Дети мертвого народа

Глава 1

Утро не задалось – за час до рассвета прямо под окнами ее дома кто-то, возможно Налетчики Раскома, а может Расчленители или какая-то другая банда, обнаглевшая настолько, что орудовала в Эверли, разбили автоматона, чтобы распотрошить его батареи. Автоматон, на которого напали несколько крепких парней с ломами, некоторое время зловеще завывал тревожной сиреной, пытаясь позвать кого-нибудь на помощь, клацал металлическими пальцами, пытаясь ухватить крушащие его бронзовое тело ломы, но лишь продлевал свою агонию. Автоматоны могут быть сильнее людей, но большинство из них слишком медлительны.

Нгари наблюдала за убийством сквозь ажурную занавесь на окне. В свете фонаря, одного из тех, что проверял несчастный автоматон, мельтешение темных фигур, размахивающих своими ломами, казалось фарсом – злые рыцари убивающие невинного дракона. Вой сирены оборвался, вскоре затих и сам автоматон. Один из бандитов склонился над неподвижной машиной, орудуя ломиком, с натугой выпрямился, вырвав из под развороченной пластины аккумулятор.

Затем до нее донеслась ругань и бандит швырнул свою добычу о мостовую – вместо серебра им достался свинец. Сокровище дракона оказалось обманкой. Ругаясь и яростно жестикулируя бандиты зашагали прочь, а уничтоженный автоматон остался на мостовой – жалкая груда металла, истекающая гидравлическим маслом и искусственной кровью.

Наверное, она смогла бы спасти мозг автоматона, у нее в мастерской была пара заряженных батарей, ее навыков хватило бы, чтобы вновь запустить мотор, заменявший ему сердце. Но она считала, что вторичная смерть – избавление для животного, чей мозг дал псевдо-жизнь автоматону. Когда-то она считала иначе, но все меняется.

Женщина провела кончиком языка по сточенным клыкам, тихонько засвистела, вспоминая полузабытую мелодию, которой ее народ приветствовал смерть. Возможно, что она была последней из Народа. По крайней мере, она не слышала, что кто-то из ее родичей выжил. Впрочем, для Народа она умерла еще до того, как Народ исчез.

Капитан Снурресон, который купил ее, обращался с ней как с игрушкой и забавным животным. Он не заставлял ее делить с ним ложе, учил ее языку, на котором общались чужаки. Тогда она еще не знала, что мир чужаков так огромен, что их жизнь станет ее жизнью на весь ее остаток.

В первый же день на шхуне «Заря» она увидела часы – большие, дорогие настенные часы с корпусом из посеребренной бронзы и стекла. Сквозь стекло был виден бег шестеренок, движение турбийона. Не-жизнь, которую Снурресон назвал механикой, заворожила юную поуни, она подолгу смотрела на часы, осторожно касалась кончиками пальцев холодного металла корпуса. Ей казалось, что часы сродни ей самой – для Народа она мертва, но еще движется. Не-живая, но и не мертвая.

А потом Снурресон отвел ее в трюм, где корабельный механик, мистер Миллер, ремонтировал паровую машину. Мистер Миллер неплохо знал язык поуни, достаточно, чтобы объясняться с Нгари. Слушая его объяснения, и наблюдая, как работает паровая машина, она поняла, что её жизнь обретает смысл, что не-живая механика зовет ее, влечет сильнее, чем все, что она видела до этого. Увидев в ней эту страсть, мистер Миллер поделился с ней своей собственной – механическими заводными игрушками.

«Дикарка – лучший ученик, что у меня был за всю мою жизнь» - говорил мистер Миллер, глядя, как она перебирает одну из его миниатюрных шагающих машин. «У нее руки часовщика, глаза ювелира и инстинкты изобретателя. Клянусь, что, если обучить ее естественным наукам, она еще удивит научный мир!». Капитан Снурресон смеялся, ничуть не возражая против того, что она все время проводит с мистером Миллером. Его веселило, что дикарка, которую он выменял на старое ружье и десяток патронов, оказалась пригодной для большего, чем постельные утехи и приготовление пищи. Мистер Миллер же трясся над ней как над сокровищем, обучая ее говорить, как люди, читать, писать, считать и чертить. Учеба давалась ей легко, не-жизнь говорила с ней волшебным языком математики и физики. Это был восхитительный новый мир, открывшийся перед ней столь внезапно…

Двойное полнолуние – ночь, когда она должна была убить капитана и всех, кого сумеет, она встретила на палубе шхуны. В эту ночь Народ должен был напасть на чужаков и убить их всех, навеки очистив Острова даже от воспоминаний о них. К этому времени Нгари уже понимала, что Народ обречен – «Заря» зашла в Окли, город-порт, в котором базировался Южный флот. Слова чужаков, про города, в которых живут многие тысячи людей, про железные лодки размером с небольшой остров, про летающие корабли – все это было правдой. Народ, который собирался воевать с чужаками, столкнется не только с ними, но и с могущественной не-жизнью, которая им, чужакам, служит. И сколько ни убей чужаков, их все равно будет много больше, чем мужчин и женщин Народа. С теми, кто придет сражаться против Народа будет не-жизнь.

Она выбрала не-жизнь. Капитан Снурресон был немало удивлен, когда Нгари прокралась к нему в каюту, скользнула в его постель и стала его женщиной. Еще больше он был удивлен, когда узнал, что в эту ночь Народ дарил только смерть – всем, до кого мог добраться. Когда по Архипелагу пронеслись вести о войне с поуни, когда раздался клич «хороший поуни - мертвый поуни», капитан спрятал ее. Когда команда начала задавать вопросы, капитану даже не пришлось на них отвечать.

«Девчонка выбрала нас, парни. Её народ предал ее, продали ее, как вещь, вот она и выбрала нас. Она не поуни.» - сказал команде мистер Миллер. На поясе у него, впервые за все плавание, висела кобура с револьвером. Он был убийственно серьезен. А рядом с ним стоял, заложив большие пальцы за пояс, капитан Снурресон. И матросы, ворча, но не особенно громко, разошлись по своим делам. Через день один из них принес Нгари сломанные часы.

«Мне они ни к чему, в карты выиграл уж полгода тому, лежат теперь без дела. А ты вроде любишь эту ерунду, починишь, так оставь себе.»

Она взяла часы и отдала матросу единственное, что еще связывало ее с Народом – амулет из зуба морского дракона, покрытый тонкой резьбой. Матрос ушел довольным, но его радость была ничем, по сравнению с восторгом Нгари. Под присмотром мистера Миллера она разобрала часы, нашла неисправность и сумела ее устранить. Всего лишь крошечная песчинка, неведомо как попавшая в корпус и заклинившая механизм. На следующий день она показала часы матросу, который их принес. К ее удивлению матрос не попытался их забрать, а радостно заулыбался, похлопал ее по плечу, сказал, что его зовут Вилли Грэхем и ушел, приговаривая что-то вроде «а наша дикарка – молодец». Наша дикарка. С этими словами в ней что-то надломилось и она, едва успев спрятаться в каюте капитана, заплакала словно маленький ребенок. Наша. Почему-то эти слова матроса для нее оказались необычайно важны, они были словно объятия давно умершей матери….

Она вынырнула из пучины воспоминаний. С тех пор минуло уже много лет, большинства из тех, с кем она плавала на Заре уже нет в живых. Снурресон умер от сухой лихорадки через три года, после того, как купил ее. За неделю его могучее тело усохло, умирая, он выглядел как скелет, обтянутый сухой, трескающейся кожей. Вместе с ним умерли еще пятеро матросов, и она осталась на шхуне с тремя матросами, одним кочегаром и мистером Миллером. Один из матросов, недавно пришедший на шхуну, решил, что это хороший момент, чтобы заполучить и шхуну и капитанскую девку, причем начать он решил с девки. Он отправился следом за капитаном и матросами, не успев даже понять, почему вчерашние товарищи втроем набросились на него с ножами.

Им хватило удачи и сил, чтобы добраться до Нового Веллингтона, где ждали их груз. Там они нанялись на фрахт до Столицы, взяли с собой еще троих матросов. И едва не погибли во время шторма, когда их спасла лишь паровая машина, позволившая не разбиться о берег. Матросы, нанявшиеся перед рейсом, потребовали расчета едва шхуна пришвартовалась.

После этого мистер Миллер заявил, что удача на этом корабле у них кончается и «Зарю» продали, едва разгрузив. Денег от продажи шхуны и того, что было в корабельной кассе хватило, чтобы все они почувствовали себя если не состоятельными, то не бедными людьми.

Мистер Миллер на свою долю купил небольшой дом в Эверли и нанялся механиком на одну из фабрик столицы. Нгари он пригласил жить к себе, благо в его новом доме было две спальни и большая гостиная. В ней Нгари и устроила свою мастерскую – она ремонтировала часы, делала заводные игрушки, все более и более сложные.

Игрушки она продавала вдове Джекил, державшей лавку диковинных товаров на перекрестке. Вдова платила ей от пяти до сорока шиллингов за игрушку, пять за маленьких кукол-танцовщиц, сорок за больших, почти фут высотой, страшилищ, похожих на скоуров из легенд Народа. Почем вдова продавала ее игрушки Нгари не интересовалась – того, что ей платили, было достаточно, чтобы покупать шестерни, пружины, новые инструменты, древесину, клей и все, что ей было нужно. При этом оставались деньги и на еду и одежду.

Одевалась она теперь почти роскошно, ей нравилось выглядеть почти неотличимо от человеческих женщин. Просто невысокая, чуть полноватая женщина с раскосыми глазами и седыми до белизны волосами. Впрочем, волосы она красила в светло-каштановый цвет. Для людей она не была поуни, ведь поуни остались в памяти почти нагими, с телами, покрытыми узорами татуировок. К тому же все знали – поуни больше нет.

Новая жизнь пришла к ней в облике высокого, болезненно худого человека в дорогой, строгой одежде. В руках он держал одну из ее игрушек – скоурра. Жутковатая кукла, едва слышно жужжа механизмом, кивала головой, разевала пасть и размахивала лапами.

- Дети их боятся. – сказал мужчина, глядя на нее темными, глубоко запавшими глазами.

- Без страха дети растут глупыми. – так говорила ее бабка и Нгари не задумываясь повторила ее слова. Она отложила инструменты и сложила руки перед собой. – Но я говорила вдове Джекил, что это игрушка не для детей.

- Да. – Мужчина некоторое время молчал, скоурр в его руках исчерпал завод и затих. – ты сможешь сделать механическую куклу в виде животного? Такую, чтобы она ходила?

- Если будет нужно, то да. Она будет ходить, но плохо, я мастер, но не волшебница. И она будет ходить недолго – на многое пружин не хватит.

- Не беспокойся, есть вещи получше пружин. – он снова немного помолчал, глядя на нее, чуть наклонив голову набок, словно сова или собака. А затем продолжил на языке Народа: - Ты далеко забралась от родных островов.

Нгари покачала головой и ответила на языке чужаков – Народ мертв, старик. Не нужно тревожить мертвых.

- Ты жива, значит жив и Народ.

- О нет. Для народа я умерла раньше, чем умер Народ. Теперь я принадлежу не-жизни. – она кивнула на россыпи шестерней на столе.

- Идем со мной, если и правда хочешь узнать, что такое не-жизнь.

В его глазах горел огонь, такой же, как у нее, когда она впервые увидела, как бьется не-живое сердце в серебряно-бронзовом теле часов. Так она и стала руками доктора Томаса Джексона. Руками, которые собрали первого автоматона, в который Безумный Док вставил ре-анимированный мозг умершего кота. Псевдоживые электро-механические мускулы профессора Давыдофф и искусственное сердце-насос дали автоматону возможность двигаться и не умирать, пока есть заряд в батареях и питательный состав для мозга в резервуаре. Тончайшие серебряные проводки, вживленные в мозг доктором Харрисом, соединенные с реле работы мистера Элегье позволили мозгу управлять механизмом.

Их творение ожило по их воле. Механическое тело, которое Нгари сделала максимально похожим на кошачье, первое время двигалось с трудом, подволакивало ноги, натыкалось на стены и мебель, но с каждым шагом шло все увереннее. К счастью она не стала делать «коту» челюсти и когти, поэтому, когда он сошел с ума, никто не пострадал.

У следующего автоматона мозг поверх стеклянной, заполненной жидкостью колбы, был затянут серебряно-медной сетью, в узелках которой были микроскопические железные кольца. Детище мистера Элегье, названное им искусственной памятью. Новый автоматон был куда успешнее, «кот» ходил по дому доктора, глядя на все тусклыми, спрятанными за стеклом глазами. Искусственная память заставляла его выполнять желания доктора Джексона, не-живой кот бродил по дому, стуча по паркету деревянными, подбитыми кожей лапами. Иногда он останавливался, смотрел на свои лапы и замирал на несколько минут. В такие моменты Нгари казалось, что в его глазах плещется страх и безумие. Вскоре это заканчивалось и автоматон снова шел выполнять приказы, отданные ему доктором Джексоном руками мистера Элегье. Он не понимал слов и жестов, лишь длинные полоски латуни с множеством мелких, в доли дюйма отверстий, которыми его кормили словно пищей. Наследие мисс Лавлесс – так называл их мистер Элегье.

Нгари было интересно, что это, но мистер Элегье лишь отмахнулся, пообещав научить ее всему позже.

- У тебя есть потенциал, дорогая, но сейчас у нас просто нет времени. – сказал он и вновь закопался в кипы бумаг, исчерченных схемами, исписанных и исчерканных. Она хотел было сказать, что времени у нее теперь хватает – тело кота давно уже завершено.

Но когда доктор сказал ей создать человеческое тело, времени у нее действительно не стало - она взялась за дело так, что порой забывала спать. Она создала его.

Шедевр из благоухающего сандалового дерева, полированной бронзы и серебра. У автоматона была серебряная маска вместо лица. Она придала ему черты Снурресона, такие, какими она их помнила. Автоматон, вышедший из под ее рук, хранил черты человека, который был ей дорог, как никто другой. Он стал ее нерожденным ребенком, огромным, совершенным и безжизненным…

Почти три месяца она и мистер Давыдофф, громогласный, бородатый толстяк с удивительно ловкими для его комплекции пальцами, то сыпавший шутками, то ругавшийся как матрос, доводили тело автоматона до совершенства. Они меняли положение электромеханических мышц, трубок, по которым к ним подводилась искусственная кровь и проводов, которые должны были заставить их работать. Доктор Джексон рассказывал им, как это должно быть, приводя в пример человеческое тело. Они спорили, совершенствуя свое творение, где-то меняя суставы на шестерни, мышцы на гидравлические цилиндры, порой разбирая и перекраивая конечности автоматона чуть ли не полностью. Тело было совершенно – сигналы, которые мистер Элегье подавал телу оно выполняло с безукоризненной, неспешной точностью.

Нгари плохо спала – капитан Снурресон снился ей, в начале сна он был могучим, здоровым мужчиной, таким, каким она увидела его впервые, а затем он за считанные минуты умирал, словно три недели его болезни превращались в эти несколько минут. Во сне он смотрел на нее не отрываясь. Она видела его сжатые губы – в жизни он тоже не издал ни звука, хотя боль его была ужасна. Она старалась не спать как можно дольше, чтобы потом проваливаться в сон без сновидений. Иногда это удавалось.

Давыдофф, похудевший, осунувшийся, шутил все реже и ругался все больше. Пару раз ей казалось, что он хочет поговорить с ней о чем-то важном, но не решается начать разговор. А потом все изменилось.

В канун Рождества доктор Джексон и мистер Элегье дали их творению разум и жизнь. В ставшей в результате изменений конструкции непропорционально большой голове автоматона появился мозг и сети искусственной памяти, в прорезях серебряной маски, закрытых стеклом, глаза. Глаза были не светло-голубыми, как у Снурресона, а грязно-серыми, почему-то от этого Нгари стало спокойнее. А глазах автоматона была пустота, в них не было и проблеска разума.

Автоматон подчинялся бронзовым пластинам мистера Элегье, постепенно его движения, сперва неловкие, отрывочные, стали плавнее. Он научился ходить, выполнять простую работу, оставаясь все тем же «Дурашкой Джо», как окрестил его мистер Давыдофф.

Нгари радовалась - машина, которую они создали, казалась ей совершенной. Каждый вечер она открывала пластины на груди автоматона, меняя аккумуляторы, сначала один, затем другой. Меняла емкость с искусственной кровью, питавшей мозг и мышцы автоматона, фильтры, через которые она проходила, проверяла и смазывала бронзовые суставы.

Однажды, когда она закончила со всем этим и закрывала грудную пластину, автоматон медленно, неуверенно поднял руку и коснулся ее щеки. Нгари отпрыгнула и уставилась в глаза машины, вдруг показавшиеся ей знакомыми. Автоматон уронил руку. Глаза его снова стали незнакомыми и пустыми.

На следующий день она заметила, что автоматон подолгу смотрит на нее, стараясь, чтобы она этого не замечала. Ей стоило бы рассказать доктору Джексону, но она промолчала, сама не понимая почему. Возможно, она боялась, что доктор Джексон причинит автоматону вред…

Автоматон выводил кривые, дрожащие буквы. От четких, выверенных движений машины не осталось и следа – так мог бы писать полуграмотный ребенок. Старательно, но неаккуратно. Нгари подошла к нему сбоку. Грифель крошился, царапал бумагу.

нгрИ

вил гхем

убей мня

вил гхем

убей

нгри

Автоматон медленно повернул к ней голову, уставился ей в глаза. Потом медленно, словно старик, поднялся и, дойдя до камина, бросил лист в огонь.

Он стоял близко к огню и запах сандаловой древесины вдруг стал невыносимо сильным, превращаясь в ее воображении в запах тлена. Автоматон дернулся и двумя мягкими, плавными шагами отошел от камина, неподвижно замер, глядя поверх ее головы. Она услышала, что по лестнице кто-то спускается, повернулась и увидела мистера Давыдофф. Толстяк некоторое время смотрел на нее, затем неуверенно кивнул и поздоровался. Нгари ответила на приветствие и не спеша вышла из гостинной. В этот день она ушла из дома Джексона незадолго до обеда и отправилась в порт.

Припортовый район напоминал ей о прошлом – сколько раз Заря швартовалась у пристаней этого и другого портов, сколько раз она с Снурресоном отправлялась на встречи с торговцами, таможенными чиновниками и много куда еще…

Над крышами домов и складов, теснившихся у пристаней, возвышались мачты сотен кораблей, от маленьких яхт до огромных многомачтовых винджаммеров, обманчиво неуклюжих. Больше всего было не слишком крупных шхун, до боли напоминавших Зарю. Из тех, что снуют между островами больших архипелагов, обычно не рискуя выбираться в Океан. Пройдя по Хагерти-стрит, она вышла на набережную, где было тесно от ломовых телег, прошла ближе к пирсам, где высились настоящие лабиринты из ящиков, тюков и бочек, выгружавшихся с кораблей и готовившихся к погрузке. В какой-то миг она поддержала пошатнувшегося под весом тюка матросика, а может и юнгу, молодого и щуплого, он одарил ее изумленным взглядом, но ничего не сказал – помощь от женщины, одетой если не как леди, то как зажиточная горожанка, казавшейся здесь совсем чужой, ошеломила его.

Нгари заскользила между штабелями, телегами, грузчиками. Она могла делать это никому не мешая, если б не дорогое, темно-зеленое платье, пальто с пелериной и шляпа, кто-нибудь окликнул бы ее, сопроводил бы сальной шуткой. Сейчас она вызывала скорее оторопь. По повадкам – своя, по виду чужая.

Она добралась до «Пустого пирса», таверны, пирс напротив которой и правда всегда пустовал – после одной сгоревшей и одной затонувшей прямо у пирса шхун он считался несчастливым. Лоцманы могли привести туда корабль чем-то не угодившего им капитана, но на такое решались немногие. Морские суеверия во всей красе.

Её внимание привлек долгий, низкий, словно рев морского дракона, гудок. С пустого причала она разглядела на другом берегу лагуны, у пристаней Угольного порта, несколько пароходов «большого флота», отваливающий от причала «Лорд Нельсон», прозванный «Утюгом». На носу парохода блестел поднятый пока гигантский нож донного трала– «Утюг» отправлялся чистить фарватер от псевдокораллов – острых, как ножи выростов на морском дне, ужаса мореплавателей.

Нгари некоторое время смотрела на то, как огромный пароход при помощи двух буксиров, отходит от пирса, освобождается от буксирных канатов и направляется к проливу между островами Лерден и Скай, морскими воротами Столицы. На какой-то миг ей захотелось вновь оказаться на берегу торговой шхуны, где все так просто и привычно…

Бармен, немолодой, сутулый мужчина с длинным, унылым лицом, узнал ее сразу же, хоть и не видел пару лет.

- Привет Часовщица. – он кивнул и поставил перед ней кружку портера, помня ее вкусы. Бармен уставился на нее своими блеклыми, невыразительными глазами. Он казался тупицей, но на деле был далеко не так прост.

- Привет Мёрдок. – она уселась на высоченный стул, положила на стойку шиллинг. – Я кой-кого ищу, думаю, что ты сможешь мне помочь.

- Смотря кого и зачем ты ищешь.

- Для начала – Вилли Грэхема, матроса с Зари.

- Тогда у меня для тебя плохие новости, милая. – Мёрдок хрустнул пальцами, забрал со стойки монету. – Вилли накануне Рождества поспорил не с теми парнями, получил ножом в брюхо и не раз. Мои парни отвезли его в больницу Святого Петра, тот еще клоповник, скажу я тебе. Но где еще примут простого матроса? Из больницы он так и не вышел.

Мёрдок покачал головой, словно лечение бедняков в больнице Святого Петра его действительно волновало, немного помолчал и продолжил: - вряд ли ты найдешь его могилу, трупы все время нужны врачам для анатомического театра.

Он поднял на нее взгляд и подался немного вперед:

- Ты чего? Эй, Часовщица?

Нграри не ответила, она глядела сквозь бармена, словно не видя его. В ее ушах звучало

вил гхем

убей мня.

-Часовщица? – Мёрдок помахал ладонью у нее перед лицом, перегнувшись через стойку, женщина дернулась, едва не опрокинув свою кружку.

- Тогда у меня к тебе еще один вопрос, Мёрдок…

Мистер Давыдофф и доктор Джексон, стоя над останками автоматона ругались на чем свет стоит, пока мистер Элегье не прервал их, просто подняв руку.

- Я предупреждал вас, коллеги, что наша коллега психологически привязана к своему творению, что она чрезмерно очеловечивает его? – он отступил немного назад, чтобы лужа искуственной крови из простреленной головы автоматона не коснулась его домашних туфель. – Я так же возражал против использования человеческого мозга, как избыточного для наших целей?

- Предупреждали, коллега. – Доктор Джексон несколько раз сжал кулаки и, глубоко вздохнув, внешне успокоился. Судя по частому дыханию и красным пятнам на лице – только внешне.

- Пожалуй, я даже не виню ее, скажу больше, я ей благодарен. – Мистер Элегье снял очки, тщательно протер стекла бархаткой, снова водрузил их на нос. – Нам не хватило бы решимости прервать эксперимент. Мы были вдохновлены успехами, мы игнорировали проблемы. Она же решила нашу проблему…

- Чрезмерно радикально, мать ее! – Давыдофф добавил еще несколько слов из своего богатого лексикона, затем толкнул ногу автоматона башмаком – Брутально, я б сказал.

- Тем не менее она ее решила. – мистер Элегье еще немного отступил назад – Я был бы рад, если бы нам удалось вновь привлечь ее к нашей работе, но, боюсь, мисс Нгари… У нее, вероятно, психологический надлом.

- То есть эта сучка-поуни окончательно спятила? – Давыдофф дошел до кресла, рухнул в него всем своим весом. – Я вам говорил, что с ней что-то не в порядке. Вы мне не верили.

-Благодаря ей моя теория, что автоматоны не должны слишком сильно походить на людей подтвердилась. Полагаю, что и мое предположение о сохранении остатков памяти в мозге рецепиента так же было верным. Учитывая, что изъятие происходило у еще жи…

- Мы договаривались это больше не обсуждать, мистер Элегье. – доктор Джексон положил руку на плечо профессора, жест на мгновение показался мистеру Давыдофф угрожающим. Возможно так оно и было.

- Мы это еще обсудим, как бы то ни было. – Элегье посмотрел Джексону в глаза, если угроза и была, то он ее не заметил или проигнорировал. – Я настаиваю на том, что в дальнейших экспериментах мы обойдемся мозгом животных. И облик…

- Про облик я с вами, пожалуй, соглашусь. – проскрипел Джексон.

- А я соглашусь про мозг. – Давыдофф хлопнул по подлокотнику кресла – Человеческий мозг был ошибкой. По крайней мере сейчас. Потом, когда мы набьем все шишки, можно будет попробовать снова. Но сейчас еще слишком рано. Кроме того, узнай кто про вивисекцию людей, нашей репутации придет конец.

- Мы можем работать с мозгом преступников. – возразил Джексон.

- Если вы помните, мистер Элегье говорил о частичном сохранении памяти. – Давыдофф хрустнул пальцами и покосился на автоматона. – Я полагаю, вам не хотелось бы оказаться наедине, например, с Эсвикским Шкуродером, получившим новое, более совершенное тело?

Джексон некоторое время молчал, затем нехотя кивнул:

- Резонно.

- Раз уж мы договорились, - мистер Элегье снова принялся протирать стекла очков – предлагаю решить, что делать с этим.

Он кивнул на автоматона, досадливо поморщился, в очередной раз глянув на голову, развороченную пулями. Нгари и врпямь подошла к вопросу брутально – пороховой дробовик, оружие запрещенное в пределах Столицы, валялся рядом с автоматоном.

- Я же хочу навестить мисс Нгари. Мы должны ей немалую сумму денег, кроме того, я постараюсь объяснить ей, что мы осознали неэтичность своей работы и попробую ее вернуть. Что бы вы не думали о нашей коллеге, она гениальный, я бы сказал инстинктивно-гениальный механик.

-Трудно спорить – вздохнул Давыдофф. – с автоматоном я разберусь. Уберу голову, посмотрю, что можно сделать с проводами, может быть подключим их к новому мозгу. Голову потом сделаем хоть в виде ведра. И да, Элегье, Удачи вам.