Игра отчаявшихся

Глава 1. Назад не берётся.

Три мешка муки. Так он оценил чужую жизнь.

Хоб старался об этом не думать. Он просто стоял в очереди и разглядывал латунь. Отделение Коллегии по доносам занимало бывший зерновой склад, и новая власть не тратилась на то, чтобы его скрыть: под потолком по-прежнему шли ржавые балки, а между ними, как кишки, тянулись трубы пневмо-почты. Они гудели. Каждые полминуты в одной из них что-то глухо стукало, шипело и уходило вверх. Очередь вздрагивала, не поднимая глаз. Все знали, что по этим трубам летят бумаги. Решена судьба очередного бедолаги.

Пахло угольной гарью, сырым сукном, чернилами, разведёнными на дешёвом спирте. Над окошками выдачи висел плакат: огромный глаз в шестерёнке и подпись «ЧЕСТНЫЙ ВИДИТ ВСЁ». Краска на зрачке облупилась, и казалось, что глаз подмигивает. Год назад Хоб проходил мимо этого здания, глядя под ноги. Отец всегда говорил: «Честь не продаётся». Теперь Хоб стоял в очереди.

Руки он прятал в рукавах. Пальто он носил с чужого плеча, из него вырос ещё два года назад, и натягивал рукава до ногтей, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. Последнюю корку он съел вчера и запил кипятком.

– Следующий, – рявкнул противный голос.

Окошко было узким, как бойница. За решёткой сидел чиновник с черными нарукавниками. Лица Хоб не разглядел, только лампу с зелёным абажуром и штемпель с изображением того самого глаза внутри шестерёнки.

– Фамилия, имя.

– Хоб. Просто Хоб, простите. Я не записан, документы сгорели…

– Не записан – не существуешь, – раздраженно бросили в ответ. – Возраст?

Хоб открыл рот и понял, что не знает. Раньше счёт велся зарубками на дверном косяке, но косяк пошёл на растопку холодной зимой.

– Пятнадцать, – пробормотал он, – или шестнадцать.

– Донос принят двенадцатого числа, – в голосе не было ни малейшей тени хоть какой-нибудь эмоции, – Рассмотрен. Изъятый украденный провиант, в количестве трёх мешков муки, поступил в окружной распределитель. Гражданин Закай, сын Рогеза, кузнеца, направлен на исправительные работы на Северную мануфактуру.

– А вознаграждение? – тут же выпалил Хоб.

– Вознаграждение, – повторил чиновник, стукая штемпелем по бумаге, – выплачивается за изъятие свыше пяти мешков. Ваш случай подпадает под пункт четвёртый подпункт "А": хищение незначительное. Выплате не подлежит.

– Но, извините, ведь...

– Следующий!

Хоб стоял, слыша лишь гудение труб и стук штемпеля в соседнем окне. Он потупил глаза, вспоминая о подвале, о кривых мешках, о том, как стоял на пороге и слышал, что внутри кто-то тихо жуёт, и знал, кто это: Закай украл эти мешки, страдая от голода. С Закаем они когда-то лето напролёт бегали по крышам, спорили, кто дальше плюнет. Хоб думал о том, как всё-таки взял огрызок карандаша, подобранный на улице, и написал имя. «Три мешка муки. Я предал его за какие-то три мешка... И столь бессмысленно, столь...».

– Вы задерживаете очередь.

Хоб кивнул, хотя чиновник на него не смотрел. На улице шёл снег. Сажа с труб мануфактур падала вперемешку с ним, так что Хоб был уже не белым, а серым, как всё в этом городе.

Дорога домой вела через Каменный мост. Хоб не хотел идти этой дорогой, но других не было: город стоял на воде и копоти, и все пути сходились к одной из его узких улиц.

Зелёные фонари на мосту горели вполнакала – газ в этом квартале экономили. Внизу, в канале, грязная вода тянула в себе радужные пятна масла, и они плыли от мануфактур так, будто тоже пытались сбежать от них куда-нибудь в другой мир.

Честь не продается.

Отец был ремесленником. В тот вечер он учил Хоба затачивать стамеску и между делом, не поднимая глаз, говорил то, что Хоб запомнил на всю жизнь. «Бедность не стыдна. Стыдно то, что ты за неё продал».

Потом была война. Отец ушёл на неё и не вернулся. Говорили, что он лёг на Каменном Броде за прежний порядок. Новая власть просто списала его во «вражеские потери».

У Хоба осталась только пряжка от его ремня, которая до сих пор лежала у него в кармане. Её он не продал даже за хлеб. Всё остальное продал.

Он остановился посреди моста и достал пряжку. Сталь была холодной и стёртой по краю. В ней отражался зеленоватый свет фонарей.

– Я только... – начал было Хоб, выдыхая пар изо рта. Его руки задрожали. – Я не сам. Все так делали. Весь дом... Мирчин с третьего этажа донёс на пекаря, и ему дали сапоги, а мне... – Он сглотнул. – Я работал. Не брал чужого. Я только... я...

– Ты только... что, голубчик?

Хоб вздрогнул, чуть не выронив пряжку.

На парапете, шагах в пяти, сидел старик. Хоб мог поклясться, что минуту назад там никого не было. Старик был худой, длинный, в чём-то сером, похожем на дорожный плащ, подшитый лоскутами разных эпох. Подмышкой он прижимал деревянный ящик, на крышке которой виднелись потёртые буквы «отчаяв...». Продолжения слова не было видно. Старик сидел так спокойно, словно чего-то ждал здесь очень давно.

– Простите, – сказал Хоб автоматически. Руки сами спрятались в рукава, спрятав пряжку в карман. – Я вас не заметил.

– А кто ж замечает? Никто ничего не видит, — сказал старик. – Ты только – что? Хочешь оправдать себя? Судя по всему, у тебя почти получилось, голубчик.

– Я... я не знаю.

– Не знаешь. А то, что ты хотел, знал? Муки хотел? Хлеба?

– Я хотел... – Хоб запнулся. – Откуда вы знаете про муку?

– А я знаю про муку? – Старик слегка наклонил голову. — Может, и знаю. А может, у тебя просто лицо человека, которому не дали того, чего он ждал.

– Вы из Коллегии?

– Из Коллегии, – старик покачал головой. – Нет, голубчик. У тех глаз большой, а толку мало. Я безымянный старик, что предлагает отчаявшимся... Сыграть в игру.

Хоб начал замечать мелочи, как замечают их во сне. Когда старик говорил – от его рта не исходил пар. Тень была тоже... неправильная. Она шла не от источника света, а на него, как стрелка указывая на Хоба.

– Игру? – переспросил Хоб. – У меня нет денег на игры.

– А кто сказал про деньги? – Старик улыбнулся одними глазами. – Деньги тебе уже обещали сегодня. Помнишь, чем кончилось?

Хоб промолчал, сильнее натянув рукава.

— Здесь ведь как, голубчик: дают не то, что обещали, а то, что удобно. Пять мешков, три мешка, пункт четвёртый… — Старик покачал головой. — Здесь цена называется сразу. Бросаешь кость, делаешь ход, и ход остаётся. Назад не берётся. Ни у кого. Никогда.

Хоб сжал в кармане пряжку. Металл уже нагрелся от ладони.

— А что можно выиграть?

– Что потерял. – Повисла пауза. – Только не всегда в том виде, в каком терял.

– Отца? – Слово вылетело раньше, чем он успел его поймать, и голос дрогнул. Хоб возненавидел себя за этот голос.

– Отца? – Старик чуть склонил голову. — Это ты хотел сказать? Или другое?

Хоб молчал. «Другое» стояло в горле тяжёлым комом: проснуться утром тем, кто ничего не писал. Но это не скажешь. Такое вообще не говорится вслух.

– Мне нечем платить, – выдавил он. – Я правда… честно. У меня ничего нет. Простите.

– Нет, – согласился Старик, – Только ты уже заплатил. Вперёд. Сегодня утром.

Старик приподнял крышку ящика.

– Ход остаётся. Назад не берётся. Ни у кого. Никогда. – повторил он.

В ящике лежали игральные кости, а еще... фигурка в сером плаще, с натянутыми на ладони рукавами. Казалось, что она не доделана... Лица на этой фигурке не было.

– Ну так что? Играешь, голубчик? Игра не обещает быть лёгкой...

Хоб, не выдержав, прикоснулся к фигурке в сером пальто, поставив ее на ноги на плоское дно. Тут же содержимое ящика изменилось... Внезапно внутри стали появляться миниатюрные холмы, тайга, покрытые туманом. Затем, медленно появились железные пути и одинокая железнодорожная станция, именно на том месте, куда Хоб поставил фигурку. Игральные кости продолжали лежать, выбиваясь из этой миниатюры.

– Я не знаю, как играть... – пробормотал Хоб.

Старик усмехнулся.

– Главное желание. О правилах ты узнаешь позже…

Хоб взглянул на него. Старик был странным. Мысли, что здесь есть какой-то подвох, не покидали Хоба, но терять было уже нечего, а надежда на возвращение утраченного, насколько бы мизерной она ни была, не давала отказаться. Возможно, именно поэтому старик приходил только к отчаявшимся... Хобу тут же вспомнилась потёртая надпись на крышке ящика.

– Кидай игральные кости, и игра начнётся – прошептал Старик. – Оставь их себе на время игры... Они тебе еще пригодятся.

Хоб помедлил. Рука над ящиком дрогнула. Собравшись с мыслями, он все же взял кости и бросил их на игральное поле.

В глазах потемнело. Хоб слышал долгий гудок парового поезда. Когда зрение стало возвращаться, он понял, что сидит на той самой одиночной станции, среди тумана ящика Старика. Хоб тут же задрал голову наверх, ожидая увидеть деревянную крышку ящика, но наверху было лишь звёздное небо.

Хоб опустил голову. Внизу, на каменном полу, лежали две игральные кости, которые он только что подбросил. На них было «6» и «3». Юноша наклонился и подобрал их, убирая в карман. «Они тебе еще пригодятся», – эхом раздалось в его голове.

Платформа тянулась в обе стороны и пропадала: ни вывески, ни часов, ни кассы. Только ряд столбов, и на каждом вместо газового рожка тлела тыква. В тыквах были вырезаны отверстия, из которых лился оранжевый свет, а также торчали медные трубы, из которых валил дым.

Поезд стоял без пара, длинный, составленный будто из вагонов разных лет: где-то клёпаная сталь, где-то старое дерево с облупившейся краской. Окна тёмные. Только в одном горел свет.

Две фигуры стояли чуть поодаль. Один, большой, спиной, в тяжёлом плаще, с рыже-седыми волосами. Второй сидел на краю платформы на перевёрнутом ящике, сутулый, длинный, и крутил в пальцах плоскую флягу.

– Новенький, – сказал сидящий, не поднимая головы. Голос у него был как подержанный механизм. – Бывает.

Большой обернулся. Лицо у него было широкое, с глубокими бороздами, глаза тёмные, тяжёлые. Руки он держал за спиной, и Хоб заметил на них старые рубцы от ожогов. Это был отец Закая. Хоб его тут же узнал и похолодел. Они редко встречались и никогда не разговаривали, но Хоб знал этого человека по лицу.

– Так, – сказал он. – Подходи, малец, не жмись.

– Простите, – выговорил Хоб, у которого даже дыхание спёрло от страха. – Я только… я не знаю, где…

– Никто не знает. Нас пока трое. Где-то я тебя видел. Рогез, – он кивнул. – А это Фрус, механик. Тут дольше всех стоит. Ну и молчит тоже дольше всех.

– Фрустр, – поправил сидящий.

– Я Хоб, – сказал юноша и натянул рукава на ладони. – мы с вами жили на одной улице...

– Хоб, так Хоб. По-людски так по-людски, – Рогез разжал кулак. На ладони лежали две кости. – Выпали, как бросил. Пять и два. Не знаю, имеет ли это сейчас значение... Никто не говорит, что будет дальше. Как играть, когда не знаешь, что ждет? У него вон…

– Единица и единица, – лениво сказал Фрустр. – Ничего не значит. Наверное.

Хоб достал свои. Шесть и три. Фрустр поднял глаза, долго смотрел на кости и ничего не сказал.

– Тебя тоже старик нашёл? – спросил Рогез. – Худой такой?

Хоб кивнул.

– Он дал мне выбрать. Чего греха таить, малец, я сказал: сына. Забрали его на север... Шестнадцать мальчишке. Кто-то донёс. На своего же! По-людски так не делают.

Слова Рогеза упали, как молот на наковальню. Хоб почувствовал, как в кармане стала тяжёлой пряжка, как по шее и по щекам ползут пятна. Он начал считать доски перрона: «Раз, два, три, четыре». Он всегда так делал, когда нервничал.

– Найду, – сказал Рогез тихо, без крика, и этот тихий голос был страшнее любого крика. Рубцы на его руках побелели. – Не знаю, что с ним сделаю. Но найду.

«Шесть... Семь... Восемь...».

– Дрожишь, – Рогез нахмурился и, не спрашивая, снял с плеч плащ, накинул Хобу на плечи. Плащ был тяжёлый, тёплый, пах дымом и ружейным маслом, и Хоб понял, что вот сейчас, сию секунду, надо выговорить что-то правильное. Нужные слова не приходили.

– Спасибо, – сказал он. Горло будто стянуло ремнём.

Фрустр отхлебнул из фляги. Он смотрел на Хоба долго, молча.

В вагоне звякнуло. Дверь в тамбуре открылась без скрипа, и из тёмного проёма выглянула проводница.

– Время, – сказала она мягко. – Время.

Хоб в последний раз глянул на ближайший столб. Тыква, казалось, тоже смотрела на него своими оранжевыми огоньками.

Зайдя в вагон, трое игроков сели в первое попавшееся купе. Фрустр достал из кармана механические часы и взглянул на стрелки тусклыми глазами.

– С ума сошли. Впервые у меня такое, - он показал их остальным. Стрелки бешено крутились против часового направления.

Рогез вздохнул.

– Странно это все. Странно… да и наш мир странный, чего греха таить.

Хоб ничего не сказал.

Поезд тронулся. Хоб посмотрел в окно, но ничего не увидел. Густой туман ничего не давал увидеть. Внутри вагона раздался голос проводника: «Ты на поезд посмотри: Что снаружи? Что внутри? Не одна ль картина? Не забудь среди страстей о цене своих идей...». Хоб сглотнул. Одна. Сейчас в своей душе он так же ничего не видел.

Глава 2. Контролёр.

Поезд шёл ровно. Слишком ровно для такого состава. Туман липнул к стёклам. Он не редел. Не двигался. Просто стоял снаружи, как стена.

Фрустр оказался единственным из всех троих, кто уже был знаком с поездами.

Вагон оказался плацкартным. Полки в два яруса. Серое бельё, серые подушки. На столиках дрожали подстаканники. Стаканов в них не было. На потолке тлели тыквы-фонари. Оранжевые, с кислым дымком. Кто-то за стенкой храпел. Ровно, протяжно, без пауз.

На боковой койке сидел неизвестный. Его лицо было закрыто газетой. Вся она была написана на неизвестном языке. Хоб не видел его лица.

Фрустр держал часы на ладони. Стрелки ползли назад. Он не отводил глаз. Рогез смотрел в окно. Молчал. Дышал тяжело.

Хоб сидел у стены. Плащ был тяжёл. Пах дымом и маслом. Он кутался в него. Рукава натянул на пальцы. Колёса стучали. Тук-тук. Тук-тук. Хоб боялся предстоящей игры. Начал считать.

– Раз. Два. Три...

Шёпотом, почти без голоса. Стыки рельсов шли чередой.

– Двадцать. Двадцать один...

Раньше Хоб видел поезда лишь издали. Он часто думал: «Кто в них едет? Куда уезжает?». Теперь юноша сам был одним из тех, кто уезжал, но так и не узнал, куда.

– Сорок. Сорок один...

– Тихо, – внезапно сказал Фрустр.

Хоб замолк. Фрустр перестал смотреть на часы. Механик просто замер, как замирает собака, уловившая шаги за дверью, и повернул голову к торцу вагона, туда, где за тамбуром начинался следующий вагон.

Хоб прислушался. Колёса стучали, храп всё так же тянулся откуда-то снизу, тыквы потрескивали в проходе. Больше ничего. Но Фрустр слушал так, будто слышал что-то крайне важное. Лицо его, и без того серое, стало совсем бумажным.

– Рифмует, – выговорил он наконец. – Ты слышал? Там, в соседнем вагоне. Говорит и рифмует.

Хоб не слышал ничего. Только сейчас он заметил слуховое устройство механика. Вероятно, оно было куда чувствительнее, чем слух человека.

– Мало ли кто как разговаривает, – буркнул Рогез. – Может, песню поёт?

– Песни так не звучат. – Фрустр сунул часы в карман, не глядя. – Это контролёр.

Дверь в тамбуре открылась со страшным грохотом колёс, который стих тут же, как дверь закрыли снова. Вошла проводница. Хоб едва узнал её: на платформе она казалась мягкой и спокойной, а теперь была бледна до прозрачности, и пальцы, державшие фонарь, мелко дрожали. Она остановилась посреди прохода, не глядя ни на кого, и заговорила негромко, будто читала молитву, которую выучила из страха, а не из веры:

«Тише, граждане, тише, проверка идёт.

Кто с билетом – поедет, кто без – не дойдёт.

Приготовьте всё, что у вас на руках,

И ответьте, кто вы, сидя на местах».

Она вздохнула, как ныряльщик перед глубиной, и вышла. Тамбурная дверь закрылась за ней. Хобу показалось, что щёлкнул замок в клетке.

– Это что было? – спросил Рогез. – Какая проверка?

– Билетов. – Фрустр потёр переносицу. – Вы же на поезде оба впервые?

Хоб кивнул. Рогез помедлил и тоже кивнул, нехотя, как человек, которому неприятно признаваться в том, чего он не знает.

– Что за билет? – спросил Хоб.

Он вообще ничего не понимал в поездах. Знал разве что, что проезд очень дорогой. Нужно много заплатить, чтобы сбежать из города.

– Это бумажка... Нет, не бумажка. – Фрустр поморщился. – Билет – это право ехать. Заплатил, получил место, получил билет. Проводница проверяет, контролёр спрашивает. Так в любом нормальном поезде, а этот поезд, может, и ненормальный, но устав у него должен быть. Любой устав на железной дороге делится на две части: что положено пассажиру и что положено с него взять.

– А с безбилетного что берут? – тихо спросил Хоб.

– На ходу высаживают. – Фрустр кивнул на окно, где стоял всё тот же плотный туман, скрывающий тайгу. – Туда.

– Но нас же никто не... Мы ведь не покупали, – сказал Хоб. – Нас сюда Старик посадил.

– Вот именно, – сказал Рогез. – Старик посадил, а билета не дал. Значит, либо билет у нас уже есть и мы про него не знаем, либо его нет и мы про это тоже не знаем. И то и другое мне не нравится.

Фрустр ничего не ответил. Думал.

Рогез полез в карман, вывернул его, достал кости и положил на столик среди подстаканников. Пять и два лежали тихо, как камешки на дне.

– Может, это?

– Нет, – Фрустр не стал даже трогать. – Вряд ли. «Они пригодятся в игре», – процитировал он слова Старика, – а мы даже не начали играть, мы... Мы в пути до игры. Билет – другое. Я не знаю, что именно, но другое.

Хоб слушал, натянув рукава так, что видны были одни ногти, и вдруг поймал себя на мысли, от которой стало смешно и страшно сразу. «Не записан – не существуешь». Чиновник в окошке сказал это сегодня утром, а может, год назад, а может, целую вечность назад.

– И что же нам делать? – спросил он. Голос получился чужим, тонким.

– Сидеть, – сказал Фрустр. – Не прятаться, это он почует. Не врать, это он тоже чует. И не говорить первыми.

Фрустр помолчал.

– Говорить буду я. Если спросит про вас, отвечайте коротко и честно. Если спросит про меня, отвечайте ещё короче.

– А если он... – начал Рогез.

– Если он начнёт рычать, – перебил Фрустр, – не вставайте. Что бы ни услышали. – Он посмотрел на рубцы на руках Рогеза, которые уже снова побелели. – Не вставай.

Рогез ничего не ответил. Только медленно разжал кулак. Хоб ничего не понял. С чего бы контролёр начал рычать?

В тамбуре опять раздался грохот колёс поезда. Потом донёсся голос: низкий, рычащий, неспешный. Слов было не разобрать. Свет тыкв дрогнул. Тени у стен вжались глубже. Казалось, никто не дышал.

Шаг. Оно вышло на свет. Хоб увидел кота. Но... Очень странного: рыжего, пыльного, размером с лошадь... и человеческой головой. Хоб моргнул. Кот остался.

Шаг. Рогез выдохнул сквозь зубы.

Мужчина видел другое. Золотой лев на багровом полотнище – символ старой власти, династии царей. Он знал: лев – величественное животное. Под этим символом стояли караулы. Ему отдавали честь.

Шаг. Фрустр смотрел на лапы. Только на лапы. Не выше.

– Сфинкс, – выдохнул он одними губами.

Зверь остановился. Прямо у их купе. Голова опустилась. Заглянула внутрь. Лицо было усталое, суровое.

– Билеты, граждане, билеты. Все по местам, все по порядку. Кто... – Зверь запнулся, ненадолго, будто он придумывал рифму. – ...кто без бумаги, тому придётся не сладко.

Взгляд его упал на столик. На кости. Пять и два. Зверь смотрел долго. Потом перевёл глаза на путников:

«Без бумаги, без места, без имён,

А на столе лишь кости двойные.

Не пассажиры, не груз и не сон...

Едут трое. Скажите: кто вы такие?»

Тишина навалилась. Рогез вцепился в колено. Пальцы побелели. Хоб чувствовал, как стучит в горле. Кисточка хвоста Сфинкса качнулась.

Фрустр поднял голову. Впервые. Лицо у него было серое. Руки он положил на стол.

– Нас отправили на игру отчаявшихся... – начал аккуратно объяснять Фрустр. – Мы думали, наши билеты уже предъявили. Нам не говорили, как мы будем добираться до места назначения.

Сфинкс долго смотрел ему в глаза, затем прорычал холодным голосом:

«В вашу игру я верить не стану:

Сказаа тех, кто сел без билета.

Вы можете вылететь из поезда рано:

Горячий котёл – ваша песенка спета».

– Согласно правилам, провинившимся надлежит наказание… либо отработка. Я понимаю, что Вы можете нам не доверять... Вы нас не знаете. Не верите, что мы не сбежим и что нам есть чем заплатить. Правильно не верите. Значит, нужна отработка: пока едем, будем полезны. А так же залог. То, что нас здесь удержит до конца поездки. Вам не нужны наши головы. В чем их прок? Куда полезнее станут рабочие руки.

Хвост лениво качнулся. Сфинкс ответил:

«Залог не даст сбежать

Работа цену отобьёт.

Давно такое не пытались предлагать...

Пусть каждый путник ценность отдаёт».

Фрустр расстегнул цепочку. Часы легли на стол рядом с подстаканниками. Стрелки на циферблате всё так же бешено крутились назад. Он смотрел на них недолго. Секунды две, не больше.

Сфинкс молча кивнул.

Кузнец сидел, не шевелясь. Потом медленно, очень медленно, вывернул карманы. Ничего не было. Ни монеты, ни ключа.

– У меня... – начал он, и голос сломался.

– Подожди, – сказал Фрустр.

Он тяжело вздохнул и полез во внутренний карман. Достал плоскую флягу, ту самую, которую крутил в пальцах на платформе. Хоб видел, как она блестела в оранжевом свете: потёртая, вся в вмятинах, с выцарапанными на боку инициалами. Фрустр держал её двумя руками, как держат что-то живое.

– Я отдаю за него – сказал он, скрепя сердце.

Механик поставил её на стол. Звук был короткий и глухой. Запахло спиртом.

Сфинкс молча посмотрел на Хоба. У юноши похолодело все тело от взгляда существа.

Он лихорадочно стал шарить по карманам… пряжка. Старая пряжка отца одиноко лежала в кармане рядом с игральными костями. Хоб медленно достал её.

Сфинкс посмотрел на кусок стали, на котором виднелась потёртая надпись: «За честь. За веру. За нас!», – девиз военнослужащих старого режима.

– Чья? – коротко спросил контролёр.

– Отца…

Тот лишь кивнул.

– Залог принят, – сказал он и провёл когтем по столику. Пряжка, часы и фляга исчезли, будто их и не было.

– Работа вас ждёт. Много работы.

Он бросил взгляд на плащ, в который кутался Хоб, и, помедлив, не стал ничего спрашивать более.

Хвост соскользнул с полки.

Тут же открылась дверь в тамбуре. Грохот. В вагон снова зашла проводница, и, будто слышала все произошедшее, без лишних слов повела игроков за собой.

Котельная встретила жаром. Стены потели. Топка скалилась красным зевом. Угля была целая гора. Лопат нашлось три.

– Рогез, к огню, – скомандовал Фрустр. – Кидай ровно, не горкой. Хоб, на подачу. Что скажу, то и тащишь.

Рогез шагнул к топке. Хоб невольно попятился. Кузнец нет. Он закатал рукава до локтей. Рубцы на руках блеснули в красном свете. Жар лизал их, как старых знакомых. Рогез лишь щурился. Лопата вошла в уголь. Взмах. Бросок. Огонь взревел. Взмах. Бросок. Фрустр стоял у манометра. Пот щипал глаза, но Хоб не жаловался.

Механик стукнул по трубе. Огонь убавили. Рогез тяжело опустился на ящик с углём, чёрный до бровей, и вытер лицо рукавом. Хоб сел на пол, спиной к тёплой стенке, и только тогда понял, что у него гудят даже уши.

Фрустр достал из кармана тряпицу, повертел её и убрал. «Хотел достать часы», – догадался Хоб, - рука привыкла».

– Слушай, – сказал Рогез, не глядя на него. – Я тебе должен.

– Ничего ты не должен.

– Должен. – Рогез поднял глаза. – Ты за меня заплатил, хотя я тебе никто. Так у нас не принято, чтобы без возврата... Не по-людски.

– Ну, залог нам должны будут вернуть, так что...

Фрустр замолчал.

Хоб смотрел на свои ладони. На них вздулись две красные мозоли. Он слушал, как двое взрослых мужчин договариваются о долге, и в груди нарастало что-то тяжёлое и тесное. Этот человек заплатил за отца Закая. А тот, кто посадил Закая на мануфактуру, из-за кого Рогез оказался здесь, сидел рядом и молчал.

– Малец. – Рогез повернул к нему тёмное лицо. – Ты чего белый такой? Жара забрала?

– Жарко, – выдавил Хоб.

– Ничего. Привыкнешь. – Рогез помолчал и добавил тише: – Пряжку твою вернём. Отцовская... он у тебя был человек, раз вещь такая.

Свет в котельной качнулся. Хоб поднял голову. В дверях, едва втиснувшись в проём, стоял Сфинкс. Лицо у него было всё то же, усталое и без возраста, только глаза поблёскивали из полумрака. Он не говорил ничего про работу. Постоял, словно прислушиваясь к ровному гулу топки, и вдруг негромко, почти ласково произнёс:

«Топка гудит, и дорога длинна,

Каждому ноша своя отдана.

Но кто-то из вас с чужим долгом в пути,

А свой, как монету, не может найти».

Он повернулся, и пол под ним скрипнул. Тень на стене потянулась следом, огромная, с кисточкой на хвосте, и исчезла вместе с ним в тамбуре.

Рогез нахмурился.

– Это он про кого?

– Про всех нас, – сказал Фрустр. – Они всегда говорят так, чтобы подходило под каждого.

Но смотрел механик на Хоба.

Рогез махнул рукой и привалился к стене, прикрыв глаза. Фрустр отвернулся к манометру. Топка гудела ровно, колёса стучали, и Хоб, сам не зная зачем, сунул руку в карман, где раньше лежала пряжка. Пальцы сжали пустоту.

Глава 3. Заря.

Поезд остановился. Туман за окном не изменился — всё та же плотная серая стена.

Хоб спустился на перрон последним. Доски под ногами были мокрыми и мягкими.

Над пустой станцией криво висела табличка «ЗАР» — последняя буква отвалилась и лежала внизу, на досках, лицом вверх. Небо над болотом было цвета остывшей золы, а вдали темнели маленькие деревянные домики какого-то посёлка.

Сфинкс ждал у последней ступеньки, неподвижный, как изваяние. Хоб почувствовал на себе его тяжёлый, всевидящий взгляд и невольно сжался, спрятав руки в рукава плаща Рогеза — тёплого, тяжёлого, так и не возвращённого хозяину.

Сфинкс медленно положил на край платформы часы, фляжку и пряжку. Металл звякнул о доски коротко и глухо. Стрелки часов, дрогнув, пошли как прежде; фляга блеснула в тусклом свете, потёртая, с выцарапанными инициалами; пряжка отца лежала чуть в стороне, и надпись «За честь. За веру. За нас!» была стёрта почти до гладкости.

— Работа принята, залог возвращён, — пророкотал Сфинкс. — Кто честно трудился, тот не обделён.

Больше он ничего не сказал. Повернулся — медленно, грузно, — и его огромная тень скользнула по доскам перрона, истаяла в тумане. Хоб смотрел ему вслед, пока хвост с кисточкой не растворился в серой мгле, и только тогда перевёл дыхание.

Фрустр поднял часы первым. Стрелки шли ровно, вперёд, как и до этого. Он смотрел на них долго и кивнул самому себе.

– Пока ехали, шли назад. Теперь идут как надо. Значит, дело не в часах. Поезд.

Он сунул часы в карман, и фляга скользнула туда же — Фрустр даже не взглянул на неё, просто взял и убрал, как убирают привычную вещь, без которой уже не мыслят себя.

Хоб взял пряжку. Сталь была на удивление тёплой. Рогез взглянул на нее. Что-то на миг застыло в нём, как вода перед тем, как схватиться льдом. Губы сжались в тонкую линию, и на скулах качнулись желваки. Он отвёл глаза туда, где за павильоном темнели болота.

— Старьё, — сказал Рогез. Голос был ровным, но каким-то пустым. — Девиз проигравших.

Пальцы сжали сталь чуть крепче, чем нужно, и в груди кольнуло. Хоб молча убрал пряжку в карман, туда, где недавно была пустота.

За спиной что-то вздохнуло. Он обернулся.

Вагоны таяли. Не уезжали, а именно таяли: сначала пропали окна, потом клёпаные бока пошли рябью, поплыли, потеряли чёткость, остался только кислый дымок, который тут же унесло ветром.

На перроне стояло трое. Фрустр огляделся.

– Ну, – сказал Фрустр. – Приехали. Идти некуда, только по тропе.

Станцию они оставили позади. Тропа, по которой они шли, вилась между кочками, и иногда дорогу заменял настил из гнилых досок, проложенный прямо над чёрной водой. Доски прогибались под ногами, и из-под них с тихим чавканьем выдавливалась жижа, пахнущая тиной и чем-то кислым, застоявшимся. Болото простиралось по обе стороны. Где-то в камышах что-то плюхнуло и затихло, и Хоб невольно вздрогнул.

Огни в домах посёлка не горели. Сам посёлок виднелся впереди — тёмные силуэты изб, кривые заборы, — но ни одно окно не светилось, и ни одна труба не дымила. Со стороны казалось, что он заброшен. Возможно, так и было на самом деле. «Точно ли мы пришли туда, куда надо? Ну, а если нет... Куда тогда?».

Они прошли триста метров. Посёлок будто вовсе не приблизился. На шестисотом метре — тоже. Избы стояли всё так же далеко, всё так же темно и неподвижно.

– Да сколько же еще идти... – проворчал Рогез.

– Мы идём, – сказал Фрустр. – А он не приближается.

Хоб держался в шаге от обоих. Все старались не думать о том, сколько ещё идти, — так почему-то было проще.

К огням они вышли внезапно, как выходят из сна. Тропа оборвалась под ногами, и вместо грязи и кочек под сапогами оказалась булыжная мостовая. Стоило им ступить на камни, как со всех сторон грянул гомон, смех, звон посуды, и над площадью заиграла гармошка — протяжно, весело, с переливами. Хоб поискал глазами гармониста. Гармошка лежала на пустой завалинке и растягивала меха сама, будто их раздувало чьё-то невидимое дыхание.

Окна домов полыхали. Не светились, а именно полыхали: в каждой пустой комнате горел костёр, и оранжевые отсветы плясали на заборах и на стенах. В пустых комнатах мелькали тени. На крыльцах скалились вырезанные репы с кривыми ртами и свечными огарками внутри. Огарки оплыли, воск стекал по бокам реп, и от этого казалось, что репы плачут.

– Гости! – завопил кто-то над самым ухом. – Гости, гости пожаловали!

Мокрый зеленоватый детина, с которого текло на булыжник, хлопнул Фрустра по плечу. Тот пошатнулся. Бледный упырь в жилетке тащил от крыльца пыхтящий самовар и сиял клыкастой улыбкой.

Чайку, гости дорогие! С дороги! Чайку!

– Спасибо, мы... – начал Рогез.

– Не откажи, батюшка, не обидь!

Рогез не отказал. Под его локоть уже подсунулась тощая тень с одним глазом посреди лба.

Хоб посмотрел на Фрустра. Тот стоял прямой, как столб, и шептал, почти не разжимая губ:

– Не ешьте. Не пейте. Ничего не берите.

Домовой подхватил Хоба под руку и повёл вперёд, приговаривая что-то ласковое про дрова и тёплую печь. От него пахло свежим хлебом.

Они вели их, как ведут гостя к столу: расступались, кланялись, подталкивали в спину ласково и настойчиво. Гармошка играла всё громче, а улица сужалась.

Площадь открылась внезапно. В центре стоял колодец. Плечом к плечу стояли две фигуры в чёрном, похожие на братьев близнецов. Они были неотличимы: черные суконные одеяния, серые лица, папки под мышками. Один держал в руке резиновый штемпель, другой чернильную подушку.

Братья одновременно щёлкнули пальцами, и гомон оборвался. Домовой выпустил руку Хоба, поправил лапоть и деловито зашагал к дому. Упырь покатил самовар обратно на крыльцо. Лихо зевнуло. Гармошка сложила меха, и окна одно за другим потухли.

– В связи с прибытием участников, – произнёс первый.

– Доводится до сведения, – подхватил второй.

– Что игра начата, – сказали оба в один голос.

Голоса были ровные, как единый механизм, — ни паузы, ни запинки, будто говорил один человек, разделённый надвое.

– Игра отчаявшихся. Ступень первая. Правила проведения следующие.

– Пункт первый. Применение игральных костей осуществляется по озвучивании условия стороной игровых сущностей.

– Пункт второй, – подхватил первый. – Стороной игровых сущностей оглашению подлежит стоимость действия, а равно и один из двух принципов: «чем больше, тем лучше» либо «чем меньше, тем лучше». Допускается также вариант самовольного создания незначительного в масштабах игры условия в обмен на воспоминание. В случае слишком дорогого условия игра откажется его выполнять и признает сделку недействительной.

– Пункт третий. По результатам произведённого броска участником осуществляется выбор одного из двух выпавших значений. Значение, признанное использованным, стирается с кости безвозвратно.

– Пункт четвёртый. Сочетания, выпавшие вам при первом броске, признаются привилегированными, – сказали они вместе. – При выпадении привилегированного сочетания исход определяется наилучшим образом, однако с костей стираются оба числа.

– Пункт пятый. Правила могут быть дополнены и признаются действительными исключительно после ознакомления игроков.

– Первая ступень, – продолжил второй брат. – Врата на противоположной окраине. Условие прохождения: достижение врат до полного появления солнца из-за горизонта. Монстры завершат охоту согласно появлению первых лучей.

– В порядке рекомендации, – кивнул первый, – допускается бегство, борьба либо укрытие. Выбор пути возлагается на каждого в отдельности.

– Правила вступают в силу после ознакомления? – спросил Фрустр.

Братья впервые повернули головы к нему. Одновременно.

– Правила вступают в силу по ознакомлении игроков, – подтвердили они.

– А если мы не подтверждаем своё ознакомление? Не соглашаемся?

– Ступая на игру отчаявшихся, вы автоматически соглашаетесь с условиями игры. Однако на данный момент вам предоставляется последняя возможность отказаться.

Хоб знал, что не откажется. Идти больше некуда. Рогез и Фрустр тоже молчали. Близнецы кивнули.

Первый брат уже обмакнул штемпель в чернила и ударил по бумаге. На листе проступило красным: «УТВЕРЖДЕНО».

И тут же мир дрогнул.

Земля на мгновение качнулась под ногами, будто под болотом провернулся огромный механизм, а воздух стал плотнее, как перед грозой. На языке осел металлический привкус чернил и ржавчины, и чудилось, будто сами слова братьев обрели вес и осели в воздухе.

Магия вошла в силу. Игра запустилась. Хоб вдруг отчётливо понял: назад дороги нет. Не потому, что кто-то запретил, а потому, что мир вокруг уже перестроился под новые правила, и старые тропы в нём больше не сходились.

– Отчёт окончен, – произнесли братья. – Игра идёт.

По второму щелчку пальцев близнецы исчезли.

Двери распахнулись. Все разом. Из темноты потянуло сыростью. Потом полезли они.

Первыми шли тени. Длинные, без лиц. За ними ползло что-то мокрое. Следом хромали солдаты. Серые шинели. Пустые глаза. Старые знамёна в руках. Мертвецы шли строем. Гнилые сапоги чавкали. А позади лязгали механические твари. Медные суставы. Паровые свистки. Колёса вместо ног.

Площадь заполнилась мигом. Хоб стоял и не двигался. Ноги не слушались.

– Хоб, беги! - рявкнул Рогез, хватая первое, что попалось под руку. Первым оказалось ведро колодца, которое тут же полетело в мертвеца.

Двери ещё хлопали, а Хоб уже бежал. Не думал. Ноги всё решили сами.

Первый переулок. Узкий, как щель. Хоб влетел в него боком. Позади лязгнуло. Он не обернулся. Оборачиваться значило терять шаг. Этому жизнь научила давно.

Забор. Низкий, гнилой. Хоб перемахнул его, не касаясь руками. Приземлился в чужой огород. Под ногой хрустнула репа. Хруст разнёсся на всю улицу.

Сзади что-то взвизгнуло. Колёса по булыжнику. Быстрые. Слишком быстрые. Хоб скосил глаза. Медная собака. Ржавая шея, стеклянные бельма. Она вылетела из-за угла и заскользила на повороте. Искры из-под колёс.

Он схватил жердь от плетня. Дёрнул. Плетень рухнул ей под колёса. Собака кувыркнулась. Грохот. Визг металла. Хоб уже был за следующим домом.

Теперь слева. Шаги. Тяжёлые, ровные. В ногу. Солдаты. Они шли строем, перекрывая улицу. Хоб остановился. Вернуться? Позади лязг. Вперёд? Строй. Вбок? Бельё. Между домами висели верёвки. Простыни, серые рубахи. Хоб нырнул под них.

Хоб бежал, перелезая через заборы, забегая в каждый двор. Дыхание рвало горло.

Улица закончилась. Тупик. Высокая стена дома. Хоб ударился в неё ладонями. Обернулся. В конец улицы выползало нечто длинное. Много ног. Оно шевелилось, как сороконожка, и в каждой ножке была чья-то рука.

Крыша.

Он вспомнил. Закай. Лето. У стены стояла бочка. Хоб вскочил на неё. Оттолкнулся. Пальцы ухватили водосток. Железо заскрипело. Подтянулся. Колено в жесть. Боль. Ничего. Выше.

Он выкатился на крышу. Лёг плашмя.

Внизу сороконожка подползла к бочке. Остановилась. Подняла десяток голов. Принюхалась. Хоб перестал дышать. Черепица под щекой была ледяной.

Оно полезло по стене. Когти скрежетали.

Хоб подскочил и метнулся обратно к краю, откуда вылезал монстр. Он наступил ей на голову и оттолкнулся, перепрыгивая на соседнюю крышу.

Он не смотрел вниз. Следующий карниз. Следующий. Раньше они спорили, кто дальше прыгнет. Хоб всегда проигрывал, но сегодня выиграл бы обязательно.

Дальше площадь. Внизу, в свете костров из окон, шагали ряды солдат.

Хоб соскользнул с крыши, цепляясь за стену. Упал в кучу прелой соломы.

Перед ним зияла низкая дверца погреба. Приоткрытая. Из щели тянуло холодом.

Нечисть уходит в погреба на рассвете, мелькнуло в голове. Но ещё не рассвет.

Он нырнул не в погреб, а под крыльцо рядом. Втиснулся между сырых брусьев. Земля, паутина, мёртвые мыши. Подтянул колени.

Он выдохнул. Слишком рано. Из темноты под крыльцом на него смотрели два глаза. Он не заметил их сразу. Маленький, сморщенный, с лицом старой груши. Анчутка. Он улыбнулся и открыл рот, чтобы закричать. Хоб резким ударом сшиб анчутку, тот отлетел к стене.

Юноша выскочил из-под досок. Побежал не вперёд, а назад, туда, где только что был. Старая уловка: бросившегося в одну сторону не ждут в другой. Позади бешено завизжало. Сороконожка развернулась и пошла за ним, но улицы были узкими, и она путалась в собственных ногах.

Поворот. Ещё. Хоб выскочил в знакомый переулок. Сорванное бельё. Рухнувший плетень. Туда не пойдут. Туда уже ходили. Он пересёк его, нырнул в проход между сараями и вынырнул на последней улице.

Дальний конец. Забор. Ворота. Пустые.

Хоб почти добежал. Пять шагов. Четыре.

И встал.

Посреди дороги стоял человек. Худой. В серой шинели. Без ремня. Хоб узнал его по осанке раньше, чем по лицу.

– Нет, – прошептал он. – Нет, нет...

Отец протянул к нему руку.

Из-за отцовской спины вышел Закай. Грязный, в саже. Спросил тихо, как спрашивают в гостях:

– Три мешка? – прохрипел он не своим голосом.

Хоб тут же отрезвел. Нет здесь ни отца, ни Закая, и быть не может.

Позади лязгнуло. Сороконожка нагоняла. Хоб посмотрел на отца. На Закая. На проход между ними. Узкий, в шаг шириной. Он зажмурился и бросился в него.

Рука Закая скользнула по плечу. Холодная. Мокрая.

Хоб уже было думал, что сделал, но отец схватил его. Рука вцепилась в шиворот. Хоб рванулся, и ткань затрещала, но хватка не ослабла. Пальцы у отца были ледяные и твёрдые, как стамеска, и тянули назад, к проходу между двумя фигурами.

Хоб ударил локтем. Попал в шинель. Под ней ничего не было, только сырая земля. Она посыпалась на булыжник, а рука держала.

Сзади лязгнула сороконожка. Совсем рядом.

Он не успел подумать. Правая рука сама нырнула в карман и вынырнула с костями. Он вспомнил, как стоял на площади, как братья читали пункты ровными голосами. «Самовольное создание незначительного условия в обмен на воспоминание». Незначительное... Какое незначительное? Сейчас нельзя было переборщить. Времени нет, нельзя, чтобы игра сочла сделку недействительной...

– Условие! – прохрипел Хоб. Голос сорвался, он повторил громче: – Условие! Пусть отпустит. Цена: воспоминание. Чем больше, тем лучше!

Воздух дрогнул. Кости в ладони стали горячими, почти обжигающими.

Он швырнул их под ноги. Они звякнули о камень, подпрыгнули, покатились. Одна встала быстро. Вторая вертелась, будто раздумывала, и Хоб услышал над ухом тихое, булькающее:

– Три мешка...

Кость легла.

Четыре и два.

– Четыре, – сказал он.

Четвёрка вспыхнула белым и погасла. На грани кости осталась гладкая пустота, как стёртая монета. И сразу же что-то вырвалось из головы. Не больно. Просто стало пусто, будто из комнаты вынесли вещь, которую никогда не замечал, пока она стояла на месте.

Рука на шиворот разжалась.

Хоб рухнул на колени. Обернулся. Отец стоял, глядя на свою ладонь. Ту самую, что держала. Пальцы на ней медленно рассыпались серым пеплом. Лицо не изменилось. Строгое, усталое. Только взгляд скользнул к Хобу, и в нём не было упрёка. Было что-то хуже. Узнавание, которое тут же угасло.

Хоб схватил кости. Одна теперь была с гладкой стороной. Он сунул их в карман, вскочил и рванул к воротам.

– Сын!

Хоб не обернулся.

Он пробежал сквозь врата и спрятался в кустах. Сердце бешено колотилось. Только сейчас он ощутил, как сильно болело все тело. Бок кололо так, будто с каждым ударом сердца в него вонзали лезвия. Мир перед его глазами поплыл и он упал без сознания.

Хоб сам не понял, что именно его разбудило. Он лежал в кустах лицом в мокрую траву, и бок отзывался тупой болью. Над болотом серело. Не заря, а просто чуть менее тёмная серость, но братья назвали бы это рассветом.

Он выглянул из-за веток. Позади, в конце улицы, стояла арка из серого камня, вся в мху, с пустым проёмом, за которым начиналась тропа. Он прошёл через неё ночью, сам не заметив.

Посёлок за аркой затихал. Нечисть уходила в погреба так же буднично, как приходила. Упырь катил самовар, зевая клыкастым ртом. Лихо подметало крыльцо. Домовой, весь в золе, придерживал дверцу погреба для солдат, и те спускались вниз по одному, стряхивая землю с шинелей.

Рогез вышел из-за угла, прихрамывая, с рассечённой бровью, но живой. За ним шёл Фрустр, весь в ржавой пыли, и нёс в руках какую-то медную деталь, как трофей. Они остановились у арки и огляделись. Хоб поднялся из кустов.

– Живой, – сказал Рогез, тяжело выдохнув.