Имя Хаоса

Пролог

Книга, лежащая у вас в руках в бумажном или электронном виде — это одновременно и самостоятельное произведение, и составная часть мультимедийного проекта. Его мы задумали ещё в 2007 году, вскоре после создания группы SilverCast.

Нам хотелось бы рассказать историю, предложить темы для размышления, и мы сделали это, написав музыку и написав небольшую повесть.

Ещё для вашего удобства мы добавили в это издание в конце глоссарий и список других книг по этому миру.

В тексте курсивом указаны песни, связанные с той или иной частью повествования, и название релиза, где они вышли.

Итак, не затягивая далее, мы представляем вашему вниманию фантастическую повесть.

Глава 1

Эта книга посвящается Мирику. Потому что посвящалась ему всегда.

ГЛАВА 1

(«Идут Часы» — EP «Имя Ветра»)

Отходя от станции, поезд набирал скорость, рассерженно фыркая паром. С той стороны, куда выходило окно единственного пассажирского купе этого грузового состава, открывался редкий вид на закат. Свет всё ещё не померк, но отсюда, из ярко освещённого помещения, мастеру казалось, что снаружи уже полностью стемнело. На фоне мрачного неба выделялась лишь багровая полоска подсвеченных умирающим солнцем облаков. Она напоминала собой провал в бездну Хаоса. На фоне этой необычайно яркой зари какими-то неестественными остовами волшебных чудищ представлялись уходящие назад, но всё ещё различимые мостовые краны погрузочной станции.

Старый мастер усмехнулся своим мыслям. Он питал странную симпатию к поездам отчасти из-за этой возможности: наблюдать в моменты закатных и рассветных зорь за таинственно преображёнными в их неярком, обманчивом свете пейзажами. За свою жизнь он так часто перемещался с объекта на объект, кочуя вслед за разраставшимся миром, что уже давно мог бы и привыкнуть к поездам. Смириться с ними так, как смиряются друг с другом старые супруги, застрявшие без любви и ненависти друг к другу в одной всепоглощающей бытовой привычке жить вместе. Но, видно, где-то в крепких старых руках, на грубых шершавых ладонях затерялась линия нежности к тому моменту, когда поезд, отходя от станции, набирает скорость. И мир, прежде чем начать нестись за окном, ненадолго и чудесно меняется. Эта симпатия — капелька личного.

После краткого предупреждающего стука дверь, ведущая из купе в коридор, открылась. Оторвав взгляд от занявшего его вида, мастер неуклюже приподнялся, чтобы поприветствовать своего попутчика. Вошёл молодой механоид.

Он совсем не имел багажа, одежда на нём была чистой и очень дешёвой, обе руки — механические, и по тому, как на нём сидела куртка, мастер безошибочно определил, что некоторые части торса также состоят из родной механики. Высокий рост, симметричное открытое лицо, аккуратно зачёсанные назад русые волосы.

Заметив намерение старого механоида подняться для знаков приветствия, юноша густо запротестовал, начал размашисто отдавать их сам. Завершая церемониальную часть их знакомства многочисленными знаками подчинения мастеру, он осёкся на пятом или шестом, поскольку стал повторяться.

Мастер отдал ему знак приглашения, бросив при этом на молодого механоида краткий оценивающий взгляд. Если этот юноша — его новый, присланный Центром кадрового администрирования помощник, а это наверняка так, то соотношение механических и органических частей тела этого механоида полностью устраивало мастера.

Заняв место на полке напротив, молодой механоид назвал своё имя — Рика, а потом долго сидел в молчании, то рассматривая украшенное обшарпанной позолотой и потёртым вельветом купе, то глядя в окно. Скорее всего, не решаясь наконец представиться.

— Я вижу, вы бережёте левое запястье, юноша, — заметил мастер, отложив чайную ложку на блюдце. Она немедленно начала позвякивать в такт стуку мощных колёс паровоза и влекомых им многочисленных вагонов состава.

— Да, мастер, да… Там почти сточился родной камень.

— Придётся ждать новый, — произнёс старик, скорее, чтобы поддержать беседу. Тяжкий гул никогда не прерывающих свою работу цехов настигал их даже здесь, примешиваясь к обычному поездному шуму, словно какое-то диковинное эхо.

Формально поезд ехал между городами, но в действительности за окном почти не просматривалось свободное пространство. Производственные комплексы стояли огромным лабиринтом из камня, стекла и стали.

Рика сквозь смущённую улыбку подтвердил догадку старика:

— Да, мастер, я жду… Двадцать лет, но пока из центра ничего не прислали. Думаю, мастер, мне стоит отсоединить кисть, пока он совсем не раскрошился. Я много тренировался и обойдусь одной, не сомневайтесь.

Ложка заливисто дребезжала, будто стремясь поделиться последними сплетнями со старым фарфором чайной пары. Чашку с блюдцем старик-хозяин упорно возил с собой с одного объекта, где ему предстояло работать, на другой. За тысячи и тысячи километров, испещрённых добычными предприятиями, обрабатывающими цехами и складами. Все вместе они представляли собой схему слишком длинной его жизни.

— Так не пойдёт, — резко ответил мастер. В этом голосе чувствовались нотки стариковской сварливости. — Теперь вы мой новый помощник, и одноруким вы не останетесь. Ваш статус изменился, если вам ещё не сообщили. И теперь вы получите самоцвет вне зависимости от того, когда он будет у Ювелира или у Центра. Вам нужно ждать, а не тешить себя робкой надеждой, как раньше.

— Ждать… чей-то смерти, мастер?

— Просто ждать новый циркон.

— Турмалин, мастер, — поправил его юноша робко. Зная, что этот камень слишком дорог, чтобы его заменить за счёт Центра, и мастер зря дал высокопарное обещание.

Старик внимательно окинул своего спутника взглядом, будто после последней сказанной фразы вместо одного механоида перед ним резко появился другой.

— Вероятно, — резюмировал своё краткое размышление он, — именно в этом причина того, что мне назначили именно вас. Сколько в вас их?

Прежде чем ответить, Рика впервые направил на своего попутчика прямой взгляд.

— Всё, что в родной механике, мастер. Даже между костяшками пальцев. Внутри голубые. На периферии — зелёные.

— Хорошо, — старик снова взял ложечку и, добавив в полуостывший чай кристаллический подкислитель, начал медленно размешивать сероватую жидкость, продолжая смотреть на своего собеседника. — Вы, вероятно, знаете, что мой предыдущий помощник погиб при попытке пробной установки рабочего образца купола лепестковой развёртки, который мы сейчас везём в Храм?

— Нет, мастер, я этого не знал.

По соседнему пути пронёсся мимо поезд, походя обдав вагон мощным потоком воздуха. Механоид посмотрел на вздрогнувшее стекло и, не отдав себе в этом отчёт, зябко повёл плечами.

— Ну что ж, единственный камень, оставшийся целым в его теле, — зелёный турмалин. Все остальные раскрошились в пыль, я даже собрать её не смог, чтобы передать в инстанции. Помощник Ювелира сам приходил за камнем. Если Центр выбрал вас из-за особенностей строения вашего тела, то это глупо, честное слово, даже смешно сказать. Мы до сих пор не знаем, из-за чего произошёл выброс энергии и почему уцелел именно турмалин. А я везу установку прямо в Храм. По их приказу, по их директивам я подбираю на станции вас, а вы не знаете, куда едете и с чем столкнётесь по прибытии. Единственное, что в вас есть и что должно защитить вашу жизнь, — их логические выкладки. Вам не страшно, что между вами и смертью стоит только чужая логика?

— Если так решил Центр, то это оптимальное решение. — Мимо поезда пролетели огромные, ярко освещённые окна ночных рабочих помещений.

— Юноша, ваша кисть завтра будет в порядке — вы уже дождались нужной смерти, не прошло и дня. И может статься, кто-то послезавтра заберёт то, что останется от вас. Если от вас вообще что-то останется, разумеется, а в этом я не уверен.

— Но, может быть, через три дня мою душу заберёт Ювелир? — простодушно ответил Рика, поддавшись внезапному порыву. — Может, этот купол лепестковой развёртки, чем бы он ни был, — это лучшее, что я сделаю в свой жизни, а может, мой Дар — умереть за вас? Как знать — возможно, я навсегда останусь на назначении в Храме, и всё, что я когда-либо делал, делал постоянно — днями, годами, столетиями — вдруг обретёт лучший, высший смысл, — механоид резко умолк, неожиданно осознав, как глупо звучат его слова. Он продолжил тихо: — Простите меня, мастер. Я просто долго ждал нового назначения. Если теперь мой путь короток — пусть так.

— Ювелир забирает души лучших, юноша. Но он забирает их, не дав ни разу вспомнить о вершине их существования. Забирает сразу же, в момент наивысшего их достижения, каким бы благородным или подлым оно ни оказалось. Если он заберёт вашу душу, то вы будете… будете тускло поблёскивать где-то в цехах поколения «эннор», но никогда не увидите завершённым дела своей жизни, — мастер умолк, окончив отповедь, и шум поезда опять теперь прорывался на передний план, заполняя открывшуюся, словно зев вечности, тишину. — Хотя, — через несколько секунд добавил он тихим голосом, отхлебнув немного из чашки, — это цеха «эннор» — хорошее место. Там чудно поют, вы знаете? Я бы слушал и слушал…

(Mechanical Heart — LP «Chaos Engines»)

Масляное пятно расправляло свою мутную поверхность вдоль мозаичного пола открытой террасы третьего этажа. Оно отражало глазки-бусинки низких и высоких звёзд, щедро рассыпанных по низкому небосклону. Ещё секунда, и оно добралось бы до босых ступней Коды, но та сделала следующий шаг, осторожно обходя по периметру огромного голема, рухнувшего тут же и теперь истекающего ликрой, топливом и ароматом разбитых мечтаний. Он стал теперь единственным одеянием для стоящей над его поверженным телом женщины.

Мощный резак, выпавший из ошибочно открывшегося во время смерти голема внутреннего чехла, повредил самоцветную мозаику. Если бы покойник захотел при жизни, этот резак раскроил бы тело Коды сколь угодно витиеватым способом вплоть до фрактального узора, но этого не случилось. Как и многие до него, этот голем не захотел сражаться за свою жизнь. Он её продал. За сущую безделицу, как часто бывает.

Выбрав удачное место, Кода вскарабкалась по холодному панцирю и надавила на кнопки грудной панели в нужном порядке. Та открылась, и, внимательно взглянув внутрь сложной схемы из трубок, шестерней, противовесов и иных деталей, Кода безошибочно определила необходимый ей блок, а в нём саркофаг для механического сердца. Запустив руку по плечо в нутро голема, она на ощупь открыла саркофаг и вытащила самоцвет, питавший сердце.

В своей жизни големы получают лишь два дара: камень — источник энергии — и душу. Как первое связано со вторым, порой занимало Коду, но сейчас от этих размышлений её отвлёк характерный звук, произошедший от соприкосновения мозаичного пола со стальными когтями.

— Как он всё время говорит, — нарушил тишину Дракон, почти бесшумно вынося на террасу своё огромное тело, полное молчаливого, но смертоносного для его врагов изящества, — «Что сегодня видело твоё зеркало, Соблазнительница?» А ты отвечаешь ему: «Величие Создателя, сотворившего моё лицо». — В спокойном голосе Дракона, тронутом скорее сожалением, чем злобой, Кода всегда чувствовала угрозу. — В зеркалах телескопов мы видим величие Сотворителя, создавшего звёзды.

Едва уловимые отблески Храмовых огней обрисовали его вытянутую морду: круглые сапфировые глаза, длинные волнистые усы, полосу алмазной крошки, идущую от ноздрей к темечку, пластинчатый гребень. От головы до кончика хвоста механический страж, Хранитель Храма, представлял собой произведение искусства, выдававшее своей красотой то, как долго и кропотливо трудились над ним умелые и заботливые руки.

Кода небрежно оглянулась на телескоп, уже настроенный и ожидавший своих астрономов.

— Всё глупости, — бросила она, с небрежной грацией спрыгнув с массивного защитного панциря, и подняла с пола изумрудное платье, пока до него не добралась насыщенная ликра. — На то, чтобы наблюдать за звёздами, есть Хозяин Луны. Големам заниматься этим всем нечего. — Приблизившись, она положила миниатюрную кисть на холодную стальную морду. — Ты выглядишь моложе, чем при нашей прошлой встрече. Я слышала, так приходит старость, Дракон. Ты хочешь выглядеть всё приятней, всё более юным. Ты думаешь, если зеркало соврёт тебе, то и ты себя сможешь обмануть. Ты думаешь, что звёзды в зеркалах тебя спасут от смерти? Тебе прощают эту блажь. Но разве отключение автоматического механизма повиновения тебе простят? Дракон? Ведь я пришла за этим дураком потому, что дистанционно его отключить не смогли.

— Проверять мои механизмы могут только Часовщик и Конструктор, — мягко сообщил ей огромный голем.

— Верно, да вот копается-то в них всё больше Ювелир. На что ты надеешься, старый мечтатель? Что он тебя спасёт? Кстати, ты слышал, — беспечно начала она, порывисто убрав руку от морды Дракона, и начала обходить массивное металлическое тело, украшенное сложнейшим филигранным узором, скрывавшим тысячу и один секрет смерти, — у Ювелира большая удача. Невероятная находка, мы так гордимся этим! — Она щебетала, гладя тёмный узорчатый бок своего собеседника. — Ты ни за что не поверишь, узнав, что он нашёл. Ты тоже будешь рад, ты этого ждал так, как не ждали мы, — еле уловимая вибрация подсказала Коде, что шутка удалась, поскольку Дракон напрягся, ожидая услышать заветное слово. — Ювелир нашёл александрит. Первый за многие и многие тысячи лет. Тебя ещё не собрали, а он его уже искал. Ты рад за друга, Хранитель? Ты сможешь первым поздравить его! Душа воительницы! Он забрал её прямо на вершине горы из трупов её поверженных врагов! Как на картинках рисуют — очень мило! Он убивал её, а она кричала: «Ювелир! Ты видишь мою душу!» Если спросишь меня — такая изысканная глупость и правда редкость. А какова ирония судьбы… Александриты попадаются куда реже алмазов. И вот он нашёл его, это чудо, этот невозможный камень, а для тебя, единственного друга, он никак не может найти алмаз даже минимально допустимого значения. Всё нервничает, ищет, но в его руках остаётся только пепел. Видимо, нет в мире уже той чистоты.

— Оплачь меня, Кода, — предложил тихо Дракон, — только не перед своим зеркалом, ведь оно видело уже слишком много твоих непролитых слёз.

— Ты прав. Я пойду погляжу на себя в зимний сад, — ещё более небрежно бросила она, ступая под тёмную сень высоких каменных сводов, соединённых между собой железными передвижными платформами. Они негромко гудели, прогоняя через свои сосуды-трубы перегретый пар.

— Не смей, — и в спокойном голосе голема явно проступила угроза, всегда мерещившаяся Коде. Соблазнительница остановилась и медленно повернулась к Дракону. Её верхняя губа приподнялась, обнажая клыки, а взгляд уже нашёл зазор между защитными пластинами шеи там, где закрытые в короб трубки подводили питание и охлаждение к мыслительному центру Хранителя. Острые когти Дракона вонзились в пол, раскрошив разноцветные каменные плиты, и ушли глубже, сквозь камень, как сквозь мокрый песок.

— Ты старый и слабый. Ты сорвался, — где-то в глубине коридора клапан сбросил давление, стравив пар, и одна из платформ начала двигаться, перемещая несомую часть колонны.

— Они ещё вместе, и не тебе их разлучать, — напомнил голем.

— До следующей полной Луны. А после… я помогу Садовнику. Я дарую ему утешение, и его слёзы, возможно, смоют кровь с его рук. А ты… иди, поплачь о себе сам. Твоя смерть не будет такой прекрасной, какую я подарила твоему глупому голему. При отчёте я скажу: автоматический механизм повиновения сломался, только и всего. Расследования не нужно, вышедшее из-под контроля устройство мертво, это станет моим одолжением Ювелиру. А ты научись осторожности в Храме. Ещё одна твоя ошибка, ещё одна угроза мне, и тебя уже никто не защитит.

Улыбнувшись тепло и снисходительно, она повернулась, чтобы удалиться вглубь тёмной прохлады округлых сводов, но, сделав несколько шагов, задержалась.

— А ты ведь сам… астроном, Хранитель, мог бы мне и напомнить, что следующее полнолуние — завтра, — не поворачиваясь, бросила она и со следующим шагом уже растворилась в спасительной для неё полумгле.

(Alexandrite — LP «Chaos Engines»)

Крупный александрит лежал в мастерской, а тот, кто его добыл, стоял, опершись на перила смотровой площадки, опасно нависшей над пропастью, и молча смотрел вперёд. Там, на клочке каменного пола, окружённого со всех сторон пустотой, в объятиях бесплотного духа вальсировала женщина в белом когда-то платье. Ветхий подол испачкан кровью и каменной крошкой. Синяки на талии и кисти не проходили уже сотни лет. Её грация была идеальна, её страсть — первозданна, её техника — безупречна.

В заносчивости она считала себя лучшей и просила себе в пару того, кто будет достоин её. И вот её просьба исполнена. Теперь механический призрак, эта полуреальная эфемерная сущность — её партнёр. И здесь они будут танцевать до конца самого времени.

Иногда Ювелир чувствовал, как зреет её душа, как накипают, подходя к пределу, страсти, как надежда, искренняя и отчаянно чистая, вот-вот порвёт её душу на куски. И тогда он, Ювелир, встанет позади Танцующей и положит руку на её лицо. Ещё в движении она преклонит колени и отведёт руки назад, и он прочитает над ней молитву возвращения домой. Одним яростным и честным движением танца, что никогда не будет закончен, его рука проникнет в её грудную клетку и вырвет сердце. А когда Ювелир разожмёт кулак, на его ладони окажется самоцвет — суть воплощение её души, эссенция танца, идеал самовыражения как боя с вечной пустотой чужого равнодушия.

Стоя на смотровой площадке сейчас, Ювелир не думал об этом. Вальсирующая пара стала не более чем светлым пятном для отвлечённого наблюдения. Откинутые волосы, обнажавшие изгиб шеи, изгибающаяся талия — всё казалось не более чем игрой света и тени. Они отвлекали и помогали не думать ни о чём.

В кулаке, который Ювелир то раскрывал, то сжимал вновь, блистал кроткой капелькой чистый и маленький, словно крошка, бриллиант.

— Господин, я закончил ваше поручение, — громко произнёс подмастерье, стремясь привлечь внимание демона. Ювелир сделал глубокий вдох и отвёл взгляд. Уделив мгновение тому, чтобы ощутить ровный ход часового механизма над площадкой, чёткими щелчками отмечавшего каждую прошедшую секунду, демон прямо поглядел на своего помощника-механоида. Тот, хотя и имел солидный опыт и острый ум, всё ещё не стал мастером — и во многом по воле Ювелира.

Огранщик отличался весьма плотным телосложением, чего не могла скрыть его простая, грубо сшитая одежда — рабочий комбинезон да свободная рубашка. Шея этого механоида отливала бронзой, но других механических частей тела посторонний наблюдатель бы не заметил. Чуть одутловатое лицо этого мужчины имело землистый оттенок. Короткие волосы не достигали и середины высокого лба. Ювелир заговорил с ним:

— Расскажи подробно.

Автоматические увлажнители воздуха зажужжали, выпуская прохладную влагу в бездонную темноту под террасой.

— Вы просили подобрать для вас идеальную последовательность камней для того, чтобы питать купол лепестковой развёртки над Залом Творения, — произнёс подмастерье, нервничая и отводя взгляд.

— Да. И твоя ошибка в схеме стоила жизни механоида, — холодно напомнил Ювелир.

— Да, я… учёл её.

— Но ничего не поменял, — глаза Ювелира неожиданно ярко сверкнули бирюзой.

— Нет, господин. То, что вы назвали ошибкой, ею не являлось. Я ждал выброса энергии именно в этом объёме, — механоид поднял глаза на своего господина. На жирной коже лица теснились капли пота. — И всё произошло в полном соответствии с моими ожиданиями, — огранщик шумно выдохнул. Пустота озарилась светом сотен прожекторных ламп в тот момент, когда Танцующая прогнулась назад, поддерживаемая бесплотными руками своего призрачного партнёра, и помещение вновь вернулось в лоно непроглядной мглы, словно поглотив эту вспышку. — Я смог измерить его по крупицам пыли от циркониев погибшего механоида.

— Твоё решение глубоко ущербно, — сухо сообщил ему демон. — Энергетические входы в Зале Творения и в пробном месте установки разные. Ты точно вычислил разницу между этими входами и по формуле определил отклонение. Так ты узнал точную величину энергетического выброса в пробном месте установки в случае, если схема правильно подогнана под Зал Творения. В случае твоей правоты того, кто производил установку, ждала смерть. В случае твоей неудачи — вероятно, жизнь. Жизнь раба Сотворителя ты оценил в ничто. Ценность её ты приравнял к нулю. Готов ли ты так же оценить и свою собственную жизнь?

— Да, мой господин, — взгляд подмастерья стал необыкновенно прямым, а голос больше не дрожал.

— Ты знаешь, почему я выбрал в помощники именно тебя? — сменил тему Ювелир, покидая площадку и выходя в коридор с низким, толстым, тёмным потолком. Здесь пахло сыростью и серой. Ровное механическое жужжание свидетельствовало о том, что кое-где потолку присваивается рельеф.

— Нет, — коротко ответил мужчина, последовав за своим господином и остановившись одновременно с ним.

— Ты выдающийся. — Механоид всё же достал платок и вытер набухшие капли со лба и носа, с висков, однако пот продолжал течь, теперь уже собираясь в струйки. — Твоя жестокая преданность цели, твоя маниакальная озабоченность результатом… Я очень надеюсь на тебя. Мне не хватает крупного хризопраза, и со временем я получу его из твоей души. Ты отпразднуешь это известие, отправившись в катакомбы. Туда, где палачи. Настоящие мастера своего дела сейчас заняты. Тебя накажут подмастерья, и поэтому я на тебя рассчитываю, и, думаю, ты меня не подведёшь. Проследи, пожалуйста, чтобы твоё наказание было максимально продолжительным и болезненным, привело к одному непоправимому увечью, но не к смерти. Установка купола лепестковой развёртки назначена на послезавтра. Я хочу, чтобы ты присутствовал. До этого дня ни врачей, ни облегчающих боль средств. После — тоже. Если у тебя есть вопросы — задавай их сейчас.

— Рекомендации по увечью, мой господин?

— Я осмотрел твою схему. Она достаточно хороша. В качестве похвалы выбрать можешь сам, — демон отвёл взгляд в сторону, вновь посмотрев на один из многочисленных часовых механизмов, разбросанных по стенам Зала-над-пустотой.

— Достаточно хороша, но не идеальна?

— Нет. Иначе бы тебе не понадобились столь расточительные эксперименты, идеальная схема подтвердила бы сама себя. Я поправил.

Ювелир направился по галерее прочь, к одному из спусковых механизмов и дальше к храмовой железнодорожной станции.

— Господин! — окликнул его подмастерье, но демон не замедлил шага. — Вы заберёте мою душу до или после того, как я стану мастером?

Выбросив клуб пара, подъёмный механизм прибыл на нужный этаж, и Ювелир молча встал на платформу. Она сразу же начала стремительно опускаться.

Глава 2

ГЛАВА 2

Большинство жителей этого мира не знают в точности, как он творится. Им по ночам не снятся огромные зубцы шестерней, стальные клыки ковшей, скрежет металла о металл. Они не видят, как внутри гигантского города-механизма на самом краю мироздания клокочет, ежесекундно его сотрясая, жизнь. Не видят котлов, где вскипает вода, не видят железных вен, подводящих пар. Их не преследует зрелище Хаоса. Хаос корчится и кричит по мере того, как в него вгрызается вся эта махина, терзая, разрывая его с бесстрастностью и бездушностью самой судьбы.

Все жители этого мира — пассажиры Храма, этого вечного фрегата, этого шипящего паука, что из начала времён продвигается вперёд, в самое сердце Хаоса, вовлекая его в себя, поглощая и перерабатывая.

Они все сыны и дщери Сотворителя, хранители его бесконечных милостей. Из тех, кто обладает разумом, големы получают в своей жизни два дара: камень — источник энергии в механическом сердце — и душу. Механоиды — три: органическое сердце, душу и право выбора профессии, где они, возможно, станут мастерами. И каждому из них сверх этого Сотворитель иногда давал особенные Дары: эти Дары разнообразны и удивительны, возникали они редко. Именно это нарочито или скрыто выделяло среди большинства немногих. Демонам же даровано одно — Предназначение.

Ювелир забирал у механоидов души в случае, если эти последние обладали одним из особенных Даров. Дар плакать, дар убивать, стеречь, вскрывать замки, хранить или предавать — всё равно.

Он убивал политиков, воинов, прачек, пьяниц, священников, аптекарей, палачей и их жертв, этих последних порой одновременно. Он убивал всех, кого следовало. Он читал над ними серебряное заклинание. Превращённые в самоцветы души он вкладывал в Машины Творения. Он со-творял Храм. День за днём и каждый час своей жизни он мысленно или действительно ходил по его галереям, залам, воздушным переходам. Каждый эскиз, каждый чертёж, сантиметр за сантиметром, он знал наизусть. Иногда ему казалось, что он знает больше одного Храма. Что он знает сотни их — те многие, что могли бы существовать, будь принято другое архитектурное решение, выбран иной материал.

Храм имел миллион творцов, и всех их Ювелир помнил по именам. И все они остались в Храме — сияли в оправах из золота, серебра и платины или в самоцветной крошке из душ-камней своих учеников. Все до одного. Суть от сути, душа души и память памяти. Все они — Храм.

Большинство жителей этого мира думают, что мир стоял всегда, что он постоянен и неизменен и что творение завершено. Они не знают, что в каждом их движении и мысли, в каждом вздохе и каждой эмоции души они отголосками Храмовых механизмов, эхом его великих творческих сил создают этот мир печаль за печалью. Капля за каплей, за вздохом вздох. Каждое полнолуние — один шаг вперёд.

Большинство жителей этого мира умрут от чьей-то чужой руки. Их реальность более плотная. Для них Ювелир — просто легенда. Соблазнительница — сладкий кошмар, а Часовщик — полубожество, первый после Сотворителя. Для них этот мир крепок.

Большинство жителей этого мира и его ценнейший ресурс — идиоты.

Дверь открылась бесшумно.

Теперь солнце ласково щекотало начищенные до блеска бока поезда. Отдыхая от долгой дороги, он стоял у перрона и терпеливо ждал, пока големы произведут разгрузку. Рабочие депо сейчас суетились вокруг него, проверяя работоспособность механизмов, очищая внешние поверхности, загружая топливо.

Мастер, прищурив глаза под козырьком головного убора, следил за тем, как груз перемещают на передвижной платформенный механизм для дальнейшей транспортировки. Его новый помощник старался уследить за точностью работ. Делал он это достаточно хорошо.

— Я настоял на том, чтобы установкой занимались лично вы.

Мастер обернулся на звук голоса, отдал знаки приветствия, уважения и подчинения, а затем вновь устремил свой взгляд на проводимые работы.

— Третий раз в своей жизни я вижу вас, господин. И это значит — я не зря проживаю отведённые мне годы.

— Мастер, — перед тем как продолжить, Ювелир сделал паузу, крепко сжав между пальцами крохотный драгоценный камень, — мне однажды придётся вас убить, но до того я буду вашим слугой, если вы дадите мне совет.

— Ваша служба мне… — мастер замялся, обдумывая в секундной паузе своё затаённое желание, но всё же не решился высказать его вслух, — это ваше разрешение называть вас другом. Я всегда рад вам помочь.

— Можно починить чужую душу? Душу демона? — сочтя церемониальную часть разговора законченной, перешёл к делу Ювелир.

— Если что-то на этой земле имеет недостаток, его можно устранить. Можно понять закономерности, уловить принцип действия и так почувствовать неисправность. Затем её возможно устранить. Но, добрый друг, чтобы всё это проделать, нам нужно иметь главное — сам неисправный объект. Ведь не может работать неверно то, чего не существует. У демонов нет души. Сотворитель никогда не благословлял их этим даром. Они просто такие, какие есть. Вы знаете, почему в мире боятся демонов, даже тех, кто несёт радость и свет? Они неизменны. И в этом мы, имеющие души, а в душах — страх, чувствуем обречённость, и она, кроме демонов, свойственна только смерти.

— Скажите, приходилось ли вам когда-либо сталкиваться с проблемой защиты помещения от воздействий Лунных фаз? — сменил тему Ювелир, заходя с другой стороны к возможному решению проблемы, известной пока только ему.

— Да. Мы пробовали решить эту задачу и добились определённых успехов. Результаты сейчас используются в промышленности, но решить проблему полностью не удалось. Успехи касались контроля над излучениями разного рода, разных свойств, но Лунные фазы без изменений влияли на предметы, помещённые в опытные конструкции. Видимо, такова мудрость Создателя.

Приняв ответ, Ювелир посмотрел на готовящийся к перегрузке массивный элемент привезённого поездом механизма. Демон тихо заговорил:

— Мы стоим на пороге победы над Хаосом. Вероятно, Храм скоро будет завершён. Вы не испытываете грусти, думая об этом?

— Когда настанет время, — улыбнулся старик, — мы понесём свою печаль…

— …даром Храму. Спасибо, мастер, — Ювелир положил руку на плечо невысокому механоиду. — Через два дня и две ночи вы установите купол лепестковой развёртки. Теперь я скажу вам место — это Зал Творения. Механоидом, что придёт от меня, вы можете полностью распоряжаться. Мне не будет печали, если он погибнет. Работу вы начнёте сразу же после того, как Храм совершит очередной шаг творения, то есть по окончании активной фазы Луны, как и всегда. После этого у вас будет два дня на установку и двадцать четыре дня на отладку.

— Но, мой господин…

— Ваш друг, — поправил мастера Ювелир, и на его лице промелькнула тень улыбки. — Позвольте рассказать вам историю этого купола, мастер.

В подвале, где воздух был выжжен огненным жаром и пахло железной стружкой, бедный механоид-архитектор создал чертёж этого механизма — купола лепестковой развёртки. Гениальный архитектор! Он умер, когда нанёс последний штрих чертежа. Теперь камень его души в шестом лепестке — через него пойдёт энергия для развёртки навстречу восходящему солнцу.

Чертёж нашли рабочие, и они продали его перекупщику. Даром этого перекупщика было чутьё на сделки, но такой выгоды он не получал никогда. Когда он продал купленный за гроши чертёж, получив огромную сумму, его тело, уже без сердца, упало на чисто вымытый пол расчётного бюро. Его душа — камень во втором лепестке. Она будет собирать энергию из Храма и возьмёт лучшее, почти не выделив лишнего тепла.

Клерк, который вёл эту сделку, отнёс бумаги своему куратору, рассказав про смерть продавца и вернув непонадобившиеся деньги. Он ничего особенного из себя не представлял, и его смерть стала бы напрасной, не принеси она убийце, куратору этого самого клерка, известность механоида, сделавшего чертёж удивительного купола, что открывается подобно цветку, пропуская внутрь помещения солнечный свет, а ночью и в непогоду оберегает здание. Он потребляет минимум энергии, он герметичен в закрытом состоянии, он прекрасен.

Убив клерка, куратор, этот гениальный вор чужих идей, совершил лучшую в жизни кражу. В тот день, когда установку купола утвердил Храм, он, мастер-архитектор, в своей жизни не спроектировавший ни единой детали, умер от моей руки. И теперь он в четвёртом лепестке. Преобразует всю поступающую энергию в единый мощный поток.

Душа мастера, руководившего отливкой и черновой отладкой купола, в третьем. Более мелкие самоцветы вокруг — все те, кто с ним работал. Они, мастера без изъяна и упрёка, гарантируют точность работы.

Самоцвет пятого лепестка — это душа декоратора, одного из самых талантливых моих подмастерьев. Это обеспечит автоматическую реакцию на внешние факторы, — демон выдержал маленькую паузу. — Теперь, когда вы знаете историю, вы не боитесь неудачи?

— Почти все, кто имел отношение к этому механизму, умерли, — скорее повторил очевидное, чем указал на свои опасения мастер, — однако это устройство стоит того. Оно может помочь нам завершить творение. Уничтожить Хаос до конца. Куда бы ни привела меня эта дорога, господин, я пройду её до конца. Но разве это всё, что вы хотели мне рассказать об этом устройстве?

Отдав, к огорчению мастера, знак согласия, Ювелир всё же дополнил:

— Проектировщик любил женщину. Её глаза сияли цветом зелёного турмалина. Он всё ещё там, в шестом лепестке, помнит о ней. Если что-то пойдёт не так… он, вероятно, защитит свои воспоминания. В Зале Творения технологически невозможно сделать окна. Освещение много значит, но освещать Хаос искусственным светом сложно — его тьма мгновенно поглощает любой свет, если только он не от солнца. Сейчас освещение осуществляется с помощью сложной последовательности зеркал и линз. А это требует слишком много энергии, усложняет дальнейшее строительство Храма, но вы и сами всё знаете. Часовщик надеется на вас, мастер. Я не могу вам гарантировать безопасность вашей жизни или, наоборот, смерть и честь остаться в первом лепестке этого устройства, но так или иначе, когда всё будет сделано, вы понесёте свою печаль…

— …даром Храму.

Дверь открылась бесшумно. И хотя шорох кружев трудно скрыть, его никто не услышал. Впереди через стеклянные вставки двери ясно виднелось — в комнате горел свет.

(«Танцующая с Тишиной» — EP «Танцующая с Тишиной»)

Когда однажды она упадёт на колени, смотря вверх и откинув руки назад, она всё ещё будет двигаться, будет танцевать. И её душа там, в груди будет жить придуманной любовью, проживая, словно выпивая её до конца. Будет момент, когда её хрупкое тело обопрётся о его ладонь. Он почувствует её вес, но тяжело не будет. Её лицо он накроет второй ладонью, скрыв от себя блеск отчаянно-любящих глаз. Горячее дыхание однажды пройдёт между его пальцами, и в этом едином движении, принадлежащем им двоим, он будет её партнёром, её единственным светом. Они выпьют эту любовь в едином дарованном вздохе, а затем он твёрдым движением проникнет рукой через рёбра, сломав их, и, вспоров лёгкое, дотянется до сердца. Пальцы сожмут красный комок, трепещущий, ещё тщащийся сжаться несколько раз. Время замедлит свой ход, и пока первые капли крови не упали на каменный пол, они вдвоём будут обращаться к Сотворителю. И не случится ничего красивее на чёрной земле, чем эта молитва. А потом он вырвет её сердце и уберёт обе руки, и её тело, став бесполезной кукольной оболочкой, упадёт вниз. Алый поток хлынет из развороченной грудной клетки, растекаясь по полу наподобие воронова крыла. Он не увидит её мёртвых глаз, бессмысленно смотрящих на колонны Храмового зала. Механический призрак исчезнет, и музыка наконец проникнет в эту обитель беззвучья, повесив в воздухе последний серебряный аккорд. Ювелир понесёт в свою мастерскую камень души той, чей танец побеждал пустоту. Но пока этого ещё не произошло. Сейчас на обрыве над темнотой ещё играет механическая тишина.

Глава 3

ГЛАВА 3

Белый искусственный свет ровно опускался на стеклянные лепестки, листья и стебли цветов и, уже отражённый и преломлённый ими, скатывался вниз, чтобы там его поглотило матово-чёрное стекло почвы, кое-где ровное, а в иных местах уложенное пластами или мелко раскрошенное пробивающимися насквозь побегами.

В зимнем саду ненадолго воцарилось хрупкое молчание. Садовник прижался к одной из колонн, поддерживающих массивный стеклянный потолок, и стоял, молча уставившись в обсидиановый пол. Сейчас он безотрывно смотрел на один из изгибов сложного негеометрического рельефа каменных плит. К нему, словно намагниченный, снова и снова возвращался в течение разговора его взгляд.

— Она ещё может бежать одна. До полнолуния достаточно времени, и ты контролируешь себя. Сделай ей больно, оттолкни. У меня много друзей в миру. Садам повсюду будут рады.

— Ты — дракон, — тихо произнёс Садовник, а потом поднял глаза на своего механического собеседника. — Ты — Дракон! — прокричал он. Сад, реагируя на своего хозяина, начал отчаянно менять цвета бутонов и листьев, отчего в помещение хлынула, отражаясь от чёрного пола и прозрачного потолка, яркая какофония цвета. — Ты защитник этого Храма, ты хранитель этого места, ты опора, ты гарантия нашей безопасности. Ни в Храме, ни в миру нет оружия достаточного мощного, чтобы тебе навредить. Почему же ты не можешь спасти её от меня? Для чего ей бежать? Куда? Никто не защитит её от Коды. Но от меня? Ведь я знаю, что ты можешь защитить её от меня! Нам нужна всего одна ночь!

— Я защитник самого Храма, а не тех, кто в нём находится, — ответил Дракон, и от его дыхания цветы поблёкли, став вновь прозрачными и задрожав тонким перезвоном. — Она твой мастер. По назначению Центра. И то, что происходит между вами, нужно Храму. Даже если это — её кровь на стеклянных листьях ваших цветов.

— Но Ювелир — твой друг… — начал вновь Садовник, опустив безвольный взгляд на так занимавший его изгиб узора.

— Мне нужно попросить его сделать так, чтобы она перестала тебя любить и бежала от тебя, испугавшись? Чтобы Центр её отозвал в страхе за её жизнь? Она получала отзыв в другой сад каждый месяц в пору полнолунья на протяжении восьмидесяти лет. Каждый месяц! До тех пор, пока вот здесь, на этом самом месте ты не взял её, Садовник. Скажи мне теперь, что Центр ошибся. Скажи мне теперь, кого ещё и о чём я должен просить, если ты сам не смог себя упросить сдержаться?!

Снова повисла тишина.

— Ты прав. Извини меня, Хранитель, — Садовник умолк ненадолго, а затем вновь добавил: — Возможно, ей повезёт. Как скоро ты сможешь оповестить своих друзей о том, что ей нужен приют?

Дракон не ответил. Он молча смотрел на мастера: женщину в плотном непромокаемом переднике, державшую в руках одну высокую перчатку и затыкавшую за пояс с инструментами вторую. Каштановые волосы её, заплетённые в свободную косу, не перехваченную ничем, уже распускались по бежевой рубашке. Она стояла в дальнем конце сада и смотрела на них — Хранителя и Садовника, и её тронутое морщинками, но всё ещё красивое лицо излучало тревогу, но не печаль.

Удивительное чувство, наполняющее Дракона каждый раз, когда он находился здесь, в зимнем храмовом Саду, чувство какой-то особенной красоты сейчас словно струилось из неё, распространяясь всё дальше с каждым неосознанным движением плеч, с каждым застенчивым отблеском попавшего на волосы света.

— Линора, — назвал её по имени Садовник, то ли окликая, то ли умоляя сказать, что она не слышала ничего из сказанного здесь в эти прошедшие несколько часов.

— Ты всё знаешь, и я не должна тебе ничего говорить, — сдержанно начала она. — Это моё место. Моё назначение, и я никуда не убегу отсюда.

— Это смертельно опасно, любовь моя, — тихо, всё ещё прося этим одуматься, напомнил ей демон.

— Это всего лишь ночь, — отозвалась мастерица. — Всего лишь ты и всего лишь я. Я — твой мастер. И я никогда не покину тебя. У меня есть только одна судьба, и теперь я чувствую её так, как будто бы она ещё один наш цветок, и не сомневаюсь больше.

— Я демон, Линора, любовь моя. Я только тот, кто есть, и не могу измениться. Я хотел бы бросить вызов своему Предназначению, стать тем, кто может быть с тобой, но это вне моих сил. Мы… мы, демоны, ходим и говорим, мы защищаем и убиваем вас, но наше существование — лишь жалкое подобие жизни. У нас нет выбора.

— И я принимаю тебя. Тебя, как ты есть. И я с тобой.

— Да. Но если я не могу для тебя измениться — не существует нас вместе. Нет нас как единого целого. Что может лишь одна твоя любовь? Твоя отвага и стать, твоя доброта? Они просто дороги к твоей смерти, Линора. Смерти от моей руки!

Цветы потемнели. Свет померк, и где-то там, внутри Дракон мог бы видеть их тела, сплетённые в отчаянных объятиях, если бы остался и смотрел.

(«На Одном Крыле» — EP «Имя Ветра»)

Кода поднялась с ложа и, оглянувшись на Часовщика, направилась к выходу в коридор, полнившийся низкими звуками, исходящими от перемещающихся в сложной последовательности стен.

«Что сегодня видело твоё зеркало, соблазнительница?» — спрашивал Часовщик, снимая с неё платье, уже начиная ласкать губами, властно сдавливая сильными пальцами её белую грудь. На его ладонях до сих пор оставались частички мрамора от статуи Сотворителя, что находилась в Святилище. Ничтожно маленькие, они всё равно жглись, но от их присутствия ей всегда становилось спокойнее.

«Величие Создателя, сотворившего моё лицо», — отвечала Кода, изящно опускаясь на шёлковые простыни. Она так их ненавидела за гладкость и холод.

«Не в прелести ли ты от собственного тела?» — шептал он, щекоча дыханием её ухо, шею, крепко удерживая её бедра в неудобной позе, причиняя боль, до которой ему не было дела.

«Прелесть — какой подходящий для меня грех», — заливалась она золотистым, как её волосы, смехом и отдавалась, отдавалась, несмотря на собственную боль, которая, как она надеялась, не волновала даже её саму.

Этот Храм, этот город-механизм, откуда горизонт можно увидеть, только если смотреть в сторону мира, никогда не спал, не замедлял своего движения, не прекращал круговорот слёз и смеха, что звучали в нём. Этот Храм создавал и поглощал сам себя ежечасно. Этот Храм творил всех, кто жил в нём и в миру, по мере того как поглощал Хаос. Вечная битва между первозданным безумием и порядком лежала той изначальной трагедией. Она заставляла жить этот мир. Мир, что не хотел за себя сражаться.

Они ждали вместе. Тело погибшего голема уже давно унесли и сдали в переработку, испорченные части пола заменили трудолюбивые служки. Теперь, после работы кропотливых механизмов, никто и никогда не смог бы определить, куда приземлилось тяжёлое орудие, повредив рудные самоцветы, будто простое цветное стекло.

Телескоп так и остался направленным на прошлую точку наблюдения и сейчас смотрел в пустоту ночи. Ни Ювелир, ни Дракон не собирались им пользоваться. Над Храмом зависла полная Луна. Она, словно уставившийся на мир глаз циклопа, уже одним своим существованием делала обстановку Храма напряжённой. Никто не спал, когда на Храм взирала полная Луна. Эта дочь мира, падчерица порядка, подставляла свои бока из бело-голубого металла рассеянным источникам света, встроенным в её внешнюю оболочку, и готовилась вступить в активную фазу, когда магнитное поле мира и Храма под её действием изменится, и вслед за ним изменится всё и вся, что зависит от лунных циклов.

Наступал час, когда Садовнику предстояло обернуться вороном и уничтожить свой сад со всем, что в нём находилось. Стальные крылья с их разрушительными взмахами, острые когти и клюв — орудия куда более грозные, чем боевые клинки многих военных сотрудников Храма, воинов Крылатых Легионов. Всякий раз после полнолуния Сад напоминал гигантское подобие разбитой хрустальной вазы.

Големы собирали осколки. Те потом гранились и использовались в механизмах, Машинах Творения или для декоративных целей: украшения стен, витражей или бижутерии. Выращенное в зимнем саду стекло обладало особыми физическими и оптическими свойствами и никогда не имело цвета. Стекло переливалось красками, только пока сами цветы оставались живы, и полностью зависело от того, что чувствовал Садовник. Иногда демону удавалось придать цвет осколку, но это длилось всего несколько секунд и только в его руках.

Ключевым моментом в ежемесячном цикле жизни Сада являлось его полное уничтожение. Именно полное. Единственная константа Сада — сам его демон. Линора была, разумеется, не единственным сотрудником Сада. И многие уже погибли в активную фазу Луны, получив от Центра приказ остаться внутри в полнолунье. И лишь Линору Центр нежно берёг. Ювелир уже давно приметил её душу и знал, почему Центр поступал именно так, как поступал. Знал, но теперь это знание жёстким жгутом ворочалось в сознании, цепляясь и теребя что-то внутри.

— Я каждый раз смотрю на Танцующую и жду, когда смогу наконец с ней разобраться. Когда она там вальсирует, мне всё кажется, что за каждым поворотом её душа наконец раскроется навстречу мне. Ещё одно проклятье Конструктора для меня: я почти чувствую, как она скользит на коленях в последнем движении, а с другой стороны — понимаю на уровне математики, что этого никогда не произойдёт. Как такое возможно?

— В миру есть философское течение, — заговорил Дракон, нехотя скрывая свою досаду, вызванную тем, что Ювелир завёл разговор не о Хрустальном Саде. Но когда демон не знал, чем поддержать друга, он всегда рассуждал о малопонятных и отвлечённых вещах, — оно противопоставляет вдохновение, интуицию и логику. Согласно его апологетам, интуиция и творчество — это одно, а логическое мышление — нечто другое, и их нельзя смешивать.

— Вдохновение — просто высшее проявление логики.

— Я знаю, — терпеливо произнёс дракон, немного опустив голову.

— Всякий раз, когда ты хочешь сменить тему разговора подобным образом, ты рассказываешь мне об очередном философском течении в миру, — продолжил говорить о своём Ювелир, устремив взгляд на пейзаж, открывающийся с террасы. Там, впереди, виднелся горизонт, значит, там лежал мир. — Откуда ты столько про них знаешь?

Смирившись с тем, что осталось только ждать, Дракон всё же ответил на вопрос друга, уводящий беседу от волновавшей его темы:

— Мне интересен мир целиком, не его определённая часть, как… вам, демонам. Ты знаешь яснее всех остальных — это мир, пожирающий лучших своих представителей. Тем, за кем ты пристально следишь, нужно приготовиться стать отбросами мира, если они хотят получить право оставаться собой. Этот мир никогда не услышит свою лучшую музыку, не оценит полотна. Его механика, в твоём лице, поощряет безразличие к гениальности. Это странный мир, Ювелир, он сам не знает, кто в нём настоящий, а кто — нет. Не знаю, следует ли его любить, — сказав это, голем умолк, но скоро добавил, посмотрев на Ювелира: — Но в нём есть какая-то странная тайна, и я не могу её отгадать. Какая-то боль, чья причина скрыта от меня. Отсылка к нелогичности, что привязывает меня к нему. И к тебе.

— Знаешь, — улыбнулся демон, — иногда мне кажется, что существуют особенные механоиды. Они вместо работы сидят за чашкой чая или бокалом вина и придумывают эти самые течения, мысли, теории… и прочее, о чём ты постоянно рассказываешь.

— Если говорить формально, так и есть, — поддержал разговор Дракон, не сумев скрыть в голосе горечь и разочарование. Следующей фразой Ювелир попробует пошутить и, оторвавшись от горизонта, посмотрит на Дракона так, будто шутка удалась. Когда он так себя ведёт, значит, он бессилен помочь.

— Да? Удивительно. Никогда за ними не приходил.

Они помолчали, слушая, как работает Храм. Этот вечный шум обычно успокаивал Дракона. А впереди за горизонтом спал солнцехранимый мир. Рыжие огни загорались повсюду, разбегаясь от стройных линий освещения железных путей и уходя далеко вперёд. Ветер здесь, на террасе, казался тёплым, почти кротким, но в нём чувствовалось напряжение, сотканное из множества страхов и предвкушений.

Скоро наступит активная фаза Луны, скоро Храм сделает ещё один шаг в Хаос. Операторы Машин Творения уже заняли свои посты и ждут благословения великого демона Часовщика, чьим словом эти огромные, похожие на локомотивы Машины включались, готовые сражаться с Врагом. Готовые сотворять мир.

— Я разговаривал с мастером, прибывшим для установки купола лепестковой развёртки, — нарушил молчание демон. — Это самый опытный из известных мне специалистов. Зная о его опыте постройки защищённых помещений, я выбрал его и синхронизировал его прибытие с лунной фазой. Надеялся как-то повлиять на Садовника…

— Но старик сказал, что это не в его силах? — верно угадал голем.

— Старик напомнил, что нельзя починить то, чего нет, что нельзя обмануть Сотворителя. Я думаю, он ошибается. Чувствую это где-то в глубине сознания, но вопросы не собираются в ответ. Осталось совсем немного времени до полнолунья.

— Ты мог поговорить с ним раньше, — не сдержался Дракон.

Перед тем как ответить, Ювелир снова отвернулся и вгляделся в горизонт. Сумерки в этот раз тлели неярко, лишённые вчерашней помпезности. Небо блёкло в холодных тонах, сохраняя в себе только одну последнюю полоску бледного голубого, к которой по обе стороны осторожно подбирался мрак.

— Храму с каждым циклом всё сложнее и сложнее делать шаг в Хаос. Он требует больше энергии, новых печалей. В миру разгорается новая страшная война. Ты ведь знаешь, что такое война для Храма, Хранитель? Это россыпи драгоценных камней. Я не могу себе позволить тратить драгоценное внимание на болтовню. Будь хоть малейшая возможность что-то сделать, сегодня мы успели бы. Но никакой возможности нет!

— Если отвлечься от механического противодействия, ты думал о том, как можно заставить Центр дать ей другое назначение?

— Ты считаешь, что приказ Центру дал я, — не стал увиливать от откровенного разговора демон. — Ты прав — я собирался дать приказ удержать Линору в саду в это полнолуние, но не успел — алгоритмы Центра улучшились и освободили меня от этого беспокойства. Теперь это… стандартный процесс.

— Я не слышал о похожих ситуациях, — недоверчиво сообщил Дракон.

— Около года назад. И ученица, и мастер работали в миру, так что… ты не мог знать. Ещё одна удачная попытка и тебе известна — это сапфир из сердца возлюбленного Зимы, очень крупный камень.

— Знаю и скорблю, — сказал Дракон.

— И ещё неудача. Моя ученица. Айли, кажется, так её звали.

— Мой друг, я знаю: то, что не связано с драгоценными камнями, ты редко держишь в голове. Но, как и Садовник, ты не устоял, — мягко напомнил Дракон.

— Я провёл с ней ночь, но я не получил камня. Вынужденно я отвёл её от пика Дара. Если бы в последний день, что она провела в мастерской, я позволил ей закрыть за собой дверь, её душа раскрылась — не успела бы она пройти и десяти шагов. Поэтому я не дал ей уйти, оставаясь в уверенности, что её преданность мне осталась незамеченной и неоценённой, — Ювелир сделал паузу, дав профессиональной холодности его тона рассеяться в вечернем воздухе. — Линору уже не спасти, а что до моей ассистентки — утром в постели её нового дома я её оставил обеспеченной свободной мастерицей, возможно, несчастной, но для меня главное — живой.

— Ты… чувствовал к ней что-нибудь? — спросил Дракон с тенью надежды.

— Нет, ты знаешь, что нет. Но камень, что я получил бы из её души, вышел бы маленьким, с трудом поддающимся обработке. Гораздо важнее её влияние на моего нынешнего ученика. В его душе я вижу большой потенциал. На примере Айли он знает, что я способен на тепло к своим подопечным. Он знает, чего лишается, и это помогает его душе достигнуть пика его истинного Дара.

Дракон очень внимательно посмотрел на друга и отметил, мрачно и очень серьёзно:

— Ты словно бравируешь этим, чего раньше себе никогда не позволял. Мне кажется иногда, что ты умер там же, где мастер Конструктор, что с поля боя я вынес труп и он сейчас устами моего дорого друга говорит со мной…

— Хватит об этом, — перебил его Ювелир. — Хватит о Садовнике и о Линоре — достаточно! Сад уничтожался миллиарды раз и миллиарды раз создавался опять!

— Сад, уничтоженный сегодня, погибнет навсегда. Войдя в то же самое помещение, я больше никогда не попаду в тот Сад, что я сегодня покинул.

— Почему, — требовательно, позволив себе перейти на крик, вопросил Ювелир, — именно ты об этом должен думать?

— Знаешь, сколько я знаком с тобой, ты раньше никогда ни на кого и ни при каких обстоятельствах не повышал голоса, — заметил с печальным интересом Дракон.

— Хранитель, я хочу защитить твоё старое сердце, но…

— Ты не можешь, — оборвал его Дракон, и Ювелир не услышал в его словах обвинения, которого ожидал. А Дракон, подняв, наконец, взгляд на горизонт, продолжил: — Ты не можешь защитить меня от всего, что мне угрожает. Я мог стать не таким, каким стал, я мог никого не любить, как ты. Но я не захотел так сделать. Мы оба… пережили очень много потерь в краткий срок. Ты раньше никогда не повышал голоса. Прости, что ты становишься похожим на меня, друг мой. Я отравил твою верность Храму любовью.

Ювелир до боли в пальцах сжал кулак. Маленький бриллиант жёг кожу недавними воспоминаниями. «Не ты это сделал, Хранитель, не ты», — подумал с горечью Ювелир, а вслух произнёс услышанную недавно в миру фразу, запомненную им как современная идиома и бережно хранимую для подходящего случая:

— Вот только сопли теперь по морде не размазывай, — и, оторвавшись от горизонта, он поглядел на Дракона практически победоносно.

— Так столетия три уже не говорят.

Они снова умолкли. Луна загорелась немного ярче, и, словно отвечая ей, вдалеке включилось освещение над ещё одним железнодорожным путём. Новая цепь белёсых фонарей, словно нитка жемчуга, протянутая от Храма к миру, стала видна в опускавшейся ночи. Снова подул ветер. С приходом темноты он стал холоднее. Ювелир поймал себя на том, что по неизвестной причине потянулся к тому месту, где на груди когда-то лежала целая сетка шрамов. Сейчас рубцы исчезли без следа. Но вертелся в руках мелкий бриллиант, не давая сосредоточиться на разговоре, напоминая, что вот — отложишь что-нибудь и не сможешь к этому вернуться. Мир кончается. Сегодня. Сейчас.

— Хранитель, — позвал Ювелир, — я хотел знать, как тебе это далось — идти против Безумного Конструктора? Как это — уничтожить собственного создателя?

— Когда мы только входили в города, что теперь стали запретными, я… чувствовал трепет, — начал рассказывать Дракон. Серебряный страж загодя ожидал, что Ювелир, так долго молчавший о гибели брата, рано или поздно всё же поднимет эту тему. — Я надеялся, что всё может решиться миром. Но мы не сразу поняли, что наши войска шли по ложному следу, оставленному Безумным Конструктором, что его основные силы брошены не на Часовщика, а на уничтожение защитных щитов. Возле них остался только ты и твоя небольшая группа Крылатого Легиона. Тогда я перестал надеяться — думал только о том, чтобы успеть к тебе. Когда я шёл против своего создателя, Ювелир, я шёл на защиту Храма, я шёл защитить тебя. Но в конце концов убил его не я, это взял на себя Часовщик, так что…

— Я иногда думаю, что он победил бы, если бы сам себе не помешал, — высказал мысль, что давно ему давала покоя, демон. — До того как вы добрались до камня, контролирующего щиты, он уже несколько раз мог меня убить, но меня несколько раз выручали доспехи его работы. Он всё же оказался, как и всегда, сильней, я продержался и подоспел ты. Ещё одно Его творение.

— Всё кончено, не нужно об этом. Мир сделал новый шаг вперёд.

Дракон переступил с ноги на ногу и встал немного ближе к другу. Грустные воспоминания затопили душу, как осенний дождь, переплетённый с первым снегопадом — тяжёлым. Такой дождь, чуть-чуть не ставший снегом, куда холоднее, чем настоящий снег, видимо, из-за того, что лучше проникает повсюду. Вечерний ветер, только что казавшийся почти расслабляюще тёплым, теперь пропитался наступающей ночью и магнетизмом Луны. Печали для Храма.

— Хранитель, я тебя хотел кое о чём попросить…

— Да?

— Если я совершу что-то, чего не должен, ты… как сказать… ты не иди за мной.

— Ты демон. Такой, какой есть. А я просто большой голем в прямом подчинении Храму. Если мне прикажет Храм — я пойду за тобой, а прикажет другое, пойду против тебя, — сухо ответил Дракон.

— Да, — согласился Ювелир, — это правда, вот только…

— Что?

— …ты не знаешь: «такой, какой есть» — это какой?

Думая каждый о своём, они вновь умолкли, а потом Ювелир исчез, потому что не хотел проговаривать с Драконом самые последние слова перед тем, как он пойдёт забирать душу Линоры. Последние минуты перед началом активной фазы он хотел провести в одиночестве и материализовался на крыше, у ската стеклянного купола зимнего сада, куда уже лился голубым водопадом искрящийся свет полной луны. К большому сожалению Ювелира, эта идея пришла в голову не только ему.

Неподалёку уже стояла Кода с бокалом вина, в шёлковом алом платье. При каждом движении оно небрежно распахивалось, приоткрывая многочисленные сплетения нитей сияющих кристаллов, выращенных здесь же, в саду. Хрустальное великолепие, надетое по последней моде, и украшало тело, когда одежда уже скинута.

Увидев демона, Кода медленно направилась к нему, сдержанно, хотя и приветливо улыбаясь. Тонкие длинные пальцы, узкие запястья изящно запорхали в знаках приветствия, уважения и расположения. Они остались безответными, как и всегда.

Через прозрачное стекло, закреплённое в квадратной сетке железных опор, сад просматривался как на ладони. Длинные тени Коды и Ювелира падали на стеклянные цветы, оставаясь вовсе невидимыми на обсидиановых дорожках между грядками и обнаруживая себя изломанными и преображёнными на нетронутых пока цветах.

Ювелир слышал музыку механической тишины. Маленький бриллиант между пальцами никак не давал покоя. Он вертелся, жёгся, он приковывал к себе всё внимание. Здесь, на крыше неуёмно шумел ветер, давая знать о высоте, где они находились. Но даже его шум не мог заглушить низкое клокотание Храма, скрытое от них крышей, погребённое под камнем, металлом и стеклом, но всё такое же живое, говорливое, полное.

Вертелся, поворачиваясь так и этак, заставлял думать о себе осколок прозрачного драгоценного камня. Напоминал, напоминал о том, как оказался у Ювелира. И Ювелир вспоминал о нём. Он смотрел вниз, на обречённый хрустальный сад, но видел, как в пустой дом среди мира входит, еле слышно ступая, юная девушка-механоид.

(The Steps of Perfect Silence — LP «Chaos Engines»)

Это было несколько дней назад. Несколько дней назад Ювелир наконец-то почувствовал алмаз подходящего размера и чистоты для того, чтобы заменить старый камень в сердце Хранителя. Он наконец-то нашёл способ продлить жизнь своего друга. Несколько дней назад он мог спасти Дракона.

Всё очень просто: целью демона стала девушка, любившая всю жизнь одного и того же мужчину, за которого готовилась выйти замуж. Девушка с алмазной душой, с редкой, необычайной способностью любить. Вечером, уже почти ночью она нарядилась в свадебный наряд и отправилась к будущему мужу, чтобы, забыв о предрассудках, показать ему платье. Ювелир незримо шёл позади, он чувствовал её душу так, как будто уже держал её.

Сейчас, на небывалой высоте Храма, Соблазнительница глубоко дышала, отчего поднималась идеально очерченная ниспадающим шёлком грудь, а Ювелир слышал, как шелестит дешёвое кружево свадебного платья по истёртому полу бедного жилого отсека. Крохотный бриллиант скользил между пальцами. Маленький, почти крошка. Ювелир чувствовал всем своим существом, как зарделся румянец предвкушения на трогательно круглых щёчках девушки. Как озарилось её лицо радостью, когда под дверью, ведущей из прихожей в столовую, она увидела тонкую полоску жёлтого света. Она пошла вперёд, боясь испортить сюрприз, и застыла перед стеклянной вставкой двери.

Луна засияла немного ярче. Изломанные тени приобрели необычайную резкость.

А там, несколько дней назад, через тонкое стекло девушка видела, как на столе её жених целовал другую. Как алчно его пальцы ласкали её, как жадно её бёдра подавались вперёд, словно желая поглотить, вобрать в себя полностью всё, что только может им предоставить эта ночь. В какой-то момент женщина повернулась, и девушка увидела её лицо. Она её узнала. Видела раньше. Девушка не знала имени разлучницы, но поняла очень хорошо — это настоящая любовь её жениха.

Изображения женщины, тающей сейчас в объятиях её жениха, мелькали иногда то тут, то там. Иллюстрацией в модной книге, мотивационным плакатом на улице. И каждый раз, когда взгляд её возлюбленного мимолётно касался их, он грустнел. Её жених тогда молчал остаток вечера или следующего дня. А сейчас она с ним. В его объятиях. Страстная, пылкая, принадлежала ему. Она смотрела на девушку, и в её взгляде читалось уверенное спокойствие и удовольствие пресыщения.

Раздался первый звон стекла, и Соблазнительница неспешно пригубила выдержанное вино. Свет Луны, пройдя через рубиновый бокал, как через фильтр, первым кровавым пятном упал вниз.

Ступая по собственным следам тогда, в том старом, изношенном жилом отсеке, девушка начала двигаться назад. Уперевшись в стену рядом с входной дверью, она неловко повернулась и вышла из дома. Она уходила прочь от своего возлюбленного, прочь от своего несостоявшегося счастья, полностью передавая бережно хранимое годами чувство, как хрустальный цветок, в руки другой, настоящей, любимой. Она отдавала его, как отдавала себя: без страха и без остатка, оставляя своё тело лишь беззвучным отголоском ночного ветра, ласкавшего её сухое лицо.

Гомон работавших в ночную смену цехов, освещённые панорамные окна, покрытые копотью и сажей, проплывали по бокам и уходили в прошлое навеки. Она молча шла, и волочился по земляным улицам, пачкаясь и разрываясь, подол, отделанный белоснежными кружевами.

Граница городка осталась позади, и теперь перед девушкой открывался вид на угольную разработку открытого типа, чёрная пропасть, инкрустированная, как янтарём, светом масляных ламп. Её душа зарделась, а Ювелир неотступно находился рядом с ней. Он подошёл сзади, его рука потянулась к её грудной клетке, где билось сердце, что он так долго искал. Бриллиант безупречной чистоты. Душа той, чей дар — истинная жертвенность в любви.

И Ювелир замер. Мир повернулся, сдвинулся на несколько градусов вбок, и он больше не мог заставить себя убить эту девушку. Она закрыла глаза, и капля заскользила по бледной щеке. Набрав скорость, слезинка сорвалась и полетела в темноту.

Девушка выдохнула и пошла дальше вниз, спускаясь в зев карьера, а Ювелир остался стоять на краю, сжимая в руке мелкий драгоценный камень, осколок любви потрясающей крепости и чистоты, в который превратилась её единственная слеза.

— Знаешь, я хочу запомнить, — произнесла тем временем Кода, возвращая Ювелира в настоящий момент уникальной мелодикой своего голоса, — как она будет с ним прощаться. Как ты думаешь, у них будет одна из тех трогательных сцен, когда она будет гладить по щеке и шептать, что он ни в чём не виноват? Я стану так же шептать эти слова ему ночами, когда, ослепший от горя, он будет изливать его всё… в меня. Вдовцы так страстно это делают, как в последний раз. Обожаю утешения с превращениями. В такие моменты я чувствую себя архитектором чужих… ну, обычно это души, — она поднесла бокал близко к лицу и с какой-то странной нежностью устремила свой взгляд на сад. В её глазах танец вдохновения и страсти исполняла обрекающая Луна.

Снова раздался звон стекла. Внизу раскрыл свои крылья чёрный ворон. Кода закрыла запястьями уши, продолжая держать своё вино, и с новой страстью вгляделась в глаза Линоры.

Ювелир молча, не отрывая хмурого взгляда, смотрел, как Линора мечется загнанной канарейкой в хрустальной клетке, в одно мгновение ставшей смертельной ловушкой. Распущенные волосы местами уже слиплись от крови. Звон не утихал все несколько часов. Линора много кричала от боли, много звала своего господина по имени, повторяя его, как заклятье, но так и не заплакала ни разу. Конечно, она всё простит ему.

Когда хрусталь заскрипел под сапогами Ювелира, Линора хваталась за жизнь. Ловкость и стойкость мастера помогли ей свести повреждения к возможному минимуму, и тем не менее кровь оказалась в зимнем саду повсюду. Садовник, вновь обретя свой прежний вид, хлопотал над ней, стараясь перевязать хотя бы самые крупные раны.

Она могла бы, не без помощи Исцелителя, выжить, но Ювелир видел, как раскрывается кристальный бутон её чистой души. Жертвенность в любви. Алмаз. Увидев Ювелира, Садовник застыл, и пока демон ещё не приблизился, начал быстро и сбивчиво что-то шептать Линоре. Он приподнял её на руки, а она гладила его щёку нежно и слабо, оставляя алые линии на ещё отдававшем воронёной сталью лице.

(Стеклянные Цветы — LP «Chaos Engines»)

Садовник вскинул взгляд, и Ювелир прочёл в его глазах страх и мольбу, решимость бежать и отчаяние. А потом он снова посмотрел на Линору. Их взгляды ласкали друг друга, и Ювелир забрал её душу в тот момент, когда она простила, простила Садовника, Ювелира, Дракона, Центр, простила их всех за свою смерть. Как и предрекала Кода.

Бутон раскрылся, явив миру свою красоту. Взгляд женщины замер, став прозрачным, как горный ручей… хрустальным, а осколки Сада зарделись алым все до одного. Сад стал залит кровавым светом до самых краёв.

Когда Ювелир выходил, Сад выглядел холодным и пустым, лишённым какой-то особенной тайны, души. Превратился в обычное опустошённое помещение под стеклянной крышей. В него уже начали входить големы, чтобы собрать стекло и вместе с ним последние остатки странного чувства, которое… которое… делало Храм домом.

Кода нагнала Ювелира в коридоре, радостно и громко окликая. Демон не остановился ни на секунду.

— Смотри, смотри, какая красота, — щебетала она, вертясь перед ним так, чтобы платье как можно больше приоткрывалось. Ювелир взглянул, а затем притянул её к себе и резко порвал плечевой шов, стянув ткань почти до пояса с одной стороны. Он внимательно посмотрел на пульсирующие алые кристаллы, что одни теперь прикрывали наготу Соблазнительницы. А затем, заинтересовавшись чем-то другим, взял её за подбородок, приблизившись к прекрасному лицу. Она разомкнула губы, прильнув к нему всем телом.

— У тебя металлические клыки, — процедил Ювелир, оттолкнув Коду назад так, что, не удержавшись на ногах, она упала на гладком полу.

Ювелир продолжил идти вперёд. Звук его шагов отдавался эхом в ночном коридоре, оно как будто бы только множилось от несмолкающего шума стен и арок, меняющих своё расположение. Позади Коды, между ней и зимним Садом, появился Дракон. Соблазнительница поднялась на ноги, заливисто рассмеявшись. На лице стремительно блёкли кровоподтёки от пальцев Ювелира.

— Всё кончено? — спросил механический страж.

— Да, — тихо ответила она. — Видишь? — она буднично повела плечом, и драгоценные украшения под порванной одеждой сверкнули алым. — Теперь его сила заставляет даже осколки хрустального Сада менять цвет, а не только живые цветы. Думаю, после определённых упражнений мы научимся этим управлять. Мудрость Создателя безгранична, и Центр не ошибся, как и всегда: в этом миру и этом Храме по-прежнему нет ни единой крупицы лишнего.

Дракон смотрел мимо неё на камень, лежавший в коридоре на полу. Обернувшись, Кода переместилась к самоцвету и подняла его.

— Душа Линоры. Изумруд. Воплощение силы великого сострадания. Он опять ошибся, Дракон, — в её глазах стояли настоящие слёзы. — Мне очень жаль, Хранитель.

Глава 4

Жители этого мира — его интегрированные части. Они редко рождаются, редко умирают и долго живут. Они редко любят, редко ненавидят и много работают. У всех есть своё место, своя радость и своя печаль, но всё в конечном итоге принадлежит не им, а иной, высшей рациональности. Если представить их цветными точками, то из них сложится картинка, содержащая различные и неповторимые оттенки серого, подкрашенные разными цветами иных чувств примерно так, как подкрасит кастрюлю чистой воды капля крови.

И тем не менее для Ювелира этот мир походил на огромный механизм по производству эмоций. Фабрика боли, страсти и радости, где сложно понять, где и когда будет произведён следующий продукт. Тонкое понимание этого «как» и составляло искусство Ювелира.

Этот мир — просто механизм, производящий сырьё для элементов собственного питания. И поколения за поколениями механоидов несли свою печаль даром Храму. Единственную имеющую смысл жертву. Храм принимал жертвы с благодарностью и в ответ дарил жизнь всему, что только существовало в миру.

Храм ширился и позволял существовать миру благодаря искусству, которое демоны Храма постигали от начала времён — искусству покорения Хаоса. Это искусство они объясняли операторам Машин Творения, инженерам всевозможных специализаций, архитекторам — одному поколению за другим. Правила игры внешне очень просты: если из Хаоса забрать часть вещества, то он послушно уменьшится на эту некую часть. Но если Хаосу что-то дать, он начнёт неожиданно и судорожно расширяться, уничтожая всё находящееся рядом. И забирая в себя части разрушенного, продолжит импульсивное расширение. Единственное противодействие этому — отсекать от Хаоса первородное вещество. Если делать это быстрее, чем будет захватывать он, Хаос лишится сил.

Поэтому тогда, когда агрессию Хаоса научились контролировать, Ювелир спроектировал и создал Зал Творения. Шлюз между Храмом и Хаосом. Огромный закрытый цех. Он исключал попадание в Хаос случайных предметов. Не только крупных вещей, но и каменной крошки, пыли. Миллиарды маленьких механизмов работали аккуратно и бережно, не позволяя ничему приблизиться к краю мира. Но защитить от попадания в Хаос дождя, града и снега они не могли, и потому купол над Залом Творения совершал эту работу за них. Купол, что предохранял мир от возможной катастрофы, лишал Зал Творения солнечного света.

Без света работать с Хаосом было сложно. Машины и их операторы могли ошибиться, и работать приходилось медленно. Медленнее с каждым годом. С каждым циклом Луны. Но теперь, когда появился способ найти путь между двух огней, путь к окончательному покорению Хаоса, Храм требовал себе новых и новых печалей.

Мастер вздохнул и посмотрел с высоты купола вниз. Туда, где, несмотря на поздний час, кипела работа.

— Мы закончим в срок! — ещё раз, пятый за последние двенадцать часов, радостно доложил его новый помощник.

— Ты слышал шум, Рика? — негромко спросил его мастер. — Это Садовник снова уничтожил свой сад.

— Хорошо бы нам дали хрусталя для инкрустации в основание купола, — возвестил юноша, не отрываясь от чертежа, чью часть он сверял с одной из прочих проектных бумаг.

— Это не предусмотрено, — сухо напомнил ему мастер, вглядываясь в неясные очертания Машин, клокочущих на самом краю мира, то есть на другом конце огромного зала-цеха, где сейчас, как и всегда, трудились тысячи големов, сотни механоидов, несколько десятков мастеров и бесчисленные различные механизмы.

— Мне только что это пришло в голову!

— Ты опьянён тем, что делаешь. Я… — мастер отвлёкся от своего зрелища и, посмотрев на своего помощника, осёкся. Он никогда прежде не видел такого взгляда ни у кого, но он знал, что это за взгляд. Каждый в миру это знает.

— Мастер, — твёрдым, как будто чужим голосом спросил юноша в странном доверительном порыве, но старик уже знал, знал, что губами его подмастерья говорит Сотворитель, — вы не боитесь, что это ваше последнее дело и что вы не сможете увидеть лучшее творение своих рук?

— Очень страшно жить, зная, что не за что умереть, — этот ответ старый мастер много раз проговаривал для себя. Он думал, что это глупости, но в миру говорили, что Сотворитель однажды всех спросит о смысле их жизни. И вот он спросил.

— Сильное чувство в груди, мастер, — глухо и как-то по-детски, уже своим голосом пожаловался юноша, облизнув сухие губы и смаргивая влагу из глаз. — Это обречённость.

— Храм! — позвал Ювелир.

Эхо этого слова ушло выше, выше, туда, где под куполом отразилось от окрашенных искусственной краской витражей и самоцветных инкрустаций, запуталось само в себе, всё более гулко уходя в свою внутреннюю глубину.

Часовщик, находившийся сейчас здесь же, в Святилище, перед статуей Сотворителя, вздрогнул. Между невольно сжавшихся пальцев потекла, смешиваясь с редкими каплями крови, вода. Вздрогнул. Показал слабость. Но видел ли это Ювелир, заметил ли? Нет.

Раскрыв ладонь, Часовщик провёл по ней второй рукой, вытирая воду и осколки церемониальной чаши. Сотворитель стоял, возвышаясь над ними обоими, Часовщиком и Ювелиром, словно готовился принять их в свои объятия. Отец. Часовщик не решился поднять на него глаза. У него ещё было время. Время, пока эхо не утихнет совсем. Ещё одна неопределённая доля секунды, чтобы собраться и взять себя в руки, но он уже вздрогнул. Он уже не мог просто так убить Ювелира, но и сохранить ему жизнь не смел.

Всё зная, чувствуя весь огромный механизм Храма, отдавая себе отчёт, что может произойти потом, если всё останется как есть, он до этой самой последней крайности ждал, что Ювелир одумается, свернёт с проклятого, погибельного пути. Вернётся домой. Шестерни зацепляли одна другую. Ворочались, подбираясь к той, последней, дремавшей всегда. К той, чьего движения нельзя допустить любой ценой.

И затемно, боясь, что его заметят, боясь, что станет известно это страшное отступничество, он с трудом молил своего бога проявиться, задействовать невидимые никому механизмы и не дать произойти тому, что он, Часовщик, так ясно видел впереди. «Он же брат мне, Сотворитель!»

Но вот Ювелир подошёл к девушке-механоиду с алмазной душой. Вот он протягивает руку, чтобы убить, но оставляет ей жизнь. И вот они расходятся в разные стороны, унося друг от друга свои печали, не отдав их даром Храму, утаив. Скрываются, как воры, каждый в своей темноте.

Вот застывают глаза Линоры, и Ювелир смотрит на изумруд, оставшийся в его руке. Вот злость на самого себя заставляет его искать ответы. Вот, вот уже сейчас к Святилищу подходит Кода. Идёт, не сменив порванное платье, чтобы подчеркнуть свою уязвимость перед Ювелиром. Идёт пешком, чтобы собраться с мыслями перед разговором с Часовщиком. Но Соблазнительница не может манипулировать им, всё уже решено. Она хочет убедить Часовщика в том, что Ювелира нужно убить немедленно, ей, конечно, будет отказано в этом, хотя она права, она тысячу раз права, но что значит её правота против жизни его единственного брата? И все дороги ведут к неотвратимому. Один зубчик задевает другой.

Вздрогнул. И эхо рассеивается там, в вышине. Что за страшное проклятье, жуткая болезнь, что поражала их одного за другим? Сначала Конструктор, кого прозвали Безумным, чтобы отличить от того, кто пришёл ему на замену. Теперь Ювелир. Вероятно, стоит наложить на себя руки сейчас, не дожидаясь, когда пасть бездны, что ждёт впереди, сумасшествия сомкнётся, поглотив его сознание?

Брат, последний оставшийся в живых брат. Когда они в последний раз виделись, когда разговаривали? Две, три тысячи лет назад? Больше? Не были нужны, интересны друг другу, ведь этот мир… почти создан, такой крепкий. Хаос больше не страшен ему. Никакой симпатии, никакой жалости. Нет дружбы. Между ними двумя — самыми могущественными демонами Храма и мира — не осталось почти ничего. Но теперь, когда очевидно, что сохранить жизнь Ювелиру невозможно, Часовщик чувствовал, как стремительно седеет длинная прядь его волос.

Позади раздался шорох. Это Ювелир, не отрывая взгляд от высоких сводов, медленно преклонял колени. Он не молился. Ювелир, как и Безумный Конструктор ранее, вообще не молился. Когда они стояли на коленях в Святилище, то делали это так же, как отдавали знаки приветствия и уважения. Замечали ли они это за собой? Но это не богохульство, не ошибка. Они просто по-другому отдавали Сотворителю должное.

Эхо рассеялось в вышине.

— Я выслушаю тебя, — мягко начал Часовщик, медленно обходя бездну, окружавшую алтарь, построенный здесь, перед статуей Сотворителя. На алтаре-над-бездной никогда не приносили жертв.

— Храм, — вновь позвал Ювелир, и в бирюзовых глазах, за которые Часовщик не решился заглянуть, холодно плясал огонь.

— Ты хочешь знать, что с тобой происходит. Хочешь знать, что так болит и рвётся в груди, если не душа? Я знаю тебя, чувствую, помню. Я всё тебе расскажу.

Ювелир не обратил на Часовщика внимания. Он ждал, пока ему ответит сам Сотворитель. Ответит тот, чьего ответа Ювелир не способен услышать.

— Знаю, что ты сделал. Вступил в конфликт со своим Предназначением. Ослушался Отца. Неужели ты думаешь, что её душа не будет никому жертвой? Неужели полагаешь, что имел право её спасти? Хочешь знать, почему твой мир, незыблемый с начала времён, изменился так неожиданно и резко от одной-единственной капли слёз?

Тишина. И только витражи начали наливаться багровым, вторя боли Железного Ворона. Часовщик поравнялся с Ювелиром.

— Ты не можешь говорить с Сотворителем. Даже если он ответит, ты никогда не узнаешь об этом, — снова обратился к Ювелиру Часовщик, не желая отпускать, боясь следующего мгновения. Когда щёлкнет затвор и неизбежность будущего превратится в реальность. И это произошло со следующим мгновением тишины. Струйка воды из разбитой чаши, истончаясь всё больше, медленно ползла к бездне.

Кода уже близко. Часовщик сделал всё что мог. Пора идти. Но неумолимой волной в груди поднялась жалость. Храму ничего не угрожает, пока Часовщик охраняет его. Но ужасно, несправедливо и жестоко… Невозможно спасти всех, кого так хочется спасти. И, повинуясь неясному мотиву, Часовщик потянулся, чтобы дотронуться, но усилием воли остановил руку. Подушечки пальцев еле коснулись кончиков волос Ювелира. В бездну, отделившись от струйки, упала первая капля воды.

«Это единственное искреннее прикосновение, что ты знал в своей жизни, брат», — хотел произнести Часовщик, но вместо этого твёрдым шагом направился навстречу Коде. Всё уже кончено, хотя он даст, он даст Ювелиру ещё один, последний шанс. Ещё мгновение, и звук его мягкой кошачьей поступи растаял под каменными сводами.

— Мой Храм, обитель моего единственного бога, господа этого мира, моего отца, я сотни тысяч лет создавал тебя и прошу — лишь ответь, где ты есть на самом деле, потому что чертог из камня и металла — это не ты, — прошептал, оставшись в одиночестве, Ювелир. — Это что-то другое, — выдавил он из себя, не отрывая взгляда от скруглённых арочных сводов там, высоко-высоко. Но Сотворитель молчал.

Часовщик подошёл к восточному входу в Святилище и недолго подождал Коду. Соблазнительница явилась всё в том же шёлковом платье с оборванным плечом, но теперь оно выглядело аккуратней. Выглядело так, словно всё верно, словно так и должно быть. И обнажённые плечо и грудь, скрываемые пульсирующей алой сеткой кристаллов, теперь были частью откровенного наряда. Кратко она доложила Говорящему с Создателем обо всём, что произошло за последние полтора часа, совмещая рассказ с жестами приветствия, уважения и подчинения. Он выслушал её бесстрастно.

— Создатель ждёт от нас явления смирения и мудрости. Завтра купол над Залом Творения должен быть воздвигнут, и в нём до сих пор не хватает одного из камней. Один-единственный камень остаётся поставить на место, и при солнечном свете мы победим Хаос навсегда. Утешь Ювелира, успокой, ублажи, а если не сможешь — убей. Ты знаешь как. Тогда Создатель явит нам великую милость и новый демон придёт взамен прежнего, и так правильно, — его успокаивающий тон проникал под самую кожу и заставлял верить в истинность этих слов, хотя Кода и без того действительно хотела в них верить. Хотела, но знала предел собственных сил и знала Ювелира.

— Мой господин, боюсь, что в этот раз я не смогу исполнить ваше поручение. Он не послушает меня. Он сошёл с ума, и если вы можете убить его сейчас, молю, убейте, не скорбя и не колеблясь. Этот демон не ищет благ для Храма, и величие Сотворителя боле для него ничто — он уже мёртв греховною смертию.

— Ты справишься, — нежно начал уговаривать Часовщик, взяв кисть её руки в свои ладони. Кода испугалась, захотела отнять руку, но не посмела. — Никто в мире не может превзойти мудростью Создателя, противостоять его замыслам. Этот мир и Храм весь, до последней песчинки есть его гимн и слава, — доверительные слова сопровождались хрустом пальцев Коды. Часовщик ломал их легко, косточка за косточкой, словно сухие веточки. В его спокойном мудром взгляде искоркой теплилась нежность, заполнявшая собой серую радужку до краёв так, как растворяется капля крови в бокале красного вина. Он внимательно следил за тем, как бледнеют щёки Коды, как она терпит боль, не теряя осанки, не искажая гримасой страдания своё идеальное лицо. — Моё милое дитя, ты ведь знаешь, что силам Сотворителя предела нет. И нету берегов у океана ужаса, где он омоет тебя, если ты только отступишь от его праведных путей.

— Да, мой господин, слуга бога моего, ты будешь благословен в путях своих, и в крови своей, и в своём железе. И созиждутся стены Храма, и да войдут в него верные.

— Если твои молитвы помогают тебе терпеть боль и страх, то ты молишься усердней, чем я думал, и так ты открываешь свою душу Создателю. Ты гордость этого Храма, Кода — зодчий слёз, — продолжал Часовщик, по-отечески ласково смотря ей в глаза. Сустав запястья остался раздроблен. — Ты — гордость этого мира.

Поцеловав её в лоб и нежно проведя рукой по волосам, Часовщик удалился из Святилища. В аккуратном рассеянном свете на глазах старело его красивое лицо. Мелкой сеточкой морщин покрылась бледная, почти алебастровая кожа; выцвели радужки; заострились и без того выделяющиеся скулы. Длинные, пшеничного цвета волосы седели с каждым мгновением. Как много он отдал бы, чтобы попытаться спасти брата, Коду, Дракона. Хорошие. Хорошие, они могли бы служить и служить, но он, их мастер и наставник, так боялся остаться один. Последним из тех, кто помнил ужасающее лицо Хаоса, Отца всех кошмаров, последним из тех, кто по крупицам собирал этот мир.

Так выходит, складывается раз за разом: хочется, но невозможно спасти всех. Ради брата он мог бы пойти на многое, но не на задержку победы над Хаосом хотя бы на одно мгновение. Нет. Страх, как сильно бы он ни жёгся, не сможет сдержать силу света Сотворителя. Свет скоро проникнет в вечный мрак безумия и ужаса. И победит его.

Тем временем Кода, судорожно вдыхая колкий воздух, сползла по арочному своду восточного входа. Держа перед собой распухшую, неестественно вывернутую кисть, она другой рукой осторожно дотронулась до жгущейся кожи в том месте, где её касался Часовщик, и ощутила частицы того самого мрамора. Мрамора от статуи Создателя.

Чувство спокойствия и уверенность полной чашей опрокинулись в её грудь. Кости начали сползаться внутри руки, срастаясь между собой. На какое-то время боль застлала всё, перед глазами оставив только бордовую пелену, а затем на её место начала приходить эйфория.

Храм, если смотреть отсюда, казался торжественно, почти ожесточённо прекрасным. Её крепость, её тайна, её единственный дом. Место, откуда она пришла, чертог, куда она уйдёт. Центр её мира, точка отсчёта, точка невозврата, место её силы.

Она поднялась на ноги. Теперь всё опять хорошо, теперь отчаянье и решимость ещё невидимыми пока крыльями взметнулись за её спиной.

— Всё можно сделать так просто, — прошептала она, стоя позади Ювелира. Он молчал и не вставал с колен, но всё же обернулся на неё. Белое свадебное платье. С дешёвым кружевом и наивным кроем. Подол оборван и испачкан. Весь в угле. На щеке, испачканной чёрным налётом, виден след от единственной слезы. — Я могу навсегда остаться с тобой. В твоей мастерской я буду наблюдать за тем, как ты работаешь. Я буду согревать тебя, когда ты захочешь, я буду дополнять твой мир, и ты будешь чувствовать, что у тебя есть душа. И тихие ненастные вечера наполнятся нежным жёлтым светом лампы, под которой ты гранишь самоцветы, и в нашей любви ты будешь слышать скрежет металла о металл и видеть своды, украшенные тобой во всех вариантах непринятых чертежей. Все непостроенные Храмы я буду помнить так, как помнишь и любишь их ты.

— Дракон сказал, что ты недавно скрыла его проступок, — отозвался демон. — Я благодарен тебе за друга. Поэтому я отпускаю тебя живой. Иди.

— Но ведь ты не хочешь этого, — верно угадала Кода.

— Осмеливаешься говорить, что знаешь, чего я хочу?

— Знать о твоих желаниях — моё дело. Моё Предназначение. Ты же не думал, что если ты никому ни о чём не расскажешь, то никто никогда не узнает, правда? Ну, это же глупо. Здесь, в Храме, у нас нет ничего своего.

— Глупо — это врать о каком-то Предназначении своими механическими клыками, Кода. Мастерица. Лучшая из лучших, поднявшаяся над пылью. Не стоило оставлять за собой имя после того, как ты заслужила то, что имеешь. У настоящих демонов нет собственных имён. Только Предназначение, и его ты, механоид, лишена.

— Ты раньше этого не замечал, — отметила Соблазнительница, принимая свой обычный облик. Часовщик больше не отводил глаз Ювелиру. Часовщик оставил её одну.

— Я раньше много не замечал.

— Я предлагаю нечто, недоступное никому другому, моя любовь.

— Ты предлагаешь только себя.

— Свет мой, — улыбнулась ласково Кода, — ведь это же Храм, здесь нет своих, нет чужих. Только ты и Сотворитель. С ним ты всегда откровенен, но для всех остальных — надевай маски, меняй маски, начищай их до блеска, и пусть они будут достоверны. Ты хочешь обновлений — так иди за мной, я покажу тебе этот мир совсем новым, таким, каким никто его не видел. Ты найдёшь новую маску себе. Именно эта игра — основа этого мира. Она, а не отнятое у Хаоса вещество. Я вижу в этом свою красоту, она как танец. Она как соитие. Как любовь. Гадальная колода, что мы раскладываем, — вот этот самый Храм.

— Что изменилось так сильно, что ты стала бояться Часовщика? Раньше ты бесстрашно шла против него, но мир конечен, и под конец он всё-таки сделал тебя лучшей копией своей жены: стремящейся угодить и ради этого уничтожающей своё естество.

— Я не боюсь, — сказала Кода, отметив про себя, что не соврала, она действительно уже не чувствовала страха. — Я просто разумна. Ты построил один Храм, а он соткал в нём тысячи своих. Храмы из лжи, логики и искренней, чистой веры. Ты их никогда не увидишь, никогда не постигнешь. А они живут и скрипят шестерёнками у него в сознании: я их вижу, когда загляну за его глаза, и это красиво… Сотворитель знает, как это красиво! Ты так многого не знаешь, не видишь, а Часовщик знает всё.

— Кто из вас двоих тебя создал?

— Я. И я убивала всех, кого следовало, но многим я сберегла жизнь. И ни разу не подвела Создателя, а значит, сейчас я даже лучше тебя. Центру нравится моя идея, Часовщик доволен мной, я — один из столпов этого Храма по своему праву. Я не такая, какая есть. Я сделала себя сама из подручных материалов и невыплаканных слёз. Я — творение собственных рук. Так стань подобен мне, и обретёшь что ищешь ты здесь, на коленях. Просто прячь, прячь себя от себя самого, и ты собой завладеешь. И ты изнутри увидишь этот Храм. И ты узнаешь — как он прекрасен!

— Ты лучшая из лучших, — повторил, отвлекаясь от Коды, Ювелир. — Теперь уходи. Спасайся. Я даю тебе шанс. Шанс, которого Часовщик тебе не дал.

— Мир закончен творением, в нём теперь негде скрыться, — улыбнулась Кода, сев на пол рядом с Ювелиром и пригладив белой рукой его жёсткие волосы. — Сразу прыгнуть в Хаос, может, там меня никто не найдёт? Ты помнишь, как много мы вместе сделали? Ты помнишь, как много осталось между нами такого, что уже никто и никогда не сможет ни понять, ни разделить? Мы вместе создавали этот мир, так давай же завершим его, как ты всегда хотел, и ты останешься жить. И я останусь. И плечи твои расправятся. Ты наконец отдохнёшь, свет мой, моя печаль.

Ювелир отнял её руку от своих волос.

— Кода, я не знаю, что мне делать. Мир изменился для меня. Как при Заре мира. И… завершения творения я больше не хочу. И всё же… Для меня оно по-прежнему величайшая ценность.

— Я понимаю, — с готовностью отозвалась Кода. Ювелир держал в ладони её кисть, да, отводя от себя, но держал нежно. Он никогда и ничем не причинил ей боли. Имея власть над ней и собой, он никогда её не обидел. Он построил Храм и… каким-то образом он построил для неё дом. — Храм и творение для меня — величайшая ценность.

— И я иду на неё войной, — прошептал Ювелир искренне, и Кода испугалась его. — Возможно ли, что я больше не демон, а то, что горит и плачет в груди, — это и есть сама душа? Что произошла корректировка мира в час смерти Конструктора, и я — стал как ты, но только наоборот? Мне кажется, что у меня впереди что-то, что я не могу назвать по имени. Но это как открытое пространство, как ветер под крыльями, как сама песнь Сотворителя. Открытый путь и новая вершина, тайна тайн. Впервые от сотворения мира я — чувствую любовь к женщине.

(The Name оf Chaos — LP «Chaos Engines»)

— Я знаю, как включить старые протоколы Конструктора для остановки Машин Творения. Есть кодовая команды. «Имя Хаоса». По этой команде Храм встанет. Хаос больше не нападёт, потому что мир окружит Лабиринт, как вы и планировали когда-то. Не победа над Врагом, но вечный баланс между миром и Хаосом. Я скажу, если ты оставишь мне жизнь и дашь шанс выполнить задание нашего великого Господина, попытаться подчинить тебя себе.

— Говори.

— Люби меня. Ты первый закончишь — забудь обо всём, вернись к работе. Часовщик согласен простить тебя — и ты станешь служить, как служил раньше. Если первой закончу я, то скажу тебе это кодовое слово. Но тогда ты возьмёшь меня с собой. Если будет нужно — защитишь, если нет — дашь уйти, куда и когда захочу.

Вместо ответа Ювелир резко привлёк её к себе, Кода на мгновение потерялась, вспомнив эту его манеру, вспомнив, как однажды испытала это прикосновения, но этого мгновения он не заметил.

Хрусталь из одеяния Соблазнительницы полетел вниз, мелодично разбиваясь об пол. Позади её плеч взметнулись вверх два механических крыла, и она воспарила вверх к куполу, поддерживая своего любовника и противника так, будто демон ничего не весил. Крылья… не видимые до сих пор Ювелиром, несомненно, являлись подарком Конструктора, образцом его технологии, позволявшей нужным механизмам появлялся в определённый момент из ниоткуда. Как призрак-партнёр Танцующей с Тишиной, как оружие Часовщика. Эти крылья — образец идеального мастерства. Эти крылья…

(In Your Core — LP «Chaos Engines»)

Лунный свет лился на них через цветное стекло витражей, ставшее всё как одно красным, и топил сплетённые тела в алой части спектра, как в бездонном море, забывшем о своих берегах. Багровое стекло нагревалось изнутри, от температуры рассыхалась и падала вниз неровными хлопьями краска, придававшая им ранее искусственный цвет. Слёзы Железного Ворона, метавшегося над трупом своей возлюбленной, ставшие этим морем, толкали любовников друг к другу в единственном порыве исступлённого отчаянья, броска от страха к страху в поисках несуществующего спасения. Оно казалось почти осязаемым, почти на кончиках пальцев, под этим кровавым светом серебряной луны.

— Всё может закончиться так просто, — шептала Соблазнительница, заходясь в крике наслаждения, но не разрешаясь в экстазе. — Я просто буду для тебя ею. И я уйму твою боль, пролившись прохладной водой на твоё горящее сердце. Просто позволь мне держать своё сердце, и я не подведу, я не подведу тебя никогда больше.

Тепло дыхания окатывало волнами шею Коды, против её желания вытягивая из прошлого события ночи, воспоминания о которой пылали в памяти Коды горьким вкусом неискупимой ошибки.

— Там, внутри, у тебя пустота, очень темно и страшно, — шептало это тепло голосом Ювелира, — из груди твоего тела, прекрасного, как лик Создателя, открывается провал прямо в Бездну. Ты лживая, и только надрыв и тьму я чувствую у тебя внутри.

— Ты хочешь изменить этот мир, — насмешливо ответила Кода, — но он идеален. Ты знаешь об этом так, как никто об этом не знает. Зачем тебе разрушать идеал?

— Этот мир — машина, и я хочу выйти за его пределы. Увидеть иначе, чем машины видят.

— Но этим ты отлучишь себя от жизни. То, что не машина — не живёт, оно мёртвым болтается там, вне Храма, и кричит, когда его вырывают и обращают в мир. Такое существование — суть ужас собственной безысходной непреложности.

— Я понимаю теперь то, чего не понимал никогда. Вижу то, чего ещё никто не изобрёл: не имеющее названия и определения. Но я чувствую это — это оно рвёт меня изнутри. И я хочу видеть то, что само выбирало бы себя.

— Так посмотри на моё лицо! Я создала себя сама! Механоид, которым я родилась когда-то, совсем не похож на то, чем ты сейчас обладаешь.

— Мне всё равно. Я вижу пропасть в твоём сердце. Она вопит об одиночестве громче, чем сама безнадёжность, и мне жаль тебя, Кода.

Кода чувствовала, что её враг злится. Движения стали грубыми, резкими. Очень, очень сильными, очень глубокими. Она контролировала всё. Пусть он делает то, что хочет. Именно то, что хочет — хорошее или плохое, всё равно, ведь тогда он будет в её власти. Соблазнительница продолжила шептать, держа Ювелира в своих объятиях, механическими когтями глубоко царапая кожу на спине, причиняя максимальные неудобства и побуждая его бороться. Сильнее. Глубже. Проникая. Под её контроль.

— И тем не менее ты заключил со мной сделку. Ты ласкаешь меня не из принуждения. Ты согласился, потому что ты захотел. Потому что ты так же, как и все мужчины этого мира и этого Храма, просто меня захотел. Похотливо и прямо. Ты мой! Прячь от себя свои мотивы, ты не знаешь, чего ты хочешь — ты отчаялся себя понять. И в этой безнадёжности ты обнимаешь меня так, будто я твой последний шанс, безумец, — шепнула она, и крылья замерли, больше не поддерживая их в воздухе.

Она крепче сомкнула бёдра. Свободное падение на миг приняло их в свои острые объятия со звуком ветра и шёпотом взметнувшихся светлых прядей волос. А затем они приземлились на алтарь, что стоял посреди бездны, прямо под очами Сотворителя, мудро смотрящего на них обоих и скорбящего о них двоих.

— Кода, я не могу тебя любить, — произнёс Ювелир, дотронувшись до белой кожи Коды чуть дрогнувшей ладонью, — сними свою тысячу масок. Я хочу видеть тебя, — и в его негромких словах застенчивой тенью из тысячи ликов нежности мелькнул тот самый единственный, которого Кода всегда ждала.

— Я помню, — бесцветным голосом начала Соблазнительница, не подавшись навстречу его ладони, не взывая к жалости. Снова взглянув в лицо Ювелира, она на какой-то неосязаемый, неузнанный ею миг думала о себе — и больно, больно было признавать за собой свои чувства, так холодно… — Я помню, как из зеркала смотрела на меня девушка. С веснушками на полных щеках, с коричневыми волосами. Я помню, как она смеётся, глядя на себя, весёлым, заливистым смехом, но какая она внутри, я уже не могу вспомнить. Я слишком долго делала себя такой, какой меня хотели видеть.

Кода всё же прильнула ближе к ладони Ювелира, и её тело под ним расслабилось, отпустив себя в тепло своего горя.

— Тогда смотри, — чуть слышно шепнул демон, и из глаз Коды хлынули горячие слёзы, набегающие друг на друга. Стальные крылья подрагивали чуть заметно, будучи распростёртыми по сторонам алтаря над тёмною пропастью бездны. — Я не разделю с тобой свой мир. И этот алтарь — не для нашей любви, понимаешь? Но я восхищаюсь твоей силой, Кода, прошу, поверь в меня, и я буду твоим защитником, которого ты не знала, я буду твоей опорой, которой ты никогда не имела. Твоя душа — не алмаз, и ты не стоишь даже одной слезинки моей возлюбленной, но я пойду ради тебя против Часовщика. Против Храма и всего мира. Я буду драться, и мы вдвоём завоюем то, чего никогда не имели. Право выбирать себя самим. Без масок и лжи.

Каряя радужка зрачка Коды, обрамлённая белком, покрасневшим от слёз, нашла лицо Ювелира, но осталась расфокусированной, будто не видела того, что происходит вокруг. На неё, словно из одной ей видимого зеркала, смотрела девушка-механоид с огромными карими глазами и смешным веснушчатым носом. Из-под водопада коричневых волос подплёскивала медью механическая часть уха. Кода смотрела сама на себя, и пропасть между ней и ней опаляла могильным холодом.

В этот момент душа Коды раскрылась, достигнув пика своего Дара, вобрав в себя всю полноту бескрайнего одиночества женщины сильной, как основа самого мира, страдающей вечно оттого, что никого в мире нету сильнее неё. Она могла вдруг поверить Ювелиру, ведь демоны так постоянны, а Ювелир создан не для того, чтобы лгать. И эти слова её любовника, лживые и жестокие в своей правдивости, как ключ к замку, отворили её для него. Она не поверила ему, и он, конечно, её предал, но он её угадал.

— Имя, — раскрылись её губы, но рука Ювелира уже держала её сердце. Кровь тёмным потоком струилась с алтаря в бездну, проходя по краешку механического крыла. — Хаоса… — инертно произнесла она, уже осознавая, что проиграла. Её губы ещё раз разомкнулись и сомкнулись, произнося заветное слово, но звук поглотила кровь, что пошла горлом и задушила её.

Искажённое гримасой омерзения, лицо Ювелира ненадолго обратилось к изваянию Создателя, чей каменный лик всё так же неизменно смотрел на свой алтарь, а потом вновь обратилось к Коде. Теперь Отец этого мира с неизбывной добротой в окаменевшем взгляде наблюдал, как обнажённый демон перевёл от трупа прекрасной женщины свой взгляд к алым витражам. И, уже ни слова не говоря, не обращаясь ни к Храму, ни к господу, он так и смотрел вверх, стоя на коленях на алтаре-над-бездной.

Глава 5

Довольно долго Дракон молчал. Филигрань серебристых чешуек на мерно вздымающихся боках тускло поблёскивала в рассеянном свете.

В Храме чувствовалась сырость, прохлада и необыкновенная тишина. На камнях, похожий на слёзы, оседал утренний туман. Витражи ещё рефлексировали вслед за Садовником и сейчас казались совсем прозрачными — Железный Ворон выбился из сил и ничего не чувствовал этим утром. В этой мягкой прохладе таилась лукавая тишина и свежесть, что так ласково обманывает своим благополучием.

Дракон пришёл несколько часов назад и теперь лежал на полу Святилища, положив на передние лапы огромную голову. Он ожидал страшного, но этого ещё не произошло, и потому он просто наслаждался светлой чистотой воздуха и прохладой. Его друг сидел рядом, по своему обыкновению привалившись спиной к железному боку Хранителя и отстранённо рассматривая прозрачные витражи высоко под потолком.

— Когда мы молчим и ждём чего-то, мы ждём плохого, мой друг. И я боюсь, что мне придётся скоро прощаться с тобой, — нарушил молчание Дракон.

— Я убил Коду, — вместо ответа сообщил ему Ювелир.

— Иногда, спасая свою жизнь, нужно отнять чью-то чужую.

— Я убил её из Предназначения, но ещё и потому, что захотел. В один момент что-то поднялось изнутри меня. Какая-то волна неизбывной горечи, чёрной… как мазут. Как чувство нечистоты. Как ненависть. Но только к самому себе, не к ней, понимаешь?

— Нет, — Дракон поднял голову и посмотрел на друга, — я не понимаю тебя.

— Я вдруг стал ненавидеть этот Храм и всё, что с ним связано, а самое главное — себя, — попытался объясниться Ювелир. — Как будто бы во мне его маленькая копия. Такая же… механическая, отлаженная, чистая, а я её за это ненавижу всей своей душой.

— У демонов нет души, — Дракон вправду не понимал, и в последние два дня Ювелир стал пугать его своим поведением.

Дракон боялся, и боялся небезосновательно, что прежде чем бриллиант в его сердце окончательно сточится, он потеряет всех близких в этом Храме для него существ. Хороших отношений между Хранителем и Часовщиком не сложилось, Линора мертва, мертва также и Кода. Они плохо ладили, но Соблазнительница, конечно, являлась частью мира, с которым Дракон ассоциировал себя. Дерзкая и неделикатная, иногда откровенно жестокая, она всё же — из страха или собственного желания — защищала Дракона. Он бы не возражал против того, чтобы перед смертью поговорить с ней, если никого не окажется рядом, однако она ушла прежде него.

Сейчас у Дракона остался только Ювелир. А Ювелир сходил с ума. Предвидел ли это заранее Центр? Спланировал ли Центр это?

— Мне начинает казаться, что я больше не демон, — ответ Ювелира вернул Дракона из секундной задумчивости. — Я думаю, что душа у меня есть, потому что она нестерпимо болит. И мне хочется бежать во все стороны одновременно, и… я не знаю, как это описать словами, но сейчас так пусто внутри.

— Это просто любовь, — отстранённо обронил Хранитель. — Это чувство на смерть, но смерть она преображает, она находит в ней мир и побеждает собой под конец. Всегда считалось, что ты не способен к любви. Что же… Теперь мы все познаем суть твоей любви.

— Я хотел уничтожить этот Храм. И Кода хотела сообщить мне код старых протоколов Конструктора, так и не отрытых им мне в Войне Теней. Имя Хаоса. И сказала бы мне, если бы… успела. Но я её убил, может, чтобы защитить Храм от самого себя.

— Ты не сможешь этого сделать, никто не сможет, — спокойно сообщил ему друг.

— Меня убьют.

— Да, — согласился Дракон. — Это самое верное решение сейчас. И отчасти оно — твоё.

— Я тебя предал, — прямо сообщил Ювелир и, помолчав секунду, продолжил: — Мог достать алмаз и не достал, потому что влюбился в девушку, чью душу следовало для этого забрать. Я ведь никогда не увижу её снова, а ты — мой единственный друг. О чём я думал, как я посмел так отнестись к тебе?..

— Ты надеялся на душу Линоры? — предположил Дракон.

— И да, и нет. Она не подходила. Я знал это. Но когда я шёл к ней вчера, я так хотел ошибиться и думать, что это жертвенность в любви и я успею тебя спасти. Я просто очень хотел, чтобы это оказалось действительностью. Чтобы правда подстроилась под мои представления о должном. Никогда со мной ранее такое не случалось. Мне показалось: то, что я сделал для этого места, Храма, мира — всё это даёт мне право на… я не знаю, как выразиться. Вероятно, счастье, а может, прихоть. Но нет. Я думал о себе, вот и всё.

— Редко я с тобой соглашаюсь, — Дракон сделал многозначительную паузу, — но тут ты прав. Хотя… это, наверное, к лучшему. Умереть за то, что считаешь важным, — лучше, чем никогда не знать подобного смятения, и это… это имеет значение, друг мой. Это как причастность Творению. Я ведь тоже когда-то любил. Ты помнишь — это механическая роза. Она расцвела… и увяла. Пара дней, а мне они кажутся самыми настоящими из тех, что я прожил. Я ходил к Конструктору, спрашивал, может ли он что-то сделать, чтобы я мог пролить слёзы о ней…

— …а он сделал с твоими слезами то же самое, что и с крыльями Коды? — попробовал угадать Ювелир.

— Нет. Он сказал, что когда прольётся слеза дракона, Храм падёт.

— Странно, — отозвался Ювелир, — мне казалось, я не рассказывал ему об этом.

Сказав это, демон, вздохнул и растянулся вовсю на боку Дракона, как он делал в редкие минуты их праздных встреч. На секунду ему показалось, что мир стал прежним и что его брат ещё жив. Обречённость никуда не исчезла, но оттенила другое ощущение — единение с настоящим, дарованным.

— То есть… простишь мне свою смерть в память о механической розе.

— Нет, — Дракон вздохнул и продолжил медленнее. — Я не знаю, смогу ли я простить тебя тогда, перед самой смертью, когда мне будет страшно и одиноко, но сейчас мне легче думать об этом. Я думаю о своей розе и о звёздах, и теперь я так же стану думать о тебе. Ты действительно хочешь, чтобы всё стало так, как твой безумный брат этого хотел?

— Нет, он хотел нового мира. Чего-то неизведанного. А я… хочу оставить всё как есть. Начать жить. Возможно… даже встретиться с той девушкой. Полюбить её смертной любовью, как мой безумный брат любил своих жён.

— А тебя не пугает результат исполнения это цели? Ты хочешь, чтобы твоя возлюбленная жила в мире, где все вокруг потеряли цель своей жизни? И делали что-то бесполезное… Например, строили бы дороги, что никуда не ведут, только чтобы занять себя, спрятаться за работой, как за стенами, способными спасти их от действительности, но потом всё равно сходили бы с ума?

Ювелир промолчал, а Дракон после непродолжительной паузы стал развивать свою мысль дальше:

— Ты думаешь, что каждый хочет жить собственной жизнью, но это не так. Все хотят, чтобы мир оставался понятным. Прячутся за его жестокостью, как за щитом, как в доме. Они не хотят себя знать — им это не нужно! Боязнь самим отвечать за свою жизнь — это как боязнь открытого пространства: присуще всем, кто прожил всю жизнь в окружении стен. Они хранят себя от себя в тайне, но не потому, что они плохие. Они просто хотят жить и радоваться. Простое желание для простых существ. Когда сюда ворвётся Часовщик, когда мы встанем друг против друга, ты не будешь бояться того, что ты ошибся, что всё зря? Что все, кого ты ценил, умерли из-за тебя, и умерли втуне? Ты останешься один на один с очень нестабильной, непонятной и просто опасной штукой — с самим собой. Я прошу тебя: если ты можешь, отступись.

— Я… — Ювелир закрыл глаза, отвечая честно и осторожно подбирая слова, — я буду этого бояться. Но есть разница между тем, как буду бояться я и как уже сейчас боятся они. Ты понимаешь, существует разница между тем, чтобы жить так, как живёшь, без возможности и права себя понять, и жить, выбирая себя каждую минуту.

— Ты влюбился и проснулся к сознанию, — заключил Дракон. — По сути, теперь мы даже не знакомы… В чём твоё Предназначение?

— Я не понимаю, о чём ты, — попытался уйти от ответа Ювелир.

— Зарю этого мира встретили три демона: ты, Конструктор и Часовщик, — пояснил Дракон не терпящим возражений тоном. — Без Конструктора невозможно построить Машины творения, без Часовщика — благословить их на шаг вперёд. Я хочу у тебя узнать — и говори честно, потому что жить нам осталось недолго, — что ты делал во времена, когда не существовало ни одного механоида и их сотворение даже не планировалось?

— Я — первый из нерождённых, так же, как Конструктор и Часовщик. Просто… — Ювелир помедлил, подбирая слова, — Конструктор знал, как ему создавать, но не знал что. Часовщик чувствовал свою ответственность перед Создателем, но как выразить её… вначале не мог придумать. Они оба нуждались в общей идее, вдохновении, как смелости идти вперёд и ошибаться. Отвергать неверное.

— Ты — длань вдохновения, — горько усмехнулся Дракон.

— Я просто ремесленник — делаю что умею. Тем более, когда появились механоиды, я будто… вспомнил то, что всегда знал, и сосредоточился только на своём Предназначении. А пока их не существовало… я имел другое Предназначение. Конструктор… Он считал, что до создания механоидов я являлся великим демоном, достойным уважения без всяких сомнений, а после стал лишь бледной тенью того, сотворённого изначально, существа. Но мне так не кажется. Если сравнивать со светом, то вначале Сотворитель подарил Храму и миру лишь один, пусть и мощный источник, но он светил только вперёд, а этого мало. Теперь же этот свет струится отовсюду, отражается, преломляется, непредсказуемо меняет цвета, и делает этот мир… красивым.

— Он любил тебя больше всех остальных, но…

— Я знаю, — Ювелир рассеяно проверил карманы, но табака, конечно, нигде не оказалось. — Ты можешь и должен думать о моём мёртвом брате плохо. Но он… Это была просто ещё одна реплика в долгом разговоре.

— После этой реплики тебе очень повезло, что…

— Он не хотел причинить мне зла. Он знал о моих непостроенных Храмах больше, чем я сам, — оборвал Ювелир друга. — Вот и всё, что тебе следует помнить о тех событиях.

— Ты умер вместе с ним, я всё больше убеждаюсь в этом, — холодно отметил Дракон, подняв взгляд вверх, на багровые витражи Храма. — Наверняка после смерти моего создателя и твоего брата произошла корректировка мира, касающаяся тебя, но мы не заметили из-за твоих ран. Именно поэтому ты теперь и испытываешь эту свою… любовь.

— Так же и ты относишься к моей мечте о любви серьёзней, чем я мог когда-либо посметь, — отметил Ювелир. — Внутренне вы очень похожи с твоим создателем и моим братом.

— Я думаю, Часовщик сделает те же выводы, — согласился Дракон. — Творение скоро завершится. Творение мира как война, и в мирной жизни не нужны будут воины. Такие, как ты и как я. Пришло время нам с тобой умирать, друг мой, — завершив эту мысль, Дракон сделал паузу, а потом обратился к демону, склонив к нему украшенную филигранью голову: — Послушай, после создания механоидов ты вспомнил то, что всегда знал. Это похоже на то, что ты испытываешь сейчас?

— Нет… Вероятно, что-то общее и есть, но не то. Я не знаю, как это выразить. И мне остаётся только надеяться, что я смогу защитить Храм так же, как и Безумный Конструктор, от самого себя — умереть в собственной ловушке. Если это — корректировка мира, то я не согласен с этой корректировкой. Хотя и не могу её оспорить.

Зал заполнился охранниками мгновенно. Всего секунду назад зал казался пустым, и вот сейчас Ювелир стоял, окружённый, словно стеной, изогнутым телом Дракона. Хранитель мог защитить своего друга от этих мастеров. Ювелир мог исчезнуть и переместиться в любую точку Храма и мира по своему желанию, но всё вышло иначе. Он знал: сбежать так, чтобы Дракон избежал гнева Часовщика, он не сможет. А значит, не может бросить друга одного. Тем более мир слишком мал для того, чтобы скрыться в нём от первого демона Храма.

— Захватить! — Громкий призыв, прозвучавший со стороны алтаря, взывал к Дракону.

— Не выйдет, пока я жив, — глухо ответил Дракон. Его железное тело ощетинилось, надёжно скрывая Ювелира от стрел и мечей. — В Храме нет оружия, способного повредить мне. Эта жертва не ваша.

Из множества охранников появился Часовщик, сразу же оказавшись в опасной близости от Дракона. Он посмотрел туда, где, защищённый от стражей телом Хранителя, стоял безоружный Ювелир.

— Ну что же ты не умоляешь меня не отдавать команду твоему другу тебя убить?

Ювелир закрыл глаза, завершая анализ ситуации. Он знал, к чему приведёт эта команда. И из страха, но не за собственную жизнь, а за хрупкий самоцвет в механическом сердце Дракона, не мог позволить себе этого допустить.

— Я умоляю вас, мой господин, Говорящий с Создателем…

— Ты отрекаешься от своей ереси? — процедил Часовщик. Одна шестерёнка застыла, не успев зацепить зубчик другой.

Дружба Ювелира с Драконом являлась мощным рычагом давления на обоих. Храм знал много битв и ожесточённых противостояний, так же как и иных опасных ситуаций, и во всём и всегда Ювелир и Дракон до последнего защищали друг друга, и даже больше. Ювелир сносно умел сражаться, делал это при необходимости, но воином так и не стал. Тем не менее его одного можно смело ставить в честном бою против кого угодно, если за спиной демона будет нуждающийся в своём друге Дракон. Выстроенная Часовщиком логическая цепь могла спасти Ювелира. Всё могло получиться. В последний раз.

— Я признаю свои преступления, но они — только моя вина. Отпустите Дракона, и я предам себя в ваши руки с лёгким сердцем, мой великий господин.

— Ты… отречёшься?

Демон не ответил сразу, боясь, что при согласии соврёт и Часовщик почувствует эту ложь быстрее самого Ювелира. И это промедление Часовщик истолковал как молчание. Резкое движение — и шип, одно из множества тайных орудий Дракона, взметнулся из скрытого паза и прошил тело Ювелира насквозь у плеча, немного не достав до той точки, где он отделил бы голову демона от тела с зачаровывающей лёгкостью. При обратном движении он, оставляя в теле яд и драгоценный камень-блокиратор, притянул бы демона к металлической коже Дракона, где его уже поджидали сотни маленьких шипов, но демон, зная об этом боевом свойстве Хранителя, собрал все свои силы и устоял на ногах.

А потом все шипы исчезли. В борьбе со своей природой Хранитель оскалился, обнажив свои смертоносные зубы, и одним мощным движением тела смял охранников, освободив Ювелиру дорогу. Демон прекрасно знал: попавший в рану яд уже начал своё действие, и камень-блокиратор сводит к нулю все его естественные возможности демона, и способность мгновенного перемещения в пространстве в том числе. Нужно бежать.

Как преступнику, преследуемому механическими гончими. Выход виднелся не так далеко. И он мог до него добраться, а там, юркнув в одну из многих галерей Храма, скрыться от погони, пользуясь тем, что никто не знал это здание лучше, чем Ювелир. И эту секунду, этот момент, последнюю возможность на спасение демон потратил, бросившись к Дракону, к его морде, уже лежащей на каменном полу.

Яснее всех звуков мира слышал Ювелир, как раскрошился, стараясь превозмочь самую суть Хранителя, старенький бриллиант в механическом сердце. Демон дотронулся до друга, проведя по его голове ладонью.

— Выход в другой стороне, — слабо сообщил ему Дракон.

— Держи, жестянка бестолковая, — ласково сказал демон, незаметным движением положив свой маленький бриллиантик к краю глаза друга, — держи. Всё здесь кончается.

Когда Ювелира схватили, они с Драконом, по прихоти случайности, ещё могли видеть друг друга. Демон слабо улыбнулся, увидев, как успокоился в смерти Хранитель, когда из его глаза потекла освободившаяся из алмазного плена, единственная на двоих нежно любимых Ювелиром существ слеза. Мир изменился. Мир летел в пропасть.

Часовщик подошёл к Ювелиру, молча вынув стилет. Молодым вновь стало его лицо, ясными светлые глаза, и седина в волосах больше не белела. Если бы они стали врагами, если бы они ненавидели друг друга, то Часовщик помедлил перед тем, как убивать. Возможно, он уступил бы желанию почувствовать свой триумф, и у Ювелира осталось бы время что-то придумать, неизвестным усилием избавиться от блокиратора и мгновенно переместиться хоть куда-нибудь.

Но теперь для Часовщика бунт Ювелира стал просто песчинкой, попавшей в часовой механизм и испортившей несколько хороших деталей. Теперь их связывала лишь мелочь, просто преодолённый страх из прошлого. Детали жаль, но это просто детали. Речь теперь шла только о Храме. Причину поломки следовало устранить, а тратить на это лишнее время — глупо.

Рика ворвался в импровизированную контору мастера, расположенную в расширенной монтажной люльке под самым куполом Зала Творения и накрытую несгораемой тканью так, что она напоминала небольшой висячий шатёр. От резких движений молодого механоида люлька начала раскачиваться, и мастер даже инстинктивно поднял чайную пару над столом, оберегая бумаги.

— Если вы себе такое позволяете, юноша, значит, на это есть очень веская причина, — не спеша произнёс мастер.

— Да, — ответил механоид, переведя дыхание. — Работы по установке купола остановят.

— Очень интересно. Могу я узнать — откуда такие сведения? — мастер устремил на помощника скорее насмешливый, чем встревоженный взгляд. Стоявшая на столе лампа нежным оранжевым светом обнимала пространство вокруг. Более яркие искусственные источники света в Зале Творения не работали.

— Храм пережил попытку переворота, все заговорщики убиты.

— Ну, это же замечательно. Тогда почему вы, мой юный помощник, так запыхались?

— Говорят, их возглавлял Ювелир, — механоиду показалось, что он вывалил свою новость, как содержимое чана с расплавленным железом.

— Ну, что ж, — мастер поджал губы и посмотрел на чертежи. Медленно перебрал их, выбрал один и сделал кое-какие пометки. Помешал чай, попробовал, поморщился и добавил туда подсластителя, а затем ещё серого концентрата. Попробовал снова и, удовлетворённо на этот раз кивнув, углубился в работу. Через несколько минут он поднял глаза на своего помощника.

— Чего вы ждёте?

— Ваших… указаний… наверное.

— В какой связи я должен давать некие новые указания?

— Но… работы…

— Кто-то их остановил?

— Нет.

— Тогда идите и выполняйте свои обязанности.

Механоид повернулся, чтобы направиться к выходу из тесной конторы.

— Погодите, — поспешно окликнул его мастер, — подойдите, сядьте. Чай будете?

— У вас нет второй чашки, — буркнул молодой механоид.

— Это не беда, вот держите, — мастер подвинул свою чашку на середину стола, — он сладкий. С кисленьким. Вы кисленькое любите? Будем пить из одной чашки и… у меня где-то завалялось что-то вроде печенья… знаете, его делают сразу таким сухим… для удобства, чтобы брать с собой… Держите. Только чертежи, чертежи… умоляю вас…

— Да, да. Я буду аккуратен.

Мастер сокрушённо вздохнул и замолк.

— Вот что, — снова начал он, — демоны приходят и уходят. Они не бессмертны так же, как и мы, просто их квазиорганические тела не снашиваются. Вы узнали о том, что парочка из них мертва — так это просто случайность. Скоро на их место встанут новые. Без всяких сомнений, то, что Ювелир станет новым, конечно же, очень плохо. Преемственной памяти у них нет, ему придётся восстанавливать многие знания, но это для нас не катастрофа. Господин… Ювелир… прошлый Ювелир говорил мне, что пришлёт своего подмастерья, так что мы получим всю необходимую поддержку.

— Откуда вы всё это знаете? Про то, как заменяют демонов?

— Мне очень много лет. Очень, слишком много. И однажды я работал вместе с господином Ювелиром, вот так же, при его поддержке… Вы знаете про заброшенные города? Про запретные города?

— Да… Слышал немного. Так, страшные истории перед полнолунием.

— Я бывал там, когда они ещё считались обычными, как ваш родной рабочий город. Красивыми, — мастер сделал неопределённый жест. — А потом случился бунт Безумного Конструктора. Он хотел создать на их базе альтернативу Храму.

— Его убили, и появился новый прямо у вас на глазах?

— Более-менее. Я работал под началом мастера Ювелира в те годы. Мы входили в эвакуируемые города, когда все бежали из них, а моя группа устанавливала самоцветы, генерирующие защитные поля. Щиты от яда для всего остального мира. Безумного Конструктора убил Часовщик, после того как Дракон загнал его в угол — это я слышал от мастеров-воинов. Наверное, сейчас так же убили и господина. Блокиратор под кожу, и дело с концом. Значит, такова судьба.

— Вы видели это всё? — Рика подвинулся к столу, не отрывая взгляда от мастера.

Старик поглядел на него, улыбнувшись трогательному наивному восхищению, струившемуся из взгляда юноши. Казалось, он уже забыл, почему пришёл в контору и отчего совсем недавно так переживал: теперь он хотел услышать настоящую историю, породившую пересказанные сотни раз страшные сказки.

— Вас тянет к необычному? — Мастер хотел сменить тему беседы, но кроткий свет настольной лампы бросал странные тени на чертежи. Они будто танцевали, будто уже сами собой что-то рассказывали старику. — Хотите историю перед полнолунием… Хотя полнолуние уже закончилось — это, получается, история после полнолуния, и, вероятно, поэтому она будет не очень страшной. Много лет прошло… И у меня об этой поре только светлые воспоминания.

В то время господин Ювелир одновременно обучал достаточно много учеников, почти целый класс. Я это узнал как раз тогда, когда мы собрались на инструктаже, перед тем как войти в эвакуируемые города. Я уже тогда представлял собой пусть молодого, но достаточно сносного специалиста по защите помещений от воздействия внешней среды и хорошо знал типовые здания и планировки. Группа господина Ювелира состояла из его личных учеников — они все отправились добровольцами.

Тогда я познакомился с госпожой Айлин, одной из его молодых учениц. Он, увидев в ней талант инженера-огранщика, взял на обучение ещё в детстве. Она напоминала мне ясное летнее утро. Нежную золотую зарю, озарившую мою душу.

Я помню, какой страх мы испытывали там, пока разворачивали систему защиты внешнего мира. Сковывающий душу ужас. Никто и не надеялся, что запретные города уцелеют — мы боялись, что оружие, что держал у себя Безумный Конструктор, уничтожит весь мир. Господин уходил от прямых ответов на вопросы о разрушительной мощи этого оружия, и от этого воображение рисовало нам жуткие картины. Над городами уже высился скелет будущего Храма. Храма Хаоса, как мы называли его. Жители бежали, бросая даже машины. Бои велись на улицах и внутри зданий. Мы чувствовали — мы защищаем мир, мы… противостоим Хаосу так, как делают это сами Машины Творения, мы благословенны. Однако мы всё равно боялись смерти.

Но вот мы завершили развёртку сложнейшей сети защитных камней с единым камнем-ключом в крупном здании города. Господин отослал нас назад, в тыл, решив, что оставаться нам слишком опасно. Мы выбрались под прикрытием небольшой группы мастеров-воинов с механическими крыльями.

Мы ждали на железнодорожной станции, где рядом раскинули полевой лазарет. Мы, я и моя Айлин, смотрели в сторону запретных городов — они находились вдалеке и ниже, хорошо просматривались с крыш станционного городка.

Прогремел взрыв. Мы теперь ясно видели периметр щита, поскольку его полусфера удерживала ударную волну. Мы смотрели на то, как беззвучно растекается по невидимой кромке густой огонь. И почти сразу же мы услышали о нашей победе. В порыве радости Айлин обняла меня, и я запомнил, как пахнут дымом её волнистые светлые волосы, как светятся ясные глаза.

Мы ждали всю ночь, и к утру, ещё раньше рассвета, начали прибывать поезда, транспортирующие до Храма. На станции шумела большая многоголосая толпа, и нам велели сразу же проходить в вагоны. С нами тогда ехали мастера-воины. Общий вагон — место для разговоров, сами наверняка знаете, а нас переполняло любопытство.

Один из воинов сразу же затеял рассказ. Говорил он много и долго, но особенно этого механоида, по его словам, поразило то, как группа господина Ювелира смогла защитить «стратегически важный объект», как он сказал. Защитить, погибнув в полном составе. Солдата восхищало то, что последний из группы — Ювелир — погиб за секунду до того, как основные силы — группы под командованием Часовщика и Дракона — предотвратили захват объекта. В этом он видел высокое искусство, беспощадный, но точный расчёт.

На мою Айлин стало страшно смотреть, когда она услышала последние слова этого мастера-воина. Расстроилась вся наша группа, но многие, как я, плохо знали господина, а другие знали, что новый демон всё равно придёт. Но это не про мою Айлин. Стараясь не показывать свою глубокую боль, она устроилась у окна, я сел рядом с ней и почти набрался смелости заговорить, но отчаянье в её глазах осекло меня.

Конечно, она не посмела проявить свои чувства. Но теперь я уверился, что её преданность учителю и господину в действительности имела более глубокие мотивы. Не для меня билось сердце моей милой маленькой огранщицы.

Поезд тронулся, и мы начали обратный путь к Храму. Состав отходил от платформы, а над миром занималась рассветная заря. Я помню, что я смотрел на зарю и чувствовал так полно и ясно этот железный мир. Как механоид, вдруг научившийся дышать, я чувствовал, как жизнь проходит через меня, перетекает, пронизывая небывалой лёгкостью, как счастьем. Мы въезжали в утро, усталость сказывалась на нас, и разговоры понемногу утихли. Задремала и моя милая. Набравшись смелости, я тихонько дотронулся губами до её волос. И так поезд мчался мимо городов, а я… жил.

Мы прибыли в Храм через неделю пути, и за это время я сблизился с моей ненаглядной. Мы стали как лучшие друзья, и я уже надеялся на возможное счастье. Я понимал — нам предстоит долгий и трудный путь к нему, ведь рана в душе моей трепетной Айлин ещё кровоточила. Ей только предстояло переменить весь свой жизненный уклад, но я более всего хотел сберечь её от горестей этого пути, скрасить его.

Вы, конечно, знаете, что господин Ювелир не погиб тогда. Получил серьёзное ранение — но что это для демона? Он пришёл лично встречать свою группу на Храмовую станцию, как нас с вами вчера утром. И тогда рухнули мои надежды, посмевшие так неосновательно окрепнуть за время пути. Моя Айлин засветилась, как маленькое солнце. Моё солнышко.

Все радовались встрече — ученики собрались вокруг своего мастера тесным кругом, а я не посмел подойти. Тем не менее господин поздоровался с каждым, и я получил своё приглашение работать в Храме. Секунду я боролся с искушением — искушением жить рядом с Айлин, но так горели её счастливые глаза, что я не посмел омрачать своей страстью её мир. Я ушёл.

Оформив все необходимые документы, я напросился на поезд, уходивший немедленно. Когда я проходил к своей платформе, я видел — Ювелир со своими учениками всё стояли на перроне, что-то горячо обсуждая. Кое-кто уже достал блокнот и делал наброски. Айлин заметила меня. Она подбежала — яркая, чистая, светлая. Она хотела попрощаться, хотела объяснить, почему так мало уделяет времени мне перед нашим расставанием, но говорила без умолку только о новом устройстве, что описывал им Ювелир. Чудесном устройстве, удивительном… вот этом, — мастер показал на разложенные на столе чертежи. — Купол лепестковой развёртки, — произнёс он, задумчиво постучав по бумагам узловатыми пальцами. — Его путь от идей до сегодняшнего дня занял шестьсот лет. Все эти годы я прожил вопреки всем разумным пределам жизни, провожая в смерть одного за другим своих учеников. Аварии на объектах, прожитые годы, проекты, казавшиеся мне вершиной моего мастерства, — всё это проходило, а я оставался жив, как заговорённый, как проклятый за свою любовь к Айлин, проклятый Ювелиром на неспособность полностью раскрыть свой талант, проклятый самой смертью.

Но тогда, на железнодорожной платформе, поцеловав Айлин с дружеской нежностью в лоб, я отправился к своему поезду. Так вышло — он тоже уходил на рассвете. И мне бы грустить, но я чувствовал лишь светлую лёгкость тогда. Я примирился с судьбой, и где-то в глубине моего сердца тоска уже тогда менялась местами со счастьем от моей долгой-долгой дороги.

Остальные ученики Ювелира со временем стали мастерами и ушли из Храма — это я узнал, когда встречался с ними на других объектах и несколько раз получал назначение в Храм. И лишь Айлин до своей смерти осталась подле него. Там её истинное место, и я не посмел увидеть её вновь. Конечно, Ювелир так и не заметил, какая досталась ему драгоценность. Для него она просто ещё один механоид. Для меня — моя судьба единственная, моя судьба.

— Я не знал, что у демонов бывают ученики.

— У нерождённых не бывает учеников так, как это бывает у мастеров. Мы, те, кто стареет и уходит, — мы надеемся, что кто-то из молодых придёт на наше место, когда нас не станет. А демоны просто выращивают себе помощников. Когда их нужно много — их много. Когда они не нужны — их вовсе нет. Нельзя сказать, что демоны вовсе не любят своих учеников. Просто они к ним относятся иначе, — тихо окончил свой рассказ мастер.

— Но всё же… как такое может случиться? Как кто-то может предать Храм? Даже безумие не может являться таким… таким несовместимым с естественным ходом вещей.

— Вполне возможно, когда… на это будет воля Сотворителя.

Механоид выглядел потрясённым, когда мастер произнёс это.

— Как?

— Тебе лучше знать, Рика, — мастер, прищурившись, посмотрел на своего ученика. — Ведь ты пророк.

— Я?.. Мастер, пророков, кроме Часовщика, не бывает, это выдумка.

— Пей чай. Я знаю, как отличить твои слова от чужих. Сотворитель каждому однажды задаёт свой вопрос. И вот он спросил меня. Через тебя. И я ответил.

— Но я… я… хотел…

— Просто пей чай. Нам предстоит много работы, мы можем отстать от графика.

— Чай невкусный, — доверительно сообщил Рика. — Вы знаете, иногда я слышу голос, — всё же рассказал он, держа еле тёплую чашку между ладоней. — Я не говорил никому. Боялся, что меня лишат работы и я не смогу тогда жить.

— И что он тебе говорит?

— Он всегда говорит: «Не бойтесь!», и… я не хочу, чтобы он оставил меня.

Глава 6

ГЛАВА 6

Демоны никогда не спят. Они всегда остаются в сознании, что бы с ними ни происходило. Они либо живы, либо мертвы. Но порой восприятие искажается, размывается и неверно интерпретирует происходящее. Иногда оно даже одевается в странную вуаль из полуреальных видений, стремящихся куда-то унести, как-то скрыть действительность. Однако чаще всего — и здесь Ювелир не стал исключением — этого не происходит.

Демон прекрасно помнил всё, что с ним происходило во время работы палачей. Понимал, осознавал, чувствовал в полной мере и молчал. Его не пытали. Часовщик ничего не хотел от него узнать. Его наказывали. Максимально жестоко, максимально болезненно, но он остался жив. Его не убили, и Ювелир понимал почему. Часовщик остановил свой стилет в миллиметре от сердца Ювелира, а затем отдал приказ переправить его палачам. Антидот против отравы, попавшей в рану вместе с шипом Дракона, Ювелиру дали уже в подземелье, и если воспоминания и путались, то только до этого момента, а потом всё стало слишком ясно, чтобы когда-либо забыть.

Анализируя воспоминания, Ювелир всё больше акцентировал своё внимание на том, что, вытащив стилет, Часовщик не отрываясь смотрел на статую Создателя. Возможно ли, что поступок Ювелир не явился предательством? Что сейчас опять шла корректировка мира, как при его Заре? Что наступали Сумерки мира и Часовщик об этом знал?

Глубоко в своих мыслях Ювелир пожалел своего ученика. Из-за демона оказались заняты все палачи, и никто не мог ему помочь справиться с собственным наказанием. Ювелир помнил и отметил для себя холодную решительность в глазах этого механоида, когда тот руками пытался порвать себе сухожилие ноги, уже разодрав ногтями кожу, мышцы. Палачи не доверили ему свои инструменты. Что же, он справится.

Никаких иллюзий. Каменный низкий потолок. Слишком низкий, чтобы подняться в полный рост, но Ювелир в любом случае уже никогда не смог бы встать. Естественные свойства, такие как регенерация, присущие ему, как и многим другим демонам, успешно купировались блокиратором. Ювелир пробовал говорить с душой, жившей в самоцвете-блокираторе, но камень молчал. Не шёл на контакт. Видимо, Часовщик нашёл способ ему запретить. Или душа сама по себе была такой. Неважно.

Если бы они с Часовщиком стали врагами и если бы Часовщик планировал растянуть мучения Ювелира на многие столетия, то сейчас за Ювелиром осталась бы маленькая победа. Но всё не так. Мир меняется. А Ювелир… не хотел никаких перемен.

Началась лихорадка. Нестерпимо хотелось пить, но воды, конечно, ему не оставили. Ювелир ещё пытался думать, анализировать, но под конец всё же бросил и просто сосредоточился на том, чтобы дышать. Это оказалось непросто, приходилось преодолевать какое-то внутреннее сопротивление, но всё же приятно оттого, что получалось. Ему казалось, что он ещё сражается за жизнь. Потом, по всей видимости, заглушенная регенеративная система дала окончательный сбой.

Боль ушла, но с ней ушли и все остальные ощущения. Дыхание по-прежнему давалось с трудом, но Ювелир начал отвлекаться от этого контроля и всё глубже уходить в своих мыслях от происходящего. Время играло на его стороне — если Часовщик не вспомнит о нём, то Ювелир может успеть умереть. Он почти против воли представил, что рядом его возлюбленная, что на той стороне, понимающе улыбаясь, его ждёт Дракон, что Линора, взяв крепко за руку Коду, передала ей, словно солнечный свет, свой дар прощения. Там ждал Конструктор. Жажда уже не мучила. Несмотря на то, что крупные раны палачи прижгли, по полу всё равно неспешно расползалось кровавое пятно. Привлечённые запахом, мелкие механизмы вышли за ликрой и плотью. Чуя смерть, они ничего не опасались.

Перед закрытыми веками встало видением последнее воспоминание о брате. Конструктор стоит, возвышаясь над коленопреклонённым, захлёбывающимся собственной кровью, идущей от проткнутых его же собственными раздробленными костями лёгких. Он стоит и заносит меч для того, чтобы обезглавить Ювелира, потому что больше уже ничего не может с ним сделать. Вот лезвие уходит на замах, и Конструктор, роняя из глаза солёную крупную каплю, ухмыляется: «Увидишь Отца — плюнь от меня в морду этому старому уроду». И дальше всё скрывает отводящее смертоносное лезвие крыло Дракона. Дальше Ювелир проваливается в неистовый мрак боли и слабости.

Ювелир глубоко вздохнул и открыл глаза. Потолок плохо виден. Чувство усталости манило, как мягкая перина. Всё встало на свои места. Ювелир умер.

Крепкие холодные руки с сухой грубой кожей крепко держали его за предплечье. И через эти руки в тело лилась нестерпимая боль, через них втекал в лёгкие обожжённый воздух и первозданный страх. Он так боялся Хаоса в начале времён, когда втроём с Часовщиком и Конструктором они наспех, путаясь и мешая друг другу, возводили из случайно выхваченных из Хаоса материалов первую Машину Творения. Дикий, концентрированный ужас, что всей своей неназванной силой противостоял их немощи. Ужас, довлеющий и не дающий мыслить, позволявший лишь действовать рефлекторно, отчаянно, сильно. И только нескладная Машина, постоянно ломавшаяся и делавшая не то, что нужно, помогала им противостоять этому безумию, она оставалась между ними и ничем. А сейчас её нет. Сейчас Хаос, Хаос один перед глазами. Не стенающий угнетённый зверь, терзаемый светом и железом, а хозяин, Враг этого мира. Воплощённое безумие, Отец всех существующих кошмаров. Хаос в лёгких, под кожей, он победил, уничтожил всё вокруг.

— Тише. Тише, — раздался над ухом мерзкий старушечий голос, — дыши. Вдох, — Ювелир рефлекторно подчинился, — выдох… — Ювелир не смог. Не получилось. Грудная клетка не слушалась. Не сжималась. Ну конечно же, она не могла. Там же Хаос.

— Эй, эй, не дёргай. Выдох. Давай. — Не получалось. К горлу подкатила паника, нужно вырываться, но он не знал как, а нужно, отчаянно нужно! Последовал удар, и воздух вышел из лёгких смесью кашля и рвоты. Ювелир понял, что упал, потому что руки опёрлись о твёрдую поверхность, и снова судорожно заглотил воздух. Выдохнуть опять не получалось, но страха стало уже меньше. Чьи-то сухие руки, больше напоминающие палки, обтянутые кожей, снова обняли, поддерживая его, и теперь он доверился, прижавшись к острому костлявому плечу, и, навалившись на него, выдохнул. И вдохнул.

Нос и лёгкие забил резкий неприятный запах подземелья. Как-то сами собой выступили слёзы. Не от запаха. И не от боли. Просто сами собой. И, третий раз вздохнув, Ювелир понял, что жив. Он обмяк. Совсем не осталось сил. Ужасно хотелось опять почувствовать эту зовущую усталость, закрыть глаза и отдохнуть.

— Всё, дышишь?

— Да, — шепнул Ювелир, стараясь сделать это чётче. Не вышло, естественно.

— Тогда слазь с меня, — проскрежетал ворчливо голос, и руки-палки оттолкнули его к стене. На счастье, тесная камера состояла из почти одного сплошного угла, и демон легко смог найти более-менее удобное положение, прислонив голову к боковой стене.

Перед глазами всё плыло, но, приглядевшись, он смог вполне сносно различить фигуру, сидевшую перед ним, как-то юродиво скрючившись. Мелкая, закутанная в дорого ценящуюся в миру лёгкую шерстяную ткань, покрывавшую тело в несколько слоёв. Старуха вечно мёрзла. Повсюду на одежде гранёный хрусталь из Сада и даже настоящие самоцветы. Из-под наброшенного на голову капюшона на Ювелира смотрели два тёмных, влажных, глубоко утопленных в худощавое лицо злобных глаза, сверкавшие в тусклом свете, что падал сбоку, из коридора между камерами.

Думать не выходило, но по телу разлилось какое-то тяжёлое спокойствие. Боль всё ещё не вернулась, но демон снова чувствовал своё тело. Ювелир всё-таки закрыл глаза и привычно быстро начал уходить внутрь себя, просто следя за тем, как курсирует вокруг него воздух и влага. Он снова умирал. Это казалось очень приятно. Именно то, чего хотелось.

— На, держи, — в него попало метко брошенное в голову нечто.

Прозвучало что-то знакомое, благодаря этому звуку Ювелир понял, что отчаянно нуждается в этом предмете. Плохо ориентируясь вокруг, будто с того момента, как он закрыл глаза, прошли столетия, Ювелир начал шарить в поисках этого предмета. Руки не слушались, но эта вещь казалась крайне важной. Просто необходимой, и он знал почему, но не мог вспомнить нужные слова.

Нашёл. Железное. Холодное. Это именно то, что нужно. Это… Там вода. Там вода! Это фляга. Делая глоток за глотком, он успокаивался тем, что вспомнил слова — это фляга и это вода.

— Еды не дам, — проскрежетало существо, — и воды тоже. Больше не получишь.

Сейчас казалось каким-то безумным превращение первого клочка Порядка в Храм и мир. Чудилось неизвестным как, какими удивительными силами одно смогло стать другим. Как они победили Врага? Как он стал подчинён и унижен до того, чтобы показываться только там, в Зале Творения, когда раньше он пребывал повсюду, когда раньше только он и существовал? Очень хотелось шаг за шагом вспомнить все предпринятые усилия, верные ответы, но в голове отчего-то оказались лишь отвергнутые чертежи, и там, за пределами Хаоса, в небывалой стране, где нет Врага, стояли и манили к себе ужасом несбывшихся чаяний сотни Храмов, что он, Ювелир, не построил.

— Я тебя знаю, — произнёс демон, уронив на пол пустой сосуд, и тот, повинуясь еле заметному движению его собеседницы, тут же исчез. Не намереваясь дальше продолжать разговор, Ювелир снова закрыл глаза. Но теперь смерть больше его не манила. Сейчас он просто сидел, привалившись к стене, и отдыхал. Существо в его камере всё так же неподвижно находилось рядом.

— Но я не думал, — через некоторое время всё же произнёс демон, — что ты так изменилась.

— Зато ты не изменился ни на толику, — сварливый старушечий голос резал слух. — Всё так же никого не можешь охранить, — старуха произносила слова так, словно бы выплёвывала их, и Ювелиру показалось, что демонесса собирается исчезнуть.

— Нет, неправда, — горячо запротестовал Ювелир. Он ухитрился крепко схватить демонессу за желтушную, словно пергаментную руку, отчего всем телом оказался на полу и поднял на неё глаза. — Я сражался за Конструктора, я сражался за Храм!

От усилия, с которым он пытался держать голову над полом, на лбу проступила испарина, но все силы, что он успел в себе скопить, он бросил на то, чтобы не отпускать её ни жестом, ни взглядом. Извиниться в этот короткий момент, сказать ту правду, что оказалась невысказанной, для него стало важнее, чем само выживание. Он стиснул кисть, и этот единственный захват стал крепче железного обруча. Он прошептал:

— Я вспомнил. — Старуха дёрнула запястье, но освободиться не смогла и ядовито ухмыльнулась, растянув тонкие, словно карандашная чёрточка, губы. — Там, на Заре мира. Я вспомнил твою красоту и сладость твоей добродетели. Как укрывала и спасала нас.

— Ну… ладно, — старуха заметно смягчилась, и Ювелир снова почувствовал, что она помогает ему подняться и прислониться к стене. Теперь он полностью доверял ей, дышать снова стало тяжело, но её поддержка отчего-то стала почти мягкой и придавала сил. — Это происходило… на Заре мира, и я тогда действительно спасала вас всех. Вы трое стали назваными братьями друг другу, а я вам — единственной сестрой. Потом один брат убил другого с твоей помощью. И только я плакала по нему. Говорят, что ты так и не смог примириться с его смертью, но плакала я одна. Я спасала многих, кого ты потом убил. Иногда мне казалось, что я спасаю их именно для тебя, — процедила она и устроилась рядом с ним. В её тоне, несмотря на слова, всё-таки звучал отголосок добра, и Ювелир доверчиво положил голову на её костлявое плечо. — Я постарела, а вы нет. Вы такие же. Ни старых ран, ни старых счетов. Я спасала вас от Хаоса, спасла тебя тогда, после битвы с Конструктором. Но что таить правду, меня не интересовала твоя жизнь. И сейчас я не желаю тебе добра. Я не такая, как Исцелитель. Я не врач. Ведь милосердие — это обоюдоострое оружие. И я на смерть тебя спасла, ты ведь знаешь это.

— Длань Милосердия, — назвал её по имени Ювелир, — моя сестра.

Ткань её одежды была мягкой, уютной и тонко пахла далёкими землями. Этот запах странно контрастировал с тем, что происходило вокруг. Тёплый и родной. Ювелир, конечно, знал, что такие дорогие шерстяные ткани пропитывают специальным составом, придающим им шелковистую мягкость, и именно он так пахнет. Но сейчас этот запах меньше всего ассоциировался с химическими цехами. Сейчас он казался запахом боли, что ждала его после того, как к нему вернутся силы. Но эта боль не будет похожа ни на что испытанное им раньше. В ней будет смысл. Эта боль станет путешествием. По мере того как мышление обретало ясность, Ювелир всё чётче осознавал: кроме Линоры его никто не простил. Он один, один виновен.

Они долго молча сидели, пока Ювелир отдыхал, и демонесса, прямо держа спину, смотрела строго перед собой.

Огранщик очень медленно, очень неуклюже поднялся на строительные леса, чтобы представиться ученику мастера. Мерзкий пот, его вечное проклятье, при малейшем физическом усилии принимался заливать глаза.

Рика вежливо предложил ему руку, но помощник Ювелира, постеснявшись своей влажной ладони, обошёлся без помощи. Наконец он влез на устойчивую площадку и с облегчением посмотрел на купол. Его схему расположения камней огранщик проектировал всю свою сознательную жизнь. Это зрелище захватывало. Такого огромного устройства нигде нет, даже во всём Храме. Это конец эры тьмы, начало эры света.

Его створки-лепестки имели идеальную округлую форму. Их украшало сусальное золото, серебро и россыпь мелких рудных самоцветов, но скрытая внутри этих створок сложнейшая сеть самоцветов естественного происхождения, самоцветов-душ, была в своей функциональной совершенности ещё красивее. Тысячи големов сейчас трудились над его установкой. Казалось, купол сияет даже здесь, при этом тусклом искусственном освещении масляных ламп.

— Я рад вас приветствовать, — напористым тоном поздоровался с учеником мастера огранщик, боясь выдать своё волнение. — Доложите о степени завершённости.

— Устройство готово на…

— Постой, мальчик, — прервал своего ученика сам мастер, подходя к ним, — этот механоид явился к нам от своего господина как помощник, а не как инспектирующее лицо. Если он что-то хочет спросить, пусть спросит как следует.

Подмастерье Ювелира не знал, что его раздразнило больше — то, что говорил мастер, или его мягкий покровительственный, почти родительский тон. Его всегда интересовало чужое мнение, маниакально интересовало. Но так хотелось наконец начать высказывать своё. Высказывать так, чтобы других оно тоже пристально, магнетично интересовало. Тем не менее он отдал мастеру и его ученику знаки приветствия и почтения, а в отношении мастера также знак подчинения.

Мастер отдал знак принятия и, не сказав больше ни слова, удалился по своим делам. Его ученик попытался что-то объяснить подмастерью Ювелира, но, как всегда, в момент смущения не смог подобрать нужных слов и даже немного обрадовался, когда мастер его окликнул. Весь остальной день до самого вечера он оставался так увлечён процессом установки, что совсем забыл о вновь прибывшем к ним на помощь механоиде.

Установка и черновая отладка близились к завершению, и органическое сердце юноши буквально клокотало от напора разнообразного сочетания чувств. Впрочем, откуда в маленьком шахтёрском городке, полностью завязанном на добыче и отправке полезной руды, сразу взяться стольким эмоциям? Вся предыдущая его жизнь казалась одним большим днём. Вот он закончился, и теперь каждое новое утро напоминало ему отдельную, ни на что не похожую, сияющую и совершенно невозможную жизнь.

Когда же установка и основной этап черновой отладки завершились, мастер остался для проведения незначительного объёма работ, а ученика отпустил отдохнуть, юноша вспомнил об оставшемся без дела подмастерье. Будучи не в силах заснуть, механоид отправился к тому месту, где повстречался с ним утром, и не удивился, встретив его. Всё ещё смущаясь, он присел на настил лесов рядом с ним, свесив вниз ноги.

— Не обижайтесь, — начал он кое-как разговор, — на самом деле у него большая душа.

— Да, — холодно ответил подмастерье Ювелира, и Рика захотел уйти. Но, поскольку спать всё равно не хотелось, а из собеседников здесь, под куполом, имелись только мастер и големы, а последние почти все не имели голосового устройства, то всё же решил попытаться ещё раз наладить беседу.

— Волнуетесь перед приходом нового Ювелира?

— Нет, — был ему сухой ответ. Рика грустно принял его и всё же решил пойти и попытаться отдохнуть. Он уже начал подниматься, но следующая фраза ученика Ювелира его остановила: — Старый ещё никуда не исчез. Когда доставят контрольный камень?

— Что доставят?

— Александрит в первый лепесток, — пояснил подмастерье Ювелира, недовольный тем, что ему приходится идти на контакт. — Контрольный камень, который будет играть роль пускового механизма и отвечать за ручное управление. Вас вызвали для установки купола, как только его получили, и господин уже его подготовил, — плохо скрывая своё раздражение, сообщил он собеседнику.

— Я о нём не знал, — осторожно ответил ученик мастера, но уходить передумал.

— Не удивительно, — с этой фразой они снова погрузились в тишину.

Через несколько минут ученик мастера решился задать свой вопрос.

— Так, значит, старого Ювелира не убили?

— Нет, я видел его в подземельях, там, где палачи. Когда с ним закончили, он оставался жив.

— Как вы думаете, почему?

— Очевидно, потому что энергетическое воздействие при приходе нового Ювелира может помешать своевременной установке купола, — огранщик сказал это всё так же резко, не понимая, зачем он должен пояснять очевидные вещи.

— Ну да, вы, вероятно, правы.

— Вас это огорчает?

— Не то чтобы… просто… я думал, что это всё может быть очень… интересным.

— Что именно?

— Все эти идеи. Делать что хочешь, как хочешь… сражаться за это…

— И что бы ты хотел делать?

— Завтра я хотел бы установить александрит в первый лепесток и запустить купол! — выпалил свои мысли юноша, не заметив перехода на менее уважительный тон.

— Для этого ни с кем не надо сражаться, можно просто делать, что делаешь, — голос помощника Ювелира из резкого стал каким-то отстранённо-грустным.

— Да, но я всегда хотел делать именно что-то подобное! А сам работал сотрудником при перевозке полезной руды — занимался погрузкой и разгрузкой. Меня даже не назначали в ученики.

— Я вдвое, а то и втрое старше тебя и всю жизнь делал только это, — он махнул рукой в сторону купола. — Это ключ к завершению творения, это абсолютное оружие против Врага, а получил я вместо звания мастера вот это, — он в сердцах ткнул себя по изуродованной ноге, скривившись при этом от боли. Его лицо на мгновение исказилось в злобной гримасе, но ей на смену тут же пришла грусть. — У этого Храма миллион творцов, и все они живут, пока живёт мой наставник и господин. Только он помнит их имена. Мне же до этого нет печали — из моей души выйдет хороший хризопраз, так он сказал. Но никто не вспомнит моего имени, — огранщик невесело улыбнулся. — За все эти годы Ювелир даже не спросил, как меня зовут. Когда я прибыл для обучения в Храм, у него работала всего одна ассистентка по имени Айлин. Он очень хорошо относился к ней. И хотя она во всём мне уступала, Ювелир делился с ней планами, интересовался её мнением по пустякам. Их рабочие столы стояли друг напротив друга, а в последний день я видел, как он попрощался с ней. Я услышал шум и вошёл в комнату мастерской, где они работали. Господин, видимо, услышав, что я открыл дверь, повернулся и посмотрел мне в глаза. От этого взгляда у меня всё сжалось внутри: это был жуткий в своей проницательности взгляд. Я почувствовал, насколько лишним оказалось моё появление. Он держал её на руках, бледную, дрожащую, но счастливую — так нежно она касалась пальцами его лица. Пусть в его объятиях она мне напоминала карандашный набросок, я видел только то, чего у меня никогда не будет. Никогда. В следующий момент они исчезли. Он забрал свою любимую ученицу куда-то, откуда она уже не вернулась в Храм. На следующий день вся мастерская оказалась в моём распоряжении — одна большая пустая комната, изменившаяся до неузнаваемости за ночь. Ювелир с тех пор работает в другом крыле Храма, недалеко от Зала-над-пустотой, там, где Танцующая. Работал. Скоро его убьют.

— Возможно, следующий демон будет добрее к вам?

— Вы росли в семье или в работном доме? — сменил тему огранщик, посмотрев на своего собеседника с интересом.

— Мои родители решили растить меня сами, у них нашлось на это время согласно рабочему расписанию.

— Так скажите, вас любили родители? А если нет, но вас бы любили другие механоиды, вам эта любовь заменила бы родительскую?

— Конечно, меня любили родители, но я не очень замечал их любовь. Навсегда мы простились, когда они получили новое назначение. Мне было тогда не больше двадцати восьми, но начали редко видеться мы ещё раньше — смены стояли в разное время суток.

— Я не знал своих родителей. И не имел других наставников. Никого. И всё, что я делал, — это работал, не зная, нужны ли мои действия кому-то. Не получая никакой оценки. Но имей я свободу выбора, я всё это бы принял, всё сделал бы так же. Зачем что-то менять? Одинокое или нет, я нашёл своё место, но теперь больше нет и его.

— Я мог бы помнить ваше имя.

— Нет, не могли бы. Я сам его уже забыл, — приняв свою последнюю фразу за злую шутку, сыгранную с ним временем, огранщик громко расхохотался. Рика испугался этого смеха, но чувство жалости не дало ему проявить этот страх. Устав смеяться, подмастерье отвернулся и тихо продолжил: — Вашему мастеру не понравился тон моего голоса. При этом этот специалист даже не знал, какой камень следует вставить в первый лепесток.

— . Ювелир почему-то хотел, чтобы мастер считал, что место в первом лепестке займёт он сам.

— Я… не понимаю демонов до конца. Наверное, я должен перед вами… извиниться.

— Не стоит, — напряжение наконец-то спало, и ученик мастера расслабился. — А отсюда здорово смотреть на Хаос, правда?

Ученик Ювелира хотел согласиться, но ему на плечо легла узловатая рука мастера.

— Для установки твоего александрита нужны какие-либо дополнительные работы?

— Необходимо…

— Да или нет?

— Да.

— Иди и работай. Утром отчитаешься.

Не без значительных усилий ученик Ювелира встал и захромал в сторону первого лепестка. Проводив его взглядом, мастер сел на леса рядом со своим учеником и налил из термоса кипятка себе в чашку.

— Чудесный вид на Хаос, — начал беседу он, — вы не находите?..

Ученик мастера улыбнулся и снова посмотрел туда, вперёд. От шума работающих Машин Творения становилось уютно на душе. Какое-то странное и донельзя тёплое чувство единения с собой. Рыжевато-жёлтая противоположность одиночеству. Купол высился, поблёскивая в редких очагах искусственного света, и больше всего сейчас напоминал отеческие ладони, которыми Храм укрывал этот зал, как небосвод заботливо укрывает спящий мир.

— Там, где я рос… точнее, там, где я работал раньше, — поправился подмастерье, — мы любили прыгать с высоких зданий, летели вниз, а потом хватались за случайные перекрытия. Конечно, так делали только мы, с механическими руками, но я думаю, делать это бы хотели все — так это здорово. Там темнота и ветер. Ты забываешь на какое-то время, что это падение, и думаешь — это полёт.

— Всё так, это правда. Полёт, — улыбнулся мастер, скрывая за добрыми глазами грусть. Светлую, чистую до самой последней капли. То, что помнится, — это хорошее. Это хорошее, значит — жизнь, просочившаяся между пальцев, прошла всё-таки не зря.

Небо над запретными городами сияло так же, как и небо над остальным миром. Солнце светило ясно на звеняще высоком небосводе, тени разрушенных зданий чётко ложились на землю, уже тронутую побегами ранней травы. Мёртвое к мёртвому. Остовы погибших машин вырисовывались при таком ярком свете лучше обычного, но они уже не трогали сердце Ювелира печалью. За месяцы, проведённые здесь, он к ним, к своему глубокому сожалению, уже привык. Но теперь его путь подходил к концу.

Ещё несколько шагов, и он переступил незримую грань защитного поля и через несколько метров оказался вне запретных городов. Теперь блокирующие свойства щитов больше не мешали ему возвратиться назад, в Храм.

Ювелир снял респиратор и позволил себе наконец вздохнуть полной грудью, но скоро закашлялся. На перчатке осталась кровь. Он снял рюкзак и вслед за ним скинул походный плащ со свинцовыми вставками, почувствовав на плечах непривычную лёгкость. Под рубашку сразу же забрался прохладный ветерок ранней весны.

Верхнюю одежду, как и другие средства защиты, демон пристегнул к рюкзаку и, размахнувшись, отправил вещи по широкой дуге назад, в границы запретных городов. Слишком опасно держать их в миру и тем более в Храме.

На землю под ногами Ювелира легла крупная тень. Она увеличивалась с каждой секундой. Демон поднял глаза на небо и устало вздохнул, на этот раз не позволив себе сделать это слишком глубоко.

— Нашёл меня, жестянка бестолковая, — поздоровался он с грациозно опустившимся рядом Драконом.

— Без лишних трудов. Ты очень предсказуем, как и всегда.

— Айлин.

— Прибежала ко мне сразу же, когда увидела твой рабочий стол в идеальном порядке.

— Она дура.

— Она просто механоид и рассуждает соответственно. Ты перестал интересоваться Храмом, никому ничего не рассказывал, круглые сутки проводил в проектной мастерской брата, а затем привёл дела в порядок и исчез в преддверии зимы. Есть о чём волноваться.

— Иногда обстоятельства вынуждают меня тщательно планировать прогулки. Даже имея все чертежи Храма Хаоса, я потратил на поиск украденных Конструктором самоцветов больше времени, чем рассчитывал.

— Так ты их нашёл? — Дракон перемялся с ноги на ногу, признаваясь себе в том, что не знает, какой ответ сейчас хочет услышать больше.

— Все, что уцелели. Часть раскололась, но их ещё можно использовать. Но бриллиант из твоего сердца рассыпался в пыль, Дракон. Я не покидал развалин Храма Хаоса, пока не выяснил этого со всей возможной точностью. Таким образом, у меня около трёх-четырёх, в лучшем случае пяти поколений для того, чтобы найти тебе камень на замену. И в текущем поколении алмазных душ нет, но я что-нибудь придумаю. Я найду способ спасти тебе жизнь, Хранитель.

— Я знал, — оправдался перед другом Дракон, — на что шёл, отдавая Конструктору бриллиант, но не представлял, зачем ему понадобился камень из моего сердца, поверь.

— Часовщик простил тебя, значит, не мне сердиться. Я не хочу знать, как тебе удалось обмануть меня, и заменить крупный камень на бриллиант минимально допустимого значения, но скажи мне, Хранитель, за что ты продал своё сердце?

— Он отдал мне розу, — признался голем. — Ту механическую розу, которую я любил.

— Она увяла!

— Она цвела, — огорчённо выдохнул Дракон и неторопливо направился вдоль невидимой границы между живым и мёртвым. Ювелир, отложив своё возвращение в Храм ещё ненадолго, присоединился к нему, положив руку на шкуру, покрытую серебряной филигранью. И так, вдоль границы погибших городов, они прошли немного молча, но потом Хранитель вновь заговорил:

— За время твоего отсутствия произошло обрушение перекрытий в одном из крупных залов Храма. Это произошло по ошибке нового Конструктора. Есть жертвы.

— Он молод, — отмахнулся от новости Ювелир, — это всегда проходит.

— Он нуждается в наставнике.

— Я не смогу.

— Однажды тебе придётся проститься со мной навсегда, мой друг. И скоро тебе придётся его обучить.

— Но не сегодня.

Дракон тепло посмотрел на друга и прильнул к земле.

— Давай я просто перенесу нас обоих в Храм мгновенно? — предложил альтернативу Ювелир, но Дракон не шелохнулся.

Демон улыбнулся чуть заметно и занял место на его спине. Хранитель сразу же расправил хрустальные крылья, сверкнувшие на ласковом весеннем солнце, и, сделав мощный взмах, оторвался от земли. Пригнувшись низко к серебристой шкуре, чья каждая чешуйка имела неповторимый узор, Ювелир позволил себе признать, что устал, и прикрыл ненадолго глаза, слушая, как шумит вокруг ветер.

— Я могу забрать и эту боль, — послышался над ухом голос Длани Милосердия, и на этот раз он казался действительно участливым. Воздух подземелья удушливый, затхлый. Гомон работающего Храма звучал так непривычно далеко, к нему так сложно было прислушиваться и так тяжело тянуться.

— Если ты хочешь, — вновь повторила предложение старуха, — я могу забрать эту боль.

— Нет, — выдохнул Ювелир, стараясь удержать в память шум стихшего шестьсот лет назад ветра, — она моя.

Глава 7

ГЛАВА 7

Много позже, когда дыхание Ювелира стало свободным и спокойным, а его самого перестала бить дрожь, Длань Милосердия помогла ему лечь, устроив голову на своих коленях, и укрыла одной из шалей, внимательно следя за тем, чтобы полотно не испачкалось от грязного пола. Старуха не терпела грязи.

Глаза её подопечного смотрели вперёд абсолютно бессмысленно, он неподвижно лежал, ни на что не реагируя. За исключением отдалённых звуков работающего Храма, сюда не проникали почти никакие звуки. Это вполне устраивало Длань Милосердия, и, уважая желание Ювелира самостоятельно осмотреться, она продолжила молча ждать.

Ювелир тем временем собирал информацию вокруг себя. И то, что он смог узнать, его не порадовало. Замок в камере запирает самоцвет, и тот не выйдет с ним, Ювелиром, на контакт. То же с камнем-блокиратором. Сейчас ночь — это очевидно по Лунным магнитным узорам. С момента его заточения прошло либо неизвестное количество месяцев, либо всего один день — это также очевидно из лунного магнетизма, если обратить внимание на момент цикла. Храм, видимо, чего-то ожидая, не шёл с ним на полный контакт. На этом доступная демону информация иссякла.

В этой части Храма не имелось больше камней, за которые он мог бы зацепиться и узнать что-то ещё. И как итог — самостоятельно отсюда не выбраться. И в живых не осталось никого, кто мог бы ему помочь.

Ювелир перевёл внимание извне и сфокусировался на текущем моменте. Субъективное и объективное течение времени наконец синхронизировались, и он снова мог адекватно вести беседу.

— Можешь передать Часовщику — я готов.

Длань Милосердия издала квакающий звук, походивший на смешок, и спешно забрала свою шаль. Ювелир сел напротив неё так, чтобы удобно держать визуальный контакт. Сейчас он успокоился, сосредоточился и снова не доверял старухе. Теперь не осталось никого, кому следовало бы доверять.

— Часовщик тут ни при чём. Он тебя бросил умирать согласно рекомендациям Центра, считая, что ты здесь продержишься до нужного момента.

— День или месяц?

— День, — бросила старуха.

Она, само собой, рассуждала верно. Приход нового Ювелира мог вызвать ненужные всплески энергии, что создало бы неудобства.

— Я успел умереть?

— Это сложный вопрос. Смерть разные учёные связывают с остановкой различных процессов в механоидном или квазиорганическом теле, но если резюмировать, то в итоге чуть-чуть не успел.

Значит, новый демон вовремя не придёт. Когда это станет известно — через день, неделю — или известно уже сейчас, предугадать нельзя. Ювелир точно узнает сразу перед тем, как его убьют, в этот раз наверняка. Значит, действовать нужно немедленно. Но он не знал, что ему делать.

— Мне нужны еда и вода для восстановления регенеративного запаса.

— Я же сказала, что ничего тебе больше не дам. Демоны не умирают ни от голода, ни от жажды. И чувствуют абсолютно всё. Меня это устраивает вполне.

— Жестокая, — похвалил Ювелир, потрогав ещё раз одежду старухи, — любишь себя. Что тебе надо от моих благ?

— Ты хотел уничтожить Храм?

— Да.

— Уничтожь. Сотри в пыль это место, полное желчи, боли и страха. Зловонный котёл притворного стыда. Всем своим существом я ненавижу тех, кого спасаю, кого укрываю, чью боль забираю, — ядовито шипела старуха. — Живые — рассадник мерзостей. И они все их сливают на меня. Они — источник моих вечных мучений. Ты видишь, что они со мной сделали? Я всю забранную боль алчно желаю отдать этим мерзким тварям, и ты можешь сделать так, чтобы у меня появились повод и шанс.

— Но как? Как я посмею уничтожить свой единственный дом? Этот Храм, как бы ты к нему ни относилась, — мой свет, смысл моей жизни! Я его неотделимая часть.

— Ух ты ж как заговорил, мой любезный! Когда ты развлекался со своей девочкой в белом платье, когда получал удовольствие с Кодой, тебя эти вопросы не больно-то занимали, — мерзенько проскрипела демонесса, приподняв жидкую бровь. Смеялась.

— Ты знала, что Кода — мастер?

— Мы заключили договорчик — я обеспечивала ей что-то вроде естественной регенерации, какая есть у демонов, а она обслуживала меня, как умела. Мне нравилось. Мы часто пользовались друг другом. Девочка, у которой ты без вины вырвал сердце, умела доставлять мне единственное удовольствие, что я знала в очень-очень долгой своей жизни. И её достаточно часто били, чтобы она очень-очень нуждалась во мне. А теперь я хочу, чтобы ты уничтожил этот конвейер по производству страданий. Моих страданий. Теперь, когда я узнала кое-что, — она горько ухмыльнулась, — хорошее.

— Я думаю, Сотворитель хочет избавиться от первых из нерождённых, — поделился своей догадкой Ювелир. — Скоро Хаос будет побеждён, и ни к чему оставлять тех, кто помнит все его ужасы. Если я и подниму войска против Часовщика, мы с тобой обречены, сестра. И он обречён. Это всё уже не имеет смысла.

— Пусть так, — в голосе старухи Ювелир услышал достоинство и смелость, искренние до самой глубины. Так говорили механоиды, суждённые ему. — Ты сказал, что помнишь нашу жизнь до Зари мира?

— Да, — Ювелир сосредоточенно отдал знак согласия, — я помню, ты выглядела… иначе. Я смотрел на тебя и задыхался от твоей красоты! Ради тебя мы втроём начали драться с Хаосом. По-другому, не из страха перед ним, но движимые огромной нежностью к тебе. И я тогда думал, что ты и есть сам Сотворитель, его воплощённая грация. И когда мы проигрывали, ты опять утешала нас, забирала нашу боль себе, исцеляла. Именно так мы отвоевали первый островок мира. А теперь… ты изменилась.

— Такая, какая есть! — демонесса прицокнула языком, а потом очень внимательно посмотрела на Ювелира. — Что ж, я, несомненно, худшее, что создал Сотворитель. Делай что хочешь, но уничтожь Храм, уничтожь! — Из злобных глаз густо струилась ненависть.

— Тогда освободи меня от блокиратора, и я встану под твою руку и пойду на Храм.

— Нет, — прошипела она, — я даже притронуться к нему не могу. Ты ведь сам сделал так, чтобы я не смогла спасти Конструктора после того, как он обезумел. Из вас троих, кого я всегда любила, я никого в действительности не смогу спасти. Ты обо всём позаботился, мой родной.

— Да, — согласился Ювелир, горько улыбнувшись себе. — Я хорошо настроил капкан.

— Я могла бы что-то придумать с решёткой, но не стану. Я приду, когда ты поведёшь свою армию на приступ, а ты сделаешь это однажды, иначе Часовщик бы тебя не боялся, уж его-то пророчествам я доверяю. И тогда я верну этому миру всю его боль.

— Ты… всё ещё любишь его?

— Конструктора? Я не хотела его смерти. Но он же демон, как и ты. От вас просто разит безысходностью, постоянством, как смертью. Когда придёт время — ты позовёшь меня, и я приду. И посмотрев на то, что станет с тобой, улыбнусь началу своей мести.

Длань Милосердия исчезла. И Ювелир знал, что эта желтушная старуха, полная злобного раздражения, осознавала всю глубину своей правоты.

Встать в полный рост в этой маленькой камере можно было только непосредственно у решётки. По стене справа что-то стекало. Приблизившись, Ювелир понял, что эти капли — вода с остатками внутри патологически насыщенной войры. Но это — вода в любом случае. Руками решётку не вырвать. На этом новости закончились. Сев у стены, Ювелир стал ждать, но никто не приходил, кроме чувства удушающей вины. Желчная старуха знала, что делала. Она знала толк в горе.

Сейчас Ювелир уже не мог так легко представить, что хотя бы кто-то его простил, но этого прощения ему отчаянно не хватало. Храм теперь больше не был его Храмом. Всё, что он имел, в одночасье стало отвратительно чужим. Проходило время, и в спёртом темничном воздухе Ювелир отчаянно старался не сойти с ума. Субъективное время опять неимоверно растянулось. Способность делить время на субъективное и объективное — психологическая привычка, обусловленная способностью к быстрым перемещениям, и поэтому даже при блокираторе она осталась с Ювелиром.

(Prayer — LP «Chaos Engines»)

Невозможность передвигаться в пространстве давила. Молчание камней делало его чужим для самого себя. Он больше не ощущал Храм. Чувство порождало бессильную ярость. И он ничего не мог с этим сделать. Очень хотелось, чтобы всё произошедшее оказалось бы чем-то ненастоящим, просто очень убедительной иллюзией, но события развивались очевидно не так. Первый раз в жизни Ювелир остался вне Храма, наедине с собой. И это оказалось всё равно что остаться наедине с незнакомцем, всем своим видом отталкивающим и пугающим.

Больше не ощущалось привычного потока информации, а к нему так тянуло. Ничего не осталось для планирования и анализа. Пустота. Руки нервно тряслись, и потели ладони. К горлу подкатывал, а потом внезапно отпускал страх. И так не хватало узловатых рук Длани Милосердия, её грубой, ненавидимой ею самой заботы. Это подкупающее и манящее чувство. Но он больше никогда её не увидит. Он больше не увидит никого.

Субъективное время ещё больше замедлилось, почти превратившись в вечность. Чувство оторванности от окружающей среды напоминало наркотическую ломку. Он стал ничем. Вычеркнут из собственного существования. Предатель всего, чем он дорожил.

Ювелир метался по своей крохотной камере, просто для того, чтобы хоть как-то чувствовать движение, где он всегда находился, но выдать одно за другое не получалось. Предатель. Квазиорганика начала его подводить. Не выдержав субъективной скорости течения времени, ноги подкосились. Он знал — когда силы вернутся, он опять продолжит пытаться убежать от себя в этой комнатушке, где он почти видит собственную спину.

Чтобы не останавливаться. Чтобы пытаться не признавать себя виновным в своих преступлениях. Правда, он стоял на коленях, просто не чувствуя слабых ног, и уже во всём сознался себе. Он виноват. Худшее, что есть в этом Храме, в этом миру, — это он. Ювелир первый раз в жизни заплакал, сделав это от омерзения и жалости к себе, и захотел себя уничтожить. Он смог бы это сделать просто руками. Он смог бы найти способ…

Пахнуло свежим ветром. Встрепенувшись, Ювелир увеличил субъективную скорость течения времени, стараясь синхронизировать её с реальностью, но уже не смог. Даже это выскользнуло из-под его контроля. Он затравленно улыбнулся, поняв, что действительно сходит с ума.

Перед ним сиял ветер. Чем-то неуловимо напоминающий фигуру демона или механоида. В руке это что-то держало хрустальную сферу, и, приблизившись, Ювелир смог разглядеть, то, что она содержала в себе. Обрыв в угольную разработку. Девушка в свадебном платье, а сзади неё тёмная мужская фигура, тянущая руку к её спине.

— Сохранитель, — выдохнул Ювелир, подняв глаза на фигуру-ветер. — Ты действительно существуешь.

Он протянул руку, он тянул её больше вечности через густой тёмный спёртый воздух и взял застывший в хрустале момент.

— Я могу разбить это и вернуться в этот момент, сделать другой выбор и убить её, защитить Храм и спасти друга?

— Если хочешь, — шепнул в ответ ветер и исчез.

Волна облегчения прошла от позвоночника по всему телу. Всё это скоро кончится. Он прощён. Прощён! Всё это уже не так реально. И не так страшно. Теперь он знает, что и как нужно делать. Всё просто.

Хрустальная сфера с чудовищной силой ударилась об пол, но не разбилась. Ювелир поднял её и ещё раз внимательно осмотрел. Всё правильно — это одна из легендарных сфер Сохранителя. Те самые, где он хранит моменты, когда судьба демонов или механоидов может свернуть в другое русло. Сохранитель предлагал их разбить редко. Так редко, что в его существование почти никто не верил, но раз уж он существует, то этот момент — как раз подходящий. Может прийти новый Ювелир, и Конструктор соберёт нового Хранителя, но другой Коды никогда не будет. И он хочет её вернуть.

И, конечно же, он хочет защитить Храм. И если нужно — защитить от самого себя. Но что, если это не то, чего желает Сотворитель? Неважно! Ювелир хочет вернуть к жизни тех, кого он хотел сохранить!

Он снова ударил сферу об пол, и та вновь осталась целой. Он сделал это и третий, и четвёртый раз. Бил её снова и снова до тех пор, пока сфера не выскользнула из рук и, прокатившись между прутьев решётки, не исчезла за границей тени. Ювелир тянулся к ней, но так и не смог достать.

Сохранитель сказал «Если хочешь» в ответ на вопрос «Могу ли я?». И если он не мог, значит, в действительности не хотел. Значит, там, в глубине души Ювелир всё же полюбил эту девушку без имени. Полюбил больше, чем он любил лучшего друга. Больше, чем ту, уже мёртвую, что без всяких сомнений заслуживала его взаимности.

И ушедшая в ночь девушка-механоид в свадебном платье, конечно же, поступила правильно, отступив, когда увидела, как её жених счастливо влюблён в другую. Здесь, в подземельях Храма, весь в грязи и собственной крови, оставленный вечно умирать от голода, Ювелир всё так же отчаянно требовал от остального — счастливого и сытого — мира того же, что сделала она. Отойти прочь.

Раствориться во тьме. Исчезнуть. Его не интересовало благополучие этого мира. Он ни за кого ничего не хотел решать, он требовал, отчаянно требовал, чтобы ему дали, разрешили получить это неназванное, неизвестное никому право искать и находить себя. Право стать кем-то другим, даже если это решительно невозможно, если это противоречит решениям Центра, решениям Часовщика и Создателя. Кого угодно! Право решать за себя.

Он изобрёл это право. Право чувствовать ветер, право ловить оранжевые отблески солнца на утренних волнах, право не верить себе, но всё же убеждаться в том, что вот-вот и именно сейчас ты погружаешься в счастье, невозможное ранее для тебя. Простое, наивное, но полное как никогда счастье смотреть из окна поезда на серые одинаковые крыши до боли знакомых мест.

Право совершать ошибки. Мучительно искать выход из созданных самим для себя лабиринтов. Право искать. Искать в книгах, в тренировках воли и в зеркалах этого таинственного незнакомца, того, чью спину видишь, если очень быстро бежишь, — самого себя. И хлопать себе по спине, зная: ты обернёшься на это прикосновение.

Но чтобы отойти назад, раствориться во тьме шагами идеальной тишины, этот мир и этот Храм должны были полной душой любить Ювелира.

Глупости, не стоящая внимания дребедень. Мы не слышим только то, что в действительности не хотим слышать. Идеальная тишина — это не то, с чем ты борешься, не то, что уничтожает тебя, грузно навалившись сверху и давя, растирая тебя между своими жерновами. Не то, что шепчет ночами, заставляя бояться, заставляя петлять в собственной темноте, обожать тупики, откуда выбираешься не так, как нужно, а вверх, по стенам, так, будто не признаёшь их концом. Идеальная тишина — это не то, что заставляет тебя выходить из этого мира, делать шаг вбок и принуждать его выверенную паучью логику течь вокруг тебя как эфир. Идеальная тишина — это не то, с чем танцует девушка в объятьях механического призрака. Идеальная тишина — это не соперник. Это Враг.

Враг, обнажающий твою неприглядную душу, он способен появиться на свет, только если ты действительно плох. Если ты вправду способен на это — не заметить, как уходит прочь единственная, нелюбимая, но любящая тебя, как никто другой, женщина. Как падает мусор, брошенный на мостовую, — он уходит в идеальной тишине — воплощении твоего безразличия. Клочок бумаги, страдающая душа, весь мир. Неважно, что пропадёт в этой тишине. Она всё примет в себя, и не нужно себе врать, что ты ей ничего не отдал. Ты просто не знаешь сколько. И не можешь знать. Никто не хочет видеть мир таким, какой он есть. Кто выдержит такое? Кто примет его холодный механический удар, полный всё той же безысходной чёткости, не надеясь в последний момент на то, что есть какой-то шанс, что ты не знаешь всего. Что возможно…

И в этот момент холодной дрожащей рукой сердце Ювелира сдавило ясное, как смерть, осознание — он действительно не хотел спасти лучшего друга. Он не достал для Дракона алмаз. Он не исчез из Святилища, как только туда ворвалась стража. Он не разбил эту проклятую сферу. Он, Ювелир — чудовище, ещё не порождавшееся Храмом.

Под грузом стыда и раскаяния, не зная, кто он такой и куда хочет прийти, он понимал, что всегда поступал только правильно. И это осознание — гораздо хуже всякого обвинения, страшнее любого наказания. Истина. Он перестал понимать, где правильные и неправильные поступки, — он начал сам за себя решать. И это осознание вызывало почти то же ощущение, что и боязнь высоты безудержно синего неба.

Винить себя оказалось гораздо проще, чем понимать: то, что он сделал каким-то особенным, непонятным никому образом, верно. Мучительно страшно, откровенно больно, но верно! Верно именно в смысле преданности каким-то ещё не написанным законам. Вся боль этого мира и Храма правильна — потому что появлялась и исчезала в своё время. Служила целям мироздания. И только боль Ювелира — верна. Она — верность, хотя он не мог понять, кому или чему.

Ювелир не понимал этого, но логика уже начинала работать, и очень скоро её неумолимые механизмы приведут его страшной дорогой к озарению. Стоя на его пороге, Ювелир страдал, как страдал бы оттого, что кто-то разорвал ему грудь, как страдал бы оттого, что в тело проник страшный токсин.

Страдал от неизвестности, неопределённости и страха. Сейчас он первый раз молился, совсем не подбирая слов. Он почти чувствовал, почти проник за непроницаемую границу. Почти сложил все вопросы в один ответ. Если бы следовало сказать одним словом, что ему нужно, чего самого главного он хочет и за что он бросил всё, что имел, то он не смог бы это сделать сейчас. Он пытался. Слишком много понятий, разрывавших его сознание, не имели пока имён. Подбирать слова — почти то же, что драгоценные камни. Такие похожие, но где-то есть один-единственный нужный. Субъективное время можно завернуть почти в бесконечность. Ответ есть. И опыт помогает его найти.

А где-то там, за границей видимости лежала сфера, подарок Сохранителя, хрупкая вещь. Неуничтожимая. Она служила лишь одной цели — она доказывала.

Понимая умом, что недостоин права на покаяние, Ювелир отчаянно хотел, чтобы чья-то большая и добрая по отношению к нему воля просто убрала бы из его мира всю эту боль и всё это смятение. Здесь, находясь за чертой отчаяния, за всяким пределом, когда ещё возможна таинственная благодать, демон искал в неровной кладке низкого потолка щёлку, откуда может просочиться самая удивительная и редкая в этом миру и этом Храме вещь — милосердие. Милосердие, исходящее от кого-то, кто всесилен и добр. От того, кого не озлобят подопечные, ищущие себе новой и новой боли. Простая немотивированная и безграничная доброта. Но этого не существовало в его мире машин. Здесь осталась только желтокожая Длань и её скрипучий насмешливый голос.

В этом правильном мире никто не запутывался глубоко в сетях самого себя так крепко, чтобы просить о помощи пустынный грязный потолок. Недостойный, не принятый, оставшийся без всяких ответов, Ювелир не мог просить о спасении.

И если бы какое-то одно слово могло бы сейчас сформулировать все стремления, что ещё остались в нём, то это слово — «любовь». Он подобрал это слово. Выбрал из сотен и сотен похожих, как камень для инкрустации. В этот момент, скрипя на ржавых петлях, в душе отворилось что-то. Это нечто назвало ему слово — «свобода». А затем его нагнало третье слово — «сожаление». Одно из этих слов являлось именем Хаоса. Осталось только принять этим сгустком боли единственно правильное решение.

Он недостоин прощения, но теперь он знает, что оно может случиться. Недостоин истины, но чувствует — она существует. Теперь в мире была не только правда и ложь, но и тот, кто мог отличить их друг от друга, дать им иное значение, чем единица и ноль. Не-правильный, не-умный и не-смелый. Такой, каким он вышел сам у себя.

(Echo оf Salvation — LP «Chaos Engines»)

В сознании наступила тишина. Ювелир смотрел прямо перед собой. Он видел прутья своей решётки. Он ждал то ли прозрения, то ли смерти и смотрел на прутья решётки. Он больше ни о чём не думал — просто ждал и смотрел. А потом мягко и светло улыбнулся, поняв, что это — подарок. Подарок — вот так вот сидеть и смотреть.

Часовщик находился в одной из своих комнат, просматривая доклады за день. Внезапно он осознал, он понял, что сейчас произойдёт, но понял слишком поздно. Нужное колёсико подхватило зубчик, и маленькая шестерёнка готовилась прийти в движение. Шестерёнка, дремавшая с самого сотворения мира. Поднявшись, Часовщик спешно вышел, на ходу созывая стражу, но поздно, поздно. Твёрдым шагом он направился в арсенал, где его оруженосец готовил амуницию и оружие, но… шестерёнка пришла в движение, и там, в глубине Храма Ювелира бросило в дрожь. Текла вниз слеза Дракона.

Тишина. Грузная, плотная тишина. Тишина, её можно потрогать. Ювелир, выпрямившись, молча стоял в своей камере, и за его спиной, облачённая в свой полный доспех, криво улыбалась Длань Милосердия. К ним спустился щуплый механоид с обветренным морщинистым лицом. Напыщенно сделал многочисленные знаки приветствия, уважения и подчинения и, прислонив к замку механическую кисть, очень скоро вскрыл замок. В знак величайшего самоуничижения он, открыв решётку, распластался на полу, и демоны вышли из камеры, пройдя по его тщедушному телу.

— Встань, — произнёс Ювелир. Механоид поднялся, но не разогнул спины.

— Мы услышали твой зов, — хрипловато произнёс он. — Мы готовы сражаться.

Не обратив на эти слова внимания, Ювелир прикоснулся к самоцвету, контролировавшему замок.

— Тебе нечего стыдиться. Ты побеждён, но тебя победил лучший из когда-либо живших взломщиков. Пойдём с нами. Я даю тебе вторую жизнь.

Рядом с ними возник высокий механоид. Он, судя по всему, почти не имел органических частей. Он молчал. Ювелир посмотрел вперёд. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул тяжёлый воздух. Тишина. Плотная. Непривычная. Страшная. Механоид с обветренным лицом проскользнул за спину Ювелиру и почти безболезненно вынул блокиратор. Камень сразу же исчез из его рук, и рядом с ними возникла девочка с небесно-голубыми глазами, чей взгляд полнился недетской жестокости.

Длань Милосердия адресовала ей краткий знак уважения, и этот жест наполнил сердца стоявших рядом мужчин ужасом перед этим ребёнком. Тишина. Тишина, которой не знали ни Храм, ни мир. Великая Тишина. Тишина, которую он научился слушать и слышать, наблюдая за танцем проклятой беззвучием женщины.

Ювелир открыл глаза.

— В бой.

Глава 8

ГЛАВА 8

Я пройду дорогой. И я пройду ещё следующей. Но тысячи пройденных дорог не будут стоить той единственной, в начале которой я нахожусь; оттого, что я не ходил ей. И я войду в твой предел.

Подмастерья и мастер находились в это время недалеко от третьего лепестка и горячо обсуждали планы на день. Утро сгладило неприятные моменты вчерашнего вечера, и они полностью погрузились в детали запуска купола.

Тишина прервала их разговор. Тишина. Двигаясь в ней, словно в вате, мастера-охранники под руководством Часовщика начали заполнять Зал Творения. А потом с ужасным грохотом големы остановили работу. Здесь, под куполом их оставалось всего около тысячи, и они выполняли в основном мелкую подготовку купола к запуску.

Бросившись к ближайшему, подмастерья в четыре руки принялись за диагностику, но не обнаружили повреждений. Внутри всё выглядело нормально, кроме главного: из механического сердца исчез самоцвет. То же случилось со вторым и с третьим, и на четвёртого они уже не стали тратить время.

Ученик Ювелира свесился с лесов и посмотрел вниз, в Зал Творения. Одного взгляда ему хватило для того, чтобы понять, что происходит, но он всё смотрел, будучи не в силах оторваться. Так, как будто бы от его взгляда всё может измениться, повернуть назад.

— Почему так тихо? — спросил ученик мастера, но в обрушившемся безмолвии этот вопрос был сродни крику.

— Это Храм остановился, — прошептал ученик Ювелира и перевёл на него остекленелый взгляд, — мир остановился. Началась Битва.

Юный механоид бессильно опустил руки.

— Но это невозможно — выдохнул он. — Нет, это невозможно, — произнёс он уже громче. — Мы-то живы, а ведь наша родная и протезированная механика тоже работает на камнях!

— Эти камни не такие. Мы с ними родились или их нашли в породе. Они вроде части нас, а собранные Ювелиром всегда остаются кем-то наподобие личностей, и на них работают големы и все механизмы Храма. Вот они-то и получили вторую жизнь. Теперь лучшие из мёртвых будут сражаться с теми, кто ещё живой. Пока что живой. Ты же хотел за что-то сражаться вчера! Давай! Иди к ним!

Ученик мастера взглянул на него и смущённо промолчал, не двинувшись с места. Время шло, но плана действий не возникало. Зачем вообще что-то делать, если настали последние времена? Не зная, как поступить дальше, они сели рядом и, ошеломлённые, стали смотреть, как собираются у Зала Творения войска, уже вступавшие в первые стычки с восставшими из камней-сердец големов душами. Это зрелище завораживало и будоражило, но, не умеющие сражаться, подмастерья продолжали оставаться на месте.

— Ну, что расселись?!

Они подняли взгляд на нависшего над ними мастера.

— Но что мы можем?

— Давайте, отрывайте задницы и иди к лепесткам! Повиноваться Ювелиру или нет — выбор каждого, и все могут его сделать по-разному, возможно, наши камни ещё на месте. Принимайтесь за работу, ну же! Этот мир ещё стоит, и, может, мы ещё успеем пустить сюда немного солнца! Я так слышал, ребятки, что мёртвые его не переносят.

Я открою тайну. И я открою ещё одну. Но тысячи открытых тайн не будут стоить той единственной, перед которой я стою; оттого, что она ещё не открыта.

Армия Ювелира, без всяких сомнений, уступала регулярной армии Храма и уж тем более регулярной армии мира. Причина же заключалась в том, что лучшие приходили в этот мир куда реже, чем обычные, бездарные в прямом смысле существа. Лучшие плохо поддавались управлению. Лучшие все держались сами по себе, а для хорошей армии нужны послушные боевые единицы. Шестерни механизма. Твёрдые и неустрашимые, а армия Ювелира больше напоминала взрыв света, одновременно стремящийся во все стороны. Если необходимо наладить дело, не стоит брать слишком много лучших, иногда один — и то слишком много. Для хорошей армии нужны простые существа — ценнейший ресурс мира и Храма, которого армия Ювелира не имела.

Такими существами в совершенстве владел Часовщик, и потому именно он имел все преимущества в этом последнем бою.

Но на стороне Ювелира стояла эта малость, эта ненадежнейшая вещь, исключение из правил — мгновение.

Тот редчайший, возможно, единственный за всю историю вселенной случай, когда волос может перевесить камень. Мгновение, что одно видят перед собой лучшие. Шанс, которым одним они дышат. Высшее из логических — мгновение, когда под влиянием миллиарда обстоятельств, начавших своё действие тысячи лет назад случайностей, совершённых и забытых поколения назад глупостей, ошибок, покрытых снегами многих лет, река поворачивает вспять. Мгновение, когда бумага в открытой схватке побеждает огонь, миг, когда зеркало отражает правду. Вдохновение. Просто проявление логики.

В действительности эта армия могла дать один-единственный бой. Но больше и не требовалось. Последний бой Храма, первый бой нового мира. Бой, что будет проведён в едином вздохе вдохновения, в едином порыве отчаянной борьбы за самое важное в этом мире благо, самую эссенцию творчества.

Они встречали сопротивление везде, где только возможно. Ювелир прекрасно понимал, что когда его воины получили вторую жизнь, они в придачу могли получить и вторую смерть. Поэтому он не удивился, когда некоторые, вновь обретя механоидные тела, просто бежали. Но многие остались. Остались потому, что они владели чем-то более важным, чем жизнь. Они обладали свободой.

Свобода как право заниматься своим делом значила для них больше, чем жизнь. Если говорить откровенно, то Ювелиру казалось, что жизнь для них не обладала самостоятельной ценностью, являлась просто обстоятельством, просто временем для самореализации. Поэтому сейчас они поставили её на кон. Жизнь без призвания не просто лишена смысла, она худшее из всех возможных наказаний.

Лучшие из лучших. Кровь этого Храма и плоть этого мира. Душа их душ. Они шли вперёд. Отмеряя шагами, кровью и ликрой остановившийся Храм. Ювелир шёл вперёд.

После того как двери Святилища пали, его защитники долго не продержались, и Ювелир вошёл в разорённый зал.

(«Над Рассветной Зарёй» — EP «Имя Ветра»)

Тело Коды уже давно убрали с алтаря и кровь смыли. Ювелир огляделся в поисках мастерицы, среди мёртвых или живых, но её не нашёл.

— Где же ты? — крикнул в пространство демон. — Ради тебя и таких, как ты, я иду на Храм. Я исполнил своё обещание, исполни теперь ты своё! Назови Имя Хаоса!

Но, отразившись от высоких сводов, его крик умолк. На него никто не ответил. Ювелир потянулся к тёмному гранату, которым стала душа Коды после смерти, но не смог нигде в Храме ощутить его присутствие. Видимо, камень упал в бездну.

Ювелир огорчённо вздохнул. Несколько секунд он даже не представлял, как ему поступить, но в следующий момент увидел то, что должно было сразу броситься ему в глаза: статуя Создателя изменилась. И Ювелир понял, что он должен делать.

В полном молчании своего войска он подошёл к алтарю и обогнул Бездну. Он подошёл к статуе Сотворителя и положил руку на каменное лицо. Он поднёс руку к мраморной спине, и камень раскрошился, пропуская её внутрь статуи.

— Ты тот, кто поднялся над пылью, Отец, — прошептал Ювелир изваянию, глядя в мраморные глаза. — Я заберу тебя домой.

Он вырвал из каменной груди сияющий безумным светом самоцвет. И подобного ему никто не видел раньше. Смотрели вверх каменные глаза Сотворителя.

Смотрели и плакали кровью.

И, избавившись от своего вечного наказания, Танцующая с Тишиной стояла в своей темнице без стен. Она опустила руки, и для неё одной заиграла музыка. Это — музыка мощная, как порыв грозового ветра, ясная, как лик истины. Эта музыка — как два невидимых крыла, как суть самого естества, она появилась из ниоткуда, она текла под её кожей. Танцуя под неё, танцуя сама с собой, она в восходящих пылающих звуках упала на колени, заскользив. Её душа, достигнув пика напряжения, расцвела, раскрылась. И осталась при ней.

Разгадав свою загадку, Ювелир улыбнулся, но ничем не выдал причину этой улыбки. Момент расцвета прошёл и угас, и где-то там Танцующая с Тишиной оказалась первым мастером, способным вспомнить пик своих способностей, разочароваться в себе и угаснуть. Она вышла из сна машин, стояла теперь на дороге боли, неясных устремлений и вероятных ошибок. И там она танцевала, танцевала так, как танцевать до неё никто не мог.

Танцевала, когда Ювелир повёл своё войско в Зал Творения.

И я войду в Твой предел. И я войду в Святилище. Я одену его золотом, и купол его я ещё одену драгоценными камнями, медью и серебром. Я опутаю его своды филигранью, и в самом сокровенном месте я буду, потому что там будет для меня работа. Но когда Ты укажешь мне тайну, что скрыта от меня, и дорогу, которой я не ходил. Когда я увижу Храм, который я так и не построил, что я буду делать, Сотворитель?

Помещение Зала Творения имело колоссальные размеры. Обычно они скрадывались из-за большого количества вспомогательных машин, рельсов для перевозки грузов, ремонтных мастерских, отстроенных здесь же, а также других приспособлений и временных построек. Однако сейчас место расчистили и всё, что могло замедлить продвижение Ювелира, стянули ближе ко входу. Часовщик рассчитывал перебить их всех ещё до подступа к Машинам Творения. На строительных лесах разместились стрелки.

Когда главные ворота в Зал Творения пали, Длань Милосердия раскинула руки в стороны, опустив весь зал в океан жгучей и постыдной боли, густо замешанной на стыде собственной немощи. Армия Ювелира взяла почти все баррикады до конца, убивая каждого, кто встречался у них на пути, прежде, чем боль, что старуха носила за сердцем, иссякла. Часовщик оглядел свои войска. Стрелков почти не осталось. Воины остались дезориентированы и потрясены, но быстро приходили в себя, хотя противостояние выплеснулось на относительно открытое пространство.

Зная, куда стремится мятежный демон, Часовщик подошёл к самой границе мира. Теперь он стал последним воином Храма. Последним его защитником.

Раньше Часовщик, как и все остальные жители Храма и мира, впрочем, полагал Хаос неразумным. Но порой демон стоял тут же, у края мира, и смотрел на трудноразличимые очертания наступающего Хаоса. Тогда ему казалось, что Хаос может оказаться чем-то вроде механизма, то есть чем-то живым, но не наделённым силой разума в полной мере, как големы или тем более механоиды. Просто очень большим, очень беспорядочным, но цельным… Так думал он тогда, но теперь понял, как сильно ошибался.

Ему противостоял не набор разрозненного вещества, его противник — Отец всех кошмаров. И сейчас Часовщик видел, как Враг уже после шаха, перед самым матом стремительно разыгрывает свою единственную пешку, забытую у самого начала доски, и стремительно выводит её в ферзи.

Прямо сейчас эта безумная пешка выставляла назад на доску все ранее снятые фигуры, перекрашивая их в свой цвет. Но игра ещё не закончена, и неизвестно, останется ли каждый при своём цвете, когда на эту доску хлынет солнечный свет. В темноте всё серо, на свету всё ясно. Часовщик не смог отказать себе и посмотрел вверх, на три свои собственные пешки, и они там, под самым куполом так же стремительно продвигались к противоположной стороне доски.

Часовщик контролировал Ювелира. Да, они находились в горниле сражения, но он чувствовал то, как оно должно идти, так, как чувствовал всё происходящее в Храме и в миру. И он контролировал Ювелира, но, ради всего святого, он, Часовщик, не поддастся на эту уловку. Конструктор думал, что контролирует Ювелира, играя на его мечте о непостроенных Храмах. Кода думала, что контролирует Ювелира, шантажируя его единственной любовью. Все, кто думал, что Ювелир под контролем, мертвы.

Здесь где-то кроется несоответствие — оно и ошибка, и ключ к логической задаче. Одно верно приложенное усилие, одно правильно сказанное слово. Единственно правильное слово. И всё же изъян логики состоит в том, что она всегда безупречна. И если она против тебя, то все аргументы в свою защиту ты приложишь на собственную же погибель. Логика-логика. И так много стоит на кону.

Длань тоже здесь. Они вместе против него — и брат, и сестра. И, видимо, так уж угодно Сотворителю. После того как он убьёт их обоих, он покончит с собой. Победа над Хаосом близко, а значит, пришло время уступать своё место новому поколению. У него на это, несомненно, хватит сил, а все остальные из первых просто слабее него — поэтому и понадобились все эти безумные события. Ужасная судьба, но если это необходимо, то, конечно же, будет так, и пусть пришедший на его место увидит в этом величие.

Однажды решив действовать, команда мастера быстро принялась за дело. Не без труда добравшись вверх, туда, где начинался купол, они с помощью ученика Ювелира выяснили, что ни один из камней их не предал: все они, плохие и хорошие в своей прошлой жизни души механоидов, остались верны своему общему делу. Однако первый лепесток по-прежнему не имел своего, контрольного камня.

Сам купол же полностью был готов к работе, хотя дать ему команду к старту без контрольного камня ничто не могло. Во время испытаний для этих целей использовался опытный дежурный универсальный ключ, но сейчас, на краю мира, этого инструмента у них не имелось. Оригинальный ключ ждали этим утром, но теперь его не доставить.

Контора сорвалась вниз. Мастер успел заметить крылатую тень, промелькнувшую под потолком. Не то чтобы кто-то пытался остановить запуск купола, и, видимо, контора просто мешала кому-то из противоборствующих сторон, но с ней погибли все чертежи и схемы. Вслед за этим рухнула большая часть лесов, оставив троих инженеров на достаточно узком парапете под самым куполом.

Все трое расположились в технической нише, будущем хранилище инструментов ремонтных рабочих. Обсудив своё положение, они решили подсчитать вещи, оставшиеся при них, понимая тем временем, что, уходя на стандартный осмотр готовности участка инженерных работ, ничего особенного никто с собой, естественно, не захватил.

Ученик мастера порылся в заплечной сумке и смог достать кое-какую бумагу и два карандаша, а также измерительную линейку. У мастера при себе всегда находился «неприкосновенный» набор самых необходимых инструментов для общего класса работ, кроме того, остались схемы участка купола, где он работал в момент начала битвы. Сейчас они уже бесполезны, но обратная сторона ещё сгодится для записей. Последнее же — старик всегда носил с собой любимую чайную пару, подсластитель, подкислитель.

Огранщик сам ещё неуверенно ходил и поэтому ничего при себе не носил.

Итак, их осталось трое. И для того, чтобы привести в действие величайшую и сложнейшую машину Храма, на всех у них имелось шесть работающих рук, пять ног, набор расхожих инструментов, пачка бумаги, два карандаша, линейка, чашка, блюдце, ложка и пакет печенья.

— Так, — ученик Ювелира переставил разложенные на полу ниши разноцветные печенюшки, представлявшие собой схему расстановки основных камней в куполе. За время, проведённое в размышлениях и спорах, для них троих это запечённое тесто с яркой сахарной глазурью стало тем же, что и любое другое схематичное изображение самоцветов. — Всё равно одного не хватает! — Он вытер опять проступивший пот.

— Ну, вспомни, что говорил тебе Ювелир! Он же твой учитель, ну думай же! — умолял его ученик мастера, опасливо поглядывая на выход из ниши.

— Ладно. Давай ещё раз. Что он говорил мне: схема хороша, но не идеальна, это раз, и мы можем за это зацепиться. Из меня получится хороший хризопраз — это два, и мы не можем за это зацепиться. Идеальная схема доказывает сама себя — это три, и это опять-таки имеет значение. Что он говорил тебе?

— Да я никогда в жизни с ним не говорил. К счастью.

— Мне он говорил, — вмешался мастер, — что душа в первом камне помнит свою возлюбленную — у неё были глаза цвета зелёного турмалина. Он, вероятно, будет хранить её покой, и турмалины можно использовать в качестве блокираторов энергии.

— Турмалины мы можем забрать из моих механических частей, — с готовностью предложил Рика.

— Но почему господин мне этого не сказал? — раздражённо выпалил огранщик. — Ведь если бы я знал, что зелёные турмалины имеют такие свойства в данном случае, не потребовалось бы предварительных испытаний!

Мастер и Рика резко перевели на огранщика немые взгляды.

— Мой подмастерье мог стать великим инженером, — спокойно произнёс мастер.

— Сейчас моя жизнь в ваших руках, — вместо извинений произнёс помощник Ювелира, справедливо, по своему мнению, рассудив, что предоставленное право на беспрепятственную месть куда лучше пустого сотрясения воздуха извинениями.

В повисшей тишине, разрываемой отзвуками битвы, мастер запустил руку в бумажный пакет, тронутый жирными пятнами, и, порывшись, достал сухое печенье в фиолетовой глазури. Раскрошив его над настилом, он разложил большие кусочки рядом со всей остальной схемой.

— За турмалины примем вот это.

Они обменялись взглядами, и ученик Ювелира глубоко вздохнул, опустив плечи. Он не ожидал, что этот разговор может состояться, а случись это, поставил бы мастера на место. Так он думал раньше, а сейчас ничего не осталось важнее, чем общее дело и авторитет старика, под чьим присмотром безумная затея спасения мира может достигнуть успеха.

— Ну и что? Этого ведь всё равно недостаточно! — Рика вернулся к обсуждению проблемы контроля над куполом.

— Достаточно, — объяснил ему подмастерье Ювелира, — для управляющего камня. Это займёт определённое время, но присутствие и отсутствие энергии мы можем использовать как язык для общения с остальными камнями.

— Но как?

— Всё просто, — пояснил за него мастер. — Всё, что нужно для обмена информацией в этом миру и этом Храме, это понятия правды и лжи. Купол откроется, но только один раз.

Их рассуждения прервал резкий крик ученика мастера. Тот попятился вглубь тесной ниши: от входа на них устрашающе надвигался один из воскресших мастеров. Он не имел оружия, но его механические руки вполне сгодились бы, чтобы расплющить лист железа. Собственно, для этого они и предназначались, хотя использовались им совсем иначе. В его безумных глазах легко читалось настоящее наслаждение жестокостью.

Грубоватым движением мастер завёл обоих подмастерьев себе за спину, а сам сделал шаг по направлению к врагу. Мгновение старик изучал его, игнорируя мерзкую ухмылку на безобразном, полном алчного предвкушения лице, а потом единственным точным движением дотронулся до механической руки. Громила взвыл, от боли закатив глаза. Не обращая внимания на оглушающие крики, мастер присел на корточки возле него и как ни в чём не бывало разложил неприкосновенный запас инструментов. Через три минуты работы он, оставив у себя в руках свинченную часть предплечья, не без усилия столкнул всё ещё истошно вопящего механоида из ниши вниз, а затем вернулся к подмастерьям.

Он поглядел на молодых механоидов, которые удивлённо на него таращились, и удовлетворённо крякнул. Три тысячи лет опыта — это определённо преимущество в бою со всем, что является хоть на крохотную часть механическим. Однако мгновение славы прошло, и старый мастер сразу же перешёл к делу.

— Ну что же, юноша, скажите, ваша нога плохо работает из-за органического дефекта или механического?

— Органического.

— Покажите.

Ученик Ювелира нехотя показал ещё не заживший до конца результат своей упорной работы над собой. Постаравшись подальше отвести другую ногу, в голенище сапога где был на всякий случай припрятан стилет.

— Хорошо, — задумчиво произнёс мастер, а затем обратился к своему ученику: — Раздобудьте нам кипятку.

— Но как? — выпалил юноша, не подумав о том, что спрашивает.

— Не заставляйте, — мастер сделал паузу, исправляя что-то в отобранной у поверженного врага детали, — меня в вас разочаровываться, — закончил он и исподлобья взглянул на юношу, вскинув седые брови. Опомнившись, тот взял кофр с чашкой и отправился искать ближайшую трубу с паром или горячей водой. Мастер тем временем обратился к ученику Ювелира: — Органика здесь не срастётся никогда. Я заменю на механику, и ты сможешь взобраться с нами к первому лепестку. Будет болеть, конечно, но весьма и весьма терпимо. Закуси-ка рукав.

— Оно приживаться должно неделю, а то и все полгода, — заспорил тот.

— Как правило — да. Механика очень долго и болезненно приживается. Порой и вовсе не приживается. Но вы не задумывались, почему в свои преклонные годы я постоянно пью чай? Ответ прост — органика и родная механика с искусственной в таком возрасте почти не приживаются без специального раствора, что переносится с кровью. Так что вам тоже придётся на него перейти. Честно сказать — гадость редкая, но если подсластить, вполне сносно. Я вот, к примеру, ещё делаю его кисленьким. Любите кисленькое?

— Всё равно нельзя. Господин запретил! — ученик Ювелира почти взмолился.

Это увечье в один момент стало для него каким-то доказательством собственной значимости и уникальности. Собственной жертвенности. В этот момент в его душе поднялось что-то особенное. Он понял, что прямо сейчас ему придётся выбирать. Принимать немыслимое ещё утром решение. И над ними высился плод его многолетней работы, его единственное детище, а внизу его господин вёл свои войска в непонятной попытке освободить тех, кто не мыслил себя свободными. А между ними, как промеж двух жестоких и бессмысленных столпов его жизни, ставшими в одно мгновение так трагически несовместимыми, над его искалеченной ногой склонился мастер, и от старика так непривычно веяло добром.

— Милый мальчик, твой и мой господин давно мёртв, — старик отстранился, продумывая произносимые слова. — Демон, воспитавший нас как мастер и наставник, никогда не пошёл бы против Храма. Та тварь, что сейчас там, внизу, не имеет к нему никакого отношения. Так что закуси покрепче рукав и постарайся своими воплями не сообщать всем желающим нас убить, где именно мы находимся. Мы должны живыми добраться до первого лепестка. Мы идём вверх, исполнять его мечту. Завершить Творение этого мира.

Глава 9

вершить Творение этого мира.

ГЛАВА 9

Ювелир вошёл в зал сразу же за первым отрядом и теперь вместе со своими воинами теснил мастеров-защитников к Хаосу.

— Не трогать мастеров Машин Творения, — отдал он приказ, понимая, что эти мастера не бросили умирать свои машины. Он очень хорошо знал этих механоидов.

Сейчас всё стало относительно ясно, хотя очень и очень непросто. Сейчас между ним и его возлюбленной стояла всего лишь армия лучших из ныне живущих воинов.

Впрочем, учитывая то, что высокими мастерами этой армии собралась заняться Длань Милосердия, скоро этот голем окажется без головы. Но старуха не посмеет приблизиться к Часовщику, а ведь именно он стоит сейчас между Ювелиром и Хаосом.

Над воинами, уже смешавшимися в единую массу, высоко парила механическая птица. В её силуэте Ювелир без труда узнал Садовника, и от этого узнавания по душе пробежал холодок огорчения: они все здесь — Садовник, Конструктор, Хозяин Гор, Оружейник, Зима… все. Все демоны, которых он когда-либо знал, сейчас встали против него. И, хотя иначе и не могло случиться, это горько, очень грустно осознавать.

Сильным магнетическим ударом отреагировала на какое-то событие Храма заходящая Луна, и Ювелир понял — это не стало Зимы. Ещё ранее Ювелир почувствовал, что не стало главного инженера Храма. Грусть в душе превратилась в вязкую текучую горечь, что гнала и гнала вперёд, сама собой, доказывая серую правоту сделанного Ювелиром выбора. Он не свернёт и не уступит никому.

Ради Линоры, ради своей любви. В их спокойных нежных глазах, в их безропотном принятии жизни таилась особенная, не выраженная, но первозданная сила творения. Он, Ювелир, заставит распластаться мир и Храм в знаке величайшего самоуничижения под ногами этих женщин, но окажут ли они миру и Храму честь? Пройдут ли по их телам, выходя из сна машин в мир придуманной Ювелиром свободы? Демон не знал, но где-то на краю своего сознания понимал, что нет.

Линора. Линора!

Крик Ворона разнёсся над Залом Творения, и птица камнем бросилась вниз. Ювелир не видел, куда он направился, но понял, кто его там ждал. И в тот момент, когда белые руки Линоры обвились вокруг шеи её любимого, тогда, когда соприкоснулись их губы, весь Храм залился солнечно-золотым светом, исходящим из каждого осколка садового хрусталя, что в изобилии блистали в Зале Творения.

«Вот что может одна её любовь, её отвага и стать, её доброта. А ты в них, мой старый приятель, не поверил», — очень громко подумал Ювелир, и его армия, вся, как один большой организм, усилила натиск.

До первого лепестка осталось совсем немного, когда золотой свет залил всё вокруг. Храм стал словно пропитан солнцем, но это сияние рассеивалось у конца мира, не смея тронуть тьму Хаоса. Рика почувствовал, что у него перехватило дыхание, и, несмотря на удушающий страх и боль во всех органических частях тела, несмотря на потянутые мышцы, вся его душа пропиталась светлым, как первый рассветный луч, трепетом.

Но времени смотреть на эту красоту не было. Следовало двигаться, и быстро.

(The Rise of Evil — EP «Танцующая с Тишиной»)

Следовало двигаться, и Ювелир на мгновение переместился на крышу одной из временных мастерских и тут же вернулся назад: оставшиеся в живых после болевой атаки стрелки били без промаха. Пришла пока на что-то решаться, и срочно — если армия мира успеет подойти к Храму, то дело примет безнадёжный для Ювелира оборот. Часовщику в действительности остаётся просто продержаться до прихода подкрепления.

Результаты осмотра, однако, его порадовали. Мастеров-защитников пало уже достаточно, чтобы освободить место у самой кромки Хаоса. Если бы там Ювелира не ждал Часовщик, то всё могло бы закончиться уже сейчас. Но последний воин Храма поймает Ювелира на меч при любой попытке перемещения, и единственный способ пройти его — убить.

Ювелир перевёл дыхание и сосредоточился. Даже после того, как он убьёт брата, у него будет немного времени перед тем, как он придёт снова. Но нужна секунда. Она одна.

Команда мастера тем временем добралась до первого лепестка. Ученик мастера начал скручивать съёмные детали левой руки и передавать подмастерью Ювелира камни, необходимые для имитации управляющего устройства.

— Остался последний, — крикнул механоид, но ученик мастера никак не мог справиться с суставом руки, чтобы высвободить последний из камней. Он знал, что слишком долго возится, и от этого волновался ещё сильнее и ещё медленнее работал.

Мастер, оставив свою наблюдательную позицию, пришёл ему на помощь.

Огранщик, закончив в этот невыносимо длительный промежуток времени со всеми остальными камнями, обернулся к Залу Творения и взглянул вниз. Там шла Битва. Там маленькие, словно серебряные крупицы, воины двух противоборствующих сторон сражались друг с другом насмерть. Там кто-то отдавал свою вторую, а кто-то единственную жизнь, но все они сражались за дорогу к Дому. Где-то среди них бился его господин. Где-то там клокотало продолжение его настоящей жизни. Жизни после этого купола, которому он так много отдал. Жизни, что он так хотел и никогда не смог бы познать.

Остался один камень, и он убьёт своего господина и учителя. Храм, уничтожающий и перемалывающий судьбы своих прихожан, не остановится никогда. Всё, что с ним случилось в его жизни, случилось правильно, но так несправедливо. Несправедливости подпирали одна другую, смеялись, играли в чехарду и прятки, менялись лицами, телами, но все вместе всегда и всегда складывались в идеальный узор, украшающий этот Храм.

Храм, принимавший необходимые жертвы ради величайшей из возможных цели — своего собственного существования. Он, подмастерье, ученик, переросший своё положение, всё же не хотел делать такой немыслимый, ужасающий выбор, но этого требовали мир и Храм. Выбор. А его, этого выбора, как ни смешно, как ни обидно это признавать, не существует и не существовало никогда. Его нет, и потому чувство облегчения теплело где-то внутри души механоида. Оно хранилось там, словно в стеклянном сосуде, готовое вылиться наружу, лишь только он признает и примет для себя: нету выбора. Его сделал кто-то за него, ещё до его рождения. Центр, Сотворитель, Храм, может, Ювелир. Тот, кто выковал его душу, кто дал ему Дар — во что бы то ни стало следовать своей цели, не считаться с собой, добиваясь результатов.

Эта цель как железные тиски. Как негнущийся стержень внутри. Кто-то помимо него всё предопределил, и теперь, когда в руках огранщика, забывшего своё имя, лежит судьба этого мира, он уже не может свернуть. Теперь, когда ему предоставили право самостоятельно решать, он не может сделать ничего такого, что уже не было бы заложено в его подкорку.

Он помнил одну точку, куда смотрел, там, в подземельях, пока его руки оставались полностью сосредоточены на сухожилии, разрываемом им руками. Это во имя для Храма, но уже не для купола. Ювелир хотел, чтобы он начал работать над чем-то другим, и теперь, стоя над Битвой, он понял, над чем — справедливость.

Повреждённая нога теперь действовала легко, и он быстро вынул спрятанный в голенище стилет, который не показал своим спутникам из затаённого страха перед ними. Отвернувшись от края, он по самую рукоять всадил его мастеру в сердце. Старик, тщась повернуться, оступился и уже мёртвым сорвался вниз.

И далеко от Храма свободный мастер Айлин, отвлёкшись от рабочего стола, вскинула тревожный взгляд на спящий за окном город. В этот самый момент она со всей ясностью поняла, чего ждала всю жизнь и чему уже никогда не дано сбыться.

Ученик мастера не моргая смотрел на убийцу. Когда первый шок для обоих прошёл, перехватив своё оружие удобнее, молодой механоид отступил на шаг.

— Что ты делаешь? — задал глупый вопрос юноша, не желая услышать ответа. — Он отнёсся со всей добротой к тебе!

— Я такой, как есть. Я — ученик своего господина. И если то, что он делает там, внизу, это битва за справедливость, то я — его воин.

— Но справедливости нет! Это глупо… Ведь есть высшая цель… есть Храм!

— Тогда пусть он летит в пропасть! — механоид весьма неумело, но опасно размахнулся, и ученик мастера легко поднырнул под его рукой, одним движением механических пальцев вырвав из голени своего соперника только что вживлённый имплантат. Оказавшись сзади, он сильно размахнулся вырванной механической деталью и ударил своего противника по голове наотмашь, не дав ему успеть развернуться. Потом ударил ещё и ещё, но так и не решился столкнуть вниз. Что-то там, глубоко в груди не позволило ему это сделать.

Издав сдавленный рык и злясь на самого себя, юноша толкнул своего противника в сторону лепестка и ударил его снова, уже почти не сопротивляющегося, головой о железное основание купола. Отобрал стилет и потратил лишнее время, время, которого, возможно, погибающий Храм уже не имел, на то, чтобы приспособить одежду под верёвки и зафиксировать подмастерье Ювелира ими.

Закончив, он прислонился к подножью первого лепестка, стараясь унять нервную дрожь. Успокоившись наконец-то, не без усилий отсоединил последний турмалин и поднялся, чтобы вставить его в правильную позицию в нише для первого камня. Её уже подготовили, и остальные камни лежали на своих местах в сложной последовательности.

Если всё так, как они обсуждали по дороге, то, поставив турмалин на место, он подаст куполу единственную команду — раскрыться.

Прошла секунда. Две. Три.

Он вставил камень на место.

Бессильно упав на парапет над Залом Творения, он смотрел, как раскрывается навстречу рассвету огромный цветок из металла и самоцветов. Самый красивый в мире цветок. А голос в голове всё так же шептал: «Не бойтесь!»

Собравшись с силами, стремительно оставлявшими его перенапряжённое тело, он, зачем-то придерживая культю левой руки, разобранной почти по самое плечо, подполз к краю и заглянул вниз.

Солнце озаряло битву, не прекратившуюся ни на секунду. Мёртвые не рассыпались в прах от солнечных лучей, не загорелись, не растворились в золотом сиянии рассвета. Наступал конец мира.

(The Last Flight — LP «Chaos Engines»)

Юноша, щурясь, поднял голову вверх, на последний рассвет, обнимающий прозрачными руками мир, прощаясь с ним. Невесомые лучи струились в зал, нежно касались испачканных кровью и ликрой лиц. Он ласкал их, ласкал, когда они убивали друг друга. Ласкал живых и мёртвых, ласкал с неизбывной заботой выливающуюся кровь и изуродованное железо. Восковые маски — в них превратились лица павших, внутренности — их ещё живые тщетно пытались удержать в распоротых животах. Мастеров, демонов, обезумевших от ярости и страха, он ласкал, он играл с волосами Линоры, он перекрашивал цвет глаз Садовника, он обнимал их и искрился между их губами за мгновение до того, как они сомкнулись. Это сиял прекрасный рассвет. Самое красивое, что Рика видел в своей жизни.

— Ювелир! — громко позвал Часовщик. Его прямая высокая фигура ясно выделялась на фоне темноты подступающего Врага.

— Я здесь, — негромко произнёс тот, зная, что его услышат.

— Чего ты хочешь?

— Свободы.

— Так будь свободен! Я отпускаю тебя! Ведь ты уже остановил Храм!

— Мне нужны старые протоколы Конструктора. Нужно, чтобы мир не умер, а остановился навсегда. Мне нужно, чтобы он жил. Дальше. Без демонов и Предназначений.

— Тебе же нет ни до кого, кроме тебя самого, дела. Я дам тебе всё, что хочешь. Возьми это и уходи. Для свободы тебе не нужны протоколы Конструктора. Я дарую тебе свободу.

— Жить без указок — это не свобода. Свобода — это право выбирать. Это знание, что ты делаешь и зачем. Свобода — это осознание себя.

— Ты подменяешь понятия, давая им неверные определения. Ты сам не знаешь, чего хочешь! И ради этого ты обрекаешь хороших механоидов на смерть!

— Пусть так. Я не спорить с тобой пришёл. Я пришёл взять своё, старый софист.

— Но мы такие, какие мы есть, приходим когда нужно, делаем что должны и уходим в свой срок. Ты так мучился потому, что изобрёл эту свою «свободу», выдумал, как автор третьесортного романа для поломоек с низшим уровнем интеллекта! Её не было до тебя!

— Пусть так, значит, я её создам!

— Допустим, ты уничтожишь этот Храм, но ты ли его построишь заново? Ведь ни один мир не может существовать без Храма, ты знаешь это.

— Нет, не я. То, что построил я, — твёрдое, оно из камня и металла, но оно не живёт, оно лишь пожирает чужие жизни и жиреет от украденных печалей, оно — огромная самоцель, где ни для кого нету места. Оно мертво в самом своём изначалии. Храм после меня построит тот, кто сам будет Храмом! И этот неосязаемый храм будет для всех! Отойди с моей дороги!

— Уничтожишь Храм — и себя вместе с ним уничтожишь. Ювелир, ты не знаешь, что такое любовь, — ты никого никогда не любил, и никто не любил тебя. Все, кто знал тебя, — мертвы. Только Храм доказывает то, что ты когда-то существовал.

— Ты не знаешь эту часть жизни мира, но, сделав свой выбор, нужно помнить всегда, что этот выбор сделает тебя никем и ничем в чужих глазах.

— За мной Хаос, Ювелир. И ты не подойдёшь к нему. Скажи-ка, пока мы так мило болтаем: эти твои мастера, как ты смог их всех освободить? Ведь они мертвы — нет больше их механоидных тел! Они сгнили, разобраны, проедены ржавчиной!

— Я восстановил по памяти их тела из сакральной оболочки мира. По тому же механизму, как оборотни меняют ипостаси. Я сделал это со слезой Дракона. Неосознанно в первый раз, а дальше… сосчитал этот мир. Это логика. А логика всегда идеальна.

— Тебе дал эту способность Сотворитель?

— Она всегда была у меня. Она — существовала, но смысла использовать ей — не было. Но теперь, когда изменилось моё восприятие мира и Храма, мне оказалось это сделать так несложно потому, что я осознал правду.

— Так что это за правда? Ты её тоже придумал, как свою свободу? Как свою любовь?

— Бог есть. И это не Сотворитель.

Часовщик смолчал, и Ювелир не пропустил вырученный момент, переместившись к краю мира. И они стояли друг напротив друга на границе Храма и Хаоса. Хаос глухо клокотал, но больше не кричал так пронзительно, как раньше, — остановились терзавшие его машины. Теперь демон стоял на самой кромке, и Ювелиру требовалась одна секунда, но Часовщик не даст ему этой секунды, пока они оба живы.

— Сначала я понял, что Храм и Сотворитель, — в безэмоциональности голоса Ювелира сквозила та же угроза, какая всегда исходила от Дракона, — не одно и то же. Потом, — говорил Ювелир, понимая, что поединка не избежать, — что я больше не часть этой машины. А потом я посмотрел перед собой и увидел Творение. Оно не имеет ничего общего с машинами и Хаосом. Оно над ним, выше него.

— Но ты же демон!

— Если ты боишься признать, что за мной стоит твой господь, то признай тогда — я больше не демон. Я изменился. И теперь я пришёл изменить всё вокруг. Во втором случае твой бог не всесилен. В первом — ты проиграл.

— Ты никогда не сможешь уничтожить Храм, — Часовщик ощущал истинный полный контроль, какой можно ощутить лишь на последнем рубеже своего призвания. — Этот мир защищаю я!

Они сошлись. Равные по силе. Но Часовщик явился воплощением себя самого. Демон демонов, он защищал весь этот мир и Храм. Никто и ничто не могло его сейчас победить.

Исчезая и появляясь, мелькая там, где кончался солнцехранимый мир, они сражались друг с другом в последнем и главном противостоянии от начала времён.

Купол раскрылся до конца, и солнце залило и без того золотой от свечения садового хрусталя воздух Зала. Хаос умолк. Он стал таким же тихим, как и Храм, в тот момент, когда его озарило солнце. И Часовщик, и Ювелир остановились, когда увидели Хаос. Молча опустив оружие, словно провинившиеся дети, они смотрели в мраморные глаза Сотворителя. Они смотрели в глаза Сотворителя, глядящие на них прямо из сердца Хаоса и пронизывающие их взглядом из сердца Отца всех кошмаров, из самой глубины Хаоса.

Очнувшись первым, отрешившись от того, что только что видел, и полностью сосредоточившись на том, что может всё же победить и соединиться со своей любовью, Ювелир поднял меч и со всей оставшейся в нём силой обрушил его на Часовщика, что так и стоял, бессильно опустив руки. Но за мгновение до того, как всё уже должно было закончиться, сталь ударилась о сталь, и демоны встретились взглядами. Теперь начался бой до конца. Теперь они стали врагами. И Ювелир не мог победить.

Удар одновременно двумя руками, и камень-блокиратор остался под кожей у обоих. Удар обоими крыльями, сильно, со всей возможной злобой, и оба сорвались в Хаос. То, как безумные куски вещества разорвали Часовщика, Кода наблюдала с наслаждением, а затем она наклонилась над краем мира и встретилась глазами с Ювелиром. Он одной рукой ещё держался за Храм.

— Я никогда не видела добра ни от одного из вас! — крикнула она, отчаянно ощущая необходимость своих слов. — В своё время я любила, я вас обоих любила, а вы оба бросили меня! Предали смерти, обещая защищать!

— Имя Хаоса — любовь, это она должна стать первым словом нового мира и его главной трагедией. Она одна, — вместо ответа произнёс Ювелир, плохо заботясь о сбитом дыхании. — Ты победила нас, — он показал ей свободной рукой камень-душу Сотворителя. — Я вижу тебя настоящей.

Кода кинулась вперёд, пытаясь поймать его разжавшуюся руку, спасти камень, зажатый в его руке, но не успела. Ювелир сорвался в пасть Хаоса, который мгновенно его поглотил. Храм вздрогнул, а потом начал разрушаться.

Насмотревшись вниз, поняв, что камень больше не вернуть, Соблазнительница, мастер, Зодчий слёз — Кода поднялась и посмотрела перед собой, увидев Сотворителя, там, в самом центре Врага. Из глаз покатились слёзы бессильной злобы и обиды. Её опять обманули, опять предали. Но сердце быстро нашло всему объяснение — это не он, не настоящий Создатель. Настоящий там, в Святилище, ждёт, когда она придёт и поможет ему.

— Моя девочка, — произнесла Длань Милосердия, преклоняя колени перед полноватой девушкой с лицом, усыпанным веснушками, густыми каштановыми волосами и огромными неуклюжими механическими крыльями, перед Кодой. — Теперь ты — хранительница этого Храма. Теперь ты последняя его защита. Я вернула ему все свои долги, и если ты хочешь попытаться его спасти — я помогу тебе. — Соблазнительница перевела на неё пустой взгляд, полный рассеянного непонимания. Старуха тепло улыбнулась ей и продолжила, с непонятной, не выраженной до конца лаской, как прощальным жестом дотронувшись до её голени: — Я думала, что мне будет приятно уничтожить это место, но это на самом деле так непереносимо сложно.

Злости, что я копила от сотворения мира, хватило на пару часов. Я отдала Храму всю себя, и теперь, выходит, я тоже Храм, ведь он принял все мои жертвы, все до одной. Даже замахнувшись для последнего удара, так сложно принять, что я действительно, не в мечтах, опускаю руку и убиваю его. И теперь, когда всё уже почти кончено, мне кажется, что, забрав меня, высосав всю мою жизнь, Храм всё равно дал мне больше. Он дал нечто более совершенное, чем жизнь, он дал мне себя, а это… почти как бессмертие, Кода, но лишено присущей настоящему бессмертию пакости — излишнего опыта, излишней обеспеченности. Они лишают нас потребности друг в друге.

Я злилась на мир и на Храм, потому что те немногие, кого я спасала по любви, уходили, как только исцелялись. А я плакала. Плакала потом над их телами без души. Но теперь я понимаю, девочка, девочка моя, никто не хочет продолжать сидеть у собственной постели, а что ещё есть во мне, как не вечное напоминание о боли? Я возвращаюсь в боль, как в свой дом. Иду в неё, как в свой Храм. Но теперь уже поздно. И я тоже уже не хочу сидеть у собственной постели, хочу покинуть место, где я провела всю свою жизнь.

Девочка моя, я знаю, это очень обидно — стать чей-то последней страстью, но ты сдержись, ты прими мой подарок. Иди. Иди скорее, делай что должна, а я отдам тебе всё, что у меня ещё осталось. Этого уже совсем немного, но, насколько возможно, я заберу твою боль.

Отвернувшись от старухи в самый последний момент, Кода поспешила прочь из Зала Творения. Бег ей давался с трудом.

Битва уже завершилась. Теперь даже она не скрывала Тишины.

Кода добралась до опустевшего Святилища и, увидев Сотворителя, издала полный ужаса и боли крик. Тяжело передвигаясь под своими уродливыми крыльями, слишком тяжёлыми, чтобы летать, под крыльями, ставшими её проклятьем, крыльями, служившими поводом для насмешек над ней, под ненавистными, ужасными крыльями, лишившись сразу всего того, что так долго для себя покупала, — возможности мгновенно перемещаться, своего идеального тела и лица, средств убийства и регенерации, она миновала место своих первой и второй смертей. И, как могла быстро, направилась к единственному мужчине, который не поступил с ней жестоко, когда мог.

Существу, к которому она прибежала тогда, в самый первый раз, когда, попав наконец в Храм, отдав Ювелиру своё девство, лишь только он проявил к ней интерес, продавшись за тёплый взгляд, за единственное нежное прикосновение, она наутро проснулась одна, а днём он даже её не узнал. Существу, у ног которого она тогда плакала в последний раз, в той своей жизни, а потом поклялась — этот Храм будет её единственным домом. Она не предала этот дом, и этот дом защищал её, дал ей всё, что ей только потребовалось. Поклялась, что Сотворитель будет её единственной любовью, и она в конце концов не предала его, она не выдала Ювелиру имя Хаоса. Не её вина, что этот безумец сам разгадал ответ. Сотворитель не предал Коду. Он дал ей вторую и третью жизни. И дал ей возможность мести, которой она воспользовалась сполна.

— Я знаю, — тихонько шептала она ему, — ты это всё устроил по нашей любви. Потому что где-то должен существовать мир, где такие, как я, хотя бы имеют крошечную долю шанса на счастье, мой милый. Я знаю, — успокаивала она материнским шёпотом статую, — но это очень больно принимать, и я прошу, прошу, прости меня за то, что я хочу тебя спасти, моя любовь.

Рыдая и некрасиво вытирая слёзы с распухшего лица, она гладила его по мраморным волосам и целовала в неподвижные губы. Кожу больше не жгло, как было всегда, когда она раньше его касалась.

Заходясь в рыданиях, она разорвала ослабевшими руками невзрачное серое платье, обретённое ею после воскрешения, и, порвав кожу между грудей, оторвала полумеханический хрящ грудной клетки. Роняя крупные слёзы на лицо своего любимого и смывая ими кровь с его глаз, Кода одним рывком разорвала свою грудную клетку. Враз утихнув и уже не дыша, она вырвала своё сердце и поднесла к пустому месту в груди Сохранителя. Она держала его там, сколько хватило сил, сколько Длань Милосердия смогла поддерживать её жизнь, а затем руки опустились, и сердце с нелепым чавкающим звуком упало на пол.

Под покровом железных крыльев Кода мёртвыми губами до конца света целовала не способный ей ответить камень.

Длань Милосердия, всё так же криво улыбаясь, не двинулась с места, когда массивный кусок пола, на котором она находилась, оторвался от Храма и направился в Хаос. Мёртвая старуха, отдавшая Храму всю себя до самого основания, теперь никогда не пошевелится. Хаос трепал жидкие седые волосы на мертвенном чёрном ветру. Недалеко от неё Сохранитель таял и сфера за сферой ронял все моменты, когда Храм мог бы изменить себя, стать другим, но ни одна из них так и не разбилась.

И вместе с ними, так и оставшимися целыми до самого своего исчезновения, падали вниз и разбивались, разбивались о твердь неизменности сотни не построенных Ювелиром Храмов. В этом месте никто и никогда не захотел изменить ни единого своего шага. Это место единственное из тех, каким оно могло стать. Этот мир не множился подобно падающему на призмы лучу, не расползался подобно червоточине с миллионом ответвлений. У него не было иной судьбы.

Никогда не суждено воплотиться миру, где мастер, завершив свою работу над куполом, вышел бы из поезда, сделавшим остановку в городе Цветные Крыши, где на полном механоидов и големов вокзале, где-то среди незнакомых сосредоточенных лиц ждала его, сложив сухие морщинистые руки, огранщица Айлин. Никогда Ювелиру не суждено взять душу мастера, заключившего в объятия свою любовь.

Всего пары дней не хватило демону до того дня, когда он получил бы алмаз для сердца Дракона, и никогда не суждено воплотиться миру, где Ювелир выучил бы молодого Конструктора и, стоя рядом с механическим Драконом, назвал бы его братом себе.

(Старая Мелодия Для Флейты — LP «Chaos Engines»)

А там, над разрушающимся Храмом, в последний отчаянный раз вставало в безудержной своей красоте солнце, и юный механоид, лёжа на парапете, видел его. Рядом с ним до самого последнего момента молчал ученик Ювелира. И новые цели уже никуда его не гнали. А между ними, с простоватым лицом деревенского дурака, воскресший ученик косаря, неспособный к делу, которому обучался, наяривал на флейте знакомый мотивчик. До боли, до слёз в глазах знакомый и больше чем родной.

Мелодия для флейты всё вилась, набирая и сбрасывая обороты. Что за нужда вот так кончать вторую жизнь — сидя под лучами последнего рассвета? Что за нужда — так глупо, так нерационально растрачивать бесценную жизнь, важнейшее, что есть у каждого, бросая её на ветер, словно ворох пожухлой листвы? Лучший из когда-либо живших флейтистов не мог бы ответить, да и не задавал себе этот вопрос. Просто когда рушился купол, переливаясь и золотясь в милосердных, плачущих от переполняющей сверх всяких краёв теплоты, лучах этого солнца, эти трое не боялись. И зная это, голос внутри ученика мастера молчал, словно улыбаясь им.

Обрушился потолок и стены. Хаос вырвался наружу и, радостно ликуя, начал поглощать мир в себе, но это была уже только рефлексия. Если бы в этом мире существовал Ювелир, он увидел бы, что весь погибающий мир сияет светом раскрывшихся душ, но взамен погибших в мир так и не пришёл ни один новый демон.

Некоторое время над умирающим миром сияла ясным светом, сводя с ума всех, кто осмелился поднять вверх глаза, любовь Ювелира.

Она сияла и после конца мира, пока ещё жил Хаос, и ещё немного после того, как Хаоса не стало, но затем исчезла и она.

После этого не стало ничего.

Вначале было слово. И слово было у Бога. И слово было о Боге. И слово было Любовь.

Sincerely Forever, Yours

Silvercast:

Silvercast:

Константин Шоршин

Вероника Могилёв-Вольская

Сергей Курнакин

Сергей Валерианов

Максим Казунка

Нелле

Максим Юрзанов

Иван Бакулин

А также:

Михаил Нахимович

Олег Соболевский

Ирина Добровольская

Михаил Иванов

Санкт-Петербург, 2007–2012

Глоссарий

Глоссарий

Особенности мира

Дорогие читатели, представленный вашему вниманию мир — это результат тянущейся из поколения в поколение колонизации Хаоса. От сотворения мира (то есть до первого запечатлённого воспоминания о нём) мир граничил с Хаосом — собранием бессистемно действующей энергии и перемещающейся материи. Каждый месяц в полнолуние мир (у грани которого стоит великий город-механизм Храм) приближается к Хаосу настолько близко, что может быть уничтожен им, и в эти часы начинается их противостояние. Включаются сакральные, похожие на огромные локомотивы, паровые Машины Творения, и в условиях, когда каждая ошибка может уничтожить мир, они отнимают у Хаоса достаточно материи для того, чтобы отдалиться от него. В течение месяца отнятое из Хаоса первородное вещество расширяется, становясь менее плотным и превращаясь в материю мира, и к следующему полнолунию Хаос снова оказывается у Последнего порога Храма.

В этом мире не существует людей, но основная раса — механоиды — антропоморфна.

Живыми здесь признаются механизмы и всё, что имеет чёткую цель существования. Почти всё живое связано единой сложной информационной сетью через особую жидкость — ликру.

В этом мире вы не найдёте никаких упоминаний о странах, поскольку ни одной нет. Носителями суверенитета являются предприятия, которые также отвечают за социальную защиту своих работников.

Термины

Ниже я приведу значение некоторых часто встречающихся терминов в алфавитном порядке:

Айры (айровое освещение) — равномерное освещение замкнутых помещений без точечных источников света, происходящее из свечения безвредного для живых существ газа, через который пропускаются слабые энергетические связи от сердца-источника энергии здания (поезда, иного вида помещений).

Белое вещество (белая земля) — неизменяемая материя, полученная путём сакрального преображения чёрного вещества (закалки).

Войра — субстанция, состоящая из микроскопических механизмов, способная к работе по биологически создаваемой программе и (в том числе) опосредующая регенерацию родной механики.

Голем — живое существо, созданное искусственно и состоящее только из механических частей, не имеющее крови и имеющее сердце, работающее на самоцветном камне, а также сформировавшее собственную душу, отличную от души камня, использованного в сердце.

Демон — персонифицированный закон внутреннего регулирования мира. Демоны имеют как антропоморфный, так и неантропоморфный вид. Они обладают ограниченной свободой воли и главной целью своего существования имеют исполнение предназначения, ради которого были созданы. Тела демонов не подвержены старению, но, как правило, смертны. В случае смерти демона и при условии, что его Предназначение с точки зрения Сотворителя не теряет актуальности, в мир приходит новая персонификация, имеющая аналогичные функции. Демоны считаются неживыми существами, но подобными живым.

Живое существо — существо, имеющее душу. Как правило, определение жизни связано с возможностью обогащать ликру.

Животное — органическое квазиживое существо, имеющее внешний вид и строение, аналогичные механической ипостаси оборотня. Животные рождаются от животных и от оборотней, это — генетическая мутация. Некоторые животные способны к телепатическому речевому общению и рождению оборотней. Некоторые животные имеют в составе своих тел механические части и войровые вены.

Зал Творения (Седьмой порог Храма) — пространство, расположенное максимально близко к Хаосу. В Зале Творения расположены Машины Творения, ёмкости приёмки первородного вещества.

Закалка вещества (закалка мира) — сакральный процесс превращения чёрного вещества в белое.

Звёзды — система механизмов, расположенных выше мира и использующихся для различных целей точной настойки мира. Низкая звезда — звезда, расположенная ниже неба. Высокая звезда — звезда, расположенная в небе или выше неба.

Квазиживое существо (существо, подобное живому) — существо, внешне похожее на живое, но не имеющее души и не способное в своём теле обогащать ликру.

Лабиринт — 1) представление о загробном мире, как о некоем мистическом лабиринте, который должна после смерти пройти душа, чтобы вернуться в мир; 2) реально существующая альтернативная модель мира, но существующая внутри Хаоса и не конфликтующая с ним.

Ликра — особая субстанция, опосредующая обмен веществ между механическими частями тел механоидов, големов и механизмов. В контексте города ликра обеспечивает единую информационную сеть, поддерживающую множество уровней доступа к информации.

Ликровая вена — ликроносный сосуд, по которому ликра движется внутри тела механоида, голема или механизма, в том числе внутри домов и магистралей города.

Ликровая заводь — ликровый клапан на крупных механизмах (доме, поезде).

Ликровый квартал — информационная и административная часть города, в пределах которой возможен беспрепятственный обмен информацией по ликровой сети.

Ликровый клапан — часть тела голема или механоида, через которую возможен обмен ликрой с другим существом.

Ликровый секрет (разг. «ликровое молоко») — вещество, которое выделяется при ликрообмене в крупном механизме (дом, инженерные коммуникации города, поезда). Ликровое молоко — самая простая еда. Это калорийная пища, которая содержит достаточно питательных веществ для поддержания жизни механоида. Большинство продуктов (особенно — чай, табак) — это результат фильтрации и дополнительного обогащения ликрового молока.

Ликровые ополоски — небольшие части ликрового молока, которые неизбежно содержатся в ликровых венах крупных механизмов. Это скудная пища, однако она также может спасти от голода.

Ликровые признаки — отличительные свойства ликры, которые позволяют разделить виды ликры на группы. Признаков ликры и их комбинаций очень много. Обмен ликрой с различными признаками обеспечивает очистку ликры.

Луна — массивное механическое живое существо, расположенное над небом и принимающее участие в точной настойке мира.

Лунные узоры — видимые для демонов и некоторых големов магнитные линии, с помощью которых можно получить дополнительную информацию о мире.

Машины Творения — механизмы, непосредственно вступающие в контакт с Хаосом и отбирающие первородное вещество у него.

Механоид — антропоморфное существо, состоящее из органических и механических частей. Наличие механики у механоида врождённое и зависит от генетических особенностей индивида. Среди механоидов встречаются полностью механические и полностью органические особи, а также индивиды с иными особенностями (оборотни, механоиды с внешними механическими частями тел: рогами, крыльями, хвостами и пр.). У механоидов 4 основных гендера: кроме существ мужского и женского также встречаются две бесполых разновидности, которые, однако, способствуют увеличению населения — нойя и тойя. Механоиды — основная раса мира.

Механизм — живое существо, не имеющее в себе органики, ликровых вен и не обладающее ярко выраженным сознанием, но имеющее чётко определённую цель существования и характер (напр.: велосипед, чайник, книга).

Межи — невидимые энергетические границы городов, которые участвуют в формировании комфортного микроклимата в городской черте и способствуют контролю за миграцией населения (межи невозможно пересечь без назначения со стороны Центра).

Мир — 1) совокупность всего, что было создано из Хаоса; 2) то, что было создано Хозяином Гор; 3) совокупность материи, лежащей вне Храма; 4) совокупность культурного опыта, накопленного с сотворения.

Молчащий (молчаливый) металл — механика и механические детали, не являющиеся частью живого механизма и не имеющие в себе ликровых вен.

Насыщение (ликры, войры, крови) — изменение химического состава субстанции (ликры и т. д.) за счёт взаимодействия с живым существом или с окружающей средой. Различают позитивное насыщение, в ходе которого субстанцией приобретаются полезные для живых существ свойства, и негативное насыщение, в ходе которого приобретаются вредные для живых существ свойства.

Найэве — профессиональное лицо, чья работа состоит в зачатии ребёнка от клиента.

Назначение — химическое изменение состава ликры или крови, дающее возможность пересечения межей. В широком смысле термин «назначение» используется также как определение по месту работы, допуск к определённым сведениям (финансовым, секретным), разрешение на распитие алкогольных напитков и т. д.: любой вид разрешений, который может быть выдан механоидам или големам и проверен на специальных устройствах. Свободное назначение — право на пересечение всех без исключения межей. Слепое назначение — отсутствие назначения по основному роду деятельности, незанятость. Не имеющие постоянного места применения навыков и не чувствующие себя занятыми механоиды со временем приобретают необратимые пороки личности.

Небо — умозрительно разграниченная часть надземного пространства, в котором уже невозможно градостроительство, но ещё возможно безопасное существование живых существ.

Нойя — бесполое существо, не имеющее в теле крови, имеющее ликровые и войровые вены, способное переносить в себе генетические коды механизмов и воссоздавать механические формы жизни.

Оборотень — механоид, не имеющий цельных внутренних органов из механики, но способный в определённые дни месяца перекидываться в механическое животное.

Операторская перчатка (разг. «перчатка») — прибор, позволяющий телекинетическое перемещение предметов определенного рода за счёт энергии связей. То, какие предметы может перемещать перчатка, зависит от того, как она сделана и как именно взаимодействует со связями. Перчатки классифицируют по типу предметов, на перемещение которых они направлены: тяжелые (металл, камень и т. д.), легкие (плоть, жидкости и т. д.), бумажные (газы). «Взять на перчатку» — управлять перемещением предмета с помощью перчатки.

Очистка ликры — жизненно важный для всего живого процесс ликрообмена, в результате которого ликра избавляется от лишних примесей и происходит обмен информацией, имеющей значение для развития иммунитета. Без чистки ликры живое существо может умереть в течение недели от ликровой интоксикации.

Первородное вещество — субстанция, добываемая из Хаоса. Первородное вещество имеет очень высокую плотность, и при его разрежении мир расширяется и придвигается к Хаосу.

Первый порог — граница Храма и мира.

Последний порог — граница Храма и Хаоса.

Самоцветный камень (энергетический камень, разг. «камень») — камень, который демон Ювелир извлек из души одного из лучших представителей мира в момент наивысшего пика раскрытия его особенного дара и принёс в дар Храму.

Самоцветное сердце (разг. «сердце» чего-либо: города, поезда) — механизм, действующий на основе самоцветных камней и опосредующий перемещение внутри механизма воды, ликры и войры. В городах самоцветные сердца могут также выполнять и иные функции (напр.: регулировать расширение города).

Саркофаг — защитная оболочка самоцветного сердца.

Святилище — религиозный центр Храма. Место, где расположено нерукотворное изваяние Сотворителя.

Сморгнуться — мгновенно переместиться из одного места в другое (как правило, применительно к демону).

Сотворитель (Создатель, Отец) — единственное божество мира, проявляющее свою волю через Часовщика и явления и (или) изменения демонов.

Точная настойка мира — совокупность физических явлений и взаимного влияния частей мира, в результате которой мир функционирует бесконфликтно.

Тойя — бесполый механоид, способный благодаря тактильным контактам получать генетическую информацию от иных механоидов и усилием воли влиять на генетический код эмбрионов, которые формируются в его лоне посредством партогенеза.

Родной камень — камень, по свойствам напоминающий волшебные самоцветные камни, но имеющий несравнимо меньшую энергетическую ёмкость. Родные камни формируются в телах механоидов естественным путём и являются источниками дополнительной энергии для работы родной механики.

Родная механика — механические части тела механоидов и големов.

Шаг вперёд — совершаемое в полнолуние столкновение мира и Хаоса, в результате которого Машины Творения набирают достаточно первородного вещества для продолжения творения мира.

Хаос — первозданная субстанция, состоящая из первородного вещества, а также иных неклассифицируемых объектов, находящаяся за гранью мира и имеющая постоянное стремление уничтожать всё, с чем соприкасается.

Храм — священный город-механизм, построенный вокруг границы мира и Хаоса, являющийся самостоятельным административным и духовным центром мира. Храм не имеет точного географического местоположения. В него можно попасть из любой точки мира, имея специальное назначение от Центра.

Центр кадрового администрирования (сокр. «Центр») — глобальная организация по подбору персонала, миграции населения и образованию. Она имеет монополию на посредничество в заключении трудовых договоров, выдачу прав на пересечение межей, обучение всех уровней. Центр на праве монополиста выращивает и воспитывает детей, проводит профессиональную подготовку и переподготовку кадров. Официально у Центра нет единого руководителя, фактически он полностью подчиняется Часовщику (демону).

Чёрное вещество (чёрная земля) — созданная из первородного вещества материя, которая тем не менее ещё сохраняет ограниченную пластичность (примерно 90% мира состоит из чёрного вещества).

Энергетические связи (разг. «связи») — энергетические линии, исходящие от энергетических камней, которые могут чувствовать специально обученные этому существа.

Основные демоны

Зима — верховная демонесса Храма. Супруга Часовщика. Её предназначение — становиться свидетельницей событий, которые повторятся в будущем. Используя то, что всё, что она видела, однажды повторится, Часовщик закрепляет и увеличивает свою власть.

Конструктор — первый среди демонов. Он создал Луну, солнце, Машины Творения и первые города. Конструктор всегда видит всё так, каким оно будет в будущем.

Часовщик — верховный демон Храма, Говорящий с Создателем. Он понимает мир как огромный часовой механизм, понимает и поддерживает его существование. Он один может слышать волю Сотворителя. Один из двух демонов (наряду с Всадником Хаоса), способных благословлять Машины Творения (совершать магические действия, благодаря которым они начинают работать).

Ювелир — демон, который превращает души лучших представителей мира в драгоценные камни, на которых работают Машины Творения, самоцветные сердца. Ювелир создал Храм.

Хозяин Гор (Хозяин Мира) — демон, создающий чёрное вещество из первородного вещества. Верховный демон мира.

Призрак города — демон-хранитель города.