Хроники Гремящего

Глава 1

ПРЕДИСЛОВИЕ:

Параллельная история. Технологический прогресс в 19 веке остановился на

эпохе пара.

В 1832 году Томас Эдисон при исследовании эффектов электричества открыл

новый элемент "айперон", который при нагревании раскаленным паром способен

влиять на окружающую гравитацию, почти не теряя своей рабочей

массы. А его последователь Никола Тесла развил эти идеи до совершенства,

попутно изобретя несколько технологий по беспроводной передачи энергии

на расстояние.

Обилие почти дармовой энергии спровоцировало золотую эру человечества.

За короткое время люди открыли для себя небо и бездонные глубины океана.

Воздух рассекали многотонные дирижабли-линкоры. По дорогам неслись

километровые паровозы, а волны рассекали броненосцы циклопических

размеров.

Но к 1930 году обнаружилось, что казалось бы бесконечные запасы айперона

стремительно подходят к концу. Проведенные исследования показали, что

этот элемент образовался на Земле всего лишь 200 лет назад, после

вспышки сверхновой звезды неподалёку. И после того как излучение звезды

угасло, айперон стал стремительно распадаться.

Неминуемый кризис привел к череде кровопролитных войн, завершившиеся

Великой Мировой Войной 1941-1951гг.

Цивилизация стремительно катилась к самоуничтожению, пока в 1951 году

группа ученых, во главе с Альбертом Эйнштейном не выяснила, что за

пределами Земли в астероидном поясе и некоторых спутниках залежи

айперона не распадались как на Земле. Видимо тут сыграла свою роль

гравитация, отсутствие магнитных полей и облучение космической

радиацией.

Обессиленные десятилетиями войн и найдя новый стимул человечество

устремляется в космос.

1952 - 1995 Эпоха экспансии Солнечной системы.

В 1995 году был открыт эффект Рудаковой-Танненбаума, позволивший с трудом, но путешествовать между звездами.

К началу событий нашего повествования человечеством освоено 22 звёздных системы в радиусе 12 световых лет от Солнца.

Большинство их них поделено между ведущими государствами Земли: Российский империей, Германской Империей, Французской республикой, Великобританией, США и более мелкими государствами. Но так же есть множество нейтральных поселений на спутниках, астероидах.

ЧАСТЬ 1: ДЕПЕША ИЗ ГЛУБИНЫ

2020 год. Система Ван Маанена. Форт «Надежда».

Сон капитана 3-го ранга Александра Васильевича Селезнёва был тяжёлым, как свинец. Без уютной дремоты, без ярких сновидений — лишь глубокая, усталая пустота, в которую он проваливался каждую ночь, словно в балластную цистерну. И именно в эту пустоту врезался стук — настойчивый, металлический.

Сознание возвращалось мучительно. Горсть крепких слов сама собой сложилась на языке, но так и не сорвалась — инстинкт, выработанный десятилетиями службы, уже поднимал его с койки. И тут же, с глухим костяным стуком, лоб капитана встретился с низко нависающей медной переборкой.

В глазах взорвался фейерверк из белых искр. Всё богатейшее наследие флотского лексикона, готовое было вырваться наружу, в один миг застряло где-то между широко распахнутым ртом и грудной клеткой, сжатой внезапной болью.

В тишине каюты, держась за наливающуюся жаром шишку на лбу, он на автомате сделал два шага и рывком открыл дверь.

В проёме стоял юный матрос — бледный как полотно, глаза круглые от ужаса.

— Господин капитан третьего ранга! Срочная депеша от губернатора! — выпалил он залпом, словно боясь, что голос подведёт.

«...Через мамины шканты да в клюз собачий...» — беззвучно выдохнул Селезнёв, машинально принимая плотный пакет из рук вестового.

— Вольно, матрос. Свободен, — его голос прозвучал хрипло, но спокойно. Не хватало ещё срываться на невиновном матросике.

Он захлопнул дверь и щёлкнул выключателем. Мягкий свет лампы озарил скромную каюту: аккуратно заправленная койка, потёртый письменный стол, закреплённые на переборках книги, портрет Императрицы. Воздух пах кожей, махоркой и сладковатым дымком айперонового сердечника — знакомым запахом дома для того, кто провёл в космосе большую часть жизни.

Селезнёв подошёл к столу и повертел в руках конверт. Тяжёлая, тёмно-коричневая, почти шершавая бумага. Сургучная печать размером с золотой червонец. Оттиск: чёрный жук в лакированной каске — личная камея генерал-губернатора форта «Надежда» . Сердце Селезнёва ёкнуло. Такие депеши не доверяют пневмопочте — значит, на борт доставил её фельдъегерь Специальной Имперской Канцелярии. Серьёзно. Очень серьёзно.

«Святые угодники, — пронеслось в голове. — Что могло случиться в нашей-то богом забытой дыре?»

Рука, привыкшая не дрогнуть ни при виде вражеского крейсера, ни при прохождении через метеоритный рой, предательски качнулась над сургучом. Бумага шелестнула.

Предчувствие, холодное и липкое, как туман над болотами Венеры, накатило на него. Это конец. Конец размеренной жизни в глухой провинции Империи.

И друг его, Кирилл Никифорович, обращался к нему не по-свойски «Василич», а строго по уставу. Это значило лишь одно: за его плечом стоит кто-то, перед кем дрожали бы и они оба.

Господин капитан 3 ранга, Александр Васильевич, засим данной мне властью Императрицей нашей Екатериной Третьей я поручаю Вам в день сегодняшний 20го августа года 2020го начиная с 9 утра содействовать мне в организации в порту «Надежда» режима чрезвычайного положения. Все суда, что стоят у причалов переводятся на карантинный режим. Команды собираются с берега и находятся на борту. Контроль за исполнением проводят городовые и сотрудники специальной имперской канцелярии.

Вам же, милейший, я приказываю вывести ваш эсминец «Гремящий» на рейд и обеспечить недопуск стоящих там кораблей в акваторию порта. Пресечь возможные недовольства, так как купцы находящиеся там всенепременно будут возмущены простоем своим.

А самое главное, Александр Васильевич, прошу и требую, обеспечить беспрепятственный проход клипера «Трезубец» в порт, что прибудет между 12 и 14 дня. А также благополучный его отход, благ задержится он у нас не более часа. И после коего чрезвычайное положение будет снято.

Поверьте мне, мой дорогой друг, я не могу сказать с каких верхов мне пришло это поручение, но чуется мне, что оно будет самое важное в нашей жизни.

«...В клюз, — выдохнуло его многострадальное естество. Помолчало, подумало и добавило с ледяной ясностью: — ...трижды через бушприт и дядьке в пекло.»

Но странная вещь: пока сознание цеплялось за последние обрывки спокойствия, тело — десятилетиями отточенное до состояния идеального механизма — уже выполняло алгоритм под кодовым названием «Одеться в капитана». Умывальник. Бритва. Пена. Стук в дверь — осторожный, вкрадчивый.

— Александр Васильевич, форму готовить? — в проём протиснулась голова денщика Степана, старого, как сам «Гремящий», морского волка.

— Да, Степан, живее!

Тот кивнул и скрылся, а через минуту, словно по мановению волшебной палочки, в каюте уже лежал безупречно отглаженный мундир, начищенные до зеркального блеска сапоги и кортик. Шельма! Не иначе всё с вечера приготовил, почуял беду старыми костями.

И вот из каюты вышел уже не поседевший помятый старик с шишкой на лбу — а Капитан! Космический Волк Императорского Флота! Эполеты отливали холодным серебром, во взгляде, устремлённом вперёд, горел огонь, который годы рутины не смогли потушить до конца. Бакенбарды, фуражка, золотой кортик у бедра.

Он взлетел по трапу на мостик, и воздух содрогнулся от рыка вахтенного офицера:

— Смирно! Капитан на мостике!

— Вольно! — его голос прокатился по мостику. — Свистать общий подъём! Машинному отсеку — греть котлы! Готовность отдать швартовы через четверть часа!

Он обвёл взглядом офицеров: молодого старшего лейтенанта Николая Орлова — недавнего выпускника Имперской Военно-космической академии, ещё не успевшего смыть с мундира академический лоск; прапорщика от инженерии Алису Серову, чей ум был острее любого лезвия; вечно флегматичного навигатора-сангхита Арсения Велегорского и коренастого, молчаливого командира морпехов Игоря Морозова.

— Господа, — сказал Селезнёв, и в уголках его глаз заплясали знакомые морщины, но сейчас в них читалась не усталость, а холодная сталь. — Нас ждёт увлекательнейший день.

ЧАСТЬ 2: СТАЛЬНОЙ ХИЩНИК НА РЕЙДЕ

Час спустя «Гремящий» был похож на пробудившегося зверя. Сквозь стальные бока прокатился сокрушительный гул — паровые котлы, раскочегаренные до предела, вдохнули жизнь в айпероновое сердце корабля. Сотрясаясь от нарастающей мощи, эсминец плавно, почти невесомо отошёл от причальной мачты Форта «Надежда». Из его дюз с шипением вырывались клубы перегретого пара, растворяясь в ледяной пустоте.

Капитан Селезнёв стоял на мостике, вцепившись в поручни штурманского пульта. Взгляд — холодный и тяжёлый, как обсидиан — был прикован к гигантскому иллюминатору, за которым открывалась картина порта. Огни сотен судов — от потрёпанных «челноков»-контрабандистов до тяжёлых, неповоротливых грузовых транспортов — мерцали, словно рассыпанные по чёрному бархату бриллианты.

— Господа офицеры, доложите обстановку, — его голос прозвучал ровно, без нотки утреннего раздражения.

Николай Орлов щёлкнул каблуками — бледный, но собранный. В осанке, в идеально застёгнутом мундире всё ещё читалась вышколенность Академии; в глазах плескалась тревога.

— Так точно, господин капитан! «Гремящий» занял позицию на внешнем рейде. Экипаж стоит по местам боевого расписания. Все береговые команды отозваны на суда. Порт на карантине. Городовые и представители Канцелярии обеспечивают порядок на причалах.

— И что наши «гости»? — Селезнёв кивком указал на скопление кораблей по ту сторону воображаемой линии.

— Возмущаются, — коротко и сухо ответил Орлов. — В основном на общем канале. Купцы с «Гермеса» и «Розы прерий» грозят подать жалобу в Торговую палату. Говорят о колоссальных убытках.

— Пусть говорят, — отрезал Селезнёв. — Болтовня — это то, чем они зарабатывают на жизнь. А вы, лейтенант, привыкайте. На флоте умение терпеть нытьё торгашей — искусство поважнее умения стрелять.

С другого конца мостика, из-за инженерного пульта, за ними наблюдала Алиса. Молодая симпатичная девушка в слегка замасленном комбинезоне, с пучком светлых волос, выбивающимся из-под небрежно нахлобученной фуражки, казалась полной противоположностью вылощенному Орлову. Её руки, привыкшие к точности, порхали над панелью, усеянной латунными циферблатами. Она крутила регуляторы, щёлкала тумблерами, считывая данные с десятков дрожащих стрелок манометров, термопар и айпероновых стабилизаторов.

— Энергоконтур стабилен, капитан, — её голос, спокойный и чёткий, контрастировал с напряжённой атмосферой мостика. — Но выше третьего хода я бы не рекомендовала. Старый «Громовержец» и так на нервах.

— До расчётного времени подхода «Трезубца» — три часа, господин капитан, — доложил навигатор-сангхит, не отрывая взгляда от матовой сферы айперонового гравискапа. Его глаза были чуть остекленевшими и невидящими — верный признак, что весь его внутренний взор настроен на тончайшую дрожь гравитационного поля, на поиск искажений, вносимых в идеальную кривизну пространства-времени.

Селезнёв лишь кивнул, скрестив руки на груди и медленно обведя взглядом мостик. Всё как должно быть. Экипаж работал как идеально смазанный механизм, и это радовало. Но глубоко внутри, под слоем профессионального удовлетворения, шевелилось что-то холодное и цепкое. То ли интуиция старого волка, то ли память о подобных «безупречных» операциях, что всегда оборачивались адом. Он отогнал мысли, сосредоточившись на показаниях приборов. Ожидание всегда было самой тяжёлой частью работы.

Шли минуты, растягиваясь в часы мучительного ожидания. Мостик погрузился в тишину, нарушаемую лишь ровным гудением систем, щелчками телетайпов и тихими докладами операторов.

— Цель на подходе, — прозвучал сухой голос Велегорского. — Внимание. Это не один «Трезубец». Вижу три контакта. Сходящиеся курсы. Будут вместе в точке рандеву согласно расчётному времени.

На тактическом планшете, подсвеченном матовым стеклом, загорелись три маркера, выведенные механическим пантографом. Зелёный — «Трезубец». Жёлтый и красный — неизвестные корабли.

— Три? — голос Селезнёва прозвучал резко, и все на мостике на секунду замерли. — Откуда ещё два? Арсений, классифицируй!

— На таком расстоянии их сигналы сливались... Теперь вижу чётче, — Велегорский крепче зажмурился, вглядываясь в тонкие, видимые лишь ему линии гравитационных искажений. На лбу проступили капельки пота. — Вторая цель... вероятно, транспорт, большой тоннаж. Австрийской постройки. Секунду, опознаю... это «Нереида». Третья цель... газовоз. Американский. «Старая Молли».

Николай Орлов стоял у поста, сжимая и разжимая руки в белых перчатках. Всего три месяца службы в этой богом забытой дыре — и вот первый настоящий приказ, первое по-настоящему важное дело. Скучнейшая работа для выпускника Академии — стоять на рейде и пулять глазами в купцов. И всё же... что-то в этой депеше, в этой спешке, в этом таинственном «Трезубце» было не так. Слишком срочно. Слишком секретно. Его мысли метались между предстоящим событием и тенью дяди, Даниила Николаевича, чьи интриги в столице могли дотянуться и сюда, на самый край Империи.

— Дистанция двадцать километров, — доложил сангхит. — Замедляют ход. Ложатся в дрейф у входа в акваторию.

Три корабля замерли в зоне видимости, поджидая своего часа. «Гремящий» неподвижно висел напротив них, словно страж у врат. Суета в порту позади постепенно улеглась, сменившись зловещим, выжидательным спокойствием. Воздух на мостике стал густым, тяжёлым, наэлектризованным. Каждый чувствовал — что-то должно произойти.

Алиса первая нарушила тишину:

— Капитан! Со «Старой Молли»! Энергетическая аномалия! Чёрт возьми, это же... это же детонация!

Взгляд Селезнёва метнулся к тактическому планшету. Датчики газовоза зашкаливали, вырисовывая кривую взрывной волны, которой в принципе не могло быть у обычного транспортника.

Пространство вспыхнуло.

Невыносимо белая, ослепляющая вспышка поглотила «Старую Молли». Американский газовоз не просто взорвался. Его разорвало изнутри с неестественной, чудовищной силой. Огненный шар, рождённый в вакууме, на мгновение затмил все звёзды. И этот шар, эта волна чистого уничтожения, накрыла идущий рядом беззащитный клипер.

«Трезубец» не успел даже подать сигнал бедствия. Он исчез — не сразу, не целиком, а как будто взрыв просто вывернул его наизнанку: в пространстве медленно расползалось то, что ещё секунду назад было кораблём — клубы мгновенно замёрзшего пара, застывшие облака газа, беспорядочно кружащиеся обломки обшивки и механизмов, и среди всего этого — тёмные, неподвижные силуэты, которые никто на мостике не решался называть своими именами.

Мостик молчал.

Кто-то из операторов приник к иллюминатору, словно надеялся, что глаза опровергнут показания приборов. Велегорский сидел с закрытыми глазами, и только сжатые до белизны пальцы на подлокотнике выдавали, что он видит — или чувствует — там, в расширяющемся облаке обломков, нечто невыносимое.

— Матерь Божия... — прошептал кто-то из матросов, и в этих двух словах было всё — ужас, беспомощность и детская вера в то, что кто-то там наверху всё-таки смотрит.

— Отставить молитвы! — рявкнул Селезнёв, хотя в груди у него всё заледенело. — Боевая тревога!

Но сам он уже смотрел не на обломки — он смотрел на «Нереиду». Австрийский транспорт висел в пространстве совершенно неподвижно. Слишком неподвижно для судна, только что пережившего взрыв в нескольких километрах от борта. Ни паники в эфире, ни попытки уйти с курса — только молчание, плотное и выжидательное, как перед командой «огонь».

Прошло секунд тридцать — вечность в открытом космосе после катастрофы — прежде чем на «Нереиде» ожил сигнальный прожектор. Без спешки, без суеты, с методичностью человека, читающего заранее написанный текст.

— С «Нереиды» передача! — крикнул вахтенный сигнальщик, и голос его надломился, когда он начал читать вслух мерцающие в пустоте сигналы: — Мы атакованы российским эсминцем! «Гремящий» открыл огонь по нейтральным судам! «Молли» и «Трезубец» уничтожены! Мы следующие! Помогите! SOS!!!

Ложь. Наглая, циничная, отточенная ложь.

Николай смотрел на ритмично мерцающий прожектор «Нереиды» и чувствовал, как внутри что-то переворачивается — не от страха, а от холодного восхищения чудовищной точностью этого плана. Все свидетели мертвы или куплены. Виновник назначен. Осталось только дождаться судей.

Ждать пришлось недолго.

— Капитан, — голос Велегорского прозвучал тихо, почти извиняющимся тоном — так говорят, когда не хотят оказаться правыми. — Новые гравитационные сигнатуры. Три контакта. Они шли в тени астероида — я не мог видеть их раньше. Дальность сто десять километров, курс прямо на нас. Идут на полных парах, Александр Васильевич — как будто разогнались задолго до того, как мы их увидели.

Из-за каменной громады астероида, с хищной неотвратимостью, вырвались три стальных силуэта. И почти сразу на головном корабле ожил семафор — бесстрастный и безразличный, с холодной уверенностью человека, у которого все козыри уже на руках.

— Говорит Kaiserliche Marine. Эсминец «Гремящий», немедленно прекратите сопротивление. Заглушите двигатели. Приготовьтесь к принятию абордажной партии для расследования военного преступления. Невыполнение приказа будет расценено как акт агрессии.

«Kaiserliche Marine», — отдельно, как удар под дых, оформилось в голове Николая. Императорский флот Германии. Не наёмники, не пираты под чужим флагом — государственная машина, за которой стоит Берлин. А значит, всё это — взрыв, ложь «Нереиды», три силуэта из-за астероида — не импровизация. Это операция. Спланированная, выверенная, с заранее расписанными ролями. И роль «Гремящего» в ней была одна — сгореть.

Мостик замер. Воздух стал густым и тяжёлым, им было невозможно дышать. Николай встретился взглядом с Алисой — в её глазах он увидел ту же растерянность, то же неверие, тот же животный ужас перед гениально подстроенной пропастью.

Ловушка захлопнулась. И они были в её центре.

ЧАСТЬ 3: ЛОВУШКА

Тишина на мостике «Гремящего» длилась, возможно, три секунды. Но для Николая Орлова она растянулась в вечность. Перед глазами всё ещё мерцали обломки «Трезубца», в ушах стоял холодный голос Kaiserliche Marine, а в груди поселилась ледяная пустота. Предательство от тех, кого он считал союзниками Российской империи. Классическое, почти идеальное. Устроить провокацию, воспользовавшись тем, что все свидетели или мертвы, или подставные. И после... что после? Чего они добиваются? Системы Ван Маанена? Или всему виной таинственный клипер, который надо было уничтожить любой ценой, свалив вину на «Гремящий»? Информации не хватало катастрофически.

Он покосился на Алису — но та смотрела не на него. Её взгляд был прикован к Селезнёву — неотрывно, почти физически, как будто именно он был единственной неподвижной точкой в рушащемся мире. В этом взгляде было всё: и вера, выкованная не за один год, и страх потерять человека, который вытащил её из пропасти и не спросил ни о чём лишнем, и что-то ещё — глубже, теплее, то, чему она, наверное, и сама не давала названия.

Звенящую тишину разрезал низкий и ровный, как кортик, капитанский голос, в котором не было ни паники, ни гнева, лишь холодная, отточенная ярость, превращённая в инструмент

— Старший лейтенант Морозов! Приказываю взять на абордаж «Нереиду». Капитана — живьём, бортовые журналы, всё, что может быть доказательством. Они — наше единственное оправдание.

— Есть! — Морозов взял под козырёк, и в этом коротком слове не было ни тени сомнения, ни вопроса — только спокойная, почти пугающая готовность человека, для которого приказ и действие существуют без зазора между ними. Он развернулся и растворился в глубине коридора, а следом по кораблю прокатилась команда, разлетевшаяся по всем палубам и отсекам: «Десантная команда, к шлюзу абордажного бота!»

— Господин капитан, — голос Николая дрогнул, но он заставил себя говорить. — Это самоубийство! Они расстреляют бот, как утку на охоте.

Селезнёв повернулся к нему — медленно, с глазами, сузившимися в две холодные щели.

— Они рассчитывают на нашу панику, лейтенант. На нерешительность старого «бумажного тигра», который доживает век на задворках Империи и способен только пугать купцов. — Он с силой ткнул пальцем в тактический планшет, где три немецких силуэта стремительно приближались. — Они не знают, с кем имеют дело. Рулевой — курс на сближение! Полный вперёд. Дадим Морозову время.

Это был безумный ход — один устаревший эсминец против трёх новейших кораблей кайзера, — но в этом безумии была железная логика: немцы ждали капитуляции, они не ждали, что им бросят вызов, и каждая секунда боя была дополнительной секундой для абордажной команды. «Гремящий» дрогнул, а затем, выбросив клубы белого пара, рванулся вперёд. Казалось, старый корабль, почувствовав волю своего капитана, сбросил с себя десятилетия рутины и вновь стал тем грозным хищником, каким был в дни своей молодости.

Николай стоял на мостике рядом с капитаном, вцепившись в поручни. Он чувствовал, как гигантский корабль под ним становится продолжением его собственного тела — дыхание мощнейшего парового сердца билось в унисон с его сердцебиением, каждый щелчок реле отзывался в нём самом, и это ощущение пробуждало в нём азарт. Не лихорадочный азарт карточной игры, а холодная, выверенная уверенность убийцы, вышедшего на охоту. Тот самый азарт, что смывает страх, как волна смывает песок со скалы, обнажая её несокрушимую твердь. Теперь он был не просто старшим лейтенантом, вчерашним выпускником, присланным в тихое местечко для выслуги — он был стальными нервами корабля, его спинным мозгом, превращающим приказ в действие. Каждая угроза была не поводом для ужаса, а сложной, но решаемой задачей, и предвкушение её решения заставляло кровь бежать быстрее.

— Господин капитан, опять семафор с головного, — доложил вахтенный наблюдатель, не отрывая глаз от окуляров стереодальномера, — всё так же приказывает лечь в дрейф и заглушить машины, иначе они открывают огонь.

— Приказалка у них ещё не выросла, — усмехнулся в усы Селезнёв, и почтительно обратился к навигатору. — Артемий Иванович, голубчик, будьте добры обрисуйте ситуацию: текущее расстояние до них и кто же такой дерзкий, что так смело приказывает Российскому Императорскому флоту в его территориальном пространстве.

Велегорский, до сего момента сидевший совершенно спокойно и безучастно, медитируя «на холостом ходу», подобрался — сделал глоток из ажурного пиала, закрыл глаза и ушёл в себя.

— Первый определённо — эсминец класса «Хабихт», расстояние сто восемнадцать километров, скорость сто двадцать узлов. За ним масса схожая с первой — предполагаю эсминец того же класса, расстояние примерно сто тридцать, точнее не скажу: искажение от импеллеров головного мешает идентификации. Оба идут встречным курсом, — Велегорский открыл глаза и вытер пот со лба.

— Артемий, не тяни, — нетерпение в голосе капитана было подобно натянутому тросу, — кто же там третий скрывается за ними?

Велегорский снова на миг сомкнул веки, его лицо исказилось лёгкой гримасой, будто он вглядывался в ослепительный свет.

— Третий... гораздо крупнее, — его голос стал глуше, словно доносился из глубины. — Сильная гравитационная тень. Идёт позади, прикрываясь их полем. Это... лёгкий крейсер. Характерная сигнатура, масса... всё сходится на классе «Аахен». Дистанция... триста двадцать километров. Он только что вышел из-за гравитационной тени астероида B-7. Курс расходящийся. Держится на расстоянии.

На мостике вновь повисла тишина — но на этот раз грозовая, тяжёлая, как перед ударом грома: лёгкий крейсер, не просто эсминцы-забияки, а настоящий хозяин системы, способный разнести «Гремящий» в щепки с дистанции, с которой тот даже не увидел бы врага.

Селезнёв медленно кивнул, словно получил подтверждение давней догадки — в его глазах не было страха, лишь холодный опыт и расчёт.

— Так-так... «Аахен». Новейший проект его величества кайзера. Четыре 203-мм в двухорудийных башнях. Великолепная цейсовская оптика и таинственная система управления огнём «Адлер». Максимальная прицельная дальность почти триста километров. Снайпер. Насколько я знаю, в ближайших системах такой может быть только один — «Дюссельдорф». Значит, кому-то мы покою не даём, если за нами такого зверя на травлю пустили. Что ж... — он повернулся к экипажу мостика, и по его лицу проползла тень той самой усатой усмешки. — Господа, вы слышите? Нам оказывают высочайшую честь. Нас удостоили персонального внимания флагмана местной эскадры. Негоже заставлять его превосходительство скучать. Рулевой! Право на борт, курс два-семь-ноль! Сближаемся с эсминцами, прикрываясь ими. Пусть их господин крейсер понервничает на задворках, пока мы будем вести светскую беседу с его свитой.

Орлов не сводил глаз с тактического планшета, где два немецких «Хабихта», лёгкие и быстрые, неслись навстречу, расходясь чуть в стороны, чтобы взять их в клещи. Из курса «Тактико-технические характеристики флотов вероятного противника» он хорошо помнил: эти эсминцы были типичными «стеклянными пушками» — высокая скорость, мощное 150-мм носовое орудие с современной системой управления огнём, способное вести прицельный огонь до семидесяти километров, но минимальное бронирование, особенно в кормовой проекции. Их сила была в первом, сокрушительном ударе — и задача «Гремящего» состояла лишь в том, чтобы его пережить.

Расстояние таяло. Велегорский сидел неподвижно, словно врос в кресло — только желваки ходили под кожей да белели костяшки пальцев на подлокотнике. Он держал их всех одновременно: гравитационные поля трёх кораблей, дрожь их импеллеров, искажения, которые каждый манёвр вносил в идеальную ткань пространства. Это было похоже на то, как держать в натянутых руках несколько режущих струн сразу — не выпускать, не позволить им запутаться, чувствовать каждую.

— Первый — «Гайер», семьдесят километров, — его голос был ровным, но чуть хриплым, словно говорил сквозь усилие. — Второй — «Фальке», класс подтверждён, дистанция семьдесят пять.

«Гайер и Фальке — Гриф и Сокол», — пронеслось в голове Николая. — «Оба из класса «Хабихт» — Ястребы. Хищники, одним словом. Весьма символично. И они уже на дистанции прицельного огня. Сейчас начнётся...»

— Залп! — крикнул сигнальщик, следящий за приближающимися целями. Сноп ярчайшего пламени, видимый даже за десятки километров, вырвался из носового орудия «Гайера».

— Девяносто право на борт! — молниеносно распорядился Селезнёв. Тяжёлый корабль застонал, изгибаясь в гравитационных полях, резко меняя траекторию. Снаряд пронёсся в считанных метрах от носовых окон мостика, ослепительно сверкнув в вакууме. «Гремящий» содрогнулся от близкого разрыва.

— Ещё залп со второго!

— Девяносто обратно! — второй снаряд яркой чертой пролетел в кабельтове от борта и взорвался в пустоте.

— Странно, ведут себя как дилетанты, — задумчиво проговорил Селезнёв. — Как бы они точно и далеко не стреляли, с такого расстояния снаряд летит больше минуты. Алиса, форсировать на полную. У нас три минуты, пока они перезарядятся.

Она не ответила сразу. Секунда — может быть, меньше — в которую её пальцы замерли над панелью, а взгляд пробежал по циферблатам с той скоростью, с какой опытный хирург читает симптомы. Она знала этот котёл лучше, чем кто-либо на корабле. Знала каждый его стон, каждую дрожь, каждую точку, за которой начинается невозврат. И сейчас она собиралась собственными руками провести его именно туда.

— Есть форсировать на полную, Александр Васильевич, — её голос был ровным, только чуть тише обычного. — Напоминаю: в таком режиме котёл продержится минут десять, не больше. Отключу резервную систему охлаждения, подам всё на основную — это даст нам ещё несколько минут сверху.

— Я всё помню, девочка, — Селезнёв не обернулся, не отрывая взгляда от планшета. — Нам сейчас скорость важнее воздуха.

Она кивнула — никто не видел — и заставила биться стальное сердце корабля ещё сильнее, чем оно могло выдержать.

«Гремящий», исторгая вокруг себя клубы пара, продолжал рваться вперёд, сокращая расстояние. Минуты текли как густая патока. 60 километров... 50... 40...

— Залп со «Гайера»! Залп с «Фальке»! — ноги сигнальщика дрожали от страха или возбуждения, но он не отрывал глаз от цели.

— Рулевой, десять градусов право руля, — капитан переступил с ноги на ногу, вставая устойчивее. — От этого выстрела нам не уйти, господа. Проверим толщину брони нашего старичка. Готовимся встречать подарки с Рейна.

Два 150-мм снаряда почти одновременно достигли «Гремящего». Гостинец «Гайера» по касательной скользнул по броневой юбке импеллера, сдетонировав уже далеко и не опасно за бортом. А вот с «Фальке»...

Взрыв сотряс корабль до основания. Взревели тревожные ревуны, свет на мгновение погас, а потом включилось красное аварийное освещение.

— Механик, доклад о повреждениях! — Селезнёв, как незыблемая скала, стоял в центре мостика.

— Снаряд не пробил носовую броню, господин капитан! — Алиса сосредоточенно принимала доклады от ремонтных команд по всему кораблю, а её руки порхали по инженерному пульту. — От контузионного удара отключилась дополнительная энергетическая установка. Перезапуск — уже... сейчас. — Освещение ещё раз мигнуло и переключилось на основные лампы накаливания.

— Бог сегодня на нашей стороне. Рулевой, курс на «Гайер»! Скорость, Алиса! Следующего попадания мы не переживём. У нас меньше трёх минут. Орлов, на пульт канонира, внимание. Огонь по готовности, как только войдёт в радиус поражения.

«Хабихты» расходились по дуге, всё больше беря «Гремящий» в обхват — но вместе с тем подставляли и собственные борта. Орлов, прильнув к окуляру тактического телескопа, держал в прицеле едва видимый контур немецкого эсминца. «Господи, какая доисторическая у нас оптика. Смешное расстояние, а я его едва вижу», — пронеслось у него в голове. В памяти всплывали таблицы расчётов упреждения, уязвимые места подобных противников. 30 километров. 3 градуса левее — немец как будто чувствует, что я смотрю на него, начинает маневрировать. 27 километров. По дымам из паровых труб видно, что сбавляет скорость. Поправка на упреждение. 26 километров... Разворачивается прямо на нас, скрывая борт. Нет времени ждать!

— Главное орудие — залп! — голос Николая чуть не сорвался на фальцет.

130-миллиметровое орудие Обуховского завода образца 2002 года, прозванное моряками «Единорогом» в честь старинных орудий за его мощь и надёжность, извергло из своего стального чрева двухпудовый снаряд. Это был не изящный выстрел, а глухой, сокрушительный удар, словно апперкот старого ветерана, приложившийся точно в челюсть зарвавшемуся юнцу. Дым и пламя на миг окутали носовую башню, а отдача прокатилась по всему корпусу, встряхнув даже мостик. Николай, не отрываясь от окуляра, затаил дыхание, следя за едва заметной траекторией снаряда, летящего сквозь пустоту.

«Гайер» рыскнул в сторону, уходя от снаряда и напрочь срывая себе прицеливание. Его собственный выстрел, громыхнувший мгновением позже, был лишь запоздалой и неточной реакцией — выстрелом от испуга.

— Залп с «Фальке»! — сигнальщик не успел закончить фразу, как второй снаряд, оставляя за собой искажённый след раскалённых газов, просвистел в считанных метрах от борта.

— Промах! — в голосе Селезнёва прозвучала низкая, хищная нота, и он, словно старый волк, почуявший слабину, облизнулся. — А теперь, господа, настал наш черёд. Орлов, беглый огонь по «Гайеру»! Покажем им, как воюют не на полигонах, а в штыковой атаке!

И «Гремящий» ответил. Да, его орудия были слепы и недальнобойны по меркам хвалёной немецкой оптики. Да, их прицельные комплексы были архаикой, требующей глаза и чутья, а не вычислений машины. Но там, где у немцев был точный, выверенный укол шпаги, у старого русского эсминца был тесак — грубый, безотказный и невероятно скорострельный.

Сблизившись до беспощадных пятнадцати километров, «Гремящий» начал свою работу. Орудие главного калибра изрыгало стальной гром, отправляя снаряд за снарядом в сторону метавшегося «Гайера». А следом вступал настоящий ад — частый, яростный стук скорострельных противоминных орудий калибра 100 мм, плевавшихся градом стали и превращавших пространство вокруг немецкого эсминца в кипящий котёл из разрывов.

На такой дистанции его хрупкий, аристократичный корпус был беззащитен. Первый снаряд впился в борт, вырвав клочья брони и выворачивая наружу клубящиеся внутренности переборок. Второй разорвался у основания мостика — и «Гайер», ещё секунду назад бывший грозным хищником, превратился в слепое, объятое пламенем чудовище. Третий поставил точку: шар огня и раскалённого пара взломал корпус у основания труб, расколотый пополам паровой котёл выплеснул наружу тысячи атмосфер давления — и то, что секунду назад было грозным эсминцем, разломилось на две неравные части, каждая из которых продолжала лететь своим курсом, влекомая инерцией, роняя обломки и гаснущие клочья пламени в ледяную пустоту.

Николай смотрел на это секунду — может, две. Там только что были люди. Чужие, враги, солдаты чужого заговора — но люди. Эта мысль пришла и ушла, вытесненная другой, острой и безжалостной: мы живы.

По палубам прокатился крик — хриплый, неудержимый, рвущийся из самого нутра.

«Гремящий», тяжко вздохнув перегретыми паропроводами, довернул, нацеливаясь на «Фальке». Стальной зверь менял цель.

— Перенести огонь на «Фальке»! — прозвучала команда Селезнёва, и башня главного калибра с тяжким скрежетом развернулась, выискивая в черноте нового противника.

Снаряды ложились веером, создавая вокруг немецкого эсминца узор из ослепительных вспышек. Прямого попадания не было, но этого и не требовалось. Урок, преподанный «Гайеру», был усвоен слишком хорошо. «Фальке», лишь минуту назад готовившийся сомкнуть клещи, вдруг резко рванулся в сторону, будто опалённый огнём — его стройный корпус развернулся, подставив пустоте корму в позе отчаянного бегства. Он уже не стремился атаковать. Он пытался спастись, разорвать дистанцию, уйти из-под удара этого неистового, дымящегося призрака, который только что играючи растерзал его напарника.

Николай вцепился в тактический прицел и заставил замолчать внутренний голос, твердивший о дистанции, о несовершенстве оптики, о вероятности. Осталось только это: едва заметный силуэт «Фальке», пляшущий в мутном стекле, и то самое чувство, у которого нет названия в академических учебниках — когда руки сами знают поправку, а взгляд видит не где цель находится сейчас, а где она окажется через тридцать секунд.

Он почти не дышал. Пальцы на рукояти управления были сухими и абсолютно неподвижными — вся дрожь, весь страх ушли куда-то глубже, в самое дно, туда, куда бой не добирается. Что-то незримое, лёгкое как паутина, коснулось струны его напряжения — и он понял. Не подумал, не рассчитал — просто понял, с той же очевидностью, с какой знаешь, что наступит утро.

— Главное орудие — залп!

«Единорог» изверг очередной снаряд — казалось, вечность прошла, пока он чертил в пустоте роковую невидимую черту, упёршуюся точно в кормовую часть «Фальке» — именно туда, где между тонкими броневыми пластинами пульсировало сердце корабля. Раздался глухой удар, после которого последовал странный, жуткий гул — звук рвущегося пространства. Из кормы «Фальке» вырвалось не пламя, а ослепительное сияние, окутанное вихрем искрящегося айперонового тумана. Немецкий эсминец не просто замедлился — его вырвало из реальности, он беспомощно закрутился вокруг своей оси, окутанный бушующим энергетическим хаосом, превратившись из хищника в агонизирующую стальную громадину.

Ликование прокатилось по кораблю живой волной. Один против двух — и победил! И почти без повреждений! Два современных немецких эсминца не смогли ничего противопоставить старому, израненному российскому миноносцу. Радовались все — от хриплого, сиплого мата матросов на палубах до сдержанных, но сияющих улыбок офицеров на постах.

Сквозь общий гул и восторженный шум прорезался голос вахтенного сигнальщика:

— Передача с абордажного бота капитана Морозова! «Задача выполнена. Капитан «Нереиды» взят под стражу. Бортовой журнал и документы с нами. Возвращаемся».

Николай тяжело откинулся на спинку кресла — напряжение последних минут отпускало так резко, что заныли мышцы спины, в голове гудело, а на языке стоял привкус меди. «Похоже, прикусил язык во время последнего залпа», — промелькнула рассеянная мысль. Пальцы дрожали, и в груди трепетало недоверие к собственным глазам и ушам.

— Господа офицеры, умерьте пыл, — голос капитана резко оборвал всеобщую эйфорию. — Бой ещё не окончен. Сигнальщик, передай морпехам: идти на форпост полным ходом. Мы слишком далеко, чтобы их прикрыть. Время мы им выиграли — теперь остаётся только выжить.

На главный обзорный экран вывели изображение с центрального телескопа: в кадре отчаливал от борта сухогруза абордажный бот. С такого расстояния деталей не разобрать, но Николай ясно представлял себе, как механические захваты отцепляются от медных листов корпуса, как складывается десантный трап, как бот, подруливая паровыми соплами, медленно разворачивается и уходит прочь — точно жирный паук, отпускающий свою добычу.

— Господин капитан! — раздался голос наблюдателя. — Марсовые правого борта докладывают о беглом залпе со стороны «Дюссельдорфа»!

— Лево на борт! Полный вперёд! — Селезнёв бросил взгляд на тактический экран, где вестовой быстро наносил на схему окружающую обстановку. До немецкого крейсера было около ста пятидесяти километров. — Он обезумел? С такой дистанции попасть невозможно! Мы пять раз увернёмся!

— Ваше благородие, — наблюдатель, не отрываясь от окуляров, говорил всё быстрее, — фиксирую четыре солнечных блика от снарядов немца. Идут мимо нас... — голос его дрогнул и сорвался в крик: — Их траектория на «Нереиду»! Они бьют по транспорту!

Четыре гигантских снаряда 203-миллиметрового калибра с убийственной точностью вонзились в неподвижное тело австрийского сухогруза. Бронебойные болванки, пройдя корпус и переборки, рванули в самом сердце корабля. Ослепительный взрыв паровых котлов рассёк громадину, а в следующую секунду айпероновые сердечники, вобрав в себя бушующую энергию, схлопнулись в локальный гравитационный коллапс.

«Нереида» на крошечный миг стала центром чёрной дыры, и словно невидимая рука гиганта сдёрнула с ткани пространства всё вокруг — вместе с уходящим абордажным ботом. Мгновение спустя на месте корабля многотысячного тоннажа не осталось и следа: даже газы взрыва исчезли, поглощённые бездной сингулярности, — лишь тусклый комок спрессованного металла едва мерцал от внутреннего жара.

Орлов сидел в кресле орудийного оператора, вцепившись в подлокотники так, что пальцы побелели. Гибель Морозова — человека, которого он так и не успел узнать по-настоящему, но которого успел зауважать за хладнокровие, немногословность и тот негромкий авторитет, что не требует ни криков, ни объяснений, — оглушила его. Сквозь вату шока пробилась часть сознания, которая с пугающей трезвостью методично анализировала: «Немцы не пожалели собственную подставную утку. Уничтожили вместе с доказательствами, не моргнув глазом. Что это такое, во что мы влипли?»

— Александр Васильевич, — Велегорский вынырнул из глубин медитации и понизил голос так, чтобы слышал только капитан, — ментальная передача от Джордано Ливьетти, лидера-сангхита «Надежды». Мы знакомы давно, он не стал бы... — навигатор на секунду запнулся, словно сам ещё не верил тому, что говорит. — Из метрополии пришёл приказ: поддержать немецкий рейдер всеми силами форта, а наши действия признать пиратскими. Нас приказано уничтожить.

— Господин капитан, семафорная передача с «Надежды», — дежурный наблюдатель замолчал, всматриваясь в мерцание сигнального маяка форпоста.

Селезнёв, застыв посреди мостика, как гранитное изваяние, только поднял бровь, не спуская взгляда с тактического планшета, на котором вестовой менял флажки «Нереиды» и безымянного абордажного бота на ромбики обломков.

— Господин капитан... ваше благородие, — голос наблюдателя упал почти до шёпота, — этого не может быть...

— Читай вслух, матрос! — сухой и резкий голос капитана прозвучал как щелчок кнута в безмолвной тишине мостика.

— «Всем! Всем! Всем! — губы молодого матроса тряслись, но он чётко произносил слова депеши, — Объявлен режим военной опасности! Всем гражданским бортам за пределами акватории форта изменить курс и отойти на безопасное расстояние. Военным кораблям Германской империи приложить все усилия для нейтрализации восставшего против закона эсминца «Гремящий». Экипажу эсминца «Гремящий»: прекратите сопротивление, заглушите машины и сдайтесь на милость справедливого суда, иначе будете уничтожены. За ваши преступления вы объявляетесь пиратами. Сдавайтесь. Подпись: временно исполняющий обязанности генерал-губернатора форта «Надежда» Шевченко.»

«И ты, Климыч, попал в оборот», — отстранённо подумал Селезнёв. — «Если уже вместо тебя командует твой зам — скользкий хлыщ Шевченко, то не знаю, увидимся ли мы с тобой когда-нибудь. Дай бог тебе выбраться живым из этой предельно странной ситуации. Да и нам всем тоже...»

— Артемий, диспозицию по всем бортам в радиусе трёх тысяч километров! — после минутной паузы приказы капитана вернули всех на мостике обратно в русло рабочей обстановки. — Орлов, очнитесь, контроль «Дюссельдорфа». Беспокоящий огонь с запредельных расстояний. Алиса, двигатели в щадящий режим. Побережём ресурс до следующего рывка, а он, чувствую, не за горами.

Мостик просыпался докладами, выходя из застывшего состояния. Горечь потерь никуда не ушла, но отодвинулась в глубь сознания. Ещё будет время для скорби, но сейчас есть задача выжить, есть команда капитана, есть чёткая цель, которую надо выполнить.

— Александр Васильевич, в заданном секторе нет новых сигнатур. «Дюссельдорф» увеличивает скорость и изменяет курс, — на секунду Велегорский прервал доклад, сделав глоток из пиалы с травяным настоем. Многочасовое дежурство сильно вымотало его: под глазами проступили глубокие тени, капли пота усеивали всё лицо. Навигатор сделал над собой усилие и сомкнул глаза. — Немец сокращает дистанцию. Направляется прямо на нас. Относительная скорость сближения порядка ста пятидесяти узлов и увеличивается.

— Гер Дюсс решил не миндальничать и поставить жирную точку в этой партии, — усмехнулся в усы Селезнёв. — Как я и рассчитывал. Рулевой, курс на «Дюссельдорф»! Полный вперёд!

Орлов краем сознания слушал слова навигатора и капитана, пытаясь поймать едва различимую точку крейсера в перекрестие прицела. На таком расстоянии вражеский корабль выглядел как изредка мерцающая звёздочка на фоне непроглядной черноты глубокого космоса. Попасть прицельно в него не было ни малейшего шанса. Но приказ капитана был предельно ясен: беспокоящий огонь — иначе говоря, обстрел, который заставит крейсер чуть изменить траекторию и помешает вести прицельный огонь. Боезапас главного калибра уже порядком израсходован предыдущим боем, и потому каждый выстрел должен быть выверен и рассчитан — даже если шанс на попадание стремится к нулю.

Залпы орудия главного калибра гулким звоном отдавались по коридорам корабля. Батарейная палуба, затянутая пороховыми газами, была похожа на прообраз ада, в котором, выныривая из клубов дыма, матросы закидывали в казённик снаряд и заряды и ныряли обратно во мглу. Минута на корректировку орудия. Хлёсткий залп и клубы дыма из затвора. Раз за разом. Вновь и вновь. Снаряды уносились в пустоту без видимого успеха.

Немецкий крейсер понимал бесполезность ответного огня на такой дистанции — с его борта не прозвучало ни единого выстрела. Он просто шёл на сближение, не меняя курса — редкими, ленивыми доворотами уходя от слишком очевидных траекторий.

— Господин капитан, беспокоящий огонь с такого расстояния бессмысленен. Мы просто тратим боезапас, — не отвлекаясь от окуляров, доложил Орлов.

— Лейтенант, пусть он держит нас за идиотов. Продолжайте огонь с максимальной скорострельностью, — Селезнёв внимательно наблюдал за данными по сближению кораблей. Оставалось чуть больше девяноста километров — скоро они достигнут рубежа, с которого увернуться будет невозможно. Капитан немецкого крейсера тоже прекрасно это понимал: подойти так близко, чтобы юркий русский эсминец не смог уклониться от бортового залпа, и разом снести его с игральной доски. Всё по учебникам тактики первого курса. Но только почему эсминец этого не понимает и сам рвётся навстречу своему убийце?

— Залп с «Дюссельдор..»! — адреналин в голосе наблюдателя спазмом сорвал его крик.

— Лево десять, и потом обратно, — голос капитана олицетворял спокойствие и отрешённость, резко контрастируя с напряжённой обстановкой на мостике. — Орлов, максимальный темп огня. Серова, форсировать двигатель по максимуму.

Старенький эсминец в который раз за день поднапрягся и, скрипя всеми своими стальными суставами, рванул вперёд, всё больше ускоряясь. Манёвр уклонения удался с трудом — четыре немецких снаряда пронеслись в считанных метрах от корпуса. Расстояние между кораблями неумолимо сокращалось.

— Капитан, зарядов главного калибра осталось всего четыре!

— Я знаю! Чёрт возьми, Орлов, стреляйте быстрее! — волнение капитана впервые за весь бой перехлестнуло через борт его хладнокровия. — До перезарядки немца осталось меньше двух минут. Командам борьбы за живучесть приготовиться.

Носовое орудие «Гремящего» успело произвести только три выстрела, как едва видимый силуэт «Дюссельдорфа» вновь озарился вспышками. Расстояние между ними составляло уже меньше тридцати километров.

— Держитесь, господа, и да поможет нам бог! — Селезнёв крепче вцепился в поручни.

Удар в левую скулу «Гремящего» был подобен мощнейшему кроссу профессионального боксёра. Три снаряда пролетели мимо, но четвёртый — центнер стали и пикринита — пробил носовой броневой пояс, проломил переборки и взорвался в центре крюйт-камеры. Башню главного калибра выбросило вверх струёй раскалённых газов, вслед за которой в безвоздушное пространство вылетали куски такелажа и разорванные части тел.

Эсминец встал на дыбы.

Казалось, сама Вселенная на миг замерла, а потом с размаху втолкнула «Гремящий» в преисподнюю. Мир перевернулся, поплыл, закрутился в чёрно-алом вихре. Сквозь едкий дым, заполнивший всё помещение мостика, Николай едва видел мерцание тактического дисплея, треснувшего как паутина. В голове всё плыло, в ушах стоял пронзительный оглушающий звон, и почти непреодолимо, как наркотический дурман, хотелось закрыть глаза и провалиться в тишину.

Внезапно он понял, что лежит на холодном, липком от чего-то полу, а пелена, застилающая глаза — это не дым, а кровь, тёплая и солёная, стекающая из рассечённого лба. Он смахнул её рукой в перчатке, оставив на коже мазок ржавого цвета, и, отталкиваясь от скользкой палубы, вскочил на ноги. Его вывернуло от резкой боли в ребре, но он устоял, вцепившись в опрокинутый штурманский пульт, и с ужасом огляделся.

Мостик был похож на изнанку чудовища. Клочья изоляции свисали с потолка как кишки, где-то шипел разорванный паропровод, выписывая в воздухе призрачные кольца. Воздух был густым и смертельным — гарь, озон от закоротивших панелей и сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти.

И посреди этого хаоса стоял он.

Капитан.

Селезнёв стоял широко расставив ноги — мундир в пыли и копоти, на скуле свежий синяк — но осанка его и взгляд, устремлённый сквозь треснувший главный иллюминатор, были тверже стали.

— Серова, доклад повреждений! — его голос, острый и пронзительный, пробил гул и шипение.

Голос Алисы, заглушаемый рёвом аварийных бригад где-то в глубине корабля, был напряжённым, но чётким:

— Носовая башня главного калибра уничтожена. Взрыв в крюйт-камере. Пожары в отсеках 4-Б и 7-В. Герметизация на аврале. Потери... есть потери, Александр Васильевич.

Лицо капитана не дрогнуло — он кивнул, будто просто получил сводку о погоде.

— Орлов, — его глаза на секунду встретились с Николаем, и в них не было ни укора, ни паники — лишь холодная, всепоглощающая потребность в действии. — Помогите Велегорскому.

Николай кивнул, не в силах вымолвить слова, и, шатаясь, двинулся к навигационному посту. Арсений Велегорский сидел, прислонившись к своей сфере, лицо пепельно-серое, из носа тонкая струйка крови — плата за попытку удержать в сознании рвущиеся на части гравитационные поля вокруг.

— Артемий Иванович, держитесь, — прохрипел Орлов, подавая ему флягу. Его собственные пальцы дрожали.

— Господа, — голос Селезнёва вновь пронёсся по мостику, заставляя каждого выпрямиться несмотря на боль и страх. — Веселей. У нас, чтобы выжить, остаётся всё меньше и меньше времени.

ЧАСТЬ 4: СЛЕПОЙ ВЕЛИКАН

«Дюссельдорф» заполнял всё больше и больше места на обзорном экране — из едва различимой звёздочки он превратился в угловатую тёмную громадину, подсвеченную отблесками собственных двигателей. Четыре орудийные башни главного калибра медленно разворачивались, нащупывая цель — неторопливо, с уверенностью палача, которому некуда спешить.

— Дистанция сорок километров, — голос Велегорского был ровным, но в нём что-то изменилось — та особая тональность, которая появляется у человека, когда он видит нечто, не вполне укладывающееся в рамки привычного. — Александр Васильевич, они... не маневрируют. Совсем. Идут прямо на нас.

— Знаю, — коротко ответил Селезнёв, не отрываясь от обзорного экрана.

— Тридцать пять километров.

Орлов стоял у разбитого пульта и смотрел на приближающуюся громадину. На таком расстоянии крейсер был уже не абстракцией на тактическом планшете, а вполне реальной горой стали, способной размазать «Гремящий» одним бортовым залпом. И они шли прямо на него. По приказу капитана. Который молчал и ждал чего-то, известного только ему.

— Тридцать километров.

— Алиса, — голос Селезнёва прозвучал негромко, почти мягко, — как котёл?

— Держится, Александр Васильевич, — отозвалась она после секундной паузы, в которую вместилась вся правда о состоянии машины. — Пока держится.

— Хорошо. Ещё немного потерпите, голубушка. Оба.

Она не ответила. Только руки чуть крепче сжали края панели.

— Десять километров, — Велегорский облизнул губы.

— Ваше благородие! — голос наблюдателя, не отрывавшегося от окуляров стереодальномера, вдруг стал резким. — Наблюдаю: на «Дюссельдорфе» продули тормоза-компенсаторы на орудиях главного калибра. Залп с секунды на секунду!

— Рулевой — право на борт, резко! — команда Селезнёва пришла ещё до того, как наблюдатель договорил. — Уменьшить радиус! Идём по спирали — прижимаемся к нему!

«Гремящий» бросился в сторону так резко, что Орлова швырнуло на поручень. Крейсер вырос в иллюминаторе до размеров горы — близко, невыносимо близко, его броневые плиты уже можно было разглядеть в деталях. Рулевой закручивал спираль, каждый виток которой был теснее предыдущего, пока расстояние не сократилось до немыслимого.

— Пять километров, Александр Васильевич, — голос Велегорского звучал так, словно он сам не верил тому, что говорит.

Залп «Дюссельдорфа» прогремел — четыре ослепительные вспышки — но снаряды ушли в пустоту далеко позади. Башни главного калибра, нацеленные на ту точку, где «Гремящий» должен был быть, скрипели, разворачиваясь вслед — и не успевали. Не могли успеть. Многотонные механизмы, рассчитанные на плавное сопровождение цели за десятки и сотни километров, не были созданы для такого — они скрипели и ворочались, опаздывая на секунды, которые здесь решали всё. Снайпер оказался беспомощен в ближнем бою.

Селезнёв посмотрел на это и усмехнулся в усы.

— Рулевой, полный круг. Прижимаемся и идём по орбите. Алиса — всё что есть.

Он развернулся к Орлову — резко, как человек, у которого каждая секунда на счету — и в его глазах горело то самое, холодное и охотничье.

— Орлов, руководите огнём ПМК. Главный телескоп и кормовые импеллеры. Ослепить и обездвижить — нам нужно только время, чтобы уйти. Выполняйте.

Орлов прильнул к переговорной трубе левого борта:

— Центральный спонсон — по надстройке, чуть правее труб! Кормовой спонсон— телескопический купол, видите его? Большой, по центру корпуса, ближе к корме! Бейте туда, пока мы не ушли на теневую сторону!

— Видим, ваше благородие!

— Огонь!

Два дополнительных орудия левого борта «Гремящего» ожили одновременно — частый, захлёбывающийся лай 100-мм орудий, совсем не похожий на торжественный гром главного калибра. Скорострельные, злые, на пяти километрах они были страшнее любого главного калибра — не мощью, а частотой, неостановимым градом стали, от которого некуда спрятаться.

«Дюссельдорф» ответил. Не главным калибром — тот беспомощно скрёб башнями, пытаясь поймать вертящийся эсминец, — а своим собственным ПМК, и здесь преимущество было на стороне крейсера. Его противоминные орудия были крупнее, их было больше, и они ударили все разом — плотным, бешеным шквалом по всему что торчало снаружи.

Первое попадание снесло кормовую трубу. Второе разворотило световой телеграф правого борта. Третье пришлось в район машинного отделения — не пробив броню, но встряхнув корпус так, что по переборкам прокатился протяжный металлический стон, и немедленно донёсся голос Алисы:

— Держу! Не критично!

Но «Гремящий» не останавливался. Он крутился вокруг громадины крейсера, как овчарка вокруг медведя — юркий, неуловимый, огрызающийся с обоих бортов. Орлов метался между постами, корректируя огонь на слух, почти на ощупь, сквозь дым и грохот:

— Центральный — чуть правее, по основанию купола! Туда, туда бейте!

Попадания сыпались на «Гремящий» одно за другим. Большинство бессильно взрывалось на броневых плитах русского эсминца, но были и те, что находили себе дорожку — где-то лопнул паропровод, белое облако мгновенно заполнило кормовой коридор, снаряд покрупнее прошил незащищённую палубу кормовой надстройки насквозь и рванул внутри — глухо, с протяжным железным стоном переборок. Через переговорную трубу донеслось сквозь грохот: «Есть потери в кормовом отсеке, ваше благородие. Пробоина задраена». Центральный спонсон на секунду замолчал — и тут же ожил снова, отрапортовав охрипшим голосом унтера: «Работаем, ваше благородие, царапина!»