Истории медной проволоки

I. Истории медной проволоки

Весна нагрянула неожиданно, отогнав колючие ветра подальше на север и заявив свои права на город. Уже к полудню по улицам стекали звонкие ручейки, а птицы, радуясь теплому солнцу, щебетали среди голых ветвей ясеня в городском парке. Одна за другой открывались торговые лавки на главных улицах – они, конечно, открылись бы и в самый лютый мороз, но сегодня даже ставни в магазинных окнах скрипели веселее.

Пока степенные горожане, стараясь не замочить ноги, перебирались через потоки талой воды, звонкоголосая ребятня суетилась возле сточных канав, открывая навигационный сезон. Некоторые дети запускали по воде обычные щепки и спичечные коробки, те же, чьи родители оказались побогаче, вытащили из своих сокровищниц настоящие деревянные суда – модели из лавки игрушек. Когда эти украшенные белоснежными парусами фрегаты уходили в плаванье вниз по весенней улице, лавочники поневоле провожали их угрюмым взглядом, словно сожалея о своих, давно истлевших детских мечтах.

На Речной стороне, вода подобралась совсем близко к забору старой мануфактуры, где вот уже без малого двадцать лет, Йозеф Диллеман тянул медную проволоку. Каждый раз, запуская станок и прислушиваясь к его глухому утробному гудению, он вспоминал гул машинного отделения большого парохода, на котором когда-то служил. Обрезая раскаленный металл огромными ножницами, Йозеф думал, кем же вырастет его единственный сын. Станет ли он моряком, или будет работать на мануфактуре? Быть может, будет бродить под сводами Университета? Или продолжит свое странное занятие?

Младший Диллеман сидел неподалеку прямо на земляном полу цеха, увлеченно ковыряясь в горе металлических деталей и лохматых проволочных мотков. На вид ему было лет семь-восемь, не больше, но серьезности и сосредоточенности детского лица позавидовали бы служащие Казначейства. Он ловко работал руками, скручивая из медной проволоки и нескольких ржавых болтов какую-то штуку.

Йозеф отложил в сторону ножницы и вытер пот с морщинистого лба. Дверь цеха отворилась, вслед за волной свежего весеннего воздуха, внутрь вошел управляющий Клаус - высокий и грузный человек, чей кузен и владел всем производством. Клауса многие побаивались, и он был достаточно жестким, чтобы эффективно руководить работягами на мануфактуре. Как всегда, немного склонившись, а оттого разозлившись, он звякнул тростью о дверной косяк и проворчал:

- Когда вы уже сделаете дверь побольше, Йозеф! Благородному человеку невозможно зайти!

Йозеф молча развел руками и виновато улыбнулся. Он не хотел сердить начальника, но и ответить было решительно нечего. Сам мастер не видел никакой трудности в том, чтобы лишний раз согнуться.

- Твой малец? – Клаус небрежно указал на мальчишку. – И часто он таскается с тобой на работу?

- Да бывает, – ответил Йозеф. – Виноват, каюсь. Но я решил – пусть парень привыкает к мастерской, к вот этому вот всему… Он мне тут помогает немного, подать или поднести что-то. Скромный вот только… Томаш, иди сюда, поздоровайся ты хоть!

Паренек поднял голову, встал и подошел к мужчинам, не выпуская из рук проволочную игрушку. Клаус, к немалому удивлению Диллемана наклонился к ребенку и протянул открытую ладонь.

- Что это ты смастерил? Дай посмотреть.

Мальчик нехотя отдал Клаусу скрученного из проволоки и болтов человечка. Управляющий покрутил его, поковырял блестящим лакированным ногтем и прищурился.

- Неплохая работа… Кто тебя такому научил?

- Да сам он, господин Клаус! – ответил Йозеф за напуганного сына. – Я ему всякие обрезки отдаю, что тут остаются, проволоку путаную, кусочки жести. Вот он и мастерит, все больше людишек, конечно…

Клаус рассматривал тяжелую фигурку, распростертую на его ладони. Плотные мотки медной проволоки, из которых состояли все конечности человечка, крепились к большому стальному болту – его телу. Голова - железная гайка, на которой из той же проволоки прикручены нос, рот, глаза и какое-то подобие волос, зачесанных назад.

- У него таких игрушек – уйма! – продолжал Йозеф нахваливать сына. – И все разные, и мужчины и женщины – такие им платья делает из вощеной бумаги! Даже камзолы красивые, парадные! Все соседские ребята собираются у нас на дворе, а Томаш разыгрывает с этими куклами всякие представления. У него там и солдаты и полицейские, и графы с герцогами, и бродяги, и господа, кого только нет. То они у него женятся, то воюют, то попадают во всякие истории… Даже не знаю, в кого Томаш такой фантазер. Вы не смотрите, это он только взрослых стесняется, а вообще-то он бойкий!

Йозеф, который лишь несколько минут назад сомневался в психическом здоровье сына, теперь осознал, что хвалит его и гордится им.

- Хм… Ты, наверно, хочешь стать кукольником, Томаш? – спросил управляющий, возвращая фигурку мальчику.

Тот отрицательно покачал головой и убежал вглубь цеха, прижав медного человечка к груди. Клаус отряхнул руки и достал из внутреннего кармана трубку. Йозеф услужливо протянул начальнику механическое огниво и высек пару искр. Дымок потянулся из жерла трубки, седым призраком растворяясь в полумраке цеха.

- Да… -протянул Клаус. – Графы с герцогами, и бродяги, и господа…. И все сделаны из одной и той же медяшки, обрезков, которые кто-то просто выбросил. Из одного материала, но в таких разных одеждах, не правда ли?

Йозеф кивнул, хотя не в полной мере понял, о чем говорил управляющий. А Клаус покурил еще пару минут, молча наблюдая за рабочими, и пошел в соседний трактир, где подавали прекрасные пироги с жареными грибами.

Позже, когда служащий канцелярии принес в его просторный кабинет конторские книги, Клаус, остановил того жестом и, вонзив палец в стройные ряды цифр, спросил стальным голосом:

- Сколько проволоки мы не досчитались в прошлом месяце? Сто четыре метра?

Служащий покраснел и промямлил что-то похожее на согласие.

Клаус постучал пальцами по столу.

- Впрочем… - сказал он, наконец. – Запиши всю недостачу на Йозефа из третьего цеха. Пускай пару месяцев поработает бесплатно.

Служащий ушел, а Клаус посмотрел на свои руки, обрамленные белыми кружевными рукавами рубашки. Танцующее пламя свечи на столе окрашивало его ладони в медный цвет.

II. Огонь очага

Нахохлившийся старый воробей, сидя на закопчённой печной трубе, хмуро оглядывал округу. Десятки его собратьев внизу, на заснеженной мостовой, дружно терзали сухую заплесневелую булку, не забывая поглядывать за облезлыми дворовыми котами, крадущимися по джунглям из мусора и черных скелетов шиповника. Голодное нутро города забурлило, загудело и застучало.

Ночная смена прошла спокойно. Может потому, что Петру достался в патруль довольно тихий и благополучный район, или потому, что морозы даже на закоренелых преступников действовали отрезвляюще. Ни убийств, ни ограблений, ни одной даже прозаической драки с поножовщиной. Петр любил такие дни – хотя, отслужив в городской полиции добрых двадцать лет, давно привык ко всему.

Только свернув на свою улицу, Петр первым делом взглянул на крышу трехэтажного многоквартирного дома из рыжего кирпича – туда, где над высокой печной трубой струился тонкий дымок. Сержант улыбнулся.

Однако, чем ближе, он подходил к дому, тем больше нарастало в нем внутреннее напряжение, какое-то идущие из глубины чувство, интуиция, если хотите. Что-то было не так. До дома оставалось шагов сто, когда Петр снова посмотрел на крышу – дымок исчез.

Однажды Петр догнал воришку, подрезавшего кошелек у жены судьи Кожича на Масленице. Тот паренек бежал словно ветер – и все равно Петр его схватил. Сейчас он бросился вперед также неудержимо, сорвался с места, как пуля вылетевшая из ствола. Прохожие испуганно расступились перед могучим мужчиной в полицейской форме, явно не собиравшемся их огибать.

Парадная дверь едва не слетела с петель, когда Петр вломился в нее и бросился наверх по темной лестнице. Он прыгал разом через три ступени, а бешено колотящееся сердце готовилось выпрыгнуть из его, вздымающейся, словно меха, грудной клетки.

У двери он на секунду остановился. Здесь, приколотая булавкой, висела записка, аккуратный почерк которой, конечно, был Петру знаком:

«Господин Горин, я не смогу прийти завтра утром. Моя сестра тяжело заболела, и я вынуждена уехать в Каминск на пару дней. Буду признательна, если, не смотря на эти обстоятельства, вы сохраните за мной должность домработницы. С почтением, Клара»

- Эх, Клара, Клара… - горько вздохнул Петр, доставая из кармана ключи, и, словно нож в чье-то брюхо, вонзая их в замочную скважину. – Что же ты натворила!

Распахнув дверь, и даже не подумав ее закрыть, Петр бросился к камину. Тьма окутывала кирпичный зев, но в самой глубине, на крохотном угольке, величиной со спичечный коробок, плясал маленький огонек. То увеличиваясь, то уменьшаясь, он дрожал под печной тягой, а со всех сторон огонек окружала неумолимая, вечная тьма.

Петр схватил с пола горсть щепы, и собирался бросить ее в очаг, но в последний миг опомнился – слишком слабый огонек просто потухнет от этого, не хватит его жара, чтобы возродить пламя. Тщетно искал он хоть кусочек бумаги – газет Петр не читал, да и писем тоже писать было некому. Времени оставалось все меньше.

Он выбежал в коридор и начал рыться в стенном шкафу, в поисках хоть чего-нибудь горючего. Ткань одежды, месяцами никем не ношенной, отсырела и совсем не годилась для растопки. В ярости захлопнув шкаф, Петр принес с кухни нож и начал резать обои. Клей попался хороший, сержанту удавалось отрывать лишь маленькие куски, но вскоре он набрал целую горсть таких. Со стороны Петр, наверное, походил на безумца. Стоя на коленях, в черной полицейской форме, он ковырял обои кухонным ножом и радовался каждому оторванному куску.

Наконец, бумага отправилась в печь, и огонек нехотя попробовал ее на вкус. Обрывки вспыхнули как порох и сгорели в считанные секунды. А уголек, на котором держался цветок пламени стал раза в два меньше.

Петра осенила новая мысль. В прошлом месяце, на юбилей ему подарили бутылку дорогого Мессанского коньяка. Не будучи большим охотником до выпивки, Петр собирался оставить бутылку на черный день, чтобы выгодно продать за пару десятков крон. Но такой крепкий коньяк хорошо горит, не правда ли?

Вытащив бутылку из ящика кухонного стола, Петр ловко выкрутил пробку, и, на всякий случай, понюхал горлышко. Да, за такой коньяк дали бы пару красных бумажек! Бумажек? Сержант рассмеялся.

Из перевернутой шкатулки полетели круглые медяки и оторванные гербовые пуговицы, а Петр споро свернул в трубочки шесть бумажных ассигнаций по пятьдесят крон каждая и щедро полил их коллекционным коньяком. Руки дрожали, и он облил рукава – наплевать, зато с рук смылся белый обойный клей.

Держа в руках веер из залитой коньяком бумаги, общей стоимостью в триста пятьдесят крон –почти годовой свой доход – Петр аккуратно, по одной бумажке, принялся подкармливать огонек. Тот с яростью набрасывался на добычу, переливаясь голубыми сполохами и пожирая её быстро, жадно. Вслед за деньгами в печь отправились щепки, и, когда они весело затрещали, Петр подложил несколько тонких поленец. Пламя вернулось к жизни.

Счастливый, смотрел Петр на танец огня в камине. Посидев так пару минут, он встал, ощущая на душе легкость и спокойствие, какое не всякому вообще дано ощутить. Он уже не гневался на Клару и решил, что оставит ей должность – в конце концов старушка приходилась дальней родственницей его Агнии, его любимой жене, которую год назад унесла чахотка.

Петр подошел к украшенной сухоцветами полке напротив камина и взял в руки светографию в изящной рамке. С нее на сержанта смотрела светловолосая молодая женщина, озаренная легкой непринужденной улыбкой. По щеке Петра, пробежала слеза, в которой отражался ярко пылающий огонь камина.

- Все хорошо, дорогая, – сказал Петр. – Я справился. Я же обещал тебе – огонь, зажженный твоей рукой, никогда не погаснет в моем камине.

III. Фамильная честь

Часы на башне пробили полночь. Гулкие звуки привычно расплылись по городу, по его черепичным крышам и узким улочкам, растворяясь в свежем весеннем воздухе майской ночи. Старый облезлый голубь, разбуженный боем часов, чуть не сорвался с крыши, громко захлопав крыльями и тревожно курлыча. Где-то в подворотне неразборчиво голосили пьяные бродяги, а со стороны набережной леденящий ветер приносил отзвуки прибоя. Добропорядочные жители Склавена уже спали, богатые кварталы патрулировали разъезды городской полиции, а трактиры и пивные гудели, нагло освещая темные улицы распахнутыми глазницами окон.

Площадь Трех Корон, торжественно окрашенная светом луны и высоких газовых фонарей, мирно отдыхала от дневной суеты и топота сотен ног. Окружавшие ее высокие, богато украшенные здания, словно соревнуясь в высоте, вколотили свои стальные шпили в ночное небо над столицей. Городская ратуша, на чьей башне размещались огромные часы, несомненно, являлась самым известным зданием в городе. Каждый, кто когда-нибудь разглядывал десятикронную ассигнацию, наверняка помнит это высокое строгое и величественное здание, состоящее будто из множества стремящихся вверх линий, увенчанное часовой башней со шпилем и маленькими пинаклями на углах крыши.

На этой самой крыше и сидел сейчас Матуш в обнимку с холодной каменной горгульей и докуривал старую костяную трубку, которую забивал исключительно по средам. Густой сизый дым таял на фоне звезд, превращаясь в далекие туманности и скопления небесных тел, а Матуш в который раз прикидывал в уме, сколько еще предстоит отложить грошей со своего и без того крохотного заработка.

Когда трубка опустела, Матуш вытер ее носовым платком и засунул за пазуху. Опираясь на каменное плечо горгульи, он поднялся на ноги и отправился в свою коморку за метлой. На крыше было довольно чисто сейчас, благо зима с ее снежными наносами и огромными сосульками, которые приходилось порой, рискуя жизнью, скалывать с карнизов, осталась позади. Теперь всей работы — подмести крышу, особенно возле часовой башни, смести на тыльную сторону двора занесенный ветром мусор, да собрать дохлых голубей — голодной весной дня не пройдет без таких сюрпризов. Матуш жалел птиц и, в отличии от своих коллег по ремеслу, не сбрасывал их трупики на головы прохожим, а собирал в мешок и сжигал — такие похороны казались ему более достойными.

Каморка Матуша располагалась подле часовой башни и когда-то служила лишь хранилищем инструментов и запчастей для механизмов. Места тут было немного — но, по разумению Матуша, в самый раз для одного человека, тем более такого субтильного. Да и вообще он считал себя родившимся под счастливой звездой, раз его, бездомного бродягу, взяли на такую важную работу, платили какое-никакое жалованье, да еще и выделили угол для жилья. А самое главное - отсюда так замечательно видны звезды! На город с крыши тоже интересно смотреть, но город Матуша не интересовал — когда-то он достаточно пожил там, внизу, а теперь его место было здесь — между небом и землей, в стране каменных чудовищ, живых и мертвых голубей и вечного одиночества. Кроме него, на крышу ратуши почти никто и не лазил — разве что старый часовщик иногда выходил из башни поглядеть на циферблат, да наемный трубочист пару раз в месяц забирался по пожарной лестнице и, чертыхаясь, полдня возился со старыми трубами ратуши. Матушу трубочист не нравился — в его понимании, человек, столь яростно ругавший все вокруг себя, даже кирпичную кладку, не мог вызывать доверия.

Из всей прислуги, что работала в здании, одинокий смотритель крыши симпатизировал лишь дворнику Штефану. Этот громадный бородатый великан, через день пьяный, внушал истинный страх опасной босоте, которая иногда крутилась возле ратуши. Три года назад, с появлением Штефана, от стен ратуши пропали вездесущие попрошайки, бездомные и даже куда более темные личности. При всем этом, дворник был добр к Матушу и с неподдельным уважением относился к его «учености». Действительно, немногие бывшие бродяги умели читать и писать, и далеко не каждый мог так складно рассуждать, как Матуш, но прочих обитателей ратуши умник с крыши скорее раздражал.

По ночам Штефан исполнял обязанности сторожа. Он запирал изнутри все двери, парадный и пожарные выходы на первом этаже, а для верности и двери на балконы. Матуш мог быть уверен — когда внизу сторожит Штефан, никто не проскользнет в здание и уж тем более не заберется на крышу. Но в последнее время Штефан начал сдавать, то и дело забывая закрывать внутренние двери и выходы на лестницу. Впрочем, воровать у Матуша было нечего, часовая башня запиралась изнутри все тем же дворником, а любая из каменных скульптур, украшавших фасад, весила добрую сотню пудов, и унести ее не представлялось возможным. Что же касается накоплений, так старательно создаваемых бедным кровельщиком, то даже свора ищеек не смогла бы их обнаружить.

Матуш взял в руки свою верную метлу и пошел вокруг часовой башни, затянув негромко балладу об очередном моряке, не вернувшемся из плавания. Не успел он промычать и первой строки о бушующем северном шторме, как слуха его коснулись быстро удаляющиеся шаги за углом. Матуш вздрогнул. Человек? На крыше? Да еще ночью? Справа осклабилась горгулья с головой собаки и толстыми гранитными клыками, а холодный ветер взъерошил редкие волосы смотрителя и без того поднимавшиеся дыбом. Перехватив метлу как копье, он все же набрался храбрости и шаг за шагом обошел черный силуэт башни, посеребренный лунным светом. Матуш не знал, что и думать. Штефан не был любителем шуток, кто-то чужой не смог бы сюда пробраться, разве что умел летать... Выглянув из-за угла часовой башни, Матуш медленно опустил метлу.

На краю крыши, у черепичного карниза, нависавшего над парадными дверями здания, кровельщик увидел неподвижный женский силуэт. Незнакомка стояла слегка пригнувшись, лицом в сторону площади Трех Корон, отчего напоминала фигуру русалки на бушприте корабля. Ее пышное светлое платье, посеребренное луной, и золотистые волосы, собранные в тугой пучок напугали Матуша едва ли не сильнее, чем ее опасное положение. Девушка явно была из знати.

Услышав за спиной шаги, незнакомка резко обернулась. На ее заплаканном лице появилось удивление, мгновенно сменившееся испугом. Она явно не ожидала встретить здесь кого-нибудь ночью.

- Нет! - крикнула она. - Стойте или я прыгну!

Матуш отставил метлу к стене башни и миролюбиво показал девушке открытые ладони. Потом неуклюже, как мог, улыбнулся.

- Не бойтесь меня сударыня... - начал он, сделав еще один шаг вперед.

-Не подходи! - взвизгнула девушка и сделала шаг вперед, всем видом показывая решимость свести счеты с жизнью. Этого резкого движения оказалось достаточно, чтобы под ее ногой треснула старая черепица и незнакомка споткнулась.

Потеряв опору, девушка взмахнула руками и упала на спину, а черепица под ней поползла по скату карниза, увлекая за собой жертву. Пышное платье слегка затормозило скольжение, но счет пошел на секунды. Будь карниз чуть покруче, Матуш чуть помедленнее, и не проснись в девушке такое первобытное стремление спасти свою жизнь — ей предстояло бы сейчас лететь двадцать саженей вниз, прямо к гранитным ступеням оплота склавенской власти.

Матуш схватил девушку чуть повыше локтей и дернул на себя. Ее тонкие руки казались такими хрупкими, что кровельщик натуральным образом испугался сломать юную особу. Наконец, последним рывком Матуш втащил несостоявшуюся самоубийцу на спасительную крышу и, запыхавшись, сел. Он был далеко не молод и никогда не слыл силачом, и еще вчера подумать не смог бы, что вытянет человека — пусть и очень легкого. Сердце колотилось, как мотор швейной машины, а перед глазами ходили круги.

Девушка, между тем, лежала на пятнистой от голубиного помета крыше и громко рыдала. Она свернулась калачиком на манер кошки или собаки и, закрыв руками лицо, что-то неразборчиво бормотала сквозь слезы и подвывания. Матушу, несомненно, было очень жаль девицу, но он искренне не понимал, чего она так убивается — все ведь обошлось. Главное, чтобы не решилась прыгнуть еще раз — кровельщик чувствовал, что ему не достанет сил ей помешать.

-Сударыня, полно вам. - Матуш подполз на коленях к девушке и взял ее за плечо. - Все мы порой хотели бы летать как птицы, да не судьба.

Девушка подняла на него полные слез глаза, ее губы задрожали от праведного гнева.

-Какие птицы?! - прошипела она змеей и даже надвинулась на Матуша как изготовившаяся к броску гадюка. - Летать? Я чуть не разбилась, чтобы...! А дворник расскажет мне про птиц!

-Извините, сударыня, - покорно склонил голову Матуш. - Мне просто показалось, что вы и сами собирались прыгать...

Незнакомка вся дрожала от пережитого потрясения, но уже не гневалась на кровельщика.

-Нет, это... Просто... Я не знала, что мне делать, кроме как покончить с собой.

Глаза девушки вновь заволокли слезы. Она сидела теперь напротив Матуша и нервно перебирала складки платья, склонив голову. Девушка была совсем юной, только вошедшей в тот возраст, когда происходят первые настоящие любовные переживания.

- Какой позор... - прошептала красавица. - Проклятый Кшиштоф! Всё из-за этого бессердечного негодяя... Может, и надо было прыгать, тогда бы он понял, что потерял, тогда все бы вспомнили меня... Это была бы такая красивая смерть!

Матуш покачал головой.

- Вынужден вам возразить, сударыня. Я кое-что повидал и скажу вам, что, после падения с такой высоты, красивого бы в вас осталось немного — ну, разве что, вот эта брошка.

Девушка посмотрела на брошь в виде золотой птички, зажавшей в клюве розу с бутоном из рубина, словно первый раз ее увидела. Это украшение досталось ей по наследству, как фамильная ценность, и стоила она немалых денег. В голове ее промелькнула мысль, что за такую брошку ее могут и убить в этом темном мире, столь далеком от светских приличий и высокодуховного общения… Она поспешно отцепила ее от платья и протянула Матушу.

- Возьмите ее, пожалуйста. Это вам за помощь. Вы сможете ее продать и купить себе что-нибудь, водки, или что вы там пьете...

Матуш вздрогнул, а руки его затряслись, как у настоящего пьяницы. Старый кровельщик уже много лет не пил, но, если камень в брошке настоящий, то завтра он вытащит все свои сбережения и отправится в оптическую лавку братьев Вельф. Сколько раз он засматривался на выставленные в витринах телескопы — и вот, наконец-таки, он сможет позволить себе это чудо, сможет заглянуть в глубины Вселенной, воспарить разумом к звездам...

- Все равно она мне больше не нужна, - продолжала сокрушаться девушка, вытирая слезы кружевным рукавом. - Для девушки моего происхождения уже нет дороги обратно, после такого. Вы очень тактично меня не узнали, но можете не скрывать — всем известно мое имя.

Матуш думал только о том, хватит ли его накоплений еще и на хороший кожаный чехол, чтобы непогода и сырость не так сильно вредили механизму. Он не знал свою ночную гостью и никогда не видел прежде. Но та, продолжала говорить, шмыгая носом, скользя потерянным взглядом по беспристрастным каменным монстрам, что, как присяжные, выслушивали ее исповедь.

-Да, вы правы - я София фон Лейц, дочь верховного судьи Бернхарда фон Лейца. Моя семья известна безупречной репутацией, знаменитыми предками и бесконечными богатствами. Мой брат — капитан «Полифема», а сестра — жена самого Густава Цвенга! А я... ну что ж, теперь я, видимо, буду портовой шлюхой. Любимый отверг меня и скоро весь город узнает, что я собиралась прыгнуть с городской ратуши, как сумасшедшая... с такой репутацией родители сами предпочтут поскорее объявить меня мертвой!

Наблюдавшая с ночного неба луна лениво заползла в невесть откуда взявшиеся облака. Скрипнул старый флюгер, словно вторя стенаниям Софии. Матуш с трудом понимал ее слова, не находил в них логики, но чувствовал сквозившее отчаяние и страх.

- Не переживайте вы так, - пытался он утешить девушку. - Все обойдется. Вам сейчас надо домой, да придумать что-нибудь в свое оправдание... Откуда кто узнает, что вы вообще тут были? Что до меня, то можете не беспокоиться — я забуду ваши слова, будто ничего и не было.

Кровельщик помог ей встать и повел вдоль парапета к двери на лестницу, слегка придерживая за руку. София внимательно смотрела на него, в лунном свете ее лицо приобрело смертельно бледный оттенок. Она не верила этому сморщенному жителю крыши, этому похожему на гоблина человечку. Какая-то ее часть, сокрытая глубоко внутри, понимала, что Матуш спас ей жизнь, и она должна быть ему безмерно благодарна, но... София, как и вся ее семья, как и большая часть высшего света Склавена, прекрасно знала повадки черни. В сущности, именно из-за любви к грубым развлечениям, пьянкам, дракам и пустой болтовне эти люди и оказались на дне общества, как всегда говорил её отец. Они следуют скорее инстинктам, нежели разуму и имеют весьма расплывчатые понятия о чести. Зачем же она разболтала все этому человеку? Как она могла быть такой беспечной?

Сидевшая на парапете каменная горгулья воздела к небу свои когтистые лапы, по которым стекали тени, словно густая черная кровь. Решение пришло стремительно, так просто, что София словно видела все происходящее после со стороны.

Она резко повернулась к Матушу, который все еще сжимал в кулаке обретенную драгоценность, и что было сил толкнула его двумя руками. Кровельщик оказался легким, как пуховая подушка — он буквально отлетел в сторону карниза, попытался ухватиться за лапу горгульи, но помешала зажатая в руке брошь, а в следующий момент его ноги соскользнули с черепицы, и Матуш сорвался вниз.

София бросилась бежать к двери, распахнула ее и застучала каблуками по деревянным ступеням. Ей казалось, что она слышит, как катится, позвякивая по мощенной камнем площади, золотая брошка, а потом глухо чавкает сточная канава, поглощая фамильную драгоценность семьи фон Лейц.

IV. Полнолунье

Торжественный прием у четы фон Уле закончился за полночь. Гости, подвыпившие и довольные, постепенно покидали роскошный особняк в Старом городе. Вся эта разнообразная, но в чем-то схожая публика, уходила через мраморные колонны, словно жуки и сороконожки, через ребра лошадиного трупа. Колонны белели в свете холодной полной луны, а во дворе нетерпеливо ржали лошади. От этого звука, Жураса неизменно бросало в дрожь - ему чудилось, что у ворот ждут всадники апокалипсиса.

Журас надел котелок, черные лакированные перчатки, взял трость и, поблагодарив швейцара, отправился через палисадник к чугунной, освещенной мощными фонарями арке. Здесь он осмотрелся по сторонам, в надежде обнаружить извозчика, но на улице стояли лишь личные экипажи припозднившихся гостей. Журас собрался было попросить кого-нибудь прихватить и его попутчиком, когда из-за поворота показался экипаж – намордники с оранжевым плюмажем на лошадях означали, что он наемный. Молодой барон улыбнулся – ну хоть какая-то удача после долгого и постылого приема, где пахло вялой лавандой и отпаренными лацканами. Журас вдохнул свежий воздух и лихо запрыгнул в экипаж, хлопнув извозчика по плечу и назвав место назначения.

Извозчик обернулся, и настал черед Жураса удивляться – перед ним была женщина. Барон просто не мог представить себе более неподходящей профессии для женщины, к тому же довольно молодой, чем извозчик. Однако она, судя по всему, неплохо управлялась с лошадьми, и Журас расслабился. К тому же, столь необычное стечение обстоятельств могло подарить ему новый, незабываемый опыт.

Путь до загородного имения барона предстоял неблизкий. Дорога занимала час, иногда чуть больше, в зависимости от того, насколько устали лошади и насколько хорошо извозчик знал дорогу.

- Далеко же вы забрались! – заметила девушка, когда экипаж выкатился на тракт, оставляя спящий Склавен позади. – Нам теперь тридцать верст на север ехать по этим лесам.

- Что поделать, в Дуброве поселился еще мой дед, – ответил барон, слегка удивившись этакой непосредственности девушки-извозчика. – Обычно меня возит наш кучер, но он немного захворал.

- Раз уж нам предстоит ехать вместе целый час, разрешите представиться – Ксения.

- Яков. – ответил Журас первое, что пришло в голову. Он не собирался называться своим именем, но и приличий нарушать тоже не хотел.

- Вас, наверное, удивляет моя профессия, необычная для женщины? – продолжала Ксения. – Я знаю, многим это очень странно.

- Немного, – признался Журас. – Но я не сторонник старых порядков, отнюдь. Если есть желание и умение, то почему нет?

Старый темный ельник, густой и непроходимый, нависал над дорогой, а корявые пальцы сухих, много лет назад опаленных пожаром сосен, царапали небо, словно пытаясь соскрести с него блестки звезд. Луна, идеально круглый диск цвета лимонного крема, пролетала над горизонтом, не отставая от набравшего скорость экипажа. И стук копыт, единственный звук в ночной тишине, эхом отзывался впереди по тракту. Точно также стучало и сердце Жураса – чем дальше от Склавена, тем сильнее.

- Не люблю эту дорогу, – сказала Ксения, оглядываясь по сторонам. – Темно, ни одного фонаря, того и гляди выскочит кто из кустов. Говорят, с весны, тут уже двоих ямщиков грабители удавили.

- Да что же брать-то у ямщика? – удивился Журас. – Может не грабители это были?

- А кто тогда? У ямщика тоже выручка есть, какая-никакая. Вот у меня, конечно, немного, но я все больше по городу езжу, и деньги на станцию отвожу раза по три-четыре на дню. А ямщик со всей суммой ездит. Вот кто-то и позарился. Из лесу вылезли, веревку на шею – и готов! Но только я ни за что не остановлюсь. Если сейчас кого на дороге увижу – только коней подгоню!

Журас посмотрел на лес по обочине. Дураком надо быть, чтобы сидеть под елью, в холоде и сырости, и ждать мимо проезжающий экипаж. Да и как его остановишь? Другое дело, если все заранее продумать… Барон убрал руку в карман, словно стараясь там что-то нащупать.

На развилке экипаж свернул налево. Луна продолжала преследовать Жураса, освещая дорогу, лес и стройную спину извозчицы. То и дело взгляд Жураса падал на подрагивающие завитки светлых волос на затылке и шее девушки. Они почему-то напомнили ему березовые стружки, какие оставались на лесозаготовках, где в детстве он любил играть. Счастливая была пора! Барон посмотрел на небо, на едва различимые серые клочья облаков и тяжело вздохнул. Ночь близилась к апогею.

Экипаж достиг небольшой речки и лошади застучали копытами по деревянному мосту, старому, но довольно крепкому. От моста до поместья Жураса оставалось верст пять через перелески и большое поле, но барон велел Ксении остановить экипаж.

- Зачем? – удивилась Ксения. – До Дубровы еще прилично ехать. Но, если вам надо ноги размять, тогда ясно. Можем постоять минутку.

- Да – да, ноги, – согласился Журас, спрыгивая на дорогу.

Барон подошел к реке, присел и уставился в водную гладь, словно в зеркало. Рябь бежала по воде, но он хорошо видел свое отражение, как и преследовавший его лунный диск, висевший прямо над головой человека в реке. Журас почувствовал, как мир вокруг расплывается, будто бы он проваливался в сон, но из последних сил ударил ладонью по воде.

Ксения вздрогнула и посмотрела на барона. Тот поднялся на ноги и пошел к ней, запустив руку в карман пальто. Странное у Жураса было лицо, как если бы он надел маску, очень точно повторявшую настоящие черты.

Барон вытащил из кармана смятую купюру и протянул девушке.

- Тут хватит, – сказал он, не поднимая глаз. – Езжайте в Склавен, да, смотрите, не останавливайтесь нигде!

Напуганная Ксения схватила купюру, кивнула и развернула коней, пользуясь широким речным берегом. Затем она щелкнула кнутом и укатила прочь, в ночную темноту.

Журас снова сел на берегу. Домой идти совершенно не хотелось. Барон был разгневан и вместе с тем совершенно опустошен. Что-то сегодня поменялось. Кто подсунул эту девчонку? Зачем? Он поднял взгляд на луну, покрытую серыми трупными пятнами, и усмехнулся.

- Вот так! – крикнул он. – И на тебя нашлась управа! Забирай!

С этими словами барон вынул из кармана тонкую кожаную удавку и, размахнувшись, забросил в реку. Рябь пробежала по отраженью луны, словно она посмеивалась над уходящим в лес Журасом.

V. Поезд на Беловодину

Сотни людей, несмолкающий даже ночью хор голосов и протяжных паровозных гудков, разноцветные глаза фонарей, топот ног и пыльный ветер. Словно брошенный на землю гигантский веер, разбегались в разные стороны двенадцать железнодорожных путей, рождаясь в сердце княжества – Большом вокзале Склавена – и исчезая за горизонтом.

Вокзал рябил от несметного количества людей и механизмов: пассажиров поездов и комфортабельных парокарет, грузчиков, особенно смахивающих на тянущих добычу муравьев, и, само собой, бродяг и попрошаек, воров, карманников и полицейских. Среди бродяг, как водится, встречались старожилы, которые знали каждый закоулок огромного вокзала и могли по оперенью отличить местных голубей и воробьев от залетных. И самым приметным из них, местной достопримечательностью, называли Прохора, маленького старичка лет восьмидесяти, обретавшегося обычно на одиннадцатом пути, куда приходили тяжелые груженые локомовозы с углем и рудой из Тарских гор. Прохор жил на вокзале больше десяти лет, знал наперечет номера всех составов, называл по именам рабочих и механиков, и даже сам начальник вокзала в ответ на приветствие Прохора учтиво кивал ему и прикасался к козырьку своей фуражки.

Ганс Ольмец, капрал железнодорожной полиции, давно познакомился с Прохором. Бродяг капрал не уважал и, время от времени, гонял их с платформ одиннадцатого пути, называя такие облавы «уборкой». Каждую неделю он собирал весь вверенный ему взвод, строил на шестой платформе, где располагалась полицейская комната и направлял «убираться». Но Прохора полиция не трогала – он никому не мешал, сидел себе на скамейке, невесть зачем поставленной на сугубо грузовых платформах и смотрел за работой грузчиков и прибытием поездов. В отличие от многих коллег по ремеслу, Прохор все больше молчал и куда чаще улыбался. Работяги считали его блаженным – да так оно, по мнению Ганса, и было. Ведь капрал, один из немногих, знал, почему Прохор все время крутится на одиннадцатом пути.

- Добрый день, Прохор, – полицейский снял каску и сел рядом с бродягой, протянув тому стакан кваса. – Угощайся, не скромничай, видишь, жара какая сегодня, весь упрел небось.

- Благодарствую, Ганс, – прохор осторожно взял квас, сделал глоток и с наслаждением причмокнул. – А правда, в жару поезд быстрее идет? Топка лучше горит?

Ганс вздохнул и стряхнул с каски прилипший желтый листок.

- Все ждешь свой поезд, дружище? Ну ты же знаешь, нет тут поездов пассажирских и не будет…

- На Беловодину обязательно будет, – с улыбкой ответил старик. – Запаздывает просто.

- Как знаешь, – Ганс встал и надел каску, поправил ее, чтобы гербовая аквила оказалась в центре. Старик, конечно, выжил из ума, но его безумие казалось самым безобидным из всех разновидностей душевных болезней, которые доводилось видеть капралу.

Ганс ушел, а Прохор допил квас и теперь смотрел, как когтистый манипуларий медленно разгружает вагон с гранитными блоками. На верхней площадке вагона ходили стропальщики, но сегодня они не крепили груз, а лишь следили за работой машины, направляя оператора. Из его кабины валил такой густой дым, что можно было заподозрить пожар. Прохор-то знал - сегодня за рычагами манипулария кряхтел Микола, механик из Гальчи, который курил такой крепкий табак, что, по его же словам, лошади обходили его за два квартала.

Прошел час, а может и больше, когда Микола закончил работу и буксир увел пустой вагон в тупик. Одиннадцатый путь опустел – в обеденное время поезда подходили сюда редко. Поубивалось и народу – грузчики разбрелись по более оживленным частям вокзала, кто-то отправился обедать, другие просто прикорнуть пару часов. На перроне остался один лишь Прохор, мечтательно глядящий вдаль, где в подрагивающей мутной дымке, сходились рельсы, словно лезвие шпаги вонзавшиеся в горло скалы, и исчезали во тьме тоннеля.

Далекий гудок достиг слабого слуха старика, протяжный и мелодичный, как звук военной трубы, беспокойный, бодрящий. Прохор встрепенулся и привстал. Он закрыл ладонью глаза, щурясь от слепящего солнца, и уставился вдаль, в сторону тоннеля в скале.

Из тьмы тоннеля вышел состав. Локомотив, сияющий на солнце серебряными боками, тянул за собой несколько вагонов, никогда доселе не виданных Прохором. Когда, через пару минут напряженного ожидания, старик смог получше разглядеть приближавшийся поезд, он решил, что это очень хорошие вагоны. Они напоминали парокаретные ложи, но казались куда просторнее и светлее. На окнах вагонов Прохор увидел, яркие голубые занавески, подвязанные золотистыми лентами, а кое-где даже выглядывали из-за них пассажиры.

Приближаясь к станции, паровоз сбавлял ход, сбрасывая пар из-под победно стучащих колес. На поезде Прохор не увидел ни одной надписи, ни одного флага, но он был абсолютно уверен –поезд отвезет его на Беловодину. Старик улыбался и плакал, ему хотелось пустится в пляс – наконец-то поезд пришел! Все, кто ему не верил, теперь будут кусать локти, ведь они пропустили этот прекрасный состав. А он, старый Прохор, ждал, десять лет ждал, и дождался! Когда поезд остановился, скрипнув стальными колесами и тяжелые бронзовые двери открылись, Прохор без раздумий шагнул внутрь, улыбнувшись добродушному проводнику в голубой фуражке.

***

Капрал Ольмец дожевывал ароматные клецки с кровяной колбасой, когда в комнату вбежал молодой полицейский. Ганс выслушал его доклад, встал и отправился на платформу, так и оставив ложку в остывающей тарелке с обедом.

Прохор сидел на той же скамейке, где капрал его оставил, и все так же улыбался. Под его ногами бесстрашно крутился большой грязно-белый голубь, но, завидев людей, он вспорхнул и полетел прочь вдоль путей.

- Так и помер, – отчитывался полицейский. – Я подошел поздороваться, а он молчит. И не дышит. Прибрал его Господь – так и не уехал он на свою Беловодину.

- А ты знаешь, где вообще эта Беловодина? – спросил Ганс. – Вот я никогда про такую станцию не слышал.

Полицейский задумчиво почесал затылок.

- Нет такой, – прервал его размышления капрал. – Но я старику не говорил, зачем зря расстраивать. Давай, бери Карла и Добрича, отнесите старика к доктору Страабе. Пусть осмотрит и катафалк вызывает, отчет я сам напишу.

Полицейский ушел за товарищами, а Ганс остался один на один с навеки замершим Прохором. Капрал невольно посмотрел туда же, куда направил свой последний взгляд старик – на тоннель, куда уходили поезда с одиннадцатого пути. И Ганс Ольмец, так непривычно для себя, улыбнулся.

- Все-таки дождался, – прошептал он, разглядывая небо над скалами, словно ожидая увидеть там очертания уходящего поезда.

VI. Жертва

Рассветный луч солнца позолотил вершину мусорной горы на городской свалке, и взъерошенные вороны закружились над этим ярким пятном, закаркали, хлопая тощими крыльями, приветствуя очередной день. Внизу в долине у подножья, где тонкие смрадные ручейки катились к сточной канаве, в своём логове спал человек. Бесцветные обноски, рваная борода и натянутая на глаза войлочная шапка – увидев такого в приличном районе, люди выгоняли незваного гостя взашей. Но здесь, среди безлюдных холмов и ржавых дебрей металлолома, бродяга чувствовал себя королём.

Конечно, он жил здесь не один. Немало других скитальцев селилось возле городской свалки – власти Склавена не прогоняли их, справедливо признавая заслуги бродяг в поддержании порядка в этом зловонном месте. Как ни странно, здесь были свои обычаи и даже староста, если можно так выразиться. Он решал общие дела и споры, изгонял неугодных и опасных для общины людей – пьяниц, преступников и сумасшедших.

Но именно этот склон всецело принадлежал только человеку с рваной бородой - Кетилю и его старому товарищу Арну. Вот уже три года, как они поселились на свалке, или, как говорят бродяги, три зимы протянули. Прочие бродяги называли Арна и Кетиля «братьями» – так и закрепилось за ними это прозвище. Сейчас Кетиль мирно спал в натянутой на остове ржавого локомобиля палатке, Арн же в это время бродил вокруг большого стального котла, над которым вился тонкий дымок.

Нет, он не готовил завтрак. Так повелось, что каждый новый день братья растапливали большой котел у подножья мусорной горы и сжигали в нём разные вещи, болтая об их истории и происхождении. Разговоры – одно из немногих развлечений в Склавене, которыми ты можешь заняться бесплатно. Что ещё было делать братьям? Они без конца говорили о людях, их возможных судьбах, о тех, кто выбросил этот, новый ещё, жакет, или вот - вздутую банку копченой сельди. О преимуществах этой самой сельди перед макрелью, о том, как ловят макрель в Маре… По правде сказать, говорил больше Арн, жизнерадостный и добродушный. Когда-то он учился при церкви, а потому умел читать и писать, за что пользовался уважением многих бродяг. Кетиль же, напротив, обладал мрачным и сварливым характером, и норовил поспорить по всякому поводу. Он относился к Арну как к младшему брату и считал своим долгом иногда останавливать его бесконечный поток мыслей.

После рассвета едва минуло полчаса, пламя в котле уже пылало, с треском поглощая приносимые жертвы. Арн развернул мешок и достал оттуда деревянную лошадку с отломанной ногой.

- Мой дед умел мастерить таких, – заметил Кетиль, покрутив игрушку в руках. – Он и меня хотел научить, да помер.

- Пусть земля ему будет пухом! – ответил Арн, когда лошадка отправилась в огонь.

Из мешка появилась связка старых газет, буквы в которых расплылись и остались лишь размазанные картинки, изображавшие разных чудовищ. Кетиль брезгливо забросил газеты в котел, не сказав ни слова. За ними последовали ножки от старых табуреток, упаковка из-под сигар и две книги по дворянским родословным. Арн пытался было остановить Кетиля, но тот не обратил на его протесты внимания, и отправил книги в огонь.

Последнюю оставшуюся в мешке книгу, Арн прижал к груди и не отдал другу. Он смахнул пепел с обложки и прочитал название книги. Заинтересовавшись, бродяга открыл её и пролистал несколько страниц.

- Ого! – сказал он. – Как интересно.

- Чего там? – недовольно спросил Кетиль.

- Анатомия фон Гешерта, – ответил Арн, не отрывая взгляда от книги. – Я, знаешь ли, полистал ее, когда нашел на восточном отвале. Никогда бы не подумал, что люди так сложно устроены!

Он показал Кетелю гравюру с разворота книги, от которой тот резко отмахнулся, как чёрт от ладана. Гравюра изображала человеческое тело в продольном разрезе, обнажая все основные органы и кости.

- Какая гадость! – заключил Кетель, сплюнув на землю. – Давай её в костер.

- Ну уж нет, – покачал головой Арн, убирая книгу за пазуху. – Сожги лучше ещё пару стульев, но книгу я оставлю себе. Вся эта наша затея с жертвами непонятно кому – думаешь, это так важно? Мы же сами это придумали!

Прошла неделя, и Кетиль стал куда чаще замечать, что Арн везде ходит со своей книгой, поминутно туда заглядывает, улыбается и что-то бормочет. Кетиль ругался себе в бороду, но до поры до времени выжидал. Он собирался подойти к Арну и объяснить, что книги не стоят того, чтобы тратить на них столько времени, но никак не мог подобрать правильных слов.

Вышло так, что Арн сам подошел к другу и сразу же открыл книгу на какой-то странице.

- Помнишь ты говорил, что болит спина, чуть выше лопаток? Я вот посмотрел, почитал, и думается мне, что ревматизм тут не при чем.

- Что же тогда? – буркнул Кетиль. – Что там твоя книга лучше меня знает?

- Тебе нужно завязывать с куревом, – ответил Арн с самым серьёзным лицом.

Но Кетиль лишь усмехнулся и продолжил смолить найденный окурок. Он прищурился, оглядел друга с верху до низу, словно видел его впервые в жизни) и покачал головой.

- Глупости это все! – крикнул он уходящему Арну. – Эти книжки пишут не про нас, не про простых людей!

На следующее утро, Арн вообще не разжёг огонь в котле. Кетиль обнаружил его сидящим на краю сточной канавы, и разглядывающим изображения разных костей на картинках в книге. Кетиль зарычал, словно дикий зверь, подбежал к другу и выбил книгу у того из рук.

- Ты что творишь! – закричал Арн.

Кетиль молча забрал книгу и направился к котлу. Ничего, что огня нет. Хлипкий Арн всё равно не сможет залезть туда.

- Отдай книгу! – заорал Арн в спину своему названному брату. – Что тебе с того, что я её читаю? Будто нечего больше жечь!

Кетиль и сам толком не мог ответить на этот вопрос. Он не знал, почему эта книга так выводит его из себя, не знал, почему стремиться её сжечь. Но Арн последние дни стал приводить его в бешенство. Кетиль не понимал, какое удовольствие тот находит в чтении, а от жутких картинок ему и вовсе становилось дурно. Что ж, коли брат попал под чары этой колдовской книги, он сам её сожжёт. И Арн станет ему благодарен за это.

- Я принесу сегодня достойную жертву, – громко сказал он, потрясая книгой.

Внезапно Арн рысью прыгнул ему на спину, свалив Кетиля на землю. Пытаясь стряхнуть с себя друга, Кетиль выронил книгу и, нащупав на земле какую-то палку, принялся колотить ей Арна, стараясь сбросить на землю. На долго щуплого бродяги не хватило, и Арн свалился в лужу возле локомобиля. Так он и остался сидеть в ней, когда Кетиль поднял книгу, погрозил другу и бросил ее на землю.

- Забирай, если так нужна! Но тогда проваливай! Мне здесь не нужны умники с книжками, – сказал он, не выпуская из руки дубины.

Арн облегченно вздохнул. Он поднялся из грязи, взял в руки книгу и повернулся, собираясь уйти прочь. Такого предательства Кетиль не ожидал. Его разум помутился, рука сама занесла дубину и обрушила её на голову Арна. Тот вскрикнул и упал на землю потеряв сознание. А Кетиль ударил снова, и ещё раз, и ещё…

Этим утром огонь в котле пылал особенно жарко. А Кетиль стоял возле него на коленях и рыдал, не в силах вернуть сделанного. Кто управлял его рукой? Кетиль не знал ответа – но, когда костёр потух, унося в небо последнюю жертву, бродяга собрал свои вещи в кулёк и пошёл прочь, навсегда изгнанный из плодородной мусорной долины в опасный и чужой мир.

VII. Цилиндр

Шумные потоки воды, заливавшие улицу Брок, да и весь Склавен, последнюю неделю, сменились солнечным воскресеньем, таким неожиданным, что выбравшиеся наружу горожане недоверчиво посматривали на ясное голубое небо, а многие даже прихватили с собой зонты. К вечеру по всему Склавену, особенно в центре города, парках и богатых жилых кварталах, вроде улицы Брок, стало очень многолюдно.

Казмир, подобно множеству молодых дворян, очень щепетильно относился к своему внешнему виду. К тому же сегодня вечером он собирался на премьеру, в Мраморном театре ставили очередной спектакль кого-то из приближенных драматургов князя. Что за спектакль, кто его автор – все эти вопросы Казмира совершенно не занимали. Театр он не понимал, но в высшем свете модно любить искусство – значит, и Казмир тоже его любил.

Около пяти пополудни, молодой граф выбрался из цирюльни на углу Брока и Садовы, где ловкий мастер-брадобрей превратил его бакенбарды и щегольские усы в настоящее произведение искусства, и направился вниз, к городскому парку. До спектакля оставалось часа полтора – более чем достаточно, чтобы заглянуть в летнее кафе и пропустить пару стопочек.

Что и говорить, Казмир во всем старался придерживаться моды. Он носил плотный черный пиджак и брюки, ослепительно белую сорочку, приталенный плащ из дорогой тонкой кожи и высокий лакированный цилиндр. Безупречный костюм дополняли совершенно обязательные золотые запонки, хронометр и медный налокотник, оборудованный всяческими приспособлениями – маникюрными ножницами, механическим пером, шилом, штопором, лупой и наверняка чем-то еще, не столь очевидным. В такой одежде и с такими штучками, Казмиру не стоило соваться в менее благополучные районы Склавена – впрочем, он туда и не стремился. Что-то, а неприятности никогда не интересовали молодого графа – в отличие от развлечений.

Однако, как нередко бывает в жизни, неприятности порой сами находят нас. Проходя мимо мясной лавки братьев Штольц, Казмир на мгновенье задумался и зацепился цилиндром за низко болтавшуюся вывеску. Головной убор слетел с его головы и упал на мостовую, хорошо что хотя бы не в лужу.

- Какой идиот это здесь повесил! – взвизгнул Казмир, поднимая цилиндр и яростно оглядываясь вокруг. – Чтоб вас всех и вашу мать!

Из окна лавки появилась фигура младшего из братьев Штольц. В руках парень держал здоровенный окровавленный тесак, при виде которого у Казмира похолодело внутри.

- Господин не ушибся? – миролюбиво спросил Штольц, стряхивая кровь со своего орудия.

- Нет… но все равно… - пролепетал Казмир.

- Ну вот, пока не ушиблись, – продолжал Штольц. – примите наши извинения и идите своей дорогой.

Граф натянул на голову цилиндр и, в паршивом настроении, пошел прочь. Пожалуй, он припомнит мясникам этот случай. Но как-нибудь потом, не зря говорят: месть должна подаваться холодной.

По мере приближения к парку все чаще Казмиру попадались знакомые лица. Вот Франц, сын адмирала торгового флота, помахал рукой графу с противоположной стороны улицы. Впрочем, он сразу руку одернул и даже несколько презрительно скривился – странные они, эти Немичи.

Казмир привык, что люди на улицах восхищенно разглядывают его. Но сегодня что-то было не так – проходя мимо, молодежь то и дело сдавленно посмеивалась, а старики недовольно качали головами. В какой-то момент графу почудилось, что на его лице размазана грязь, он прямо почувствовал ее присутствие на коже и бросился к своему отражению в витрине посудной лавки. Нет, из стекла на него смотрело все то же красивое лицо, аккуратные усики, бакенбарды… Но потом Казмир поднял взгляд на цилиндр и охнул. Плоский фетровый верх шляпы оказался вспорот – судя по всему, злополучной вывеской – и теперь белая подкладка торчала из дырки на манер выглядывающей из половиц мыши, нагло и бесцеремонно. Так вот почему они смеялись!

Казмиру стало дурно. Он отошел от витрины, достал из кармана хронометр, делая вид, что проверяет время, а сам косил взгляд на стекло, с ненавистью разглядывая торчащую белую ткань. Мимо прошла молодая пара, и девушка обернулась, взглянула на стоящего посреди улицы графа и улыбнулась.

«Да как она смеет! Кто она такая! – Кипятился в напряженном молчании Казмир. – Надо срочно идти отсюда прочь, пока надо мной не стали смеяться даже дворовые псы».

И он быстро зашагал обратно, надеясь через несколько минут вернуться домой, и забыть этот кошмар. Театр переживет – в конце концов, всегда можно сослаться на плохое самочувствие. Однако уже на полпути к дому, Казмир увидел впереди компанию молодых людей, среди которых наверняка были его знакомые. В ужасе, граф нырнул в ближайший двор и бросился быстрым шагом по переулку, распугивая пригревшихся голубей.

На выходе к Злота Страде он чуть было бы не врезался в пожилого господина, ведущего на поводке маленького бойцового пса. Мужчина стал громко возмущаться, а пес чуть было не укусил Казмира за ногу, свирепо лязгнув крохотными зубами. Старик что-то крикнул Казмиру вслед, и хотя граф не расслышал, что именно, он нутром чуял – что-то насчет цилиндра.

Самое страшное заключалось в том, что Казмир не мог снять цилиндр, ведь ходить по городу без головного убора – еще ужаснее! Оставалось надеяться, что никто не заметит ужасной дырки, пока он идет домой.

Но цилиндр цилиндром, а почти бегущего, дорого одетого мужчину, с безумными глазами и одышкой, постоянно оглядывающегося назад, замечали все. Две дамы остановились как вкопанные и уставились на этого странного молодого человека, группа студентов, которых Казмир чуть не сшиб с ног покрыла его довольно замысловатыми ругательствами и даже усердно работающий чистильщик обуви оторвал взгляд от чьих-то башмаков и присвистнул.

«Они все видят! – кричал внутренний голос графу. – Все видят твой позор! Выйти в свет в рваном цилиндре! Тебе никогда не отмыться!»

Казмир бежал. Пару раз он угодил в лужу и промочил обе ноги, но это его не останавливало. Свернув на Злоту Страду, граф вынужден был сделать большой круг, но и здесь он свернул с пути в менее людный переулок, где окончательно потерялся. И теперь он просто бежал вперед, без какой-либо цели, только чтобы сбежать от людей.

Набережная показалась графу настоящим спасением. Октябрь достаточно остудил воды Леды, чтобы здесь стало относительно безлюдно. Но этот день просто не хотел оставить Казмира в покое. Только он подбежал к мосту на Речную сторону, как навстречу ему попался Николус, старый знакомый по училищу. Увидев Казмира, тот развел руками и воскликнул:

- Здорово дружище, сколько лет, сколько зим!

«Куда ты бежишь, сними свой цилиндр!» - услышал Казмир. И, оттолкнув оторопевшего Николуса, он с воплем прыгнул с моста в ледяную воду.

Минуту спустя двое прибежавших полицейских приводили в чувство молодого графа. Он вырывался, кричал несвязные слова про цилиндр, мясника и его тесак, старика и огромную собаку и много чего еще. Рядом сидел Николус в мокрой одежде и участливо смотрел на старого друга.

А цилиндр плыл себе по Леде, среди опавших листьев, кружась в извечном осеннем водовороте, и на его кромке, словно отважный капитан, сидел маленький жук - водомерка.

VIII. Мелодия хвойного леса

Занавес медленно опустился, поглотив аплодисменты восхищённой публики, и, уже приглушённые, они рокотали, словно волны за бортом. Рихард ушел в трюмы Белого Театра, задумчивый, ещё не в полной мере отошедший от власти музыки. Смычок в его руке, словно меч, опущенный вниз под тяжестью долгого сражения, подрагивал, и не хватало лишь капель крови, падающих с его острия.

- Великолепно! – воскликнул Радомысл Иоаннович, ждавший своего протеже возле гримерки, где суетились актрисы. – Ты превзошёл сам себя!

Рихард изобразил улыбку и, выбравшись, наконец, из цепкой хватки директора, ответил:

- Мне нужно подышать свежим воздухом.

- Давай, давай, дорогой. Только не слишком задерживайся – нас ждут на приеме у Цвенгов к восьми. Сейчас Агата приведет себя в порядок и поедем. Пожалуй, полчаса у нас есть точно, хех!

Крутая лестница вывела Рихарда на улицу, на покрытую пылью Злота Страду, где количество людей и жирных зеленых мух в эти часы сравнялось. И те, и другие беспрестанно жужжали, мельтешили перед глазами и норовили залезть в уши. Рихард надвинул цилиндр на глаза и быстрым шагом пошел прочь от театра.

Возле тротуара стоял серый от пыли локомобиль, за рулем которого, покручивая гусарские усы, расположился мужчина в форме городского извозчика с медными налокотниками и широкой треугольной бляхой на ремне.

- Куда господин изволит ехать? – поинтересовался извозчик у Рихарда, хотя тот просто шёл мимо, не обнаруживая никаких признаков того, что ищет экипаж. Рихард в растерянности остановился, а потом вдруг смело направился к локомобилю, запрыгнул на подножку и ответил:

- За город, пожалуйста. В Шегерский лес.

Извозчик забрался в кабину и завёл двигатель. Бодро заурчав, машина заглушила жужжание мух и прохожих, и Рихард вздохнул с облегчением.

Дорога заняла полчаса, в течении которых тактичный извозчик не произнес ни слова. Иногда он косился на странного молодого человека со скрипкой в руках, но лишь понимающе кивал и вновь обращал взгляд на убегающую вперёд дорогу. Когда последние загородные усадьбы и особняки сменились сплошной серо-зелёной стеной елового леса, Рихард попросил остановить локомобиль. Он рассчитался с извозчиком, спрыгнул на обочину, захлопнул дверцу и направился в лес, так, словно это был ухоженный сад, в глубине которого его ждал светский прием. Извозчик пожал плечами и развернул локомобиль. Он видел и более странных пассажиров.

Где-то далеко, в другой вселенной, Радомысл Иоаннович, наверняка, грозил музыканту всеми возможными карами, багровел от злости и срывался на бедных певичках. Что ж, Рихард не чувствовал к нему ненависти – такова природа этого человека. Всё должно происходить по его плану, приносить деньги и поддерживать статус…

Ель взмахнула сизой лапой и сбросила с головы Рихарда цилиндр. Тот упал на пушистый зелёный мох и катился между корявых корней, пока не остановился, уткнувшись в куст брусники. Летний вечер, все еще светлый, накрывала пелена приближавшихся сумерек, и припозднившиеся бабочки порхали над клевером на поляне, где Рихард остановился.

Скрипнула под напором ветра старая сосна, и ветер зашумел в её могучей кроне. Из непроходимой чащи, что начиналась за клеверной поляной, донесся птичий щебет, сменившийся мелодичной трелью и задорным посвистом. Рихард нашел на краю леса старый бурый пень, сел на него и поднес смычок к скрипке.

Сперва аккуратно, неспешно извлекал он ноты из серебряных струн. Пытаясь подстроиться под музыку леса, не перечить ей, слиться с природой, дополнить ее и, если будет ему такая честь, сделать этот летний вечер еще прекраснее. Рихард играл с таким удовольствием, какого не испытывал не на одной сцене, и пускай его слушателями были лишь пугливые сойки и любопытная белка, наблюдавшая за музыкантом с ветвей старой сосны, он играл и играл, пока не стемнело и мелодии хвойного леса не сменились пением цикад в посеребрённой луной траве.

IX. Носферату

Доктор Ланц никогда раньше не бывал в настоящем древнем замке. Еще на дороге, когда локомобиль полз по ущелью, разгребая широкими колесами снежные заносы, вид каменной стены и башен, увенчанных острыми черными шпилями, напомнил доктору страшные детские сказки. Те, в которых людоед заманивал детей в свою крепость, или чудовище, жившее в катакомбах, выбиралось наружу и пожирало всю деревню. Большинству детей таких сказок не рассказывали, но отец доктора Ланца – известный в Склавене писатель – просто обожал леденящие душу истории из народной молвы.

К тому же сегодня еще и пасмурно. Метели нет, и затянувшаяся зима, быть может, скоро начнет свое отступление, но хмурые тучи над ущельем угрожающе налились свинцом, чтобы разразится густым мокрым снегопадом.

Возле больших кованых ворот, ручками которым служили отвратительные морды горгулий, зажавшие в зубах чугунные кольца, локомобиль встречал пожилой слуга в плотном пальто с меховым воротником. Он помог доктору спустится и повел за собой в замок.

Сад, населенный старыми скорчившимися деревьями, уже не удивил Ланца. Равнодушно он прошел и мимо статуи, наверняка служившей в теплую пору фонтаном. С каменного постамента, чаши из темного гранита, на него смотрел раскинувший перепончатые крылья невиданный зверь, судя по всему дракон, с гребнем на спине и длинным языком, высунутым из зубастой пасти. Что ж, у каждого свой вкус, и где, как ни в этом удаленном и уединенном месте, воздвигать такие жутковатые скульптуры.

В холле замка, на удивление, оказалось очень тепло и сухо. Большой камин жадно гудел в стене гостиной, через которую шли доктор и слуга, ступая по мягким восточным коврам. Мельком Ланц видел и других жителей замка, но они, занятые своими делами, не особенно замечали гостя.

- Нас тут всего пятеро, – словно угадав его немой вопрос, сообщил слуга. – Я – дворецкий, мое имя Карл, две горничных и кучер Микитка, но он нынче в Маре, учится водить локомобиль.

- Что ж, дело благое, – ответил доктор, бросив взгляд на молодую горничную, несущую под мышкой что-то вроде скалки. Увидев Ланца, она тут же юркнула на кухню.

Поднявшись по широкой винтовой лестнице, доктор и слуга оказались возле комнаты графа Ряпинского, к которому, собственно, и прибыл Ланц для осмотра. Ехать пришлось несколько часов, но доктор рассчитывал на неплохую оплату и, кроме того, другого врача поблизости не было, а старый граф, по словам слуги, сильно сдал.

- Я вас оставлю, – откланялся слуга и приоткрыл дверь в покои. – Проходите, его светлость вас ожидает.

Большие арочные окна в комнате оказались занавешены тяжелыми шторами бардового цвета, настолько пыльными, что стоило немедленно уволить обеих горничных, а лучше отправить в тюрьму за такую халатность. В светильниках тускло горели свечи, а под потолком – электрическая лампа в старом абажуре. И все равно здесь было темно.

Граф лежал на высокой антикварной кровати с балдахином, посреди подушек, украшенных золоченными рисунками и вензелями. В своем черном халате, с длинными седыми волосами и исхудалым лицом он напоминал скорее птицу, чем человека. Однако, завидев гостя, граф приветливо улыбнулся и подозвал его к себе.

- Дорогой доктор! – с трудом приподнявшись на локтях, граф протянул руку. – Присаживайтесь. Дорога, верно была трудной.

- Спасибо! – искренне поблагодарил Ланц. – Меня зовут Рикард Ланц, ваш дворецкий вызвал меня из Домбровы. – Кроме слабости и похудения, какие еще симптомы вы испытываете?

Граф устало махнул рукой. Ланц заметил, что ногти на ней давно никто не приводил в порядок.

- Я просто устал. Бурная молодость неизбежно вызывает больную старость, вам ли не знать. Но я не жалею ни о чем. Как я пожил! Стало быть, время пришло.

- Еще поживете, – ответил Ланц, открывая саквояж с инструментами и лекарствами. – Будьте добры, снимите халат.

Пока доктор прикладывал к коже графа холодный стетоскоп, из высоких напольных часов в углу комнаты, выскочила кукушка и десять раза огласила комнату истошным воплем. Ланц поморщился, но промолчал, а граф, казалось, ничего и не слышал.

Посмотрев на термометр, доктор призадумался. Ему снова полезли в голову страшные сказки и немудрено: температура тела графа оказалась куда ниже нормальной. Честно говоря, Ланц не был уверен, что с такой температурой вообще можно стоять и разговаривать. Заметив его растерянность, граф Ряпинский усмехнулся.

- Позвольте задать вам вопрос, доктор, – сказал он, запахивая полы черного халата. – Вы считаете себя суеверным человеком?

- Нет конечно. – Без раздумий ответил Ланц. – Я вообще-то закончил академию и имею ученую степень!

- Конечно. – Повторил граф. – И, тем не менее, вы – образованный и опытный врач – наверняка подумали сейчас о всякой чертовщине. Нет, не отрицайте, это было написано у вас в глазах. Странный замок, странный старик, да? Тощий, мрачный, неухоженный – прямо-таки вампир, носферату?

Граф встал, подошел к окну и немного приоткрыл штору. За окном открывался потрясающий вид на горы, но сам Ряпинский, что не ускользнуло от внимания доктора, не попал под солнечные лучи.

- И если даже вы так впечатлились, то, что же думать о неграмотных слугах? Уж они так точно считают меня вампиром, а после того, как я приболел – и подавно. Карл, дворецкий, с недавних пор за версту воняет чесноком, все карманы им набил. А Ганна? Видели ее в гостиной, нет? Девчонка не выходит из своей коморки без скалки, одну ручку которой она заточила. Осиновый кол! Представляете себе?

Ланц улыбнулся. Впрочем, граф Ряпинский действительно очень сильно походил на благородного упыря, будто специально стараясь создать такой облик. Болезнь его, скорее всего, была вызвана банальной старостью и изношенностью организма – в этом случае Рикард мог помочь только укрепляющими микстурами и рекомендациями в еде.

- О, мои слуги достанут для меня все лучшее! – обрадовался граф, получив от доктора корешок с рецептом. – Пускай и считают меня монстром, но верности им не занимать. Многие разбежались после смерти жены, но эти пятеро и правда верны.

- Ну, раз они позвали к вам доктора, значит их действительно заботит ваше здоровье. Если бы они считали вас монстром, то вряд ли надеялись бы на медицину – сами говорите: осиновый кол, чеснок…

Граф посмотрел на Ланца снисходительно, как на глупого ребенка.

- Доктор, вы и правда ничего не поняли? До сих пор?

Холодок пробежал по спине доктора. Он поудобнее перехватил саквояж и уставился на графа, готовый в любой момент броситься прочь. Но Ряпинский не двигался, а просто стоял у окна и улыбался.

- Разрешите откланяться, - поспешно бросил Ланц, и схватился за дверную ручку. Он повернул ее, но дверь из серого бука, покрытая замысловатыми узорами, даже не подумала открываться. Граф рассмеялся, а Ланц моментально покрылся холодным потом и принялся испуганно толкать дверь плечом.

- Не старайтесь, дверь, наверное, чем-то подперли с той стороны, – заметил граф. – Как только вы зашли, я сразу все понял. Ведь они вас пригласили не чтобы меня лечить, в чтобы мне скормить! Понимаете? Какая верность!

В ужасе Ланц сполз на пол. Граф подошел к шкафу, достал оттуда запылившуюся бутылку и, наполнив бокалы благородным кроваво-красным вином, протянул один из них доктору.

- Полно вам, – сказал Ряпинский. – Давайте лучше выпьем. К утру они решат проверить, что от вас осталось, и мы попробуем все объяснить.

Ночью пошел снег, и нависшие над замком тучи медленно уползли на север, подгоняемые весенним ветром. Дворецкий Карл закрыл ворота и устало побрел в замок, мельком посмотрев на красный свет в графских окнах и зажевав, на всякий случай, зубчик чеснока.

X. Другие материи

Среди всех своих знакомых, Авросим слыл большим знатоком морепродуктов. Этот приятной наружности толстяк мог с ходу отличить, к примеру, мидий Склавенского залива от их родственниц с Марского побережья. В таких случаях, он, причмокивая, щурился и заявлял:

- Нет, господа. Это – не наши, нет в них подсолоноватости.

Что за подсолоноватость и в чем она проявлялась, Авросим никому никогда не рассказывал и держал при себе. Но ему верили, и надо сказать он почти всегда угадывал. Вот и сегодня он отправился в ресторан «Князь Рислав» и попросил официанта принести самых свежих рубленных осьминогов.

- Непременно, под сливочным соусом. – Добавил Авросим, запустив руки в бездонные карманы сюртука и выпячив что есть силы грудь.

Официант усмехнулся и отправился на кухню. Через пять минут он вернулся и швырнул Авросиму банку консервированного кальмара, слегка вздувшуюся, но вполне пригодную.

- Держи, Авросим. – Официант снисходительно улыбнулся. – Но ты бы поскромнее вел себя, так ведь могут и по морде дать.

- Благодарствую! – расплылся в улыбке толстяк. – А по морде, дружище, могут и за просто так дать, такие уж нынче времена.

Через несколько минут, Авросим сидел в тени старой кряжистой яблони в Городском саду и с наслаждением жевал кальмарье мясо, запивая его купленным на последний грош квасом. Квас он тоже очень любил.

Дом напротив, старинное двухэтажное здание, пожалуй, был самым красивым на всей Злота Страде, одной из центральных улиц Склавена. Лепные украшения карнизов, аккуратные балконы, увитые плющом и розами, мраморные наличники на окнах. Авросиму больше всего нравились две величественные фигуры возле парадного входа – мускулистые каменные атланты, что вместо колонн поддерживали тяжелый каменный козырёк. Несмотря на всю тяжесть возложенной на них ноши, гиганты оставались поразительно спокойны, как может только камень.

Под яблоней, надо сказать, Авросим находился не один. Кроме праздношатающихся по парку голубей, компанию ему составлял спящий прямо на траве Брат Лука. Этот маленький сухонький старичок, по слухам, когда-то был монахом. Так оно, или нет, но Авросим считал, что такого кроткого и тихого человека никак не могли прогнать из монастыря.

По Злота Страде, позвякивая подковами, проскакали резвые лошадки, запряженные в изящную двуколку. Авросим проводил их взглядом. Двуколка остановилась прямо напротив атлантов, и из неё выбрался господин в чёрном лакированном цилиндре и фраке с длинными гербовыми фалдами. Покачивая в тростью с большим набалдашником, он направился к дверям. Стоящий у входа высокий швейцар в красном сюртуке, поклонившись, открыл для господина дверь.

Авросим знал этого швейцара, как знал и место, которое охраняли атланты. Паршивое, надо сказать, место. Здесь пили, гуляли, играли в карты, в кости и бильярд. Егош, швейцар, говорил, что здесь за вечер, бывало, оставляли по десять тысяч крон. Авросиму сложно было представить себе такие деньги. Он на самом деле сомневался, что если сложить вместе все деньги, какие ему довелось видеть в течении жизни, даже издалека, даже краешком глаза – и то не будет такой суммы. Да оно и к лучшему.

Брат Лука повернулся на другой бок и захрапел. Испуганный голубь отошёл от него подальше и то и дело косился на бродягу одним глазом.

По мере того, как тёплый летний вечер окутывал Склавен, все больше людей, благородных и не очень, конных и пеших, прибывало в дом со статуями. Авросим узнал среди игроков помощника начальника полиции, которого видел на прошлогоднем параде, держателя трёх публичных домов в Смрадном углу и даже капитана во флотской форме. Некоторые пришли с дамами, определенно приличными. Вот этого Авросим вообще не мог понять. В игорном доме всегда крутились проститутки, некоторых из них он и сам знал. Как же благородные дамы могут развлекаться рядом с ними? Ведь стоило такой даме увидеть гулящую девку на улице, даже из окна экипажа, она бы презрительно отвернулась, не желая даже думать о существовании такой черни. Но, дух азарта и правда всемогущ, судя по всему.

Одно за другим погасли окна в соседних домах, но в доме с атлантами, конечно, горел свет. Авросим лежал на траве, довольный плотным ужином и тёплой ночью, и разглядывал звезды. Интересно, что там? Другие миры? Или просто блестящая пыль, рассыпанная по небосводу Богом? Или богами? Как же чудесен, всё-таки, мир!

Из кофейни в конце парка доносилась приятная музыка, и Авросим решил последовать примеру Брата Луки и прикорнуть под эту колыбельную. Накрывшись своим сюртуком, он блаженно зевнул и вытянулся у корней могучего дерева, что кроной упиралось в звездное небо и ласково поскрипывало под порывами летнего ветерка, рассказывая что-то на самом древнем языке.

Впрочем, мир, шумный и беспокойный, не преминул ворваться в сон бродяги. Не прошло и часа, как в игорном доме хлопнула дверь, и господин с тростью – тот самый, что прибыл в красивой двуколке – вышел наружу. От хлопка Авросим проснулся и теперь вполглаза смотрел на игрока.

Человек этот был сильно пьян. Он покачивался и отрешенно смотрел в пустоту. Авросим этого, конечно, не знал, но граф Никош Лепинский только что, за какие-то несколько часов спустил здесь всё своё состояние. Десятки тысяч крон, дом на Гладной Горе и даже охотничьи угодья в Верделаше – всё ушло, словно песок сквозь пальцы. Граф поднял ладони к лицу и пораженно смотрел на них, будто не веря тому, что своими руками лишил себя всего этого.

Кучер, ждавший его в переулке поблизости, заметил хозяина и в счастливом неведении, еще не осознавая того факта, что остался без работы, направил лошадей к парадному входу. Господин, уже без цилиндра, брошенного им под ноги атланту, кое-как забрался в двуколку. Он начал рыться в каком-то кармане в обшивке экипажа, и прежде, чем кучер щелкнул кнутом, достал оттуда револьвер, приставил к виску и выстрелил. Лошади рванули вперед, но тело господина безжизненно вывалилось прямо на каменную мостовую, будто кальмар из консервной банки.

Авросим вздохнул и поднялся на ноги. Благородный господин лежал в медленно растекающейся кровавой луже – ему уже ничем нельзя было помочь. Авросим подошёл к Брату Луке и с трудом его растолкал.

- А? – Удивился тот. – Авроша, ты?

-Я. – Кивнул толстяк. – Пойдем-ка, к речке, брат. Тут господин один со свету сжился. Полиция сейчас прибежит, нас тормошить будет. Пошли, на бережку поспим, там журчит, знаешь, как убаюкает!

- Ага. – Согласился Брат Лука. – Что ж это он, бедный? Зачем же?

Старик посмотрел на мостовую, где мимо проходящие зеваки уже собрались вокруг тела, на безопасном, впрочем, удалении.

- Умаялся. – Ответил Авросим, пожав плечами. – Оно ведь знаешь, нам-то не понять. Мы люди простые: сыт, согрет, да и ладно. А у них – другие материи.

Уходили бродяги молча, унося с собой теплоту этого вечера. Когда они оказались у реки, заметно похолодало. Авросим поежился и участливо посмотрел на Луку - тот тихонько бормотал, читая молитву за упокой души благородного господина.

XI. Снегопад

Вот уже вторые сутки непогода бушевала над Маревским лесом. Тяжелые серые тучи, затянувшие собой горизонт, паслись над верхушками маревских елей, словно огромные быки, то и дело стряхивая снег со своих шкур. Ветер, столь неистовый внизу, сгибающий к земле молодые деревья, не мог помешать тучам и прогнать их прочь, на новые, нетронутые еще земли. Вся живность попряталась по норам и берлогам, пережидая непогоду.

Впрочем, не все прятались от пурги - по Маревском лесу настойчиво пробирались четверо людей. Все они молча шли по занесенной снегом тропе, что вела прочь от тракта через густой бурелом. Теплые полушубки, меховые шапки, овчинные рукавицы – только так стоило нынче выдвигаться из Склавена, пока снежная буря безраздельно правила этими местами.

- Еще немного! – Крикнул идущий позади всех мужчина с длинной рыжей бородой. Ветер подхватил его слова и забросил на мохнатые лапы соседней сосны, но спутники и без того знали, как долго еще идти до Желтой поляны. Грузный малый в дорогой шапке, украшенной собольим мехом, нес в руке кожаный саквояж, по виду тяжелый.

Выйдя на поляну, путники перевели дух. Над ними хмурилось небо, щедро посыпая лес белыми хлопьями, а впереди густая стена елового леса негостеприимно шумела ветвями. Пожалуй, место выбрали самое подходящее.

- Все, господа! – Сказал человек в собольей шапке, бросая саквояж на снег. Он снял рукавицы и принялся ковыряться с замком, а ледяной ветер не упустил возможности впиться в его толстые пальцы. Остальные в это время, осматривали поляну, размахивая руками и горячо спорили.

- На тридцать шагов? – Спросил рыжебородый молодого брюнета с крючковатым носом и короткой бородкой.

- Да. – Решительно ответил тот.

Крепко сложенный парень в круглых очках, усмехнулся.

- Да хоть на пятьдесят! Все равно этот слабак испугается.

- Ларс, Никош! – Мужчина в собольей шапке вытащил из саквояжа два револьвера и держал их теперь в вытянутых руках. – Пришло время выбрать оружие!

Снега на поляне оказалось прилично, так, что при каждом шаге ноги проваливались чуть ли не по колено. Крючконосый Ларс шел к своей позиции, крепко сжимая в руке револьвер, который с каждым шагом становился все холоднее и холоднее. Невесть откуда выбравшийся ворон уселся на дерево и с любопытством разглядывал Ларса. Дурной знак.

Когда все были на своих местах – Ларс и Никош на расстоянии в тридцать шагов, а их секунданты чуть поодаль, под сенью старой сосны – снегопад усилился. Ларс хорошо видел фигуру своего противника, но ни лица, ни револьвера в руке разобрать не мог. К тому же, мало по малу смеркалось, и откладывать дольше не стоило.

Ворон приоткрыл клюв, наблюдая за происходящим, и Ларс удивился, как в разинутую птичью пасть не насыпало еще снега. Может быть он так пьет? Удивительно, но именно эти мысли занимали молодого человека в тот миг, когда ему оставалось жить, быть может, считанные секунды.

- Не желают ли господа примириться? – Спросил, по традиции, рыжебородый.

- Не желают. – Решительно отрезал Никош и нажал на спусковой крючок.

Ларс словно получил хорошую оплеуху. Пуля с визгом сшибла с его головы шапку, оторвав солидный кусок меха, а ворон, хлопая крыльями, раскричался и закружил над ристалищем. Ларс повалился на снег, и теперь неуклюже сидел, обшаривая сугроб руками в поисках оброненного револьвера. Ворон вернулся на ветку и снова принялся ждать.

Никош вроде бы должен был разозлиться промаху, но теперь и он побледнел и опустил дрожащий в руке револьвер. Понимая, что его противник жив, хоть и контужен, он замер на месте, ожидая выстрела. Рыжебородый и толстяк в собольей шапке переглянулись.

Ларс, наконец, нащупал онемевшими от мороза пальцами, что-то холодное, и выудил из сугроба свой револьвер. Он с трудом поднял его, и не целясь, все так же сидя в сугробе выстрелил в нависавшего над ним ворона. Черные перья взорвались в воздухе, и тушка птицы свалилась вниз, удивленно раскрыв мертвый клюв.

- Так тебе! – Жмурясь от летящих в глаза снежинок, крикнул Ларс. – Поужинать он собирался!

Никош облегченно вздохнул. Ларс никогда не любил птиц – еще мальчишками они гоняли на Речной стороне голубей и сорок. Было бы так неправильно, если бы один из друзей достался воронам …

- Ну, так - значит так. – Подытожил рыжебородый. – Патронов больше нет. Дуэль состоялась.

Ларс и Никош встретились ровно посреди поляны и крепко, как и положено старым друзьям, обнялись.

Снегопад усилился, заметая тушку ворона, которому, при всей его вековой мудрости, не суждено понять поступки людей.

XII. Счастливый день Серого

Весна в этом году куда-то пропала. Снег не переставал сыпать, ветер забирался даже в самые дальние схроны, а мороз по ночам пробирал до костей, особенно если не удавалось хорошенько поужинать. Серому часто приходилось ложиться спать на голодный желудок. Он прожил на Большом вокзале только месяц и не вписался еще в местный «коллектив» – а значит, не имел доступа к самым сочным мусорным бакам и задним кухням.

Впрочем, сегодня ему перепала жирная мышь. Серый как раз крутился возле нагруженного к отправке амбара, когда она выскользнула из щели в досках. Прыжок, еще один, пара ударов лапой – и все кончено. По крайней мере, она наелась от пуза перед смертью, думал Серый, утаскивая мышь в укромное место.

Проглотив мышь, Серый завалился спать, свернувшись калачиком в подвале товарного склада на третьем пути. Здесь было сухо, довольно тепло, а потому здесь часто ночевали несколько бездомных кошек со всего вокзала. Этот подвал был их логовом, убежищем и, в какой-то мере, домом.

Однако у подвала имелись настоящие хозяева, которым соседство не всегда тихих кошачьих семейств порядком надоело. И надо же было случиться такой превратности судьбы, что именно в эту мартовскую ночь, хозяин склада принял решение разогнать котов и заколотить лаз в подвал. На улице разыгралась непогода, насвистывала свою погребальную песнь метель, но жестокого торгаша это не остановило. Эх, Серый был уверен, что всему виной полосатый Мураз. Это он так орал последние ночи, что даже сторож на складе не мог как следует поспать. Поэтому, когда Мураза первого схватили за шкирку и выбросили наружу, Серому не было его жаль. Не дожидаясь приглашения, он выскочил наружу и тут же увяз в холодном снегу. Брезгливо дергая лапками, Серый засеменил вдоль путей в сторону черных громад поездов, безжизненных, а потому не опасных. Требовалось как можно скорее найти новое укрытие. Серый еще раз возблагодарил судьбу за посланную ему мышь, хотя бы он не был голоден.

Спрятавшись от снегопада под товарный вагон, Серый тоскливо озирался по сторонам. Уши его замерзли и слегка подрагивали от порывов ветра, проникавших в его нехитрое укрытие, но все же здесь было чуточку теплее. Полная тишина, столь непохожая на шум рабочего дня, когда весь вокзал ходуном ходит от топота тысяч ног, гомона голосов, паровозных гудков и стука колес, порядком настораживала кота, но он постарался заснуть.

Снился Серому большой прилавок, заваленный разным мясом, какой он однажды видел на улице Брок. Впрочем, кот не знал названия улицы – его вел нюх и любопытство. Тогда он получил лишь хлесткий удар метлой от хозяина лавки, но сейчас, во сне, он с аппетитом уплетал копченые колбаски, от удовольствия вонзая когти в жирный скользкий окорок. Серый улыбался во сне довольной кошачьей улыбкой и, дергая лапками, помуркивал.

Как и следовало ожидать, его беспокойный сон привлек чье-то внимание. Между поездов волочились два беспородных пса, такие же потрёпанные жизнью создания. Однако, общие беды совершенно не сближали их с кошачьим семейством – наоборот, заслышав Серого и учуяв его запах, псы оскалились и устремились к вагону. Им, пожалуй, не хватило умения – все же до обученных полицейских ищеек им было далеко . Поэтому Серый проснулся как раз вовремя. Прежде, чем клыки зверя щёлкнули рядом с его пушистым хвостом, он уже мчал прочь, ныряя под колесами поездов и вагонов, перепрыгивая рельсы и лавируя между столбов и опор. Голодные псы бежали быстро, а кот превратился в серую молнию, он летел вперед, прижав уши к голове и лихорадочно соображал, как бы оторваться от преследования. Надо было бы забраться куда повыше, но, как назло, рядом не оказалось не единого возвышения.

Впереди зашипел, выпуская пар, огромный черный локомотив с красными полосами по бокам. Рабочие цепляли к нему вагоны, покрикивая друг на друга. Увидев людей, собаки остановились и свернули в сторону – слишком часто им доставалось от работяг, когда они крутились под ногами.

Серого никто не заметил. Он шмыгнул между ног одного рабочего, пробежал под вагоном. Ему все еще чудился собачий лай позади, а шерсть стояла дыбом, превращая кота в меховое манто на толстых лапах.

Решив перевести дух, Серый побрел вдоль локомотива, готового вот-вот отправиться. Он радовался, что спас свою шкуру, но совсем не понимал, где находится. Поэтому кот просто бежал куда глаза глядят, прислушиваясь к окружавшим звукам и голосам.

Вдруг какая-та неведомая сила буквально оторвала его от земли столь неожиданно, что Серый еще семенил лапками, прежде чем понял, что летит. Он плавно поднялся вверх. Повернулся и оказался лицом к лицу с молодой девушкой в черной шляпке с кокардой, которая внимательно его разглядывала и улыбалась.

- Кто это тут у нас? – Спросила она тонким голосом, разглядывая опешившего Серого. – Котик?

Серому не нравилось, когда его величали «котиком» и он попробовал было возмутиться, но девушка приложила к его морде тонкий палец и шикнула.

- Тихо! Что ты такой грязный? Весь в колтунах! Ну ничего, мы тебя отмоем.

Она затащила кота в вагон, закрыла дверь, громко звякнув стальным засовом, и поставила гостя на пол. Серый никогда раньше не бывал внутри поезда и теперь опасливо косился по сторонам.

- Поедем сейчас в Либаву, на юг. Тебе надоела эта зима, не правда ли? Мне тоже, – девушка протянула к коту руки и взяла его за тощие щеки. - А в Либаве тепло и красивое море. Ну как, ты со мной?

Серый ничего толком не понял, но руки девушки немного пахли беконом, и поэтому он согласился.

XIII. Монастырский устав

Трактир у поворота на Каминский тракт, как часто бывало по вечерам, полнился посетителями. За тесными дубовыми столами восседали извозчики, ямщики, купцы-северяне и разнорабочие с лесоповальных фабрик. Двое полицейских азартно резались в карты, толстый торговец громогласно требовал официанта, и совсем тихо пиликал в углу старичок-скрипач, похожий на запечного сверчка.

Руд зашел в трактир и огляделся. Свободных мест оказалось совсем мало, и он, поймав пробегавшего мимо официанта, попросил того принести две кружки пива на столик в углу, где в одиночестве сидел над тарелкой каши молодой монах в серой рясе.

- Добрый вечер, уважаемый! – поприветствовал Руд монаха, присаживаясь напротив. – Не окажите ли мне честь выпить по кружке пива?

- Ну отчего бы и нет? – с улыбкой ответил монах. – Признаться честно, люблю хорошую компанию.

Смахнув пенную шапку с принесенной кружки, Руд сделал большой глоток и вытер рукавом губы. Где-то позади раздался возмущенный вопль и последовавший затем удар и грохот – начинался традиционный мордобой.

- Не лучшее место для священнослужителя, – заметил Руд. – Какими судьбами?

- Выбирать не приходится. Завтра утром мы едем обратно в Святогорский монастырь, а хорошего ямщика, чтобы скоро довез и не заплутал, только здесь и можно найти. Уже, собственно, и нашли, Кузьмой кличут.

- Если это тот Кузьма, о котором я слышал, - кивнул Руд. – То он вас хоть к черту на рога домчит.

Монах смутился и глотнул еще пива.

- А в Склавене что за душеспасительные дела были? – поинтересовался снова Руд.

- Забирали наш устав, – монах весь просиял. – Гордость нашего монастыря, его еще в седьмом веке отпечатали. Отец-настоятель заказал теперь для книги золотую обложку, каменьями украшенную, как и подобает такому сокровищу мудрости.

Руд не собирался сегодня работать. Он подсел к монаху просто из любопытства, но теперь, когда на горизонте замаячила добыча, он весь напрягся, как волк, учуявший жертву.

- Ценная должно быть штука!- прошептал он. – Смотрите, как бы ни украли… Такое место тут – всякий сброд ошивается.

- Само собой! – ответил монах. – Устав-то в телеге лежит. Тимоша, послушник наш, там присматривает, а я вот отужинать пошел. Тимоша после пойдет – а я сторожить стану. У нас все продумано.

- Ну, если продумано… - улыбнулся Руд. – Тогда давайте еще пива! Пускай Тимоша посторожит, не сломается паренек, правильно?

Монах думал недолго. Видимо, в монастыре не особенно баловали пивом, вот и решил он душу отвести в последний день в городе. Руд и сам уже порядком захмелел, когда на столе скопилась дюжина кружек, и решил, что пора прекращать спектакль.

- Я сейчас, брат, схожу за амбар, нужду справить, и сразу обратно. Дождись меня!

Монах, глодая курью ногу, кивнул. Руд, для вида хорошенько раскачиваясь, встал и вышел из трактира в морозную ночь. Уже на улице, он вытащил из голенища сапога нож и пошел к стоящей на задворках трактира монастырской телеге.

Монах, наверное, около получаса просидел еще в трактире, наблюдая за расползавшимися извозчиками. Картежники-полицейские к тому времени страшно повздорили, и трактирщику с вышибалой пришлось немало постараться, чтобы служители закона не схватились за оружие. Наконец, монаху надоело ждать нового знакомого, и он, расплатившись за ужин, отправился к своей телеге.

Лошади перебирали копытами и жевали слегка припорошенное снегом сено, наваленное прямо на землю заботливым Тимошей. Сам он присел возле колеса телеги и подтягивал большие гайки на колесе, немало разболтавшиеся за время пути в Склавен. Внутри телеги, между двух скамеек, где лежали тюки с купленными в городе припасами, умиротворенно лежал связанный по рукам и ногам Руд.

- Тимоша, что же это? Зачем? – удивился монах.

Тимоша отложил в сторону гаечный ключ и поднялся на ноги, во весь свой двухметровый рост. Монах-наставник едва ли доходил Тимоше ростом до груди, и теперь смотрел на послушника снизу вверх. Тимоша поглядел в телегу и отмахнулся своей медвежьей лапой, гулко вздохнув.

- Плохой он человек, отец Матуш. Я, значит, сижу тут, возле телеги, и как раз устав обертывал мешковиной, от снега. Тут он сзади с ножом и рычит – давай, мол, сюда, книгу. Ну я и дал… Уставом по морде.

- Что ж ты меня не позвал, шум не поднял? Полицию бы надо позвать, – задумался Матуш.

Тимоша посмотрел на незадачливого грабителя с жалостью, как будто перед ним лежал какой-нибудь котенок или щенок.

- Отец Матуш, дозвольте его в монастырь отвезти? Полиция его возьмет, за решетку упрячет, и что с ним будет? Озлобится, выйдет на волю, опять за старое возьмется. Дозвольте, отцу-настоятелю расскажем, тот послушание ему назначит. Глядишь, годков через пять-десять и выправится, страдалец.

На том и порешили. Ямщик Кузьма совсем не удивился, когда утром увидел в телеге еще одного пассажира, связанного и уже не брыкающегося. Тимоша громогласно прочитал путевую молитву, ямщик щелкнул кнутом и бодрые лошади покатили монастырскую телегу по заснеженному Каминскому тракту.

XIV. Гранитное сердце

Морозный ночной воздух наполнял собой старые аллеи парка Преслав, что раскинулся на живописной окраине Склавена – на правом берегу скованной льдом Белы. Здесь, среди белых сугробов, сдобренных толикой угольной пыли, непременной приправой большого города, застыли уснувшие до весны клены и тополя, и лишь стройные ряды серебряных елей в центре парка, вечно бодрые, составляли компанию звездам на ясном ночном небе.

Кристина шла вдоль парка, звонко чеканя шаг, как может только человек, который очень спешит или очень зол. Спешить Кристине было некуда. Кровь на рассеченной губе уже застыла, схватилась на морозе, но она вновь и вновь облизывала губы, ощущая соленый привкус – не то крови, не то горячих слез.

Честно говоря, она всерьез задумывалась о том, чтобы участвовать в боях, которые устраивают в зале Бедингера по субботам. Нет, право же, за три года замужества Кристина научилась неплохо держать удар. И пускай сама она хрупкая и маленькая, но внутри у нее горел такой огонь, который она сейчас с трудом удерживала в себе. Ненависть, казалась, вот-вот растопит сугробы по сторонам, и они побегут весенними ручьями вниз по улицам, а обида, накопленная в душе Кристины, заполняющая её до краев, извергнется водопадом, крушащим все на своем пути.

Вот в таком настроении выскочила Кристина из дома, громко хлопнув дверью. Она несколько мгновений постояла на крыльце, в тайне надеясь, что Георг бросится за ней, и, пускай силой, но затащит обратно. Нет. Он сбросил пар, выплеснул ярость, и теперь наверняка пьёт бренди, развалившись в кресле. Может быть, расстроен, но не более того.

Летние туфли и пальто поверх домашнего платья - не лучшая одежда, когда под ногами хрустит свежий снег и блестят звезды на темном морозном небе. А парк Преслав, столь популярный и посещаемый днем – не лучшее место для ночных прогулок. Преслав называют еще парком статуй – здесь их десятки. В основном, известные и чтимые люди прошлого, полководцы, учёные, творцы. Кристина, пожалуй, могла бы узнать только одного-двух, несмотря на то, что в своё время училась в гимназии. Что ж, в те дни её куда больше интересовали старшекурсники, чем давно умершие великие люди. Если бы время можно было вернуть назад! Она никогда не вышла бы замуж, пожалуй. Только теперь, дожив до тридцати, она поняла, что не может вспомнить ни одного мужчины в своей жизни, с которым действительно хотела быть.

Конечно, не стоило и ожидать, что город не откликнется на вызов одинокой расстроенной женщины, идущей по звонкой мостовой. Тени, сгущавшиеся по чёрным сырым переулкам, смрад свалок и дым фабричных труб, вся тёмная субстанция города устремилась к одинокому огоньку на окраине пустого парка. Тени материализовались – из переулка навстречу Кристине вышли трое парней навеселе, один из которых, ничуть не стесняясь металлической наготы стилета, крутил его в руках. Увидев женщину, они оживились и, естественно, встали на её пути.

- Эй, красавица! - Крикнул один из них, тощий малый с козлиной бородкой. – Куда спешишь?

- Пошли с нами! – Нетерпеливо рявкнул второй, схватив проходящую мимо Кристину за рукав. – Мы тебя утешим.

Его окрик, его резкое грубое движение, на миг пробили брешь в нестерпимом гуле голосов в голове Кристины. Она подняла на него взгляд, и грубиян увидел что-то такое, отчего сразу же ослабил хватку. Кристина выдернула свою руку и пошла вперед, чуть не сбив с ног тощего. Тот выругался, но посторонился. Все трое смотрели вслед уходящей добыче – как шакалы, собравшиеся перекусить, но обнаружившие, что газель еще жива и может лягнуть. Каждый из них хотел бы сейчас догнать и «проучить» Кристину, но ни один не осмелился сделать первый шаг.

Когда насилия в жизни становится слишком много, очередная его порция уже не пугает. И тогда, если страх ушел, его место занимает спокойствие. Холодное, как скальпель хирурга и нерушимое, как каменная глыба. Но разве может человек носить эту холодную маску долго? Кристина не могла. Посреди тихой аллеи она вновь подумала о своей несчастной судьбе и слезы стали душить ее сильнее, чем сгустившаяся вокруг тьма.

Единственными свидетелями её рыданий стали бронзовые и каменные люди, стоящие, сидящие и гарцующие на великолепных конях между деревьев. Кристине нравились лошади, а здешние были прекрасны. Увидев большого бронзового коня с широкой грудью и раздутыми ноздрями, яростного и сильного, она подумала о том, что этот конь и то вызывает в ней больше уважения, чем ублюдок Георг и улыбнулась сквозь слезы.

В конце аллеи, под ветвями старой бабушки-сосны, одетой в пышные снежные одеяния, на скамейке сидел мужчина. Широкоплечий, с большими сильными руками, волевым взглядом и раскрытой книгой на колене. Увидев его, Кристина, как мотылек на свет, неосознанно подошла к скамейке. Она смахнула рукой снег с бронзовой таблички, на которой прочла надпись.

«Димитрий Вельф, 894-978»

Подумать только, он жил почти сто лет назад. Кристина села на скамейку рядом и вгляделась в лицо памятника. Она слышала о Вельфе – известном поэте прошлого века, но никогда не представляла его таким. В гимназии был один парень, писавший ей глупые стихи – несуразный, картавый и очень стеснительный, совсем не такой, каким выглядел этот каменный мужчина. Вот и все, что она знала о поэтах и поэзии до сих пор.

Становилось светлее. Начавшийся небольшой снегопад закружил хороводы в утреннем воздухе, и крупные хрустальные снежинки оседали на пальто Кристины и на её густых ресницах. Словно желая согреться, Кристина обняла памятник Вельфа, насколько хватило рук и положила голову на мощное плечо поэта. Закрыв глаза, она услышала, как размеренно и спокойно бьется его большое гранитное сердце.

XV. Якоб

В эту прекрасную теплую ночь Якоб менее всего ожидал неприятностей. Он вышел из ресторана, громко хлопнув дверью, словно напоминая прислуге, кто здесь истинный хозяин жизни, громовержец и полубог. От экипажа Якоб отказался, его разгоряченное дорогим крепленым вином нутро требовало свежего воздуха. Пошатываясь, Якоб побрел по ярко освещенной фонарями набережной в сторону дома.

Когда-то он всю ночь напролет посвящал кутежам, раскатывая с друзьями - аристократами по ночному Склавену от одного публичного дома к другому. Иногда это были многоэтажные особняки в античном стиле, увитые виноградной лозой, где можно было найти девушек самого высшего порядка и, что немаловажно, абсолютно свободных от каких-либо моральных устоев. Порой азарт увлекал Якоба и в заведения совсем другого рода, коих было множество в городском порту и фабричных районах, и везде он чувствовал себя королем. С деньгами и положением его семьи можно было не считаться даже с большинством дворян, не говоря уже о прочих мелких людишках.

Однако, время оказалось неподкупно. С немалым удивлением, Якоб начал замечать, что тело его округлилось и размякло, в руках исчезла та сила, что позволяла ему без труда бить морды особо наглой черни, а ноги уже не могли одним прыжком закинуть его на коня. Якоб старел и, разменяв пятый десяток, несмотря на это продолжал одеваться и вести себя словно двадцатилетний. Иные в его возрасте и правда могли оставаться молодыми душой и телом, да только не Якоб, успевший переболеть сифилисом и множеством сопутствующих хворей и не выпускающий из рук бутылку, не столько ради пьянства, сколько по стародавней привычке.

На перекрестке Власты и Железной набережной Якоб прикончил последние капли портвейна и с размаху расколотил бутыль о фонарный столб. Звон разлетевшегося по мостовой стекла эхом прокатился по темному тихому двору, и Якоб сам вздрогнул от неожиданности. Он замер и огляделся вокруг, смутно различая в темноте очертания кустов и ограды, пустой будки фонарщика и темных окон двухэтажного здания напротив. Не прошло и минуты, как дверь в доме отворилась и оттуда вышла женщина в корсете и юбке до щиколоток. Свет из дверного проема обрисовывал ее фигуру, но ни лица, ни цвета платья, Якоб не мог различить.

Привет, - сказала женщина чуть хрипловатым голосом и сделала несколько шагов к едва державшемуся на ногах Якобу. - Не меня ищешь?

Получше разглядев ее соблазнительные формы и решив для себя, что искал именно ее, Якоб кивнул и, недолго думая, прихватил подошедшую красотку за грудь. Та изобразила негодование, но взяла его за руку и потянула в темный двор.

Среди нагромождения всякого хлама, прогнивших бочек и пустых ящиков, проститутка впилась в губы Якоба так сильно, что на мгновение вспомнились истории о вампирах. Впрочем, эти мысли не помешали ему прижать ее к стене и задрать по удобнее юбку. Грязные портовые крысы, копошились в куче мусора за углом и противно пищали, наблюдая за жуткой двухголовой, переплетенной конечностями химерой, в которую превратились в этот миг Якоб и проститутка.

Когда женщина ушла, запрятав в недра своего корсета десятикронную банкноту, Якоб закурил помятую папиросу. Вряд ли местные крысы когда-нибудь чувствовали запах такого дорогого табака . Якоб усмехнулся, подумав о том, что женщина стоила в три раза дешевле курева. Такие уж нынче времена. Сзади послышались негромкие шаги. Уловив краем глаза какое-то движение во тьме, Якоб резко обернулся - к нему направлялись три тени, три призрачных очертания человеческих фигур. В них прямо-таки бросалось в глаза нечто сюрреалистическое: человек в центре, как паяц размахивал в стороны руками, на другом красовался высоченный цилиндр в половину его собственного роста, а третий при ходьбе подпрыгивал, словно его дергали за веревочки. Поравнявшись с остолбеневшим Якобом, подпрыгивающий спросил противным высоким голосом:

Э-хей! А кто тут у нас? Стареющий толстосум?

Якоб хотел было возмутиться фамильярному обращению, но длиннорукий в два шага оказался рядом и молча ударил его по печени. Якоб охнул, но нашел в себе силы развернутся и ударить нападавшего в ответ. Под его немаленьким кулаком с противным звуком хрустнул нос длиннорукого, и почти в тот же миг Якоб взвыл от жуткой боли и рухнул на колени, схватившись руками за живот. Между пальцев струилась теплая жидкость, напоминавшая теплый папричный соус, каким заправляли на сегодняшнем ужине мясной салат. «Черт! - Подумал Якоб, сползая на землю, пока троица избивала его ногами. - Ведь я отдал за этот салат три кроны, а теперь он весь из меня выйдет....» Наконец, хлесткий удар кованого ботинка по голове выбил из несчастного последние крохи сознания.

Подпрыгивающий вытер нож о рукав и шепотом приказал человеку в высоком цилиндре:

- Давай, Шапка, пошарь по его карманам. И это, сюртук снимите. На том свете он ему всяко не пригодится.

Шапка радостно гукнул и принялся обыскивать неподвижное тело Якоба. Со стороны он напоминал краба, копошащегося над тушей мертвой рыбы и даже пощелкивал сухими корявыми пальцами, как клешнями. Вытащив все ценное, грабители бросили свою жертву на мостовой, оттащив подальше от света одинокого фонаря.

Когда Якоб очнулся, что само по себе можно было бы считать чудом, он увидел сквозь слипшиеся ресницы клочок голубого неба над головой с оборванным облачком, застывшем между крышами городских зданий. Там же, в этом узком просвете он увидел купол Триединого храма, что возвышался на Старой площади. Золотой крест над куполом блестел в лучах утреннего солнца, заставив Якоба улыбнуться с такой радостью, какой он не испытывал последние двадцать пять лет.

XVI. Рюмка для нашего друга

Вечером на улице снова разрыдался дождь. Тугие капли хлестали звонкие желоба водостоков, барабанили по блестящей черепице и разбивались о горбатые булыжники мостовой. В трактире «Старое колесо» в этот вечер собралось довольно много посетителей – погода прямо-таки подстегивала согреться хорошим чаем или чем-нибудь покрепче. Две девушки с подносами, полными различных ароматных блюд и кружек с пивом, то и дело сновали между кухней и столиками.

В углу, прямо под раскидистыми оленьими рогами сидели трое мужчин. Самый старший из них, плотно сбитый обладатель густых бакенбард неторопливо разливал по рюмкам водку. Его собеседники молча пережевывали поданное жаркое. Когда розовощекая официантка принесла плошку соленых огурцов, она с недоумением заметила, как человек с бакенбардами наполняет четвертую рюмку. Уже собираясь отказаться – а подобные предложения поступали ей часто – она вовремя закусила губу. Другой его товарищ, худой парень в черном кителе, сидевший по правую руку от старшего, накрыл рюмку коркой хлеба.

- Это рюмка для нашего друга. – Пояснил еще один гость, покручивая густые рыжие усы.

Официантка кивнула и поспешно удалилась к более жизнерадостным посетителям.

Опрокинули по первой. Усатый крякнул и сочно захрустел огурцом. Тощий потянулся за кручениками из сала. Помолчали. Мужчина с бакенбардами поднялся из-за стола и снова разлил водку по рюмкам. Посмотрел на стоящую в стороне одинокую рюмку, кашлянул в кулак и сказал:

- Мы собрались здесь, вот уже четырнадцатый раз, и даст Бог соберемся еще, чтобы почтить память нашего друга. Как бы его не звали, кем бы он ни был, он спас нам всем жизнь!

- За нашего друга! – Ответил усатый. – Да будет земля ему пухом!

- Истину говоришь, Петро! – Поддержал парень в черном кителе.

Они выпили снова, а потом еще раз. Ровно пятнадцать лет назад, в грохоте войны с фризами, 5- бронемобильный корпус наступал на Зельбург. Петро хорошо помнил тот день.

Как командир машины, Петро сидел впереди, наблюдая за горящим, дымящимся полем в узкую смотровую прорезь. Шульц подавал снаряды сидящему в башне капралу Приштейскому, который наводил орудие, усмехаясь в усы и отправляя фризам раскаленные свинцовые подарки.

Отчасти это была его вина. Именно он, Петро, должен был заметить пушку, спрятанную в зарослях у дороги. Однако фризы увидели его бронемобиль раньше и точным выстрелом подбили его. Машина загорелась очень быстро, задымились топливные баки, но самое страшное – снарядом покорежило единственный люк наружу, и его заклинило. Бронемобиль с каждой секундой наполнялся дымом – экипаж пытался защитить лицо кусками ветоши, да только это слабо помогало. Шульц со всей силы пытался провернуть рукоятку люка, но тщетно.

И вот тогда-то и появился он. Из дыма и пепла выскочила долговязая фигура – молодой еще совсем парень. Он что-то крикнул, но контуженые механисты не смогли разобрать слов. К тому же вокруг не прекращался бой. И хотя войска Склавена наступали, тесня противника к реке, сопротивление оставалось жестоким. По броне звенели пули, рядом взорвалась граната, где-то поблизости стреляли орудия. Используя приклад винтовки как рычаг, солдат надавил на покореженный люк. Тот не поддавался. Тогда парень схватился за ствол и всем телом повис на нем. Приклад затрещал, но и люк со скрежетом начал открываться. Шульц и Приштейский уперлись в него изнутри и так, совместными усилиями, вытолкали его, открывая путь наружу.

Но экипаж не успел даже выскочить, когда с фризской стороны грянули пулеметные очереди. Свинцовый град осыпал бронемобиль и стоящего подле него парня. Тот ухватился рукой за башню, но ноги подкосились, и солдат упал прямо в дорожную пыль, а на его кителе заблестели черные кровавые пятна.

Как только пулемет умолк, вся троица выпрыгнула наружу и, схватив за руки своего спасителя, спустилась в придорожную канаву. Уже здесь Петро увидел, что одна из пуль попала парню точно в сердце. Никаких документов при нем не оказалось, а номерной жетон, судя по всему, оторвался с цепочки.

Корпус продолжал наступление, и солдаты не собирались отсиживаться в канаве. Сняв шлемы и почтив своего освободителя минутой молчания, они вновь выбрались на дорогу и с удвоенной яростью ринулись в атаку, вместе с простой пехотой. К вечеру берега Стрыжи были захвачены.

Все это случилось ровно пятнадцать лет тому назад. Но Петро и сейчас помнил лицо того парня - такое спокойное, если не сказать счастливое. Он лежал на мягкой подушке, подаренной осенним лесом, и даже дым и гарь войны словно обходили стороной это место в тем несколько минут, что механисты были рядом. Уходя, Петро обернулся. Большой огненно-красный кленовый лист, медленно кружась, сорвался с ветви старого клена, покореженного взрывом. Медленно планируя над дорогой, лист этот опустился прямо на грудь героя, словно орден за проявленное мужество.

XVII. Поединок

Про Штефана говорили, что он родился в море. Была ли его матерью синеокая ундина, или бледнокожая русалка с длинными изумрудными волосами, никто никогда не уточнял, но его потрясающее умение править лодкой, предсказывать шторма, находить рыбьи косяки и в нужном месте забрасывать ловушки на кальмара стало предметом зависти многих соседей.

Штефан жил в Ройгоре, маленькой рыбацкой деревушке к югу от Склавена, знаменитой своими копчеными моллюсками и песнями краболовов. Море здесь, как и по всему побережью, гостеприимностью не отличалось. Какими бы ни были обстоятельства рождения Штефана, еще младенцем он попал в семью местного рыбака, где и воспитывался в лучших ройгорских традициях. В итоге, он, конечно, не умел читать или писать, но стал мастером рыболовного дела.

Вот и сейчас, Штефан играючи забрасывал ловушки для кальмаров в семи милях от берега, стоя в своей старой крепкой лодке. Он не часто выходил в море один – желающих составить компанию в деревне было полно – но иногда, особенно в такие спокойные солнечные дни, Штефан хотел побыть наедине с морем.

Очередной прозрачно – белый скользкий гад отправился на дно лодки. Кальмары шли хорошо – жадные до наживы, они в считаные минуты набрасывались на приманку, и Штефан вытягивал их на белый свет. Сам-то он кальмарье мясо не любил, но на рынке за него давали неплохую цену - в Склавене эти моллюски в чести.

Невесть откуда набежавшие облака спрятали солнце и ветер немного переменился. Почуяв недобрый шепот скорого шторма, Штефан, несмотря на продолжающийся клев, решил возвращаться обратно. Поставив парус, который тотчас же наполнился ветром, Штефан взялся за рулевое весло, беспокойно оглядывая горизонт. Даже волны потемнели. Давно рыбак не помнил такой резвой бури – он видел, как спешно спускает паруса бриг, проходивший в паре миль севернее.

Вдруг лодка резко качнулась, словно ударилась о риф. От неожиданности Штефан слетел со скамьи, успев только ухватится рукой за борт. Из серой воды показалась шершавая спина огромного финвала. Увлекаемая волной лодка соскользнула с этой живой горы и только потому осталась цела. Кит повернулся на бок, поднял плоский, размером не уступавший парусу Штефана, плавник и с грохотом обрушил его в воду, осыпав лодку тучей ледяных брызг.

Поднявшись на ноги, Штефан огляделся. Ветер нес его судно в сторону берега, но гигантская черная тень у поверхности воды, снова разворачивалась в его сторону. Не мешкая, Штефан бросился к лежащему на корме гарпуну – в местных водах всегда можно было встретить моржей, и именно для охоты на них в лодке лежало это смертоносное оружие. На моржа, но не на кита! Штефан не мог припомнить ни одного случая, чтобы финвалы так близко подходили к берегу. Но сейчас он своими глазами видел плывущего на него монстра.

Прежде, чем горбатая морда кита ударила в нос лодки, Штефан метнул гарпун. Он попал и попал хорошо, но разве это могло остановить многотонную махину. Лодка не пережила удара – словно игрушечный кораблик она отлетела в сторону и попала под удар волны, мгновенно наполнившей суденышко до краев. Кальмары, еще живые, шевеля длинными щупальцами ринулись в родную стихию.

Штефан закрутился в бурлящей воде. Кит был прямо под ним, и в какой-то момент рыбак даже почувствовал под ногами его твердую спину – такую же твердую, как суша. Море услужливо подкинуло ему большой обломок мачты с обрывками паруса. Штефан с трудом ухватился за эту спасительную соломинку и постарался отплыть подальше от чудовища.

Кит же бросился на глубину. Гарпун угодил ему прямо в глаз – Штефан не промахнулся. Раненый зверь, сотрясая толщу воды громоподобными звуками, уходил прочь от опасного человека. Кто знает, может он и был дружелюбен, может не хотел погубить рыбака? Как несмышлёный ребенок, случайно раздавивший букашку, разве мог он знать, что лодка не выдержит его ударов? Как бы там ни было – финвал потерпел поражение. Букашка оказалась смертельно опасной.

Из последних сил цепляясь за мачту, Штефан вскоре понял, что его уносит в море. «Рожденный в море, в море и погибнет. Какая ирония!» - мог бы подумать он. Но Штефан был не мыслителем, а обычным ройгорским рыбаком – вот в чем соль. И как эта самая соль, как кальмары, как кит – он мыслил как часть Серого моря. Поэтому Штефан успокоился, расслабился и старался только лишь держаться покрепче за мачту, отдавшись на волю волн. Поединок с китом закончился, но начался новый, не менее опасный – поединок с морем.

Словно проверяя волю рыбака, волны швыряли его, как щепку, захлестывали с головой, затягивали под воду и снова выплевывали на поверхность. Словно стая кошек, играющая с обескураженной мышью, они били Штефана своими пенистыми лапами, шипели, закипая в неистовых водоворотах. Небо потемнело до черна, темнело и у Штефана в глазах. Скользкая мачта выскользнула из его ослабевших рук и исчезла в пучине.

Рыбаки нашли Штефана на следующее утро. Он лежал на гальке в изорванной одежде, раскинув руки и ноги. На его груди копошился большой белый краб, дергая острыми клешнями за плотную рубаху, пытаясь, видимо, добраться до плоти и позавтракать. Краба отправили в садок, и принялись за Штефана. Он оказался очень слаб и изранен, но жив. Удивительным образом, он смог вскоре сам встать на ноги и, поддерживаемый друзьями, дойти до дома.

А где-то в темных глубинах океана, в сотнях миль от берегов, медленно плыл раненый финвал. Больших трудов стоило ему избавиться от гарпуна, и хотя теперь кит ослеп на один глаз, боль только придавала ему сил. Он еще вернется к побережью Ройгоры и снова бросит вызов человеку, как повелел ему древний голос моря.

XVIII. Тысячный столб

Стальные пути, которым было предназначено связать Склавен с южными отрогами Тарских гор, медленно продвигались на восток. Там, где дорогу рабочим преграждали скальные породы – пробивали тоннели, а где начинались заболоченные низины – возводились насыпи. Символ могущества Склавенского княжества, эта железная дорога притягивала к себе множество людей: инженеров, архитекторов, простых механиков и рабочих. Впрочем, не все работали здесь по своей воле.

Карл поморщился, ругнулся и хлопнул себя по лбу. На его ладони расплылось кровавое пятно – очередному крылатому упырю пришел конец. Но неисчислимое множество его собратьев надоедливо зудело вокруг.

- Поганое болото, - проворчал Карл, отставив в сторону заступ. – Одна вонь и комары. Мы тут подохнем, это я тебе точно говорю.

Его товарищ, высокий крепкий мужчина со светлой бородой положил на твердую землю двухметровую стальную трубу и заглянул в выкопанную Карэлом яму.

- Маловато будет, – заметил он.

- Чего это? Для сваи в самый раз!

- Для столба-то да, а ты не пролезешь, – заметил бородатый. – Раз уж ты помирать собрался, надо тебя где-то прикопать.

- Да иди ты! – сердито ответил Карл и с яростью вонзил лопату в мокрую глину.

Часом позже, когда порядком уставшие рабочие уселись на одну громадную, поросшую мхом и осокой кочку и развернули обед, Карл огляделся по сторонам и прошептал.

- Слышь, Иван? Думается мне, надо бежать. Часовых нынче мало – полвзвода с лихорадкой слегло. Пока нас не покосило, дадим деру, а?

Иван задумчиво жевал краюху и ковырял пальцем мох. Он тяжело вздохнул и ответил:

- Карл, я уже почти год забиваю столбы для железной дороги, знаешь, сколько их уже на моем счету? Девятьсот девяносто шесть. Сегодня-завтра будет тысяча. Я как-то сидел и подсчитывал, сколько мне еще на мой срок работы выпадет, и насчитал: около двух тысяч свай. А значит сегодня у меня все равно что праздник – середина, видишь? Я хочу заколотить в землю все положенные столбы и уйти на свободу честным человеком.

- Вот ты баран! – изумился Карл. – Столбы какие-то считает! Ты подумай – завтра уже будем пить-веселиться в какой-нибудь корчме. А ты хочешь еще год кувалдой стучать и комаров кормить?

- Не хочу. Но надо – судьба такая, – мрачно ответил Иван.

Карл махнул на него рукой и взял в руки лопату. Остаток дня он работал с каким-то не свойственным ему рвением, вгрызаясь в землю, как заправский крот. В сумерках вокруг них заплясали огни – по всему болоту зажигали факелы патрули охраны, гудел, освещая темную воду и недоумевающих лягушек, исполинский локомотив, стоящий в сотне метров от конца рельс. На нем всю ночь работали генераторы и водонасосы, а в единственном, но весьма комфортабельном вагоне, располагались начальник строительства и капитан роты охраны.

Если бы в этот вечер оба дородных господина оторвались от игры в карты и выглянули в окно на окутанное дымкой болото, они могли бы заметить пригнувшийся силуэт, крадущийся между кустарников. Карл шел осторожно, стараясь не наступать на топкие участки, наблюдая за оранжевыми огнями факелов в темноте. Он не стал дожидаться конца работ – изредка где-то еще стучали кувалды, гудели пилы и разговаривали рабочие. В полной тишине Карлу пришлось бы двигаться совершенно бесшумно, но до тех пор пройдет еще с полчаса, и он будет довольно далеко, может быть даже в куда более приятном сухом бору, а не в этом дрянном болоте.

Иван не удивился, когда заметил, что Карл исчез. Он подтянул стальную трубу к глубокой яме, вырытой его беспокойным товарищем и, размахнувшись, обрушил на столб пудовую кувалду. Металл плюнул снопом искр, и труба углубилась в землю на локоть. Иван набрал полную грудь воздуха и еще раз ударил, а затем еще, и еще. Он устал до изнеможения – но перед ним уходил в землю тысячный столб, отмеряющий середину его искупления. Срок под горку пошел, как говорится.

Уставший, но счастливый, Иван уселся на ту же кочку, где они с Карелом недавно обедали. Где-то далеко в лесу, вторя ударам кувалды, раздались выстрелы, за ними последовал собачий лай и крики дозорных.

- Удачи тебе, дружище Карл, – сказал Иван, разглядывая высыпавшие на небе звезды. – Может, мы еще встретимся, через тысячу столбов.

XIX. Секрет господина Ноа

Семь сотен зрителей восторженно аплодировали, когда воздушные гимнастки благополучно приземлились на песок арены и изящно поклонились почтенной публике. Сидевшие в первых рядах дорого одетые господа оценивающе оглядывали девушек, словно размышляли, какое еще применение можно найти столь гибким фигуркам. Окутанные фатином и экзотичными перьями, многие их спутницы брезгливо и недовольно проводили уходящих гимнасток взглядами.

Однако, когда конферансье объявил следующий номер, все переменилось Тучный банкир Смаговский вдруг заспешил по своим делам, потрясая двойным подбородком, а группа иностранных дипломатов пересела подальше, на второй ряд, откуда охранники циркуса поспешно согнали каких-то студентов. Впрочем, беспокойство уважаемых господ оказалось излишнем. Несколько бравых ребят вынесли из-за кулис высокие стальные решетки и установили их по всему кругу арены. Это заняло у них несколько минут – решетки, явно тяжелые и крепкие, на широких опорах , должны были стать надежной защитой для зрителей. Сами по себе приготовления немало заинтересовали тех, кто впервые был на представлении. Тех, кто не видел господина Ноа.

Когда он появился на сцене, выступив из мрака и гордо оглядев зрителей, в зале раздались восторженные крики и возгласы. И не удивительно – мускулистый, двухметровый гигант, Габриэль Ноа производил впечатление. На его широких, поистине громадных плечах покоилась львиная шкура, а на черных, собранных в конский хвост волосах сияла в ярком свете ламп самая настоящая позолота. За ним на арене появились два тигра, привычно нырнувших через проход в решетке и оказавшихся на песке арены. Ноа вошел следом. Он, подняв руки, поприветствовал зрителей и скинул шкуру, оставшись в светлых широких брюках и такой же просторной рубахе, напоминающей восточный халат. Под тканью легко угадывались огромные мышцы, массивная широкая грудь - такого многие светские дамы не видели ни разу в жизни, и немудрено, что они смотрели на Ноа, как на чудо света.

По залу прокатился дружный вздох, когда один из тигров прыгнул прямо на Габриэля. Тот с улыбкой повернулся к зверю, слегка присел и, выбросив вперед руки, схватил тигра на лету. Рявкнув, полосатый хищник, совершенно обескураженный оказался поднятым над землей. Габриэль погладил зверя по голове и отшвырнул прочь, словно домашнюю кошку. Зрители были в полном восторге.

Представление продолжалось. Тигры прыгали друг через друга, подолгу сидели с открытой пастью, позволяя господину Ноа таскать их за хвосты в прямом смысле слова. В довершение всего, на арену вывели большого косматого льва, и Габриэль заставил того пройти круг на задних лапах, оглушительно рыча и пугая зрителей.

Под гром аплодисментов, Габриэль вернулся за кулисы. Збижек, сухой морщинистый старичок, что отвечал в сиркусе за костюмы, забрал у него шкуру и с трудом поволок на склад. Зверей рассадили по клеткам, а Габриель, изрядно проголодавшись, решил перекусить. Своя комнатка в здании Арены была лишь у нескольких артистов – и у Габриэля, конечно же, была. Пускай он с трудом умудрялся не задевать головой потолки, а спать приходилось немного согнувшись, Габриэль оставался доволен своим положением.

Представление в сиркусе окончилось, и гости стали расходится. Банкир Смаговский, тот самый, что спешно перебрался подальше от тигров Ноа, с трудом втиснулся в дорогой просторный экипаж, где его уже ждали три хорошенькие танцовщицы и хозяин арены Агуста – знаменитый в прошлом иллюзионист Бенедикт Блаум.

- Это было прекрасно! – Смаговский похлопал Бенедикта по плечу и с хохотом схватил одну из танцовщиц за обнаженную коленку. – Куда теперь? В Царево?

- Поехали, там нынче подают отличный коньяк. – Согласился Блаум. – Как тебе мое новое приобретение, этот дрессировщик, Ноа?

Смаговский поморщился.

- Так себе, ничего удивительного. Ты же знаешь, мне больше по душе девочки вроде этих. А твой укротитель… Все хотят знать, в чем его секрет? Думаю, каждый так может – что-то подсыпать тигру, льву, чтобы спокойней стали. А может мажется чем, мускусом, например, и они его а своего держат?

- Я и сам не знаю.- Ответил, пожав плечами, хозяин арены. – Я нанял его вместе со зверьми. Да и зачем мне оно? Людям нравится, они платят, чтобы взглянуть на него – это все, что меня интересует.

- Да и черт с ним, все они шарлатаны! Поехали гульнем, как подобает благородным господам!

Экипаж тронулся под щелчок кнута и вопли девиц, на которых Смаговский набросился прямо в салоне, словно голодный тигр.

Между тем, Габриэль Ноа сидел в своей коморке. Он только что прикончил приличный кусок говядины, не особенно уступавший тому, что достался тиграм. За все эти годы, Габриэль многое перенял у своих подопечных – они стали одной семьей, любящей и понимающей.

Ноа подошел к большому зеркалу в углу комнаты, возле которого он обычно наносил себе грим. Гигант расстегнул рубашку и стянул ее со своих здоровенных плеч, обнажив смуглую кожу и тугие канаты мышц. Все его тело, словно тигриная кожа полосами, было покрыто длинными и глубокими шрамами, белевшими в свете лампы. Каждый из них напоминал об ошибке, о недостаточно быстрой реакции, о глупости – а все вместе эти шрамы и были настоящим секретом господина Ноа.

XX. Машина перемен

"Губернатор Штеврин выступил с речью о снижении налогов на промышленное производство» - гласил размашистый заголовок на первой полосе газеты, которую листал Франц, пережевывая яичницу. Наряду с завтраком, утренние новости тоже приходилось порой пережевывать, потому что корреспонденты подавали их в исключительно выгодном для родной газеты свете, а говоря проще, на все лады расхваливали влиятельных людей и богачей Мара. Франц обычно над некоторыми статьями посмеивался, над другими - хмурился, но сейчас он по-настоящему злился. Что уж там, он просто ненавидел губернатора Отто Штеврина с тех пор, как тот выкупил оружейные фабрики, где работал Франц, и установил там свои порядки. Восьмичасовой рабочий день плавно превратился в десятичасовой, компенсации пострадавшим на производстве существенно снизились, а премии работникам-ветеранам и вовсе отменили. Недовольных было много, но люди держались за работу, какой бы она ни была.

Как губернатор, Штеврин тоже не устраивал жителей Мара, в первую очередь тех , кто считал жареную селедку на столе за праздничное блюдо. Для аристократии и промышленников он делал несравнимо больше — а вот рабочие, служащие и крестьяне из соседних земель только крепче ощущали на себе хомут налогов и вздорных законов. Работая почти без выходных, Франц едва сводил концы с концами, но многим рабочим — особенно старикам и ослабленным болезнями — приходилось куда хуже.

Над столом прожужжала большая муха, из тех, что обитают возле сливных ям. Она покружилась под потолком и пикировала на выцветшую серую скатерть, потом забралась на засохший с вечера кусок хлеба и, противно семеня лапками, поползла по нему. Франц бесшумно сложил газету трубой и хлестким ударом прикончил тварь, размазав ее по столу. Удар прозвучал как выстрел, отчего за тонкой стенкой перекрестилась пожилая вдова Трошич, а рассевшаяся на подоконнике стая серых голубей испуганно вспорхнула, ища укрытие в чердачных окнах.

Надо сказать, что Франц снимал свою комнатушку на самом верхнем, четвертом этаже многоквартирного дома на Зеленой аллее и смрад из сточных канав почти не донимал его. Кроме того, высокие тополя и липы, из-за которых аллею и назвали Зеленой, дотягивались своими ветвями почти до самых окон, скрывая от любопытных глаз этот островок покоя в жизни молодого оружейника.

Сегодня Франц встречал плотным завтраком свой единственный выходной за последние две недели. По такому случаю, он надел чистую рубашку и побрился, а, проснувшись, даже поймал себя на мысли, что стоит сходить в церковь. Впрочем, почти сразу отбросил эту глупую идею — Франц считал попов такими же чиновниками, наживавшимися на прихожанах, и не хотел брести в стаде овец, ведомых алчным пастухом. Он оставался верующим человеком, но тем более крамольной казалась ему мысль просить благословения у Бога на то, что предстояло совершить.

В отличие от Франца, господин губернатор крайне заботился о своей репутации примерного христианина. Каждый воскресный день он, совместно с женой и сыном, садился в свой шикарный экипаж и, в сопровождении взвода гвардейцев, направлялся в Собор святого Луки, что в Посвятах, на торжественное богослужение. Ирония судьбы состояла в том, что вся эта процессия проезжала по Зеленой аллее, прямо под окнами Франца. Оружейник всякий раз выглядывал в окно и бросал вслед тираду крепких слов, без всякой надежды быть услышанным. Но две недели назад все изменилось.

Франц только вышел со двора фабрики и свернул за угол Младышева тупика, когда с ним поравнялся высокий тощий юноша в клечатой кепи и похлопал по плечу, как старого знакомого.

- Франц! Что-то ты хмурый. Пойдем промочим горло, дружище! Я угощаю!

Франц помнил, что парень вроде бы работает на складе боеприпасов, но ни имени, ни должности этого радушного товарища не припоминал. Однако от предложения, конечно не отказался — не так уж и много развлечений выпадает на долю простого рабочего , чтобы осторожничать.

Они гуляли в трактире неподалеку от фабрики до поздней ночи. Откуда у Кшиштофа, как представился парень, столько денег, Франц не интересовался. Он, строго говоря, даже и не задумывался об этом, ведь Кшиштоф оказался самым интересным собеседником, с каким ему доводилось общаться. Они обсудили политику князя и министров, положение армии, и треклятого губернатора, которого новый друг оружейника так крыл матом, что Франц ощутил в нем чуть ли не родного брата. А когда глубоко за полночь, трактир опустел, Кшиштоф открыл Францу большой секрет: не все еще потеряно - есть люди и целые организации, что ставят своей целью борьбу с ненавистными чиновниками, вроде Штеврина.

- И, как ты догадываешься, я сам состою в таком обществе, - сказал Кшиштоф, подмигнув.

- Я тоже хочу бороться с режимом! - воскликнул Франц, вдарив по столу кружкой так громко, что дернулся задремавший было пьяница за соседним столом.

- Тише, тише, брат, - успокоил его Кшиштоф. - Считай ты уже одной ногой... Я за тебя поручусь. Только мы люди серьезные, а говорить всякий мастак. Тебе делом придется доказать свою преданность нашим идеалам. Понимаешь ли, ты живешь в очень удобном месте...

Выслушав предложение Кшиштофа, Франц без тени сомнений согласился.

Казалось бы, что можно сделать за две недели в одиночку, без особенных денежных затрат, полагаясь только на свои руки и смекалку? Но каждый вечер, вернувшись с работы и наскоро перекусив, Франц открывал гардероб и доставал оттуда ящик, полный причудливых деталей и механизмов. Он ковырялся с ними до тех пор, пока луна не заглядывала в окно из-за башни городской ратуши и гас фитиль в его домашнем газовом фонаре. Однажды он не пошел после работы домой, а направился на городскую свалку, где два часа рылся в мусоре. А если бы охрана на фабрике вывернула его карманы, то нашла бы в них много интересного. Но на его счастье, Франц работал здесь уже достаточно давно, чтобы стать своим в доску и никому и в голову бы не пришло, что он будет воровать кое-какие детали.

Дело сделано. Именно поэтому Франц проснулся сегодня в таком хорошем настроении, и даже чтение газеты не испортило его. Заслышав процессию губернатора — топот десятков копыт на мостовой — он подошел к окну и улыбнулся. Рука оружейника легла на нечто продолговатое, закрепленное на скобе, вколоченной в подоконник, и накрытое куском мешковины. Из окон летней ресторации на другой стороне улицы доносились звуки бодрой музыки — хозяин кафе распорядился сыграть в честь проезжавшего губернатора городской гимн.

- Посмотрим на вас, господин губернатор, когда я сыграю вам свою, траурную музыку. - Тихо сказал Франц, провожая экипаж взглядом.

Молодые листья на деревьях надежно скрывали фигуру Франца от посторонних глаз. Но нужно быть слабоумным, чтобы не понять, откуда ведется стрельба — и оружейник это понимал. Он любил весну, и , пожалуй, если ему не удастся скрыться через черный ход, он рад будет погибнуть за правое дело именно сейчас, в солнечные майские деньки. Впрочем, Кшиштоф дал ему револьвер, который не подошел бы для стрельбы по экипажу, но сгодиться, чтобы отстреливаться при отступлении. Его размышления прервала скрипнувшая входная дверь.

- Франц! - Прозвучал в коридоре женский голос. - Ты здесь?

Оружейник спрятал револьвер и вышел из комнаты, навстречу молодой девушке, которая стояла у входной двери, склонив голову и улыбаясь смущенно, как ребенок. Росту в ней было всего ничего, на полторы головы ниже невысокого Франца, а болезненная худоба не прибавляла привлекательности. И все же она была по-своему красива - чего стоили одни только большие голубые глаза и светлые пшеничные волосы, пускай и порядком растрепанные. Платье на девушке побывало не в одной передряге, судя по многочисленным заплаткам и швам.

Франц подошел к гостье и запер за ней дверь.

- Пойдем, я приготовил яичницу, — сказал он и , подумав, добавил. - Рад тебя видеть.

Франц смахнул со стола мертвую муху, хотя девушке доводилось завтракать и не с таким соседством. Со стороны эта странная пара походила на строгого брата и младшую сестру, вот только наблюдать эту «семейную идиллию» можно было не так уж часто.

- Эльза, - Франц смотрел на жующую девушку, как на забавную зверушку в цирке, со смесью интереса и чувства собственного превосходства. - Почему ты давно не заходила?

Блондинка перестала есть и посмотрела на Франца осуждающим взглядом.

- Так и думала, что ты начнешь...

- Нет, нет. Я просто интересуюсь. Мне в некотором роде уже неважно. - Взгляд Франца скользнул по накрытому чехлом приспособлению.

Эльза пожала плечами и фыркнула.

- Так зачем спрашиваешь тогда? Разговор поддержать? Господи, зачем я вообще к тебе прихожу?

- Хороший вопрос.

- Ответ еще лучше... потому что ты редкостная сволочь!

Через пять минут они уже были в постели. Залатанное платье валялось на полу, а его хозяйка обнимала ногами мускулистое тело Франца. Тот, в свою очередь, любил ее с такой первобытной яростью, что Эльза до боли закусила нижнюю губу, а ее простенькие железные серьги ритмично позвякивали, словно отмеряя время, принадлежавшее только им двоим.

- Скажи, Франц... - спросила Эльза, когда они лежали, обнявшись, в смятой кровати. - Почему это так по-другому?

- По-другому?

- Не знаю, как объяснить... Просто здесь я иногда чувствую себя нормальной женщиной, будто у меня есть муж и нормальная работа...

Франц нахмурился и поднялся с кровати. Эльза завернулась в одеяло и боязливо поглядывала на одевавшегося мужчину. Он был на грани припадка ярости, она как никто другой научилась замечать малейшие изменения в его настроении. Она его отлично знала, но кто он был ей, не понимала. Друг? Любовник? Любимый? Друзья не спят в одной кровати, любовники бывают у замужних дам, а не у проституток, а насчет своих чувств Эльза ничего не знала. Она просто никогда не видела любви, чтобы понять, как та должна выглядеть.

Франц открыл бутылку портвейна, на дне которой еще что-то плескалось, и наполнил пыльный стеклянный стакан.

- Всеми своими бедами мы обязаны продажным чиновникам и несовершенному общественному строю, - говорил Франц, смакуя портвейн, словно это было дорогое коллекционное вино. - Я давно об этом говорил, но не находил настоящих единомышленников. Но теперь я живу ради очень важного дела — сделать мир чуточку чище. Смотри!

Он подошел к окну и сдернул мешковину с продолговатого предмета. Эльза увидела незнакомый ей механизм, по виду напоминавший оружие, но гораздо больше и страшнее любого, что она видела. В окно механизм смотрел тремя толстыми трубками-стволами, над закрепленной к подоконнику скобой располагался сложный аппарат с множеством стержней и пластинок цвета начищенной меди. Под всем механизмом змеей вилась лента набитая большими патронами, напоминавшая новогоднюю гирлянду.

- Я называю это «Машина перемен», - не без гордости заявил Франц. - Скоро она скажет свое слово, а потом мы сделаем много таких машин и сможем померяться силой с врагом.

Эльза подошла поближе, завернувшись в одеяло. Она нисколько не стеснялась любопытных глаз с улицы, но не хотела простудиться у открытого окна. Кромка одеяла волочилась за ней по полу, собирая застарелую пыль.

Франц погладил свое детище, как будто оно было живым, и снова накрыл его мешковиной. Эльза только хотела коснуться машины, но он отвел ее руку и покачал головой.

- Кто знает, возможно нам с ней суждено изменить историю... - тихо сказал Франц.

- Это ведь оружие? - робко спросила Эльза.

- Лучшее оружие, какое мне доводилось делать. Достаточно спустить механизм, и на улицу прольется дождь из свинца.

Эльза с испугом смотрела на отливающие сталью стволы, улицу, по которой двигались фигурки прохожих и неспешно полз чадящий омнибус.

Этой ночью они спали вместе, а точнее, оба не спали. Эльзу напугала странная машина и «слово», которое этот механизм должен был, по выражению Франца, вскоре «произнести». Она чувствовала, что озлобленность Франца на власть имущих, в купе с незаурядным талантом инженера, не доведут его до добра.

Франц же, наоборот, обдумывал детали своей будущей работы. Она не виделась ему такой уж сложной: нужно было только дождаться губернатора, навести машину и запустить заранее взведенный механизм. Барабан раскрутит стволы и, прогоняя через патронник ленту, выпустит в экипаж все сто двадцать патронов за минуту. Учитывая, что прохожих на улице охватит паника, сам он сможет уйти незамеченным. «Машина перемен» вообще могла бы отстреляться без стрелка, сумей Франц придумать ей крепление жестче. Но, видимо, придется быть рядом и держать ее, чтобы наводка стволов не сбилась от отдачи – тогда весь боезапас уйдет сильно выше цели.

Утром Франц начал жалеть о том, что показал машину Эльзе. Когда она собралась уходить, Франц с трудом подавил в себе желание задержать девушку у себя, если надо связать и заткнуть рот. Видимо почувствовав его настрой, Эльза даже не осталась на завтрак и мышью шмыгнула за дверь.

По правде говоря, Франц не причинил бы ей боли. Он сам не понимал, почему так привязан к Эльзе, ведь в ней нет ничего особенного, ничего, что привлекает обычно мужчин. Кроме доступности, разумеется. Пожалуй, он просто жалел Эльзу, которой порой приходилось несладко, помогал ей, чем мог, да и не он первый начал тащить ее в кровать. «Без тебя ей будет еще хуже» - подумалось Францу. - «Через неделю бедняжка Эльза останется одна во всем мире».

- Я стараюсь ради всех Эльз в Склавенском княжестве, - громко ответил он самому себе. - Всех обездоленных и угнетенных. Разве моя или ее судьба важнее будущего всей страны?

***

Неделя прошла стремительно, и Эльза не сразу осознала, что сегодня именно тот день. Кому-то — и Францу в том числе — она могла показаться глупой, наивной девушкой, но давно уже догадалась, в кого будет стрелять «машина перемен». Губернатор Штеврин, являясь самым непопулярным политиком во всей стране, излишне беспечно разъезжал по городу каждое воскресенье — рано или поздно кому-нибудь пришла бы мысль его застрелить.

Но почему Франц? Неужели он больше всех пострадал от губернатора, чтобы решиться на такое? Нет. Франц еще неплохо жил, по сравнению с некоторыми рабочими. Быть может, всему виной его горячая натура?

Задумавшись, Эльза чуть не угодила под копыта лошади в темно-красной попоне. Всадник, сидевший на ней, выругался и замахнулся на девушку плеткой. Эльза отскочила в сторону и прижалась к стене, пропуская еще двоих всадников. Процессия двигалась по Зеленой аллее в сторону Посвятов, и Эльза увидела запряженный тремя вороными лошадьми экипаж губернатора. Весеннее тепло позволяло уже ездить с открытым верхом, потому она увидела и самого Штеврина — толстого усатого мужчину лет сорока, в просторном бежевом пальто, распахнутом на груди. Он смотрел по сторонам и время от времени приветственно поднимал в воздух ладонь. Напротив губернатора в экипаже сидела хорошо одетая женщина с золотистыми локонами, наверное, его жена, а рядом с ней — мальчик лет пяти-шести, в морской фуражке и ослепительно белом кителе. Он крутился и вертелся на месте, постоянно одергиваемый матерью.

Эльза словно только сейчас осознала, что в каких-то двух минутах езды отсюда у окна желтого кирпичного дома притаилась смерть. Прямо сейчас Франц снимает со своей ужасной машины ткань, наводит ее на дорогу и ждет. Он хочет убить губернатора, но он же не знает, что в экипаже его жена и ребенок! Он же не станет в них стрелять? Конечно нет, но что если Франц запустит машину, только завидев вдалеке экипаж? О, нет...

Эльза бросилась вперед, на дорогу, догоняя уезжавшего губернатора.

- Стойте! Вам туда нельзя! - кричала она. - Остановитесь!

Один из гвардейцев, сопровождавших экипаж, отстал, вынимая из-за пазухи плетку. Дождавшись, когда Эльза подбежит поближе он щелкул своим орудием перед самым ее лицом.

- Пшла вон! - рявкнул он на девушку. - Или получишь по морде!

- Но я же хочу предупредить... - промямлила Эльза, отступая назад под грозным взглядом всадника.

Тот не стал ее слушать и пустил коня рысью, догоняя процессию.

Эльза бросилась следом, бежала по другой стороне улицы, за деревьями и фонарными столбами, стараясь не попадаться на глаза гвардейцам. Она уже видела вдалеке дом Франца, ей даже почудились блики на хищных стволах «машины перемен». Девушка побежала быстрее. Она еще могла успеть, добежать до дома Франца первой, встать посреди улицы и докричаться до него, чтобы одумался...

Эльза услышала за спиной топот, но слишком поздно поняла, что ее преследуют. Трое парней в рабочей одежде догнали ее без труда, один из них схватил девушку за руку, а другой толкнул в нишу возле парадного входа здания . Эльза на секунду задохнулась, но попыталась вырваться или закричать. Ей тут же зажали рот, и девушка начала кусаться.

- Ты что же, шлюха, пожалела этого ублюдка? - прошипел на нее высокий тощий парень, стоящий напротив.

- Но там ребенок!- взмолилась Эльза, пользуясь тем, что снова могла говорить.

- Революция требует жертв. – сквозь зубы процедил плечами тощий, вынимая из кармана короткий стилет. - Держите-ка ее покрепче, а то запачкает вас кровью-то.

Эльза закрыла глаза, и в следующую секунду раздался оглушительный треск.

Сперва она почувствовала, что ее руки уже никто не держит — один из рабочих бросился наутек, второй пару раз дернулся и упал, взмахнув руками. Высокий парень с ножом успел только обернуться, и пуля снесла ему полчерепа. Брызги крови окропили Эльзу, она в ужасе закричала, и тоже бросилась бежать. На дороге бесновались лошади, кричали люди, краем глаза девушка видела как толстый губернатор залезает под экипаж. Гвардеец подбежал к ребенку и закрыл его своей мощной фигурой, а жена губернатора так и сидела в экипаже, с ужасом взирая на происходящее. Она не знала, да и не могла знать, что только что была на волосок от гибели. Из окна Франца все еще гремела «машина перемен», вколачивая свинцовые плевки в стену здания, все выше и выше того места, где только что стояла Эльза.

Забежав в проулок, девушка наконец-таки перевела дух. Здесь, в прохладной полутьме, доносившиеся с улицы крики и топот ног казался чем-то далеким и не таким страшным. Внезапно возникший из темноты силуэт заставил Эльзу тихо взвизгнуть.

- Тише.. - услышала она такой знакомый голос. - Ты вся в крови! Ты ранена?

Девушка бросилась на шею Францу, отчаянно мотая головой, и не стала сдерживать потоки слез, хлынувшие из нее водопадом. Франц сжал ее в объятиях, поглаживая по спине. А когда Эльза немного успокоилась, достал платок, стер с ее лица кровь, перемешанную со слезами, и, откинув мокрую прядь ее пшеничных волос, нежно поцеловал в лоб.

Эльза посмотрела на него широко распахнутыми глазами, словно увидела в первый раз и с дрожью в голосе пробормотала:

- Меня так еще никто не целовал....

- Ну, значит в твоей жизни наступают большие перемены, - с улыбкой ответил ей Франц.

Он сжал ее маленькую руку, и они исчезли вдвоем в темном проулке, навсегда оставив серый пыльный Мар в прошлом.

XXI. Людоед

Понедельник начался с грозы. На темно-сером небе вспыхивали молнии, холодный ливень заливал город под раскаты ленивого грома, а ветер трепал молодые тополя и липы по всей Злота Страде. Непогода очистила Склавен от людей – все они сидели по домам, по душным конторкам, складам и лавкам, в дорогих залах гостиниц, банков и ресторанов, на пыльных чердаках и в квартирах с тонкими стенками.

В конторе «Вальнард и братья» на углу Злота Страды и Бережего Бульвара, бушевала своя, ничуть не менее страшная стихия. Петер Вальнард, высокий, крепко сложенный мужчина немного за сорок, сложив за спиной руки, отчитывал подчиненных за допущенную на днях оплошность.

- Ганс, ты первостатейный идиот! – рычал Вальнард, прохаживаясь взад-вперед по кабинету. – Как ты мог перепутать посылки?

Ганс мялся с ноги на ногу и смотрел в пол, а его товарищ и вовсе сделал крохотный шаг назад, словно готовясь к побегу. Гром грянул за окном, и молнии осветили черную бороду Петера, делавшую его похожим на людоеда из старых сказок. Родись он лет на двести пораньше – неминуемо людоедом бы и стал, в этом не сомневался никто из работников.

- Слушайте сюда, оба! – скомандовал Вальнард. – Сейчас вы сядете за стол и напишете мне по семь оправдательных писем каждый.

- Семь? - воскликнул Ганс. – Кому же семь? Мы же только госпоже Фон Уле отправили не то, больше не было ошибок.

Вальнард подошел к сжавшемуся служащему и поднес огромный сжатый кулак к его носу.

- Ты у меня и семьдесят семь напишешь, будешь много говорить! – взревел Петер. – Пошли отсюда, к обеду жду письма.

Ганс и все еще подрагивающий после выхода от начальника Бряцлав, вернулись в свою часть конторы, где их дожидались бумаги на отправку и старая печатная машинка. За окном потихоньку ослабла гроза, но начинался затяжной моросящий дождь – самая унылая и печальная погода.

Ганс согнал с клавиш машинки неторопливого паука и принялся за работу. Бряцлав печатать не умел и не любил, а потому принялся выводить текст на бумаге ровным красивым почерком. Определенно, на написание семи писем он потратит куда больше времени, но какие же красивые это будут письма!

- Козел старый, – пробурчал Ганс, вновь потеряв клавишу с буквой «ё» и совершая над машинкой магические пассы. – Только орать и может.

- Ага, – согласился Бряцлав. – Плохой человек, злой. И зачем у такого работаем? Как будто в Склавене другую работу не найти.

- И не говори… А помнишь, как на прошлой неделе он тебя чуть не уволил, когда ты в его стол полез? А ведь сам же тебя и отправил забрать путевой лист. Я так думаю, что-то он там прячет.

Ганс огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивают ли их коллеги. Но сегодня, кроме них, в конторе был только водитель локомобиля, мирно похрапывающий в прихожей и старая телефонистка в приемной.

- Я думаю, он шпион. – заявил вдруг Бряцлав. – Сам посуди – все последние заказы, в основном, во Фризию идут. Во – вторых, чего он там такого в столе прячет, что на меня вызверился? А я знаю что, я видел. Блокнот у него там – тайный, кожаный. Он его как зеницу ока бережет – и все время, когда никого нет, что-то туда записывает. Стало быть, секретное что-то, шпионское. Надо бы его в полицию сдать, оборотня этакого!

В полицию, впрочем, никто не пошел. Дождавшись, когда начальник отправился на обед в соседнюю корчму, Ганс и Бряцлав, собравшись с духом, пробрались в его кабинет, чудом не потревожив глухую телефонистку, вязавшую шарф.

Устрашающая волчья голова висела прямо над широким столом господина Вальнарда, недобро поглядывая на двух перепуганных взломщиков. Стараясь ступать потише, Ганс обошел стол и взялся за медную ручку выдвижного ящика. Грянул гром – парень одернул руку, а Бряцлав вжался в угол, возле которого стоял.

- Да чтоб тебя… - тихо выругался Ганс, вытягивая нижний ящик наружу. – Не контора, а чертовщина какая-то.

В ящике обнаружился целый склад всякого хлама – сломанные карандаши, скомканные бумажки, свечные огарки, коробка с зажимами, огрызок яблока и моток бичевки. Среди всего этого лежал и заветный блокнот, лукаво поблескивая золоченным переплетом.

- Доставай, чего ждешь? – прошептал возникший за левым плечом Ганса Бряцлав. – Вот же он!

Ганс протянул руку и дотронулся до холодного, неприятного на ощупь блокнота. Парень готов был поспорить, что он сделан из змеиной кожи или из шкуры какой-нибудь и вовсе неведомой твари. Собравшись с духом, он вытащил блокнот и положил его на стол.

- Открывай! – дрожащим голосом сказал Бряцлав, и Ганс осторожно перевернул обложку.

На первой странице ничего не было, но, когда Ганс принялся листать блокнот дальше, он обнаружил, что страницы исписаны мелким аккуратным почерком. Иногда, в тексте появлялись красиво обведенные заглавия, довольно странные, вроде «Леший и колодец» или «Золотой орех».

- Что это такое? – недоуменно спросил Ганс. – Не похоже на шпионские доносы.

- Кажется, это сказки, – заключил Бряцлав, поправив очки. – Надо же! Никогда бы не подумал.

- Выходит, господин Вальнард, наш суровый и строгий Петер Вальнард – сказочник?

Бряцлав улыбнулся. Ему даже стало несколько стыдно, что он так плохо думал о своем начальнике. Но уже через миг бедняге Бряцлову, да и Гансу тоже, стало просто страшно – они услышали шаги Петера в коридоре. Мигом кабинет превратился в замок людоеда, а он сам, громыхая железными сапогами открыл дверь и уставился на попавших в ловушку работников.

- Вы как посмели в мое отсутствие шарить в кабинете! – побагровев от злости зарычал Вальнард, сжимая кулаки. – Что вы тут забыли?

- Мы думали вы здесь… -промямлил Ганс.

- Вон! – рявкнул Петер, и оба служащих мигом выскочили наружу, хотя Бряцлав и не смог скрыть улыбки.

Петер, задернул шторы и сел за стол. Открывая заветный ящик, он сразу догадался, что в нем кто-то рылся – ящик закрыли не до конца. Но господин Вальнард не пошел к подчиненным, чтобы обрушить свой гнев, как можно было ожидать. Нет. Он открыл блокнот, взял в руки перо, обмакнул его аккуратно в чернила и вывел на чистом листе большими буквами заглавие:

«Два глупых кролика».

XXII. Мечта

После нескольких дней, прошедших во власти беспощадной пурги и колючего восточного ветра, наконец-то настала ясная солнечная погода. Солнечная днем, а сейчас, когда тяжелогруженые вагоны с рудой отправились в столицу, и ночная смена спустилась на нижние уровни, над всем Медвежьим Зубом сияли бесконечные россыпи звёзд.

Марк, крепкий, чёрный от угольной пыли шахтёр, угрюмо брёл по тропе, ведущей от входа в шахту к посёлку. На полпути его догнал еще один рудокоп, куда более жизнерадостный, с несколько глупым, но добрым лицом и моложе Марка лет на десять. Его звали Лукаш.

- Здорово, брат, – сказал рудокоп, поравнявшись с Марком. – Давненько тебя не видать что-то, никак перевели на другой штрек?

- Ага, – ответил Марк. – Будь они не ладны. За сутки махина заглохла семь раз. Хоть бери кирку в руки и копай за место нее! А я не нанимался свежую жилу грызть… Кто-то значит мягкий базальт копает, а нам через гранит рубиться?

- Зато там платят побольше, – возразил Лукаш. – И смена всего четыре часа. Я бы там за хорошую сумму и киркой помахал.

- Скоро так и будет, что сами копать начнём. Вот увидишь, хозяин на всём экономит, и махины тоже скоро отключат. Зачем, если люди есть?

Над поселком по ночному небу пронеслась падающая звезда, но никто не загадал желания. Далеко-далеко, на самом краю горизонта, мерцала едва заметная красная точка – может быть, огни аэростата или сигнальной башни.

- Говорят, Нихлюдский когда-то тоже обычным шахтёром был, – вспомнил Лукаш. – Вот поди ж ты, поймал удачу, разбогател, сам стал промышленником, да каким! Денег – куры не клюют, весь Медвежий Зуб под ним, и в Загорье тоже есть шахты.

- Вор, – ответил Марк. – Он эти деньги у нас с тобой украл, и у остальных шахтёров. Никакой тут удачи нет, один обман. Разве он больше нас работает? Нет, сидит себе в замке, как царь, день-другой по шахтам проедется и снова домой, или в Склавен. Ну а то, что с низов, говоришь, начинал… Так, голову даю, выслуживал себе повышение, братишек сдавал управляющим или еще что. А ты говоришь удача…

Лукаш промолчал. Они направились в единственный трактир в поселке, откуда всю ночь доносились песни и музыка – шахтёры гуляли после тяжёлой смены. Здесь, за кружкой густого пива, Марк немного подобрел.

- Ну ничего, придет наше время, – загудел он, стирая с усов белые хлопья. – Знаешь, о чем я мечтаю? Возьмём кирки и пойдем крушить головы направо, налево. Всех прикончим – управляющих, смотрителей, приказчиков, лавочников. Ну и самих дворян, конечно. Всю эту сволочь к стенке!

- Страшные вещи говоришь, Марк, – покачал головой Лукаш. – А я вот мечтаю в Склавен переехать. Взять, значит, жену, детишек – и туда, в город. Открою мастерскую… И что, меня, по-твоему, тоже к стенке?

- И туда доберемся, – мрачно продолжал Марк, не глядя на Лукаша. – Всех по фонарным столбам развешаем! Что твои дети, жена? Надо шире думать – обо всём народе! А народу только тогда хорошо, когда кровь господская по улицам рекой течёт!

За соседним столиком трое шахтёров недоумённо посмотрели на красного от злобы Марка.

- Че смотрите, рожи? – прикрикнул на них Марк. – Или вам нравятся такие дела? Когда с вас последнюю шкуру дерут? Когда дети голодные дома сидят?

В кабаке одобрительно загудели. Народ заинтересовано подсаживался поближе к Марку, заказав еще пива. Кто-то не забыл угостить и оратора – Марк выпил штук пять или шесть к тому моменту, когда понял, что Лукаш ушел.

- Ну и черт с ним, с трусом, – заявил он во всеуслышание. – Коли нет стержня, то и пусть валит на все четыре стороны.

С четверть часа вещал Марк о том, как плохо живется шахтёрам в Медвежьем Зубе. Как то и дело ломаются добывающие махины, как плохо платят на старых выработках, как много работы на новых…

Он не заметил, как широко открылись двери, и в кабак вошли шестеро рейтар в стальных шлемах и с обнажёнными палашами. Они быстро растолкали толпу и схватили пьяного, но отчаянно сопротивляющегося Марка. Когда его выбросили наружу, Марк ошалело осмотрелся и увидел командира рейтар в чернёной кирасе и лисьем полушубке. Рядом с ним стоял Лукаш.

- Ах ты, предатель! – завопил Марк, вскочив и бросившись на недавнего приятеля. Впрочем, его тут же схватили и окунули пару раз лицом в снег. Шахтёр пытался что-то орать, но никто его не понимал.

- Сильно-то уж его не бейте, – попросил Лукаш командира рейтар. – Он перепил просто.

- Теперь его в тюрьму отправят, – ответил командир. – Все-таки друг твой, а ты донес на него… Не легко, поди, на сердце?

Лукаш недоумённо посмотрел на рейтара, проводил взглядом остальных солдат, загружающих в сани неистово брыкающегося Марка, и ответил:

- С чего бы? У меня есть мечта, и у него тоже, но лишь одной из них суждено осуществиться. Так пускай сбудется только моя.

XXIII. Подарок

Франц взял с недовольно скрипнувшей вешалки пальто, накинул его на плечи, слегка поежившись. Котельная уже три дня, как испустила последний дымок и заглохла, превратив отопительные трубы в безжизненных стальных змеев, опутавших стены старого многоквартирного дома в Речном городе. Предусмотрительные жильцы давно установили переносные камины, и теперь они бодро чадили из окон, согревая хозяев.

У Франца в комнате камина не было. Строго говоря, у него вообще мало, что было – кровать, обеденный стол и три старых табурета. На одном за ужином сидел он сам, на другом – жена, а третий табурет одиноко стоял в углу, ожидая ставших уже мифическими гостей. Друзья и знакомые не ходили к Францу домой: хорошие люди - чтобы не стеснять, а остальные – чтобы не есть голые щи из квашенной капусты.

Франц был беден, но даже он, когда удавалось заработать чуть больше обычного на верфи или в доках, откладывал кое-какую копейку. Сегодня в кармане его пальто позвякивали пятнадцать крон – очень приличные деньги для простого грузчика. Утром он вернулся с ночной смены в порту и, как только жена ушла на фабрику, достал из-под половицы свернутые купюры и отправился в город. Сколько раз видели старые стены квартирных домов такую картину! Но только не Франц, нет. Он не был горьким пьяницей или любителем дурмана. Сегодня Франц решил сделать жене подарок.

Он не задумывался, куда и когда будет Агата носить это платье – может быть вообще только дома, но Франц видел ее глаза, короткий взгляд брошенный на витрину магазина сквозь хлопья метели. И он достаточно знал свою жену, чтобы понять ее желания и мечты.

Спускаясь по темной, сто лет не мытой лестнице, Франц едва не наступил на что-то, метнувшееся ему под ноги. Выругавшись в неповторимом стиле портовых грузчиков, он разглядел в углу тощего кота с облезлым хвостом, дрожащего всем телом. Кот жалобно мяукнул, увидев человека и нерешительно шагнул в его сторону. Франц запахнул пальто – в подъезде было куда холоднее, чем дома – и молча пошел вниз. Но не дошел до низа каких-то три ступеньки.

Кот наверху снова мяукнул, и Франц остановился. Вернее, что-то остановило его, словно невидимая рука легла на плечо, тяжелая, но нежная. Франц развернулся и посмотрел на верхний пролет лестницы – кот был там. Из открытый подъездной двери проникал дневной свет, и теперь кот оказался золотисто - рыжим, хотя и несколько запущенным. Он продолжал дрожать, прижимая уши к голове и выгибая спину. На задней лапе кота Франц увидел загноившийся порез – с такой раной блохастый не долго протянет. На мгновенье человек и кот встретились взглядом, и Франц почувствовал такую жалость к этому несчастному зверю, что не мог больше стоять на месте. Он протянул руки к усатой морде, но кот в страхе попятился назад.

- Эх ты, бедняга! – Сказал Франц, поднимаясь обратно по лестнице. – А мне даже нечем тебя накормить.

Он взял съежившегося кота на руки, и тот, поняв, что человек не опасен, прильнул головой к широкой груди грузчика. От человека исходило тепло, настоящее тепло, которому нечета даже теплые батареи в котельной, а уж когда рыжий оказался за пазухой пальто, он и вовсе заурчал от блаженства.

В мясной лавке Франц уговорил хозяина уступить ему куриные потроха за несколько копеек, там же нашлась маленькая миска. Кот поел, жадно запихивая в себя кусочки сизого мяса, а подмастерья собрались вокруг него, норовя погладить и подергать за хвост, пока мясник не разогнал их всех, включая самого Франца.

- Купил – уходи, не мешай работать! – Рявкнул он, потрясая окровавленным топором. При этом лицо мясника настолько напоминало висящую позади него свиную голову, что Франц едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

По-настоящему нервничать новоиспеченный хозяин кота начал у фельдшера, который, осмотрев животное, задумчиво покачал головой. Кот с любопытством озирался в кабинете, полном склянок, порошков и всевозможных запахов, его уши и ноздри не знали покоя, и даже руки врача, ощупывавшего рану, не могли его отвлечь.

- Загноилось прилично. – Заключил фельдшер. – Но, если вскрыть, хорошенько прочистить, зашить, сделать пару уколов… Жить будет. Правда, сами понимаете…

Когда Франц вынес наружу кота с перебинтованной лапой его карман стал легче на пять крон. Фельдшер немало удивился, когда бедно выглядящий парень с легкостью отдал деньги за лечение кота, а Франц уже решил для себя, что может купить платье и в рассрочку. Десять крон сегодня, а остальное отдаст до Пасхи, портной наверняка на это согласится.

Магазин, в витринах которого, все еще ждало свою обладательницу роскошное бирюзовое платье, располагался возле Речного рынка – не самого респектабельного места в городе. Право сказать, и сам магазин, и одежда, что в нем продавалась, далека была от действительно дорогой и модной, но для большинства местных жителей даже пятнадцать крон за какое-то платье казались фантастической суммой. Куда большей популярностью пользовались гудящие поблизости кабаки и торговые ряды, где позвякивали медяки, велись политические дебаты и сияли в улыбке золоченые зубы гадалок.

Через этот рынок и продирался Франц, держа на руках порядком напуганного кота. Откуда не возьмись с громким лаем взвилась под ногами грузчика черная дворняга, заставив кота еще сильнее съежиться. Потом кто-то даже поинтересовался ценой животного. Франц посмотрел на беспомощное выражение рыжей мордочки, и окончательно решил, что кот теперь – его.

Когда шумный гвалт рынка остался за спиной, Франц увидел прямо перед собой ту самую витрину. Даже на манекене платье смотрелось чудесно, так насколько же прекрасной будет в нем Агата! Переборов смущение, Франц потянул ручку и зашел внутрь. Портной, толстый лысеющий мужичок, увешанный подушечками с иглами, словно еж, недовольно посмотрел на зашедшего в магазин мужчину с котом за пазухой.

- Не подаем, – буркнул он и махнул рукой, выпроваживая их наружу.

- Меня интересует платье. Для моей жены, – ответил Франц. – Деньги есть, вот…

Он запустил руку в карман и не обнаружил там ничего. Ни в одном, ни в другом, нигде… Судорожно роясь в карманах, посмотрев даже по сторонам, Франц с ужасом осознал, что десять крон пропали!

- Ну да, конечно. – Злорадствовал портной. – Говори больше. Все, проваливай! Погрелся и будет. Хочешь, чтобы я позвал полицейского?

Оказавшись на улице, Франц ощутил внутри себя невообразимую горечь. Он смотрел вокруг, на людей, дома, проползавшие по улице экипажи и корил себя за то, что не смог уберечь деньги. Чья-та рука, знать, погуляла в его карманах, пока он пробирался через рынок. Кот за пазухой положил лапу ему на грудь, а мордой ткнулся в подмышку. И Франц, покрепче обняв животное, побрел в сторону дома.

Когда Агата пришла домой, выяснилось, что она тоже не забыла о годовщине свадьбы. Франц стоял перед ней, разглядывая именную гравировку на элегантной складной бритве. Очень полезная и без сомнения красивая вещь – наверняка Агате пришлось потрудиться, чтобы ее достать. О своем провале Франц никак не мог сказать… Сердце сжала горькая обида.

Кот, уже начавший осваиваться в квартире, выглянул из-за ног Франца, с любопытством уставившись на женщину. Агата не сразу заметила его, но когда увидела, то восхищенно воскликнула:

- Франц! О, Господи, ты что, купил мне кота?

-Ну… - замялся Франц. – Можно сказать и так.

Восторгу Агаты не было предела. Она схватила удивленное животное и закружилась с ним в забавном вальсе, отчего кот жалобно замяукал. Потом прижала к груди и посмотрела на мужа любящим взглядом. Франц понял: ни одно платье в мире не сделало бы ее такой счастливой, а, значит, подарок удался.

XXIV. Тихий омут

После пыльного и душного Склавена, опушка леса показалась Збиславу настоящим раем. Его согревало теплое летнее солнце, обдувал легкий ветерок и окружали медовые запахи полевых цветов, благородные ароматы хвои и пряные нотки перегноя. Збислав шел по хрустящей земле, осматриваясь вокруг. Опытный глаз художника видел куда больше, чем взгляды обычных людей – оттенки листвы, игру света и тени, яркую палитру красок в россыпях земляники. Но Збислав шел дальше - туда, где шептались камыши и порхали большие яркие стрекозы.

Берега реки оказались довольно крутыми. Судя по всему, во время весеннего половодья, вода подмывала песчаный берег и тот осыпался, становясь только круче с каждым годом. Збислав мало разбирался в естественных науках, но зато он понимал в красоте – и здешние места ему приглянулись. Он нашел подходящую лужайку, нависавшую над рекой и поставил там свой мольберт, разместившись на самой границе тени от двух мохнатых сосен. Отсюда открывался прекрасный вид на противоположный берег – золотистый песок, узловатые корни деревьев, обрамлявшую тихий омут осоку и меховые початки рогоза. Немного воображения, и Збислав смог представить прячущихся в зарослях русалок и мокрую лысину водяного между листьев кувшинок.

Такие затоны издревле считали местом обитания нечистой силы, но Збислав находил это совершенно нелогичным. Может виной тому стало ласковое весеннее солнце, может теплый ветер, может ароматы хвои и пряный речной дух – но художник ощущал только истинную благодать и единение с природой.

Первые мазки Збислава легли на холст, вырастая в ствол дерева, нависшего над водой – центрального объекта картины. Кисть танцевала в руках художника, превращая его бесплотные мысли и образы реального мира в единое целое, создавая новую реальность, так похожую на пейзаж перед его глазами, но вместе с тем совершенно особенную. Вокруг Збислава кружили стрекозы, зависая перед картиной на мгновение, разглядывая ее тысячами глаз и резко улетая прочь, к воде. Иногда они отваживались присесть на края широкополой шляпы художника, но стоило тому поднять руку, они взмывали ввысь. По поверхности омута – того, настоящего, что темнел внизу, расходились то и дело круги – скорее всего, это орудовали в придонном иле толстогубые лещи.

Большая жаба цвета мокрой глины тоже наблюдала за гостем. Всеми своими бородавками чувствовала она исходившую от него магию и поспешила убраться в безопасную густую ряску, чтобы не превратиться невзначай в царевну или кого похуже. Омут, все такой же тихий на первый взгляд, накрыла тень от проползавшей по небу случайной тучи.

Збислава разморило на солнце. Время шло, и благодатная тень отступила, оставив блестящую лысину художника беспощадным солнечным лучам. Поминутно зевая, Збислав отложил в сторону кисть и потянулся. Картина, написанная на добрую треть, освещенная солнцем, художнику определенно нравилась. Он обычно строго критиковал свои же работы, но не сегодня – судя по всему, намечался его первый настоящий успех, может быть даже шедевр! И только накативший сон грозил все испортить.

Збислав решил спуститься вниз, к воде, чтобы умыться и сделать небольшой перерыв. Спуск оказался куда круче, чем он предполагал, и даже эти несколько метров преодолеть оказалось не так-то просто. У кромки воды художник снял шляпу, присел и опустил ладони в мутноватую буро-зеленую воду. Тотчас же впереди мелькнула тень – гревшаяся на солнце рыбешка испуганно ушла на глубину. Збислав улыбнулся и зачерпнул воды. Умывшись, он уселся на песок и открыл фляжку с кофе. Из всех напитков он предпочитал именно его, не жалея денег на дорогую экзотику. Помимо прочего, кофе мог отогнать сон, что было бы как нельзя кстати.

Путь наверх по песку оказался даже легче – Збислав просто цеплялся за торчащие корни и карабкался вверх. Выбравшись, художник уселся за мольберт и вновь взял в руки кисть и краски. Смешав оттенки бурого и зеленого, добавив немного лазури, он принялся за воду со всеми ее переливами и отблесками.

Несмотря на кофе, сонливость вернулась очень скоро. Збислав поминутно клевал носом, в последний момент успевая одернуть от холста руку с кистью, дабы не оставить смазанного следа. Может и стоит немного поспать? Часик-другой, а там, глядишь, жара спадет, и можно будет спокойно закончить картину. Но Збислав отмахнулся от этих мыслей, протер глаза руками и сделал еще пару глотков холодного кофе. Теперь он принялся за небо, белым пятном оставшееся над ожившей водой и зарослями. Набросав голубой фон, художник вдруг подумал, что видит свою картину слишком живой, словно смотрит на омут в окно. Даже настоящая вода и деревья казались какими-то блеклыми на фоне потрясающей живости красок и оттенков на холсте.

И все же, закончив последнее облачко и мастерски наметив в омуте его отражение, Збислав выронил из рук кисть и медленно опустился на траву. Дурманящий аромат проник в его сознание, и художник заснул крепким и спокойным сном. В нем играла музыка, еле уловимая, будто бы исходящая из самой земли или со дна омута, и яркие, разноцветные стрекозы кружились ей в такт прямо над головой улыбающегося Збислава, а потом и он сам принялся пританцовывать вместе с ними…

***

Через пять дней поиски молодого художника Збислава Нежа решено было прекратить. Картину, несомненно написанную им в последний день, когда беднягу видели живым, нашли почти сразу, на обрыве возле заросшего омута. Судя по всему, Збислав писал с натуры, когда его схватили. Наверняка похитители еще затребуют выкуп, но с каждым днем надежда на это таяла. Близких родных у Збислава не было, а двоюродная сестра, приехавшая по такому случаю из Мара, за пару дней вступила в права наследования и продала картину, вместе со всеми остальными работами Збислава в Склавенский музей искусства. Другие работы малоизвестного художника почти сразу отправились на аукцион, но последняя пришлась смотрителям музея по душе. Чего только стоила связанная с ней история! Картину, с легкой руки старшего смотрителя названную «Тихий омут», разместили в одном из самых больших залов, на почетном месте. По общему признанию, и даже по мнению людей искусства, картина была великолепна. Смотревший на нее словно сам переносился в погожий летний день, на берег заросшего омута, на мягкий ковер травы и хвои. Облачка на картине, как настоящие, белели на небосклоне, камыши, казалось, сейчас зашуршат на ветру, а спящий на берегу человек в широкополой шляпе – уж не живой ли он? Нет, конечно. Это лишь игра оттенков и воображения – магия настоящего искусства.

XXV. Крысёныш

Если спуститься вниз по Страда Димитра, обогнуть склады Северной Торговой Гильдии, а затем, преодолевая выбоины и огромные глубокие лужи на разбитых мостовых Смрадного угла, повернуть к Красному дому, можно оказаться в самом, пожалуй, неприятном месте во всем Склавене. Здесь еще десять лет назад, разрослась невиданная свалка – уже не найти, и не вспомнить тех мерзавцев, что первыми вывалили в здешние канавы мусор, ставший теперь своеобразной достопримечательностью квартала у Красного дома. Местные жители нередко ловили работяг, привозивших сюда отходы, разбивали их телеги, попросту били морды. Но нескончаемый поток нечистот с городских фабрик и из более благополучных районов не прекращался. Не далее, как сегодня утром, большой проржавелый локомовоз с завода Цвенга вывалил в разросшуюся в канаве осоку гору протухших рыбьих голов и хвостов. И, в отличие от разом набежавших бродячих собак и кошек, местные жители проклинали мусорщиков и самого Цвенга, и лишь вооруженная охрана помешала им разломать локомовоз на мелкие части.

Поль сидел на берёзовом чурбачке на берегу вяло текущей канавы, где всё чаще теперь проплывали рыбьи хвосты. Он подумал, что канава теперь стала куда больше похожа на настоящую реку, и даже представил себе ослепительно белый парусник, стремительно рассекающий желто-зелёные воды. Поль настолько привык к царившей в округе вони, что чувствовал сквозь неё истинную весеннюю свежесть.

Перед бродягой стояли три перевёрнутых кружки из грубой глины, одна с отколотой ручкой, а рядом с ними сидел, нахохлившись, темно-серый крысёныш, размером с ладонь. Он втягивал носом воздух, принюхивался, пробежался между кружками, и, наконец, остановился возле той, что с отколотой ручкой. Поль улыбнулся и поднял кружку. Под ней оказался кусочек сухаря, и крысеныш тут же схватил его лапками и принялся грызть, словно заправская белка.

- Учуял, – заключил Поль. – Вот же какое животное! Людям бы твой нюх!

Люди угадывали очень редко. Отчасти потому, что Поль умел ловко прятать металлический шарик в руке, и переставлял уже пустые кружки. Он не любил обманывать, но, если он так не делал, Громила Михей бил Поля по спине и голове, кричал на него. И на следующий день Поль снова сидел возле Речного рынка, раскручивая три кружки. Одна игра в «напёрстки», как издавна называлось это азартное развлечение – десять грошей, почти что кружка пива или две булки серого хлеба. Вроде немного, а с другой стороны – тоже деньги. Бывало, проигравшиеся кидались на Поля с кулаками, но тогда, словно из-под земли, появлялся Громила Михей и мигом успокаивал буянов. С его-то габаритами! Михей казался Полю гигантом из сказок, злым гигантом, вроде великана Циклопа или его братьев. Бродяга боялся и ненавидел Михея, но сегодня, наблюдая за крысёнышем и греясь в лучах весеннего солнца, он твердо решил завязать с «напёрстками». Пускай Громила Михей придёт сюда и поломает ему все ребра, пускай отберёт спрятанные в портянках двадцать грошей – пускай! Зато на душе больше не будет так тяжело, когда очередной работяга понуро бредёт прочь с пустыми карманами.

Не прошло и часа, как в окрестностях Красного дома раздался зычный возглас, от которого, казалось, шарахнулись даже непробиваемые помойные крачки.

- Поль! Сукин сын, где ты есть? – ревел Громила Михей, раскидывая сапогами консервные банки и грязную ветошь. Он пробирался к канаве, и у Поля похолодело внутри. Крысёныш, почуяв опасность, юркнул в складки мешковины, служившей Полю постелью.

Увидев свою жертву, Михей ускорил шаг, посылая проклятия в сторону нерадивого бродяги, мусора и всего Смрадного угла. Подойдя к дрожащему, испуганному Полю, он, недолго думая, наотмашь ударил того в лоб. Бедный Поль, как тряпичная кукла отлетел назад, к самому краю канавы.

- Я тебе говорил, что убью, если не будешь слушаться? – Кричал Михей, пару раз пнув скрючившегося Поля. – Почему ты не на рынке? А? Кто мне деньги будет зарабатывать?

Поль что-то промычал, но Михей и не подумал остановиться. Он достал из-за пояса толстую кожаную плеть и вытянул ею Поля поперёк спины, отчего тот завопил не своим голосом.

- Я тебя пригрел, вытащил из твоей деревни, чтобы ты даром сидел у меня на шее? Получай! Еще раз я не увижу тебя в девять утра у рынка – так легко не отделаешься.

- Я… не пойду… - прохрипел Поль, улыбаясь сквозь слезы. – Не могу.

Михей отпрянул от бродяги, словно от прокаженного. Казалось, он никак не ожидал получить такой ответ. Впрочем, Громила умел уговаривать, и делал это много-много раз. Он, с наигранным сожалением вздохнул, и вынул из сапога большой нож.

- Что ж, очень жаль. Ты действительно хорош в «наперстках». Был.

С этими словами, Громила Михей замахнулся на Поля, ожидая, что тот замолит о пощаде. А бродяга, вместо этого вскочил на четвереньки и пополз прочь от своего мучителя. Тот засмеялся и пошёл за ним, щелкнув для острастки плетью.

- Не бери грех на душу, Михей, – сказал Поль, когда уткнулся в кирпичную стену, и ползти стало некуда. – Неужели в тебе больше ничего не осталось?

- Заткнись, крысеныш, – пробурчал Громила. – Нет никакой души. Это все сказки для соплежуев.

Михею оставалось пройти еще пару шагов, до запертого в углу Поля, когда он вдруг споткнулся о битый кирпич и потерял равновесие. Поль, воспользовавшись моментом, вскочил на ноги и толкнул Громилу. Легонько толкнул, но этого оказалось достаточно. Тот потерял равновесие и скатился в канаву, подняв тучу грязных брызг. Упав, Михей крепко приложился головой о бетонное дно. Он вырубился и затих. Пожалуй, впервые Поль видел Громилу таким умиротворенным. По его лицу бежали жёлтые потоки, оставляя в густой бороде обрывки бумаги и грязные щепки.

Поль смотрел вниз на лежащего в канаве Михея, словно Давид на поверженного Голиафа. Крысёныш выбрался из укрытия и забрался на плечо к Полю. Тот вытащил из кармана кусочек сухаря и вручил питомцу.

- Что ж, наверное, после этого нам стоит убраться из города. – Добавил он, засучивая рукава и спускаясь вниз к поверженному Михею.

***

Очнувшись на драной мешковине, Громила Михей первым делом выругался. Все лицо его покрылось засохшей на солнце грязной коркой, добротный жакет оказался безнадёжно испорчен. Поля нигде не было. «Сбежал, собака» - подумал Михей, с трудом поднимаясь на ноги и почесывая ушибленную макушку. Он помнил, как упал вниз, помнил удар и темноту перед глазами. Кто-то вытащил его из канавы, должно быть… Громила, пошатываясь, подошел ближе к потоку. Вода в канаве заметно поднялась, превратив её в настоящий помойный канал – вода всегда поднималась после полудня, когда завод Цвенга сливал отработанные воды. Впрочем, Михей не придал этому значения, а лишь выругался от досады, что мерзкому Крысенышу Полю удалось ускользнуть.

XXVI. Жадность

Чайки не гнездятся на острове Лурд, с тех пор, как на нем образовалось маленькое рыбацкое поселение – артель Збигнева Синяги построила тут временное обиталище, чтобы жить здесь в разгар сезона ловли. Обычно в дневные часы поселок пустовал, а вечером усталые рыбаки наскоро ужинали и отправлялись спать. Но сегодня большой артельный зал гудел - здесь собрались десятки людей, молодых и старых, матерых и неопытных, похожих и очень разных, как морские обитатели, которых они доставали из глубин. Сегодня здесь праздновали окончание войны.

Олаф Дугсенн держал кружку с пивом, высоко подняв её над столом. Его длинные седые усы, словно моржовые бивни свисали вниз и угрожающе подрагивали при каждом слове.

- Мы собрались здесь для того, - начал он и после небольшой паузы, вдохнув побольше воздуха, громогласно продолжил, – Чтобы заключить договор со Збигневом Синягой. Пять лет враждовали мы на водах Серого моря, портили друг другу сети и били морды в кабаках по всему побережью. Но сегодня мы приехали сюда, чтобы покончить с этим!

Собравшиеся одобрительно загудели. Сам Збигнев восседал на кресле, напоминающем трон. Впрочем, густая, широкая, словно лопата, чёрная борода и глаза, с хитрым прищуром наблюдавшие за гостями, и без того выделяли его из толпы. Збигнев. слушал своего давнего врага и молчал.

- Доходило и до схваток баграми, – продолжал Олаф. – Троих унесла эта бессмысленная война. И все из-за чего? Из-за косяков макрели вдоль западного берега. Разве это стоит человеческих жизней? И потому, я предлагаю Збигневу забыть старую вражду. Пускай он со своей артелью ходит от устья Белы до Дардийских скал, а я пойду южнее. Как вам моё предложение?

Синяга фыркнул. В толпе послышалось недовольное бормотание и ругательства. Все знали, что южнее Дардийских скал рыбы особенно много, и именно там случались все стычки рыбаков. Олаф ждал решения Збигнева, пряча в усах ухмылку. Зал смолк в ожидании, и теперь слышно было, как шумит прибой у берегов острова. Люди Дугсенна чувствовали себя словно рыбы в воде – на якоре в бухте их ждал большой паробриг с сотней моряков на борту, и если Збигнев вздумает упрямиться, они устроят ему хорошую взбучку.

Чернобородый глава артели поднялся со своего кресла и медленными, тяжёлыми шагами направился к своему давнему сопернику. Олаф, тоже далеко не маленький человек, почувствовал себя утлым судёнышком, на которое надвигается гигантская чёрная волна. Он чувствовал поддержку своих людей, но, тем не менее, ощущал и страх.

Збигнев подошел к Дугсенну вплотную и положил руку на его широкое плечо.

- Ты нашел хороший выход, – сказал он и, оглядев собравшихся, добавил: – Для себя. Но, по правде говоря, мне тоже осточертела эта война. И я согласен на раздел.

Олаф не смог сдержать вздоха облегчения.

Несмотря на то, что некоторые рыбаки из артели Збигнева в знак протеста покинули зал, для большинства случившееся стало хорошей новостью. Пиво лилось рекой, откуда-то притащили бочонок портвейна, довольные рыбаки горланили песни и обменивались рукопожатиями. Особенно счастливы были люди Дугсенна – теперь-то никто не будет мешать им ловить макрель на юге!

Збигнев, раздвигая рыбаков плечами, дошёл до двери и выбрался в прохладный осенний вечер. Ступая по скользким камням, он вышел к причалу, где покачивались пришвартованные лодки и небольшой парусный шлюп. Жалобно кричал где-то далеко буревестник, да и тёмное на горизонте небо не предвещало ничего хорошего.

В миле от берега стоял паробриг Олафа, с высокими, похожими на кресты фальшмачтами и чернеющей между ними трубой. Его серые борта сливались со свинцовый небом и только флаг княжества ярким алым пятнышком трепетал на ветру.

- Красавец, не правда ли? – спросил Олаф, подходя к Збигневу. Он тоже решил подышать свежим воздухом и пообщаться наедине.

- Неплох, – согласился Збигнев. – Я не люблю воевать, но и месить пустые воды мне тоже не по нраву. Ты ведь понял, что мне не по душе твои условия.

Олаф удивлённо посмотрел на собеседника и деланно усмехнулся.

- Ты согласился на всё. Пойдешь на попятную – и я сообщу своим на паробриге. Они здесь камня на камне не оставят, а тебя бросят на корм акулам!

Синяга кивнул и снова посмотрел на корабль. Он широко зевнул, и в тот же миг на корме паробрига раздался взрыв. Звук достиг причала не сразу, поначалу Олаф увидел только яркую вспышку. Но затем над бригом повалил черный дым, а пламя постепенно окутывало деревянный корпус корабля. Дугсенн бросился к воде, словно мог что-то сделать, но ему оставалось только шипеть и сжимать кулаки. Наконец, он обернулся к Збигневу и обрушил на того поток отборных ругательств.

- Потише, Олаф, – ответил с улыбкой Синяга. – Ты же все-таки в гостях.

Глава артели запустил руку за пазуху мехового жилета и вытянул наружу крупнокалиберный забойный револьвер.

- Я был бы согласен на раздел, Олаф, на справедливый раздел. Но твоя жадность тебя же и погубила, – добавил он, направив ствол на одеревенелого рыбака. – Поэтому, если не хочешь бороздить воды подземного мира, проваливай со своими людьми куда подальше от нашего побережья. На север, к Полуночному берегу, да хоть на край света. Помни, что в следующий раз, когда я тебя увижу, я прострелю тебе башку.

Никто из людей Дугсенна не захотел последовать за своим поверженным предводителем. Ветер нещадно трепал седые усы Олафа, когда он сел в лодку, чтобы навсегда оставить берега Лурда. Еще утром он был владельцем превосходного корабля и, в перспективе, богатым человеком, а сейчас…

Черный, в грязных разводах баклан, круживший до того над лодкой, приземлился точно на нос и разглядывал теперь Олафа. Птица, известная своей жадностью, и самый жадный человек всего Склавенского залива остались вдвоем перед лицом неизвестности. Олаф оценил иронию, а потом плюнул и взялся за весла. Его ждали новые земли и, быть может, новые возможности для наживы.

XXVII. Змея и роза

Блестящий открытый локомобиль остановился напротив высокого решетчатого забора, за которым непроницаемой стеной разрослись кусты диких роз, наполненные благоуханием и размеренным гудением пчел. Из локомобиля, дождавшись, пока водитель сбросит пар, вышел молодой человек приятной наружности, в костюме-тройке и котелке. В правой руке он держал коричневый кожаный портфель с блестящей латунной застёжкой.

Внимательно изучив гравированную табличку на воротах, увитых подсохшим плющом, он удостоверился, что они не заперты, и, оттолкнув протяжно скрипнувшую створку, вошёл в сад. По узкой, вымощенной серой плиткой дорожке, человек направился к спрятавшемуся за садом двухэтажному особняку, где его ждала очень выгодная сделка.

Сад вокруг казался кусочком сказочного леса в пригороде Склавена. Дикого леса – такого, где живут ведьмы и оборотни, леса из страшных сказок. И это посреди солнечного дня! Даже Ольгерду, небезызвестному антиквару Ольгерду Верейскому, который сейчас шёл между шипастых кустов, становилось не по себе, а он-то побывал во многих негостеприимных местах.

- Господин Верейский! – окликнули его откуда-то справа. Ольгерд вздрогнул и повернулся. Он увидел спрятанную в тени деревьев беседку, откуда к нему направлялась улыбающаяся женщина в пышном бордовом платье. Когда она подошла ближе, Ольгерд разглядел на её груди большую брошь в форме темно-красной розы. Женщина могла похвастаться настоящей благородной красотой, но не юностью – Ольгерд безошибочно определял возраст античной вазы, но никогда не мог быть уверен относительно возраста женщины. Пожалуй, графине Ружич было около сорока.

- Добрый день! – ответил Ольгерд, учтиво поклонившись и приложив к губам изящную руку в кружевной темно-зеленой перчатке.

- Я обычно общаюсь со своими цветами в это время дня, – пояснила графиня. – Знаете, ведь они тоже живые – понимают меня, даже отвечают. Соседи считают меня помешанной на моих розах, я знаю.

- Они, должно быть, неграмотные, тёмные люди, – ответил Ольгерд, изобразив возмущение. – Ваш сад достоин любви!

- Вероятно, они считают, что я люблю розы больше, чем любила покойного мужа, – заключила графиня со вздохом. – Поэтому я вдвойне рада вашему приезду! Надеюсь, после осмотра, вы останетесь на чай?

- С преогромнейшим удовольствием! – честно ответил Ольгерд. Сад больше не казался таким уж страшным, а присутствие рядом красивой графини, исходящий от неё легкий розовый аромат, и её приятный голос совершенно убедили его в том, что сегодняшний день прекрасен.

Когда хозяйка привела антиквара на веранду особняка, тот не особенно удивился обилию клумб и горшков с цветами. Куда больше его внимание привлекла девушка, поливавшая их из металлической лейки с длинным носиком. Она была босая, в шелковом узком платье золотистого цвета, плотно облегающим худое, если не сказать тощее, тело. Увидев гостя, девушка сложила перед собой ладони, как при молитве и поклонилась ему. Только теперь Ольгерд заметил, что у неё необычный разрез глаз и куда более смуглая кожа.

- Шэ, приготовь для господина чай, будь добра! – скорее попросила, чем приказала графиня Ружич.

Девушка улыбнулась хозяйке так, что у Ольгерда по спине пробежал холодок. Впрочем, когда графиня показала ему то, ради чего антиквар приехал, его сердце снова наполнилось радостью. Женщина разложила перед ним две старинных шпаги с серебряными эфесами, пистолет с именной гравировкой и большим рубином в рукоятке и восхитительные коллекционные портсигары с гербами городов. Ольгерд слышал о таких, но никогда раньше не встречал – стоили они очень хороших денег.

- Наследство Бертольда, – пояснила графиня, запахнув расшитый розами платок на груди и сложив руки. – Готова отдать все это вам за тысячу крон.

Антиквар постарался скрыть свой восторг, но сделал это с большим трудом. Он легко сможет выручить за эти вещи пять тысяч! Ольгерд не хотел обирать вдову, но и выгоду упускать не собирался. Он согласился, немного подумав для вида, и продолжал разглядывать обретенные сокровища, пока Шэ не прикатила столик на колесиках, на котором стоял керамический чайник, поднос с круассанами и три фарфоровых пиалы. Ольгерд вручил графине десять сотенных ассигнаций и подвинул шпаги поближе к себе. Портсигары и пистолет он убрал в сразу потяжелевший портфель.

- За удачную сделку! – сказала графиня, подняв пиалу, словно бокал с вином. Шэ присела рядом с ней, наблюдая за каждым движением графини с нескрываемым обожанием. Та улыбнулась ей в ответ и положила руку девушке на колено.

Ольгерду почувствовал неловкость. Он вспомнил, что так и позабыл выразить графине свои соболезнования, и, к тому же, очень хотел стереть с ее лица эту странную, если не сказать похотливую, улыбку.

- Госпожа Ружич, соболезную вам в вашей утрате. Граф Бертольд был, без сомнения, достойным человеком, хорошим командиром и преданным слугой Отечества…

- Спасибо, – прервала его графиня, поставив чай на стол. – Но Бертольд, на самом деле, был не так уж прекрасен. Прямо скажу, он был редкостным мерзавцем. Постоянно напивался, всякий раз, когда оставался дома дольше недели, и нередко распускал руки. В такие моменты, лучше было где-нибудь спрятаться.

Она замолчала, поправляя складки платья. Шэ встала, забрала пустой поднос и, изящно проскользнув между двумя огромными фикусами, скрылась на кухне. Графиня Ружич посмотрела на Ольгерда, прямо ему в глаза, и сказала:

- В тот день он пришел очень злой. Я думаю, это было какое-то помутнение рассудка – Бертольд рвал и метал, сыпал проклятиями. Мне кажется, он приревновал меня к какому-то другому мужчине! Глупости, я практически не покидаю свой дом и сад. Так я ему и сказала. А он злобно усмехнулся, бросился в сад, размахивая тростью, и принялся крушить розы. Мои розы…Не знаю, чем бы все закончилось, но потом он вдруг упал и скорчился, а вскоре умер.

- Что же случилось? – спросил Ольгерд, пораженный словами графини. – Удар? Приступ?

Графиня Ружич наклонилась в его сторону и прошептала:

- Доктор сказал, что это была змея. Его укусила змея, прямо здесь в моем саду… Яд оказался смертелен.

Ольгерд готов был поспорить, что графиня не сильно скорбит по гибели мужа –тирана, оставившего ей приличное наследство. Но даже его удивила та плотоядная улыбка, с которой госпожа Ружич сообщила об этом.

Как человек занятой, Ольгерд не мог позволить себе слишком долго оставаться в гостях. Кроме того, он уже не очень-то наслаждался обществом этой полубезумной цветочницы и её молчаливой восточной служанки. Последняя, по указанию хозяйки, провожала гостя до ворот.

Антиквар шел рядом с девушкой и совершенно не слышал ее шагов, лишь шуршание платья и собственное дыхание.

- Вам очень повезло с хозяйкой, – сказал он, чтобы нарушить тишину. – Графиня добрая женщина.

И хотя Ольгерд был уверен, что Шэ промолчит, она ответила тихо:

- Она не просто женщина. Она – цветок, прекраснейший из всех цветов мира, надломленный, но вновь расцветающий.

Шэ распахнула ворота и указала рукой на стоящий у обочины локомобиль.

- Вас ждут, господин. Счастливого пути, ваш визит был праздником для нас, – с едва заметной улыбкой сказала она.

Ветер, чьи порывы к вечеру стали куда сильнее, трепал её прямые длинные волосы, обнажая острые скулы и тонкую шею. Впервые за весь вечер, Ольгерд смог разглядеть руки девушки. Он вздрогнул и поспешно забрался в локомобиль, звякнув раритетными шпагами о дверь. Шэ помахала ему рукой на прощанье, но Ольгерд отвернулся. Он успел заметить, как угрожающе покачивала головой вытатуированная на руке девушки змея.

XXVIII. Совет старика

Большой двухмоторный аэростат медленно проплывал над шпилями самых высоких зданий, беспокоя своей тенью городских птиц, тревожно поглядывающих на гиганта с насиженных мест на крышах и водосточных желобах. На носу пассажирской гондолы, опираясь на дорогую костяную трость стоял сгорбленный пожилой мужчина в синем фраке. Он задумчиво смотрел вниз, на разбросанные в хаосе улочки и дома, крошечные фигурки прохожих, экипажей и неуклюжих локомобилей.

Остальные пассажиры, числом около дюжины, занимались обычными путевыми делами: кто-то резался в карты, двое господ спали, три немолодых, но очень ухоженных дамы тихо и злобно шипели в дальнем углу гондолы – судя по всему, сплетничали о четвертой, которая прихорашивалась у большого зеркала с помощью двух служанок. Ее маленький белый шпиц так и норовил вцепиться служанкам в ноги, тут же прячась под юбками хозяйки, чтобы не получить пинка.

Капитан аэростата, высокий широкоплечий молодой человек в форме Гвардии Воздушного флота Склавена тоже стоял на носу гондолы. Он видел город с высоты птичьего полета уже тысячный раз, но и сейчас не переставал удивляться его красоте. Подготовкой аэростата к посадке занимался штурман – его фигуру можно было различить на машинной палубе, за пассажирской гондолой, где, одетый в теплую кожаную куртку и закрытый шлем, он отдавал команды двум матросам, а сам сверялся с показаниями приборов. В остекленную гондолу все эти звуки, как и рев двигателей, почти не проникали – здесь царила легкая музыка и непринужденные разговоры.

- Господин капитан,- старик в синем фраке посмотрел на молодого человека и жестом подозвал его к себе. – Благодарю вас, это отличный полет.

- Рад стараться, – с улыбкой ответил капитан.

- Бернхард фон Уле, - представился старик, гордо приподняв подбородок и сощурив глаза, наблюдая за реакцией капитана.

- Капитан Воздушного флота Ярослав Ознец, – назвался тот. – Рад познакомиться с вами, господин фон Уле, я много о вас слышал.

Фон Уле кивнул. О нем много кто слышал, едва ли не весь Склавен. Богатства, добытые фон Уле в нелегком деле захвата и продажи земель у дикарей с Южного побережья, действительно были несметными. Как человек, буквально создавший для Склавена две обширных заморских колонии, он был награжден Золотым крестом еще при князе Мстивое. Но, если бы деньги и награды можно было обменять на возврат в прошлое!

- Я хочу дать тебе один важный совет, парень. – Задумчиво сказал фон Уле.

- Был бы безмерно благодарен! – ответил капитан.

- Я много раз сталкивался с неудачами… - Начал старик. – Но ни одно из моих предприятий не оказалось столь бесполезным, разорительным и сокрушительным, как женитьба. Удивлен? Я был женат три раза! Первая моя жена казалась любовью всей жизни, я прощал ей маленькие слабости, знаешь, все эти дамские клубы, подруги, рестораны. В какой-то момент я понял, что трачу на нее больше, чем приносит мой крупнейший золотой рудник в Гетлунде. К черту! Я вычеркнул ее из своих конторских книг.

- Печальная история, – согласился Ярослав.

- Ха! А что ты скажешь про вторую? Эта строила из себя невинную овечку – вдумайся только, она каждое воскресенье посещала церковь! Скромно одевалась, культурно говорила. Добилась того, чтобы я назначил ее управляющей своей конторы в Маре. Я, само собой, объяснил ей, что баба никогда не сможет нормально управлять чем-то сложнее швейной машинки, но если она хочет поиграть в мужчину – пусть приглядывает за моим ипподромом, с лошадьми-то она запросто общий язык найдет.

- Почему? – Удивился капитан, улыбаясь лишь одним уголком рта.

- Да как же! – Фон Уле выпучил глаза. - Ведь, что баба, что кобыла. Обе – красивейшие создания природы, обе должны служить мужчине в его повседневной жизни, обе требуют крупных финансовых вложений. Вот и отправил я свою Бригитту на ипподром. А она, сволочь, спуталась там с каким-то докторишкой, ветеринаром, и сбежала, представляешь куда? В Ютланд! Чтоб ее там медведи задрали, если они, конечно, с голоду не подохли со своим ветеринаром.

Старик помолчал, но внутри весь кипел от злости. От греха подальше, Ярослав спрятал правую руку с обручальным кольцом в карман кителя, чтобы лишний раз не напоминать старику о столь ненавистных ему брачных узах.

- А это моя третья жена, Клара. – Фон Уле кивнул на крутившуюся перед зеркалом женщину. Теперь служанка мастерила на ее голове новую роскошную прическу, а другая держала за ошейник злобно тявкающего, брызгавшего слюной пса. – Она моложе меня на сорок лет. Смешно правда? Я трачу на нее, как на первую жену, если не больше, а командует она как вторая. Все, что я люблю в одном флаконе. Но, в тех кругах где я вращаюсь, мне многие завидуют. Именно ради этой зависти и приходится терпеть ее замашки.

- Я правильно понимаю, что вы предпочли бы оставаться холостяком? – спросил Ярослав, с надеждой разглядывая приближающиеся шесты посадочной площадки на окраине города.

- Конечно! – воскликнул фон Уле. – Это лучшее, что может быть. Зачем тебе жена? Зачем все эти траты, нытье, упреки, подруги, платья, мерзкие собачки и кошечки? Если ты можешь позволить себе оставаться холостяком, то это – благословение. Держись этого, парень, мой тебе совет.

- Спасибо, господин, я вас понимаю. – Ответил капитан Ознец.

Через минуту причальная команда уже швартовала аэростат, а к гондоле подогнали широкую передвижную лестницу. Капитан открыл двери и лично проводил каждого пассажира, желая удачи и приглашая снова воспользоваться его услугами в будущих поездках.

- Возможно, других поездок уже не будет, – заметил Фон Уле. – Потому что я отправлюсь в тюрьму, когда придушу эту тварь.

Клара вздрогнула и прижала к себе лающую собачонку, не до конца, видимо, осознав, что сказанное могло относиться и к ней самой.

Когда все пассажиры, включая несчастного старика-миллионера покинули гондолу, из машинного отделения вернулся штурман. Его лицо, густо перемазанное угольной пылью, тем не менее, украшала довольная улыбка. Расстегнув шлем, штурман не без труда его стянул и по плечам рассыпались длинные волнистые волосы кофейного цвета. Капитан подошел поближе и достал из кармана белый платок, которым тщательно стер пыль и грязь с лица девушки-штурмана.

- Ну как полет? – спросила она. – Все остались довольны?

- Ну, еще бы, дорогая. – Ответил Ярослав, прижав жену к себе и поцеловав ее в лоб – Ты, лучший штурман в Воздушном флоте! И ты еще спрашиваешь, довольны ли пассажиры прогулкой? Да они просто счастливы!

XXIX. Демид и его голуби.

Жить на крыше квартирного дома на Речной стороне – все равно, что жить на необитаемом острове посреди шумного океана, полного людей, локомобилей и экипажей, лишь глубокой ночью затихающего в беспокойном сне. Среди почерневших пальм печных труб, черепичных пляжей и веселого гомона птичьих базаров, время идет по-другому – куда медленнее, намного тише. Но и здесь его неумолимый ход настигает, как штормовая волна.

Демид открыл дверцу, ведущую в голубиные хоромы, и вошел внутрь под приветственное курлыканье старых друзей. Птицы беспокоились, хлопали крыльями, словно чувствовали дурную весть, принесенную Демидом в их обитель.

- Ну вот и все. – Понуро сказал бродяга, обращаясь к голубям. – Пора нам переезжать.

Хозяева квартирного дома приняли решение возвести ещё один этаж – крытую оранжерею, где жители смогут прогуливаться даже в ненастную погоду. Голубям не было места в этом эдемском саду, как и самому Демиду. Ему дали день, чтобы убраться с крыши вместе со своими питомцами.

Демид знал всех птиц по именам. Вот этого, с сизым боком и драным хвостом, он назвал Пегас, а вон того рыжего кроху – Рябинка. Кроль, Белый и Горбач сидели на одном насесте и внимательно разглядывали Демида. Лишь вечно недовольный Барон Фон Кехель, насупившись, ковырялся в подстилке в поисках съестного. Бродяга, помнится, нашел его у здания суда, голодного и мокрого, с обрывком бечёвки на правой лапке. С тех пор Барон здорово отъелся и его перья лоснились на солнце, как дорогой камзол.

Не так-то просто заставить голубей улететь с насиженного и прикормленного места. Строго говоря, такое вообще невозможно. Но Демиду страшно было представить судьбу птиц, если те останутся на крыше к началу строительства. Именно поэтому он и притащил с собой топор.

Голуби подняли настоящую панику, когда Демид принялся рубить перекрытия голубятни и отдирать доски, с которых сыпался пух и летели перья. Кроль несколько раз заделал бродягу по уху крылом, словно стараясь вразумить, Горбач взлетел высоко в небо и кружил над домом. Рябинка уселся на трубу и крутился на ней, как на раскаленной. Не прошло и часа, как все закончилось. Вместо теплой уютной голубятни на крыше осталась лишь гора досок, щепы и пуха. Демид сел и вытер рукавом слезу. Барон фон Кехель с укором смотрел на него, разгребая лапкой мусор.

Как и следовало ожидать, голуби и не думали уходить. Они расселись по стрехам, трубам и водопроводным желобам и принялись ждать непонятно чего. Демид ещё раз, напоследок, обошел свои владения, засунув руки в широкие карманы серого пальто, поколупал зачем-то краску на двери пожарной лестницы. Постоял немного. Дверь грустно скрипнула за ним, когда Демид спускался старой лестнице в никуда.

Он направился в старую ночлежку в Нижней Водице, где не раз ночевал в былые годы. Но и здесь его встретили наглухо заколоченные двери и лаконичная надпись: «Мест нет и не будет».

- Наверное, это знак. – Сказал сам себе Демид, разглядывая надпись. – В городе нет для меня места.

Поразмыслив, он решил отправиться из Склавена на юг. Демиду казалось, что с каждым шагом ему становится легче. Весна пришла всерьез, а значит заморозков не предвидится – можно поспать и в лесу. С пропитанием дела обстояли хуже, но в окрестных сёлах наверняка найдется работа. С голоду не умрёшь. Демид вспомнил, как выкармливал Барона и улыбнулся. Хорошо, если бы птицы всё же нашли новый дом.

Пройдя версты три по Южному тракту и покинув, наконец, черту города, Демид нашел удобный пригорок, укрытый кустами, где и решил переночевать. Всю ночь он беспокойно ворочался с боку на бок, бормотал во сне и сжимал кулаки. Бродяге снились голуби, оставленные в Склавене, снилось, будто бы он вновь кормит и заботиться о них. Так он провалялся до самого утра, и лишь с росой, бросил попытки выспаться и выбрался из-под куста.

Первое, что он увидел привело Демида в замешательство. Напротив него, деловито разглядывая траву карим глазом, сидел Рябинка. Чуть поодаль, ковылял Пегас, весь взлохмаченный и как всегда неуклюжий. Остальные тоже собрались неподалеку, все, включая даже Барона фон Кехеля.

- И как вы меня нашли? – удивился Демид, улыбаясь. – Уму непостижимо.

Рябинка склюнул каплю росы с листа одуванчика и мигнул бродяге одним глазом.

Когда солнце поднялось высоко над горизонтом, по Южному тракту двигалась одинокая фигурка Демида, а по обочине дороги, колонной, словно обученные солдаты, маршировали голуби. Демид напевал весёлую песню – теперь его настроение заметно улучшилось. Бродяга уже рисовал в воображении новый дом, который он построит для своих птиц – пожалуй, прямо в лесу, или на лужайке, где-нибудь вёрст на тридцать южнее. Да, точно на лугу – там куда просторнее.

Ещё много часов Демид вел своих голубей на юг, и, хотя многие на дороге принимали его за сумасшедшего, сам он представлял себя капитаном корабля, отправившегося на поиски новых земель. Голуби развлекались охотой на мелкую дичь – мошек, гусениц и червей, а Демид перекусил парой припасённых сухарей. Где-то далеко, в Склавене, его необитаемый теперь дом разрушил ураган, но впереди ждали десятки новых, никем еще не исследованных островов.

XXX. В плену одиночества

Прокоп стоял у широкого смотрового окна и разглядывал море. Кипящая свинцово-серая поверхность воды, тяжелые снежные тучи на горизонте – погода не сулила морякам ничего хорошего. Несколько рыбацких шхун боролись с волнами недалеко от Дардийских скал, и Прокоп от души пожелал им поскорее вернуться на берег.

Огонь на вершине маяка исправно пылал. Еще с утра Прокоп повернул зеркала так, чтобы свет дальше уходил в море, протер их от испарины и надежнее закрепил в пазах, оберегая от ярости восточного ветра. Вот уже двенадцать лет, как Прокоп имел честь быть смотрителем маяка Талль, что к северу от Склавена. Никто уже и не помнил, когда выстроили эту высокую башню, поговаривали только, что было это еще в Старые века. Впрочем, важность этой постройки для флота оказалась столь высока, что Адмиралтейство выделило средства для оборудования маяка всем необходимым для жизни. Так здесь появились две просторные жилые комнаты, кладовая, система парового отопления и даже теплый подвал для запасных частей, разного рода инструментов и обитых медью бочонков с маслом.

Прокоп, заслуженный морской офицер, по выходу в отставку сам попросил о назначении на маяк. Как человек неженатый, он не был связан какими-то обязательствами, а кроме того, чурался городской жизни с ее шумом и суетой. Казалось, лучшего кандидата на должность смотрителя Талля не найти – Прокопа без колебаний утвердили.

Раз в неделю, если позволяла погода, и дороги оставались проезжими, посыльный Адмиралтейства доставлял на маяк припасы и всякие разности из Склавена: газеты, книги, слухи. Такие дни становились настоящим праздником для Прокопа: он готовил хороший обед, доставал бутылку дорогого крепкого вина из обширных запасов и подолгу общался с посыльным, расспрашивая о городской жизни и обсуждая все подряд. Когда же посыльный уезжал, Прокоп вновь оставался один в каменных стенах маяка. В такие моменты он очень жалел, что не нашел себе жену, которая могла бы жить здесь с ним. Одиночество – тяжкая ноша, и смотритель познал это на себе. Спустя пять лет жизни на маяке, Прокоп завел собаку – большую снежную лайку – но прошлой зимой она умерла. Собака хоть как-то скрашивала серые будни, и после её смерти Прокоп стал ещё несчастнее.

После очередной снежной бури, взбаламутившей море и уходящей теперь в сторону Мара, пришла пора почистить снег возле входа в маяк. Никто не знает, когда начнутся новые снегопады, которые, чего доброго, вообще заметут ворота. Надев овчинный полушубок, высокие валенки и бобровую шапку, Прокоп вооружился широкой лопатой и вышел наружу. Ветер сразу же, словно озорной мальчуган, бросил в щетинистое лицо смотрителя горсть колючего снега, закружил поземку над настом, усыпанным следами птиц. Прокоп потянулся и взялся за дело. Прошло около часа, прежде, чем он решил немного передохнуть. Достав огниво и толстую костяную трубку, смотритель спрятался от ветра и закурил.

Вскоре на заснеженной дороге показались сани, запряженные мохнатой лошадью мощной северной породы. Правил санями молодой парень в утепленной флотской шинели, судя по большой кокарде на шапке – посыльный Адмиралтейства. Новый посыльный, которого Прокоп никогда раньше не встречал.

Парень спрыгнул с саней и поспешил к смотрителю.

- Добрый день! – Крикнул он еще издали. – Я из Адмиралтейства. Привез вам припасов и полтонны угля для печей.

- Спасибо, добрый человек. – Ответил Прокоп. – А где же Ярош? Уволился?

Посыльный помрачнел и покачал головой.

- Пропал Ярош, ответил он. Говорят, волки задрали.

Прокоп вздохнул тяжело и кивнул. Посыльный наверняка знал, что Ярош три года ездил сюда с припасами и подолгу гостил на маяке – нельзя сказать, что они с Прокопом были друзьями в полном смысле этого слова. Но, смотритель очень ценил старину Яроша, определенно.

- Может зайдешь на рюмашку? – Спросил порядком уставший Прокоп.

- Нет, не могу, к сожалению. – Ответил посыльный. По всему видно было, что он не прочь согреться после холодного тракта. – После Яроша нам запретили где-либо задерживаться. Я должен быть в штабе через два часа.

Посыльный все же помог Прокопу разгрузить уголь в хранилище, расположенное у стены маяка. Все это время Прокоп рассказывал парню о своей молодости, службе во флоте и работе смотрителя. Когда весь уголь был внутри, посыльный, порядком запыхавшись, отдал хозяину лопату и пожал ему руку.

- Очень жаль, что не могу погостить. – Добавил он.

- Что ж, удачи тебе, парень. Еще раз спасибо за припасы. – Ответил Прокоп. – Всегда приятно пообщаться с кем-то новым. Надеюсь, ты еще заглянешь ко мне на огонек!

Посыльный уехал, а смотритель достал из привезенных припасов консервированное мясо и отправился к печи, варить полбу. Непринужденно насвистывая какую-то моряцкую песенку, он пообедал, немного поспал, почитал свежий выпуск «Склавенских вестей». Когда солнце покатилось к западу и снежные равнины окрасились в бледно-розовый свет, Прокоп наполнил полбой и мясом миску, налил кувшин молока и отправился в подвал.

Старая приставная лестница скрипела под его шагами – хорошо хоть света здесь достаточно проникало из комнаты. Прокоп поставил миску и кувшин на деревянную лавку, сам сел рядом и закурил трубку.

- Так… О чем это я хотел рассказать… Постой. Помню, мне было восемнадцать, когда я первый раз вышел в море… - Начал он, выпуская сизые колечки дыма, расползающиеся по потолочным доскам.

В нескольких метрах от него, прикованный за ногу к стальному кольцу в стене, сидел человек в синей флотской рубахе. Овчинная шапка с кокардой аккуратно лежала в углу подвала на груде ветоши, а на ней сидела жирная серая крыса. Она смотрела на старого смотрителя маленькими черными глазками и внимательно слушала.

XXXI. Цена ошибки

Под пасмурным февральским небом, вдоль самой границы бескрайних лесов, тишина зимнего утра в который раз нарушилась грохотом стальных колес по обледенелым рельсам. Пассажирский поезд Склавен – Вальбург, восьмидесятитонный локомотив и девять комфортабельных вагонов, только начал свой путь на запад, унося несколько сотен людей, деловых и не очень, прочь от заиндевевшей столицы в еще более холодные Тарские горы.

Однако уже на следующей станции пассажиров в поезде должно было поубавиться, как минимум на одного. Такое решение прямо сейчас было принято в купе проводника, где с напуганным до полусмерти благообразным старичком беседовали двое в форме Высшей полиции Склавена.

- Говоришь, он в пятнадцатом купе? – строго спросил высокий молодой капрал, убирая в нагрудный карман полицейский паспорт. Проводник неуверенно кивнул.

- Не переживайте вы так, – подбодрил старика второй полицейский, рыжий малый с жидкими, как у подростка, усиками. – Спасибо за сообщение. Княжество вас не забудет.

Полицейские вышли в проход по вагону, и, стараясь не стучать сапогами по дощатому полу, пошли в дальний конец, к пятнадцатому купе. Усатый на всякий случай расстегнул кобуру, где лежал его новенький, полностью снаряжённый, револьвер третьего калибра.

Тем временем, в пятнадцатом купе происходило нечто невообразимое. На столе гордо возвышались две пустых бутылки шампанского и початая, хорошо так початая бутылка водки. По пояс голый мужчина, крепко сложенный, украшенный татуировкой в виде большого раскинувшего крылья орла на груди, с приглушенным рычанием тискал миловидную брюнетку, ничуть не стеснявшуюся того факта, что на ней остались лишь кружевные чулки. Платье, порядком помятое и залитое шампанским, валялось прямо на полу у входа в купе. Брюнетка задорно хохотала, и периодически била ногами в стенку соседнего купе. Соседи этой милой пары, судя по всему, оказались на редкость спокойными людьми, раз до сих пор никто не устроил скандал.

Подойдя к двери купе, полицейские переглянулись. Капрал презрительно скривился и прошептал:

- Троих положил, а сам развлекается. Ничего не боится, упырь.

- А чего боятся ему, через несколько часов граница, денег полный чемодан, девка под боком…

- Ну сейчас мы ему устроим… -прошипел капрал и что есть силы забарабанил в дверь. – Эй ты, козел, не мог бы потише! А то я вас сейчас обоих…

В купе недовольно заматерились, через несколько секунд щелкнул замок, и герой-любовник попер на капрала всей своей немаленькой тушей. Уверенный, что кто-то из соседей набрался храбрости выяснять отношения, готовый к драке, он никак не ожидал такого поворота событий. Точный, прямой удар в челюсть отбросил его назад, и полицейские вломились внутрь. Татуированный попытался встать, но капрал придавил его сапогом и заявил:

- Вацлав Шкребень, вы арестованы именем князя Владислава за ограбление и убийство. С этого момента у вас нет прав.

Усатый поднял с пола платье и кинул голой девушке. Та кое-как прижала платье к себе и попыталась выскользнуть прочь, но усатый покачал головой.

- Вы нам еще пригодитесь, – заметил он. Увидев реакцию девушки, полицейский усмехнулся. –Расскажете в участке, о чем ваш друг говорил, куда собирался, не более того.

Вацлав Шкребень брыкался и возмущался, когда капрал тащил его к выходу из вагона. Проводник, от греха подальше, спрятался в своей каморке, слушая вопли бандита, через закрытую дверь. Память последнее время часто его подводила, но эту рожу он узнал сразу – не зря вокзальная доска объявлений была основным досугом старика на всех крупных стоянках. Бандитскую сущность ни за какими очками и деланными манерами не спрячешь…

Поезд уже минут пять, как стоял на полустанке, где, по маршруту, не должен был останавливаться, и недовольные пассажиры то и дело выглядывали из окон. Однако, заметив полицейский локомобиль возле третьего вагона, многие обреченно вздыхали и снова прятались в теплое купе. Остальные же, наоборот, оделись потеплее и выбрались наружу, подышать свежим морозным воздухом и посмотреть представление.

В стельку пьяный грабитель, уже перед дверью локомобиля, смог наконец-то сформулировать свое возмущение. Теперь он орал, что никакой он не Шкребень, а зовут его Григорием, и он уже два года, как свободный человек. Чего он ожидал такими сказками? Полицейские лишь посмеивались над ним, пинками и тумаками запихивая бандита в холодное железное чрево машины.

Поезд, тем временем, медленно тронулся. Полицейский локомобиль еще долго оставался в поле зрения, но для пассажиров эта путевая история осталась в прошлом. Впрочем, не для всех.

Интеллигентного вида мужчина в очках, единственный пассажир в шестнадцатом купе с улыбкой наблюдал за спектаклем. Он улыбался не потому, что избавился от надоедливого соседа, не оттого, что полицейские так забавно выглядели со стороны. Нет, пряча обратно в портфель обрез охотничьей двустволки, Вацлав был рад, что ему не пришлось сегодня убивать.

XXXII. Беги!

Ночь заключила каменные остовы многоквартирных домов по Речной стороне в свои липкие объятия. В соседнем дворе раздался выстрел, потом кто-то крикнул, потом вновь наступила тишина. Ларс шел под сводами каменной арки, ступая толстыми подошвами сапог по неглубоким лужам. Дождя не было уже с неделю, так что Ларс не знал и не хотел знать, что это были за лужи. Смрад вокруг стоял самый настоящий, столь характерный для этого квартала, что в народе он получил прозвище Смрадный угол. Жили здесь представители самых разных профессий — рабочие, воры, проститутки, обнищавшие горожане, что могли себе позволить квартиру только среди этого мусора. По ночам кто только не вылезал из нор, чтобы чем-нибудь поживиться, но большинство прятались в темноте, когда видели идущего по улице крупного мужчину в плаще и шляпе. Кто-то мог подумать, что подобная одежда придавала Ларсу, который к тому же отличался высоким ростом, вид пугала для ворон. Но горе тому шутнику, который отважился бы над ним посмеяться — Ларс не выходил на улицу без верного револьвера системы Майзера и длинного острого ножа — свинокола. И если нож был скорее средством запугивания недовольных, то такой револьвер являлся узнаваемым табельным оружием капрала склавенской полиции.

Ларс Ларгеманн считал себя хорошим полицейским. Вот уже третий год он работал здесь, в Смрадном углу, вместе со старым сержантом Котейским, который по большей части занимался бумажной работой в участке. Ларгеману такая работа претила — он чувствовал в себе особое желание служить обществу и закону лишь когда оказывался на грязных улицах Склавена. Ларс относился к службе словно к охоте. Он чуял зверя, шел по его следу и, настигнув, хватал в железные когти закона. Порой зверь сопротивлялся и тогда Ларс пускал в дело револьвер, смрадный угол молча принимал такие правила. По большей части Ларсу попадались мелкие воры, уличные грабители и прочая шваль. Такую добычу, словно уток и зайцев, капрал Ларгеманн считал десятками, но настоящий волк, хитрый и опасный, уходил от него уже несколько месяцев.

Первое жестокое убийство случилось в январе, через несколько дней после Крещения. Монахи Карлова монастыря, что за рекой, с утра пораньше пошли к полынье, и увидели на берегу припорошенное снегом тело девушки. Инспектор следствия определил, что, прежде чем убить, девушку долго преследовали. Как будто специально давая ей немного оторваться, словно кошка играла с мышкой, нанося тяжелые, но позволявшие оставаться на ногах, раны. Тогда все сочли этот случай делом рук каких-нибудь пьяных бродяг — на Речной стороне полицию не встретишь, и под покровом ночи здесь могло твориться что угодно. А с учетом того факта, что девушка оказалась проститукой, расследование и вовсе свернули. Но капрал Ларгеманн уже тогда знал, что убийства продолжаться.

Так и случилось. Не прошло и двух недель, как в Смрадном углу кто-то похожим способом — загнав в угол, порезав и в итоге задушив — убил двоих приезжих, что решили прогуляться по ночному городу. В Смрадном углу полно вот таких вот тупичков, так что, даже если убийца и не знал эти места, ему могло просто повезти в его жестокой игре. Тем более, что жертвы были в изрядном подпитии и не смогли оказать должного сопротивления. К тупичку, что раньше носил никому не известное название, сразу же привязался эпитет «Кровавый». А когда, спустя неделю там же убили еще одну женщину сомнительной репутации, даже видавшие виды местные жители стали обходить его стороной.

Когда потеплело, ночной убийца нанес еще один — пока что последний - удар. Прямо в сквере, опоясывающем площадь Трех Корон, он напал на припозднившегося служащего судебной канцелярии, преследовал его до набережной, где и убил. После проституток и двух крестьян полиция занималась этим делом без особого рвения, но теперь погиб государственный чиновник и с самых верхов была поставлена задача найти и покарать убийцу. А мэр Склавена лично объявил существенную награду за поимку убийцы, если предъявитель сумеет доказать вину подозреваемого. В городе появились целые группы охотников, стремящихся изловить его. Пожалуй, впервые за последние десятилетия за голову преступника платили тысячу золотых крон.

Капрала Ларгеманна мало интересовали деньги, его привлекала сама охота. За месяцы, которые Ларс потратил на изучение всех обстоятельств этого дела, он отбросил кучу версий касательно личности убийцы, о которых наперебой судачили вокруг, что в трактирах, что в полицейских участках. Все, впрочем, сходились на том, что убийца — сумасшедший, потому как никакой выгоды от совершенных преступлений не имел. Полиция побросала в тюрьму несколько дурачков, пойманных ночью на улицах, но даже у самого тупого городового не было никакой уверенности, что убийца может быть среди них. Капрал Ларгеманн, работая в полуразвалившемся сарае, называемом «Полицейским участком квартала Св. Якоба — Чернявской линии», то бишь Смрадного угла, находился несколько в стороне от остальных представителей закона. Не считая, конечно, сержанта Котейского, но этот усатый толстяк предпочитал лишний раз перекусить или прикорнуть, чем забивать голову построением версий.

Ларс же, наоборот, очень плохо спал последние полгода. Бессонница его не мучила, но вот кошмары терзали всю ночь напролет. Как водится, поутру он помнил лишь мелкие детали, но интуиция подсказывала капралу, что избавиться от этих мучений он сможет лишь тогда, когда раскроет «душителя».

Выйдя из арки, Ларс оказался в тусклом пятне света, отбрасываемого старым покосившемся фонарем из тех, что со стародавних времен несли вахту вдоль всей Чернявской линии. Здесь капрал остановился, оглянулся по сторонам и погрузил руки в карманы необъятного плаща. Нужно было чуть подождать. Странная, неестественная для Смрадного угла тишина накрыла улицу своей густой вуалью.

Андрес появился, как всегда неслышно. Он выступил из темноты в освещенный фонарем круг и подошел к Ларсу. Практически с самого начала службы капрала Ларгеманна в полиции, Андрес был его проверенным информатором, сообщая многие сведения о состоявшихся и даже только запланированных преступлениях. Естественно, при такой «работе», информатор просто обязан был быть неслышным как кошка и хитрым как лис. Андрес и внешне напоминал лиса прищуром глаз и жидкими рыжими бакенбардами. Но сегодня, даже в слабом свете фонаря, Ларс видел на его лице выражение страха и отчаяния, впервые за многие годы.

- Андреас, что такое? - капрал говорил тихо, но четко. - Впервые вижу тебя таким напуганным. Что произошло? Ты узнал все, о чем мы договаривались?

- Андрес ответил не сразу. Он наполовину сунул руку в карман грязно серого пальто и нервно мял его край.

- Да, Ларс, - ответил он наконец. - Кое-что узнал. И даже больше, чем было нужно.

- Ты был в Кровавом тупике? Говорил с местными?

- Да, поговорил. Ларс... Знаешь, там есть один старик, живет на чердаке в пивной, то ли дед, то ли дядька местного вышибалы. Ларс, он видел все той ночью, когда убили двоих приезжих. Не знаю, почему полиция его не допросила, но он с охотой описал мне убийцу...

Капрал Ларгеманн захотел броситься на Андреаса и задушить его на радостях в объятьях — наконец-то он возьмет убийцу, наконец-то сможет взглянуть в глаза зверя. Но стоило ему только пошевелиться, как Андрес достал из кармана револьвер и направил на него.

- Прости, Ларс. - только и сказал он, перед тем как нажать спусковой крючок.

Удивительная штука рефлексы. Всякому ясно, что нельзя увернуться от пули, но за те ничтожные доли секунды, в течение которых Андреас нажимал на спуск, Ларс умудрился отскочить в сторону и молниеносным движением выхватить свой револьвер. Андреас выстрелил, и боль вспышкой взорвалась в левом плече капрала, но, когда заговорило его оружие, все три выстрела пришлись точно в грудь предателя. Ночь проглотила звуки выстрелов, и вновь стало очень тихо. Андреас с некотором удивлением на лице лежал на земле, бледнея на глазах под светом луны, тоскливо взиравшей с ночного неба .

Ларс плюнул, выругался и пошел прочь. Он просто не мог понять, почему старый знакомец напал на него, не видел для этого никаких причин. Почему не раскрыл убийцу? Соблазнился наградой? Пожалуй что так. Но ведь он всегда знал отношение Ларса к деньгам — черт с ней, с наградой, забирал бы всю! Все эти вопросы разрывали голову капрала, до боли стуча в висках. Он так страстно желал всегда знать истину, мотивы и желания людей, что необъясненные вещи сводили его с ума.

За углом публичного дома задорной Агнешки, куда Ларс не раз захаживал в былые времена, он буквально нос к носу столкнулся с Франтишеком Ульмом, своим бывшем коллегой по Портовому участку полиции и еще двумя незнакомыми патрульными. Франтишек замахнулся было пудовым кулаком, но узнав Ларса, облегченно вздохнул и, разжав кулак, протянул ему руку.

- Куда так летишь, Ларгеманн? - пробасил он. - Это в тебя что ли палили?

- Я спешу... - бросил капрал и прошел мимо, не удосужившись ответить на рукопожатие.

Старшина Ульм пожал плечами, пропуская Ларса, но, когда тот скрылся за углом, немой вопрос в глазах коллег заставил Франтишека объясниться. В отличие от него они впервые видели этого бродягу, который к тому же оказался еще и таким грубияном.

- Ларс Ларгеманн, - с неохотой объяснил старшина. - Служил три года назад в нашем отделении. Хороший был полицейский, но не умел вовремя остановиться. Нескольких бродяг до смерти забил - жалости в нем ни на грош не было. А теперь-то его самого в пору жалеть — говорят, как его из полиции погнали, он совсем с ума сходить начал. Где живет, на что живет — Бог его знает.

Ларс шел быстрым шагом по темным улицам к своему участку. В его голове хаотичные мысли и догадки никак не складывались в ясную картину, но уверенность в том, что убийца сейчас близок к нему как никогда, стала просто железной. И с этой уверенностью в нем закипала ярость, руки чесались, хотелось бежать, преследовать, побеждать....

- Эй, служивый! - неожиданно крикнул кто-то справа. В темноте Ларс не мог разобрать лица, но видел покачивающийся силуэт мужчины в дорогом цилиндре.

Не покажешь ближайший бордель, а? - спросил незнакомец, порядком пьяный, судя по голосу. - Совсем не знаю этот район.

Ларс почувствовал, как что-то большое и темное наполняет его голову и грудь, заслоняя собой все остальные мысли и желания. Капрал с ужасом осознал все и сразу, отчего только больше рассвирепел. Он достал из за пояса нож и с жуткой улыбкой на лице произнес:

- Беги...

Когда через четверть часа Ларс завалился в свой «участок», на него страшно было смотреть. Плащ был заляпан брызгами крови, волосы на голове взлохмачены, впалые глаза чуть не вылезали из орбит. Войдя в дверь, он рухнул на колени и обхватил голову руками. Сержант Котейский зашипел и, выгнув спину дугой бросился под лавку, откуда испуганно смотрел на своего безумного хозяина горящими глазами.

Капрал Ларгеманн наконец-то поймал убийцу.

XXXIII. Благодарность

Стальные опоры большого моста через Леду стонали под напором гулявшего над городом ветра. Его потоки, словно дерзкие и неугомонные духи воздушной стихии, кувыркались между тугих стальных тросов, завывая и облизывая металл своими ледяными языками. Внизу, где царила теплая весенняя погода, никто и подумать не мог насколько холодно и неуютно в каких-нибудь пятидесяти метрах над ними.

Томаш понемногу привыкал к своей работе, волей-неволей пришлось - он не хотел лишиться должности высотного механика и вновь стать безработным. Да, приходилось рисковать, кутаться в теплую, словно зимой, одежду. Пропасть под ногами, постоянное присутствие опасности многих бы отвадили, но не Томаша, которому нужно было кормить троих собственных детей и одну племянницу. Поэтому каждое утро он брал подвес с инструментами и забирался на очередное здание, башню или высокую конструкцию, чтобы что-то починить.

Сегодня настал черед Ледского моста. То ли постаралось время, то ли строители сэкономили на материалах, но недавно один из кронштейнов, державших трос на опоре, отвалился. Трос – сто метров стального каната провис прямо над проезжей частью моста и мог в любой момент оборваться, раздробив по пути пару экипажей или локомобилей.

Томаш, забросил на плечо страховочный конец, закрепил разгрузку с инструментом и, надев плотные перчатки из мягкой кожи, полез по скобяной лестнице, уходящей вверх по ближайшей к провисшему тросу опоре. По пути он обдумывал, как надежнее всего будет закрепить кронштейн, чтобы такая история не повторилась. Пускай работал Томаш недавно, но его уже зауважали как хорошего мастера и посрамить свое имя он никак не мог. Почти добравшись до верха, механик посмотрел вниз. По набережной прогуливались люди, проезжали экипажи – никто не видел ползущего по опоре человечка. Томаш и сам с радостью оказался бы внизу, на солнечных улицах Склавена, но долг звал его вверх, к холодным белым облакам.

Добравшись до кронштейна, Томаш услышал гудение моста. Многотонная стальная конструкция, словно раненое чудовище, монотонно ревело и скрежетало стальными зубами, едва подрагивая своим мощным телом. Томаш достал из разгрузки разводной ключ и принялся прикручивать кронштейн на место, стараясь затянуть болты потуже. Никогда он не имел привычки делать что-то в пол силы – может быть, именно поэтому до сих пор держался на плаву.

По соседнему тросу деловито ходила большая серая ворона, разглядывая вторгшегося в её владения человека. Она то и дело наклоняла голову и приоткрывала рот, как будто спрашивая: «Зачем пришел?» Но Томашу сегодня было не до разговора с воронами – он уже орудовал кистью, нанося на крепления кронштейна жидкую смолу для защиты от ржавчины. Это не значилось в рабочем наряде – но смолы у Томаша осталось много, так почему бы не привести крепления в надлежащий вид.

Закончив, механик собрался было спускаться, как вдруг заметил, что ворона стучит клювом по соседней, внешней опоре и пытается вытащить блестящую заклепку. Такие заклепки удерживали листы, которыми обшивалась опора, но там, где орудовала ворона, они явно болтались не закрепленными. Томаш представил себе, как оторванный ветром лист металла слетает вниз, прямо на набережную. Вдруг он попадет в человека? Этак может и убить! Механик не стал долго размышлять и, сняв с плеча моток веревки, принялся делать прочную петлю.

Когда все было готово –веревка оказалась натянута между двумя опорами, Томаш привязал себя другим концом к лестнице. Правила страховки он соблюдал ничуть не менее добросовестно, чем выполнял свою работу. Проверив, продернув все узлы, он взялся за веревку и, забросив на нее ноги, полез к высокой опоре, где позвякивали заклепки. Сейчас он напоминал, наверное, паука, карабкающегося по нитям паутины, вот только паучьей легкости и грации Томашу явно не доставало. Его то и дело раскачивало ветром из стороны в сторону, но он упорно полз дальше, пока не коснулся рукой качающегося листа металла. Здесь он смог переставить ноги на стальную балку и как следует осмотреть заклепки. Все обстояло довольно плачевно – рабочие совсем их не закрепили – быть может, торопились или попросту не умели.

Благо, у Томаша нашлись подходящие болты и гайки, на которые можно было закрепить лист. Он отогнул скрипящий металл и вытащил по одной все блестящие заклепки.

Внутри опоры, на перекрестье арматур, Томаш увидел что-то необычное – прикрепленную шкатулку, простой деревянный сундучок без украшений и фурнитуры, размером с кулак механика. Как она тут оказалась? Томаш протянул руку и, открутив шкатулку от арматуры, забросил ее в сумку. Затем он разобрался с болтами, накрепко посадив на них стальной лист, и по своей импровизированной канатной дороге вернулся к лестнице.

Через несколько минут механик не без облегчения почувствовал под собой твердую землю и присел на скамейку. Вдоль набережной бродили люди, никто не обращал особого внимания на отдыхающего Томаша, который уже не раз, возможно, спасал их жизни, рискуя сломать себе шею.

Механик достал странную шкатулку на свет. она казалась пустой. «И кому понадобилось прятать пустую шкатулку на такой верхатуре?» - подумал Томаш, ещё раз взвесил в руках вещицу и не спеша приподнял маленький крючок. Изнутри шкатулка оказалась обшита бархатом, а на её дне лежала свернутая в конверт бумажка. «Спасибо за работу!» — гласила надпись на конверте. «Что за чертовщина!» — подумал Томаш, развернул конверт и обнаружил внутри две новенькие ассигнации по сто крон.

Механик посмотрел наверх. Стальные опоры чуть дрожали на крепком ветру, и Томашу почудилось, что мост как-то особенно, будто в благодарность, заскрипел.

XXXIV. Провидец

Нет ничего лучше в прохладный городской вечер, когда ветерок с моря щекочет лицо, а под ногами хрустят первые осенние листья, чем засесть в теплом кабаке с графинчиком кристально чистой холодненькой водки. Пожалуй, эта аксиома не нуждалась в подтверждении для Лукаша и Рейнарда, двух закадычных друзей из Старого города.

Не далее, как вчера, Рейнард со своими коллегами из Колониального банка, посещал зал Бедингера и теперь, потрясая кулаками, рассказывал Лукашу о боях. Со стороны можно было решить, что друзья спорят, и один сейчас кинется на другого с кулаками, однако такова была манера Рейнарда рассказывать о любых, важных для него, вещах.

- Надо было бить больше в корпус, – подытожил он, опорожняя рюмку и отправляя за ней крохотный соленый огурчик. – А голову Кунц хорошо прикрыл. Что уж говорить – старая школа!

- Ты прямо экспертом стал, – заметил Лукаш. – Пора тебя на судейство назначить.

- Да ну… Бойцы эти – сплошные отребья. И чем лучше он на арене, тем более мутное у него прошлое, сам знаешь, мне с такими не по пути. Большинство нигде не работают, живут на одни призовые.

Лукаш положил три кусочка сала на черный хлеб и обильно смазал хреном. В кабаке заиграла музыка –четверо незнакомых музыкантов дружно начали мучить свои скрипки, а, значит, пробило девять вечера.

- Может нам нанять своего бойца? – задумчиво предложил Лукаш. – А что? Ты разъяснишь ему все финты его соперников, вроде того, что Кунц хорош в ударах ногами, а у Виртемберга непревзойденный апперкот. Ты же знаешь каждый их удар! А как ты в прошлом году угадал, что Микола чемпионом станет? А он первый раз только на бой вышел! Все тогда сказали, что ты – провидец.

Рейнард посмотрел на него с укором.

- Дружище! Да пойми же ты: эти ребята, как звери в сиркусе. На тигра можно смотреть, даже восхищаться, но разве ты захочешь с ним нянчиться – кормить, содержать в чистоте, мыть. Вот и я не хочу. У меня свой мир, у них – свой. И зачем же нам пересекаться где-нибудь, кроме зала Бедингера?

- Если бы Бедингер так же говорил, он не разбогател бы, – заметил Лукаш. – У тебя талант, а ты перекладываешь отчеты в банке! Упрямый, как осел.

Впрочем, скоро друзья выпили мировую. Кабак уже закрывался – в отличии от многих подобных заведений, это место считалось приличным и не работало по ночам. Пока Рейнард стоял у мостовой, оглядывая окрестности в поисках свободного экипажа, Лукаш раскуривал трубку, важно надувая щеки, украшенные рыжими бакенбардами.

- Пойдем пешком, – решил он через несколько минут ожидания. – До Старого города рукой подать, а я уже начал мерзнуть.

Безлюдные улицы Речной стороны, как декорации в каком-нибудь провинциальном театре, казались безжизненными и картонными. Хорошо хоть горели вдоль мостовой фонари, и друзья то оказывались в пятне света, то вновь скрывались в тени. Деревья, все больше липы и клены, подрезанные, ухоженные, тоже казались обычной бутафорией. И Лукаш с Рейнардом на этой сцене выступали совсем одни.

За Гродиным тупиком, они свернули на набережную, спустившись по старинной винтовой лестнице, к тихой, спящей Беле, и пошли вдоль ее каменного берега. Рейнард рассказывал о финансировании новых колониальных экспедиций на неизведанный восток, а Лукаш слушал его и лишь выпускал колечки дыма из своей трубки.

Внезапно, хотя такие истории всегда случаются внезапно, из-за лодочной станции в сторону друзей направились две тени. Прежде, чем Лукаш успел выпустить изо рта дым, подбежавший к нему человек сбил его с ног. Второй грабитель оказался напротив Рейнарда.

В отличии от друга, Рейнард успел заметить нападавших и принял оборонительную стойку. Он много раз видел такую в зале Бедингера и теперь готовился уйти с линии атаки и нанести контрудар. Не стоило списывать со счетов и второго нападавшего, потому что Лукаша из боя вывели. Он ползал поблизости на четвереньках и искал свой цилиндр.

Грабитель ударил Рейнарда ногой в грудь, но тот сумел увернуться и ответить, немного обескуражив противника. Впрочем, когда Рейнард развернулся ко второму грабителю, то уже не успел среагировать, и мощный кулак врезался ему в челюсть. Котелок Рейнарда торжественно взлетел в воздух, а сам он, грузно шлепнулся на землю. Сознание еще мгновенье поколебалось, а затем отправилось вдогонку за котелком.

Очнувшись, Рейнард обнаружил отсутствие кошелька, что его совсем не удивило. Рядом сидел порядком потрепанный Лукаш и пытался заново набить трубку. С реки повеяло легким ветерком, и Рейнард нашел очень удачным стечение обстоятельств тот факт, что грабители не закинули его в воду.

- Ты здорово держался, – заметил Лукаш. – А я вот размазня, извини.

Рейнард задумчиво потирал отбитую челюсть. Захотелось еще выпить. Где-то в лодочном ангаре истошно орали коты, но Рейнарду казалось, что они верещат в его голове. Вопреки всему, вскоре его лицо озарила легкая улыбка.

- Знаешь, Лукаш, возможно нам действительно стоит заняться боями. В том смысле, что касается ставок, прогнозов и прочего.

- С чего это ты передумал? – удивился Лукаш, щелкая огнивом.

- Готов поспорить на сотню крон, - ответил, усмехнувшись, Рейнард. – Что в челюсть мне бил Виртемберг!

XXXV. Матеуш Радич

В маленькую съёмную комнату на пятом этаже кирпичного дома, что нависает над углом Страда Рума и Тенистой аллеи, Марку пришлось войти с поклоном, чтобы не задеть низко нависавшие перекрытия. Узнав о несчастье, которое постигло его друга, он получил отпуск и приехал в Склавен, чтобы проведать Матеуша.

Не ожидал Марк, что старина Матеуш будет жить на каком-то чердаке. В те времена, когда они вместе служили в третьем батальоне под Стрыжей, Матеуш Радич грезил о красивом особняке с колоннами, где-нибудь в живописном лесу, красавице-жене и четырёх сыновьях. Ей-богу, когда он рассказывал об этом, Марк видел огонь в глазах своего друга и верил, что тот добьётся всего, чего так страстно желает.

Из-за угла выскочила большая серая крыса, и Марк чуть было не наступил на её мерзкий длинный хвост. Тихо выругавшись, он почти наощупь пошёл вперед, привыкая к полумраку комнаты после солнечного света.

- Узнаю твою манеру выражаться… - тихо сказал кто-то впереди. – Лейтенант Марк Штребин, собственной персоной…

Марк посмотрел туда, откуда доносился голос. В углу пыльной тёмной комнаты стояла кровать, а на ней, под мятым покрывалом лежал его старый армейский товарищ. Как мало осталось от того самого Матеуша! Впалые щеки, грязные скомканные волосы и бледная от недостатка солнечного света кожа. Лишь улыбка на его усталом лице, пожалуй, все та же, что и двенадцать лет назад.

- Присаживайся, если найдешь на что, – продолжал Матеуш. – Кто тебе сказал про меня? Клара? Или может этот горбоносый доктор? Он все расспрашивал меня о родственниках.

- Это не важно, Матеуш, – ответил лейтенант, присаживаясь возле кровати друга на качающийся трехногий табурет. – Как ты?

Вопрос прозвучал настолько глупо, что Марк тут же захотел вернуть слова назад. Матеуш же просто откинул одеяло и взглядом указал другу на свои ноги. Точнее на их отсутствие. От ног остались лишь две короткие культи, перевязанные и щедро политые какой-то вонючей смесью.

- Доктор сказал, что не отрастут, – с горькой иронией заметил Матеуш, по очереди приподняв каждую культю. – Но я всё же надеюсь…

Марк схватил Матеуша за руку и крепко её сжал. Он хотел что-то сказать своему товарищу, подбодрить его, но совсем не находил слов – всё, что крутилось на языке, казалось столь банальным и слабым, что лейтенант предпочел молчать.

- Тебе нужна помощь, – наконец сказал он. – Вот, возьми, эти двести крон. На первое время тебе хватит, а там мы с ребятами соберём ещё денег и…

- Полно тебе, Марк, – остановил его Матеуш, вновь накрывшись одеялом. – Деньги у меня есть, даже больше чем нужно. Я оплатил сиделку – чудная женщина! Она приходит дважды в день и помогает мне, еду приносит, убирается. То, что крысы бегают, ты не переживай: это дом такой, старый, многие квартиры заброшены. Но если ты действительно хочешь помочь, то у меня будет к тебе просьба.

Матеуш посмотрел на потолок. Марк последовал его примеру и увидел вколоченный в балку стальной крюк.

- Мне нужна верёвка. И попрочнее, – сказал Матеуш. – Я больше не могу так, дружище…

Марк как завороженный смотрел на крюк, а потом повернулся к другу и схватил его за плечи.

- Ты что такое говоришь, Радич! – крикнул он. – Тебе просто нужно немного отдохнуть, может быть месяц или два. Сейчас делают такие самоходные коляски – мы купим тебе её! Как ты можешь думать об этом!

- Я устал лежать, как полено, – ответил Матеуш. – И если ты настоящий друг, то поймёшь. Принеси мне верёвку, Марк, прошу тебя.

Лейтенант почувствовал, что кто-то смотрит ему в спину. Обернувшись, он увидел женщину средних лет в сером пальто, которая стояла возле открытой двери и рассматривала его. Судя по всему, она и была сиделкой Матеуша.

- О! Клара, добрый день, – слегка приподнявшись на кровати, приветствовал её Матеуш. – Ты как всегда обворожительна!

Клара кивнула и принялась выкладывать на стол принесённую еду.

- Она немного глуховата, – добавил Матеуш. – Марк, дружище, ты понял мою просьбу?

Марк ничего не ответил. Он поднялся с табурета, надел шляпу и направился к входной двери. Матеуш устало опустился на подушку и принялся насвистывать какую-то мелодию. Уже у самого порога, Марк узнал в ней одну из строевых песен, что они когда-то пели в третьем батальоне.

Он вернулся, когда стемнело. Матеуш не спал - он читал книгу при свете одинокой свечи, стоявшей на табурете возле кровати. Увидев друга, Матеуш нисколько не удивился. Он спокойно отложил книгу в сторону и сказал:

- Надо же, а я почти дочитал главу о происхождении видов… Ну, значит пора.

Марк достал из-за пазухи моток толстой пеньковой верёвки и бросил на кровать. Матеуш подтянул её к себе, подёргал, пощупал и одобрительно закивал головой.

- Такая сойдет! Верёвка что надо. Эй, ты куда?

Лейтенант, собравшийся было уйти, обернулся.

- Я сделал все, что ты просил, Матеуш. Позволь мне не смотреть на это, – ответил он.

Матеуш непонимающе уставился на него.

- Друг, мне нужна твоя помощь. Я не смогу сам не то что поднять, но даже добраться до точильного камня!

Теперь опешил Марк.

- Камень-то тебе на что! – воскликнул он. – Ты же вешаться собрался, а не топиться!

- Я? Вешаться? Да ты ополоумел! Верёвка мне нужна только для того, чтобы перебросить ее через крюк и закрепить камень. Тогда я смогу лежать и хоть весь день тягать его вверх, сперва одной рукой, потом другой. Понимаешь, если у тебя нет ног – тебе нужны очень сильные руки! Я смогу передвигаться на тележке или даже коляске с ручным приводом. А ты подумал, я всё? Отчаялся совсем?

А потом Матеуш Радич расхохотался. Его заразительный смех подхватил и Марк. Они недолго возились с камнем и вскоре сделали действительно удобный тренировочный механизм. Матеуш ухватился за веревку и сосредоточенно принялся поднимать камень вверх, потом медленно опускать вниз, меняя хватку, то ускоряя, то замедляя темп. Марк понял, что воля к жизни не угасла в его друге, как он вообще мог в этом усомниться? Даже толстая серая крыса выбралась из своего угла и уставилась на точильный камень, то поднимавшийся, то опускавшийся на фоне обшарпанной стены.

- Знаешь, о чем я сейчас подумал? – спросил Матеуш, отпустив веревку и мечтательно разглядывая потолок. – Этот камень, как вся наша жизнь - вверх-вниз, вечный маятник времени. Не столь важно, что с нами происходит – важнее, насколько крепко мы держим судьбу в своих руках.

XXXVI. Сорняки

Если выехать из города по северному тракту, в сторону Верделаша, то на многие версты пути раскинутся старые поместья родовитых дворян, еще при предках нынешнего князя получивших эти земли. До чего же разные здесь дома! Новые кирпичные особняки со своими котельными, водопроводом и электрическим освещением соседствуют со старинными усадьбами, украшенными резьбой и коньками на крышах.

Именно в этих краях, отгородившись от тракта большим яблоневым садом, расположился дом Йозефа Бормгаттена, из тех самых Бормгаттенов, что построили первую в Склавене паровую верфь. Йозеф еще мальчишкой начал там работать, чуть ли не наравне с обычными подмастерьями, и теперь, являясь хозяином всех производств, знал свое дело с низу до верху. Впрочем, годы не пошли старику на пользу. Разменяв восьмой десяток, он отошел от дел, передав все заботы управляющим. Пауль, его сын, не проявил интереса к семейному бизнесу – он отправился в Мар учиться на адвоката.

Главной бедой старика, проклятием, которое сам он, впрочем, считал благословением, стала безграничная любовь к цветам. Йозеф возвел для них настоящий дворец, покупал самые дорогие удобрения и присадки, посещал в городе лекции по цветоводству. И все бы ничего, если бы старый Бормгаттен выращивал розы или тюльпаны. Однако, его оранжерея сверху донизу полнилась грязно-зелеными растениями без единого бутона.

- Йозеф, не намучился еще со своими сорняками? – спросил хозяина его старый друг и сосед Никола, когда они с Йозефом, по традиции, собрались на летней веранде за субботним чаем.

- Пфф…- фыркнул Йозеф. – Это не сорняки, это цветы такие, заморские. Между прочим, очень редкие.

- Тебе, конечно, виднее, – продолжал Никола, отхлебывая из блюдца сладкий крепкий чай. – Но ты пойми, я тоже разбил оранжерею, ты же знаешь. Так вот, я выращиваю сейчас тыкву. Такой хороший сорт в этом году достал! Прямо медовая. За прошлую осень на пять сотен крон продал.

- Да что мне твоя тыква! – махнул рукой Йозеф. – Тыкву вон пусть крестьяне растят. Мне пятьсот крон не так уж и нужны, чтобы ерунду растить. А мои цветы – совершенно особенные, где ты такие видел?

Никола улыбнулся и ответил:

- В поле за домом Младека. Ты их, наверное, еще и удобряешь?

- А как же! – Йозеф гордо приосанился. – И кормлю, и пою, и удобряю! Десятки крон трачу каждый месяц. Пойдем со мной. Я тебе все покажу.

Никола с явной неохотой встал и пошел за хозяином в оранжерею. Здесь, надежно укрытые за стеклянными стенами и потолком, стояли ряды растений в разномастных горшках. Что-то похожее на конский щавель с широкими мясистыми листьями, желтый папоротник, плющ, уползающий на потолок – чего здесь только не было! Но, в целом, сад производил очень гнетущее впечатление. Стекла в оранжерее давно запылились, испачкались и никто их не протирал.

- Вот этот вырос буквально за три дня, – рассказывал Йозеф, нежно поглаживая растение по листочкам. – Я его почти и не поливал. А вон тот, фиолетовый, так сильно пахнет! Пойдем поближе…

- Нет, спасибо, Йозеф, – поднял ладони Никола. – Я вижу, как серьезно ты ко всему тут подходишь. Но я все равно советую тебе начать растить что-нибудь полезное – ведь ты вкладываешь в них всю душу, а где отдача?

- На самом деле я не лучший хозяин для моих бедных травушек, – расстроено ответил Йозеф. – Я обещал им новые горшки, побольше и покрасивее, но остался совсем без денег в этом месяце.

- Ты? Без денег? – поразился Никола. – Да тебе же только от акций верфи по три сотни крон идет!

Йозеф виновато улыбнулся и развел руками.

- Ну что в наше время три сотни? Пауль написал мне, что ему нужно снять новую квартиру в Маре – старая слишком мала для комфортной учебы. Он выбрал квартиру в самом центре, с видом на море, а это добрая сотня крон. А дочка, София, тоже написала письмо. Ее дружка уволили с работы за пьянку – стало быть, нужно как-то перекантоваться месяц-другой. Ну не идти же ей самой на завод? Пришлось тоже выслать сотню. Жизнь сейчас тяжелая…

- Ну, дети – это святое, – согласился Никола. – Как никак, цветы жизни.

- Вот-вот. - ответил Йозеф, поливая колючую бурую поросль из маленькой серебряной лейки.

XXXVII. Латунные часы

Входная дверь протяжно скрипнула и звонким щебетом отозвался ей свисавший с потолка колокольчик. В теплое помещение магазина, вошел закутанный в шубу мужчина, чьи длинные русые волосы покрылись снежинками, а шерсть на лисьей шапке, казалось, встала дыбом. Отряхнувшись, он закрыл дверь, захлопнув пасть завывающего ветра, и огляделся.

То, что, поначалу, мужчина принял за бакалейную лавку, оказалось мастерской часовщика. Правильнее было бы сказать – логовом, ведь здесь не было и тени того порядка, какой бывает у грамотного мастера. Многочисленные детали, коробочки с пружинами, стеклянные обрезки, стружка, горы разномастного мусора покрывали два верстака посреди комнаты. На высоких стеллажах громоздились десятки настольных часов – большинство из них не работали, стрелки безжизненно замерли, заржавели, и кое-где покрылись кружевом паутины.

Сам часовщик сидел на таком высоком стуле, что был похож на маленького злобного гремлина. Те хаотичные движения, которые он совершал в чреве больших башенных часов, только подтверждали это предположение. Заметив, наконец, посетителя, часовщик спрыгнул со стула и радостно развел руками, словно собирался обнять гостя.

- Ааа, добрый вечер, добрый вечер! – воскликнул он радостно. – Вы не пожалеете, что зашли в мою лавку, поверьте, это – не пустая трата времени!

- Вообще-то я искал, где можно купить бутылку хорошего ликера, но… - несколько ошарашено ответил гость. – Но этот снегопад, знаете ли. Не видно ни зги.

Часовщик рассмеялся, и мужчине почудилось, что у того медная глотка – столь звеняще металлическим был этот смех. Надо сказать, что барон Рудрих, а именно так величали мужчину в шубе там, в большом мире, был крайне удивлён, почему он еще не ушел из этого странного места. Часовщик поманил его рукой и потянулся за стоящими на полке круглыми позолоченными часами.

- Знаю, чем вас можно заинтересовать, – продолжал мастер, стирая с часов пыль, и прислушиваясь к работе механизма. – Вы же любите антикварные вещи?

- Честно сказать – не очень, – пожал плечами Рудрих. – Знаете, я, пожалуй, пойду.

- Стойте! – почти угрожающе крикнул часовщик, вытаращив на Рудриха безумные глаза. – Вы не просто так сюда вошли, чтобы уйти ни с чем!

Он отбросил дорогие антикварные часы на пол, и Рудрих с изумлением смотрел, как они укатились в угол комнаты, позвякивая всеми своими внутренностями. Часовщик порядком озадачил молодого барона, если не сказать напугал. Он вновь и вновь показывал ему разные часы, большие и маленькие, дешевые и дорогие, но барон продолжал отказываться.

- Итак, что вам нужно от времени? – сложив руки на груди, спросил мастер. – Что вам в нем не нравится? Почему не следите за ним?

Рудрих отпрянул. Откуда старик мог такое знать? Ведь барон и правда обходился без часов. Он испытывал странную неприязнь к неумолимому течению времени, каждый раз, посмотрев на большие часы городской ратуши или на чьи-нибудь часы в гостиной, его посещали одни и те же неприятные мысли: «Вот очередной бессмысленный день подходит к концу» или «Смотри, уже середина недели, а ты все еще не сделал ничего путного».

- Просто время слишком быстро бежит, – честно ответил он. - Меня это огорчает. Я постоянно чувствую желание что-то сделать, что-то успеть. Существенное, понимаете. Моя жизнь состоит из приемов, бессмысленных поездок, выслушивания заведомо лживых рассказов приказчиков - и у меня опускаются руки. А я хотел бы делать что-то для души – написать картину, например. Или даже построить дом – просто так, с одним топором и желанием!

Часовщик улыбнулся.

- Похоже, вас терзают муки творчества, – задумчиво ответил он. – Но я знаю, чем вам помочь.

Он заглянул под прилавок и вытащил оттуда старую бумажную коробку, откуда извлек карманный хронометр. Обычный, латунный с длинной потемневшей цепочкой и такой же крышкой, покрытой мелкими царапинами. По виду совсем не новые, они все-таки понравились Рудриху. Что-то в этих часах было, какая-то тайна или магия.

- Вы правы - они волшебные, – кивнул часовщик. – С этими часами вы измените свое отношение ко времени. Откройте их, не бойтесь.

Рудрих положил часы на стол. Черный паук, спускавшийся с верхнего стеллажа, замер, перебирая ножками. Большой мужчина в шубе и сгорбленный старичок-часовщик застыли над маленьким латунным циферблатом и двумя черными стрелками, указывающими на без четверти восемь.

- Но они же стоят, – спокойно заметил барон. – Совершенно неисправны.

- Как раз-таки наоборот. В вашем случае они очень к месту. Слушайте, что я скажу. Дважды в сутки эти часы показывают совершенно правильное время, не так ли?

- Допустим, так, – задумчиво ответил барон.

- Так вот, – я хочу, чтобы дважды в сутки, когда часы покажут настоящее время, вы тоже стали настоящим. Пускай на час, на полчаса, даже на десять минут. Отбросьте все, чем занимались до этого, просто прислушайтесь к своему сердцу и сделайте то, что оно вам велит.

- Всего лишь дважды? – задумался Рудрих.

- Это вас изменит, поверьте мне.

Часы обошлись барону в двадцать крон. Выходя из магазина в захваченный беспросветной пургой город, он на мгновенье почувствовал себя полным идиотом, купившим сломанные часы. Но затем увидел катившийся по улице экипаж, обледенелый, как карета сказочной зимней королевы, запряженный парой похожих на драконов белых лошадей, из чьих широких ноздрей валил густой пар.

И тогда Рудрих представил себе свою первую картину.

XXXIX. Поражение

Прожектора зажглись под крики нетерпеливой толпы, собравшейся в зале Бедингера, разорвав полумрак и ярко освещая теперь ринг, окруженный толстыми серыми канатами. Возле самого ринга, за столами сидели несколько широко известных персон, которые должны были судить предстоящую схватку. Бой предстоял самый важный в году – Рольф Шпеер должен был отстоять звание чемпиона в тяжелом весе, а Нестор Латракис, стремительно ворвавшийся в этот спорт из ниоткуда, собирался скинуть его с пьедестала.

Когда Рольф поднялся на ринг, зрители встретили его восторженными аплодисментами и ободряющими выкриками. Он не видел их лиц – в зале по-прежнему было темно. Только здесь, в зале Бедингера, люди разных классов, профессий, вероисповеданий и национальностей, сидели вместе, перемешиваясь, превращаясь в один живой организм, бескрайнюю тысячеголовую тень, питавшуюся зрелищами. И сегодня вечером эта тень хотела наесться до отвала. Что ж, Рольф Шпеер, десятикратный чемпион Склавена и трехкратный чемпион Восточной Лиги, мог дать толпе то, что она хочет. Под его загорелой кожей дыбились стальные мышцы, на широкой груди бойца легко можно было разложить колоду карт, а его удар, по слухам, способен был проломить толстую сосновую доску. Рольф вскинул руки вверх, повернулся к толпе и заревел, словно медведь. Тени в зале ответили восторженными криками.

Почти никто не обратил внимание на его соперника, забиравшегося на ринг. На его плечах лежало полотенце, словно парень собрался в баню, а не на бой года. А когда он его снял и отдал своему секунданту, в зале послышались возгласы удивления и даже смех.

И дело было вовсе не в размерах атлета, который не так уж сильно уступал Рольфу. На его левом плече зрители увидели татуировку, простую надпись, без каллиграфии и украшений. Невероятно, но надпись эта состояла всего из одного слова:

«Поражение».

Нестор Латракис стал посмешищем для монстра толпы. Уже никто не скрывал смеха, а те рисковые зрители, что успели поставить на него деньги просто-напросто рвали на себе волосы. На лице Латракиса не было и тени стыда – лишь легкая улыбка, когда они с Рольфом поздоровались и прозвенел гонг.

«Поражение – что за глупая татуировка! – Думал Рольф, отходя в свой угол ринга. – Он похоже дурачок, раз украсил себя такой надписью.»

Опытный Шпеер ударил первым. Латракис с трудом уклонился от мощного апперкота, провел контратаку, но Рольф будто не заметил удара. «Поражение» так и плясало перед его лицом, и к концу первого раунда, Рольф поймал себя на мысли, что направляет удары именно в эту злосчастную татуировку, а не туда, куда следует бить, чтобы вырубить противника.

- Что-ты танцуешь? – спросил Пауль, его дядька, а по совместительству учитель. – Просто пробей ему с правой в челюсть, нокаутируй его! Он же куда медленнее, чем ты.

Рольф кивнул, и второй раунд начался. Латракис выдыхался, хоть и парировал успешно многие атаки Шпеера. Сам он почти не атаковал, но Рольф не расслаблялся, стараясь все-таки не раскрываться. Он не был уверен, что сможет уклониться, если противник проведет быстрый контратакующий удар. Проклятая надпись так и мозолила глаза, и, как бы Рольф не старался ее не замечать, бой вынуждал его почти все время держать это «поражение» в поле зрения.

После четвертого раунда, Пауль разозлился.

- Ты осел! – шипел он на Рольфа, вытирая пот с его лба. – Ты забыл, кто ты, а кто он? Размажь этого выскочку.

- Я не уверен, что он так плох, как все говорят. Он хорошо держит удар, – устало ответил Рольф. – И потом, эта надпись все время лезет в голову, я только на ней и концентрируюсь!

- Да ты бьешь не в полную силу! Ты боишься контратаки, я это вижу! Проведи двойку, тройку, наконец, хватит работать партизанскими вылазками. Накинься, и разорви его!

В шестом раунде Латракис ощутимо начал сдавать. Он уже не так резво двигался, уклоняясь от пушечных ударов Рольфа, но тот не спешил его добивать. Шпеер осторожничал, несмотря на все слова Пауля. Он не мог пересилить себя и бросится в атаку, просто не был уверен в успехе.

«Пусть еще устанет, – думал Рольф. – Пока рано, еще не время. С левой, еще раз, блок…»

Нестор начал опускать руки. Но в его движениях оставалась все та же четкость, что и в самом начале боя. Он уходил от ударов Рольфа снова и снова. Нетрудно было уклониться от одиночных выпадов, пускай даже очень быстрых. А сериями Рольф не решался бить, хотя Пауль уже сорвал голос.

И лишь когда Латракис показался Рольфу совсем уставшим, чемпион решил рискнуть. Седьмой раунд – он и сам устал, но не придал этому значения. Нестор из последних сил увернулся от удара в челюсть, и в тот момент, когда Рольф уже выбросил левую руку для прямого, он провел контратаку. В начале боя Рольф опередил бы соперника. Но не сейчас – хук Латракиса достиг цели.

Удар звоном разлетелся по голове Рольфа. Словно ему на голову нацепили ведро и приложились по нему лопатой. Шпеер отшатнулся назад, и завалился на спину, провалившись в блаженное забытье. Последняя осознанная мысль, промелькнувшая в его стремительно исчезающем сознании, была лаконична: «Поражение».

Это было что-то невообразимое. Толпа ликовала, как огромная стая чаек над мусорной кучей. Кто-то выбежал на ринг и принялся обнимать Нестора, кто-то трепал его за плечо, захлопали фотовспышки.

Даже сам Бедингер поднялся на ринг. Старик с жидкой седой бородой, в роскошном цилиндре за сотню крон, прищурившись посмотрел на Латракиса. Он улыбался и легонько, беззвучно аплодировал. Потом подошел к Нестору ближе и негромко заметил:

-Ты же понимаешь, что второй раз такое не пройдет?

- Конечно, господин Бедингер, – с улыбкой ответил Нестор Латракис, новый чемпион Склавена. – Но я уверен, что найду и другие способы победить.

XL. Мотыльки

Мерное гудение двигателя локомобиля убаюкивало лучше колыбельных старой горничной Агнешки. За окном, в ночной темноте, проплывали темные рощи, поросшие кудрявыми кустами овраги и редкие спящие деревеньки. Последний фонарь освещал железнодорожный переезд, который локомобиль оставил позади минут двадцать назад, а может и сорок. Сара не следила за временем, сосредоточенно работая спицами над клубком серебристой шерсти. Две других спицы поддерживали тугой узел пшеничных волос на ее затылке, отливавших золотом в свете болтающегося под крышей светильника.

Внезапно локомобиль замедлился и остановился. Софья приоткрыла глаза и непонимающе уставилась на сестру. Та отложила вязание и выглянула в окно, откуда на нее смотрело лишь испуганное собственное отражение.

- Мы уже приехали? – cпросила сонная Софья. – Вроде бы рано…

- Нет, – напряженно ответила Сара. – Сиди тихо, я выйду и посмотрю, что случилось.

Девушка открыла дверцу и выбралась из салона наружу, позвякивая набойками по маленькой стальной лесенке. Ступив на дорогу, она огляделась по сторонам – вокруг темнела лишь сплошная стена густого леса, посеребренная лунным светом. В абсолютной тишине, Саре почудилось, что она чересчур громко дышит.

- Прокоп Карлыч! – негромко позвала она. – Вы здесь?

Кучер не откликался. Сара обошла локомобиль и, к своему ужасу, нашла кабину совершенно пустой. Куда же он делся? Прокоп верой и правдой служил Берштайнам вот уже семь лет – он казался Саре хорошим человеком, не мог же он просто взять и сбежать… Пронзительный крик сестры ножом ударил по слуху Сары. Она бросилась назад к салону и от увиденного у девушки подкосились ноги.

Двое мужчин стояли возле стальной лесенки, по которой она только что выбиралась наружу. Один из них – большой бородач в косоворотке сжимал в охапке вырывающуюся Софью. Второй держал в руке топор – и Сара с ужасом поняла, что это был Прокоп Карлыч. Он обернулся к ней и оскалил блеснувшие в темноте зубы.

- Что, напугалась? Сейчас еще не так напугаешься! Как твой батька сына моего выстегал на прошлой неделе, а? Думал, с рук ему сойдет? – Грозно сказал Прокоп и усмехнулся. Бородач прижал Софью к локомобилю и сноровисто связал ей руки, а затем, вытащив из-за пазухи какую-то тряпку, запихнул ее девчонке в рот.

В отличии от сестры, Сара не закричала. Глухой лес, десятки верст до жилья – разве кто услышит. Вместо этого она, как могла, спокойно обратилась к Прокопу.

- Прокоп Карлыч, отпустите нас. Локомобиль забирайте, деньги, какие есть, кольца мои тоже, золотые. Вы же знаете, мы всегда были к вам добры.

- Ты, девка, молчи, – огрызнулся Прокоп. – Зубы не заговаривай. Вся ваша порода, сучья, такая. Говорить мастаки – а честной народ на вас спину гнет. За людей нас не держите! Думаешь, букашки мы? Сейчас я вас обеих, как букашек, давить буду!

Прокоп подошел к Саре вплотную, и она ощутила на себе его смрадное дыхание. Карлыч был пьян, несомненно, но не одна лишь пьянка толкнула его на лихое дело. Глаза его, полные ненависти, казалось хотели залезть Саре в душу. Девушка не отвела взгляд, и кучер в ярости плюнул в нее, а потом ударил ладонью по лицу.

- Ишь ты, дерзкая! – рявкнул он. – Посмотрим, надолго ль тебя хватит!

С этими словами Прокоп схватил Сару за руку и потянул к обочине, ударив пару раз в живот для успокоения. Его пособник забросил брыкающуюся Софью в салон локомобиля, а сам полез в грузовой отсек.

Сара упала на холодную траву, отбиваясь от кучера из последних сил. Быть может, будучи одна, она давно бы сдалась, но судьба сестры тревожила ее во сто крат больше собственной. Пока пьяный Прокоп боролся с ее плотной нижней юбкой, Сара шарила руками по земле за головой, в надежде найти хоть что-то тяжелое или острое – камень, сучок, шишку… Она почувствовала, как руки коснулось что-то холодное и внезапно сердце Сары остыло, заледенело, будто какое-то древнее и всепоглощающее чувство завладело ее разумом.

***

Трое егерей возвращались из ночного разъезда, понукая уставших лошадей. До постоялого двора оставалось несколько верст, когда за очередным поворотом дороги, они увидели стоящий посреди нее локомобиль. В голубой предрассветной мгле, очертания локомобиля смотрелись зловеще, и егеря, на всякий случай, взяли на изготовку карабины. Подъехав поближе, бывалый начальник разъезда, старый верделашец с посеребренной бородой, охнул.

Возле фургона, обнявшись, сидели две девушки в белых платьях. Старшая, с расплывшимся под глазом синяком и спутанными волосами, придерживая порванное платье, прижимала к себе вторую, совсем еще девчонку, напуганную, но невредимую. Они так ослепительно белели в темноте и молча смотрели на егерей, что казались призраками, бесплотными духами, полупрозрачными белесыми мотыльками, чьи тонкие крылья-платья трепетали на холодном осеннем ветру.

Рядом с локомобилем лежал крупный бородатый мужчина, а чуть поодаль, у обочины, егеря нашли еще одного. У обоих в шеях торчали длинные стальные спицы.

XLI. Высота

Большой, закутанный в теплый полушубок человек, с трудом поднимался по скалистому ущелью, походившему на открытую пасть дракона, чье ледяное дыхание на веки застыло на острых зубах. У их подножья, ветер нещадно глодал низкорослые крепкие сосенки и кедры. Иногда его порывы становились настолько сильными, что посеребренный инеем человек, опускался на колени, цеплялся ледорубом за какой-нибудь уступ и стоял так несколько минут, выжидая.

Трудно поверить, но внизу, там, где только начиналось ущелье уже вовсю пробивалась трава, набухали почки и голосили певчие птицы. Зима покинула Верделаш, уползла в мрачные горные ущелья, такие, как Фроунд, и только глупец мог отправиться за ней в погоню. По крайней мере, двое молодых парней, что сидели возле костерка, разведенного у входа в ущелье, ни за какие деньги не потащились бы за мужчиной с ледорубом. И хорошо, что он не предложил.

- Чудак наш Демид Петрович, ой чудак! – приговаривал белобрысый Ерёма, проворачивая на костре вертел с фризскими колбасками, сочащимися ароматным жиром. Его товарищ кивнул, не отрывая от еды взгляда и, замахав руками, поморщился, когда дым повернул в его сторону.

Рядом с парнями стоял большой вездеходный локомобиль тёмно-зелёного цвета, с гусеничным траком на месте задних колес. Пожалуй, этот трак придумали не зря – только такая техника могла пробраться по дикому Верделашу весной, когда таяли снега и все дороги размывало талой водой.

- Будь я хозяином шести рудников и двух мануфактур, – развалившись у костра, мечтательно говорил Ерема, – то черта с два кто-нибудь смог вытащить меня из теплой гостиной. Я бы только и делал, что спал и ел, ел и спал. Вот это была бы жизнь! Демид Петрович – хозяин добрый, чего и говорить, справедливый, щедрый, каких поискать. Но иногда как найдёт… Чужие слуги в лицо смеются, мол, барин-то ваш умишком тронулся, на старости лет в горы полез. И возразить нечего!

Колбаски подходили. Их аромат привлёк к костру любопытную белку, которая, покачиваясь на длинной еловой ветке, с любопытством разглядывала двух ужинавших людей, поеживавшихся от дуновений ветра из ущелья.

Демид Петрович, тем временем, почти добрался до вершины. Здесь, между обледенелых скал, он увидел ползущее по серому небу облачко, и, собравшись с силами, быстрее принялся карабкаться вверх. Ледоруб высекал брызги ледяной крошки из поверхности укутавшего гору ледника, шипы на ботинках скребли по камням, снег застилал глаза и залетал в ноздри. Борода Демида, скованная морозом, прятала от зимы довольную улыбку.

Белое облако угнал жестокий ветер, но и Демид уже крепко стоял на обеих ногах. Под ним была ровная скальная площадка, откуда открывался вид на Верделаш со стороны Тарских гор. Стоило только посмотреть на раскинувшийся внизу мир, и у любого человека захватило бы дух. Однажды Демид поднимался в небо на аэростате – но это было совсем другое чувство. Тогда он не чувствовал себя таким мелким, таким ничтожным среди суровой бескрайней природы, наоборот, он мог только возгордиться своим человеческим родом, способным создать машины, взлетающие ввысь.

Нет, то было совсем другое чувство. Сегодня, глядя на огромное тёмно-зелёное море лесов, исполинские холмы, хребты и отроги далеких гор, Демид по-настоящему осознавал величие природы. Человек может создать подобия творений природы, куда более хрупкие и несовершенные, ради того, чтобы эти подобия служили ему. Но разве сможет он когда-нибудь создать что-то, сопоставимое с хотя бы небольшой долиной или горной грядой, рекой или, к примеру, ветром?

Этот подъем стоил того, чтобы три с лишним часа бороться со льдом и снегом, раз за разом цепляясь за склон, за секунду до падения вниз. В жизни Демида были десятки взлетов и падений, он быстро и легко разбогател, потом также легко и быстро разорился, потом снова собирал по крупицам свой капитал. Но никогда раньше он не чувствовал себя так ясно и спокойно, никогда не осознавал всей прекрасной простоты жизни так свежо и ярко, как сейчас, когда он стоял и смотрел на искрящийся вокруг снег.

Внизу его ждали дела и заботы, рутина, материальный мир денег, со своими опасностями и красотами. Это не скучный мир, нет, даже интересный, но совершенно искусственный, как тот аэростат. Ошибка механика, резкая смена погоды, клин в двигателе – и полет может прекратиться очень быстро. Но когда под тобой тысячи тон камня, скала, уходящая своими корнями к самому центру земли – что может заставить тебя усомниться в собственной безопасности?

Там, внизу, в мире людей, Демид продолжал летать на аэростатах, рискуя каждый день упасть вниз. Здесь, на высоте, он наконец понял, как устроен мир – и теперь спускался вниз, искать настоящее каменное основание для своей жизни.

Ерёма и его товарищ, водитель, имени которого Демид не вспомнил, мирно спали в салоне локомобиля. Спуск занял почти всю ночь, и теперь из-за гор лучилась розовая заря, предвещая появление светила. Демид сел на водительское сиденье, посмотрел на рычаги, кнопки и циферблаты и осторожно взялся за рулевое колесо. Никто из людей его круга не опускался до самоличного вождения вездеходов, да и сам Демид слабо представлял себе устройство этой громоздкой машины. Так почему бы не научиться?

XLII. Что-то важное внутри

Хорошая статья не пишется в кабинете. Чтобы создать дельную заметку, даже небольшую, дежурную, приуроченную к какому-нибудь празднику, стоит выехать как минимум на окраины Склавена, а лучше дальше, в провинцию, где ждет еще никем не рассказанная история.

Так думал Ишван Цвях, сидя у окна поезда Склавен – Ковальнеч и разглядывая проплывающие мимо березы, мокрые от ночного дождя, раскинувшие тонкие ветви с молодыми весенними листьями над налившейся буйной травой. В эту субботу весь Склавен будет праздновать годовщину победы под Стрыжей – день, когда доблестные войска Склавена остановили победоносное шествие фризов на восток. Ни одна столичная газета не обошла бы вниманием такое событие, а «Воеводову вестнику» сам Бог велел посвятить победе весь номер. Ишван не хотел писать очередную хвалебную оду склавенским войскам – его привлекали интересные и необычные истории людей, которыми богато любое великое потрясение, в том числе и война.

В то время как коллеги Ишвана собирали материал в музеях и архивах, что, без сомнения, тоже могло заинтересовать почтенную публику, Цвях разузнал у давних помощников – вокзальных бродяг, – что в Ковальнече живет один из живых свидетелей той битвы, старик-инвалид, и даже достали его адрес. Когда Ишван услышал слухи об этом старике, он без всяких раздумий направился в Ковальнеч.

Через час Ишван вышел на приятной загородной станции, чистой и ухоженной, совсем не такой, как городской вокзал в Склавене или Маре. Сам Ковальнеч оказался спокойным маленьким городком, и репортер довольно скоро нашел нужный дом, возле которого на зеленой лужайке паслись коза и маленький белый козленок. Завидев чужака, они подняли головы, уставились на Ишвана, а потом, сочтя его безопасным, снова принялись щипать траву. Ишван подошел к высокому дощатому забору и дернул шнурок звонка, отозвавшегося мелодичным и довольно громким перезвоном.

Прошла минута и калитку открыл мужчина с седой бородой, большими залысинами и ясными голубыми глазами. На нем была красная холщовая рубаха и обычные льняные брюки серого цвета. Старик с искренней улыбкой поздоровался с гостем, а когда узнал цель его визита, с радостью пригласил на террасу дома. Сидя за крепким столиком на свежем воздухе, Ишван осмотрелся. Двор у старика был немаленький, а, помимо дома, здесь располагались банька, два не то сарая, не то хлева, собственный колодец с маленьким прудом возле него и обтянутая проволочной сеткой клетка для кур. Добрая половина земли была выделена под грядки, а вокруг террасы стояли молодые яблони.

- Сейчас чаю сделаю, – сказал старичок, притащив на стол большой медный самовар. – Не каждый день в наши места приезжают такие гости!

- Да полно вам, я обычный репортер, – смутился Ишван.- Расскажите лучше вашу историю, начиная с самой войны.

- Меня зовут Федор Никифорович Голуба, – представился хозяин. – И да, вы совершенно правы, я был там, под Стрыжей, сорок восемь лет назад. До дня победы не дотянул, в апреле меня ранили, хорошо так подстрелили, в бедро, и отправился я в лазарет.

- Это случилось на передовой? – в руках Цвяха будто сам собой появился блокнот и карандаш.

- На самом берегу реки, – кивнул Федор Никифорович. – Почитай, прямо в камышах. Тогда как раз началось наступление, артобстрел, все, как полагается… Я шел со своим взводом к брошенным фризами лодкам, но оказалось, что не все они удрали на другой берег. У лодок нас ждала засада… Как сейчас помню того фризского лейтенанта, что в меня выстрелил – он вырос словно из-под земли! Я даже не успел вскинуть винтовку. Тогда я даже не понял, чем все закончилось –артиллерийский снаряд угодил совсем рядом, здорово всех контузив…

Старик отхлебнул чаю и протянул Цвяху сдобную булочку с золотистой карамельной корочкой.

- Берите, сам пек. Может вы проголодались с поезда? Я могу омлет сварганить – вы из гусиных яиц ели?

- Спасибо, как-нибудь в другой раз. Смотрю, у вас теперь большое хозяйство – и со всем справляетесь один?

Федор Никифорович усмехнулся в седые усы. Сразу было видно, что он очень гордится своей усадьбой, каждой курицей и гусем, с такой любовью он на все говорил об этом.

- Есть у меня и помощники. Жена, дети иногда приезжают. Ребята соседские помогают, осенью нанимаю старых знакомых, из перехожих.

- Бродяг то есть? Бездомных?

- Не люблю их так называть, – проворчал старик. – Перехожие они, странники. Я ведь и сам был одним из них.

- Я знаю, Федор Никифорович. И именно поэтому я здесь. Расскажите, как вы жили после Стрыжи.

Старик вздохнул и посмотрел на плескавшихся в пруду у колодца гусей. Ишван слышал, как в наступившей тишине, пролетела рядом муха или пчела.

- Я две недели пролежал в военном госпитале, в Застрыжье, – продолжал Федор Никифорович. – Время было тяжелое, раненых сотни, особенно там не копались. Пуля, сказали, на вылет прошла, и рана сама затянется. Но нога так и не заработала. А потом – на поезд и в Склавен, на демобилизацию. Костыль полагалось сдавать, но мне оставили, куда я без него. Так, кое-как добрался в столицу, пошел в Военный фонд за пенсией. Очередь два дня отстоял… Там, в очереди и узнал, что под Маром все разрушено, земляка встретил. Тогда-то я и понял, что хибары моей, скорее всего, уже и нет. Да и что там делать хромому? Родных не было, был дядька, которому я стал бы только обузой. Потому я и не поехал домой.

- Остались в Склавене?

- Ага. Думал, сейчас пенсию получу – буду снимать каморку какую, найду работу, чтобы руками там, на фабрике может. Так в Военном фонде меня огорошили – не положено пенсии. Я чуть не упал прямо там. Как, говорю, я же три года воевал, ноги, считайте, лишился! Они еще раз проверили, и говорят: положена компенсация за разрушенный дом и за ранение, двести крон. И сразу выдали – две бумажки. Я оттуда вышел, как коромыслом ударенный… Ребята спрашивают, что да как, а я молчу. Ну, что говорить – пошел в кабак, хоть гульну. И гульнул, так гульнул – никогда в жизни так не гулял. Сто крон как корова языком слизнула. Через два дня, в каком-то притоне нашел меня Петро, сослуживец мой. Говорит, вставай Федор, я дело открываю, будем локомобили чинить – скоро в гору пойдем. Показал мне мастерскую, рабочих. Давай, говорит, купишь у меня пай, чтобы совладельцем быть. Я ему сто крон показал, нету, отвечаю, больше и не предвидится. А у Петро глаза загорелись, говорит, сто крон – хорошие деньги, инструмент закупим, а десять процентов от выручки мои будут. А на другой день этого Петро и след простыл. Пришел я в мастерскую, а работяги говорят, что знать его не знают и чего мы тут терлись вчера не понимали. Совсем другой хозяин - то у мастерской оказался. Вот тогда-то я и подался на вокзал.

- Тяжело приходилось? – спросил Цвях, не прекращая пляски карандаша по блокноту. Он уже многое знал от бродяг с вокзала, но история всегда краше, когда слышишь ее от непосредственного участника.

- Да всяко бывало, – ответил старик, почесывая седую бороду. – Но мы держались. Помимо меня, там жили еще несколько ребят из армии, вот вместе и держались. Я, правда, не смог попрошайничать, а воровать тем более. Я на все лето нанялся на ферму – полоть и окучивать, по полю лазать. Стоять там ни к чему, ходить – тоже, а сидеть мне ничего не мешало. На ферме был один инвалид, совсем без ног, так он тележку маленькую приспособил – и быстрее всех работать стал, катаясь по меже. В то время тяжело я работал, но зато при деле – а это самое главное. Все товарищи мои, с вокзала, пить стали сильно. Каждую копейку заработанную или выпрошенную, все деньги тратили на водку. И что же? Один замерз, другого собутыльник зарезал. Я тоже пил, было время. Но там, на ферме, я пообещал себе, что сам обзаведусь хозяйством, стану обеспеченным человеком и никогда не сопьюсь.

- Поистине, нужно обладать силой воли, чтобы в вашем тогдашнем положении претворить эти мечты в жизнь, – заметил Ишван. – А я вижу своими собственными глазами, что это так.

- Слава Богу! – с улыбкой ответил Федор Никифорович. – Десять лет я работал, как проклятый, а по вечерам изучал премудрости агрономии. То на одной ферме, то на другой. Книжку, смешно сказать, на помойке нашел, когда в Склавене зимовал. Все надо мной смеялись – зачем, говорят, тебе она? Книги - только задницу вытирать, так они считали. Ну или для умников богатых – не для простого люда. Но я, понимаете, не мог оторваться. Особенно, картинки там замечательные были – как семечко проклевывается, как клубни созревают. Когда я выучил все наизусть, я купил на заработанные на ферме деньги костюм и пошел на другую, более крупную ферму здесь, под Ковальнечем. Сперва они, конечно, косились на мой костыль, но я пообещал им удвоить урожай свеклы и репы. Все лето я и сам сомневался, получится ли, но все было сделано верно. Я получил должность, хороший доход и больше не считал себя бродягой. Старые знакомцы иногда, встречая меня в городе, нарочито отворачивались или кидали вслед брань – так и не смогли избавиться от зависти. Быть может, если бы они использовали книги по назначению, и сами смогли бы выбраться в люди?

Старик замолчал, наливая себе чай в блюдце.

- Получается, вам было уже под сорок, когда вы стали агрономом? – спросил Ишван.

- Тридцать шесть – Уточнил Федор Никифорович. – Достойный возраст, чтобы завести семью и детей. Но я хотел привести жену в свой дом, а не в комнатушку в хозяйском поместье. Моего заработка, довольно неплохого, все же не хватало на взятие ссуды на землю, тем более на постройку дома. Но, жизнь такая штука – никогда не знаешь, где найдешь что-то важное.

- Видимо, мы приближаемся к самой знаменитой части вашей истории – той, что взахлеб рассказывают на склавенском вокзале и в кабаках на Речной стороне, я прав?

- Наверное, так, – старик кивнул. – Я очень давно не бывал в кабаках и не знаю, какие басни нынче в ходу. Быль такова: в девяносто третьем году у меня стало сильнее болеть бедро. Доходило до того, что я не мог выйти в поле, даже с кровати встать - и то трудно. Хозяин фермы, человек добрый и внимательный, посоветовал мне одного хирурга, а, поскольку у меня теперь были деньги, я смог оплатить хорошее лечение. Врач сделал еще одну операцию, и что бы вы думали? Вытащил из моего бедра здоровый кусок свинца – ту самую пулю, что выпустил в меня фризский офицер на Стрыже. Именно она мешала мне ходить, а врачи в госпитале его проглядели. Врач подарил пулю мне на память, и, когда я ее хорошенько почистил, то обнаружил на ней вензель «Ф.Г.» с окантовкой в виде лаврового венка.

- Фризские аристократы метили свои пули – это правда, - заметил Ишван. - Говорят, это еще охотничья традиция – чтобы понять, кто именно оленя подстрелил.

- Не знаю, так или нет, – продолжал Федор Никифорович. – Но я отнес пулю в антикварную лавку, к одному человеку, который занимался такими вещами. После войны объявилось много коллекционеров, знаете ли. И за некоторые вещи можно было получить неплохие деньги. Антиквар посмотрел на вензель, посмотрел на бумаги хирурга, где тот указал, что пуля сидела во мне с самой войны, похлопал глазами и с ходу предложил мне двести крон. Но теперь-то я стал умнее. Однажды я уже взял двести крон и ушел, а теперь намерен был поступить иначе. Я нанял молодого парня-агента, который за несколько недель нашел мне семь разных покупателей на эту редкую пулю! В конечном итоге, я продал ее за четыре тысячи крон одному господину, пожелавшему остаться неизвестным. Вы, верно, уже догадались, почему этот кусочек свинца столько стоил.

- Конечно, – ответил Ишван. – «Ф.Г.» - это Фердинанд фон Гаубе, нынешний кайзер Фризланда.

- Верно. И он стал им довольно быстро – буквально за те же годы, что я прошел путь от бродяги до агронома, он поднялся от лейтенанта до кайзера. Иногда я думаю, что бы случилось, если бы я в тот день выстрелил первым? Во Фризланде правил бы другой человек – возможно, не столь благоразумный и дружелюбный к Склавену. Кем бы стал я, без той раны, что дала мне злость и силу выбраться в люди? Смог бы я, наконец, купить эту землю и обзавестись хозяйством без этих злополучных четырех тысяч?

Ишван закрыл блокнот и посмотрел в голубые глаза старика.

- Спасибо вам за рассказ. Я многое повидал, но ваша история и впрямь невероятна.

- Сам не верю до сих пор, – рассмеялся старик. – Возьмете яичек в дорогу? Может молочка козьего?

Ишван Цвях с благодарность принял подарки, не смог отказать этому радушному человеку. Всю обратную дорогу в Склавен, под мерный стук колес поезда и похрапывание соседа, он размышлял над тем, как порой необходимо иметь что-то важное внутри.

XLIII. Две монеты

В «Старом колесе» не часто увидишь что-то интересное. Это не тот портовый кабак, где рассказывают истории о морских приключениях, небылицы о чудовищах и пиратах, нет – «Старое колесо» на Страда Власта заслужило репутацию мирного и добропорядочного заведения для среднего класса. Знаменитое охотничьем антуражем и густым тёмным пивом, которое, впрочем, никогда не лилось здесь рекой, место это имело своих преданных поклонников. Среди завсегдатаев последние два года числился и Марек, отставной капитан рейтарской сотни.

Обычно Марек приходил в трактир ранним вечером, часов после шести, когда, сидя у окошка, на пропахшем табаком красном кресле, он мог потягивать пиво, смолить сигару и наблюдать за прохожими. Зимой в это время уже темнело, но теперь день стал длиннее - и Марек, как старый кот, осматривал окрестности, поправляя мокрые от пены усы.

Спокойное течение жизни в «Старом колесе» в этот вечер нарушила вошедшая в трактир женщина. Нет, она не бежала, не хлопнула дверью, не бросилась с кулаками на какого-нибудь мужика, как бывает иногда в питейных заведениях. На ней был красный плащ с меховой оторочкой, такие же красные перчатки на руках и высокие сапоги из телячьей кожи. Женщина казалась молодой, не старше тридцати, но кожа вокруг ее глаз уже покрылась тонкой сеткой морщинок.

Подойдя к трактирщику, она что-то ему сказала и оглянулась, выбирая столик. Встретившись взглядом с Мареком, дама кивнула и направилась к нему уверенной походкой. Под расстегнутым плащом, Марек увидел брюки и плотный кожаный жилет, какой носят пилоты или механики – и какой, собственно, не оденет ни одна уважающая себя горожанка.

- У вас свободно? – осведомилась женщина, смахнув рукой облако дыма, выпущенное Мареком, и сразу же, не дожидаясь ответа, села на соседний стул, закинув ногу на ногу. Снимая перчатки, она подмигнула старому рейтару, и он чуть не поперхнулся. Он-то, развалюха, уже и забыл какие бывают глаза у истинных склавянок – золотисто-зеленые, яркие, блестящие под крыльями черных ресниц, словно два больших июньских жука на лице идеальной античной статуи. Он смотрел в эти глаза, и ему всё отчётливее казалось, что где-то он уже встречал их обладательницу.

- Меня зовут Мария, – представилась женщина. – В вашей фигуре видна военная выправка, а я уважаю военных - поэтому я решила подсесть к вам, только и всего. Многие удивлены, но разве женщина не может позволить себе утолить жажду кружкой хорошего пива?

- Несомненно, может, – с улыбкой ответил Марек. – Марек Орлужин, капитан Смолянинских рейтар, в отставке.

Марек посмотрел в свой бокал и на зеркальной поверхности пива ему почудились дела давно минувших дней, тех добрых лет, когда он служил князю Мстивою. Мареку однажды доводилось сопровождать княжескую семью в Каминск, и, среди прочих важных персон, ему надолго врезалась в память ослепительно красивая молодая девушка. В это сложно было поверить, но старый рейтар узнавал её черты в незнакомке, в её лице и глазах, и даже в голосе. Возможно ли такое через столько лет?

Принесли пиво, и Мария отсалютовала Мареку, держа большую деревянную кружку в своей тонкой, но жилистой руке.

- Ваше здоровье, господин капитан!

Конечно, люди за соседними столиками косились на эту странную парочку. По-мужски одетая женщина, распивающая пиво со стариком рейтаром – не каждый день такое увидишь в Склавене. Если бы они знали, кто сидит с ними в одном трактире, то всю оставшуюся неделю без устали рассказывали бы своим знакомым, а те – своим, порождая бесконечный поток сплетен и кривотолков.

Когда Мстивой объявил наследника, многих удивил его выбор. Вместо подающих надежду племянников, или родного брата, князь указал на свою младшую дочь, которой исполнилось только пятнадцать. Как и следовало ожидать, вокруг девчонки поднялась такая буря, что даже матерые сановники и министры князя хватались за головы, а порой и теряли их на плахе. И все это продолжалось до тех пор, пока юная Мария не сбежала из дома. Вскоре Мстивой умер, а с ним пресеклась и династия фон Маар.

Или нет…

Марек смотрел на Марию, с трудом пытаясь вспомнить ту девочку. Она, словно не замечая такого интереса, непринужденно болтала о погоде, пиве и только что поданных варёных раках.

- Должно быть, вам интересно, чем я занимаюсь, - сказала Мария, отрывая клешню у огромного ароматно пахнущего рыжего рака. – К тому же, вы рассказали о себе, а я, умалчивая, поступаю некрасиво. Я капитан аэростата «Шторм», если вы о таком слышали.

-Капитан... - задумчиво повторил Марек. - Но почему вы предпочли управление аэростатом, возможно, куда более великой судьбе?

Мария внимательно посмотрела на старика. Она, конечно, догадалась, что Марек ее узнал. Затянувшуюся паузу прервал официант, учтиво предложивший принести еще пива.

-Нет, спасибо, я рассчитаюсь, — ответила Мария, доставая из внутреннего кармана плаща кошель. - По правде говоря, у меня полно разных монет, но я позволю вам самому выбрать оплату.

Удивленный официант посмотрел на протянутую ладонь, на которой лежали две небольшие монеты. Одна из них, медная, с отчеканенным на ней гербом Склавена, была знакома Мареку. Пять грошей старой чеканки, хорошая плата за пару кружек пива. Но вторая монета была золотой. И, хотя на ней не было вообще никаких надписей, цифр или рисунков, официант, недолго думая, взял её и с поклоном удалился.

Мария победно посмотрела на Марека и поднялась из-за стола.

- Не обязательно носить на себе герб и корону, чтобы чего-то стоить, – ответила она, надевая перчатки. – Я выбрала - и поверьте, я сомневалась ничуть не дольше, чем этот парень.

Марек проводил уходящую княгиню фон Маар взглядом и мысленно пожелал ей чистого неба и теплого ветра, решив, что ее секрет умрет вместе с ним.

XLIV. Делириометр

В просторной светлой гостиной громко тикали большие настенные часы с бронзовым наличником и острыми чёрными стрелками. Напротив часов, на дорогом кожаном диване сидела дама в пепельно-сером платье и длинных чёрных перчатках на руках. Над лицом её, подёрнутым пеленой печали и тяжёлой судьбы, нависала легкая вуаль, совсем не скрывавшая облик и тонкие аристократичные черты.

По соседству с дамой сидел тощий мужчина с сальными волосами и жидкой бородёнкой, одетый в черный фрак с белой сорочкой и всем своим видом напоминавший сороку.

- Пошёл третий месяц, - продолжала хозяйка, - как мой муж… мой бедный муж…

- Успокойтесь, и расскажите, каковы симптомы его болезни, – строго ответил мужчина. – Что-то ухудшилось в последние дни?

Глаза дамы с вуалью, и без того красные, наполнились слезами. Она долго и тщательно вытирала их носовым платком прежде, чем ответить.

- Господин доктор, Рудек совершенно обезумел. На прошлой неделе он заперся в большом зале и практически оттуда не выходит! Наш дворецкий, Карл, посещает его пару раз в день, чтобы принести еду – и все. Несомненно, он выходит по нужде… Быть может, ночью, не знаю. Порой я начинаю думать, что он и нужду там справляет. Ах, за что мне эти мучения!

Доктор откинулся на спинку дивана и задумчиво почесал переносицу. Потом он поднял с пола свой саквояж, открыл его и принялся копаться внутри, позвякивая и шурша чем-то негромко, но мирно спавший у камина хозяйский кот заинтересованно навострил уши.

Наконец, доктор достал из саквояжа маленький чёрный прибор с циферблатом и тремя проводками с клеммами на концах. Дама с удивлением разглядывала механизм, а доктор гордо пояснил:

- Вам повезло, графиня! Это новейшее изобретение фризов - делириометр. С его помощью легко можно определить, насколько человек безумен. Видите вот эту красную черту? Если стрелка её не достигнет, то надежда на излечение есть, а если значение окажется выше… Что ж, тогда нам нужно будет вызвать подмогу.

Графиня прижала ладонь к губам. Таинственный делириометр лежал на столе, поблескивая полированными боками. Виолетта всегда побаивалась сложной техники, но от этого безумного прибора прямо-таки веяло опасностью.

- Обычно сложности возникают с правильным закреплением клемм, – пояснил доктор. – Их нужно приклеить к вискам и к темени. Знаете ли, когда пациент дёргается. Обычно, мы их немного оглушаем, как рыбу, с помощью электрического тока или по старинке, дубинкой.

- О Господи! Я не думаю, что это будет необходимо. Рудек и мухи не обидит!

- Бред, иначе называемый делириум, сильно меняет личность, – ответил доктор, поднимаясь с дивана. – Кто знает, что стало с вашим мужем за ту неделю, что он сидел взаперти?

Графиня побледнела ещё больше и засеменила за доктором, уверенно направляющимся к винтовой лестнице. Горничная, что пришла забрать поднос с чаем и не начатым даже штруделем, проводила доктора и хозяйку взглядом и перекрестилась, прошептав заговор от сглаза, на всякий случай.

На втором этаже доктора и графиню встретила служанка, растрепанная и напуганная. Она бросилась в ноги к хозяйке и запричитала:

- Госпожа Виолетта, что же твориться-то! Простите меня, бесполезную, не уследила!

- Встань! – ответила графиня, поднимая служанку с пола. – Что произошло!

- Карл! Карл час назад зашел к господину графу и с тех пор не выходит. Я боюсь подумать…

Доктор отстранил обеих женщин своей тростью и направился к дверям, ведущим в большой зал. Настойчиво постучав костяным набалдашником трости, он прислушался, ожидая ответа. Но никто не отозвался.

Доктор постучал ещё раз, посильнее, а затем попробовал повернуть ручку. Та скрипнула и дверь легко отворилась. Доктор только собирался зайти внутрь, а сгорающие от любопытства женщины, презрев страх, уже высовывались из-за его плечей.

- Рудек… - прошептала графиня.

Посреди зала, возле широкого стола с резными старинными ножками, стояли двое мужчин. Один из них, в рубашке на выпуск и домашних мягких туфлях, раскладывал на столе листы бумаги, другой же, судя по всему дворецкий Карл корпел над какой-то конструкцией из деревянных планок, обтянутой бумагой.

Услышав голос жены, Рудек обернулся и всплеснул руками:

- Виолетта, дорогая! Как я рад тебя видеть – и ты как раз вовремя. Мы с Карлом начали собирать экспериментальную модель. Вот увидишь, скоро мы с тобой сможем летать, как птицы!

- Вы имеете в виду аэростат, граф? – поинтересовался доктор. – Я бы не рекомендовал вам создавать аэростат в домашней мастерской – не лучше ли арендовать его в Воздушном флоте?

Рудек махнул рукой.

- Да ну вас с вашим аэростатом! – воскликнул он. – Я изобрел кое-что получше, кое-что куда быстрее и надёжнее! Как вам идея добраться до Мара за минуту? Или слетать на облака, побродить по ним?

Доктор вытащил из кармана делириометр и направился к Рудеку. Клеммы угрожающе раскачивались при каждом его шаге, как концы плетки-девятихвостки. Графиня закрыла глаза и отвернулась.

Увидев в руках доктора делириометр, Рудек рассмеялся и хлопнул в ладоши. Граф выхватил прибор из его рук и швырнул Карлу.

- Смотри-ка, господин принес нам циферблат, который наверняка пригодиться – не знаю пока, зачем, но интуиция меня не подводит. И эти замечательные проводки – их можно использовать в силовой установке!

Карл поочередно вырвал из делириометра все провода и принялся ковырять закрывавшее циферблат стекло. Все это он делал молча, и доктор начал подозревать, что с дворецким что-то не так. Нужно было действовать, и действовать срочно.

Доктор взмахнул тростью, собираясь ударить Радека по голове во внезапно накатившем порыве ярости, но тот ловко увернулся, а Карл сгреб доктора в охапку и отбросил в угол. Графиня выскочила в коридор и захлопнула дверь – не хватало еще попасть под горячую руку.

- Доктор! Не смейте мешать науке! – донесся из-за двери голос её безумного мужа. – Впрочем, я дам вам шанс исправится – вы станете первым испытателем нашего воздухохода! Карл, надень на господина шлем и открой окно пошире!

Стрелка лежащего на полу разбитого делириометра зашкаливала.

XLV. Голод

Ветхий дом на углу Добрич Страды и Синелесного тракта, как говорят, отмечал двухсотлетний юбилей. Многие сомневались, что обычный деревянный дом может простоять так долго, но иссохшие сосновые доски, морщинистые бревна сруба и конек на крыше действительно выглядели очень древними. Скомканная паутина, словно седая борода на морде конька развивалась от осеннего дыхания ветра.

Дом знавал разных жильцов, дважды горел, годами стоял нежилым, но каждый раз его вновь наполняли голоса, брань и детский смех. По вечерам старые доски на потолке ощущали аромат жареного лука, печеных в толстобокой печи пирожков или сочного жаркого. Однако теперешний жилец дому не нравился – даже вездесущие серые мыши презрительно лазали по кухне посреди белого дня. Жильцу не было до них никакого дела, как, впрочем, и до своего желудка. Поживиться на кухне с приездом нового хозяина стало решительно нечем.

Нет, Всемил сочувствовал мышам – он и сам любил хорошо поесть, но в последнее время судьба не баловала его подарками. Он работал в местной пивоварне, где из-за своей нерасторопности и неуклюжести получил прозвище Валенок. Всемила прозвище не оскорбляло – он считал валенки достойной и теплой обувью и совсем не понимал смысла, который вкладывали в это слово работяги. Немудрено, что из пивоварни парня вскоре выгнали, и с тех пор он перебивался случайными заработками, став разнорабочим. Таких много по всему Склавену – потухший взгляд, поношенная одежда, неуверенная походка. Многие всегда пьяны, чем премного удивляют достойных горожан, задающихся вопросом: «Откуда же у них деньги, чтобы каждый день пить?»

Но Всемила что-то выделяло из толпы. Он носил такой же пиджак с чужого плеча, так же безумно смотрел на лавку с блестящими кренделями, которые никак не мог себе позволить, так же тихо и скомкано говорил. Но, в отличии от многих своих коллег по безработно – перебивальческому образу жизни, у Всемила была мечта, к которой он шел уже несколько месяцев.

Тягу к творчеству не смогла отбить в нем ни нищета, ни пивоварня. Наоборот, подмечая вокруг интересные образы и ситуации, Всемил вписывал их в свое повествование, происходившее в другом, неназываемом мире, в совсем другие времена. Окруженный нищетой и низшими слоями общества, Всемил писал об аристократах и рыцарях, прекрасных дамах и справедливых королях. Каждый раз, с головой уходя в свою работу, он будто оказывался далеко-далеко от Склавена, среди зеленых лугов и лесов, под стенами старинного замка или среди зрителей на ристалище.

Сегодня он ходил в порт, но и там не нашлось работы для хилого и неумелого Всемила. Один за другим, портовые бригадиры отказывали ему и выставляли за дверь. Не солоно хлебавши, Всемил вернулся домой около полудня и вытащил из узелка кусок черствого хлеба – последние свои припасы. Голодные мыши жадно смотрели на него из темного угла, надеясь, что хотя бы лишняя крошка сегодня им перепадет.

Пообедав размоченным хлебом, Всемил, словно случайно обронил приличный кусочек на пол. Насытится он не поможет, а вот кому-то станет целым обедом. В надежде спрятаться от чувства голода, которое грозило в скорости вернуться, Всемил улегся на кровать и уснул.

Спал он беспокойно, а снились ему бывшие коллеги и у всех у них были мышиные головы. Он бродил по пивоварне, и эти мышелюди, нисколько не стесняясь, ели ячменное зерно, предназначенное для варки пива. Один из них, самый большой и грозный, по-видимому бригадир, грыз маленький валенок…

Всемил проснулся от того, что пустой желудок свело судорогой. Ему очень хотелось заняться романом, отвлечься, наконец, от голода, но он чувствовал, что не осилит задуманное. Судьба посмеялась над ним, оставив без куска хлеба в такой ответственный момент – роман-то близился к завершению. Всемил мог описать финал и по-другому, но так скажет лишь тот, кто никогда не писал романов. Там, в том мире, за которым ты лишь наблюдаешь в узкую щёлочку, события и явления происходят не по твоему решению. Писатель не демиург. Он летописец, скрупулёзно записывающий увиденное и услышанное в глубинах собственного воображения. Он может помочь героям, подтолкнуть их, но не в его власти определить, что и когда он станет описывать.

Всемил достал кожаную тетрадь – странно, что мыши до сих пор не попробовали её на зуб – и открыл там, где остановился в прошлый раз. Мелкий убористый почерк покрывал страницы замысловатым узором, как полотно народной мастерицы, с буквами-стежками и узелками точек и запятых. В животе нестерпимо перекатывался воздух, а желудок словно норовил подняться к горлу. Но Всемил крепко сжал пальцами перо, обмакнул его в чернильницу, где на самом донышке осталось еще несколько капель, и принялся выводить строки, с каждым словом всё увереннее нажимая на перо:

«В королевском замке начался пир. Длинные ясеневые столы ломились от множества изысканных блюд, приготовленных придворными поварами. Золотистые молочные поросята, жирные гуси в яблоках, заморские рыбины в пряном соусе, горы фруктов и лесных ягод, золоченые графины с дорогим вином и медом. Тристан отломил запеченную ногу тетерева и обмакнул ее в ароматный сметанный соус…»

Перо Всемила превратилось в рыцарское копье, которым он раз за разом пронзал бесплотного костлявого противника, сидевшего напротив, за пустым столом. Даже старый дом, за двести лет не видавший подобной храбрости, сочувственно заскрипел половицами, но ничто не могло отвлечь Всемила от его творения.

XLVI. Клятва

Дым десятков труб, черный и тяжелый, медленно поднимался в мутное небо над заводами Цвенга, разросшимися на южной стороне Склавена, как плесень на старом бревне. Здесь плавили металл, точили детали, ковали стальные листы и строили механизмы, здесь создавалась мощь Склавена и всего княжества – и крутились очень большие деньги.

Ян когда-то работал здесь, в одной из локомобильных мастерских. Будучи заклепщиком, он целыми днями стучал молотком за сущие гроши, а потом его и вовсе уволили. Теперь же он все больше крутился в центре и в богатых кварталах – новая работа обязывала. Пожалуй, Ян не появлялся здесь года четыре. И, если бы не Агата, вряд ли бы появился. Этой женщине сложно отказать.

Агата шла впереди, осторожно переступая через разбитые бутылки и подозрительно блестящие лужи. Иногда ее туфли крошили кирпичную крошку, оставляя лишь облачко терракотовой пыли, так же, как ее голубые глаза, в прошлом году, раскрошили в прах хладнокровие Яна. Сегодня Агата надела простое кремовое платье, будто горничная или служанка, подвязав его аккуратным дешевым пояском.

- За котельной будет большой пустырь, – вспомнил Ян. – Ты уверена, что нам туда?

- Просто следуй за мной, дорогой, – с улыбкой ответила девушка, перебираясь через кучу битого кирпича. – Я знаю, куда иду.

Сложно было не согласится. Что касается денег, у Агаты на это особый нюх, Ян понял это в первые дни знакомства. Склавен – неплохое место для профессионального вора, но только по-настоящему талантливый добудет здесь большой куш. Не так уж сложно вытянуть у зазевавшегося горожанина бумажник, или забраться в чей-то дом, пока хозяев нет. Но это как ловля на удочку – тихо, спокойно, по рыбке за раз. Долго. Агата на такое не разменивалась. Она брала в руки невод, заходила по пояс в холодную воду и с горящими глазами забирала свое.

Агата забралась на кучу щебня и, немного пригнувшись как разведчик, осмотрела пустырь. Ветер растрепал ее светлые локоны, и они мелко подрагивали, словно передавая внутреннее напряжение девушки. Наконец, Агата позвала к себе Яна и указала на стоящий в отдалении ангар.

- Нам туда. Сорвешь замок, потом сразу идем направо, к лестнице, – сказала она негромко. - Поднимаемся наверх и заходим в контору. Сейф – под столом. Там будет сторож – но он наверняка еще спит.

- А если нет?

- Дадим ему пару раз по голове и свяжем. Мне и самой не верится, что такие деньги охраняет невооруженный старик, но информация верная. Сам знаешь, сколько раз Майя показывала нам верные места.

Яну нечего было возразить. Майя Борг, давняя подруга Агаты, держала забегаловку на Речной стороне – довольно популярное место у работяг и небогатых горожан. Основной доход она имела с торговли слухами, приберегая самые ценные для Агаты и, с некоторых пор, для самого Яна. Пожалуй, молодой вор не пропустил бы случая завести с Майей какой-нибудь личный интерес – он ловил ее игривый взгляд, каждый раз, когда они встречались в кабаке. Но Майя и Агата были очень близки – даже называли друг друга не иначе, как «сестрами», а Ян точно не хотел портить отношения с прекрасной воровкой. Быть может, когда-нибудь… Одно он знал наверняка - Майя не отправила бы Агату сюда, если бы не была полностью уверена в добыче.

Пустырь преодолели незамеченными. Раннее утро своими серыми тонами, как покрывалом, накрыло двух воров, когда они прильнули к воротам ангара. Ян вытащил из заплечного чехла ломик, просунул его под дужку замка, надавил всем телом и вырвал скобы. Ворота огорченно скрипнули.

- Милости прошу, – с улыбкой прошептала Агата.

Ян вошел внутрь и сразу нырнул направо, за нагромождение ящиков, откуда начиналась лестница наверх. Старые ступени поскрипывали даже под его мастерски легкими шагами – если сторож не спал, он наверняка уже все слышал.

Дверь в контору оказалась не заперта. Ян легонько толкнул ее, вошел и… В лицо его ударил яркий свет. Опешив и закрыв глаза рукой, он попятился, успев заметить впереди мужскую фигуру. Сторож опустил фонарь и наставил на Яна двуствольный штуцер – два черных глаза винтовки смотрели вору прямо в лицо.

- Руки за голову и шаг назад, – спокойно и уверенно сказал сторож. Теперь Ян смог разглядеть, что перед ним совсем не старик, а мужчина в расцвете сил, крепкий и широкоплечий. Проклятая Майя!

- Здесь клепают трубы? Я ж это… На работу, – стараясь выглядеть деревенским простаком, пояснил Ян.

- В пять утра? – рявкнул сторож. – Сейчас я сам тебя наклепаю свинцом! А ну спускайся вниз, только медленно! Один тут?

Ян кивнул. Куда делась Агата? Впрочем, хорошо, что она не пошла прямо за ним – сейчас бы тоже попалась. Зачем только они послушали Майю?

Под дулом штуцера, Ян дошел до котельной. Он прекрасно понимал, что сторож волен убить его на месте, как забравшегося на склад вора, и поэтому не пытался сбежать. Мужик разбудил в котельной каких-то парней, и один из них убежал за полицией.

Ян нервничал, хотя и старался не показывать виду. И даже когда хмурый полицейский застегнул на его руках стальные браслеты, вор все еще надеялся на свою сообщницу.

- Знаешь, кого взяли? – спросил полицейский сторожа, передав скованного Яна напарнику. – Самого Яна Чернявого! Жаль без подружки…

- Ого! - удивился мужик. – Мне, видать, премия полагается.

- Благодарность, – поправил его полицейский. – Благодарность от лица Городского совета.

Мужик сплюнул и пошел обратно на склад. Ян понял, что теперь ему воздастся за все кражи. Если и не казнят, то отправят в Марский острог лет на тридцать. Впрочем, одна только мысль грела его душу – Агата в безопасности, вовремя сбежала. Ей точно не выжить в остроге, а Ян - парень крепкий, что-нибудь придумает.

Агата сидела на крыше соседнего фабричного крыла и смотрела, как полицейские ведут Яна к локомобилю. Она глубоко вздохнула и вытерла рукавом слезы. Наверное, она все-таки любила этого дурачка, но никак не могла нарушить данную клятву.

Ни один мужчина не должен вставать между сестрами.

XLVII. Побочный эффект

Нет лучшего способа почувствовать настроение человека, чем заглянуть в его глаза. Глаза – зеркало души, как правдиво говорят философы, и именно в них порой отражаются такие бури, каких не видел даже древний океан, обнимающий серые скалы к западу от Склавена.

Глаза доктора Сальваторе скрывались за очками из тонкого хрусталя, работы выдающегося мастера, в прочной резной оправе, до которой самому доктору не было никакого дела. Вряд ли он вообще знал о существовании всех этих тонких узоров и уж точно не думал о них сейчас, когда пар из реторты обволакивал его вычерченное лицо, оседая на черной козлиной бородке и узких бакенбардах. Доктор вытянул из аппарата две тонких резиновых трубки и соединил их маленькой медной воронкой, наблюдая, как стекает в пробирку темная жидкость цвета крепкого кофе.

Дверь в лабораторию тихо скрипнула и из-за нее показалось милое, почти детское лицо молодой девушки. Ее темные волосы перехватывались сзади деревянной застежкой и лишь одна прядь, выскользнув из плена, пряталась за левым ухом. Девушка неподвижно стояла у двери, сложив руки на ослепительно белом переднике, и наблюдала за непонятной ей магией, царившей на антикварном дубовом столе. На ее лице засияла улыбка, когда Сальваторе наконец удостоил ее взгляда.

- А, Марта, – с некоторым разочарованием сказал он. - Я думал, что это опять проклятый кот. Зачем ты пришла? Новые письма?

- Нет, господин, – Марта опустила взгляд к полу. – Просто я услышала… все это кипение, и… испугалась, что с вами что-то случилось.

Сальваторе рассмеялся, сняв очки и опираясь руками на стол, покачал головой. Марта еще больше смутилась и покраснела.

- Все в порядке, все очень даже в порядке! – воскликнул он. – Занимайся своими делами, вечером у нас будет барон Людендорм, ты не забыла? Гостиная должна быть в идеальном порядке! И не попадайся ему на глаза, побудь в это время на кухне.

- Слушаюсь, господин, – Марта поклонилась и вышла в коридор. Здесь, в длинном полутемном холле, на нее взирали деды и прадеды доктора Сальваторе, бородатые ученые, горделивые военные, расчетливые дельцы и даже один министр. Под их строгими взглядами девушка торопливо шагала к лестнице, но она держалась молодцом и по-прежнему улыбалась.

В гостиной Марта до блеска вымыла полы, протерла пыль с каждой книжной полки, с бронзовой вазы в форме оскалившегося льва, с широких каменных подоконников. Здесь она ненадолго задержалась, посмотрев в окно. За домом расстилался сад, порядком запущенный, и, как не пыталась Марта навести в нем порядок, там никак нельзя было обойтись без хорошего садовника. Доктор Сальваторе – человек очень нелюдимый – скрепя сердце, решился нанять одну лишь горничную, да и то, чтобы не утонуть в пыли и паутине.

Марта толком не знала, чем занимался ее хозяин, но не сомневалась в его учености. Все в нем завораживало – взгляд, тембр голоса, походка. Она часто слышала от соседских слуг, что доктор грубый и жесткий человек, но не могла понять, с чего они так решили. Даже в те нередкие дни, когда доктор вставал не с той ноги и сердился по каждому пустяку, осыпая ругательствами бедного Базилевса, а иногда и саму Марту, горничная не злилась на него. Ведь с большими знаниями, приходят большие печали. Так, кажется, говорил отец Штефан, настоятель маленькой церквушки в ее родном Избреге.

Здесь, вдалеке от дома, Марта не испытала на себе всей тяжести большого города, как сотни её ровесниц. Словно каравеллы мореходов прошлого, они выходили в этот грохочущий железом, источающий клубы пара океан, и далеко не каждой удавалось увидеть землю обетованную. Рифы нищеты, шторма несчастной любви и холодные челюсти акул из темных закоулков Склавена потопили не одну гордую каравеллу. Но Марте повезло. Почти сразу нашла она тихую гавань – дом доктора Сальваторе. Поначалу ей не очень понравилось это место, но со временем выяснилось, что доктор просто идеальный наниматель. Возможно, ее занятия здесь несколько выходили за круг обязанностей обычной горничной, но и доктор Сальваторе не был обычным человеком. Иногда Марте становилось одиноко, и в такие моменты она поднималась наверх, в комнату доктора и ложилась к нему в кровать. Сальваторе обнимал ее и тихо рассказывал о совершенно непонятных для Марты вещах, но один лишь тембр его голоса успокаивал ее.

Когда на небе рассыпались обычные для весеннего Склавена звезды, доктор Сальваторе и барон Людендорм сидели в богатых мягких креслах и смаковали крепкое красное вино – одну из немногих слабостей доктора. Тучный и неопрятный, барон являл собой карикатурный образ, так любимый многими сторонниками реформации. При этом он обладал известным богатством и влиянием среди промышленников Склавена – доктор Сальваторе прекрасно об этом знал, как знал и то, что барон неравнодушен к его исследованиям.

- И что, ваше средство сработает? – спросил барон, проглотив один из ломтиков сыра на длинной шпажке, которые долго и старательно нарезала днем Марта.

- Я пробовал его на двух крысах и канарейке, – ответил доктор. – Результаты поразительные! Животные стали покладистыми и легко поддаются командам. Однако существует побочный эффект – у животных несколько изменяются глаза.

- То есть как это – «изменяются»? – Удивился Людендорм.

Доктор Сальваторе принес маленькую клетку с беспокойной серой крысой. Он открыл дверцу, и зверек тут же выбежал на стол. Но ни кусочки сыра, не ваза с фруктами крысу не заинтересовали. Она внимательно следила за каждым движением доктора, подрагивая тонким хвостом, словно довольная собачонка. Барон посмотрел на морду крысы – её глаза и в самом деле оказались яркого фиалкового цвета.

- Ну это не так уж страшно, - заметил Людендорм. – Я бы даже сказал, оригинально. Не совсем ясно, где мы сможем это применять… Но я обсужу результаты вашего эксперимента с пайщиками и, возможно, уже через пару дней вы, доктор, неплохо заработаете. Скажите, я правильно понимаю… на людей ваше средство тоже действует?

- Нет, – отрезал доктор. – Оно только для животных. Вы же знаете, барон, за эксперименты на людях, церковь добьется у князя приговора для нас обоих. Да это и невозможно - чтобы подчинить волю человека понадобиться тысячекратная доза, а такая доза смертельна.

Барон миролюбиво поднял руки.

- Ну извините моё невежество, доктор. Это был просто праздный интерес, не более. Ваш эксперимент и без того грандиозен, в том, что касается животноводства или военного применения. Так выпьем же за всесильную науку!

- Ваше здоровье, барон, – улыбнулся доктор. – Рад, что вы цените мои исследования.

Еще около получаса побеседовав о политике и городских сплетнях, барон и доктор сердечно попрощались. Людендорм не без труда натянул огромную медвежью шубу и ушел в ночь в сопровождении высокого чернявого южанина, а Марта закрыла за ними дверь. Доктор Сальваторе все еще сидел в кресле, допивая вино и разглядывая замершую в клетке крысу. За окном началась метель – потрескивание дров в камине стало звучать еще уютнее. Марта, красивая и аккуратная в своем узком черном платье и белоснежном накрахмаленном переднике, подошла к доктору и опустила ему руку на плечо. Сальваторе повернулся к горничной и довольно ухмыльнулся – из-под густых черных ресниц на него с обожанием смотрели глаза цвета темных фиалок.

XXXVIII. Пламя

На восточной окраине Склавена, там, где Леда делает причудливый, похожий на лук изгиб, вот уже сто с лишним лет стоял особняк фон Готтенормов, роскошное белокаменное здание в имперском стиле. Окружающий его сад, пышным одеялом наброшенный на склон холма, с завидной регулярностью становился местом летних светских раутов и собраний. К тому же, госпожа Фон Готтенорм обожала балы и маскарады, не жалея на это ни своего приличного состояния, ни доходов от соляных копей мужа.

Не будет преувеличением сказать, что весь высший свет Склавена и окрестностей с трепетом ждал посыльного с золоченным конвертом из плотной бумаги. В таких обычно доставляли приглашения на бал к Фон Готтенормам. Источавшее аромат дорогих духов, написанное каллиграфическим почерком, это приглашение означало, что получивший его – избранный, ни больше, ни меньше. Кое-кто из счастливых обладателей приглашения еще за неделю до бала всюду таскал его с собой, как бы невзначай показывая собеседнику, закладывая им книгу, или роняя из кармана пальто. Восхищение друзей, зависть недоброжелателей – весь букет чувств окружающих людей немедленно раскрывался при появлении золотого конверта.

Лизу Фон Готтенорм по праву считали одной из милейших матрон города. В купе с приятной внешностью, хорошей для своих лет фигурой и незаурядной эрудицией хозяйки, каждый гость получал от нее частичку доброжелательности, интереса и прямо-таки материнской заботы. Но мало кто знал Лизу на самом деле. Ее муж, Отто Фон Готтенорм, все больше пропадал в колониях, где лично руководил своими предприятиями. Лизу это мало беспокоило – мужа она любила, но любовь на расстоянии являлась для нее наиболее предпочтительным вариантом.

В таком крупном поместье никак нельзя обойтись без слуг, и их Лиза держала дюжину. И, что самое удивительное, чего никак нельзя было угадать по первому впечатлению, держала в «ежовых рукавицах». Порой доходило и до телесных наказаний, особенно это касалось холопов и дворовых девок. Вольнонаемные слуги и сами смотрели на последних с презрением – все-таки стать холопом теперь мог только человек настолько глупый, чтобы влезть в долги под залог свободы. Часто холопами становились их дети, отрабатывая родительский долг, но и они оставались людьми низшего сорта.

Лиза никогда не любила домашнюю работу, рукоделие и прочую женскую чепуху, даже в те далекие дни, когда она работала счетоводом в Колониальном банке и жила в скромной квартирке на Добрич Страда. Горы грязной посуды, полчища мух окружали ее дома, но зато в обществе она неизменно появлялась во всем блеске, растрачивая большую часть заработанных денег на одежду и парикмахеров. Теперь все это доставалось ей бесплатно, а грязной посуды она не видела вообще. Для нее стирали, готовили, мыли, убирали, зашивали, гладили – и, надо признаться, Лиза любила наблюдать за работой слуг, лично контролировать каждое их движение, постоянно покрикивая, чтобы «ленивые смерды» поторапливались.

Сегодня, сразу после полудня, Лиза фон Готтенорм распахнула двери своей спальни и указала Агнешке на висевшее возле гардероба платье, ярко-красное, с кружевным декольте и пышной пламенной юбкой. Внутри Агнешки затрепетала какая-то жилка – она никогда раньше не видела столь прекрасной одежды.

- К вечеру его нужно почистить и хорошенько прогладить! – приказала Лиза, потрясая пальцем возле веснушчатого носа девушки. – И не приведи тебя Господь оставить на платье следы своих грязных толстых пальцев – иначе я прикажу их отрезать - медленно, по одному!

Агнешка испуганно кивнула. Она уже попадала под горячую руку хозяйки, и прекрасно знала, что та может и сдержать свое обещание.

Платье девушка осторожно сняла с вешалки и, с трудом подняв над головой и потащила в прачечную. Мягкий, приятный атлас струился по ее рукам, а косточки корсета похрустывали всякий раз, когда Агнешка перекладывала тяжелую ношу из руки в руку.

В гостиной девушка чуть не врезалась в Марту, которая стояла перед зеркалом, любуясь своим отражением. Этим она могла заниматься часами, ведь у личного парикмахера госпожи фон Готтенорм свободного времени было не в пример больше, чем у других слуг. Впрочем, Марта вообще не считала себя прислугой, и мнила себя чуть ли не ровней хозяйке. Для поддержания этого мифа она не прекращала своих издевок над слугами попроще и, в первую очередь, над Агнешкой.

-Что это ты несешь? – поинтересовалась Марта, заметив Агнешку. – Никак новое хозяйкино платье?

Агнешка кивнула, и хотела было проскочить мимо, но Марта схватила ее за руку и дернула на себя.

- Пусти! – огрызнулась служанка, но Марта лишь усмехнулась.

- Зря госпожа доверила его тебе. Ты же, деревенщина, только испортишь его своими кривыми руками! Вот смотри – уже испортила!

Марта отточенным движением выхватила ножницы и щелкнула ими по складкам платья, прежде, чем Агнешка успела хоть что-то сделать. Остолбенев, смотрела она на длинный разрез в огненном шелке, а Марта вздохнула и, усмехнувшись, пошла прочь.

Агнешка посмотрела на свои пальцы и представила, как хозяйка приводит страшные угрозы в исполнение. Она хотела броситься вслед за Мартой, ударить ее и заставить все исправить, но не посмела ступить и шагу. Вместо этого она без сил опустилась на пол и горько зарыдала.

Госпожа уехала в город, занимаясь последними приготовлениями, и должна была вернуться с минуты на минуту. Агнешка все же нашла нитки и зашила разрез – зашила грубо, да и как иначе зашить дорогой шелк? Хозяйка обязательно увидит изъян, и никакие слова на свете не убедят ее в том, что всему виной её любимица Марта.

Платье лежало на кровати и, несмотря на шов, было таким прекрасным, что девушка не могла спустить с него глаз. По щеке Агнешки, по ее крохотным, едва заметным веснушкам, словно ручеек по гальке, пробежала слеза. Грудь невыносимо сдавила мысль о том, что ей, холопьей дочке, никогда за всю жизнь не одеть такого платья. Никогда не почувствовать, что кто-то тобой восхищен, не перестать быть просто тряпичный куклой для битья и издевательств. Да и что там осталось, той жизни? Скрипнули половицы где-то внизу, а за окном раздался собачий лай. Кто-то уже открывал ворота для хозяйского экипажа.

В комнате, до того ярко освещенной солнцем, внезапно стало куда темнее. Быть может, облако на минуту проглотило солнце, или старый клен у окна, спрятал его за своими широкими листьями. Агнешка посмотрела в большое трюмо, стоящее в углу комнаты. Ее отражение – такая же простая русоволосая девушка сидела на хозяйском стуле и пристально смотрела наружу. Платье почему-то оказалось у девушки на коленях, и пылало, словно настоящее пламя, а в руках она сжимала портняжный нож. Девушка в зеркале улыбалась.

***

К восьми часам главный бальный зал особняка был полон людей. Их довольные, раскрасневшиеся от выпитого вина и осознания собственной исключительности лица, плясали в темных витражных стеклах, а широкие кленовые доски пола неслышно поскрипывали под шагами десятков каблуков. Выполненная из самого дорогого горного хрусталя, покрытая настоящей позолотой, люстра нависала над залом, освещая его тысячью свечей. Она была столь огромной, что если бы кто-то прямо сейчас перерубил толстый трос, державший люстру, то прикончил бы сразу все правление Колониального банка, трех генералов, министра юстиции и двух очень респектабельных дам почтенного возраста, занимавшихся сейчас перемыванием костей хозяйки.

Как ни странно, самой Лизы нигде не было видно. Обычно она лично встречала гостей, но сегодня это делал старый швейцар и Марта, одетая не хуже настоящей дворянки и даже кончиками пальцев ощущавшая свою значимость. Несомненно, сегодня настал ее звездный час – шанс показать себя и, быть может, получить благосклонность кого-то из почетных гостей. Еще никогда она не купалось во внимании такого количества людей из высшего света – и Марта чувствовала, что заслужила все эти взгляды и комплименты.

Когда она поинтересовалась у слуг, где же все-таки хозяйка, поваренок Микитка, обычно носивший ей полдник, сообщил, что госпожа несколько устала и изволит отдыхать. Марту его ответ устроил, и даже наблюдательный обычно швейцар не заметил, как Микитка через несколько минут перелезал через забор с узелком своих пожитков.

Когда музыканты заиграли вальс, несколько пар сразу принялись кружиться на блестящем полу, рассыпая в стороны улыбки, галантность и самолюбование. Даже старый барон фон Мец потянул с собой свою сварливую тощую жену, которая танцевала немногим лучше козы на гололеде. Не в пример им, чета Шидальских – блистательный полковник Анжей и светская красавица Ганна – хорошо сложенные, словно две ожившие античные статуи, кружились в идеальном, отточенном вальсе. Марта, как и многие из собравшихся дам, восхищалась красавцем Анжеем, но она прекрасно понимала, что не сможет конкурировать с Ганной. Ну и что с того? Есть кавалеры и лучше, в плане возможностей. Тот же фон Мец с нескрываемым интересом заглядывал в ее декольте, когда Марта встречала гостей…

Марта осмотрела зал и увидела, как открылась на втором этаже мраморной лестницы и негромко выругалась. Вслед за ней, многие гости обратили свой взор туда, где по мраморным ступеням, приподняв широкую атласную юбку, спускалась девушка. Ее красивое, надменное лицо, русые волосы, собранные в изящную прическу, и тонкие бледные плечи никому не показались знакомыми. Очень странно для Большого бала, но девушку никто не знал. Огненно-красное платье, струившееся по ступеням, столь необычное, дерзкое и при этом безусловно прекрасное, затмило все наряды на балу одним своим появлением.

Агнешка шла между восхищенных дворян, банкиров, торговцев и военных, которые расступались перед ней словно волны перед кораблем. И с каждым шагом улыбка ее становилась все безумнее, хотя мало кто из гостей, очарованных красотой незнакомки, это заметил. Она вышла на середину зала и принялась танцевать. Музыканты, настоящие мастера своего дела, легко подхватили настроение Агнешки и принялись играть задорную народную музыку, под какую никогда не танцуют на балах. Гости застыли и, словно завороженные смотрели на Агнешку, которая кружилась, выгибалась, бросалась то назад, то вперед в своем хаотичном танце…

Прогремевший затем взрыв разорвал кленовый пол, навсегда освободив его от тяжести светских балов и прочей суеты. Судя по клубам пара, заполнившим зал, взорвался отопительный котел. Из подвала вылетел огромный столб пламени, словно разверзлись врата в преисподнюю. Кто-то, объятый огнем, бросился бежать, кто-то в ужасе кричал, а кто-то не подавал уже признаков жизни.

Барон фон Мец, задыхаясь от дыма, расталкивая прочих гостей, пробирался к дверям, когда кто-то схватил его за ногу. Потеряв равновесие, он упал на пол и увидел прямо перед собой искаженное лицо Марты. Теперь она не казалась барону столь привлекательной, быть может из-за длинного обломка дорогого паркета вонзившегося девушке в шею.

Не прошло и минуты, как вспыхнули толстые бархатные гардины, а следом за ними занялись ярким пламенем стены дома. Паника, к счастью, охватила не всех - полковник Анжей смог выбить стекло и теперь помогал уцелевшим выбраться наружу.

Когда пожарный расчет появился возле особняка фон Готтенормов, все здание объял огонь. Оставшиеся в живых гости, помятые, обугленные и ошарашенные заворожено смотрели на бушевавший внутри огонь, который плясал по чернеющим доскам бального зала точно так же, как кружилась в своем последнем танце Агнешка.

XLVIII. Лодочник

Людвиг брёл по мокрой мостовой, между старых кирпичных домов, осуждающе смотревших на него чёрными глазницами окон. Раннее утро затянуло Склавен густым туманом, на улицах не было ни души, и даже птицы молчали, прячась на чердаках и под стрехами крыш.

Обычно Людвиг в это время спал, если бесконечную череду кошмаров можно назвать сном. Вот уже пару лет жизнь Людвига состояла из замкнутого, повторяющегося изо дня в день цикла: многочасовое таскание тяжестей в порту, поиск дешёвой выпивки, час или два блаженного забытья – и мучительное утро. Когда-то он был женат, но даже лицо его супруги представлялось теперь смутной тенью в слабеющей памяти. Не осознавая, не чувствуя себя, брёл Людвиг по улице, машинально переставляя ноги, так же, как брёл по всей жизни, позволяя судьбе крутить собой, как щепкой в потоке.

Где-то там, на другой стороне Белы, жил Стефан, его друг и собутыльник. Дела у Стефана шли получше – как никак, тот содержал ремонтную мастерскую. Но, в отличии от других знакомцев, Стефан всегда помогал Людвигу, похмелял, наливая рюмку водки, хлопал по плечу и выслушивал.

Проклятый туман! В буквальном смысле, Людвиг видел не дальше собственного носа. Стены домов превратились в едва различимые силуэты, дорога исчезала в паре метров впереди, словно обрываясь над бесконечной белой пропастью. Лишь еле слышный плеск воды говорил о близости реки. Людвиг, предчувствуя обжигающий бесподобный вкус водки, облизнул сухие губы и ускорил шаг.

Но, как оказалось, он заплутал. Да и не мудрено – в таком-то тумане. Бела, впрочем, вскоре показалась из дымки. Её поросшие ивами берега, лёгкое, едва заметное течение, уносящее прочь городскую грязь, Людвиг знал с детства.

Но мост, Примышский мост, по которому можно было перейти Белу в Нижней Водице, исчез. Как может исчезнуть целый мост? Людвиг этого не знал. Он огляделся по сторонам – должно быть, он вышел к реке не у моста, а где-то в другом месте. Людвигу стало дурно, и он уселся на землю, расстегнув ворот рубашки. Что, если он вообще не сможет перейти реку в этом чёртовом тумане? Как тогда прекратятся его мучения. И, что самое обидное, вокруг ни души. Ни рыбаков, нередко сидящих по берегам в эти часы, ни спешащих на работу служащих, даже бродяги, собирающиеся иногда на берегу, и те куда-то подевались.

Всплеск привлёк внимание Людвига, негромкий, но неожиданный, словно лягушка прыгнула в воду поблизости от него. Подняв голову, пьяница увидел в нависшем над водой тумане неясную тень. Всплеск, еще один, и еще… Небольшая лодка показалась из-под плачущей ивы. В ней стоял человек с длинным веслом и медленно греб к берегу.

Людвиг поднялся на ноги и подошел к самой кромке воды. Теперь он заметил, что и сама река стала совершенно другой – её тёмные, густые как кисель, воды, совсем не походили на ту Белу, которую он знал. Лодка остановилась в нескольких шагах от Людвига, и человек с веслом молча посмотрел на пьяницу.

Это был старик в сером плаще с наброшенным на голову капюшоном. Его седая борода придавала лодочнику сходство с колдуном или алхимиком. Людвиг не видел глаз старика, но почему-то был уверен, что они голубые.

- Вы не могли бы перевезти меня на ту сторону? – крикнул Людвиг незнакомцу. – Мне нужно на Окольную улицу.

Старик встрепенулся, словно только сейчас заметил его и оттолкнулся веслом от дна. Лодка качнулась и проплыла последние пару метров, ударившись дном о песок.

- Я взимаю плату, – негромко сказал старик, перехватив весло на манер копья и указав им в сторону пьяницы.

- Ясное дело, - со вздохом ответил Людвиг – Надеюсь по-божески? Я не особенно богат…

- Две монеты, – прервал его старик. –Давай две монеты и ступай в лодку.

Людвиг запустил руку в карман и вытянул оттуда старый медяк достоинством в пять грошей, спичку и клубок пыли. Проверил другой – там обнаружилась лишь старая бутылочная пробка.

- Так и быть. – махнул рукой Людвиг, доставая из внутреннего кармана сложенную в несколько раз ассигнацию. –Здесь больше, чем стоит перевозка через реку, но я спешу.

Старик посмотрел на ассигнацию, усмехнулся и покачал головой.

- Монеты, – повторил он. – Только две монеты.

Скептически оглядев старое, порванное в нескольких местах одеяние лодочника, Людвиг решил, что старик сбрендил. Отказаться от бумажной кроны! Монеты ему подавай!

- Ну нет у меня монет! – взмолился Людвиг. – Что тебе стоит отвезти меня, десять минут времени! А не повезешь – я возьму весло и сам поплыву!

Видя, что старик не испугался, Людвиг запрыгнул в лодку и схватился обеими руками за весло, намереваясь вырвать его из рук лодочника. Но тот оказался куда сильнее, чем ожидал пьяница. Он легко оттолкнул от себя Людвига и, размахнувшись, огрел его веслом по голове. Бедолага взмахнул руками и, как мешок, рухнул в мелкую воду, подняв тучу брызг. Невесть откуда взявшаяся волна выбросила его на берег, а затем Людвига вырвало. Он с трудом отполз под куст смородины, где и отрубился.

Когда, спустя несколько часов, Людвиг пришел в себя, город жил прежней жизнью. По набережной ползли локомобили, проезжали экипажи, проходили и разговаривали люди. Примышский мост своей каменной громадой нависал над рекой в какой-то сотне шагов от Людвига. Туман рассеялся – день выдался ясный и солнечный. Людвиг встал, отряхнулся и отправился в порт, чувствуя во всем теле странную для него бодрость, как будто накопленные годами болезни на время оставили его, а дух помолодел за одну ночь.

Немного побаливала левая щека, будто Людвигу хорошенько вмазали прошедшей ночью, но он решительно ничего не помнил. Он просто шел по городу, наслаждаясь погожим днем и насвистывал жизнерадостную мелодию. Выпить не хотелось совершенно.

XLVIX. Свеча в окне

Густав стоял на палубе, освещенный бледным лунным светом, и смотрел на синий ночной Склавен. Промозглая дождливая погода, царившая всю неделю, ушла на восток, но оставила после себя грязный город, который теперь спал, словно бездомный котенок, обнимая залив мокрыми взъерошенными лапами. На холме, за пределами Портового района, кучковались двухэтажные домики Речной стороны – их окна темнели на фоне серых стен, и, там, где деревья, не достигали красных черепичных крыш, Густав увидел слабый, едва заметный огонек.

Видимо, кто-то зажег свечу. Огонек то тускнел, то становился ярче, притягивая взгляд моряка. Густав взял щепотку жевательного табака и отправил в рот – ночная вахта куда лучше проходила с его едким вкусом на губах. За бортом что-то плеснуло – Густав нехотя обернулся на черную гладь воды, но не увидел ничего подозрительного. Впрочем, это могла быть очередная наглая рыба из тех, что ищут отбросы в портовой воде.

Свеча погасла, не прошло и десяти минут. Возможно, ее просто унесли вглубь дома – но то окно снова стало таким же пустым серым пятном, как и все остальные. Густав отвернулся и ушел на корму, сложив за спиной мозолистые руки.

Наутро Густав проснулся с мыслью о том, чтобы сходить на Речную сторону, взглянуть на тот дом, где ночью горела свеча. Согласно очереди, увольнение Густаву не полагалось, но капитан вполне мог пойти бравому матросу навстречу. Мог бы, если бы Густав его об этом попросил. Но, как ни хотелось моряку разгадать тайну свечи, он гнал от себя эту дурацкую мысль – ведь что такого в зажжённой посреди ночи свече? Сколько таких зажигается по миру! И ради этого просить капитана? Ну уж нет. Густав засучивал рукава, брался за канат и, вместе со всеми, грузил в трюм тяжелые мешки с зерном. Завтра «Селестиан» под всеми парусами отправиться в колонии – и Густав позабудет дурацкий огонек, не вылезающий из его головы.

Ночью на вахту заступил Петраш. Он добросовестно обошел судно, оглядел борта и недоверчиво покосился на берег. Как и всякий хороший часовой, Петраш нашел себе неплохое местечко на корме, откуда, прислонившись спиной к ограждению, он мог обозревать почти всю палубу. Мало по малу, дремота стала одолевать его – часовой клевал носом все глубже и глубже, иногда ненадолго погружаясь в короткий сон. В очередной раз резко придя в себя, Петраш увидел крадущегося по палубе человека.

- Стой! – хрипло крикнул он, хватаясь за дуло стоящего рядом ружья. – Стоять, говорю!

Фигура дёрнулась, но заметив Петраша направилась прямиком к нему. Часовой вскинул ружье и собирался было стрелять, но вовремя узнал в надвигающемся человеке матроса Густава.

- Ты что, ошалел? – прошипел Петраш. – Я бы тебя сейчас пристрелил!

Густав положил руку часовому на плечо и улыбнулся.

- Извини, дружище, – ответил он, разглядывая дома на Речной стороне. – Скажи – ты не видел там огонька?

Петраш неуверенно оглянулся, не выпуская из рук ружье, и отрицательно покачал головой. Густав вздохнул и подошел к борту. Он вглядывался в темноту и ждал, когда в одном из окон загорится свеча. Почему это произойдет, Густав не знал, но что-то подсказывало ему, что так оно и будет. И верно, сразу после полуночи в том же самом доме засветился огонек. Густав стоял и смотрел на него, словно завороженный – на этот раз свеча горела целых полчаса. Когда она погасла, моряк твердо решил завтра же получить увольнение и отправиться в город и, разбудив вновь задремавшего Петраша, ушел в кубрик.

Однако, «Селестиан» отправился в путь, едва рассвело. Да и ясное солнечное утро, сменив прохладную морскую ночь, смазало воспоминания о свече. Густав, как и весь экипаж корабля, в поте лица готовился к отплытию. Кто-то ставил паруса, а кто-то растапливал котел в машинном отделении – на таком судне всякому находилась работа. К полудню «Селестиан» покинул Склавен, оставив на берегу и терзавшее Густава беспокойство.

Прошло три долгих месяца прежде, чем Густав увидел родной город. Несколько каботажных походов вдоль чужих берегов окончились для него успешно и теперь в кармане позвякивало достаточно крон, чтобы взять отпуск. Склавен встретил моряка зелеными аллеями и свежим летним ветерком – куда более приятным, чем соленый морской бриз. Густав несколько дней гулял по кабакам с другими, такими же как он, счастливчиками, а потом отсыпался в своей коморке в Портовом районе.

Как-то утром, выйдя наружу по нужде, Густав посмотрел в сторону холма на Речной стороне. Полузаброшенные особняки и многоквартирные дома, как и много недель назад, пребывали в вечном полусне, окутанные утренним туманом. Густаву вспомнилась свеча. Теперь он с трудом вспомнил в каком именно окне видел ее – но все-таки вспомнил.

Никаких дел на утро моряк не запланировал, а потому ноги сами понесли его на Речную сторону. В конце концов, разве плохо погулять по узким улочкам старого рабочего квартала, наслаждаясь покоем и тишиной? Признаться, Густав порядком устал от кабацкого шума.

Вскоре, Густав стоял перед старым домом. Теперь он понял, что это – тот самый дом. Стекла на первом этаже давно кто-то выбил, внутрь нанесло листвы, веток и всякого мусора. Трудно было представить, чтобы кто-то зажигал здесь свет. Может быть бродяги грелись здесь в ненастное время? Поднявшись на второй этаж, Густав подошел к окну, откуда открывался замечательный вид на море. Здесь, на потемневшем подоконнике, окутанный паутиной и облепленный пылью, лежал огарок белой свечи. Моряк взял его в руки, отряхнул и. Огарок показался ему теплым, словно его только что потушили, а на душе сразу стало очень легко.

Он вспомнил детство. Те, казалось бы, бесследно исчезнувшие дни, когда они с братом работали подмастерьями в свечной мастерской старого Олафа. Как месили краску и резали фитили, лепили из теплого воска птиц и рыбешек, как потратили свой первый заработок на коробку сладостей – и как отчитывал их за это отец… Воспоминания нахлынули так сильно и неожиданно, словно этот огарок на миг перенес Густава в прошлое. Моряк улыбнулся, убрал его в карман широких брюк и твердо решил найти своего брата и попросить у него прощения.

L. Мир цветных стекол

Анжей вздрогнул и закрыл уши руками, когда ваза покачнулась и свалилась вниз с подоконника, устремившись к нагретой солнцем плитке заднего двора. И все же он услышал приглушенный хлопок и звон разлетевшихся осколков, от которого мальчик съежился, а по спине его пробежали мурашки. Как он мог оказаться таким неловким? И зачем дорогую вазу поставили на окно, на третьем-то этаже! Не в силах стоять на месте, Анжей выскочил за дверь и бросился вниз по лестнице.

Снаружи светило солнце, дул теплый летний ветерок, словно погода назло Анжею была такой хорошей в такой неудачный день. Хорошо хоть двор обезлюдел, как часто бывает в летний полдень – все разошлись по своим делам.

Изумрудно-зеленые, прозрачные осколки рассыпались по всему двору. Два самых больших и одну отколовшуюся ручку, Анжей отнес на столярный верстак, решив складывать найденные осколки туда. Большинство из них лежали на виду, но за некоторыми приходилось лезть под стоявшую у стены двуколку и даже под крыльцо. Как и следовало ожидать, Анжей порядком испачкался, а торчавший из досок крыльца ржавый гвоздь зацепил его накрахмаленную сорочку, и та порвалась. Мальчик не обращал на это внимания – он усердно собирал стекла и обдумывал предстоящие родительские кары.

- Это твои стеклышки? – услышал Анжей за спиной и от неожиданности вздрогнул.

К нему, оказывается, тихо подкралась девочка, чуть младше него, может быть, восьми или девяти лет. На ней были застиранный сарафан и громоздкие туфли из грубой кожи. В руках девочка держала поблескивающий на солнце осколок вазы.

- Отдай, – угрюмо сказал Анжей. – Мне нужно их собрать побыстрее.

- Зачем тебе столько много? – удивилась девочка. – Подари одно мне, а?

Анжей насупился. Конечно, разве понимала эта дворовая девчонка, что значит разбить любимую мамину вазу? Да у них в лачуге наверняка не было и лишнего глиняного горшка! Он хотел было разозлиться на девочку и прогнать ее, но обернувшись опять к ней, не смог скрыть своего удивления. Девочка прикладывала стеклышко к глазу и, посмеиваясь, разглядывала окна, кусты, деревья и небо, щурясь от солнца.

- Ты что это делаешь? – спросил Анжей.

- Раскрашиваю мир, – серьезно ответила девочка. – Когда я вырасту, то стану художницей. Мне нравится, когда все цветное – но красок у меня нет. Хочешь тоже посмотреть?

И она протянула Анжею зеленое стеклышко. Тот осторожно принял его, словно опасаясь уронить, и нерешительно поднес к глазу.

Весь мир преобразился, окрасившись в оттенки изумрудно-зеленого, хвойного и салатового цветов. Стены дома мигом превратились в стены волшебного дворца, по зеленоватому небу проплывали клочья зеленых облаков, даже пробегавшая мимо кошка теперь походила на сказочного зеленого зверя. Лишь трава и деревья совсем не изменились.

- У меня уже есть красное и коричневое стеклышко. – Добавила девочка. – Меня зовут Мила, кстати. А тебя вроде бы, Анжей? Какая-то красивая женщина так тебя звала, наверное, твоя мама?

Упоминание о маме вывело Анжея из оцепенения. Она должна была вернуться с минуты на минуту. Мальчик отдал стеклышко Миле и принялся собирать оставшиеся осколки с удвоенной скоростью. Картина зеленого мира никак его не покидала. Мила крутилась рядом, щебеча что-то насчет свалки, где можно достать еще разноцветных стекол, и Анжей не смог удержаться от соблазна.

- Можешь показать другие стекла? – спросил он шепотом, хотя вокруг никого не было.

- Конечно! – обрадовалась Мила и достала из кармашка свои сокровища.

Свернув к дому, Герта Рауб увидела сына сидящем на земле и тянущим в глаз какую-то гадость. Подскочив к нему, словно разгневанная тигрица, она рывком поставила его на ноги и так рявкнула на крутившуюся рядом малолетнюю нищенку, что та с визгом бросилась прочь.

- Ты что творишь! – отчитывала она сына. – Весь грязный, в обществе неизвестно кого! Весь в своего отца, тоже был любитель дешевых девок!

- Я вазу… - стараясь сдержать слезы, ответил Анжей. – Вазу разбил.

Госпожа Рауб всплеснула руками.

- Разбил так разбил, что теперь поделать! Но зачем ты ее собирать принялся? Скажи мне.

- Хотел склеить. – понуро ответил мальчик.

Герта прижала его к себе и погладила по голове. Заметив, что сын все еще сжимает в ладони что-то, она подняла его руку и попыталась это «что-то» забрать. Но Анжей только сильнее сжимал ладонь.

- Что это у тебя? Дай взглянуть, – стараясь сохранять спокойствие, повторяла Герта. – Это дала тебе та девочка?

- Мама, она показала мне такую красоту! Просто нужно посмотреть через стекл….

Герта отвесила сыну подзатыльник – не очень сильно, но ощутимо. Пытаясь вытащить стеклышко из руки сына, она до боли сжала его локоть, но Анжей не уступал, пока стекло не прорезало кожу, и по ладони не пробежал ручеек крови. Испугавшись ее вида, Анжей ослабил хватку, и мать, воспользовавшись моментом, вырвала стекло из руки сына и отбросила куда подальше.

- От девчонок одни неприятности! Запомни это на всю жизнь! Видишь – теперь ты порезался. Теперь нам придется ехать к доктору, где тебе сделают очень болезненные уколы!

Анжей представил доктора с огромным железным шприцем и вздрогнул. Мать схватила его за руку и, причитая, повела наверх, в апартаменты. Мальчик то и дело оглядывался, но чумазая незнакомка, наверное, была уже далеко.

Дома мать вымыла Анжею руки и заперла в комнате, на несколько дней приговорив его к домашнему аресту. Она даже не догадывалась, что ее, неуклюжий в общем-то, сынок давно научился вылезать из окна и забираться на соседский балкон, где можно было посидеть в плетеном кресле и подышать свежим воздухом. По другую сторону балкона на стене здания крепилась пожарная лестница.

Анжей, конечно, переживал за мать и не хотел оставлять ее одну. Спускаясь по скрипучим ржавым прутьям, он думал о том времени, когда вернется - взрослым, большим и сильным. Может быть тогда она сможет лучше его понять, когда и он станет частью взрослого мира. А сейчас у Анжея была цель, настоящая, большая. Мир цветных стекол не покидал воображения – Анжей всем телом чувствовал свое могущество, абсолютно новое для него чувство - возможность делать мир ярче и красивее.

Впрочем, пока что Анжей Рауб был всего лишь глупым семилетним мальчишкой. Все, что он взял с собой на поиски своей музы – две кисти и большую коробку с акварелью. Где-то бесконечно далеко, за Серым морем, закат окрашивал небо в багровые и нежно – розовые тона, и Анджею всей душой захотелось туда, на край света, в царство ярких красок.

LI. Клочки души

Светло-сиреневое небо над заливом, как лепесток исполинской фиалки нависало над водой, усеянное прожилками облаков и крапинками парящих чаек, добывающих себе ужин. Там, на другом берегу, вечер опустился на никогда не засыпающий Склавен, этот человеческий улей, который таял в сумерках и казался теперь таким далеким.

Готлиб подошел к окну и закурил, разглядывая яблони внизу, радостно ощетинившиеся молодыми почками. Барона всегда притягивала молодость, та энергия, глупая и всесильная, которую он чувствовал в свежей траве, цветущих деревьях, игривых щенках и, конечно же, в молодых юношах и девушках. Особенно в девушках, чей притягательный аромат он так давно не ощущал. Сам Готлиб уже вышел из того возраста, когда кто-то мог назвать его «молодым человеком». И здесь, на этом проклятом островке, разве мог он снова почувствовать себя юным?

На острове было все: теплый двухэтажный дом, яблоневый сад, баня, даже небольшой огород и коптильня. Иногда, под настроение, Готлиб отправлялся на северный берег, покрытый низкорослыми елями, где под сводами грота, старой тролльей пещеры, закидывал три-четыре донных удочки и садился в плетеное кресло, наблюдая за размеренным танцем волн. Когда-то барон не мог и представить, что его досугом станет рыбалка, занятие тихое, спокойное и потому совершенно не свойственное его мечущейся душе. Думая о душе, Готлиб никогда не был уверен, есть ли она. Он ни на грош не верил проповедям, но чувствовал, что постоянно терял что-то неуловимое внутри себя, раз за разом, по кусочку, заполняя освободившееся место совсем другой субстанцией. Что самое странное и страшное, что Готлиб получал наслаждение, отщипывая клочки собственной души. Вот и сейчас, от одних лишь воспоминаний об этом, он оскалил зубы в улыбке.

Ветер подхватил дым из бароновой трубки и унес его прочь, рассеивая над морем. Готлиб завидовал ветру, свободному и всесильному. Никогда, даже в зените своей славы, барон не имел силы, сравнимой с самым легким морским бризом. И неудержимая страсть, что вела его, что заставляла совершать безумные поступки, в итоге забросила его сюда, где ветер и небо насмехались над побежденным человеком.

С годами ненависть Готлиба к своему родному брату ослабла. Если в первые месяцы он готов был голыми руками порвать Игвара, и действительно мог это сделать, то теперь тот не вызывал у барона таких чувств. Стараниями брата и его знакомств, серая и опостылевшая жизнь продолжалась, и Готлиб, по правде говоря, не был готов с ней расстаться. Тогда, десять лет назад смог бы легко, но не теперь. Все дело в том, что временами барон видел сны.

Первый раз он проснулся посреди ночи, когда за окном бушевала гроза. Морская сырость проникла в комнату, оконные ставни скрипели под ударами ветра, и Готлиб долго шарил по полу в поисках лампы. Когда он наконец-таки нашел ее и щелкнул огнивом, он почувствовал, что не один здесь. С криком вскочив с постели, он попытался броситься прочь, но ноги словно одеревенели – и барон грузно рухнул на пол. Они потянулись к нему со всех сторон, принялись трогать своими холодными пальцами, тяжело дыша, выпучив глаза, обрамленные черными синяками. В тот раз Готлиб потерял сознание, а когда очнулся, лежа на полу, обнаружил лишь открытое окно и залитую дождем постель.

Через несколько недель, когда барон прогуливался по пляжу – это было ранним утром, на заре - он задержался возле выброшенных на берег водорослей и ракушек. Барон стал рассматривать переливающиеся перламутровые узоры на них и заметил красные буквы, проступавшие из песка под зелеными стеблями водорослей. Отбросив всё лишнее, он смог прочитать надпись:

«Мы ждем тебя. Уже скоро»

Готлиб дотронулся до букв ладонью и чуть не обжёгся – казалось, надпись была раскалённой. Он поспешил прочь с пляжа, скорее в дом, но голоса в голове принялись повторять прочитанное с разными интонациями и манерами. Готлиб узнал их всех и в тот день седых волос на его голове порядком прибавилось.

Докуривая трубку, барон увидел вышедший из-за каменистого мыса баркас. Пузатое суденышко неторопливо ползло по заливу, оглядывая берега острова глазами спасательных кругов. Очень странно, что баркас пришел под вечер – Готлиб привык встречать его ранним утром, да и то не каждый день. Наверно, завтра намечается шторм, и еду решили привести сегодня.

Готлиб вышел навстречу швартующимся морякам, накинув на плечи теплый халат из овечьей шерсти. Он опирался на трость, но скорее, чтобы вызвать сожаление, чем для удобства ходьбы. Вечно одинокий, он всякий раз надеялся, что сможет поболтать с кем-то из команды, хотя бы минутку, а может даже пригласить на чай.

Он вновь напоролся на холод и отчуждение. В этот раз все оказалось даже хуже – на пирс сошли четверо солдат и офицер, с ходу направившийся к нему. Солдаты же окружили барона, сняв с плеч винтовки и направив их на Готлиба.

- Добрый вечер, ваше благородие! – с улыбкой приветствовал офицера барон. – Чем обязан в такой поздний час.

Один из солдат, самый молодой, явно нервничал. Готлиб чувствовал, как подрагивает винтовка в руках юнца, а услужливый ветер донес до барона запах его пота. Но офицер оказался матерым волкодавом, они не прислали бы на остров другого, и Готлиб это понимал. Если в солдатах он чуял целую бурю чувств – страх, злобу, отвращение, презрение, то офицер каменной глыбой стоял перед ним, непроницаемый и спокойный. В руке он держал бумагу, на которой без труда угадывалась гербовая печать Склавена.

- Готлиб фон Весс! – громко объявил офицер. – Высший суд Склавена пересмотрел ваш приговор, и отменил решение о пожизненном заключении, принятое ранее. За ваши злодеяния, за двадцать три похищения и убийства, совершенные в городе Склавен и его окрестностях, вы проговариваетесь к непубличной смертной казни.

Напускная веселость барона сменилась на неподдельный ужас, он сгорбился и принялся что-то бормотать, озираясь по сторонам. Солдаты попятились, покрепче ухватив винтовки. Все также невозмутимо офицер расстегнул кобуру, поднял револьвер и выстрелил Готлибу в грудь. Барон замертво рухнул на землю – овчинный халат слетел с его плеч, а ветер издевательски трепал седые волосы, упавшие на лицо. Последний клочок души старого барона рассеялся над водами залива, словно дым из его трубки.

LII. Уроборос

Ковач вылез из-под локомобиля и, отряхиваясь от пыли, предстал перед хозяином мастерской в полный рост. Пятна от машинного масла давно превратили его рубаху в некое подобие карты миры с континентами и океанами, островами и горами – складками. Господин Пришек посмотрел на эту карту и стряхнул с плеча Ковача прилипшую нитку. По его задумчивому лицу, механик понял, что новости ожидаются не из приятных.

- Ты уволен, – тихо сказал Пришек. – Городской совет требует скорой выплаты кредита Цвенгам. Эти банкиры не успокоятся пока не получат назад свои деньги. Я просил подождать месяц, но Цвенг непреклонен.

- Но мы же взялись за дорогой заказ! – воскликнул ошеломленный Ковач. – Господин, вот этот локомобиль принесет вам тысячи крон! Осталось чуть-чуть доделать, только и всего.

Пришек пожал плечами и ответил:

-Может принесет, а может и нет. В любом случае, я больше не могу платить квалифицированному механику, мне жаль. За работу спасибо, но обстоятельства вынуждают.

Когда хозяин мастерской ушел, Ковач уселся перед локомобилем на корточки и задумчиво оглядел так и не доделанную систему сброса давления в котле. Не мешало бы укрепить клапаны, добавить пару прокладок. Но какой теперь в этом смысл? Локомобиль и так сможет ездить, а прыгать выше своей головы механик уже не собирался. Ковач сложил инструмент в сумку и, попрощавшись с товарищами, вышел в широкие ворота мастерской.

В тот же день Пришек уволил еще четверых механиков, оставив только одного, самого молодого и неопытного, которому не нужно было платить больших денег. Тем не менее к вечеру локомобиль был готов, и Пришек с гордостью ходил вокруг него, заглядывая в салон, в котел и в камеру двигателя, проверяя работу своих, уже бывших, механиков.

- Неплохо, неплохо, – заключил он. – Думаю мы сможем продать его. – А это что за украшение на капоте?

Парень улыбнулся, радуясь возможности проявить свои знания. Он подошел поближе и протер блестящее латунное кольцо тряпкой.

- Ковач сказал, что это Уроборос. Символ такой, я не знаю его значения, но мы подумали, что это неплохой название для локомобиля. Да и смотрится неплохо.

Пришек согласился, что символ эффектный. Он изображал льва, заглатывающего волка, который, в свою очередь, проглатывал змею или дракона. Ящер же замыкал круг, проглатывая льва. И хотя от животных оставались только головы, их образы легко угадывались – символ отливал настоящий мастер. Пришеку стало немного жутковато от вида пожирающих друг друга зверей, но посыл ему понравился. Богатые любят вещи со скрытым значением – возможно, такое украшение придется им по вкусу.

Однако выставить локомобиль на торги Пришек не успел. Вечером в мастерскую прибыли судебные приставы во главе с толстым усатым полицейским следователем. Они с хозяйским видом обошли весь ангар, переписали в книги все, что сочли ценным, и выдали Пришеку документ, сообщающий, что отныне все его имущество, где бы оно не находилось, переходит во владение Густава Цвенга и Колониального банка поровну. На двери мастерской повесили большой замок, а самого Пришека вежливо и учтиво проводили на улицу и посоветовали больше никогда здесь не появляться.

Прошла неделя, прежде, чем Пришек смог собраться с духом и отправиться искать работу. Когда-то он и сам был механиком, и неплохим, но честолюбие заставило его рискнуть открыть собственное дело. Риск оправдался, мастерская заработала и вскоре стала одной из самых известных по части ремонта и усовершенствования локомобилей. Однако, успех затмил разум Пришека – вместо того, чтобы пускать прибыль в расширение своего дела, он принялся всячески повышать свой статус, переехав ближе к центру, дорого одевшись и привыкнув обедать в респектабельных ресторанах. Что ж, судьба иногда бывает жестокой – пора снова брать себя в руки и не повторять прошлых ошибок.

За углом начиналась Злота Страда, и Пришек не мог не заметить едущий по ней локомобиль. Массивный латунный уроборос на капоте не оставил сомнений – это был именно тот автомобиль, который конфисковали приставы. Теперь он вальяжно катился по улице, довольно урча всеми семью клапанами, а водитель нетерпеливо махал рукой отгоняя любопытных пешеходов. Пришек отвернулся и пошел прочь – он вспомнил несправедливо уволенного им Ковача, мастера, создавшего эту прекрасную машину.

Он отошел уже довольно далеко, когда позади раздался хлопок, потом еще один и еще. Обернувшись Пришек увидел, что из котла локомобиля валит черный дым, а салон охвачен пламенем. К автомобилю побежали люди, кто-то пытался помочь водителю выбраться наружу, а пассажир сам с трудом вывалился на мостовую. Его фрак загорелся, а лицо порезали лопнувшие от взрыва стекла, но Пришек, вместе со всеми прибежавший на помощь, все-таки узнал мужчину. Это был Густав Цвенг.

Барона накрыли плащом, сбив пламя, и кто-то убежал за врачом. Пришек пытался помочь потушить локомобиль, но тщетно – дорогой бархатный салон оказался прекрасным топливом. Металл кузова почернел, темно-зеленая краска лопалась и отваливалась на глазах, а раскаленный уроборос довольно скалился всеми тремя мордами, пожиравшими друг друга.

LIII. Последний штрих

В жаркие летние деньки, когда даже жители холодного Склавена уставали от палящего солнца и душных вечеров, лучше не посещать нижний конец Убровой улицы. Здесь вы не найдете ни освежающих фонтанов, ни тенистого парка, ни прохладного ветерка, как на набережной. Все совсем наоборот – в этой части улицы расположилось здание, из широкой трубы которого чуть ли не круглые сутки валит дым, а внутри еще жарче, чем на раскаленной мостовой. Над дверью, всегда приоткрытой и служащей предметом интереса местных мальчишек, приколочен гербовой щит с тремя скрещенными молотами – символ Кузнечной гильдии, давным-давно прекратившей свое существование.

Гильдия, может, и сдалась под напором времени и промышленной революции, но старый мастер Олаф даже не думал отходить от дел. Напротив, он только выиграл, перестав платить взносы, клепать одни и те же опостылевшие топоры и лопаты, и занявшись, наконец, подлинным искусством. В то время, как на мануфактурах и фабриках учились сносно изготавливать инструменты, фурнитуру и прочий продукт, Олаф занялся предметами роскоши, ручной и оттого очень ценной работой.

Особой популярностью пользовались стальные розы. В Склавене, городе, не избалованном цветами и яркими красками, эти металлические цветы смотрелись очень органично, украшая изгороди, перила балконов и капоты локомобилей. Одно время среди светских дам даже появилась мода украшать свои прически полуторакилограммовыми цветами, но здравый смысл все-таки восторжествовал. Совсем по-другому выглядела изящная роза на груди, прикрепленная к корсету – элегантно и необычно, как и требовалось благородным дамам. Заказы сыпались на Олафа один за другим.

Кузнец взял себе трех подмастерьев, как водиться, мало что смысливших и, на первых порах, жутко раздражавших старика Олафа. Больше всего тумаков от кузнеца получал Криштоф, парнишка тринадцати лет, у которого вечно обгорали ресницы и брови от чрезмерного любопытства. Порой он так близко подходил к плавильной печи, что Олафу становилось не по себе от одной мысли: парню был не по чем жар кузни, который заставлял любого другого отшатнутся. Впрочем, во всем остальном, Криштоф был довольно посредственным работником. Он едва ли прилежнее других учился умениям кузнеца, хуже всех работал по дому и то и дело норовил выбраться в город по своим делам. Однако что-то в парне было, какая – то черта, из-за которой Олаф не хотел его прогонять. Он сурово наказывал его за провинности, за шалости и прочее ребячество, но уволить его на все четыре стороны не решался.

В эту пятницу Криштоф получил особое задание: ему следовало перебрать огромную кучу железных обломков и болванок, разделяя их на потенциальные заготовки и явный хлам. Криштофу не нравилось копаться в пыльной кладовой в поисках хорошего материала, но кто спрашивал его мнения?

Он сложил ровные стальные слитки в небольшую горку и принялся разбирать разный хлам, откладывая в сторону то, что могло еще пригодиться. Через полчаса такой нудной и монотонной работы, Криштофа начало клонить в сон. Он зевнул и потянулся, а потом и вовсе уснул, облокотившись на стену.

Спал подмастерье недолго. Вскоре в кладовую вошел Олаф, багровый от злости, и схватил Криштофа за рукав.

- Ах ты, так твою растак! – взорвался Олаф. – Сколько можно отлынивать от работы? Вставай, дурень, пока я тебя не выгнал и неси в кузню десяток хороших болванок.

Пока подмастерье, громыхая охапкой длинных металлических стержней шел следом, Олаф раздумывал, как ему поступить с заказом. В этот раз он должен был переплюнуть самого себя – сделать нечто такое, что не стыдно будет преподнести самому князю Владиславу.

Всю ночь Олаф не выходил из кузни, работая молотом и зубилом, закрепляя заготовки в тисках, раскатывая их под прессом, накаляя и вновь остужая в корыте с ледяной водой, как делали веками. Криштоф, в наказание, остался с ним, даже когда другие подмастерья отправились домой. Он помогал кузнецу, растапливая печь в паровых мехах, закручивая проволоку и выполняя другую несложную работу, пока Олаф создавал свой шедевр.

К утру Олаф придирчиво осматривал получившийся букет из металлических цветов – стальных роз, оловянных тюльпанов и медных астр. Букет был прекрасен, но мастеру казалось, что не хватает какого-то одного, последнего штриха. Чего-то такого, что сделает букет поистине особенным. Криштоф стоял неподалеку, отряхивая перемазанные сажей руки – в его понимании букет был идеальным.

- Хватит стоять тут и мешать мне думать, – проворчал Олаф. – Иди во двор, да принеси мне свежей воды из колодца.

Криштофа дважды просить не пришлось. Он даже рад был выйти из душной кузни и пройтись босиком по свежей утренней росе. Где-то далеко прокричали петухи, розовая кромка неба с каждой минутой становилась все более позолоченной – точно так же мастер Олаф покрывал медные цветы позолотой. Под ногами Криштофа шелестела трава и желтые головки одуванчиков, заполонивших собой округу. Мальчик увидел один, особенно крупный, и наклонился, чтобы получше рассмотреть цветок. Но только он дотронулся до его яркой желтой головки, как тотчас застыл и улыбнулся. Постояв так немного, Криштоф побежал обратно в кузню, чтобы рассказать мастеру о том, что он придумал.

К полудню металлические цветы доставили ко двору. Княжеский поверенный принял его из рук посыльного и, как того требуют правила, развернул упаковку. Перед ним было восхитительное произведение искусства, поистине достойное княжеского дома. В металлическом блеске роз и тюльпанов, теплом сиянии меди и латуни, среди тонких стальных лепестков и листов, сверкали крохотные стеклянные шарики – словно капли чистой утренней росы.

LIV. Леший

Несколько недель назад, вернувшись из трехлетней «ссылки» в Мар, где приходилось часами сидеть под вековыми сводами Академии, Ольгерд чувствовал себя очень уверенно. И правда, что может смутить молодого человека, наследника огромного состояния, получившего прекрасное образование, когда он при этом недурен собой и знает множество нужных людей? Как оказалось, жизнь бывает богата на сюрпризы.

Старый Йохан Милецкий, отец Ольгерда, разорился ещё в прошлом году, но умело скрывал это обстоятельство от сына, опасаясь, что такое известие помешает ему доучиться. Отцу оставалось рассчитывать только на успехи Ольгерда в инженерном деле – его дохода теперь с трудом хватало на жизнь. Но, как часто случается со студентами из семей высшего общества, Ольгерд получил только образование, но ни грамма знаний. И теперь, когда отец все ему рассказал, вчерашний студент сидел пораженный, нервно сминая в руках белый атласный платок. Не в силах больше себя сдерживать, Ольгерд вскочил на ноги, опрокинув стул, и пошел прочь в объятия вечернего города.

Все теперь казалось Ольгерду лишённым смысла, бесполезным и картонным. Связи, статус, благородные манеры – разве это теперь поможет? В конечном счете счастье в деньгах, убеждал себя Ольгерд, в них одних. Лучше быть неграмотным, толстым коротышкой, но иметь солидный банковский счет.

Услышав позади поспешные шаги, Ольгерд обернулся. Следовавшая за ним девушка, с улыбкой на молодом симпатичном лице, положила Ольгерду руку на плечо, и сказала:

- Оле, не хорошо ты поступаешь с родителями. Я подъехала навестить кузена, а мне говорят, что он, видите ли, убежал в ночь! Как невеста перед нежеланной свадьбой!

Ольгерд отмахнулся. Сколько он себя помнил, у Элины всегда было отличное настроение. Семья ее жила куда скромнее, чем Йохан Милецкий, хотя и носила ту же фамилию. Кузине повезло с замужеством - с каждым годом ее муж все расширял свои мелкие, но многочисленные предприятия. Он сдавал в аренду склады в Портовом районе, держал ткацкую мануфактуру где-то в Верделаше, пару табачных лавок на окраинах Склавена. Сама Элина тоже не сидела сложа руки – она всегда принимала участие во всех начинаниях мужа, не гнушалась разной работы и иногда совсем не походила на урождённую графиню Милецкую. Раньше Ольгерд свысока посматривал на эту мышиную возню, но теперь кузина, вероятно, превосходила его во всём. С этим следовало считаться, и Ольгерд непроизвольно съёжился, словно его облили ледяной водой. Лицо Элины стало серьёзнее.

- Да ты, похоже, совсем приуныл, братишка, – заключила она, обнимая Ольгерда. – Ничего, всё наладится. Иштван может дать тебе работу – ему бы пригодился инженер на производстве. Понимаешь, мы хотим открыть небольшой механический цех…

- Тебе не понять! – крикнул Ольгерд, прервав кузину так резко, что та отпрянула на шаг назад. – У тебя всё всегда просто! Работать мне предлагаешь? Если я спущусь на это дно, наверх мне уже не выбраться! Стоит лишь раз руки запачкать!

Элина убрала руки в карманы шерстяного пальто и внимательно посмотрела на кузена. Растрёпанный и лохматый, Ольгерд хотел было ещё что-то сказать, но лишь угрюмо нахмурил брови.

- Жизнь, она куда больше, чем тот мир, который ты себе придумал, – ответила Элина, покачав головой. – Ты не послушаешь меня, пускай из одного только духа противоречия. Поэтому я промолчу. Но, если ты, Ольгерд, хочешь хоть что-то понять, хотя бы попытаться, то прямо сейчас бери извозчика и езжай в Требово. Там, за церковью, в паре верст через поле будет лесопилка. Спроси там про Лешего.

Ольгерд не сразу понял, о чём говорит кузина. Он хотел переспросить, но Элина уже уходила вниз по улице.

До вечера Ольгерд просидел в трактире, опустошая кружки с вишневым пивом и слушая заунывные скрипки оркестра. Даже теперь, когда в кармане остались сущие копейки, он предпочёл «Серенаду» более дешёвым – и весёлым - заведениям. Ольгерд до последнего не хотел признавать себя бедным. Он всё ещё обдумывал слова кузины, и решил, наконец, что терять ему нечего. Домой возвращаться не хотелось, друзья, хоть и сочувственно отнеслись бы к его беде, стали бы несознательно проявлять высокомерие, а может, хуже того, жалеть! Опорожнив шестую или седьмую кружку, Ольгерд треснул ей об стол и, оставив скомканную десятикронную бумажку официанту, вышел на улицу.

Не прошло и четверти часа, а юный граф Милецкий уже ехал в Требово, блаженно задремав под мерный стук копыт и ворчание извозчика. Дома, в большом особняке в центре Склавена, Элина успокаивала безутешную мать беглеца, а сама сомневалась, что поступила правильно, когда высказала все кузену.

***

Ольгерд прибыл в Требово только на рассвете. Утро выдалось туманным, и окрестное поле превратилось в сплошное море густого белого молока, откуда, словно острова, появлялись и исчезали позади экипажа стога сена. Лошади шли неохотно, дорога на их пути лишь на несколько саженей оставалась различимой. На пригорке показались первые избы, а затем и купола церкви, той самой, о которой говорила Элина. Значит, до лесопилки осталось совсем немного.

На опушке леса, Ольгерд отпустил экипаж и пошёл по тропе, уходящей под тёмные своды соснового бора. Он слышал стук топоров и шум пилы – в том направлении и пробирался через лес, уклоняясь от норовивших хлестнуть по лицу ветвей и стараясь не споткнуться об узловатые корни, переползавшие тропу. Наверное, была к лесопилке и другая дорога, но Ольгерд предпочел пойти напрямую, сам удивляясь своей решительности.

На широкой поляне, где работала большая пилорама, с визгом разгрызавшая толстые брёвна, Ольгерд увидел нескольких рабочих. Никто не обратил на него внимания, продолжая заниматься своими делами, лишь навострил уши и зарычал большой серый пес, отдыхавший возле обшарпанного локомобиля.

- Тише, Герцог, сидеть! – остановил пса пожилой бородатый мужчина. Он закрепил на ошейнике собаки цепь и направился к гостю.

- Добрый день, господин, – приветствовал его Ольгерд. - Я Ольгерд Милецкий, и у меня к вам дело.

- Милецкий? – удивился старик. – Ого! И какими же судьбами в наш лес такие благородные господа? Выкладывайте, с чем пожаловали.

В его тоне не было и тени фальши, а Ольгерду стало приятно, что даже здесь его фамилию слышали и знают, с кем имеют дело.

- Мне хотелось бы спросить про Лешего, – продолжал юный граф.

- Лешего? – задумчиво спросил старик. – И кто ж вам сказал, что мы тут сказки рассказываем?

- Эмм… - Ольгерд смутился. – Моя кузина, Элина Милецкая.

Старый лесоруб охнул и всплеснул руками, а затем схватил Ольгерда за рукав плаща и потянул к нескольким колодам, что на манер стульев расставили вокруг грубого стола.

- Садись, садись, – старик словно переменился. – Так и быть, коли госпожа Милецкая просила, то расскажу я тебе о Лешем. С той поры уже двадцать лет прошло, но я хорошо всё помню. Жил тут лесник с женой и сыном. Мужик был хороший, за лесом смотрел, да вот, видать, перешёл кому-то дорогу, шибко разозлились на него. Как-то ночью подожгли дом, двери да окна заперли, и дело с концом. Как полыхало, да пока заметили – а дом у лесника поодаль от остальной-то деревни… Вот и сгорели все. Однако, как потом выяснилось, все – да не все. Мальчонка младшой выжил – то ли через подпол как-то сбег, то ли ещё что. Выжил, да ополоумел. В лес ушел, и там жил. Мы его выманить пытались и так, и сяк – не шёл он к людям. Прошло пару месяцев – ну, думаем, всё, волки сгрызли. А он весной объявился, курей воровать начал и по огородам шнырять. И засады на него делали и в облаву ходили – всё без толку. В лесу обжился, стал там свой совсем- вот и прозвали мальчонку Лешим.

А когда годков десять ему уже было, всё ж таки изловили его заезжие охотники. Плохие люди – продали парня в цирк. Вид у того дикий, нрав свирепый, говорить не умеет толком – поди плохо? Возили его по балаганам, да по аренам, а когда пытался сбежать – били нещадно. Научили всяким фокусам – жонглировать топорами, на руках ходить и тому подобное. Так Лешим и звали – публике нравилось.

Ольгерду представилось житьё-бытьё бедного парнишки, и он поёжился. Старик выпил воды из чана, протёр бороду и продолжал.

- Я нанялся в тот цирк укротителем собак. Были у меня две замечательных лайки, какие же умницы! Так вот, Лешему к тому времени уже годков пятнадцать было – уже и правда на лесного человека похож стал – высокий, крепкий, чумазый. Я ожидал, что парень совсем дикий, но, как оказалось, ошибался. Леший умел сносно читать и писать и довольно складно говорил. Правду сказать, он редко разговаривал, только с некоторыми, кому доверял. Хозяин держал парня на цепи, как зверя, и я старался приободрить его баснями да рассказами, сидя по вечерам у стальной решётки. И вот, как-то раз после выступления, я засиделся у Лешего допоздна и отправился спать. Не прошло и получаса, как меня разбудили шум, крики, беготня. Сбежал парень! Весь балаган ходуном ходил. Хозяин велел спустить собак, и они почуяли след, готовы были ринуться в погоню. Пробежав с версту, я попридержал их – никто этого не видел. Мальчонка ушёл, хозяин грозился всыпать мне палок за нерасторопность, но мою душу грела мысль о спасении Лешего.

Прошло несколько лет, я больше не связывался с бродячими цирками, а вернулся к работе на лесоповале. Люблю я эти места, запах опилок, ветер шумит… И вот однажды, словно снег на голову, прямо как ты, приехал сюда молодой мужчина. Он тоже хотел меня увидеть – два дня ждал покуда я вернусь с дальней заимки. Я его сразу узнал, хоть изменился он сильно.

- Это был Леший?

- Он самый. Да только чистый, бритый, в дорогом сюртуке. Он благодарил меня за помощь и дружбу, помог деньгами и даже пригласил на свою грядущую свадьбу! Потом он много раз приезжал проведать старика, и сейчас не забывает. Вот так вот всё и было.

- Да… - задумчиво ответил Ольгерд. – Теперь я понимаю, почему кузина так хотела, чтобы я услышал его историю.

- Ваша кузина необычайно мудра для женщины своих лет. И красива, – заметил старик. – Я никогда не забуду, как в здешней Требовской церкви я плясал на свадьбе Элины Милецкой и Лешего!

LV. Полустанок

Всю неделю лили беспощадные дожди и бушевали грозы, словно Бог разгневался на всех обитателей Склавена и решил утопить их в шумящих уличных водоворотах. Однако к утру нового дня ненастье стихло, предоставив жителям Речной стороны заняться восстановлением сорванных водосточных желобов, протекших крыш, а кое-где и выбитых стекол.

На холме, что примостился напротив порта, в стороне от жилых районов Речной стороны, стояли несколько заброшенных кирпичных особняков, давно заброшенных и полуразвалившихся. Местные жители считают эти дома достопримечательностью Речной стороны и с удовольствием расскажут и о пожаре, охватившем этот район в 726 году, и о том, как в одном из домов кто-то кого-то застрелил. Расскажут и о призраках, конечно же.

Как бы там ни было, для всякого рода бродяг, эти дома стали настоящим пристанищем – местом, где они укрывались от непогоды, ночевали и готовили пищу. Городская полиция, бывало, наведывалась сюда с облавой, но этим занимались больше для успокоения жителей Речной стороны – мол, держим их в черном теле, жизни не даем!

Ганс облав не боялся. Вот уже десять лет бродил он по стране, перебиваясь случайными заработками и мелким воровством. Родился он в Склавене и когда-то подавал надежды стать хорошим мастеровым, но страсть к азартным играм, полученная, видимо, в наследство от деда, разрушила его жизнь - Ганс умудрился проиграть даже родительский дом, за что родной брат возненавидел его. Страшась его гнева Ганс сбежал и подался в бродяги.

Теперь он сидел на дощатом полу старого особняка, накрывшись мешковиной и разглядывал звезды в большое окно с осыпавшейся рамой. Напротив него, с аппетитом поглощая обжаренного на углях голубя, расположился Ингвар, такой же несчастный скиталец. Впрочем, сейчас Ингвар несчастным не выглядел. Куда там! Его улыбке, перемазанной в золе, позавидовал бы посетитель лучшего ресторана в Склавене.

- А вот брат мой звезды читать умеет, – сказал Ганс, закинув ногу на ногу. – Он же моряк, у них без этого никак.

- Это который тебя из дому выгнал? – усмехнулся Ингвар. – Видать не только звезды, но и денежки считать умеет.

Ганс засмолил самокрутку, выпрошенную днем возле Тресвятой церкви и закашлялся. Вытерев рот грязным рукавом, он ответил:

- Нет, мой брат хороший человек. Правильно он на меня взъелся – дурак я был. Теперь из-за меня и ему негде жить – из похода в поход ходит.

- Дурак – это верно, – согласился Ингвар. – Зажги свечу, чего в темноте-то сидим!

Ганс достал из кармана огарок свечи и, осторожно щелкнув огнивом – единственной своей ценностью – осыпал воск снопом искр. Фитиль нехотя начал тлеть, пока на самом его краешке не родился крохотный голубой цветок. Мгновенье – и огонь весело заплясал, отбрасывая причудливые тени на стены.

Ганс поставил свечу на подоконник. Залив, шумящий вдалеке пенистыми волнами, стоящие в бухте корабли. Что если Густав где-то там? Эх, знал бы он, что брат его здесь…

Все равно бы не пришел – слишком велика обида. Ганс вспомнил, как они с братом строили деревянные корабли с десятками пушек, запускали их в плавание по водосточным канавам – сколько было веселья! Зимой Густав тягал брата на санках, спускал с горок, а летом они всей семьей отправлялись в поход в Тарские горы. Как работали у свечного мастера… Да, много лет прошло.

Когда Ингвар, наевшись, захрапел, Ганс потушил свечу и улегся на расстеленную на полу рваную шубу. Он немного озяб от сырого воздуха, но стоило лишь представить, какого сейчас бедному Густаву где-нибудь посреди моря, под ударами ветра и дождя ставить парус… Тогда Ганс убеждал себя, что уж у него-то все в порядке.

Утром, когда назойливые воробьи, гонявшие по полу кость вчерашнего голубя, своим щебетанием разбудили бродяг, Ингвар предложил Гансу осесть на время в Склавене.

- Нет, дружище, это не по мне. Склавен для меня – всего лишь полустанок, – покачал головой Ганс. – Мне на роду написано странствовать, пока грехи не искуплю. А когда это случиться, брат найдет меня, и мы снова заживем дружной семьей.

- Что за бредни, Ганс! - Ингвару явно надоело бродяжничать, особенно теперь, когда он мог примкнуть к городским. – Сгинешь где-нибудь и всё!

- Нет, мне гадалка так сказала, – ответил Ганс. – Так и будет.

Свеча так и осталась стоять на подоконнике заброшенного дома, как старый часовой, напрасно ожидая возвращения прежних времен и былой молодости.

LVI. Горгульи

Здание Колониального банка, как и многие дома в Склавене выполненное в классическом стиле, по мнению горожан, являлось самым мрачным в округе. Казалось, что, пройдя через массивные деревянные двери, можно уже никогда не вернуться назад из этого логова хитроумных счетоводов, безжалостных ростовщиков и угрожающего вида охранников.

Молодой лавочник Петраш стоял напротив входа в банк и ежился от мартовского ветра, холодного, колючего, будто наполненного крохотными льдинками, жалящими лица людей. Уродливые каменные горгульи, рассевшиеся на парапете банка, скалились Петрашу – им-то мороз был по нраву. Петраш не знал ничего о хозяевах Колониального банка, но слышал, что они не просто так расположились именно в этом здании. Охрана и полицейские сторожили несметные богатства от воров и грабителей, а горгульи – от несчастий магического толка. Так, во всяком случае, говорили.

На проходной Петраша встретил улыбчивый швейцар, отворивший перед ним дверь с огромным, вырезанным на ней, гербом. Лавочнику стало сразу не по себе в огромном зале банка, украшенном картинами, замысловатыми барельефами, бронзовыми статуями и мягкими цветными коврами. Помимо Петраша, в зале оказалось всего трое клиентов, которые затерялись в огромном зале, как мухи в банке. Куда больше он встретил служащих, торопливо куда-то бегущих, толкавших тяжелые тележки с маленькими колесами, или несущих охапки писем и бумаг. За стеклянной стенкой коридора, он видел огромную счетную машину, вокруг которой суетились двое служащих в красных пиджаках, переставлявших перфокарты и записывающих показания каких-то циферблатов, установленных на машине.

Заметив, что Петраш с несколько потерянным видом, застыл возле лестницы, ведущей на второй этаж, проходящая мимо девушка в строгом черном платье, остановилась и поинтересовалась:

- Вам что-то подсказать?

Петраш дернулся, обернулся и продемонстрировал неказистую улыбку.

- У меня аудиенция с управляющим 2-ого отдела по региону Верделаш. Но я, честно говоря, заблудился. Меня зовут Петраш Радимич.

- О, да! Вас ждали. Пойдемте, я провожу, – ответила девушка, беря Петраша под руку. – Здесь и правда, такие лабиринты.

Она засмеялась, и Петраш хотел последовать её примеру, но в его горле настолько пересохло, что получился только сдавленный хрип.

Пока они поднимались по блестящим гранитным ступеням наверх, Петраш обдумывал слова, которые он скажет Дитриху. Но в голову не приходило ничего дельного –сложно размышлять на пустой желудок.

Вскоре девушка остановилась возле красивой деревянной двери с аккуратной табличкой. Она постучалась, заглянула внутрь и спросила:

- Господин Шальц, к вам господин Радимич.

Судя по всему, Дитрих только молча кивнул или подал другой знак, но ничего не сказал. Девушка предложила Петрашу войти, а сама вернулась в коридор и ещё несколько секунд раздавался за стенкой затихающий стук её каблуков.

Дитрих Шальц сидел за огромным столом и курил сигару. Перед ним лежало с десяток бумаг, а по краям стола высились горы канцелярских папок, газет и писем. Не в меру тучный, Дитрих одновременно обладал очень живыми и быстрыми руками. Он так виртуозно листал толстую папку бумаг, что Петраш на мгновение залюбовался. Большие, украшенные мозаикой окна за спиной толстяка только добавляли ему солидности.

- А, старина Петраш, как поживаешь? – начал он, не глядя на гостя. – Впрочем, знаю, как. Плохо, даже паршиво, я бы сказал. Разве ты стал бы бегать от платежей, если бы не оказался на мели?

Петрашу вмиг полегчало. Он вытер проступивший на лбу пот, сел в роскошное кресло и принялся рассказывать старому знакомому всё, что приключилось с ним за последний год.

- А потом этот пожар, – закончил он. - Ведь так и не нашли гада, весь Каминск перерыли, говорят. Кроме моего сгорели еще три хозяйства, а сколько скотины! Благо хоть сам уцелел…

Господин Шальц сочувственно покачал головой, грузно поднялся из-за стола и протянул Петрашу сигару. Очки на его крючковатом носе немного покосились, а лицо покраснело от напряжения, отчего банкир стал походить на наряженного поросенка.

- Подумать только, а ведь тебе осталось выплатить только половину ссуды!

- Вот и я о том же! – всплеснув руками, сокрушался Петраш. – Еще пятьсот крон и дело с концом. Собственно, почему я и пришел. Дитрих, может дашь отсрочку, а?

Господин Шальц задумчиво почесал подбородок. Он, конечно, догадывался, что Петраш придет к нему лично – как никак, когда-то они вместе служили в Непадичском артиллерийском полку. Быть может, только из-за старого знакомства, Дитрих и не натравил еще на Петраша полицию – обычно-то он не церемонился с должниками.

- Знаешь, я согласен, – ответил он после минутных раздумий, постукивая кончиком сигары по хрустальной пепельнице. – Даю тебе целый месяц до следующего платежа, но процент немного поднимется. Сколько у тебя сейчас, двенадцать? Будет двадцать. И то, только по старой дружбе.

Петраш, потрясенный, поднялся с кресла. Он смотрел на Дитриха, будто не узнавая, и сжимал кулаки. На всякий случай, Шальц запустил руку в ящик стола, где у него лежал нож для заточки карандашей – не ахти какое, но все-таки оружие.

- Да ты… Сволочь! – закричал Петраш. – Я всё потерял, всё, слышишь! Куры, кролики, четырнадцать акров фруктового сада! Чтоб тебя черти драли!

- Потише! – парировал Дитрих. – Твои беды – это твои беды, почему Колониальный банк должен из-за тебя деньги терять?

Петраш заревел, словно раненый кабан, и кинулся на Дитриха. Вцепившись банкиру в горло, он оттолкнул его на стол. Шальц упал прямиком на чернильницу, которая перевернулась и обдала обоих фонтаном синих брызг. Но хилому Петрашу не по зубам был здоровяк Дитрих. Оказавшись на столе, тот резко отбросил противника от себя.

Раздался звон и грохот разбитого цветного стекла, и Петраш вывалился наружу. Смешно размахивая в полете руками, он приземлился на козырек первого этажа, а оттуда на мостовую, хорошенько приложившись о твёрдые булыжники.

Выглянув в окно, Дитрих увидел, что Петраш шевелится и пытается встать, а значит жив и более-менее цел. На всякий случай он велел позвать бригаду врачей из соседнего госпиталя, и остался ждать у окна, сказав секретарю, что приемный день окончен.

Фельдшеры с носилками появились три минуты спустя. Похоже было, что бедняга Петраш повредил спину, раз ни ноги, ни руки не хотели его слушать. Однако, Петраш был в сознании и всё слышал.

- И ты все равно мне должен! – донесся голос Шальца из разбитого окна. Толстяк сжимал кулаки в бессильной злобе, понимая, что может теперь и не получить свои пять сотен.

Петраша аккуратно положили на носилки и понесли к зданию госпиталя. Перед его глазами все расплывалось, молочно-белый туман колыхался в гудящей голове, но бедняга из последних сил брыкался и вырывался – ему чудилось, что огромные каменные горгульи схватили его цепкими когтистыми лапами и тащат в свое мрачное логово.

LVII. Жуткий мастер

Мастерскую Штефана с самого утра согревали яркие лучи летнего солнца. Кряжистый, повидавший виды, клён за окном, ласково шелестел по стеклу большими ладонями листьев, нашептывая благодарную оду тёплому солнцу.

Сам Штефан ещё не работал. Обыкновенно, он брался за пилу и молоток после полудня, когда солнце поднималось над крышами квартирных домов по Нижней Водице, и в мастерскую снова возвращалась тень. Штефан сидел возле двери мастерской, на широкой рубочной колоде и раскуривал костяную трубку. Его широкополая шляпа закрывала бледное тощее лицо, похожее на обтянутый кожей череп.

Штефан любил свой проулок, где работал и жил, по большей части за тишину. Но временами, особенно в такие погожие деньки, что-нибудь происходило. Мастер давно привык к этому – вот и сейчас, когда со стороны улицы послышались возмущённые окрики, он всего лишь переложил трубку из одного уголка рта в другой и выпустил облачко сизого дыма.

В проулок, размахивая руками, как цыпленок крыльями, влетел оборванный мальчуган лет десяти. В руке он сжимал каравай хлеба, кажется, тминный. Ну да, такие продает Журей, что держит лавку рядом с мостом. Похоже, это он и вопит на улице. Обворовали дурака! Штефан усмехнулся.

Мальчик, видимо, не заметил мастера, чей серый плащ и такая же шляпа сливались со стеной дома. Он бросился прямо к нему, собираясь проскочить переулок, а дальше бежать к реке, в сторону кладбища. Возмущенные голоса с улицы становились громче и, судя по всему, к погоне присоединились соседи Журея.

Штефан перехватил парня на лету. Цепкой костлявой рукой он поймал его за плечо и подтянул к себе. От неожиданности мальчонка чуть не выронил драгоценный каравай.

- Не бойся, я тебя не сдам, – тихо сказал Штефан. – Наверняка они уже побежали на перехват. Давай, прячься в мастерской.

Надо сказать, Штефан был почти уверен, что парень откажется, начнет вырываться и бросится убегать. Даже в солнечном свету ряд свежих сосновых гробов, выставленных вдоль стенки не казался приятным местом для большинства людей. Но мальчик, взвесив все обстоятельства, шагнул за Штефаном в мастерскую. Ровно мгновение спустя в переулок забежали четверо мужчин, один из которых, красномордый запыхавшийся толстяк, свирепо размахивал здоровенной скалкой.

- Он где-то здесь! – завопил толстяк. – Обшарим все, уж я его отлупцую!

Мужики бросились по переулку, заглядывая за каждый угол, перевернув корзину с углем, возле котельной и помяв кусты жимолости.

- Эй, вы! – окрикнул их вышедший из мастерской Штефан. – Вы бы поаккуратней, не сами сажали.

Двое крушителей жимолости переглянулись. Они, конечно, в иной ситуации дали бы такому смелому по морде, но сейчас… На всякий случай глядя в сторону, они отошли на несколько шагов назад, а один, особенно здоровый бугай в грязных штанах, вытащил из-под рубахи большой деревянный крест. Но Журей не испугался гробовщика. Он выступил вперед и ответил:

- А ты нам тут не указывай! Где парень с караваем? Он вор, из моей лавки украл! Я видел, как он сюда забегал!

- Не видел никаких парней, – спокойно ответил гробовщик. – Но вы можете заглянуть в мастерскую, если мне не верите.

У соседей Журея как-то разом пропал весь кураж. Но, движимый жаждой наживы, сам хозяин булочной лавки упрямо пошел на гробовщика, сжав кулаки. Грубо толкнув Штефана плечом, он вломился внутрь и осмотрелся.

- Вылазь, гад! – рявкнул он. – Все равно поймаю, хуже будет!

Гробы стояли тихо. Штефан достал из кармана портняжный метр и не спеша его размотал. Потом подошел к стоящему посреди мастерской лавочнику и осторожно приложил метр к его широкой спине.

- Ты чего?! – испугался толстяк. – Совсем обезумел, чёрт!

Штефан улыбнулся, а лавочник отскочил, как ошпаренный и замахал руками.

- Решил заранее измерить, – пожав плечами, ответил Штефан. – Все равно когда-нибудь пригодиться.

Лавочник покрыл гробовщика отборнейшим матом, заглушив своими криками сдавленный смешок из соснового гроба. Он оттолкнул Штефана и бросился наружу к своим перепуганным товарищам. Осыпая проклятиями сбежавшего мальчонку и сумасшедшего гробовщика, они побежали в сторону реки.

Штефан подошел к ароматному смолистому гробу, выструганному вчера вечером, и отодвинул в сторону тяжелую крышку. Паренек, совершенно спокойный, стоял внутри и жевал каравай, улыбаясь и щурясь от бьющего в глаза солнца.

- Вот так, братец. Удивил ты меня. Неужто не страшно тебе тут? – спросил мальчика гробовщик.

- А чего страшиться? – удивленно ответил тот, прожевав хлеб. – Голода надо страшиться, холода и дурных людей. А ящиков деревянных-то зачем?

Штефан улыбнулся и покачал головой. Он настолько привык к испуганным взглядам мимо проходящих людей, к тому, что заказчики никогда не заходили в мастерскую, расплачиваясь за товар на улице. Даже к тому, что на рынке, отвешивая ему кулёк лука или моркови, торговки громко шептали заговоры от сглаза. А здесь – обычный уличный мальчуган…

- Знаешь, что, - задумчиво сказал Штефан. – Я хочу сделать тебе предложение. Хочешь пойти ко мне подмастерьем? Десять грошей в неделю – не самое плохое жалование. Не придется больше голодать, и ремеслу научишься. Что думаешь?

Паренек, не мешкая, согласился.

А в булочной на Нижней Водице, куда через час вернулся Журей с товарищами, до самого обеда судачили о том, что гробовщик Штефан, который без сомнения продал душу дьяволу, наверняка прикончил бедного воришку. Впрочем, в полицию так никто и не сообщил.

Солнце, как и полагалось, после полудня ушло в зенит, и Штефан приступил к работе. Он распиливал на верстаке пахучие доски, а мальчуган складывал их по размерам и породе, беззаботно насвистывая. Впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя дома.

LVIII. Лучшее творение

На самой окраине Склавена, на холме, что в народе зовется Вороньим, а в государственных бумагах — Кожевенной слободой, стоял когда-то старый покосившийся дом. Выстроили его как-то сразу и из бревен и из кирпича — одно крыло так, а другое эдак, словно и сам дом до конца не определился, каким же ему быть. Вечерами в этом доме допоздна горел свет, являя всей округе невиданное расточительство хозяина — шутка ли, газ нынче стал дорог, а тюленьего жира и вовсе не сыскать на рынках! Тем не менее, бельмом в глазу местных сплетниц , свет в странном доме горел почти каждый вечер.

Разгадка этого таинственного, как болотные огоньки, свечения была на редкость проста: живший в доме человек подрабатывал написанием статей и заметок в столичные газеты. Небольшой печатный дом, где он работал, не мог позволить себе много служащих, поэтому днем Вацлав — так звали этого странного жителя Вороньего холма — работал в типографии, таская мешки с отпечатанными листами и переставляя пластины с литерами на огромном типографском станке. Чернила уже давно впитались в его руки, отчего они приобрели неестественный синюшный цвет, а кропотливый труд над листом бумаги в полутьме своего крохотного кабинета ослабил зрение Вацлава. Но он писал, писал на заказ, писал и без заказа, когда хватало денег на жизнь. Как и всякий писатель, Вацлав мечтал когда-нибудь создать нечто выдающееся, произведение, за которое его будут помнить потомки, и задумывался над своими идеями даже во время работы на типографском станке. Его статейки, посвященные открытию очередной фабрики или несчастному случаю на рынке охотно печатали в публичных газетах, но платили за них сущие гроши. Рассказы, которые Вацлав по молодости приносил издателям, оказывались никому не нужны. «Ты пишешь хорошо, лучше многих, - говорил ему один маститый издатель, запомнившийся вечно красным от табака носом. - Но ты пишешь о простых людях... Кому это надо? Черни нужны зрелища попроще — петушиные бои или цирк уродов. Книги читают только умники из знати и богачей — пиши о них и для них, если хочешь заработать!» А заработать Вацлав очень хотел, принимая во внимание тот факт, что он был семейным человеком.

Бог послал писателю хорошую домовитую жену и шалопая-сына, который уже достиг возраста, когда дети из семей побогаче собираются в гимназию. Впрочем, Вацлав и сам вполне мог дать сыну кое-какое образование, научить читать, писать и знать традиции державы — словом, всему тому, что преподавали на первых курсах гимназии. Но гораздо чаще, Вацлав просто брал маленького Гжегожа на колени и, слегка покачивая, рассказывал ему сказки о дальних странствиях, открытии новых земель, пиратах и отважных капитанах. На фантазию Вацлав никогда не жаловался и его истории могли быть о ком угодно, но внимательный отец давно заметил, что под истории о морских приключениях ребенок засыпал всегда крепко и сладко, словно под мягкое шуршание прибрежных волн.

Жена писателя, Ясмина, с юности работала на красильной мануфактуре, и тоже нередко подолгу пыталась отмыть с рук стойкие красители всех цветов радуги. Будучи женщиной той скромной красоты, что часто недооценивают окружающие, она всегда очень щепетильно относилась к чистоте и порядку в доме. Порой даже чересчур щепетильно, отчего доставалось Гжегожу, норовившему все время все испачкать. К своей работе, Ясмина относилась с положенным смирением, всячески стараясь скрыть, как ее злят вечно липнущие к рукам краски. Вацлав же, напротив, всегда шутил, что их свели именно эти «разукрашенные руки». Как бы там ни было, именно руки отца и матери юного Гжегожа, как две кисти гениального художника, уже много лет являли дому на Вороньем холме картины истинной любви.

Весна принесла в жизнь семьи Вацлава свои поправки: в Склавене подорожало все, что можно, начиная от подгнившего чеснока и до мелованной бумаги, талой водой размыло часть фундамента в полукирпичном доме, а красильная мануфактура со дня на день должна была закрыться. Волей-неволей, Вацлаву вспомнились слова «табачного» издателя, и он начал обдумывать старую свою идею — написать веселую легкую пьесу для Белого театра, очень фривольную, если не сказать пошлую, но остроумную и, конечно же, про благородных юношей и девушек, кои должны быть выставлены в выгодном свете, по сравнению с простолюдинами. И без того нетривиальная задача осложнялась тем обстоятельством, что Вацлав был очень слабо знаком с повседневной жизнью дворян и тем более с их увеселениями. Тем не менее, он смело взялся за перо, и вечер за вечером корпел над бумагой, выводя изящные фразы и рассыпая по страницам забавные истории.

По выходным, ближе к вечеру, Вацлав ходил в центр города, к площади Трех Корон и Царской улице, где наблюдал за разъезжавшими в дорогих фаэтонах богачами, чинно прогуливающимися по улицам молодыми людьми во фраках и блестящих цилиндрах и сияющими девушками в кринолине. Он сидел за столиком летнего кафе, слушая звенящую как золотые монеты речь и чувствуя дурманящие запахи свежеприготовленной дичи. Из кафе писателя скоро выгоняли официанты, и он отправлялся в портовый район, к наиболее известным увеселительным заведениям города, куда нередко заваливались компании богатых молодых людей.

Вацлав наблюдал, запоминал, переваривал все увиденное, и не знал, что его сын тоже частенько бывал в порту. Вот только, в отличие от отца, он смотрел только в море, на шершавые барашки волн и стройные мачты парусных кораблей, которые вели упорную борьбу с гулкими трубами пароходов за право стать мечтой этого юного капитана.

Мало-помалу Вацлав закончил первый акт пьесы и решился показать его хозяину печатного дома, где работал. Старый Йозеф Подзольский вызвал его к себе на следующий день. Он развалился в своем потрепанном кресле, когда -то стоившем целое состояние, и раскурил трубку, нервно перебрасывая мундштук из одного угла рта в другой. На столе перед ним лежала стопка бумажных листов, и Вацлав не сомневался — это его пьеса.

- Входи, Вацлав, входи, - проворчал Йозеф. Независимо от своего настроения и расположения небесных светил, господин Подзольский всегда разговаривал исключительно ворчливо, чему виной была мучившая его подагра.

Писатель нерешительно подошел поближе к начальнику, в ноздри ударил резкий запах трубочного табака и затхлости. Йозеф перебирал скрюченными руками страницы пьесы, и те шелестели, как сухие листья на его ветвях-пальцах.

- Я не ожидал от тебя такой прыти, - продолжал Йозеф. - Из всего, что мы печатали здесь за последние годы, твоя пьеса — лучшее произведение. Да что там, это просто великолепно!

- Спасибо, - скромно согласился Вацлав. - Мне и самому кажется, что получается на редкость удачно.

- Да! Обычно я так не поступаю, но... - господин Подзольский открыл ящик стола и достал оттуда большой лакированный кошель. - Я заплачу тебе аванс за эту вещь! Сто крон! И еще двести, когда пьесу отдадим в печать.

Вацлав был поражен. Триста крон — потрясающий гонорар для неизвестного писателя, а Йозеф Подзольский никогда не отличался щедростью. Видимо, его действительно так впечатлил текст! Вацлав, не мешкая, согласился на предложение издателя, и, выходя из кабинета, чувствовал себя богатым человеком, сжимая в руке кошель с сотней крон.

Тем же вечером он принялся за второй акт. Рукопись, возвращенная ему Йозефом, отправилась в ящик стола, ожидая своего часа стать знаменитой. Вацлав в красках расписывал блистательный триумф молодого герцога на королевском балу, который должен был закончится нелицеприятным случаем в конюшне, когда Ясмина подошла к мужу и обняла его сзади за шею. От нее исходил волшебный аромат розовой воды, купленной Вацлавом на полученные деньги, а мягкие рукава ее платья нежно гладили Вацлава по щеке.

- Как там Гжегож? - поинтересовался он, отложив в сторону перо.

Бегает на улице с другими ребятишками, - вздохнула Ясмина. - Он совсем не такой домосед, как ты.

- Ну не всем же заниматься бумагомаранием, — улыбнулся Вацлав. - Если пьеса моя принесет нам деньги, мы сможем отдать Гжегожа в какое-нибудь училище. На первое время денег хватит, а там я имею все шансы прославиться - и вот тогда...

Ясмина закрыла его губы ладонью и, наклонившись к его уху, прошептала:

- Для меня ты и так самый лучший писатель и самый любимый муж...

Худой светловолосый мальчуган смело бежал прямо по лужам, осыпая прохожих брызгами грязи, отчего те возмущенно кричали на него, а кое-кто и от души покрывал матерной бранью. Впрочем, Гжегож в свои неполные семь лет, знал немало таких слов — чего только не услышишь в портовом районе! Сегодня намечалась непогода, и корабли в заливе грустили у пристаней, подставив ветру обнаженные мачты и облезлые борта. Чайки, как всегда, протяжно кричали, кружась в сыром воздухе, высматривая добычу в воде и ящиках с отходами. Гжегож думал, что будь он птицей, его никакой голод не заставил бы есть рыбьи головы и кишки, покрытые мухами и источающие мерзкий запах. Да он вообще не хотел бы быть чайкой! Если уж становиться птицей, то только могучим белым альбатросом, которого юный Гжегож видел, правда, только на картинке.

Обдумывая свою предполагаемую птичью судьбу, Гжегож забрел уже далеко от порта и поднимался теперь по широкой мостовой, ведущей в совсем незнакомый район. По сторонам улицы тянулись решетчатые заборы с красивыми каменными колоннами, за которыми высились ряды ухоженных деревьев и белели большие дома, совсем не такие как лачуги на Вороньем холме. Единственное, что здесь не отличалось от привычного окружения — сточные канавы по обеим сторонам улицы, по которым каждую весну текли потоки воды, несущие мусор, грязь и крохотные прозрачные льдинки, остающиеся от ночных заморозков. Иногда в этих бурных потоках можно было выловить что-нибудь интересное — на Вороньем холме дети часами «рыбачили» возле стоков, распространяя слухи про какого-то счастливчика, выловившего золотые часы и разбогатевшего. Гжегож не верил в это, ему-то хватало ума понять, что золотые часы мигом ушли бы на дно, а не неслись потоком прямо в руки охотникам за сокровищами.

Что-то белое привлекло его внимание, оно быстро проплывало в канаве, раскручиваясь в водоворотах, но упрямо не желая тонуть. Гжегож подбежал к канаве и ловким движением руки поймал предмет, оказавшийся бумажным при ближайшем рассмотрении. Это была сложенная из нескольких листов плотной бумаги лодочка, или корабль без парусов — проще говоря, судно. Мальчик раньше таких не встречал. Не то чтобы сама идея сделать бумажный корабль для покорения сточных канав казалась ему удивительной, но дети Вороньего холма не имели привычки тратить писчую бумагу, стоившую немалых денег, на игрушки.

Рассматривая найденный кораблик, Гжегож как-то незаметно для самого себя начал искать в нем изъяны конструкции. Первым делом он обнаружил, что кораблик значительно размок и не проплыл бы еще долго. Кроме того, у судна не было киля или хоть какого-то уплотнения в нижней точке, для придания остойчивости. Само собой, такие слова как «конструкция», «киль» и «остойчивость» мальчик не знал, но сами понятия и явления, с ними связанные, каким-то образом являлись для него сами собой разумеющимися.

Гжегож все еще рассматривал свою находку, когда заметил трех мальчиков примерно его возраста, спешивших к нему с противоположного конца улицы.

Один из них, с виду старший, громко и довольно грубо окрикнул его:

- Эй! Положи мой корабль!

Гжегож оглядел незваных гостей. Все трое были довольно прилично одеты, а старший так вообще щеголял в красной рубашке с золотой оторочкой, каких мальчик в жизни не встречал. Гжегож протянул кораблик хозяину и пожал плечами:

- Хороший, только можно бы и получше сделать. Вот тут хорошо бы натереть воском, чтобы не мок, а здесь утяжелить...

Мальчик в красной рубахе с силой рванул бумажное суденышко на себя.

- Давай сюда, и проваливай! - зло процедил он. - Умничать не надо. Ты кто? Ты даже не из дворян — я всех тут знаю. А мой отец — граф Зельгац, между прочим! Радуйся, что я вообще стал с тобой говорить. И что это за тряпье на тебе надето?

Его спутники засмеялись, один из них шагнул к Гжегожу и толкнул его, а второй подставил ловкую подножку, отчего растерявшийся мальчик споткнулся и упал в сточную канаву. Холодная вода мигом вцепилась в его кожу тысячами острых зубов, а рядом заливались хохотом богатые детишки. Мальчик в красной рубашке помахал корабликом у Гжегожа перед носом.

- Тебе никогда не получить такой. Их только наш дворецкий Фома умеет делать, а кроме меня он никому не сделает, не то отец его высечет!

Гжегож выбрался из канавы и пошел прочь, обратно к порту, под смешки, доносившиеся ему со спины.

Когда часом позже усталый мальчуган вернулся домой, отец его снова куда-то ушел, а мать хлопотала на кухне, готовя ужин. Гжегож проголодался как лев, но боялся подходить к маме, чтобы она не заметила наворачивающихся на глаза слез. Он решил всецело посвятить вечер поискам стройматериала для своего будущего судна. Восхищение, которое он испытал при виде бегущего по сточной канаве белого корабля и ненависть, что клокотала в нем при одной мысли о нахале в красной рубахе, сливались в его детском умишке в одно чувство - желание во что бы то ни стало заиметь еще более волшебный корабль.

Куски оберточной бумаги, найденной Гжегожем в кладовой явно не годились — чересчур жесткие и тонкие. А вот огарок свечи из старого подсвечника, по счастливой случайности не съеденный мышами, он припрятал себе в карман. Костяной клей на чердаке пришлось поискать, но и он в итоге оказался в руках у мальчика, а подходящей бумаги так и не нашлось. Гжегожу вспомнилось, сколько раз его отец, сидя в своем кабинете за старым письменным столом, сминал и выбрасывал листы исписанной чернилами бумаги. Вот такая бы точно подошла. Конечно, лучше чистая, иначе кораблик будет не такой красивый, но сойдет и та, что в каракулях.

Проскользнув в кабинет отца, мальчик аккуратно, стараясь не скрипеть, выдвинул ящик стола и начал рыться в нем в поисках бумажных листов. Он осознавал, что поступает плохо, но надеялся на отцовское прощение — ведь все это ради справедливости! Его незаслуженно оскорбили, когда он хотел помочь, толкнули в воду... Но ведь Гжегож точно знал, как улучшить игрушки их дворецкого!

Наконец, он нащупал пачку бумажных листов и вытянул их на свет. На них что-то было написано, но юный Гжегож только недавно научился читать буквы в книгах, а вот письмо, тем более отцовский быстрый и неровный почерк, остался для него загадкой. Но все равно ведь отец сомнет и выбросит эти бумаги, как столько раз делал ранее на глазах Гжегожа! Так значит можно потратить их и на кораблик, это намного лучше.

Словно заправский строитель, мальчик разложил вокруг себя инструменты: карандаш, уголок, баночку с клеем, кисть и огарок свечи. Он вспоминал внешний вид выловленного кораблика и аккуратно складывал бумажные листы, пытаясь получить что-то похожее. Потом натирал бумагу воском, где-то подклеивал, сгибал, выпрямлял, резал и рвал... Через полчаса он встал и выбежал из кабинета, держа в руках желтоватый не то конверт, не то фонарик, покрытый вязью чернил.

- Опять на улицу? - забеспокоилась Ясмина, не отходя от печи.

- Я быстро, мам, - ответил на бегу Гжегож.

Когда хлопнула входная дверь, Ясмина решила прибраться в кабинете Вацлава, где наверняка успел насорить Гжегож. Внутри ее ждал сюрприз — на полу тут и там валялись обрывки бумаги, мокрые порванные страницы, на которых расплылся текст. На столе лежал относительно ровный кусок бумажки, на котором кривым почерком была выведена надпись: «папа извини я взял твою бумагу для карабля вырасту куплю тебе другую». Женщина замерла и прижала руку к губам, испуганно вскрикнув.

Гжегож не убежал далеко от дома. Вскоре вокруг него собралась стайка мальчишек и девчонок с Вороньего холма, с восторгом рассматривающих диковинную игрушку.

- Папа подарил мне немного своей бумаги, - заявил Гжегож. - А собрал я его сам. Тут ничего сложного, главное понимать в морском деле.

Дети одобрительно закивали, в нетерпении ожидая запуска этого чуда, а Гжегож чувствовал себя счастливейшим человеком на свете. Ну и где теперь этот маленький граф?

Вацлав только подходил к дому, когда навстречу ему выскочила встревоженная Ясмина. В руках она сжимала обрывки бумаг и испуганно озиралась по сторонам. Увидев мужа, она бросилась к нему, чуть не расплакавшись.

- Что случилось? Что-то с Гжегожем? - встревожился Вацлав.

- Да... Он.. он уничтожил твою пьесу! - срывающимся голосом повторяла Ясмина, протягивая мужу скомканную записку. Он взял ее в руки и, развернув, прочел.

- Но что за корабль? И где он сам?

- Не знаю, побежал гулять на улицу, надо найти его, скорее!

Они быстро шли по мостовой, озираясь по сторонам. Ясмина нервно заламывала руки, но Вацлав был спокоен. О том, что случилось с его работой, он старался не думать.

- Господи! Это же было твое лучшее творение, - причитала Ясмина. - Это был наш шанс выбраться из нищеты...

Вацлав молчал. Увидев впереди группу детей, застывших на краю канавы, он побежал было вперед, но остановился. Гжегож, который еще не заметил родителей, сосредоточенно опускал на воду большой бумажный корабль. Из чего он был сделан, Вацлав, конечно, догадался. Он вдруг поймал себя на мысли, что с замиранием сердца следит за этим торжественным спуском на воду, что един мыслями с этими простыми ребятами, которые сейчас внимают каждому слову, каждому движению его сына. Чувствуя настроение мужа, Ясмина тоже замерла.

Ветер трепал непокорный чуб на голове Гжегожа, выражение лица мальчика стало по настоящему взрослым и серьезным, он что-то объяснял своим друзьям, а те слушали его, открыв рты. Вацлав почувствовал, как у него закололо в уголках глаз, и по щеке пробежала слеза.

- Ты не права, дорогая, - прошептал он жене. - Как бы там ни было, пропади они пропадом, все эти пьесы. Этот парень — вот наше лучшее творение!

Ясмина была очень хорошей женщиной, но не обладала тем даром, который имел Вацлав. Как и всякий писатель, иногда, время от времени, он становился кем-то вроде провидца и мог увидеть перед собой — увидеть реально, как в хорошем сне — картины прошлого и будущего. И вот сейчас, Вацлав явственно видел кое-что, отчего лицо озаряла гордая отцовская улыбка.

Бумажный корабль коснулся вощеным дном грязной воды, покачнулся и, увлекаемый потоком, ринулся навстречу стихии. Его не кружило, не вертело, один за другим это добротное суденышко преодолевало пороги. Дети радостно смеялись, бегом следуя за кораблем вниз по улице, а Вацлав и Ясмина стояли, обнявшись, и смотрели им вслед. Кораблик летел по волнам сточной канавы, вокруг проплывали дома и торговые лавки, мастерские и церкви, а впереди его ждал городской порт и бескрайняя пучина моря...

***

Бескрайняя пучина моря в бессильной злобе билась о стальные борта парового фрегата, гордо разрезавшего волны своей тысячетонной громадой. За ним, в кильватере шел легкий разведывательный корвет — самый быстрый корабль во всем королевском флоте. Эти суда, хоть и уступали линейным кораблям противника в огневой мощи, за счет многочисленных новшеств в конструкции должны были решить исход важных боев на Остерских островах.

На капитанском мостике фрегата, возле большого рулевого колеса и приборной доски, испещренной сотнями лампочек и приборов, стоял высокий мужчина в форме адмирала королевского флота. Его китель на груди был расстегнут, адмиральская фуражка отодвинута на затылок, а взгляд устремлен вперед на горизонт, окаймленный оттенками серой акварели.

- Господин адмирал! К вам граф Зельгац! - отрапортовал матрос, дежуривший у входа на мостик. Адмирал повернулся к нему и кивнул.

Внутрь зашел мужчина в непромокаемом плаще кирпично-красного цвета. Он на ходу откупоривал бутылку вина и улыбался. Адмирал велел матросу принести кружки и кипятка с камбуза — вино на флоте издавна принято мешать с крепким горячим чаем.

- Предлагаю выпить за начало нашего победоносного похода! – объявил граф. - Скажи-ка мне, Гжегож, каково это - быть одновременно создателем, владельцем и капитаном двух лучших кораблей в стране? Говорю тебе, эти суда войдут в историю! Может быть, потом люди построят и кое-что покрепче и побыстрее, но сейчас, когда мы готовимся к битве, и завтра, когда весть о нашей победе достигнет Склавена, во всем мире не найти кораблей лучше, чем «Вацлав» и «Ясмина»! Сказать по правде, обычно названия дают в честь каких-нибудь великих людей, но это твои корабли, и ты вправе решать по-своему....

Адмирал кивнул и снова повернулся лицом к морю, вспоминая маленький покосившийся дом на Вороньем холме, где много лет назад жили самые великие люди, которых он знал.