Конец черной и белой земли

Глава 1

Конец черной и белой земли

Пока Оружейница спускалась к воде, ноги еще плохо слушались. Она несколько раз оскользнулась на гладких камнях, прежде чем подобралась к воде. Здесь красновато-бурая железистая река впадала в море и растекалась по ленивой воде густым кровавым пятном.

Демонесса погрузила крупно трясущиеся руки по локти в прохладную воду и так и замерла, глядя, как колеблется водяная муть над ее ладонями. Восстановив дыхание, она умылась, соскребая с лица превратившуюся в корочку кровь, засохшую слюну, соленые, щиплющие кожу русла невольных слез. На какое-то время она задержалась, оттирая горькую желтую рвоту с уголков губ. С каждым сделанным ею глотком тяжело бьющееся внутри нее сердце примирялось с тем, что все осталось позади и замедлялось.

Утолив жажду, она перевела дыхание, бездумно посмотрев на горизонт, а затем, наслаждаясь прохладным прикосновением вечернего ветра,к пульсирующей вместе с горячей кровью коже, сунула голову в залив, погрузившись до плеч.

Продержавшись под бурой холодной водой пока лицо перестало гореть, она вынырнула, сразу же прищурившись на клонящееся к закату солнце. Оно было насыщенно-красным, почти кровавым, и несмываемой этой кровью красило вокруг себя длинные тонкие облака и ленивое море. Было мягко, как-то по-особенному тихо. Будто что-то ушло и природа стала мягче от этого.

— А мир очень красивый, — оскалилась демонесса, показав элегичному вечеру тонкие острые клыки своей плотоядной улыбки.

— Мир, — отозвался Черный Дракон за ее спиной, — достоин твоего внимания, Лири. Присмотрись к линии горизонта. Прямо там, совсем немного дальше, когда-то располагался завод Род, он пропал во время войны. Тут была цепь островов, их поглотило извержение, потом пришло море. Теперь же это песчаная коса на твоими плечами - конец всей известной нам черной земли.

Демонесса сделала несколько шагов назад, грузно перемещаясь по бёдра в воде и собралась сесть на ближайший крупный валун, потемневший волнистой линией там, где его касалась вода, но, не удержав равновесия из-за нового, остаточного уже, приступа головокружения шлепнулась рядом. В воде, после того как она окунулась, осталось плавать много ее волос.

Подняв руки перед собой и убедившись в том, что они перестали крупно дрожать, Оружейница провела по голове, собрав между пальцами целую прядь поседевших ломких прядей. Украшенная бубенцами заколка, шлёпнулась в багровую воду. Пошарив по голове и за воротом рубашки, демонесса с сожалением приняла как факт, что вторая такая же, по всей видимости, утонула раньше.

Вздохнув, она достала из ножен на поясе нож и обрила себя, захватив при этом достаточно кожи, чтобы убрать и волосяные луковицы тоже. Сразу же проснувшаяся регенерация создала для нее новый скальп, а вместе с ним и новые волосы, которые сразу же рассыпались по плечам золотистыми водопадом. Проверяя как выросли пряди, демонесса сразу же их перепачкала оставшейся на пальцах кровью.

Выругавшись, Оружейница снова нырнула с головой в воду, на этот раз с другой стороны камня, чтобы старые волосы не прилипли к одежде. Когда она закончила, солнце уже коснулось воды. Демонесса, прикрыв ладонью глаза, посмотрела на его умирающую красоту.

— Кто это все сделал? — улыбнулась она, обращаясь к своему спутнику.

— Солнце — Конструктор, — ответил Дракон, — а плоть земли — Хозяин Гор.

— Да ну, не верю я, — отозвалась демонесса, снова устраиваясь на камне и оглядываясь в поисках мелкой гальки, чтобы покидать ее в воду или попускать отскакивать над гладью, хотя погода не слишком для этого подходила. — Кто-то должен быть еще. Кто-то в самой основе. И вот его-то я и хочу себе в постель!

— Кто-то из Храма? — уточнил Черный Дракон.

— Не, там все скучные, — вздохнула Оружейница, — хочу из мира, чувствую, что ещё кто-то есть. Не знаю, кто и где, пока что, но как найду – сразу узнаю. И крови напьюсь. Вгрызусь с самую шею, вырву позвонок за позвонком и высосу костный мозг! Вот увидишь – мы с этим кем-то точно поладим!

Они помолчали немного, потом провела рукавом по лицу, будто убирая с него воду. Точнее, вода была, и она была довольно соленой, но совсем не морской. Демонесса спросила, бросив первый из камешков в волны:

— Куда отправимся теперь? Придумал уже?

В ответ раздалось длительное, мрачное молчание. Солнце опустилось ещё, и ещё глубже. Черный Дракон вздохнул и ответил:

— Я стал слишком стар, Лири.

— Старость — это не пункт назначения! Давай, выбирай!

Позади, на прибрежной железной дороге, стоял их поезд, составленный из танк-паровоза и нескольких вагонов, среди которых была грузовая платформа для транспортировки Черного Дракона. Такой компанией они путешествовали по миру уже почти два с половиной года, выбирая пункты назначения по наитию или услышав о них на той или иной остановке.

Они ни в чем не нуждались в этом беспечном странствии — Оружейница достаточно хорошо владела ликровыми контурами, чтобы у них всегда была еда, и достаточно хорошо — механикой, чтобы состав не ломался. Опасность со стороны механоидов или демонов им не грозила, а природные угрозы хотя порой и заставляли их менять направление, но никогда не давали повода задуматься о том, чтобы вернуться.

Это были замечательные приключения, это было отличное путешествие, за тем маленьким, ставшим на какой-то момент почти не важным, почти потерявшимся исключением, что для Черного Дракона это, так или иначе, было путешествие в смерть.

Демонесса обернулась на своего спутника, встретилась взглядом с его спокойными, добрыми глазами, утерла краешек губы, только сейчас почувствовав, что горечь все еще оставалась, и вернулась взглядом к воде.

— Скажи, как так вышло, что ты стал таким?

— Черным Драконом? — уточнил он, радуясь про себя, что Оружейница приняла его мысли о скором прощании и переменила тему. У него не было причин не ответить теперь на любые ее вопросы.

— Ага, — прищурилась демонесса. — Для того, чтобы Всадник Хаоса мог переселить душу из тела механоида в дракона, ты должен был как-то дойти до полного отчаянья. Если это конец нашего пути, я хочу знать, как это могло произойти и почему этот твой демон, которого ты так любишь и который, к слову, так тебя после нашего побега из Храма и не искал, не разглядел тебя раньше, чем ты стал драконом?

— Почему меня не разглядел Ювелир, я не знаю, — ответил ей честно огромный механоид, вытянув вдоль каменистого берега свои уже неспособные к полету механические крылья. — Но, почему меня увидел Всадник, сказать могу. В те времена старого мира, еще до того, как появилась ты и произошло терраформирование почв, когда солнце можно было видеть всегда и везде, а не… только на севере и не только в закатные и рассветные часы, в те дни ещё не существовало работных домов в том виде, в котором они есть сейчас. Дети были заботой родителей, и…

— У тебя были дети?

— Да, и я…

— Ты их потерял? — Оружейница обернулась к Черному Дракону ещё раз.

Она смотрела на него беззастенчиво, вопрос задавала буднично. Эта кровожадная женщина с телом миниатюрным, с ясным личиком, с внимательным взглядом и золотыми волосами, перехваченными звенящей заколкой, питалась кровью, насыщенной болью, а больше всего ценила костный мозг, предпочитая его высасывать у еще живых жертв и чужая боль для неё была ничем более, как способом познания этого, другого. Она не видела смысла её избегать.

— Отчаянье, Лири, — вздохнул огромный дракон, положив одну лапу на другую и почтительно опустив голову, — подстерегло меня, когда я нес утопить в реке тело моего младшего сына, умершего от голода у меня на руках. Но оно заключалось не в том, что я не спас своего ребенка, продав все: родную механику, одежду, волосы, зубы… а в том, что на этом все не закончилось. Я должен был возвращаться назад, к остальным своим двум дочерям и двум сыновьям, потерявшим мать, потерявшим брата. И… что-то делать. Как-то жить следующий день. Вот где была моя точка.

Механоид помолчал какое-то время, а потом осторожно заговорил снова, надеясь, что его собеседница поймет мысль, давно продуманную им, но все еще казавшуюся ему странной:

— Понимаешь, отчаянью не наступить, когда ты уже не надеешься. Для отчаянья всегда нужна вера в лучшее, вера в чудо, как топливо. Когда ты потерял все чувства, то и отчаянья там тоже нет, потому что там нет ничего. А я не знал, как мне жить, как сделать следующий вздох, потому что я очень глубоко, не признаваясь себе в этом ни единой толикой мысли, все еще верил в то, что есть какой-то способ спасти моих детей. И знал, что он не сработает. У той реки меня нашел Всадник Хаоса. И я согласился стать черным драконом.

— Ты забрал своих детей в Храм? — поинтересовалась Лири.

— Я не вернулся к детям. Все произошло быстро, там же. И я ушел под руку своего темного господина. Тем более моя надежда, Лири, была простой — уничтожить весь мир, возвести Лабиринт вместо него, и там, внутри, мои дети стали бы бессмертны. Все бы стали бессмертны. Вот почему я пошел за Всадником против мира. Я хотел для этого мира лучшего, как и все другие черные драконы, как и все, кто против нас обнажил мечи.

Оружейница снова обернулась на багровый закат, ласкавший поверхностные воды, на непередаваемую игру света в облаках, нежно касавшегося дрожащей линии горизонта.

— Я понимаю твое желание уничтожить мир. Я сама очень хочу его уничтожить, наслаждаясь каждым разломом и каждой трещиной на его прекрасной инженерии. Я хочу положить в свою постель каждого, кто работал над его созданием, и выпить их кровь всю до последней капли, послушать, как замрет их сердце, а потом уничтожить их творение. Ведь зачем вся эта красота мира, если ее нельзя убить в знак любовного восхищения?..

— Лири, — терпеливо вздохнул Черный Дракон, — я не так чувствовал. Но ощущения вроде тех, которые сейчас ты мне живописала, я испытал в час последней битвы между Всадником Хаоса и демонами Храма, защищавшими смертный мир. Когда ко мне обратился Ювелир, позже ставший моим дорогим и последним другом, я прочел по его глазам, какой мир он хотел спасти. Я вдруг понял, что…

— Что он видит твою душу и ты избранный и так далее? И повелся на лесть с его стороны? Я слышала, что он хорош в игре на тщеславии, — с дружеской издевкой спросила Оружейница, понимая, конечно, что это было не так и мрачно прибавила, — он правда в этом хорош.

— Он не видел моей души тогда, но он признал, что душа у меня есть. Это была странная и страшная до определенной степени мысль, ведь я шел против мира, шел уничтожать мир, а до того я бросил своих детей умирать. Я чудовище. И нет, не бы́л чудовищем, а я и сейчас им являюсь. Просто… просто Ювелир…

Дракон попытался подобрать слова. Он снова умолк, опустив голову, уставившись в галечный берег, сосредоточился на шуме волн и начал заново, боясь потерять чувство, разворачивающееся у него внутри и помогающее объяснять:

— Жизнь — это право не быть услышанным, не быть понятым, не быть счастливым, но бесценная попытка исчезнуть, истереться в ничто и растаять без следа, отчаянно стараясь достичь всего этого, а Лабиринт лишает этой попытки. И я выбрал мир, в котором мои дети и дети их детей будут… иметь возможность стать… кем-то, Лири. Быть, существовать. Меняться. В несчастье, в нужде, в отчаянье, в ужасе, но все же осознавая себя. И вместе, вместе с Ювелиром мы отстояли мир. Мы отстояли право искать себя. Искать своё счастье.

— И как? — поинтересовалась демонесса. Она, поставив ногу на ближайший валун, чтобы подтянуть голенище. Солнце при этом, светя под неудобным углом, застило ей глаза, и они слезились. — Оценили твои голодающие дети широту этой философской идеи? Понравилась ли им ядовитая земля и каменный воздух, солнце, потерянное за пылевой завесой, и голод, перекинувшийся с их нищего края на весь остальной мир? Я-то в восторге, но как там они? Предпочли они это вечной жизни в Лабиринте, которую они жили бы, застыв там Тенями, без шанса на дальнейшее развитие и без самой тусклой искры творчества внутри?

— Я не знаю, — вздохнул Черный Дракон. Сожаления или грусти в его голосе не было. — Найти их я так и не смог: город, в котором мы жили, из-за его бедности не имел ресурсов начать в эвакуацию в Храм, он присоединялся к четырем разным соседним городам полного цикла. И нигде в них я не нашел следов своих детей ни в одном из списков: ни мертвых, ни живых. Моя добрая подруга, я не смог ни прокормить своих детей, ни защитить их, ни стать им примером, ни даже похоронить. Я ничего не создал в своей жизни, я никого не вдохновил и ничего за собой не оставил. Я зря прожил свою жизнь. Ею я ничего не дал этому миру.

— Это правда, — согласилась Оружейница и снова отвернулась к закату. — Но своей смертью ты дал этому миру все. Ты дал миру сам этот мир. Все закаты его и восходы, все его чувства и все его краски. Что мне сказать: ты великий предатель, Черный Дракон. Всадник Хаоса верил тебе, и он мертв. Другие Черные Драконы, которых ты вел за собою, мертвы из-за того, что ты сменил сторону. Твой второй друг, Ювелир, которого ты так ценишь, постерял власть из-за того, что ты не смог выполнить его поручение и принести самоцветы из Черной Цитадели, а потом, когда ты решил, что в силу вашей дружбы тебе не надо его защищать, потерял ещё и остатки здоровья. И теперь он без Храма, без собственной мастерской и я так поняла ещё без чего-то, но мне плевать. Ты со мной потому, что мне приятно всё, что ты несёшь за собой. Я наслаждаюсь чужой болью и своей. Мы подобны двум ядам, которые вместе составляют противоядье друг к другу. Понимаешь ли ты все это так же, как понимаю я?

— Да, все верно, моя светлая госпожа, — отозвался ее собеседник, — все, кто мне доверяли, тяжело поплатились за это. И ты одна будешь довольна расплатой за наше общение.

— И все же этот мир стоит, — улыбнулась Оружейница, опустив руку в воду, — прекрасный, какого второго нет. Стоит потому, что ты выбрал все то, что выбрал, предал всех тех, кого предал, и заступился за всех, за кого только смог. Не знаю, мой добрый друг, как мне называть тебя под этим закатом. Хотелось бы, как в добрых книжках, сделать какой-то длинный вывод о том, что созидающий итог имеют только добрые поступки, но, — она снова улыбнулась своей хищной улыбкой, — наверное, созидающий итог имеют только созидающие поступки, но они редко бывают добрыми. Потому, — вздохнула она, — что для того, чтобы было из чего созидать добро, нужно сначала как-то накопить это самое добро, а для этого сначала его у кого-то отнять.

Закончив речь, она еще раз прополоскала рот и выплюнула в воду остатки мерзкой горечи.

— Так куда мы поедем теперь? — поинтересовалась она у Дракона, но тот не ответил снова.

Оружейница скрестила руки на груди, поежившись, и устремила внимательный взгляд на воду. Что-то изменилось. Ни звуком, ни отраженным блеском, ни тенью оно не выдало себя, но Оружейница почувствовала: что-то изменилось.

— Этот твой другой друг, — начала она чуть громче, чем раньше, нарочито не поворачивая головы, — демон слишком древний, чтобы иметь политический вес. Чем он занимается сейчас? Слышала, строит город на каких-то болотах по совершенно безумным, как мне передали, чертежам. А сам, внутри, все такое же убожество и ничтожество, каким я увидела его тогда, в первые дни дождей. Ты бы видел его в Великий Шаг! Такое посмешище…

— Спасибо, — прозвучал голос за спиной демонессы, — я непоправимо польщен.

— Ты не явился искать своего друга за все это время, как я украла его, — холодно сообщила Ювелиру Оружейница, все еще не отрывая глаз от плещущей красноватой воды.

Она протянула руку — ее меч, послушавшись воли хозяйки, выскользнул из ножен седельной сумки и, пролетев по воздуху, остановился возле горла ее гостя, являя собой высокий уровень мастерства владения перчатками удаленного доступа по металлу и кротко намекая на соответствующий ему уровень владения холодным оружием. Ювелир счел за нужное проигнорировать обе демонстрации:

— Как вы могли украсть моего друга, добрая госпожа? — поинтересовался он, вытащив сигарету из портсигара одной рукой и прикурив. — Ведь он никому не принадлежит. Великий повелитель гвардии Храма абсолютно свободен в своих решениях.

Оружейница хотела бросить взгляд на Черного Дракона, но не смогла. Что-то мешало ей, что-то сильно, почти необоримо мешало, и теперь она почувствовала зудящее под кожей желание разрушить это нечто, сокрушить его и сделать то, чего делать было почему-то нельзя. Велев мечу прийти к ней в руку, она устроила его рядом так, чтобы собеседник постоянно имел в поле зрения лезвие.

— Ну так… давай перейдем к делу, — предложила она, почувствовав легкий приступ морской болезни уже от первого поворота в сторону от простой и ясной беседы. Оружейница никогда не любила сложные разговоры и неясные мотивы. И сейчас за ее спиной находился демон, буквально состоявший и из того, и из другого.

Этот демон вздохнул, выпустив дым, посмотрел в сторону наполовину закатившегося в воду солнца, отнял ото рта сигарету и заключил:

— Первый драфт договора о браке у тебя на столе. Прочитай сама или перепоручи кому-то из своей личной службы, он свяжется со своим коллегой из моей…

— А мы уже перешли на ты? — устало поинтересовалась демонесса.

Ювелир вернул ей взгляд, напоминая, что этот шаг сделала она сама, и, протянув достаточно длительную паузу, зажал в зубах сигарету, чтобы высвободить единственную здоровую руку и передать Оружейнице хрустальный шарик с такой же хрустальной птицей внутри.

— На. Это подарок.

— Зачем он мне?

— Не знаю. Разбей.

Оружейница разбила.

Разлетевшееся на бессчетное количество осколков произведение искусства исчезло под бурой ленивой водой за две волны.

— Спасибо, мне это было приятно, — признался Ювелир, присаживаясь с ней рядом.

Оружейница бросила на него взгляд, он встретил его открыто, давая понять, что искренен. Она вздохнула, все больше чувствуя отчужденность от происходящего и все больше желая обернуться на своего друга, смотревшего на них обоих внимательно и спокойно, молчаливо. Демонесса чувствовала его дыхание, знала прекрасно, как вырисовывается на багряном закатном небе его темнеющий силуэт, как лежат на уставших камнях его механические, потерявшие много лет назад возможность поднять его в небо крылья.

— Ты плохой инженер, — сообщила она Ювелиру, не то чтобы обвиняя, скорее сочувствуя.

Он прекрасно понял, что она сказала так, думая о непочиненном крыле Черного Дракона, которое вернуть к должной подвижности не смогла и сама. Но она-то не видела его в работоспособном состоянии, она не видела полет Черного Дракона никогда, а Ювелир — видел, и он летал на нем и уже чинил крыло, но запомнить, как оно должно выглядеть и воспроизвести в протезе, не смог.

— А ты ужасный политик, — проинформировал демон Оружейницу, также не имея ввиду ничего, кроме сказанного. — Если ты останешься сама по себе, Храм тебя быстро подчинит.

— Я не собираюсь возвращаться в Храм, — поделилась планами демонесса, — я хочу найти Хозяина Гор и убить его, но сначала изнасиловать. Много раз, пока не пресыщусь в своей постели его теплой крови, полной искреннего страдания. Еще я хочу найти инженера глубинного мира и… как там Хозяйку Железного Неба, и разорвать ей зубами…

— Основную мысль я уловил, — прервал ее демон. — Тебе никому не следует говорить об этом, особенно в Храме. Потому что…

— А я уже сказала, — усложнила задачу Оружейница, все еще избегая контакта с ним взглядом.

— … потому, — настойчиво продолжил демон, — что, зная твои слабости и желания, Храм будет на них давить, чтобы подчинить твою волю. Выбери кого-то одного и всем рассказывай, что любишь его любовью демонов. Только того, кто тебе точно не может ответить. Хозяин Гор не подходит – он способен любить демонесс, Хозяйин Железного Неба, если таковой явится на замену моей пропавшей великой госпожа – также способен любить без ограничений. Нужен тот, кто выбирает только смертных женщин.

— Любовь демоенов - это что, какая-то специальная любовь? — испытующе спросила Оружейница, и Ювелир ответил ей тихо, давая понять, что согласен отвечать на похожие вопросы до утра, что время сейчас остановилось для них и что отрицать все произошедшее уже поздно:

— Да. Это любовь, к которой никто не задает вопросов. Любовь демонов — составная часть Машины Жизни, и ее берут в расчет. Говори всем, что любишь, например, Конструктора, тогда его к тебе никогда не будут подпускать и начнут его расположением шантажировать. Делай вид, что веришь, до самого того момента, пока не будешь готова…

— Уничтожить весь мир, вместе с этим выпивая кровь всех, кто его создал? — оборвала его терпеливую речь Оружейница, наконец посмотрев Ювелиру в глаза. С вызовом посмотрев.

Взгляда он не отвел, уклончивого тона себе не позволил.

— Да. Я скажу тебе, когда начинать. И тогда ты получишь все, что хочешь, потому что будешь готова. Сейчас ты дерзкий, но маленький огонек. Тогда ты станешь великим пламенем.

— Очень умно — говорить о Храме как об интеллектуальном противнике, самому и являясь этим Храмом. Здорово обещать мне уничтожение мира, заманивая в ловушку брака демонов. Если все интриганы Храма похожи умом на тебя, мне, кажется, нечего бояться.

Ювелир отдал знак принятия и размял в плече левую свою, безвольно замершую на фиксирующей перевязи руку, этим смещая фокус внимания с себя на болезненную слабость, которую все еще ощущала, несмотря на мощную регенерацию, во всем теле демонесса.

— Договоренность о браке уже достигнута. Не подписав документы, которые лежат у вас на столе, в самой общей их редакции, вы обречете себя на смерть, потому что вы приняли игру, навязанную Часовщиком. Мы оба будем ждать его пробуждения от Следа Света, чтобы закончить формальности официально, но наши общие действия, имеющие с политикой пугающе мало общего, уже совершены: мы оба подтолкнули мир к Корректировке, связанной с Предназначениями демонов. Мы оба выдержали ее, разделив…

— Не разделив. Я лежала трое суток в таких припадках, что ломала себе позвоночник, а ты, красавчик, судя по всему, только пару пальцев вывихнул.

Ювелир не смог сдержать вздоха, вспомнил собственные последние три дня и вернулся к излагаемой мысли:

— Разделив так, что ты взяла на себя большую часть боли, а я — работу в механике мира, основанной на манипуляциях и шантаже. Корректировка мира не была предрешена, наоборот — Сотворитель призвал в мир новую демонессу, которая соединила бы оба наши предназначения и добавила к возможности отнимать души у механоидов, как это делаю я, но вместе с тем забирать энергию и у некоего нового металла, живого металла. Этот металл, насколько мне известно, подвластен тебе, и ты зовешь его «сияющим». Мне стоило определенных усилий предсказать, где именно и как она появится. Для того чтобы отвести эту угрозу, мне следовало не убить ее, а уничтожить ее Предназначение, что означало прямой диалог с Сотворителем без посредничества Часовщика, только через действия и противодействия в самом миру. Мне пришлось заставить Конструктора призвать Длань Кары на судилище, поставив Предназначение этой новой демонессы против собственного так, чтобы он думал, что это его собственная мысль. Как ты понимаешь, поставить на кон свое или твое Предназначение я не мог, потому что мы оба показали себя не слишком работоспособными демонами в ливневые года этого мира. И после Великого Шага – тоже.

— Я была идеальна, — коротко сообщила Ювелиру демонесса, - это ты сдох.

— При низкой достаточности мира ты…

Оружейница отдала Ювелиру знак молчания. Поморщившись, Ювелир ещё немного размял плечо больной руки и доверительно сообщил своей собеседнице:

— Я знал несколько твоих прошлых инкарнаций и был практически убежден в том, что Предназначение тебя как демона — обедать трижды в сутки.

— У меня особый голод, — холодно сообщила Оружейница.

— И взгляд на мир тоже особый, — согласился с ней Ювелир. — Возможно, поэтому его хотели заменить. Так или иначе, я хотел жить. Ты, насколько мне известно, тоже. Информации о том, что ты хочешь поговорить со мной настолько настойчиво, чтобы при отказе взорвать Храм и… взять в заложники моего единственного друга мне хватило – я понял, что Часовщик говорил с тобой и ты знаешь тоже, что знаю я. Поэтому я начал действовать имея ввиду, что ты согласна делить со мной последствия Корректировки. Я выжил, значит ты выдержала. Мы оба живы, значит, с точки зрения Сотворителя – мы в браке.

— Звучит сложновато, — согласилась наконец Оружейница, нехотя признавая, что ее воля в отношении собственного брака уже не имеет значения. Она беззлобно пихнула демона в плечо, указывая глазами на перевязь, фиксирующую сломанную руку в правильном положении. — А ты что, такой старый, что у тебя не срастаются кости сами собой?

— Нет, проблема в том, что рука угодила в механизм и регенерацию нужно контролировать, чтобы кости пальцев срослись правильно. Там много мелкой работы, мы уже два раза переделывали.

— Нужно соблюдать правила безопасности при работе с открытыми механизмами, — посоветовала Ювелиру Оружейница с неожиданной искренностью в голосе.

Ювелир отдал ей знак благодарности за проявленное внимание.

— А кто делает всю черную землю этого мира? — беспечно, казалось бы, поинтересовалась демонесса, переводя тему разговора.

— Хозяин Гор, — отозвался Ювелир довольно неуверенно, так как понял, что от него ожидают не этого ответа.

— Я понимаю, но он отправляет свои цитадели и разреженное первородное вещество в глубинный мир, а кто занимается настоящей механикой недр?

Демон улыбнулся, лаская глазами небо:

— Я не знаю.

— Ну ты даешь, древний великий демон!

— Раньше занималась Хозяйка Железного Неба, но потом она пропала, это было давно. Кто сейчас – я не знаю.

Оружейница помолчала, а потом с чувством добавила:

— А я вот это хочу узнать. Вот с ним я бы занялась любовью и потом убила. И так несколько раз подряд. Очень уж этот мир хорош.

Ее взгляд при мысли об уничтоженных хороших вещах скользнул туда, где пропал расколотый подарок Ювелира. В воде что-то блеснуло, и, присмотревшись, демонесса быстро определила, что именно привлекло ее внимание: тот же самый хрустальный шарик с той же самой хрустальной птичкой внутри, застряв между двумя прибрежными валунами, трепыхался, приподнимаемый водой. Целый.

— А это еще что такое?

— Так это мой подарок, — напомнил ей Ювелир, — его можно разбивать, он будет собираться заново. Я просто размышлял о том, что такое красота, и решил, что это — когда ты видишь что-то правильное, но не понимаешь, почему именно оно правильное. Работа мысли, направленная на осознание совершенства. И если для тебя любовь — это процесс разрушения объекта нежности, я подумал, что ты сочтешь красивым процесс постоянного возрождения того, что тебе нравится. Возрождение красоты, готовой к тому, что ее разобьют. Кстати, в той части Храма, которую ты уничтожила при побеге Дракона, сработал тот же самый механизм автоматического восстановления.

— А ты много пьешь? — поинтересовалась Оружейница, уже забравшись в воду по бедра, чтобы достать шарик.

— Нисколько, — ответил ей муж.

— Это правильно! — крикнула ему она, уже почти добравшись. — Ты не пей никогда. — Она посмотрела на шарик. Там, внутри, баловалось солнце, окрашивая птичку в нём нежными закатными цветами. — Тебе и так нормально.

И в этот момент демонесса поняла, зачем в действительности пришел сюда демон. Хрустальный шарик, оказавшийся в ее руках, треснул, когда она сжала пальцы, почти забыв о его существовании.

Ювелир, почувствовав перемену в ее настроении и верно ее истолковав, молчал, глядя на темнеющие воды под последними лучами закатного солнца, словно перебирая взглядом игру света и теней, как нити, из которых сплетено мироздание.

Меч, оставленный демонессой там, где она сидела, быстро скользнул к горлу Ювелира — тот, как и в прошлый раз, не шелохнулся, даже когда от лезвия вниз протянулась линия крови.

— Я его подруга, демон, — произнесла Оружейница, четко отделяя мрачными паузами слова, — я имею право убить его. А ты — не смеешь пытаться бесконечно продлевать ему жизнь.

— Почему? — тихо спросил ее Ювелир, не стесняясь того, сколько усталости просочилось в эту реплику.

— Потому что каждая жизнь конечна. И дать умереть тому, кто дошел до конца своей черной земли, — значит проявить уважение. Он не должен тебе…

— Он мой господин, и я ему должен все, Лири. Я должен ему жизнь, — оборвал ее Черный Дракон, впервые с тех пор, как на побережье появился Ювелир, подав голос. — Он мой господин от начала этого мира, я присягнул ему и много раз его подвел, столько же раз получив за это прощение. Ты не убьешь меня, хотя и хотела бы из уважения ко мне, как дань всем тем летним дням, что мы провели вместе. Ты все же не госпожа мне, а он — поднял свою руку надо мной, и я под нее пошел. И если он скажет мне жить — я буду жить, меняя органическую плоть на механику столько, сколько будет мне дано Сотворителем или пока не кончится мир.

Ювелир, словно бы заканчивая этот разговор, поднялся.

— Эй, ты, — окликнула его Оружейница, отводя немного клинок, — запомни: его дети и дети его детей наследуют этот мир. Он важнее тебя, и его выбор — важнее твоего. Но все равно ты его убьешь именно потому, что ты его любишь.

Ювелир повернулся к ней вполоборота, словно думая что-то сказать, но отказался от этого и вернулся взглядом к механоиду. Оружейница, повысив голос, словно пытаясь докричаться, добавила:

— Не такой любовью, какой люблю я. А обычной. Твоей. Слышишь? Ваша любовь такая же, как моя, она ничего не стоит без согласия убить, если так правильно.

Ювелир больше ей не отвечал, приближаясь к другу.

Оружейница еще чувствовала необходимость оказаться у великого механоида прежде него, но, к сожалению, она не могла. Ее возможности не включали способность к мгновенному перемещению в пространстве, в отличие от Ювелира, и поэтому ей было его не обогнать, только убить. Но она не знала, что будет, если убить демона, с которым заключён брак. Об этом было написано в каких-то глупых бумагах, которые ей было лень читать.

Ей оставалось только смотреть, как демон подходит к своему другу, медленно протягивая руку, чтобы он коснулся черным чешуйчатым лбом его ладони. Здесь кончается земля, здесь потухает свет и начинается вечное море.

Сказать «жизнь» — это то же самое, что собрать в одном слове все те бесконечные дороги, на которые мы не свернули, все те сожаления, которые мы несем. Сказать просто «мир», значит умолчать «не такой, как мы хотим». Жизнь никогда не идет по нашему плану, мир никогда не слушает никого.

Всё вместе — это бесконечно объемный, бесконечно тяжелый ком непростительных решений, слабостей, которые нельзя оправдать, предательств, которые нельзя объяснить; и из-за них, из-за них всех вместе в итоге завтра снова появится солнце над этой землей. И оно не встало бы, если кто-то в этом мире в один-единственный момент оказался бы чуть сильнее, немного умнее, совсем каплю благороднее.

В то мгновение, когда Ювелир коснулся Дракона и они оба исчезли, Оружейница в сердцах швырнула только что спасенный хрустальный шарик в море. Тот, стукнувшись об один из последних прибрежных подводных камней, раскололся и исчез в воде, скрывшись вместе с тайной бесконечного возрождения, не дававшей теперь демонессе уничтожить Храм. Уничтожить Храм когда-нибудь, когда она будет готова. Уничтожить, сперва познав в точности насколько сложным будет то, что она разнесёт на крошки и пыль.

Выругавшись, демонесса, прыгая поочередно на одной ноге, разулась, сняла промокшую в воде и крови рубашку и нырнула в темнеющую красноватую воду его искать.

Черный Дракон оглянулся вокруг себя, обнаружив, что Ювелир перенес его в небольшое, если учитывать размеры самого механоида, помещение с необлицованными стенами. Все, что было здесь, кроме зажженных масляных ламп, — это широкая, рассчитанная на Черного Дракона дверь, открытая прямо во вьюгу. Холод и ветер сдерживались только невидимой границей межей.

— О тебе будут заботиться. Здесь… много подземных этажей. То, что ты видишь — просто павильон над землёй, он служит входом, - сказал тихо Ювелир, отнимая руку от морды друга.

Свет ложился на его лицо неровно, и казалось, что каким-то особым белым, холодным светом играет на нем та снежная буря, что металась за дверью во тьму.

— Скажи, а что в действительности у тебя случилось с рукой? — мягко спросил Черный Дракон, чувствуя какую-то особенную близость с другом и то, что тот отчаянно нуждается в Драконе сейчас.

— Попала в работающий механизм. Кости размололо. Конструктор собирает постепенно. Работы еще на неделю или две, — сказал то же, что и Оружейнице, Ювелир.

Дракон выслушал это и понял, что и́менно его навело на мысль о неискренности Ювелира в первый раз — он не договаривал и в то же время уже сказал достаточно, чтобы внимательный слушатель сам сложил всю картину в голове. Черный Дракон за последнее время отвык от этой манеры вести разговоры. Оружейница всегда говорила прямо.

Ювелир был прав, ей нужен был кто-то между ней и Храмом.

— Я… — подал голос Ювелир, все менее контролируя себя и все больше допуская в собственном поведении проявление крайней усталости, копившейся не одно поколение, — …я должен проститься с тобой на некоторое время, чтобы вернуться в Цветные Крыши. Там сейчас Конструктор, и поэтому я не могу отлучаться надолго. Я ему нужен.

— Где ты сейчас? — спросил его Черный Дракон.

Ювелир, будто бы невнимательно, ответил:

— Мы на самом верху Белой Цитадели Хозяина Гор, я выбрал ее из-за наиболее устойчивого контура ликрообращения и…

— Нет, нет, прервись, — попросил механоид, прижавшись мордой к его плечу очень тесно, — остановись, прошу тебя. Ты делаешь странные, противоречивые вещи. Я чувствую твою печаль, но она словно ускользает, как вода уходит в песок, ты ничего не показываешь, я не понимаю, что с тобой происходит и где на линии истории этого мира, с начала его падения, а потом постепенного восстановления, находишься лично ты? Ты возрождаешься: как Конструктор после его темных периодов? как Оружейница, пережившая корректировку? как Зима, получившая назад свой поднятый из руин Храм? Или ты так и остался там, у Машин Творения в Великий Шаг?

Ювелир медленно положил здоровую руку на черную шкуру Черного Дракона, провел по ней пальцами. Конечно же, Черный Дракон бы не спрашивал, если бы не знал ответа.

— Она была права, я так и не поставил тебя на крыло.

— Ты пытаешься обмануть мир, делая вид, что возрождаешься вместе с этой землей, но этого так и не происходит, несмотря на любые попытки. Ты научился снова всему, что утратил после падения Храма и хорошо сражаешься за жизнь, но я вижу, что ты не помнишь, зачем тебе жизнь. Мой друг, — Дракон опустился на безыскусный пол, оказавшийся неожиданно теплым, — если тебе нужно работать над моим телом, превращая его в механическое часть за частью, то, прошу тебя, усыпи меня сейчас и приступай к работе. Я вижу, что нужное у тебя с собой. Я не защитил Тебя. Ты имеешь право на всё.

Ветер за распахнутой дверью ускорил свой бег, искристые кристаллы воды взметнулись, гонимые им, а стены Холодного Дома приняли этот порыв как удар. Ювелир пропустил это, не вздрогнув. Он внимательно смотрел на Дракона. По его лицу вдруг пробежала странная тень, которую Черный Дракон успел различить достаточно, чтобы понять, что именно происходит с другом.

— Вот как. Ты не пытаешься выжить за счет меня, ты просто надеешься, что успеешь сделать достаточно до того, как исчезнешь совсем. Потому что мир изменился. И тебе просто нет в этом новом мире места. Все так.

— Нужно сделать еще кое-что, ведь, возможно, придется очень долго ждать, и сюда придут Тени, — встрепенулся от собственных мыслей Ювелир, будто не слушавший последней реплики Черного Дракона.

Он быстро расстегнул манжету рубашки, снял пояс, закрепив его на предплечье так, чтобы мог в любой момент затянуть жгутом, и быстро разрезал запястье об одну из острых граней драконового крыла.

В несколько шагов дойдя до стены, демон под пристальным вниманием Дракона начал обходить Холодный Дом вокруг, окропляя серый пол кровью. Двигаясь вдоль дверного проема, он несколько раз пошатнулся и, прислонившись к откосу, медленно сполз вниз, перетягивая вены ремнем. Круг остался не замкнут.

— У меня… стоит браслет, блокирующий регенерацию, поэтому сейчас больше я не могу, — тихо сказал демон Черному Дракону, так, словно они все время говорили об этом, о защите затерянного среди замерзшей системы озер, среди ледяных пустошей дома, от чудовищ минувшей поколения назад войны.

Хоть как-то продлевая закалку земли до белой, Ювелир отер натекшую на руку кровь о порог. Он продолжил говорить с Драконом:

— Она права, я не смог поставить тебя на крыло. Я… я осмотрел тебя перед битвой при Хаосе и сделал все так, как запомнил, и я все думал, почему… почему я запомнил неправильно, почему не работает, и только недавно я понял, в чем дело. Я лежал в Восходящей Луне, шла Корректировка Предназначений, моего и Оружейницы, судорожные припадки приходили один за другим, восприятие постоянно ломалось, но я все думал, я все думал, что же я запомнил не так, и я понял. Медленно, спустя все эти годы, но я понял, в чем дело: я восстановил твои крылья ровно такими, какими они были до битвы при Хаосе, а они уже тогда были повреждены. Понимаешь?

Ювелир беспомощно взглянул на Черного Дракона, и тот сделал шаг к нему, не решаясь опять прикоснуться.

— Ты повредил крыло раньше. Наверное, в Черной Цитадели, и я складывал снова и снова неверные детали, состыковывал друг с другом порочные сочленения и злился на себя за то, что неправильное — неправильно.

— Ювелир.

— Мне нужно вернуться в Черную Цитадель.

— Она уничтожена землетрясением, — напомнил механоид.

— Мне нужно поднять ее из руин, перебрать камень за камнем, песчинка за песчинкой и найти то, что пропало. И сложить твои крылья правильно.

— Ювелир!

— А я — не могу, — признался наконец другу демон, подняв на него глаза, — я не могу поднять Черную Цитадель. У меня просто недостаточно сил. Они конечны. Прости меня.

— Само собой, они конечны. Как и земля, и Хаос, и все, что существует.

— Да. — отозвался демон. — Где-то есть конец и черной, и белой земли.

Он достал из внутреннего кармана твердый чехол, скрывавший внутри шприц со снотворным и ликровую присадку сходного действия. Положил за порог.

Дракон медленно поднес свою огромную морду к нему и осторожно прикоснулся к плечу.

— Ты чудовище, друг мой. Чудовище, другого которого не видывал мир, ты отнял у него все лучшее, что в нем было. Все самое светлое и самое особенное. И только поэтому мир все еще жив, и только поэтому он все еще идет вперед. Я… тоже чудовище, но один демон однажды увидел мою душу. И, может быть, он увидел, как она ужасна, но самое главное — он увидел, что она вовсе есть, и, если ты позволишь, — теперь я вижу тебя. И я…

— Не надо, — попросил его Ювелир, поворачиваясь к нему и крепко прижимаясь к грубой чешуйчатой коже. — Не говори этих слов. Дай мне еще чуть-чуть. Еще немного времени.

— Хорошо, — ответил Дракон, мягко укрывая его от холода крылом, — хорошо.