Безупречный Синий

Глава 1

«Ты помнишь, как мы впервые встретились в 1704?

В тот день Британия праздновала становление своего господства в Европе и Новом Свете. Атлантика и все Средиземье покорились перед военной мощью парового двигателя. Народ доставал из комодов и сундуков новые рубашки, платки, бусы, которые годами хранились на особый случай. Весь город был украшен цветными лентами.

Молодые красавицы осадили пристань, чтобы первыми встретить победителей, вернувшихся домой.

Воздух был влажным от паровых машин, что неудивительно, ведь такое количество дирижаблей за раз Ницца еще не видела. Стоял гвалт английской, итальянской и французской речи. Я и сам разговаривал на этом странном смешанном языке.

Я смотрел, как на горизонте вырисовываются белые треугольники фрегатов с флагами Ее Величества. Я представлял, что корабли снаряжены быстрыми облачками, вместо парусов. Небо было таким прозрачным, что я подумал: «Какие же глупые эти чайки, пытаются дотянуться туда, совсем высоко».

Уличные музыканты, дерущие глотку за три пенса от солдат в сияющих золотых эполетах. Оглушительные залпы пушек, запах пороха. Комья зеленых водорослей, выброшенных на залитый солнцем берег.

Ты сидел босой, по щиколотку в песке среди этих клубков морской травы, в которых копошились мелкие рачки и крабы. Ты единственный был спокоен и даже безмятежен. Твой мольберт стоял на самой границе прибоя. До сих пор не понимаю, каким чудом его не унесло волной, когда с брызгами пены и рёвом пришвартовалась адмиральская каравелла, ослепляя всех своим величием.

Мне было интересно, что так сильно занимало тебя, что ты даже не удостоил взглядом этот праздник жизни. Я стал наблюдать.

Почти ничего не происходило, но твой статичный образ увлек меня полностью, даже вытеснил мысли о том, что лучше бы воспользоваться суматохой и стянуть пару хлебных мякишей с прилавка старого булочника. По пятницам булочник всегда пек хлеб с луком. Боюсь, что нам не дано когда-либо уже вкусить его теплый аромат, размять корочку… а если перед этим еще пробежать пару кварталов от самого булочника, вооруженного скалкой! Это невероятно нагуливало аппетит.

Так, о чем это я? Ах, да, о тебе.

Ты должен меня простить, мне было всего восемь, а сейчас… я даже не знаю, очень-очень много лет, так что, и тогда, и сейчас моя память изменчива.

Итак, что же мне показалось таким странным в тебе, кроме босых ног? Наверное, что ты не отводил взгляда. Ты писал свою картину, будто слепой, совершенно не глядя на холст, а впиваясь глазами вдаль, в синие просторы океана. Ты даже не заметил, как огромная черепаха решила покуситься на твой чемодан с кистями, и тут я понял: это мой шанс, иначе, я просто не решусь заговорить с тобой.

- Эй, на берегу! Месье! Осторожно! - я перевесился через каменную изгородь набережной и сложил руки рупором. Бесполезно, ты не обернулся.

Тогда мне пришлось бежать к тебе, увязая в мокром песке подошвами старых ботинок. Дело осложнялось тем, что они мне были страшно велики.

Только когда я, изрядно запыхавшись, добежал до береговой линии и в последний момент успел схватить твой чемодан, спасая кожаную ручку от мощных челюстей черепахи, только тогда ты оторвался от горизонта.

- Ах ты, мелкий воришка! А ну отдай! – закричал ты на чистом французском.

- Месье! Сеньор! Это не то, что вы подумали! – взмолился я, прикрываясь чемоданом - Ваши кисти!

Наконец, ты огляделся и увидел настоящего «грабителя», уже переключившегося на добычу помельче, которой кишели водоросли.

- Ах, вот что… мальчик. Ты спас мои инструменты. Я должен поблагодарить тебя, – сказал ты.

Но я не ответил тебе, ведь я увидел ее. Твою картину. До этого ее зарывала твоя широкая спина. Это было самое удивительное и прекрасное, что я видел в жизни. Да, это была та же Ницца, то же море, те же корабли, но удивительный свет пронизывал картину. И удивительный цвет.

- Ты что-то понимаешь в искусстве? – спросил ты.

Я мог лишь молчать, не отрываясь от картины.

- Эх, я думал, мадмуазели не рискнут портить туфли морской водой, но, кажется, их романтические стремления сильней всего на свете, – ты начал собирать свой немногочисленный скарб в чемодан, - Мне уже не удастся спокойно поработать сегодня. Ну, бывай!

Ты уже собрался уходить, и тут меня охватило ужасное отчаянье, я не мог смириться, что ты просто так исчезнешь, и я ничего не узнаю ни о тебе, ни о твоей картине.

- Месье! Она красивая.

Ты обернулся.

- Ваша картина очень красивая.

Ты засмеялся, а мне стало обидно.

- Иди домой, мальчик, и расскажи милой матушке, что сегодня ты спас от гибели кисти великого художника.

- У меня нет дома и матушки, месье великий художник.

Думаю, только после этого ты обратил внимание, что я был худой и грязный.

- Хм. Похоже, ты говоришь правду. И что, отца тоже нет?

- Нет.

- Работный дом?

Я испуганно помотал головой.

- Тогда где же ты живешь?

- На кухне у одной пожилой мадам. Взамен на чистку горшков и башмаков, - сознался я.

- Далеко ли отсюда?

- Нет, между Жан-Медсен и Вьей-Вилль, на улице Либерте – горячо выпалил я.

- Если захочешь заработать чем-то, кроме чистки башмаков, приходи на бульвар Мон Борон, там меня найдешь, – сказал ты и оставил меня одного в сгущающейся толпе.

На следующий день я пришел на бульвар Мон Барон и спрашивал у прохожих, не видели ли они великого художника. Прохожие смеялись. А потом ты, как ангел с небес, свалился мне наголову. Почти буквально.

Ты выпал из окна под женский плач и мужской крик. Казалось, падение тебя совсем не огорчило, а вот летящий следом холст беспокоил явно больше.

Даже не замечая меня, ты поднялся, отряхнулся и, как ребенка, прижал к себе разбитую картину, пачкая свежими красками поношенный сюртук.

- Некоторые мужланы ничего не понимают в искусстве. Она утрачена! – ты повернулся и непринужденно обратился ко мне, будто я всегда был рядом.

Затем из окна вылетел раскрытый чемодан с палитрами и кистями. Я помог тебе их собрать.

Я спросил, что произошло, а ты сказал, что мадам могла прекрасно получиться в утреннем свете, но ее муж все понял, конечно, неверно.

Мы долго шли вверх по улице, пока не добрались до твоей студии. Ты впустил меня в свой мир. В удивительный мир цвета.

Позже ты стал моим учителем, другом, отцом, а потом и моим темным гением. Но тогда я мог лишь радоваться, что в моей жизни появилось что-то лучше, чем чистка горшков и кража булок.

Весь следующий год я работал на два дома, рано утром чистил обувь для мадам, бежал через весь город на Мон Борон, чтобы учиться смешивать краски, мыть кисти и чистить твою одежду. Вечером я возвращался к мадам и приступал к чистке печей и кастрюль.

Вскоре уже мог самостоятельно смешать для тебя “персидскую синь” и отличить ее от “парижской”, а еще от “королевской” и многих других.

Как-то раз я вернулся вечером к мадам и обнаружил, что дома не горит лампа. Мадам не зажгла лампу, потому что в этот вечер мадам не стало. Она была стара и не страдала, но мне было жаль ее, а кроме того, больше некуда идти.

Я так же заночевал в кухне, но почти не спал, все ждал, что появится ее призрак в ночном чепце. Однако призрак не появился, наверное, мадам была хорошим человеком.

Утром я собрал свои скромные пожитки, прихватил старого серого кота и отправился к тебе в студию.

- Ты опоздал.

И тут я все же разрыдался и рассказал тебе все о прошлой ночи. Я думал, ты разозлишься, но вместо этого, ты сказал, что мы можем спать на полу в студии. И я, и кот. При условии, что он не будет мешать тебе за работой и не испортит картин.

Я думал, что упаду в обморок от избытка чувств. Самый грустный день в моей жизни неожиданно превратился в самый счастливый. Теперь я мог быть рядом с тобой всегда.

Через месяц ты закончил портрет одной дамы из Чешира, приехавшей на лето, и подарил ей нашего кота. У нас совершенно не было денег даже на собственное содержание, а у дамы было поместье в Чешире и сыроварня.

Я помог донести картину и саквояжи дамы до порта, она села на дирижабль и улетела в Англию. Я долго махал ей и коту с пристани, но больше, конечно, коту. Мне хотелось, чтобы ему повезло в новой жизни.

Оказалось, что у дамы из Чешира много скучающих великовозрастных подруг, желающих погреть толстые бока под ласковым солнцем Ниццы. И желающих заполучить такой чудесный красочный портрет. Через две недели нашу студию заполонили бледные матроны. Ты едва успевал в срок, но отказываться было нельзя, ведь когда наступит зима, мы останемся один на один со своей нищетой в окружении горожан Ниццы, которые ничего не слышали про великого художника.

Тогда ты научил меня правильно натягивать холсты. Я заготавливал их для тебя, это экономило время, и дела пошли чуть лучше. Когда не было заказов на портреты, ты писал пейзажи, чаще морские. Они нравились нам обоим. В них была удивительная глубина. Когда я ничем не мог тебе помощь, я брал несколько пейзажей и шел продавать их на проходимых улицах и на рыночной площади.

Мы заработали достаточно денег, чтобы прожить зиму, но совершенно не умели их тратить. Часть ушла на новые материалы для красок и холсты, другую часть мы потратили на новую одежду и ботинки, которые были бы не так сильно мне велики. В октябре мы ели устриц с белым вином, а в марте суп из двух луковиц. И тогда я радовался, что месье кот улетел жить в Чешир на сыроварню.

Но у меня был ты, и этого было достаточно.

В начале мая в нашу студию вошла невероятная женщина. На ней были галифе и куртка, какую носят пилоты воздушного флота Ее Величества. Она была другая, не такая, как те женщины.

Она попросила написать портрет на фоне ее боевого корабля. Это был оглушительный залп, поразивший твое сердце. Ты больше никого не видел вокруг. Ты написал бы ей сотню портретов, стоило ей только попросить.

Когда портрет был готов, она заявила, что скоро Османская Империя объявит войну, что пилоты нужны своей Родине, и улетела навсегда. Ты беспробудно пил всё лето. Мы ничего не заработали, начатые портреты остались незавершенными. В любой момент нас могли выселить за долги.

В середине августа за своим незаконченным портретом приехала дворянка из Монако. Несколько дней тебе удавалось увиливать от встречи.

Как бы я не пытался привести тебя в чувство, ты мог общаться только с бутылкой бордоского, и я понял, что у меня нет выбора, кроме как покрыть портрет лаком самому. Я видел, как ты делал это множество раз, но все равно боялся. Получилось хуже, чем у тебя, но сеньора бы ничего не заметила. Осталось дождаться, когда высохнет лак.

В тот день я проснулся от разразившегося в студии скандала:

- Вы пьяная свинья, месье! Как вы посмели взять залог и не выполнить работу?!

- Сеньора, вы не понимаете, я оплакивал утраченную любовь!

На свой страх и риск я вынес готовый портрет:

- Простите, сеньора, вино затуманивает разум. Ваш портрет давно готов.

Дворянка остолбенела:

- Кто этот мальчик?

- Мой сын! - тут же соврал ты.

Мои щеки загорелись ярче февральского солнца.

- Так вы оплакивали…

- Да, да, почившую супругу. Взгляните, у мальчика ее глаза.

Ты лгал так уверенно, что даже я поверил в наше кровное родство. То, что произошло потом, не мог предугадать никто из нас.

Сеньора обняла меня, как никто никогда не обнимал, на ее глазах выступили слезы и она расцеловала меня в обе щеки:

- Бедное дитя!

Она стала молиться, и мы не смели ей мешать. Когда сеньора закончила, она рассчиталась за картину, и в кошеле оказалось больше денег, чем было оговорено.

Впоследствии, мы разыгрывали этот фокус не один раз. Дамы всегда платили больше условленного. А еще ты стал учить меня писать картины.

Мы не заметили как стали вдовцом-художником и его сыном-подмастерьем.

Богатые женщины рассказывали о нас другим богатым женщинам, вскоре нам пришлось оставить свою бедную студию на Мон Борон в Ницце и переехать в Париж, в район Сорбонны.

Следующие пару лет дела шли хорошо, ты сделал себе имя, а я научился копировать твои картины. Реплики мы продавали в дома победнее, тем, кто не мог позволить себе приобрести картину великого художника.

Я стал замечать, что в твоих картинах появлялось всё больше синего цвета. Даже дам для портретов ты просил надевать синие платья. Я думал, что ты просто тоскуешь по морю.

Однажды, я застал тебя на берегу Сены с пустым холстом. Ты был ужасно подавлен.

- Разве ты не видишь, какое всё… это всё. Разве здесь есть хоть немного цвета?

На следующий день мы собрали вещи и уехали путешествовать на много лет.

Я впервые ехал на поезде, впервые летел на паровом дирижабле, впервые плыл на корабле. В Новых странах мы ориентировались по рассказам других путешественников в поисках самых ярких мест в мире. Мы побывали в Индии, на Азиатском побережье, на горных пиках, бурных водопадах, в самых синих водах Тихого океана. Где бы мы ни оказались, ты находил хорошего заказчика, будь то британский генерал или арабский принц.

Я тоже писал картины. Точней, удивительно удачно копировал твои. Думаю, у меня никогда не было таланта, я просто следовал за тобой. И все же, это были счастливые годы. Я узнавал мир, и ты был рядом. Мне казалось, что вот-вот и ты найдешь свой идеал, но в Марокко с тобой случился первый приступ.

Я застал тебя в слезах, ты кромсал холст в клочья и бормотал, что цвет недостаточно синий. Я пытался утешить тебя и обещал, что мы обязательно найдем новый рецепт краски, но ты говорил о другом.

Натура была недостаточно синей! Самый лазурный город в мире, и он был для тебя недостаточно красочным!

Я не знал, что сказать.

Мы переезжали с одного края мира на другой в поисках эталона. Твои приступы стали учащаться. В Японии, на Окинаве, стало совсем плохо. Ты почти все время был замкнут и почти ни с кем не говорил, даже со мной.

От одного ученого японца я услышал, что они работают с англичанами над исследованиями в химии, ожидается крупный прорыв, паровая технология и многое другое перейдет на совершенно иной уровень.

Так появилась надежда, и мы уехали в Лондон, который раньше ты терпеть не мог. Ты стал все меньше писать и все больше экспериментировать. Ты пробовал разные закрепляющие составы, можно ли их смешивать с твоими красками, подходит ли полученная консистенция для работы. Так прошло еще несколько лет.

Я стал юношей. Иногда ты набрасывал мне идеи для картин, я писал по ним, а ты продолжал свои эксперименты. Для меня было важно лишь то, что твои приступы с момента переезда в Лондон больше ни разу не повторялись.

И вот, одним дождливым днем, ты, наконец, совершил свой прорыв. Тебе удалось вывести формулу “безупречного синего” цвета. Ты настолько вдохновился им, что закрашивал “безупречным синим” все холсты полностью, любые подручные вещи тоже подвергались покраске. Да, цвет был прекрасен, он завораживал, но я не понимал твоей одержимости.

Ты сказал, что хочешь провести выставку в Марселе. У тебя быстро нашлись единомышленники, утомленные классическим искусством. Почти год мы готовились к этому событию, написали более пятидесяти картин, конечно, их венцом была твоя новая уникальная серия “Бесконечный синий”. В первый же день выставки всю серию выкупил великий князь из Российской Империи. Он сказал, что в их стране в почете угольные двигатели и красные мантии, а синий – это совершенно новое слово в истории.

Но я не видел радости в твоих глазах. Ты не наслаждался своим триумфом, хотя весь мир говорил о тебе. Теперь ты действительно был великим художником.

Спустя время ты сказал, что твой “безупречный синий” повел себя совершенно иначе под лучами марсельского солнца, он не был уже тем абсолютом цвета.

Мы снова вернулись в Лондон. В нашем доме стали появляться новые люди, я не сразу заметил, что они носят незнакомые мне одинаковые символы. Эти люди называли себя “братством”. Я пытался объяснить тебе, что они хотят нажиться на твоем наваждении, но ты не хотел слушать.

Однажды ты сказал мне, что я достаточно вырос, чтобы найти свой путь, и отослал меня в университет. Для меня это было страшное потрясение. Впервые я разозлился на тебя, да так, что мы поругались и все четыре года я не писал тебе писем и не приезжал домой.

Апрельским утром мне принесли письмо. Ты просил примириться и отправиться с тобой в путешествие по миру, как тогда, в детстве.

Я считал, что моей выдержки хватит, чтобы хотя бы изобразить злость на тебя, но я увидел в тебе того самого художника с Мон Борон, которого повстречал на пляже. Ты был неопрятен, воодушевлен и твои глаза горели точно так же, как в 1704. Кроме того, дом все еще был цел и не разграблен членами “братства”, как я предрекал. Книг стало больше, что всегда меня радовало. И все же ты носил их перстень.

Несмотря на то, что я хотел сердиться на тебя, мои обиды улетучились. Мне удалось отбросить гордыню и наслаждаться тем, что я мог быть рядом с тобой.

Мы во второй раз объехали весь мир, мы были в тех же местах, что и раньше, но я не мог не заметить, что произошли поразительные изменения, и с нами, и с миром. Технологии шагнули в будущее, пока я изучал открытия прошлого.

Дирижабли поднимались высоко в небо, где воздух был разряжен. Через океан теперь можно было не только переплыть, но и перейти в специальном батискафе. Все чаще на улицах можно было встретить паровых аниматроников, кукол, которые повторяли формой и поведением живых существ, но полностью состояли из механизмов, приводимых в движение паром. Люди открывали новые острова и континенты.

Я был так поглощен этим путешествием, что даже не заподозрил, в чем была его истинная цель. И она привела меня в ужас.

На следующий день, когда мы вернулись в Лондон, прибыло невероятное количество почтовых ящиков. Внутри лежали твои картины, которые ты написал десять лет назад в нашем первом путешествии. Ты выкупил их все. Все, до которых смог добраться.

Сначала я подумал, что ты собираешься устроить величайшую в мире выставку из собственных работ. Что ж, это хотя бы оправдывало бы наше разорение.

- Однажды, ты все поймешь – сказал ты.

- Когда?

- Очень скоро.

Картины распаковали и составили в твою мастерскую. Мы разошлись по своим спальням.

На следующее утро ты исчез. Все твои картины были растерзаны ножом и вымочены в уксусе в большом металлическом корыте. Должно быть, ты потратил всю ночь.

Ты не оставил письма, дневника или даже пары прощальных слов. Ты предал меня.

Сейчас я тебя прощаю, но тогда простить не мог.

Конечно же, я сразу понял, что ты сбежал, но у меня не было денег пуститься вслед за тобой, ведь ты промотал все наши сбережения на покупку и уничтожение собственных картин.

Что мне оставалось, кроме бессильной злости?

Я знал, что быстро смогу заработать только одним – я скрыл твое исчезновение и стал воспроизводить твои картины по памяти. Ты всегда был эксцентричен, так что публика легко поверила в историю о твоем затворничестве, а когда мне нужно было создать видимость, что я живу не один, всегда можно было прибегнуть к аниматронику.

На целых два года, а именно столько мне понадобилось, чтобы собрать нужную сумму, механическая кукла стала моим единственным другом и собеседником, развлекала меня, когда было совсем одиноко, и поддерживала легенду о твоем затворничестве. Соседские дети обожали смотреть как “старый сумасшедший художник” блуждает у окна в ночном халате.

Когда я заработал достаточное количество денег, то сразу отправился разыскивать тебя. В третий раз я побывал в самых удивительных уголках мира, но на этот раз – один. Беда была в том, что никто не видел тебя, сколько бы я не искал.

Отчаявшись, я решил, что пора остановиться. В Лондоне, как и в любом другом месте, меня ничего не держало, и я понял, что хочу увидеть родную Ниццу. Хочу пройти босиком по ее лазурному берегу, послушать крики чаек и дать прибою смыть мысли о тебе.

Я был молод, но уже утомлен этой жизнью.

Прибыв в порт Ниццы, я обнаружил, что город будто застыл во времени. Все было ровно таким же, каким я запомнил с детства.

Тот же булочник, правда, теперь совершенно седой, пёк свой пятничный луковый хлеб, в доме мадам жили какие-люди, и у них были такие же розовые герани на окне. Я сам не заметил, как дошел до нашей старой студии на Мон Борон.

- Если вы к художнику, то стучите громче. Он затворник – сказала проходившая мимо соседка с корзиной фруктов.

Разрази меня гром! Ты все это время был у меня перед носом!

Сердце у меня колотилось как бешеное, я почувствовал легкую слабость, но заставил себя постучать в дверь. А затем еще раз, и еще, я стучал все яростней, пока не понял, что мне никто не откроет.

Тогда я решился вскрыть замок. Конечно, я не делал этого уже много лет, но такие навыки не пропадают сами по себе.

В студии было пыльно, и всюду разбросаны книги и бумаги. Лишь немногое напоминало о том, что изредка ты все же писал картины. В основном ты что-то изучал. На полу я нашел твой раскрытый дневник и кольцо “братства”. Я понял, что снова упустил тебя, но теперь, я мог прочесть это всё и, возможно, найти ответы на вопросы.

- Ради чего ты бросил меня? – сказал я вслух.

Я долго изучал записи, пометки на полях книг, оставленные твоей рукой, чертежи странных механизмов. Удивительно, вместо искусства ты увлекся механикой. Все чаще в твоей библиотеке мне стали попадаться сочинения о путешествиях в другие миры.

Я горько смеялся над ними, похоже, ты совсем сошел с ума. Ты променял меня на фантазии. Это не давало мне покоя, я разрывался между тем, чтобы бросить все и уехать в какую-нибудь деревню в Италии и прожить там жизнь, никогда не вспоминая о тебе, и между тем, чтобы дойти до истины, куда ты снова сбежал и что хотел там найти.

А еще я хотел спросить, кем я был для тебя на самом деле. Отделить правду ото лжи. Кто я? Мальчик, который чистит твое пальто? Протеже, смешивающий краски? Удобная легенда, чтобы развязать тугие кошельки богачей? Называл ли ты хоть раз меня сыном искренне?

Так шли дни, недели. Иногда люди приходили в студию и принимали меня за тебя. Подлога никто не заметил, потому что ты не появлялся на людях и почти ни с кем не встречался. Некоторых притягивала история о загадочном известном художнике, который больше не пишет картин.

Вскоре пришел человек из “братства”, он очень удивился, обнаружив в студии меня. Я вцепился в него железной хваткой, желая понять, чем именно они задурили тебя голову.

- Если его здесь нет, значит, всё получилось – сказал человек.

- Что получилось?

- То, над чем мы работали. Я хочу забрать его дневники.

- Вы их не получите. Они нужны мне.

- Вы верите, что сможете найти его? – усмехнулся человек – Его уже нет в этом мире.

- Вы утопили его в заливе? – сострил я.

- Напротив, он нашел секрет вечной жизни.

Секрет вечной жизни! Как же! Я ни на секунду не поверил ему. Но и твоих дневников я не отдал – где-то в них крылись ответы.

Иногда я представлял, что на самом деле ты скрываешься где-то, может, исследуешь Амазонку, но я не знал, что буду делать, если не найду тебя и там, поэтому все, что мне оставалось – изучать бумаги.

Я переписывался с профессорами из Англии, с химиками из Германии, с преподавателями из Флорентийской академии искусств. Я искал твой “безупречный синий”, он мог оказаться связующей нитью. Я изучал “свет”, “энергию”, “теорию относительности” и разные оккультные общества. Я воспроизводил твои картины по памяти и гадал, нет ли в них какого-либо шифра, тайного послания. Я изучал всё, что могло хотя бы дать намек на суть твоих исследований.

Так я провел двадцать лет своей жизни. Я не женился, не влюбился. Я стал одержим тобой. Я стал тобой.

Однако я смог расшифровать чертеж, который ты переносил из дневника в дневник. Это была необычная машина, она работала на световых линзах и какой-то древней магии, вроде алхимии. Была вероятность, что она лишит меня руки, но это тоже был бы своего рода ответ на вопрос.

Далеко не сразу мне удалось собрать ее, слишком сложным был механизм и требовались особые детали, за ними пришлось обратиться к лучшим ювелирам.

Это была невероятная смесь науки и колдовства, я не особенно верил, что это сработает, но довести начатое до конца стало делом принципа.

Устройство представляло собой ключ в виде цилиндрической трубки, механические зубья которого подстраивались под любой замок. У каждого зубца был уникальный рисунок из прожилок стекла. Адаптируясь под тот или иной замок, комбинация рисунков каждый раз менялась, образуя определенные алхимические знаки. Тем не менее, одного этого было недостаточно: чтобы активировать ключ, нужен кристалл, который бы излучал световые волны определенной длины. Тут мне и понадобилась формула твоего «безупречного синего». С помощью моих друзей-химиков, - да, теперь я был достаточно стар, чтобы обзавестись ими,- мне удалось синтезировать такой кристалл. Дело оставалось за малым, закрепить рядом с кристаллом линзы, улавливающие свет.

Ключ был готов. Но я не был готов к тому, что ждало меня за дверью.

В тот вечер я впервые напился. Мне было страшно, но, наверное, больше всего я боялся, что ничего не произойдет, и окажется, что всю свою жизнь я гонялся за твоей тенью.

Но я не мог отступиться, я уже прошел этот путь, и меня ждало либо разочарование, либо столь желанная истина.

Я подошел к двери чулана, нетвердой рукой вставил ключ в скважину, поймал луч света (в этот момент ключ стал светиться) и повернул ручку. Я шагнул в темноту, ожидая получить черенком метлы по голове, но провалился в пустоту.

А теперь, я расскажу тебе несколько правил путешественников между мирами.

Первое: Ты никогда не сможешь вернуться в прежний мир. Вероятность того, что ты найдешь ту же дверь, с тем же замком, чтобы символы сложились верным образом, практически равна нулю. Переход в другой мир – путешествие без возврата к исходной точке.

Второе: Все миры относительны по времени и история в них идет разными дорогами. Нужно осмотреться, прежде чем столкнуться с местными жителями. Так же, ты должен быть готов оказаться в теле гораздо младше или старше возраста перехода.

Третье: Ты должен быть готов к тому, что часть твоих воспоминаний может потеряться. Иногда они возвращаются раньше, чем ты успеешь перевести дух, иногда спустя годы, бывает, что при переходе в следующий мир, а порой и никогда. Но ты должен знать, что тебя я никогда не забывал.

Четвертое: Ты должен соблюдать гигиену и осторожность, как никогда прежде. Болезни, побежденные в одном мире, могут породить целую эпидемию в другом. Заболев в одном мире, ты можешь случайно принести заразу в свое следующее тело. Всегда думай, что ешь и что пьешь. Несколько раз я был на волоске от смерти из-за яблок или жареной улитки. Во всяком случае, они так выглядели.

Пятое и последнее: никогда не пей перед переходом в другой мир.

Пока я падал в пустоту, Мерло, к которому я так усердно приложился перед переходом, успело выветриться, и наступило жесточайшее похмелье. Так, я самым бездарным образом, испортил себе впечатление от, возможно, прекраснейшего из миров.

Он был волшебный.

Сначала, я ничего не заподозрил. Я очнулся на мягкой сочной траве и смотрел в невероятно высокое небо. Оно было такое голубое и чистое, что мне захотелось плакать от счастья. Запахи. Тысячи фантастических запахов. Я подумал, что так, должно быть, пахнет первозданная природа, но я ошибся. Это были ароматы магии.

Так я лежал, может, час, потому что ужасно болела голова. Но потом надо мной проплыл кит. Я несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что не брежу. Это определенно был синий кит, и он плыл по воздуху.

Я подскочил, чтобы рассмотреть такое чудо получше и остолбенел. Всюду, куда хватало глаз, в небе, как в толще воды, размеренно и с достоинством плыли киты. На их спинах были целые острова сочной зелени. С некоторых лились целые водопады, с некоторых тонкие ручейки, свисали космы свежей зелени. Присмотревшись, я разглядел причудливые дома, будто их собрали из всего, что было под рукой. В ход шли бечевки, канаты, болты и трубы.

Я понял, что стою на таком же острове. То есть я парю в воздухе. Я кричал и смеялся от счастья, мое тело переполняла радость. Ах, да, мое тело. Внезапно я понял, что снова стал подростком, мальчишкой лет пятнадцати.

Меня окружила стая рыб. Они играли со мной, словно щенки. Пока они щекотали меня, я не заметил, что в мою сторону приближается летательный аппарат. Так я познакомился с местными.

Они были похожи на нас, только добрей и разговорчивей. И летали на своих крылатых машинах, как птицы. Птицы тоже были, но таких огромных и ярких я не видел никогда больше.

- Здравствуйте, юноша! Давненько у нас не было путешественников между мирами! Не растопчите цветочек, это жёлтая агата – очень редкий экземпляр.

Эти люди показали мне свой мир. Далеко внизу было что-то, похожее на гигантские рисовые поля, только колосья вздымались на сотни метров, и чтобы обхватить хоть один такой колос, потребовалось бы пара человек. Они рассказали мне, что летают вниз, чтобы добыть рис, а овощи растят наверху; что все живое происходит из воды, благодаря богине-матери: она рождает воду, воздух и пищу.

- А рыб вы не едите?

- Рыбы – друзья, а не еда! – возмутились люди.

Это был прекрасный мир, я наслаждался им, думаю, и ты тоже в свое время. Я расспросил о тебе. Мне сказали, что ты провел здесь много времени, и что ушел примерно десять лет назад.

Это было хорошо, я сократил разрыв между нами почти вдвое. Как бы радостно мне ни было в этом мире, я должен был идти дальше. Меня отвели к двери, через которую ты совершил переход, и я шагнул за тобой.

Мне попадались разные миры. В одних жизнь была похожа на нашу, в других правила магия, в третьих – наука, в четвертых – и то и другое. В некоторых мирах человечество только начинало своих шаги в истории, в некоторых уже закончило.

Я никогда не знал, где окажусь в следующий раз.

Мне довелось замерзать в снегах, я попадал в окопы в разгар сражений, сидел в тюрьме за неправильный цвет кожи, а еще за проникновение в чужое жилище. Я видел совершенно иные миры, где жизнь состоит из причудливых форм, и там было сложней всего. Всегда нужна была дверь. Или ее аналог, который было не так легко распознать.

В одних мирах я находился минуты, в других дни. В иных проживал целые жизни перед следующим переходом.

Все время мне казалось, что я нагоняю тебя, наступаю на пятки, но каждый раз ты ускользал от меня.

В какой-то момент я терял твой след, потому что не мог найти дверь, через которую ты выходил, но через десятки миров снова находил нить, ведущую к тебе. Я был подобен гончей, бегущей за твоим запахом через бурелом.

Я перестал считать жизни и годы, которые я проживал, мне стало казаться, что это длится вечность. Становилось все сложней быть мальчишкой с грузом знаний в тысячи лет и не менее неприятно обнаруживать себя стариком два раза подряд. Несколько раз я был даже младенцем, и это было особенно странно.

Рост, возраст и вес моего тела перестали иметь значение, я понимал, что это лишь оболочка до следующего перехода.

Затем, моя страсть к твоим поискам стала угасать. Если я находил понравившийся мне мир, я задерживался там все дольше. Нет, я не разлюбил тебя. Я много раз представлял нашу встречу, так я развлекал себя, когда было особенно тяжело и одиноко. В некоторых фантазиях мы сначала дрались, ссорились, потом мирились, в других ты встречал меня, как ни в чём не бывало, как это делал много раз, будто я всегда был рядом. Но были и те фантазии, которых я боялся. В них у тебя не было ответов на мои вопросы. Я все чаще стал думать, что они самые правдоподобные. Такова была твоя суть – не сворачивать с намеченного пути, чего бы тебе это не стоило.

В последний раз проходя через дверь, я очутился в месте, которое до боли напоминало мой родной мир. Мне снова было восемь или около того. Место было похоже на заливные луга Прованса. Меня объяли запахи меда и земли.

Я прошел через поле, дыша полной грудью. Полуденное солнце жгло шею. Толстый шмель пролетел перед самым моим носом. Казалось, это невозможно, но я снова вернулся домой.

Я с трудом дошел до мельницы, что была в конце поля. На мне была рубашка с прошлого перехода, которая теперь как женское платье волочилась по земле. Штаны я потерял. Как и ботинки.

У мельницы женщина кормила кур, выбрасывая пшено из кармана передника. У нее было доброе лицо и широкие мозолистые ступни.

Увидев меня, она закричала мужу:

- Жан! Жан! Иди посмотри! Тут ребенок!

Оказалось, что я очень похож на их сына в детстве. Он недавно погиб в войне с Британией за независимость.

Та война была примерно за семьдесят лет до моего первого путешествия через миры. Я сделал скачок во времени.

Эти милые люди приняли меня к себе и вырастили как родного. Я отплатил им чем мог – а именно, достаточно точно предсказывал урожайные и неурожайные годы, войны и смены правительства. Достаточно точно, чтобы названный отец мог извлечь из этого выгоду, но не достаточно точно, чтобы он начал считать, будто я провидец. Он думал, что я просто слишком смышленый для своих лет. Так нам удалось сколотить неплохой капитал.

Я вырос, обзавелся собственной фермой. Встретил девушку. Агата. Редкий экземпляр.

Впервые в жизни я почувствовал к кому-то такое влечение. Светлым июньским днем Агата стала моей женой. Через пару лет она подарила мне двух чудесных детей, мальчика и девочку. Я понял, как много жизней потерял в погоне за твоим призрачным образом.

Мы жили неспешно, летними днями трудились на полях, вечером накрывали стол на террасе. Зимой топили печь и завешивали окна шкурами от ветра.

Мой сын, когда возмужал, пошел служить на военный воздушный корабль. Моя дочь в семнадцать вышла замуж за хорошего человека. К нашим угодьям добавилось плодородное шато, а к семье – мой новорожденный внук.

Я никогда не забуду тот день, когда дочь показала мне тебя, у тебя было лицо матери и глаза, самого пронзительного синего цвета, что я видел в тысячах миров.

Я сразу понял, что это ты. Ты нашел свой «безупречный синий», а я нашел тебя.

Сейчас тебе четыре. Я не знал, как поступить с ключом и решил…»

- Деда, а что ты делаешь? – ты всегда непоседлив и заходишь ко мне в комнату, даже если мама сказала, что мешать нельзя.

Я откладываю перо.

- Я пишу тебе письмо, – я всегда улыбаюсь, когда смотрю на тебя.

- Но я же еще не умею читать, – укоряешь меня ты.

- Однажды, научишься.

- А почему ты тогда перестал писать? – ты залезаешь ко мне на колени, совершенно не жалея мою старость.

- Чернила недостаточно синие, – шучу я и прижимаю покрепче к себе.

- Тогда возьми мои, – ты протягиваешь мне старую пустую чернильницу.

- Но здесь же нет чернил! – удивляюсь я.

- Они есть. Просто они волшебные! Нужно представить, и они станут любого цвета, какого захочешь, даже самого синего!