Мексиканский сет

Глава 1

Лен Дейтон

Мексиканский сет

Len Deighton

Mexico Set

— Так и лезут под колеса, жить им надоело, — пробурчал Дики Крайер, ударив по тормозам, чтобы не сбить мальчишку-газетчика. Мальчуган весело ухмыльнулся и с нарочитой развязностью завзятого танцора продолжил скользить меж еле плетущихся автомашин. «Шестерке грозит расстрел», «Циклон движется на Веракрус» — кричали черные крупные буквы газетных заголовков. Весь верх первой полосы занимала жуткая фотография, сделанная во время кровавого уличного боя в Сан-Сальвадоре.

День клонился к вечеру. Улицы заливал тот странный яркий, но не дающий теней свет, который предшествует грозе. Весь шестиполосный поток на Инсурхентес застыл. Еще больше мальчишек с газетами высыпало на дорогу, показалась цветочница, потом парень с лотерейными билетами, свернутыми наподобие рулона туалетной бумаги.

Посматривая по сторонам, между машинами двигался красивый мужчина в старых джинсах и клетчатой рубахе, его сопровождал маленький мальчик. В руке мужчина держал бутылку из-под кока-колы. Он сделал большой глоток, запрокинул голову, устремив взгляд в небо, выпрямился, замер, словно бронзовое изваяние, и выпустил изо рта огромный огненный шар.

— Вот черт! — взорвался Дики. — Это ж опасно.

— Он зарабатывает этим на жизнь, — объяснил я.

Для меня это был не первый пожиратель огня. Их увидишь везде, где случаются большие пробки. Я включил радиоприемник, но в динамике из-за наэлектризованной атмосферы стоял сплошной треск. В машине было жарко. Я опустил стекло, но воздух был так загазован, что я тут же закрыл окно. Подставил ладонь под кондиционер — тот гнал тепло.

Фокусник снова выдал большой оранжевый шар.

— Опасно для нас, — пояснил Дики, — для тех, кто в машинах. Такое пламя да бензинные пары — представляешь себе? — Донеслись дальние раскаты грома. — Разве только что дождь пойдет, — добавил он.

Я глянул на небо. Низкие черные тучи по краям были тронуты позолотой. Солнце, багровое от вечно висящего над городом смога, с трудом протискивалось между стеклянными зданиями, пропитанными его светом.

— А чья это машина? — поинтересовался я.

Виляя из стороны в сторону и чудом не задевая автомашины, проскочил мотоциклист. У него за спиной, на заднем сиденье, одна на другой высились коробки с пивом. Он едва не сбил цветочницу.

— Это из какого-то посольства, — ответил мне Дики. Он отпустил педаль тормоза, и голубой «шевроле» продвинулся на несколько футов. Потом снова все замерло. В любом городе за северной границей Мексики на наш автомобиль, хотя он и сошел только что с конвейера, никто лишний раз и не взглянул бы. Но не в Мехико — городе, куда едут умирать старые автомашины. Большинство автомашин вокруг нас были мятые, битые, ржавые либо покрашенные в яркий оттенок одного из основных цветов. — Один друг дал попользоваться.

— Я мог бы и сам догадаться, — заметил я.

— Им сообщили поздно. Они лишь позавчера узнали, что мы едем. Генри Типтри — он встречал нас в аэропорту — выделил нам ее. По блату, потому что я знаю его с Оксфорда.

— Лучше б ты его там не знал. Тогда бы мы взяли машину в «Хертце»[1] — с исправным кондиционером.

— Значит, отдаем эту обратно, — раздраженно проворчал Дики, — и говорим, что она, мол, недостаточно хороша для нас.

Пожиратель огня выпустил очередной огненный шар, а мальчик стал бегать от машины к машине и собирать песо за представление, которое давал отец.

Дики полез в прорезной карман пиджака из грубой ткани, достал оттуда несколько мексиканских монет и протянул их мальчугану. Потрепанный рабочий костюм Дики, ковбойские башмаки плюс непричесанные курчавые волосы — все это привлекло к нему в аэропорту Мехико повышенный интерес со стороны иммиграционного чиновника — весьма строгой на вид женщины. Внешность Дики никак в ее глазах не вязалась с его дорогими чемоданами, облепленными ярлыками исключительно первого класса. Если бы не вмешательство друга Дики, советника, который быстро о чем-то переговорил с женщиной, Дики не миновать бы унизительной процедуры обыска карманов.

Дики представлял собой любопытную смесь учености и никого не щадящей амбициозности. У него не хватало тонкости восприятия, и часто неадекватная оценка людей, места действия и общей ситуации портила все дело. Вместо носителя холодного ума и трезвого расчета — именно таким он казался сам себе — он мог предстать заурядным шутом. Шутовство шутовством, но оно не делало его менее опасным — для друзей и врагов.

Продавщица цветов нагнулась, постучала по стеклу и кивнула Дики.

— Vamos! — крикнул он ей.

За необъятной охапкой цветов почти невозможно было разглядеть лица самой цветочницы. Гигантский букет играл всеми красками, там были цветы всех форм и размеров. Можно было выбрать цветы на свадьбу и цветы хозяйке дома, цветы любовнице и цветы ревнивой жене.

Скопление машин зашевелилось.

— Vamos! — выкрикнул Дики еще громче.

Я полез в карман за деньгами. Женщина заметила мое движение и быстро отделила от букета с дюжину роз на длинных ножках, хотя у нее были цветы и подешевле — типа ноготков или астр.

— Может, пригодятся, жене Вернера подарим.

Но Дики проигнорировал мое предложение.

— Уйди с дороги! — закричал он на эту пожилую женщину и рванул машину вперед. Женщина отпрянула в сторону.

— Осторожно, Дики, ты чуть не сбил ее.

— Я же сказал ей «vamos». Разве не говорил? И нечего ей делать на дороге. С ума посходили. Она все прекрасно слышала.

— «Vamos» означает «о'кей, поехали», — попытался объяснить ему я. — Она могла подумать, что ты согласился купить.

— В Мексике это означает и «катись», «пошел вон», — заспорил Дики, вплотную следуя за белым автобусом «фольксваген», до отказа забитым пассажирами и коробками с помидорами, помятым и заляпанным грязью — последнее означало, что он ходит по проселочным дорогам, а время сейчас стояло дождливое. Выхлопная труба автобуса держалась на проволоке, кожух двигателя, размещенного сзади, был снят — для лучшего охлаждения. Двигатель так завывал, что Дики приходилось здорово напрягать голос. — Vamos, убирайся — они так в ковбойских фильмах переводят.

— Она, может, и не ходит на ковбойские фильмы, — предположил я.

— Ты давай посматривай на карту города.

— Да это не карта, просто схема. Здесь обозначены только главные улицы.

— Свою мы найдем, она рядом с Инсурхентес.

— Ты знаешь, Мехико какой большой? Длина Инсурхентес — около тридцати пяти миль, — просветил я Дики.

— Так, ты смотри со своей стороны, а я буду со своей. Фолькман говорил, это в центре. — Дики презрительно фыркнул. — Они называют город «Мексико». Никто не говорит

Я не стал спорить с ним. Отложив в сторону маленький разноцветный план города, я взялся рассматривать людные улицы. Час-другой помотаться по городу — превеликое удовольствие. Если Дики этого добивался, то он своего достиг.

— «Где-то в центре города» означает Пасэо-де-ла-Реформа, — сказал Дики. — Там поблизости есть колонна с золотым ангелом. По крайней мере, так это понимает турист, который впервые приезжает сюда. А Вернер Фолькман и его жена здесь как раз впервые, так?

— Вернер говорит, что это у него второй медовый месяц.

— С Зеной, на мой взгляд, и одного достаточно, — съязвил Дики.

— Больше чем достаточно, — согласился с ним я.

— Убью этого твоего Вернера, если он привез нас сюда из Лондона гоняться за призраками.

— Полезно иногда оторваться от письменного стола, — примирительным тоном произнес я.

Так Вернер стал «моим» и останется таковым, если дело у нас не заладится.

— Тебе-то полезно, — возразил Дики, — тебе что терять. Твой стол от тебя никуда не уйдет. А вот на мое место метят с дюжину человек из нашей конторы. У Брета окажется желанный шанс взять на себя мою работу. Ты это понимаешь или нет?

— Как это Брет может зариться на твою работу? Он же выше тебя по должности.

Мы плелись со скоростью миль пять в час. Через заднее стекло автобуса на Дики уставился чумазый мальчуган. Его дерзкий взгляд, похоже, раздражал Дики. Дики повернул голову ко мне.

— Брет сейчас ищет подходящую работу, и моя ему подходит. Его группу закрывают, и он останется безработным. Сейчас идет борьба, кому достанутся комнаты. И кому — машинисточка, высокая такая, блондинка, еще белые свитера носит.

— Глория, что ли?

— Ой, уж не хочешь ли ты что-нибудь сказать?

— Мы, рабочие лошадки, все держимся вместе, — уклончиво ответил я.

— Занятно. Так вот, если Брет сядет на мое место, ты у него попрыгаешь. О работе со мной будешь вспоминать как о празднике. Хотя бы это ты, надеюсь, понимаешь, старик?

Я, признаться, не знал, будто блестящая карьера Брета настолько застопорилась, чтобы привести в смятение Дики. Но Дики мог бы защитить докторскую по кабинетным играм, так что я готов был ему поверить.

— Вот Розовая зона, почему бы нам не оставить машину на стоянке какого-нибудь отеля и не взять такси? — предложил я.

Дики, похоже, почувствовал облегчение при мысли переложить тяжесть поиска Вернера Фолькмана на плечи таксиста, но Дики был бы не Дики, если б пару минут не повозражал. Когда Дики перешел в правый ряд, чумазый в автобусе улыбнулся и напоследок состроил моему соседу такую мерзкую рожу, что тот глянул на меня и спросил:

— Ты, что ли, строишь ему рожицы? Ради Бога, Бернард, вспомни, сколько тебе лет.

Дики пребывал в дурном настроении, и от разговора о работе оно не повышалось.

Он свернул с Инсурхентес на восток, и мы ехали, пока не увидели автостоянку, расположенную под одним из крупных отелей. Очутившись под крышей, Дики включил фары. Тут был совсем другой мир, в котором комфортно устроились «мерседесы», «кадиллаки», «порше», сияющие здоровьем, благоухающие новой резиной и оберегаемые двумя вооруженными охранниками из службы безопасности отеля. Один из них небрежно сунул квитанцию под «дворник» и поднял шлагбаум, так что можно было въезжать.

— Значит, твой школьный дружок Вернер сел тут на хвост человеку КГБ. И зачем нашей европейской службе надо было настаивать, чтобы я ехал сюда, да еще в такой отвратительный сезон? — недовольным тоном спросил Дики, медленно курсируя по гаражу в поисках свободного места.

— Это не Вернер нашел Эриха Штиннеса, — уточнил я, — а его жена. Ну наши и подняли тревогу… Вон место есть.

— Маловато для нашей машины… Тревогу забили, говоришь? Про это можешь мне не рассказывать, старик. Это моих рук дело. Германия все-таки на моем попечении. Но я никогда не видел Эриха Штиннеса, я же его от марсианина не отличу, мне все одно. Ты единственный, кто может его узнать. Мне-то что тут делать?

— Ты здесь для того, чтобы принимать ответственные решения. Мне и должность не позволяет, и доверие ко мне не то… О, вон там, смотри, за белым «мерседесом».

— Мм-мм, — одобрительно промычал Дики.

Нелегко ему было вместить большую машину в ограниченное белыми линиями пространство. Один из охранников — крупный детина с непроницаемым, как у опытного игрока в покер, лицом, в легкой накрахмаленной форме цвета хаки и тщательно начищенных высоких ботинках — подошел взглянуть на нас. Он стоял, уперев руки в боки, и внимательно наблюдал, как Дики дергается взад-вперед, чтобы встать между белым «мерседесом» с откидным верхом и бетонным столбом, украшенным пятнами лака с других автомобилей.

— У тебя действительно что-то было с этой блондинкой, которая работает у Брета? — неожиданно вспомнил Дики, после того как забросил свое безнадежное занятие и повел машину на другое место, где виднелась табличка «занято».

— С Глорией? А я-то думал, что все знают про нас с Глорией. — На самом деле я был знаком с ней не более чем Дики, но не мог удержаться, чтобы не уязвить его. — А что мне, жена меня бросила, я снова свободный человек.

— Твоя жена сбежала, — едко заметил Дики, — и работает на этих проклятых «русские»[3].

— С этим закончено, все, проехали.

Мне не хотелось говорить о жене, детях и прочих подобных вещах, а если бы я и надумал, то в последнюю очередь стал бы исповедоваться перед Дики.

— Вы с Фионой были очень близки друг другу, — тоном обвинителя проговорил Дики.

— Любить жену — это еще не преступление.

— Что, вторгаюсь в запретную тему, да?

Дики получил удовольствие от того, что задел меня за живое и увидел при этом мою реакцию. Конечно, не стоило реагировать на его шпильки. На мне висела косвенная вина — за связь с преступником. И я вторично стал стажером в своем ведомстве, и оставаться мне им, пока я снова не докажу свою лояльность. Официально мне и слова никто не сказал, но эта легкая вспышка темперамента у Дики была отнюдь не первым свидетельством того, что в действительности обо мне думают на службе.

— Я сюда приехал не для того, чтобы обсуждать Фиону, — отрезал я.

— Ладно, хватит ругаться. Поедем к твоему другу Вернеру, разберемся с тем делом и сматываемся. Я уже не могу дождаться, когда выберусь из этой грязной дыры. Январь, февраль — вот когда знающие люди приезжают в Мексику, а не в разгар дождливого сезона.

Дики открыл дверцу автомобиля и вышел. Я переполз на левую сторону и

— Prohibido aparcar[4], — объявил нам охранник. Скрестив руки на груди, он перегородил нам дорогу.

— В чем дело? — не понял Дики, и охранник повторил свою фразу.

Дики улыбнулся и на своем школьном испанском попытался объяснить верзиле, что мы проживаем в отеле и хотим на полчаса оставить машину. И что у нас сейчас очень важное дело.

— Prohibido aparcar, — еще раз бесстрастно сказал охранник.

— Дай ему денег, Дики, ему больше ничего не надо.

Охранник перевел взгляд на меня и тыльной стороной согнутого большого пальца провел по своим пышным черным усам. Размеров он был внушительных — с Дики ростом, но в два раза шире его.

— Ничего он у меня не получит, — твердо заявил Дики. — Я не собираюсь платить дважды.

— Тогда давай я заплачу, у меня есть тут кое-какая мелочь.

— Не лезь, — осадил меня Дики. — Надо уметь разговаривать с этими людьми. — Он пристально посмотрел на охранника и почти выкрикнул: — Nada! Nada! Nada! Entiende?[5]

Охранник посмотрел на наш «шевроле», потом взял двумя пальцами «дворник», оттянул и отпустил. Получился приличной силы удар.

— Он сломает машину, — вмешался я. — Не время ввязываться в сражение, из которого нельзя выйти победителем.

— Я не боюсь его, — упорствовал Дики.

— Знаю. Зато я боюсь.

Я встал перед Дики, пока тот не успел налететь на охранника. Под внешним мягким обаянием Дики прятались такие черты, как необузданность, ярость, к тому же он исправно посещал клуб дзюдо в министерстве иностранных дел. Дики ничего не боялся, вот почему я не любил работать вместе с ним. Я вложил несколько сложенных бумажек в приготовленную ладонь верзилы и подтолкнул Дики к табличке «Лифт в вестибюль отеля». Охранник проводил нас все тем же бесстрастным взглядом. Дики Крайера не удовлетворил исход противостояния. Он полагал, что я защитил его от охранника, и чувствовал себя униженным моим вмешательством.

Вестибюль отеля представлял собой распространившуюся по всему миру комбинацию из тонированных зеркал, искусственного мрамора и мягких ковров на полу. Везде считают, что на странствующую публику производит впечатление именно это сочетание. Мы сидели посреди плантации искусственных растений и смотрели на фонтан.

— Machismo[6], — проворчал Дики. Мы сидели и ждали, пока швейцар в цилиндре сыщет нам такси, которое отвезет нас к Вернеру. — Machismo, — повторил он задумчиво. — Это в каждом из них, будто других проблем нет. Поэтому тут ничего по-человечески и не делают. Пойду заявлю администратору про этого ублюдка.

— Повремени, пока машину не заберем, — посоветовал я.

— Слава Богу, хоть посольство прислало советника встретить нас. Это означает, что Лондон дал им указание обеспечить нам полное дипломатическое содействие.

— Или что здешнему посольству, включая твоего дружка Типтри, времени некуда девать.

Дики поднял голову, оторвавшись от подсчета дорожных чеков, и медленно проговорил:

— Мне очень хотелось бы, Бернард, чтобы ты помнил, что мы находимся в Мексике.

Глава 2

Это был совсем другой Вернер Фолькман. Не тот вечно погруженный в свои мысли еврейский сирота, с которым я учился в школе, не тот гениальный юнец, с которым я рос в Берлине, не тот богатый, набирающий брюшко банкир, которого принимали как своего по обеим сторонам Стены. Этот другой Вернер обладал крепкой, мускулистой фигурой, носил хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами и хорошо сидящие на нем хлопчатобумажные же брюки в полоску. Большие усы с опущенными кончиками были аккуратно подстрижены, то же и густые черные волосы. Отдых с двадцатидвухлетней женой омолодил его.

Фолькманы остановились в прекрасной квартире на шестом этаже дома, расположенного в небольшом дорогом квартале деловой части города. Сейчас Вернер стоял на балконе, откуда открывался вид на необъятный Мехико и горы вдали. Заходящее солнце окрасило мир в красно-розовые цвета. Грозовые тучи прошли, по небу плыли длинные рваные золотистые лоскутья. Они напоминали собой плакаты с рекламой отдыха под заходящим солнцем, оборванные рукой прошедшего мимо вандала.

Балкон был такой большой, что на нем свободно разместился комплект садовой мебели — белого цвета и дорогой — и кадки с тропическими растениями. От солнца балкон защищала густая листва вьющихся растений. На полочках, наподобие книг, выстроилась коллекция кактусов. Вернер разливал из стеклянного кувшина розовую мешанину — нечто вроде разбавленного водой фруктово-овощного салата. Здесь эту штуку подают на вечеринках, и никто в результате не напивается допьяна. Выглядела она неаппетитно, но в такую жару я с удовольствием выпил стаканчик.

Дики Крайер раскраснелся от жары. На ковбойской рубашке у него проступили пятна пота. Он снял накинутый на плечи голубой пиджак из грубого хлопка, небрежно бросил его на стул и принял от Вернера стакан с напитком.

Зена, жена Вернера, протянула свой стакан, чтобы ей долили. Она растянулась во весь рост в шезлонге, загорелая кожа ее рук и ног проглядывала сквозь полосатое платье всех цветов радуги. Когда она потянулась за стаканом, чтобы сделать очередной глоток, немецкие журналы мод, лежавшие у нее на животе, соскользнули и упали на пол. Зена чертыхнулась. У нее был необычный выговор, характерный для выходцев с бывших германских территорий на Востоке. Это, пожалуй, было единственное, что она унаследовала от своих оставшихся ни с чем родителей, и мне казалось, что ей будет лучше в жизни, если она освободится от этого единственного наследства.

— А что в этом напитке? — поинтересовался я.

Вернер поднял с пола журналы и протянул их жене. В бизнесе он проявлял жесткость, в дружбе — открытость, а Зене потакал во всем. Вернер доставал деньги у западных банкиров для финансирования экспорта в Восточную Германию, а потом получал деньги с восточногерманского правительства, имея крошечный навар с каждой операции. Расчеты происходили через авали. Эта категория бизнеса не относилась к банковской, и заниматься им мог кто хотел, но многие обожглись на этом. Если бы Вернер был размазней, он в этом бизнесе не выжил бы.

— Что за напиток? Фруктово-овощной сок, — объяснил Вернер. — В таком климате еще рано пить что-то алкогольное.

— Только не для меня, — возразил я.

Вернер улыбнулся, но не сдвинулся с места в поисках чего-нибудь покрепче. Это был мой старый и близкий друг, из тех старых друзей, что могут позволить себе в твой адрес такую нелицеприятную критику, на которую не отважится иной новый враг. Зена тоже не шелохнулась и не подняла глаз, делая вид, будто увлечена чтением журнала.

Дики вошел в балконные джунгли, чтобы взглянуть на город. Через образовавшийся прогал я разглядел, что транспорт движется черепашьим шагом. На улице прямо под нами замигали красные

— Сумасшедший дом, — проскрипел Дики.

Злобного вида черный кот, дремавший на подставке для ног, проснулся, мягко спрыгнул на пол, затем подошел к Дики и вонзил ему когти в голень, а сам поднял голову, желая посмотреть, как тому это понравится.

— Дьявол! — вскрикнул Дики. — Пошел вон, скотина!

Он попытался пнуть его ногой, но промахнулся, потому что кот быстро отскочил в сторону, словно подобную акцию против других гринго он проделывал уже не раз. Перекосив лицо от боли и потирая ногу, Дики ушел подальше от кота на другой конец балкона, где стал разглядывать уголок, в котором были собраны изделия из обожженной глины, старые маски, поделки из ткани. Все это напоминало лавку изделий народного промысла. И денег стоило, видать, немалых.

— Симпатично у вас тут, — изрек Дики.

В его устах это означало больше чем легкую насмешку. Такие вещи были совсем не в его вкусе. Все, что сильно отличалось от мебели из магазинов Хэррода, он на дух не принимал.

— Это принадлежит дяде и тетке Зены, — пояснил Вернер. — Мы присматриваем за их хозяйством, пока они в Европе.

Теперь мне стали понятны записи в блокноте у телефона. Аккуратным почерком Зены там было вписано: «бокал», «стакан», «бокал», «фарфоровая вазочка с голубыми цветками». Это был реестр разбитого — пример приверженности Зены к порядку и честности.

— Плохой сезон вы выбрали, — заметил Дики. — Или, точнее, хороший сезон выбрал дядя Зены. — Он осушил стакан и держал его дном кверху, пока кусочки льда, огурцов и лимона не сползли ему в рот.

— Зене нравится, — сказал Вернер.

Можно подумать, что его мнение не имеет значения.

Зена, не отрываясь от журнала, сообщила:

— Люблю солнце.

Она повторила эту фразу еще раз и вернулась к журналу, сразу же на свою строку.

— Только вот дожди, — пожаловался Вернер. — Да еще такие грозы, что дух захватывает.

— Так вы видели этого Штиннеса? — как бы между прочим осведомился Дики, словно не ради этого мы тащились сюда за четыре тысячи миль.

— В «Кронпринце», — ответил Вернер.

— А что это такое — «Кронпринц»? — спросил Дики, поставив стакан и вытерев пальцы бумажной салфеткой.

— Клуб.

— Какого рода?

Дики положил руки за спину, засунул большие пальцы за кожаный ремень и в задумчивости посмотрел на носки своих ковбойских башмаков. Кот подобрался к Дики и выбирал момент, чтобы вцепиться ему в икры. Дики снова хотел как следует пнуть кота, но тот проявил отменную реакцию.

— Пошел вон! — громко крикнул на кота Дики.

— Извините за кота, — обратился к Дики Вернер, — но я думаю, что тетя Зены и пустила-то нас сюда, чтобы было кому присмотреть за Херувино. Это все ваши джинсы. Кошки любят драть грубую хлопчатобумажную ткань.

— Больно-то как, — жаловался Дики, потирая ногу. — Надо обрезать ему когти или еще что-то придумать. В этих местах кошки являются переносчиками заболеваний.

— А какое имеет значение, какого рода клуб? — неожиданно задала вопрос Зена.

Она захлопнула журнал и движением головы откинула волосы назад. С распущенными волосами она выглядела совсем по-другому. Это уже была не женщина, своим трудом зарабатывающая себе на жизнь, а праздная дама. Волосы у Зены были длинные и иссиня-черные, заколотые сзади серебряным мексиканским гребнем. Зена достала его, провела несколько раз по волосам и снова заколола.

— Это клуб бизнесменов — выходцев из Германии, — объяснил нам Вернер. — Существует с тысяча девятьсот второго года. Зене нравится там буфет и танцы по пятницам. Здесь в городе большая немецкая колония. Давно уже.

— Вернер говорил, что за отыскание Штиннеса должны заплатить, — подала голос Зена.

— Обычно да, — уклончиво ответил Дики, хотя знал, что за столь обычную информацию почти нет шансов получить вознаграждение. Должно быть, Вернер нарочно придумал это, чтобы побудить Зену помочь нам. Я взглянул на Вернера, а он, не меняя выражения лица, — на меня.

— А откуда вы узнали, что это действительно Штиннес? — спросил Дики.

— Точно Штиннес, — уверенно заявил Вернер. — Его имя есть в списке членов клуба, и в баре кредит на его имя.

— И еще чековая книжка, — добавила Зена. — На чеках — его имя.

— В каком банке? — спросил я.

— «Бэнк оф Америка», — ответила мне Зена, — филиал в Сан-Диего, штат Калифорния.

— Имена — это еще ничего не значит, — возразил Дики. — Откуда вы знаете, что это человек КГБ? Хорошо, пусть даже так, но откуда такая уверенность, что это тот самый, который допрашивал Бернарда в Восточном Берлине? — При этом он сделал небрежный жест в мою сторону. — Это может быть лицо, прикрывающееся тем же самым именем. Мы знаем, что в КГБ так делают. Я правильно говорю, Бернард?

— Да, бывало такое, — подтвердил я, хотя убей меня Бог, если в моей памяти хранился случай, чтобы тугие на раскачку, но аккуратные чиновники из КГБ прибегали к таким заезженным приемам.

— И сколько? — вступила в разговор Зена. Когда Дики взглянул на нее и непонимающе вздернул брови, она повторила свой вопрос более распространенно: — Сколько вы собираетесь нам заплатить за информацию о Штиннесе? Вернер говорил, что он вам нужен до зарезу. Вернер говорил, что это очень важная фигура.

— Не торопитесь, — придержал ее Дики. — Пока что у нас его нет. Мы еще не смогли точно идентифицировать его.

— Эрих Штиннес, — затараторила Зена, словно рассказывала наизусть хорошо выученное стихотворение, — около сорока, редеющие волосы, дешевые очки, дымит как паровоз, берлинское произношение.

— Борода есть?

— Бороды нет, — ответила Зена и поспешно добавила: — Должно быть, он сбрил ее.

О, эта женщина так просто не откажется от своих притязаний.

— И вы, значит, говорили с ним? — спросил я.

— Он там бывает каждую пятницу, — снова включился в разговор Вернер. — Буквально каждую. Он сказал Зене, что работает в советском посольстве. Говорил, что он просто шофер.

— Вечно они шоферы, — прокомментировал я. — Так они говорят, когда их спрашиваешь, откуда у них такие шикарные машины и почему они ездят куда им вздумается. — Я долил себе фруктового пунша Вернера. В графине уже почти ничего не осталось, кроме зеленой кашицы и разбухших кусочков лимона. — А он не говорил о книгах или американских фильмах, Зена?

Она рывком опустила ноги на пол, показав загорелые коленки и выше. Надо было видеть лицо Дики Крайера, когда Зена одергивала платье. В ней была та сексуальность,

— Да, верно. Говорил, что любит голливудские мюзиклы и английские детективные романы…

— Тогда это он, — отметил я вслух без особого энтузиазма. Втайне я надеялся, что тревога ложная и я сразу же вернусь в Лондон, домой, к детям. — Да, это «Ленин», тот самый, что сопровождал меня до контрольного пункта «Чарли», когда меня освободили.

— И что теперь будет? — спросила Зена.

Она была невысокой, едва по плечо Дики. Говорят, что невысокие люди обладают повышенной агрессивностью, которая будто бы призвана компенсировать их недостаток в росте. Но, глядя на Зену Фолькман, можно было подумать, что агрессивных людей природа нарочно делает покороче, чтобы они не установили господство над миром. В Зене агрессивность так и бурлила — словно кипящее молоко в невысокой кастрюльке, поднявшееся к самому краю и грозящее вот-вот выплеснуться.

— Так что вы с ним собираетесь делать? — не унималась она.

— Об этом не спрашивают, — посоветовал ей Вернер.

— Мы хотим поговорить с ним, миссис Фолькман. Никаких грубостей и насилия — вы ведь этого опасаетесь?

Я проглотил пунш. Сейчас рот у меня был забит кусочками льда и лимонными косточками. Зена улыбнулась. Она боялась не применения силы, а перспективы не получить денег за свои хлопоты. Она встала и медленно потянулась, поводя плечами, подняв над головой одну, потом другую руку, лениво демонстрируя свою сексуальность.

— Вам нужна моя помощь? — спросила она.

Дики не ответил напрямую. Он перевел взгляд с Зены на Вернера, потом обратно и сказал:

— Штиннес — майор КГБ. Это слишком низкое звание, чтобы на него имелись приличные данные в компьютере. Большую часть сведений о нем мы имеем от Бернарда, Штиннес его допрашивал. — Его взгляд на меня в данном случае должен был подчеркнуть недостоверность сведений, не подтвержденных данными из других разведывательных источников. — Но его арена — Берлин. Что ему нужно в Мексике? Что это за игра, которую он ведет? И чего ему нужно в вашем немецком клубе? Он ведь, должно быть, русский по национальности?

Зена засмеялась.

— А вы порекомендовали бы ему «Перовский»? — И снова засмеялась.

— Зена очень хорошо знает этот город, Дики. У нее здесь и дяди с тетями, и двоюродные сестры с братьями, и племянник. Когда она в первый раз бросила школу, то жила полгода тут.

— Кто это или что это — Перовский? — спросил Дики.

Дики занимал должность контроллера резидентур нашей разведки в Германии и не любил, если над ним подшучивали. Еще я заметил, что он не сразу принял тон обращения к себе со стороны Вернера, когда тот начал называть его по имени.

— Зена шутит, — пояснил Вернер. — «Перовский» — это большой, но вроде хиреющий клуб для русских, он рядом с Национальным дворцом. На первом этаже там ресторан, он открыт для всех. Клуб появился после революции. Члены его — графы, князья и вообще народ, который сбежал от большевиков. Сейчас там здорово все перемешалось, но антикоммунистический дух по-прежнему жив. Сотрудники советского посольства обходят его стороной. Такой человек, как Штиннес — если пойдет туда и сболтнет там что-нибудь не то, — может вообще оттуда не выйти.

— Так уж и не выйти? — не поверил я.

Вернер повернулся ко мне.

— В этом городе жестокие нравы, Берни. Он совсем не такой, как на рекламных плакатах.

— А «Кронпринц» не так привередлив насчет членства? — полюбопытствовал Дики.

— Туда не ходят говорить о политике. Это единственное заведение в городе, где можно выпить настоящего немецкого бочкового пива и отведать доброй немецкой кухни, — продолжал рассказывать Вернер. — Очень популярное место. Туда приходят самые разные люди. Многие — из тех, которые находятся здесь проездом: экипажи самолетов, торговцы, старший персонал судов, бизнесмены, даже священнослужители.

— А сотрудники КГБ?

— Вы, англичане, бывая за границей, избегаете друг друга. А мы, немцы, любим бывать вместе. Восточные немцы, западные, беженцы, скрывающиеся от налогов, сбежавшие от жен, прячущиеся от кредиторов, скрывающиеся от полиции. Нацисты, монархисты, коммунисты и даже евреи вроде меня. Мы любим бывать вместе, потому что мы все из Германии.

— И даже вместе с такими немцами, как Штиннес? — съязвил Дики.

— Он, должно быть, жил в Берлине. У него такой же хороший немецкий, как у Берни, — сказал Вернер, взглянув в мою сторону. — Его язык звучит где-то даже более убедительно, потому что у него тип сильного берлинского акцента, который услышишь нечасто, разве что в некоторых рабочих пивных Берлина. Только когда я начал внимательно прислушиваться к его произношению, то уловил в нем что-то не то, еле заметное. С любым спорю, что в клубе думают, будто он немец.

— Он сюда приехал не загорать, — сказал Дики. — Такого человека могли прислать только для выполнения специального задания. А ты что думаешь, Бернард?

— Штиннес был на Кубе. Он мне сам рассказывал, когда мы с ним разговаривали. По делам кубинской службы безопасности. Я покопался в старых делах и пришел для себя к выводу, что он ездил туда давать им какие-то советы — в семидесятом, когда у них произошла большая чистка в верхах, очень солидная перетряска. Уже тогда Штиннес, должно быть, являлся в некотором роде экспертом по Латинской Америке.

— Бог с ним, с прошлым, — не унимался Дики. — А сейчас что он тут потерял?

— Поддерживает связь с агентурой, я полагаю. Гватемала относится к числу приоритетов КГБ, а она не так далеко отсюда. Тут любой может попасть туда. Граница — только джунгли.

— Не думаю, что в этом дело, — усомнился Вернер.

— Восточные немцы, — напомнил я им, — начали помогать Сандинистскому фронту национального освобождения задолго до того, как у него появились перспективы на победу и создание правительства.

— Восточные немцы поддерживают любого, кто способен быть бельмом на глазу у американцев, — сказал Вернер.

— Так что, ты думаешь, он все-таки тут делает? — не отставал от меня Дики.

Я был в нерешительности, потому что не знал, как много хочет услышать от меня Дики в присутствии Зены и Вернера, но, раз уж Дики ждет от меня ответа, решил сказать, что в голову придет.

— У Штиннеса хороший английский. Если чековая книжка — это не просто способ сбить нас с толку, то он приехал сюда на связь с агентурой, находящейся в Калифорнии, которая таскает им новейшие разработки по электронике и программированию с тамошних фирм.

Естественно, это была чистой воды импровизация: у меня не было ни малейшей догадки о целях пребывания здесь Штиннеса.

— А что это вдруг Лондону приспичило

— Ничего другого мне не приходит в голову, — только и мог я ответить.

— Бернард, только не надо со мной, как с ребенком, — попросил меня Вернер. — Не хочешь говорить — так и скажи.

Как бы в ответ на раздражительную реакцию Вернера Зена подошла к камину и нажала кнопку. Откуда-то из лабиринта комнат донесся звук шагов, и появилась женщина, явно индейских кровей. Голову она держала высоко, как и многие мексиканцы, словно они несли кувшин с водой на голове. Глаза ее были полуприкрыты.

— Я была уверена, что вам захочется попробовать мексиканской еды, — сказала Зена.

Этого мне лично хотелось меньше всего, но Зена, не дожидаясь нашей реакции, объявила женщине, что мы готовы сесть за стол немедленно. У Зены был бедный испанский, но говорила она на нем так бегло и самоуверенно, что от этого он казался лучше. Зена во всем была такая.

— Она прекрасно понимает немецкий и кое-как — английский, — сообщила нам Зена, после того как женщина ушла. Этим самым она предупредила нас, что нужно следить за собой и не болтать при этой женщине лишнего. — Мария работает у тети больше десяти лет.

— Но вы говорили с ней вовсе не по-немецки, — заметил Дики.

Зена улыбнулась ему.

— Вначале вы говорите «тортильяс», «такое», «гуакамоле», «кесадильяс»[7] и так далее, а потом добавляете рог favor[8] — и вас прекрасно поймут.

Стол выглядел весьма изящно. На скатерти ручной вышивки сияли серебром приборы, переливался на свету хрусталь. Еда была вкусная и, слава Богу, не слишком мексиканская. Я не большой любитель примитивных вариаций тортильяс, кашицы из бобов с перцем, от которой немеет все во рту и жжет все внутренности «от Далласа до мыса Горн». Начали мы с омаров, приготовленных на углях, и холодного белого вина. Жареных бобов пока что не появлялось. Все было сделано Зеной явно в качестве подготовки к получению вознаграждения за Штиннеса.

Занавеси на окнах были раздвинуты, и в комнату через открытые окна попадал свежий воздух. Но не прохладный, потому что циклон со стороны Залива не подошел к берегам и ожидаемой грозы и бури не состоялось, да и температура снизилась незначительно. Солнце скрылось за горами, со всех сторон окружавшими город, и небо сделалось розово-лиловым. Городские огни были, казалось, приколоты к темному фону наподобие звезд в планетарии, и простирались до подножия отдаленных гор, где превращались в Млечный Путь. В столовой единственным источником света служили высокие свечи, сиявшие в почти неподвижном воздухе, но света их не хватало, и в комнате царил полумрак.

— Иногда Центр опережает наших американских друзей, — продолжил Дики обсуждавшуюся уже тему, накалывая вилкой новую шейку омара. Неужели он так долго обдумывал, что бы такое сказать Вернеру? — Когда мы получаем ценные сведения о том, что КГБ хозяйничает на заднем дворе Дяди Сэма, это здорово усиливает наши позиции в отношениях и на переговорах с Вашингтоном.

Вернер протянул руку через стол и налил еще вина жене.

— Это чилийское вино, — сообщил он нам и налил вина первому Дики, потом мне и себе. Так Вернер показал, что не верит ни единому слову Дики, но тот вряд ли это понял.

— Неплохое, — глубокомысленно ответил Дики, сделав глоток, закрыв глаза и несколько запрокинув голову, чтобы полнее отдаться восприятию букета. Так он всегда изображал из себя знатока вин. Перед этим он устроил целое представление, когда принюхивался к пробке. — Полагаю, что теперь, когда песо полетело вниз, тут будут проблемы с импортными винами. А у мексиканских такой вкус, к которому нужна привычка.

— Штиннес приехал сюда две-три недели назад, — перешел Вернер на главную тему. — Если ваш Центр интересуется Штиннесом, то не потому, чем он занимается сейчас в Силиконовой долине[9] или в гватемальских джунглях. Его интерес связан с тем, чем занимался Штиннес в Берлине последние два года.

— Вы так думаете? — сказал Дики, глядя на Вернера с дружелюбным и уважительным интересом человека, который хочет что-то выведать. Но Вернер видел его насквозь.

— Я не идиот, — произнес Вернер бесстрастным тоном и в то же время подчеркнуто. Так невнимательному официанту напоминают, что клиент просил его принести бескофеинового кофе, а не того, что он принес. — Я бегал от людей КГБ, когда мне еще было десять лет. Мы с Берни работали на ваш департамент, когда в шестьдесят первом построили Стену и вы еще ходили в школу.

— Очко засчитано, старина, — промолвил Дики с улыбочкой.

Он мог позволить себе эти улыбочки. Дики был двумя годами моложе нас с Вернером, меньше меня служил в разведке, но у него была завидная должность контроллера резидентур разведки в Германии — должность, которую он получил в условиях острой конкуренции. И, несмотря на все слухи о грядущей перетряске в нашем ведомстве, он по-прежнему крепко сидел на своем стуле.

— Мне ведь в Лондоне вся эта публика не выкладывает, — пожаловался Дики, — что там у них в голове. Я простой чернорабочий. Ко мне отнюдь не приходят советоваться, не надо ли построить новую атомную станцию. — Дики с такой тщательностью мазал маслом последний кусочек омара, что стало ясно: он свое сказал.

— Расскажи мне о Штиннесе, — попросил я Вернера. — Может, он приходит в «Кронпринц» поводить на веревочке агентуру КГБ, своих зомби? Или просто так? Сидит он в уголке со своим стаканчиком «берлинского белого» или вынюхивает что-нибудь? Как он себя ведет, Вернер?

— Он отшельник, — ответил мне Вернер. — Он, возможно, никогда и не заговорил бы с нами, если бы не принял Зену за одну из бидермановских сестер.

— А кто они такие? — полюбопытствовал Дики. Остатки блюда с омарами были убраны, и индианка нанесла нам мексиканские кушанья: жареные бобы, целиковые красные перцы и тортилью в разных вариациях: энчиладас, такое, тостадас и кесадильяс. Дики сделал выдержку и только после того, как ему назвали и рассказали о каждом блюде, положил себе на тарелку всего понемногу.

— Здесь, в Мексике, красный перец имеет сексуальное значение, — сообщила Зена, обращаясь к Дики. — Считается, что злой перец — еда мужественных и сильных мужчин.

— О, я люблю красный перец, — сказал Дики, поддерживая шутливый тон, предложенный Зеной. — С детства питаю слабость, — произнес он, протягивая руку к блюду, на котором было разложено множество разнообразных стручков. Вернер внимательно наблюдал за действиями Дики. Тот тоже посмотрел на Вернера. — Вот

Как только Дики закрыл рот, наступило молчание. Все в комнате, за исключением самого Дики, знали, что он по ошибке принял этот стручок кайенского перца за очень слабый «ахи» из восточных областей Мексики. Но скоро и сам Дики понял это. Лицо у него покраснело, рот сам открылся, из глаз побежали слезы. Вначале он не знал, что ему делать с этим невыносимым жжением, но потом начал набивать рот простым отварным рисом и глотать его, набивать и глотать.

— Бидерманы — это богатая берлинская семья, — вспомнив про вопрос Дики, стала отвечать Зена, словно не замечая его страданий, — хорошо известная в Германии. У них вложены большие деньги в германские туристические компании. Газеты говорят, что их компания взяла кредит на миллионы долларов, чтобы построить деревню для туристов на полуострове Юкатан. Но ее так и не построили. Эриху Штиннесу я показалась похожей на младшую из сестер — Поппи, которая вечно появляется в газетных сплетнях.

Потом все помолчали, дожидаясь, пока Дики придет в себя. Наконец он откинулся на спинку стула и оказался в состоянии изобразить на лице унылую улыбку. На лбу у Дики выступили капли пота, он дышал широко раскрытым ртом.

— А ты знаешь этих Бидерманов, Бернард? — спросил Дики севшим голосом.

— Возьмите авокадо, очень помогает, — посоветовал Вернер.

Дики взял из вазы грушевидный плод и стал его уплетать.

— Когда мой отец служил при военной администрации в Берлине, — стал рассказывать я, — он выдал Бидерману-отцу лицензию на право заниматься обслуживанием населения автобусными перевозками, тогда это только начиналось. С этого и пошло богатеть их семейство, по-моему. Так что я их знаю. Поппи Бидерман присутствовала на обеде у Фрэнка Харрингтона — во время моей последней поездки в Берлин.

Дики быстро орудовал ложечкой, расправляясь с авокадо, — ему хотелось погасить пожар во рту.

— Ну и злой, — признался он все-таки наконец.

— Никогда нельзя быть уверенным, какой стручок злой, какой слабый, — пояснила Зена таким ласковым голосом, что я пришел в удивление. — Перекрестное опыление, они все скрещены-перекрещены. На одном и том же растении могут быть и презлые, и сладкие перцы. — И Зена улыбнулась.

— А не могут эти Бидерманы представлять интерес для Штиннеса? — спросил Дики. — Например, у них может быть предприятие, которое производит компьютерные программы в Калифорнии или что-нибудь еще в этом роде. Ты не в курсе, Бернард?

— Даже если так, то нет смысла устанавливать контакт с боссом, — сказал я. Дики уперся в эту идею насчет Силиконовой долины, и столкнуть его с этой дороги будет непросто. — Если уж и выходить на кого-то, то лучше на сотрудника лаборатории микросхем. Или разработчика программ.

— Надо уяснить ситуацию насчет Калифорнии, — со вздохом произнес Дики.

Тем самым он готовил меня к тому, что мне предстоит беготливая неделя в Мехико, а он поедет послоняться по Калифорнии.

— Тебе куда проще взять да и поговорить с Бидерманами, — высказал я свое мнение.

— Кстати, Штиннес спрашивал о Бидерманах — интересовался, не знаю ли я их. Я знавал Пауля неплохо, но Штиннесу сказал, что знаю об этом семействе из газет.

— Вернер, а ты не говорил мне, что знаком с этими миллионерами, — заволновалась Зена. — Про них вечно сплетничают в газетах. Поппи Бидерман очень красивая. Она только что развелась с миллионером.

Дики взглянул на меня и сказал:

— Лучше ты поговори с Бидерманом. Мне нет никакого смысла светиться. Сделай это так, неофициально. Узнай, где он, пойди и побеседуй с ним. Сделаешь, Бернард? — Это был приказ в американском стиле, вроде ни к чему не обязывающей просьбы.

— Можно попытаться.

Дики продолжал:

— Не хочется связываться из-за этого с Лондоном или просить Фрэнка Харрингтона, чтобы он представил нас или чтобы весь мир знал о нашем интересе к Бидерману. — Он налил себе воды со льдом и отпил немного. Он уже совсем было начал приходить в себя, но вдруг внезапно заорал: — Ах ты, мерзавец! — Взгляд его остановился на бедном перепуганном Вернере, а голова нагнулась к столу. Вернер ошарашенно смотрел на Дики, который, чуть ли не положив голову в тарелку, снова крикнул: — Вот проклятый кот!

— Какой же ты противный, Херувино, — укоризненно произнесла Зена и нагнулась было, чтобы отцепить кота от ноги Дики, но на этот раз Дики изловчился и пнул кота так, что Херувино, взвизгнув от боли, отлетел в сторону.

Зена вскочила, красная и рассерженная.

— Ему же больно, — недовольно вымолвила она.

— Дико сожалею, — извинился Дики. — Это просто рефлекс, мне очень жаль.

Зена ничего не сказала, только кивнула и пошла искать убежавшего кота.

— Пауль Бидерман проще в обхождении, — подал голос Вернер, желая нарушить неприятное молчание. — В прошлом году он сделал мне банковскую гарантию. Это мне обошлось недешево, но зато он помог мне в тот момент, когда это понадобилось. У него есть контора в городе и дом на побережье, в Ткумасане. — Вернер взглянул в сторону двери, но Зена не показывалась.

— Ну и прекрасно, Бернард. Вот и берись за него, — подвел итоги Дики.

Я тоже был знаком с Паулем Бидерманом. Недавно в Берлине мы при встрече обменялись с ним приветствиями, хотя я в первый момент не узнал его. Спустя какое-то время он попал в автокатастрофу. На своем новеньком «феррари» он возвращался в Мехико после крепкой выпивки в городе Гватемале. На скорости сто двадцать миль он влетел в придорожные джунгли. Вначале его долго искали, потом долго извлекали из машины. Девушка, которая ехала с ним, погибла, но следствие представило все несколько иначе. Какова бы ни была правда, одна нога у него стала короче другой, а через лицо прошел шрам, состоящий из сотни мелких аккуратных швов. Однако постигшее его несчастье ничуть не помогло мне преодолеть отвращение к Паулю Бидерману.

— Пока что договоримся: все в устной форме, никаких отчетов о встрече, ничего письменного. Ни обо мне, ни о себе, ни о Бидермане.

Дики отрезал все выходы. Ничего письменного, пока Дики не выслушает итоги встречи, не выявит все недостатки и достоинства сложившейся ситуации с божеской беспристрастностью.

Вернер метнул взгляд в мою сторону.

— Понятно, Дики, — пробурчал я.

Дики Крайер порой выглядел таким шутом. Но сейчас это был умница Дики, который знал, чего хочет и как этого достичь. Даже если ради этого порой надо было дать выход маленьким и некрасивым рефлексам.

Глава 3

Какой же отвратительный запах

Дики со мной не было. Дики улетел в Лос-Анджелес, оставив мне контактный телефон офиса американской федеральной службы. Она располагалась недалеко от Беверли-Хиллз, где наверняка в данный момент и проводил время Дики. Сидит небось у бассейна с голубой водой, потягивая что-нибудь прохладительное и изучая длинное меню с тем самозабвением, которое отличало все его действия, касавшиеся его благополучия и удобств.

Большой голубой «шеви», который он оставил мне, был не самой подходящей машиной для этих скверных дорог, извивающихся среди джунглей. Ввезенный сюда беспошлинно тем другом Дики из посольства — советником Типтри, автомобиль не располагал жесткой подвеской и усиленным шасси — непременным достоинством машин, приобретаемых на внутреннем рынке. Я прыгал, как чертик на резиночке, когда автомобиль попадал в выбоину, и замирал, услышав треск или скрежет при задевании за ухаб. А дорога в Ткумасан как раз и состояла из рытвин и ухабов.

Я выехал утром пораньше с намерением поскорее разделаться с горной грядой Сьерра-Мадре и ко времени позднего ленча оказаться в каком-нибудь ресторанчике, где и пересидеть самую жаркую часть дня. На самом же деле мне пришлось провести эту самую жаркую часть, сидя на корточках на пыльной дороге в компании трех ребятишек и курицы и меняя спущенное колесо, ругая при этом последними словами Дики, Генри Типтри с его машиной, родную лондонскую контору и Пауля Бидермана. Особенно Бидермана — за то, что он избрал для своей обители такой Богом забытый угол, как Ткумасан, штат Мичоакан, на тихоокеанском побережье Мексики. В такое место можно ездить только тем, у кого есть свой самолет или отличная яхта. Ездить сюда из Мехико на «шеви» этого Типтри я не пожелал бы и врагу.

Уже близился вечер, когда я подъехал к деревне, которую одни называли «Малый Сан-Педро», другие — «Сантьяго» — смотря по тому, кто мне в очередной раз подсказывал дорогу. На карте ее не было ни под тем, ни под другим названием, а дорога обозначалась в виде прерывистой красной линии. Деревня состояла из мусорной кучи, пары дюжин домишек, сляпанных из грязи с добавлением ржавого рифленого железа, сборного блочного дома с огромным крестом наверху и забегаловки под зеленой жестяной крышей. Это заведение не падало лишь благодаря рекламе пива и прохладительных напитков: щиты с рекламой были прибиты гвоздями там, где стены потрескались, поэтому часто с перекосом и разве что не вверх ногами. Заведение явно испытывало острую необходимость в дополнительных рекламных щитах.

Деревня Сантьяго — это вам не курорт для туристов. В уличной пыли здесь не увидишь ни выброшенной упаковки от кино- и фотопленки, нет ни бумажных салфеток, ни коробочек из-под витаминов. Здесь не было даже вида на океан, его загораживал целый пролет широких каменных ступеней, которые вели в никуда. Даже людей — и то не было видно. Одни только животные — кошки, собаки, несколько коз да вечно неугомонных кур. Возле заведения стоял облупленный красный «форд». Только подъехав поближе, я увидел, что он стоит на кирпичах, весь выпотрошен и внутри сидят куры. Я хлопнул дверцей «шевроле», и тут появились первые люди. Появились они из упомянутой мусорной кучи, которая вроде и была таковой, но с другой стороны и нет. Она представляла собой ячеистые соты, слепленные из коробок, металлических бочек и жестяных банок. Оттуда не вышло ни одной женщины и ни одного ребенка — только низкорослые тамошние мужчины с теми спокойными и загадочными лицами, что встретишь на скульптурах ацтеков — искусстве, от которого веет жестокостью и смертью.

Запах джунглей долетал и сюда, но здесь к нему еще примешивался запах нечистот человеческого обиталища. Вокруг этого сооружения бродили собаки с признаками чесотки на шкурах и обнюхивали друг друга. С одной стороны деревенская забегаловка была украшена аляповатой росписью во всю стену. Цвета росписи выцвели, но в общих чертах угадывались красный трактор, прокладывающий себе дорогу в высокой траве, и улыбающиеся и приветственно размахивающие руками крестьяне. По всей видимости, это была составная часть правительственной пропаганды по поводу давно заброшенной очередной аграрной программы.

Жара все еще стояла невыносимая, и у меня рубашка прилипла к влажному телу. Солнце садилось, по пыльной деревенской улице поползли длинные тени, электрические лампочки над входом в забегаловку казались в голубоватом воздухе слабо различимыми желтыми пятнами. Я перешагнул через огромную дворнягу, спавшую у входа, и распахнул открывающиеся в обе стороны двери в заведение. За стойкой на высоком стуле сидел толстый усатый человек. Уронив голову на грудь, он спал. Высоко задрав ноги, ботинками он упирался в выдвижной ящик под кассовым аппаратом. Когда я вошел, он поднял на меня глаза, вытер лицо грязным носовым платком и кивнул мне, но без тени улыбки.

Внутреннее убранство заведения было под стать его наружному виду. Прежде всего в глаза бросался случайный набор всевозможных «украшений», удовлетворяющих самому примитивному вкусу. На стенах висели выцветшие семейные фотографии, их рамки либо потрескались, либо были изъедены жучками. Тут же красовались два старых рекламных плаката «Пан-Америкэн эйруэйз», изображавшие Швейцарские Альпы и предместья Чикаго, фотографии мексиканских кинозвезд в красивых купальниках и вульгарные девицы из американских порнографических журналов. В одном углу я увидел чудесный старый музыкальный автомат, но он оказался чисто бутафорским: механизм из него выпотрошили. В другом углу стояла бочка из-под нефтепродуктов, которая использовалась в качестве туалета. Раздавались звуки мексиканской музыки — из динамика, ненадежно укрепленного на полочке над бутылками текилы, которую, несмотря на обилие этикеток, наверняка наливали из одной бочки.

Я заказал две бутылки пива — себе и хозяину. Он достал их из холодильника и разлил разом, держа обе бутылки в одной руке и два стакана — в другой. Пиво было темное, крепкое и очень холодное.

— Salud у pesetas, — произнес хозяин.

Я выпил за «здоровье и деньги» и спросил хозяина, не знает ли он кого, кто мог бы починить проткнутую шину. Вначале он осмотрел меня сверху вниз и снизу вверх, потом вытянул шею, чтобы взглянуть на мой «шеви», хотя, вне всякого сомнения, видел, как я подъезжал. По тщательном размышлении он наконец сказал, что есть человек, который сделает такую работу. Сделать можно,

Мы выпили еще по пиву. Я узнал, что cantinero зовут Доминго. Тут проснулся пес, разбуженный шумом кассового аппарата, и заворчал.

— Спокойно, Педро, — приказал псу хозяин.

Он поставил передо мной красные перцы, но я поблагодарил его и отказался. Положив деньги на стойку, я спросил его, далеко ли отсюда до дома Бидермана. Некоторое время Доминго иронично разглядывал меня и только потом приступил к ответу. Дорога тут неблизкая, очень неблизкая, и плохая. Местами ее здорово размыло дождями. В этот сезон тут всегда так. На мотоцикле или, скажем, на джипе доедешь. А на этой, как он выразился, «двуспальной кровати» — cama matrimonial — нет никаких шансов добраться туда. Лучше пешком, как все деревенские. Тут ходу — пять минут, ну десять. Самое большее — пятнадцать. Дорога как раз выведет к дому Бидермана.

Я объяснил Доминго, что сеньор Бидерман должен мне кое-какую сумму денег. Как он думает, без проблем я смогу получить их с него?

Доминго посмотрел на меня, будто я свалился с Марса. Я что, не знаю, что сеньор Бидерман muy rico, muy, muy rico?[10]

— А насколько «очень»? — попытался уточнить я.

— Никогда не кажется, что отдаешь мало, а имеешь много, — ответил хозяин словами испанской поговорки. — И много он вам должен? — полюбопытствовал он.

Этот вопрос я пропустил мимо ушей.

— А он дома сейчас? — спросил я, играя лежавшими на стойке деньгами.

— Это такой человек, с которым трудно иметь дело, — сообщил мне Доминго. — Дома-то он дома. Он там все время один. Работать у него никто больше не хочет, жена теперь приезжает редко. Никто во всей округе не хочет у него работать. Он даже сам себе стирает.

— А почему так?

Четыре пальца Доминго сжал в кулак, а большой приставил ко рту — показать мне, что Бидерман здорово закладывает.

— Он, когда разойдется, может раздавить две-три бутылки. Текила, мескал, агардьенте, импортное виски — как заведется, ему все равно что. И начинает цепляться, если кто не хочет выпить с ним. Как-то ударил одного парня — он чинил ему крышу, — так тот попал в больницу. Работа так и осталась незаконченной, и никто теперь не хочет браться за нее.

— А как он относится к тем, кто хочет получить с него деньги?

Доминго воспринял мой вопрос без улыбки.

— Когда не пьет, он хороший человек. Э, мало ли, может, у него какие неприятности, кто знает?

Мы вернулись к разговору об автомобиле. Договорились, что Доминго позаботится о ремонте и присмотрит за машиной. Если приедет грузовик с пивом, то можно перебросить машину к самому дому Бидермана, предложил Доминго. Я сказал, что не надо, пусть стоит где стоит.

— Дорога к дому Бидермана хорошая? — спросил я и дал ему денег.

— Какой ни пойдешь — все плохие, — очень серьезным тоном ответил Доминго. Я подумал, что это тоже поговорка.

Я достал из машины дорожную сумку с ремнем через плечо. В ней лежали чистая рубашка, белье, плавки, полотенце, бритвенные принадлежности, большой целлофановый пакет, веревка, фонарь, антибиотики, ломатил и полбутылки рома — промывать открытые раны и ссадины. Пистолет я не взял. В Мексике гринго лучше оружия не носить.

Я пошел по дороге, которую мне показал Доминго. Это была узкая тропинка, проложенная крестьянами на поля и плантации. После лестничного пролета она стала забираться довольно круто вверх. Доминго разъяснил мне, что лестница — это все, что осталось от ацтекского храма. Наверху было солнечно, а долины уже погружались в тень. Я оглянулся и увидел, что «шеви» обступили жители деревни, а перед всеми с видом владельца вышагивает Доминго. Педро задрал лапу и метил переднее колесо. Доминго поднял на меня глаза, будто почувствовав мой взгляд, но рукой не помахал. Я так понял, что человек он был не приветливый, а просто разговорчивый.

Я опустил рукава рубашки для защиты от москитов. Дорога шла верхом поросшего кустарником холма, извиваясь среди больших камней и отдельных скоплений юкки[11], листья которой, словно сабли, вырисовывались на фоне неба. По каменистой тропинке идти было нелегко, и я часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Сквозь сосновую хвою и листву низкорослого дубняка виднелись розоватые горы, через которые я сегодня проезжал. К северу расположилось много высоких гор, похожих на вулканы. Расстояние до них, а следовательно и их высоту, я не взялся бы определить, в прозрачном вечернем воздухе их очертания вырисовывались предельно четко, и они казались ближе, чем на самом деле. На всем пути то и дело попадалась на глаза автомобильная дорога, которая в обход холмистых отрогов часто уходила в сторону побережья. Дорога действительно была отвратительной. Полагаю, никто помимо Бидермана ею не пользовался.

Путешествие к дому Бидермана заняло около часа. Когда с вершины гряды, по которой я шел, открылся вид на его дом, я был уже почти рядом. Это был небольшой дом современной постройки и стиля. Его фундамент вырастал из скал, о которые разбивались огромные волны Тихого океана. Сам дом был построен из стальных конструкций матового черного цвета и декоративной древесины. От дома к берегу океана тянулась полоса джунглей, которые отгораживали от внешнего мира уютный клочок песчаного пляжа. От пляжа отходил короткий деревянный причал. Никаких лодок или яхт и автомашин я не заметил. В самом доме было темно.

Территория вокруг жилища Бидермана была огорожена плетеным металлическим забором, поврежденным оползнем. Проволока оказалась прорванной и загнутой кверху, так что в ограде открывалось отверстие достаточно большое, чтобы через него проникнуть на территорию. Тропинка вела к дыре в ограде и заканчивалась поросшим травой пригорком. Во дворе росло немало

Стало быть, Пауль Бидерман сбежал — несмотря на то, что мы договорились с ним о встрече. Этому я не удивился: он всегда был трусоват.

В дом я проник без труда. Главную дверь он запер, но на траве лежала приставная деревянная лестница, которая доставала до балкона. Окно оказалось запертым на пластмассовую защелку, сломать которую не представляло труда.

Через окно в дом проникало вполне достаточно света, чтобы увидеть, что спальня хозяина тщательно прибрана, выметена и в ней наведен тот строгий порядок, который является верным признаком подготовки к отъезду. Огромная двуспальная кровать была застелена льняным покрывалом, а сверху накрыта целлофановой пленкой. Два небольших ковра лежали свернутые в рулон и упакованные в мешки — от термитов. В корзине для бумаг я нашел с полдюжины старых разорванных багажных квитанций аэропорта Мехико, относящихся к прежним поездкам, и три новые, не побывавшие в употреблении сувенирные сумки авиакомпаний — из тех, какие бесплатно прилагаются к билету и которые Бидерман не позволил бы носить и своей прислуге. Я постоял, прислушиваясь, но в доме царила абсолютная тишина. Единственный звук, доносившийся сюда, был шум Великого Тихого, волны которого ударялись о скалы под домом и рычали от неудовольствия.

Я открыл один из гардеробов — оттуда пахнуло средством против моли. Там висела одежда — льняные кремовые мужские костюмы, яркие брюки и свитера, лежала в коробках с вензелем «ПБ» обувь ручной работы, а в выдвижных ящиках было полно рубашек и белья.

В другом гардеробе находились женские платья, дорогое белье в бумажных упаковках и множество обуви самых разных фасонов и расцветки. На туалетном столике я увидел фото, изображающее мистера и миссис Бидерман в купальных костюмах на трамплине для прыжков в воду, самодовольных и улыбающихся. Фотография была сделана до автомобильной катастрофы.

Во всех трех гостевых спальнях на верхнем этаже — каждая с балконом в сторону океана и отдельной ванной комнатой — не осталось ни клочка материи: все поснимали и убрали. Внутри все комнаты соединялись галереей. С одной стороны галерея была открытой и ограниченной перилами, и с нее можно было наблюдать за происходящим в большом зале внизу, куда с галереи вела лестница. Мебель в зале была зачехлена от пыли. В одном конце зала стояло ведро с грязной водой, емкость с клейкой массой, валялись мастерок и грязные тряпки. Очевидно, в этом месте перестилался участок пола.

Только оказавшись в кабинете Бидермана, расположенном так, что из него видно было все побережье, я обнаружил следы недавнего пребывания человека. Я бы сказал, что это был не офис, а комната, уставленная специальной дорогой мебелью, которая может считаться мебелью для офисов — облагаемой пониженными импортными пошлинами. Здесь имелось большое мягкое кресло, шкаф-бар, инкрустированный деревом превосходный письменный стол. В углу стояла кушетка, какую в Голливуде называют «выход на роль». На кушетке лежали небрежно сложенное одеяло и несвежая подушка. В корзину для бумаг были выброшены компьютерные распечатки и несколько номеров «Уолл-стрит джорнэл». Распечатки более конфиденциального содержания превратились в кучу бумажной лапши — в пластиковом мешочке под измельчителем бумаги. На стопках бумаги для записей не было ни слова, а дорогой настольный календарь, напечатанный в Рио-де-Жанейро — каждой неделе года в нем соответствовал определенный южно-американский цветок, изображенный в полной красе, — вообще ни разу не использовался для записей. Кроме справочной литературы делового содержания, телефонных и телексных справочников я не увидел ни одной книги. Пауль Бидерман никогда не любил читать, но считал он всегда хорошо.

Я щелкнул выключателем, но электричество не зажглось. Дом, построенный на краю света, может освещаться только от автономного генератора и только тогда, когда в нем живут. Пока я рыскал по дому, день быстро угасал. Океан приобрел самый темный оттенок красного цвета, а горизонт на западе почти исчез.

Я вернулся на верхний этаж и выбрал дальнюю гостевую спальню, чтобы там провести ночь. В гардеробе я нашел одеяло, лег на покрытую целлофаном кровать и укрылся одеялом от холодного тумана, пришедшего с океана. Очень скоро читать стало невозможно, мой интерес к «Уолл-стрит джорнэл» иссяк, и я заснул, убаюканный шумом прибоя.

На моих часах было 2.35, когда меня разбудил автомобиль. Вначале я увидел свет на потолке комнаты и только спустя некоторое время услышал шум двигателя. Сперва я подумал, что свет мне привиделся во сне, но потом на потолке снова появились яркие пятна света, а там раздался и рокот дизельного двигателя. Мне даже и не подумалось, что это может быть Пауль Бидерман или кто-то из членов его семьи. Чисто инстинктивно я понял, что здесь кроется опасность.

Я открыл дверь на балкон и вышел. Собиралась буря. Тонкие рваные облака пробегали на фоне луны, ветер усиливался, и его завывания смешивались с ударами волн. Я не сводил глаз с автомашины. Фары располагались высоко и близко друг к другу. Судя по этому — что-то похожее на джип. Да еще и шел хорошо для такой дороги. До самого подъезда к дому машина держала приличную скорость. Значит, водитель здесь не в первый раз.

Голосов было два. У одного из ездоков имелся ключ от парадного входа. Через комнату я прошел на галерею и присел там на корточки, так что слышал, как они говорят внизу в зале.

Разговаривали по-немецки. Берлинское произношение Эриха Штиннеса я распознал безошибочно, другой говорил с сильным русским акцентом.

— Его машины нет, — сказал первый голос. — А что, если англичане побывали здесь до нас и увезли его с собой?

— Тогда мы встретили бы их на дороге, — возразил Штиннес. Он держался в высшей степени спокойно. Мне слышно было, как под его тяжестью заскрипела большая софа. — Тем лучше. — Послышался вздох. — Если хочешь, выпей чего-нибудь, у него бар в кабинете.

— Ох, эти вонючие джунгли. Сейчас под душ бы.

— Разве это джунгли? — спокойно возразил Штиннес. — Подожди, вот пойдешь на Восточное побережье, тогда узнаешь. Попробуешь пробраться в лагерь, где готовят бойцов, помашешь мачете, когда будешь продираться сквозь настоящие тропические джунгли, потом полночи повытаскиваешь кровососов из зада, тогда узнаешь, что такое джунгли.

— С меня хватит и тех, которые мы проехали, — проворчал первый.

Я осторожно приподнял голову над барьером галереи, чтобы взглянуть на

Другой был намного старше, лет пятидесяти, не меньше. Но на внешний вид он был отнюдь не хрупок. Широкоплечий, как борец, коротко стриженный, полный энергии, как настоящий атлет. Он взглянул на часы, потом в окно и подошел к тому месту, где ремонтировался пол, и так пнул ногой мастерок, что он отлетел в другой конец зала и ударился о стену.

— Я же говорил тебе: пойди выпей, — спокойно отреагировал Штиннес. Чувствовалось, что он не в восторге от своего коллеги.

— Я тебе сказал тогда, чтобы ты припугнул Бидермана. Ты и припугнул. Да так, что он вообще сбежал отсюда. От тебя не этого ждали.

— Я его вообще не пугал, — все так же спокойно отвечал Штиннес. — Я не принял твоего совета. Бидерман и так слишком запуган. Ему, напротив, надо придать уверенности в себе. Ничего, рано или поздно он все равно всплывет.

— Рано или поздно, — повторил слова Штиннеса его коллега постарше. — Ты имеешь в виду, что он всплывет, когда ты будешь уже в Европе и Бидермана перекинут кому-то другому. Если бы это зависело от меня, я сделал бы Бидермана задачей номер один. Я поставил бы на ноги все резидентуры в Латинской Америке, чтобы его разыскать. Я приучил бы его к порядку.

— Да, конечно, — сказал Штиннес. — Вам, кабинетным работникам, все кажется просто. Но Бидерман — это маленькая часть сложного плана. И никто из нас в точности не знает, в чем он состоит.

Штиннес произнес это слишком снисходительным тоном, что разозлило его коллегу.

— Говорю тебе, мой друг, что он представляет собой слабое звено во всей цепи.

— А может, так оно и нужно, — самодовольно проговорил Штиннес. — Однажды, может быть, эта англичанка посвятит тебя в свои сумасшедшие замыслы и даже сделает тебя ответственным за их реализацию. Вот тогда и попробуй по-своему толковать приказы, тогда и покажи, какой ты умный на деле. А пока что делай, как тебе говорят, независимо от того, насколько глупыми кажутся тебе приказы. — Штиннес встал с софы. — Пойду-ка я выпью, если даже ты и не хочешь. У Бидермана хороший коньяк.

Штиннес прошел подо мной вне зоны моей видимости, и я услышал, как он входит в кабинет и наливает коньяк. Вернулся он с двумя стаканами.

— Это успокоит тебя, Павел. Потерпи, все выйдет как надо. Тут спешкой не поможешь. К этому нужно привыкнуть. Это тебе не по Москве за диссидентами бегать. — Он протянул товарищу стакан. Оба выпили. — Французский. Шнапс и пиво надо пить из холодильника. — Штиннес еще выпил. — А это — что надо… Сейчас в Берлин бы ненадолго.

— Я был в Берлине в пятьдесят третьем, — сказал тот, которого Штиннес назвал Павлом, — ты знаешь об этом?

— Я тоже был, — ответил Штиннес.

— В пятьдесят третьем? А что ты делал?

Штиннес засмеялся.

— Мне было десять лет. Отец у меня был военным, мать тоже служила в армии. Во время волнений нас всех держали в казармах.

— Тогда ты ничего не знаешь. А я был в самой гуще. Все началось с каменщиков, строителей, которые работали на той самой Сталин-аллее. Началось с протеста против повышения норм на десять процентов. Они пришли к Дому совета министров на Ляйпцигерштрассе и потребовали встречи с лидером партии Ульбрихтом. — Он засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий мужской. — А им подослали бедного старика министра по делам шахт. Мне тогда было двадцать лет, я служил в Советской контрольной комиссии. Ну и шеф велел мне нарядиться немецким строителем и пойти в толпу. Вот уж когда я натерпелся страху!

— Конечно, напугаешься. С твоим-то произношением, — согласился Штиннес.

Его коллега продолжал:

— Я и рта ни разу не раскрыл. В тот вечер эти забастовщики направились к радиостанции РИАС в Западном Берлине и обратились к ним с просьбой передать их требования по этому западному радио. Немецкие свиньи, предатели.

— А каковы были их требования? — решил спросить его Штиннес.

— Обычные: свободные и тайные выборы, снижение норм выработки, никакого преследования участников выступлений. — Говоривший выпил еще. Выпив, он действительно стал поспокойнее. — Я советовал своим бросить наших ребят и очистить улицы, как в сорок пятом. Я тогда советовал немедленно объявить комендантский час и дать армии приказ расстреливать нарушителей на месте.

— Только они этого не сделали.

— Мне же было только двадцать. А там сидели люди, прошедшие войну, станут они мальчишек слушать. Контрольную комиссию никто всерьез не принимал. Они сидели всю ночь и надеялись, что к утру все уляжется.

— А на следующий день продолжилось.

— Семнадцатого июня в одиннадцать часов они сорвали красный флаг с Бранденбургских ворот, стали громить партийные здания.

— Но армия все же вмешалась.

— А куда было деваться? Забастовки пошли по всей стране: в Дрездене, Лейпциге, Йене, Гере, Ростоке и даже на острове Рюген в Балтийском море. Долго их пришлось успокаивать. Надо было сразу браться за дело. С тех пор терпеть не могу, когда мне начинают говорить: потерпи, мол, само образуется.

— Так вот чего ты хочешь! — с издевкой сказал Штиннес. — Чтобы сюда пришли наши ребята и очистили улицы, как в сорок пятом? Немедленно объявить здесь комендантский час и расстреливать на месте всех нарушителей?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Ты в этих делах ничего не смыслишь. Всю свою карьеру ты командовал машинистками, а я все время работал с людьми.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Слишком уж ты тороплив. Неужели ты думаешь, что с агентурой нужно разговаривать языком команд, как в прусской пехоте: лечь, встать? Ты не понимаешь, что такому человеку, как Бидерман, нужно преподнести все это в романтических тонах?

— Нам не нужны агенты, которые не преданы нам политически, — возразил Павел.

Штиннес подошел к окну, и мне стало хорошо видно его лицо, когда он смотрел на океан. На улице ветер завывал среди деревьев, стучал в окна. Штиннес поднял стакан с коньяком на уровень глаз, начал поворачивать и смотреть на свет.

— У тебя все те же пристрастия, которые были и у меня, — произнес он после паузы. — Как это тебе удается сохранить все эти иллюзии, Павел?

— Ты циник, — ответил тот. — Я тоже могу спросить тебя:

— Веры? — повторил последнее слово Штиннес, отпил коньяку и повернулся лицом к собеседнику. — Веры во что? В работу или в социалистическую революцию?

— Ты так говоришь, будто эти вещи несовместимые.

— А разве совместимые? Разве «государству рабочих и крестьян» нужно иметь так много сотрудников секретных служб вроде нас с тобой?

— Существует угроза извне, — ответил Павел стандартным партийным клише.

— А ты знаешь, что сказал Брехт после восстания семнадцатого июня? Брехт — это тебе не какой-нибудь западный реакционер. Так вот, Брехт написал поэму, которая называется «Решение». Тебе не приходилось читать?

— У меня нет времени на стихи.

— Брехт задал такой вопрос: не легче ли правительству распустить кабинет и выбрать новый?

— А ты знаешь, что про тебя в Москве говорят? Там спрашивают, русский ты или немец.

— И что ты отвечаешь, Павел, когда этот вопрос задают тебе?

— Я никогда раньше не видел тебя, — ответил Павел. — Я знал о тебе только по отзывам.

— Ну а теперь? Теперь, когда ты встретил меня?

— Ты так любишь говорить по-немецки, что иногда мне кажется, будто ты разучился говорить по-русски.

— Нет, родной язык я не забыл, Павел. Но для тебя полезно попрактиковаться в немецком. Еще лучше — в испанском, но у тебя такой жуткий испанский, что у меня уши вянут.

— Ты все время пользуешься своей немецкой фамилией. Тебе что, стыдно носить фамилию, которую ты унаследовал от отца?

— Не стыдно, Павел, но в целях конспирации мне пришлось взять эту фамилию, и она стала моей настоящей. Довольно многие так делали.

— И жену ты взял немку. Интересно, а русские девушки тебе не подходят, что ли?

— Когда я женился, я был на задании, Павел. Тогда это не вызывало никаких нареканий, насколько я помню.

— Теперь ты говоришь о восстании в июне пятьдесят третьего с симпатией к немецким террористам. А как же наши русские парни, которые пролили кровь, восстанавливая закон и порядок?

— Моя лояльность не подлежит сомнению, Павел. И мой послужной список — получше твоего, сам знаешь.

— Но у тебя нет веры.

— Я, возможно, всегда верил во все иначе, чем ты, — отрезал Штиннес. — Вот тебе, пожалуй, и весь ответ.

— В таких делах нельзя останавливаться на полпути. Либо ты приемлешь решения съезда партии и его интерпретацию марксизма-ленинизма, либо ты… еретик… ренегат.

— Еретик? — переспросил Штиннес, делая вид, что такой оборот беседы его явно заинтересовал. — Extra ecclesias nulla salus — вне церкви нет спасения. Я правильно говорю, Павел? Допустим, я еретик. Тогда мне жаль, что партия — и наша контора — предпочитают держать меня при себе. Такие еретики — самые верующие люди.

— Ты не веришь в наши цели, в тебе много безразличия к делу. Ты даже не удосужился обыскать дом.

— Машины в гараже нет, катера у причала нет. Неужели ты думаешь, что такой человек, как Бидерман, пойдет пешком через джунгли, которые так тебя пугают?

— Ты знал, что его здесь не окажется.

— Он теперь в тысяче километров отсюда, — сказал Штиннес. — Это же богатый человек. Такие могут сняться с места в любой момент. Ты, наверно, подолгу не бывал на Западе и не знаешь, как это затрудняет нашу работу.

— Тогда за каким чертом мы тащились сюда через эти проклятые джунгли?

— Ты сам знаешь, почему мы приехали сюда: потому, что Бидерман сообщил нам о звонке англичанина, который собирался навестить его. И еще мы приехали потому, что эта глупая женщина, которая сидит в Берлине, прислала нам ночью срочную телеграмму с указанием съездить сюда.

— А ты хотел доказать, что Берлин ошибается и что ты больше ее разбираешься в деле?

— Бидерман лжец. Мы уже неоднократно с этим сталкивались.

— Тогда поехали в обратный путь, — предложил Павел. — Ты доказал свою правоту, теперь поехали в Мехико, к электрическому свету и горячей воде.

— А дом надо обшарить, ты прав, Павел. Обойди его, а я побуду здесь.

— У меня же нет оружия.

— Если тебя убьют, Павел, я их достану.

Павел в нерешительности помялся, словно собираясь возразить Штиннесу, но потом все-таки отправился осматривать дом, подсвечивая себе фонарем и очень нервничая, а Штиннес посматривал на него с плохо скрытым презрением. Павел поднялся и на галерею. Но обыск он делал на любительском уровне. Я просто вышел на улицу, на балкон, чтобы не столкнуться с ним. Можно было и этого не делать, потому что он ограничился тем, что посветил на кровать — посмотреть, нет ли кого на ней. Не прошло и десяти минут, как осмотр дома был завершен. Павел вернулся в зал и доложил, что дом пуст.

— Теперь мы можем возвращаться? — спросил он.

— Слабоватый осмотр у тебя получился, Павел. И тебя прислали мне в помощники?

— Ты знаешь, для чего Москва прислала меня сюда, — пробормотал Павел.

Штиннес коротко усмехнулся. Мне слышно было, как он поставил стакан на стол.

— Да, я читал твое личное дело. На «политическое перевоспитание». Чего же это ты натворил в Москве, что там сочли тебя политически неблагонадежным?

— Ничего, сам знаешь. Этот мерзавец отделался от меня, потому что я дознался, что он брал взятки. В один прекрасный день он ответит за все. Это же преступник, вечно так не может продолжаться.

— Кстати, Павел, ты мне очень подходишь. Ты политически неблагонадежен и — я могу быть уверенным — не станешь докладывать о моих нестандартных взглядах.

— Ты теперь мой начальник, майор Штиннес, — натянуто произнес этот человек, старше Штиннеса на десяток лет.

— Это верно. Так, теперь поехали обратно. Первые пару часов поведешь ты, а когда въедем в горы, я сяду за руль. Если увидишь что-то на дороге — не сворачивай, езжай прямо. Многие лишились тут жизни, если сворачивали или ехали в объезд, когда фары выхватывали впереди что-то или кого-то.

Глава 4

После их отъезда я больше не спал. Только я погружался в сон, как мне чудилось, что машина возвращается, что я слышу рев и завывания двигателя, вполне естественные при такой пытке, какую эта дорога устраивает маломощному двигателю. Но каждый раз оказывалось, что это просто ветер. С наступлением зари буря за окном успокоилась, но тогда уже спать не давали крики животных и птиц. Животные спускались к воде, пробираясь сквозь низкую растительность возле дома — с той стороны, где протекал ручеек, почти под самыми окнами кабинета Бидермана. Полагаю, ему нравилось наблюдать за здешней фауной. Раньше, правда, я за Бидерманом таких наклонностей не наблюдал.

Под неприветливым серым светом зари океан

Я спустился на кухню и нашел там консервированные бобы и томаты. Греть было не на чем, так что я выложил все это на тарелку и съел в холодном виде, тем более что есть хотелось очень.

Окна кухни выходили в сторону деревни. Там небо розовело. Я насчитал семь грифов, круживших на большой высоте в поисках завтрака. Близ дома на деревьях устроились птицы, производившие немалый шум. По нижним сучьям лазили обезьяны, время от времени делавшие вылазки в сторону сада.

Я многое отдал бы за чашку кофе, но растворимый кофе, размешанный с холодным консервированным молоком, не прельщал. Тогда я добавил немного бидермановского коньяка, про который говорил Штиннес. Коньяк оказался действительно хорошим. Настолько, что я добавил еще.

Подкрепившись крепким напитком и утеплившись модным полосатым свитером из гардероба Бидермана, я вышел на улицу. Небо затянули облака, солнце не проглядывало. Тучи ушли, но с океана продолжал дуть холодный ветер. Следы легко различались на дороге. По новой дороге, засыпанной гравием, я дошел до ворот. Они были открыты, а цепь на них совсем, похоже, недавно перекушена. Несмотря на позаимствованный свитер, я чувствовал холод. Еще холоднее мне стало, когда я полностью обошел дом, пересек внутренний дворик, защищенный от ветров, и поднялся в гору, а там забрался на самый высокий камень. Дорогу в деревню я не увидел, но увидел дымок, поднимавшийся в той стороне, где, как я полагал, находилась деревня. Никаких признаков наличия Бидермана или его автомобиля я не увидел, но зато мне на глаза впервые попался бассейн. Он находился метрах в двухстах от дома и огорожен посадками можжевельника. Полоса можжевельника была высажена явно специалистом-садовником и явно для того, чтобы замаскировать бассейн.

Бассейн был большой и с очень голубой водой. На дне бассейна, с глубокой стороны, в полный рост лежал человек. Вначале я подумал, что это утопленник. Завернутая в дешевые серые одеяла, фигура человека казалась бесформенным свертком, плохо заметным в темно-голубой тени. Только пройдя деревянное сооружение, в котором разместились четыре кабины для переодевания, фильтровальное и водонагревательное оборудование, я разобрался, что вода в бассейне спущена.

— Эй, ты что там делаешь? — крикнул я по-испански неподвижной фигуре.

Одеяла начали медленно разворачиваться. Из них показался мужчина в измятых белых брюках и майке с короткими рукавами и какой-то рекламой. На одной руке по загорелой коже шел аккуратный белый шрам, такой же шрам проходил с одной стороны лица. Человек заморгал и прищурился, стараясь разглядеть меня на фоне яркого неба.

— Пауль Бидерман! — воскликнул я. — Какого черта ты делаешь в бассейне?

— А, приехал, — пробормотал он. Голос с утра звучал хрипло, и он прокашлялся. — А эти уехали? А ты как добрался сюда?

— Это Бернд, — сказал я на всякий случай. — Мы с тобой говорили по телефону. Бернд Сэмсон. Да, те двое уехали несколько часов назад.

Он, должно быть, следил за автомобильной дорогой, а раз я подошел по тропинке, то вполне мог меня и не заметить.

В одеяле я увидел завернутое охотничье ружье. Он отпихнул его от себя, потом нагнул голову почти до колен и вытянул вперед руки, стараясь восстановить кровообращение. Всю ночь провести на твердом, холодном бетонном дне бассейна — комфорта мало. Он взглянул вверх и улыбнулся, окончательно признав меня. Из-за шрама на лице улыбка у Бидермана выходила весьма суровой.

— Бернд, ты один? — спросил он таким тоном, каким спрашивают, сколько чашек кофе принести. Его лицо и руки имели голубоватый оттенок — это отсвечивали крашеные стенки бассейна.

— Пошли, — попросил я, — включишь электричество и сделаешь мне чашку кофе.

Он повесил ружье на плечо и по вертикальной лестнице поднялся на бортик бассейна. Одеяла остались там. Уж не собирается ли он провести там еще одну ночь?

Бидерман передвигался по саду и по дому как автомат. В доме он показал мне то, что я и сам должен был бы найти. Там имелся и сжиженный газ для кухни, и генератор для освещения, и коротковолновый передатчик «сони» на батарейках. Он вскипятил воду и сделал кофе, не проронив ни слова. Казалось, будто он хотел максимально оттянуть начало разговора. Даже когда мы сидели в его кабинете, держа в руках чашки с крепким черным кофе, он по-прежнему не торопился объяснить мне свое странное поведение. Я тоже молчал, ждал, когда он заговорит. Так лучше. Мне хотелось услышать, с чего он начнет и чего постарается избежать.

— У меня есть все, — наконец заговорил Пауль Бидерман. — Много денег, я здоров, у меня есть жена, которая осталась со мной после той автокатастрофы. Даже несмотря на девушку, погибшую в моей машине.

Трудно было поверить, что передо мной тот нервный мальчишка-школьник, которого я знал по Берлину. Дело не в сильном американском акценте, приобретенном им в дорогой школе на Восточном побережье США, а в его манере держаться внешне и, я бы сказал, внутренне. Пауль Бидерман стал действительно американцем, и таким, каким может стать только немец.

— Да, эта история очень неприятна, — посочувствовал ему я.

— Я три дня валялся без сознания. Шесть месяцев провел в больнице, включая восстановительный курс. Шесть месяцев! Теперь я ненавижу больницы. — Он сделал пару глотков кофе. Это был крепчайший мексиканский кофе, из которого Бидерман сделал вообще дьявольский напиток, у меня от него даже во рту онемело. — А потом я связался с этими мерзавцами и с той поры не спал нормально ни одной ночи. Ты меня понимаешь, Бернд? Правда, не спал буквально ни ночи с тех пор, как это началось.

— Надо же, — сказал я, чтобы не молчать.

Вообще-то я не собирался тут распускать язык и намеревался прикинуться усталым человеком, которому все надоело и который хочет посидеть и помолчать. Но узнать мне кое-что хотелось, особенно после того, как я послушал Штиннеса и его друга, говоривших о Бидермане так, как если бы он был агентом КГБ.

— Эти русские, шпионы… — Бидерман замялся. — Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, да?

Когда он говорил это, то смотрел поверх моего плеча, словно желая понаблюдать за птичками на деревьях.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, Пауль, — ответил я.

— Потому что ты сам с этим связан?

— В некотором роде.

— Я как-то говорил со своей сестрой Поппи, она встретила тебя на обеде в доме одного из берлинских шпионов. И ты, стало быть, тоже один из них, Бернд. И всегда, возможно, был им. Из-за этого отец и послал тебя учиться в берлинскую школу, а не отправил в Англию — как делали другие британские

— Что это за люди были, Пауль? Те, что приезжали ночью?

— Я и не видел, как ты тут появился. Я уходил с ружьем пострелять ящериц. Не знаю, как ты, а я терпеть не могу ящериц. Вот эти двое «русские», — произнес он по-русски, — тоже как ящерицы противные. Особенно который в очках. Я знал, что они приедут, так и вышло…

— А насколько хорошо ты их знаешь?

— Они меня ловко захомутали. У меня было столько русских, с которыми я имел дело, что я и со счета сбился. А этих двух прислали из Берлина. Тот, у которого сильный берлинский акцент, представляется Штиннесом. Но на самом деле он не немец, а русский. Другой — Павел Москвин, так он называет себя. Звучит как ненастоящее. Ты как думаешь, это не кличка у него? Я пока не установил, с Москвой они связаны или работают на восточногерманскую разведку. Ты как полагаешь, Бернд?

— Ну, Москвин означает «человек из Москвы». Это может быть и настоящей фамилией. У них дипломатическое прикрытие?

— Говорят, что да.

— Тогда это русские. КГБ почти всем своим дает дипломатическое прикрытие. Восточные немцы — те другое дело. Они в основном работают в Западной Германии и засылают свою агентуру под видом беженцев.

— Почему?

— Это составная часть скоординированного плана. Восточногерманского агента очень трудно выявить в Западной Германии. Им там нет необходимости в каком-то прикрытии. И в других частях мира получается такая же картина: русских с дипломатической крышей выявляют и выгоняют, а восточногерманская разведывательная сеть остается.

— На мои вопросы они никогда не отвечают. Теперь, когда я большую часть года нахожусь в Мексике, я подумал было, что они оставят меня в покое.

Не большую часть времени, а большую часть года, большую часть финансового года. У Бидермана — финансовая шкала времяисчисления.

— А как ты связался с русскими, Пауль? — спросил я, стараясь, где можно, использовать его фразеологию.

— А что мне было делать? У меня до сих пор половина родственников живет там, в Ростоке. Что ж мне делать? Пошлю я эту братию к черту, а они отыграются на моих родственниках.

— Да, надо было бы послать.

— Ну а я этого не сделал, — продолжал Бидерман. — Решил подыграть им. Но я сказал им, что ничего серьезного делать не буду. Помогал им по мелочам.

— На что им удалось уговорить тебя?

— Отмывал деньги. Они ни разу не просили у меня денег. Этим добром они могли швыряться как угодно. Чего-чего, а этого у них полно. Немецкие марки им надо было поменять на доллары, шведские кроны — на мексиканские песо и наоборот, латиноамериканские деньги — на голландские гульдены.

— Они могли делать это на обменных пунктах в Западном Берлине.

Бидерман улыбнулся, потом взгляд его на мгновение застыл, нацеленный на что-то за моей спиной.

— За, — сделав глоток кофе, произнес он, на мгновение забыв, что беседа ведется на английском языке. Бидерман потрогал лицо, будто впервые обнаружив на нем ужасный шрам. — Это не одно и то же. Мне приходили переводы на большую сумму, а я должен был передать их дальше — в виде вкладов и взносов на небольшую сумму.

— Передать каким образом?

— По почте.

— И малыми суммами?

— Сто долларов, двести. Больше пятисот ни разу не посылал. В долларах или по эквиваленту в других валютах.

— Наличными?

— О да, наличными. Никаких чеков. — Бидерман заерзал в кресле, и у меня создалось впечатление, что он сожалеет о сделанном признании. — Крупными купюрами, в обычных конвертах. Заказными — ни в коем случае. Это значит, что много имен, адресов, почтовых формуляров. Это очень рискованно, говорили они, если посылать таким образом.

— И куда направлялись все эти деньги?

Он поставил кофейную чашку на стол и стал шарить в карманах брюк в поисках сигарет, потом встал и посмотрел по сторонам. На столе лежал серебряный портсигар. Бидерман подошел, достал сигарету, потом протянул его мне. Это был с его стороны этакий не бросающийся в глаза способ потянуть время. Некоторые психологи называют это «страстью к перекладыванию предметов». Чтобы помешать ему повторить ту же процедуру при поиске спичек, я бросил ему свои. Он зажег сигарету, а потом помахал рукой, нервно отгоняя дым от лица.

— Куда они шли, ты знаешь, Бернд. Профсоюзам, движениям за мир, за запрещение ядерного оружия. При этом не остается никаких следов Москвы. Это вроде как деньги от «простых людей». Ты ж не вчера родился, Бернд. Все мы прекрасно знаем, как это делается.

— Да, все мы прекрасно знаем, как это делается, Пауль.

Я резко развернулся и посмотрел на него. На маленьком сервировочном столе стояла бутылка с коньяком, на которую уже покусились мы со Штиннесом. Не к ней ли был до этого прикован его взгляд? Теперь он смотрел не на нее, а на меня.

— Ну что ты на меня так смотришь? — заговорил Бидерман. — Я волновался за своих родственников. Если бы я не сделал их паршивые деньги «кошерными», им кто-нибудь другой сделал бы. Что от этого, мировая история, что ли, повернется?

Говоря это, он продолжал ходить по комнате, рассматривая мебель, словно видел ее впервые.

— Не знаю, Пауль, что случится с историей. Ты человек, который получил очень дорогое образование: учился в Швейцарии, в Америке, по окончании — два года в Йельском университете. Это ты мне должен сказать, повернется ли от этого мировая история.

— В старые времена ты не возвышался надо мной, — заметил мне Бидерман, — и не глядел на меня сверху вниз, когда продавал мне старый «феррари», который не вылезал у меня из ремонта.

— Хорошая была машина, у меня с ней не было никаких хлопот, — возразил я. — А продал я ее только потому, что уезжал в Лондон. А тебе надо было лучше ухаживать за машиной.

Какой же он злопамятный! Я и думать забыл, что когда-то продал ему машину. Может быть, вот так богатые становятся еще богаче? Помня мельчайшие обидные детали каждой заключенной сделки?

Продолжая расхаживать и держа во рту сигарету, он подошел к компьютеру и пробежал по клавиатуре, словно собираясь поработать на нем.

— Сейчас становится все труднее и труднее, — продолжал Бидерман. Он повернулся ко мне. Дым сигареты, поднимаясь, прикрыл его лицо будто вуалью. Дым попал в глаза, и он зажмурился. — Сейчас мексиканцы национализировали банки, песо падает со страшной скоростью, и появляются все новые правила, регулирующие операции с иностранной валютой. Не так-то просто иметь дело с этими переводами, не привлекая к себе внимания.

— Так пожалуйся русским, — посоветовал

— Мне не нужно, чтобы они решали мои проблемы. Я вообще хочу выбраться из этого бизнеса.

— Тогда об этом скажи им.

— Рискнуть, а потом думать, что там с моими родственниками?

— Ты так рассуждаешь, как будто ты великий, незаменимый шпион. Если ты скажешь им, что, мол, все, хватит, то на этом все и кончится.

— Они убьют меня, — задумчиво произнес Бидерман.

— Чепуха, — возразил я ему. — Не такая уж ты важная персона, чтобы тратить на тебя время и силы.

— Они убьют меня в назидание другим. Перережут горло и сделают так, чтобы все знали за что.

— Не будут они тебя трогать в назидание другим, — убеждал я его. — Зачем им это? Чего они точно не хотели бы — так это привлекать внимание к своей сети подпольного финансирования. Нет, если они будут думать, что ты держишь язык за зубами, они не будут тебя трогать, Пауль. Они будут уговаривать, стучать по столу, орать на тебя, угрожать — в надежде, что ты сдрейфишь и снова возьмешься за работу. Но как только они поймут, что твое решение окончательное, — сразу успокоятся и отстанут.

— Если б я мог поверить в это. — Он выпустил облако голубого дыма. — Один из моих молодых служащих в Мехико — немец, кстати, — уже задавал мне вопросики насчет денег, которые я рассылаю. Теперь вопрос времени…

— Но, я надеюсь, ты не привлекаешь своих сотрудников для выполнения надписей на конвертах?

— Нет, конечно нет. Но я заполняю конверты на специальной машинке, у меня там вложены адреса. Что же мне, сидеть ночами и тюкать?..

— Ну ты и глуповат, Пауль!

— Сам знаю. — Он досадливо поморщился. — Этот паренек, немец, обновлял список адресов и обратил внимание на всякие благотворительные организации и профсоюзы, которые были закодированы одним кодом, и он отличался от кодов других адресов, по которым я рассылаю рождественские подарки. Няне уверен, что он поверил моим объяснениям.

— Тебе лучше перевести его в какой-нибудь другой свой офис, — порекомендовал я.

— Я и так собираюсь послать его в Каракас, но это не решает проблемы. Какой-нибудь другой сотрудник обратит внимание. Не могу же я подписывать конверты от руки и оставлять собственноручные доказательства своей вины по всей стране.

— А зачем ты мне все это рассказываешь, Пауль?

— Надо же мне с кем-то поговорить об этом.

— Эх, Пауль, Пауль.

Он погасил сигарету и сказал:

— Я говорил русским, что британская секретная служба что-то заподозрила, наплел им всяких историй про незнакомых людей, наводящих справки в моих офисах.

— Они поверили?

— Я говорил, что телефонные звонки, мол, что проверяют по телефону, так что у меня не было необходимости давать описания внешности.

Он подошел к сервировочному столику и взял бутылку с коньяком, поставил ее в бар и закрыл дверцу. Со стороны это выглядело как действия человека, который любит порядок и не хочет, чтобы в кабинете повсюду стояли на виду бутылки со спиртным.

— Хорошо ты им мозги запудрил, — сказал я, хотя знал, что опытного сотрудника спецслужбы таким приемом вряд ли проведешь.

— Я был уверен, что они дадут мне передышку, когда узнают, что я под наблюдением.

— А разговор со мной — это часть замысла? Ты ведь говорил им о моем звонке? Может, после моего звонка у тебя начали роиться идеи? И не из-за этого ли они приезжали?

Бидерман не ответил мне, и я понял, что прав. Он придумал всю эту чепуху насчет подозрительных англичан только после моего звонка. Помолчав некоторое время, Бидерман сказал:

— Ты играешь какую-то роль в шпионских делах, сам признал. Понимаю, что ты не в очень высоких чинах, но людей там ты должен знать. Других таких знакомых у меня нет.

Я неопределенно промычал. Непонятно, то ли Пауль Бидерман выразил свое искреннее мнение, то ли он провоцировал меня и ждал, что я начну набивать себе цену и говорить о своей значимости и влиятельности.

— Ты в состоянии помочь мне? — спросил он напрямик.

Я допил кофе и встал.

— Сделай мне копию списка адресов — Лондону они пригодятся, — а я позабочусь, чтобы в Бонне знали, что тобой занимаемся мы. В спецслужбах НАТО есть понятие «неприкасаемый», вот ты им и станешь. Разведка или контрразведка другой натовской страны не сможет заниматься тобой, не поставив нас в известность. Но в Бонне скоро будут в курсе.

— Подожди-ка, Бернд. Я не хотел бы, чтобы Бонн ограничил меня в передвижениях или вскрывал мою почту.

— Не будет ни того, ни другого. «Неприкасаемый» — это у нас самая низкая категория. Очень мала вероятность того, что Бонн заинтересуется тобой и станет что-то предпринимать. Он оставит тебя за нами.

Бидермана явно не устраивала мысль о том, что его репутация окажется подмоченной. Однако он понимал: лучшего в такой ситуации ему не предложат.

— Только не надо меня перевербовывать, — тихо произнес он.

— С чего это ты взял?

— Кто больше даст, тот меня и купит? Нет, я вообще хочу выпутаться из этого дела. Не хочу менять московского хозяина на лондонского…

— Ты смешишь меня, Пауль, — остановил я его. — Ты вправду, что ли, возомнил себя супершпионом? Ты действительно хочешь выпутаться или увязнуть еще глубже?

— Я нуждаюсь в помощи, Бернд.

После краткой паузы я поинтересовался:

— А куда ты спрятал машину?

— Во время отлива здесь можно проехать по самому берегу.

Ну конечно, мне самому следовало бы догадаться! Наступает прилив, и следы колес смывает. Штиннес и его друг тоже попались на этом. Иногда любители тоже могут научить профессионалов кое-каким уловкам.

— Сейчас отлив. Где там у тебя машина? Подбрось меня до деревни, пока там мой «шеви» не начали использовать не по назначению.

— Свитер оставь себе, — сказал Бидерман, — он на тебе хорошо смотрится.

Глава 5

— Muy complicado[12], — сказал Дики.

В этот момент мы продирались сквозь толпу, собиравшуюся два раза в неделю на этой огромной, мощенной булыжником площади Мехико, которая в такие дни превращалась в самый большой рынок города под открытым небом. Я отчитывался перед Дики о своей поездке к Паулю Бидерману. И отчет, и поход на рынок — у Дики это называлось «сочетать приятное с полезным».

— Жуть, как muy complicado, — задумчиво повторил Дики. Он всегда впадал в такую задумчивость, когда не понимал чего-нибудь.

— Очень? Нет, — не согласился я. Я считал историю, рассказанную Бидерманом, обескураживающе простой, слишком простой, но никак не запутанной.

— Бидерман всю ночь прячется в этом чертовом бассейне в обнимку с ружьем? — с подчеркнутой иронией спросил Дики. — Конечно, чего ж тут запутанного? —

Солнце палило нещадно, на востоке громоздились кучевые облака, влажность становилась невыносимой. Мы шли вдоль ряда торговцев старьем — от старых автомобильных свеч до фальшивых нацистских медалей. Дики остановился взглянуть на разбитую глиняную статуэтку, возле которой от руки было написано, что это древней ольмекской работы. Дики взял ее в руки и стал рассматривать. Для настоящей она выглядела слишком новой, но и множество черепков в Национальном музее выглядит также.

Дики передал статуэтку мне и двинулся дальше. Я поставил ее на место среди прочего хлама. У меня и без того в жизни хватает битых черепков. После этого я застал Дики за разглядыванием посеребренных браслетов, их была целая корзинка.

— Надо набрать в Лондон маленьких подарков, — объяснил он мне.

— А что тебе в рассказе Бидермана кажется непохожим на правду? — поинтересовался я у Дики.

— Нечего устраивать мне экзамены, — отрезал он.

Дики очень сожалел, что находится в данное время в Мексике. Ему сейчас хотелось бы быть в Лондоне, чтобы позаботиться о своем кресле в конторе. Исходя из своих превратных представлений, он винил меня за эту ситуацию, хотя, видит Бог, никто не помахал бы ему на прощанье с большим удовольствием, чем я.

Он начал торговаться с индейцем за эти изделия народного промысла. После серии предложений и контрпредложений Дики согласился купить шесть браслетов. Он присел и начал с сознанием ответственности момента перебирать один за другим все браслеты в корзинке. Наконец он отобрал шесть лучших.

— Я спрашиваю тебя, во что ты веришь и во что не веришь, — не унимался я. — Черт побери, Дики, ты ведь начальник. Я хочу знать, что ты скажешь.

Сидя по-прежнему на корточках, он посмотрел на меня исподлобья тем взглядом, от которого трепетали сердца наших машинисток. Он понимал, что я провоцирую его на ответ, на выражение собственного мнения.

— Ты думаешь небось, что я прохлаждался в Лос-Анджелесе, убивал время и тратил казенные деньги, да?

Из Лос-Анджелеса Дики вернулся одетый как голливудский актер. Вместо выцветших джинсов он теперь носил щеголеватые брюки в полоску, и еще на нем появилась зеленая рубашка с короткими рукавами типа «сафари» с кармашками для пуль на носорога.

— С чего это я должен так думать?

Удовлетворенный сделанным выбором, Дики выудил из бумажника мексиканские деньги и заплатил продавцу, потом с довольной улыбкой положил браслеты в карман рубашки.

— Я виделся с Фрэнком Харрингтоном. Ты ведь не знал, что я ездил в Лос-Анджелес на встречу с Фрэнком Харрингтоном, верно?

Фрэнк Харрингтон возглавлял нашу берлинскую резидентуру. Это был опытный ветеран Уайтхолла[13], который пользовался настоящим влиянием и в самых высоких эшелонах власти. Мне не понравилось, что Дики слинял от меня для встречи, от которой я намеренно был отстранен.

— Нет, не знал.

— Фрэнк ездил туда на сходку ЦРУ, и я изловил его там и поговорил с ним о Штиннесе. — Мы прошли до конца один ряд, и Дики повернул в обратную сторону, чтобы обойти еще один ряд, в котором по одну сторону играли всеми мыслимыми цветами фрукты и овощи, а по другую была выставлена сломанная мебель. — Другого такого уличного рынка здесь нет, — объяснял мне Дики. Это по его настоянию мы пришли сюда. — Это tiangui — индейский рынок. Сюда заглядывает мало туристов.

— Неплохо было бы прийти сюда пораньше. Ко времени ленча уже жара накатывает.

Дики пренебрежительно усмехнулся.

— Если я с утра не пробегусь и прилично не позавтракаю, то я не ходок потом.

— Надо было бы найти отель где-нибудь здесь, в городе. А то выбрали эту Куэрнаваку и мотаемся туда-сюда, только время теряем.

— Пробежаться утром пару миль — полезная штука, Бернард. Ты, я смотрю, набираешь вес. Это все от тяжелой и сытной еды.

— А я и люблю сытно поесть, — подтвердил я.

— Не превращайся в посмешище… Посмотри, какие чудесные фрукты. Посмотри на эти горы перца. Жаль, что я не прихватил фотоаппарата.

— А Фрэнку известно что-нибудь о Штиннесе?

— О Господи! Да Фрэнку в Берлине все известно, сам знаешь, Бернард. Фрэнк говорит, что Штиннес — одна из самых светлых голов у них. У Фрэнка на него толстое досье, где отражена вся его деятельность в разных странах.

Я кивнул. Фрэнк всегда говорит, что у него «толстое досье» на всех и вся — когда он вдали от своего офиса. А когда люди приходят к нему в Берлине, то «толстое досье» превращается в маленькую розовую карточку-формуляр с надписью «Обращаться в центр данных».

— Эх, старина Фрэнк, — вырвалось у меня.

Эта сторона рынка была занята едой. Здесь, казалось, жевал весь рынок. Люди ели и покупали, ели и продавали, ели и болтали между собой и даже ели, когда курили и пили. Наиболее преданные этому занятию ели сидя, для них имелись специально отведенные места. Тут были столы и стулья самых разных форм, размеров и возрастов, общее у них было только то, что в любой момент они готовы были развалиться.

Почти возле каждого торговца стоял дымящийся котел с тушенной в разнообразных сочетаниях смесью из курятины, свинины, риса и непременно всякого рода бобов. Были здесь и жаровни на древесном угле, наполнявшие воздух дымом и аппетитным запахом жареного мяса. И конечно, на каждом шагу раскатывали и готовили тортильяс, которые тут же и поедались. Пожилая женщина подошла к Дики и протянула ему тортилью. Тот смутился и начал отнекиваться.

— Она хочет, чтобы ты оценил, какое тесто, какая выпечка, — объяснил я ему.

Дики одарил женщину одной из своих самых ярких улыбок, взял тортилью и потрогал ее так, будто подбирал себе материал на костюм, а потом вернул обратно, многократно повторяя «gracias» и «adios».

— Кстати, Штиннес прекрасно говорит по-испански, — сообщил я Дики. — Тебе Фрэнк не говорил этого?

— А ты прав был насчет Штиннеса, он действительно ездил на Кубу помогать их службе безопасности. Он так хорошо там поработал, что в начале семидесятых стал заметнейшим специалистом в КГБ по карибским проблемам. Он побывал почти во всех точках, куда кубинцы посылали войска. Так что он немало поездил.

— А Фрэнк не знает, зачем Штиннес сюда приехал?

— Я думаю, ты сам на это уже ответил. Он пасет тут твоего дружка, Бидермана. — Дики взглянул мне в глаза, а когда я не ответил, спросил: — Ты согласен со мной, Бернард?

— Чтобы организовать перевод пустяковых сумм для профсоюзов или антиядерного движения? Это не работа для одного

— Я не совсем с тобой согласен, — возразил Дики. — Центральная Америка относится к сфере самых приоритетных направлений деятельности КГБ. Ты ведь не станешь отрицать этого, Бернард?

— Я это себе вижу несколько иначе, — сказал я. — Тайное финансирование такого рода — это работа административная, это не для Штиннеса, с его знанием языков и годами работы в горячих точках.

— О, о, опять намекаешь, да? — тут же подметил Дики. — Ты хочешь сказать, что вы, ребята, у которых и языки, и опыт зарубежной работы, только время теряете за этой ерундой, с которой может справиться любой кабинетный работник вроде меня, да?

Именно так я и думал, но, поскольку я не хотел этого говорить, отрицательно замотал головой.

— Почему у него немецкая фамилия? И почему такой человек работает не в Берлине? Ему сейчас что-то за сорок — критический возраст для человека с амбициями. Почему он не в Москве, где принимаются действительно важные решения?

— Si, maestro, — медленно произнес Дики, театрально наклонив голову. Потом он несколько насмешливо взглянул на меня и прикоснулся кончиками пальцев к губам, словно пытаясь сдержать улыбку. Я, вместо того чтобы скрывать свои чувства, подсознательно встал на сторону Штиннеса — потому что и мне было сорок лет, и я тоже хотел быть там, где делается большая политика. Дики, возможно, был не силен в языках и в работе на передовой линии, но в кабинетной игре это был игрок, посеянный под первым номером[14]. — На это Фрэнк Харрингтон дал ответы. Настоящее имя Штиннеса — Николай Садов. Он женился на немецкой девушке, некоторое время они жили в Москве. Она плохо знала русский, чувствовала себя в Москве неприкаянно, и Штиннес в конце концов попросил о переводе. И они стали жить в Восточном Берлине. Фрэнк Харрингтон считает, что в Мехико Штиннес пробудет совсем недолго.

— Да, он говорил так, как будто скоро уедет. «Когда я снова вернусь в Европу» — он так сказал.

— И он говорил, что англичанка поручила ему реализацию своих дурацких замыслов, я правильно говорю?

— Более-менее.

— А мы с тобой знаем, о какой англичанке идет речь, не так ли? Значит, твоя жена руководит этой операцией. Значит, это она направила телеграмму из Берлина с указанием, которое они так неохотно выполнили. Правильно?

Я не ответил. Дики уставился на меня, сжав губы и прищурив глаза.

— Так правильно или нет? — Он улыбнулся. — Или ты думаешь, что есть другая женщина, которая заправляет делами КГБ в Берлине?

— Видимо, это Фиона, — уступил ему я.

— Что ж, я рад, что тут наши мнения сошлись, — с насмешкой произнес Дики.

Я уловил в его голосе презрение и теперь уяснил для себя, что ему так же противно работать со мной по этому заданию, как и мне с ним. В Лондоне наши рабочие отношения были терпимыми, но в такого рода делах любая незначительная трещинка постепенно оказывает свое разрушительное воздействие. Дики отвернулся от меня и проявил повышенный интерес к котлам с едой. Один из поваров открыл крышку, чтобы мы могли ощутить запах.

— Понюхай, — сказал я, — здесь столько перца, от такой еды можно одуреть.

— Умереть, ты хочешь сказать, — откликнулся Дики и быстро двинулся дальше. — И попадешь в «Таймс», в печальную хронику. — Обед у Фолькманов значительно снизил его интерес к перцу. — Да, наш друг Пауль Бидерман, я смотрю, вовсю пудрит им мозги. Придумывает всякую чушь о британских шпионах, обрывающих телефоны. Бог его знает, какой еще вздор он им рассказывает. Вот они и занервничали и послали сюда Штиннеса, чтобы он надавал тут пинков и поставил Бидермана на место.

— Это тоже Фрэнк Харрингтон сказал?

— Нет, это я говорю. Это ж очевидно. Чего тут особенно мудрить? Это, возможно, не очень важное дело. Ведь этим ребятам из КГБ приятно прокатиться в Мексику проветриться, поесть салатик с омарами, искупаться в Тихом океане, чтобы было что вспомнить. И Штиннес — не исключение.

— Я думаю иначе. Бидерман — богат и в делах удачлив. В то же время он проявляет нерешительность, слабоволие. Я не вижу мотивации его участия в их деятельности, ему же не нужны деньги.

— Ну и что? Бидерман боится за своих родственников… Может, вот здесь поедим? Мне тут нравится, и еда на вид хорошая. Вот, посмотри. — Дики прочел надпись. — Что это такое — cainitas?

— Тушеная свинина. Он подает ее с chicharrones — свиными шкварками. Бидерман не стал бы кормить такой едой своих родственников, особенно из далекого Ростока.

— Сейчас пройдем до конца ряда и посмотрим, что там есть, а потом вернемся сюда и попробуем, — предложил Дики. Он вечно удивлял меня. Только я решил, что Дики — настоящий турист гринго, как вдруг он клюет на еду в затрапезной харчевне. — Так в чем состоит твоя теория?

— Нет у меня никакой теории, — отвечал я. — В агенты попадают по-разному. Одни мечтают о социалистическом рае, другие ненавидят своих родителей, третьи — потому что их нагрели со ссудой. А некоторые просто потому, что им нужно больше денег, чем у них есть. Но обычно все начинается с возможности. Человек попадает на такое место, где становится обладателем секретов и ценной информации, и начинает думать, как бы воспользоваться этой возможностью, чтобы сделать деньги. И только потом из него получается преданный коммунистический агент. Как Бидерман укладывается в эту схему? Какие у него секреты? Какова мотивация его действий?

— Здоровье, — предположил Дики. — Забота о собственном здоровье, после автокатастрофы…

— Если б ты хоть раз видел Пауля Бидермана, то понял бы, что это звучит как хорошая шутка.

— Тогда шантаж.

— Чем?

— Что-нибудь с сексом.

— Пауль Бидерман еще и приплатил бы, чтобы о нем говорили как о сексуальном маньяке. Он ведь хочет показать себя этаким богатым плейбоем.

— Тебе сильно не нравится Пауль Бидерман, и ты позволяешь своим чувствам влиять на твои суждения, Бернард. Факт есть факт: Бидерман — агент. Ты слышал разговор двух сотрудников КГБ и знаешь, что он агент. Так что ты зря пытаешься убедить себя в обратном.

— Не в том дело. Агент-то он агент, — возразил я, — но не той категории, и человек вроде Штиннеса связываться с ним не станет. Вот это меня и озадачивает.

— Из-за своего опыта ты переоцениваешь, ставишь слишком высокие требования к личным качествам агента. Теперь взгляни на дело с их колокольни. Бидерман — богатый американский бизнесмен, местные спецслужбы поостерегутся доставить ему какую-нибудь неприятность, у него дом на отшибе на огромном пустынном берегу в Западной Мексике, от него

— Переброска оружия — ты это имеешь в виду?

— Человек с репутацией большого любителя выпить, который, поддав, становится таким грубым с обслугой, что у него никто не хочет работать и он живет в доме один. Жена и дети часто отсутствуют. Удобный берег, достаточно большой причал — вполне подойдет приличных размеров катер.

— Брось ты, Дики. По масштабам Бидермана — это маленький загородный домик, куда он ездит почитать «Уолл-стрит джорнэл», поваляться и среди отдыха подумать, как сделать еще миллион-другой.

— Значит, полгода дом пустует. Штиннес и его друзья могут располагать им по своему усмотрению. Мы знаем, что с Кубы в Мексику поступает оружие, на легких самолетах его перебрасывают на Восточное побережье и дальше. Так почему бы его не перебросить через океан непосредственно из страны, где его делают?

Мы дошли до конца ряда, и Дики заинтересовался лотком с картинками. Это были семейные групповые фото и цветные литографические портреты генералов и президентов — все это в старых красивых рамках.

— Неубедительно как-то звучит, — усомнился я.

Но Дики уже составил для себя убедительный, по его мнению, сценарий. Раз есть дом, который представляет для них интерес, то не имеет значения, обладает ли Бидерман необходимыми для агента качествами и возможностями. Лондону отчет в таком духе понравится. Тут есть интрига, это в Центре любят. Есть тут и геополитика, а это — карты, цветные диаграммы. И наконец, это может оказаться правдой.

— Если неубедительно, — произнес Дики с очень большой долей иронии, — то я буду телеграфировать в Лондон, чтобы они выбросили это дело из головы.

Расправив плечи и подняв голову, он рассматривал фотографии, и я понял, что он изучает собственное отражение в застекленной фотографии. Дики был слишком тощим для своей широкой ярко-зеленой рубашки «сафари». Сейчас Дики вызывал у меня ассоциацию с леденцом на палочке.

— Дождь будет, что ли? — сказал Дики, взглянув на часы. Он купил себе и новые часы — хронометр с несколькими шкалами, с которым можно спокойно погружаться на глубину в триста футов.

— Утром редко идет дождь, даже в сезон дождей, — сообщил ему я.

— Значит, в полдень пойдет как из ведра, — заключил Дики, глядя на облака, начавшие приобретать желтоватый оттенок.

— Я пока что не могу понять, что именно нужно Лондону от этого дела со Штиннесом, — сказал я.

— Лондон хочет перетащить Штиннеса к нам, — произнес Дики так, будто только что вспомнил об этом. — Пойдем туда, где делают эту свинину? Как ты ее назвал — карнитас?

— К нам, говоришь? — Тут открывался широкий диапазон действий, начиная с попытки убедить человека бежать к нам и кончая ударом по голове и заворачиванием в ковер. — Трудная задача.

— Чем больше человек, тем больнее падает, — сказал Дики. — Ты ведь говорил, что ему сорок лет и что его обошли с повышением? Он на веки вечные застрял в Восточном Берлине. Для западных разведок Берлин — доходное место, но для их сотрудников — это дыра. Умный майор из КГБ, загнивающий много лет в Восточном Берлине, не может не нервничать и не метаться.

— Полагаю, его жене там нравится, — заметил я.

— Ну и что прикажешь с этим делать? — съязвил Дики. — Что же мне, ехать заниматься разведкой в Канаду, потому что жена любит хоккей?

— Нет, Дики, не надо.

— А этому Штиннесу надо показать, что так для него будет лучше. Фрэнк Харрингтон полагает, что у нас недурные шансы.

— Вы и об этом говорили с Фрэнком?

— А как же? Фрэнк должен быть в курсе, потому что Штиннес базируется в «Большом Б»[15]. Так что Штиннес — с подведомственной ему территории, Бернард. — Он нервно провел пальцами по курчавой шевелюре. — Самая большая трудность состоит в том, что, согласно данным проверки Центра, у Штиннеса есть восемнадцатилетний сын. Все может упереться в это.

— Господи, Дики, и ты все это знал, когда мы уезжали из Лондона? — не сразу произнес я, а лишь с некоторым трудом придя в себя после очередного удара.

— Насчет вербовки Штиннеса? Ты про это, что ли?

— Да, про это — про вербовку Штиннеса.

— Все вроде и шло к этому. — Так, значит, Дики ушел в оборону. Все он прекрасно знал, это несомненно. Мне было интересно, что он еще такое знает, но не говорит мне и не скажет, пока что-то не случится. — В Лондоне забегали и проверили его по всем учетам, какие только существуют. — Мы как раз подошли к человеку, который готовил карнитас. Дики выбрал стул покрепче и сел. — Мне — завернуть в тортилью. Жаль, свиная кожа очень толстит.

— В Лондоне такую тревогу поднимают только в случае, если пропадает сотрудник и с ним — кругленькая сумма.

— Да, но когда их обнаруживают, то не посылают старших сотрудников, вроде нас с тобой, проверять, тот ли это, — подчеркнул Дики.

— Завербовать? — произнес я, а в голове уже начали роиться мысли вокруг этого. — Такую фигуру, как Штиннес? Нам с тобой? Это ж безумие.

— Конечно, безумие, если сам работник начинает так думать, — съехидничал Дики. — По моему мнению… — Последовала пауза. — По всем оценкам… — Дики скромно улыбнулся. — У нас прекрасная возможность сделать это.

— И давно ты последний раз вербовал майора КГБ?

Дики прикусил губу. Ответ был известен нам обоим. Дики — труженик чернильницы. Штиннес — первый офицер КГБ, к которому Дики подошел на такое близкое расстояние. К тому же он его еще не видел.

— Это ведь дело Лондона — послать сюда подмогу? Нам нужно, чтобы подъехал кто-нибудь опытный.

— Ерунда, сами справимся. Еще не хватало, чтобы мне в затылок дышал Брет Ранселер. Если мы это провернем — вот будет номер! — Он улыбнулся. — Я думаю, ты не будешь просить у Лондона помощи, Бернард. Я всегда считал, что ты человек, который все любит делать сам.

— Но я не сам, я с тобой.

Наш повар возился с котлом, помешивая в нем и вылавливая подходящие куски, которые выкладывал затем на большое металлическое блюдо.

— Ты, похоже, предпочитаешь работать со своим другом Вернером, да?

В его голосе я различил опасные для себя нотки.

— Мы вместе учились в школе, — ответил я Дики, — я его так давно знаю.

— Но Вернер Фолькман не состоит у нас на службе. Мы уже несколько лет не пользуемся его услугами.

— Официально это так, — возразил я, — нона самом деле он время от времени работал на нас…

— Потому что ты даешь ему работу, — в пику мне заметил Дики, — и не делай вида,

— Вернер — отличный знаток Берлина.

— Ты тоже знаешь Берлин. И Фрэнк Харрингтон знает Берлин. И наш друг Штиннес знает Берлин. Так что нет недостатка в людях, которые хорошо знают Берлин, и это не повод давать работу Вернеру.

— Вернер еврей. Он родился, когда в Берлине правили нацисты. Вернер инстинктивно видит в людях то, о чем нам еще только предстоит узнать. Его знания о Берлине и берлинцах не сравнить ни с чьими.

— Успокойся. Все знают, что Вернер — твое второе «я» и посему критиковать его нельзя.

— Ты какого мяса хочешь? Можно «постного мяса», можно «чистого мяса», можно «мяса без жира», а можно «всего понемногу».

— А какая разница между…

— Не будем вдаваться в семантику. Попробуй surtido — всего понемногу, — посоветовал я, и Дики кивнул в знак согласия.

Дики, отличавшийся привередливостью в выборе пищи, обнаружил, что карнитас обычно продают в удобном соседстве с теми, кто торгует приправами и гарниром к этому блюду. Нам предложили соусы и маринованный кактус. Теперь Дики еще узнал, что тортильяс продаются на вес.

— Один килограмм, — объявил он мне, когда продавщица тортильяс, взяв с него деньги и оставив большую стопку лепешек, удалилась. — Как ты думаешь, они сохранятся, если я возьму немного с собой и угощу Дафни? — Он взял тортилью и завернул в нее мясо. — Вкусно, — оценил он, покончив с первой порцией, и, взяв еще одну тортилью, начал готовить следующую порцию. — А это что за кусочки?

— Вот эти — уши, а эти — кишки, — объяснил и показал я.

— Знаешь, когда Дафни услышит, что я ел, — ее стошнит. Наши соседи в прошлом году ездили в Мексику. Они останавливались в «Шератоне». Они даже зубы не чистили, пока им не принесут воду в запечатанных бутылках. Жаль, что я не взял фотоаппарата, а то ты меня сфотографировал бы, как я ем прямо на рынке. Постой, как это — карнитас? Надо запомнить, потом расскажу там.

— Карнитас, суртидо, — повторил я.

Дики вытер губы носовым платком, встал и окинул взглядом рыночную площадь. С нашего места я видел, как продавали пластмассовые игрушки, старые столы, зеркала в позолоченных рамках, дешевые рубашки, медные кровати, потрепанные американские журналы о кино, целую коллекцию граненых пробок от графинов, которые намного пережили сами графины.

— Да-а, — задумчиво произнес Дики, — вот это город. Пятнадцать миллионов жителей, высота семь тысяч футов, вокруг горы и над головой все время плотный смог. Где еще в мире есть столица без реки или моря и с такими паршивыми дорогами? И тем не менее это один из старейших городов мира. Нет, человеческая раса точно помешалась, ее не вылечить.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я вот так подойду к Штиннесу и предложу ему перейти на нашу сторону?

— Я думал об этом, — ответил Дики. — Фолькманн уже знакомы с ним. Не начать ли нам с того, чтобы они сделали первый подход к нему?

— Но ведь наша контора не пользуется услугами Вернера, сам же говорил.

— Поправочка, — остановил меня Дики. — Я говорил, что знание Берлина — еще не основание прибегать к его услугам в Берлине. Вспомним, что у него в личном деле была пометка «В острых мероприятиях не использовать».

— Ну каким же ты можешь быть негодяем, Дики! — не выдержал я. — Ты имеешь в виду эти сигналы об утечке информации в семьдесят восьмом году? Но ты ведь прекрасно знаешь, что с Вернера сняты все подозрения!

— Да, это все твоя жена, — согласился Дики, и вдруг на его лице вспыхнуло негодование: он разозлился из-за того, что никогда не подозревал Фиону в передаче секретов и теперь, как я понял, увидел во мне не главную жертву Фионы, а человека, помогавшего ей водить его за нос.

Небо потемнело, тут и там на нем появились облака, поднимался ветер — предвестник грозы. Жара и влажность оказывают неимоверно быстрое воздействие на органический мир. Когда мы только пришли на рынок, воздух благоухал сладким ароматом свежих овощей и фруктов, а теперь этот аромат уступил место гнилостному запаху испортившихся, побитых и раздавленных плодов.

— Да, это было делом рук моей жены, и Вернер тут совершенно ни при чем.

— Если бы ты внимательно слушал меня, то услышал бы, как я сказал: у Вернера была пометка в личном деле. А что она сейчас есть, я не говорил.

— И теперь ты будешь просить Вернера, чтобы он завербовал тебе Штиннеса?

— Я думаю, что лучше поговорить с ним на эту тему тебе, Бернард.

— Он сейчас здесь на отдыхе, — напомнил я ему. — У него нечто вроде второго медового месяца.

— Да, ты говорил мне, — согласился Дики. — Но, по моему мнению, они немного устали друг от друга. Если бы ты проводил свой медовый месяц — первый ли, второй или третий, — разве бы ты стал ходить вечерами в какой-то занюханный немецкий клуб, находящийся где-то на отшибе?

— Мы с тобой этого клуба не видели, — подчеркнул я. — А вдруг это потрясающее место?

— Мне нравится, как ты это сказал. Хоть на пленку записывай, как это у тебя вышло — «потрясающий». Да, возможно, это ответ Мексики на «Дворец Цезаря» в Вегасе или на парижский «Лидо», но я не советовал бы ставить на него. Все-таки если бы я проводил свой второй медовый месяц с этой восхитительной Зеной, то выбрал бы Акапулько или, может быть, разыскал какой-нибудь пустынный пляжик, где мне никто не мешал бы. И уж точно не стал бы брать ее в «Кронпринц» — смотреть, как проходит турнир по бриджу.

— Но обернулось так, что тебе никуда не надо ехать с восхитительной Зеной, — попридержал я Дики. — Помнится, ты говорил, что она тебе не нравится. И еще помню, ты говорил, будто тебе хватило бы с ней и одного медового месяца.

С желтого, цвета серы, неба донеслись медленные раскаты грома — увертюра к большой грозе.

Дики засмеялся.

— Должен признаться, я сказал это необдуманно, — заявил он. — Но тогда я был только что из дому. Теперь же, когда я уже давно вдали от него, Зена с каждым днем кажется мне все привлекательнее и привлекательнее.

— Ты полагаешь, что их беседа со Штиннесом о прелестях западной демократии и свободного мира вдохнет в Фолькманов новый интерес к жизни? — сыронизировал я.

— Да — несмотря на твой сарказм. Ну а почему бы тебе не сделать им такое предложение и не посмотреть, как они на это откликнутся? О, ты взгляни вон на тех детишек, осла и старика в сомбреро! Такая фотография

Он остановился посмотреть, как делают chiles rellenos — набивают мясным фаршем крупные стручки перца, потом в каждый добавляют большую столовую ложку мелко нарезанного перца же, потом как следует прожаривают и заливают томатным соусом с чесноком. Меня стало подташнивать от одного вида.

— Вернер должен знать, что Лондон может предложить Штиннесу. Я полагаю, что это может быть, скажем, большая первоначальная сумма денег, определенный оклад, обговоренные контрактом размеры дома, который будет предоставлен, тип автомобиля и тому подобное.

— Это так делается? — удивился Дики. — Чем-то напоминает брачный контракт.

— Обычно они так предпочитают, потому что в Восточной Европе нельзя купить дом, они не знают цен на автомобили и так далее. Поэтому они хотят иметь четкое представление о том, что они будут иметь.

— Лондон заплатит, — сказал Дики. — Им нужен Штиннес, он очень им нужен. Это, конечно, между нами, Вернеру Фолькману этого не надо говорить. — С видом заговорщика он прикрыл ладонью рот. — Будут выполнены любые разумные требования Штиннеса.

— Так что же Вернер должен сказать Штиннесу?

На булыжной мостовой, покрытой серой пылью, стали появляться темные блестящие пятна, одно за другим: начинался дождь.

— Постараемся предлагать себя ненавязчиво, как ты думаешь? — высказал Дики свое мнение.

Его жена Дафни работала в маленьком рекламном агентстве, и Дики рассказывал мне, что оно использует весьма наступательные методы, самые современные приемы продвижения товара на рынок. Иногда мне казалось, что Дики не прочь и нашу службу поставить на такие же рельсы. Предпочтительнее — под его началом.

— Ты имеешь в виду, что мы не будем инструктировать Вернера?

— По ходу дела посмотрим, рассыпчатое ли получается печенье, — ответил Дики.

Это было старое рекламное выражение. В нашем случае это означало зарыть голову в песок, зад выставить наружу и ждать взрыва.

Мое предсказание, что дождь может пойти только во второй половине дня, оказалось под угрозой: он пошел уже в самом начале второго. Дики довез меня на машине до университета, где он собирался встретиться с одним из своих друзей по Оксфорду, и там, прямо на площади, высадил меня под проливным дождем. Я обругал его про себя, но в эгоистических действиях Дики не было дурного умысла: так он поступил бы почти с любым.

Поймать такси было непросто, но, к счастью, рядом со мной остановился-таки старый белый «фольксваген» — «жучок». Внутри машина была потертой, помятой и замызганной, но свое место водитель оборудовал как кабину «боинга». Приборный щиток был инкрустирован ореховым деревом, к нему было прикреплено множество миниатюрных гаечных ключей и отверток, а также большой крашеный медальон с изображением усыпальницы Девы Гваделупской. В противоположность внешнему виду автомобиля шофер своей внешностью напоминал скорее биржевого брокера, чем водителя такси: на нем была свеженакрахмаленная белая рубашка и темно-серый галстук. Такая она, Мексика.

Из-за сильного дождя автомобили двигались с меньшей скоростью, но не с меньшим шумом. Шум больше всего исходил от двухтактных мотоциклов, автомашин с оторванными и поврежденными глушителями и гигантских грузовиков. Многие из грузовых машин были покрашены с такой тщательностью, что каждая головка болта, заклепка, гайка на колесе имели свой цвет. Здесь, на окраине, широкие бульвары уживались с развалившимися городскими стенами, на открытых пространствах паслись козы, тут можно было увидеть глинобитные хибары, кучи мусора, аляповато раскрашенные магазины, заборы из рифленой жести, обезображенные еще больше политическими лозунгами и просто ругательствами. Несмотря на дождь, пьяные валялись прямо на тротуарах, а жаровни пылали огнем, шипели и дымились.

К тому времени, как мы приехали в район, где жили Фолькманы, городской слив уже не справлялся с потоками воды, и образовались огромные лужи, которые машинам приходилось форсировать, отчего многие глохли. В воздухе стоял несмолкаемый шум от сигналов и завываний двигателей, что — и то, и другое — было следствием повышенной нервозности водителей. Наше такси двигалось медленно. Я увидел промокших насквозь и измазюканных ребятишек, предлагавших сухие и чистые лотерейные билеты, прикрытые от дождя целлофановыми пакетами. Народ побогаче разъезжал по магазинам со своими шоферами, которые одной рукой открывали своим хозяевам дверцу лимузина, а другой держали над их головами зонтик. Зену Фолькман я не представлял себе вне Сона-Роса — района, ограниченного улицами Инсурхентес, Севилья и Чапультепек, где расположились большие международные отели, шикарные рестораны, магазины с филиалами в Париже и Нью-Йорке. В переполненных кафе, которые выливаются на тротуары, можно услышать последнюю сплетню, свежий анекдот или узнать про новый скандал, которые этот неистовый город плодит в изобилии.

Зена Фолькман могла жить где угодно, конечно. Но она предпочитала жить в комфорте. Она привыкла почитать богатство и богатых так, как может научить почитать только проведенное в нужде детство. Она, словно человек, захваченный стихийным бедствием, упорно карабкалась наверх по перекладинам спасительной лестницы. За спиной у нее не было никакого особого образования, она умела читать, писать и рисовать на своем лице, а также обладала природной способностью к счету. Возможно, я в душе был несправедлив в отношении Зены, но иногда мне казалось, что за хорошую цену она пойдет на все, ибо в нее въелась эта неуверенность в завтрашнем дне, которую на всю жизнь оставляет после себя однажды пережитая бедность, а собственных денежных средств у нее не было.

Своих настроений Зена не скрывала. Даже в полном социальных контрастов Мехико она не испытывала особого сострадания к голодающим, и, как и многие бедняки, она испытывала лишь соблазн поддаться социалистической идее в одной из ее многочисленных вариаций, ибо только богатство и греховность могут себе позволить маленькую радость — исповедовать какую-нибудь элитарную философию.

Зене Фолькман было лишь двадцать два года, но значительную часть своего детства она провела у деда и бабки и от них унаследовала ностальгию по Германии прошлого — протестантской Германии аристократов и Handkuesse[16], серебряных «цеппелинов» и студенческих дуэлей. Это была kultiviertes[17] Германия передовой музыки, промышленности, науки и литературы, имперская Германия, управляемая из великого города-космополита Берлина умелыми и неподкупными пруссаками. Это была Германия, которой она никогда не видела, Германия, которой никогда не существовало.

Зена подготовилась к Kaffee-Trinken[18] очень тщательно, это было демонстрацией ее ностальгии. Тончайший фарфор, в который она наливала кофе, вилки из чистого серебра, которыми мы ели фруктовый пирог,

В шелковом коричневом платье ниже колен с кружевным воротником она выглядела доброй немецкой Hausfrau[19]. Ее длинные темные волосы были разделены на две косы и свернуты так, что образовывали старомодную прическу «наушники», по существу неизвестную за пределами Германии. Да и Вернер, сидевший в кресле с видом этакой дружелюбной гориллы, вырядился в светло-коричневый костюм и галстук в полоску. Я слишком хорошо понимал, что моя старая, промокшая, с открытым воротом рубашка была не совсем de rigeur[20]. То же можно было сказать и об испачканных нейлоновых брюках, на которые я невольно обращал внимание, держа на коленях чашечку с кофе.

Пока Зена находилась на кухне, я рассказал Вернеру о своей экскурсии в загородный дом Бидермана, о русских, которых мне довелось там увидеть, и об исповеди Бидермана передо мной. Вернер отреагировал не сразу. Он повернул голову к окну и смотрел туда некоторое время. На закусочном столике стояла большая пепельница, куда были аккуратно сложены осколки разбитой чашки и блюдца. Вернер переставил пепельницу на тележку, на которой стоял телевизор. С шестого этажа квартиры открывался вид на весь Мехико. Темное небо низко нависло над городом. Дождь обрушивался на улицы и дома полосами, которые можно наблюдать только во время тропических ливней. До возвращения Зены с кухни Вернер не проронил ни слова.

— Бидерман всегда был одиночкой, — наконец заговорил он. — У него есть два брата, но все деловые решения принимает сам Пауль. Ты знал об этом?

Пока что разговор шел ни о чем, но теперь здесь присутствовала Зена, и я не мог решиться начать серьезный разговор, не будучи уверен, как много можно сказать при ней.

— И оба брата участвуют в бизнесе? — спросил я.

— Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых — двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, — пояснил Вернер.

— А почему бы и нет? — вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. — Он умеет делать деньги, а остальные — только тратить.

— Ты его никогда не любил, да, Берни? — спросил Вернер. — Да, ты действительно никогда не любил Пауля.

— Я его почти не знал, — ответил я. — Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.

— Такой грязный, захламленный двор был, — вспомнил Вернер — скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. — А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. — Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. — Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.

— Это был настоящий берлинец, — продолжил дальше я. — Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь — пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.

— Ты говоришь о части его бизнеса — об автоперевозках, — вставил Вернер. — Так это была лишь малая часть всего дела.

— Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.

На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.

— На транспортных перевозках он только терял деньги, — подчеркнул Вернер.

— Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, — продал транспортную компанию и отправил отца на покой.

— Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?

Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.

— Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.

— Сейчас такие времена пошли, — поддержал беседу Вернер. — Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.

Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:

— Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.

Я намеревался подойти к этому вопросу не торопясь, но вышло все в спешке.

— Завербовать? — Я с интересом заметил, что Вернер тоже, как и я, несколько опешил от этого сообщения. — А какая-нибудь предыстория у этого вопроса есть?

— Ты имеешь в виду, был ли какой-нибудь разговор со Штиннесом? Сам хотел бы это знать. А из того, что мне удалось выяснить в разговоре с Дики, я понял, что решили пойти напролом.

Вернер откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул воздух через сжатые губы.

— И кто будет пытаться сделать это?

— Дики хочет, чтобы ты.

Я сделал глоток этого крепкого кофе. Держаться и говорить я старался без натянутости. Видно было, что в Вернере идет борьба двух чувств — возмущения и радости. Вернер безуспешно пытался снова стать штатным сотрудником нашего ведомства. Но он понимал, что выбор пал на него не потому, что там признали его способности, а вследствие того, что у него самый удобный выход на Штиннеса.

— Да, это большой шанс, — зло произнес Вернер, — большой шанс на удачу. И

— Они должны отдавать себе отчет в том, что тут мало шансов, — успокоил я его. — Но если дело выгорит и Штиннес пойдет на это — о тебе вся деревня заговорит, Вернер.

Вернер вяло улыбнулся:

— И восточная часть деревни, и западная?

— О чем это вы тут говорите? — осведомилась Зена, вернувшись с кофе. — Небось что-то об Эрихе Штиннесе?

Вернер метнул на меня взгляд. Он понимал, что я не хотел бы продолжать разговор при Зене.

— Если я пойду на это, то Зене надо знать, Берни, — извиняющимся тоном произнес он.

Я кивнул. В действительности все, что я сказал ему, он все равно расскажет Зене, поэтому пусть уж она услышит об этом от меня и при мне. Зена налила нам еще кофе и положила перед нами коробку Spritzgeback, мелкого немецкого печенья, которое очень нравилось Вернеру.

— Так вы о Штиннесе, да? — снова спросила она, взяв в руки свой кофе — крепкий и без сахара — и устроившись в кресле. Даже в этом строгом платье она выглядела очень красивой: большие глаза, белые зубы, высокие скулы слегка загорелого лица делали ее похожей на произведение ацтекских золотых дел мастеров.

— Лондон хочет включить его в свою разведывательную сеть, — сообщил ей Вернер.

— Ты имеешь в виду — завербовать, чтобы он работал на Лондон? — захотела уточнить для себя Зена.

— Одно дело, когда вербуют обыкновенных людей и делают их шпионами, а другое — когда речь идет об офицере вражеской службы безопасности, с помощью которого можно обезвредить целую шпионскую сеть.

— Примерно одно и то же, — живо возразила Зена.

— Нет, тут большая разница, — продолжал объяснять Вернер. — Когда вербуют в шпионы обычного человека, то ему рисуют всякие романтические картинки, дают все это в романтическом ореоле, он начинает чувствовать себя отважным, сильным и значительным. Но сотрудник спецслужбы, к которому подходят с вербовочным предложением, сам наперед знает все ответы на вопросы. Вербовка такого человека — очень сложная штука. Ведь приходится врать высокопрофессиональному вралю. Он циничен, непомерен в требованиях. Начать-то разговор несложно, но потом он становится скучным и обоих начинает тошнить друг от друга.

— По тому, как ты рассказываешь, — это что-то вроде развода, — заметила Зена.

— Действительно что-то есть, — согласился Вернер. — Но эта штука может быть куда более бурной.

— Более бурной, чем развод? — Зена захлопала ресницами. — Ты же только предложишь Эриху Штиннесу бежать на Запад. Что он, не может сделать этого в любой момент, когда захочет? Он и так в Мексике. Что ему возвращаться в Россию, если он этого не хочет?

Зена была очаровательно женственна и очень по-женски смотрела на мир.

— Все не так просто, как кажется, — продолжал Вернер. — Не многие страны дают возможность европейцам бежать. Моряки, которые прыгают с судов, пассажиры или члены экипажей «Аэрофлота», которые сбегают с самолета в пунктах дозаправки, члены советских делегаций, которые приходят в полицейские участки за рубежом и просят убежища, обнаруживают, что это не так просто. Даже весьма правые правительства отсылают их обратно в Россию, где им все потом объясняют. — Он попробовал печенья. — Отличное, дорогая.

— Я не смогла найти с орехами и решила взять этот сорт, с медом. Неплохое, правда? Да, а почему они не дают им возможности остаться? Надо же, отсылают в Россию! Это безобразие, — с возмущением сказала Зена.

— Русским крайне не нравится, когда привечают их беглецов, — объяснил Вернер. — Если Штиннес скажет, что он хочет остаться в Мексике, советский посол сразу же побежит к министру иностранных дел и начнет давить на мексиканские власти, чтобы его выдали.

— А Штиннес не может послать их ко всем чертям в этом случае? — спросила Зена.

— Посол скажет, что Штиннес увел кассу или что он разыскивается в Москве за уголовное преступление. И окажется, что мексиканцы вроде как укрывают уголовника. И не забывай, что кто-то должен дать перебежчику денег или предоставить работу. — И Вернер потянулся за следующим печеньем.

— Но это Мексика, какое им дело до русских? — продолжала допытываться Зена.

Но Вернер настолько увлекся печеньем, что продолжать беседу пришлось мне.

— У русских есть многообразные возможности в этой части мира, миссис Фолькман, — сказал я. — Они могут доставить мексиканцам неприятности через соседние страны, которые окажут давление на Мексику. Куба просто обязана будет это сделать, потому что ее экономика полностью зависит от советской помощи. Могут быть экономические санкции. Потом, они могут оказать воздействие в комитетах и комиссиях Организации Объединенных Наций, во всяких там ЮНЕСКО и прочих. К тому же все эти страны должны считаться с местными коммунистическими партиями, которые готовы сделать все, чего ни пожелает Москва. Правительства предпочитают не ссориться с Советским Союзом без достаточных на то оснований. И крайне редко таким основанием бывает предоставление политического убежища перебежчику.

— Здесь, однако, полно перебежчиков, — находила все новые аргументы Зена.

— Да, — согласился я. — Многим из них помогают Соединенные Штаты. Таким, например, как известные музыканты и артисты, потому что бегство таких людей создает дурную славу коммунистической системе. Потом, эти люди довольно легко зарабатывают себе на жизнь. Другие же должны иметь при себе нечто ценное — в качестве платы за въезд.

— Секреты?

— Смотря что называть секретами. Обычно тому, кто располагает информацией о деятельности советских спецслужб на территории данной страны, правительство предоставляет политическое убежище. Ради такого рода информации оно обычно готово потерпеть давление со стороны русских.

— За такую цену, — добавил Вернер, — большинство приличных русских не желают покидать родину, а эти ублюдки из КГБ — да. Если собрать вместе всех перебежчиков, то получится балетная труппа с оркестром, компания звезд спорта и огромная армия сотрудников секретной службы.

Зена взглянула на меня своими большими серыми глазами и игриво сказала:

— Значит, если ваши сведения об Эрихе Штиннесе верны, то он — сотрудник КГБ. Значит, он может предоставить секретные сведения о шпионаже на территории Мексики. Значит, ему будет позволено остаться здесь и без вашей помощи.

— А вы хотели бы остаток своей жизни провести в Мексике, миссис Фолькман? — задал я ей вопрос.

Она помолчала некоторое время, словно обдумывая поступившее предложение.

— Пожалуй, нет, — решила она.

— И он нет. Такой человек, как Штиннес, предпочел бы иметь британский паспорт.

— Или американский, — добавила Зена.

— Американский не дает права поездки за границу. Владелец британского паспорта является британским подданным, а все британские подданные имеют право покидать страну в любое время, когда им заблагорассудится. И если Штиннес надумает бежать в Британию, он

— Что это все значит? — не поняла Зена.

— Это значит, что потребуется взаимодействие многих правительственных учреждений. Например, ему нужны будут водительские права. У нас их не делают из воздуха, когда у сорокалетнего человека нет — по бумагам — никакого опыта вождения и отметок о сдаче экзаменов. Потом, ему нужно будет иметь вполне нормальное досье в местном налоговом управлении. Он может захотеть иметь кредитную карту, значит, надо правильно составить заявление. Еще надо будет сделать документы, которые позволят ему свободно передвигаться, путешествовать. Кстати, он должен будет предоставить нам несколько фотографий — на паспорт, и все такое. Одной фотографии хватит, пойду в наше посольство и сделаю копии. Ну и фото жены тоже.

Вернер кивнул. Он понял, что этот краткий инструктаж адресуется ему. Затем я говорил о предложениях, которые он мог бы сделать Штиннесу.

— Ты исходишь из того, что он будет жить в Англии? — спросил Вернер.

— Первый год — конечно, — ответил я. — С ним предстоят долгие беседы, будут тянуть из него информацию. А что за проблема?

— Он говорил о Германии как единственной стране, в которой он хотел бы жить. Я правильно говорю, Зена?

— Да, он всегда так говорил, — подтвердила она. — Но это было сказано в «Кронпринце», а там все так говорят. Там все пьют немецкое пиво и обмениваются новостями о Германии. О Германии там говорят с любовью, это звучит там вполне естественно. Все мы так. Но если говорить о возможности пожить после отставки в комфорте, то Англия — вполне подходящее место для этого — по-моему. — И Зена улыбнулась.

Я снова вступил в разговор:

— Дики считает, что Штиннес клюнет на любое приличное предложение.

— Клюнет ли? — с сомнением промолвил Вернер.

— В Лондоне считают, что Штиннеса обошли повышением. Там считают также, что он застрял в Восточном Берлине, что он гниет там.

— А зачем он сюда приехал, в Мексику? — спросил Вернер.

— Дики полагает, что ему устроили маленькую увеселительную прогулку.

— Это удобный ответ, когда нет убедительного, — прокомментировал Вернер. — А ты как думаешь, Берни?

— Я убежден, что он здесь в какой-то связи с Паулем Бидерманом, — высказался я предельно осторожно. — Но зачем — не пойму, хоть убей.

Вернер кивнул. Он не принимал сейчас мои слова всерьез. Он знал, что я недолюбливаю Бидермана, и считал, что это отражается на моих суждениях о нем.

— А с чего это ты так думаешь, Берни? — поинтересовался он.

— Штиннес и его друг — там, в доме Бидермана, — не знали, что их подслушивают, и говорили, что Бидерман у них на связи, как же я могу не поверить им?

— Пауль Бидерман уже определенное время отмывает деньги КГБ, — проинформировал Вернер Зену, — и по их просьбе переводит их по разным адресам.

— Вот ублюдок, — возмутилась Зена. Собственность ее семейства осталась в Восточной Пруссии, и она ничего не получила в наследство, поскольку Восточная Пруссия стала частью СССР. Из-за этого ей особенно были противны люди, сотрудничавшие с КГБ. Однако в свою оценку Бидермана она не вкладывала всех своих чувств, поскольку в этот момент ее больше занимал Штиннес. — А что вам так сдался этот Штиннес? — спросила она меня.

— Он нужен Лондону, — отвечал я. — Мне не вполне понятны действия Центра, в чем-то они мне кажутся странными.

— Это все идея Дики Крайера, — произнесла она так, будто на нее нашло внезапное озарение. — Спорить готова, что это вовсе не Лондон. Дики Крайер скатал в Лос-Анджелес и поговорил там с Фрэнком Харрингтоном. И привез оттуда эту сногсшибательную новость о том, что Лондону очень нужен Эрих Штиннес и что его необходимо уговорить бежать на Запад.

— Нет, он так не мог, — не согласился с ней Вернер, которому претило, что при нем принижают авторитет Центра. — Это ведь приказ из Лондона, верно, Берни? Иначе и быть не может.

— Не говори глупостей, Вернер, — вступила в спор с мужем Зена. — На Лондон это записали, наверно, задним числом. Ты же знаешь, что Фрэнка Харрингтона можно подговорить на что угодно.

Вернер недовольно промычал. Про короткий роман Зены с Фрэнком Харрингтоном, который намного старше ее, вслух никогда не упоминалось, но видно было, что эта история не забыта.

Зена обратилась ко мне:

— Ведь я же права, ну скажите!

— Успешная вербовка здорово поднимет шансы Дики в борьбе за удержание места руководителя германского направления, — сказал я, встав и подойдя к окну.

Я чуть не забыл, что мы находимся в Мехико, но горы, еле различимые за пеленой тумана, темное, покрытое тучами небо, вспышки молний и тропическая гроза, бушующая над городом, создавали вместе картину, которую не увидишь ни в одном европейском городе.

— А когда мы получим деньги за то, что обнаружили его? — вспомнила Зена.

Я стоял спиной к ней и притворился, будто думаю, что вопрос обращен к Вернеру. Вернер и ответил:

— Этот вопрос мы проработаем, дорогая. Такие вещи обычно требуют времени.

Тогда Зена подошла ко мне и сказала:

— Мы больше и пальцем не пошевелим, пока нам не заплатят хотя бы сколько-нибудь.

— Я ничего не знаю о деньгах, — ответил я.

— Надо же, как про деньги — так никто ничего не знает! Интересно вы работаете.

Вернер по-прежнему сидел развалясь в кресле и налегал на печенье.

— Дорогая, Берни здесь не виноват. Берни отдал бы нам сокровища короны, если б это зависело от него.

На языке Вернера сокровища короны были верхом богатства. Я вспомнил в этот момент, что, когда мы учились в школе, Вернер, не желая менять дорогую ему вещь, говорил, что не поменяет ее на сокровища короны.

— Я не прошу сокровищ короны, — сдержанно промолвила Зена.

Я обернулся, чтобы увидеть ее выражение. О, сейчас оно было жестким, но даже это не портило ее красоты. Я наконец внезапно увидел характер фатального влечения бедного Вернера к этой женщине. Это было все равно что держать в ванной любимую пиранью или в бельевом шкафу — шелковистого каменного питона. Приручить их никогда не приручишь, но зато интересно понаблюдать, какое это впечатление производит на твоих друзей.

— Я прошу, чтобы нам заплатили за то, что мы нашли Эриха Штиннеса.

С этими словами она взяла блокнот, лежавший возле телефонного аппарата, и занесла в реестр разбитого чашку с блюдцем. Я посмотрел на Вернера, но он сделал такое непроницаемое лицо, что отвечать пришлось мне.

— Не знаю, кто вам сказал, что

— Не нужно мне милости, — наседала Зена. — Отдайте мне положенное.

Я сразу обратил внимание, что она не сказала «нам».

— А как вы полагаете, какое вам положено вознаграждение? — полюбопытствовал я.

— Это должно стоить шестнадцать тысяч американских долларов, — тут же выпалила Зена.

Значит, она уже решила, сколько ей нужно. Вначале я удивился, каким путем она пришла к столь точной цифре, но потом понял, что это вовсе не вознаграждение за некое количество вложенного труда, а просто сумма, необходимая ей для какой-то определенной цели. Вот так работала голова Зены: каждый шаг, который она делала, был частью пути к другой, следующей цели.

— Это очень большая сумма, миссис Фолькман, — сразу сказал я и посмотрел на Вернера.

Вернер в этот момент наливал себе кофе и был полностью поглощен решением этой задачи, забыв обо всем другом на свете. Он не возражал против того, чтобы Зена показала мне, где раки зимуют. Полагаю, она выражала то негодование, которое накопилось у Вернера за годы страданий от лицемерия умников из нашей службы. Но не хватало еще мне терпеть капризы этой Зены. Я крепко рассердился на Вернера, и он это чувствовал.

— Я позабочусь, чтобы ваша просьба была передана в Лондон, — добавил я.

— И не забудьте сказать им следующее, — наставляла она меня пока еще спокойным голосом и даже с улыбкой, так что со стороны могло показаться, будто мы очень мило беседуем. — Обязательно скажите, что если я не получу денег, то Эрих Штиннес не поверит ни единому вашему слову. Я уж позабочусь об этом.

— И как вы этого добьетесь, миссис Фолькман? — заинтересовался я.

— Не надо, Зена… — попытался было остановить ее Вернер, но поздно.

— Я расскажу ему все, что вы собираетесь делать, — спокойно заявила она. — И скажу, что вы обманете его, как обманули меня.

Я рассмеялся, и довольно пренебрежительно, чему Зена немало удивилась.

— Вы столько времени принимаете участие в нашей беседе и до сих пор не возьмете в толк, о чем мы с Вернером говорим. Ваш муж зарабатывает на авалях. Он берет деньги взаймы в западных банках, чтобы авансировать оплату товаров, поставляемых в Восточную Германию. Эта деятельность предполагает, что он много времени проводит в Германской Демократической Республике. И это естественно, что британская сторона могла воспользоваться услугами такого человека, как Вернер, чтобы предложить Штиннесу побег на Запад. КГБ это не понравится, но они это проглотят, как и мы сносим тот факт, что сотрудники их торговых миссий устанавливают контакты с нашими внутренними противниками и снабжают их кое-какими идеями.

Я взглянул на Вернера. Сейчас он стоял за спиной Зены, скрестив руки на груди и нахмурившись. Он собрался было перебить меня, но передумал и решил дослушать меня до конца. И я продолжал:

— Всем нравится этот нейтральный человек, который выходит на середину футбольного поля, обмениваясь шутками с боковыми судьями, и подбрасывает монетку перед двумя капитанами команд. Но вербовка разведчика — это нечто другое. Это не только предложить деньги другой стороне, это может означать и ударить человека по голове, упаковать в ящик и вывезти. Я не говорю, что именно это должно произойти, но мы с Вернером знаем о такой вероятности. И если такое случится, то я хотел бы, чтобы на той стороне знали, что Вернер был простым зрителем, который купил билет и смотрел за игрой. Потому что если они заподозрят, что Вернер вылезал за ограждение поля и швырялся пивными банками во вратаря, то могут сильно рассердиться. А если КГБ рассердится, оно бывает очень грубым. Так что я самым искренним образом советую вам не начинать со Штиннесом такого разговора, из которого можно будет сделать вывод, что Вернер тесно связан с нашей конторой, иначе возникнет серьезная угроза того, что вам обоим потом не поздоровится.

Вернер понимал, что я собирался рассказать ей, но ему не хотелось, чтобы я вдавался в подробности последствий ее шагов. Ему не хотелось волновать Зену.

Я взглянул на Зену. Она кивнула.

— Раз Вернер хочет поговорить со Штиннесом, не буду мешать вам, — пообещала она. — Но моей помощи не просите.

— Не попрошу, — пообещал я.

Вернер подошел к Зене и, чтобы успокоить жену, обнял ее за плечи. Но не похоже было, чтобы она волновалась за него. Зена выглядела здорово рассерженной из-за того, что от нее уплывают денежки.

Глава 6

— Если Зена когда-нибудь бросит меня, я не знаю, что сделаю, — сказал Вернер. — Думаю, что умру, честное слово.

Он отмахнулся своей соломенной шляпой от мухи. Сейчас Вернер был в том мрачном настроении, которое с ним иногда случалось. Я кивнул, но мне очень хотелось напомнить ему, что Зена уже бросала его несколько раз, однако он все еще жив. Он выжил даже после недавнего случая, когда она обосновалась в доме Фрэнка Харрингтона — женатого мужчины, который и для отца-то был ей староват, — и всем своим поведением показывала, что это навсегда. Однако Зена ничего не делала навсегда, за исключением, возможно, того, что навсегда сделала Вернера несчастным.

— Но Зена очень амбициозна, — произнес Вернер. — Думаю, ты понял это, да, Берни?

— Она так молода, Вернер.

— Хочешь сказать, слишком молода для меня?

Я ответил, тщательно выбирая слова:

— Слишком молода, чтобы понимать, что из себя представляет реальный мир, Вернер.

— Да, бедная Зена.

— Бедная Зена, да, — в тон ему ответил я.

Вернер взглянул на меня, почувствовав подвох в моих словах. Я улыбнулся ему.

— Красивый отель, — заметил Вернер.

Мы сидели с ним на балконе и завтракали. Было еще рано, и воздух веял прохладой. Город расположился по другую сторону отеля, а нам открывался ровный ряд зеленых холмов, убегающих за туманную пелену утра. Это могло бы быть и Англией — если бы не жужжание насекомых, тяжелый запах тропических цветов и бесконечное кружение грифов в ясном голубом небе.

— Это Дики отыскал, — сообщил ему я.

Зена на день освободила Вернера от своего попечительства, и он приехал в Куэрнаваку, что находилась на расстоянии нескольких минут езды от Мехико, чтобы

— А где сейчас Дики? — осведомился Вернер.

— У него рандеву.

Вернер кивнул.

— Молодцы, что остановились здесь, в Куэрнаваке. С этой стороны гор прохладнее, и потом, — вам не приходится и днем и ночью дышать смогом.

— Но, с другой стороны, за стеной живет Дики, — невесело заметил я.

— Да, что верно, то верно, — согласился со мной Вернер. — Но, я смотрю, он у тебя что-то нервничает.

— Нервничает? А я при чем?

— Как же, ему нелегко, — пояснил Вернер. — Ты знаешь германские дела лучше, чем он когда-нибудь будет знать их.

— Но они у него, — буркнул я.

— Чего же ты ждал — что он откажется от такой работы? — рассудил Вернер. — Ты должен дать ему передохнуть, Берни.

— Это Дики и без нас с тобой умеет, тут ему помощники не нужны. Он в данный момент очень хорошо проводит время, — пояснил я.

Дики договорился о встрече с отставным американским ответственным сотрудником ЦРУ по имени Миллер и одним англичанином, который, по его словам, пользовался большим расположением со стороны мексиканской службы безопасности. На самом деле, конечно, Дики отведывал сейчас за счет налогоплательщиков кухню одного из лучших местных ресторанов, одновременно расширяя круг своих друзей и знакомых. Дики однажды показал мне картотеку своих связей по всему миру. Это досье было, разумеется, неофициальным, и Дики держал его дома, в своем письменном столе. На карточках были нанесены имена жен его знакомых, их детей, какие рестораны предпочитают и в какого рода домах живут. На другой стороне каждой карточки Дики делал письменное заключение — свою оценку богатства, веса и влиятельности каждого. Он любил пошутить насчет своей картотеки. «Какая это будет прекрасная карточка!» — говаривал он об очередном влиятельном лице, с которым ему удалось познакомиться. Иногда я задумывался, а нет ли у него карточки на меня и всех соответствующих записей.

Дики обожал странствия по свету, а его подборка баров, ресторанов и отелей явилась следствием интенсивного изучения всевозможных путеводителей и журналов по иностранному туризму. «Гасиенда Маргарита», старое ранчо в предместьях города, показалось мне одним из доказательств полезности такого рода напряженных изысканий. Это был совершенно очаровательный старый отель. Его двор с пальмами и перечными деревьями окружали по периметру прохладные каменные колонны. Спальни с высокими потолками были отделаны чудесными старинными изразцами, окна в комнатах были большими, а балконы — прохладными, потому что дом строился тогда, когда о кондиционерах воздуха еще и не помышляли. Отель вообще строился во времена конкистадоров — если взять и заставить себя поверить медной доске, висевшей над столом администратора.

Я пока что занимался той разновидностью завтрака, которую Дики называл единственно здоровым способом начать новый день. Перед нами стоял кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, термос с горячим кофе, сгущенное молоко — Дики не доверял мексиканскому молоку, — свежие булочки и чашка местного меда. Поднос украшала орхидея, еще на нем лежал свежий номер «Ньюз», местной газеты на английском языке. Вернер пил сок и кофе, а от булочки и меда наотрез отказался.

— Я обещал Зене сбросить вес, — объяснил он.

— Тогда я съем твою.

— У тебя тоже лишний вес, — заметил он мне.

— Но я Зене ничего не обещал, — ответил я, накладывая себе меду.

— Прошлый вечер он приходил, — сообщил мне Вернер.

— Он принял наше предложение? Штиннес согласился?

— О таком, как Штиннес, разве можно сказать определенно? Я сказал ему, что встретил здесь, в Мексике, человека, которого знал по Берлину. Сказал, что он делал документы для перебежчиков из Восточной Германии на предмет выезда в Англию и проживания там. Штиннес спросил, о каких документах я говорю — о подлинных или фальшивых. Я сказал, что о подлинных — паспортах, удостоверениях личности, разрешении жить в Лондоне или другом большом городе.

— У британцев нет бумаг, удостоверяющих личность, — поправил я его, — и у них нет необходимости в получении разрешения на проживание в том или ином городе.

— Ну, я не знал таких вещей, — с некоторым раздражением произнес Вернер, — я же никогда не жил в Англии, в конце-то концов. Раз англичане не нуждаются ни в каких бумагах, то какого черта мы объясняем это ему?

— Ладно, не важно, Вернер. А что сказал Штиннес?

— Сказал, что беглецы никогда не бывают счастливы. Он знавал многих эмигрантов, и все они всегда жалели, что покинули родину. Еще сказал, что они не знают как следует языка и никогда не становятся своими среди местного населения. Хуже того, сказал он, их дети вырастают в новой стране и начинают считать своих родителей чужими, иностранцами. Он, конечно, тянул время.

— У него есть дети?

— Взрослый сын.

— Он понял, к чему ты клонишь?

— Вначале, возможно, он не был уверен в этом, но я продолжал свое, да и Зена помогла. Я помню, она сказала, что не будет помогать, но все-таки помогала.

— Каким образом?

— Она сказала ему, что деньги снимают все проблемы. Еще она говорила, что ее друзья уехали и живут в Англии и ни на минуту не пожалели об этом. Потом, что в Англии хорошо жить, всем нравится. Что те ее друзья живут в Хэмпшире, у них большой дом с большим садом. Что у них был преподаватель, который помог им с английским. Говорила, что все проблемы решаются, если есть помощь и вдоволь денег.

— Думаю, что к этому времени до него дошло наконец? — предположил я.

— Да, он как-то насторожился, — ответил Вернер. — Полагаю, он боялся, что я собираюсь надуть его.

— Ну и?..

— Мне пришлось рассказывать всякие подробности. Я сказал ему, что этот мой друг всегда сможет пристроить к месту человека с опытом работы в службе безопасности. Что он на пару недель приехал в Мексику отдохнуть, а до этого проехал по Соединенным Штатам и набирал там специалистов для одной крупной британской корпорации, компании, которая работает по заказам британского правительства. Что платят им хорошо, по контракту, который заключается на длительное время и учитывает интересы обеих сторон.

— Неплохо, если б у тебя действительно был такой друг, Вернер, — мечтательно сказал я. — Мне очень хотелось бы с ним встретиться… Ну и как отреагировал Штиннес?

— А как ему было реагировать, Берни? Я в смысле — ну, что бы ты или я сказали на его месте, если бы нам сделали такое предложение?

— Он сказал «может быть»?

— Он сказал «да»… Точнее, что ему

— И он поверил, что ты посредник?

— Думаю, что да, — произнес Вернер. Он взял в руки орхидею и стал рассматривать ее с таким вниманием, будто никогда раньше не видел этих цветов. — Орхидеи можно выращивать и в Мехико, но здесь, в Куэрнаваке, — буйство орхидей. Я не знаю почему. Может, дело в смоге.

— А я так не думаю, Вернер, — сказал я, продолжая прежнюю тему. Вернер вызвал во мне раздражение тем, что отклонился от предмета обсуждения. — В тот вечер я не шутил — когда говорил с Зеной. Ну, насчет того, что они могут повести себя очень жестко.

— Штиннес поверил мне, — сказал Вернер тоном, который должен был успокоить меня.

— Штиннес не новичок. Когда меня там схватили, ко мне приставили его. Он отвез меня в здание на Норманненштрассе и полночи сидел там со мной, беседуя о Шерлоке Холмсе, о мельчайших подробностях его приключений, смеялся, курил и давал мне понять, что если бы от него зависело, то они вытряхнули бы из меня все, что надо.

— Мы оба видели много субъектов из КГБ типа Эриха Штиннеса. За кружкой пива он может быть вполне приятным человеком, но при прочих обстоятельствах это, возможно, такой мерзавец. Так что верить ему нельзя, Берни, и я держался бы от него на расстоянии. Я не герой, сам знаешь.

— Там никого с ним не было?

— Мужчина постарше был, лет пятидесяти, фигура — как у танка, стрижка короткая, на иностранных языках говорит с сильным русским акцентом.

— Похож на того, что приезжал со Штиннесом в дом Бидермана. Штиннес звал его Павел. Я ведь рассказывал тебе, о чем они говорили.

— Думаю, что это он. К счастью, этот Павел не силен в немецком, так что когда мы начинали говорить со Штиннесом, он помалкивал. А когда Штиннес понял, куда я клоню, то постарался быстро от него отделаться. По моему мнению, это можно считать за добрый признак.

— Надо будет использовать все добрые признаки, которые у нас будут, Вернер. — Я сделал паузу, чтобы отхлебнуть кофе. — Про уроки английского языка в Хэмпшире — это ты хорошо сказал, но Штиннес знает, что польза от него будет тогда, когда мы посадим его под охрану в какой-нибудь задрипанный домик и он будет колоть нам агентурную сеть КГБ, каждую ночь выпивая при этом по полбутылки виски, чтобы залить мысли о том, какой ущерб он наносит своим товарищам. И как только он покончит с этим, то на следующее утро его посадят опять за то же занятие. Эй, Вернер, ты что это такой озабоченный?

Он посмотрел на меня, покусывая губу.

— Он знает о том, что ты здесь, Берни, я уверен, что знает. — Обеспокоенность послышалась и в голосе. — Он спрашивал меня, не знаю ли я англичанина, который приходится другом Паулю Бидерману. Я ответил, что у Пауля много знакомых англичан. А Штиннес сказал, что, мол, да, но этот знает все семейство Бидерманов и знаком с Паулем многие годы.

— Под такое описание подойдет множество английских знакомых Бидермана, — возразил я.

— Но ни один из тех, которые находятся сейчас в Мехико, — заметил мне Вернер. — Я думаю, Штиннес в курсе, что ты здесь. И если он знает об этом, то это плохо.

— Чем плохо? — притворно удивился я, хотя догадывался, что мне может сказать Вернер. Ведь мы знали друг друга столько лет, что у нас и мысли работали схоже.

— Потому что мне кажется, что Штиннес получил эту информацию от Пауля Бидермана.

— Возможно, — согласился я.

— Из подслушанного тобой ясно, что Бидерман очень беспокоит Штиннеса. Следовательно, вполне возможно, что Штиннес выжмет из Бидермана все, что тому известно, до последней капли. Мы с тобой знаем, что у нас Бидерману не грозит серьезное наказание, пока он не начнет делиться своими знаниями и некоторыми догадками…

— И что же Бидерман может рассказать им? Что я продаю подержанные «феррари», которые у него все время ломаются?

— Брось шутить. Бидерман может рассказать им достаточно много. Например, что ты работаешь в СИС[21]. Может рассказать о Фрэнке Харрингтоне и его работе в Берлине, о его контактах…

— Не смеши меня, Вернер. КГБ знает Фрэнка Харрингтона как облупленного. Он уже столько лет резидентом в Берлине, и к тому же и до этого был совсем не чужим человеком в этом городе. Что же касается места моей работы, то мы уже обсуждали со Штиннесом наши ставки заработной платы еще в ту ночь на Норманненштрассе.

— Я думаю, он хочет поговорить с тобой, Берни. Он разве только не называл твоего имени.

— В конце концов ему придется увидеться со мной. Вначале он должен меня узнать. Потом он отправит телеграмму в Москву и попросит прислать ему все имеющиеся на меня компьютерные данные. Так это делается, и тут уж ничего не поделаешь.

— Не нравится мне все это, Берни.

— А что прикажешь делать? Бороду наклеивать или камешек в ботинок класть — чтобы хромал?

— Пусть за это возьмется Дики.

— Дики? Ты что, шутишь? Чтобы Дики вербовал Штиннеса? Да мы тогда только Штиннеса и видели!

— Это если ты возьмешься — вот тогда мы только его и видели, — заспорил Вернер. — Против Дики у них ничего нет, он не работал за границей. Мало вероятно, что они сделают ему какую-нибудь пакость.

— Да, в этом смысле это, конечно, другое дело, — согласился я с доводом Вернера.

— Это не шутки, Берни. Я помню, ты вчера рисовал Зене розовые картинки. И я оценил твое стремление не волновать ее. Но мы с тобой знаем, что лучший способ предотвратить вербовку разведчика — это ликвидировать вербовщика. И мы знаем, что Москва разделяет эту нашу позицию.

— Ты договорился о месте и времени встречи?

— Я против этого, Берни.

— Что может случиться? Я расскажу ему, как приятно жить в Хэмпшире, а он ответит, что ему надоело меня слушать, вот и все.

Внизу, под балконом, во внутреннем дворе, заиграла музыка. Персонал отеля сооружал там сцену, расставлял складные стулья, украшал колонны цветными фонариками — шла подготовка к концерту, афиши к которому я видел в вестибюле. В дальней стороне двора под высокой колючей «пальметто» сидело шестеро мужчин и одна очень броская девушка. Один из мужчин бренчал на гитаре, настраивая ее. Девушка с улыбкой

Вернер проследил глазами за моим взглядом и перегнулся через перила, чтобы посмотреть, что там происходит. Человек, до этого настраивавший гитару, стал наигрывать мелодию, которую знает вся Мексика, и тихо запел:

Жизнь ничего не стоит, жизнь ничего не стоит.

Она начинается с крика и криком заканчивается.

Вот почему в этом мире жизнь ничего не стоит…

Вернер первым прервал молчание.

— Штиннес говорит, что боится этого человека, Павла. Он говорит, что отчаялся попасть в Москву и единственный для него путь сделать это — снова войти в фавору. Штиннес опасается, что этот тип сделает ему гадость при первой же возможности.

— Напоминает милую болтовню, Вернер. «Он сказал, что боится». Штиннес не из тех, кого легко напугать, и наверняка не из тех, кто стал бы говорить об этом.

— Это не совсем так, как я тебе передаю, — подкорректировал себя Вернер. — Все это было облачено в эвфемизмы, двусмысленности, но смысл был предельно ясен.

— И каков конечный результат?

— Он хочет поговорить с тобой, но это должно быть предельно безопасное место. Чтобы никаких «клопов», никаких спрятанных свидетелей.

— Например?

— На катере Бидермана. Он готов встретиться на катере Бидермана — так он сказал.

— А что, звучит, — одобрил я. — Неплохо сделано, Вернер.

— Для него, может, и звучит. Но не для тебя.

— Почему это?

— Ты что, рехнулся? С ним наверняка будет Бидерман. Они совершат маленький круиз по Тихому океану, в ходе которого выкинут тебя за борт. Потом они скажут, что ты купался и у тебя случились судороги. Местные полицейские сидят в кармане у Бидермана, то же самое и местный врач, который напишет соответствующее свидетельство о смерти — если они решат пойти по такому пути.

— Ты уже, кажется, и завещание за меня составил, Вернер.

— Если ты такой дурак, что сам ищешь приключений на свою голову, то, считай, они у тебя будут.

— Не вижу причин идти на такие сложности, когда того же самого можно достичь куда проще: я перехожу Реформу, проезжает автомобиль, удар, наезд — и дело в шляпе. Куда проще.

— А-а, понятно. Я же не знаю, какие силы у тебя спрятаны в тылу. По тому, как ты рассуждаешь, у тебя где-то там болтается фрегат королевских ВМС, который не будет спускать с тебя радара. Теперь я понял, ты просто скрываешь это от меня.

Вернер иногда был способен довести меня до белого каления.

— Ты не хуже меня знаешь: я говорю тебе все, что тебе нужно знать. Идя на встречу со Штиннесом, я не собираюсь брать с собой даже свой армейский кинжал. А ты — «фрегат»… Господи, Вернер, что за чепуха иногда лезет тебе в голову!..

Внизу гитарист пел:

…Только победитель уважаем.

Вот почему жизнь ничего не стоит в Гуанахуато…

— Делай что хочешь, — грустно промолвил Вернер. — Я понял, что ты не нуждаешься в моих советах. Ни сейчас, ни в прошлом.

Я жил под впечатлением, что полжизни провел под советы Вернера. В моей памяти сохранился длинный перечень случаев, когда я глубоко сожалел, что прислушался к ним. Но я не стал говорить ему про это, а ограничился фразой:

— Со мной все будет в порядке, Вернер.

— Ты думаешь, что будет в порядке, — не успокаивался Вернер. — Ты так думаешь, потому что твоя жена убежала к русским. Но это не добавляет тебе безопасности, Берни.

Я понял, куда он клонит.

— Добавляет безопасности? Что ты имеешь в виду?

— У меня всегда были плохие отношения с Фионой, я всегда говорил это. Но это объяснялось прежде всего ее отношением ко мне, а не моим к ней. Когда вы поженились, я готов был быть вашим другом, ты знаешь об этом, Берни.

— Что ты хочешь сказать, Вернер?

— Теперь Фиона работает в КГБ. Нет, я не говорю, что она пришлет на охрану отца своих детей спецподразделение КГБ. Но ты не думай, что приобрел полный иммунитет на веки вечные. Это не в духе КГБ, сам знаешь, Берни.

— Не в духе, говоришь?

— Вы теперь по разные стороны с Фионой. Она работает против тебя, Берни. Всегда об этом помни. Она всегда будет работать против тебя.

— Может быть, ты скажешь, что Фиона послала Штиннеса в Мексику в надежде, что ты приедешь сюда отдыхать? Хотя ты уже заказал билеты в Испанию, но потом прочел в «Таймс», что Мехико обходится дешевле. Может, скажешь, она предвидела, что вы наткнетесь на Штиннеса и сообщите об этом в Лондон? А потом вычислила, что меня пошлют сюда вербовать Штиннеса? То есть, я хочу сказать, очень уж тут много всяких «если», тебе не кажется? Ей надо быть волшебницей, чтобы все это знать наперед.

— Ты любишь показать, будто я несу чушь, — обиделся Вернер. — Это доставляет тебе удовольствие.

Утреннее солнце постепенно разогревало воздух, он наполнился сладковатым ароматом цветов. Это был не тот легкий, свежий запах европейских лесов и полей. Цветы были большие и яркие, наподобие тех, которые показывают по телевидению в фильмах о природе и которые поедают насекомых. В воздухе стоял тяжелый приторный запах парфюмерного магазина.

— Я просто говорю тебе очевидные вещи, — продолжал Вернер. — Тебе не следует думать, будто ты и дальше будешь жить как у Христа за пазухой только потому, что Фиона работает у них.

— И дальше? Что ты хочешь сказать?

Вернер наклонился ко мне.

— Фиона позаботилась о том, чтобы, пока она работала в Лондоне, с тобой ничего не случилось — вот что ты себе внушил, и нет смысла отрицать это. Ты сам мне так говорил, Бернард. Сразу после того, как они тебя отпустили.

— Я сказал: может быть. Может быть, что она приложила к этому руку.

— Но она больше не собирается этого делать. Она направляет теперь действия Штиннеса. И все, что они с Бидерманом делают, исходит из кабинета в Восточном Берлине. Москва наблюдает за каждым ее шагом. Она должна доказывать им, что она с ними. Даже если бы она и хотела защитить тебя, ей этого не позволят. И если ты собираешься пойти на катере Бидермана в море, надеясь, что с тобой ничего не случится, потому как КГБ будет, по-твоему, действовать по рекомендациям Фионы, то ты не вернешься.

— Что ж, это, возможно, будет неплохой шанс выяснить, что и как. Я выйду со Штиннесом в море и посмотрю, что

— Хорошо, тогда пеняй на себя, не говори, что тебя не предупреждали.

Мне не хотелось спорить, особенно с Вернером. Он квохтал вокруг меня как наседка, но все-таки он заботился о моей безопасности. Но меня здорово беспокоило, что же заготовил мне Штиннес. Вернер, выражая мои страхи, еще более подогревал их. Я спорил с Вернером, чтобы попытаться отогнать их, но чем больше я возражал, тем меньше становилась моя уверенность за свою жизнь.

— Поставь себя на место Штиннеса, Вернер. Он действует по той же схеме, по какой действовал бы и ты и я. Он не раскрывает своей позиции, ему нужно иметь побольше информации. Ему хочется быть уверенным. Для него не важно, удобно нам или нет встречаться с ним на катере Бидермана. Если же мы не преодолеем наши опасения, сомнения и трудности, то он подумает, что наши намерения в отношении его несерьезны.

Вернер сильно выпятил губу, изображая раздумья. Потом, чтобы усилить этот эффект, он стал потирать большим и указательным пальцами кончик носа и закрыл глаза. Это был наиболее отработанный со школьных лет вариант задумчивости, с таким лицом Вернер вспоминал доказательства теорем.

— Я поеду с тобой, — произнес он.

Это было весьма благородно со стороны человека, который боялся ступить на борт любой плавающей посудины любого размера.

— А Штиннес разрешит?

— Я окажусь там случайно. Скажем, что у тебя возникли проблемы с дорожной полицией. Скажем, что они потребовали нотариально оформленной доверенности со стороны владельца автомобиля. Здесь действительно такой закон. Скажем, что ты не смог достать другой машины и поэтому мне пришлось везти тебя.

— И он поверит в это?

— Он подумает, что полицейские хотели содрать с тебя — они вечно останавливают тут иностранцев и придираются к ним. И еще он подумает, что ты по своей тупости не мог сообразить, чего им от тебя надо.

— На какой день назначена встреча?

— На завтра. О'кей?

— Отлично.

— Рано утром, пойдет?

— Я уже сказал «о'кей», Вернер.

— Я должен позвонить ему и подтвердить.

— Как-нибудь условно?

— Он сказал, что я должен позвонить и сказать, поедет мой друг на рыбалку или нет.

— Хорошо. Меня мутит, когда начинаются всякие коды и тому подобное из-за ерунды. Московское кабинетное начальство так бы и поступило.

Вернер кивнул. Гитарист продолжал выводить хватающую за душу мелодию:

…Христос в небе над вершинами Кубилете.

Господи, успокой страждущих и верующих в тебя.

Христос в небе над вершинами Кубилете.

— Это очень популярная песня, — сказал Вернер. — Ты знаешь, что Кубилете — это горная гряда, похожая на стакан для игральных костей? Но почему жизнь ничего не стоит?

— Это значит, что жизнь — дешевая штука, — ответил я. — Песня говорит, что людей убивают ни за грош в этой части мира.

— Кстати, — вспомнил Вернер. — Если бы ты смог обеспечить нам билеты, как ты говорил, я был бы тебе очень благодарен.

— Конечно. Я имею право сам решить этот вопрос. Два билета первого класса Берлин — Мехико и обратно. Я дам тебе поручительство, которое примет любая крупная авиакомпания.

— Это было бы весьма кстати. Песо дешево, но все же перелет туда и обратно — дорогое удовольствие.

Глава 7

В деревню Сантьяго мы приехали еще затемно, но лунного света вполне хватало, чтобы сразу увидеть, что ворота во двор дома Бидермана заперты. Я заметил, что вместо распиленной цепи на ворота навесили новую. Мы нажали на кнопку переговорного устройства, но нам никто не ответил.

— Ну, если этот гад не появится… — И я со злостью ударил ногой по воротам.

— Спокойно, — попридержал меня Вернер. — Еще рано. Пойдем прогуляемся по бережку.

Мы оставили пикап Вернера у ворот и пошли полюбоваться океаном. Океан утих, но вблизи в рокоте прибоя чувствовалась его скрытая мощь. Волны накатывали на песок и разбивались на бесчисленные фосфоресцирующие искорки. Побережье было усеяно выброшенными океаном обломками досок, щепой, сучьями и ветками сломанных ветром деревьев.

К соленому запаху океана стал примешиваться запах костра. У самой кромки воды, там, где к берегу подходили маленькие джунгли, мы увидели мерцающий огонек пламени. Мы с Вернером подошли поближе и за большими камнями увидели у затухающего костра закутанных в одеяла людей.

Этот уголок побережья был укрыт от океанского шума скалами и растительностью, хотя шум прибоя доносился снизу, а легкое дуновение ветра приносило сюда мельчайшие капельки воды, которые оседали на стеклах моих очков.

У самого костра, прислонившись спиной к камню, сидел человек. Вспышки пламени освещали его бородатое лицо и волосы, собранные сзади в конский хвост. Это был крепкий, мускулистый молодой человек, темный от загара, одетый в плавки и майку с рукавами, маловатую для него. Он курил, не отрывая взгляда от огня. Похоже, он не видел нас, пока мы не очутились у него над головой.

— Вы кто? — окликнул он нас, чуть ли не взвизгнув: он явно нервничал.

— Мы тут рядом живем, — ответил я. — Вышли на рыбалку, катерок должен за нами прийти.

Со стороны одной из закутанных фигур доносился приглушенный одеялом звук, словно человек собирался то ли плакать, то ли петь.

— Перестань, Бетти, — подал голос бородач.

Но звук не прекратился, а перешел в ноющий, прорывающийся наружу — несмотря на все усилия сдержать его. Наконец стало очевидно, что это женские всхлипывания.

— Я сказал тебе: замолчи. Здесь посторонние люди. Постарайся опять заснуть.

Бородач глубоко затянулся сигаретой, и в воздухе повеяло сладковатым запахом марихуаны.

Плакавшая, до того лежавшая, села. Это была девушка лет восемнадцати, довольно симпатичная, если не считать прыщиков на лице — возрастных или вследствие плохого питания. У нее были коротко постриженные волосы — даже короче, чем у бородатого. Одеяло сползло с плеч, и я увидел, что до пояса на ней ничего не было, кроме лифчика. И еще я увидел, что она здорово обожглась на солнце. Она перестала всхлипывать и вытерла глаза руками.

— У вас нет сигареты? — обратилась она ко мне. — Только американской. — Я подошел и протянул ей пачку. — Две можно? — шепотом спросила она.

— Возьмите пачку, — ответил я, — я как раз собираюсь бросить.

Она тут же закурила и передала пачку бородатому, чтобы он вместо марихуаны покурил «Кэмел». Задвигались одна за другой и другие закутанные в одеяла фигуры. Похоже было, что они не спали и прислушивались к нашему разговору.

— Вы только что приехали? — задал я вопрос. — Я вроде не видел вас на прошлой неделе.

Бородач поразмыслил и решил, что надо ответить.

— Нас было семеро, четыре

Бородач потер руку пониже локтя, где даже на фоне загара выделялось пятно йода, которым был обработан сильный порез.

— А вы тут за последние несколько часов не видели случайно катера? — спросил я.

— А как же, — ответил бородатый. — Он стоит на якоре за мысом. Мы уже насмотрелись на него. Шикарная штука. Это вы на ней собираетесь на рыбалку? Он подходил тут к берегу, хотел пристать к причалу, там есть небольшой такой, но то ли прилив не подошел, то ли еще что — им пришлось спускать резиновую лодку, чтобы высадить пару человек.

Он повернул голову в сторону прибоя. Волны накатывали на берег, поблескивая, словно стальные полированные листы, и, теряя разгон, оседали на темный песок.

— А нам еще не приходилось его видеть. Говорите, хорош катерок? — поинтересовался я.

— Катерок! Это целый корабль. А что собираетесь ловить — марлин, парусника или еще что?

— Что попадется, — ответил я. — И что же, вы вот так все пешком и пешком?

— Нет, не только. Пару раз проехали на автобусе. Но от этого участка берега шоссе далеко, а нам нравится держаться поближе к океану. И покупаешься, и рыбы на еду наловишь — нам экономить надо. Только вот дорога здесь жуткая, последние миль пять нам здорово досталось.

Теперь уже было очевидно, что все проснулись, вся шестерка, но виду никто не подавал, все прислушивались к нашему разговору. Я заметил, что эта компания пыталась кое-как обустроить свой лагерь. Я насчитал семь рюкзаков, которые лежали на больших камнях и были закреплены — от крыс, обезьян. Кто-то пытался построить хижину из кокосовых пальм, какие наскоро, в качестве временного укрытия, делают местные жители. Но это только на первый взгляд кажется делом простым, так что их сооружение рассыпалось. Деревянный остов повалился с одной стороны, а рваные листья валялись по всему участку побережья. На кустах сохла выстиранная одежда: мужская майка с рукавами, джинсы и трусы. На дереве висел желтый пластмассовый кувшин, из которого, очевидно, они поливали себя водой. На земле валялись две искореженные алюминиевые тарелки.

— Кто-то пытался съесть тарелки, — заметил я вслух.

— А, это мы пытались без лопаты докопаться до воды, — разъяснил все тот же бородатый. — Тут трудно копать. И воды нет. Завтра подадимся отсюда.

— А как же вы собираетесь встретиться с вашим товарищем? — поинтересовался я.

Парень посмотрел на меня долгим взглядом, давая понять, что я задаю слишком много вопросов, но все же ответил:

— Тео решил двинуть домой. А рюкзак оставил нам. Не захотел идти до самого Акапулько.

— Ему и непросто было бы, — предположил я.

— О, эта манзанилла — от нее горит все внутри, жуткая штука.

— Ладно, и мне надо быть поосторожнее с ней.

— Да, обязательно, — сказал парень.

Прибрежные скалы были вулканическими, все в ячейках, будто выщербленные передние зубы. Вода клокотала, булькала и шипела в них, разлетаясь на капли, а потом отступала обратно, на острые черные коренные.

— Спасибо за сигареты, — тихо поблагодарила нас девушка, когда мы стали уходить.

Рядом с ней сидела еще одна девушка. Та, увидев, что мы уходим, обняла свою подругу и сказала ей:

— Постарайся заснуть, Бетти. Нам завтра идти.

Мы с Вернером прогулочным шагом пошли вдоль берега, потом вернулись к пикапу и забрались в кабину. У этой машины были оба моста ведущими, и последнюю часть пути мы проделали на ней без особых затруднений. Эту машину Вернер позаимствовал. У него вообще была поразительная способность доставать что угодно, когда угодно и где угодно. Я и не спрашивал, откуда у него машина.

Вернер взглянул на часы.

— Штиннес должен быть здесь с минуты на минуту, — сказал он.

— Такие люди обычно приходят пораньше.

— Если у тебя какие-то сомнения…

— Нет, подождем.

— А ты не спрашивал себя, что это за люди на берегу? Ты думаешь, это хиппи?

— До сих пор думаю об этом.

Вкус соли во рту не проходил. Еще раз пришлось протереть запотевшие очки.

— Из-за чего плакала та девица? — подумал вслух Вернер. — Ты об этом тоже думаешь?

— Я представляю, как милю за милей эта шестерка тащится с рюкзаками за спиной, как они продираются сквозь кустарник, а рюкзаков семь.

— Один принадлежит парню, который пошел искать больницу. Я тебе скажу — тут ерунда какая-то.

— Чтобы этот приболевший бросил свой рюкзак? Для него это все равно что расстаться с состоянием.

— Пожалуй, — задумчиво согласился Вернер.

— И теперь остальные шестеро тащат его рюкзак? Каким образом, Вернер? Надо еще и сквозь кусты продираться. И как тащить два рюкзака сразу? Ты возьми как-нибудь попробуй на досуге.

— И что ты хочешь сказать?

— Если этим ребятам надо тащить этот рюкзак, то они возьмут и разделят его между собой. А скорее всего, судя по ним, они продали бы его в первой же деревне, а на эти деньги купили бы себе курева или еще чего.

— А у того парня — сильный порез на руке, — поделился увиденным Вернер.

— Очень сильный, и причем в характерном месте: на левой руке ниже локтя. И на ладони — тоже порезы. Может быть, есть и другие — под майкой с чужого плеча. А эта девушка — она так рыдала. Так плачут с большого горя. А другая еще успокаивала ее.

— И кто-то устраивал душ под деревом…

— Да, и целый комплект одежды выстиран, — добавил я. — Четверо парней, трое девиц каждую ночь спят на пляже — тут без неприятностей не обойтись.

— И зачем рыть землю, искать воду? В деревне же есть вода, — продолжал Вернер.

— Конечно. И Бидерман не стал бы строиться здесь, если бы вначале не нашел воду.

— Если наши рассуждения верны, то нам надо сообщить в полицию, — предложил Вернер.

— Да, обязательно, — поддержал его я. — Это как раз то, чего нам не хватает: чтобы местная полиция продержала нас тут всю ночь и допрашивала, а потом они взялись бы и за Штиннеса с Бидерманом. Нет более верного шанса помешать вербовке Штиннеса, чем втянуть его в

— Но мне не по себе от одной мысли, что мы оставим это дело так, — расстроенно произнес Вернер.

— Вернер, ты иногда удивляешь меня.

Вернер ничего на это не ответил. Он надулся, считая, что прав. Мне это было знакомо и раньше. По его мнению, я должен был сообщить о своих подозрениях в полицию. В данный момент, я был убежден, он составлял лекцию, которая будет мне потом прочитана, как только он ее составит и пригладит. Мы сидели в машине, смотрели, как светлеет небо на востоке, и были заняты каждый своими мыслями, пока полчаса спустя не увидели прыгающие по дороге огни двух автомобилей, направляющихся в нашу сторону.

В одном был Штиннес, в другом — Пауль Бидерман. На последнем повороте дороги одна из машин застряла. Пробурчав что-то похожее на приветствие, Бидерман пошел открывать ворота, и вскоре мы въехали во двор.

— Извините, что ворота оказались закрытыми, — сказал Бидерман. Обошлось без официальных представлений — будто этой встречи, по молчаливому согласию сторон, на самом деле как бы и не было. — Прислуга, видно, забыла, что ей было сказано.

Прислугой оказались мужчина и мальчик, которые, судя по их обуви, совсем недавно пришли сюда той же дорогой, что и я в свой первый визит сюда. Они подали нам по чашке приторного кофе, который делают из обсахаренных кофейных бобов — мексиканцы очень любят такой кофе. Оба были в клетчатых рубашках и джинсах. Младший был почти ребенком. Мне подумалось, что они же составляют и «команду» катера. К Бидерману они относились с явным почтением, которое могло быть следствием его репутации пьяного дебошира. Но сейчас Бидерман был трезв и собран. Мы вчетвером стояли во дворе дома и смотрели на разгорающуюся зарю и на катер футов в сорок длиной, который стоял на якоре в сотне метров от берега.

Я воспользовался моментом и посмотрел на Штиннеса. Полагаю, что и он не упускал случая присмотреться ко мне. Только благодаря своему превосходному немецкому вкупе с берлинским акцентом он мог быть ошибочно принят за жителя Берлина. Его худощавая, жилистая фигура плюс типично славянское лицо легко встретить на московских улицах. Он снял соломенную шляпу и обнажил свой высокий лоб и голову, форма которой отчетливо угадывалась под редеющими волосами. Штиннес носил маленькие круглые очки в позолоченной оправе, но сейчас он снял очки и, протирая их, огляделся вокруг. Кожа на подбородке, с которого он сбрил свою маленькую бородку, от пребывания в солнечной стране потемнела, но в целом имела желтоватый оттенок, и ей явно не хватало пигментации, чтобы приобрести ровный загар. Под мексиканским солнцем его скулы и нос приобрели желтовато-коричневый цвет, какой имеют пальцы у завзятого курильщика. Его хлопчатобумажный костюм — светлый, почти белый — не очень шел ему и к тому же помялся после долгой езды. У Штиннеса были очень быстрые и умные глаза и твердая уверенность в себе, что делает человека привлекательным в глазах других людей.

— Давайте за дело, — нетерпеливо заговорил Бидерман. Он сильно нервничал. Он, кажется, дал себе зарок не встречаться со мной взглядом. — Бросьте вы ваш кофе, Педро с сыном сделают вам на борту еще, если захотите. На катере все будет.

Он суетился вокруг нас, как гид вокруг туристов, ведя нас к причалу. То он предупреждал нас о ступеньках, то чтобы не влезли в грязь и не поскользнулись на мокрых досках. Я посмотрел в ту сторону, где расположились хиппи, но это было далеко, к тому же они укрылись за скалами. Краем глаза я взглянул назад. Штиннес шел прямо за мной, с преувеличенной осторожностью спускаясь по ступенькам. В соломенной шляпе, старомодных очках и помятом костюме он напоминал мне чеховского персонажа. Не того растерянного и добродушного со сцен западных театров, а сухого и неприятного «классового врага» в изображении советских театров.

Желтоватый свет солнца проступал сквозь утренний туман, как теплое сливочное масло начинает образовывать пятно на мягкой оберточной бумаге. Никто и словом не обмолвился насчет того, почему здесь Вернер, а я был благодарен ему за то, что он со мной. Задумали они что плохое или не задумали — одной жертвой больше, одной меньше…

Катер назывался «Maelstrom» и принадлежал к той категории плавсредств, которую любят все современные Паули Бидерманы. Для своего класса это было судно с довольно высокими бортами и надстройками, что делало удобным наблюдение за морем. На корме под тентом в большом «зубоврачебном» кресле сидел человек и ловил рыбу. Каюта была отделана дорогим шпоном, оборудована стереосистемой, здесь стоял большой телевизор, бар со спиртным, холодильник. Из каюты по ступенькам мы поднялись на «мостик» — застекленную по окружности ходовую рубку с крутящимся креслом посредине. Отсюда перед капитаном открывался прекрасный панорамный обзор. Я увидел здесь морскую фуражку с вышитым золотом словом «капитан» поверх скрещенных якорей. Но мексиканец Педро не пользовался фуражкой, иначе она давно бы испачкалась от его длинных неопрятных волос. Он сидел у приборного пульта, опираясь на штурвал, и был похож на шофера-дальнорейсовика, ожидающего погрузки у ворот склада. В руках Педро держал незажженную дешевую сигару и перебирал ее пальцами. За солнечным козырьком рубки у него был прилажен дешевый транзисторный приемник, настроенный на местную станцию, которая передавала только мексиканскую музыку. Педро убавил громкость, чтобы музыка не мешала в каюте.

Мощный двигатель гудел на такой низкой ноте и так тихо, что его работа прежде всего воспринималась не на слух, а через вибрацию, которую я ощущал ногами. Штиннес оглядел катер без всяких признаков восхищения или удовольствия. Полагаю, он увидел здесь то, что ненавидит всякий коммунист. Даже бывший фашист вроде меня находил все это чересчур богатым.

— А теперь не хотите ли выпить? — предложил Бидерман, и в его голосе заиграли нотки радушного хозяина. Он отпер бар и выставил перед нами несколько бутылок разных напитков. — Виски шотландское. Коньяк. Английский джин. — Перечисляя напитки, он поднял еще одну бутылку. — «Роберт Браун» — мексиканское виски. Если не пили — стоит попробовать для разнообразия.

Штиннес прошелся по каюте и очень тихо сказал, обращаясь к Бидерману:

— Пауль, хорошо, если бы ты забрал с собой мистера Фолькмана. А если Педро покажет мне, как управлять катером, то я вполне справлюсь с ним.

Вот она, типичная уловка КГБ, — и заранее задумано, и вроде как экспромт, хотя эти люди были отнюдь не мастерами экспромта, они вполне обходились без него.

Пауль

— Да, конечно, если ты так хочешь.

— Да, я так хочу, — подтвердил Штиннес.

Сняв соломенную шляпу, он пригладил ладонью редеющие волосы.

— Педро и его парня я тоже заберу. Или ты хочешь, чтобы они остались с вами? — Не удостоившись ответа Штиннеса, он нервно улыбнулся и встал. — Педро, покажи сеньору Штиннесу, как управлять катером.

Я сидел в дальнем конце каюты, внимательно наблюдая за Бидерманом. То ли он боялся Штиннеса, то ли это была хорошо отрепетированная игра. Вернер тоже наблюдал за этой сценой. Он сидел в кресле в своем обычном положении: сгорбившись и полуприкрыв глаза. Все правильно, Вернер оставался Вернером: ему надо было знать обо всем, что вокруг него происходит, и строить предположения по поводу того, о чем он не имел представления. Из Вернера получился бы хороший репортер, который ведет свою колонку сплетен, вот только в сроки он часто не укладывался бы.

Штиннес взглянул на меня, и хотя выражение лица у него не изменилось, он явно ждал, чтобы я кивнул ему в знак одобрения его распоряжений, прежде чем он поднимется в ходовую рубку — принять катер под свою команду.

— И, Пауль, — добавил Штиннес, — ничего спиртного. Нам лучше поговорить на свежую голову.

— Да, конечно, — торопливо согласился Бидерман. — Я просто думал, что вдруг кто-нибудь…

— Лучше запри это дело, — продолжал Штиннес. — Забирай мистера Фолькмана к себе домой, и попейте кофейку.

— Все не запирай, — подал я голос, — оставь что-нибудь, хорошо?

Я налил себе хорошую дозу виски из бутылки, которую оставил Бидерман, и стал пить его неразбавленным. Я опасаюсь пить воду повсюду, кроме Шотландии. А в Шотландии я ни разу не был.

Послышалось завывание электромотора: это мы снимались с якоря. Я почувствовал, как катер потащило на волне. Через иллюминатор я увидел резиновую лодку, а в ней — Вернера, Пауля Бидермана и двух мексиканцев, возвращающихся на причал. Лодку подбрасывало на волне, и я подумал, как-то себя чувствует сейчас Вернер, который терпеть не мог моря в любом виде. Так что его поездка со мной была действительно проявлением настоящей дружбы.

Дрожь пробежала по корпусу катера: это Штиннес из ходовой рубки прибавил машине обороты, и винты заработали с нагрузкой. Шум волн, бьющих о борт, сменился плеском воды, бегущей вдоль бортов. По отделанной дорогим шпоном переборке пробежал солнечный зайчик: Штиннес резко повернул штурвал и направил катер в открытое море.

Я не стал мешать Штиннесу баловаться управлением катером, а сидел и попивал виски и размышлял, что я, собственно, делаю на этом плавучем «кадиллаке» в это время ураганов на море и с майором КГБ на борту, который взял на себя управление катером. Через пару минут он крутанул штурвал и произвел манипуляцию скоростью, отчего катер черпнул воды, обрушившейся на палубу, и накренился так, что зеленая вода океана ударила в иллюминатор и в каюте потемнело, но Штиннес переложил штурвал, на сей раз более плавно. Это он учился, и в течение нескольких минут его лучше было не трогать.

Я и не мешал ему — как мне показалось, довольно долго. Когда я встал и прошел по каюте, чтобы вторично налить себе виски, мне пришлось широко ставить ноги, потому что катер качало. Мы достигли места, где холодное экваториальное течение Тихого океана соприкасалось с очень теплым летним прибрежным течением. Крепко держа в руках виски, я поднялся по трапу в ходовую рубку. Солнце находилось по другую сторону от Штиннеса, и на месте его редких волос образовался светящийся ореол, а белый хлопчатобумажный пиджак Штиннеса по линии силуэта отливал золотом. Из пластмассового транзистора приглушенно доносилась мексиканская музыка.

— Предположим, что я принял ваше предложение всерьез, — такими словами Штиннес приветствовал мое появление на мостике. — Предположим, что я скажу «да, я согласен бежать». Может, это своего рода шутка? Или вы действительно имеете полномочия на переговоры?

— Куда мы идем? — с некоторой тревогой спросил я. — Уже берега не видно. — Мне пришлось чуть ли не кричать, чтобы меня было слышно за шумом волн и музыкой из радиоприемника.

— Я знаю, что делаю, — ответил Штиннес. — У Бидермана тут есть и радиолокатор, и гидролокатор, и эхолот, и все прочее.

— А если мы ко дну пойдем — у него на этот счет что-нибудь есть? — поинтересовался я.

— Фолькман говорил, что у вас есть деловое предложение, — перешел на главную тему Штиннес. Посмотрев на приборы, он постучал костяшками пальцев по барометру.

— Вы не можете жить без мексиканских песен или ждете штормового предупреждения? — спросил я. Штиннес убавил звук до минимума, и приемник стал почти не слышен за шумом ветра и мерным рокотом работающей машины. — У нас все готово, мы ждем вас.

— Почему именно меня? — спросил он.

Я и себя спрашивал об этом, но ответа не находил.

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил я.

— Вас не посылали бы за океан, если бы ваше руководство не имело определенных мотивов, причем основательных.

О Дики Крайере он не упомянул, отметил про себя я. Значит ли это, что он не знает о Дики? Если так, то это на пользу.

— Я приехал сюда по другим делам.

Он взглянул на меня. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я понял, что он мне не поверил. Он относился ко мне сейчас с подозрением — я на его месте вел бы себя так же. В такой ситуации не до полумер, надо действовать с предельным напряжением, чтобы добиться своего. Штиннес во многом схож со мной — такой же старый и очень циничный, и клюнуть он может только на невинную искренность или более прожженный цинизм, чем его собственный.

— Вы давно на прицеле, — сообщил я ему. — В Лондоне вас считают весьма нерядовым сотрудником разведки противника.

Солнце поднялось и засветило ярче. В его очках я увидел отражение освещенной солнечными лучами приборной доски.

— Да-а?

В его голосе я не уловил эмоций, но мне показалось, что он поверил мне и что он горд тем, как его оценивают в Лондоне. Вот так с ним скорее всего и надо. Тут как в любви. Штиннес достиг того опасного возраста, когда мужчина способен клюнуть на невинную девочку или развратную девицу, причем в арсенале той и другой должна быть лесть.

— Лондонская служба безопасности такая, — объяснял я. — Понадобится им кто-нибудь — и все сразу забегали, засуетились. Терпеть не могу подобной работы.

— Я хочу, чтобы в ваших шифротелеграммах об этом не было ни слова, — потребовал Штиннес. — Особенно

Важно, чтобы он не думал, что слишком нужен Лондону. Если Штиннес скажет «нет», то его можно будет и выкрасть, но нужно, чтобы он не был подготовлен к такому обороту. Нельзя показывать нашего повышенного интереса к нему.

— Надо действовать быстро, — продолжал я. — Если мы за неделю или около того ничего не решим, то в Лондоне могут утратить интерес и забросить эту идею. Они такие.

День вошел в свои права. Солнечные лучи еще пробивались через легкую дымку, но на небе не было ни облачка. Предстоял очень жаркий день. Дул ветер узлов в восемь — десять, так что то тут, то там вырастали волны и ломались, образуя белые барашки. В западной стороне на горизонте маячило два судна. Я взглянул на компас. Неужели Штиннес готовит мне пакость? Не русские ли это траулеры, которые ждут, когда меня передадут к ним на борт? А там, опираясь на поручни, стоит и смотрит вдаль бригада специалистов по допросам из КГБ. Возможно, в этот момент Штиннес прочел, что происходит у меня в голове, потому что плавно переложил руль на юг. Когда курс поменялся, особенно большая волна обрушилась на нос катера и разлетелась на мелкие брызги, отчего я почувствовал ее запах и вкус.

— У вас там не дураки сидят, Сэмсон… Это ваша настоящая фамилия — Сэмсон?

— Настоящая. А чем они не дураки?

Штиннес грустно улыбнулся.

— Мне сорок, а я все майор. На полковника у меня слабые шансы. Я не вундеркинд, Сэмсон. Я не закончу карьеру генералом, начальником какого-нибудь отдела с огромным кабинетом в Москве, большой машиной и личным шофером, который каждый вечер будет отвозить меня домой. Это я и сам начал понимать.

— Я думал, вам нравится в Берлине, — высказал я предположение.

— Я слишком долго там просидел, хватит с меня Берлина. Надоело жить в нашем несчастном домишке и смотреть по западногерманскому телевидению рекламу всяких вещей, которые моя жена хотела бы, но не может купить.

Новая волна обрушилась на палубу катера. Штиннес сбросил обороты до такой степени, чтобы катер сохранял способность преодолевать сопротивление волн. Катер скользил с волны на волну, то возносясь, то падая, и мне пришлось держаться за поручни, чтобы устоять.

— Хочу развестись, — добавил Штиннес, взявшись в тот же момент за ручки управления катером, так что его слова показались театральной репликой в сторону, лишенной особого значения. — Про это Лондон, думаю, не знал?

— Нет, — ответил я.

— Ну конечно нет. Даже наши не знают. Начальство не любит разводов… Это называют «ненормальными отношениями в семье». Когда нелады в семье — детей бьют, жену бьют, имеют любовницу, пьянствуют, — все это называют «ненормальными отношениями в семье». Это серьезное пятно. Следствием этого бывают долгие беспрерывные беседы с офицерами, которым поручают разобраться с твоим делом. Иногда потом посылают на курсы «подготовки руководящего состава», где человек проходит политическую подготовку, физическую. И жены офицеров КГБ тоже находятся в зависимости от этого ведомства, Сэмсон.

— Не люблю физической подготовки, — сказал я.

Возможно, в Лондоне и не дураки, размышлял я. Возможно, там знали. Поэтому, может быть, и заторопились. Интересно, Дики сказали об этом или нет? Мне было также интересно, сколько же пятен — из перечисленных — на счету Штиннеса. Детей не бьет, жену — возможно, любовница весьма вероятна. Он относился к категории мужчин, которые привлекают к себе внимание некоторых женщин. Я взглянул на его лицо, свидетельствующее о его твердости, непреклонности, гладкое, как у вырезанного из кости нэцкэ[22], прошедшее через руки нескольких поколений коллекционеров и потемневшее, как слоновая кость, которая долго хранилась в темном месте.

— Такая физическая подготовка вам точно не понравилась бы, — продолжал рассказывать Штиннес. — Школа КГБ находится на острове Сахалин, это в Охотском море, в сотне миль от ближайшего города. Я ездил туда однажды, когда был молодым лейтенантом. Мы вдвоем, при оружии, сопровождали туда одного капитана из нашего подразделения. Это было в сентябре шестьдесят четвертого года. Капитана послали в школу на четыре месяца. За то, что однажды вечером, крепко выпив, он в большой офицерской компании сказал, что Никита Хрущев — никудышный премьер-министр и что он, конечно, не должен занимать пост первого секретаря компартии. Скучное это место, Сэмсон. Я пробыл там только пару часов — и то с меня хватило. Нетопленные комнаты, в душе — только холодная вода, «курсанты» все делают бегом, только персоналу разрешается ходить шагом. Нам с вами это местечко не подошло бы. Самое смешное в том, что через несколько недель про Хрущева было сказано куда в более жестких выражениях, его убрали и поставили Брежнева. — Штиннес грустно усмехнулся. — Но капитана не освободили, он отбыл там весь срок… То есть прошел весь курс подготовки. Нет, я туда не хотел бы.

— Что ж, такая штука — серьезный аргумент в пользу супружеской верности, — заметил я.

— Да, официально я на развод не подавал, я только подумывал об этом. Но все знают, что я не в ладах со своей женой, Инге. Она мне надоела, я ей надоел, и надо расходиться, пока мы вконец не стали противны друг другу. Вы меня понимаете?

Он взглянул мне в глаза. Оба мы знали, что произошло с моей женой: она стала его начальником. И не похоже было, чтобы он относился к числу мужчин, которым нравилось бы работать под началом женщины. Интересно, не кроется ли что-то и в этом?

— А у вас есть еще дети? — спросил я.

— Нет, только парень, ему восемнадцать. Он в таком возрасте, когда человек понимает, что его отец оказался недостойным его прежнего уважения. Вначале это меня взбесило, потом мне стало просто досадно. Теперь я смотрю на это как на естественный процесс роста парня.

— Вы женаты на немке, — сказал я.

— Я страдал от одиночества. Инге была лишь несколькими месяцами моложе меня. Вы знаете, какого рода особыми магическими свойствами обладают берлинские девушки. Солнце, крепкое пиво, короткие юбки, долгие свободные вечера, катание под парусом по Мугельзее. Не надо было позволять себе этого.

Штиннес горько усмехнулся, словно продолжал любить ее и терзался этим.

— Если вы перейдете на Запад, то все ваши проблемы решатся сами собой, — заметил я ему.

Мне не хотелось торопить его, спешка могла привести к тому, что он изменил бы свое мнение. Может, он перейдет к нам, может, он дурачит меня, но я точно знал, что надо давить на него в одном направлении. Я знал, какие

— Какое заманчивое предложение. Ну разве можно устоять перед перспективой будущего без проблем?!

— Вот такая ждет вас жизнь, — в тон ему произнес я. Мне на миг осточертело уговаривать его, но мой профессионализм тут же взял верх над раздражительностью. Мне поручено завербовать Эриха Штиннеса, и я должен все сделать ради выполнения этой задачи. — А скажете «нет» — и я сомневаюсь, что Лондон еще раз подойдет к вам с таким предложением. Теперь или никогда.

— Отлично, — произнес Штиннес. — Сообщите своим в посольстве, что я сказал «нет». Я хочу, чтобы отсюда по вашей обычной связи ушла телеграмма такого содержания.

Я кивнул и постарался при этом скрыть свое изумление по поводу того, что русские раскололи наши шифры. На будущее надо сделать так, чтобы все важные сообщения шли в Лондон через Вашингтон с использованием специальных шифровальных машин Управления национальной безопасности США.

Он дождался, пока я не промычал в знак согласия. Штиннес понимал, что сейчас сообщил нам важную разведывательную информацию.

— Я сообщу о подходе ко мне с вербовочным предложением. Вашего имени называть не буду, Сэмсон. Я напишу так, что в Москве подумают, будто ко мне подходил третьеразрядный местный агент, который хотел сделать на мне имя. Но когда вы поедете в Лондон, то скажете начальству, что сделка состоялась.

— А как со сроками?

— Мне надо кое-что сделать. Месяца хватит.

— Хорошо, — согласился я. Ему понадобится поработать с какими-нибудь секретными бумагами, чтобы было с чем приходить. Нужно какое-то время на жену, в последний раз поговорить с сыном, пообедать с семьей, выпить с секретаршей, провести вечер со старыми друзьями. Ему захочется всех их запечатлеть в своей памяти. — Это мне понятно.

Мне стало припекать руку. Солнце светило теперь с правого борта. Я и не заметил, как Штиннес незаметными движениями штурвала положил катер на обратный курс. Вот она, его профессиональная привычка делать все тайком. Мне даже стало не по себе.

— Мое начальство в Лондоне будет проявлять нетерпение, — предупредил я.

— Знаем мы это кабинетное начальство, и вы и я. Постарайтесь успокоить их, говорите, что, мол, вот-вот.

— Постараюсь, — пообещал я. — Но вы принесите что-нибудь с собой.

— Я не новичок, Сэмсон. Для этого мне и понадобится месяц.

Он достал из верхнего кармана пиджака маленькую черную сигару и медленно раскурил ее, а когда она разгорелась, взял ее в руки и кивнул, словно соглашаясь с собой.

Если бы он действительно собирался переходить к нам, он уже набрал бы гору секретных документов и припрятал бы их где-нибудь. Скажем, в подвале какого-нибудь швейцарского банка. Надо быть дураком, чтобы переходить на нашу сторону с пустыми руками, а Штиннес был явно не дурак.

— И какого рода материалы вам нужны? — спросил он.

— Наши хотели бы получить данные об агентурной сети, — ответил я.

Он немного подумал.

— Это Лондон так говорит?

— Это я так говорю. Вы и сами знаете, как им это нужно. Будь я у вас в Москве, вы захотели бы получить от меня то же самое.

— Это верно.

— Хочу дать вам один маленький совет, — доверительным тоном обратился я к Штиннесу. — Не предупреждайте свою агентуру и не приходите потом к нам со списком лиц, которые не оставили своих адресов. Этим вы приведете всех в очень дурное расположение духа, и про вас станут думать, что вы по-прежнему находитесь на содержании Москвы. Вы меня понимаете?

Он выпустил облако ядовитого дыма.

— С вами работать, Сэмсон, — одно удовольствие. Вы все разложили по полочкам.

— И с вашей стороны я хочу, чтобы все было ясно. Если вы попытаетесь водить меня за нос и выкидывать всякие номера, вам от меня не поздоровится.

Глава 8

Наступил полдень. Мы прождали уже три часа, а наш самолет все не прилетал. Другие рейсы тоже откладывались. Согласно официальным разъяснениям — из-за ураганов. Аэропорт Мехико был битком набит людьми. Здесь женщины-индианки сидели в обнимку со своими мешками, рок-музыканты в раззолоченных костюмах не спускали глаз со своих усилителей. Все как-то приспособились к бесконечному откладыванию рейсов: матери кормили грудью младенцев, ребятишки носились по залу на роликовых коньках, продавец ковров, согнувшийся под тяжестью ноши, нет-нет да сбывал штуку-другую своего товара пленникам аэропорта, с решительным видом передвигались по залу гиды, зевали члены экипажей, храпели туристы, истершие ноги от беготни по городу, молились и перебирали четки монахини, высокий негр, держа в руке «сони-уокман», покачивался в такт музыке, шведские школьники проигрывали в игровых автоматах оставшиеся песо.

Дики Крайер набрал багажа сверх допустимой нормы, да еще при нем было несколько упаковок дешевых декоративных оловянных масок, которые он непременно хотел взять в салон самолета. Со своего места я хорошо видел, что Дики сосредоточил все свое очарование на девушке за регистрационным столом. Нормальных мест в зале не было, и я устроился на одном из чемоданов Дики. Тот вовсю жестикулировал, доказывая что-то девушке, и время от времени проводил пятерней по своим курчавым волосам. Он всегда так делал, когда испытывал смущение. Наблюдая за Дики, я вел беседу с Вернером.

— Не доверяй ему, — сказал Вернер.

— Кому, Дики? Будь спокоен, не буду.

— Ты знаешь, кого я имею в виду, — продолжал Вернер. — Не верь Штиннесу.

Вернер сидел на другом чемодане из богатого багажа Дики. На нем была сейчас guyavera, традиционная мексиканская рубашка со множеством складок и пуговиц, полотняные брюки и дорогие на вид ботинки из хорошей кожи с дырочками для прохлады. Хоть Вернер и жаловался на жару и влажность в Мексике, здешний климат, похоже, подходил ему. Если судить по его внешности, к нему легко приставал загар и под мексиканским солнцем он чувствовал себя комфортнее, чем, насколько я помню, под европейским.

— А что тут можно потерять? — сказал я в ответ.

— Кто — потерять? Ты имеешь в виду Лондон? Или себя?

— Я делаю только то, чего хочет от меня Лондон, Вернер… «Их дело — не судить, их дело — не рядить, а голову сложить». Ты же знаешь, какой работы ждет от нас Лондон.

— Да, — ответил Вернер, с которым я уже не первый раз говорил на эту тему, — голову сложить всегда легче, чем судить и рядить.

— У меня нет ни веры, ни недоверия к нему, — сказал я, отвечая на предупреждение Вернера. — Наплевать мне на него. Я не завидую, что у

— Такая игра, — ответил Вернер. Оба мы сидели прислонясь спиной к стене и держа в руках пластиковые стаканчики с жидким и чуть теплым кофе. — Тут дело не в добродетели и зле, заслугах и воздаянии… Это игра. Сам знаешь, Берни.

— И что — Штиннес умеет играть в эту игру лучше нас?

— Эта игра не требует умения, — ответил Вернер, — она основана на везении.

— И даже когда жульничаешь, никакой огонек или надпись не загорается, да?

— Штиннес не жульничает. Он просто подвернулся. Он ведь не предлагал себя Лондону.

— Что ты о нем думаешь, Вернер?

— Это карьерный[23] офицер КГБ. Мы с тобой миллион таких перевидали. Для меня в нем нет ничего загадочного, Берни. А учитывая, что ты не доверяешь ему, для тебя он тоже не загадка.

— Он мало о чем спрашивал, — поделился я с Вернером своими наблюдениями. — Ведь Штиннес не задал мне ни одного мало-мальски важного вопроса. У меня на его месте нашелся бы не один вопрос.

— Штиннес — робот, — высказал свое мнение Вернер. — Ты что, ожидал, что он затеет с тобой политическую дискуссию? Думал, что начнет спорить о «третьем мире», брошенном Западом на произвол судьбы?

— Вообще-то я ждал спора, — признался я.

— Да, для такой дискуссии лучше Мексики места не найти, — ударился в размышления Вернер. — Если и была страна, балансировавшая на грани революции, то это Мексика. Оглядись вокруг: две трети населения Мексики — около пятидесяти миллионов человек — существуют под страхом голодной смерти. Ты видел campesinos[24], которые пытаются что-то вырастить на вулканическом пепле и камнях и привозят на рынок полдюжины луковиц или такое же мизерное количество чего-то другого, и без слез на это смотреть невозможно. Ты видел, в каких трущобах здесь живут, такого нигде в мире не увидишь. Четверо из десяти мексиканцев совсем не видят молока, двое из десяти никогда не едят мяса, яиц или хлеба. А мексиканское правительство выделяет деньги на закупки кока-колы. Официальное объяснение этому — кока-кола, мол, питательна. — Вернер сделал глоток невкусного кофе. — Теперь, когда МВФ[25] заставил Мексику девальвировать песо, крупные американские компании — типа «Ксерокса» или «Шератона» — получают возможность строить здесь за бесценок фабрики и отели, а потом грести с клиентуры твердую валюту. Инфляция растет, безработица становится все выше, налоги растут, цены растут, а зарплата снижается. Как бы ты жил, будь ты мексиканцем?

Вернер выступил передо мной с целой речью.

— Это Штиннес так говорил? — спросил я.

— Ты что, не слышал, что я тебе сказал? Штиннес — карьерный офицер КГБ. Плевать ему на мексиканцев и их проблемы, если это никак не связано с его личными перспективами. Однажды вечером в клубе я попытался заговорить с ним на эти темы. Штиннес ничего не знает о Мексике. Он даже не ходит на регулярные информации, которые все восточноевропейские дипломатические представительства устраивают для своих сотрудников.

— Почему? — спросил я.

— Почему? — с раздражением повторил мой вопрос Вернер, думая, что мне хочется переменить тему. — А я откуда знаю?

— А ты подумай, Вернер. Это прежде всего доказывает, что он приехал сюда в срочном порядке. Зная КГБ, можно сказать, что они хотя бы здесь, в Мехико, устроили бы ему соответствующую политическую подготовку.

Вернер заерзал на чемодане Дики и стал осматриваться, нет ли где места поудобнее, но ничего не нашел. Народу в зале только прибавлялось. Появилась большая группа молодежи с ярко-оранжевыми рюкзаками, надписи на которых свидетельствовали, что это хор из Новой Зеландии. Они расселись вдоль коридора. Чего я боялся, так это что они начнут петь.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Вернер.

— Да, я прав, — повторил я его слова. — И я тебе еще кое-что скажу. Полное отсутствие политической подготовки к поездке сюда наводит меня на мысль, что Штиннес приехал сюда не на связь с агентурой в Калифорнии и не смотреть за тем, как Бидерман переправляет деньги Москвы местным организациям.

— Не тяни, говори, — утомленным голосом произнес Вернер.

— Я и сам не нашел ответа, Вернер. Сам не знаю, что Штиннес делает здесь. Даже не знаю, что я сам тут делаю. Опознать Штиннеса могли бы и без меня.

— Лондон послал тебя не для того, чтобы ты опознал Штиннеса, а для того, чтобы Штиннес опознал тебя, — сказал Вернер.

— Не говори анаграммами, будь со мной попроще.

— Какая, по-твоему, первая мысль пришла ему в голову, когда я стал говорить с ним о современных холодильниках, видео и ускорении, которое развивает с места «Порше-924-турбо»?

— О ловушке?

— Да, конечно. Он испугался, что я от КГБ и хочу набрать доказательств, которых хватило бы, чтобы сослать его в штрафной батальон в Сибирь на двадцать лет.

— Хм. Да, но обо мне-то он наверняка знает, что я сотрудник СИС, из Лондона, я же был у него под арестом в Восточном Берлине. Полагаю, что ты прав, Вернер. Думаю, что Брет обо всем этом подумал, — предположил я.

— Брет Ранселер? Да, в Центре это самый большой дока. И в данный момент он вовсю старается доказать, что нужен службе.

— Дики боится, что Брет сядет на Германию, — сообщил я Вернеру.

— Stuhlpolonaise[26], — вставил Вернер.

— Вот именно. Музыкальные стулья. — Употребленное Вернером немецкое слово живо вызвало в воображении чопорные любезности и в медленном променаде движущиеся пары и напомнило мне обстановку в нашем лондонском ведомстве накануне большой перетряски. — И Брет отослал Дики за четыре тысячи миль от единственного стула, а Дики хочет поскорее вернуться, пока музыка не перестала играть и стул не заняли.

— Но он хотел бы вернуться с хорошими результатами, — резонно предположил Вернер.

— Молодец, соображаешь, — восхитился я Вернером. От внимания этого человека мало что ускользнет. — Ну и вот Брет придумал головоломку, которая поставила в тупик даже Дики. Если Дики убьет тут уйму времени и заполучит все-таки Штиннеса, Брет первым поздравит его и пошлет куда-нибудь с новым заданием. Но если Дики приедет с пустыми руками, то найдется кому сказать, что Дики не годится для этой работы.

— Но и ты тоже возвращаешься, — заметил мне Вернер.

Он окинул взглядом забитый людьми зал. На взлетной полосе жизнь замерла, обычный пополуденный ливень был в самом разгаре. Не похоже, чтобы кто-то куда-то собирался лететь.

— Я теперь человек

— Скотина твой Дики, — возмутился Вернер.

— Скажи что-нибудь поновей.

— А если со Штиннесом сорвется, то Дики скажет, что это ты испортил все дело.

— Ну, Вернер, ты у меня выбился в отличники. Хватаешь на лету.

— Но я думаю, что шанс заполучить Штиннеса невелик.

— Почему? — спросил я. Я тоже так считал, но мне интересно было послушать, что скажет Вернер.

— Он пока боится. Если бы Штиннес действительно поверил тебе, он не говорил бы, чтобы ты послал в Лондон отрицательный ответ, а попросил бы написать нечто более приятное для тебя.

— Только не говори Дики, что я рассказал тебе насчет засвеченных шифров, — предупредил я. — Дики скажет, что это нарушение конспирации.

— А это и есть нарушение, — сказал Вернер. — Строго говоря, ты не должен был рассказывать мне о таких совершенно секретных вещах, раз это не было напрямую связано с моей работой.

— Господи, Вернер, какое счастье, что ты не заведуешь германскими делами в нашей конторе! Иначе, я думаю, ты в два счета посадил бы меня за решетку за разглашение тайны.

— Может, и посадил бы, — благодушно согласился с моим предположением Вернер, а я схватил его за горло и сделал вид, что душу. Это зрелище заинтересовало одну из монахинь, которая толкнула локтем свою подругу и кивнула в нашу сторону. Я сделал зверское лицо, а Вернер высунул язык и закатил глаза.

Я отпустил Вернера и, дав ему сделать глоток этого противного кофе, сказал:

— Ты говорил, Штиннес знает, что я чист перед своими.

— Это палка о двух концах, — задумчиво произнес Вернер. — Если ты действительно работал на Москву, то с удовольствием дал арестовать себя тогда в Восточном Берлине. С другой стороны, это вариант подхода к Штиннесу.

— Но Штиннес — не такая уж и птица для Москвы, чтобы разыгрывать вокруг него такие оперетты.

— Но Штиннес, пожалуй, думает, что он весьма важная фигура. Таковы люди, правильно? Все мы думаем, что играем важную роль в каком-то деле.

Этот Вернер иногда способен был вывести меня из себя.

— В Голливуде это называют «сдвинутой логикой», Вернер. Когда начинают болезненно ловить блох. От этого никуда не денешься, но это такая глупость.

— Сделай милость, объясни, почему глупость.

Я набрал в грудь воздуха и пустился в объяснения:

— А потому, что если Москва имеет в Лондоне ценного агента, которого так берегут, что Штиннес ничего о нем не знает, то она не стала бы направлять его в Берлин и арестовывать его там только ради того, чтобы убедиться в надежности Штиннеса, а потом, несколько месяцев спустя, подвергать Штиннеса соблазну перехода на Запад. Полагаю… Впрочем, Вернер, ты и сам подумай.

Вернер самоуверенно улыбнулся.

— Ты прав, Берни. Но подозрительность у Штиннеса сохранится, попомни мое слово.

— Безусловно. Но он будет относиться с подозрительностью к Лондону, в частности к тому, как эти жуки из аппарата будут соблюдать свои обещания. А агент ли я КГБ или нет — это для него не вопрос. Такой, как Штиннес, человека КГБ узнает, наверно, с сотни шагов — как мы узнали бы сотрудника СИС.

— Кстати, насчет распознания с сотни шагов. Вон идет Дики, — и Вернер толкнул меня, — а с ним еще кто-то. Это из СИС или нет?

На Дики Крайере были по-прежнему голливудские наряды, на сей раз — полосатые льняные брюки, цветастая спортивная рубашка и кожаные ботинки фирмы «Гуччи». В руке он нес кожаный чемоданчик, который отстоял от сдачи в багаж.

Дики тащил с собой своего друга из посольства. Они вместе учились в «Баллиоле»[27], и их соперничество ни для кого не было тайной. Хотя они были одного возраста, Генри Типтри выглядел моложе Дики. Возможно, из-за маленьких и редких усиков, которые отпускал Типтри, или из-за его тонкой шеи, костистого подбородка и неуклюжей фигуры, облаченной в гонконгский тропический костюм с туго завязанным старомодным галстуком.

Дики рассказывал мне, что его друг Генри стал советником довольно рано, в тридцать восемь лет, а сейчас вовсю старается получить степень чиновника третьего класса. Но на дипломатической службе полно умных советников всех возрастов, и значительную их часть переводят в Институт стратегических исследований или в Оксфорд, где они строчат всякую чушь о советских целях и намерениях в Восточной Европе, в то время как люди вроде нас с Вернером действительно противостоят им.

— Насчет вещей Генри все уладил, — оповестил нас Дики.

— А с моими и улаживать нечего, — сообщил ему я. — Я их сразу сдал, как приехали.

Но Дики словно не слышал моего ответа.

— Они полетят отдельным грузом. Но поскольку у нас билеты в первый класс, то они полетят тем же самолетом.

— А где самолет-то? — поинтересовался я.

Генри взглянул на свои часы и ответил:

— Сказали, что вот-вот прилетит.

— И ты им веришь? — насмешливо спросил Дики. — Да им соврать еще легче, чем дипломатам.

— Ха-ха, — вежливо усмехнулся Генри. — Но на сей раз, я думаю, все правильно. В это время года очень много задержек с рейсами, но в конце концов все улетают. В среднем рейсы откладываются на три часа. Вот поэтому я и решил приехать и проводить вас.

У Генри было очень тренированное произношение, он явно готовил его для работы послом.

— Плюс к тому ты должен быть здесь, потому что сегодня почта, — добавил Дики, и Генри улыбнулся.

— Какая почта? — поначалу не понял Вернер.

— Этим самолетом прилетает курьер с диппочтой, — объяснил я ему.

— И тем не менее мы весьма признательны за твое присутствие здесь, — поблагодарил его Дики. — Я позабочусь о том, чтобы личный секретарь премьер-министра узнал о той помощи, которая нам была здесь оказана.

Оба они посмеялись невинной на первый взгляд шутке Дики, но в ней я явственно услышал обещание помощи при случае. Люди из «Баллиола» всегда так — если верить Дики.

Вернер с интересом рассматривал Генри, пытаясь определить, не сотрудник ли он СИС, работающий «под крышей» посольства. Вполне возможно. Я подмигнул Вернеру. Он широко улыбнулся, поняв, что я имею в виду. Уж такие мы, оксфордов не кончали. Я всегда любил говорить так.

— Дики говорит, что на таких, как вы, держится служба, — обратился ко мне Генри.

— Нелегкое дело — держать на себе службу, — ответил я.

Дики, который ожидал, что я буду скромно отнекиваться, быстро вставил:

— Это Генри дал нам свою машину.

— Спасибо, Генри, — поблагодарил я.

— Не

— Но не на счет Дики, — заметил ему я, и Генри снова рассмеялся.

Дики поторопился переменить тему.

— Сейчас в Англии пора клубники и свежей лососины, — мечтательно произнес Дики. — В это время нужно быть в Англии, Генри. А ты сидишь тут в стране такое и жареных бобов.

— Не будь садистом, Дики, — сказал сотрудник посольства. — Надеюсь, что меня скоро переведут отсюда. Но до Рождества или Нового года просижу. А на отпуск шансов никаких.

— Зря ты сюда поехал, — сказал ему Дики.

— Жаловаться не на что. Я неплохо провел шесть месяцев, изучая местный испанский, потом, я то и дело бываю в Лос-Анджелесе… Ну и странный народ эти мексиканцы, скажу я тебе. А заводятся — буквально с полоборота.

— Ну, ничего. В конце концов, не навечно же ты здесь… У тебя сейчас четвертый класс, ты наверняка, закончив карьеру, получишь «сэра», — с завистью произнес Дики.

Предметом особого сожаления Дики был тот факт, что соотносимый по должности сотрудник СИС не мог рассчитывать по окончании карьеры на равные или даже меньшие почести и звания. Все зависело от того, где человек заканчивал свою служебную карьеру.

— Если, конечно, не оболью вином супругу здешнего президента, не затею войну и так далее, — сказал Генри и рассмеялся.

Я тихо спросил Дики, говорил ли он в посольстве о перехвате их шифросвязи.

— Ой, Господи, — спохватился Дики. — Берни сейчас напомнил мне кое-что сугубо конфиденциальное. Это очень важно для вашего резидента.

Генри поднял брови, услышав, что есть нечто важное для высшего офицера СИС в посольстве.

— Генри, старина, это неофициально. У нас есть основания полагать, что русские нашли ключик к кое-каким вашим машинкам и вовсю слушают вашу музыку.

— Я понял, — произнес Генри.

— Полагаю, что ему надо немедленно сообщить об этом послу, но при этом сказать, что с нашей стороны это пока только подозрения.

— Я не часто говорю с боссом, Дики. Он при каждом удобном случае норовит свалить в Акапулько. — Он подошел к окну. — Сейчас прилетает. И сразу обратно. Так что оформляй багаж.

— Это может быть и ложная информация, — продолжал Дики. — Но через пару недель мы, надеюсь, сумеем подтвердить или опровергнуть ее. Если тут что-то есть, то ты услышишь об этом по обычным каналам.

— Да, ваши ребята действительно видят жизнь, — сказал Генри. — Дики, а вы действительно откалываете номера типа Джеймса Бонда? Действительно скрещиваете мечи с этими «русские»?

— Об этот лучше не говорить, — парировал Дики вопросы Генри. — Давай лучше позовем вон тех ребятишек из аэродромной команды, пусть-ка отволокут вещи на регистрацию.

— А на чем мы будем тогда сидеть? — спросил всегда практичный Вернер.

Этот вопрос Дики проигнорировал и щелкнул пальцами проходящему мимо носильщику. Тот среагировал немедленно и с готовностью. Он легким прикосновением согнал Вернера с чемодана и взвалил на себя все вещи Дики.

Дики погладил рукой некоторые упаковки и чемоданы, словно ему было больно расставаться с ними, и произнес:

— Здесь очень хрупкие вещи — muy fragil. Comprende usted?[28]

— Конечно, — ответил носильщик. — Никаких проблем, друг.

— Значит, эти собаки русские читают нашу радиосвязь? — задумчиво произнес Генри. — Да, это объясняет многие вещи.

— Например? — заинтересовался Дики, не отрывая глаз от своего багажа, который носильщик ставил на тележку.

— Так, мелочи, — неуверенно проговорил Генри. — Но я хотел бы сказать, что ваша информация не ложная.

— Очко в пользу мистера Штиннеса, — тоном теннисного судьи-информатора тихо объявил Вернер.

На экране телемонитора вспыхнул номер выхода на наш рейс. Мы торопливо попрощались с Генри и Вернером, чтобы Дики мог следовать за носильщиком и быть уверенным, что его вещи не заблудятся.

— Генри занимался языками, — сообщил мне Дики, когда самолет набрал и высоту и держал курс на Лондон. В это время Дики держал в руке бокал с шампанским и улыбался стюардессе, которая предлагала нам маленькие круглые тосты с пятнышками икры. — Вот это гуляка был! Он такие вечеринки закатывал! Нельзя сказать, чтобы он мозговитый был, да и работой не любил утруждать себя. А работу такую нашел, потому что нужных людей знал. Сказать по правде, не думал, что Генри приживется в этой старой отлаженной дипломатической машине. Генри не из тех, кто любит каждый день ходить на работу и всякому встречному говорить «да, сэр», «нет, сэр». Бедняга, надо ж, досталось ему гнить в этой чертовой дыре.

— Да, бедный Генри, — согласился я.

— Он отчаянно пытался попасть в нашу фирму, но, честно говоря, Бернард, я не думаю, что он подходит нам.

— По тому, что ты рассказал сейчас о нем, я думаю, что ему у нас самое место.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросил Дики. Дики и здесь обустроился с привычными удобствами. Три упаковки с хрупкими вещами он положил на свободное место и пристегнул ремнем. Ботинки он снял и достал из портфеля тапочки. Он проглотил таблетки от укачивания, а таблетки «алка-зельтцер» и аспирина достал и положил так, чтобы они в любой момент были под рукой. Потом Дики ознакомился с инструкцией по безопасности, уточнил местонахождение запасного выхода и убедился, что спасательный жилет действительно находится под сиденьем.

— Эти авиадушегубы говорят на каком-то своем языке, — проворчал Дики. — Ты обращал на это внимание? И кто все это придумывал?

— Должно быть, такой же специалист по связям с общественностью, который вместо министерства обороны придумал название «военное ведомство»[29].

Я поднял бокал повыше, чтобы стюардессе было удобнее долить мне шампанского. Дики закрыл свой ладонью.

— У нас еще весь путь впереди, — наставительно проговорил он.

— За это не мешает еще бокальчик шампанского выпить, — ответил я.

Дики поставил свой бокал на столик и слегка ударил себя по бедрам — как председатель, который хочет навести порядок на собрании, — и произнес:

— Так, наконец-то ты в моем полном распоряжении и мы можем поговорить о наших делах.

Мы не могли найти удобного времени как следует поговорить с Дики о делах единственно потому, что Дики все это удобное время ел, пил, таскался по магазинам, достопримечательностям, расширял круг знакомств. Теперь он хотел подробно выяснить, чем я занимался, чтобы убедить начальство, будто он вкалывал без устали.

— Что ты хочешь узнать, Дики?

— Каковы шансы на то, что товарищ Штиннес перейдет к нам?

— Простые варианты отбрасываем, так?

— Я знаю, ты терпеть не можешь строить предположения, но все-таки как ты думаешь, что произойдет? Ты же встречался со Штиннесом. Что это за человек? Ты уже имел дело

Насчет строить предположения я всегда был не против, но чего терпеть не мог — так это делиться ими с Дики, поскольку он со злорадством напоминал мне те случаи, когда я оказывался не прав. И я сказал:

— Нет, со случаем бегства опытного офицера КГБ я не сталкивался. Те были мелюзга.

— Штиннес только майор, а ты говоришь о нем, будто он член Политбюро. Я помню, ты имел отношение к тому случаю с полковником… военно-воздушным атташе… Который все колебался-колебался — пока его не отправили в Москву.

— Насчет звания ты прав. Но Штиннес — очень опытный офицер, это крепкий орешек. Если мы заполучим его, у нас будет очень хороший источник. У него только по личному составу информации — несколько месяцев писать. Мы получим первоклассные характеристики, возможности новых подходов. Но шансы заполучить его невелики.

— Ты же говорил мне, что он сказал «да», — не понял Дики.

— А он и не мог сказать «нет», ему важно было услышать, что мы скажем.

— Про деньги? — предположил Дики.

— Я не думаю, что деньги сыграют большую роль в его решении. Такие люди, как Штиннес, прошли тщательную политическую обработку. Им очень трудно подстроиться под наше общество.

— Ты имеешь в виду, что он закостенелый коммунист?

— Нет, я был бы очень удивлен, если бы он оказался искренним борцом за идею. Это узкомыслящий, слепой приверженец. — Я осушил свой бокал, а Дики дожидался, пока я снова продолжу. — Просто он, по своему положению, не из тех, кто раскачивает лодку. Он относится к элите тоталитарного государства, в котором не бывает острых общественных дискуссий относительно смертной казни или моральной ответственности за обладание атомным оружием, нет движений против загрязнения окружающей среды. Майор КГБ вроде Штиннеса может без стука входить к армейскому генералу. Здесь, на Западе, ни у кого нет такой власти, какой обладает этот человек.

— Зато мы предлагаем ему обеспеченную и благоустроенную жизнь. А учитывая, что, как ты говоришь, он собирается разводиться, наше предложение подоспело в самое время.

— От такого положения в обществе не так просто отрешиться. Сделавшись перебежчиком, он станет никем. Он, вероятно, видел перебежчиков в Советском Союзе и видел, как они там живут. Так что он не питает иллюзий насчет того, что с ним будет.

— Как ты можешь сравнивать жизнь перебежчика на Восток с жизнью перебежчика на Запад?! Все, что они могут предложить, — это извращенную идеологию и средневековую социальную систему, основанную на привилегиях и подчинении. У нас же — свободное общество, свободная пресса, свобода протеста, свобода говорить все, что хочешь.

— Штиннес провел долгое время в высоких слоях авторитарного общества. У него и желания такого не возникает — осуждать правительство или выйти на демонстрацию протеста. Независимо от того, что он думает. И у него нет ни малейшей симпатии к тем, кто так делает.

— Тогда надо набить ему карман деньгами и провести по магазинам, чтобы показать преимущества свободного предпринимательства и конкуренции.

— Штиннес не из тех, кто продаст душу за видеосистему или микроволновую печь, — возразил я.

— Продаст душу? — взорвался Дики.

— Не делай из этого политической дискуссии, Дики. Ты спросил меня, каковы наши шансы, и я отвечаю тебе, как представляю себе его мысли.

— Так какие же у нас шансы? — не унимался Дики. — Пятьдесят на пятьдесят?

— Не выше, — ответил я.

— Скажу нашему, что пятьдесят на пятьдесят, — мысленно подводя черту под данным вопросом, вслух решил Дики.

Не знаю, что меня дернуло пускаться в объяснения перед Дики. Он ведь предпочитал, чтобы ему давали ответ в форме «да» или «нет», а объяснения только путали его.

— А как насчет этого Бидермана?

— Не знаю.

— Он богат, как Крез. Когда я ездил в Лос-Анджелес, навел о нем справки.

— Не вижу, чем он нам интересен. Поэтому не пойму, чем же он важен Штиннесу. Это меня сильно озадачивает.

— В отчете я напишу о нем, — сказал Дики, и хотя это выглядело как заявление о намерениях, на самом деле он испрашивал моего одобрения.

— Это само собой. У меня есть список лиц, которым он переводил деньги. Можешь посадить какого-нибудь стажера, чтобы он сделал из этого громкое дело.

— А с Бидерманом будем что-нибудь делать?

— Особого навара тут для нас нет, — с сомнением в голосе произнес я. — Разве что присматривать за ним и время от времени промывать ему мозги, чтобы он знал, что о нем не забыли.

— Это очень мягко, — сказал Дики. — Такой человек может доставить нам немало неприятностей.

— Я знаю его с детства. Он не доставит нам неприятностей, если будет знать, что ему это не сойдет с рук, — высказал я свое мнение.

— Вот Штиннеса заполучить — это действительно важно, — рассудил Дики. — А Бидерман — ерунда по сравнению с таким шансом.

— Поколдую на счастье, — сказал я.

— Если мы заарканим Штиннеса, то дальше ты можешь вести это дело, как тебе заблагорассудится.

— Неужели? — усомнился я, и вполне искренне.

— Это один из вопросов, которые мы обсуждали с Бретом в Лондоне. Я сказал ему, что лучшего человека для этой операции ему не найти, что пусть он даст Бернарду все карты в руки, что Бернард собаку съел на таких вещах.

— И что же ответил Брет? — спросил я, сделав к этому времени интересное открытие: если с авиатостов предварительно соскрести застарелую икру, то сами по себе они не такие уж и скверные.

— Ты, видно, чем-то расстроил Брета?

— Я вечно его чем-нибудь расстраиваю.

— Брет тебе нужен. Тебе нужна любая поддержка. И я, конечно, всегда поддерживал и поддерживаю тебя. Но если Брет сядет на мое место, от него ты такой поддержки не дождешься.

— Спасибо, Дики, — с сомнением поблагодарил я его.

Это был прием в духе Дики, рассчитанный на то, чтобы сделать меня своим союзником в борьбе против Брета, и я почувствовал себя польщенным тем, что Дики считает меня идиотом, который видит между ними какую-то разницу.

— Ты, конечно, понял, о чем я говорю, да, Бернард?

— А как же, — ответил я, хотя по-настоящему ничего не понял.

Откинувшись на спинку кресла, я заглянул в меню. Краем глаза я увидел, как Дики заворачивает авторучку в салфетку, хотя мы летели уже на высоте 35 тысяч футов, и если ей суждено было потечь, то она это уже давно бы сделала.

— Да, — продолжал свое Дики, — для тебя это будет пан или пропал, Бернард. — Он положил в сумку авторучку, запеленутую, точно крошечная египетская мумия, которой предстоит лежать в могиле тысячи лет. — Слава Богу, что на этом рейсе не

— И я тоже.

Это был редкий вопрос, по которому у нас с Дики имелась полная тождественность позиций.

Мы шли высоко над облаками, и солнце ослепляло. Дики опустил темную прозрачную шторку.

— Ты читать не собираешься? — спросил он меня.

Я взглянул в его сторону и отрицательно мотнул головой. Дики улыбнулся, а я задумался, что за игру он затевает за разговорами об этой операции и моей роли в ней. У него было вдоволь времени все как следует продумать, прежде чем раскрывать мне эти важные аспекты нашей увеселительной прогулки.

В Лондон мы прибыли за пару часов до полудня. Солнце вовсю светило на голубом небе, но дул прохладный ветерок. Из Мехико в Лондон были посланы две телеграммы и сделан телефонный звонок, так что дежурный по департаменту прислал за нами машину. Мы загрузили ее так, что подвеска застонала, и направились к дому Дики. Когда мы подъехали, Дики пригласил меня зайти выпить, и я принял приглашение.

Его жена ждала нас с бутылкой Sancerre в ведерке со льдом и кофе. Дафни была энергичной женщиной тридцати с немногим лет. В момент, когда Дафни стояла на кухне среди бутылок и еды, она показалась мне особенно привлекательной. Дафни решительно изменила свой внешний вид, отказавшись от фартука в цветочек и бабушкиных очков и облачившись в нечто вроде спецовки бледно-желтого цвета. И прическу она тоже сменила, постригшись под мальчика, так что теперь она стала похожей на ту студентку школы изящных искусств, на которой так давно женился Дики.

— А-а, Бернард, дорогой, какой приятный сюрприз!

Она обладала громким голосом и аристократическим произношением, которое было очень к месту во время уик-эндов в больших нетопленных загородных домах, где все рассуждали о лошадях и книгах Дика Фрэнсиса.

Дафни была занята приготовлением ленча. Перед ней стояла большая миска, а на пружинных весах она отвешивала фунт слегка распущенного сливочного масла. Испачканные в муке руки она вытерла о полотенце с изображением Эйфелевой башни, опустила на запястье набор браслетиков, а потом обняла Дики.

— Рано ты, дорогой, — произнесла она и поцеловала Дики и меня чмокнула тоже.

Дики отряхнул муку с рубашки.

— Самолет прибыл вовремя — на что я не рассчитывал.

Дафни спросила Дики, чего он хочет — кофе или вина. Мне такого вопроса не задавали. Дафни достала из шкафа бокал и щедро налила мне охлажденного вина. Оно было замечательным.

Дики покопался в кухонном шкафу и спросил Дафни:

— А где наши голубые чашечки с блюдцами?

— В моечной машине. Их и осталось-то три штуки. Возьми обычную чашку.

Дики вздохнул. Так же он вздыхал, когда кто-то из сотрудников возвращал ему совершенно секретный документ, оставленный им в копировальной машине. Дики налил себе чашку черного кофе, и мы все трое сели за кухонный стол.

— Извините, что я не приглашаю в гостиную, она не готова, — сказала Дафни, потом посмотрела на кухонные часы и решила, что уже можно и себе налить вина.

— Дафни больше не работает в рекламном агентстве, — сообщил мне Дики. — Не помню, говорил я тебе? Агентство лишилось одного солидного подряда и вынуждено было урезать штаты. Но на прощание Дафни получила от них пять тысяч фунтов. Неплохо, да? — Дики все время затыкал уши и делал глотки — с ним всегда это бывало после самолета.

— И что ты сейчас поделываешь, Дафни? — поинтересовался я.

За нее ответил Дики:

— Занимается раздеванием, вовлекла в это дело еще одну женщину из агентства. — По улыбке Дафни я понял, что она уже слышала эту шутку, но не будет мешать Дики выдавать ее за свежую. — Дафни говорит, что на этом большие деньги делают. — Дики улыбнулся во весь рот и обнял жену. — Мебель раздевают, — продолжал он, — старинную мебель. Ею сейчас гостиная до потолка забита. Будут снимать старую краску, полировать, покрывать новой и продавать.

— Положим, мебель не старинная, — возразила Дафни. — Он совсем уж хочет выдать нас за варваров, которые разрушают старинную мебель. Это так, старье, всякая всячина — кухонные стулья, столы и прочее. В мелких магазинах Кэмден-Тауна этого не найдешь. Мы с Лиз ездим по деревням и стучим в двери. Веселое занятие, такие странные люди попадаются… Очевидно, мебель нужно будет окунать в каустическую соду, и краска сама слезет. Мы начнем на следующей неделе, мне надо купить еще перчатки для защиты рук.

— Я как-то пробовал, — поделился я опытом. — Это была деревянная облицовка камина. Так она у меня на составные части рассыпалась. Ей с полвека было, она и держалась-то только на краске.

— Ой, не рассказывай мне таких вещей, — сквозь смех проговорила Дафни, — ты меня обескураживаешь.

Дафни налила мне еще вина. Она вовсе не выглядела обескураженной.

— На Бернарда ты не обращай внимания, — посоветовал Дики. — Он штепселя не может вставить, чтоб у него не полетели пробки.

— Кстати, мы не собираемся продавать эту мебель как новую, — подчеркнула Дафни.

— Это молодожены о таких вещах думают, — сказал Дики. — В частности о таких вещах, — добавил он, подмигнув жене и с чувством обняв ее рукой. — А идея неплохая, честное слово. Очень неплохая. Если девочки подыщут приличное помещение для магазина, они сделают состояние, попомни мое слово. Они и название было подобрали, но, оказалось, их опередили.

— Не очень-то ты загорел, Дики, — заметила Дафни, приглядевшись к его лицу. — Если, конечно, учесть, где ты был. Думала, ты приедешь куда чернее. Да и ты тоже, Бернард, — добавила она, взглянув на меня.

— Мы, старушка, работали, а не на пляже валялись. Я правильно говорю, Бернард?

При этих словах Дики взял пробку от вина, которое мы пили, и понюхал.

— Правильно, Дики.

— А я видел Генри Типтри, дорогая. Ну ты помнишь Генри. Мы учились с ним в «Баллиоле».

— Который ушел из Би-би-си, потому что там одни ничтожества?

— Да нет, дорогая, Генри. Высокий такой, худощавый, рыжеватый. На вид немножко чокнутый. У него еще двоюродный брат герцог. Он тебе всегда приносил большие коробки бельгийского шоколада, помнишь?

— Не помню.

— А ты всегда относила шоколад своей матери. Потом Генри послали куда-то, и ты заставляла меня покупать матери этот шоколад, бельгийский. Он мне в целое состояние обошелся.

— Ну да. А потом, когда мы поженились, ты сказал ей, что магазин им больше не торгует, и стал покупать ей другой.

— Да, эти шоколадки обошлись мне в состояние, — снова сказал Дики. — Так вот, Генри сейчас в Мексике, он дал нам свою машину. Мне удалось съездить в Лос-Анджелес, я купил тебе все, что ты

— Ты просто прелесть, дорогой, — сказала Дафни, а потом повторила это и мне: — Он такая прелесть.

— Я знаю, — ответил я.

— Я еще привез дюжину масок, которые мексиканцы делают из консервных банок, и купил на рынке шесть посеребренных браслетов. Так что на Рождество мы с тобой обеспечены подарками.

— На четверг я заказала целого лосося, — известила нас Дафни. — Только вот дамы для Бернарда у меня нет.

— Да, должен сказать, — обратился ко мне Дики, — что ты приглашен в четверг на обед. Ты свободен?

— Думаю, что да, — ответил я. — Спасибо.

— А насчет дамы для него можешь не беспокоиться, — сообщил жене Дики, — у него на работе есть девушка.

Мне показалось, что в словах Дики прозвучала нотка расстройства. Дафни тоже уловила эту деталь и пристально взглянула на него. Поведение Дики в последнее время давало ей основания для беспокойства. Она залпом осушила бокал.

— Ну и прекрасно, — холодно произнесла она, подливая себе вина. — А как ее зовут, Бернард?

— Зовут ее Глория, — опередил меня Дики.

— Та самая, которую ты хотел взять себе в секретарши? — спросила Дафни, стоя с бутылкой в руках в ожидании ответа.

— Нет-нет-нет, — торопливо ответил Дики, пытаясь успокоить Дафни. — Это Брет хотел мне всучить ее, но я не взял. — Потом Дики повернулся в мою сторону. — Я не хотел тебя обидеть, старик. Уверен, что это очень хорошая девушка.

— Ну и отлично, — сказала Дафни. Она подлила мне вина. — Будет приятно познакомиться с ней. Я помню, Дики говорил, что она очень хорошая машинистка.

По голосу Дафни я понял, что она отнюдь не убеждена в невинности Дики.

— А она придет на обед, твоя подруга Глория? — спросил Дики, внимательно разглядывая меня.

— Глория? Конечно, придет, — бодро ответил я. — Она любит ходить по обедам.

— Это не очень галантно с твоей стороны, Бернард, — сделала мне замечание Дафни.

— Мы обязательно будем, — услышал я как бы со стороны собственный голос.

И кто меня дергал за язык? Разве что присутствие Дики вызывало во мне все самое дурное? Я ведь почти не знал Глорию. Пару раз я говорил с ней, да и то насчет своих бумаг — чтобы она побыстрее отпечатала их.

Глава 9

Приятно было снова оказаться в Лондоне, дома. Первым делом я на всех окнах раздвинул жалюзи и впустил в дом солнечный свет. Мне с трудом привыкалось к тому, что каждый раз я возвращаюсь в темную и тихую квартиру. Кажется, еще недавно ее наполняли голоса детей, их няни и моей жены Фионы.

На ленч я приготовил себе чаю и открыл банку сардин, содержимое которой разложил на два черствых хлебца из муки грубого помола. Комната, которую я выбрал себе под кабинет, находилась под самой крышей, и потому здесь было сейчас жарко и душно. Я открыл окно, и в комнату ворвались звуки Лондона. Доносились голоса детей, играющих на улице, записанный на пленку перезвон карийона, которым оповещал о себе продавец мороженого. Набрав телефон службы, я сообщил, что дома. По голосу дежурного чувствовалось, что он устал и мается от скуки, но я не дал вовлечь себя в разговор о погоде в Мексике.

Во время еды я разобрал скопившуюся почту. За исключением счетов за газ, электричество и вино, она состояла из пестрых рекламных проспектов. На них метрдотели с вожделением взирали на кредитные карточки, знаменитые повара предлагали библиотеку книг по своему искусству, за подписку на журнал обещали кошелек из чистой свиной кожи, мне предлагалась возможность послушать бетховенские симфонии, как никогда раньше.

На письменном столе у меня лежала стопка бумаги для записей, и миссис Диас — португалка, которая убирала дом, — нацарапала на верхнем листке имена тех, кто звонил мне во время ее ежедневных визитов. Не без труда разобравшись в ее каракулях, я не обнаружил в списке ни одного человека, которому мне хотелось бы позвонить, кроме матери. Я позвонил ей, и мы немного поболтали. Поговорил я и с детьми. Они вроде бы разговаривали с удовольствием, но я слышал, как няня то и дело понукала их.

— Тебе понравилось в Мексике? — спросила Салли.

— Там было очень жарко, — ответил я.

— Бабуля сказала, что когда ты вернешься, то свозишь нас на море.

— Вам так хочется на море?

— Мы так давно там не были, папочка.

— Хорошо, съездим на море.

— А когда?

— Как только выберу время.

— Билли говорит, что ты так уже говорил.

— Простите меня, я нехороший отец.

— А когда мы домой вернемся?

— Очень скоро.

Лишь после душа я обнаружил прислоненный к настольным часам конверт кремового цвета. Миссис Диас, очевидно, подумала, что на часы я смотрю в первую очередь. В конверте лежала записка:

«Позвони мне домой или на работу, как только приедешь. Есть о чем поговорить.

Дэвид».

Видно, что конверт доставили с курьером. На нем стоял яркий красный штемпель «Срочно», текст был написан от руки на плотной бумаге из одного комплекта с конвертом. Я сразу узнал, кому принадлежит этот почтовый набор, мне не требовалось читать адрес и смотреть на красиво изображенный на конверте дом. Меня не особенно радовала мысль о предстоящем разговоре с тестем, мистером Дэвидом Тимоти Кимбер-Хатчинсоном, филантропом, философом, богачом, членом Королевского общества художеств, но я не мог изобрести приличного предлога отказаться от встречи, так что я тут же позвонил ему и сообщил, что немедленно еду к нему.

Дом стоял на склоне поросшего деревьями холма недалеко от места, где построенная римлянами дорога, составлявшая здесь Стэйн-стрит, проходила над районом Даунз. Этот большой особняк был построен во времена Якова I, но на протяжении веков его так перестроили, что он мало чем напоминал строение шестнадцатого века[30]. Основной упор хозяин сделал на создание современных удобств. Крыша здесь никогда не протекала, водопровод, отопление и освещение работали исправно, и в целом уровень комфорта здесь был такого уровня, какой редко встретишь в загородных домах Англии.

Иногда я спрашивал себя, сколько же это денег должно было проходить через его руки, чтобы он имел возможность содержать такой домище со всеми удобствами для прислуги, автономно обеспечиваемым флигелем для гостей и теплыми конюшнями для собственных лошадей. Свой видавший виды «форд» я поставил между серебряным «роллсом» Кимбер-Хатчинсона и «ягуаром» его жены. Кимбер-Хатчинсоны не станут покупать иностранный автомобиль. Причем для них это не было просто вопросом патриотизма. Старик мне объяснил как-то, что это

Дэвид (ему хотелось, чтобы я называл его именно так, потому что «тесть» звучало бы необычно, «отец» — очень неточно, «мистер Кимбер-Хатчинсон» — слишком громоздко, а «Кимбер» он оставил для ближайших друзей) ждал меня в мастерской — бывшем амбаре, на переделку которого ушли громадные деньги. С северной стороны мастерской было прорублено большущее окно, а рядом стоял мольберт. На нем мой тесть писал свои акварели, и они по хорошей цене и довольно быстро расходились среди руководителей компаний, с которыми он занимался бизнесом. Освещенный дневным светом, там стоял ростр, который, как я слышал, попал сюда из парижского ателье Мейола — скульптора, что всю жизнь изображал обнаженную женскую натуру. Как-то я поинтересовался, для чего ему эта вещь, но получил самый расплывчатый ответ.

— Проходи, садись, старина Бернард. — Когда я пришел, он работал, но не у мольберта, а сидя за маленьким столиком. На коленях у него лежала рисовальная доска, и карандашом он выводил контуры пейзажа с лошадьми. На столе лежало с полдюжины увеличенных фотографий того же пейзажа, фото лошадей и лист кальки. — Ты раскрыл мой маленький секрет, — сказал он, не отрываясь от наброска. — Я всегда начинаю с фотографий. Бессмысленно отказываться от подручных средств, которые могут тебе помочь. Микеланджело тоже воспользовался бы фотоаппаратом, расписывая своды Сикстинской капеллы, если бы у него была такая возможность.

Похоже, Дэвид Кимбер-Хатчинсон не собирался распространяться и дальше о несбывшихся чаяниях Микеланджело по совершенствованию техники письма, поэтому я пробурчал что-то в ответ и сел в ожидании того, когда он закончит выводить лошадь. Хотя он и добросовестно перерисовывал лошадь с фотографии, она получалась у него деревянной. Он и сам видел это, потому что пытался перерисовывать детали лошади, изменять положение ног, но успеха это не приносило.

На нем была, как у настоящего художника, синяя блуза, одетая поверх желтого кашемирового свитера, и жокейские бриджи. Лицо его горело. Я подумал, что он только что совершил верховую прогулку в Даунз. Он скорее всего нарочно подстроил так, чтобы я застал его за перерисовыванием фотографий, потому что считал, что его изобретательность произведет на меня большее впечатление, чем просто талант. Люди не питают такого уважения к таланту, как к пронырливости.

Наконец он оставил попытку оживить лошадь и положил карандаш на стол.

— Вот не умею рисовать лошадей, — пожаловался он. — Такая несправедливость! Ни один художник так не любит лошадей, как я, и не знает их. Но я даже с фотографии не могу как следует срисовать их. Несправедливость какая-то.

Раньше я что-то не слыхал, чтобы он останавливался на вопросах равенства или справедливости. Обычно он считал высшей справедливостью механизм рыночных отношений и даже выживание сильнейших.

— Может, это потому, что вы срисовываете с фотографий, — предположил я. — Возможно, вам надо попробовать срисовывать с картин.

Он взглянул на меня и стал думать, обидеться или нет, но мое лицо ничего не выражало, и мой тесть сказал:

— Можно попробовать. Взять Стаббза или еще кого. Попробовать понять секреты мастерства. Да-а. Все это хитрости. Один член Королевской академии художеств мне как-то поведал, что художник должен обладать набором профессиональных хитростей. Это все равно что играть на бирже.

— Вот там действительно трюкачи, я так не смог бы, — признался я.

— Довольно-таки несложно, Бернард. Довольно легко.

Он снял синюю блузу и улыбнулся. Ему всегда нравилось слышать, когда другие признаются, что не смогли бы добиться того, чего добивается он. Особенно ему это нравилось, если речь заходила о лошадях. Каждое утро он вставал и ухаживал за лошадьми. Ради того чтобы взглянуть на своих любимцев, он проделывал утомительные поездки в свой лондонский офис. Тесть не однажды говорил мне, что любит лошадей больше, чем людей. «Они никогда не врут, лошади. Никогда не стараются надуть тебя», — говаривал он.

Дэвид спросил меня, не отрывая глаз от рисовальной доски:

— А ты все на этом старом «форде» ездишь? Ты же как будто собирался купить «вольво»?

— Я отменил заказ. К чему мне теперь большая машина? — ответил я.

— Конечно, большая машина требует больших денег. Больше, чем ты можешь себе позволить, — сказал Дэвид с обычной своей прямотой. — Посмотрел бы ты на счета, которые приходят за этот «ролле». В прошлом месяце пришлось поменять огнетушитель — так он обошелся мне в семьдесят восемь фунтов.

— Его отсутствие может обойтись дороже, — заметил я.

— Выпей чего-нибудь, Бернард. Дорога из Лондона ужасно утомительна. Ты как ехал — через Кингстон? В выходные дни там битком машин. Южную часть называют «милей смерти». Я как-то видел там сразу дюжину разбитых машин на прямом отрезке дороги. Когда у Робингудских ворот зажигается зеленый — все срываются с места и несутся как сумасшедшие.

— Сейчас я ехал ничего, нормально.

Тесть подошел к старому шкафу, в котором стояли банки с кистями, тюбики с масляными красками, бутылки со скипидаром и льняным маслом — для тех случаев, когда он брался за масло. Открыв одну из дверц, он достал бутылку и стакан.

— Я помню, ты любишь виски с содой. Много соды и много виски. — Он засмеялся и налил мне хорошую порцию виски. — «Тичерс» пойдет? — И, не дожидаясь ответа, передал мне стакан. — Льда здесь нет.

— Спасибо.

Стакан был из дешевых, не то что он выставлял на обеденный стол. Тот Дэвид, который писал в этой мастерской, был совсем другим Дэвидом — художником, обычным человеком с земными радостями и простыми вкусами.

— Да, — задумчиво произнес он, — большой автомобиль тебе сейчас ни к чему, когда ты один. И большой дом тебе в тягость тоже. Я вот тут набросал кое-какие цифры, хочу показать тебе.

— Да-а? — удивился я.

Он достал из стола лист бумаги, уселся на софу и стал рассматривать этот лист, словно впервые увидел его.

— Дом ты купил четыре года назад. Сейчас недвижимость трудно реализовать, хуже, чем тогда. Я тебя предупреждал тогда, я помню. При нынешнем положении дел на рынке тебе свои деньги вернуть бы. — Он взглянул на меня.

— Действительно, — поддержал я разговор.

— Если еще принять во внимание инфляцию и упущенную прибыль с капитала —

— Не больше, чем шотландцев или саударавийцев. Но я знаю одно: что сделают с евреями на этой неделе, со мной, очень может быть, сделают неделей позже. Во всяком случае, за дом я еще подержусь. По крайней мере пока.

— Но это же глупо, Бернард. В перспективе у тебя только твое жалованье. Ты не получишь денег, положенных на Фиону и на детей, нет у тебя и зарплаты Фионы.

— Эти деньги предназначены только для Фионы и только для детей, — нарочито подчеркнуто произнес я.

— Конечно-конечно, — согласился Дэвид. — Но факт остается фактом: в твоем хозяйстве стало куда меньше денег, и тебе будет нелегко содержать этот симпатичный домик в Уэст-Энде.

— Если я перееду в такую квартирку, то где же будут жить дети?

— К этому я и иду, Бернард. Дети — я думаю, ты со мной безоговорочно согласишься — это самое важное во всей этой трагической истории.

— Да, — подтвердил я.

Дэвид взглянул мне в глаза.

— Пожалуй, я и себе налью, — решил он и, встав с софы, подошел к шкафу и налил себе джина с тоником — с большим количеством тоника. — Дай заодно и за тобой поухаживаю. — Он взял у меня стакан и налил еще виски. Выпив джина, он принялся за дело с другого конца. — Я социалист, Бернард, ты знаешь, я никогда не делал из этого секрета. Мой отец вкалывал всю свою жизнь и умер у станка, на рабочем месте. Это такая вещь, о которой я никогда не забываю.

Я кивнул. Он мне уже говорил все это. Но я знал также, что станок для отца Дэвида был тем же самым, что и мольберт для самого Дэвида. Его отцу принадлежала половина фабрики, на которой работало пятьсот человек.

— Но я никогда не имел дела с коммунистами, Бернард. И когда я услышал, что Фиона все эти годы работала на русских, я сказал жене, что она нам больше не дочь. Так и сказал. Сказал, что она нам не дочь, и продолжаю говорить это. На следующее же утро я послал за своим адвокатом и оформил отказ от дочери. Об этом я написал ей. Полагаю, что адвокаты, которые ведают ее средствами, располагают каким-нибудь ее адресом…

При этих словах он поднял на меня глаза.

— Я лично не знаю, — ответил я на его вопросительный взгляд. — У меня с ними не было контактов. Могу сказать, что наша служба связывалась с ними, но я никакого адреса не знаю.

— Не знаю, дойдет до нее когда-нибудь мое письмо или нет. — Он подошел близко ко мне и добавил упавшим и хриплым от волнения голосом: — Мне лично, Бернард, все равно. После всего этого она мне не дочь.

— Мне кажется, вы хотели что-то сказать насчет детей, — подсказал я ему.

— Да, действительно. Фиона ушла навсегда, Бернард. Она никогда не вернется. Если ты держишься за дом в надежде, что она вернется, то выброси это из головы.

— Если она вернется, то ей придется отбыть большой срок в тюрьме, — напомнил я ему.

— Да, я думал об этом, — отозвался Дэвид. — Проклятье, это было бы верхом позора. Ее мать этого не выдержит, она умрет от стыда, Бернард. Слава Богу, эта история миновала газеты. Но после этих событий я перестал посещать свои клубы: а вдруг я встречусь там с человеком, которому все известно. Мои связи в обществе вынужденно сузились, мне их очень не хватает. С тех самых пор я не сыграл ни партии в гольф.

— Нельзя сказать, что и у меня после этого жизнь стала легче, — вставил я.

— На службе? Полагаю, они считают, что ты должен был разобраться в ней гораздо раньше, да?

— Да, именно так.

— Но ведь это твоя работа, ведь это ты разоблачил ее, разве не так?

Я не ответил.

— Бернард, ты не думай, я ничего против тебя за это не имею. Кто-нибудь все равно сделал бы это. Ты просто исполнил свой долг. — Он выпил немного джина и с трудом, даже мужественно, улыбнулся. Полагаю, он представлялся сейчас сам себе великодушным. — Но теперь нам приходится разбираться с тем, что она оставила после себя. Мы с женой не раз и подолгу обсуждали создавшуюся обстановку. — Он улыбнулся мне той улыбкой, какой хотят показать, как нелегко разговаривать с женщинами. — Мы хотели бы, чтобы дети жили с нами. Няня тоже жила бы у нас, так что известная преемственность сохранится. Я говорил со своим приятелем насчет школы. Билли ведь все равно в этом году переходить в другую школу…

— Дети останутся со мной, — заявил я.

— Я понимаю, Бернард, твои чувства, — продолжал он. — Но на практике это невозможно. Ты не сможешь успевать с выплатой вкладов по закладной, не успеешь за ростом процентов. Ну и чем ты будешь платить няне? А с другой стороны, как ты обойдешься без нее?

— В настоящее время дети у моей матери.

— Я знаю. Но она стара справляться с ними. И дом у нее очень маленький. И садик маленький.

— Вот не знал, что вы были там, — удивился я.

— Когда я услышал, что ты уехал в Мексику, я счел своим долгом навестить детей и убедиться, что у них все хорошо. Я привез им игрушек и дал твоей матери кое-какие деньги — на одежду им и прочее.

— Вот этого не надо было делать.

— Но это же мои внучата, — возразил Дэвид. — У деда с бабкой тоже есть права, знаешь ли.

Говорил он мягко, ему вовсе не хотелось ругаться со мной, он хотел спокойно добиться права попечительства над детьми.

— Дети будут жить со мной, — отрезал я.

— А представь себе, что Фиона пришлет сюда нескольких русских и они похитят детей.

— Сейчас их охраняют с оружием в руках двадцать четыре часа в сутки.

— И сколько это будет продолжаться? Не будут же их охранять вечно,

В этом он был прав. Охрану выставили только потому, что я уехал в Мексику. Как только я выйду на работу, начальство решит прекратить это дорогое удовольствие.

— Видно будет, — уклонился я от ответа.

— Мне не хотелось бы, чтобы на это дело проматывались деньги, положенные на детей. Мой адвокат опекает и интересы твоих детей, ты, возможно, упустил это из виду. Будь спокоен, я не допущу, чтобы эти деньги шли на оплату охранников или даже на зарплату няне. Это было бы несправедливо по отношению к детям, особенно если принять во внимание, что у нас есть возможность предоставить им более приличные условия жизни. Они могли бы жить за городом, среди лошадей и домашних животных, и при этом все их деньги остались бы при них.

Я не ответил. В каком-то роде он был прав. Жить в сельской местности — это куда лучше тех условий, которые могу предоставить им я. Но плохо то, что дети росли бы рядом с таким человеком, как Дэвид Кимбер-Хатчинсон, не сумевшим как следует воспитать свою дочь.

— Подумай об этом, — посоветовал он. — Не торопись говорить «нет». Мне не хотелось бы бороться за права попечительства над детьми в суде. Я и так плачу этим адвокатам большие деньги.

— Вы зря потратите деньги, — попытался я убедить его. — В таких обстоятельствах суд всегда будет на моей стороне.

— Зря ты так уверен, — возразил он. — За последние годы многое изменилось. Я советовался, и мне сказали, что у меня хорошие шансы на попечительство. Неприятность состоит в том — и тут я буду совершенно откровенен с тобой, — что мне не хочется платить большие деньги юристам за то, чтобы люди узнали, какой у меня плохой зять.

— Ну так и оставьте нас в покое, — спокойным тоном посоветовал я.

Опасения насчет подобного развития событий появились у меня в тот же момент, когда я увидел прислоненный к часам конверт.

— Только я не буду единственной проигравшей стороной, — уже с ехидством произнес он. — Подумай, как отнесутся в твоем департаменте к тому, что твое имя и имя моей дочери будут трепать по судам. На сей раз им не удастся помешать появлению этого дела в газетах, как это было после бегства Фионы.

Безусловно, он был прав. Его юридические советники не зря получали от него деньги. Мое ведомство постарается любыми путями помешать появлению дела в суде. Я не получу от них ни малейшей поддержки, если буду хвататься за своих детей. Напротив, они будут давить на меня, чтобы я согласился принять столь трогательную заботу моего тестя.

За окном лучи вечернего солнца золотили листву деревьев. Мне был виден выгон, где так любили проводить свои игры Билли и Салли. Нет, деньги — это не все, но таким людям, как он, действительно казалось, что они могут купить все.

— Я лучше пойду, — сказал я ему. — Я почти не спал в самолете, а завтра с утра меня на рабочем месте будет ждать масса дел.

Он положил мне руку на плечо.

— Подумай как следует, Бернард. У тебя есть пара недель. Посмотри кое-какие новые законы, посчитай с карандашом в руке. Посчитай, сколько у тебя чистых денег за год и сравни это со своими расходами за прошлый год. Даже если ты урежешь свои расходы, все равно тебе не хватит денег. Посчитай, подумай — и ты поймешь, что в моих словах есть смысл.

— Подумаю, — пообещал я, хотя про себя уже все решил — правда, по тону, которым я произнес это слово, такого вывода он сделать не мог бы.

— Ты в любое время сможешь приезжать сюда и видеть их, Бернард. Впрочем, этого я мог бы и не говорить.

— Я сказал, что подумаю.

— А о «порше» Фионы не заявляй как об украденной. Я послал за машиной своего шофера. На следующей неделе в «Санди тайме» появится объявление о ее продаже. От нее лучше избавиться. С ней у тебя связано слишком много неприятных воспоминаний, чтобы пользоваться ею, я полагаю.

— Спасибо, Дэвид. Ты все продумал.

— Стараюсь, — ответил он.

Глава 10

Несмотря на всю мою усталость, я никак не мог заснуть после возвращения из Лейт-Хилла. На улице стояла теплынь, и я оставил окно в спальне открытым. Окончательно прогнали сон завывания проносившихся под окнами спортивных автомобилей и грохот двигателей самолетов, которые при заходе на посадку шли с открытыми дроссельными заслонками, чтобы компенсировать повышенное лобовое сопротивление от выпущенных закрылков. В лондонском Хитроу позаботились о расписании таким образом, чтобы около половины седьмого утра над крышами домов прошло несколько лайнеров потяжелее и жители столицы не пересыпали лишнего.

Приемник с будильником был настроен на «Радио-3» так, чтобы я прослушал семичасовую сводку новостей, после чего я в течение пятнадцати минут под Моцарта и Баха крутил педали велотренажера. Зажив в одиночестве, я подключил к кофеварке таймер, так что спускался вниз я уже на запах свежеприготовленного кофе. Я открыл баночку сгущенного молока и нашел в хлебнице рожок, высохший и сморщившийся, будто его достали из гробницы фараона. Однако я был рад и ему. Я так по-человечески и не поел после самолета. Однако голода я не чувствовал. Голова у меня была занята мыслями о детях и о беседе с тестем. Не хотелось верить ему, но его предупреждения насчет денежных дел не на шутку обеспокоили меня. Когда речь заходила о деньгах, он редко — если вообще — ошибался.

Когда я был на улице и открывал уже машину, ко мне подошла молодая женщина — лет тридцати, может меньше, темнокожая и очень привлекательная. На ней был синий плащ, под ним — униформа медсестры, в руках она держала простенькую голубую сумочку.

— Проклятая машина, не заводится, — пожаловалась она. Женщина говорила с явным вест-индским акцентом. Откуда-нибудь с Ямайки, подумал я. — Моя начальница убьет меня, если без четверти девять меня не будет на месте. Мне нужно в больницу «Аббатов Святой Марии». Может быть, вы едете куда-нибудь в ту сторону? Или довезете меня, где я смогу взять такси?

— А где это — «Аббаты Святой Марии»?

— Марлоуз-роуд, рядом с Кромвель-роуд. Недалеко от места, где раньше было здание аэровокзала.

— А, теперь припоминаю, — действительно вспомнил я.

— Вы меня извините за беспокойство, — виноватым голосом произнесла она. — Я живу тут через дорогу, в сорок седьмом доме.

Это был большой дом, который какие-то дельцы перестроили и налепили в нем множество крохотных квартир, а потом так и не продали его. На нем все

— Наверно, что-то с зажиганием, — сказала она. Я перегнулся через соседнее сиденье и открыл ей переднюю левую дверцу. — Наша старшая сестра такая стерва, — добавила женщина. — Не дай Бог еще раз опоздать.

— Я могу ехать через парк, — предположил я вслух.

Она подчеркнуто тщательно укрыла колени плащом и положила сверху сумочку.

— Это так любезно с вашей стороны. Вам, наверно, совсем не по пути.

— Вовсе нет, — ответил я, хотя в действительности крюк выходил немалый. Однако посидеть минут двадцать рядом с симпатичной женщиной — не так уж и неприятно.

— Вы пристегнули бы ремень, — посоветовала она. — Сейчас это обязательно, закон, да?

— Да, — ответил я. — Что ж, не будем с утра пораньше нарушать законы.

Она застегнула свой ремень и спросила меня:

— Вы за крикетом не следите?

— Меня не было здесь некоторое время, — ответил я.

— Я из Кингстона, с Ямайки, — пояснила она. — У меня пятеро братьев. Волей-неволей пришлось заинтересоваться крикетом, потому что они только об этом и говорили.

Мы все продолжали разговаривать о крикете, когда я выехал из парка, и, поскольку там был запрещен правый поворот, продолжил путь в южном направлении и въехал на Эгзибишн-роуд. У светофора возле музея Виктории и Альберта она прервала мои рассуждения о слабом выступлении этой зимой сборной Англии по боулингу в матче против Австралии, заявив мне:

— Мне очень жаль, мистер Сэмсон, но, как только мы выберемся с этой улицы, вам придется повернуть на Кромвель-роуд.

— Почему? Что вы хотите сказать? — Я повернул голову в ее сторону и встретил ее пристальный взгляд. Опустив глаза, я увидел, что на коленях она держит шприц, игла которого чуть ли не касается моего бедра. — Смотрите на дорогу. Делайте, что я говорю, и все будет в порядке.

— Кто вы такая?

— Сейчас мы поедем по Кромвель-роуд и дальше в сторону аэропорта. У меня там кое-какие дела. Как я с ними закончу, вы свободны и можете ехать куда вам нужно.

Свободной рукой она изменила положение зеркала заднего вида так, чтобы мне не было видно идущих сзади машин.

— А если я внезапно ударю по тормозам?

— Лучше не надо, мистер Сэмсон. Я квалифицированная медсестра. У меня и диплом есть, и остальные бумаги в порядке. Вещество этого шприца срабатывает за несколько секунд.

Она все еще говорила с вест-индским акцентом, но менее выраженным, и манеры ее изменились. Она стала меньше напоминать Флоренс Найтингейл и больше — Джейн Фонда. И перестала употреблять «извините» и «спасибо».

Ремень безопасности ограничивал мои возможности. Другого выхода, кроме как ехать в Хитроу, я не видел. Она включила радиоприемник. Он оказался настроенным на «Радио-4», и мы вместе с ней стали слушать передачу «Вчера в парламенте».

— Повторяю: вам не будет нанесено никакого вреда, — прервала она молчание.

— А при чем тут аэропорт?

— Поймете, когда приедем. Только не думайте, что мы собираемся похитить вас. Это касается вашей работы и ваших детей.

Мы плелись за старым ржавеющим автомобилем, выбрасывавшим в атмосферу клубы черного дыма. К его заднему стеклу была приклеена листовка: «Ядерная энергия? Нет, спасибо».

Когда мы добрались до аэропорта, она велела мне ехать к Хитроу-2, который используется иностранными авиалиниями, в основном европейскими. Мы проехали мимо въезда на его территорию и мимо многоэтажной стоянки автомобилей, обслуживающей эту часть аэропорта, и направились дальше, пока не оказались на дороге, что ведет к Хитроу-3. Несмотря на желтые линии на асфальте и знаки «Стоянка запрещена», здесь стояло несколько машин.

— Остановитесь здесь и не глядите по сторонам, — приказала моя соседка.

Осторожно, не выпуская из рук шприца и не сводя с меня глаз, она потянулась назад, чтобы открыть заднюю дверцу. Мы стояли рядом с двумя синими машинами. Я услышал, как открылась дверца, а потом машина просела под тяжестью еще одного пассажира.

— Трогайте и езжайте потихоньку, — приказала медсестра. Я исполнил требование. — Едем обратно, через тоннель, по дороге до круга и там разворачиваемся на Хитроу-2. Вам понятно?

— Понятно, — ответил я.

— Он в вашем распоряжении, — обратилась медсестра к тому, кто сидел сзади, но глаз с меня не спускала.

— Это я, дорогой, — обратился ко мне голос сзади. — Надеюсь, я тебя не напугала.

Оттенок насмешливости неизгладимо присутствовал в ее голосе. Не всякий услышал бы это, но я слишком хорошо знал свою жену, чтобы не уловить даже малейший намек на ее вечное самодовольство. Это действительно была моя жена. Я обмер. Я всегда гордился своей готовностью к любым неожиданностям — это должно быть неотъемлемой чертой хорошего разведчика, — но тут оказался в изумлении.

— Фиона, ты с ума сошла!

— Что приехала? На мой арест нет ордера. Я сменила внешность и имя… Нет-нет, только не оборачивайся, а то упадешь в обморок.

— Что это все значит?

Это они хорошо придумали — накрыть меня за рулем автомашины, когда я ограничен в действиях.

— Все дело в детях, дорогой. В Билли и Салли. Я приехала взглянуть на них. Стояла и ждала на дороге между домом твоей матери и школой. Они так мило смотрятся. Конечно, меня они не видели, мне же надо было опасаться ваших сторожевых псов… Одеты похоже: в ядовито-зеленый и желтый цвет, синтетические куртки. Наверняка это мой папочка подарил им. Только он отличается таким неуловимым инстинктом на дурные вещи, которые всегда нравятся детям.

— Ты видела отца?

Она засмеялась.

— Я же не на праздник приехала, дорогой Бернард. Даже если бы и так, то все равно я сомневаюсь, что посещение отца было бы включено в мой тур.

— Так что же все это означает, ты можешь сказать?

— Ты что такой хмурый? Мне надо было поговорить с тобой, а по телефону я звонить не хотела, боялась, что мой голос запишется на автоответчик. — Она сделала паузу, и я услышал, как глубоко и быстро она дышит. Так дышат, чтобы насытить кровь кислородом. У нее это был верный признак волнения или нервозности — или того и другого вместе. — Я не меньше тебя хочу, чтобы дети жили нормальной жизнью.

— И что ты предлагаешь?

— Я даю тебе годовую гарантию, что дети будут спокойно жить в Англии и с ними ничего не случится. Пусть они живут как все дети. Это так жутко видеть, как в школу их сопровождают двое охранников и как эти вооруженные люди болтаются возле дома круглые сутки. Разве это жизнь для детишек?

— На год? А

— Там увидим. Но год я тебе обещаю.

— И ты хочешь, чтобы я оставил их без охраны?

— Все равно контора скоро их снимет, сам прекрасно знаешь. А сам ты платить за такие вещи не в состоянии.

— Извернусь.

Я остановился у кругового разъезда, пропуская другие машины. Занятная получалась езда — без зеркала заднего вида.

— Да, что-то ты сделаешь, используя старых друзей. — В последнее слово она вложила всю свою неприязнь к ним. — Представляю, во что это выльется. Сидите вы за столом и медленно напиваетесь, и все это под разговор о том, что они со мной сделают, если я попытаюсь увести у тебя детей.

— И тебе ничего не нужно взамен?

— Я хотела бы, чтобы ты оставил в покое этого беднягу Эриха Штиннеса.

— Зачем нам твой Штиннес?

— Штиннес — мой старший помощник. Он нужен прежде всего мне. Тебе не удастся соблазнить Эриха своими предложениями о райской жизни, которая ждет его на Западе. Это очень преданный человек, он слишком серьезен, чтобы клюнуть на твои предложения. Но я знаю тебя и твою фирму и знаю, что вы готовы похитить его, если все остальное не удастся.

— И тебе это не нравится. — Мы подъехали к тоннелю. Мне подумалось, что внезапная темнота дает мне шанс обезвредить медсестру, прежде чем она успеет пустить в ход свой шприц. Но тут же передумал. — Ко второму?

— Да, Хитроу-2, — ответила Фиона. — Если ты будешь продолжать преследовать Эриха Штиннеса, то я посчитаю гарантии насчет детей недействительными. Будь умницей, Бернард. Я стараюсь сделать все, чтобы детям было как можно лучше. Ты думаешь, мне легко смириться с перспективой жить и не видеть их? Я делаю все, чтобы доказать тебе мою добрую волю. И не прошу от тебя ничего, кроме отказа от похищения моего старпома. Что, разве я требую слишком многого?

— Это не от меня зависит, Фиона.

— Я понимаю. Но ты можешь повлиять на них. Если ты действительно хочешь, чтобы они отказались от этого, они откажутся. Не делай Эриха частью своей личной вендетты против меня.

— Никакой вендеттой против тебя я не занимаюсь.

— Я поступила так, как считала должным, — заявила Фиона, и это было первым подобием оправдания, которое я когда-либо слышал от нее.

— Ты там командуешь подразделением КГБ, да?

В ее голосе я услышал удивление.

— Я стараюсь придать ему совершенно новые организационные формы. Там все так устарело, дорогой. Но скоро я доведу это дело до ума. Ты не хочешь пожелать мне успеха?

Я не ответил. Не попросила меня присоединиться к ней — и за то спасибо. Но не попытаться — это было на нее не похоже. Или она отдавала себе отчет в бесполезности такой попытки, или у нее имелись другие планы — скажем, украсть меня насовсем либо на время.

— Остановитесь за этим такси, — скомандовала медсестра. Она в первый раз заговорила после того, как Фиона села в машину. Я остановился.

— Эрих Штиннес добровольно не перейдет к вам, — сказала Фиона. — Скажи это своим.

— Это я им уже говорил, — ответил я.

— Ладно, не будем ссориться. Всего доброго, дорогой. Лучше не говори детям, что видел меня. Ты их этим только расстроишь. И на службе никому не рассказывай о нашей встрече.

— А то что?

— А то ты меня больше не увидишь. Будь умницей, дорогой.

— Всего хорошего, Фиона.

Я еще не мог до конца поверить в происшедшее. Думаю, весь расчет и строился на эффекте неожиданности. Задняя дверца громко захлопнулась, и она ушла. Я вспомнил, как она однажды так хлопнула дверцей, что у старого «форда» сломалась петля.

— Смотрите прямо, — приказала медсестра, бросив взгляд на часы. — Мы еще не закончили.

— Что, московским рейсом «Аэрофлота» или «Польскими авиалиниями» на Варшаву? Тот и другой идут через Берлин.

— Едем по дороге А-4, — снова приказала медсестра, — по шоссе не поедем, а то вдруг на обратном пути вас посетит какая-нибудь светлая мысль.

— Светлые мысли давно уже не посещали меня, — ответил я. — Спросите любого.

Глава 11

Этим утром Брет Ранселер посылал за мной человека, но меня не оказалось дома. Потом снова посылал — до тех пор, пока я сам не появился после поездки в аэропорт. Брет сидел в своем элегантно обставленном кабинете на верхнем этаже. На полу лежал серый ковер, работал Брет за столом, блестевшим стеклом и хромом, у стены стоял черный кожаный диван, который своей одноцветностью и строгостью как нельзя больше подходил этому человеку, сделанному из особо прочной стали.

Брет был американцем, лет пятидесяти пяти, его светлые волосы начали седеть, его улыбка могла размягчить любого. Поговаривали, что британское подданство он принял из-за того, что твердо решил пробиться в «сэры». О материальной стороне жизни ему наверняка не приходилось заботиться, потому что его семейству когда-то принадлежала пара небольших банков, которые потом вошли в крупный банковский комплекс, а тот — в еще более крупный, так что его акции стоили куда больше, чем того требовал его весьма британский образ жизни.

— Садись, Бернард. — Он всегда делал ударение на втором слоге моего имени. Если б не это, да еще тальк на подбородке, которым он пользовался после бритья, и никогда не снимаемый вузовский перстенек, можно было бы и не заметить, что он американец, потому что акцент у него остался незначительный, а одевался он в магазинах Сэвил Роу. — Припозднился ты, и крепко.

— Что да, то да, — согласился я.

— Снизошел бы, что ли, до объяснения?

— Сон приснился, Брет, будто работаю у человека, который не понимает, что такое время. Вот такой сон.

Брет читал какие-то бумаги на столе и не придал никакого значения моим словам. На Брете сейчас была белая накрахмаленная рубашка от Тернбола и Асера с большими манжетами, золотыми запонками и монограммой на кармане, серая шелковая бабочка и расстегнутый жилет. Пиджак был повешен на спинку стула, и так, словно Брет искал, куда бы его деть. Наконец он оторвался от своих очень важных бумаг и произнес:

— Ты скорее всего слышал, что я беру на себя часть нагрузки, которая лежит на плечах Дики Крайера.

— Откуда, я был в отъезде, — ответил я.

— Слышал, слышал, — не поверил Брет. Он улыбнулся и снял очки, которые использовал для чтения, окинул меня взглядом и снова водрузил их на место. Эти большие очки делали его моложе его пятидесяти пяти. — Наверняка слышал. — Значит, Брет выставил претензии на кусок пирога со стола Дики. Интересно посмотреть, как это воспримет Дики. Брет

— О'кей, — ответил я. Все это с его стороны лирика. Дабы никто не подумал, что он помогает Дики, он считал необходимым подчеркнуть, будто делает это в качестве его начальника и работа Дики ему вовсе не нужна. Кто мог заподозрить тут византийские штучки, кроме самого старика Брета Ранселера, известного своим бескорыстием и добротой?

— Стало быть, ты говорил с этим Штиннесом?

— Говорил.

— Ну и? — Я пожал плечами. — Что, прикажешь каждое слово вытягивать из тебя? — не выдержал Брет. — Что он сказал? Что ты думаешь?

— Что он сказал и что я думаю — разные вещи, — ответил я.

— С Дики я уже говорил. Он сказал, что Штиннес будет наш. Что на работе у него нет перспективы и что он хочет развестись с женой. Развестись хочет, но боится, как бы в его конторе не узнали, потому что тогда они съедят его.

— Это он так сказал.

— Это похоже на то, что мы знаем о КГБ?

— Откуда я знаю, что «мы» знаем о КГБ?

— О'кей. Вот хитрый ты жук! Скажем так: совпадает это с тем, что ты знаешь о КГБ?

— Все зависит от досье на него. Если Штиннес спит со всеми подряд — с чужими женами, например, — и развод является результатом этого… Вот тогда это может плохо кончиться для него.

— И что же с ним случится?

— Работать за границей — это привилегия русских по национальности. Например, армейские инструкции не допускают, чтобы еврей любого воинского звания служил где-то дальше советских республик. Даже латышей, литовцев, эстонцев, крымских татар и выходцев из Западной Украины держат под присмотром, когда те служат за рубежом. Пусть даже в коммунистических странах — как ГДР, Польша.

— Но Штиннес не подпадает ни под одну из этих категорий.

— Женитьба на немке — случай необычный. Не многие русские заключают браки с иностранцами. Они прекрасно знают, что это переводит их в категорию граждан второго сорта. Штиннес — редкое исключение. Я удивляюсь, как он мог на это пойти. И использование им немецкого имени и фамилии тоже странно. Я даже подумал было, что он выходец из какой-нибудь немецкой колонии.

— А немецкие колонии еще существуют в России? Я думал, что Сталин ликвидировал все в сороковые годы.

Брет развернул кресло, поднялся и стал смотреть в окно. Человек он был неспокойный, ему лучше думалось, когда он пребывал в движении. Брет расправил плечи, словно победитель боя на ринге, потом качнулся, будто уходил от удара. Иногда он сгибал ногу, чтобы размять колено, которое у него, как говорили, побаливало с юности, когда он добровольцем пошел на флот, в последние месяцы войны на Тихом океане. Но сам он на колено никогда не жаловался, и оно не мешало ему кататься по выходным на лыжах.

— Большая колония была на Волге, но ее не стало там после расстрелов и депортаций сорок первого года. Но немцы еще есть, они разбросаны по всей России. — Он по-прежнему стоял спиной ко мне, но я давно привык к его необычным манерам и поэтому продолжал рассказ. — Много немецких общин обосновалось в Сибири и районах Арктики. Немецкие общины существуют в большинстве крупных городов СССР, но они пребывают, конечно, в тени.

Брет повернул голову в мою сторону.

— Почему ты так уверен, что Штиннес — не один из этих немцев? — спросил Брет, поправив бабочку.

— Потому что он служит в Восточной Германии, а в армии и КГБ существует непреложное правило: люди с немецкой кровью не допускаются к службе в Германии.

— Значит, если Штиннес подаст на развод, то его могут послать работать в Россию?

— И к тому же, возможно, в какой-нибудь «молодой город» в Средней Азии. Он совсем не о таком месте мечтает.

— Ну вот, а он еще жалуется на Берлин. — Эта мысль подняла настроение Брета. — Получается, что Штиннес вполне может принять наши предложения.

— Говорить ты можешь что угодно, Брет, — сказал я ему.

— Плохо ты себя ведешь, Бернард.

Он снял очки, положил их на стол и смерил меня взглядом.

— Забудьте о вербовке Штиннеса, — посоветовал я. — У нас нулевые шансы.

— Может, ты посоветуешь вообще прикрыть нашу лавочку?

— Я ничего такого не говорю. Если у вас с Дики нет других дел, то валяйте. У нас ведь есть другие, хотя и не настолько многообещающие, разработки, на которые нам дают и время и деньги. Впрочем, я бы сказал, что Дики не помешает набраться опыта настоящей работы в острых ситуациях.

— Это и в мой огород камешек?

— Не вижу, почему бы и тебе не понюхать пороха. Ты ведь никогда русского вблизи не видел. Разве что на приеме в посольстве, через бутерброд с семгой, — заметил ему я. — Штиннес — это настоящий профи. Тебе поговорить бы с ним — большое удовольствие получил бы.

Брет не больше других любил, когда говорили об отсутствии у него достаточного опыта работы в загранточках, но умел сдерживать раздражение. Сняв на короткое время очки, он сел за стол и сказал:

— Оставим это пока, потому что есть кое-какие рутинные вопросы, которые надо обсудить. — Я промолчал. — И касаются они твоей жены. Я знаю, что тебя уже спрашивали обо всем об этом раньше, Бернард, но мне хотелось бы услышать это от тебя самого.

— Я понимаю.

— Хотелось бы верить, что ты действительно понимаешь, — подчеркнул Брет. Он сел поглубже в кресло и снял телефонную трубку, но, прежде чем набирать номер, снова обратился ко мне: — Сейчас здесь Фрэнк Харрингтон. Думаю, не мешало бы пригласить его сюда, пусть поприсутствует при нашем разговоре. Я так понимаю, что ты не возражаешь, да?

— Фрэнк Харрингтон? А это нужно?

— Да, он очень тесно связан с нами. И очень тебя любит, Бернард. Но я не должен был тебе этого говорить.

— Я и так знаю.

— Он к тебе относится как к сыну, — продолжал Брет, держа в зубах трубку.

— У Фрэнка есть сын, — подчеркнуто произнес я.

— Летун? — проговорил Брет с таким презрением, будто профессия пилота пассажирских авиалиний автоматически исключает человека из числа близких родственников. Наконец он нажал на кнопку внутренней связи и сказал в трубку: — Попросите мистера Харрингтона зайти.

Пока мы ждали прихода Фрэнка, Брет стал читать листок бумаги. Я узнал страницу из его отрывной тетради. Брет перевернул листок, чтобы убедиться, что на другой стороне нет никаких его записей, которые он

Фрэнк Харрингтон руководил берлинской точкой, у него был пост, который когда-то давным-давно занимал мой отец. Это был худой, костлявый человек шестидесяти лет в тройке из гладкого твида и ослепительно начищенных полуботинках. На улице его вполне можно было принять за полковника элитного пехотного полка, и мне иногда казалось, что Фрэнк всячески старается соответствовать этому сходству. Но, несмотря на бледное обветренное лицо, щетинистые непритязательной формы усы и носовой платок под манжетами, на самом деле Фрэнк никогда не служил в армии, если не считать кратковременных пребываний в качестве прикомандированного от нашей службы. В разведку он попал благодаря блестящему классическому образованию, полученному в Оксфорде, которое непременно предполагало хорошую речь, точность мысли, проницательный и критический ум. К несчастью, классическая литература не дает разгадки проблем экономики и политики сегодняшнего мира. Классическое образование накладывает отпечаток и на подход молодого человека к современным языкам, поэтому до сих пор разговорный немецкий Фрэнка отдавал кайзеровской стариной.

Не тратя времени на приветствия, Брет показал Фрэнку на диван. Фрэнк улыбнулся мне и сел. Мы оба привыкли к американскому стилю поведения Брета в офисе.

— Как я уже сказал, Бернард, ничего нового сейчас не будет, давайте повторим старое и отложим это дело в сторону, — начал Брет.

— Меня это устраивает, — согласился я.

Фрэнк достал из кармана трубку, покрутил ее в руках и шумно продул. Брет взглянул на него, и Фрэнк виновато улыбнулся.

— Очевидно, — и Брет посмотрел на меня, чтобы понаблюдать за моей реакцией, — до поездки в Восточный Берлин у тебя не было ни тени подозрения, что твоя жена работает на КГБ.

— Совершенно верно, — ответил я и взглянул на Фрэнка. Тот положил на колени желтый клеенчатый кисет и стал набивать трубку, не поднимая на нас головы.

— А если взять много-много лет назад? — спросил Брет.

— А много-много лет назад — тем более, — ответил я. — Она была моей женой, и я любил ее.

— Значит, никаких подозрений? Абсолютно никаких?

— Ее проверял наш департамент, проверяла наша собственная служба внутренней безопасности, и никто ничего не обнаружил. Ее же регулярно просвечивали…

— Так, есть укол, — объявил Брет.

Фрэнк Харрингтон кивнул неизвестно кому, но не улыбнулся.

— Если ты делаешь для себя пометки, — обратился я к Брету, — то пометь, что я проморгал ничуть не больше, чем вся служба.

Брет покачал головой.

— Не говори глупостей, Бернард. Она была твоей женой. Ты привел ее ко мне и попросил найти ей работу. Она была тебе женой двенадцать лет, она мать твоих детей. И ты не смог разглядеть ее. Как же ты можешь сравнивать свою ошибку с нашей?

— Но в конечном итоге это я ее разглядел, — подчеркнул я. — Если бы я не расколол ее, она все еще работала бы здесь и передавала в Москву ваши секреты.

— Наши секреты, — поправил меня Брет. — Давай все-таки говорить «наши» секреты — если ты тоже не собираешься оставить нас.

— Брет, ты оскорбляешь меня, — возмутился я.

— Ладно, беру свои слова назад, — сказал он, — я не хочу усложнять тебе жизнь, Бернард, честное слово, не хочу. — Во время разговора он перекладывал свои листки с записями. — И ты не слышал никаких телефонных разговоров, никакой корреспонденции не видел, которая могла бы иметь отношение к деятельности твоей жены и ее побегу?

— Ты думаешь, что я не сказал бы? Почитай мою объяснительную по этому поводу, там все написано.

— Это я знаю, Бернард. Но она предназначена для нашей службы внутренней безопасности, а мне нужно для бумаги в кадры. — Каждый год непосредственный начальник направляет на своих подчиненных характеристику в отдел кадров. И тот факт, что на этот раз сам Брет взялся писать на меня характеристику, явился лишним доказательством его практического интереса к отделу Дики Крайера.

— Для бумаги в кадры?

— Не думаешь ли ты, что мы можем пройти мимо факта бегства твоей жены? Я обязан написать о твоих… — он опустил глаза в бумаги, — суждениях, политических пристрастиях, способностях к анализу и прогнозу. В каждом годовом документе так или иначе затрагиваются и жены сотрудников, Бернард. Тут нет для тебя ничего нового, во всех британских государственных службах существует примерно одна и та же система.

Фрэнк к этому моменту кончил набивать трубку. Он привалился к спинке дивана и изрек:

— Служба блюдет свои интересы, Бернард, неужели тебе нужно объяснять это?

Он пока еще не зажег трубку, а только держал ее в зубах.

— Фрэнк, мне кажется, я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, — сказал я.

Фрэнк Харрингтон уже давно служил в ведомстве, так что это давало ему определенные привилегии. Вот и сейчас он вступил в разговор, не обращая внимания на Брета Ранселера, хотя Брет был старше его по должности.

— Я хотел бы объяснить тебе, что мы с Бретом стараемся, чтобы вся эта история закончилась для тебя по-хорошему, Бернард.

— Спасибо, Фрэнк, — без излишней теплоты поблагодарил я его.

— Но для этого вся эта история должна хорошо выглядеть и на бумаге, — объяснил Брет и встал, держа руки в карманах и позвякивая мелочью.

— А как это сейчас выглядит на бумаге? — захотел уточнить я. — До того как вы с Фрэнком начали прилагать все силы, чтобы вся эта история закончилась для меня по-хорошему? — пояснил я свою мысль.

Со страдальческим выражением лица Брет взглянул на Фрэнка. Это был один из любимых приемов Брета. Он и на меня посмотрит так же, если я буду и дальше спорить с начальством. Брет остановился у окна и, не поворачивая головы и глядя в парк, стал говорить:

— У нашего ведомства много врагов, Бернард. Это не только парламентские социалисты. В Вестминстере полно охочих до дешевой популярности, они с удовольствием ухватятся за что-нибудь этакое. Дадут интервью, выступят в вечерних новостях, состряпают несколько клипов. И на Уайтхолле немало таких, которым всегда приятно, когда нас начинают разглядывать под микроскопом.

— А что мы, собственно, хотим спрятать, Брет? — осведомился я.

Брет резко обернулся, лицо его было рассерженным.

— Ради Христа, Фрэнк, поговори с ним. — Брет прошел по кабинету, снял со спинки стула свой пиджак и повесил на руку. — Я на минутку выйду. Попробуй ты, может быть, у тебя получится втолковать что-нибудь этому человеку.

Фрэнк ничего не ответил. Он некоторое время продолжал после этого держать во рту незажженную трубку, потом вытащил ее и стал внимательно рассматривать табак в

— Мы уже давно знаем друг друга.

— Верно, — ответил я.

— Берлин сорок пятого. Ты только начинал ходить. Вы тогда жили на верхнем этаже в доме фрау Хенних. Твой отец был одним из первых офицеров, которые привезли свои семьи в оккупированную Германию. Меня это тронуло, Бернард. Столь многие из наших предпочитали жить вдали от семей. Они вели шикарную жизнь завоевателей. Большие квартиры, прислуга, выпивка, женщины — все было доступно за несколько сигарет или пакет с едой. Но твой отец оказался исключением, Бернард. Он хотел, чтобы ты и твоя мать были рядом с ним, он небо и ад перевернул, чтобы ему дали привезти тебя в Германию. Я очень полюбил твоего отца за это. И за это, и за многое другое.

— Фрэнк, что ты собираешься мне сказать?

— Этот случай с твоей женой был таким ударом. И для тебя, и для меня. Служба оказалась застигнутой врасплох, Бернард, и до сих пор никак не может отойти от потрясения.

— И при этом винит меня — ты это хочешь сказать?

— Никто тебя не винит. Как ты только что сказал Брету, это ты навел нас, так что тебя никто не обвиняет.

— Но. Когда же будет «но»?

Фрэнк повертел в руках трубку.

— Давай поговорим об этом малом — Штиннесе, — продолжал он. — Это Штиннес арестовал тебя в Восточном Берлине в то самое время, когда сбежала твоя жена?

— Да, — подтвердил я.

— И он же допрашивал тебя, да?

— Мы же об этом подробно говорили с тобой, Фрэнк, — напомнил я ему. — Это было мало похоже на допрос. Просто у него был приказ из Москвы потянуть время, пока не прибудет Фиона.

— Да, я помню, — сказал Фрэнк. — Я хочу подчеркнуть, что Штиннес является одним из руководителей берлинской точки КГБ.

— Это несомненно, — согласился я.

— Твоя жена работает теперь в этом же подразделении КГБ, так?

— В настоящее время считается, что она исполняет обязанности начальника этого подразделения.

— А Штиннес — наверняка один из ее первых помощников, как ты думаешь?

— Конечно.

— Значит, Штиннес — один из тех, кто осведомлен об истории ее бегства и ее нынешней работе. Может, он даже был связан с составлением ею отчета о проделанной работе.

— Фрэнк, что ты все ходишь кругами? Говори прямо, что ты хочешь сказать.

Фрэнк наставил на меня трубку и прикрыл один глаз, формулируя следующую фразу. Скорее всего этот прием был отработан им во времена Оксфорда.

— Этот малый Штиннес все знает про твою жену, про ее прошлую и нынешнюю работу, и он же допрашивал тебя. После этого служба забила тревогу и стала разыскивать его по свету. Обнаружили его в Мехико. Зачем же по его душу туда едет Дики Крайер, который не кто-нибудь, а начальник подразделения, ведающего резидентурами в Германии?

— Ответ тебе известен не меньше моего, Фрэнк. Дики любит прокатиться за казенный счет. Но на сей раз эта поездка встала ему поперек горла, потому что Брет отхватил у него в это время кусок империи.

— Очень хорошо, — ответил Фрэнк таким тоном, что мне стало ясно: он не разделяет моей интерпретации событий. — А зачем тогда было посылать тебя?

— Потому что я работаю с Дики. Нас обоих услали, и у Брета появился предлог «взвалить на себя часть работы». — Я постарался сымитировать голос Брета.

— Ты лаешь не на то дерево, — возразил Фрэнк. — Им нужно завербовать Штиннеса. Это решение принято наверху, и ему дан зеленый свет. Они непременно хотят заполучить его в Лондон, чтобы он выложил все, что ему известно.

— О Фионе?

— Да, о твоей жене, — ответил Фрэнк. Я заметил, что после ее бегства он называет Фиону не иначе как «твоя жена», он уже не мог заставить себя произносить ее имя. — И о тебе тоже.

— И обо мне?

— Бернард, ну когда же до тебя дойдет? Когда ты поймешь, что останешься под подозрением, пока у тебя не окажется стопроцентного доказательства твоей непричастности?

— Минуточку, Фрэнк. Ты помнишь, что это я навел службу на Фиону и ее деятельность?

— Но она наделала ошибок, Бернард. Если бы не поднял тревоги ты, это сделал бы рано или поздно кто-нибудь другой. Так что почему бы тебе было не сообщить обо всем руководству, причем по приказу из Москвы?

Я немного подумал.

— Не лезет ни в какие ворота.

— Почему? Ты сделал это таким образом, что дал ей шанс сбежать. И она им воспользовалась, Бернард. Ты забил тревогу, это верно, но не забывай, что ты дал ей достаточно времени, чтобы она могла улизнуть.

— Кое-кто в этом здании вздохнул с облегчением, Фрэнк. Тут многие сделали бы все, чтобы избежать нового процесса о шпионаже. Если бы Фиона попала на скамью подсудимых, нашей конторе пришлось бы несладко.

— Тот, кто в таком случае вздыхает с облегчением, законченный дурак, — подчеркнуто произнес Фрэнк. — Считай, что она унесла отсюда кувшин, наполненный золотом. Это не секретные бумаги, нет, этого, насколько мы знаем, не было. Она унесла туда опыт, приобретенный здесь за время работы, и вот это очень важно для них, сам знаешь.

— И здесь поговаривают, что я специально устроил ей побег? — с возмущением от одной мысли об этом спросил я.

Фрэнк увидел, что я выхожу из себя, и торопливо проговорил:

— Никто тебя ни в чем не обвиняет, но нужно проверить любой вариант. Любой. Такая уж наша работа, Бернард. Подумай, ведь если уж решено было выводить твою жену из игры, то почему им было не позволить тебе разоблачить ее? В этом случае КГБ теряет одного ценного агента, но сохраняет в том же учреждении другого, не менее ценного. И с какими верительными грамотами — с золотой каемочкой! Как же, ведь он собственную жену сдал!

— Так вот почему они хотят завербовать Штиннеса?

— Я думал, что ты поймешь это с самого начала. Если тебе удастся привезти сюда Штиннеса, то его показания могут оказаться тем доказательством твоей правдивости, которого тебе не хватает.

— А если я не привезу Штиннеса?

Фрэнк постучал ногтем по трубке.

— Ты себе наживешь лишних неприятностей, если будешь говорить, что Штиннеса завербовать нельзя. Да ты и сам это понимаешь.

— Я просто высказываю то, во что верю.

— Черт возьми, Бернард! Хватит этого «верю, не верю»! Иначе руководство подумает, что ты не хочешь, чтобы мы заполучили Штиннеса.

— Пусть оно себе думает, что ему нравится, — ответил я.

— Глупо так рассуждать, Бернард. Штиннес

Фрэнк изложил мысль очень дипломатично, но основа от этого не менялась.

— Фрэнк, меня такое зло охватывает, если б ты знал.

— Не будь ребенком, Бернард, — продолжал увещевать меня Фрэнк. — Никто по-настоящему тебя не подозревает. Это просто формальность. На тебя даже не распространяются ограничения на доступ к секретной информации. В этой истории смущает еще тот факт, что у вас с Фионой был счастливый брак. Любой, кто вас видел, мог с уверенностью сказать, что вы любите друг друга. Счастливый брак, многообещающая карьера, прелестные детишки. Добро бы вы постоянно ссорились или расходились — тогда видно было бы, что у вас неудачный брак, тогда можно было бы предполагать и политические разногласия.

— А если мы не завербуем Штиннеса? Что будет, если мы не завербуем Штиннеса?

— Если мы не завербуем Штиннеса, то тебя трудно будет держать на оперативной работе.

— Знаю я, что за этим следует.

И я вспомнил нескольких сотрудников службы внутренней безопасности, которые были сочтены непригодными к оперативной работе. Мурашки по коже прошли от одних воспоминаний о людях, степень доверия к которым значительно понизилась в расцвете их карьеры. Это происходило после обычных периодических проверок. В ходе их натыкались на законспирировавшегося гомосексуалиста, который проводил выходные с молодыми официантами из Испании, или на лесбиянку, селившуюся в один номер с женщинами, вовсе не приходившимися ей двоюродными сестрами. Попадались сотрудники, которые благоразумно забыли, что в студенческие годы состояли в международных обществах дружбы — обществах, содержавших в своих названиях слова «свобода», «мир», «жизнь» и считавших своих противников апологетами тирании, войны и смерти. Другие когда-то посещали безобидные на вид и по названию заведения — располагающиеся обычно вблизи университетских городков, — где за чашкой кофе можно было поболтать с хорошо одетым заезжим иностранцем на разные идеалистические темы. Я знал, что такие отверженные или работали на СИС при посольстве в какой-нибудь центрально-африканской стране, или проверяли грузовые документы «Аэрофлота» в лондонском аэропорту.

— Но теперь за твою карьеру оперативного работника я спокоен, — сказал Фрэнк. — Ты добудешь Штиннеса. Теперь ты знаешь, что может случиться, и ты его добудешь. Я уверен в этом, Бернард.

Говорить вроде было больше не о чем, но, когда я встал, Фрэнк сообщил мне:

— Вчера вечером я говорил с генеральным директором, посидели у него, выпили, поговорили о том о сем…

— Да, и?

— Мы очень переживали за тебя, Бернард, думали, как присмотреть за детьми.

— Вся проблема упирается в деньги, — отрезал я.

— Это мы знаем, Бернард. Деньги, деньги. Об этом я и хочу сказать. ГД думает положить тебе специальную надбавку. В МИДе есть что-то такое, у них это называется «подотчетные дополнительные средства на представительство». Во бюрократы, надо ж такое название придумать, правда? За счет этих средств оплачиваются расходы по присмотру за детьми, когда дипломат и его супруга присутствуют на каких-то официальных мероприятиях. У дипломатов выделяются также средства на школу-интернат. Не знаю, сколько это все составит, но это как-то облегчит твое финансовое положение. Потребуется, правда, некоторое время, чтобы это оформить, вот единственная закавыка.

— Но я не желаю посылать детей в интернат.

— Успокойся, Бернард. Резкий ты какой-то стал за эти дни. Никто не будет ходить и вынюхивать, в какую такую школу ты отправил детей. ГД изыскивает возможность помочь тебе, и ему нужны апробированные формы. Ему не хотелось бы просто отстегивать какие-то суммы, потому что, если раскопают, что какому-то сотруднику просто так выделяются средства, может разразиться скандал.

— Я очень признателен, Фрэнк.

— Тебе все сочувствуют, Бернард. — Он положил кисет в карман. Трубку Фрэнк до сих пор так и не зажег. — Кстати, Штиннес снова в Берлине. Приезжал в Западный сектор, повидаться с твоими друзьями — Фолькманами… А именно с миссис Фолькман. Думаю, тебе полезно знать это.

У Фрэнка Харрингтона была любовная история с Зеной Фолькман, и с тех пор они с Вернером в плохих отношениях. Мне подумалось, что Фрэнк сообщает мне эту деталь о Штиннесе, чтобы как-то уязвить Вернера. Сам Вернер про это рассказывать не стал бы.

— Хорошо, я так и буду действовать, Фрэнк. Я поеду в Берлин. Надо так надо.

Я оставил Фрэнка и пошел доложить Брету, что все в порядке. Мне нарисовали такую простую диаграмму, что даже я все понял. И даже сопроводили ее составные части подробными пояснительными надписями.

Я пошел на свое рабочее место и попросил, чтобы мне прислали молодого стажера Джулиана Маккензи.

— Ну? — спросил я, когда тот появился.

— Нет, медсестры в «Аббатах Святой Марии» не носят такой формы, как вы описали, и смена у них меняется не в восемь сорок пять. А в доме напротив вашего жители говорят, что у них нет цветных женщин, ни молодых, ни старых.

— Очень проворно ты это, Маккензи.

— Я и сам так подумал, босс.

Маккензи был довольно нахальным малым, пришедшим к нам после Кембриджа с отличными оценками по иностранным языкам. В конкурсе на поступление на государственную службу он получил высший балл, А-1, который обычно приберегают для друзей и родственников. Теперь он в течение уже нескольких месяцев проходил стажировку в нашем ведомстве. Таков был его послужной список, и к характеристике Маккензи можно добавить, что, несмотря на шотландскую фамилию, он имел сильный бирмингемский акцент. Его повышенные амбиции заставляли его работать упорно и подолгу, при этом он не задавал вопросов и не искал моего одобрения. Меня поражало его неуважение к субординации в отношениях со всеми подряд.

— Я с удовольствием поехал бы работать в загранточку. А с чего надо начать? Хоть намекните, босс.

Вопросы на эту тему стали у него обычными.

— Ну что ж, причесываться почаще, каждый день менять рубашку, в разговоре с начальством держаться как можно подобострастнее.

— Я серьезно.

— И я серьезно, — заверил я его. — Раз уж ты здесь, скажи мне, как фамилия этой девушки, Глории. Машинистки, которая работала у Ранселера.

— Это такая видная блондинка с большими буферами?

— Ты очень деликатен в выражениях, Маккензи. Да, я про нее. Я что-то давно ее не видел. Где она теперь работает?

— Фамилия ее Кент. Глория Кент. Отец у нее зубной врач. Она любит бальные танцы и водные лыжи. Но она не машинистка, она чиновник девятого класса. Надеется получить от конторы стипендию на учебу в университете. Что любопытно, она бегло

— Ты прямо банк информации, Маккензи. А что, ее отец — венгр?

— Угадали. Живет она с родителями черт-те где за городом, очень далеко. Боюсь, вам там ничего не светит.

— Ну и нахал же ты, Маккензи.

— Знаю, вы мне это уже говорили. А сейчас она работает в отделе справок и учетов, бедняга. Только мои ежедневные походы туда и помогают ей выжить среди вороха бумаг.

— Значит, в справках и учетах?

Это была самая нелюбимая работа среди служащих нашего ведомства, хотя там работало около трети всего персонала. По теории, компьютер информационной службы должен был постепенно заменить тысячи пыльных досье и вытеснить людей и положить конец существованию отдела справок и учетов. Но, в полном соответствии с законами бюрократии, штат компьютеризированной информационной службы все рос и рос, а отдела справок и учетов — не сокращался.

— Она с удовольствием работала бы здесь, при вас, сэр. Я знаю, что она отдала бы все, чтобы работать с оперативными сотрудниками.

— Все отдала бы?

— Почти все, сэр, — сказал Маккензи и подмигнул мне. — По крайней мере, я так слышал.

Я позвонил старой фурии, которая руководила отделом справок и учетов, и сказал ей, что хотел бы, чтобы мисс Кент поработала у нас несколько дней.

Когда она пришла ко мне, я показал ей большую стопу бумаг, которые необходимо было приобщить к делам. Они не один месяц лежали в шкафу, и моя секретарша испытала удовольствие от того, что эта неприятная работа уплывала из ее рук.

Глория Кент была высокой, стройной, длинноногой девушкой лет двадцати двух. Ее волнистые волосы цвета светлой соломы впереди спадали ей на лоб, а с боков и сзади доставали ворота темно-коричневого свитера. У нее были большие карие глаза и большой рот. Красилась она мало. Если бы куклу Барби взялся рисовать на упаковочной коробке Боттичелли, то та смахивала бы на Глорию Кент. И все-таки куколкой я Глорию не назвал бы. К ней никак не подошли бы уменьшительные слова. И голову она не пригибала, как это делают многие высокие женщины, чтобы не возвышаться над мужчинами вокруг нее. Держалась Глория прямо, чем напоминала скорее певицу хора, а не госслужащую.

Около часа она сортировала бумаги, а потом спросила:

— А после этого я вернусь в справки и учеты?

— Это не я решаю, мисс Кент, — ответил я. — Мы тут работаем под мистером Крайером. Все решает он.

— А, это который контроллер резидентур в Германии, — назвала она его официальную должность. — Так это же мой отдел.

— Мы обычно называем отдел «германским столом». А теперь тут такая неразбериха творится.

— Я знаю. Я работала у мистера Ранселера. Но это продолжалось только десять дней. Потом в его комитете по экономической разведке работа для меня кончилась. Некоторое время мне приносили работу с верхнего этажа, а потом отправили в справки и учеты.

— И вам там не нравится?

— А там никому не нравится. Окон там нет, а от люминесцентных ламп так устаешь. Потом, целый день эти пыльные папки. Посмотрели бы вы на мои руки, когда я вечером прихожу домой. Не могу дождаться, когда разденусь и в ванну.

Я сделал глубокий вздох.

— Здесь вы, я надеюсь, так не испачкаетесь.

— Здесь от дневного света — уже легче, мистер Сэмсон.

— Меня тут кроме как Бернардом никто не зовет, — сказал я. — Может, и вам так будет легче.

— А меня зовут Глория.

— Да, я знаю, — произнес я. — Кстати, Глория, мистер Крайер любит встречаться со своими сотрудниками в неофициальной обстановке. Время от времени он приглашает то тех, то других к себе на обед, ужин — посидеть, поговорить.

— Хм, это приятно, — сказала Глория, пригладив юбку на бедрах.

— Да, действительно, — согласился я. — Нам всем это очень нравится. И как раз в этот четверг — вот такой ужин. И он особо подчеркнул, что хотел бы видеть и вас за ужином.

— В четверг? Что и говорить, поздновато предупредили.

Она встряхнула головой и потрогала волосы, уже обдумывая, когда бы сходить в парикмахерскую.

— Если у вас есть какие-то более важные дела, то, я думаю, он поймет.

— Но это будет как-то некрасиво, вы не думаете?

— Да нет, ничего особенного. Я объясню ему, что у вас намечена другая встреча, от которой вы не можете отказаться.

— Ой, лучше я пойду, — решила Глория. — Другие дела я как-нибудь передвину. Иначе, — она улыбнулась, — иначе я проведу остаток своих дней в справках и учетах.

— Он будет ждать нас в семь сорок пять, немного выпьем, а в восемь тридцать — за стол. Если вы живете очень далеко, мистер Крайер наверняка предоставит вам комнату, чтобы переодеться. Раз уж речь зашла об этом, то вы можете заехать и ко мне, мы посидим, вы переоденетесь, а потом вместе поедем на моей машине.

По лицу у нее пробежало облачко сомнения. Я испугался, что переиграл, уткнулся в свои дела и больше ничего не говорил.

Ужин у Дики удался. Дафни три дня готовила стол, и я понял, что она не пригласила меня на ленч в прошлое воскресенье только потому, что испытывала на Дики рецепт того же огуречного супа, того же дикого риса и того же киселя из крыжовника со сливками, которые она подала на ужин. Только отварной лосось готовился без репетиции. Случилось так, что голова рыбы торчала из котла — и отвалилась, упав на пол.

На ужине присутствовало восемь человек. Если Глория Кент и ожидала, что будут одни сотрудники, то я по ней не заметил, чтобы она расстроилась или удивилась, встретив у Крайеров их новых соседей и еще одну пару по фамилии Стивензы. Лиз Стивенз была той самой партнершей Дафни по новому бизнесу. Дики и на этот раз не удержался от шутки насчет того, что Дафни зарабатывает деньги раздеванием — мебели, хотя было очевидно, что только Глория не слышала ее раньше. Она и засмеялась.

Беседа за столом ограничилась обычными незначительными темами, которые обсуждаются за таким лондонским ужином — где хорошо покататься на лыжах, в какой ресторан стоит ходить, какие машины лучше, а какие — хуже. Потом речь зашла о переделке мебели. Первый блин у женщин получился комом. Им никто не посоветовал, чтобы они не связывались с мебелью из гнутого дерева, и первая партия стульев развалилась у них после купания в каустической соде. Обе посмеялись над неудачей, но их мужья

Соседи Крайеров жили напротив через улицу. С их детьми сидела девочка-школьница, которой надо было пораньше вернуться домой, поэтому они ушли сразу после киселя со сливками. Почти тут же ушли и Стивензы, наскоро выпив по чашке кофе. Мы остались вчетвером. Дики поставил Шопена, убрав звук до минимума. Глория предложила Дафни помочь помыть посуду, но та сказала, что не надо, и Глория стала любоваться примитивистским изображением Адама и Евы над камином. Дафни раскопала эту картинку на «блошином рынке» в Амстердаме и была очень довольна, когда она кому-то нравилась.

— Ты потрясающе вкусно все приготовила, дорогая, — отметил Дики, когда Дафни принесла еще кофе и облитые шоколадом ментоловые конфеты. Голос Дики сейчас напоминал мне слащавый голос Сайлеса Гонта, одного из наших ветеранов. Дики протянул Дафни свою чашку, чтобы она налила ему еще кофе.

Дафни взглянула на него и нервно улыбнулась, пролив кофе на полированный стол. У меня было ощущение, что эти ужины были для Дафни форменным кошмаром. Дафни была пробивной, самоуверенной, самостоятельной девушкой, стремившейся сделать собственную карьеру, когда Дики женился на ней. Но она отдавала себе отчет в ограниченности своих кулинарных способностей, к тому же она знала, насколько придирчив может быть Дики (а он был в Оксфордском университете одно время президентом общества «вин и еды»), исполняя роль радушного хозяина перед людьми, с которыми работал. Иногда казалось, что она его просто-напросто физически боится. Мне-то были хорошо известны резкие перепады в настроении Дики от гнева до благорасположения.

После конкурса — кто затратит больше бумажных салфеток, чтобы вытереть пролитый кофе, — выигранный Дафни, которая бросила сверху сразу кучу и потом унесла их вместе с намокшими сигарами, Глория сказала:

— Какой у вас красивый дом, миссис Крайер.

— Дафни. Ради Бога, зовите меня Дафни. Не дом, а свинюшник. Он когда-нибудь меня доконает.

Я не нашел в доме никаких следов мебели, которую собирала Дафни. Все было вынесено. Их машины стояли на улице. Бедная Дафни, всю мебель она, видимо, перетащила в гараж.

— Нам очень приятно видеть вас обоих, — проговорил Дики, подавая кофе Глории. Слову «обоих» Дики придал особое звучание, чуть ли не сладострастное. Глория растерянно улыбнулась ему, а потом перевела взгляд на меня. — Да, — продолжал Дики, передавая и мне чашку кофе, — Бернард так много говорил мне о вас.

— Когда это? — удивилась Глория. Глория была неглупа, она сразу поняла, что кроется за словами Дики.

— Когда мы были в Мексике, — ответил Дики.

— В Мехико, — добавил я.

— Я знаю о Мексике, — сказала Глория, а мысли ее в этот момент были явно заняты другим. — Мои родители два года назад ездили туда по туристической путевке и наснимали там несколько кинопленок, у меня отец этим увлекается. Это какой-то ужас! — Она повернулась ко мне и мило улыбнулась — одними губами, глаза оставались холодными. — Вот не знала, что обо мне говорили в Мексике, Бернард!

Я потянулся за своим кофе. Глория переключила внимание на Дафни.

— Так не хочется возвращаться в этот отдел, миссис Крайер, — пожаловалась она. — Это самый настоящий ад.

Дафни понимающе кивнула. Это был замечательный ход со стороны Глории. Скажи она это Дики или мне, Дафни сделала бы все возможное, чтобы Глория на следующее же утро отправилась в свой ненавистный отдел.

— Вы не смогли бы попросить мужа, чтобы он нашел мне работу в другом месте?

Дафни несколько растерялась, а потом промолвила:

— Я уверена, что он сделает все от него зависящее, Глория. Правда, Дики?

— Конечно, сделаю, — тут же сказал Дики. — Вы будете работать у нас. Работа всегда найдется. Я поговорю с Ранселером, сделаем кое-какие перестановки, и Глория сможет помогать моей секретарше, секретарше Бернарда, время от времени делать работу для Брета.

— О, это было бы замечательно, мистер Крайер, — воскликнула Глория и улыбнулась при этом Дафни.

Мне стало ясно, что перед Глорией открывается блестящая карьера. Мне вспомнилась шутка про мадьяров: они заходят во вращающуюся дверь позади тебя, а выходят первыми.

— В отделе Дики мы все живем одной счастливой семьей, — вставил я.

Дики насмешливо глянул в мою сторону.

— Но нам пора ехать, — сказал я и, встретившись глазами с Дики, добавил: — Глории надо заехать ко мне за одеждой.

— Ой, только не подумайте, — торопливо стала объяснять Глория. — Просто Бернард дал мне возможность переодеться в его доме. Мои родители живут очень далеко, мне не хватило бы времени ехать переодеваться домой.

Мы пожелали друг другу доброй ночи. В моем старом «форде» Глория сказала:

— Какие славные люди!

— Да, — согласился я.

— А мистер Крайер — очень интересный человек.

— Вы так считаете?

— А вы нет? — спросила она, как бы забеспокоившись, что сказала не то.

— Действительно очень интересный, — поддержал ее я. — Просто я удивился, что вы так быстро пришли к такому выводу.

— Он учился в «Баллиоле», — многозначительно произнесла Глория. — Все яркие личности идут в «Баллиол».

— Это верно, — снова согласился я.

— А вы где учились, Бернард?

— Если хотите, можете звать меня мистером Сэмсоном, — сказал я. — Я нигде не учился. Окончил в шестнадцать школу и начал работать.

— В нашем учреждении?

— Типа того, — ответил я.

— В шестнадцать лет не допускают до экзаменов на госслужбу.

— Это произошло за границей, — пояснил я. — Отец был резидентом нашей службы в Берлине. И я вырос в Берлине. Я говорил на берлинском немецком, как местный. И город знаю. Так что естественно, что я начал работать на контору. Бумаги сделали потом. И никаких конкурсов я не проходил.

У меня получилось нечто оправдательное, я этого не хотел.

— А я при поступлении получила пять А, — с гордостью произнесла Глория.

Все, femme fatale исчезла, и на ее месте появилась школьница, ученица шестого класса, бегущая домой и размахивающая табелем с отличными оценками.

— Приехали, — сообщил я. — Хотите — зайдем, посидим, выпьем чего-нибудь?

К моему удивлению, она наклонила голову так, что коснулась моего плеча. Я почувствовал запах ее духов и тепло тела.

— Не хочу, чтобы этот вечер кончался, — тихо промолвила она.

— Продолжим его, сколько сможем, — предложил я. — Давайте зайдем.

Глория лениво улыбнулась. Я видел, что она выпила мало вина, иначе заподозрил бы, что Глория пьяна. Она взяла меня за локоть и повернула ко мне свое лицо. Я поцеловал ее в лоб и открыл дверцу.

— Тогда пойдемте, — сказал я.

Глория засмеялась и вышла из машины. Когда она вылезала, юбка открыла ноги сверх меры. Глория одернула юбку и сдержанно улыбнулась. В доме она села на софу и снова сказала, что сегодня был замечательный вечер.

— Коньяк? — предложил я. — Ликер?

— Чуть-чуть коньяку, — попросила она. — Но если пересидим, то я не успею на последний поезд.

Я налил две большие дозы «мартеля» и тоже сел на софу.

— Ваши родители будут беспокоиться? — Я бесстрастно поцеловал ее в щеку. — Если вы не успеете на поезд, они действительно будут беспокоиться?

— Я уже большая девочка, — ответила она.

— Действительно большая, — отметил я с восхищением в голосе. — Вы чудесная девушка, Глория.

С этими словами я обнял ее и притянул слегка к себе. Она была большой, мягкой, теплой. Она была тем, что мне нужно было.

— И что вы говорили обо мне, когда были в Мехико? — спросила она вялым, полусонным голосом, покусывая мое ухо. — Небось поспорили с Дики Крайером, что затащите меня к себе в постель? — прошептала она мне на ухо.

— Конечно нет.

— А-а, сказали, что это уже пройденный этап? Ну?

— Господи, да нет же. Мы обсуждали комплектование отдела, ни о ком в частности мы не говорили. О работе вообще, о загрузке…

Глория потерлась носом о мое ухо.

— Вы враль, и ужасный, Бернард. Вам никогда это не говорили? Вы просто неисправимый лжец. Как вы продержались на оперативной работе? — Я продолжал обнимать ее, а она теперь поцеловала меня в щеку. — Ну признайтесь, что вы сказали Дики, будто мы любовники. — При этих словах она подставила мне губы, и мы поцеловались. Когда поцелуй закончился, Глория промурлыкала: — Говорили ведь, да?

— Я мог сказать что-то такое, от чего у него могло сложиться ложное представление, — признал я. — Вот видите, какой Дики?

Она еще раз поцеловала меня и заявила:

— Я должна ехать домой.

— Должны?

— Должна. Родители могут забеспокоиться.

— Вы уже большая девочка, — напомнил я ей. Но она оттолкнула меня и встала. — Может быть, как-нибудь в другой раз. — От ее вялости не осталось и следа, видно было, что она полна решимости уйти. — Я поднимусь наверх и возьму сумку, а вы… — Она взяла меня за руку и легонько подтолкнула к двери. — А вы идите на улицу и заводите машину, довезете меня до вокзала.

Когда я обозначил намерение исполнить ее указание, она стала подниматься наверх, где оставила свою одежду, и, слегка повернув голову, сказала:

— Если мы приедем на Ватерлоо, а поезд уйдет, то вам придется везти меня до самого Эпсона, мистер Сэмсон. В такое время кататься туда — неприятное занятие. И еще мои родители не спят, они хотят видеть, с кем я. Не люблю, когда они сердятся.

— О'кей, Глория, — согласился я. — Вы меня уговорили.

Мне вовсе не хотелось подвергать себя гневу венгра-дантиста в такое позднее время. Я подвез Глорию к вокзалу Ватерлоо вовремя. Она успела на свой последний поезд, а я вернулся в пустую постель.

Только на следующее утро я обнаружил, что ножницами, лежавшими в шкафу ванной, она разрезала надвое все мои трусы. И только при дневном свете я увидел, что на оконном стекле в спальне она написала губной помадой: «Вы мерзавец, мистер Сэмсон». Мне пришлось здорово потрудиться, чтобы убрать со стекла всякие следы помады и запихнуть подальше куски изрезанного белья, чтобы миссис Диас не увидела всего этого, когда придет убирать. Я не собирался торопить события в отношении Глории. Похоже, глубокий психологический подтекст скрывался за этой карой, обрушившейся на мое белье за то, что мне казалось безобидной шуткой.

Глава 12

— Этот чертов Вернер виделся со Штиннесом, — сообщил мне Дики.

Он ходил взад и вперед по кабинету и покусывал ноготь мизинца, что было у него верным признаком нервного возбуждения. В последнее время он часто приходил в такое возбуждение. Иногда я удивлялся, что у Дики еще остались ногти.

— Я об этом слышал, — спокойным тоном сообщил я.

— Ну вот, я так и знал, — взорвался Дики. — Опять рыскаешь за моей спиной?

Я сделал умиротворенное лицо, сложил руки по-восточному и изобразил поклон.

— О, мой господин, я слышал это от Харрингтон-сахиба.

— Ладно тебе паясничать, — пробурчал Дики и сел за огромный стол красного дерева.

В его кабинете не было настоящего письменного стола. Здесь стояло несколько предметов старинной мебели, включая этот стол красного дерева, солидное кресло, в котором он мог развалиться, и пара креслиц для посетителей. Кабинет был большой, с двумя окнами, выходившими в парк. Когда-то здесь же работала и его секретарша, но Дики однажды аннексировал для нее кабинет рядом со своим, и расположился в своем с полным комфортом.

— Каждый норовит скрыть от меня, — недовольно проворчал Дики. Он сидел в «гостевом» кресле, весь сжавшийся, сложив руки на груди — прямо-таки иллюстрация к тексту о том, как вести себя с детьми, когда те дуются. — Брет точно вознамерился взяться за мою работу. Теперь, я думаю, начнет забирать у меня резидентуры, одну за другой.

— Официально Вернер Фолькман у нас не работает. Ты помнишь, ты ведь не хотел платить ему в Мехико? Когда я спросил тебя, ты сказал, что только через твой труп.

— Он не имел права проводить встречи со Штиннесом без моего ведома.

— Сколько их было, этих встреч-то. Вернер только что вернулся в Берлин.

— Все равно он должен был запросить разрешения, — настаивал Дики.

— Зачем? Вернер ничего нам не должен, это мы в долгу перед ним.

— Это кто это в долгу перед ним? — задиристо спросил Дики.

— Наша контора. Вернер разыскал нам Штиннеса, а мы ни гроша не заплатили ему. Чего же тут ждать?

— Значит, твой друг Вернер еще будет нас учить, да? Это у него так заведено?

Я поудобнее устроился в кресле Дики. В нем действительно хорошо отдыхалось. Неудивительно, что Дики никогда сам не доводил до конца ни одной работы.

— Вернер — один из тех странных людей, которым нравится работать на разведку. Он хорошо зарабатывает на хлеб своими банковскими операциями, но ему хочется работать на нас. Ты положи Вернеру жалованье, и он станет нашим самым деятельным сотрудником. Положи ему небольшую сумму, и даже его жена заинтересуется этим делом.

— Эта Зена — как наемник. У нее замашки самого настоящего наемника.

Значит, даже Дики обратил на это внимание.

— Да, этого у нее не отнимешь, — согласился я. — Но если они оба встречаются со Штиннесом, то мой совет — ее надо обхаживать. — Дики что-то пробурчал и снова принялся кусать ногти. — Она все схватывает на лету, ничего не упустит. Создается впечатление, что она нравится Штиннесу. Она может понять, что у него на уме, раньше других.

Дики сидел с надутыми губами. Он всегда принимал такой вид, когда речь

— Если Вернер Фолькман там наворочает и при этом не будет у нас на дотации, то я всегда открещусь от него, — пояснил мне Дики.

Он всегда так: при решении любой проблемы он прежде всего обеспечивал себе тылы на случай провала.

— Я возьму на себя личную ответственность за него, — предложил я.

После моих слов Дики оживился.

— Это резко меняет дело, — сказал он.

Стена за спиной Дики была чуть ли не вся покрыта заключенными в рамки фотографиями, где Дики улыбался или обменивался рукопожатиями с известными людьми. Эту саморекламу, вполне обычную для любого американского кинорежиссера, восприняли как дурной тон, когда Дики начал собирать на этой стене свою коллекцию. Но Дики превратил это в чудачество, валяние дурака, так что теперь он мог спокойно пользоваться плодами своей выдумки. Одна из фотографий изображала Дики в Калькутте вместе с сэром Генри Кливмором, генеральным директором СИС. Это фото было сильно увеличено и взято в позолоченную рамку. Оба стояли перед собранием плакатов-литографий, на которых, если внимательно присмотреться, были изображены Джон Леннон, Наполеон, Мэрилин Монро, Ленин, Джон Кеннеди. В общем-то я всегда представлял себе Дики в виде этого молодого человека на фотографии, улыбающегося боссу в окружении преуспевших в жизни знаменитостей.

— Я сообщил в Берлин, что Вернер нужен мне здесь немедленно. Он прилетит утренним рейсом. За ним пошла машина, так что около трех он будет здесь. Мы посидим с ним и все вытрясем из него. О'кей, Бернард?

— Надеюсь, ты начнешь с того, что предложишь ему приемлемый контракт, — сказал я. — Он ведь не твой сотрудник. Вернер вообще может попросить тебя заткнуться и обратиться к его адвокату.

Дики прикусил губу.

— Это мы уже проехали. Ты же сказал, что берешь на себя ответственность за него.

— Тогда давай я предложу ему подходящий контракт, — заявил я. Дики взглянул на меня в растерянности. — Может, ты и не зря дистанциируешься от него на случай провала. Только не надо дистанциироваться настолько, что он скроется из виду. И не настолько, что потеряешь всякую веру, даже если все пойдет как по маслу.

Дики достал платок и высморкался.

— Заболеваю я, — с горечью в голосе сказал Дики. — Опять простуда берет свое после возвращения из Мексики.

Я кивнул. Знакомые признаки. Когда у Дики проявляются симптомы обычной простуды, это значит, что предстоит работа, с которой ему не справиться, или возникает вопрос, на который у него нет ответа.

— Дай мне увидеться с Вернером, — предложил я, — составить контракт для него. Только не надо приглашать его сюда, в контору. Скажи, чего ты хочешь от него. Я вас потом сведу. Действуй с ним через меня, и у тебя будет все в лучшем виде.

— Очень хорошо, — согласился Дики и снова высморкался, пытаясь спрятать за носовым платком написанное на лице удовлетворение.

— Но мне нужны деньги, — продолжал я. — Не пригоршня мелочи, конечно. По крайней мере десять штук.

— Десять тысяч?

— Дики, это всего-навсего деньги.

— Безответственное заявление, Бернард. Ну-у две тысячи — куда ни шло. Но десять?

— Ты что, свои даешь, Дики?

— Так и знал, что ты это скажешь! — воскликнул Дики. — Что ж ты думаешь, мы тут от купюр прикуриваем?

— Деньги — это часть нашего оружейного арсенала, — разглагольствовал я. — Нет денег — нет работы. Конечно, можно просиживать стулья и глядеть в потолок — и экономить деньги.

— Так и знал, что у тебя найдется ответ, — сказал Дики.

Я кивнул. Я, со своей стороны, знал, что Дики запишет мою фразу и ввернет ее в разговоре с финансистами, когда представит им отчет о расходовании денежных средств, а те будут обвинять его в расточительстве.

— Ладно, десять так десять. Только имей в виду — под отчет. За каждый пенни у меня отчитаешься.

— Мне думается, Вернеру надо побывать в Восточном Берлине и выведать о Штиннесе как можно больше «на его поле».

Дики вгрызся в ноготь мизинца с таким самозабвением, что на фоне этого занятия наша беседа казалась делом весьма второстепенным.

— Опасно, — сказал Дики, оторвавшись на мгновение от своего занятия. — Опасно для всех, кто имеет отношение к этому делу.

— Пусть Вернер сам рассудит, на месте, идти ему или не идти. Давить на него я не собираюсь.

— Зачем? — с подковыркой спросил Дики. — Ты просто даешь ему деньги, говоришь, что теперь он на контракте с нами, а потом спрашиваешь, а не сходит ли он в Восточный Берлин? Ты черствый негодяй, Бернард. Я-то думал, Вернер тебе друг.

— Друг и есть. Вернер не пойдет туда, если не будет уверен в своей безопасности.

И тут же я подумал, а так ли это. Может быть, я действительно собираюсь безжалостно использовать Вернера в собственных интересах? Может быть, я об этом и не задумался, если бы об этом не упомянул Дики?

— Десять тысяч фунтов, — задумчиво произнес Дики. — Мне бы их. Не знаю, как я буду в следующем году платить за школу? Уже пришло письмо от директора школы. Школа тут ни при чем, у нее расходы растут каждый день.

— Правительство говорит, что инфляция опять снизилась, — напомнил я.

Интересно, как бы Дики перенес известие о том, что мне собираются выплачивать деньги на интернат и няню?

— О чем только эти проклятые политики думают? — возмущался Дики. — Как только эти мерзавцы добираются до власти, то первым делом голосуют за астрономические жалованья и прочие выплаты самим себе.

— Это да, — согласился я. — Пора на баррикады.

Уайтхолл был вечно недоволен своим финансовым положением, хотя все выплаты по этому адресу автоматически менялись в соответствии с индексом цен.

— Да-а, — вздохнул Дики. — Чего там, у тебя и самого проблемы с деньгами, правда?

— Да, Дики, есть.

— Ладно. Где мне сказать водителю высадить Вернера, когда он повезет его из аэропорта? Ты сказал, что не хотел бы видеться с ним здесь. Кстати, раз он все время то на Западе, то на Востоке, — он всегда у нас практически под рукой.

— Так я могу сказать твоей секретарше, чтобы она напечатала бумагу насчет денег для Вернера?

— Да, да, да, да, да, — раздраженно выпалил Дики. — Я же сказал уже, что да, и не собираюсь брать своего слова назад, тем более что речь идет о твоем драгоценном друге Вернере. Сделай бумагу, я подмахну.

Можно было бы и не обращаться больше к Дики, а взять у его секретарши готовый бланк с его подписью,

С денежным документом я пошел к себе. Моя секретарша пораньше ушла на ленч, но Глория Кент была на месте. По-моему, она специально не торопилась разделываться с горой накопившихся документов, чтобы закрепиться у нас и не возвращаться вниз.

— Возьмите этот документ и сходите с ним в финотдел. Скажите, что мне нужен чек, готовый к оплате. И он мне нужен вот-вот.

— У них сейчас там столько работы, Бернард, — сообщила Глория.

— Оставайтесь там до победного. Сделайте так, чтобы вы надоели им за то время, пока ждете.

— Каким это образом? — удивилась Глория.

— Говорите с ними все время, — предложил я. — А, нет, лучше попробуйте прочесть какую-нибудь бумажку, которую найдете, и выдайте свои комментарии насчет того, на что они тратят деньги. Этого они точно не выдержат.

— Не поймешь вас, когда вы шутите, а когда говорите всерьез, — заметила мне Глория.

— Когда дело касается денег, я никогда не шучу.

Глория не успела закрыть за собой дверь, как зазвонил телефон. Оператор коммутатора сообщила, что мне звонят из города, миссис Козински. Я все никак не мог привыкнуть к этой фамилии. Мне было странно слышать, что сестру Фионы зовут миссис Козински. И уж совсем не представлял себе, что наш дорогой Джордж, ее муж, — с его простонародным лондонским произношением и ужасными шутками — зовется мистером Козински.

— Бернард слушает.

— О, Бернард, я уже столько времени пытаюсь пробиться к тебе. Как же тебя здорово там охраняют, дорогой. Как бы я хотела иметь такую охрану возле себя, которая подозревала бы всех и каждого. В Букингемский дворец и то легче пробиться, чем к тебе. Намного легче. Я знаю, потому что у Джорджа были клиенты во дворце и он проходил туда запросто.

Все это было произнесено на одном дыхании.

— Как поживаешь, Тесса? — Это была она, сестра Фионы, очаровательная, привлекательная, легкомысленная, ветреная Тесса. — Что-нибудь случилось?

— Ничего такого, о чем я могла бы сказать тебе по телефону, дорогой.

— Да, естественно. — До меня дошло: звонок вполне мог прослушиваться службой безопасности нашего ведомства. После всего того, что мне рассказал Фрэнк Харрингтон, было бы глупо с моей стороны думать, будто за мной не присматривают, хотя и не слишком пристально.

— Бернард, ты можешь уйти на ленч? Сегодня, я имею в виду. То есть прямо сейчас фактически. Если ты с кем договорился, отложи. Мне надо видеть тебя, дорогой.

Она обладала способностью произнести все это с ударением чуть ли не на каждом слове и тем не менее не внушить мне мысли, что действительно есть какая-то срочная необходимость. Мне думалось, что если бы ее дом загорелся, то Тесса закричала бы «пожар!» скорее с вычурностью, чем с отчаянием в голосе.

— Я свободен, могу выйти.

— Блеск!

— Куда бы ты хотела пойти?

Я знал, что Тесса не пойдет на ленч куда попало. Мне столько раз приходилось слышать от нее, и в весьма резких тонах, как плохо кормят в немодных ресторанах.

— О-о! — Люди английского среднего класса умеют произносить это «о!» особым манером, а Тесса делала из этого возгласа целую кантату Баха. Пока она это произносила, у нее хватило времени подумать, и она предложила: — Что ты скажешь насчет «Савоя», дорогой? Так надоели эти ужасные мелкие ресторанчики, которые держит какая-нибудь пара молодых людей. «Савой» — это единственное заведение в Лондоне, где поддерживают свой класс. В остальных местах собирается всякая шушера.

— Посмотрю, смогу ли я заказать столик, — ответил я.

— В ресторане, дорогой, а не в гриль-баре. Когда я хожу в гриль, никогда не вижу там никого из моих друзей. На сколько договоримся? На час? Когда позвонишь, попроси самого мистера Эдельмана и скажи, что от Джорджа. Джордж очень хорошо знает мистера Эдельмана.

— Тесса, мы просто давно не виделись или у тебя какое-то дело?

— Вчера вечером я была у отца, Бернард. В общем, мне надо поговорить с тобой. О детях и еще знаешь о ком, дорогой. Я слышала, что ты ездил в Лейт-Хилл.

— Да, Дэвид очень хотел видеть меня.

— Я все знаю. Мы с тобой хорошо посидим и обо всем поговорим. Мне так много нужно сказать тебе, Бернард. Мы, кажется, сто лет с тобой как следует не разговаривали.

— Как Джордж, все в порядке?

— Когда у Джорджа идут дела, он всегда в порядке, сам знаешь.

— Рад слышать, что у него идут дела.

— У него рука Мидаса, дорогой. У нас теперь квартира в Мэйфэре, тебе известно? Да нет, откуда же тебе было знать. Мы разослали открытки о перемене местожительства, они придут на следующей неделе. Тебе понравится наше новое жилье, обожаю, оно мне нравится. И близко к центру.

— За ленчем поговорим, — сказал я, и тут вошел Дики.

— Ресторан «Савой», в час, — повторила Тесса.

При сумбуре, который царил у нее в голове, она могла напутать во всем, но не хотела, чтобы это случилось в отношении нашего ленча, и решила проверить себя. Увлечение любовными приключениями и тайными встречами — а это была стихия Тессы — предполагает в людях методичность и точность в назначении свиданий.

— Увидимся в ресторане, — сказал я и положил трубку.

— С кем это ты? — поинтересовался Дики.

Я хотел было ответить, что это не его дело, но поведал чистую правду:

— Тесса Козински, сестра Фионы.

— А-а, — сказал Дики. Насколько я в свое время понял со слов Фионы, у Тессы был короткий и бурный роман с Дики. Приглядевшись к выражению его лица, я понял, что это правда. — Мы знакомы. Приятненькая женщина.

Люди, которые впервые сталкиваются с Тессой Козински, обычно характеризуют ее иначе.

— Некоторые думают, что она секс-бомба, — сообщил я в порядке возражения.

— Я бы так не сказал, — сдержанно произнес Дики.

— Ты что-то хотел спросить?

— О Вернере. Куда его направить?

— Прямо в ресторан «Савой», — ответил я. — Мы встречаемся там за ленчем с Тессой.

— А я подумал, у тебя с деньгами туго, — сказал Дики.

— Вернер подойдет к кофе.

— Нет, лучше не надо. Лучше не за ленчем. Неудобное место для разговора.

— Это ресторан, не гриль-бар. Тесса никогда не встречается с друзьями в гриле «Савоя».

Тесса смотрелась потрясающе. Она выглядела моложе своих лет. Ей все шло. У нее была замечательная кожа, длинные светлые волосы, спускавшиеся ей на плечи. Доходы Джорджа, не говоря уже о вспомоществовании со стороны папаши, проглядывались в каждой детали ее костюма от «Шанель», сумочки от «Эрме» и туфелек от Шарля Журдана. Даже привыкший ко всему здешний официант повернул голову и посмотрел на

Она сразу же сбросила туфли под столом, беззлобно выругалась и потерла ступни.

— Какой отличный столик ты выбрал, с видом на реку! Должно быть, тебя здесь знают.

— Нет, — честно признался я. — Я сказал, что знаю Джорджа, как ты и посоветовала.

Тесса сдержанно улыбнулась, словно привычной шутке. Меню она отбросила в сторону, даже не заглянув в него, и заказала себе камбалу-гриль, немного салата и дыню. Когда я выбирал вино, она обратилась ко мне:

— Пусть тебе не покажется ужасным мой выбор, но я хотела бы попросить тебя заказать бутылку «боллингера», дорогой. Мой доктор велел мне избегать красных вин и крепких напитков.

— Бутылку «боллингера», — сказал я официанту.

— Я видела Дэвида, — начала она и снова помассажировала ступню. — Он негодяй все-таки, правда?

— Собственно, мы никогда с ним не ладили, — ответил я.

— Конечно, негодяй. Ты просто не говоришь. Теперь подавай ему детей. Я думаю, ты послал его к черту?

— Мне не хочется, чтобы дети были с ним, — уклонился я от прямого ответа.

— Я не позволила бы, чтобы старая бестия дрессировала детей, — решительно заявила Тесса. — Он и мою жизнь испортил, и за то, что случилось с Фионой, я виню его.

— Да-а?

— Разве ты не слышал, говорят, что шпионы и предатели появляются на почве ненависти к родителям?

— Это просто расхожая теория.

— Мой отец — живое подтверждение правдивости этой теории. Ну кто бы мог представить, что бедная Фи будет работать на этих паршивых комми, не подтолкни ее на это Дэвид?

— В общем, детей я оставляю у себя, — сообщил я ей. — Мне будет трудно, но не труднее, чем было моему отцу.

— Молодец, Берни. Я надеялась, что ты так и скажешь, потому что я хочу помочь тебе — с твоего позволения.

Она посмотрела на меня с тем выражением непреклонности, которое так привлекало меня в ней. Ее нельзя было не сравнивать с твердой как алмаз Зеной. Но, несмотря на ее светский образ жизни и манеру не стесняться сильного слова, Тесса была весьма неуверена в себе. Иногда я спрашивал себя, а не являются ли все эти случайные романы попыткой поверить в себя — как другие находят лекарство от неуверенности в выпивке или зеркалах. Я всегда питал к ней некоторую слабость, хотя она меня часто и раздражала. То она казалась пустышкой, то вдруг в ней открывалось такое благородство души! Я считал, что в нее очень легко влюбиться, но про себя решил этого не делать.

Тесса сдержанно улыбнулась, а потом взглянула в окно. Вода в Темзе поднялась высоко и блестела, как масло. Река медленно двигалась к тому месту, где ее по частям проглатывал мост Ватерлоо.

— Я позволю тебе, Тесса. Я приму любую помощь, какую только смогу получить.

— Звонила я твоей матери. Она очень беспокоится за тебя.

— Матери всегда беспокоятся.

— Она сказала, что дети собираются обратно на Дьюк-стрит. Няня по-прежнему с ними, это очень хорошо. Она славная, просто чудесная. Даже не думала, что она такая. Ей там не очень сладко, в этом домишке твоей матери. Да, я приеду к тебе вместе с женщиной, которая убирает у нас, и мы все подготовим к их приезду. О'кей?

— Это очень любезно с твоей стороны, Тесса. Но я уверен, что и так будет все как надо.

— Ты все-таки мужчина и не имеешь представления, что нужно сделать в доме, когда туда возвращаются два маленьких создания. Нужно, чтобы комнаты были проветрены, чистая одежда приготовлена, еда запасена, чтобы были куплены овощи и фрукты, а в холодильнике имелось немного готовой еды.

— Пожалуй, ты права, — согласился я.

— Хм, конечно, права, дорогой. Ведь сами эти вещи не возьмутся из ниоткуда.

— Но у меня есть миссис Диас, — напомнил я ей.

Тесса рассмеялась.

— Миссис Диас! — Она снова засмеялась, упомянув миссис Диас, потом отпила шампанского и указала официанту взглядом, чтобы он еще налил нам. — Миссис Диас в этом деле так же нужна, как запасной сам знаешь что при женитьбе.

— Знаю что. Но Фиона всегда полагалась в таких случаях на миссис Диас.

— Потому что Фиона сама делала половину всей домашней работы.

— Разве? А я и не знал.

— Конечно, ты не знал. Мужчины разве знают что-нибудь! Факт остается фактом: тебе нужно, чтобы в доме был порядок и чтобы дети были с тобой. Тебе будет нелегко, Бернард, но я со своей стороны сделаю все, что смогу.

— Ты очень добра, Тесса.

— Я решила для себя, что детей он не получит. — Подошел официант и принес еду. Тесса подняла бокал. — Удачи тебе, Бернард. — Наклонившись в мою сторону, Тесса сказала: — Шампанское, настоящее французское шампанское, — не толстит. Какой у меня чудесный врач, который посадил меня на диету.

— Так приятно услышать добрую новость о шампанском. А не знаешь, дешевое испанское вино сильно толстит? — заодно поинтересовался я.

— Ой, только не надо мне говорить, как хорошо быть рабочим. Я уже слышала это сто раз. Давай вернемся к делу. В субботу утром я пришлю машину, чтобы она забрала из дома твоей матери няню с детьми. Джордж найдет и машину, и свободного водителя.

— Спасибо тебе. Ты ни о чем больше не хочешь поговорить со мной?

— Нет, нет, нет, — торопливо ответила Тесса. — Только о доме. Я приведу тебе его в порядок. Дай мне ключи от входной двери. Я знаю, у тебя на работе в твоем письменном столе лежат запасные.

— А есть там что-нибудь, о чем ты не знаешь? — спросил я.

Она протянула руку через стол и коснулась тыльной стороны моей ладони. От этого прикосновения у меня даже мурашки по коже пробежали.

— Я еще так многого не знаю, Бернард, — медленно произнесла Тесса. — Но всему свое время, правильно?

Глава 13

В три часа Вернер не прибыл. На ленч он не поспел и не выслушал от меня то, что хотел передать ему Дики. На самолете, которым он должен был лететь из берлинского аэропорта Тегель, обнаружились какие-то технические неполадки, а так как по послевоенным соглашениям самолетам германской авиакомпании не положено было летать между Берлином и Западной Германией, то рейс отложили, пока не подыскали другой самолет «Британских авиалиний». И наконец, когда самолет все же прибыл в Лондон, Вернера на борту не оказалось.

Не прибыл он и на следующий день. Я позвонил ему по его берлинскому телефону, но телефон не отвечал.

На третий день Дики рассылал угрозы и проклятья в адрес

— Наши в Берлине приготовили ему машину, — заунывно повторял Дики, — купили авиабилет, дали шоферу для передачи ему сто фунтов. Куда же, к черту, провалился этот человек?

— Возможно, есть какая-то уважительная причина, — пытался я хоть что-то сказать.

— Он все дело нам портит, — не унимался Дики. — Сегодня зам ГД интересовался Штиннесом. Ну что я мог ему сказать? Нет, ты подскажи мне, что? — Это был не просто риторический вопрос со стороны Дики, он встал и уставился на меня в ожидании моего ответа. Не услышав такового, он достал платок и поднес его к глазам, потом постоял немного, глубоко втягивая воздух, будто готовясь чихнуть, и высморкался. — Никак не могу отделаться от простуды, — пожаловался Дики.

— Пару дней дома посидеть — лучшее средство, — посоветовал я.

Он подозрительно посмотрел на меня, а затем произнес:

— Все к тому идет. Я начинаю думать, что где-то заразился.

— Дай Вернеру время до конца недели, а там начнем бить тревогу, мобилизуем все наши возможности и выясним, где же он.

— Ты Фрэнку Харрингтону не звонил?

— Звонил, но он только что вернулся в Берлин. И потом, Вернер не агент ведь его. У него нет даже его телефона.

— Ну да, только телефон Зены, — с сарказмом подметил Дики.

Столь едкие замечания в адрес вышестоящих сотрудников — не важно, заслуживают они того или нет, — Дики отпускал крайне редко. Я подумал, что он действительно заболевает.

Вечером, только я собрался уходить с работы, позвонил Вернер. Все уже разошлись: Дики ушел домой, Глория Кент ушла домой, моя секретарша ушла домой. Так что Вернер чудом застал меня на работе.

— Где ты, черт тебя побери, пропадал? — с неподдельным раздражением накинулся я на него. — Меня Дики задолбал тут из-за тебя.

— Прости. — Не хватало, чтобы он и не пытался оправдаться. — Но лучше всего тебе приехать сюда, и немедленно.

— А ты где? В Берлине?

— Нет, я в Англии. Я в этом хитром домике, который вы используете… Ну, на берегу моря, в Босхэме.

— В Чичестере? А что ты там делаешь, Вернер? Представляю, что сделается с Дики.

— Не могу рассказать. Звоню тебе из пивной. Тут ждут позвонить. Встретимся в том доме.

— Это же около семидесяти миль, и каких, Вернер. Терпеть не могу эту дорогу. Целый час тащиться, а то и больше.

— До встречи. Ты помнишь, как его найти?

— До встречи, — сказал я безо всякой радости в голосе.

Босхэм, который англичане — в силу давней привычки к конспирации, дабы запутать иностранцев, — называют «Бозем», представляет собой скопление старых и новых коттеджей, расположившихся на полуострове, зажатом с двух сторон приливно-отливными потоками. Здесь всегда увидишь яхты разных форм и размеров, потому что в окрестностях обосновалось множество яхт-клубов и яхт-школ. Есть тут пивные, заполненные всевозможным водоплавающим людом, а в них — часы, отбивающие склянки перед закрытием пивной. И тогда шумная ватага высыпает на улицу, рассаживается по машинам и тащит дальше свои яхты и катера.

Тот дом находился неподалеку от местной церквушки. Он был небольшой и аккуратный, обитый деревом и свежепокрашенный, покрытый ярко-оранжевой черепицей. Даже во время нынешнего падения спроса на недвижимость такие коттеджики для выходных дней, с видом на море и на яхты, держались в цене.

Лето прошло, но сегодня тем, кто гонял под парусами, повезло с погодой. И все-таки дувший с берега ветер был довольно-таки прохладный. Это я почувствовал, когда добрался до Босхэма и вышел из машины. Пришлось надеть пальто, которое я на всякий случай бросил на заднее сиденье. Уже смеркалось, и в воде отражались желтоватые огни окон. Несколько яхтсменов никак не хотели расставаться с сегодняшним погожим днем.

Вернер ждал меня, сидя за рулем «Ровера-2000», стоявшего возле самого дома. Он открыл дверцу машины, и я подсел к нему.

— Ну так в чем дело, Вернер?

— Черная девушка… Женщина, я бы сказал. Из Вест-Индии. Была замужем за американским летчиком, служившим в Германии. Разведена, живет в Мюнхене. Одно время очень активно занималась политикой, была ярой коммунисткой. Два года назад вдруг забросила политику, стала этакой тихой и респектабельной. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Была завербована КГБ?

— Очень похоже. На прошлой неделе приезжала в Берлин, на инструктаж. Как-то вечером я решил проследить за Штиннесом, заметив за столом, что он несколько раз поглядывал на часы. Потом я последил и за ней. Она приехала сюда.

Вернер улыбнулся. В детстве он был скаутом. Ему нравилось все связанное со шпионажем, как другим нравится гольф, женщины или коллекционировать марки.

— Кажется, мы с ней встречались, — предположил я вслух.

— Она сюда приехала, я сказал, — подчеркнул Вернер.

— Да, в Англию, я знаю.

— Сюда, — повторил Вернер. В руках он держал ключи от машины и даже постучал по баранке в такт слогам. — В этот дом.

— Как это? Это же конспиративная квартира СИС.

— Знаю, — сказал Вернер. — Я следил за ней, что и привело меня сюда. Я узнал этот дом, ты меня как-то присылал сюда. Давно это было. Я привозил сюда пакет документов для человека, которого держали здесь.

— Она сейчас в доме?

— Нет, исчезла.

— А ты внутри не был?

— Был. Но сразу выскочил. Там наверху труп.

— Этой женщины?

— Похоже, мужчины. Я не смог найти главный рубильник, поэтому не много разглядел, у меня только маленький фонарик.

— Что хоть за труп-то?

— Ставни там закрыты, дневной свет почти не проникает, и я к тому же не хотел оставлять следы в доме.

— Надо взглянуть, — решил я. — А как ты проник туда?

— Через кухонное окно. Что там делается, Бернард! Все в крови. На полу кровь. Боюсь, я оставил следы ног. Кровь на стенах, кровь на потолке.

— А что там произошло? У тебя есть какая-нибудь догадка?

— Похоже, тело находится там дня два. Пулевая рана в голове, от пули повышенной скорости. Ты знаешь, что от нее бывает.

— Надо все-таки посмотреть, — сказал я и вышел из машины.

Неподалеку раздавались голоса гуляк, выходивших из пивной. Как уже определил Вернер, окно на кухню открывалось без особого труда. Мое вторжение вовсе не выглядело, в противоположность моим намерениям, образчиком искусства такого рода. Вернер никак не прокомментировал следы грязи, оставленные моими ботинками на раковине, и неудачное движение локтем, в результате которого разбилась чашка, и я был благодарен ему за такую сдержанность.

Я впустил Вернера через дверь и прошел к распредщиту под лестницей. При свете ламп я увидел, что ничего в этом доме не изменилось с тех пор, как я был здесь последний раз. Здесь после

Формально уже в течение нескольких лет дом не использовался для всякого рода перебежчиков, но бумажная машина ведомства разворачивалась так медленно, что средства на его содержание продолжали идти. Электричество было подсоединено, значит, за него исправно платили, платили и за уход за домом, потому что он выглядел чисто и опрятно. Налицо были и признаки того, что домом пользовались: в сушилке стояла посуда, а на полке на видном месте — продукты.

Я поднялся по лестнице в первую спальню, открыл дверь и включил свет. Все было как описал Вернер: бледно-зеленые в цветочек обои забрызганы кровью, еще больше крови на потолке, застывшая лужа крови на полу. На воздухе кровь потеряла свой ярко-красный цвет и стала коричневатой, а местами и черной.

Спальня была маленькой, здесь стояла односпальная кровать с наброшенным на нее покрывалом и разбросанными подушками, так что выглядела как софа. В углу стоял туалетный столик с большим зеркалом, в котором отражался распростертый на дешевом индийском ковре труп мужчины. Он, очевидно, до выстрела сидел на простеньком кухонном стуле, который валялся здесь же. Спинка стула, сделанная из неокрашенного дерева, была пробита пулей и выщерблена.

— Ты знаешь его?

— Да, — ответил я. — Это один из наших людей, стажер. Светлая голова. Его зовут Джулиан Маккензи.

На полу я увидел отблеск света, нагнулся и поднял поцарапанный пластмассовый кружок. Я узнал стекло от своей старой «омеги». Когда часы остановились, я положил их в конверт, но так и не отнес в ремонт. Интересно, откуда взялось здесь это стеклышко от часов?

— Ты знал, что он приходит сюда? — спросил Вернер.

Я выключил свет и плотно закрыл дверь, снова оставив убитого наедине с собой, и пошел заглянуть в следующую комнату. Это была тоже спальня, тоже с односпальной кроватью.

— Односпальная кровать, — задумчиво произнес я, пытаясь отогнать мысли от только что увиденной картины. — Кто бы мог подумать, что это был коттедж выходного дня. Обычно в таких коттеджах полно кроватей.

В углу стоял туалетный столик, на котором валялись рваные обертки, обсыпанный пудрой и испачканный высохшими каплями жидкости. На кровати лежала большая коробка из пластика. Я осторожно открыл ее и увидел электробигуди, после чего закрыл коробку и протер места, которых касалась моя рука. В корзине для мусора валялась целая коллекция пластиковых бутылок: из-под шампуня, увлажняющего крема, средства для ухода за волосами, краски для волос — и скомканные салфетки и вата. Другие следы пребывания человека я обнаружил в ванной комнате: длинные волосы в ванной, где кто-то — очевидно, женщина — мыл голову, и развешенные полотенца — на вешалках, чтобы поскорее высохли.

— Та-ак, — подал голос Вернер. — Не похоже на коттедж выходного дня. Больше смахивает на конспиративную квартиру.

В этот момент он спускался следом за мной вниз. Я решил осмотреть кухню.

— Ты не нашел, где тут хранится выпивка, когда заходил сюда?

— Этого здесь нет.

— Не будь идиотом, Вернер. На конспиративных квартирах всегда есть выпивка.

— Какая-то бутылка в холодильнике.

Вернер сел на стул, задом наперед, опершись локтями на спинку и подперев ладонями подбородок, и его черные глаза, поблескивающие из-под мохнатых бровей, уставились на меня, а лоб недовольно сморщился. Я раньше и не замечал, что Вернер такой громадный, а теперь, когда он расправил плечи и разбросал в стороны ноги, он казался мне прямо-таки борцом сумо.

Я пока что нашел в шкафу пару стаканов и достал из холодильника прямоугольную бутылку зеленого стекла с надписью «Bokma oude jenever». Бутылка явно появилась здесь в результате прогулки под парусами к голландским берегам. Не садясь, я налил себе и Вернеру. Тот вначале отмахнулся, но потом, когда я сделал несколько глотков, взял свой стакан, с подозрением понюхал его содержимое, отпил немного и скривил лицо.

— Бедный Маккензи, — сказал я.

Я не стал садиться, а с бутылкой и стаканом в руке ходил по комнате, осматривая картины, электроприборы, мебель и вспоминая проведенное здесь время.

— Говоришь, стажер? Он так и не научился, чего и когда опасаться.

— Та черная женщина была одета под медсестру. Она ехала вместе со мной в моей машине. Опаздывала на работу. Потом наставила на меня шприц. А я был скован ремнем безопасности. Я чувствовал, Вернер, что попал в дурацкую ситуацию. Но что я мог сделать?

— Она, наверно, спала во второй комнате. Там в шкафу висит одежда медсестры, лежит коробка с медицинскими инструментами, включая пару шприцев, и препаратами с неизвестными мне надписями.

— Мне она сказала, что с Ямайки. Они, видно, выбрали ее, потому что у нее британский паспорт.

Я сел и поставил стакан и бутылку на стол.

— Да, она проходила паспортный контроль вместе с другими владельцами британских паспортов.

— Но при чем тут этот дом, Вернер? Если она агент КГБ, то что ей делать на конспиративной квартире нашей конторы? У них есть свои для этого. Знать бы.

Вернер состроил физиономию, давая мне понять, что у него нет ответа на мои вопросы.

— Я послал Маккензи разыскать ее.

— Похоже, он ее нашел.

— Так ты говоришь, что следил за этой черной до этого места? И что потом?

— Я вернулся в Лондон. Зена тоже приехала в Лондон, на пару дней. И мне не хотелось оставлять ее одну. Она нервничает, когда остается одна.

— Сдохнуть можно, до чего ты потрясающий агент.

— Я не знал, что это так важно. — Вернер покраснел, а в голосе его прозвучал вызов. Это было явным признаком растерянности. — Откуда мне было знать, что так получится?

— Значит, ты вернулся сюда. И что дальше?

— Ее машины на месте не было. У одной из пивных я увидел «форд-фиесту», с радиотелефоном. Я понял это по антенне и другим деталям.

— Все правильно. Маккензи. Сейчас у нас никто не ставит стандартного оборудования для радиотелефона. Слишком заметно.

— Потом залез в дом, увидел труп, позвонил тебе — вот и вся история.

— Молодец, Вернер.

— Умница этот ваш Маккензи. Как он сумел выйти на нее? Ее не так просто выследить, Бернард. Что она

— Не знаю, Вернер.

— И он не позвонил тебе, не доложил, чем занимается?

— Что ты хочешь сказать, Вернер?

— А то, что ваш Маккензи был их человеком. Это единственное объяснение, которое подходит сюда. Он работал на КГБ. Поэтому он тебе ничего и не докладывал. Он помог им сделать все что нужно, а потом эта черная женщина утихомирила его.

— Правдоподобная версия, Вернер, но я с ней не согласен. Одного этого недостаточно, чтобы считать Маккензи агентом КГБ.

— Тогда как же он обнаружил ее? Случайно, что ли?

— Ты видел этот труп, Вернер. Жуткое зрелище, верно? Мы с тобой немало насмотрелись на такие вещи, однако ты весь позеленел, а мне понадобилось залить это чем-нибудь. Не думаю, что это женских рук дело. Представь себе: она стреляет, кровь летит во все стороны, крик смертельно раненного человека, она видит его агонию, стреляет еще раз, снова кровь, потом еще и еще… — Я провел ладонью по лицу. — Нет, я не думаю, что женщина способна на такое.

— Тогда, возможно, ты плохо знаешь женщин, — прочувствованно произнес Вернер.

— Ты имеешь в виду crime passionel[31]. Но это не тот случай, когда женщина застает любовника в постели с соперницей. Это хладнокровное убийство. Маккензи сидел на стуле посреди комнаты. Никаких намеков на сексуальные мотивы. Даже кровать не помята.

— Если это не та черная, то кто же?

— Это сделала не женщина, а мужчина. Возможно, не один. Его убил КГБ.

— Убивать своих людей? — не согласился со мной Вернер, продолжая придерживаться своей версии.

— Если КГБ завербовал Маккензи в Кембридже и потом он смог получить место в нашей службе, то они его так берегли бы. Они стали бы ждать, пока он не станет начальником. Разве таких убивают?

— Значит, если он был агентом КГБ, то ему стал известен какой-то секрет, из-за чего они были вынуждены убрать его.

— Маккензи не был выдающимся детективом, Вернер, чтобы выведать какой-то особый секрет. У него был острый ум и прекрасное образование, полученное в Кембридже. Он никакой не бывший сыщик, у него нет никакого опыта расследования, никакой практики, он не «натурализовавшийся» разведчик, как это можно сказать про тебя. И он никогда не смог бы выследить опытного агента КГБ, да еще вплоть до конспиративной квартиры. Его сюда просто заманили, Вернер. Кто-то подкинул ему информацию, на которую он клюнул.

— Почему?

— Это наша конспиративная квартира — тщательно хранимый секрет нашей службы. И эти мерзавцы из КГБ захотели нам показать, какие они умники.

— И для пущей важности еще и убить вашего стажера? — На Вернера мои доводы не производили впечатления. Он сделал еще пару глотков джина из своего стакана, потом посмотрел на него так, словно там была отрава. — Странный вкус у этой бурды. — Он прочел этикетку. — Oude jenever. Это тебе не шнапс.

— Голландия. Такой вкус и должен быть, — пояснил я. — Когда его впервые начали делать, то использовали в качестве лекарства.

— Крепко ты заболел, если тебе понадобилась такая дрянь, — сказал Вернер, отставляя стакан. — Значит, говоришь, намеренное убийство?

— Вот смотри, Вернер. Он сидел на стуле посреди комнаты. Убийца находился сзади. Пистолет был направлен в основание шеи. Так в царские времена «охранка» расстреливала большевиков. В двадцатые годы ЧК охотилась за белоэмигрантами в Париже и Берлине, и некоторые из них были убиты таким же образом. Во время гражданской войны в Испании сталинский НКВД посылал своих людей в Каталонию, и они убили таким же способом десятки троцкистов.

— А для чего КГБ потребовалось убивать его так театрально? И зачем приехала в Лондон эта черная женщина?

Я заколебался, не зная, отвечать или не отвечать. А пока думал, плеснул себе еще джина и выпил. Мне всегда нравился необычный солодовый привкус голландского джина, и сейчас мне было приятно ощущать, как огненная жидкость прокладывает тропинку к моему желудку.

— Ты должен мне сказать, — подталкивал меня Вернер. — Мы слишком глубоко завязли с тобой в этом деле, чтобы иметь друг от друга секреты.

— С ней Фиона известила меня, что позволит детям в течение года быть со мной, но чтобы я при этом помешал вербовке Штиннеса.

— Помешал?

— Не способствовал.

— Почему? Это ее личная инициатива или это ход КГБ?

— Не знаю, Вернер. Все время пытаюсь поставить себя на ее место и проследить ее ход мыслей. Фиона любит детей, Вернер, но хочет произвести впечатление на новых хозяев. Она отдала своим новым хозяевам всю свою жизнь — карьеру, семью, брак, верно? Она отдала Москве всю себя. Она детям так себя никогда не отдавала.

— Штиннес в этом деле не посторонний, — сказал Вернер. — Он инструктировал эту черную женщину, я видел их вместе.

— Не будем торопиться с выводами. Может быть, Штиннеса во весь план и не посвящали. Если они знают, что он видится с тобой, когда приезжает в западную часть, то, возможно, специально держат его в неведении.

Я снял очки и закрыл глаза ладонями, чтобы нагляднее показать, как его держат в неведении.

Я чувствовал себя очень уставшим. От одной мысли, что предстоит еще вести машину в Лондон, становилось не по себе.

Конечно, о существовании этого домика им рассказала Фиона. Что еще она им рассказала и что еще может рассказать? Наверху лежал убитый Маккензи, но я еще не успел в это поверить. Меня сковывало напряжение, и от выпитого я не почувствовал никакой расслабленности. От страха я чувствовал спазмы в животе и неприятный привкус во рту.

Внезапный грохот за окном заставил меня вскочить на ноги, но это всего-навсего один из гуляк налетел на мусорную урну. Я снова сел и взялся за свой стакан. На несколько секунд закрыв глаза, я понял: чего мне недостает, так это поспать. Вот высплюсь — и все будет иначе. И Маккензи будет жив, и Фиона будет сидеть дома и ждать меня вместе с детьми.

— Бернард, ты же не собираешься сидеть здесь всю ночь и осушать эту бутылку? Тебе ведь надо доложить по начальству.

— Проблема состоит в том, Вернер, что я ничего не доложил им про эту чернокожую женщину.

— Но ты же велел Маккензи найти ее.

— Неофициально, все это неофициально.

— Какой же ты осел, Берни. — Вернер всегда считал, что справился бы с моей работой лучше меня, и то и дело случалось нечто такое, что поддерживало в нем эту иллюзию. — Ой, какой же ты осел.

— Спасибо, что сказал.

— Сам же на свою голову находишь приключения. Ну почему ты не доложил?

— Я ехал на работу

— Убийство, Бернард. Сотрудника разведки. На конспиративной квартире. Явные следы КГБ. Этого так нельзя оставлять, Бернард.

Я поднял глаза на Вернера. Да, он четко обрисовал ситуацию. Несомненно, вот так ее планировали и те, кто разрабатывал в КГБ эту операцию. Единственно, чего они не могли предусмотреть, — что последствия их действий будут несколько иными, поскольку я никому ничего не скажу.

— Это еще не все, — продолжал я сообщать Вернеру подробности. — Эта черная женщина заставила меня ехать в лондонский аэропорт, и, когда мы туда приехали, в машину на заднее сиденье подсела Фиона. Я не мог посмотреть на нее, но это была несомненно она, на все сто. Ее-то голос я всегда узнаю. Что я сказал тебе насчет детей и Штиннеса — все это я услышал напрямую от нее. А черная при этом присутствовала и все слышала, так что, я думаю, это делалось с одобрения КГБ.

Я ожидал, что Вернер будет поражен моим сообщением. По крайней мере, я на его месте был бы поражен. Но он воспринял это весьма сдержанно.

— Я догадывался, что тут было нечто в этом роде.

— Как ты мог догадаться?

— Ты видел электробигуди в спальне? Это для того, чтобы изменить прическу. Потом, там было очень много косметики, причем такой, которую черные женщины не употребляют. Да еще краска для волос. Поэтому, когда ты не обратил на это моего внимания, я понял, что ты знаешь, что здесь была другая женщина. Это должна была быть Фиона. Она заехала сюда завить и покрасить волосы, чтобы стать неузнаваемой.

— А ты не так прост, Вернер, — с неподдельным восхищением промолвил я.

— Ты всерьез думаешь, что расследование смерти Маккензи не вскроет все прочие обстоятельства?

— Не знаю, Вернер. Но постараюсь, чтобы не вскрыло.

Вернер не отрываясь смотрел мне в лицо, пытаясь определить, испугался ли я. Я был напуган, но полон решимости держаться до конца. Мне очень хотелось, чтобы Вернер сменил пластинку, но он продолжал напирать.

— Когда Маккензи приехал сюда, он наверняка узнал Фиону. Это могло стать существенным основанием для его убийства, они не хотели, чтобы он докладывал об этом. Им хотелось, чтобы это сделал ты. А может быть, они не хотели, чтобы ты докладывал и чтобы в результате последствия этого были для тебя неприятными.

— Ну, мы в такие тонкости ударились. КГБ не отличается особой тонкостью.

— Ты должен тут все семь раз отмерить, — убеждал меня Вернер. — Твоя жена взялась за тебя с другого конца.

— На основании чего ты так говоришь?

— Берни, она знает, что не сможет склонить тебя к бегству. Что ей остается? Она делает следующий шаг из оставшихся в ее распоряжении: хочет создать у твоей конторы впечатление, будто ты уже перешел на их сторону. Таким образом она добьется, что тебя отстранят от оперативной работы и, может быть, вообще попросят из разведки…

— Потому что КГБ считает меня своим самым опасным врагом, — с насмешкой добавил я.

— Вовсе нет. Потому что своим самым опасным врагом тебя считает Фиона. Ты знаешь ее лучше, чем кто-либо другой. Ты знаешь, как она думает. Ты для нее препятствие, ты единственный человек, который способен понять, что она намеревается сделать.

Возможно, Вернер был прав. Я опасался, что Фиона воспользуется против меня знанием моих качеств, и точно так же, по-видимому, она испытывала боязнь, что я могу быть опасен для нее. Неприятность состояла в том, что наш брак дал ей знание всех моих слабостей, а я в этом плане ничего не приобрел.

— Вот поэтому у меня и нет настроения докладывать руководству. Они скажут, что это прямое доказательство, что на меня постоянно давят, начнут пытать меня вопросами, и я боюсь, что в конце концов расколюсь и расскажу им о встрече с Фионой в аэропорту. Потом меня отстранят от исполнения служебных обязанностей на время расследования. — Я закрыл бутылку и протер ее как следует, затем помыл стаканы и поставил их на место. Мне нужна была хоть какая-то деятельность, сидеть здесь и болтать стало невмоготу. — Ты видишь, что этот дом регулярно убирают. Кто-то увидит тело и сообщит куда надо. Так будет лучше, Вернер.

Но Вернер не уступал.

— Я сделаю все, что ты просишь, но считаю, что тебе надо пойти к высокому руководству и доложить им обо всем.

— Ты оставил после себя какие-нибудь следы? — спросил я Вернера.

— Оставил, но знаю какие.

— Посмотри-ка. — Я показал Вернеру стеклышко от часов. — Какая-то скотина специально оставила это рядом с трупом, чтобы оно попало к следователям.

— Я видел, как ты поднял это. Твое?

Я кивнул и положил стекло обратно себе в карман.

— Давай наведем после себя порядок и смотаемся отсюда, Вернер. Думаю, мы возьмем билеты на Берлин на утренний рейс. Тебя это устроит? Я теперь с большим удовольствием поотсутствую на работе.

Вернер взглянул на меня и кивнул. Я часто чертыхался, когда во время какой-нибудь запарки Дики не было на месте. И то, как я собирался отлынивать от работы и от проблем, коробило обязательного Вернера.

— Что у тебя еще есть? — с подозрением посмотрел на меня Вернер. — Чувствую, что ты не все сказал. Говори сейчас.

Он потер щеки, чтобы разогнать сон. Да, от Вернера не так просто скрыть свои мысли.

— Наша контора снова включает тебя в свою финансовую ведомость. Десять тысяч фунтов стерлингов под отчет. Регулярная ежемесячная выплата плюс расходы, связанные с работой. Вот так, Вернер.

Вернер надел на лицо маску абсолютной непроницаемости, которая должна была скрыть, что он очень рад.

— И что дальше?

— Наши хотят, чтобы ты совершил краткий разведывательный налет на Восточный Берлин и выведал о Штиннесе все что сумеешь.

— Например?

— Например, о его браке. Действительно ли он дышит на ладан. Что о Штиннесе говорят и думают. Правда ли, что он представлен к повышению, или это байки.

— И это все? — подчеркнуто насмешливо спросил Вернер. Лицо его оживилось, он задвигал губами, чтобы увлажнить их, словно они пересохли при мысли о риске. — А какие-нибудь советы насчет того, как мне добывать интимные сведения о сотруднике КГБ? Это вам не американская военная база в «день открытых дверей». У них там нет пресс-атташе, который раздает отпечатанные релизы и глянцевые фото, и ты можешь потом бесплатно помещать их где хочешь. Они не раздают там схем базы — на всякий случай, если посетитель заблудится.

Он

Я не стал спорить с ним. Он лучше меня представлял, какие трудности связаны с такой работой. А оба мы знали это куда лучше тех в лондонских кабинетах нашего департамента, которые ставили визы на отчетах.

— Сделай, что сможешь, — только и сказал я. — Возьми деньги и сделай, что сможешь.

— Если смогу, то не много, — произнес Вернер.

— Да и денег не много, — успокоил его я. — Так что не делай глупостей.

Вернер осушил стакан и надел на себя еще одну из своих непроницаемых масок. Я понимал, что он боится.

Глава 14

Обратно в Лондон я ехал под фортепианные концерты Моцарта в исполнении Ингрид Хеблер. Я включил магнитофон погромче, чтобы отвлечься от бесконечного круговорота одолевавших меня мыслей и версий. Не будь я таким уставшим и менее поглощенным думами о смерти Маккензи, я вошел бы в дом с большей осторожностью. Что могло бы служить лучшим предупреждением, чем приоткрытая крышка почтового ящика — оттого что кто-то резко толкнул дверь, открывая ее? Но на этот раз это обстоятельство меня не насторожило. Я вошел в дом и увидел, что на всем первом этаже горит свет.

Я прошел переднюю, гостиную — никого. Толкнул дверь в кухню — и замер: в полутьме маленькой кладовой угадывалась фигура человека. Я дотронулся до рукоятки пистолета в кармане.

— Кто здесь? — окликнул я.

— Бернард, дорогой. Я не знала, дома ты или нет.

— Тесса! Как ты попала сюда?

— Бернард, ты же сам дал мне ключи, ты что, не помнишь?

— А, да, конечно.

— А я тут кладу замороженный суп и рыбное филе в морозильник, дорогой. Ведь дети уже завтра будут здесь. Или ты забыл?

Она говорила со мной, слегка повернув голову. Теперь я стал различать ее в темном закутке. Она нагнулась и копошилась в холодильнике, отчего ее длинные волосы падали ей на лицо. На потолке кладовой зажигались и гасли звезды — отблески бриллиантов на руках Тессы. От смешения холодного и теплого воздуха возле ее лица парило легкое облачко.

— На время вылетело из головы.

— Я говорила по телефону с няней. До чего же она хорошая! Но надо, чтобы у нее под рукой была еда для детей. Ты же не захочешь, чтобы она ходила по магазинам и оставляла детей одних? А по магазинам она таскать их не будет.

— Это очень любезно с твоей стороны, Тесса.

Она положила последний брикет и захлопнула дверцу морозильника.

— А как насчет выпить чего-нибудь? — спросила Тесса, отряхивая с ладоней кристаллики льда.

На Тессе был сарафан из хлопчатобумажной ткани, а под ним — ярко-розовая блузка, которая ей очень шла при ее светлых волосах.

Я взглянул на часы: было около полуночи.

— А чего бы ты хотела, Тесса?

— Я, кажется, видела бутылку шампанского в холодильнике. Или это для тет-а-тет с этой величественной Глорией?

— Как быстро разносятся новости, — отметил я вслух, доставая шампанское, бокалы, ведерко. Потом я достал коробочку со льдом и выложил ее содержимое в ведерко, поставил туда бутылку.

— Это так красиво, когда в доме есть хорошее ведерко для шампанского, — сказала Тесса. — Я тебе говорила, что Джордж купил ведерко из чистого серебра и его кто-то увел?

— Украли? Кто же?

— Мы так и не узнали, дорогой. Он устраивал приемчик для своих клиентов, и какой-то мерзавец стянул ведерко. Интересно, знал он, что оно из чистого серебра, или так взял, шутки ради? А об этом экзотическом создании, которое ты водил к Дики, мне все рассказали, как же. Я тут как-то попила кофейку с Дафни.

— С Дафни Крайер? Я думал, вы с Дафни… То есть, я считал…

— Ой, брось ты, Бернард, дорогой. Ты думал, что мы с Дафни должны друг другу вцепиться в глотку, из-за того что у меня был маленький роман с Дики?

— Да.

Все мое внимание в этот момент было приковано к пробке. После некоторой борьбы я справился с ней, пробка с шумом вылетела, и я дал пролиться небольшому количеству, прежде чем разлить по бокалам.

— Дафни не из тех, дорогой. Она приятный человек. Стала бы я, если б знала, что Дафни будет страдать.

— И она не страдала?

— Конечно нет. Дафни считает это милой забавой.

— Почему же она считает это забавой, если у тебя был роман с Дики?

— Роман? Как красиво звучит! Какой роман, дорогой? Разве с Дики может быть роман? У него с самим собой роман, нескончаемый. Это такая любовь! Какая женщина может тягаться с первой и единственной любовью Дики к самому себе?

— И что же у вас было? — спросил я, протягивая ей бокал.

— Так, причуда, каприз. Нашло — и все. И за пару недель испарилось.

— А Фиона говорила, что три месяца.

— Это не так.

— На такие вещи у Фионы та еще память. Я тоже уверен, что три месяца.

— Ой, три так три. Хватит тебе об этом. Три месяца — как долго! Не думаю, что Дафни переполошилась из-за этого. Она знала, что я не собираюсь бежать с Дики. Ты можешь представить себе меня с Дики? Ну а теперь Дафни взяла его под каблучок.

— Ты думаешь?

— Знаю, дорогой, и еще как. Он теперь поджав хвост ходит, деваться некуда. Шаг в сторону боится сделать. Даже цветы покупает Дафни. Ммм, какое чудесное шампанское! Я говорила тебе, что доктор посадил меня на особую диету? Много шампанского, но никакого другого алкоголя, никакого сахара и жиров. — Она повернула бутылку этикеткой к себе. — «Боллингер», и какого года! Это мое любимое шампанское. Какой ты стал экстравагантный! Это все Глория?

— Замолчи ты насчет Глории! — не выдержал я. — Эта бутылка «боллингера» — последняя из той упаковки, что ты нам подарила к Рождеству.

— Какая же я дура, — расстроилась Тесса. — Надо же, как неприятно.

— Тесса, ты очень добра. И спасибо, что принесла еду детям, — подняв бокал, произнес я в порядке тоста и выпил за нее.

— Это еще не все, — сообщила Тесса, которой хотелось, чтобы ее похвалили, как ребенка. — Я убралась в детской, принесла несколько новых игрушек и покрывала на кроватки — с огнедышащими драконами. И подушечки. Сходи посмотри, Бернард. Жалко, они не делают такие для взрослых, я и себе купила бы на кровать. А ты, дорогой?

— Раз уж речь зашла о кровати…

— Я не даю тебе лечь спать, Бернард? Ты действительно выглядишь очень усталым. Извини, что я пришла так поздно, но я

— Я и не беспокоюсь.

— Можно, я еще плесну себе шампанского? — спросила Тесса и, не дожидаясь ответа, поухаживала за собой. — Ой, много. Тебе добавить? И домой пойду.

— Да, налей, Тесса. Спасибо.

Мы выпили. И вдруг Тесса спросила, словно только что увидела меня:

— Бернард, где ты был, дорогой? Ты выглядишь просто ужасно.

— Работал. Что тебе не нравится во мне?

Тесса не спускала с меня глаз.

— Ты похож на больного, дорогой. Ты так изменился. Если бы эти перемены не произошли на моих глазах, я не поверила бы. За пару дней ты постарел на десять лет, Бернард. Нет, может, ты заболел?

— Да брось ты, Тесса.

— Я серьезно спрашиваю тебя, дорогой. Ты как будто напуган чем-то. Может, ты на машине чего натворил? Сшиб кого-нибудь или что-то в этом роде?

— Ну что ты.

— Пару лет назад с Джорджем случилась дорожная неприятность, так он за ночь поседел. И выглядел вроде тебя, дорогой, весь зеленый был.

Я взял бокал и бутылку и предложил:

— Если мы собираемся прикончить эту бутылку, тогда давай посидим и поговорим в комфорте. — Я встал и пошел в гостиную, Тесса последовала за мной. Там я зажег свет, и мы сели. — Просто немного устал — вот и все.

— Понимаю. Вся эта история с Фионой любого вымотает. А теперь еще мой папочка, задница этакая, затеял дело с детьми. То одно, то другое. И финансовые проблемы наверняка не дают покоя. Папа говорит, что ты продаешь дом. Это правда?

Тесса тоже выглядела несколько усталой. По крайней мере, она явно была не в обычном своем приподнятом настроении. Волосы закрывали лицо, и она не убирала их, словно ей хотелось спрятаться за ними, словно это ребенок, играя в прятки, спрятался за штору.

— Пока что нет.

— Держись за дом, Бернард. Папочка говорит, что он слишком велик для тебя. У тебя милый маленький домик. Тебе нужно сделать еще комнату для игр и спальню. Если няне не понадобится спальня побольше, то надо сделать ей какую-нибудь гостиную.

— Твой отец говорит, что дом велик, потому что он хочет взять детей в Лейт-Хилл.

— Знаю. Я сказала ему, что это глупая идея. — Лицо у нее задергалось, и я подумал, что она сейчас заплачет, но Тесса поднесла к лицу руки, костяшками пальцев сильно надавила на щеки, и это помогло ей восстановить прежнее выражение лица. — Да он ни за что не выдержит детских криков и шума. Ты можешь представить его читающим им книжки на ночь?

— Нет, — ответил я.

— Ему дети нужны просто для полноты картины. Как старые доспехи в большом зале или эта странная библиотека, в которую он собирает первые издания и никогда в них не заглядывает — за исключением случаев, когда приходит оценщик, чтобы возобновить страховку. А потом ходит и хвастается в своем клубе, какое выгодное вложение капитала он сделал.

— У него, наверно, есть и добрые намерения, — сказал я просто потому, что Тесса была сильно расстроена, а вовсе не потому, что был способен сейчас на какие-то путные мысли.

— Только он их слишком хорошо прячет, — добавила Тесса и рассмеялась, словно стряхивая с себя накопившуюся досаду.

Она встала, подошла и взяла бутылку, налив шампанского себе и мне, а затем снова вернулась на софу. Она сбросила туфли, оперлась локтем на валик и подобрала под себя ноги.

— Ты не хочешь позвонить Джорджу? Он знает, где ты?

— На оба вопроса я отвечаю «нет», — ответила Тесса. — А на следующий вопрос могу ответить, что ему все равно.

— У вас как — все нормально с Джорджем?

— Джордж больше меня не любит. Он ненавидит меня. Он ищет способ, как бы избавиться от меня и завести себе другую.

— У Джорджа кто-нибудь есть? Он гуляет от тебя?

— С абсолютной точностью сказать не могу. Секс — это вроде преступности. Только один процент — это мотивы, а девяносто девять — подвернувшийся случай. — Она сделала глоток. — Я его не виню, что мне его осуждать? Я самая плохая жена, которая может достаться мужчине. Джордж всегда хотел иметь детей. — Она поискала в сумочке носовой платок. — Ой, только не смотри на меня так, не бойся, я не собираюсь тут рыдать и плакать. — Но, несмотря на уверения, она приложила платок к глазам и, казалось, вот-вот разревется. — И зачем я вышла за него?

— И зачем?

— Сделал предложение — вот и вышла.

— Наверняка не он один делал тебе предложение.

— Джордж сделал в тот момент, когда я была в расстроенных чувствах, в тот момент, когда я внезапно захотела выйти замуж. Тебе этого не понять, с мужчинами такого не случается. Мужчины женятся, чтобы обрести покой и комфорт. Они никогда не испытывают страха, что вдруг никогда не женятся, а у женщин это бывает.

Я не думал, что Тесса способна на сильные переживания.

— Откуда ты знаешь, что у Джорджа кто-то есть? Он говорил тебе?

— Жене можно этого не говорить, она и так знает. Для меня очевидно, что он не любит меня. Кто-то у него есть. Конечно есть. — Она вытерла глаза, часто захлопала ресницами и только потом взглянула на меня, изобразив бодрую улыбку. — Он едет с ней в Южную Африку.

— Женщины обычно склонны придумывать, будто мужчина имеет другую, — сказал я. — Если он не говорил тебе ничего, то, может, никого у него нет.

— Возможно, Джордж начал ненавидеть всех женщин — ты это хочешь сказать? И что он просто хочет пожить в мире и покое и от меня подальше? Подальше от женщин вообще? Пить и гулять со своими друзьями — компаньонами по бизнесу?

Именно такая мысль пришла мне в голову.

— Нет, — ответил я ей. — Конечно нет. Просто Джордж очень поглощен работой, он всегда таким был, ты же знаешь. К тому же наша экономика так и не пошла пока на подъем, вопреки ожиданиям. Возможно, у него все мысли сейчас в делах.

— Вы, мужчины, всегда поддерживаете друг друга.

— Я ведь почти не знаю Джорджа, но он мне всегда казался приличным малым. Однако ж ты сама довела его, Тесс. Это не каждый выдержит. Я в том смысле, что ты не слишком ограничивала себя насчет кое-каких приключений, ты согласна?

— И все-таки представь себя на месте Джорджа: ехать куда-то за

— Да, женщины доступны везде, но более-менее счастливые браки случаются редко.

— Я была дурой, Бернард. Джордж всегда был хорошим мужем. Никогда не поднимал шума из-за денег. И до прошлой недели я даже не представляла его с другой женщиной.

— Что же такое случилось на прошлой неделе?

— Я тебе не говорила, что он ездил в Италию, на завод «Феррари»? Он там был не первый раз, и я знала отель, в котором он останавливается. Ну и вот, я позвонила туда и спросила, у них ли остановился мистер Козински. Девушка на коммутаторе ответила мне, что мистера и миссис Козински нет в номере, но во второй спальне апартаментов находится еще один джентльмен, который занимает эту спальню, и я могу поговорить с ним, если пожелаю, или передать что-то.

— Ну и ты поговорила с этим «джентльменом»?

— Нет, я испугалась и повесила трубку.

— А что это был за человек?

— Кто-то с завода или, пожалуй, генеральный менеджер Джорджа. Он время от времени ездит с ним.

— И ты разобралась с Джорджем?

— Я провела небольшое испытание. Джордж едет по делам в Южную Африку, а я никогда там не была и поэтому говорю ему, что хотела бы поехать с ним. Он этак странно взглянул на меня и отвечает, что все, мол, уже обговорено и он ничего не будет переиначивать и поедет один.

— И все?

— Он едет с женщиной, наверняка, это ж очевидно, он берет ее с собой в Южную Африку.

— Он ведь часто ездит по делам. И что же, он все время, по-твоему, берет с собой женщин?

— Не знаю. Я почти не ездила с ним. Это ужасно скучно встречаться с торговцами автомобилями. Они мне и дома-то надоели. У них только и разговоров что о сроках поставок, рекламе, размерах прибыли, о ралли и гонках «Гран-при». Бернард, ты когда-нибудь ходил на гонки?

— Вроде нет, что-то не припоминаю.

— Значит, не был. Потому что если бы ты хоть раз сходил, то никогда не забыл бы. Джордж раз взял меня в Монте-Карло. Я думала, что это будет приятным развлечением. Джордж снял номер в «Отель де Пари». У меня в Монте-Карло живет с семьей подружка, мы с ней учились в школе. Я поняла, что сделала ошибку, приехав на эти гонки, уже когда позвонила подруге. Дома оказалась их домработница, которая сообщила мне, что вся их семья покидает город, когда начинаются гонки. Шум такой, что глохнешь. Гонка продолжается днем и ночью, это кажется бесконечным, дорогой. Я закладывала уши подушками, не знала куда деться.

— Ты что же, так и просидела всю гонку в отеле?

— За кого ты меня принимаешь, Бернард? Джордж купил самые хорошие места. Но началась эта чертова гонка, прошло минут десять — и уже невозможно определить, кто из них первый, а кто последний. Единственное, что ты видишь, — это мелькание этих вонючих машин перед глазами. Задыхаешься от выхлопных газов и глохнешь от ужасного шума. Хочешь попасть в свой отель — упираешься в полицейского. Таких ослов в полиции больше нигде не увидишь. Они словно ждут этого события, чтобы получить возможность покричать на людей, покомандовать, потолкать их. Так что, Бернард, не думай туда ездить, это такой ужас!

— Я так понял, что это была последняя деловая поездка Джорджа, в которой ты участвовала.

— Ты правильно понял, дорогой, — произнесла Тесса и взглянула на меня своими большими голубыми глазами.

— И теперь, стало быть, ты убеждена, что Джордж подыскал леди, которой нравится шум и выхлопные газы и которая считает полицейских Монако самыми приятными в мире.

— Получается, что да. Мать вечно говорила мне, что я должна ездить за ним повсюду. Мамочка никогда не спускает глаз с Дэвида. Ей так не понравилось, что Джордж у меня ездит один. Мать говорит, что с этого и начинаются проблемы.

Тесса закрыла лицо руками и заплакала, но очень сдержанно. Мне было жаль ее. Сейчас она не притворялась. Тут была и боль покинутой женщины, и самая настоящая безнадежность.

— Тесса, на этом жизнь не кончается.

— Мне даже не с кем выговориться, — сказала Тесса, всхлипывая. — После исчезновения Фи ты остался единственным человеком, с которым я могу поговорить.

— У тебя же сотни друзей.

— Назови хоть одного.

— Брось, у тебя действительно много друзей.

— Это ты так мягко называешь любовников, Бернард? Любовники — это не друзья. По крайней мере мои. Мужчины в моей жизни никогда не были мне друзьями. Все мои любовные приключения — это так, шутки… Детские шутки. Глупые выходки, ни одну из которых нельзя принимать всерьез. Пара часов в постели, где-нибудь в шикарном номере отеля, уик-энд в загородном домике с людьми, которых я почти не знаю, страстные объятия в лыжных шале, быстрые свидания в автомобиле… Вспышка страсти — а потом все бесследно исчезает. И оба знают, что так и должно быть. И — прощай, дорогой, и больше меня не вспоминай.

— Ты всегда казалась такой довольной жизнью, Тесса.

— Я и была довольной, дорогой. Счастливая, самодовольная Тесса, веселая, всегда готовая пошутить насчет своих любовных похождений. Но так было, пока у меня был Джордж, пока у меня был человек, к которому я могла вернуться. Сейчас у меня нет дома, в котором меня ждал бы Джордж, мне некуда идти.

— Ты считаешь…

— Ты чего так перепугался, Бернард? Я же не буквально говорю, дорогой. Это вовсе не значит, что я переезжаю к тебе. Ой, посмотрел бы ты на себя, на тебе лица нет…

— Я вовсе не то хотел сказать, — остановил я ее. — Если ты уйдешь от Джорджа, то можешь воспользоваться комнаткой, в которой жила моя мать, когда приезжала к нам. Она не слишком комфортабельна, но там есть кровать…

— Конечно, это не особо какой комфорт, дорогой. Ее сделали для твоей матери, на случай погостить у вас. Ужасная, темная, тесная — как раз для свояченицы, которая надумала остановиться здесь и может задержаться надолго.

Тесса переключила внимание на бокал с шампанским, наблюдая, как поднимаются пузырики, и водя пальцем по запотевшему стеклу.

— Создается впечатление, что тебе очень хочется пожалеть себя.

— А почему бы мне себя не пожалеть, дорогой? Мой муж во мне больше не нуждается, а человек, которого я всегда любила, то и дело смотрит на

— Поезжай домой к Джорджу и скажи, что ты любишь его, — посоветовал я. — Вдруг все снова встанет на свои места.

— Теперь я знаю, кто дает в газетах советы одиноким. Это, оказывается, я тебя читаю каждую неделю.

Я достал бутылку из ведерка и разделил остатки шампанского на двоих. Вода с бутылки стекла мне за рукава, Тесса улыбнулась. Сейчас ее улыбка была очень естественной.

— Я всегда восхищалась тобой, Бернард. Впрочем, ты ведь знаешь об этом, правда?

— Тесса, давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз. А пока что давай решим: ты сама можешь вести машину или мне вызвать такси?

— В бридж-клубе не держат алкоголя, что очень плохо. Так что я сейчас трезвее некуда. Я сама поеду домой и оставлю тебя в покое.

— И поговори с Джорджем. Вместе вам легче будет разобраться в ваших делах.

— Какой ты милый, — ответила мне Тесса. Я помог ей надеть ее красивое замшевое пальто, которое она использовала, когда садилась за руль, и Тесса наградила меня поцелуем. — Ты единственный человек, с которым я могу поговорить. — Тесса улыбнулась. — Я буду здесь, когда приедет няня с детишками. Ты занимайся своими делами, не беспокойся.

— Утром я лечу в Берлин.

— Безобразие, Бернард. Тебя не будет здесь, когда приедут дети?

— Нет, не будет.

— Ладно, не беспокойся. Я поеду к Глорьетт и куплю там шикарный шоколадный торт с надписью «От любящего папы» и скажу им, что тебе очень жаль, что пришлось уехать и ты не смог встретить их.

— Спасибо, Тесса.

Я открыл ей дверь на улицу, но Тесса не торопилась уходить. Она повернулась ко мне и сказала:

— Той ночью мне приснилась Фиона, как будто она звонит мне, а я спрашиваю, не из России ли она звонит, а она отвечает, что не важно откуда. А тебе она когда-нибудь снится, Бернард?

— Нет, — отрезал я.

— Сон был как живой. Она сказала мне, чтобы я подъехала в аэропорт, только чтобы никому не говорила. И чтобы привезла кое-какие фото.

— Фото?

— Да, фотографии детей. Нелепость, конечно. Фиона наверняка взяла с собой фотографии детей, когда уходила. И вот в этом сне ей отчаянно хотелось получить фотографии детей. И она кричала в трубку так, как это было в детстве, когда она хотела добиться своего. Проснись, кричала. Настолько странный сон, он меня так расстроил. И твои фотографии ей тоже были нужны.

— Какие мои?

— Это же был сон, дорогой. Фотографии какие? Те, что она оставила у меня дома, когда заезжала пару месяцев назад. Она забыла их. Только что сделанные фото — для паспорта, я думаю. Плохие, темные фотографии. И, значит, фотопортреты детей. Чего только не увидишь во сне! Надо же, такие тривиальные вещи.

— А какой аэропорт?

— Ты о чем?

— Какой аэропорт был во сне? В какой аэропорт она просила тебя подъехать?

— А-а. Хитроу-2. Не принимай близко к сердцу, Бернард. Если б я знала, лучше б не говорила. Представь себе, на меня это тоже очень подействовало. Это было уже под утро, и как будто бы телефонистка спрашивает меня, не соглашусь ли я ответить на телефонный звонок из Босхэма с оплатой за мой счет. Я тебя спрашиваю, дорогой, из каких тайников моей черепной коробки выплыл этот Босхэм? Я ведь там никогда не была. — Тесса рассмеялась. — Джордж очень рассердился на меня, когда я разбудила его и рассказала об этом. А он говорит, что если бы телефон действительно звонил, он услышал бы. И тогда я поняла, что это действительно было во сне. Представь себе, часто бывает и так, что телефон звонит, а Джордж не слышит, особенно если он накануне погулял в своем клубе. В тот раз он вечером пришел здорово подшофе.

— Я на твоем месте постарался бы забыть об этом, — посоветовал я. — Мало ли что может присниться во сне, особенно после всех этих событий и переживаний?

Она кивнула, я пожал ей руку. Предательство сестры крепко на нее подействовало. Для нее — как и для меня — это было предательством личным, и этот факт потребовал от нее переоценки всех их отношений. Ей пришлось и на себя посмотреть совершенно иными глазами. Тесса взглянула на меня так, словно понимала, что творится в моей голове, и словно мы были повязаны общим секретом.

— Забудь об этом, — снова настойчиво посоветовал я.

Мне не хотелось, чтобы Тесса излишне волновалась и, применительно к практике, чтобы она не пыталась выяснить, действительно ли ей звонили из Босхэма. Если она так сделает, то у следствия возникнет множество вопросов к ней, а мне хотелось бы избежать этого. Я понял смысл действий Фионы. Если счет за разговор не будет выписан на дом в Бошеме, то ее сестра не окажется вовлеченной в следствие.

Я поцеловал Тессу и посоветовал ей следить за собой и своими действиями. Меня вовсе не обрадовало сообщение, что Фионе нужны мои фотокарточки на паспорт. Она явно не поставит их в изголовье кровати.

Я стоял и смотрел, как Тесса садится в свой серебристый «фольксваген», опускает стекло, чтобы послать мне воздушный поцелуй. На основании того, как она пару раз включала и выключала фары, потом сигнал поворота, как выбиралась со стоянки, я усомнился в правдивости ее слов насчет отсутствия алкогольного в бридж-клубе.

Когда я стал подниматься наверх, то вновь увидел распростертое тело Маккензи и обои, забрызганные его мозгами. Это было уже похоже на галлюцинацию. Даже когда я зажег свет в спальне, я увидел его на короткий миг так же явственно, как любой другой материальный предмет вокруг меня. Это было результатом и шока, и выпитого, и усталости, и волнения. Бедный парень, думал я, это ведь я послал его на смерть. Будь он опытным работником, я бы так не мучился сознанием собственной вины, но Маккензи только вырос из детского возраста, в наших шпионских играх он был совсем новичок. Я чувствовал себя очень виноватым. Чувство подавленности замедляло мою реакцию на окружающее. Я непроизвольно вздрогнул. Даже самому себе я боялся признаться, что здорово напуган. Образ Маккензи вдруг исчез, и я увидел самого себя. Чувство вины перерастало во мне в страх. Часто человек так сопротивляется чувству страха, что оно может проникнуть в него только в преображенном виде. И чувство вины — его излюбленная личина.

Глава 15

Было время, когда дом Лизл Хенних казался гигантским. В детстве мне каждая ступенька этой большой лестницы представлялась горой. Восхождение по этой горной

— Бернд, — назвала она меня по имени, которым меня звали здесь со школьных лет. — Бернд, прислони мои палки к креслу, чтобы я сразу нашла их, когда понадобятся. Если б ты знал, как это плохо быть привязанным к ним. Без них я просто пленница этого проклятого кресла.

— Да они там и стоят, — сообщил я ей.

— Ну-ка, поцелуй меня. Поцелуй, — капризно приказала она. — Неужели ты забыл свою тетю Лизл? И как она качала тебя на руках, забыл?

Я поцеловал ее. Три дня я сидел уже в Берлине, ожидая возвращения Вернера из краткого «разведпоиска» в Восточный сектор, но каждый день Лизл встречала меня, будто после вековой разлуки.

— Хочу чаю, — тем же капризным тоном заявила она. — Отыщи эту несносную девицу Клару и скажи ей, чтобы принесла чаю. Можешь попросить и себе, если хочешь.

В ней всегда жила эта аристократическая манера капризно приказывать. Она осмотрелась вокруг себя, чтобы удостовериться, что каждая вещь находится на своем месте. Эту дубовую резную мебель ручной работы и люстру, спрятанные в сорок пятом году в угольный подвал, приобрела еще мать Лизл. Еще когда Лизл была ребенком, это помещение изобиловало кружевами и вышивкой, как это и подобает зале, в которой собирались дамы после обеда, теперь здесь находится стол регистрации отеля. В этом же «салоне» мать Лизл устраивала чаепития для знатных берлинских дам. В погожие летние дни широкие окна открывали настежь, а с балкона открывалось зрелище: гвардейцы-гренадеры кайзера Александра возвращаются в свой лагерь под музыку возглавляющего шествие военного оркестра.

А первой назвала это помещение «салоном» Лизл, она стала собирать здесь талантливых молодых архитекторов, художников, поэтов, писателей и некоторых нацистских политических деятелей. Не говоря о семи темнокожих велосипедистах, которые выступали во «Дворце спорта»: они пришли сюда однажды вечером вместе с танцовщицами, которые давали эротическое представление в одном из самых неприличных «танцбаров» Берлина. Потом они вместе носились по дому в поисках свободных спален. Многие по-прежнему присутствовали здесь — берлинские знаменитости того времени, получившего название «золотых двадцатых». Они толпились на стенах салона, улыбаясь и глядя с коричневых фотографий. На снимках можно было прочесть надписи, исполненные чувств, которые выражали характер того безумного десятилетия, предшествовавшего «Третьему рейху».

На Лизл было зеленое шелковое платье, волнами спадавшее с ее крупной бесформенной фигуры до самых туфель, остроносых и полосатых.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросила Лизл.

В дверях показалась Клара — «несносная девица», которой было лет шестьдесят и которая работала у Лизл около двадцати лет. Клара кивнула мне и, нервически улыбнувшись, тем самым дала мне понять, что слышала о требовании Лизл принести чаю.

— Мне надо увидеться с Вернером, — ответил я.

— А я надеялась, что ты поиграешь со мной в карты, — обиженно сказала она, потерев беспокоившее ее колено и улыбнувшись мне.

— Я бы с удовольствием, Лизл, но мне очень надо увидеть его, — попытался оправдаться я.

— Понятно, тебе не хочется играть в карты с тетей Лизл, все ясно. — Она подняла глаза, и в свете ламп я заметил искусственные ресницы и слои краски и пудры на лице. Она прихорашивалась, выходя на люди. — Это ведь я научила тебя играть в бридж. Тебе было тогда девять-десять лет. Тогда тебе нравилось играть со мной.

— Я и сейчас бы с удовольствием, — запротестовал я, но неискренне.

— Здесь находится очень симпатичный молодой англичанин, мне хотелось бы познакомить тебя с ним. И старый герр Кох приезжает.

— Если бы мне не нужно было встретиться с Вернером, я действительно с удовольствием провел бы вечер с вами.

Лизл укоряюще улыбнулась. Она знала, что я терпеть не могу карты. А радужная перспектива познакомиться с «очень симпатичным молодым англичанином» по своей привлекательности могла соперничать только с возможностью провести вечер под сто раз слышанные воспоминания мистера Коха.

— С Вернером? — воскликнула Лизл, будто внезапно вспомнив что-то. — Да, Вернер просил передать тебе, что не сможет увидеться с тобой сегодня вечером. Он позвонит тебе завтра утром. — Лизл улыбнулась. — Не важно, дорогой. Тетя Лизл не станет ловить тебя на слове. Я знаю, у тебя найдутся дела поинтереснее, чем играть в бридж с такой ужасной развалиной, как я.

Гейм, сет и матч остались за Лизл.

— Что ж, я буду четвертым, — произнес я со всей галантностью, на какую только был способен. — А откуда Вернер звонил?

— Чудесно, — воскликнула Лизл, и на лице ее появилась довольная улыбка. — Откуда, говоришь, звонил, дорогой? Откуда же я могу знать такие вещи?

Скорее всего она догадывалась, что Вернер сейчас в Восточном секторе, но не хотела говорить и думать об этом. Как и многие другие коренные берлинцы, она старалась не помнить о том, что ее город теперь является маленьким островком посреди коммунистического моря. О коммунистическом мире Лизл говорила посмеиваясь, прибегая к полуправде, эвфемизмам. Точно так же триста лет назад венцы не принимали всерьез осаду со стороны оттоманской Турции.

— Только ты не умеешь торговаться, — перешла Лизл на карты. — И поэтому ты никогда не станешь хорошим игроком.

— Нет, я достаточно хороший игрок, — ответил я.

И черт меня дернул возражать ей! Плохой так плохой, я и не хотел, чтобы меня считали хорошим. Меня просто задело, что я снова попался на одну из тех уловок этой женщины, на которые попадался в детстве.

— Выше голову, Бернд, — подбодрила меня Лизл. — Вот и чай несут. Надеюсь, с печеньем. Лимон не нужно, Клара. Будем пить по-английски.

Хрупкая Клара поставила поднос на стол и занялась ритуалом расстановки и раскладывания тарелок, вилок, чашек, блюдец, серебряной вазы, ситечка.

— А вот и мой новый английский друг, — обратилась ко мне Лизл, — про которого я тебе говорила. Клара, еще чашку и блюдце.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто же вошел в салон. Это оказался друг Дики по колледжу, мой знакомый по Мехико. Разве я мог не узнать этого высокого англичанина с каштановыми, даже рыжеватыми, гладко причесанными волосами! На его физиономии,

— Бернард Сэмсон! — воскликнул он, протягивая мне руку. — Генри Типтри, помните? — Его рукопожатие было крепким, но торопливым, наподобие тех, какими обмениваются дипломаты и политики, когда предстоит поздороваться за руку с целой вереницей приглашенных. — Какой счастливый случай! Я накануне говорил с неким Харрингтоном, который сказал мне, что вы знаете об этом необыкновенном городе больше, чем десяток других людей вместе взятых. — У него был хорошо поставленный грудной голос, даже несколько проникновенный — такие в Би-би-си подбирают для чтения новостей, если предстоит сообщить о смерти знаменитости. — Городе действительно необыкновенном, — повторил он как бы для практики, более растянуто.

— А я думал, что вы сейчас работаете в Мехико, — удивился я.

— Добрый день, почтенная фрау, — перешел Генри Типтри на немецкий, обращаясь к Лизл, которая перед этим наморщила лоб, стараясь разобраться в неожиданном потоке английских слов.

Генри склонился к ней и поцеловал поданную ему руку, усыпанную драгоценностями. Потом снова поклонился и улыбнулся ей полной зловещего очарования улыбкой, какую изображают баритоны в голливудских мюзиклах о жизни старой Вены. Потом повернулся ко мне.

— Вы подумали, что я работаю в Мехико? Я и сам так думал. Ха-ха. Когда долго поработаешь на дипломатической службе, перестаешь удивляться, что человека, который только что долбил корейский на языковых курсах в Сеуле, встречаешь в штате посольства в Париже. — Он инстинктивно почесал нос. — Просто какой-то турок из отдела кадров посчитал, что мой школьный немецкий — это то, что надо в настоящее время. Ни объяснений, ни извинений, даже времени на подготовку не дали. Раз, два — и я тут. Ха-ха.

— Это сюрприз, — сказал я. — Похоже, мы сегодня встречаемся за карточным столом?

— Мне очень приятно, что вы составите нам компанию, — произнес Генри с такой искренностью, которая заставила меня думать, что ему действительно приятно. — Вот это настоящий Берлин, а? Фрау Хенних — красивая женщина и носитель настоящей немецкой культуры и этот удивительный человек Кох, о котором мне столько говорила фрау Хенних. Вот люди, которых хочется встретить, а не тех обормотов, что обивают пороги посольств.

Лизл улыбнулась: она вполне достаточно знала английский, чтобы понять сказанное в ее адрес. Она похлопала меня по руке.

— Надень пиджак и галстук, дорогой, хорошо? Сделай приятное старой Лизл. Надень хоть разок тот красивый костюм, который ты надеваешь на встречи с Фрэнком Харрингтоном.

Лизл умела сделать, чтобы я выглядел круглым идиотом. Я взглянул на Типтри, тот улыбнулся.

Мы играли в карты в кабинете Лизл — маленькой комнате, забитой ее сокровищами. Здесь она занималась своей бухгалтерией и взимала деньги с постояльцев. Здесь в шкафчике, когда-то украшенном китайскими рисунками, хранилась неизменная бутылочка хереса. Здесь же на камине стояли покрытые бронзой под золото вычурные часы с порхающими ангелами и крылатыми драконами. Бой этих часов время от времени оглашал весь дом. Над камином висел написанный маслом портрет кайзера Вильгельма, а обои вокруг него, отличавшиеся повышенной яркостью по сравнению с общим фоном обоев, напоминали о том, что здесь висел больший по размерам фотопортрет Адольфа Гитлера с его автографом. Фотопортрет занимал это место в течение десяти лет, конец которых ознаменовал конец существования семейного приюта и превращение его в отель.

— Я считаю, карты нужно как следует перетасовать, — несколько недовольно заявила Лизл, раскладывая перед собой оставшиеся фишки, которые у нас шли за пятьдесят пфеннигов. Проигрыш Лизл не должен был составить больше стоимости бутылки хереса, который мы все вместе уже выпили, но она очень не любила проигрывать. В этом отношении и во многих других она была весьма berlinerisch[32].

Мы вчетвером расположились за круглым столом красного дерева на трех ножках, за которым Лизл обычно завтракала. И все четыре стула были тоже красного дерева, с великолепными резными спинками в венецианском стиле, на которых были изображены фигуры в виде восьмерок. Эти стулья — все, что сохранилось из комплекта в шестнадцать обеденных стульев, ими очень дорожила мать Лизл. Лизл все время говорила о европейских королевских семействах и общественной деятельности членов этих сохранившихся семейств. Она считала себя монархисткой и была убеждена в божественных правах королей, несмотря на часто демонстрируемый ею агностицизм.

Но теперь Лотар Кох начал рассказывать одну из своих длинных историй.

— Так о чем я говорил? — попросил он напомнить ему: у герра Коха не получалось одновременно рассказывать и мешать карты.

— Вы рассказывали об этом весьма интересном секретном докладе о беспорядках в Голландии, — напомнил ему Генри.

— Ах да, — вспомнил он.

Лотар Кох был маленьким сухоньким человеком с усталыми глазами и великоватым для его осунувшегося лица носом. На руке он носил большие золотые часы «Ролекс», по вечерам любил надевать бабочку в горошек. Его дорогие на вид костюмы все до одного казались на нем велики. Лизл говорила, что они были ему впору до того момента, когда он потерял вес, а теперь он решил не покупать себе больше одежды. «Я слишком стар, чтобы покупать себе новые костюмы», — говорил он Лизл на своем семидесятилетием юбилее, одетый и тогда в костюм, сидевший на нем мешковато. Теперь ему было восемьдесят пять, он по-прежнему усыхал, но так и не купил себе ничего нового. Лизл говорила, что новые пальто он кончил покупать в шестьдесят.

— Да-да-да. В Амстердаме были беспорядки. С этого все началось. Это было в сорок первом. Сразу после беспорядков ко мне в кабинет пришел Брандт…

— Рудольф Брандт, секретарь Генриха Гиммлера, — пояснила Лизл.

— Да, — подтвердил ее слова Кох.

Он взглянул на меня. Ему требовалось удостовериться, что я внимательно слушаю его, поскольку он знал, что все его истории я уже слушал-переслушал и поэтому мои мысли бродили совсем в другом направлении.

— Рудольф Брандт, — продемонстрировал я, что слушаю. — Как же, секретарь Генриха Гиммлера.

Убедившись, что я его слушаю, Кох продолжал:

— Я это помню как вчера. Брандт бросил на мой стол доклад. Он был в желтой папке и содержал сорок три страницы машинописного текста. Смотри, говорит мне, что надумал этот дурак Борман. Имел он в виду Гитлера, но было принято ругать в таких случаях Бормана. Это так, Борман поставил свою подпись на каждой странице, но он был главой партийной канцелярии, он не располагал никакой политической властью. Это было

— Боже правый! — произнес Генри.

Он сделал крошечный глоток хереса и промокнул губы бумажной салфеткой с рекламой пива «Кёних пильзнер». Лизл получала их бесплатно. Типтри переоделся к игре — видимо, сделав для себя вывод из замечания Лизл в мой адрес. На нем была белая рубашка, старый фирменный студенческий галстук и темно-серый шерстяной костюм покроя, напоминавшего костюмы, что делали для своих людей в одном секретном отделе министерства иностранных дел.

— Действительно, — согласилась с ним Лизл, которая слушала эту историю еще чаще меня.

— Восемь с половиной миллионов. Первые три миллиона должны были составлять «непримиримые» — на жаргоне нацистов это означало людей, которые не были на тот момент нацистами и не собирались ими становиться. В число трех миллионов собирались включить также крестьян, фермеров, вообще тех, кто имел сельскохозяйственную подготовку или опыт. Их предполагалось направить в польскую Галицию и там создать экономическую базу для остальных голландцев, которых намеревались перевезти позже.

— Так что вы ему сказали? — спросил Генри, ухватившись за узел галстука большим и указательным пальцами и поводя им влево-вправо, словно пытаясь оторвать от горла какое-то маленькое полосатое животное.

Мистер Кох взглянул на меня. Он понимал, что я отношусь к «непримиримой» части его аудитории.

— И что вы ему сказали, герр Кох? — спросил и я.

Он отвернулся от меня. Изображение мной пристального интереса не убедило его в том, что я действительно слушаю его. Тем не менее он продолжал свой рассказ.

— Я спросил: как, мол, рейхсбан[33] выдержит такую непосильную нагрузку? Выдвигать перед этими людьми доводы морального порядка, сами понимаете, было бессмысленно.

— Вы нашли весьма разумный ответ, — отметил Генри.

— В это время вермахт готовился к нападению на СССР, — добавил мистер Кох. — Так что работа предстояла огромная. Тут и расписание движения, и отправление заводских грузов, и так далее. Во второй половине дня я направился на другую сторону улицы, к Керстену. Дождь лил как из ведра, а я не взял ни пальто, ни плаща, ни зонтика. Это я ясно помню. На Фридрихштрассе было полно машин, и пока я вернулся к себе, промок насквозь.

— Феликс Керстен служил личным советником по медицинским вопросам при Генрихе Гиммлере, — пояснила Лизл.

Кох продолжал:

— Керстен состоял в финском гражданстве, а родился он в Эстонии. Он был никаким не врачом, а очень опытным массажистом. До войны Керстен проживал в Голландии и пользовал всю королевскую семью. Гиммлер считал его гением медицины. Я знал, что Керстен с большой симпатией относится к голландцам и посему выслушает меня.

— А почему вы не сдаете карты? — поинтересовался я.

Кох взглянул на меня и кивнул. И он и я знали, что если он начнет сдавать и одновременно рассказывать, то непременно напутает с раздачей.

— Занимательнейшая история, — участливо произнес Генри. — И что вам сказал Керстен?

— Он выслушал меня и ничего не сказал, — ответил Кох, постукивая ребром колоды об стол. — Но позже в своих мемуарах написал, что именно его личное вмешательство спасло голландцев. У Гиммлера случались неприятные спазмы желудка, и Керстен предупредил его, что такой план массового переселения голландцев будет не только не по силам германским железным дорогам, но, поскольку его выполнение ляжет на плечи Гиммлера, может серьезно повредить его здоровью.

— И они забросили этот план? — спросил Генри.

В его лице мистер Кох приобрел замечательного слушателя и очень радовался тому вниманию, с которым Генри его слушал. Кох провел большим пальцем по ребру колоды, издав звук, напоминающий отдаленную пулеметную очередь, потом улыбнулся и сказал:

— Гиммлер убедил Гитлера отложить переселение до окончания войны. К этому времени наши войска вели войну в Югославии и Греции. Я был уверен, что этому плану не суждено будет осуществиться.

— Я бы сказал, это не рядовой случай, — возбужденно заметил Генри. — За это вас должны были бы наградить орденом или медалью.

— Наградили — медалью, — вставил я. — Вы же получили медаль, правда, герр Кох?

Кох еще раз прошелся по ребру колоды большим пальцем и что-то пробурчал в знак подтверждения.

— Герр Кох получил «За отличную службу», правильно я говорю, герр Кох? — не унимался я.

Мистер Кох пристально посмотрел на меня и невесело улыбнулся.

— Да, получил, Бернд. — Затем, обращаясь к Генри, сказал: — Бернд очень веселится, что нацисты наградили меня медалью за долгосрочную службу — за десять лет пребывания в партии. Но ведь он знает, — Кох поднял палец и несколько раз ткнул им в мою сторону, — что моя работа, моя должность в министерстве внутренних дел требовали обязательного вступления в партию. Все знают, что я никогда не занимался активной работой в партии.

— Герр Кох относился к непримиримым, — заметил я.

— Что ты все мутишь воду, Бернд? — не выдержал мистер Кох. — Если б я не был близким другом твоего отца, то крепко рассердился бы на некоторые твои выпады.

— Я просто подшучиваю, Лотар, — попытался я отговориться.

На самом деле я был убежден, что старый Лотар Кох относился к категории нераскаявшихся нацистов и читал по главе «Майн кампф» перед сном. Но всякий раз он довольно дружелюбно воспринимал мои подковырки, и мне это в нем очень нравилось.

— Что это все «Бернд» да «Бернд», Сэмсон? — спросил Генри, сморщив свой красный лоб. — Вы что — немец?

— Иногда, — ответил я, — мне кажется, что почти немец.

— Вот эта женщина действительно заслуживает награды, — внезапно произнес Кох и указал на Лизл Хенних. — Она наверху прятала еврейскую семью. Целых три года. Вы знаете, что бы случилось, узнай об этом гестапо? — И герр Кох провел указательным пальцем по горлу. — Она попала бы в концлагерь. Ой, какая же ты была глупенькая, дорогая Лизл.

— Все мы тогда были ненормальными — одни так, другие иначе, — ответила Лизл. — Такое уж было ненормальное время.

— А ваши соседи не знали, что вы прячете их? — задал вопрос Типтри.

— Вся улица знала, — ответил за Лизл Кох. — Мать семейства служила у нее поварихой.

— Однажды нам пришлось запихнуть ее в холодильник, — рассказала Лизл. — Она так испугалась, что стала сопротивляться. Задохнусь, кричит. Но моя кухонная прислуга — огромная такая женщина, она давно уж умерла, Господи благослови душу ее, — помогла мне. Мы вытащили все продукты из холодильника и запихнули туда фрау Фолькман.

— Сюда пришли гестаповцы, они обыскивали дом, — пояснил герр Кох.

— Три гестаповца, — уточнила Лизл. — Нахальные

— А та женщина в холодильнике? — спросил Генри.

— Когда они перешли ко второй половине бутылки, мы решили, что будет безопаснее извлечь ее оттуда. Ничего с ней не случилось. Мы сделали ей грелку и уложили в постель.

— Это была мать Вернера, — сказала Лизл, обращаясь ко мне.

— Я знаю, Лизл, — ответил я. — Вы очень смелая женщина.

Часто после таких партий в бридж Лизл выставляла выпивку за счет заведения, но на этот раз она уступила нашим просьбам выпить за свой счет. Я думаю, она расстроилась из-за того, что я при своей неумелой игре выиграл пять марок, а она закончила с минус тремя. В этот вечер она была далеко не в лучшем настроении и то и дело на все жаловалась — от боли в колене до высоких налогов на алкогольные напитки. Я мысленно поблагодарил ее за то, что она решила пойти спать пораньше. Я знал, что она не сразу заснет, а будет, наверно, читать газеты или слушать старые пластинки часов до двух. Мы попрощались и пожелали ей спокойной ночи. Почти тут же и Лотар Кох вызвал такси и уехал.

Генри Типтри, похоже, очень хотелось продолжить вечер, и в присутствии бутылки коньяка я чувствовал себя весьма расположенным отвечать на его вопросы.

— Какой необычный старик, — сказал Генри сразу после того, как Кох попрощался с нами и заковылял вниз по лестнице к такси.

— Да, все это происходило у него на глазах.

— Он действительно стал нацистом из-за того, что работал в министерстве?

— Эту работу в министерстве он получил потому, что был нацистом. До тридцать третьего года он работал в столе регистрации «Кайзерхофа». В этом отеле часто бывал Гитлер. Лотар знал большинство шишек нацистской партии. Некоторые приезжали туда с девочками, и вскоре они знали, что если им нужен номер на час-другой, то лучше всего обращаться к служащему с партийным значком на лацкане.

— И благодаря этому он получил работу в министерстве внутренних дел?

— Не знаю, это ли послужило основанием или что-то еще, но работу он получил. Назначили Лотара, конечно, не на такую уж и высокую должность, как он теперь говорит, но он работал там и многое слышал. Он закрывал глаза на такие вещи, как случай с Лизл, которая прятала родителей Вернера.

— А его рассказы — это правда?

— Рассказы его — правда. Только Лотар склонен изменять состав исполнителей, так что у него дублер попадает на ведущую роль.

Генри серьезно посмотрел на меня, потом рассмеялся.

— Надо же! Вот это настоящий Берлин, черт возьми! В Лондоне мне рекомендовали остановиться в «Кемпински» или в этом новом шикарном «Штайгенбергер-отеле», но ваш друг Харрингтон посоветовал мне податься сюда. Это настоящий Берлин, сказал он. Он оказался прав, и еще как!

— Не возражаете, если я налью себе еще коньяку? — спросил я.

— Давайте я вам налью. — Генри щедро налил мне и лишь немного — себе. — Я полагаю, вы тут с Дики по вашим делишкам, что-нибудь связанное с «плащом и кинжалом»?

— Двойная ошибка, — сказал я. — Дики сейчас посапывает в своей кроватке в Лондоне, а я приехал, чтобы захватить и отвезти в Лондон кое-какие документы. Это работа курьера, но у нас не хватает людей.

— Вот, черт, — разрядился Генри. — А я смотрю, вы весь вечер какой-то озабоченный, лоб нахмурен, думаю, переживаете за какого-то парня, который сейчас прорубает себе путь через колючую проволоку. Да…

Генри рассмеялся и сделал глоток коньяку. Из комнаты Лизл до меня приглушенно доносилась мелодия здорово заезженной пластинки, одной из ее самых любимых.

…Никто меня не любит, не понимает более,

И жизнь моя — сплошная грустная история…

— Жаль, что я разочаровал вас, — спокойно проговорил я.

— Тогда утешьте меня, — весело промолвил Генри. — Скажите, есть у вас там хоть один Джеймс Бонд, который рискует своей головой в расположении «русские»?

— Скорее всего должен быть, — ответил я, — но мне об этом никто не рассказывает.

— Ха-ха, — рассмеялся Генри.

Он выпил еще глоток коньяку. Вначале он пил по капельке, но теперь отбросил в сторону свои предосторожности.

— А вы можете сказать мне, что тут делаете? — спросил я.

— Что я тут делаю? Действительно — что? О, это долгая история, мой дорогой друг.

— Все равно расскажите.

Я взглянул на часы. Поздно уже. Интересно, откуда все-таки звонил Вернер? У него была машина с восточногерманским номером. С ним всегда сложности. Он не мог приехать на этой машине на Запад. Он планировал вернуться через русскую зону и по автобану со стороны Хельмштадта. Такой метод мне никогда не нравился. Автобаны регулярно патрулировались восточными немцами, чтобы помешать местным жителям встречаться на обочинах с проезжающими там западными немцами. Я мог бы в определенное время и в условленном месте вывести на него нашего человека, но теперь у меня не было никакого представления о том, где находится Вернер, так что я ничем не мог помочь ему. А в комнате Лизл вновь заиграла та же пластинка.

Где наши ласки и страданья?

Тебе спою я на прощанье.

Прости, пока…

— У вас есть время выслушать мой рассказ о себе? Правда, скучный, — добавил Генри и засмеялся.

Генри Типтри вовсе не тот человек, который станет рассказывать о своей жизни первому встречному. «Не жалуйся никому и не объясняй почему» — гласит школьное правило.

— У меня есть время, — согласился я, — а у вас — коньяк.

— Я думал, вы скажете: у меня есть время, если у вас есть наклонность, как сказал Биг Бен пизанской падающей башне. Как, а? Ха-ха!

— Если вы работаете с чем-то секретным… — начал было я, но Генри замахал на меня рукой, задев при этом стакан и пролив немного коньяка, так что он добавил себе еще.

— Мой непосредственный босс составляет эти бесконечные доклады на тему «Политика Запада на переговорах и советская военная мощь». Его имя красуется на обложке докладов. Ну и, соответственно, всякие блага и повышения, в зависимости от качества доклада. А я — один из тех, кто носится, добывая информацию, и чье имя затеряется в списке тех, кому признателен автор.

Эта мысль навела его на другую — выпить, но уже побольше.

— И что вы скажете — этим вашим длинным исследованием?

— Это вы очень вежливо выразились. Вы сами знаете, что там будет сказано, Сэмсон. Там будут сказаны вещи, которые все мы прекрасно знаем,

— Например?

— Например, что восемьдесят процентов вооружений, размещенных с шестьдесят пятого года в Центральной Европе, — это вооружения стран Варшавского пакта. Там будет сказано, что между шестьдесят восьмым и семьдесят восьмым американские военные расходы снизились на сорок процентов, а советские за этот же период времени выросли на семьдесят пять процентов. Доклад напомнит, что численность войск Запада за это время снизилась здесь на пятьдесят тысяч, а Восток увеличил их численность на сто пятьдесят тысяч. В общем, там не будет ничего такого, чего вы не знаете.

— Так зачем тогда писать его?

— Современные теории говорят, что мы должны прослеживать мотивы наращивания советской военной мощи. Для чего «русские» собирают эти огромные армии и городят горы оружия? Мой шеф считает, что ответ лежит в детальном рассмотрении тактических приготовлений русской армии на линии фронта, то есть в месте соприкосновения их сил с натовскими.

— И как вы сделаете это? — спросил я.

Лизл поставила ту же пластинку в третий раз.

— Это кропотливая работа. У нас есть люди, которые регулярно беседуют с русскими военными буквально о ежедневных событиях в их частях. Потом, мы допрашиваем перебежчиков, получаем сообщения от наших «рыцарей плаща и кинжала». — Он обнажил в улыбке зубы. — Пейте коньяк, Сэмсон. Я слышал, вы любитель выпить.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Не скажу, чтобы мне сильно импонировала такая репутация, только я не собирался в данном случае жалеть его коньяк ради опровержения этого мнения. Генри налил обоим нам изрядную порцию и выпил большой глоток.

— У меня очень хорошие связи с вашими людьми, — сообщил он. — С вашим и другими подразделениями. Это все Дики мне организовал. Дики ужасно хороший малый.

Прядь рыжеватых волос упала ему на глаза, он смахнул ее рукой в сторону, как отмахиваются от назойливой мухи. Она снова съехала на лицо, и тогда он резко забросил ее назад, вообще нарушив прическу.

— Будем здоровы.

— Ну и что вы дальше собираетесь делать? — спросил я.

Он заговорил несколько медленнее:

— Ерунду всякую… Советская военная мощь и Запад… как там я это называл?

— Примерно так, — успокоил его я.

Я долил коньяку ему и себе. Бутылка приближалась к концу.

— Знаю, что вы делаете, Сэмсон, — промолвил он. Голос его забрался вверх — как у матери, выговаривающей ребенку, — и он шутливо погрозил мне кулаком. — По меньшей мере… я знаю… что вы пытаетесь сделать.

Язык у Генри начал заплетаться, волосы разлохматились.

— Что?

— Споить меня. Но вам это не удастся, старина. — Генри улыбнулся. — Вы у меня первым под столом окажетесь, старик.

— Я вовсе не пытаюсь споить вас, — возразил я ему. — Чем меньше вы пьете, тем больше достанется мне.

Генри Типтри сосредоточенно подумал над моим доводом и попытался выявить в нем изъяны, но размышления, судя по всему, завели его в тупик, он тряхнул головой и опорожнил бутылку в оба стакана, поровну, с аптечной точностью, до капли.

— Мне Дики говорил, что вы большой хитрец.

— Тогда за Дики, — произнес я подобие тоста.

— За здоровье Дики, — подхватил Генри. — Я уже давно знаю его. В Оксфорде мне всегда было жалко его. У отца Дики имелись капиталовложения в Южной Америке, и большей части этих денег он лишился во время войны. Остальные же родственники Дики жили припеваючи. Каково было ему, когда его двоюродные братья гоняли на спортивных машинах и летали на уик-энд в Париж, а у него не было денег на железнодорожный билет до Лондона. Он очень переживал это, чувствовал себя униженным.

— Я этого не знал, — вставил я.

— Ребята в Оксфорде говорили о нем, что он изо всех сил карабкается по социальным ступенькам… Правильно… Он и сейчас… Он хотел всем нам доказать, что способен на многое. Это все время двигало им и привело в конце концов к хорошим результатам… Конечно, денег у него не было, значит, было много времени.

— У него и сейчас хватает времени, — заметил я.

Генри Типтри взглянул на меня с серьезным видом, потом лукаво улыбнулся.

— Как насчет еще одной бутылочки этого вещества? — предложил он.

— Я думаю, нам обоим хватит, Генри, — ответил я.

— За мой счет, — пояснил Генри. — У меня в номере есть бутылка.

— Хоть и за ваш счет, все равно достаточно, — твердо заявил я и встал.

Я никуда не торопился, просто и мои реакции были уже замедленными, и координация движений не на высоте. Интересно, когда позвонит Вернер, во сколько? Глупо я сделал, что сказал ему насчет оклада в нашей конторе. Теперь он постарается доказать Центру, кого тот лишился на несколько лет. А если Вернер старается отличиться, то это может кончиться бедой. Я знал, что он может натворить в таких случаях.

Однажды, когда мы еще учились в школе, среди нас была девочка по имени Рената, она жила в Веддинге. Мать Ренаты убирала полы в клинике. И Вернеру так захотелось понравиться Ренате, что он решил украсть американский автомобиль, стоявший возле школы. Куском толстой проволоки он пытался открыть стекло машины, и за этим занятием и поймал его водитель, американский сержант. Вернер был очень доволен, что отделался ударом по шее. Все это выглядело странным. До этого Вернер никогда в своей жизни и гвоздя не украл, а тут — автомобиль. Вернер и представления не имел, как управлять машиной.

Я боялся, не случилось ли с ним чего-нибудь в Восточном секторе или по дороге оттуда. Если да, то я себе этого не прощу. Тут мне не на кого переваливать вину.

Генри Типтри сидел напружинившись, стараясь высоко держать голову, и моргал чаще обычного, чтобы сохранить ясность взора. Он сейчас напоминал мне ящерицу, готовую схватить зазевавшуюся муху. Человек менее опрятно одетый не выглядел бы столь пьяным. Безупречно же одетому Генри Типтри слегка взлохмаченные волосы, сдвинутый в сторону узел галстука и пиджак, помятый после безуспешной попытки застегнуть его не на ту пуговицу, придавали комический вид.

— Ничего у вас не выйдет, — со злостью выпалил Генри.

Он вовсю включился в процесс прохождения всех стадий опьянения от приятного веселья до упадка духа, включая на этом пути ощущение счастья, подозрительность и гнев.

— Что у меня не выйдет? — заинтересовался я.

— Сами знаете, Сэмсон. Не разыгрывайте невинность.

Благодаря гневу у него снова прорезались способности к четкому произношению.

— Тогда напомните мне.

— Нет! — с ненавистью глядя на меня, отрезал он.

Я знал, что Генри Типтри играет какую-то роль в том запутанном клубке, частью которого являюсь и я. То и дело я сталкивался со всех сторон с подозрительностью в

— Тогда спокойной ночи, — сдержанно попрощался я, допил остаток коньяка, встал и кивнул ему.

— Спокойной ночи, чертов мистер Сэмсон, — злобно произнес Типтри. — Чемпион среди поддавох, да вдобавок и тайный агент.

Я был уверен, что он наблюдает за мной, потому старался держаться предельно твердо на ногах. Обернулся я, только миновав складывающуюся дверь, отделявшую бар от салона. Типтри безуспешно пытался подняться из-за стола, ухватившись за его противоположный край. У него даже пальцы побелели, когда он неимоверным усилием сделал очередную попытку поднять себя на ноги. Мне показалось, что попытка удалась, и я направился дальше. Но, едва ступив на лестницу, я услышал страшный грохот. Стол оказался недостаточным противовесом тяжести Типтри и опрокинулся.

Генри Типтри растянулся по полу, и мне пришлось вернуться в бар. Типтри тяжело дышал, издавал какие-то звуки, похожие на стон или мычание. Он был почти что без чувств.

— Пошли, Генри, пошли, — говорил я. — Пойдем отсюда, пока Лизл не услышала. Она терпеть не может пьяных.

У меня не было никаких сомнений, что если бы утром она нашла здесь Генри, то влетело бы мне. Что бы я ни говорил ей, все случившееся с этим «английским джентльменом» будет отнесено на мой счет. Я поставил стол на место. Оставалось надеяться, что Лизл не слышала грохота.

Втащив на себе Типтри в пожарный лифт, я вдруг задался вопросом, с чего это он приехал сюда. Понятно, что направили, но кто? Он не из тех, которые останавливаются в таких отелях, как этот — тети Лизл. Где утром можно пойти в душ и не обнаружить горячей воды. Господа Типтри всех мастей любят останавливаться в отелях, расположенных в центре городов, где все работает, включая персонал, где останавливаются разодетые в шелка представители высшего света обоего пола, где столы ломятся от дорогого шампанского, где обитатели в газетах прежде всего обращают внимание на изменение курсов акций.

У Генри Типтри был этакий лоск, который дают своим питомцам некоторые лучшие английские школы-интернаты. Такие мальчики быстро осваиваются и с издевательствами над младшими, и с холодным душем, и с гомосексуализмом, и с телесными наказаниями, и с классическими видами спорта, и с жестокими спортивными единоборствами. Несмотря на внешний лоск, в их лицах можно было прочесть благоприобретенную жестокость, и в лице Типтри я это заметил. Он обладал живостью мысли плюс целеустремленностью, чего не хватало его другу Дики Крайеру. Но из этих двух я не задумываясь выбрал бы Дики. Дики относился к числу невинных любителей поживиться за чужой счет, а за хиханьками-хаханьками да милыми улыбочками Типтри скрывался человек с повадками самого настоящего штурмовика, только получившего дорогое образование.

Пересекая салон с таким тяжким грузом на плечах, я пошатывался, и то же самое делали зеркало, пол, потолок. Однако, проходя мимо двери в покои Лизл, я из последних сил постарался не рухнуть.

Пластинка все играла, и я мог представить себе Лизл среди дюжины кружевных подушечек, покачивающей головой в такт музыке.

…Стели постель, зажги свечу —

К тебе в ночи я прилечу.

Прости, пока.

Глава 16

Было холодно. Бесформенные свинцовые тучи затянули небо от горизонта до горизонта. Дождь хлестал вовсю и не думал останавливаться, поэтому те деревенские жители, которые, застигнутые непогодой, спрятались под укрытия в надежде переждать, оставили это занятие и пошли по своим делам, подставив себя дождю. Вода журчала в водостоках, бурлила в дренажных трубах и переполняла канавы. Вода широкой лентой текла под уклон по мощеной улице, подпрыгивая на камнях, и создавалась иллюзия ходящего под ветром пшеничного поля, и редкие автомобили прокладывали себе дорогу через это поле, словно зерноуборочные комбайны.

Я получил от Вернера сигнал — приехать в «Золотой медведь». И вот я приехал, и уже два дня сижу здесь. На утро второго дня сюда заглянул молодой оберштабмайстер. Он приехал на темно-зеленом «фольксвагене-пассате» с эмблемой Bundesgrenzschutz[34]. У Западной Германии тоже есть пограничники, и одной из их обязанностей является проверка иностранцев, которые останавливаются в приграничных деревнях и много времени проводят, глядя в сторону колючей проволоки и вышек на границе, где нашли себе смерть многие беглецы из Германской Демократической Республики.

Пограничник был бледнолиц, светлые кудрявые волосы выбивались из-под форменной фуражки, закрывая кончики ушей.

— Ваши документы, — попросил он, не тратя времени на приветствия и представление. Парень знал, что я видел, когда он приехал. Он на моих глазах проверял книгу регистраций гостиницы и обменялся несколькими словами с владельцем. — Сколько вы планируете здесь пробыть?

— С неделю. Уеду в следующий понедельник, работа ждет. — Я снял номер на семь дней, он это наверняка знал. — Я из Берлина. — Я старался держаться с некоторым подобострастием. — Иногда мне хочется на несколько деньков уехать за город.

Пограничник понимающе промычал. Я сунул ему в руку свои документы. По ним я был германским гражданином, жителем Берлина, работающим кладовщиком на складе британской армии. Парень постоял некоторое время с документами в руках, глядя то на них, то на мое лицо и обратно. У меня создалось такое впечатление, что он не очень верит моим бумагам и объяснениям, но тем не менее многие западноберлинцы приезжают по автобану в этот самый восточный район Западной Германии на праздники и в отпуска, а если пограничнику вздумалось бы навести справки у наших военных, то с этой стороны я прикрыт как надо.

— А почему именно здесь? — спросил он меня.

— А почему бы не здесь? — ответил я вопросом на вопрос.

Молодой человек посмотрел в окно. Дождь лил по-прежнему. На другой стороне улицы рабочие разбирали старый дом, полудеревянный, полукирпичный. Они работали, не обращая внимания на ливень. На моих глазах они с грохотом повалили стену, подняв облако пыли. Блеклая штукатурка тут же набрала воды и потемнела, а облако пыли под воздействием ливня быстро осело. За домом открылось поле, а дальше — светлая полоска воды. То была Эльба, река, разделяющая Восток и Запад. Эльба всегда служила естественным барьером, она оказалась препятствием даже для Карла Великого. На протяжении истории Европы она разделяла мир: ломбардцев со славянами, христиан с варварами, католиков с протестантами, а теперь вот и коммунистов с капиталистами.

— Здесь лучше, — добавил я.

— Везде лучше, чем за

За его спиной я увидел, что в зал пришел Конрад, сын хозяина, долговязый парень лет восемнадцати в джинсах и ковбойской рубашке с бахромой. Он был небрит, но я еще не понял, то ли он отпускает бороду, то ли это часть его пренебрежения к утреннему туалету. Он начал накрывать столы к завтраку. На каждый он положил ножи, ложки и вилки, льняные салфетки, поставил бокалы и графин и, конечно, большой фаянсовый сосуд со специальной горчицей, которой «Золотой медведь» славился на всю округу. Несмотря на то, что, казалось, все свое прилежание он отдавал сейчас делу, у меня не было ни тени сомнения, что он пришел подслушать наш разговор.

— Я тут гуляю, — пустился я в объяснения. — Доктор сказал, что мне нужно побольше ходить, это полезно моему здоровью. Я даже в дождь каждый день гуляю.

— Это я слышал, — сообщил мне пограничник. Он положил документы на скатерть в красную клеточку, рядом с корзинкой, где лежали свежие булочки к завтраку. — Смотрите не заблудитесь и не перепутайте направление. Вы знаете, что находится в той стороне?

В этот момент он смотрел уже в окошко. Одну руку он держал в кармане, другую руку, точнее большой палец, засунул за ремень на поясе. Лицо у него было весьма недовольное. Может быть, его раздражал мой берлинский выговор? Судя по его речи, он был из этих мест. Возможно, он не любил визитеров из большого города и не очень верил тому, что они говорят.

— Точно не знаю, — ответил я, так как счел, что в данных обстоятельствах лучше быть неосведомленным насчет «той стороны».

Бледнолицый оберштабмайстер глубоко вздохнул.

— Сразу на той стороне улицы вы наткнетесь на вооруженных людей, потому как там запретная зона. Чтобы попасть в запретную зону, нужно иметь специальный пропуск. Это полоса в пять километров, очищенная от деревьев и кустов, так что пограничники видят там с вышек любого. В поле там можно работать только в светлое время суток и под присмотром пограничника. Потом идет защитная полоса шириной в пятьсот метров. Там трехметровая металлическая ограда с колючками наверху. В заборе — маленькие дырочки, за них никак не ухватишься. Если же пальцы и пролезут — женские или детские, — то их обрежешь, как о нож. Это начало «зоны безопасности». Там ходят патрули с собаками, иногда просто бегают собаки без привязи. Там есть и прожектора, и минная полоса. И потом еще одна ограда, чуть повыше.

Он поджал губы и закрыл глаза, точно вспоминая какие-то детали. Рассказывал он в манере, в какой ребенок читает наизусть трудное стихотворение: он его вызубрил, а не до конца понимает значение. У меня же его слова воскресили в памяти события семьдесят восьмого года. В одну из ночей я пересекал такую границу. Тот, что шел со мной, был убит. Бедный Макс, хороший был парень, мой друг. Их пограничники засекли Макса, и я подумал, что теперь нас накроют обоих. Но пограничники побоялись подходить к нам по минному ПОЛЮ. Макс достал пистолет и погасил выстрелом прожектор, но пограничники заметили место вспышки и обрушили на него огонь из всех стволов. Я выбрался из этой передряги невредимым, но испытал такое нервное потрясение, что меня сняли с «передовой» и усадили за кабинетную работу. Теперь, слушая этого парня, я вновь пережил ту ночь. Лицо у меня горело, ладони взмокли.

А пограничник продолжал:

— Потом там еще противотанковая полоса, с бетонными надолбами. Потом заграждение из колючей проволоки шириной в восемь метров. Потом самостреляющие устройства. Они стреляют маленькими металлическими кусочками в любого, кто проходит мимо. Потом там есть дорога для патрульных машин, которые то и дело ездят туда и сюда. А по обеим сторонам дороги — хорошо вспаханная полоса, которая оставляет следы любого, кто пересечет ее. И тогда ты попадаешь на последнюю полосу, называется «контрольная полоса». Там еще два забора, широкая полоса колючей проволоки, снова минное поле и вышки с пулеметами. Не знаю, зачем они держат на вышках и людей. Насколько я знаю, в нашем секторе никто не сумел преодолеть эту полосу в сто метров. — И парень грустно усмехнулся.

Я уже начал завтракать, и под его повествование намазывал маслом и поглощал булочку за булочкой. Похоже, это раздражало его. Когда рассказ закончился, я поднял на него глаза и кивнул.

— Потом, конечно, есть еще и река, — добавил оберштабмайстер.

— Для чего вы мне все это рассказываете? — поинтересовался я.

Я выпил кофе. Захотелось хватить чего-нибудь покрепче, но пришлось ограничиться кофе.

— Чтобы вы поняли, что ваш друг не придет, — заявил пограничник.

Он внимательно посмотрел на меня. Рука моя дрожала, и когда я подносил чашку с кофе ко рту, пролил немного кофе на скатерть.

— Какой друг? — Я попытался промокнуть пятно.

— Мы встречали таких, как вы, здесь и раньше, — ответил парень. — Я знаю, почему вы ждете здесь, в «Золотом медведе».

— Вы мне мешаете завтракать, — повысил я голос. — Если вы не оставите меня в покое, я пожалуюсь на вас в туристическое агентство.

— В следующий раз идите гулять в западном направлении, — посоветовал он. — Так будет лучше для вашего здоровья. Независимо от того, что вам прописал доктор, — добавил он и сам улыбнулся своей шутке.

Когда пограничник ушел, ко мне приблизился сын владельца.

— Скотина он, этот малый. Это ему надо быть бы «на той стороне».

По обеим сторонам этой границы они так и называли друг друга — «той стороной». Парень расстелил скатерть на соседнем столике и стал раскладывать приборы. Закончив, он спросил меня:

— Вы ждете кого-нибудь?

— Сам не знаю, — ответил я.

— Нагель. Его фамилия Нагель. Оберштабмайстер Нагель. Ему надо быть коммунистическим пограничником, хороший получился бы. Он каждый день болтает с коммунистами. Вы знаете об этом?

— Нет.

— Это мне другой пограничник сказал. У них есть телефонная связь с пограничниками на другой стороне. Считается, что она должна использоваться только в случаях инцидентов и несчастных случаев на реке, при наводнениях, лесных пожарах. Но они каждое утро проверяют ее и треплются. Не нравится мне это. Такая скотина, как этот Нагель, запросто может трепануть лишнего. А ваш друг не собирается переплывать реку?

— Если не рехнулся, то нет, — ответил я Конраду.

— Иногда по ночам мы слышим взрывы мин, — задумчиво произнес Конрад. — Зайца достаточно, чтобы мина взорвалась. Не хотите еще масла? Или кофе?

— Спасибо, Конрад, достаточно.

— Это близкий друг? Тот, кого вы ждете?

— В школе вместе учились, — ответил я.

Конрад

Несмотря на предупреждение оберштабмайстера Нагеля, утром я прогулялся вдоль реки. Я надел плащ и застегнулся на все пуговицы от непрерывного дождя. Местность тут равнинная, часть огромной европейской равнины, по которой прошел ледник. На запад — равнинная Голландия, на север — не менее равнинная Дания, на юг — поросшая вереском Люнебургская равнина. Что касается восточного направления, то можно дойти до Польши, и только там начнется умеренно холмистая местность. Если, конечно, не считать того факта, что на восток никто тебе не даст пройти.

Возле реки стоял столб с облупленной эмалированной табличкой: «Zonengrenze»[35]. Столб был старый, его следовало давно заменить. Советская зона оккупации с тех пор чудесным образом превратилась в Германскую Демократическую Республику. Но — как и Вернер — я продолжал называть ее «русской зоной», иначе язык не поворачивался. Пожалуй, нас тоже следовало бы давно заменить.

Я шел по траве, такой высокой, что мои брюки стали мокрыми по колено. Я понимал, что своими прогулками не приближаю встречу с Вернером, но сидеть без движения в «Золотом медведе» было выше моих сил. В этих местах Эльба очень широка и извилиста, как это бывает со всеми большими реками на равнине. Заливные болотистые луга по обоим берегам поросли ярко-зеленой высокой жесткой травой, обычной для таких влажных земель. Хотя тот берег реки был очищен от всякой мешающей обзору растительности, на этом вовсю росла ива и ольха — деревья, жадные до воды. С того берега вдруг донесся шум: загалдели и, громко хлопая крыльями, взмыли в воздух цапли. Кто-то, должно быть, спугнул их — скорее всего тамошний часовой. Птицы пролетели надо мной, лениво взмахивая крыльями. Ноги их тащились следом за ними по воздуху — как рука ребенка, опущенная в воду с борта плывущей лодки.

Повеял ветерок, но он не разогнал тумана от реки. Было утро, когда пограничники становятся настороженными, а отчаявшиеся люди — безрассудными. Рабочий люд на реке и рабочие суда занимались своим делом. Расплывчатые силуэты самоходных барж скользили по почти бесцветной реке, словно привидения. Они следовали извилистым фарватером, мотаясь между берегами — то ближе к западному, то к восточному. Стремление коммунистов провести границу по середине реки натыкалось на трудность, вызванную прохождением фарватера. Даже специальные плоскодонные восточногерманские патрульные катера не могли удерживаться на своей половине реки, как того хотели восточные руководители. Появлялись и западногерманские катера, мыкавшиеся вдоль бесконечного пустынного берега.

Я углядел еще одну цаплю, замершую на мелкой воде и выглядывающую добычу. Цапля стояла совершенно неподвижно, лишь иногда покачиваясь вместе с тростником и осокой под порывами ветра. «Царица болот» — вспомнил я слова из школьного учебника про эту птицу — терпеливо дожидалась, пока в радиусе действия ее копьеобразного клюва не появится рыбка. Иногда порывы ветра были достаточно сильными, чтобы приподнять занавес тумана. На другом берегу я внезапно увидел наблюдательную вышку. Блеснуло медью открытое окно вышки — с зеркальной внешней поверхностью, чтобы со стороны нельзя было разглядеть часового. С той же внезапностью занавес опустился и все исчезло — вышка, стекла, часовой.

Я подошел к запущенной пристани, которой уже давно не пользовались, и заметил шевеление на другом берегу. Четверо восточногерманских рабочих ремонтировали ограду. Болотистый берег плохо держал столбы, а тут еще продолжительный ливень, вот столбы и поплыли, наклонились. Рабочие занимались своим делом, а рядом стояли двое служащих из состава kazernierte Volkspolizei[36] с автоматами наизготове и напряженно вглядывались в туман, чтобы если стрелять, так не в «молоко». Эти «казарменные полицейские» считались более надежными, чем те, которые после службы расходились по домам, к женам и детям.

Прошел караван барж, на сей раз чехословацких. Он направлялся туда, где река пересекает границу Чехословакии. На возвышении сидел бородач с собакой и пил из кружки. Собака залаяла на заросли на том берегу и побежала с лаем к корме, чтобы быть поближе к не понравившемуся ей объекту.

Когда я подошел поближе, то понял, что вызвало неудовольствие собаки. Оказывается, в зарослях засели три восточногерманских солдата в маскировочной форме и касках. Их называли Aufklaerer[37]. Это были специально подготовленные военнослужащие, которые патрулировали на пределе рубежей, а иногда и подальше. Они имели на вооружении кино- и фотокамеры — чтобы снимать капиталистов. Я махнул им рукой и повыше поднял воротник плаща, закрыв лицо.

Моя прогулка длилась пару часов. Я смотрел на Эльбу и думал о Штиннесе, Вернере, Фионе, не говоря уж о Джордже и Тессе. Это продолжалось до тех пор, пока я не увидел впереди стоящий «фольксваген-пассат». Был ли это оберштабмайстер Нагель или кто-нибудь из его коллег — я не стал выяснять, а развернулся и пошел через поле, где автомобилю не пройти, и направился в деревню.

Было обеденное время, когда я вернулся в «Золотой медведь». Я поменял промокшие брюки и ботинки, надел галстук. За протиранием очков от влаги я услышал стук в дверь.

— Герр Самсон? Это я, Конрад.

— Входи, Конрад.

— Отец спрашивает, будете ли вы обедать.

— У вас что сегодня — наплыв посетителей будет?

Конрад улыбнулся и потер подбородок. Думаю, небритое лицо чесалось.

— Папа любит знать заранее.

— Я буду Pinkel[38] с капустой, если это сегодня есть в меню.

— Это всегда есть в меню, папа очень любит. Тут есть один человек в нашей деревне, который делает сосиски Pinkel. Он еще делает Bingenwurst и Kochwurst. Pinkel — это люнебургские сосиски. Но люди специально приезжают сюда из Люнебурга, даже из Гамбурга, чтобы купить сосиски в нашей деревне. Моя мама сама готовит их с капустой. Папа говорит, что повар их делает не так. — Конрад получил мой заказ на обед, но уходить не торопился. Он смотрел на меня с выражением, в котором перемешались любопытство и растерянность. — Мне кажется, ваш друг едет, — наконец промолвил он.

В этот момент я прилаживал мокрые брюки над радиатором отопления.

— А на закуску — копченого угря, идет? Небольшую порцию, для затравки. А почему ты думаешь, что мой друг едет?

— Давайте мама погладит вам брюки, если хотите. — Я решил отдать. — Почему? Потому что был звонок из Шванхайде[39]. Сюда кто-то едет на такси.

— На такси?

— Это пропускной пункт на границе, — пояснил Конрад на тот случай, если я этого не знаю.

— Но мой друг не должен был звонить.

Конрад улыбнулся.

— В таких случаях звонят сами таксисты. Если они кого-то везут сюда и тот снимает здесь номер, то им причитается

Шванхайде — это дорожный пункт недалеко отсюда, там граница уходит на север и расстается с Эльбой. Конрад взял у меня брюки.

— Пожалуй, сделайте-ка мне двойную порцию Pinkel с капустой, — попросил я.

Вернер успел как раз к обеду. Зал был в самый раз для такой мокрой и прохладной погоды: потрескивающие в печи дрова, закопченный потолок, начищенные медные детали и красные клетчатые скатерти. В таких местах я чувствовал себя как дома, потому что тот же нехитрый интерьер встречал в сотне мест между Дублином и Варшавой, копии с этого интерьера не стеснялись сдирать и в Токио, и в Лос-Анджелесе. Этот интерьер пошел от какого-нибудь художника, штампующего птичек на рождественских открытках.

— Как прошло? — спросил я.

Вернер пожал плечами. Он ответит, когда сам надумает. Ему всегда вначале нужно было привести в порядок свои мысли. Вернер заказал себе большую кружку пильзеньского. Вернер никогда, казалось, не испытывал потребности выпить чего-нибудь крепкого, что бы с ним ни произошло. Нам уже принесли угря и черного хлеба, а он все еще не покончил со своим пивом.

— Проблемы были?

— Особых проблем не было, — ответил он. — Спасибо дождю.

— Это хорошо.

— Всю ночь лил, — сказал Вернер. — Часа в три я проехал Потсдам…

— Какого черта ты делал в Потсдаме, Вернер? Ничего себе крюк!

— Там дорогу ремонтировали, пришлось ехать в объезд. В Потсдаме так лило! Я там вообще ни души не видел на дороге, ни одной машины. Даже полицейских или военных машин не попалось. Пока не доехал до центра города. До Фридрих-Эбертштрассе. Ты знаешь Потсдам?

— Фридрих-Эбертштрассе знаю. По нашим разведданным — я их тебе показывал, — там с наступлением темноты устанавливают контрольный пункт, у Науенских ворот.

— Читаешь всякую чепуху, — с удовольствием подколол меня Вернер. — И время находишь.

— Ты ведь тоже, по-моему, читал.

— Читал. Но вспомнил об этом с запозданием. А в прошлую ночь там устроили проверочный пункт. По крайней мере, там стоял армейский грузовик, а в нем сидели два человека. Они курили, по огонькам сигарет я и обратил на них внимание.

— У тебя документы оказались в порядке? Как ты объяснил, что ты там делаешь? Все-таки это в стороне, не положено.

— Да, это Bezirk[40] Потсдам. Но я отговорился бы. Сказал бы, что знаки объезда не освещены. Думаю, не я один мог бы сбиться с дороги, пытаясь выбраться обратно на автобан. Но дождь так лил, что этим ребятам не захотелось мокнуть. Я притормозил, чуть ли не остановился, изображая из себя законопослушность. Водитель только приспустил стекло и махнул, чтобы я ехал.

— Раньше ведь так не было, правда, Вернер? В прежние времена там делали все по инструкции. Никаких отклонений, точно по инструкции. Даже в отелях отказывались принимать чаевые и подарки. Теперь все изменилось. Теперь никто не верит в социалистическую революцию, теперь они верят в западногерманскую марку.

— Это были, наверное, срочной службы, — предположил Вернер. — Восемнадцать месяцев — и домой, каждый день отсчитывают. Может быть, даже из Kampfgruppen[41].

— Нет, Kampfgruppen — это фанатики, — возразил я Вернеру. — Добровольцы, им ничего не платят. Они бы на тебя накинулись.

— Прошло то время, — пояснил мне Вернер. — Сейчас добровольцев не сыщешь. На заводах всеми способами стараются завлечь туда молодежь. Обещают за это сделать бригадиром, мастером. Нет, Kampfgruppen дышат на ладан.

— Это меня устраивает. Значит, теперь можно спокойно проехать через Потсдам с документами, где написано, что ты имеешь право пребывать только в непосредственной близости от Берлина?

— Это тебе все-таки не Восток! — ощетинился Вернер. Всякие нападки на Германию и на немцев Вернер воспринимал как выпады в свой адрес. Иногда я удивлялся, как это его патриотизм уживается с работой на британскую разведку. — Это есть везде — взятки, коррупция. Лет двадцать и больше, когда мы только начали заниматься этим делом, люди таскали секреты по политическим или патриотическим соображениям. Москва платила гроши, просто чтобы покрепче держать агента, они работали на нее почти даром. Сколько сейчас таких людей? Немного. Теперь обе стороны платят за шпионаж большие деньги. Половина таскающих нам секретные материалы с удовольствием продаст их тому, кто переплатит.

— Что ж, это и есть капитализм, Вернер, — сказал я, чтобы уколоть его.

— Не дай Бог быть таким, как ты, — вспылил Вернер. — Если б я верил в это, то ни за что не стал бы работать на Лондон.

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты перегибаешь палку в этой работе? — спросил я его. — Денег тебе и без этого хватает, у тебя есть Зена. Какого черта тебе нужно было таскаться среди ночи по Потсдаму и окрестностям?

— Это дело мне нравится с детства. Мне это хорошо удается, ты согласен?

— Лучше, чем мне, — не это ли ты хочешь доказать, Вернер? — Вернер пожал плечами, словно такое и в голову не могло ему прийти. Я продолжал: — Может быть, ты хочешь доказать, что можешь делать мою работу, не пачкаясь в грязи, как это приходится делать мне?

— Может быть, ты вспоминаешь ту историю с хиппи на берегу океана?

— О'кей, Вернер. Раз уж начали… Давай говори, что ты думаешь насчет этих хиппи. Я знал, что рано или поздно мы вернемся к этому.

— Ты обязан был сообщить о своих подозрениях в полицию, — твердо заявил Вернер.

— Вернер, я находился на задании, на задании в чужой стране. Работа, которой я занимаюсь, не вполне легальна. Я не могу себе позволить такой роскоши, как чистая совесть.

— А что ты скажешь насчет дома в Босхэме? — задал Вернер вопрос.

— У меня есть свои методы, Вернер.

— Это ты затеял эту дискуссию, — заметил мне Вернер. — Я никогда не критиковал тебя. Но тебе не дает покоя твоя совесть.

— Вернер, временами мне хочется убить тебя, — не выдержал я.

Вернер отпустил в мой адрес самодовольную улыбку, потом мы оба обернулись на голоса и смех. В зал ввалилась толпа деревенских жителей. Одному из них стукнуло шестьдесят, и он давал обед по этому поводу. Виновник торжества уже до этого приступил к празднованию — я заключил это из того, что он наткнулся на стол и повалил стул. Компания насчитывала с дюжину человек, всем им было за пятьдесят, а некоторые разменяли седьмой десяток. Мужчины надели выходные костюмы, женщины уложили волосы, надели старомодные шляпки. Так вот почему на кухне хотели заранее знать, буду ли я обедать.

— Еще пару пильзеньского, — попросил Вернер Конрада. — А моему другу и рюмку шнапса.

— Чтобы отмыть рыбу с пальцев, — пояснил я, и Конрад улыбнулся: это был старый немецкий

Компания заняла длинный стол у окна, но все же они сидели слишком близко к Вернеру, чтобы он мог продолжать рассказ о своей поездке. Поэтому нам пришлось болтать ни о чем и наблюдать за празднеством.

Конрад принес Pinkel с капустой, приготовленные в горшочке, и я почувствовал аппетитный аромат копченой свинины и лука. Решив, что я тонкий знаток таких блюд, мать Конрада прислала на пробу маленькую порцию Kochwurst и Brägenwurst.

На стол юбиляра подали Schlesisches Himmelreich. Эта разновидность «рая по-силезски» представляла собой свинину, тушенную с сухофруктами и специями. Когда принесли большой коричневый котелок с этим кушаньем, за столом раздались приветственные возгласы. Следующие возгласы послышались, когда принесли клецки. В тарелки накладывали помногу. Дамы деликатничали с едой, но мужчины, какого бы возраста ни были, жадно набросились на еду. Пиво им подали в литровых кружках. Как только кружка опустошалась, Конрад тут же приносил новую.

Манфред, краснолицый фермер, юбилей которого праздновали, то и дело произносил шутливые тосты за «безбрачие», «за подружек и жен и чтобы они никогда не встречались друг с дружкой», а потом на полном серьезе произнес тост за мать Конрада, которая каждый год готовит им это замечательное силезское блюдо.

Но чем дальше, тем, вопреки ожиданию, празднество становилось все менее веселым. Люди стали отрешенными, погрустнели, особенно после того как Манфред предложил тост «за отсутствующих друзей». Выяснилось, что все эти люди в годах — из Бреслау. Теперь их дорогая Силезия является частью Польши, и они никогда ее больше не увидят. Я обратил внимание на их акцент, как только они вошли в помещение, а теперь, когда на них нахлынули воспоминания и алкоголь развязал языки, силезский акцент стал еще более явным. Раздавались слова, реплики, присказки, фразы, которых я не понимал.

— Наша Германия, можно сказать, стала местом сбора беженцев, — грустно произнес Вернер. — Семья Зены — тоже вроде них. Они время от времени встречаются, все родственники, и вспоминают старые времена. Они говорят о своих фермах так, как будто покинули их только вчера. Они помнят каждый предмет мебели, стоявшей в их больших домах, помнят, какие поля никогда не давали хорошего озимого ячменя, а на каких был ранний урожай сахарной свеклы. Они помнят клички всех лошадей. Как и те люди за столом, они едят старые блюда, вспоминают давно умерших родных и друзей. Потом эти люди запоют старые песни. Это совсем другой мир, Берни. Мы с тобой — дети большого города. Деревенские люди отличаются от нас, а эти немцы из восточных земель знают жизнь с такой стороны, о которой мы и не догадываемся.

— Им там было хорошо.

— Но это кончилось, и навсегда, — сказал Вернер. — Семья Зены ушла перед самым приходом Красной Армии. Дом попал под артобстрел. Они даже не успели понять, что происходит, они бежали буквально в чем спали. Успели похватать деньги, кое-какие драгоценности и пачку семейных фотографий.

— Но Зена ведь молода, она никогда не видела дома, который принадлежал ее семье в Восточной Пруссии?

— Там разрушено все до основания. Кто-то сказал им, что на месте их дома сейчас стоит завод по производству минеральных удобрений. Но она росла, слушая все эти рассказы, Берни. Ты знаешь, что у многих детей бывают фантазии, будто на самом деле они родились аристократами или в семье кинозвезд?

— Да-а?

— Да, бывает. Я, например, рос с мыслью о том, что я, возможно, являюсь сыном тети Лизл.

— А Зена что думала, кто ее мать?

— Ты знаешь, что я имею в виду, Берни. Представь себе: Зена слушает все эти рассказы о многочисленной прислуге, лошадях, экипажах, о рождественских балах, охотничьих церемониях, пышных банкетах, великолепных вечерах с военным оркестром, высокими гостями, танцами под звездами… Зена еще очень молода, Бернард. Она не хочет верить, что все это ушло навеки.

— Тебе лучше убедить ее, что это именно так, Вернер. Это к ее же благу. И твоему тоже.

— Она еще ребенок, Берни. Вот почему я так люблю ее. Люблю за то, что она верит во все эти сказки.

— Но она же не собирается возвращаться?

— Она хотела бы вернуться в то время. Но не в Восточную Пруссию.

— А акцент у нее есть, — отметил я.

Вернер посмотрел на меня таким взглядом, словно я сказал нечто такое интимное о его жене, чего не должен был бы знать.

— Она переняла его от родителей. Странно, правда?

— Не очень, — не согласился я. — Ты более-менее объяснил мне почему. Она же полна решимости осуществить свои мечты.

— Ты прав, — поддержал меня Вернер. В молодости он прошел через увлечение Фрейдом, Адлером и Юнгом. — Это желание — у нее в подсознании, но тот факт, что она избрала речь в качестве средства подражания, показывает, что она хочет, чтобы о ее тайном желании знали окружающие.

Господи, только этого мне не хватало — слушать лекции Вернера по психологии, от которых уши вянут. Сам виноват, это я его подтолкнул на такой разговор.

Я взглянул на стол, за которым продолжалось празднование юбилея. С десертом там покончили, заказали кофе и коньяк, но это будет в баре. И Конрад пригласил всех перейти в другой зал. Однако Манфред не торопился покидать стол. Он нетерпеливым жестом показал Конраду, что слышал его приглашение, и поднял кружку, собираясь произнести еще один тост.

— Слова нашего бессмертного Гете, — произнес Манфред, — обращены к душе каждого немца, когда он говорит: «Бег времени ловите скоротечный. Порядок — вот ему хранитель вечный»[42]. Люди за столом одобрительно загудели. Потом все выпили за Гете. Когда все поднялись и направились в бар, я сказал:

— Я никогда не ощущаю себя настолько англичанином, как тогда, когда кто-нибудь начинает цитировать великих немецких поэтов.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Вернер, воспринимая мои слова как вызов.

— Такие идеи не найдут в Англии много сторонников — независимо от уровня интеллекта, материального положения или политических воззрений. Я хочу сказать, мой дорогой Вернер, что естество англичанина не приемлет привязки времени к порядку. Особенно если это касается свободного времени. А этот отрывок имеет в виду скорее всего свободное время.

— Объясни.

— У англичанина порядок и свободное время — вещи плохо совместимые. Он любит убить время на возню с лодкой, подремать в кресле на пляже, поковыряться в саду или в огороде, полистать газету, взять в руки какое-нибудь чтиво.

— Ты хочешь убедить меня, что ты

— Кстати, сейчас в Берлине Генри Типтри, — вспомнил я. — Ну помнишь, такой высокий, друг нашего?..

— Помню, кто это, — прервал меня Вернер.

— Так вот Типтри спросил, не немец ли я.

— А ты как считаешь?

— Рядом с такими, как Типтри, я чувствую себя очень даже немцем, — ответил я на вопрос Вернера.

К столику подошел Конрад с меню. Он с любопытством разглядывал Вернера.

— Значит, если Типтри начнет цитировать тебе Гете, то тебя кондрашка, что ли, хватит? — заметил Вернер. — Десерт будешь? Я не хочу, а ты и так растолстел.

— Кофе, — сказал я. — Я сам не знаю, кто я. Смотрю на этих людей из Силезии, ты мне рассказываешь про семью Зены, и я смотрю на себя и спрашиваю: где же мой дом? Ты понимаешь меня, Вернер?

— Я тебя хорошо понимаю. Ведь я — еврей. — Потом он перевел взгляд на Конрада. — Два кофе и два шнапса.

Конрад не торопил нас покинуть помещение. Он принес заказ, налил нам кофе, поставил две маленькие рюмочки прозрачного как слеза шнапса, а потом оставил на столе и бутылку. Шнапс был местного производства. Конрад полагал, что тем, кто прибывает «с той стороны», нужно выставлять много алкоголя.

Мне пришлось подождать, пока мы останемся одни, чтобы приступить к делу. Я огляделся — убедиться, что нас никто не услышит. Мы остались в помещении одни. Из соседнего помещения до нас доносились громкие голоса силезцев.

— Так как насчет Штиннеса?

Вернер потер ладонь о ладонь, потом понюхал их. Запах копченого угря все равно оставался. Он вылил немного шнапса на салфетку и протер ею пальцы.

— Когда я приехал туда, то подумал, что только зря потеряю время.

— Ну и потерял, Вернер?

— Я считал, что в Лондоне хотят, чтобы я составил целый доклад, чем очень обязал бы их. Но я не верил, что смогу многое выведать насчет Штиннеса. Более того, я был убежден, что Штиннес водит нас за собой на веревочке.

— А теперь что ты думаешь?

— Теперь я изменил свое мнение и по тому, и по другому вопросу.

— Что же случилось?

— Он тебя сильно волнует, да?

— Очень он мне нужен. Просто я хочу знать.

— Вы с ним — одного поля ягоды.

— Не говори глупостей.

— Родился он в сорок третьем, как и ты. Отец его служил в оккупационной армии в Берлине, как и твой. Он учился в немецкой школе, как и ты. Он старший офицер разведки, специализирующийся по Германии, как и ты в британской разведке. Так что вы с ним один к одному.

— Не буду с тобой спорить, Вернер, но могу составить целый список различий между нами и доказать тебе, что ты городишь чепуху.

— Например?

— Штиннес в течение нескольких лет специализировался по испанскому языку, он, похоже, специалист в КГБ по Кубе и кубинским делам. Уверен, что если бы его направили работать в Москву, то он сел бы за кубинские дела.

— Штиннес поехал на Кубу не потому, что он владел испанским, — продолжал рассказывать Вернер, — а потому, что был специалистом по римско-католической церкви. Он работал в специальном подразделении по религиозным проблемам. В те дни там работала пара человек, не считая собаки. Теперь, когда польская католическая церковь стала влиятельной силой в политике, подразделение разрослось, приобрело вес. Но Штиннес в течение ряда лет не имел к нему никакого отношения. Жена настояла, чтобы он напросился на работу в Берлине.

— Ты хорошо поработал, Вернер. А как насчет его брака?

— Штиннес всегда был бабником. В это трудно поверить, глядя на него, но женщины — странные создания. Нам с тобой это хорошо известно, Берни.

— Он разводится или не разводится?

— Вроде бы получается так, как и рассказал Штиннес. У них дом — не квартира, а дом — в загородной местности, недалеко от Вернойхена.

— Где это?

— На северо-восток от города, за его чертой, последняя станция городского электропоезда. Правда, электропоезда идут до Марцана, но дальше можно добраться другими видами транспорта.

— Надо же, в таком месте жить.

— Жена у него немка, Берни. Они уехали из Москвы, потому что ей не давался русский язык. А в Германии ей не хотелось жить в окружении русских жен.

— И ты ездил туда?

— Жену его я видел. Я как бы проводил опрос для автобусного управления. Спрашивал ее, как часто она ездит в Берлин и куда вообще ездит.

— Иисусе! Это ж опасно, Вернер.

— Все было о'кей, Берни. Мне показалось, что она даже рада была с кем-нибудь поговорить.

— Больше таких вещей не делай, Берни. Есть люди, которые могут сделать такую работу вместо тебя, у которых и бумаги, и легенда что надо. А представь, что она послала бы за полицией и тебе пришлось бы показывать свои документы.

— Все было о'кей, Берни. Ни за кем она не собиралась посылать. У нее такой синяк на лице, скоро глаз почернеет, так что ей нет охоты показываться на люди. Она сказала, что сама ударилась, но это работа Штиннеса.

— Да-а?

— Так что теперь тебе понятно, почему такие вещи лучше делать самому? Я поговорил с ней. Она рассказала мне, что собирается вернуться обратно в Лейпциг. Она там родилась — в деревне под Лейпцигом. Там у нее брат и две сестры живут, она никак не дождется, когда вернется туда. Она ненавидит Берлин — так и сказала. Когда жена говорит такие вещи — значит, она ненавидит мужа. Так что все сходится, Берни.

— И ты считаешь, что Штиннеса прокатили по службе и теперь он хочет развестись?

— Насчет повышения ничего не скажу, не знаю, — ответил Вернер, — но с браком все ясно. Я прошел по всем домам на этой улочке. Все соседи — немцы. Все говорили со мной. Они слышали, как Штиннес ссорится с женой, слышали, как они кричат друг на друга, а накануне слышали, как там падали вещи, били посуду. А на следующий день я увидел ее с синяком. Дело дошло до потасовки, Берни. Это — установленный факт. И все это из-за того, что Штиннес бегает за другими юбками.

— Пусть эти сведения пока остаются на твоей совести. Все это — с женой лается, за женщинами бегает, на службе тупик — инсценировано КГБ, это часть легенды. В лучшем случае они хотят подстроить нам безобидную ловушку и посмотреть, что мы предпримем, в худшем — заграбастать одного из нас.

— Заграбастать одного из нас? Меня они не возьмут, дважды пересекал контрольный пункт, и они меня не трогали. Не вижу смысла, зачем им

— Положим. Ну и что?

— Нет, Берни. Это не инсценировка. Штиннес действительно ударил жену по лицу. Может, ты будешь говорить, что и это он сделал ради легенды?

На этот раз я промолчал и посмотрел в окно. Рабочие вернулись с обеда и принялись за разборку дома. Я посмотрел на часы: ровно сорок пять минут. Вот это и есть Германия.

Вернер продолжал доказывать свою правоту:

— Представить, что кто-то пришел домой и ударил свою жену только ради того, чтобы поддержать версию, которую придумал его начальник?!

— А вдруг это составная часть более крупного плана? Такого, что ради него и не то сделаешь?

— Почему ты не можешь признать, что не прав, Берни? Какие бы ни были у них грандиозные планы, ради них Штиннес не стал бы бить свою жену.

— Почему ты так уверен?

— Берни, — прямо-таки вкрадчиво произнес Вернер, — ты не пробовал считать, какова вероятность того, что я попаду в их дом и увижу ее с синяком под глазом? Одна миллионная? Если бы речь шла о слухах, я мог бы согласиться с тобой. Если бы мы располагали только данными, полученными от соседей, я тоже мог бы согласиться с тобой. Но муж не станет бить жену по лицу ради шанса в одну миллионную, что вражеский агент пойдет на опасный, по твоим словам, шаг и увидит его жену.

— Ты прав, Вернер.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Мне показалось, он раздумывал, договаривать ли до конца. Наконец он решился:

— Если ты хочешь услышать, что я действительно думаю, то у тебя будет еще больше ясности.

— Так что же ты на самом деле думаешь, Вернер?

Я все посматривал на рабочих: они закончили разборку дома и стали сгребать мусор в кучи.

— Я думаю, твоя жена села в Берлине на его участок работы, стала возглавлять его подразделение. Она ведь говорила тебе, что Штиннес — ее первый помощник…

— Но это явно неправда. Если бы дело обстояло именно так, то я был бы тем человеком, которому она сказала бы об этом в последнюю очередь.

— Я считаю, она хочет отделаться от Штиннеса. По-моему, это она направила его в Мексику, чтобы он не мешал ей. Это та же картина, как если подразделение принимает новый руководитель. Он старается освободиться от прежней верхушки и выбросить в корзину их планы.

— Возможно.

Я снова взглянул на рабочих. Мне всегда казалось, что старые дома построены покрепче новых. Но этот оказался таким же хлипким, как и новые дома, которые алчные предприниматели клепают один за другим.

— Ты знаешь, какая она. Фионе не больно-то нужна конкуренция со стороны Штиннеса. Но вот что она сделает?..

— Я много размышлял о том, на что может пойти Фиона, — сказал я. — И думаю, ты прав, когда считаешь, что она захочет освободиться от Штиннеса. Возможно, она хочет отделаться от него раз и навсегда. — Вернер поднял глаза к потолку и ждал, чем я закончу. — Отделаться, дав нам завербовать его.

Вернер закрыл глаза и взялся за кончик носа большим и указательным пальцами.

— Как-то заумно, Берни, — наконец выдавил из себя Вернер. — Она же приезжала в Англию, чтобы отвадить тебя от Штиннеса. Ты же сам говорил мне. — На протяжении этих фраз он так и не открыл глаз.

— В этом, возможно, самая умная часть задуманного. Она сказала мне, чтобы я не трогал Штиннеса, и знала при этом, что в случае со мной это не возымеет никакого эффекта.

— А угрозы похитить детей?

— Там не было угрозы похитить детей, я еще раз перебрал в памяти нашу беседу. Она просто предлагала оставить все как есть на целый год.

Вернер открыл глаза и уставился на меня.

— В обмен на то, чтобы Штиннеса оставили в покое?

— О'кей. Но такие действия, Вернер, не характерны для Фионы. Она человек, который любит сделки, а не примитивные запреты. Она должна была бы сказать, что следовало бы сделать мне и что в ответ будет делать она. Мне кажется, она хочет, чтобы мы завербовали Штиннеса. Мне думается, она хочет отделаться от него насовсем. Если бы она действительно хотела помешать нашим попыткам завербовать его, то могла бы отослать его в такую точку, где мы до него не достали бы.

— А убийство этого парня, Маккензи, — как оно укладывается в твою теорию?

— При ней все время был свидетель — та черная женщина — и кто-то еще. Поэтому она и говорила загадками. Она не хотела видеться со мной наедине, чтобы не давать им почвы для подозрений, будто она обманывает их. Я думаю, убийство Маккензи было осуществлено кем-то еще, из «группы поддержки». С ней наверняка была такая группа, ты же знаешь, как они работают.

Некоторое время Вернер сидел неподвижно, занятый своими мыслями.

— Жестокая она женщина, Берни.

— Еще какая, — согласился я.

Вернер, поколебавшись, спросил меня:

— Ты все еще любишь ее?

— Нет, не люблю.

— Как бы ты это ни называл, что-то мешает тебе воспринимать ее объективно. В решающий момент это «что-то» помешает тебе поступить так, как нужно. Может, это и не будет иметь большого значения — если ты не вобьешь себе в голову, что она испытывает к тебе те же чувства. Фиона безжалостна, Берни. Она полностью предана КГБ и сделает для него все, что от нее потребуют. Протри глаза, она без колебаний ликвидировала Маккензи и, если потребуется, и тебя пустит в расход.

— Вернер, ты неизлечимый романтик, — отреагировал я на его проповедь, стремясь свести все к шутке, но меня удивила та страсть, с которой он излагал свои мысли.

Высказав все, что он думает о Фионе, Вернер словно расстроился. Мы оба посидели молча, наблюдая, как пассажиры поезда разглядывают в окна проплывающие мимо незнакомые места. Дождь все продолжался.

— А этот Генри Типтри, — наконец нарушил молчание Вернер, — чего ему надо?

— Ему, видите ли, не нравятся супершикарные отели вроде «Штайгенбергера» с бассейном, обслуживанием в номерах, диско, умопомрачительными блюдами, а захотелось ему истинного Берлина. Захотелось пожить в простецком отеле Лизл.

— Треп, — заключил Вернер.

— Он пытался споить меня как-то вечером. Видно, рассчитывал, что я начну изливать ему свою душу. А почему ты считаешь это трепом? Мне у Лизл нравится, тебе тоже.

Вернер даже отвечать не стал. Оба мы знали, что Генри Типтри не нам чета и у нас с ним нет ничего общего во вкусах, начиная от музыки и еды и кончая машинами и женщинами.

— Он просто шпионит

— Не говори глупостей, Вернер. — Я засмеялся. Веселого тут было мало. Мне стало весело оттого, что я сижу с Вернером за столом — вот он, напротив, целый и невредимый. — Послушать тебя, так Фрэнк Харрингтон вообще правит миром. Фрэнк только резидент берлинской точки. У него сейчас один интерес: чтобы в берлинской резидентуре ничего не случилось, пока он не выйдет в отставку. И он не дрессирует своих шпионов, чтобы те носились за мной по всему свету — от Мексики до отеля тети Лизл, — спаивали меня и ждали, какие секреты я им выложу.

— Вечно ты хочешь представить сказанное мной в смешном свете.

— Фрэнку нет дела до тебя, нет ему дела и до меня.

— А кто он такой, этот Генри Типтри?

— Воспитанник школы изящных манер Форин Офиса, — сообщил я. — Пишет один из тех докладов о наращивании советской военной мощи. Ты знаешь такие бумаги. Политические намерения, экономические последствия…

— Ты в такую работу не веришь.

— Да нет, верю, почему я не должен верить? Наша контора по крышу завалена такими докладами. Целые леса спиливаются, чтобы сделать бумагу для этой писанины. Мне иногда кажется, Форин Офис только и делает, что стряпает такие вещи. А ты знаешь, Вернер, что в четырнадцатом году в Форин Офисе работало сто семьдесят шесть человек в Лондоне и четыреста пятьдесят — за границей? Теперь, когда мы лишились империи, им стало необходимо держать в общей сложности четырнадцать тысяч сотрудников. Чего ж тут удивляться, что Генри Типтри слоняется по миру в поисках занятия себе?

— Не нравится он мне, — сказал Вернер. — Вот увидишь, мы еще натерпимся от него.

— Надо мне спросить о нем у Фрэнка, что он за человек, — предложил я. — Мне нужно помириться с Фрэнком. Он может помочь мне, чтобы Лондон не ходил за мной по пятам.

Я старался придать своему голосу нейтральное звучание, хотя в действительности я побаивался действий своего ведомства в случае, если я буду возникать с чем-нибудь. И я далеко не был уверен, что Фрэнк способен помочь мне — или что захочет помочь.

— Ты поедешь обратно в Берлин? Мне пришлось, конечно, оставить машину на Востоке. Позвоню Зене и скажу, что буду к ужину. Ты будешь свободен, если я приглашу тебя на ужин?

— Зена не захочет делить тебя со мной, Вернер.

Фрэнк Харрингтон все-таки займет мою сторону. Он всегда помогал мне в прошлом. У нас с ним отношения, как у отца с сыном. Ну и ругались порой, как бывает у отца с сыном. Но Фрэнк поможет. Во всем нашем ведомстве это был единственный человек, на которого я мог положиться.

— Не говори глупостей. Поужинаем втроем, — возразил мне Вернер. — Зена любит гостей.

— Я особенно не беру в голову этого Типтри, — продолжил я затронутую тему. Конечно же, это была неправда. Типтри не выходил у меня из головы. У меня не выходили из головы все эти хитросплетения, в центре которых я оказался. А сказать, что я не обращаю внимания на Типтри, — все равно что сказать Вернеру: я боюсь. Вернер напряженно вглядывался в меня. Полагаю, он беспокоился за меня. Я улыбнулся ему и добавил: — С Типтри достаточно побыть десяток минут, чтобы понять, какой это дилетант.

Но действительно ли Типтри был таким дилетантом и простачком? — спросил я себя. Или он настолько умен, что знает, как надо подать себя?

— Это очень опасный дилетант, — подчеркнуто произнес Вернер.

Глава 17

Зена Фолькман, когда на нее находило настроение сыграть роль радушной хозяйки, была само очарование. В этот вечер она приветствовала нас, одетая в серые брюки в обтяжку и в тон им блузку. Поверх этого строгого одеяния на ней был шелковый жакет без рукавов, расцвеченный в полоску всеми цветами радуги. Она сделала высокую прическу сложной укладки, которая несомненно потребовала долгого пребывания в дамском салоне. Зена положила тени на глаза и подчеркнула макияжем скулы. Выглядела она очень милой, но не как жена, ждущая мужа на ужин, а скорее как подружка, за которой должны заехать и повезти в дорогой ночной ресторан. Я завез Вернера на квартиру в берлинский район Далем, готовый забыть о сделанном мне приглашении. Но Зена заявила, что готовила ужин на троих, и вполне искренне настаивала на моем присутствии, и делала это довольно громко, чтобы Вернер слышал и гордился ее теплым гостеприимством.

Она обняла его за предплечья и аккуратно поцеловала — чтобы не стереть помаду и макияж, потом поправила ему галстук и стряхнула пыль с пиджака. Зена хорошо знала, как надо обходиться с Вернером. Она вообще была экспертом в том, что касалось обхождения с мужчинами. Я думаю, она знала бы, как обойтись и со мной, если бы у нее лежала душа к этому, но, к счастью, я не играл никакой роли в ее планах на будущее.

Зена спрашивала совета Вернера по вещам для нее маловажным, просила его о помощи всякий раз, когда можно было сыграть беспомощную женщину. Она звала его на кухню, чтобы он открыл консервную банку или достал из духовки горячий противень. Вернер был единственным человеком, который мог открыть бутылку вина и профильтровать его. Вернер приглашался на кухню, когда надо было взглянуть на пиццу или понюхать жареного цыпленка и объявить о его готовности. Поскольку же вся еда поступала практически готовой, приготовленной Паулем Бокузе из магазина «КДВ», в котором имелся, возможно, самый большой выбор продуктов в мире, то все предосторожности Зены казались несколько преувеличенными. Но Вернер таял от счастья, когда к нему обращались в таких случаях.

Если бы я прочел все книги по психологии, которые стояли у Вернера на полках, то, возможно, стал бы подумывать, что отношение к Зене является воплощением его желания иметь дочь или отражением его детских сомнений насчет невинности его матери. А пока я только понимал, что Вернеру нравилось играть роль покровителя слабого существа и Зена предоставляла ему такую возможность. Впрочем, я был абсолютно убежден в том, что Зена тоже не читала этих книг.

Но для того чтобы быть умным, не обязательно читать книги. Зена была умна умом уличного мальчишки, без билета пробирающегося под своды цирка шапито. Конечно, Зена могла и меня кое-чему научить — что она и сделала в этот вечер. Их квартира служила интересным показателем их отношений. Вернер, вопреки постоянным заявлениям о предстоящем банкротстве, всегда позволял себе помусорить

Мы сидели за обеденным столом, приканчивая главное блюдо — цыпленка, фаршированного трюфелями и экзотической зеленью. Зена похвалила Вернера за чудесное вино, которое он выбрал, а он спросил ее, что она делала в его отсутствие.

— Единственное достойное упоминания, — сообщила Зена, — это поход в оперу. — Зена повернула голову ко мне и пояснила: — Вернер не любит оперу. Водить Вернера в оперу — все равно что учить медведя танцевать.

— Ты не одна ходила? — уточнил Вернер.

— Об этом я и хотела тебе сказать. Позвонил Эрих Штиннес. Я не стала говорить ему, что тебя нет в городе, Вернер. Я не хотела, чтобы он знал о твоей поездке. Ты же не любишь, чтобы говорили другим о твоих поездках.

— Эрих Штиннес? — удивился Вернер.

— Да, он позвонил. Ты же знаешь, какой он. Да, и он сказал, что у него есть два билета в оперу — один для тебя, Вернер, и один для меня. Я подумала: как это любезно с его стороны. Он сказал, что это в благодарность за те ужины, которые мы устраивали ему.

— Не так уж их было и много, — угрюмо произнес Вернер.

— Он говорил со мной так любезно, дорогой. Ну и я сказала ему, что ты будешь поздно, но я с удовольствием схожу.

Я посмотрел на Вернера, он посмотрел на меня. В другой ситуации такой обмен взглядами — у людей, занятых другого рода работой, — мог означать молчаливый комментарий к вопросу о супружеской верности. Но наши с Вернером мысли шли в совсем другом направлении. На лице Вернера отразилась тревога, не был ли вызван звонок Штиннеса тем, что тот знал о его отсутствии, и не следили ли за Вернером во время его поездки в Восточный сектор Берлина. Зена посмотрела на одного из нас, потом на другого.

— В чем дело? — спросила она.

— Да, опера, — задумчиво произнес Вернер.

Он начал перебирать в мыслях свои передвижения, начиная Берлином и кончая загородом, попробовал вспомнить, не было ли назойливых огней фар темными вечерами, теней у дверей, людей на улицах, не совершил ли он одной из тысяч возможных ошибок, жертвой которых становятся даже самые лучшие агенты.

— Он прислал машину, — сообщила далее Зена. — Я стала нервничать, ожидая эту машину. Вдруг, думаю, у наших дверей остановится машина с русским солдатом за рулем или при флажке с серпом и молотом впереди. — И Зена рассмеялась.

— И ты ездила в Восточный Берлин?

— Мы слушали «Волшебную флейту» Моцарта, дорогой. В «Комише опер». Такой симпатичный уютный театр, ты там никогда не был? Очень много народу с Запада ходят туда по вечерам. Я видела там британских офицеров в парадных мундирах, было много дам в вечерних нарядах. Я чувствовала себя не совсем одетой на их фоне. Надо сходить туда вместе, Вернер, там очень мило.

— Учти, Штиннес женат, — просветил ее Вернер.

— Вот еще блюститель нравов! Я знаю, Вернер, что он женат. Мы оба слышали, как он этак пространно говорил о своем неудавшемся браке, так что я все помню.

— Все-таки странная выходка с его стороны, тебе так не кажется? — спросил ее Вернер.

— Вернер, дорогой, как ты можешь такое говорить! Ты помнишь, как много я говорила о том, что люблю оперу. Эрих и тебя спросил, любишь ли ты оперу, и ты ответил, что да.

— Возможно, я не слышал, о чем меня спрашивали, — проворчал Вернер.

— Еще бы тебе слышать! Ты же почти спал, мне пришлось толкать тебя ногой под столом.

— Со Штиннесом тебе следует быть очень осторожной, — поучал ее Вернер. Он улыбнулся, как бы показывая, что не сердится на нее. — Он не такой джентльмен, каким любит изображать себя. Он из КГБ, Зена, а все эти «чекисты» — опасный народ.

— Сегодня у меня яблочный струдель, а потом будем есть шоколад от Ленотра, из «КДВ», он вам обоим нравится. Ты как, обойдешься без струделя, Вернер? А ты, Бернард?

— Я буду все.

— Подать к струделю взбитые сливки, а? А кофе сразу подавать? — продолжала спрашивать Зена.

— Не успею я подумать о чем-то, как ты тут же это предлагаешь, — ответил я.

— Штиннес играет в опасную игру, — объяснял Зене Вернер. — Никто не знает, что у него на самом деле в голове. А представь, что он взял бы тебя там в заложницы?

Зена состроила гримасу и произнесла:

— Все обещания да обещания.

— Я не шучу, — продолжал Вернер свое, — это вполне возможно.

— С Эрихом я справлюсь, — ответила ему Зена. — Я понимаю Эриха Штиннеса лучше вас, мужчин. Если вы хотите понять такого мужчину, лучше спросите женщину.

— Я его вполне понимаю, — возразил Вернер. Вслед за Зеной он сходил на кухню за струделем и помолоть кофе. Мне он спокойно добавил: — Боюсь, что я его еще как понимаю.

Зазвонил телефон. Трубку взял Вернер. Ответил он с явным неудовольствием, что было нехарактерно для всегда дружелюбного Вернера:

— Да, он здесь, Фрэнк.

Фрэнк Харрингтон. Из всего населения Берлина я знал лишь одного человека, которого Вернер по-настоящему не любил, и этим человеком был шеф нашей берлинской резидентуры. Этот факт не обещал Вернеру хорошего будущего в нашей конторе. Я надеялся, что, к счастью для Вернера, Фрэнк скоро выйдет в отставку.

Я взял трубку.

— Привет, Фрэнк, это я, Бернард.

— Я тебя обыскался везде, Бернард. Почему ты не позвонил нам и не оставил мне своего контактного телефона, когда приехал в город?

— Я у Лизл, — спокойно ответил я. — Я всегда у Лизл.

— Ты не всегда у Лизл, — сердитым голосом произнес Фрэнк. — И сейчас ты не у Лизл, и целых две ночи

— Два дня меня не было в Берлине, — сообщил я. — Ты же не настаиваешь, чтобы я звонил тебе каждую ночь, в какой бы части мира я ни был? Даже мать от меня не требует этого, Фрэнк.

— Дики сказал, что ты выехал из Лондона, даже не поставив его в известность, куда направляешься.

— Это Дики так сказал?

— Да! — выкрикнул в трубку Фрэнк. — Это Дики так сказал.

— У Дики отвратительная память, Фрэнк. В прошлом году он прошел курсы по развитию навыков запоминания, заочно, ты наверняка видел рекламу в газетах. Но как будто результатов это не принесло.

— Я не в настроении шутить сейчас, — отрезал Фрэнк. — Ты мне срочно нужен здесь, в офисе. Приходи завтра, в десять утра. Смотри, чтобы никаких у меня…

— Я так или иначе собирался связаться с тобой, Фрэнк.

— Завтра утром в моем кабинете, в десять часов, никаких перекладываний, — повторил Фрэнк. — И не пей всю ночь в баре у Лизл, понял?

— Да, я понял, Фрэнк. Большой привет жене, — сказал я и повесил трубку.

Вернер взглянул на меня.

— Фрэнк читает «отчет о беспорядках», — пояснил я. — Говорит, чтобы я не напивался в баре у Лизл. Создается впечатление, что он переговорил с этим малым — Генри Типтри.

— Говорят же тебе, что он шпионит за тобой, — произнес Вернер таким тоном, словно он устал мне это говорить. — Когда же ты начнешь верить моим словам!

Появилась Зена с подносом, на котором находился мой кусок яблочного струделя, взбитые сливки, кофе и маленькая тарелочка шоколада-ассорти.

— Кто это звонил? — поинтересовалась Зена.

— Фрэнк Харрингтон, — удовлетворил ее любознательность Вернер. — Он искал Берни.

Зена кивнула и стала подавать сладкое. Закончив это занятие, она оторвала взгляд от стола и произнесла:

— Эриху предлагают за переход четверть миллиона долларов.

— Что-о? — спросил Вернер, словно пораженный громом.

— Что слышал, дорогой. Лондон предлагает Эриху Штиннесу за переход четверть миллиона долларов.

Она прекрасно понимала, какую бомбу взорвала сейчас. Я сразу подумал, что именно ради этой новости она и уговаривала меня остаться на ужин.

— Странно, — промолвил наконец Вернер. — Ты что-нибудь об этом слышал, Берни?

Но Зена не дала мне ни малейшего шанса нейтрализовать последствия произведенного взрыва. Она тут же выпалила:

— Это примерная сумма, которая включает в себя машину и прочие расходы. Но она не подлежит налогообложению и не включает в себя дом — с двумя спальнями, — который ему обещают. Распоряжаться своей судьбой он собирается в одиночку. Жену он не хочет брать с собой. Даже говорить ей не будет. Он боится, что она продаст его. Они уже не живут друг с другом, ругаются все время.

— Четверть миллиона долларов! — не мог успокоиться Вернер. — Это же… Это около семисот тысяч марок! Нет, я в это не верю.

Зена поставила передо мной струдель и взбитые сливки.

— Ты сливки в кофе положишь, Вернер? — Она налила чашку кофе и протянула ее мужу. — Верите вы, не верите — но это так. Такое он получил предложение.

— Я об этом ничего не слышал, Зена, — подал голос и я. — Я вроде как занимаюсь этим делом, но и слыхом не слыхивал про такую кругленькую сумму. Если бы Лондон собирался предложить ему эту четверть миллиона долларов, то они информировали бы меня, как ты думаешь?

Это, собственно, был риторический вопрос, но Зена ответила и на него:

— Нет, мой дорогой Бернард, я больше чем уверена, что они тебе не сказали бы.

— Почему же? — удивился я.

— Напряги воображение. Ты старший сотрудник Центра, может быть, более важный, чем такой человек, как Штиннес.

— Гораздо более важный, — проговорил я с набитым ртом.

— Вот именно, — подчеркнула Зена. — Значит, если Эрих стоит Лондону четверть миллиона долларов, то ты будешь стоить Москве столько же.

Я не сразу сообразил, что она хочет сказать, а когда до меня дошло, я улыбнулся.

— Значит, ты хочешь сказать, что Лондон боится, как бы я не узнал, чего я стою, и не побежал в Москву назначать за себя эту цену?

— Конечно, — на полном серьезе ответила Зена.

Ей было двадцать два года, и мир являлся ей сейчас в такой же простоте, как и мне, когда я был в ее возрасте.

— Я заломил бы за себя побольше четверти миллиона долларов, чтобы скрасить перспективу провести в Москве все оставшиеся дни, — твердо произнес я.

— Ты только не уходи от ответа, — обратилась ко мне Зена. — Скажи, ты действительно думаешь, что Эрих проведет всю оставшуюся жизнь в Лондоне?

— Нашла что спрашивать, — бросил я.

Я покончил со своим куском струделя и перешел к кофе. Кофе Зена приготовила крепкий, она любила такой, но я добавил в свой сливок, Вернер — тоже.

Вернер потер лицо ладонями, взял свою чашку кофе и перешел в кресло. Он выглядел очень усталым.

— Ты понимаешь, о чем говорит Зена, Берни?

Взгляд его перебежал с меня на Зену, потом обратно. Ему хотелось, чтобы спор проходил мирно.

— Нет, — сказал я.

— Давай разовьем эту идею чисто теоретически, — предложил Вернер таким тоном, будто оправдывался. — Москве нужно будет выкачать из тебя как можно больше. Сколько это займет времени? Ну полгода. Максимум год.

— А после этого? Развивая эту идею чисто теоретически, что случится со мной после?

— Получишь новое удостоверение личности и прочие документы. Теперь, когда у КГБ есть целая новая фабрика по производству фальшивых документов, это возле аэропорта Шёнефельд, они могут делать бумаги, которые выдержат любую проверку. Немецкое мастерство, понимаешь ли! — Вернер слабо улыбнулся, чтобы его слова носили характер шутки.

— Немецкое мастерство, — повторил я.

Русские пользуются им с сорок пятого года. Они собрали вместе разрозненные остатки эсэсовского подразделения «Amt VI F» на берлинской Дельбрукштрассе и, используя находящуюся рядом бумажную фабрику, а также мастеров фальшивок, располагавшихся близ концлагеря Ораниенбург, развернули производство высококачественнейших фальшивок — от шведских паспортов до британских пятифунтовых купюр.

— Значит, все новые документы. Плюс неограниченное количество фальшивых бумажных денег. Какое счастье, Вернер.

Вернер посмотрел на меня из-под отяжелевших век.

— Те, кто переходит на сторону Москвы, всплывают потом в таких отдаленных местах, — сказал он. — Мы знали с тобой о некоторых жителях Кейптауна, Рима и — где был этот, последний-то? — где-то в Боливии, что ли? Они поменяли и имена, и фамилии, и род занятий…

— За четверть-то миллиона долларов? И провести остаток дней своих в Кейптауне, Риме или Боливии? — недовольным голосом произнес я.

— Зена не имела в виду, что ты пойдешь на это из-за четверти миллиона долларов, Берни.

— Нет? А что ты имела в виду, Зена? — обратился я

— У тебя нет оснований обижаться, — успокоила меня Зена. — Ты все слышал, что я говорила. Я сказала, что твое лондонское начальство будет бояться: а вдруг ты что-то такое сделаешь. Я же не сказала, что сама так думаю. Они и Вернеру не доверяют, и тебе не доверяют, и мне не доверяют.

— А про себя что ты можешь сказать? — полюбопытствовал я.

Зена притронулась к ожерелью, погладила воротник шелкового жакета и посмотрела в бесконечность, словно ее мысли были заняты более важными делами.

— Они не хотят, чтобы я была в контакте со Штиннесом. Я спрашивала об этом Дики Крайера. Он даже не удосужился ответить мне. А с полчаса назад я упомянула об этой идее тебе. Ты сразу переменил тему.

— Ты точно знаешь, что у Эриха Штиннеса только один ребенок? — спросил я Зену.

— Не совсем ребенок. У него сын восемнадцати лет. Может, ему уже девятнадцать. Ему не удалось в прошлом году поступить в Берлинский университет — несмотря на то, что он получил очень высокие оценки. У них там система, при которой предпочтение отдается детям рабочих от станка. Эриха это вывело из себя.

Я встал из-за стола и подошел к окну. Наступили сумерки. Квартира Вернера в фешенебельном пригороде Берлина Далеме выходила окнами на другой такой же дорогой жилой массив, а их разделял темный парк Грюневальд, протянувшийся на шесть километров. В теплый солнечный день через открытые окна можно было почувствовать, что такое знаменитый Berliner Luft[43], но сейчас уже совсем почти стемнело, а на стекла закрытых окон накрапывал дождь.

Провокационные замечания Зены достали-таки меня. Почему же наши не информировали меня насчет этих предложений Штиннесу? Мне ведь выпало не бумажки к делу приобщать в этой операции, а вербовать — а это самая сложная роль в операции. В обычной ситуации вербовщика посвящают во все детали. Интересно, а Дики знал об этой четверти миллиона долларов? Вывод я сделал почти моментально: должен знать. Ведь в его ведении все резидентуры СПС в Германии, и на финансовых документах должна быть его подпись. Эта четверть миллиона будет висеть на дебете отдела — до тех пор пока финансовые органы не отнесут их на центральный счет ведомства.

Система водостока с трудом справлялась с дождевой водой. По улицам текли ручьи, в них десятками лун отражались огни фонарей. Эта картина то и дело нарушалась, когда проезжал автомобиль. В любом из стоящих у обочины автомобилей могла сидеть группа слежки. В любом из окон дома напротив могла стоять камера с длиннофокусным объективом и микрофоны с параболическими отражателями. В какой-то момент разумная предосторожность превращается в клиническую паранойю. В какой-то момент проверенный сотрудник становится «представляющим определенный риск», а там попадает и в категорию «ограниченного допуска». Я задернул шторы на окне и повернулся к Зене.

— И здорово вывело из себя? — задал я ей уточняющий вопрос. — Не настолько, что он готов послать учиться сына в западногерманский университет?

— Спроси что-нибудь полегче, — ответила мне Зена. — С этим вопросом обратись к нему сам.

— Нам нужна любая помощь, — успокаивающим тоном произнес Вернер.

— Сын уехал жить к первой жене Штиннеса. Он уехал в Россию.

— Зена, ты на круг всех нас обошла, — вынужден был признать я. — Насчет первой жены — про это в нашем компьютере ничего нет.

Услышав мои слова, Зена не могла скрыть радости.

— У него только один ребенок. Первая его жена — русская. Развелись они давным-давно. Последний год сын жил со Штиннесом и его второй женой. Ему хотелось выучить немецкий. А сейчас он опять вернулся к своей матери в Москву. У нее есть родственник, который, возможно, сумеет устроить парня в Московский университет. Парень так мечтает учиться в университете.

— Тебе тоже на его месте захотелось бы в университет, — сказал я. — Выпускник школы, который не попадает в университет, вынужден идти рабочим или служащим на завод или в деревне. К тому же он подлежит призыву на военную службу, от которой студенты освобождены.

— У его матери есть связи в Москве. Она устроит его в университет.

— А Штиннес привязан к ребенку? — спросил я.

Я удивился, сколько же она сумела вытащить из неразговорчивого Эриха Штиннеса.

— Они часто ругаются, — ответила Зена. — Парень в таком возрасте, когда сыновья часто ругаются с отцами. Это естественно: птенцы подрастают и готовятся вылететь из гнезда.

— Значит, ты считаешь, что Штиннес пойдет к нам? — спросил на сей раз Вернер. Он по-прежнему двойственно относился к вербовке Штиннеса.

— Я не знаю, — ответила Зена. По ее тону и виду я заметил, что ее раздражает то, как мы допытываемся информации о Штиннесе. Она наверняка считала, что за такую информацию Лондон должен платить. — Он пока еще в раздумьях. Но если он и не решится, то не из-за жены или сына.

— И что же это будет за решающий фактор? — спросил я и взял кофейник. — Еще кому-нибудь кофе?

Вернер покачал головой, а Зена подвинула мне свою чашку, но моя обходительность не прибавила ей радости от того, что она даром выкладывает мне информацию.

— Ему сорок лет, — нехотя промолвила она, — возраст, в котором мужчины испытывают род кризиса, занимаются самооценкой.

— Разве? — усомнился я вслух.

— Разве мужчины в этом возрасте не спрашивают себя, чего они достигли, не задаются вопросом, ту ли работу выбрали? — задала вопрос Зена.

— И ту ли жену. И того ли сына, — добавил я.

Зена кисло улыбнулась в знак согласия.

— А у женщин в середине жизни не бывает такого кризиса? — поинтересовался Вернер.

— У них это бывает в двадцать девять, — с улыбкой ответила Зена.

— Я думаю, он решится, — заявил Вернер. — Я говорил уже Берни. Теперь я изменил свое мнение насчет Штиннеса. Думаю, что он перейдет к нам.

Однако не похоже было, что Вернера устраивает такая перспектива.

— Вы должны подыскать ему приличную работу, — снова вступила в разговор Зена. — Для такого человека, как Штиннес, это пенсионное пособие в двести пятьдесят тысяч немногим лучше, чем выделение участка на кладбище. Он с вашей помощью должен почувствовать, что приступает к чему-то важному, что он нужен.

— Да, — согласился я.

Такой психологический момент был немаловажен для нее и Вернера. И я вспомнил аналогичный пример с тем, как вербовали мою жену. Ей обещали звание полковника и интересную должность, работу с такими людьми, как Штиннес.

— А что мы можем ему предложить? Он же знает только свою полицейскую работу.

— Полицейскую?! — с насмешкой воскликнула Зена. — Это так вы называете свою работу? Вы вроде тех толстых копов, которые помогают старушкам переходить

— Ну хватит, — попытался урезонить ее Вернер, что делал весьма редко.

— Все вы одно и то же, — не унималась она. — Ты, Берни, Штиннес, Фрэнк Харрингтон, Дики Крайер — да все, кого я встречала. Вы детишки, играющие в ковбоев.

— Я сказал, прекрати, — снова попытался остановить ее Вернер.

Я подумал, что он рассердился на нее из-за того, что она взорвалась в моем присутствии, а не потому, что не слышал от нее этого раньше, и не один раз.

— Бах, бах! — изобразила Зена играющих в ковбоев детей.

— Четверть миллиона долларов, — задумчиво произнес Вернер. — Надо же, как он нужен Лондону!

— А я нашла кое-что в машине Штиннеса, — похвасталась Зена.

— Что ты там нашла? — спросил первым Вернер.

— Сейчас покажу.

Она прошла к застекленному шкафу, в котором Вернер обычно держал сделанную им масштабную модель летающей лодки «Дорнье DO-X». Теперь эта модель перебралась, как и прочие авиамодели Вернера, в подвал, а в шкафу Зена устроила целую экспозицию фарфоровых зверюшек. Она достала из-за статуэток коричневый конверт.

— Вот, взгляните.

Зена стала доставать из конверта исписанные листки и передавать их через стол. Я взял один, а другой передал Вернеру, сидевшему на софе.

Всего в конверте было пять листков дешевой серой бумаги. Обе стороны каждого были исписаны на машинке через один интервал. Это были копии, сделанные на копировальном устройстве, где применяется текст-трафарет. На Западе такие редко увидишь, а на Востоке они еще широко применяются. Я внимательно рассматривал написанное, держа листки поближе к свету, так как некоторые буквы вышли неразборчиво на плохой бумаге и читать было трудно, но такого рода секретные бумаги русских были мне не в новинку, так что я мог догадываться насчет неразборчивых частей текста.

— О чем это? — спросила Зена. — Я не умею читать по-русски. Это секретно?

— А где ты это взяла? — решил я уточнить.

— В машине Штиннеса. Я сидела сзади и прощупала карманы, которых полно в старых машинах. Обнаружила там старые карандаши, женские шпильки и эти бумаги.

— И взяла их?

Вернер замер в ожидании ее ответа.

— Положила их в сумочку. Никто меня не видел — если это волнует тебя. Это означает «секретно»? — снова спросила она и показала рукой на большой красный штемпель, нанесенный на копии резиновой печатью.

— Да, секретно, — ответил я. — Но тут нет ничего такого, из-за чего можно звонить в Белый дом и поднимать с постели американского президента.

— А что это?

— Сверху вот тут написано «Группа советских войск в Германии», это официальное название для всех русских войск здесь. Потом ссылка на номер. Вторая строка — название документа: «Дополнительные инструкции по контрразведывательной деятельности органов государственной безопасности». Затем длинная преамбула, характерная для такого рода документов. В ней, значит, говорится: Коммунистическая партия Советского Союза ведет советский народ по пути строительства коммунизма… Партия — руководитель вооруженных сил и органов государственной безопасности…

— О чем это? — нетерпеливо спросила Зена.

— До дела доходит внизу. Здесь нумерованные разделы, заглавие: «Инструкция начальникам подразделений КГБ о взаимоотношениях с командованием армейских частей, которым они приданы». Тут про твердость, деликатность, товарищество… В общем, всякая дребедень, про которую любят говорить с трибун правительственные чиновники во всех странах. Потом еще несколько разделов под заголовком «Обязанности особых отделов». Здесь офицерам КГБ сообщают о методах работы империалистических разведок по добыванию русских секретов.

— А что это за методы? — полюбопытствовала Зена.

— В двух разделах описаны случаи с людьми, изобличенными в шпионаже. Один работал на заводе, а другого поймали в районе пусковой ракетной установки. Ни один из примеров не относится к тому, что обычно называют шпионажем. Один вроде бы зашел с собакой в запретную зону, а другой фотографировал в запрещенном месте.

— Ты хочешь сказать, что бумаги, которые я принесла — это макулатура? Не верю я тебе.

— Тогда спроси Вернера. Твой муж знает русский лучше меня.

— Берни все отлично перевел, — вступился за меня Вернер.

— Значит, ты тоже считаешь, что это мусор.

Разочарование повлекло за собой раздражение. Вернер посмотрел на меня, как бы спрашивая, насколько далеко ему можно зайти в объяснениях. Уверенный, что он все равно расскажет ей, я пояснил:

— Это регулярно издаваемый документ, такие издаются каждый месяц. Экземпляры расходятся по командирам подразделений КГБ в Германской Демократической Республике. Вот посмотри на номер экземпляра: пятнадцатый. Пятнадцатый из примерно сотни. Документ секретный, и в Лондоне с удовольствием получали бы эти копии, если б могли достать. Сомневаюсь, что в наших досье есть их полная коллекция, хотя у ЦРУ, может, и есть. Американцы любят комплектность — полное собрание Шекспира, полный мейсенский сервиз, полный набор объективов к фотоаппарату «Олимпус». Гаражи у них завалены полными комплектами «Нэшнл джиографик» за четверть века.

— Ну и? — не терпелось Зене услышать мои выводы.

— Это секретно, но неинтересно.

— Тебе. Тебе неинтересно, вот что ты хочешь сказать.

— Это не интересно никому, кроме архивистов.

Вернер встал с софы. Софа была очень низкой, и встать с нее было делом нелегким. Я заметил, что Зена никогда на нее не садилась, а забиралась с ногами.

— Я нашла это в машине. Я подумала, что штамп означает «секретно».

— Тебе нужно было оставить это на своем месте, — сказал ей Вернер. — Представь себе, что могло произойти, если бы на пропускном пункте им вздумалось обыскать машину.

— Ничего не случилось бы. Что это, моя, что ли, машина была. Это же казенная, верно?

— Очень им нужно разбираться в таких тонкостях, — продолжал объяснять ей Вернер. — Если бы пограничники нашли в машине эти документы, то они арестовали бы и тебя, и водителя.

— Ой, ты этого не пережил бы, — съязвила Зена.

Вернер бросил бумаги на стол.

— Это безрассудство, Зена. Оставь такие вещи тем, кто за риск получает деньги.

— Это таким, как ты и Берни, ты хочешь сказать?

— Берни никогда не стал бы провозить через контрольный пункт такие бумаги, — растолковывал ей Вернер. — И я тоже. И никто другой, соображающий, какие это может иметь последствия.

Зена ожидала безоговорочных похвал — и теперь накуксилась как ребенок и покусывала губы.

— Если бы даже ничего не сделали тебе, — с ударением на последнем слове произнес я, — то подумай, что случилось бы со Штиннесом, когда они увидели бы, какие бумаги он перевозит в Западный Берлин. Из такой ситуации даже офицеру КГБ не выпутаться.

Зена равнодушно взглянула на меня. Следующую фразу она произнесла безо всяких эмоций. У меня создалось впечатление, что она была заранее просчитана.

— Я по нему не заплакала бы, — сказала она.

Откуда такая

— Берни, тебе нужны эти бумажки? — спросил он, взяв в руки листки.

— Нет, не нужны.

Мало сказать, что не нужны. Мне Зена уже надоела своими выходками. Она не понимала, с какой опасностью играла, и не хотела понимать.

Вернер направился в свой кабинет. Только когда он там оказался, Зена поняла, зачем он туда пошел. Но в этот момент раздалось гудение машинки, начавшей измельчать документы.

— Зачем?! — сердито воскликнула Зена. — Это ценные документы, это мои бумаги!

— Это не твои, — остановил я ее. — Ты их украла.

Пришел Вернер и сказал:

— Это к лучшему, что их не стало. Что бы он с ними ни сделал, это привело бы к неприятностям для кого-нибудь. Если Штиннес будет подозревать, что это ты украла их, то подумает, будто это мы подтолкнули тебя на кражу. И этого может вполне хватить для того, чтобы он отыграл назад и вышел из игры.

— Мы могли бы продать их Лондону, — упорствовала Зена.

— Лондону не захочется иметь дело с бумагами, которые попали в руки столь случайно, — начал я объяснять Зене. — Там будут ломать головы, подлинные они или специально подготовленные, чтобы провести их. Потом последует масса вопросов насчет тебя и Штиннеса, а нам не хочется, чтобы лондонские кабинетчики лишний раз совали нос в нашу работу. Это сильно затруднит ее.

— Ну, можно было бы продать их Фрэнку Харрингтону, — сказала Зена, но теперь ее голос не звучал столь же безапелляционно, как перед этим.

— Фрэнка Харрингтона я хочу держать подальше от этого дела, — продолжал я объяснять. — Если Штиннес действительно настроен серьезно, то мы сделаем вербовку в Мексике, потому что в ином случае Фрэнк захочет возглавить это дело и приписать все заслуги себе.

— Фрэнк слишком ленив, — заметила Зена.

— Но не в таких случаях, — возразил я. — Думаю, что Фрэнк уже почувствовал масштаб интереса Лондона к этой операции. Думаю, ему захочется подключиться к ней. Это будет красивым пером в его шляпу перед увольнением в отставку.

— Мехико так далеко от Лондона, — дополнил меня Вернер. — Меньше вероятность того, что Центр будет дышать тебе в спину. Я знаю, как ты любишь работать, Берни.

Я улыбнулся, но ничего не ответил. Вернер был прав: я хотел, чтобы Центр как можно меньше влезал в это дело. Я сейчас чувствовал себя как мышь в лабиринте: при каждом новом повороте передо мной оказывалась снова глухая стена. Иметь дело с КГБ нелегко, но теперь приходилось бороться еще и со своим Центром, а тут еще и Фиона назадавала загадок. И неизвестно еще, что меня ждет на выходе из лабиринта. Может быть, такая же западня, в которую я завел Маккензи?

— И все-таки я считаю, что мы должны были Фрэнку продать эти бумаги, — упорствовала Зена.

— Это могло бы оказаться опасным, — сказал Вернер. — И потом, дорогая Зена, мы ведь не можем быть абсолютно уверены, что Штиннес оставил эти бумаги ненарочно. Может, он специально положил их туда, чтобы ты нашла их. А если так, то мне очень не хотелось бы, чтобы эти документы попали к Фрэнку из твоих рук.

Зена улыбнулась. Она не верила, что Штиннес положил эти бумаги специально, чтобы провести ее. Зена вообще не могла поверить, что какой-то мужчина способен провести ее. Возможно, ложное чувство своей полной безопасности, порожденное жизнью с Вернером, усыпило ее.

Глава 18

Я знал Фрэнка Харрингтона всю жизнь. Всю жизнь не его, конечно, а мою. Так что, когда заехавший за мной к Лизл автомобиль повез меня не в здание СИС на Олимпийском стадионе, а домой к Фрэнку Харрингтону, я нисколько не удивился. Ибо, когда Фрэнк говорил «офис», он имел в виду стадион, построенный Гитлером к Играм 1936 года. Если же он говорил «мой офис», то подразумевал комнату в большом особняке недалеко от грюневальдского парка, которую он использовал в качестве кабинета. Этот особняк всегда был в распоряжении берлинского резидента, и Фрэнк занимал его на протяжении двух долгих сроков командировки. Дом был замечательный, его построил родственник банкира Бляйхродера, который в свое время предоставил Бисмарку необходимый кредит для ведения франкопрусской войны. Дом окружал большой сад, настолько густой, что в нем можно было представить, будто находишься далеко за городом.

В кабинет Фрэнка меня проводил Тэррент, крепкий пожилой мужчина, находившийся у него в услужении с войны. Фрэнк сидел за столом, на котором показушно лежали важные с виду бумаги. Он посмотрел на меня из-под бровей, как командир смотрит на проштрафившегося рекрута.

На Фрэнке была темно-серая тройка, накрахмаленная белая сорочка и туго завязанный галстук Итонского колледжа. Он не только своим поведением и внешностью поддерживал образ «армейского полковника», ему соответствовал и кабинет Фрэнка. Здесь стояла ротанговая мебель и обитая кожей скамья — такая старая, что местами кожа повытерлась до белизны, — военный походный сундук из камфарного дерева, а на нем красовалась старинная пишущая машинка, место которой было в музее. За спиной Фрэнка на стене висел «официальный» портрет королевы. Мне все это показалось декорациями для пьесы о последних днях британского господства в Индии. Впечатление, будто ты находишься в армейском бунгало в Индии, усиливалось тем, что дневной свет проникал в кабинет Фрэнка тонкими полосками, так как металлические жалюзи на окнах были опущены, чтобы противник не мог подслушивать разговоры посредством высокочувствительных микрофонов, воспринимающих вибрацию оконных стекол, полоски же щадящего берлинского солнца на ковре можно было вполне принять за безжалостное пенджабское.

— Господи, Бернард, — вместо приветствия обратился ко мне Фрэнк, — любишь ты иногда испытать мое терпение.

— Я, Фрэнк? Я не хотел, мне очень жаль.

— Какого дьявола ты делал в Люнебурге?

— Был на встрече.

— С агентом?

— Ты же знаешь, зачем спрашивать, Фрэнк?

— Сейчас в Лондоне большой переполох. Убили одного из ваших ребят.

— Кого?

— Маккензи, стажера. Он помогал тебе иногда, насколько я знаю.

— Я знал его.

— Что тебе известно о его смерти?

— Только то, что услышал только что от тебя.

— И ничего больше?

— Это официальное снятие сведений?

— Конечно нет, Бернард. Но если у тебя есть какая-то информация, то сейчас неподходящий момент скрывать ее.

— А если бы был подходящий, то ты сказал бы мне, Фрэнк?

— Я хочу помочь тебе, Бернард. Когда ты вернешься в Лондон, тебя ждет там более пристрастный разговор.

— И что же?

— Тебя не волнует смерть этого бедного парня?

— Волнует. И еще как. Что я должен делать, чтобы убедить

— Не надо меня ни в чем убеждать, Бернард. Просто я все время болею за тебя. С тех пор как умер твой отец, я чувствую себя вторым отцом тебе. И я всегда надеялся, что ты придешь ко мне со своими бедами, как если бы пришел к родному отцу.

Неужели об этом Фрэнку так хотелось поговорить со мной? Я никак не мог решиться, но потом все-таки надумал слегка оглушить Фрэнка.

— А Генри Типтри — не из твоих людей, Фрэнк? — спросил я как бы между прочим.

— Типтри? Этот малый, который остановился у фрау Хенних?

Он машинально потрогал усы. Фрэнк был по существу единственным из моих знакомых, кто называл Лизл «фрау Хенних».

— Да, тот самый.

Вопрос для Фрэнка оказался неожиданным. Для того чтобы выиграть время, Фрэнк полез в ящик стола и достал оттуда пачку трубочного табака, стал медленно разрывать упаковку, понюхал, хорошо ли сохранился табак.

— Типтри что говорил о себе — чем он тут занимается?

— Чего только не говорил… Но я подумал, что он из службы внутренней безопасности.

Фрэнк несколько занервничал. Он набил трубку, сделав это весьма неряшливо и просыпав много табаку на всегда такой опрятный стол.

— Ты прав, Бернард. Рад, что ты просек его. Я хотел было намекнуть тебе, но из Лондона мне сообщили о нем только для моего сведения. ГД запретил говорить о нем кому бы то ни было, но теперь, когда ты сам догадался, я могу подтвердить это…

— Чего ему нужно, Фрэнк? Что у него за дела?

— Это молодой амбициозный дипломат, который хочет иметь кое-какой опыт в нашей с тобой области.

— А при чем тут служба внутренней безопасности?

— Это только на первый взгляд кажется странным. Просто таким людям отводят место именно там. Мы ведь с тобой не взяли бы его на оперативную работу, так, Бернард?

— И зачем эта служба прислала его сюда?

— Внутренняя безопасность никогда не говорит нам, простым смертным, что она делает и зачем, Бернард. Типтри, по-моему, считает, что все, что он мне говорит, подлежит доведению до твоего сведения.

— А почему это так важно?

— Скажу иначе. — Фрэнк через силу улыбнулся. — Все, что он говорит, подлежит доведению до всей берлинской резидентуры, до всех наших работников здесь.

— Этот сукин сын, он что — приставлен ко мне? — спросил я.

— Спокойно, Бернард. Никто не знает, что он здесь делает. Внутренняя безопасность живет по собственным законам, сам знаешь. Даже если он и сует нос в твои дела, удивляться нечему. Всех нас проверяют время от времени. А ты у нас…

— А у меня жена сбежала — ты это хотел сказать, Фрэнк?

— Я не это собирался сказать, но раз уж ты сам завел об этом, скажу, что это фактор, который служба внутренней безопасности обязана учитывать.

Я ничего на это не ответил. По крайней мере, мне удалось заставить Фрэнка перейти в оборону. Это лучше, чем подвергаться допросу насчет Маккензи. Теперь, когда он набил трубку, я дал ему не торопясь разжечь ее.

— Да, какое-то время ты будешь чувствовать затылком их дыхание, — наконец заговорил он. — Но это в конце концов пройдет. В нашей службе все-таки добрые нравы, Бернард, ты должен признать это. — Он сделал быструю затяжку. — Тебе известен хоть один случай, когда нашего сотрудника принесли бы в жертву?

— Не знаю ни одного, — ответил я, — по той причине, что такие дела держатся под большим секретом.

— Ну да, надо было бы еще через «Таймс» оповещать. — Фрэнк с улыбкой постарался парировать мою реплику, но я остался равнодушен к его шутке.

Фрэнк накрыл трубку спичечным коробком, чтобы усилить тягу. То ли он трубку не умел разжечь как следует, то ли нарочно давал ей пригаснуть между затяжками, чтобы за раскуриванием придумать ответ на самые неприятные вопросы.

— По делу Штиннеса мне, возможно, не понадобится посторонняя помощь, Фрэнк, — проговорил я, тщательно подбирая слова. — Возможно, местом действия будет не Берлин, а может быть, и не Германия.

Фрэнк понял смысл сказанного: на ведомственном языке это означало, что его посылают к черту. Это был род официального уведомления, что в этой операции обойдутся без него и без его помощи.

— Что ж, это твое дело, парень, — только и сказал Фрэнк. — Как у тебя, кстати, оно двигается?

— А ты знаешь, что Лондон предложил Штиннесу кругленькую сумму?

Лишь глаза Фрэнка среагировали на мой вопрос. Он оторвал их от трубки и поднял на меня.

— Нет. По крайней мере официально.

— Но слышал?

— ГД говорил мне, что ему могут заплатить. Старик всегда говорит мне, если такое происходит «на моей территории». Так, в порядке любезности.

— У ГД, вижу, есть к этому делу личный интерес?

— Ты прав. — Фрэнк хитро улыбнулся. — Вот поэтому многие наши коллеги и проявляют к нему такое повышенное внимание.

— Включая тебя, да?

— Видишь ли, с сэром Генри Кливмором я пришел на службу. Мы вместе проходили подготовку — хотя он и постарше меня — и сделались близкими друзьями. Но сэр Генри — генеральный директор, а я, бедный, всего лишь резидент в Берлине. И он, Бернард, не забывает об этом. Я тоже наверняка не забуду. — На языке Фрэнка это означало, что я крайне неуважителен к вопросам субординации. — Да. Так что если у сэра Генри появляется личный интерес к определенной операции, то и у меня тоже. Сэр Генри не дурак.

— Последнее время он, по моим наблюдениям, в неважной форме.

— Заболел? — спросил Фрэнк с таким удивлением, словно слышит об этом в первый раз.

— Не то что заболел. Когда я был у него в последний раз, он как-то бессвязно говорил.

— Ты хочешь сказать, что старик non compos mentis?

— Он совсем не в себе. Ты и сам наверняка это заметил, когда виделся с ним.

— Да, эксцентричен, — осторожно высказался Фрэнк.

— Давай не будем играть в слова, Фрэнк. Ведь речь идет об одном из самых сильных и влиятельных людей в Британии.

— ГД умственно и физически в прекрасном состоянии. Мне не хотелось бы, чтобы ты разделял с другими точку зрения, отличную от этой, — витиевато выразился Фрэнк. — Он просто сейчас в стрессовой ситуации. Конечно, придет свое время, и он уйдет. Но всем нам крайне не хотелось бы, чтобы это было сделано в ответ на просьбу правительства.

— А что, разве правительство требует его головы?

— Просто в кабинете есть люди, которые хотят видеть в кресле ГД другого человека.

— Ты имеешь в виду какого-то конкретного человека?

— Если они получат возможность, то посадят туда политика, — излагал Фрэнк. —

— А тебе понравилась бы эта работа?

— Мне?!

— Только не говори, что ты никогда об этом не думал.

— От берлинского резидента до ГД — это такая огромная дистанция.

— Всем известно, что ты приехал сюда навести порядок. Если бы ты сидел в Лондоне, то наверняка был бы замом у нашего старика.

— Возможно, — согласился Фрэнк.

— О таком варианте был разговор? — не отставал я.

— С разной степенью серьезности, — признался Фрэнк. — Но я настроился на отставку, Бернард. Не думаю, чтобы в мои годы я мог бы взвалить на себя ответственность управлять всей службой. Я сказал, что если старик действительно заболеет, то я могу побыть на капитанском мостике, пока не назначат постоянного человека. Это было бы вариантом спасения от прихода политического выдвиженца. Но заняться реорганизацией, которая необходима ведомству, я не смог бы.

— С этим делом мы здорово опоздали, — заметил я.

— Многие так считают, — согласился Фрэнк. — Но есть преобладающее мнение, что если выбирать из двух зол, то с пустым кабинетом ГД прожить можно, а без резидента в Берлине — нельзя.

— Кабинет ГД фактически пустует уже давно, — сказал я. — Потом, у ГД больная жена. У него же есть процветающий юридический бизнес. А так только время убиваем. Его присутствие теперь малозаметно.

— А какие слухи ходят насчет дальнейшего? — поинтересовался Фрэнк.

— Теперь, когда рухнула империя Брета Ранселера, он числится в претендентах.

Фрэнк извлек трубку изо рта и состроил гримасу.

— Брет никогда не станет ГД. Брет — американец. Это неприемлемо для правительства, для всей службы и для общественного мнения.

— Брет теперь британский подданный, уже несколько лет. По крайней мере, я так слышал.

— Бумага все стерпит. Но те люди, которые принимают решения, относятся к нему как к американцу. Он и есть американец и всегда будет им.

— Брету лучше этого не говорить.

— О, я не хочу сказать, что он не получит сэра. Теперь сэрами становятся актеры, комики и футболисты, почему бы не стать сэром и Брету? Ему этого так хочется. Он мечтает вернуться в свой городишко в Новой Англии[44] сэром Бретом Ранселером. А кому это надо, чтобы он ехал туда и хвастался, что он генеральный директор МИ-6[45]? Да никто этого не допустит.

— Ты немного жесток в отношении Брета, — заметил я Фрэнку. — Он же пришел сюда не ради сэра.

Я спросил себя, не объясняется ли эта внезапная неприязнь Фрэнка к Брету тем, что тот стал одним из претендентов на место ГД. Я не верил в заверения Фрэнка, будто он отказывается от претензий на место ГД. Если ему представится шанс, он будет рвать и метать, чтобы заполучить это кресло.

Фрэнк глубоко вздохнул и заговорил:

— На этой работе друзей нет, Бернард. Берлинская резидентура — это место, куда ссылают людей, от которых хотят отделаться. Это Сибирь нашего ведомства. Они посылают сюда человека, чтобы тот сделал невозможное, да еще при неподходящем подборе работников и слабом финансировании. Ты тут прыгаешь выше головы, а Лондон кидается в тебя дерьмом. Насчет этого у комитета политического планирования и руководства европейскими делами существует полное взаимопонимание. И все это происходит из-за ошибки, которую когда-то допустили в этой резидентуре. Брет послал меня сюда, чтобы убрать меня со своей дороги, когда увидел, что я могу сесть на экономическое направление, которое он потом вобрал в свою империю.

— Теперь это в прошлом, Фрэнк. Что касается этого, то ты смеешься последним. Брет лишился всего, когда они напортачили с этим «Брамсом-Фрэнк». Теперь Брет старается потеснить Дики.

— Брета рано списывать. Генеральным он не станет, но он умеет нравиться, он очень умный и пользуется поддержкой многих влиятельных лиц. — Фрэнк встал из-за стола и пошел включить лампу над старинной пишущей машинкой. Стеклянный абажур бросал на сухощавое лицо Фрэнка мертвенно-зеленый свет. — Если ты завербуешь Штиннеса, то произойдет переоценка работы каждого за последние десять лет.

Фрэнк говорил сейчас весьма серьезным тоном, и я подумал, что сейчас он скажет мне, зачем все-таки ему понадобилось так срочно увидеть меня.

— Так ли уж? — не поверил я.

— Ты недооцениваешь этого факта, Бернард. Из Штиннеса будут тянуть жилы бесконечно. Из него вытащат сведения по любому делу, о котором он когда-либо слышал даже краем уха. Перечитают все наши бумаги, которые мы написали за последнее десятилетие.

— «Кротов» будут искать?

— Это удобный предлог. Но дело не в «кротах». С помощью Штиннеса постараются разобраться, насколько хорошо мы работали в течение этих десяти лет или около того. Руководство получит возможность оценить, хорошо ли мы были осведомлены о политических событиях, происходящих в других странах. Они перечитают наши бумаги и оценят их со всей той выгодой, которую дает ретроспектива. А потом мы получим школьный табель с отметками.

— Это ГД планирует проделать с помощью Штиннеса такую операцию? — захотелось мне уточнить.

— ГД, Бернард, вовсе не такой чокнутый, как тебе хотелось бы думать. Мне-то что, я вот-вот выйду на пенсию. А вот другим достанется. После допросов Штиннеса многих у нас закидают тухлыми яйцами. Не сразу, конечно, а по прошествии времени. Наши «следователи» все проверят и перепроверят, потом изложат свои выводы в докладе руководству. Но в конце концов все-таки нашим школьникам отметки выставят. И многих попросят искать себе других учителей и другую школу.

— Но ведь все в Центре хотят, чтобы Штиннеса завербовали.

— Потому что все они убеждены, что информация от Штиннеса докажет, какие они умники. Надо маниакально любить себя, чтобы выжить в нашей лондонской конторе. Да ты и сам знаешь.

— Поэтому я и выжил там? — не удержался я задать вопрос.

— Да.

Фрэнк стоял за моей спиной. Включив лампу, он так и не сдвинулся с места. На стене рядом с ним висел фотопортрет Дюка Эллингтона со сделанной им надписью. Это было единственным произведением изобразительного жанра на стенах, помимо портрета королевы. Фрэнк являлся обладателем одной из самых больших в мире коллекций пластинок Эллингтона, и прослушивание их было его единственным развлечением в свободное время, не считая романов со слишком молодыми для него женщинами.

— Не знаю, как этот эксперимент отразится на тебе, — добавил он, отечески положив мне руку на плечо.

— Не всплывет ничего такого, что повлияет на мои шансы стать ГД, — ответил ему я.

— Ты все еще не можешь успокоиться, что Дики Крайера сделали начальником германского стола?

— Я полагал,

— В нашем департаменте всегда так было. Исторически это оправданно. Выпускники хороших университетов никогда не покушались на королей, не выступали за аграрные реформы и не примыкали к луддитам. Однажды эта система изменится, однако в Англии изменения происходят медленно.

— Это моя ошибка, — сказал я. — Я ведь знал, как у нас все делается, но подумал, что на этот раз все будет иначе. С чего это взбрело мне в голову?

— А ты никогда не подумывал уйти из службы? — вдруг спросил Фрэнк.

— Целую неделю я ни о чем другом и не думал, только об этом. Дважды составлял рапорт об отставке. Даже говорил с человеком, которого знавал когда-то, насчет работы в Калифорнии.

— И что же побудило тебя принять решение остаться?

— Я не принимал такого решения. Просто я вечно оказываюсь в ситуации, когда какое-то дело сделано наполовину и нужно вначале добить его, а потом уж уходить. Доделал одно и тут же попал в другую операцию.

— А с Фионой ты говорил об этом?

— Такие разговоры она никогда не принимала всерьез. Она говорила, что я никогда не уйду из департамента. Говорила, что я только грожусь уйти, что это было не раз.

— Бернард, ты всегда был мне как сын, ты это знаешь. Ты, можно сказать, с пеленок рос, слыша мой голос. Я обещал твоему отцу, что буду смотреть за тобой, но и без этого обещания я тебя никогда не оставил бы. Твой отец знал это, и ты, я надеюсь, тоже знаешь. — Фрэнк по-прежнему стоял у меня за спиной. Я слушал его, не оборачиваясь, а разглядывая фотопортрет Дюка Эллингтона, одетого в белый фрак по моде тридцатых. — Так что не сердись на то, что я тебе скажу. Мне это нелегко дается. — Это была фотография очень молодого Дюка, но надпись на ней он сделал для Фрэнка во время приезда в Западный Берлин в 1969 году. Давно. И тут Фрэнк произнес: — Если у тебя есть какие-то сомнения насчет последствий, которые будут иметь для тебя показания Штиннеса, то… то лучше уйди сейчас.

До меня не сразу дошло, что мне говорит Фрэнк.

— Ты хочешь сказать — сбежать?

— Если мы позволим Штиннесу выскользнуть из наших рук, то это ничего не значит. Не Штиннес, так другой придет, потом третий. — Фрэнк сделал вид, будто не слышал моей фразы. — Может, не столь важные, как Штиннес, но и они помогут нашим аналитикам создать единую картину из разрозненных кусочков. — Фрэнк говорил спокойно, миролюбиво, словно он репетировал этот отрывок несколько раз.

Я резко обернулся и посмотрел на него. Я готов был взорваться, но увидел сразу уставшее лицо Фрэнка и подумал, что ему дорого стоило сказать мне такую вещь, поэтому, несмотря на все свое возмущение, я произнес ровным тоном:

— Ты думаешь, что я — советский агент? Ты думаешь, что Штиннес разоблачит меня и поэтому я специально мешаю его вербовке? И вот ты предлагаешь мне сбежать, да, Фрэнк?

Фрэнк взглянул на меня.

— Не знаю, Бернард, честное слово, не знаю.

Он произнес это так, словно был на пределе своих сил.

— Не надо объяснять мне, Фрэнк. Я жил все эти годы с Фионой, не подозревая, что моя жена — советский агент. Даже у самой развязки этой истории я не мог поверить в это. Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что это был кошмарный сон и теперь он кончился, и я радуюсь. Потом прихожу в себя и понимаю, что это не сон. Кошмар продолжается наяву.

— Тогда тебе надо заполучить Штиннеса. И сделать это побыстрее, — решительно произнес Фрэнк. — Надо, чтобы он сам себя уговорил перейти к нам. Жил тут один старик, в Райникендорф. Раньше он занимался плаванием, участвовал в Олимпийских играх тридцать шестого года. Но во время войны потерял ногу, отморозил. Он многих детей научил плавать. Однажды я привел к нему своего Билли, и он в момент научил его плавать. Я поинтересовался у него, как это ему удалось — ведь Билли всегда боялся воды. И старик рассказал мне, что никогда не заставляет детей лезть в воду, а дает им ходить и смотреть, как плавают другие. Некоторые дети долго не могут решиться войти в бассейн, но он всегда оставлял за ребенком право решать.

Фрэнк вернулся за свой стол.

— Ты и от Штиннеса того же хочешь? — спросил я. — Чтобы заслужить наше доверие, ему придется расколоть агентурную сеть КГБ, Фрэнк. Ты это знаешь, я это знаю, и он тоже это знает. Подумай на минуту, что это означает. Он должен будет сдать нам своих людей. Раз сеть раскололи — и пошло-поехало. Нацарапанные записочки, адресная книга, которой пользовались, лишнее оброненное слово на допросе — и, глядишь, вышли на новую сеть. Мы знаем, как это случается на практике. Это все его люди, мужчины и женщины, с которыми он работает, люди, которых он, возможно, хорошо знает. Тут надо самому с собой прийти к какому-то соглашению.

— И все-таки затягивать нельзя, Бернард.

— Если бы Лондон не влез сюда со своими деньгами, он уже мог быть бы здесь. А эти деньги — он будет чувствовать себя Иудой. Слишком рано говорить о деньгах — это самое глупое, что можно было бы сделать, имея дело с таким человеком, как Штиннес.

— Центр хотел помочь тебе, — миролюбиво сказал Фрэнк, — а помощь не всегда бывает к месту.

— Ведь не он к нам первым подошел, а мы подошли к нему и позвали к себе. А такие вещи занимают больше времени. Эти идиоты в Лондоне сравнивают Штиннеса с перебежчиками, которые приезжают в Западный Берлин, снимают телефонную трубку и говорят, что, мол, вот они, пришли. За ними просто посылают полицейский автомобиль и начинают потом изводить на них бумагу. Штиннес — не тот человек, который вынашивал идею перехода на Запад в течение нескольких лет и ждал подходящего случая. Штиннеса надо соблазнить, совратить. Он должен привыкнуть к мысли о бегстве на Запад.

— Я на все сто уверен, он знает сейчас, что ему нужно, — уверенно произнес Фрэнк.

— Даже если он решит, ему нужно будет запастись кое-какими важными документами и так далее. Для него это трудный шаг, Фрэнк. Он очень любит жену и сына, которых он никогда больше не увидит.

— Я полагаю, в разговоре с ним ты не столь сентиментален?

— Мы получим Штиннеса, Фрэнк, не беспокойся. Ты еще о чем-нибудь

Фрэнк посмотрел на меня некоторое время, а потом сказал:

— Нет, я просто считал необходимым лично сообщить тебе о смерти этого молодого человека — Маккензи. Весь департамент сейчас в миноре из-за этого случая.

— Спасибо тебе за это, Фрэнк, — с чувством поблагодарил я его.

Истинную причину встречи — предложение перейти контрольно-пропускной пункт на границе между Западным и Восточным Берлином — теперь можно считать захлопнутой книгой, темой отныне запретной, к которой, весьма вероятно, возврата больше не будет.

Словно по мановению волшебной палочки дверь отворилась, и появился Тэррент, проверенный годами слуга Фрэнка. Полагаю, Фрэнк подал ему какой-то скрытый сигнал.

— Большое тебе спасибо, Фрэнк, — снова поблагодарил я его.

Он рисковал остатком карьеры и прекрасной пенсией, выполняя обещание, данное моему отцу. Не знаю, сумел ли бы я проявить такое милосердие и доверие к нему, поменяйся мы с ним местами.

— Тэррент, скажите шоферу, что мой гость уезжает. И подайте ему его одежду, хорошо?

— Да, сэр, — громко, по-сержантски, ответил Тэррент.

Когда тот покинул кабинет, Фрэнк спросил меня:

— Ты когда-нибудь чувствуешь себя одиноким?

— Бывает, — ответил я.

— Ужасно неприятное состояние. У меня жена терпеть не может Берлин. В последнее время она сюда почти не приезжает, — пожаловался Фрэнк. — Иногда и мне кажется, что я ненавижу Берлин. Грязный город. Это проклятое отопление на угле, в восточной части. И дышишь этой копотью, в холодные дни я ее на вкус чувствую. Жду не дождусь, когда вернусь в Англию, так все надоело.

— И никаких посторонних интересов, Фрэнк?

Глаза его заметно сузились. В разговоре с Фрэнком я то и дело переступал черту дозволенного, но он всегда отвечал мне. Я был единственным человеком на земле, который мог позволить себе говорить с ним на равных.

— Ты имеешь в виду женщин? — без тени улыбки спросил он: на эту тему он не шутил.

— Что-то в этом роде.

— Сто лет как нет. Стар я в эти игры играть.

— Что-то не верится, Фрэнк, — заметил я.

Внезапно зазвонил телефон. Фрэнк поднял трубку.

— Алло? — Этот телефон был напрямую связан только с телефоном его личной секретарши, здесь же в доме. Фрэнк послушал некоторое время, а потом приказал: — Дайте обычную телеграмму, что получили и пошлем человека, а если Лондон захочет знать, что мы делаем, то ответьте, что действуем как заведено, пока не поступит новых указаний с их стороны. Если что — звоните. Я буду здесь.

Он положил трубку и взглянул на меня.

— Что это? — полюбопытствовал я.

— Закрой-ка дверь поплотнее, — попросил Фрэнк. — Пауль Бидерман арестован.

— За что?

— Точно пока не знаем. Он сейчас в Париже, в аэропорту Шарля де Голля. Только что получили телеграмму. С грифом «Микадо». Это натовский код для обозначения всех секретных документов.

— А к нам это какое имеет отношение? — спросил я.

Фрэнк мрачно улыбнулся.

— Никакого, если не считать, что какой-то идиот в Лондоне прицепил Бидерману ярлык «неприкасаемого». Пока в Лондоне не знают, кто это сделал, но они докопаются в конце концов. Нельзя цеплять этот ярлык, не получив разрешения руководства.

— Это верно, — согласился я — и внезапно похолодел: ведь это я тот самый идиот.

Фрэнк презрительно фыркнул:

— А если у Бидермана найдут еще и секретные документы, то такое покровительство дорого обойдется кому-то в Лондоне.

И Фрэнк посмотрел на меня, ожидая, как я отреагирую на такой возмутительный факт.

— Не похоже, что он располагает покровительством, раз его арестовали.

— Выборочный контроль. От этого не спасает никакой ярлык. Однако люди с ярлыком «неприкасаемый» считаются находящимися под определенным надзором, пусть и поверхностным. — Фрэнк снова улыбнулся при мысли, что кому-то в Лондоне не поздоровится.

— Если у него есть натовские секреты, шум будет большой. Ты ведь знаешь Пауля Бидермана?

— Конечно знаю. Мы оба были в команде по крикету, когда ты пытался привить эту игру немецким детям.

— Команда по крикету? О, это было так давно.

— Помню, не так давно я видел здесь, в твоем доме, его сестру Поппи. Это когда я в последний раз был у тебя на ужине.

— Поппи — хорошая девочка. А этот Пауль — такой жук. А, это ведь ты продал ему свой «феррари»?

— Жук? Такое мнение сложилось у тебя о нем после этого телефонного звонка? — поинтересовался я. — Да, я продал ему свою машину. Так не хотелось продавать. У него после этого было еще полдюжины машин, а я даже с учетом вырученных от продажи денег так и не смог купить новый «вольво».

— Я все время задавался вопросом, не играл ли Бидерман в молодости в шпионские игры. У него хорошее общественное положение, путешествует все время. Он, правда, слишком эгоистичен, чтобы заниматься этим. Но, может быть, другая сторона первой сумела подобрать к нему ключ.

— Отталкивающий тип, — высказался я.

— Да, я знаю, что ты терпеть его не можешь. Я помню, ты долго мне рассказывал, как он продал транспортную фирму своего отца. А как ты смотришь насчет поехать в Париж и разобраться с ним? Так, для предварительной беседы с людьми, которые задержали его. А там, глядишь, и Лондон разберется, кто это приклеил ему этикетку «неприкасаемый». Кто бы это ни был, ему надо будет объявиться в Париже, верно?

— Да, конечно.

Скверно вышло. Тот, кто нацепил на него этот ярлык, обязан поехать, где бы Бидермана ни задержали. И никуда не денешься, таковы правила. Тот, кто узнал бы, что это я подписал бумагу на ярлык, мог бы направить меня куда вздумается. Для этого надо было задержать Бидермана и дать сигнал по натовскому проводу. Об этом я не подумал, когда делал из Бидермана «неприкасаемого», а теперь поздно было переигрывать.

— Ты нормально себя чувствуешь, Бернард? А то ты как-то позеленел.

— Да вот позавтракал у Лизл, — торопливо ответил я. — Не перевариваю эти немецкие завтраки.

Фрэнк кивнул. Длинновато я объяснился. Непросто было для меня иметь дело с Фрэнком и Вернером: оба знают меня как облупленного. И с Фионой та же проблема.

— Держи там в Париже оборону, пока Лондон не пришлет того, кто подписал бумагу на Бидермана. У меня туго с людьми на этой неделе, а тебе все равно отсюда в Лондон… Так что ты не против, да?

— Конечно нет, — ответил я.

Интересно, человек, который все это подстроил, знал, что в этот день я буду у Фрэнка или это просто было счастливое совпадение для моих врагов? Как бы то ни было, результат все равно один: рано или поздно мне надо было бы ехать в Париж. Я почувствовал себя как

— Фрэнк, ты не можешь выделить мне какой-нибудь пистолетик?

— Теперь? Прямо сейчас? Ну ты мне и задачи задаешь, Бернард. Мы по этой части находимся на попечении армии. Нужен день-другой, чтобы провести бумаги и сделать заказ. Успею только к концу недели. Конкретно ты что хотел бы иметь? Я сразу запишу, чтобы ничего не перепутать.

— Ладно, не стоит беспокоиться, — успокоил я его. — Мне просто хотелось знать, что тут и как, если я приеду и мне вдруг понадобится оружие.

Фрэнк улыбнулся.

— А я было подумал, что ты хочешь взять пистолет в Париж. Потребовался бы этот, неметаллический — как их называют? — «авиационный». Я не уверен, что мы такой можем достать. — У Фрэнка явно гора с плеч свалилась. Он положил руку на телефонную трубку, собираясь поговорить с секретаршей. — Мой секретарь выяснит детали, и автомобиль отвезет тебя в аэропорт к самолету. — Фрэнк взглянул на свои золотые часы. — Да, все выходит как нельзя лучше. Ты прямо подарок для нас, что в столь подходящий момент очутился здесь.

— Да, — пробормотал я. — Я прямо подарок для вас, что в столь подходящий момент очутился здесь.

Фрэнк, должно быть, услышал некоторое недовольство в моем голосе и стал всматриваться в мое лицо. Я улыбнулся.

Глава 19

Аэропорт Шарля де Голля сделан в футуристическом стиле, подобную картинку вы могли бы обнаружить, скажем, в рождественской хлопушке, сделанной где-нибудь на Тайване задолго до появления этого аэропорта. Верх был отделан неопределенного цвета пластиком, эскалаторы бездействовали, ковровое покрытие сильно поистерлось, плиты под мрамор потрескались, а трещины и пустоты были забиты мусором. За кофе стояли длинные очереди, за напитками — еще более длинные. Пассажиры, которые не любят есть стоя, располагались прямо на полу среди разбросанных пластиковых стаканчиков и бумажных оберток от сандвичей, приготовленных в микроволновых печах.

Мне повезло. Я избежал длинных очередей. Человек в форме Серес[46] встретил меня, как только я вышел из самолета. Он взял у меня чемодан и провел через таможенно-иммиграционную службу, легким взмахом руки поприветствовав дежурного. Потом он отпер дверь и впустил меня в совсем другой мир. Ибо в стороне от этого бедлама, который пассажиры знают как аэропорт, располагается другой, просторный и удобный мир для персонала аэропорта. Здесь ничто не мешало тебе как следует и отдохнуть, и подумать, и поесть, и выпить, кроме звонков телефонов, к которым никто не подходил.

— Где вы его держите? — спросил я человека из КРС, когда он пропускал меня вперед.

— Вначале вам следует поговорить с главным инспектором Николем, — ответил сотрудник КРС.

Мы шли по коридору большого здания, где располагалась полиция. Большинство кабинетов здесь были отданы Республиканской службе безопасности, ведавшей иммиграционной секцией. Но в кабинете, куда я вошел, сидел вовсе не человек, проверявший паспорта. Главный инспектор Жерар Николь был личностью весьма известной в Сюрте насьональ[47]. Его называли «кардиналом», и он занимал довольно высокую должность, чтобы иметь хорошо обставленный кабинет на рю де Соссэ. Я с ним встречался уже не в первый раз.

— Главный инспектор Николь? Меня зовут Сэмсон, — произнес я первым делом, входя в кабинет.

Я держался официально, потому что французские полицейские требуют вежливости от своих коллег, как и от арестантов.

Он пробежал по мне взглядом, словно желая удостовериться, действительно ли это я.

— А, Бернард, давненько-давненько, — наконец проговорил он.

Главный инспектор Николь был одет в ту форму, которой офицеры Сюрте пользуются, когда не носят мундир: темные брюки, черную кожаную куртку, белую рубашку и темный одноцветный галстук.

— Да уж года два-три, — предположил я.

— Два года. Совещание по вопросам безопасности во Франкфурте. Говорили тогда, что тебе грозит большое повышение.

— Оно кому-то другому досталось, — информировал я его.

— Ты-то мне говорил, что не получишь, — напомнил он.

— Говорил, но не верил.

Он сделал мину, выпятив нижнюю губу, и пожал плечами, как это делают только французы.

— А теперь тебя прислали очаровывать нас, чтобы мы отдали тебе арестованного?

— В чем его обвиняют? — спросил я.

Вместо ответа Николь поднял за нижний угол прозрачный пластиковый пакет и высыпал его содержимое на стол. Американский паспорт с печатями иммиграционных служб от Токио до Португалии, связка ключей, наручные часы, портмоне из крокодиловой кожи, золотая шариковая ручка, пачка денег — немецких и французских — и мелочь, пластиковая упаковка с четырьмя кредитными карточками, упаковка бумажных платков, конверт, испещренный записями, золотая зажигалка и пачка немецких сигарет «Атика». Я видел как-то, что Бидерман курит эти сигареты. Николь взял в руки кредитные карточки.

— Бидерман, Пауль, — прочел он.

— Установление личности по кредитной карточке? — заметил я с иронией и быстро пробежал по вещам Бидермана.

— Но тут есть еще автомобильные права, выданные в Калифорнии. С фотографией, если угодно. Никакого обвинения против него пока не выдвинуто. Мы ждали, пока не приедет кто-то от вас.

— Это очень разумно с вашей стороны, — с удовлетворением отметил я.

Пачку немецких сигарет я положил в карман. Если Николь и заметил, то никак не прокомментировал этого.

— Мы всегда стараемся соблюдать закон, — ответил Николь.

Во французском законодательстве нет habeas corpus[48], и нет определенной процедуры, посредством которой незаконно задержанный человек может быть освобожден. Префекту полиции не обязательно иметь официальное обвинение или доказательства в совершении преступления. Ему не надо иметь судебного или прокурорского разрешения на обыск жилища, арест или конфискацию писем на почте. Он может приказать арестовать любого. Он может допросить арестованного и затем передать его в суд, освободить его или направить в сумасшедший дом. Поэтому не следует удивляться, что французские полицейские, судя по их внешнему виду, никогда не чувствуют особой скованности.

— Можно посмотреть, что было при нем? — попросил я.

— При нем была маленькая сумка — принадлежности для бритья, белье, газета, аспирин и прочее. Все здесь. В этом я не нашел ничего интересного. Но было при нем и вот это. — И Николь указал на кожаный коричневый чемодан, лежавший на приставном столике. Это была дорогая вещь, но без внешних указаний производителя. В чемодане имелись отделения для обуви, рубашек, носков. По своему размеру чемодан был где-то на пределе допустимого для ручной клади, и любой служащий на регистрации в аэропорту вполне свободно мог не пропустить такую махину в салон самолета, и спорить с ним было бы бесполезно.

Одно отделение в крышке чемодана предназначалось для перевозки служебных бумаг. Тут были даже кармашки для авторучек, карандашей, записной книжки. Открыв «молнию», я увидел четыре пачки отпечатанных на машинке бумаг, каждая аккуратно

Во вступительной части говорилось:

«Германские верфи Ховальдтверке в Киле в течение более чем полутора десятков лет доминируют на рынке дизельных подводных лодок малого и среднего типа. Две лодки 209-го проекта (1400 тонн) полностью оснащены, и две лодки такого водоизмещения заказаны Бразилией. Работа по ним начинается немедленно. Две лодки покрупнее (1500 тонн) находятся в стадии передачи Индии. Они являются не развитием 209-го проекта, а разработкой для решения иных задач».

Далее, однако, детальное описание перешло в область технических характеристик.

«209-й проект оборудован гидролокатором Круппа «Атлас», работающим в пассивном и активном режимах прослушивания, а ТР-1700 имеет на борту и французской разработки гидролокатор, работающий в режиме пассивного прослушивания. Система управления стрельбой разработана фирмой «Холландзе сигнал-аппаратен» и является стандартной, но в настоящее время идет работа над ее модернизацией ввиду неоднократных отказов на аргентинской подводной лодке «Сан Луис» во время атак против кораблей ударной группировки королевских ВМС Великобритании».

— Не похоже, чтобы вы взяли крупного шпиона, — прокомментировал я.

— Документы имеют гриф секретности, — ощетинился Николь.

— Таких бумаг полно в музейных архивах.

— Бог с ними, с архивами, а это датировано прошлым месяцем. Я ничего не смыслю в подводных лодках, только я знаю, что русские сильно интересуются последними данными об иностранных подводных лодках. И еще знаю, что речь здесь идет о противолодочных подводных лодках, предназначенных для охоты за их ядерными лодками.

— Ты слишком много смотришь кинохроники по телевизору, — возразил я Николю.

— И еще я поездил по натовским совещаниям служб безопасности и знаю, что вот такие бумаги, которые раскрывают секреты о подводных лодках, построенных на германских верфях для норвежских и датских ВМС, всех поднимут на ноги.

— Этого я не отрицаю, — согласился я. — Мы думаем, что Бидерман — это второсортный агент КГБ, работающий вне Берлина. Куда он направлялся?

— Не могу тебе этого сказать.

— В смысле не можешь или не знаешь? — захотел уточнить я.

— Видишь ли, он приехал из Парижа на такси и билет еще не успел купить. А это сам осмотри.

Николь обвел рукой вещи Пауля, по-прежнему лежавшие на столе.

— Значит, у вас была наводка?

— Мысль интересная, — ответил Николь.

— Не говори со мной так, Николь. Ты говоришь, что билета он не покупал и прибыл сюда не самолетом. Значит, никакие досмотры, таможни, службы иммиграции, безопасности он не проходил, когда вы обнаружили у него бумаги. Кто навел вас, чтобы вы обыскали его?

— Навел?

— Раз вы узнали обо всем этом печатном мусоре и о том, что он секретный, — значит, вас кто-то навел.

— Я терпеть не могу полицейских, Бернард. А ты? У них эта подозрительность в крови. Вне службы я никогда с ними не общаюсь.

— Та-ак, американский паспорт. Вы в посольство обращались?

— Нет еще, — ответил Николь. — А где этот Пауль живет?

— В Мексике. У него есть компании, зарегистрированные там. Думаю, из-за налогов. Он вам что-нибудь рассказывает?

— Он помог нам разобраться с некоторыми предварительными вопросами, — сообщил Николь.

— Passage à tabac, да?

Это был французский полицейский эвфемизм, который обозначал легкое первичное избиение неразговорчивого арестанта. Николь несколько смутился.

— Эти вещи у нас больше не практикуются. Пятьдесят лет как…

— Да я пошутил, — хотя вполне мог бы задрать рубашку и показать ему несколько шрамов, чтобы убедить его в противоположном. — Какая у вас официальная позиция? Вы сами будете заниматься с арестованным или хотите, чтобы я забрал его с собой?

— Я жду распоряжений на этот счет, — ответил Николь. — Но согласовано, что ты с ним поговоришь.

— Один?

Николь невесело улыбнулся.

— При условии, что ты не будешь бить его и валить все на наши примитивные полицейские методы. — Мое язвительное замечание не осталось незамеченным.

— Спасибо, — сказал я. — При случае отплачу тебе тем же.

— Так вот, это была наводка. Позвонили прямо в мой рабочий кабинет. Следовательно, человек, который имеет представление о работе Сюрте. Голос сказал, что в «Алиталиа» придет человек со шрамом на лице, слегка прихрамывающий. Говорил со звонившим один из моих сотрудников. Нет никаких шансов идентифицировать по голосу или выяснить, откуда был звонок, но ты можешь поговорить с этим сотрудником, если пожелаешь. Говорил мужчина, на прекрасном французском, с парижским, похоже, произношением.

— Спасибо, — поблагодарил я Николя. — Теперь ты сузил круг подозреваемых до восьми миллионов.

— Сейчас позову кого-нибудь, тебя проводят вниз.

Пауля Бидермана содержали в специально построенном блоке этажом ниже, в одной из камер этого блока. Стены его были сделаны из кирпича, а потолок усилен металлом. В 1973 году — к тому времени аэропорты стали центром притяжения для угонщиков самолетов, террористов, всякого рода недовольных, помешанных и уголовников — блок разросся по площади в три раза и был перепланирован на двадцать пять крошечных одиночек, восемь трехместных (современная пенология говорит, что четверо заключенных конфликтуют друг с другом, а двое уживаются слишком мирно) и четыре помещения для допроса заключенных с соблюдением мер безопасности. Тогда же соорудили и три камеры для женщин.

Пауля Бидермана держали не в камере, а в одном из помещений для допросов. Как водится, к этому помещению примыкала комната для наблюдения, небольшая, но могущая вместить двух-трех человек. Дверь в эту комнатушку была незаперта, и я, едва вступив в нее, сразу же увидел сквозь зеркальную — с той стороны — панель Пауля Бидермана. В комнате находилось полагающееся для такого места звукозаписывающее оборудование, которое давно, по моим наблюдениям, не использовалось.

В комнате Бидермана кровати не было, только стол и два стула. Ничего такого, что можно было бы разбить, согнуть и использовать в качестве оружия. Дверь ничем не походила на дверь в камерах: никаких железок, решеток, засовов, только надежный врезной замок. Посмотрев как следует на Бидермана, я открыл запертую дверь и вошел к нему.

— О, Бернд, рад тебя видеть. — Он засмеялся. Швы на его лице деформировались, и улыбка получилась такой широкой, что он стал похож на ненормального. — Господи, я так надеялся, что появишься именно ты. Мне сказали, что кто-то едет из Берлина. Я все объясню, Бернд. Все это — неимоверная ошибка. — Даже в состоянии стресса он поддерживал эту хрипловатость в голосе и сильный американский акцент.

— Успокойся, Пауль.

Я оглядел облицованные белой плиткой стены, но видимых признаков микрофонов не обнаружил. Раз комната для наблюдения

— Я сделал все, что ты мне говорил, Бернд. Все.

На нем были дорогие льняные брюки и коричневая рубашка с расстегнутым воротом. На один из стульев был небрежно брошен кашемировый пиджак.

— У тебя нет сигарет? — спросил он. — У меня отобрали даже сигареты, как это тебе нравится?

Я достал его пачку. Бидерман взял одну сигарету и положил пачку обратно на стол. Возникла молчаливая договоренность, что если он будет себя хорошо вести, то получит пачку в свое распоряжение. Я дал ему прикурить, и он жадно затянулся.

— Так это ты вез всю эту секретную макулатуру, которую я видел этажом выше?

— Нет, — сказал Бидерман.

— Как это нет? Ты что, никогда не видел этих бумаг?

— Видел. И да и нет. Вез-то я. Но я не знаю… подводные лодки… — Он усмехнулся. — Ну ты подумай, что я понимаю в подводных лодках?

— Посиди, расслабься. Скажи мне точно: как попали к тебе эти бумаги?

Он выпустил облако дыма и поспешно рассеял его рукой, словно опасаясь, что сейчас войдет охранник и отберет сигареты.

— Я всегда путешествую налегке. Летел я в Рим, у меня там есть местечко для отдыха, это на Чильо — островок…

— Знаю я, где Чильо, — перебил я его. — Ты рассказывай про бумаги.

— Я путешествую налегке, потому что в аэропорту меня встречает автомобиль, а там у меня есть вся необходимая мне одежда.

— Ну и жизнь у тебя, Пауль. Вот это и зовут у вас там на Чильо la dolce vita?

Он сдержанно улыбнулся — все равно вышла гримаса.

— Ну и вот, я вожу с собой сумку, меня с ней пускают в салон.

— И одежда туда входит?

— Что туда войдет? Только бритвенные принадлежности да смена белья — на случай, если я задержусь где-то.

— Так как же насчет коричневого кожаного чемодана?

— Я заплатил за такси возле зала для прибывающих и прошел через главный вход. И только я оказался на подходе к окошку «Алиталиа», как влетает водитель такси, бежит за мной. Потом вручает мне кожаный чемодан и говорит, что я оставил его в машине. Я говорю ему, что это не мой, а он мне — что бросил машину в неположенном месте, ставит передо мной чемодан и убегает. Народу там было полно. Дай, думаю, отнесу его в полицию.

— И ты подумал, что это невинная ошибка? Что сказал таксист, когда всучил тебе чемодан?

— Он сказал: я водитель такси, вот вы чемодан оставили.

— Дай-ка подумать, Пауль. Надо это дело осмыслить.

— Он так и сказал. Сказал, что водитель, что я оставил чемодан. — Бидерман немного подождал, глядя на меня. — Какое это имеет значение, в конце концов?!

— Кажется, я все понял. Если бы я действительно был водителем такси и человек только что вышел из моей машины, я посчитал бы, что пассажир меня узнает, и не стал бы говорить ему, кто я такой. И не стал бы много говорить про чемодан, потому что считал бы, что пассажир сразу узнает свой чемодан. Я считал бы, что пассажир обрадованно бросится ко мне и станет благодарить. И я еще подождал бы, чтобы тот понял, что из его благодарности шубу не сошьешь. Правильно, Пауль?

— Да-а… Сейчас вижу, что вроде правильно. Но тогда это было так неожиданно, я растерялся.

— А ты уверен, что тот, кто принес тебе этот чемодан, был твоим водителем?

Пауль Бидерман замер. Потом затянулся и задумался.

— Господи, Бернд! На таксисте была кожаная куртка такого же цвета, как у меня. И рубашка темно-синяя, я заметил рукава, когда он вел.

— А тот, который всучил тебе чемодан?

— В рубашке с длинными рукавами. Я подумал, что просто мой водитель снял куртку. Но рубашка-то была белая! Господи, Бернд, ты гений. Значит, какой-то сукин сын специально всучил мне этот чемодан. Я пошел искать полицию, а меня арестовали.

— Ты находился в этот момент возле окошка «Алиталиа»? Нельзя быть таким беззаботным. Скажи, кто мог знать, что ты обратишься в «Алиталиа»?

— Ты можешь вытащить меня отсюда? — спросил он таким тихим голосом, полушепотом, который я не раз замечал у людей, попавших в переделку.

— Постараюсь, — пообещал я. — Так кто знал, что ты подойдешь к офису «Алиталиа»?

— Только девушка в отеле, в столе регистрации. Она звонила им по поводу меня. Так это твои люди устроили мне такую штуку? Это так вы хотите заставить меня работать на вас?

— Не городи ерунды, Пауль.

— А зачем это делать русским? Они могли бы попросить меня взять этот чертов чемодан, и я взял бы. Я же возил для них другие вещи, я тебе рассказывал.

Бидерман погасил сигарету. Он приобрел американскую привычку гасить сигарету, наполовину недокуренную.

— Да, рассказывал, — согласился я, хотя про то, что он возил для них какие-то вещи, он не рассказывал.

На некоторое время наступило молчание. Бидерман заметно разволновался.

— Так для чего они это сделали? Для чего, скажи мне? — настаивал Бидерман.

— Я не знаю, сам хотел бы знать. — Бидерман нервно потянулся за новой сигаретой, я дал ему прикурить. — Пойду и еще раз поговорю с главным инспектором. Лондон спрашивал о тебе. Они хотят услышать, освободит ли тебя Париж под мою ответственность.

— Очень надеюсь, что выпустят. Во французских судах будешь отмываться от этого целые годы.

Я открыл дверь ключом, который мне дал Николь. Бидерман, желая, по-видимому, услужить мне и рассчитывая на взаимность с моей стороны, вдруг сказал:

— Опасайся этого Москвина. Это такая скотина! У другого есть что-то человеческое, но Москвин — это такая сволочь, самая настоящая.

— Пауль, я сделаю для тебя все, что могу, — пообещал я, выходя из помещения.

Я запер за собой дверь, направился по коридору к лестнице и когда поднялся на верхний этаж, чуть было не столкнулся с женщиной в синем халате. Она была молода, лет двадцати пяти, и несла небольшой пластмассовый поднос с кофе, да с пенкой, и сандвич.

— С комплиментами от главного инспектора Николя, — произнесла она. Говор у нее был явно простонародный. — Это задержанному. Инспектор сказал, что у вас есть ключ.

— Да, есть. Дать вам?

— А вы не отнесете ему кофе? — несколько нервозно попросила она. — А то инспектор не любит, когда передают ключи другим, мало ли что.

— Очень хорошо, — согласился я.

— Только поторопитесь, потому что инспектор скоро уходит на совещание.

— Успею.

Я пробыл у Пауля Бидермана не более минуты.

— Ну и завтрак, — недовольно пробурчал он, разглядывая сандвич. —

Комната наполнилась ароматом хорошо прожаренного кофе, который так любят французы. Я снова запер Бидермана и пошел к Николю. Он сидел на своем месте и разговаривал по телефону. Николь сделал знак, чтобы я вошел, и внезапно прекратил разговор.

— Выяснил у него что-нибудь, Бернард? — На его столе во время моего отсутствия появилась ваза с цветами. В этом было нечто неуловимо галльское, небольшое je ne sais quoi[49], которое придает французам, как они думают, большую человечность.

— Он говорит, что ему все это подстроили, — начал я.

Я увидел, что стол прибран и все вещи Бидермана снова убраны в пластиковый пакет.

— Кто, таксист? Он же брал такси на стоянке в Риволи. Там уйма машин, попробуй попасть именно на того таксиста. Не очень убедительно.

— Я считаю, что чемодан ему всучил совсем другой человек. Он, по-моему, ждал его там.

— А зачем это нужно было? Ты же говорил, что он был у них второсортным агентом.

— Я не в силах понять, зачем им это понадобилось, — признался я.

— Париж пока не ответил, но они позвонят вот-вот. Раз уж мы сидим здесь, послать принести чего-нибудь выпить?

— Предпочтительнее такой же кофе, какой ты велел принести арестанту. Вы тут со всеми так, или это чтобы произвести на меня впечатление?

— А коньяк к кофе? Я себе возьму.

— Уговорил. Спасибо.

Николь потянулся к внутреннему телефону, но остановился и спросил:

— Позволь, какой такой кофе? Я посылал кофе?

— Ты ведь велел отнести ему кофе и сандвич?

— Кофе? Какой барон нашелся. Я арестантам никогда не заказываю кофе. Ни здесь, ни в других местах.

— Не посылал?

— Ты что, с ума сошел? Арестованный может разбить чашку и перерезать себе жилы на руках. Вас что, не учили ничему в Англии?

Я резко встал.

— Мне дала это молодая женщина. На ней был синий халат. Внешне похожа на секретаршу, а говорит как грузчик. И с сильным парижским акцентом. Сказала, что кофе и сандвич с комплиментами от тебя, и попросила, чтобы я передал это арестованному. Говорила еще, что тебе надо на совещание…

Николь вскочил, схватил ключи, позвал из соседней комнаты человека в форме и через мгновение был уже на нижнем этаже. Я не отставал от него.

Конечно, было уже слишком поздно. Пауль Бидерман стоял на коленях в углу комнаты, а лбом упирался в пол, как мусульманин за молитвой. Но эта необычная позиция была вызвана резкими мышечными сокращениями, которые согнули его тело, исказили лицо и остановили сердце.

Николь подержал кисть руки Бидермана, все еще надеясь уловить пульс, но было очевидно, что никаких признаков жизни в нем не осталось.

— Давай доктора, — приказал Николь своему коллеге.

Офицер полиции может распознать смерть, но не констатировать ее. Николь взял в руки кофейную чашку, понюхал ее и поставил на место. Сандвич остался нетронутым. Он был неприглядный, пересохший. В планы устроителей явно не входило, что он вызовет аппетит.

— Сегодня всю ночь будем на ногах, — сказал Николь. Его лицо побелело от гнева. — Наши будут вне себя, когда услышат об этом. Для общественности смерть арестованного — всегда следствие жестокости полиции. Все так считают. Да и ты разве не говорил об этом? Представляешь, какой шум поднимут коммунисты? Ой, что будет!

— Русские коммунисты?

— Какие русские? Я тут своими сыт по горло, полное Национальное собрание. Мне этих-то больше чем достаточно.

— Это я виноват, — первым делом сказал я, когда мы вновь оказались в его кабинете.

— Тут ты здорово прав, — прорычал Николь, и его гнев нисколько не убавился от моего признания. — В документах так это и будет выглядеть. Так что ты не жди, что я стану покрывать тебя. — Он взял несколько листков бумаги в полоску и подвинул их мне. — Ты должен все это изложить мне письменно. Ты будешь отнекиваться, но это нужно, напиши что-нибудь.

Я долго сидел, уставившись в чистые листки бумаги. Всегда такие вещи излагают на линованной бумаге. Полицейские считают, что без этого человек не способен написать ровно. Николь достал шариковую ручку, снял колпачок и бросил ее на стол, как бы поторапливая меня.

— Ты не будешь настаивать, чтобы я задержался здесь?

— Задержался здесь? Я? Держать тебя здесь? Потом объяснять министру, что я разрешил иностранцу войти к задержанному и убить его? Изложи все на бумаге и катись, и держись подальше отсюда. Чем быстрее я от тебя избавлюсь, тем мне будет приятнее. Езжай и сам объясняйся со своими в Лондоне. Хотя я никак не могу себе представить, что ты можешь им сказать.

Несуразная история с псевдотаксистом стала обретать смысл. КГБ решил обставить меня со всех сторон. Получится, что я повесил ярлык «неприкасаемого» на Бидермана, причем безо всяких следственных действий в отношении его, и помог работать ему в качестве агента-курьера КГБ. Потом будут говорить, что я убил его, чтобы заткнуть ему рот.

Теперь сразу нашелся ответ на сложную головоломку. Теперь я понял, что делал в Мехико Штиннес. Он поехал туда подготовить Бидермана ко всей этой операции, в ходе которой ему суждено было найти свою смерть, за что ответ должен был, по их замыслу, держать я. Конечно, Штиннеса не посвящали во все детали плана, так в КГБ не делают. Коммунизм никогда не расставался с климатом конспирации и заговорщичества, в котором он родился, и офицеры разведки за рубежом выполняют сугубо им отведенные роли. Но эту свою узкую задачу они выполняют весьма тщательно. Даже сейчас, сидя здесь — потрясенный, в неведении, что делать, — я не мог не восхититься их искусно расставленными сетями, в которые попался. КГБ отличается не яркими идеями, а дотошной разработкой операций, тщательной проработкой деталей и решительностью, в результате чего может заиграть самая незамысловатая идея.

Что ж, мышка подобралась к выходу из лабиринта. Теперь я понял, в какую ловушку попался. Но я на все сто был уверен, что в Центре никто не поверит, будто я могу быть агентом КГБ, а также в то, что это я хладнокровно убил Маккензи и Бидермана. Но потом я вспомнил, как Фрэнк, совершая насилие над своей совестью, предоставлял мне шанс бежать в Москву. С его стороны это был весьма искренний шаг, тут можно было не сомневаться. Он рисковал ради меня работой, шансом получить сэра и пенсию. Даже Фрэнк верил, что у меня может быть нечисто за душой, а ведь он знал меня с колыбели. Чего же мне ждать тогда от этих оксбриджцев из нашей конторы с их каменными физиономиями!

Глава 20

Вернувшись в конце концов в Лондон, я весьма удивился, обнаружив в своей постели женщину. Положим, я не совсем точно выразился. Этой женщиной оказалась Тесса, сестра моей жены, и спала она не в моей постели, а в свободной комнате. Да и удивлен я не был: в передней я прочел написанную ее рукой записку, в которой сообщалось, что она ночует в доме.

Было раннее утро. Она спустилась вниз, когда я стоял у дверей гостиной. На ней была потрясающе красивая ночная рубашка в цветочек, длинные светлые волосы перепутались, веки отяжелели ото сна. Чувствуешь странную интимность, видя женщину безо всякого макияжа. Тесса выглядела бледной, особенно бросалась в глаза бледность вокруг глаз, обычно подкрашенных и затененных. Она сейчас напоминала ребенка со сна, но выглядела от этого ничуть не менее привлекательной. До этого я никогда не понимал, что она так красива. Да, Джорджу повезло. Но равно повезло и слишком многим мужчинам.

— Бернд, мы уж думали, ты никогда не вернешься. Дети то и дело спрашивали меня…

— Извини, Тесса, но я только что с самолета…

— Няня одна, нервничает, потом все это передается детям, они начинают бояться. Поразительно, как хорошо она относится к детям, она такая добрая. У нее на себя совсем не хватает времени. Я поселилась в маленькой комнатушке, ты разрешил мне.

— Конечно-конечно. В любое время. Спасибо тебе, что ты присмотрела за ними.

Я снял шляпу и бросил ее в кресло, потом сел на софу.

— Вам подавали завтрак в самолете?

— Ничего пригодного к пище.

— Кофе хочешь?

Она вдруг стала причесывать рукой волосы, словно только теперь вспомнив, что у нее на голове беспорядок.

— Еще как.

— А апельсинового сока? Кофе придется подождать. Пока он накапает…

— Дэвид знает, что меня долго не было?

— Ох, он тут как-то разошелся. Шумел, что приедет и заберет детей. Это дополнительная причина, почему я приехала сюда. Няня с ним не справилась бы. — Она мельком осмотрела себя в зеркале и расправила рубашку. — Я собиралась в пятницу взять детей к двоюродной сестре. Теперь, когда ты приехал домой, ты, может, не позволишь. — И поспешила добавить: — У нее трое детей, большой сад, масса игрушек. Я любила ездить туда на школьные каникулы.

— Мне придется снова поехать в Мексику. Так что не меняй своих планов.

Она склонилась надо мной и с чувством погладила меня по лицу.

— Я знаю, ты очень любишь детей. И они это знают. Делай свое дело, Бернард, и не беспокойся. — Она пошла на кухню и стала греметь бутылками, стаканами, чашками и блюдцами. Потом вышла с подносом, на котором стояло полбутылки шампанского, а также кувшин с водой, а в ней плавал цилиндрический кусок замороженного апельсинового сока. — Ты как будешь пить сок — разбавленный шампанским или так?

— Шампанское? В такое раннее время, мне думается, его подают в женских туфельках.

— Оно с прошлого вечера стояло в холодильнике. Мы открыли бутылку с няней, но не одолели ее. Если сразу поставить шампанское в холодильник, после того как разольешь, то газ сохраняется. Я привезла с собой целую упаковку. Мы так хорошо поскандалили с Джорджем, что я подумала: зачем это я должна оставлять ему все шампанское?

— Вы что, все время ругаетесь?

— Все не все, но Джордж даже кричал. А он редко повышает голос.

— В Южную Африку он ездил?

Она разлила по бокалам шампанское.

— А, я тебе рассказывала об этом? Насчет звонка в отель, в Италии, и что я попросила миссис Козински?.. И надо мне было забивать тебе голову своими проблемами!

— Так ездил?

Я поболтал кувшин с замороженным соком и долил в оба бокала. Не очень пуританское занятие — пить шампанское с утра пораньше, но с соком это выглядело допустимым.

— Нет, он послал своего генерального менеджера вместо себя. Значит, есть другая женщина.

— Совершенно не вижу логики, — возразил я и отпробовал коктейля.

— Значит, другая женщина расшумелась, что он пускает ее по боку и берет с собой жену. Единственный выход из этого положения — не ехать вообще.

— Хотелось бы вам помочь.

— Не уверена, что ты сможешь, Бернард. — Она взглянула на часы. — Сейчас пойдет кофе.

— Я поговорю с Джорджем.

— У тебя наверняка своих проблем по горло.

— Нет, поговорю, — решительно промолвил я.

Добрый старина Бернард всегда найдет время помочь другому человеку, чем бы ему это ни грозило. Или я пытаюсь убедить себя, что я такой?

— Джордж такой дурак, Бернард. Он, я думаю, знает, что меня соблазняли другие мужчины.

И остановилась. Я неопределенно промычал, потом кивнул. Мне нравился ее выбор слов. Только женщина способна описать в таких выражениях вереницу безоглядных любовных приключений как следствие «соблазнений» и даже себе не признаваясь в том, что она потакала им.

— Я особенно и не старалась скрывать от него. Ты сам знаешь, Бернард. Поздновато он отреагировал на это. Но хотя бы что-то сказал, прежде чем бегать за другими женщинами. Так нет, он не такой.

— Джордж устраивал тебе сцену по какому-нибудь конкретному случаю твоих отношений?

— Ой, Бернард. — У Тессы это получилось громко, громче, чем ей хотелось, и она огляделась по сторонам: не слышит ли ее няня. Но комната няни находилась далеко, на втором этаже рядом с детской. — Ну, ей-богу… Ты меня просто поражаешь. — Она отпила из своего бокала. — Ммм, вкусно.

Терпеть этого не могу — поражать кого-то, сам не зная чем.

— Что я такого сделал, Тесса? — спросил я.

— Это же очевидно. Очевидно даже такому твердолобому идиоту, как ты.

— Что?

— Очевидно, что я к тебе очень хорошо отношусь, Бернард. Вот из-за тебя-то Джордж и поднимает скандалы.

— Из-за меня? Но мы же… У нас же никогда ничего…

Тесса усмехнулась.

— А ты покраснел, дорогой. Вот уж не думала, что могу вогнать тебя в краску. Ты всегда такой холодный, противно даже. Поэтому так тянет к тебе.

— Хватит молоть чепуху, Тесса. К чему это?

— Это все Джордж. Он убежден, что у нас такая любовь! Что бы я ни говорила ему — все бесполезно.

— Вот это да. Нет, мне точно надо поговорить с ним.

— Желаю тебе успеха, дорогой. Я что бы ему ни говорила — он ничему не верит.

— А он знает, что ты сейчас здесь?

— Ну конечно знает. Это его и бесит. Как он только меня не называл, Бернард. Если б ты был действительно моим любовником, то должен был бы пойти и дать ему как следует. Я так ему и сказала.

— Что ты ему «так

— Сказала, что если бы Бернард был действительно моим любовником, то пришел бы и отделал его как следует.

— Господи, Тесса. Что тебе взбрело в голову говорить такие вещи?!

— Разозлилась на него. — Она рассмеялась, вспомнив, очевидно, какую-нибудь сцену ссоры. Но мне вовсе было не до смеха. — Я сказала ему, что у тебя полно женщин и что я тебе не нужна.

— Никаких «полно женщин» у меня нет. — Не хватало, чтобы она распускала про меня всякие сплетни. — А если сказать правду, то у меня вообще никого нет.

— Только не надо этого, Бернард. Никто не требует от тебя, чтобы ты жил жизнью отшельника. А «Секрэ де Венюс» в ванной? Такие вещи покупают, чтобы от тебя ароматно пахло.

— «Секрэ» чего?

— Масло для натирки, из Парижа, от Вайля. Оно стоит уйму денег. Я знаю, что Фи никогда не пользовалась им.

— А-а, я просто дал тут одной сотруднице переодеться.

— Этой пышной Глории. От Дафни Крайер я все про нее знаю. И она это оставила здесь? Она смотрит далеко вперед. И сколько их еще у тебя?

Моим первым поползновением было опровергнуть ее домыслы, но затем, поняв, что именно этого ей и хочется, не стал возражать.

— Бедный Джордж, — произнес я. — Надо это как-то исправить.

— Он не поверит тебе. Так что мы спокойно можем пойти наверх, прыгнуть в постель и оправдать его подозрения.

— Не надо шутить на эту тему, — остановил я ее.

— Иди сюда на софу, и я покажу тебе, шучу я или нет. — Она медленно приподняла подол ночной рубашки выше колен. Этот шутливый жест был из категории тех ужимок, которые Тесса почерпнула из старых фильмов, но я видел, что под рубашкой у нее ничего нет. Я глубоко вздохнул и все свое внимание переключил на бокал, хотя отвлечься от Тессы было непросто. С ее привлекательностью трудно было бороться.

Я осушил бокал и встал.

— Пойду наверх к детям. Завтракать будем все вместе. — Тесса улыбнулась. — А с Джорджем я поговорю. Сегодня же утром позвоню.

— У тебя наверняка есть дела поважнее, — ответила Тесса и тоже встала. — Ты хочешь, чтобы я убиралась?

— Я думаю, что ты хочешь пойти к Джорджу.

— Я сама не знаю, чего я хочу. Мне нужно время поразмыслить.

— Не нужно тебе никакого времени на размышления, — твердо проговорил я. — Ты должна или вернуться к Джорджу, или оставить его и оформить это дело надлежащим образом. Вы оба будете достойны жалости, если все будет продолжаться и дальше в таком же духе. Ты должна решить, любишь ты его или нет. Вот это самое главное.

— Да-а? А ты все еще любишь Фиону?

— Нет, — ответил я. — И никогда не любил.

— Нет, от прошлого просто так не отделаешься, Бернард. Я же знаю, как счастлива была Фиона, когда ты сделал ей предложение. Она так любила тебя, вы оба были счастливы. Не знаю, что случилось, но не говори, что ты никогда не любил ее.

— Та Фиона, которую я знал, была лишь ее частью, актрисой, никогда не позволявшей мне увидеть ее по-настоящему. Она жила во лжи, и я рад, что она ушла туда, где ей хотелось быть.

— Не огорчайся. Джордж сказал бы про меня то же самое. Еще добавил бы, что я никогда не была ему преданной женой.

— Тебе надо решить, Тесса, я тут тебе ничем не помогу.

— Не выставляй меня, Бернард. Я буду присматривать за детьми, а тебе мешать не буду. Когда тебя не было, мы сидели наверху вместе с няней и смотрели телевизор, в ее маленькой кухне я готовила нам завтрак, и мы завтракали в детской. Мы сюда почти и не спускаемся. Когда к тебе будут приходить люди, я не буду показываться.

— Я не собираюсь приводить сюда людей, если под ними ты подразумеваешь женщин.

— Ты сегодня пойдешь на службу?

— Придется.

Мы стояли рядом друг с другом. Говорить не хотелось, но и расходиться тоже. Мы оба испытывали, я полагаю, одиночество. Наконец Тесса произнесла:

— Я слышу, наверху набирается ванна, это для детей. Пошел бы поздоровался с ними. Они так обрадуются, когда увидят тебя.

— Но с Джорджем я поговорю, — предупредил я ее.

— Ой, только, пожалуйста, не прямо сейчас, — взмолилась Тесса.

— Я позвоню ему с работы. Надо это дело уладить, терпеть не могу, когда обо мне неправильно думают.

Когда я поднялся наверх, дети радостно загалдели. Я сказал им, что Тесса собирается увезти их за город.

— И няню тоже? — спросил Билли.

Няня смущенно улыбнулась. Билли, я думаю, влюбился в свою няню.

— Конечно, — ответил я.

— Тетя Тесса позволяет нам пробовать шампанское, — сообщила Салли.

Билли бросил на нее быстрый взгляд: ведь Салли выбалтывала секрет. О матери они меня никогда не спрашивали. Мне интересно было знать, что они думают о ее внезапном исчезновении, но лучше было оставить этот вопрос до того момента, пока они сами не спросят.

На доске, куда они вешали расписания и всякую всячину, был приколот цветной рисунок, изображавший краснолицего дядю, сидящего на поставленном на ребро ящике и бренчащего на гитаре. Через все ярко-голубое небо шла надпись большими буквами: «Добро пожаловать, папочка».

— Это я? — поинтересовался я.

— Мы срисовали это с Мика Джэггера[50], — ответил мне Билли. — А потом пририсовали очки. Я рисовал линии, а Салли раскрашивала.

— А это пирамида в Мексике, мы срисовали ее с энциклопедии, — похвасталась Салли.

— Красиво, — похвалил я. — Можно я возьму себе?

— Нет, — запретил Билли, — Салли хочет взять это в школу.

Я пошел в комнатку, где у меня хранились пишущая машинка, книги и неоплаченные счета. В словаре американского жаргона я нашел слово «fink».

«Fink. Шпион фирмы, осведомитель, штрейкбрехер (от Pink, сокращения от Пинкертон, люди Пинкертона)».

Интересно, насколько Павел Москвин соответствует этому определению и что еще мог бы сказать мне Пауль Бидерман по этому поводу.

Глава 21

Я знал, что меня ждет. Вот почему я старался затянуть завтрак, подольше поиграл с детьми и выбрал темный костюм и простой галстук. Брет Ранселер назначил мне встречу в конференц-зале номер три. Это небольшое помещение на верхнем этаже, в котором обычно наше начальство собиралось, чтобы уютно поболтать вдали от стрекота пишущих машинок, запаха копировальных аппаратов и претящего им вида сотрудников, пьющих чай из чашек без блюдец.

Здесь стоял гробовидный стол, во главе которого в качестве председателя восседал Брет. Я занимал противоположный конец стола. Остальные — Дики Крайер и его друг Генри Типтри вместе с Фрэнком Харрингтоном и человеком

— Я прослушал тебя, — произнес Брет. — Ты не можешь сказать, что я тебя не выслушал. Не скажу, что я многое понял, но я выслушал тебя.

Он взглянул на свои часы и пометил время в блокноте, лежавшем перед ним. Брет наизнанку вывернулся, чтобы доказать мне, насколько неофициальный характер носит это мероприятие: никакой стенографии, никакой звукозаписи, никаких письменных документов. Но так Брету было удобнее, потому что не останется никаких других документов об этом заседании, кроме его собственных заметок.

— У меня еще есть тьма вопросов, которые я хотел бы задать тебе.

Я понял, что Брет готов был открыть карты и, как он элегантно выражался, «сыграть на понижение».

Я давно собирался бросить курить, но на этот раз потянулся к серебряной сигаретнице, какая была непременным атрибутом совещаний в комнатах на этом этаже, и взял сигарету. Никто другой не захотел поддержать компанию. Они не пожелали ассоциироваться со мной ни в мыслях, ни в теории, ни в поступках. У меня было такое чувство, что если бы я заявил о своем намерении завязать со спиртным, то все они напились бы вдрызг. Я прикурил сигарету и сказал Брету, что рад буду сделать так, как ему будет угодно.

Кроме меня, никто не улыбнулся. Харрингтон забавлялся своими часами, нажимая на кнопки и желая выяснить, который теперь час в Тимбукту. Генри Типтри, написав на бумаге нечто сугубо конфиденциальное, делился им с соседом по столу Морганом. Брет, кажется, убрал со стола маленькие листочки, которые обычно держал под рукой. Он таким образом показал, что хочет исключить всякие записи. Исключением оставался этот веснушчатый Типтри, который держал перед собой свой блокнот.

Дики Крайер оделся в свой любимый костюм из грубой хлопчатобумажной ткани и купленную в Калифорнии красочную рубашку с таким распахнутым воротом, что видна была золотая цепочка. Теперь мне было ясно: Дики знал, что Генри Типтри состоит в службе внутренней безопасности. Я никогда ему не прощу, что он не предупредил меня об этом в Мехико, когда тот начал вынюхивать обо мне.

Брет Ранселер снял громадные очки в металлической оправе, которыми он пользовался для чтения, и сказал:

— Положим, я предполагаю, что ты твердо решил не вербовать Штиннеса. Положим, я предполагаю, что, начиная с Мехико, а может быть и раньше, ты специально убеждал нас в том, что Штиннес верен КГБ. — Он поднял руку и помахал ею перед собой, давая понять, что об этом можно поспорить. — Это, как ты понимаешь, гипотеза.

Настало мое время отвечать:

— Ты имеешь в виду, что я запугивал Штиннеса? Ты «предполагаешь», будто я сказал ему, что работаю на КГБ и сделаю так, что любая его попытка дать ходу закончится для него плачевно, так?

— О нет! Ты слишком умен, чтобы прибегать к таким грубым методам. Нет, ты не стал бы говорить Штиннесу, что работаешь на КГБ. Ты стал бы валять перед нами дурака и делать вид, что Штиннес боится, что он слишком неуравновешен, чтобы принять какое-то решение.

— Значит, ты считаешь, что я валял бы дурака?

Я понял, что на самом деле нет никакой гипотезы и все сочиняется на ходу.

Операция в Мехико лежала на Дики, и тот быстро почуял, что Брет готов утопить его.

— Я не думаю, что ты располагаешь на данный момент всей необходимой информацией, — вступил в разговор Дики, обращаясь к Брету.

Дики отнюдь не собирался дать себя потопить, пусть даже при этом я останусь на плаву.

— Мы не торопили события, Брет, — пытался я объяснить. — Центр хотел получить Штиннеса тепленьким, готовым говорить и говорить. Так что мы не нажимали на него. Ты сам говорил, что спецгруппе, которая будет снимать с него показания, мало проку от человека, если из него надо будет тянуть каждое слово. Фрэнк наверняка помнит этот разговор.

Брет почувствовал, что его хотят поймать на слове, и принял оборонительную стойку.

— Я этого не говорил. Да откуда мне знать, чего там хочет эта спецгруппа?!

Дики наклонился в сторону Брета и заявил:

— Кстати, Брет. Ты точно говорил, что Бернард может действовать, сообразуясь с собственными суждениями. И он решил действовать не торопясь.

— Может, и говорил, — уступил Брет, к удовлетворению Дики, и повернул голову в мою сторону. — Но насколько не торопясь? И что ты имеешь в виду под этим «не торопясь»? Пока ты в таком темпе будешь вербовать Штиннеса, он у тебя умрет от старости. Надо немного ускорить это дело.

— Вы тут уже подхлестнули это дело. Придумали волшебный ускоритель — двести пятьдесят тысяч долларов, чтобы Штиннес поскорее решался. И сделали вы это, не информируя меня, хотя задание поручено мне. Я намерен официально возразить против вмешательства в операцию подобным образом. — Я повернулся к личному помощнику ГД. — Вы отметили для себя этот факт, Морган? Я возражаю против такого вмешательства в операцию.

Бледнолицый валлиец Морган располагал двумя немаловажными достоинствами для работы в нашем департаменте: почетной степенью по биологии и дядей в МИДе. Он взглянул на меня, словно на муху, попавшую к нему в рюмку, и ответить не соизволил. В день, когда я уволюсь со службы, пойду к Моргану и дам ему по роже. Устроить себе такой праздник я пообещал себе уже давно.

Брет поспешил разрядить обстановку и спасти меня из дурацкого положения, в котором я оказался по собственной милости.

— Мы хотим ускорить встречу со Штиннесом по причинам, которые должны быть хорошо тебе известны.

— Допросить его насчет бегства Фионы? — спросил я. — Можно передать пепельницу на этот конец стола?

— Это не бегство, дружок. Сбежать — это значит уйти без разрешения. А твоя жена — агент КГБ, передававший информацию о нас Москве.

И он толкнул в мою сторону массивную стеклянную пепельницу, которая

Я стряхнул пепел и сказал:

— В общем, вы хотите получить от Штиннеса сведения по ее делу, да?

— Мы хотим узнать от него о твоей роли в этом деле. На нижних этажах много людей, которые считают, что вы с женой действовали заодно, как единое целое.

Я заметил, что Фрэнк невольно чуть отшатнулся от стола, как бы не желая ассоциировать себя с теми, кто так думает.

— Но, когда она сбежала, я находился там, в Восточном Берлине. Зачем же мне надо было возвращаться назад и вставлять голову в петлю?

Брет взялся за запонку и покрутил кистью, словно накрахмаленная манжета доставляла ему неудобство. Пристально посмотрев на меня, он произнес:

— В этом-то и была задумка. Разве действительно виноватый вернется в департамент, который предал? И тот факт, что ты вернулся, послужил тебе наилучшей защитой, лучше которой и не придумаешь. Что еще скажешь, это очень даже в твоем духе.

— Подожди, Брет, спокойно, — вмешался было Фрэнк Харрингтон.

Брет задержал взгляд на Фрэнке, что призвано было напомнить ему, кому он обязан своим нынешним положением и кто может послать его на работу в Исландию, если захочет. Фрэнк сразу закашлялся, а Брет снова посмотрел через весь стол на меня.

— В моем духе? — удивился я.

— Именно, — подтвердил Брет. — Блеф в твоем духе. Ты один из тех, кому такие вещи очень даже удаются. У тебя есть хладнокровие — и еще какое!

Я затянулся сигаретой и постарался проявить то самое хладнокровие, которое мне только что приписали. Я хорошо знал Брета: он работал на публику, причем таким образом, что с высоты своего положения изрекал что-нибудь, а потом смотрел, как на это реагируют другие. Он действовал так даже в отношении подчиненных ему технических работников.

— Из тебя получился бы хороший сочинитель, Брет, — ответил ему я, — но эта история не учитывает одного исключительно важного момента. Ты забываешь, что именно я разоблачил Фиону. Она сбежала после того, как я позвонил ей.

— Это твоя версия происшедшего, — возразил Брет. — Но ты к своей выгоде обходишь стороной сам факт, что ей удалось бежать. Я бы сказал, что твой звонок заблаговременно предупредил ее и она благополучно сбежала.

— Но я и Дики сказал.

— Только затем, чтобы он помешал ей забрать детей.

— Оставим в стороне мотивацию с моей стороны, — продолжал я настаивать на своем, — но факт остается фактом: это я обратил ее в бегство. Даже в справках по этому делу отмечено, что она сбежала, не успев прихватить никаких документов и вообще ничего важного.

— Она ничего не взяла, чтобы ее не поймали на таможне. Согласно британским законам, не было никаких юридических оснований не выпускать ее за границу — с паспортом или без паспорта. Она знала, что если у нее на руках нет ничего недозволенного, то мы ничего не сможем сделать против нее, кроме как с улыбкой помахать ей на прощанье, когда ее самолет взлетит в небо.

— Мне не хотелось бы втягиваться в дискуссию о правах британских подданных на выезд и въезд, — с серьезным видом заявил я, будто Брет действительно уклонялся от обсуждения главной темы. — Я лишь говорю, что она была не готова, а если бы она действительно оказалась предупрежденной заблаговременно, то смогла бы нанести нам серьезный урон.

На самом деле Брет просто рвался в дискуссию.

— Она свое дело сделала, ее забег кончился. Доказательств против нее было достаточно. Если бы не ты, ее спугнул бы другой. Но сделал это ты, теперь там на тебя молятся. Такие вещи шахматисты называют гамбитом, правильно? Жертвуют пешку или фигуру, чтобы получить лучшую позицию или атаковать.

— Я не силен в шахматах, — сказал я.

— Удивительно. А я думал, ты хорошо играешь. Но в следующий раз, когда будешь играть, помни об этом — насчет отдать фигуру ради лучшей позиции, — не забудешь?

— Если для вас все было так очевидно, что ж вы меня, Брет, не арестовали, когда я вернулся?

— Не было уверенности. — Брет заерзал на стуле. Он при любом удобном случае норовил снять пиджак, а тут вынужден был сидеть, как манекен в витрине.

— Меня никуда не вызывали, даже приличного дознания не проводилось.

— Мы решили посмотреть, как ты будешь себя вести со Штиннесом.

— Не слишком убедительно, Брет. Раз вы хотели заполучить Штиннеса, чтобы допросить его насчет меня, — значит, вы сильно сомневались в моей виновности.

— Вовсе нет. Просто Штиннес оказался бы для нас дополнительным козырем. Мы с Дики говорили об этом. Правильно я говорю, Дики?

Брет явно чувствовал, что со стороны Дики он не получает необходимой поддержки.

— Я всегда говорил, что для принятия мер против Бернарда оснований не хватает. Я хочу, чтобы об этом знали все за этим столом. — И обвел всех сидящих взглядом.

Ах, этот старина Дики! Это он сейчас не от доброго сердца так говорил. Он понял, что ему представляется прекрасная возможность, которой он давно дожидался, — вылить на голову Брета большое ведро помоев. Дики сидел за боковой стороной стола, но он был на моей стороне — теперь, когда Брет взял на себя роль обвинителя. Эту компанию не удивишь никакими нюансами в аргументации Дики, составленной с прицелом на любое развитие событий в будущем. И если моя вина будет доказана, то Дики все равно вывернется. Он скажет, что, мол, тогда не было достаточных оснований для каких-либо санкций против меня. Дики не такой дурак, чтобы вот так высунуться и сказать, что я не виноват.

Видя, что Брет на момент растерялся после его реплики, Дики пошел ломить дальше.

— Выходит, раз Бернарду не удалось убедить Штиннеса сбежать, значит, он виновен? — на самых верхних нотах задал вопрос Дики, криво усмехнувшись. Дики тренировал этот прием для высокой должности в Оксфорде, но он слабо подходил человеку в дешевом выцветшем костюме и грубых башмаках. Но Дики продолжал наседать. — Что же происходит?! Это самое настоящее средневековое судилище над ведьмами. Вы бросаете обвиняемого в воду, и если он выплывет, то считаете его виновным и казните.

— О'кей, Дики, о'кей, — поторопился остановить его Брет, подняв при этом руку и заодно полюбовавшись своим перстнем-печаткой, студенческим перстнем и маникюром. — Но есть еще масса вопросов без ответа. Зачем Бернард сделал Бидермана «неприкасаемым»?

Превосходный тактический прием — обращаться с таким вопросом не ко мне, а к Дики Крайеру. Однако Дики отскочил от него, как ошпаренный кот. Он моментально сообразил, что от положения моего душеприказчика — всего один

— Да, что ты на это скажешь, Бернард? — передал он мне вопрос, посмотрев на меня с выражением лица, на котором было написано: он помог мне дальше некуда.

И я ответил:

— Мы с Бидерманом вместе учились в школе, я знал его всю свою жизнь. Он никогда не способен был на что-то значительное.

— Не хотелось бы тебе бегло пробежать по списку того, чем располагал Бидерман-бизнесмен? — спросил Брет. — Очень неплохо для ни на что не способного человека.

— Нет, не хотел бы. Я говорю о его действиях как агента. Он ничего из себя не представлял.

— Почему ты так уверен в этом? — спросил Брет.

— Смерть Бидермана — это отвлекающий момент, стремление запутать нас. Она только доказывает, что он был ничтожным винтиком в механизме КГБ. Нет никаких оснований полагать, что Бидерман имел какой-то доступ хоть к каким-нибудь секретам.

Все присутствующие смотрели на меня совершенно бесстрастно: они не сомневались, что я буду всячески приуменьшать значимость Бидермана.

Впервые подал голос Типтри. Вначале он провел пятерней по рыжеватым волосам, потом коснулся усов, словно хотел удостовериться, что они не отклеились. Он смахивал на молодого актера перед первым выходом на сцену. Первыми его словами были следующие:

— А как насчет тех секретов, что у него обнаружили, а?

— Я хотел бы дождаться их официальной оценки, прежде чем что-то говорить по этому поводу. И даже если это материалы, имеющие какую-то ценность, я даю голову на отсечение, что они ничего не говорят нам о русских, — ответил я.

— Ну да, конечно, что же они могут сказать нам о русских, если этот малый был советским агентом, — произнес Типтри своим отработанным голосом, победно оглядев собравшихся и улыбнувшись.

Тут вступил в разговор и Морган. Он попытался объяснить, к чему я клоню.

— Сэмсон хочет сказать, что из этих документов о строительстве подводных лодок, которые были обнаружены у Бидермана, мы ничего не узнаем о советских целях и намерениях.

— Мы единственно можем понять, — добавил я, — что КГБ избрал этот документ, потому что он затрагивает интересы безопасности и контрразведывательные службы целого ряда стран: Франции, Дании, Норвегии, Британии, некоторых покупателей из Латинской Америки. Сюда вовлечена Мексика, поскольку он там проживал, и Соединенные Штаты, так как у него американский паспорт.

— Но материалы были важны для него, раз его убили, — возразил Типтри.

— Убили его, чтобы повесить это на меня, — отбивался я.

— Хорошо, — продолжал Типтри с демонстративным спокойствием. — Значит, ты не отрицаешь того факта, что дал ему отравленный кофе.

— Но я же этого не знал. Это уже пройденный этап, об этом мы говорили. Сюртэ даже нашла человека, который идентифицировал женщину, что дала мне отравленный кофе.

Брет опять заерзал на стуле. В своем кабинете он любил в такие моменты покрутиться из стороны в сторону на своем вращающемся кресле. Это был простой стул, но Брет по привычке переносил центр тяжести то в одну, то в другую сторону. Брет поправил меня:

— Я сказал, что Сюртэ нашла человека в своем здании, который вспомнил эту женщину по описанию. Это не одно и то же, Бернард, далеко не одно и то же.

— Ты сказал, что Бидермана при этом в расчет не принимали, — произнес Типтри, выставляя напоказ свою сдержанность, под которой великие умы распознавали обычное невежество. — Не смог бы ты привести здесь хотя бы один аргумент в пользу этого утверждения, чтобы и мы имели возможность поверить в это?

— Бидерман был настолько маловажен для КГБ, что его убили, чтобы повесить убийство на меня. Этого мало?

— Сам знаешь, что это ничего не доказывает, — возразил Брет. — Как мы можем себе представить, Бидерман по уши завяз в работе на КГБ, а ты помогал ему. Так что у тебя был резон убрать его. Поэтому же ты сделал его «неприкасаемым», не зафиксировав этого факта в соответствующих документах службы.

— Мне нужны были кое-какие услуги с его стороны, вот я и умасливал его.

— Какие услуги?

— Я хотел, чтобы он помог мне убедить Штиннеса.

— Какой помощи ждать от столь незначительной фигуры, как ты представил нам Бидермана? — с усмешкой спросил Брет.

— Штиннес поддерживал связь с Бидерманом. Я рассчитывал, что Штиннес предпочтет работать со мной через Бидермана вместо Вернера Фолькмана.

— И почему же не сработала эта связь Штиннес — Бидерман?

— Я думаю, Штиннес собирался воспользоваться этим каналом, но КГБ стал проявлять обеспокоенность и помешал Штиннесу.

— Ну-ка проиграй это место еще раз, только на полускорости, — попросил Брет.

— Я думаю, что Москва велела Штиннесу вначале подразнить нас. Но потом Штиннес сообразил, что у него открывается реальный шанс перейти к нам. Но Москва никому не доверяет, так что, я думаю, они держали под контролем все его контакты с нами. У Штиннеса появился помощник — Павел Москвин, которому Москва, возможно, поручила шпионить за Штиннесом. Вполне может быть, что есть и другие люди, держащие Штиннеса под наблюдением. Мы знаем, что Москва любит держать шпионов, которые шпионят за шпионами, которые шпионят за другими шпионами. Полагаю, что кто-то сверху сказал Штиннесу, чтобы тот не пользовался никакими посредническими услугами Бидермана. На Бидермана у них были другие виды. Он был обречен на смерть.

Брет вцепился в меня взглядом. Мы с ним знали: под «кто-то сверху» я имею в виду Фиону. Я даже допускал, что он скажет это. Однажды я заподозрил его, что он был любовником Фионы. Я и сейчас не отбросил этой мысли. Интересно, знал ли он о моих подозрениях?

— Значит, ты считал, что Бидерман представляет для нас определенную ценность, и поэтому прилепил ему ярлык «неприкасаемого», так? — спросил Брет.

— Да, — спокойно ответил я.

— А не проще ли и логичнее сказать, что ты прикрыл Бидермана, так как тот был твоим дружком?

— Мы сейчас выясняем, что такое простота и логика, или говорим о КГБ? Давайте все-таки ближе к правде.

— А на что похожа твоя правда? — продолжал диалог со мной Брет. — Бидерман — агент КГБ, с которым ты на связи. Ты сделал его «неприкасаемым», чтобы у него никто больше из наших не висел на хвосте. Если Бидерман попадает под прицел разведывательных или контрразведывательных служб НАТО, в этой ситуации ты первым должен был, по твоему замыслу, узнать об этом. А в качестве оправдания контактов с ним — спроси тебя хоть днем, хоть ночью — ты выдвинул бы довод, что, мол, продолжаешь расследовать его деятельность.

— Я не любил Бидермана, никогда не любил. Это вам любой скажет. — С моей стороны это было хилое возражение на убедительные доводы

— Ну да, разумеется: все ради того, чтобы доставить тебе неприятность, — съязвил Брет.

Я не стал отвечать. КГБ свое дело сделал, и весьма неплохо. Будь на моем месте другой сотрудник нашего ведомства, я проявлял бы в отношении его не меньшую подозрительность, чем сейчас Брет.

Дики перестал грызть ногти.

— Надо и мне сказать, что я думаю, — нервозно произнес Дики, настраивая себя на то, чтобы поделиться с собравшимися собственной теорией. — Я думаю, Штиннесу всегда было наплевать на Бидермана. В тот вечер в Мехико, когда он впервые установил контакт с Фолькманами, он подошел к их столу вроде как по ошибке, приняв якобы Зену Фолькман за одну из сестер Бидерман. Я утверждаю, что Штиннес подошел именно к Зене Фолькман. Она, знаете, броская такая, а Штиннес пользуется репутацией ловеласа. Но мне кажется, мы уделяем Бидерману слишком большое внимание во всем этом.

— Да, подумайте вот еще о чем, — снова вступил в разговор я. — Предположим, что Штиннеса послали в Мехико только из-за того, что туда приехали Зена и Вернер. Он говорил им, будто приехал туда за несколько недель до них, но у нас нет подтверждения этому. Мы обрадовались, забили в набат. Но попробуйте представить это дело иначе. Попробуем представить, что Штиннес все знал о Фолькманах и намеренно подошел тем вечером к их столику в «Кронпринце». Представим себе, что эта сцена была составной частью написанного в КГБ сценария.

Я оглядел всех.

— Давай-давай, — пригласил меня продолжать Брет, — мы тебя слушаем.

И я продолжал:

— Он никак не мог принять Зену Фолькман за Поппи Бидерман, их невозможно перепутать, между ними нет никакого сходства. Он прикинулся, будто принял Зену за сестру Пауля Бидермана, чтобы завязать разговор о Бидерманах. Штиннес был уверен, что до нас дойдет, что Пауль Бидерман находится в Мексике, и мы установим контакт с ним. Представим себе, что они намеревались пустить Бидермана в дело уже тогда, когда мы только начали шевелиться.

— Мотивы? — подал голос Дики и тут же пожалел: Дики любил сидеть и кивать головой, словно все, что рассказывают, он знал наперед. Дики коснулся губ пальцами, точно хотел убедиться, что рот закрылся.

— А разве он не сыграл свою роль? Да вы сами посмотрите, какой переполох он поднял у нас в департаменте, — втолковывал я. — Меня обвиняют, что я — агент КГБ, что я убил Бидермана по указанию КГБ. Не так мало. Мы снисходительно смотрим на КГБ, потому что он, видите ли, неграмотно работает, а сами не можем сейчас разобраться, кто на кого работает.

Брет нахмурился. Мои слова насчет неграмотной работы попали в цель. Фрэнк Харрингтон подался вперед и спросил:

— И как далеко они зайдут в игре с нами? Пришлют нам Штиннеса, который завалит нас дезинформацией?

— Это разоблачится в ходе продолжительных допросов и анализа.

— Тогда какого черта они все это затеяли? — спросил все тот же Брет.

— Чтобы заставить меня бежать, Брет, — ответил я.

— Бежать в Москву?

— Все к тому. КГБ посылает Штиннеса в Мексику, чтобы его засекли Фолькманы, потому что считает, что установление связи со Штиннесом поручат мне. А дальше — дальше они планируют убийство Бидермана, и таким образом, чтобы оно инкриминировалось мне. Они, может быть, даже предвидели, что я проведу Бидермана по натовскому разряду «неприкасаемых», такие вещи уже бывали, мы все знаем, а это облегчает их задачу — повесить убийство Бидермана на меня. — Хватало и других фактов в поддержку моей теории — от грубой комбинации с негритянкой до убийства Маккензи, — ноу меня не было никакого намерения даже заикаться об этом. — Так что если все это сложить вместе, у меня не остается другого выхода, как бежать.

— Врачи такие вещи называют «диагнозом из корзины», — прокомментировал мои доводы Брет. — Это когда все симптомы сваливают в кучу, а потом выдумывают заболевание.

— Тогда скажите мне, что в моих доводах не так, — предложил я.

— Мне надо, чтобы ты полностью очистился от подозрений, прежде чем я начну ломать голову, зачем им надо закапывать тебя, — ответил мне Брет. — Как мне кажется, мы еще не скоро подойдем к этому.

Фрэнк Харрингтон обвел взглядом участников заседания и сказал:

— Они многое дали бы, чтобы Бернард прибежал к ним за политическим убежищем. Думаю, мы должны принять во внимание, как Бернард выдержал нынешнее испытание.

До настоящего момента я не исключал, что предложение Фрэнка перейти мне на Восток было сделано по указанию из Лондона, но теперь я пришел к выводу, что это была личная инициатива Фрэнка. Какую же благодарность испытывал я к нему! И пусть Фрэнк казался не очень активным на этом собрании, но это потому, что он мог оказать мне значительно большую поддержку за кулисами, если бы не выказывал себя здесь моим сторонником.

Тут снова ко мне обратился Брет:

— Стало быть, это твое продуманное мнение — что все факты против тебя являются частью плана русских заставить тебя сбежать к ним? — Он сделал паузу, дожидаясь, что кто-нибудь еще вставит слово, но все молчали. И Брет с сарказмом добавил: — А нет ли в этом чего-либо параноидального?

— Нет у меня никакой паранойи, у меня мания преследования, — парировал я.

Брет взорвался:

— Преследования. Позволь тебе заметить…

Фрэнк тронул его за руку, чтобы успокоить.

— Это шутка, Брет, — произнес он, — есть такая старая шутка.

— А, ну да, конечно, — смущенно произнес Брет. Ему стало неловко, что он потерял контроль над собой, хоть и на мгновение. — Да, но трудно представить, что в КГБ могли разработать такую операцию.

Я возразил:

— Могу привести в пример и более глупые идеи, с которыми нам приходилось иметь дело.

Но Брет не стал просить меня приводить эти примеры.

— Однако согласись, излагаемая тобой версия — это не их прежний стиль, верно? Может, новая метла, может, захотели показать, какие они умники. — Все за столом поняли, кого он имеет в виду, но когда Брет вспомнил о том, что никаких записей не ведется, то сказал открыто: — Кто-то вроде твоей жены.

— Да, это Фиона, — согласился я. — Тут она вполне могла приложить руку.

— Она делает все, чтобы ты дал ходу, хочет заполучить и тебя, и детей. Да-а, — задумчиво произнес Брет и, чтобы подчеркнуть свою задумчивость, два-три раза щелкнул колпачком золотой шариковой ручки, которую держал в руке. — И Фиона полагает, что такими

— Не гони так, Брет, — попросил я. — Оркестр не поспевает за нами.

— Я гоню, потому что у нас есть еще один неразобранный случай. — И взглянул на Типтри.

Типтри вступил, как по мановению дирижерской палочки. Может, разговор по новому пункту повестки дня и не был отрепетирован, но некоторые его детали явно обсуждались предварительно. Типтри перевел взгляд на меня и сказал:

— Насчет черной женщины, которая попросила подбросить ее, села в твой автомобиль, и ты отвез ее в аэропорт, а там к вам присоединилась еще одна женщина и вы имели краткий разговор с ней.

Я посмотрел на Типтри, потом на Брета. Я был поражен. Тут уж меня действительно застали врасплох. Специально оставили на конец, оттого и эффект получился потрясающий.

— Это не имеет никакого отношения к работе, — промямлил я.

— Да нет, это все-таки имеет отношение к работе, — не согласился Брет.

— У каждого из нас есть право на личную жизнь, — напомнил я Брету. — Или мы начинаем теперь новую игру? Приходим по понедельникам на службу и начинаем обсуждать личную жизнь друг друга с учетом данных, собранных наружным наблюдением. Прямо сейчас и начнем?

Брет, который всегда был не прочь пригласить на уик-энд в свой дом на берегу реки хорошенькую секретаршу, явно не горел желанием вступать в обмен информацией по этому вопросу.

Брету пришел на помощь Генри Типтри, который взял инициативу на себя.

— Мы контролировали твои передвижения между домом и работой, — сообщил он. — С тех пор как ты вернулся в Лондон, ты находился на подозрении, Бернард. Да ты наверняка и сам об этом догадывался.

— Нет, не догадывался. По крайней мере, я не думал, что вы будете посылать за мной наружку до дома.

— Так что это была за женщина?

— Соседка. Друг у нее работает в аэропорту, я хотел было нанять ее присматривать за детьми. Это квалифицированная медсестра, она ищет возможность подработать в выходные дни. Но мне по нынешним временам нужен человек на всю неделю.

Я сымпровизировал на ходу, и у меня вовсе не было уверенности, что Типтри поверил мне. Он пристально посмотрел на меня, я взглянул на него с выражением ответной антипатии.

— Ладно, оставим пока этот вопрос, — произнес он, как бы делая мне уступку. Я подумал, что он тоже попытался сесть на хвост той черной женщине, только с меньшим успехом, чем несчастный Маккензи. — Перейдем теперь к Маккензи, — сказал Типтри, словно прочитав мои мысли. — Скажи мне, какую работу он выполнял для тебя в то время, когда был убит.

Что это — уловка?

— Я не знаю, когда он был убит, — ответил я. — Я знаю о времени его убийства из заключения медиков.

Типтри недобро улыбнулся.

— Если ты не знаешь, когда он был убит, — повторил он мои слова, как будто не веря им, — то расскажи нам о Маккензи. Ты давал ему кое-какие поручения с разъездами. Но, как я слышал от тебя, ты не любишь прибегать к помощи стажеров. Ты один из тех, что вечно жалуются на низкий уровень компетентности в департаменте и терпеть не могут дилетантства. Так что там насчет Маккензи?

Я постарался держаться ближе к правде — насколько это возможно.

— Он хотел попасть на оперативную работу за границей, — поведал я собравшимся. — Он действительно очень хотел.

Все закивали. Дело в том, что через нас прошло множество стажеров, желавших попасть на такую работу, хотя всевозможные комиссии отсеивали изрядное количество таких кандидатов с извращенными амбициями. Скоро даже самые упорные из стажеров понимали, что их шансы поехать за рубеж на оперативную работу весьма призрачны. У нас редко брали на эту работу людей из только что набранных кадров. Оперативных работников, можно сказать, не посылали отсюда, они были там всегда.

— Ты много раз прибегал к его услугам, — сказал Типтри.

— Он всегда находил время помочь. Маккензи брался напечатать какой-нибудь документ, когда никто из нашего машинописного роя не соглашался посидеть лишний часок после работы. Он мог простоять под дождем всю ночь, наблюдая за каким-нибудь объектом, и при этом не задавать лишних вопросов, мог часами копаться в архивах муниципальных служб — в свидетельствах о рождении, налоговых документах, списках избирателей. А поскольку он был грубоват, одет кое-как, неграмотно говорил и с провинциальным акцентом, ему не составляло труда убедить любого, будто он репортер крупной газеты. Поэтому я с удовольствием прибегал к его услугам.

У Моргана, который говорил с валлийским акцентом и некоторое время пробовал перо в качестве репортера одной большой газеты, на лице появилось подобие улыбки.

— Это вряд ли объясняет нам, что его привело на конспиративную квартиру департамента в Босхэме, — задумчиво произнес Типтри.

— О, все мы знаем, что он делал там: лежал убитый, — возразил я. — Лежал мертвым семь дней, пока наш департамент не хватился и наши не наткнулись на него. Вот так мы следим за нашими конспиративными квартирами.

— Да, действительно распустились, — мрачно согласился Брет. — Я им дам, лентяям. Больше такого не повторится.

— Это утешает. Теперь я буду знать, что смогу спокойно поехать на конспиративную квартиру, сесть в удобное кресло и получить пулю в голову из «магнума» сорок четвертого калибра.

— А откуда ты знаешь, какой был пистолет? — как бы невзначай, в своем любимом стиле, поинтересовался Генри Типтри.

— Какой пистолет, я не знаю, мистер Типтри, знаю лишь, какая пуля. Это пустотелая, она расплющивается и разрывается даже при большой начальной скорости, так что она разрывает человека на куски, куда бы ни попала. И, чтобы упредить следующий вопрос, который, вижу по твоим губам, уже созрел, сразу отвечу, что прочел это в баллистической экспертизе, имеющейся в деле о смерти Маккензи. Может быть, тебе тоже будет полезно прочесть об этом, раз уж тебе так хочется поймать преступника.

— Никто не вешает на тебя смерть Маккензи, — спокойным тоном произнес Фрэнк.

— Только Бидермана, — вызывающе отметил я. — Приятно. Спасибо и на этом.

— Тебе нет необходимости вставать смирно и петь «Правь, Британия», — миролюбиво проговорил Брет. — Никто не предполагает подвести тебя под статью. Мы просто хотим докопаться до правды. Ты в этом заинтересован больше любого из нас.

— Тогда представьте себе следующее. Предположим, что все сказанное мной — правда. Кстати, вы не привели никаких доказательств, что я не прав. И предположим, что предлагаемый мной способ постепенного перетягивания Штиннеса на нашу сторону — наилучший способ заполучить этого человека. Теперь представим себе, что в департаменте, вероятно,

— Давай-ка еще раз, — весьма неприветливым тоном произнес Брет.

— Ты все прекрасно слышал, Брет. Если Штиннес попадет в лапы наших людей, которые будут вести с ним работу здесь, в соответствии с моим планом — внутренне созревший для искреннего сотрудничества с нами, — то он запоет[51]. И я говорю вам, что есть люди — и не в тысяче миль отсюда, — которые очень не расположены к музыке.

— Здесь есть над чем подумать, Брет, — подчеркнул Фрэнк.

Я сейчас, собственно, изложил то, о чем мне говорил Фрэнк в Берлине, и он бросил на меня взгляд и почти неуловимо для других подмигнул.

— Меня ты в это число не включаешь? — спросил Брет.

— Не знаю, Брет. Поговори со своими аналитиками. Я имею дело только с фактами.

— Вот наглец, как у тебя язык поворачивается говорить такие вещи, — обращаясь ко мне так, словно в комнате, кроме нас двоих, никого не было, сказал Брет.

— Вы меня вполне могли поставить в идиотское положение, Брет. Послушать, что вы тут говорили, — так выходит, что я вел дело Штиннеса жутко некомпетентно. А тем временем Штиннесу предлагают деньги, а мне про это ни слова. Я и начал было думать, что веду дело совсем не так, как от меня этого требуют.

— Ты со мной так не говори, — сделал мне замечание Брет.

— Брет, старина, выслушай меня, потому что я должен высказаться. Все-таки это я веду дело Штиннеса. И, если ты забыл, у нас в конторе давно заведено: если сотруднику поручено какое-то дело, то он вправе поступать по своему разумению. И он действует так, пока не закроет дело или не передаст его другому. И то и другое он делает по собственному хотению. А вы тут усадили меня на горячую сковороду и устроили самосуд, хотите припугнуть меня. Я уже посидел на той стороне, где меня запугивали мастера этого дела, так что вам меня не напугать, Брет. Вы меня ни капли не напугали. А если эта пантомима затеяна, чтобы я сам отказался от дела Штиннеса, то это напрасно потерянное время. Я добью Штиннеса, привезу его сюда, и он заговорит так, словно я спас ему жизнь.

Все были ошарашены моим эмоциональным взрывом. При начальстве так не положено, старших нужно слушаться. Этому любая приличная школа учит своих учеников еще в первом классе. Фрэнк начал покашливать, Морган задрал голову и стал рассматривать потолок, Типтри несколько раз провел рукой по волосам, а Дики выстроил все десять пальцев вдоль края стола, выбирая, который бы отведать.

— Если кто из присутствующих считает, что у меня надо отобрать дело Штиннеса, то пусть встанет и прямо скажет, — добавил я и стал ждать.

Брет с усмешкой посмотрел на меня. Голоса никто не подал. Я встал и продолжил свою речь:

— Тогда я считаю, что дело Штиннеса остается за мной. А сейчас я оставляю вас, джентльмены, чтобы вы смогли подробно, по минутам записать содержание этой встречи. Только не ждите, что я подпишусь под вашими бумагами. Если в ближайшие несколько минут я вам понадоблюсь, то вы сможете найти меня у ГД. Я собираюсь воспользоваться давно заведенным здесь правилом — обратиться напрямую к генеральному директору по вопросу, который считаю жизненно важным для службы.

Брет стал привставать.

— Брет, не надо меня провожать, я не хочу, чтобы ты отговаривал меня идти к старику. Я договорился о приеме сегодня утром, и в данный момент он меня ждет.

Я уже достиг двери, когда Брет пришел в себя, чтобы ответить мне.

— Очень советую тебе достать Штиннеса, — угрожающим голосом произнес он. — Сядешь в лужу с ним — пойдешь у меня простым клерком в секретариат.

— А почему бы и нет? — нашелся я. — Мне так давно хотелось получить доступ к личным делам высоких чинов.

Выйдя в коридор, я глубоко вздохнул. Я избежал пасти кашалота, но предстояло еще побороться с бурным морем.

Встреча с ГД была заведенной формальностью, как и любой разговор с ним. Я не собирался, конечно, говорить с ним о каких-то действительно жизненно важных для службы делах, а просто, пользуясь его добротой, поздороваться с ним, пообщаться. Я всегда придумывал себе важные встречи, когда предполагал, что та или иная встреча, совещание затянутся надолго.

Его кабинет был темным, в нем пахло кожей от кресел и пыльными книгами, наваленными на этих креслах. ГД сидел за маленьким столом у окна, заставленным семейными фотографиями, чашками с чаем, про который он давно забыл, заложенным бумагами и досье. Такое было впечатление, будто входишь в египетскую гробницу поболтать с общительной мумией.

— Ну как же, конечно, я вас помню, — первым делом сказал ГД. — Ваш отец, Сайлес Гонт, возглавлял наше европейское направление, когда я пришел сюда.

— Нет, Сайлес Гонт был моим дальним родственником, по жене, — напомнил я ему. — А моим отцом был полковник Сэмсон. Когда Сайлес Гонт командовал европейскими делами, отец был резидентом в Берлине.

ГД неуверенно кивнул:

— Контроллер по Европе, иберийский стол… Любопытные у нас названия должностей. Мне всегда казалось, будто я работаю в отделе вещания на заграницу в Би-би-си. — Он усмехнулся. Эту шутку я слышал от него не в первый раз. — Ну как дела, все нормально?

ГД относился к категории людей, которые не приемлют другого ответа, кроме как хорошо и выше. У меня было такое представление о нем, что если бы он услышал от меня, будто дела идут плохо, то выпрыгнул бы из окна, не тратя времени на его открывание. Думаю, что и остальные охраняли настроение ГД в разговоре с ним. Почему в департаменте и царил такой беспорядок.

— Да, сэр, — ответствовал я. — Все идет очень хорошо.

Ух и молодец же этот Бернард Сэмсон, и правдив без меры.

— Я всегда хочу держать руку на пульсе событий, — сказал ГД, — вот почему я послал за вами.

— Да, сэр, — поддакнул я.

— Этот чертов доктор велит пить мне поменьше жидкостей. Вам, я думаю, не понравится этот лимонный чай, так что можете пойти и налить из моего буфета чего-нибудь поприличнее. Что вы сказали?

— Благодарю вас, сэр.

— Я все время внимательно слежу за событиями в мире, — промямлил ГД. — Хотел бы услышать от вас, что происходит сейчас в Вашингтоне.

— Я только что из Берлина, сэр. Я работаю в германском столе.

— Не

— Сэмсон, сэр. Бернард Сэмсон.

Он долго разглядывал меня.

— Сэмсон, да, конечно. У вас была эта ужасная проблема с женой.

— Да, сэр.

— Мистер Харрингтон рассказал мне о ваших затруднениях. Он сообщил вам, что мы надеемся изыскать дополнительные финансовые возможности для вас?

— Да, сэр. Это мне очень помогло бы.

— О детях не беспокойтесь. С ними ничего не случится, я вам гарантирую. — ГД улыбнулся. — Сейчас же обещайте мне, что вы перестанете волноваться за детей.

— Да, сэр. Я обещаю.

— Сэмсон. Да, конечно. Я всегда плохо запоминал имена, — признался он.

Выйдя от ГД, я прошел в туалет и у сушилки для рук оказался вместе с Фрэнком Харрингтоном.

— Теперь тебе лучше, Бернард? — шутливо спросил он.

— Лучше, чем раньше, или лучше, чем этой публике, собиравшейся у Брета?

— Да, ну ты нас всех, друг мой, осадил! Ты победил за явным преимуществом, всех до одного. А что ты делал у ГД, просил его, чтобы он ушел в отставку? — Увидев, что я озираюсь по сторонам, он успокоил меня: — Все нормально, здесь больше никого нет.

— Я сказал вам всем, что должен был сказать, — ответил я.

— Отлично сказал. Брет пошел домой менять подштанники.

— Значит, день прожит хорошо.

— Ты недооцениваешь эффекта своего эмоционального взрыва. Брет сам виноват, себя пусть и винит. Насчет самосуда — это ты в самую цель попал. Брет расстроился, даже нам сказал, что расстроен. Он десять минут потом потратил, чтобы сбить эффект твоего выступления. Но, Бернард, должен сказать тебе, что ты склонен перебарщивать.

— Это предупреждение, Фрэнк?

— Совет, Бернард, совет.

— Чтобы я следил за своим языком?

— Нет, вовсе нет. Я всегда восхищаюсь твоими тирадами, если только они не предназначены мне. Мне понравилось, как ты напугал их до полусмерти.

— Напугал?

— Конечно. Они же понимают, как легко ты можешь одурачить их. Брет до сих пор не может забыть твоей шутки, связанной с его прошлогодней поездкой в Берлин.

— Я уж и не помню, чего я наговорил.

— Ну а он не забыл. Ты тогда сказал, что он съездил подняться по ступенькам пропускного пункта и взглянуть через Стену. Ему это не понравилось, Бернард.

— Но он действительно смотрел. Он вместе с толпой туристов из автобуса, которые выстроили там очередь, поднялся по ступенькам и посмотрел через эту проклятую стену.

— Да, это было. Поэтому он и не смеялся вместе со всеми, когда ты так сказал. Если бы об этом сказал Дики или еще кто-нибудь без опыта загранработы, он перенес бы это. Но когда об этом говоришь ты — это наносит удар по его достоинству, а достоинство для Брета значит очень много.

Говоря об этом, Фрэнк все время улыбался, желая показать, какая это была хорошая шутка.

— Ну и что?

— Ты все сделал одним махом, дружище Бернард. Нельзя разом восстанавливать против себя сразу всю аудиторию. Это очень опасное занятие, старина. У них появляется общность, которая их сплачивает. Так что уясни это себе на будущее, идет?

— Идет, Фрэнк.

— Твой отец получил бы удовольствие, привелись ему увидеть это представление, которое ты нам закатил. Он не одобрил бы этого, конечно. Это не его стиль, мы оба знаем это. Но он получил бы удовольствие, Бернард.

Почему это последнее замечание Фрэнка пролило такой бальзам мне на душу? Неужели мы никогда не избавляемся от всесильной власти отцовской любви?

Глава 22

В конце рабочего дня я был уже не в настроении встречаться с рассерженным на меня мужем, пусть рассерженным и по ошибке. Но я уже предложил Джорджу встретиться и выпить по рюмочке, так что надо было довершать начатое. Он предложил встретиться у него на новой квартире, которую он недавно купил в районе Мэйфэр, поэтому прямо с работы я направился туда.

Огромная квартира располагалась на двух этажах в доме по Маунт-стрит со стороны Гайд-парка. Правда, я знал, что квартира пока необитаема, и мне не очень улыбалось смотреть на голый паркет и вдыхать запах свежей штукатурки.

Джордж уже ждал меня. Ему было только тридцать шесть лет, но он, казалось, сделал все, чтобы выглядеть как минимум на десять лет старше. Родился он в районе Поплар, где Темза делает большую петлю, в которой располагаются основные лондонские доки. Школу он бросил в пятнадцать лет, чтобы помочь своему отцу-инвалиду. К двадцати одному году он ездил за рулем «роллс-ройса», хотя и старого, и хотел продать его.

Невысокий рост усиливал впечатление, что в нем кипит энергия, он все время двигался, ходил небольшими шажками из комнаты в комнату, нагибался, постукивал, измерял, проверял на глаз. Он носил массивные очки, которые то и дело соскальзывали с переносицы, у него были волнистые волосы, посеребренные на висках, и большие усы. По его внешности можно было поверить, что его родители — польские иммигранты, но усвоенное им произношение Восточного Лондона меня удивляло, и я иногда спрашивал себя, не специально ли осваивал он «кокни», чтобы лучше шли его автомобильные дела.

— А, Бернард, приехал, — первым подал он голос, увидев меня. — Рад тебя видеть, очень приятно.

Скорее он приветствовал меня как потенциального покупателя, чем как человека, которого подозревал во флирте с его женой.

— Ну и квартиру ты отхватил, Джордж.

— Подожди, сейчас пойдем выпьем. Пока светло, мне хочется сделать кое-какие измерения. Электричества еще нет, видишь? — И он щелкнул выключателем, чтобы я убедился.

Одет он был в темно-синий костюм с переливом в мелкую полоску, которая делала его еще ниже ростом, чем он был на самом деле. Все на нем было дорогое — и шелковая рубашка, и красочный галстук от Кардена, и даже грубые черные ботинки — потому что Джордж хотел всем показать, что он происходит из бедняков и сам поднялся в жизни.

— Я хочу поговорить с тобой о Тессе, — сообщил ему я.

— Угу. — У Джорджа этот звук мог означать что угодно: «да», «нет», «может быть». Он невозмутимо продолжал измерять комнату. — Подержи. — И он протянул мне конец рулетки, чтобы я приложил его с одной стороны камина. — Здесь будет такой бледно-золотой ковер, — произнес он. — Что ты на это скажешь?

— Очень элегантно, — поддержал я и присел, чтобы помочь ему промерить камин. — Я очень благодарен тебе, что ты позволил ей разделить заботу о моих детях, пока я был в отъезде, — начал я с весьма дипломатичного, по моему представлению, захода.

— Она меня и не спрашивала, — ответил Джордж. — Она никогда ни о

Конец ленты вырвался из моих рук и свернулся в корпусе рулетки. Я встал.

— Няня боится оставаться по ночам одна, — пояснил я.

Джордж внезапно выпрямился и посмотрел мне в глаза со страдальческим выражением лица.

— Пять футов шесть дюймов, — сказал он. Закрутив ручкой оставшиеся несколько дюймов ленты внутрь рулетки, он сунул ее под мышку и стал синей шариковой ручкой записывать результаты измерений прямо на руке. — Еще помоги? — Джордж сунул мне конец ленты и попятился по комнате, чтобы измерить ее ширину.

— Я считал, что должен обменяться с тобой парой слов, — неуверенно произнес я.

— О чем?

— О Тессе.

Я пригнулся и приложил конец ленты к стене, а Джордж туго натянул ее и с близкого расстояния стал рассматривать показания рулетки в свете угасающего дня.

— Что о Тессе? — спросил Джордж, снова нанося записи на руку.

— Она часто ночует в последнее время в моем доме. Я думаю, что должен поблагодарить тебя за это.

Он взглянул на меня и криво улыбнулся.

— Мне нравится Тесс, — продолжал я, — но мне не хотелось бы, чтобы у тебя создалось превратное впечатление.

— О чем превратное впечатление?

— О нас с Тессой.

— У тебя исключительно честные намерения, да? — спросил он на подчеркнуто сильном «кокни». Отойдя в другой конец комнаты, он попробовал пол каблуком на прочность. Пол заскрипел под тяжестью Джорджа. Джордж состроил гримасу, потом подошел к окну и посмотрел на улицу. — Решил взглянуть, на месте ли машина, — сообщил он мне.

— У меня нет никаких намерений, — сказал я ему с некоторым раздражением в голосе, потому что он начал действительно раздражать меня.

— Так, поговорить, да? — Говорил он негромко, но пустая комната резонировала и усиливала звук. — Вы с Тессой просто болтаете, да? Просто за компанию, да?

— Конечно, разговариваем.

— Разговариваете обо мне, я полагаю. Даешь ей советы насчет меня, думаю. Как сделать наш брак нормальным. И так далее, и в таком роде.

— Бывает, — признался я.

— Да, это хуже, — произнес он, не повышая голоса. — Как тебе понравилось бы, если бы твоя жена говорила с другим мужчиной насчет того, что ей делать с тобой? Тебе это понравилось бы, а?

— Не знаю, — признался я. Мне стало не по себе от этого разговора.

— Лучше б она с тобой забралась в постель, такое разовое приключение можно было бы простить. — Он подошел к камину и погладил мрамор. — Это я поставил камин, — с гордостью сообщил он. — Мрамор. Я перевез его из старинного дома в Бристоле. — Он проверил отделку стены, в которой был установлен этот старинный камин. Потом подошел ко мне совсем близко и сказал: — А она имеет наглость говорить мне, как ей нравится разговаривать с тобой. Это выходит за все рамки, Бернард.

Он словно одновременно беседовал с двумя разными людьми. Высказавшись, он отвернулся к стене и провел по ней рукой. Потом ровным голосом произнес:

— Здесь пойдут бледно-серые полосатые обои. Они будут хорошо смотреться с нашей мебелью. Помнишь тот красивый старинный комод, такой с завитками весь? Он сейчас в холле стоит, закрыт, он так не смотрится. А здесь он будет на почетном месте, у дальней стены. А там поставим овальное зеркало — георгианское рококо, с большим венком позолоченных листьев. Красивая штука. Я купил ее на прошлой неделе на Сотби. Очень оригинальное зеркало. Рама у него реставрированная, но сделано великолепно. Я за него здорово переплатил на аукционе.

— Джордж, я хотел бы быть другом вам обоим, добрым другом.

— Почему? — спросил он.

— Почему? — удивленно переспросил я.

— Мы же не родственники по крови, правда? Мы знакомы только потому, что женились на двух кошечках, которые оказались сестрами. Что тебе до меня и что мне до тебя? Почему ты хочешь быть мне другом?

— О'кей, — произнес я рассерженно. — Ладно, не будем друзьями. Но я не трогаю твою жену и не имею такого намерения. И если ты такой тупой, что не можешь понять, ради чего я тут, то катись ты ко всем чертям.

— А в столовой пойдет синяя плитка, — сказал Джордж, отодвигая в сторону дверь на роликах и входя в другую комнату. — Импортная, итальянская. Некоторые говорят, что плитка дает эхо, в комнате шумно. Но для столовой это будет в самый раз. Обеденный стол оставим тот же. Это викторианский хлам, но он мне дорог тем, что это был первый предмет мебели, которым обзавелись мои родители. Отец притащил его, когда они только поженились. — Джордж в очередной раз поправил сползшие очки. — Конечно, лишиться дома в Хэмпстеде — радости мало. Но сейчас вокруг недвижимости жесткая игра идет. Только потеря денег.

— Ты наверняка объяснил это людям, у которых купил эту квартиру, — вставил я в тон ему.

Он понимающе улыбнулся.

— Да, ты прав. Недвижимость — это хорошее помещение денег, Бернард. И когда рынок лихорадит, человек понимающий должен хватать что получше, сколько хватит денег. На Хэмпстеде я толкну тысяч за двадцать пять, а это мне обошлось, я думаю, тысяч на восемь дешевле, чем в спокойные времена. Я проведу это через пенсионный фонд компании и здорово сэкономлю на налогах.

— Тесса считает, что ты ее больше не любишь, — вернулся я к основной теме.

— Бернард, она меня столько времени водит за нос… Да что тебе говорить… Испорченная женщина.

Все правда. Что я мог ответить ему?

— Вероятно, можно еще поправить дело. Она чувствует себя одинокой, ненужной, Джордж. Возможно, ты слишком много времени уделяешь работе.

— Бизнес — это все, что у меня есть, — грустно промолвил Джордж, взял рулетку и неизвестно зачем стал измерять окно в столовой, лишь бы дать занятие рукам. — Она злая и жестокая женщина. Ты даже не знаешь, насколько жестокая. — Он прошел в кухню, и стало слышно, что голос доносится из помещения меньшего размера. — Мне оборудуют тут американские духовые шкафы, самоочищающиеся. Этот идиот, который мне их поставил, все болтал, что немецкие духовки лучше.

— А немецкие что, действительно лучше?

— Мне все равно, какие они, я никогда не куплю ничего немецкого. Отец в могиле перевернется. Хватит того, что приходится продавать эти паршивые машины, которые делают япошки. К сожалению, этот идиот не отличает духовку от пылесоса. Не идти же в магазин и спрашивать, хороший товар они продают или нет.

— И ты не ходишь?

— Это все равно что прийти ко мне в демонстрационный зал и спросить, какой автомобиль самый лучший. Лучший для меня тот, на котором я могу наварить побольше. Нет, настоящие духовые шкафы с самоочисткой могут делать только

— О, об этом я не знал. Она и в моем доме пьет шампанское.

— Она пьет его во многих домах, но везде пьет мое шампанское.

— Возможно, ты прав.

— Зачем она это делает напоказ? — с досадой произнес Джордж. — Надо же иметь голову на плечах. Нет, ей надо везде делать из меня посмешище. — Он открыл верхнюю духовку. — Тесса — она хорошо готовит. Притворяется, что из нее скверный повар. Но на самом деле она смогла бы развернуться на приличной кухне.

— Может, она не понимала…

Он закрыл духовку и с увлечением стал рассматривать всякие приборы, датчики, с помощью которых происходило управление процессом приготовления пищи.

— Все она понимала. Женщины все понимают, особенно что касается амурных глупостей. Все они понимают, не сомневайся. Она понимала, что делает мне больно, ты не думай, Бернард.

Говорил он беззлобно, спокойно, словно обсуждал технические детали духового шкафа.

— Я не знал, что тебя это так угнетает, — мрачным тоном произнес я.

— Не угнетает. Посмотри на эту квартиру. Разве похоже, что ее купил человек, испытывающий чувство угнетенности?

— Тессу очень мучает, что ты ездил в Италию с какой-то женщиной, — нерешительно выдавил из себя я.

— Я знаю. Пусть помучается.

— Если это у тебя серьезно, Джордж, ты должен сказать ей. Так будет лучше для вас обоих.

Джордж вздохнул.

— Мой брат Стефан вместе с женой ездил отдыхать в Рим, и пару дней мы жили в одном и том же отеле. Теперь понимаешь?

— Значит, когда Тесса позвонила и попросила миссис Козински, там подумали, что она спрашивает о жене твоего брата? А чего ж ты не сказал об этом Тессе?

— Она меня никогда и не спрашивала, — ответил Джордж. — Она только читает мне нотации и ругается со мной, а спрашивать меня она никогда не спрашивает.

— Женщины — они такие, — глубокомысленно заметил я. — Ты не думаешь о разводе, значит?

— Нет, Бернард, о разводе я не думаю. — Он перешел в другую комнату, в которой явно раньше располагалась домашняя прачечная: из стены были выведены водопроводные краны для стиральной машины. Стены были покрашены в белый цвет, пол выложен серым кафелем, а в центре находилось углубление и отверстие для стока воды. — Здесь подходящее место заниматься фотографией, как ты смотришь?

— Да, пожалуй, — буркнул я.

— А Тесса говорит, что ей хотелось бы иметь здесь комнату для шитья. По мне это смешно — иметь специальную комнату для шитья. Но раз она этого хочет, я сказал о'кей. Есть еще ванная, из которой я могу сделать фотолабораторию. Хотя, конечно, глупо делать фотолабораторию в комнате с окном, если есть внутренняя комната. — Потом он перешел в следующую комнату и щелкнул выключателем, хотя и знал, что света нет. — Чувства мои к ней умерли, конечно. Какая любовь выдержит такие постоянные удары со стороны неверной жены?

День почти погас, и его профиль на фоне окна был обрамлен красно-золотистой линией. Он снова глянул на улицу, на месте ли машина.

— Мрачные у тебя перспективы, Джордж, — жить с человеком, которого не любишь.

— Ты так считаешь? Для тебя это так, конечно. Но я католик. — Ну конечно, как же я забыл об этом? Надо же было оказаться таким дураком, чтобы упомянуть о разводе! Джордж понял мои переживания и сказал: — Да, никакого распятия в гостиной, никакого золотого креста на шее, но я католик, и моя вера дорога мне. Я встаю в шестом часу, чтобы успеть на семичасовую службу и не опоздать на работу. Папа и мама вставали так же рано, пока папа не упал в трюм и не сломал ноги. Остаток своих дней он провел в каталке. После этого несчастья мама стала возить его на более позднюю службу. В Польше два брата матери — священники. У меня мозгов не хватило для этого занятия, но я настоящий верующий. — Джордж улыбнулся. Полагаю, в этот момент он подумал, как странно слышать такие признания от человека, которого люди считают капиталистом из лондонских низов, склоняющим голову только перед мамоной. — Мне так легче здесь жить. Я посещаю мессу в храме на Фарм-стрит. Я верую, как иезуит. — Он улыбнулся. — До церкви всего несколько шагов. Хорошая такая, маленькая. Экономлю несколько минут, чтобы поваляться утром в кровати.

Он как-то неестественно улыбнулся при этом, а я подумал, что вряд ли знаю другого человека, который был бы так безразличен к нескольким лишним минутам сна, как Джордж.

— Она чувствует себя очень неуверенно, — сказал я, — неуверенно в этой жизни.

— Это она так говорила тебе?

— Она очень ранима, Джордж. Ей необходимо обрести веру в себя. Ты наверняка понимаешь, что под всей этой бравадой прячется колоссальное отсутствие уверенности в себе. Фиона всегда говорила, что у нее — синдром второго ребенка. Теперь я вижу, что и с моими детьми происходит то же самое. Тесса росла в тени своей сестры — умной, с сильной волей.

— Ты еще не упомянул папашу с диктаторскими замашками, — добавил Джордж. Он взял со стремянки шляпу, куда ее до этого положил. — Я вижу, ты много думал об этом. Возможно, мы выбрали не тех сестер. Возможно, тебе удалось бы помешать Тессе сойти с пути истинного — чего не удалось мне.

Трудно было понять, серьезно он это говорил или с издевкой.

— А тебе удалось бы помешать сойти с пути истинного Фионе — чего не удалось мне? Ты это хочешь сказать?

— Кто его знает?

— Я начинаю думать, что Фиона возненавидела меня.

Сам не знаю, почему это мне вздумалось исповедоваться ему в том, в чем я не признавался никому другому. Может, потому, что у Джорджа была манера держаться, как у бесстрастного медицинского специалиста. И как, полагаю, у священника, к которому приходят на исповедь.

— Потому что ты живой упрек ей, — не задумываясь произнес Джордж. Может, эта мысль приходила ему в голову раньше. — На фоне тебя она чувствует себя маленькой. Ты дал ей почувствовать себя незначительной.

— Ты так думаешь?

— Предать страну — это как предать любимого. Когда брак расползается по швам, победителей не бывает, здесь проигрывают оба. Каково же Фионе вынести, что ты продолжаешь все там же работать, жить все в том же доме, с детьми? Она с ума сходит, Бернард. Она кажется себе ненормальной девочкой, которая увлеклась игрой в политику. Как эти

— Приглашение было с моей стороны, — напомнил я ему. — Так что разреши угостить тебя ужином, Джордж.

— Очень любезно с твоей стороны, Бернард. Я вижу, ты все ездишь на своем старом «форде». Разреши мне подобрать тебе что-нибудь получше.

— В перспективе, Джордж. Сейчас мне не к спеху.

— Хорошо, ладно. Нет ничего занятнее, чем продавать человеку автомобиль, — сказал Джордж, и выглядел он при этом весьма серьезным. Теперь, когда наша неприятная беседа осталась позади, он расслабился, сейчас это был совсем другой человек. Очевидно, ему от этой беседы было так же муторно на душе, как и мне. — У меня есть тачка прямо для тебя. Машина прошла через руки пары бандитов, они купили ее у меня специально на дело. Тормоза, управление — чудо, она у меня на шоссе шла как миленькая сто шестьдесят. И дешево пойдет, Бернард. Ну как, заинтересовался?

— А почему дешево, Джордж?

— Кузов паршивый, он даже не стоит того, чтобы с ним возиться. А когда народ приходит покупать машины, тормоза, рулевая система мало кого волнует. Меньше чем каждый десятый заглядывает в двигатель, Бернард. Я покупаю и продаю фактически кузова, я так и говорю своим рабочим.

— Ты меня заинтересовал.

— Конечно. На вид потрепанная машина, а «Мерседес-450» устанет за ней пыль глотать. То есть это машина как раз для тебя. Приходи и посмотри в любое время, я попридержу ее для тебя.

— Спасибо тебе, Джордж.

— Ну и денек сегодня у меня был, — разошелся Джордж. — Сегодня утром позвонили из полиции и сказали, что нашелся холодильник для вина, он серебряный весь, у нас его украли. Не старинная вещь, но симпатичная штука, такая разукрашенная вся. Вот уж не думал, что снова увижу ее. Мальчишка, который работал у меня механиком, хотел продать ее на рынке, по Портобелло-роуд, скупщику старинных вещей. А тот понял, что это краденое, и стукнул полиции.

Джордж говорил «холодильник для вина», а Тесса называла это «ведерком для льда», заметил я про себя. Они часто называли вещи разными именами. У них было так мало общего, что даже странно, как это они поженились.

— Повезло тебе, что ты получил его назад, — сказал я.

Джордж с гордостью оглядел свои апартаменты, когда мы стояли уже у входной двери, снабженной двойным замком и засовами.

— Парень подумал, что это посеребренный «британский металл», он и не понял, что это из чистого серебра. Вот глупый. Отсюда и возникли подозрения, у любого возникнут. Ему девятнадцать лет, он работал по мелочам, но я ему платил очень хорошие деньги. Странное дело — прийти домой и стянуть вещь, да?

— Да, действительно, — согласился я.

Но тут же «иезуит» Джордж заспорил сам с собой.

— С другой стороны, это я подверг его соблазну, правда? Ведь это я пригласил его в дом, где на виду столько дорогих вещей. Так что я тоже несу на себе какую-то часть вины. Я это и полицейскому констеблю сказал.

— А он что?

— А он ответил, что не может вступать в дискуссию по вопросам морали и этики, что ему понимание законов далось и то с большим трудом. — Джордж рассмеялся. — В мотивации преступления — лишь один процент приходится на преступную наклонность, а девяносто девять — на представившийся случай. Я не говорил тебе этого раньше, Бернард?

— Что-то знакомо, Джордж, — ответил ему я.

Глава 23

Перспектива новой поездки в Мексику — даже без Дики — меня отнюдь не радовала. Мне хотелось побыть дома, пообщаться с детьми, всласть поесть домашней еды, вдоволь послушать Моцарта. А вместо этого придется довольствоваться отелями из пластика, «международной кухней» и мексиканскими песнями.

Мы приятно провели вечер с Джорджем, и домой я пришел в двенадцатом часу. Джордж все рассказывал о том автомобиле: «Внешне такой потрепанный, но под капотом в нем черт сидит». Действительно Джордж питал ко мне такие дружеские чувства или просто подсознательно относился ко мне как к другу по несчастью?

Спать я не мог ложиться, пока с работы не привезут билет на самолет. Мне вдруг стало жалко себя. Я пошел в детскую, взял там в руки дочкину книжку «Шутки и прибаутки», полистал ее и прочел: «Как поймать обезьяну? — Повисни вниз головой на дереве и притворись бананом». Потом взял со стола книжку Билли — стихи для детей, прочел стихотворение Киплинга.

А я обещал купить им батарейки для радиоуправляемой гоночной машинки, починить Салли будильник с утенком Дональдом. В этом году я пропустил дни рождения обоих ребятишек, и вот теперь они уехали к двоюродной сестре Тессы. Я чувствовал себя виноватым перед ними, но не мог же я отказаться от поездки в Мексику. Иначе мне совсем несдобровать на службе.

Если я распрощаюсь с конторой, то у меня нет ведь никакой профессии, которая приносила бы мне сходное содержание. Контора не будет держаться за меня, там, напротив, полно таких, которые станут говорить: ушел — значит, виноват. На сегодняшнем заседании я это ясно понял. У меня не оставалось иного выбора, кроме как быть образцовым и пользующимся доверием сотрудником департамента, демонстрировать высокий профессионализм и показывать хорошие результаты, в то время когда другие занимаются болтовней. И если я выполню свое задание и тем самым освобожусь от бремени подозрений, то уж я утру нос воинствующей некомпетентности в нашей конторе.

В дверь позвонили. Без четверти двенадцать. Припозднились они с билетом. Я даже не услышал мотоцикла. Вспомнив мрачные предупреждения Вернера о боевиках КГБ, я открыл дверь с большой осторожностью и отступил в темноту.

— Здравствуйте, мистер Сэмсон. В чем дело?

Это пришла Глория Кент.

— Ничего, нормально.

— Вы, наверное, ждали, что к вам приедут на мотоцикле, да?

Надо же, сразу прочла мои мысли.

— Да, было такое.

— Можно к вам на минуточку? Я сейчас еду домой, виделась с одним своим знакомым.

— Вы опоздали на последний поезд, — кисло промямлил я. — Конечно, входите.

На ней была меховая шапочка, коричневатое замшевое пальто, отделанное по краям кожей, и большой меховой воротник, пристегнутый к золотистому шарфу, опоясывающему горло. Пальто подчеркивало бедра,

Глория села без приглашения. При ней был маленький чемоданчик.

— Мне хотелось сказать тебе спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что меня не сослали обратно вниз, за то, что позволили мне работать наверху и помогать твоей секретарше. Я подумала, что ты разозлился и постараешься отделаться от меня.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты пострадала из-за моих субъективных суждений.

Глория улыбнулась.

— У тебя не найдется для меня немножечко того приятного коньяку, который мы пили в прошлый раз? По-моему, «мартель».

— Конечно. — Я налил нам обоим понемногу коньяку и подал ей ее бокал. — Ты не оставляла в ванной какое-то масло? «Секрэ де Венюс»?

— Ой, хорошо, что он нашелся. Это ты обнаружил его?

— Нет, сестра жены.

— О дорогой. — Глория засмеялась и одним глотком выпила половину налитого, а потом допила почти все остальное, но закашлялась. — Холодно сегодня ночью, — как бы оправдываясь, произнесла она, потом поставила бокал на стол и положила чемоданчик себе на колени. — Я хотела сказать тебе, что очень переживаю случившееся. Вот я и подумала, что могу хотя бы возместить тебе причиненный ущерб.

После этих слов она открыла чемоданчик. Там в прозрачных пакетах лежали комплекты мужского нижнего белья.

Нет уж, второй раз разыграть себя я не дам. Я подумал, что, наверное, в розыгрыш вовлечена и какая-нибудь ее подруга с нашей работы.

— Это не мой размер, — выпалил я.

Глория, казалось, расстроилась.

— Да нет, твой. «Маркс и Спенсер. Хлопок. Размер большой», — прочла она. — Я обратила внимание, когда… когда резала. Мне очень неловко, мистер Сэмсон. Детская выходка…

— Мы оба вели себя по-детски, — примирительно произнес я.

Глория не улыбнулась, а я по-прежнему не знал, как оценить ее теперешние действия.

— Но это же я нанесла тебе ущерб.

— Я уже возместил его. Мне не нужно это.

— Я подумала, конечно, об этом. Но «Маркс и Спенсер» очень хорошо делают нижнее белье. Они даже возвращают деньги, если… — Глория бросила на меня взгляд и достала большой служебный конверт. — Вот твой билет до Мехико и на триста фунтов дорожные чеки. Билеты и чеки сделаны на имя Сэмсона, но я с утра могу поменять имя, если у тебя паспорт на другое имя. Если же берешь все это, то дорожные чеки нужно подписать теперь же. Наши финансисты не любят, чтобы их оставляли вот в таком виде. А твоя секретарша не знала точно, поедешь ты под своим именем или под другим. Она сказала, что ты не любишь делиться с другими такого рода информацией.

— Спасибо, Глория. Сэмсон вполне сойдет.

— Можно я положу эти вещи на место? — спросила она.

Глория встала, допила оставшийся на самом донышке коньяк и пошла к лестнице. Я хотел было сказать «нет», но она уже поднималась по ступенькам. Мне оставалось только пожать плечами.

Прошло минут пять, как она была наверху, когда раздался такой удар, словно загремел с тумбочки телевизор. Я поспешил наверх и вошел в спальню. Там было темно, но при свете ночной лампы я увидел развешанные по комнате одежду и нижнее шелковое белье Глории. Сама же она сидела на кровати совершенно голая. Когда я вошел, Глория перестала заниматься волосами и встала, положив руки на бедра, как будто собралась заняться утренней гимнастикой.

— Что за шум? — вырвалось у меня.

— А как же мне было вызвать тебя сюда? Не кричать же тебе.

— Не надо, Глория. Ты же только что сказала, что идешь от своего друга.

Фигура у нее была волшебная, я не мог не смотреть на нее.

— Нет никакого друга. Я сказала так на случай, вдруг у тебя женщина в доме.

— Что за шутки?

— Никаких шуток. Тогда я отказалась от этого и решила использовать другой шанс. Я уже думала на эту тему. Глупо тогда получилось. — Глория забралась в постель и натянула на себя одеяло до подбородка. Она действительно дрожала. — Ой, какая холодная постель. Ты когда-нибудь слышал об электрических одеялах? Иди и погрей меня.

Я не знал, что делать.

— Не бойся, Бернард, интересы безопасности не пострадают. Я проверена и имею допуск ко всем категориям документов. — Она мечтательно улыбнулась и встряхнула головой, так что ее волосы заиграли в свете лампы. — Иди сюда, человек действия. На работе говорят, что ты импульсивен и действуешь по инстинкту. — Видимо, она что-то прочла на моем лице, потому что быстро добавила: — Нет, на работе никто не знает. Твоя секретарша думает, что я передала билеты дежурному. Я не шучу, клянусь тебе.

Ее молодости и искренности сопротивляться было невозможно. Я стал раздеваться. Глория ничего не говорила, только смотрела и призывно улыбалась. Когда я лег в постель, она потянулась через меня, чтобы погасить лампу. Не в силах сдерживать себя, я схватил ее.

Потом, спустя продолжительное время, я лежал и рассматривал ночной столик, которым когда-то пользовалась Фиона. Из коридора проникал слабый свет, и в этом свете мне была видна книга по истории, которую Фиона так и не одолела дальше тридцатой страницы, ее расческа и аспирин. Вставая, она сразу начинала расчесывать волосы. Она делала это почти рефлексивно, даже полностью не проснувшись.

— Не засыпай, — попросила Глория.

— Напротив, у меня ни в одном глазу.

— Ты сейчас думаешь о жене… о детях.

— Детей здесь нет.

— Да я знаю, дурачок. Теперь, когда я работаю с твоей секретаршей, я знаю про тебя все.

— Так ты выведывала? — спросил я как можно серьезнее.

— Конечно. А разве не в этом смысл нашего учреждения?

— Да, но не друг о друге.

— Иногда и друг о друге, — подправила она меня.

— Да, иногда и друг о друге, — согласился я.

— Я хотела бы, чтобы ты мне доверял. Чтобы по-настоящему доверял.

— Зачем?

— Затем, что я люблю тебя, — промолвила Глория.

— Ты не можешь меня любить. Я тебе в отцы гожусь.

— Какое это имеет отношение к любви?

— У нас с тобой никогда ничего не будет. Ты и я…

У нас не получится ничего серьезного, Глория.

— Слушай, тебе очень не нравится это имя — Глория?

— Почему это?

— Потому что ты так его произносишь… В семье меня зовут Зу — сокращенное от Жужа.

— Так вот, Зу, я нормально отношусь к имени Глория.

Глория засмеялась, на мгновение

— А были с тобой в этой постели другие женщины? После того как жена ушла от тебя?

Я не стал отвечать.

— Глупый вопрос, я как-то не подумала.

— Да нет, все нормально. Что же мне, давать обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь?

— Ты все еще любишь ее?

— Я скучаю по ней. Живешь с человеком, имеешь детей, они вырастают на ваших глазах. Совместные треволнения, переживания, вместе делили горести… Она часть моей жизни.

— Как ты думаешь, она вернется?

— Я думаю, это не лучшая тема для разговора. В конторе есть официальная бумага по поводу нее. Вопрос об исчезновении моей жены подпадает под компетенцию закона об охране государственной тайны.

— Бог с ней, с конторой, Бернард. Я говорю о тебе… — Последовала продолжительная пауза. — И обо мне.

— Она никогда не вернется. Такие люди не возвращаются.

— Я чувствую, ты негодуешь. Ты не опечален ее уходом, а негодуешь. Тебя трогает не политическая измена, а измена тебе. Вот что заставляет тебя так сильно переживать ее бегство.

— Ерунда, — отрезал я.

Глаза у меня привыкли к тусклому свету из коридора. Глория привстала, опершись на локоть, чтобы лучше видеть мое лицо. Одеяло сползло с ее плеч, я видел и угадывал ее наготу.

— Никакая не ерунда. Твоя жена убежала не потому, что читала «Капитал». Она, должно быть, работала вдвоем с глубоко законспирированным советским офицером. И длилось это многие годы. Тому дали задание, у них получился роман, он ее соблазнил. Не знаю, насколько искренними были их физические отношения, но твоя жена была соблазнена.

— Мысль романтичная, Зу, но эти вещи так не делаются.

— Женщина ориентируется на личностные связи, она не верит в абстракции, как это водится у мужчин.

— Ты позволила разыграться своему воображению, потому что данный конкретный советский агент — женщина. Но большинство шпионов — мужчины.

— Большинство шпионов — гомосексуалисты, — заявила Глория.

Возражать ей было трудно. Очень многие высокопоставленные деятели в западном обществе являются гомосексуалистами, скрытыми или активными. А КГБ в своей работе имеет возможность выявлять их, поддерживая обширные регулярные контакты в нашем обществе. Наши люди на Востоке лишены права свободно перемещаться, и их личные контакты крайне редки.

— Гомосексуалисты — это наиболее социально подвижные элементы западного общества, — произнес я.

— Неразборчивые, ты хочешь сказать. Одна ночь — с членом кабинета министров, другая — с техником из лаборатории. Ты это имел в виду?

— Именно это.

— Надеюсь, ты не считаешь меня неразборчивой, — спросила Глория, переключившись, по распространенной женской привычке, с общего разговора на личности.

— А ты не?..

— Только без колкостей, дорогой. — Она положила ладонь мне на лицо и спросила: — О чем ты думаешь?

Я вспомнил разговор Штиннеса с этим мрачным типом — Павлом Москвиным — в доме Бидермана на берегу океана. «Торопишься применить силу, когда нужно применить искусство соблазнить», — сказал тогда он. Я сам часто прибегал к подобному образу. Я объяснял Дики, что мы фактически не вербуем Штиннеса, а хотим перевести его в свои штаты. Вербовка — это только соблазнение, говорил я ему, а переход на нашу сторону — это вроде развода. Вербуя иностранца, рисуешь ему романтическое будущее. Но такого, как Штиннес, романтикой не купишь. Такой может клюнуть на обещание дома, автомобиля и приличного денежного содержания.

— Ни о чем, — ответил я.

— Ты вдруг иногда оказываешься далеко-далеко, — заметила Глория. — Как будто меня здесь и нет, будто я тебе больше не нужна.

— Прости. — Я обнял ее и притянул к себе. Кожа у нее была холодной, и она прижалась ко мне, желая согреться, а я натянул одеяло до самых глаз. Глория поцеловала меня.

— Ты здесь, и ты мне нужна, — прошептал я.

— Я люблю тебя, Бернард. Знаю, ты считаешь меня незрелой для этого, но я ужасно люблю тебя.

— Ты очень даже зрелая, — ответил я Глории, гладя ее.

— О да, — мечтательно промолвила она и тут же, словно торопясь поймать промелькнувшую мысль, спросила: — Ты не будешь прятать меня от своих детей?

— Нет, не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Я умею обходиться с детьми.

— Ты и со взрослыми неплохо обходишься.

— О да, — согласилась она.

Глория лежала, крепко прижавшись ко мне, а я старался не заснуть как можно дольше, потому что боялся, что меня снова во сне посетит кошмар, которые мне снятся после смерти Маккензи, и я закричу и вскочу весь в поту, как это уже было со мной два-три раза до этого. Но внезапно я отключился. И ничто мне не снилось в эту ночь. Глория очень благотворно на меня воздействовала.

Глава 24

Выйдя из самолета в Мехико, я словно оказался в перегретой сауне. С днем приезда мне крупно не повезло: в этот день температура и влажность достигали рекордной отметки. Город словно находился под артобстрелом: на улицах было полно дыма, то и дело доносились дальние громовые раскаты. Черные тучи, окутавшие горы, все никак не приносили ливня, которого от них ожидали. Такая погода действует на нервы даже привыкшим к здешнему климату местным жителям, и полицейская статистика свидетельствует о значительном повышении преступности в это время года, чему нет иных причин, кроме погодных.

— Мне надо поговорить со Штиннесом, — сказал я Вернеру, — надо встретиться с ним лицом к лицу.

Мы беседовали с Вернером в той самой квартире, принадлежавшей дяде Зены. Список побитой посуды, висящий возле телефона, значительно удлинился. Возможно, это было еще одним свидетельством отрицательного воздействия плохой погоды на нервную систему. От кондиционера не хотелось отходить, но воздух он гнал теплый и так шумел, что за шумом его мотора я не слышал слов Вернера. Приходилось прикладывать ладони к ушам.

— Он готов поехать в пятницу, — вторично, уже повысив голос, произнес Вернер. — Как и просил Лондон. В пятницу — ни раньше, ни позже.

Даже Вернер, которому, казалось, нравилась жара, в конце концов не выдержал высокой влажности. Он снял рубашку и то и дело прикладывался к бутылке с лимонадом. Я ему сказал, что это не поможет, но он не воспользовался моим советом. Временами Вернер становился очень упрямым.

— Лондон не утвердит выплату такой большой суммы денег, если кто-нибудь на месте не пересчитает эту сумму в присутствии получателя и не засвидетельствует передачу. И я как раз тот самый «кто-нибудь на месте», — сказал я.

Вошла Зена и принесла лимонад со льдом. И

— Их посольство ограничило всем сотрудникам передвижение по городу, так что им теперь не так просто сновать туда-сюда.

— Мне в это что-то не верится, — заявил я. — Штиннес — сотрудник КГБ. Ему нет необходимости обращать внимание на посольские установки. Он и от посла может отмахнуться.

Зена интерпретировала мой ответ как признак нервозности.

— Все будет нормально, — проговорила она покровительственным тоном, как это часто делала в отношении Вернера.

— Не будет, — возразил я. — Лондон не утвердит выплату… Сам тип оплаты.

— Тогда скажи Лондону, чтобы он утвердил, — предложила Зена.

— У меня не настолько прекрасные отношения с Центром, чтобы он вот так взял и беспрекословно выполнил мой приказ, — попытался я спокойно объяснить Зене. — Мне придется ответить на несколько вопросов.

— Какие, например? — заинтересовался Вернер.

— Например, спросят, почему Штиннес так настойчиво требует деньги вперед.

— А почему бы и нет? — спросила Зена, которая удивилась бы, если бы кто-то захотел получить деньги иначе.

— К чему такая спешка? — убеждал я. — Почему Штиннес не может подождать, пока попадет в Британию? Что будет делать Штиннес в центре Мехико с полным чемоданом фунтов стерлингов?

— Он просил в американских долларах, — сообщила мне Зена, — стодолларовыми купюрами.

Зена раздражала меня своими манерами, и я метнул в ее сторону выразительный взгляд.

— Какая разница? Хоть в золотых соверенах, хоть в злотых, хоть акульими зубами или раковинками. Разве можно чемодан с деньгами тащить по такому городу, как Мехико? Что плохого в банковском переводе или аккредитиве? Или даже в облигации на предъявителя?

— Интересно, приходила ли Эриху мысль о соверенах? — задумчиво произнесла Зена. — Вы знаете, я полагаю, он предпочел бы соверены или даже крюгерранды, чем американские бумажки. Если бы в золоте, то сколько это весило бы?

Я пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Что бы он ни выбрал в качестве платежа, все это будет при нем, когда он сядет в автомобиль, правильно? Так что если у нас есть злые намерения, мы можем забрать деньги обратно. Не знаю, о чем он думает.

— Не думаю, что это будет при нем, — произнесла Зена как бы между прочим, будто говорила о том, будет или не будет сегодня дождь. — Эрих умница. Он положит их туда, куда ни одна другая живая душа не заглянет.

— Да-а?

— По крайней мере, я бы так сделала.

— Забежала бы в банк и отдала их кассиру, — с долей издевки сказал я.

Зена приняла вызов.

— Или тому, кому доверяешь.

Я рассмеялся.

— Деньги он передаст людям, которым верит, а тело — тем, которым не верит? Неумная линия поведения, я бы сказал.

Я внимательно посмотрел на Зену, силясь понять, откуда у нее такая уверенность в том, что и как думает Штиннес. Несомненно, она имеет значительное влияние на него. Теперь я начал понимать, что Зена задумала отдать нам Штиннеса, а его деньги прикарманить. Бедный Эрих Штиннес!

— Это ты так думаешь, — заносчиво выпалила Зена. — Конечно, от него убежала жена, и теперь он никому не верит. Но в этом мире есть люди, которым можно доверять.

— Да, — согласился я. — Есть люди, которым можно доверять, но в выборе таковых можно сильно промахнуться.

Она улыбнулась, словно жалея меня, и заметила с нескрываемым сарказмом:

— Жизнь — трудная штука, не правда ли? Приходится рисковать тем, что имеешь, ради того, что хочешь иметь. — Она собрала кофейные чашки со стола на поднос, наделав при этом шума куда больше необходимого. — Мне нужно уйти, Вернер, — произнесла она так, словно, добавляя его имя, она отрезала меня от данной информации.

— Да, дорогая, — ответил Вернер.

— До свидания, миссис Фолькман, — попрощался я с ней. — Мне было весьма приятно пообщаться с вами.

Зена окинула меня взглядом. Она знала, что я приехал в их дом вместе с Вернером, поскольку знал, что у нее сегодня встреча.

— Я хотел бы, чтобы у вас с Зеной наладились отношения, — обратился ко мне Вернер, когда Зена ушла.

— Ты хочешь сказать, чтобы я был повежливее с ней?

— Она не из тех, с кем легко ладить, — сказал Вернер. — Но ты с ней вечно говоришь не то.

— Ты мне пушку достал, Вернер?

— Сделал все что мог.

Я последовал за ним в направлении шкафа, где разместилась выставка фарфора. Вернер отпер один из ящиков, пошарил под завернутыми в ткань столовыми приборами, извлек на свет специальный полицейский кольт тридцать восьмого калибра и передал его мне. Я достал револьвер из красивой кобуры и осмотрел его. Никель с него почти стерся, вероятно, ему было с четверть века, не меньше. В более позднее время такие снабжали приспособлением, которое снижало вероятность самопроизвольного выстрела и появления дырки в собственной ноге.

— Я прекрасно помнил, ты просил пистолет с глушителем, но это все, что я мог достать за такой сжатый срок, — извиняющимся тоном произнес Вернер.

— Все отлично. — Я постарался сказать Вернеру нечто более приятное, чем просто, что этот револьвер — ценное старье. — Револьверы с таким стальным корпусом не так уводит при отдаче, хотя он и короткоствольный. Мне он нужен просто помахать им — на случай если Штиннесу вдруг что-то взбредет в голову.

— К нему только одна коробочка, но патроны не очень старые, — информировал меня Вернер.

— Штиннес, Штиннес. Неспокойно у меня на душе, Вернер. — Я сунул револьвер за пояс и разве только не упал на пол под его тяжестью. Надо уравновесить себя и положить патроны в другой карман. — У меня всегда такое впечатление, будто Зена не хочет, чтобы я видел Штиннеса.

— Она словно охраняет его, появилось это в ней. Она считает, что лондонский Центр так и норовит надуть всех подряд. И, честно говоря, Бернард, ты не особенно стараешься рассеять ее подозрения.

— А ты как? — спросил я. — Ты разделяешь ее подозрения?

— Если бы вот ты пообещал Штиннесу деньги, я был бы уверен, что он их получит. Но по этой части они держат тебя в стороне, верно?

— Они скоро пришлют мне деньги. Должны успеть к пятнице, иначе мне не удастся посадить его в самолет.

Вернер взялся двумя пальцами за кончик носа и потом сказал:

— Знаешь ли, я не вполне уверен, что Лондон пришлет тебе деньги.

— Что ты хочешь этим сказать, Вернер?

— Дело в том, что в город прилетел твой друг Генри Типтри. Ты уверен, что он тут не затем, чтобы обеспечить передачу денег? Они собираются сделать это без тебя, Бернард.

— Типтри? Как ты узнал?

— Узнал, — просто ответил Вернер. — Может, оно и к лучшему. Пусть они играют в свои тайные игры, раз Лондону так нужно. А ты прав,

— Но все равно я не понимаю, почему Зене так не хочется, чтобы я встретился со Штиннесом. Это же глупо так работать: я говорю с тобой и Зеной, а потом вы приходите и говорите мне, что вам сказал Штиннес. Поначалу еще куда ни шло, но теперь уже так нельзя.

— Какая разница? Ты говоришь с ним, я или Зена? Скажи, какая разница?

— Вдруг Штиннес в последний момент пойдет на попятную или выкинет какой-нибудь номер? Все может быть. Вдруг дело пойдет наперекосяк — тогда я хотел бы считать, что в этом моя вина, а не кого-либо из вас.

— Все будет хорошо, — успокоительно произнес Вернер. — Только Эрих очень нервничает. У него есть тут враги на работе, и он опасается.

Теперь оба Фолькмана звали его Эрихом. Мне это не нравилось, уж очень лично. Лучше в таких операциях держаться линии «врач — пациент», так лучше, особенно на случай, если не все идет гладко.

— Вот почему он так колебался…

— Это важный шаг, Берни.

— Да, конечно.

Я подошел к кондиционеру и подставил руку под струю воздуха, но он по-прежнему не особенно охлаждал.

— Шума от него много, а толку мало, — пояснил Вернер. — Мексиканцы называют кондиционеры «политиками».

— Ну так вот, если я сообщу в Лондон о провале, они немедленно спросят меня, почему я не настоял на личной встрече со Штиннесом.

— Эрих понимает цену ставки, — продолжал успокаивать меня Вернер. — Это же опытный работник. Все будет так, как нам нужно. Мы же будем действовать наверняка, верно?

— Надо, чтобы наверняка. Не хватало еще, чтобы он потом пришел в свое посольство и сказал им, что он передумал.

— А разве он не может передумать? Мы же знаем, что так случалось, — напомнил мне Вернер. — Думаю, поэтому Лондон и хочет, чтобы мы погрузили его в самолет и отправили отсюда.

— Это в Лондоне продумали, — информировал я Вернера. — Как только мы даем телеграмму, что Штиннес у нас, они организуют утечку информации в одно из информационных агентств, и в прессе появляется сообщение, что к нам перешел высокопоставленный сотрудник КГБ и предоставил нам сведения о деятельности КГБ за последние несколько лет. И какой-то избранный ими журналист опубликует даже секретные данные, полученные от Штиннеса.

Вернер от жары оттянул майку, чтобы подышала грудь.

— Но Эрих Штиннес ничего пока не передавал Лондону, да?

— Ты о чем это?

— О том, что Центр хочет поскорее вывалять его в грязи, чтобы он и не помышлял уже о возвращении.

— Фантастика, Вернер! — воскликнул я с деланным восхищением. — Ты на лету ловишь мысли. Но только лови их так, чтобы Штиннес ничего не учуял.

— Где бы ты хотел встретиться с Эрихом? — спросил Вернер.

— Знаю, что мне надо во что бы то ни стало увидеться с ним лицом к лицу. И задолго до пятницы. Хорошо бы сегодня, если возможно. Если ему хочется исповедоваться Зене или кому-то еще по этому вопросу, это его дело, я не могу решать за него. А о встрече в пятницу должен знать только он, Вернер.

— Ты хочешь отстранить Зену от этого? И меня тоже?

— Ты свое сделал, и Зена тоже. Будем заканчивать. Я хочу смотаться из этого города. От дождя, жары, от этой вони. Мне не пришла бы в голову мысль ехать сюда отдыхать.

— Дядя и тетя Зены возвращаются из поездки в конце недели, так что мы тоже уезжаем. Но я ни о чем не сожалею. После этой ужасной влажности я теперь никогда не буду жаловаться на берлинский климат. Я три раза вызывал мастеров по кондиционерам, и три раза они говорили мне, что он работает прекрасно. Они говорили, что на улице слишком жарко и машина не справляется с такой жарой.

Я понимающе кивнул.

— О'кей, — сказал Вернер. — Я сведу тебя с Эрихом Штиннесом. Около шести он собирался позвонить. Я привезу его, куда ты захочешь.

— Мне надо поговорить с ним. В надежном месте. Например, возле мастерской Анхеля, ремонт кузовов, это поблизости от Девы Гваделупской, помнишь? Мастерская покрашена в очень яркие красный и желтый цвета.

— Во сколько?

— Значит, въезжаешь туда, дальше через мастерскую и во двор. Моя машина будет стоять там. Так, скажем… в семь часов.

— Я буду там.

— Только без Зены, — предупредил я.

Вернер выпил лимонада.

— Я ее такой еще никогда не видел, — грустно промолвил он. — Ей Эрих действительно нравится, она беспокоится за него.

— Держи ее подальше от этого дела, Вернер.

— Берни, ты же не думаешь, что Зена может увлечься Эрихом Штиннесом? Или?

— Ты знаешь ее лучше, чем я, — сказал я, избегая прямого ответа на вопрос. Потому что если бы я ответил, то сказал бы только одно: я знаю, что уже увлечена, и знаю предмет ее увлечения. Этих «предметов» Эрих Штиннес скоро получит двести пятьдесят тысяч.

— Я? Знаю? — спросил Вернер тоном сильно сомневающегося человека. — Нельзя рассмотреть человека, которого любишь. Разве только сквозь цветные очки. Иногда я жду от нее слишком многого. Я люблю ее. Я отдал бы ей все сокровища короны.

— Сокровищам она обрадовалась бы, Вернер.

Он натужно улыбнулся.

— Я ее очень люблю, слишком — я сам знаю это. Ты мой друг, тебе все это легче разглядеть.

— Бессмысленно спрашивать меня о Зене, — сказал я ему. — Бессмысленно спрашивать мое мнение о любой женщине. Какие мысли у Зены в отношении Эриха Штиннеса — этого не дано понять никому из нас. Я считал, что она ненавидит русских.

— Она очень много о нем говорит. Она хранит одну из его фотографий, которые он прислал для паспорта. И хранит ее в собственном паспорте. Я видел, как она доставала ее оттуда, когда мы проходили контроль в аэропорту.

— Это не так важно.

— Если она убежит со Штиннесом, я умру, — сказал Вернер.

— Никуда она не собирается бежать с ним. И даже если случится невероятное и она сбежит, то ты не умрешь, Вернер. Ты будешь чувствовать себя разнесчастным, но не умрешь.

Я хотел было схватить его и потрясти, чтобы вывести из этого упадочнического настроения, но по прежнему опыту знал, что это бесполезно.

— Когда мы в этот раз улетали из Берлина, она все свои драгоценности перенесла к сестре.

Вот дерьмо, подумал я, редкостное. Однако улыбнулся и спросил:

— И много драгоценностей?

— Хватает. Несколько перстней с бриллиантами, три нитки жемчуга, платиновый браслет с большими бриллиантами. Потом еще массивное золотое ожерелье, которое обошлось мне почти

— Может, и видел, не обращал внимания.

— И все это она перетащила к сестре.

— Мало ли, боялась ограбления.

— Да, когда мы уезжаем, она всегда уносит это из квартиры.

— Ну вот видишь. Ей так спокойнее, она будет знать, что не пропадет. Не в Мексику же их тащить. В одной таможне хлопот не оберешься. А обратно ввезти — еще труднее.

— Но обычно она просит меня положить это в банковский сейф, а на этот раз отвезла к сестре.

— Ты всегда можешь спросить ее об этом, — сказал я, размышляя, как бы переменить тему.

— Я уже спрашивал. Она ответила, что сестре захочется поносить их, пока мы будем в отъезде.

— Ну видишь? Вот тебе и объяснение.

— Ее сестра никогда никуда не ходит, где бы она могла носить эти вещи.

— Так почему же, по-твоему, она отнесла это сестре?

— Если Зена собирается бежать с Эрихом Штиннесом, то это очень удобно. Эти драгоценности она любит больше всего на свете.

— Так вот, Вернер, Зене лучше в точности не знать, что будет происходить в пятницу.

— То есть чтобы я отказался сообщить ей, ты это хочешь сказать?

По виду Вернера я понял, что он уже предвидит борьбу, которую ему предстоит выдержать.

— Лучше, чтобы никто из вас не знал, — ответил я.

— Мой отказ сообщить не понравится ей, — промолвил Вернер. — Она прошла через это с самого начала и хотела бы принять участие в последнем акте.

— Мы придумаем, что ей сказать. Кстати, как ты узнал, что Генри Типтри приехал сюда?

— Он позвонил мне. Вначале рассыпался в похвалах насчет моей репутации, потом предложил встретиться. Говорил, что хочет воспользоваться моими знаниями. Но потом позвонил и отменил встречу, сказал, что позвонит позже.

— А почему отменил?

— Разве это важно?

— Любопытно.

— Не могу сказать, не знаю. Разговаривала с ним Зена. Он, насколько я знаю, не объяснил причины аннулирования встречи. Зена сказала, что он просто позвонил и отменил встречу. — Я кивнул. — Про револьвер Зене не говори. Она не любит этого.

Значит, Зена разговаривала с Типтри. Или он с ней разговаривал. Ни то, ни другое мне не понравилось. Не понравилось мне и то, что Вернера они держат в стороне. Сложилось прескверное сочетание: жесткая, целеустремленная Зена и Типтри, амбициозный дипломат, пробующий руку в шпионском ремесле. Два любителя. Любители не сводят глаз с цели, а надо оглядываться по сторонам.

Глава 25

Вот tachería, которую сразу видно по нескончаемому дыму от открытого огня и очереди за свежими такое. Через дорогу стоят автобусы всех форм, размеров и цветов: они привозят паломников к раке Сеньоры Гваделупской. Огромные монстры с кондиционерами возят обитателей крупных международных отелей, а в старых громыхающих развалинах приезжают паломники из-за гор. Но покупатели такое — это не только паломники, но и местные.

Следующая дверь за прокопченной тачерией — это и есть место, где мне предстоит встретиться со Штиннесом. Это просторное строение типа гаража с обшарпанным фасадом. Сверху ярко-красная вывеска с неряшливо выведенными буквами — «Анхель, автомобильные кузова». Под крышей стоит множество грузовых и легковых автомобилей в разных стадиях ремонта или реставрации. И всегда там яркие вспышки и шипение сварочных аппаратов. Работы там всегда хватает.

Я приехал заранее, провел машину через помещение и поставил ее на заднем дворе. Анхель Моралес, низенький человек с темной кожей, ухоженными усиками и вечно печальными глазами, вышел посмотреть, кто это приехал.

— Я тут встречаюсь кое с кем, Анхель, — сказал я. — Деловая встреча. — И передал ему пакет с деньгами.

Анхель с грустным видом кивнул. Это был друг моего друга, но я поставил отношения на деловую основу с первой встречи. Это лучше, чем пользоваться конспиративной квартирой, которую мне могли бы предоставить люди СИС из посольства. Анхель принял пакет и, не заглядывая в него, сунул его в карман промасленного комбинезона.

— Я не хочу никаких проблем, — ответил Анхель.

Это, по-видимому, были единственные английские слова, которые знал Анхель, потому что во время двух моих предыдущих встреч он говорил то же самое.

— Проблем никаких не будет, Анхель, — ответил я, отпустив ему улыбку, какую видишь на лицах беззаботных и легкомысленных людей.

Он кивнул и вернулся к своему занятию — стал снова кричать на парня-индейца, прилаживавшего металлическую заплату на крепко побитый грузовик.

Бернард и Штиннес приехали точно вовремя в машине Штиннеса, которую вел хозяин. Он остановил машину во дворе и вышел, но двигателя не выключал. Вернер пересел на место водителя и, подождав, пока Штиннес не отойдет, приветственно махнул рукой и включил задний ход. По небрежности он уперся задним бампером в стену. Смущенный, он рванул вперед, резко крутанул руль и укатил. Мы заранее условились, что Вернер вернется сюда через полчаса. Интересно, не обиделся ли Вернер, что я исключил его из участия в этой встрече? Но вскоре я забыл об этом думать. Вернер вполне профессионал, чтобы не позволять себе реагировать на такие вещи.

Штиннес был одет в зеленый тропический костюм, который от многочисленных стирок стал очень светлым. Воротничок белой рубашки был застегнут, но галстука он не надел. В таком виде он производил впечатление рассеянного человека, одевавшегося в спешке, но я знал, что Штиннес вовсе не рассеянный, а то, как он выбивал условия своего перехода к нам, свидетельствовало о нем как о человеке, не терпящем спешки.

Садясь в мою машину, он показался мне несколько торжественным.

— Надеюсь, все нормально, — сказал он после обмена приветствиями.

— В какую игру ты играешь, Эрих? — спросил я. — Я очень хотел бы знать.

— Про какие такие игры ты говоришь?

— Их много. Я про московскую игру. Ты нас водишь за нос, а потом и спасибо не скажешь.

— Я знаю только игру Бернарда Сэмсона. Я делаю так, как ты предлагал. Я получаю деньги, потом несколько месяцев даю показания, а там удаляюсь на обеспеченный покой.

— А насчет игры, которую ведет сам Эрих Штиннес? Заграбастывает деньги и дает ходу, исчезает с горизонта?

— Ты ж наверняка предусмотрел что-нибудь против этого, это ж твоя работа.

— А о чем ты договаривался с Лондоном за моей спиной, Эрих?

— Ах вот что тебя волнует. Так уж твоя контора работает, тут ко мне не может быть никаких претензий. Я свое слово держу.

— Но мы пока что не слишком далеко продвинулись, — подчеркнул я.

— Про лондонскую игру

Действительно не упомянул. Штиннес хотел раздразнить меня, чтобы я в раздражении сказал что-нибудь лишнее. Я и сам на его месте поступил бы так же.

— Лондон — это он делает ошибки, а виноват ты, — сказал Штиннес. — Может, Лондон делает это специально, мистер Сэмсон?

— Не знаю.

Мне наскучил этот дурацкий разговор. Но Штиннес настаивал:

— Допустим, ты исчезаешь, и у Лондона появляется удобный козел отпущения, на которого можно свалить все грехи, а?

— Нет, им на многое придется давать объяснения, — заявил я с максимальной самоуверенностью, на которую только был способен.

— А если при этом исчезнут и деньги?

— О чем ты говоришь мне, Эрих? — Я задавал этот вопрос предельно невозмутимо, будто находил предположение Штиннеса забавным. — Что Лондон убьет меня, организует пропажу денег, а потом изобразит из меня агента КГБ, работавшего на него много лет?

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

— И какое место ты отводишь себе в этом сценарии? Я убит, деньги пропали. А где Эрих Штиннес?

— Я буду придерживаться нашего соглашения, я уже сказал тебе. У тебя, может, есть основания сомневаться?

Я проследил за взглядом Штиннеса. Позади нас парень в выцветших джинсах и красной спортивной майке писал баллончиком на когда-то белой штукатурке высокой стены: La revolución no tiene fronteras — революция не знает границ. Этим лозунгом исписали бы всю Центральную Америку, если бы было вдоволь краски.

— Мы все еще пока на разных сторонах, Эрих. В пятницу мы встретимся при других обстоятельствах, а пока что я отношусь к тебе с большим подозрением.

Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Конечно. Возможно, ты ждешь от меня жеста доброй воли. Это так?

— Это подняло бы мой дух.

— Не думаю, что вот этот жест поднимет. — Он залез в карман и достал русский паспорт. И передал его мне. Оформлен он был два года назад, выглядел потертым, даже уголки некоторых страниц завернулись. В общем, паспорт как паспорт. С той только разницей, что в нем была моя фотография. Я похолодел. — Возьми себе, — пояснил он, — как сувенир. Только не пользуйся им. Пограничники сразу задержат — по номеру и серии. И еще там есть метки, которые видны под флюоресцентной лампой. Это сразу звонок в Москву. — И Штиннес улыбнулся, приглашая и меня порадоваться случаю.

— А что, был план выкрасть меня?

— Был когда-то такой идиотский план, но от него отказались — по моему настоянию.

— А никто тебя не подозревает, что ты собираешься перейти к нам?

— Есть один ненормальный, но он уже несколько раз кричал зря «волки!».

— Ты поберегись все-таки, Эрих.

— Поберегись… А здесь мы в безопасности? В этом заведении Анхеля? Можем ли мы быть уверены, что за нами не наблюдают?

— Вернер знает свое дело. А мастерская Анхеля — самое безопасное место в этом опасном городе, — заверил его я.

— Ты не заметил, чем занимаются вон те рабочие? — спросил Штиннес. — Они сбивают номер с двигателя грузовика. Это ж уголовщина. Так что полиция, очень может быть, держит эту мастерскую под наблюдением. Ты с ума сошел, что завел меня в такое место.

— Ты еще плохо знаешь Запад, Эрих. Этот малый, Анхель, все время занимается обработкой легковых и грузовых автомашин, угнанных в Техасе и Калифорнии. В первый раз, когда я вошел к нему в кабинет, увидел целый ящик американских номерных знаков. Их сняли с краденых автомашин перед перекраской.

— Ну и?

— Как ты думаешь, может человек из года в год заниматься этим делом и не привлечь внимания полиции?

— А что ж он не в тюрьме?

— Дает взятки полиции, Эрих. Полиция сюда регулярно заявляется — чтобы получить свое. Так что это самое безопасное место во всем городе. Ни один коп не посмеет прийти сюда и нарушить нашу мирную беседу. Они все у него в кармане.

— Да, действительно, мне еще многое предстоит узнать о Западе, — зло произнес Штиннес. Надо же, он еще притворяется, будто взяточничество и коррупция не свирепствуют в восточном блоке. Он снял очки и прищурился. — С сыном получилась трудная сцена прощания, — произнес Штиннес, словно размышляя вслух. — Он спросил меня, не думал ли я когда-нибудь о переходе на Запад… Раньше он никогда такого не спрашивал, никогда. Странно. Вроде телепатии. Пришлось сказать, что никогда.

Впервые мне стало жаль его, но виду я не показывал.

— Встретимся с тобой на площади Гарибальди, — начал я инструктаж. — Возьми такси и сделай вид, что хочешь послушать музыкантов. Но сиди в такси, не выходи. Подъезжай к девяти утра. Время встречи может измениться, если самолет опоздает с прилетом из Лондона. Позвони по номеру, который я тебе дал, между шестью и семью часами, чтобы получить подтверждение. Кто бы ни подошел, тебе скажут время, но не место. Площадь Гарибальди остается. Никакого багажа. Надень что-нибудь такое, что не привлечет внимания в Англии.

— Хорошо, буду.

— И не говори миссис Фолькман.

— О месте нашей встречи?

— Ничего не говори.

— Но она же вроде вместе с вашими… Я думал, что она будет в том же самолете.

— Не говори ей ничего.

— А ты точно отвечаешь за эту операцию?

— Как профессионал профессионалу, Эрих, я тебе признаюсь, что такая работа делает человека нервным. У тебя оружия не будет, ты понял? А у меня будет. И если вдруг я увижу где-то хотя бы тень громил из КГБ или что-то еще в этом роде, то сделаю тебе такую дырку, что сквозь тебя будет проходить свет. Не обижайся, Эрих, но я счел за лучшее предупредить тебя.

— Как профессионал профессионалу, — с более чем нескрываемым сарказмом произнес Штиннес, — скажу, что ценю твою откровенность.

При этом он смотрел не на меня, а на улицу через открытые двери мастерской, у которых остановился джип. В нем сидело трое человек из военной полиции, одетых в форму по типу американской армии и белые каски. Один из полицейских выпрыгнул из машины, решительно направился к нам на задний двор и, остановившись, в течение продолжительного времени рассматривал нашу машину. Штиннес прекратил разговор, пока тот не повернулся и не ушел в мастерскую. Мы видели, как он скрылся в клетушке, служившей Анхелю кабинетом. С внешней стороны клетушка была облеплена девочками, календарями и плакатами туристических агентств. Один гласил: «Отели «Шератон» позволяют вам жить в ритмах Латинской Америки».

Несколько минут спустя военный полицейский вышел из конуры Анхеля, застегивая верхний карман. Он довольно улыбнулся водителю, и джип уехал.

— Это по всему городу так. Копы потрошат даже таксистов, перевозящих

Штиннес посмотрел по часам, сколько осталось до возвращения Вернера. Потом спросил:

— Ты хоть понимаешь, насколько ты заинтересован в моей доброй воле, или нет?

— Да-а?

— Лондон хочет прежде всего узнать одну вещь: являешься ли ты человеком Москвы. Если я скажу «да» — с тобой покончено.

— Если ты скажешь, что я московский агент, то они поймут, что ты лжешь, — спокойно парировал я.

— Может, поймут, а может, и не захотят.

— Там народ опытный — в спецгруппе, которая будет снимать показания, — с искренним убеждением заявил я. — Они обходятся без выворачивания рук, пыток электричеством и даже без голодной диеты, но до правды они докопаются.

— В конце концов — пожалуй. Но это может произойти слишком поздно для тебя.

— Ничего, меня не расстреляют.

— Нет, не расстреляют, но с места сразу полетишь, а когда потом разберутся, то не станут заниматься твоей реабилитацией и восстановлением на работе.

— Если бы я верил, что все это с самого начала — заговор КГБ по дискредитации меня, то убил бы тебя сейчас же, Штиннес.

— От этого тебе не полегчает. Наоборот, если ты убьешь меня, то сразу же усиливаются все подозрения против тебя. С этой точки зрения лучше мне убить тебя. Раз я живой, то ты можешь оспаривать мои показания, а мой труп Лондон станет рассматривать как убедительное доказательство твоей вины.

— Это тебе так кажется.

— Это так оно и есть, — возразил Штиннес. — Еще есть что-нибудь?

— Моя жена организовывала убийство парня в Босхэме?

— А что?

— Мне необходимо знать.

— Он узнал ее.

— Она убивала его?

— Твоя жена? Конечно нет.

— Она дала разрешение на убийство?

— Нет, это решение было принято, так сказать, на местном уровне. Твоя жена в этом не замешана.

Я уставился на него, силясь прочесть его мысли.

— Во всяком случае, ты им об этом все равно расскажешь, — произнес я.

По его лицу видно было, что ему не хочется продолжать беседу на эту тему. Но потом он, видимо, сообразил, что ему придется привыкать вести себя так, как нам нравится, и промолвил:

— Это Павел Москвин, один из моих людей, решил прославиться.

— Убив этого парня, начинающего?

— Москвин был в Англии, кстати, под моим именем. Представлял, так сказать, меня. Он принял Маккензи за тебя.

— Что-о?

— Он тебя совсем не знает. Ни тебя, ни о тебе — помимо того, что ты искал контакта со мной. В Англию он ездил по пустяковому заданию, просто помогал группе, во главе которой находилась твоя жена. И когда объявился Маккензи, он не выдержал. Под моим именем…

— Надо же такому…

— Москвин — законченный идиот. Ему все просто. В конечном итоге, вместо того чтобы доложить об ошибках, он взял и убил вашего человека. Нет, твоя жена тут ни при чем. Она была вне себя от гнева.

Рабочий вывез во двор покрасочный агрегат и стал красить дверь от грузовика. Распылитель громко шумел, и красное облачко потянулось от него по двору.

— Ты приехал сюда после того, как приехали Фолькманы, да? — решил уточнить для себя я.

— Я говорил ей, что ты догадаешься. Хронология — основной элемент дедукции.

— Значит, вначале приехали Фолькманы, а потом появился ты и дал им себя обнаружить.

— Твоя жена была уверена, что ее план приведет к твоему бегству.

— Уверена?

Я сомневался, что Фиона будет обсуждать такую тему со Штиннесом или кем-либо еще, это не в ее духе.

— Она считала, что Лондон будет живьем сдирать с тебя шкуру. Но, похоже, ты сумел заговорить их и выбраться из замазки. И вместо того, чтобы ты побежал на Восток, я перехожу на Запад. Это ее двойное поражение. В Москве найдутся люди, которые ей этого не спустят. У нее появится такая злость, на которую способны только женщины. И она отомстит тебе, Сэмсон. Не хотел бы я быть на твоем месте, когда эта женщина начнет тебе мстить.

— Всегда где-то выигрываешь, где-то проигрываешь.

До меня донесся запах краски — едкий запах, характерный для дешевых автокрасок.

— Ты говоришь так, потому что ты мужчина, — сказал Штиннес.

— Нет. Потому, что я — профессионал. Так же, как и ты и моя жена. Профессионалы не мстят. У них и без того хватает работы.

— Может, как работник ты и хорош, — попытался вразумить меня Штиннес, — но женщин ты знаешь плохо.

— Единственное, что мужчина должен знать о женщинах, — это что он ничего в них не понимает. А теперь дай-ка я подам машину назад, пока радиатор не покрылся краской.

Я завел машину и отъехал подальше от этого психа с распылителем. И тут Штиннес задал мне вопрос:

— Ты по-прежнему любишь жену?

— Нет, — буркнул я. Мне уже надоели все озабоченные проблемой, люблю ли я все еще Фиону или нет.

— А ты все еще любишь миссис Фолькман? — отплатил я ему.

Штиннес аж вздрогнул. Голова у него дернулась, словно я ответил ему пощечиной.

— Лучше скажи, — посоветовал я. — Это может повлиять на твое дело.

— Каким образом?

— Ты договорился лететь в Англию вместе с миссис Фолькман?

— Она это организовала. С одобрения ваших людей.

— Господи, они все могли.

— Она сказала им, что это непременное условие. Я люблю ее, и она меня любит.

— Ты это серьезно, Эрих?

— Я люблю ее. Ты что, никогда не влюблялся?

— В Зену Фолькман — нет.

— Не пытайся ничего менять, уже поздно. Мы собираемся начать в Англии новую жизнь. Если ты скажешь ее мужу или попытаешься еще как-то помешать, то я никуда не еду.

— Какой же ты дурак, — просто сказал ему я. — Такой человек — и слушаешь сладкий треп этой проходимки — Зены Фолькман. Она хочет положить лапу на деньги — неужели ты не видишь этого?

— Это мое дело, — как-то сварливо ответил он.

— Твоя ссора с женой… Следы у нее на лице… Это имеет отношение к Зене Фолькман? Ты ведь не для того ударил жену, чтобы все это знали?

— Когда я сказал Инге, что есть другая женщина, то началась истерика. Я вовсе не хотел поднимать на нее руку… Но она хотела убить меня. Схватила кочергу. — Штиннес вздохнул. — Зена велела, чтобы я все рассказал жене. Настаивала. Иначе, мол, Инге от меня не отстанет, а так, глядишь, забудет, потом найдет себе другого мужа.

— Но ты не говорил жене, что собираешься бежать?

— Я влюблен, но не помешан. Нет, конечно, не говорил.

— Теперь постарайся сохранить здравый рассудок и в отношении Зены. Я дам Зене билет на Лондон — но на следующий

Штиннес, похоже, не воспринял мою угрозу всерьез. Потому что сказал:

— Я думаю, каждый турист, приезжающий в Лондон, норовит увидеть дом 221–6 по Бэкер-стрит.

— Что это за дом на Бэкер-стрит? — не понял я. Но, прежде чем закончить фразу, я догадался, что речь идет об адресе знаменитого Шерлока Холмса из романов Конан Дойля. — Да, конечно. Мы сходим туда вместе, — пообещал я.

— Мне почему-то всегда хотелось увидеть этот дом.

Но он не успел начать про Шерлока Холмса, как приехал Фолькман на автомашине Штиннеса. Он вышел из машины и, не закрывая ее, подошел к нам.

— Закончили или дать вам еще немного времени?

Штиннес вопросительно взглянул на меня.

— Все, закончили, Вернер, — ответил я.

Штиннес покинул мою машину и поднес руку к виску в виде приветствия.

— Auf Wiedersehen, — попрощался он по-немецки, при этом издевка в его голосе прозвучала вполне различимо.

Я обратил внимание, что он перешел на Шерлока Холмса, так и не пообещав не брать с собой Зену.

— Сайонара, — в тон ему ответил я.

Пока что я не понял, куда он клонит.

— Что тебя гложет? — поинтересовался Вернер, сев ко мне в машину. Глядя в зеркало, я подождал, пока Штиннес не сядет в машину и не тронется. Потом я протянул Вернеру русский паспорт, пусть посмотрит. — Святый Боже, — протянул Вернер.

— Да, они собирались умыкнуть меня.

— И Штиннес помешал этому?

— Ему надо ведь завоевывать доверие. Да они могли и сами отказаться от этой идеи ради какой-нибудь другой.

— И Лондон подумал бы, что ты сам сбежал. Замечательная идея.

— Да, в Москве появилось немало ярких идей насчет меня.

— Фиона, думаешь?

— Есть такой соблазн списывать все на нее. Но не хочется, чтобы меня одолевала эта мысль.

— Насчет Зены он говорил что-нибудь? — спросил Вернер.

— Об этом мы говорили, Вернер. Ты сделаешь так, чтобы Зена в пятницу была занята. Скажешь, что ничего не планируется, и на весь уик-энд отошлешь ее в Акапулько, пусть плавает и загорает. Пусть она утром в пятницу летит одна, а ты в пятницу вечером поможешь мне в аэропорту. А поздним рейсом полетишь к ней.

— Она на это не клюнет, Берни. Она знает, что дело близится.

— Убеди ее, что вам надо пару дней отдохнуть вместе. Только сделай все правдоподобно, Вернер. Ты знаешь, как это для меня важно. Я должен доставить Штиннеса в Лондон.

— А я хочу, чтобы Зена была со мной, — мрачно произнес Вернер.

— Штиннес считает, что Зена собирается бежать с ним.

— Бежать?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Зена просто пасет его, — сказал Вернер. — Она пытается помочь тебе, Берни.

— Какая же она чертовски лживая и хитрая, Вернер. Я понимаю, она твоя жена, но это так.

Вернер не стал отрицать.

— Она виделась с этим — с Типтри.

— Виделась с Типтри?

— Это на встречу с ним она уходила, когда ты был у нас. Да, она ездила на встречу с Генри Типтри. Она сказала мне, когда вернулась домой.

Мне стало не по себе.

— Что же это за игру затеял Лондон?

— И ты терпишь это? Почему тебе не пойти и встретиться с Типтри? — предложил Вернер. — Скажи ему: или пусть берет всю операцию на себя, или не лезет в твои дела.

— Думал я об этом, Вернер, — ответил я. — Но я уверен, Типтри скажет, что готов взять ее на себя. И мы оба уверены, что он все дело завалит. Эрих Штиннес — штука серьезная. Если в пятницу он появится, я посажу его в этот проклятый самолет, пусть даже под дулом револьвера, если потребуется. Умру, но доставлю его в Лондон. Если же я передам операцию Типтри и он все испортит, то в Лондоне скажут, что я нарочно бросил операцию, потому что, мол, не хочу, чтобы Штиннеса допрашивали в Лондоне.

Вернер отвернулся и опустил стекло, словно заинтересовался чем-то во дворе. Он избегал моего взгляда. Думаю, он был крайне расстроен перспективой потерять Зену.

— Никуда Зена со Штиннесом не поедет, — пообещал я. — Ты будешь в аэропорту, Вернер. Так что, если она попытается, ты сможешь ее остановить.

Он не ответил. Я завел машину, сделал круг по двору, потом проехал через помещение мастерской. Огни ацетиленовых горелок сопровождали нас, словно вспышки фотоблицев. На улице стоял бело-голубой полицейский автомобиль. Водитель отсутствовал: он беседовал с Анхелем.

Глава 26

Для мексиканских музыкантов площадь Гарибальди — все равно что Галапагосский архипелаг для дикой фауны. Даже за полночь она заполнена людьми, а в разных ее местах выступают две-три дюжины ансамблей, играющих и исполняющих песни. Здесь нет ни поп-, ни рок-, ни соул-, ни панк-музыки. Не услышишь здесь песен ни Элвиса, ни «Битлз», ни Элтона Джона[52]. Здесь играют только мексиканскую музыку, а если кому не нравится — тот может идти куда-нибудь в другое место.

— Я до этого бывал здесь только утром. Даже представления не имел, что тут творится. Фантастика. — Это говорил Генри Типтри, когда мы проходили мимо группы музыкантов в серапе и сомбреро. Они пели «Жизнь ничего не стоит в Гуанахуато». Типтри остановился на короткое время послушать их. — Место, не испорченное туристами. Здесь почти одни мексиканцы.

— Это то, что нам нужно, — пояснил ему я. — Тусклое освещение, много народу, шумно.

Я еще про запах не сказал. Попав в западню среди гор, неподвижный воздух, смешанный с выхлопными газами и дымом костров и жаровен, придавил собой город, раздражал нос и щипал глаза.

— Я не работаю против тебя, Сэмсон, — неожиданно произнес Генри Типтри.

— Ну, раз ты так говоришь…

Типтри остановился, чтобы осмотреть площадь. Музыка шла со всех направлений, но эффект производила скорее полифонии, чем диссонанса. Или просто я начал привыкать к хаосу?

Типтри все продолжал осматривать площадь, поглаживая свои усики, которые, казалось, совсем не росли. Потом заговорил в той доверительной манере, к которой люди прибегают, чтобы показать собственную значимость.

— Ты должен понимать, что успех операции измеряется тем, сумеем ли мы доставить нашего человека в Лондон. Ничто прочее во внимание не примут. Вот почему Центр настаивает, чтобы мы действовали правильно.

— Все мы этого хотим, — сказал я. — Только вот кто его знает — что такое правильно?

— Ты еще и философ, — буркнул Типтри.

— Тут невольно станешь философом, — заметил я ему, — особенно когда Центр взгреет тебя несколько раз за чужие ляпы.

— Центр утвердил меня ответственным за проведение операции, — довел до моего

— Ладно, ты ответственный, — пришлось согласиться мне.

Кто же поставил этого идиота ответственным? Дики? Брет? Морган? Пожалуй, Морган. Типтри, похоже, в очень хороших отношениях с Морганом, этим прислужником ГД. Морган вполне мог подсунуть ГД, воспользовавшись состоянием того, бумажку на подпись.

Типтри взглянул на меня с подозрением. Он знал, что мое столь легко данное согласие на его верховодство ничего не стоит или стоит совсем мало. Я не собираюсь рисковать головой, получая приказы ученика. Типтри остановился послушать другой ансамбль. Они пели песню о человеке, потерявшем покой из-за девушки из Веракруса. Музыкантов освещала ацетиленовая лампа, шипевшая у их ног. Основной солист — очень пожилой мужчина с морщинистым, как грецкий орех, лицом и усиками «bandido» — обладал красивым басом и пел с большим чувством. Все мексиканцы — натуры страстные, чувствительные, поэтому любовь — и революция — для них превыше всего, но только на несколько минут и время от времени.

— Что вы там решили насчет денег? — осведомился я.

Краем глаза я видел, что Типтри наблюдает за мной и сейчас думает, как бы мне ответить.

— Миссис Фолькман встретится с нами в банке, — наконец выбрал он вариант ответа. — Штиннес хочет, чтобы деньги были выплачены ей.

Мне стоило огромных усилий не сорваться и не закричать на него. Этот идиот больше информирует Зену, чем меня. И я очень спокойно произнес:

— А какой банк открыт на Гарибальди в такое время?

— А, значит, есть вещи, о которых и ты не знаешь, а, Сэмсон?

Он повел меня в расположенную поблизости pulquería, где даже бармен был, похоже, пьян. В пулькерии стоял запах перебродившего сока maguey, напоминавший запах испорченного орехового масла, но этот напиток был самым дешевым средством забыться. Как и в прочих такого рода барах, народу здесь было полно. Пробравшись в дальний конец бара, Типтри открыл дверь и придержал ее для меня. Я последовал за ним по узкому коридору, потом Типтри начал подниматься по крутой и скрипучей деревянной лестнице.

— Подожди минуту, — окликнул я его и остановился в самом низу, чтобы оглядеться. Коридор вел к черному ходу во двор и в туалет и освещался единственной лампочкой без абажура. — Куда мы идем? — Мой вопрос гулко прозвучал в пустом коридоре. Посетители в баре так шумели, что сюда почти не доносилась музыка с площади Гарибальди. Мне очень многое не нравилось в этом заведении. — Я же договорился со Штиннесом встретиться на площади, — недовольно произнес я.

— Спокойно, не нервничай, — сказал Типтри. — План изменен. Штиннес об этом знает. — Он улыбнулся, чтобы успокоить меня, но меня это лишний раз убедило, какой же это самонадеянный идиот. Он прекрасно понимал, что меня эта новость не могла не возмутить до глубины души, как и активное участие Зены в наших делах. — Все улажено.

Я пощупал ручку револьвера, чтобы еще раз удостовериться в его наличии, и пошел за Типтри по узкой лестнице. Я никогда не любил такие места-ловушки, а уж для таких операций — тем более. Узкая лестница и широкая площадка наверху — в таком месте один человек с хорошим пистолетом может смело выходить против целой армии.

Типтри остановился на первой площадке. Света было вполне достаточно, чтобы различить, что дверь, находящаяся здесь, совсем новая. Больше ничего нового по виду я пока что не видел. Типтри нажал на звонок. На уровне итонского галстука Типтри открылось окошечко, но Типтри нагнулся и прошептал что-то. В результате послышался шум хорошо смазанных засовов.

— Не нравятся мне эти сюрпризы, — сказал я Типтри. — Я договорился со Штиннесом встретиться на площади.

— Я известил его, — ответил Типтри. — Он придет сюда. На этой площади до черта народу.

Дверь открыл худощавый мальчишка-мексиканец в соломенной шляпе с загнутыми на ковбойский манер полями. Я обратил внимание, что дверь сделана со стальным листом внутри. За спиной мальчишки стоял еще один, внимательно смотревший на нас. Типтри он узнал и кивнул ему.

— Вот это и есть банк, — объявил мне Типтри.

Мы очутились в большой комнате с окнами на площадь, но жалюзи были опущены. Узорчатыми викторианскими обоями и медными бра на стенах комната напоминала салун на Диком Западе прошлого века. Трое похожих друг на друга мужчин сидели за похожими один на другой столами. На них были белые рубашки с длинными рукавами, черные брюки, черные галстуки и черные, до блеска начищенные ботинки — униформа, которую носят во всем мире люди, допущенные к обращению с деньгами. Каждый был экипирован несколькими гроссбухами, блокнотом для записей, японским калькулятором и маленьким сейфом. Через полуоткрытую дверь я видел еще одну комнату, где сидели машинистки за машинками с длинными каретками.

— Это обменный пункт валюты, — заключил я вслух.

— Тут работают три брата, партнеры. Они когда-то владели компанией, занимавшейся предоставлением ссуд. Там тоже с удовольствием меняли деньги, но когда правительство национализировало все банки, открылись более широкие горизонты.

— Это легальный банк? — поинтересовался я.

— Если быть предельно точным, то не вполне легальный и совсем не банк, — объяснил мне Типтри. — Но нам это подходит. Я провел много времени в Мексике, Сэмсон, и знаю, как тут делаются дела.

Я взглянул на пожилого человека, сидевшего с ружьем на коленях, потом пригляделся к мальчишкам: они были явно родственниками. Так что, возможно, мы пришли в семейное предприятие.

Типтри поздоровался с Зеной. Она сидела тут же на деревянной скамейке и кивнула нам обоим. Несмотря на жару, она оделась в льняной костюм с парижскими ярлыками, а ее макияж и туфли на низких каблуках выдавали в ней человека, собравшегося в путешествие. Никаких признаков присутствия Вернера я не обнаружил.

— И вот здесь и находятся деньги? — спросил я.

Типтри улыбнулся, услышав сомнение в моем голосе.

— Пусть внешний вид заведения тебя не смущает. Четверть миллиона долларов — это семечки для этих людей, Сэмсон. Они через час могут выложить десять миллионов в любой мировой валюте.

— Вижу, ты здорово проработал этот вопрос.

— Ты — наши мускулы, а я — мозг, — заявил мне Типтри, даже не пытаясь придать своей фразе подобие шутки.

Типтри вежливо, в британском духе обменялся приветствиями с одним из партнеров и представил ему меня. Старшего из партнеров звали Пепе. Это был человек с мягкой манерой говорить, седовласый, с лицом, побитым оспой, и полным карманом ручек и карандашей. Типтри сообщил ему, что Зена и есть тот человек, которому нужно

Когда дело дошло до отсчета денег, Зена встала и подошла к столу, чтобы понаблюдать за человеком, выкладывавшим на стол стодолларовые банкноты. Я тоже подошел посмотреть. Это были пачки по двести пятьдесят банкнот в каждой. Каждая была стянута красным резиновым кольцом и снабжена листочком с надписью «$25,000». Всего таких пачек насчитывалось десять.

В другом банке и в другом городе деньги скорее всего просто передали бы через стол — и все. Но это был Мехико, и в здешних людях жило недоверие, которое крестьяне испытывают к банковским работникам. Все пачки пришлось пересчитать, купюра за купюрой. Операция заняла с десяток минут.

Когда подсчет закончился, Пепе достал из шкафа картонную коробку для денег. Шкаф изобиловал коробками всех размеров и форм. На данной коробке было написано: «Филе анчоуса 50 банок по 2 унции». Я подумал, кому это, интересно, первому в голову пришло, что пятьдесят баночек анчоусов занимают столько же места, сколько и четверть миллиона долларов. Или наоборот.

Возможно, мне следовало обратить большее внимание на нервозность Пепе и некоторую неуклюжесть в обращении с деньгами, но я был сильно поглощен мыслью о том, что Зена исчезнет с деньгами до прибытия Штиннеса. Я посмотрел на свои часы, потом на стенные. Штиннес опаздывал. Что-то пошло не так. Вся моя профессиональная интуиция велела мне уходить отсюда, и немедленно. Но я медлил.

Пока Пепе обклеивал лентой коробку, Зена подошла к окну. Она приподняла край жалюзи и посмотрела на улицу, а в это время Пепе велел мне и Типтри положить руки за голову.

— Извините, — сказал Пепе, бледное и разом изменившееся лицо которого со щетиной будущей бородки выглядело глубоко несчастным. — Я просто делаю то, что мне велели.

Типтри, несмотря на его прекрасный испанский, не понял вежливого инструктажа Пепе.

— Руки за голову, — перевел я ему. — Делай, как он говорит. — Но даже и тогда, мне показалось, Типтри ничего не понял, а только увидел, что я положил руки за голову. — Кто-то пришел сюда раньше нас.

— Твои друзья? — предположил Типтри, обводя взглядом комнату.

— Если бы, — ответил я.

Но мне некогда было заниматься словопрениями с Типтри по поводу его дурацких подозрений. Моя голова была занята мыслями о роли старика с ружьем в этом деле и вооружены ли подростки.

Зена тоже заложила руки за голову. Ей велели отойти от окна, чтобы никто с улицы случайно не увидел ее силуэта.

— Что происходит? — спросила Зена.

В этот момент из соседней комнаты вышел крепкий человек в темном. Рядом с ним вышагивал мексиканский паренек с пистолетом-пулеметом в руках. Мне всегда не нравились пистолеты-пулеметы. Особенно дешевые — как этот. Неверное движение — и готов. Это все равно что обзывать садовника со шлангом в руке и надеяться остаться сухим. Я присмотрелся к оружию. Это был чешский пистолет-пулемет 25-й модели, того времени, когда их еще не перевели на советский калибр. Старое, дешевое оружие, но парню нравилось размахивать им, и металлический приклад он сложил вперед, чтобы легче было это делать.

Я узнал этого человека в темном, помнил его еще с той ночи в доме Бидермана. Это был компаньон Штиннеса, называвший себя Павлом Москвиным, пятидесятилетний здоровяк с короткой стрижкой и статью вышибалы долгов.

— Ты, — обратился он ко мне на своем отвратительном немецком, — скажи своим друзьям, пусть они знают, что с ними ничего не случится, если будут себя вести, как им скажут.

— А что все это значит? — поинтересовался я.

Он посмотрел на меня, но не ответил.

— Скажи им, — потребовал он.

Зена и Типтри и сами все слышали. Типтри спросил меня:

— Это твоя работа, Сэмсон?

— Не будь таким дураком, — ответил я. — Это бригада КГБ. Они ждут Штиннеса. Если мы будем вести себя хорошо, то нас отпустят.

— А что они собираются сделать? — спросил Типтри. — Они хотят убить его?

Я пожал плечами. Нам оставалось только ждать. Зазвенел дверной звонок, и Москвин кивнул Пепе, чтобы тот открыл окошечко в двери. Пепе открыл и после минутного перешептывания через окошко сообщил, что это женщина, которая хочет поменять доллары США на мексиканские деньги.

— Ты ее знаешь в лицо? — спросил его Москвин.

— К нам приходит столько народу менять деньги: официанты, прислуга отелей, служащие магазинов. Не могу сказать, через эту дырку много не увидишь.

— Скажи ей, чтобы пришла завтра. Скажи, что деньги кончились.

Испанский Москвина был еще хуже немецкого. Чтобы с такими способностями к языкам получить работу в ведомстве, работающем с заграницей, надо иметь крепкие партийные позиции.

Пепе разделался с женщиной, и все мы занялись ожиданием — занятием крайне нервным. Москвин подготовился хорошо. И место что надо. У него все доказательства налицо, чтобы повязать Штиннеса. Да и доллары он тоже приберет. Для КГБ нет ничего приятнее, чем лишний раз ткнуть нас носом в грязь. Я клял про себя Типтри последними словами за изменение места встречи. Там, на темной, переполненной народом площади Москвину это так просто не удалось бы.

Я бросил взгляд на Пепе. Он занят в таком бизнесе, что невозможно было бы предполагать его связь с коммунистами. Вероятнее всего, КГБ установил наблюдение за Типтри, когда он пришел сюда договариваться насчет денег.

В такой ситуации до всего надо было доходить головой. Я предположил, что старик с ружьем просто охранник этого банка, очень уж он не походил на крепкого малого, каких предпочел бы Москвин. Из того, как он держал свою двустволку, я понял, что Москвин разрядил ее. Подавленные лица двух подростков и зависть, с которой они взирали на пистолет-пулемет, убедили меня, что сами они не вооружены. Со стариком и мальчишками я бы разобрался, с Москвиным, возможно, тоже, но вот пистолет-пулемет перевешивал баланс сил не в мою сторону.

Я продолжал держать руки за головой и старался выглядеть напуганным. Это было нетрудно, особенно когда я видел, как парень размахивает пистолетом-пулеметом и любовно поглаживает спусковой крючок.

— Всем оставаться на местах и соблюдать тишину и спокойствие, — предупредил нас Москвин уже не в первый раз, то и дело поглядывая на часы. — К окнам не приближаться.

Пепе сделал безобидное движение, чтобы достать из кармана носовой платок. Москвин рассвирепел и ударил его в спину так, что тот опустился на колени.

— Следующий, кто двинется без разрешения, будет застрелен, — пообещал Москвин и с ненавистью пнул Пепе ногой. Похоже, их было только двое и вместе они до этого не работали. Стало быть, пистолет-пулемет и что-нибудь у Москвина в кармане. Одному против них —

Я оглядел трех партнеров-владельцев, трех охранников и двух женщин-сотрудниц, которых привели сюда из соседней комнаты. Все держали руки за головой, и у всех на лице было написано выражение бесконечного терпения и бесстрастности, чем люди в Латинской Америке решительно отличаются от латинских народов Европы.

Во время этих размышлений я и услышал, как внизу хлопнули дверью. При обычных обстоятельствах никто и не услышал бы шагов на лестнице, но сейчас обстоятельства были отнюдь не обычными, нервы у всех были напряжены до предела.

Парень с пистолетом-пулеметом передернул затвор и вскинул оружие, приготовившись к стрельбе. Звука передергиваемого затвора оказалось достаточно, чтобы в голове у Зены что-то замкнуло.

— Вы же обещали! — закричала она. — Вы обещали оставить его живым и невредимым!

Она кричала, а Москвин улыбался и даже головы не повернул в ее сторону. Вот, стало быть, как оно все обстояло. Москвин следил за всей операцией через Зену. Она, конечно, не имела никакого отношения к КГБ. И не надо было задаваться вопросом, что она от этого имела. Коробку с деньгами. Отлично, Москвин. Но если за всем этим не стоит Фиона, я готов съесть на спор все эти доллары, купюру за купюрой.

Мы услышали, как шаги затихли на верхней площадке.

— Вы обещали, — уже тише говорила Зена. Речь ее от эмоционального перенапряжения потеряла связность. — Я люблю его. Я говорила же вам, — повторяла она, потом затихла, видя, что Москвина ничто не трогает. Лицо ее стало мертвенно-бледным, и этого не мог скрыть даже яркий макияж.

Ни Москвин, ни его человек с пистолетом-пулеметом не обращали на нее никакого внимания. Их взгляды приковала к себе дверь, через которую вот-вот должен был войти Штиннес.

Всегда есть ничтожная возможность, лежащая за пределами вероятного. Чего я не мог предположить — так это что Зена влюбится в Штиннеса. В этой запутанной личности существовало романтическое начало, жила в ней и мелочная честность, которая заставляла ее записывать каждую разбитую чашку. Зена допускала, что Штиннеса можно предать, но не убивать.

Не обращая внимания на пистолет-пулемет, Зена молнией метнулась к парню, налетела на него, работая ногами и ногтями. Зена разлетелась так, что оба ударились о стену, парень едва не свалился. Пытаясь защититься от ее ногтей, парень выронил пистолет-пулемет. Раздался оглушительный выстрел: от удара об пол оружие выстрелило. Зена уже вонзила ногти в лицо парню, тот кричал, чтобы она остановилась. По его голосу было слышно, что он напуган. Вдохновленная первым успехом, Зена оставила в покое его лицо и вцепилась в его длинные волосы, пытаясь ударить парня головой об острый угол шкафа.

Если бы Москвин успел выхватить пистолет или поднять пистолет-пулемет, то смог бы восстановить контроль над ситуацией. Но он пустил в ход кулачищи. Это был рефлекс человека, который за свою жизнь привык пользоваться своим весом в прямом и переносном смысле. Он нанес хрупкой Зене сильный удар по почкам, а левой рукой ударил ее в голову.

Зена упала, раскинув руки, и Москвин не удержался, чтобы не ударить ее и ногой. На это ушло время. У меня было время, чтобы сориентироваться и засунуть пистолет обратно за пояс, потому что я увидел, как Типтри выхватил из кармана маленький «браунинг», а затем с завидной быстротой сделал два выстрела в Москвина. Первая пуля ушла в «молоко» и, отрикошетив, попала в пишущую машинку в соседней комнате, но вторая вошла Москвину в ногу. Москвин оставил Зену и закричал. Я и раньше считал его любителем, но теперь он продемонстрировал это наглядно. Непрофессионал действует эффективно, пока ему идет игра. Сейчас же, оказавшись раненным, Москвин утратил всякий интерес к проблеме убийства Штиннеса, забыл о деньгах, ему стало все равно, что там с этим парнем, у которого лицо разодрано в кровь ногтями Зены и голова ранена ударом об угол шкафа. Он даже потерял интерес к пистолету-пулемету, валявшемуся на полу.

Мексиканцы продолжали оставаться спокойными, они по-прежнему хранили бесстрастное выражение лица и держали руки за головой. Я тоже поднял руки за голову. Сейчас не было никакого смысла быть убитым. Но сделал кое-какие приготовления на случай последующего развития событий и, подавшись бочком-бочком, поставил ногу на пистолет-автомат. В такой игре — это козырная карта.

Москвин повалился на стул и зажал ладонью рану, из которой обильно лилась кровь. Сейчас его интересовала только рана. Он зажимал ее ладонями, подвывая от боли. Рана, возможно, не была такой уж серьезной, но он испугался. Может быть, он убедил себя, что умирает. Даже на людей, привыкших к виду чужой крови, капля собственной может оказывать сильнейшее воздействие.

Сейчас у Типтри оказалось время оглядеться и посмотреть, куда я девался.

— Открой дверь, — сказал он мне с чувством собственного превосходства, граничащим с презрением. — И убери руки из-за головы. Все позади. — Когда я не шелохнулся, он взглянул на пол, увидел, что я стою на пистолете-пулемете, и произнес: — А, это у тебя? Хорошо.

Москвин громко объявил:

— Мне надо в больницу. Я могу истечь кровью.

— Заткнись, — отрезал я.

Хотя ситуация и изменилась, мексиканцы продолжали держать руки за головой. Я поднял с пола оружие, подошел к двери и открыл окошко, ожидая увидеть Штиннеса, но вместо него увидел мальчика. Тот прошептал:

— У меня сообщение для сеньора Самсона.

— Сеньор Самсон — это я, — ответил я мальчику.

Мальчик долго смотрел на меня, прежде чем доверить мне свою важную информацию. Потом прошептал:

— Ваш друг ждет вас на площади, где вы договорились.

— Спасибо, — сказал я мальчику.

— Вы должны мне сто песо, — промолвил мальчуган.

Штиннес знает, как сделать, чтобы сообщение дошло по назначению. Я протянул мальчику купюру в сто песо и захлопнул окошко.

— Мне надо немедленно в больницу, — настаивал Москвин. Голос у него окреп и стал басистее, к нему вернулась часть прежней самоуверенности.

— Если этот тип произнесет еще хоть одно слово, стреляй в него, — сказал я Типтри по-английски. — В морге его ни о чем не спросят.

Типтри торжественно-важно кивнул. Думаю, что у него и самого были такие мысли. Никогда не знаешь, чего можно ждать от таких энтузиастов-любителей.

Москвин внезапно успокоился. Он, очевидно, вполне достаточно разбирался в английском, чтобы понять, что его может ожидать.

Бывший автоматчик сидел с закрытыми

— Что дальше? — задал вопрос Типтри, возбужденный, сверхсамоуверенный, размахивающий пистолетом.

— Сиди здесь и сделай так, чтобы никто из них шагу не ступил отсюда, пока я не позвоню сам знаешь откуда.

— Погоди минуту, — попросил Типтри с появившейся вдруг в голосе озабоченностью. — Надо как-то разобраться с ними. Русский ранен, мексиканец — с сильными повреждениями, женщина без сознания. Может появиться полиция. Чем я им объясню стрельбу?

Я набрал знакомый телефон аэропорта. Вернер сразу снял трубку.

— Здесь все в порядке, — сообщил он. — А у тебя как, все нормально?

Я взглянул на Зену. Не стоит зря беспокоить Вернера, сейчас он ничем не поможет.

— Пока что нормально, — ответил я и положил трубку. А Типтри я сказал: — Успех операции измеряется тем, сумеем ли мы доставить нашего человека в Лондон. Ничто прочее во внимание не примут. Это ты мне так объяснял. Лондон рассчитывает на тебя, Генри. Не огорчай его. Я скажу, чтобы тебе позвонили по этому номеру, когда мы благополучно окажемся в воздухе. А ты тем временем держи их здесь. Это твой большой шанс. Эти люди — очень опасные агенты.

— Давай я полечу, а ты оставайся, — предложил Типтри.

— Ты не знаешь, где я назначил встречу с нашим другом, — ответил я ему.

— А ты не скажешь, — понял все Типтри.

Я не потрудился ответить ему, а обвел взглядом эту публику. Вот этот глупый крестьянин Москвин с засученной штаниной, перевязывающий галстуком ногу, чтобы остановить кровотечение, дрожащий за свою жизнь. Вот несколько минут назад размахивавший оружием парень, теперь сидящий на полу и подвывающий от боли, с вымазанным кровью и расцарапанным лицом и кучей бумажных салфеток, приложенных к пробитой голове.

А вот маленькая Зена, поразительное существо, которое мне не дано никогда понять. Как это характерно для нее: она стала приходить в сознание, и первые движения рук были направлены на то, чтобы выяснить, где порван ее дорогой парижский костюм.

Ладно, даже Типтри справится с этими «опасными агентами». Но вот как он будет разбираться с полицией — я не стану задерживаться ради того, чтобы получить ответ на этот вопрос.

— Ты прав, — сказал Типтри, неожиданно улыбнувшись. К счастью, адреналин пошел на подпитку его способности рассуждать, а не чувства завышенной самооценки. — Я позабочусь о них. Скажи в Лондоне, что мой отчет придет обычным путем и своевременно.

— Непременно скажу, — ответил я, покидая комнату.

Я спустился по лестнице, вышел через черный ход во двор, по штабелю ящиков из-под пива взобрался на стену и спрыгнул в переулок — на случай, если Москвина ждет в баре еще один дружок. Штиннес ждал меня в такси на углу. Он открыл мне дверцу, и я сел рядом с ним. Я ждал, что он сразу спросит, где Зена, но Штиннес наклонился к водителю и сказал ему:

— В аэропорт.

— Грузовая секция, — уточнил я.

Водитель завел машину, и мы поехали. Я положил коробку с деньгами Штиннесу на колени, но он, как только понял, что это, отложил коробку в сторону.

— Мне не нужны деньги, — не сразу пояснил он свое движение, словно раздумывал. — Я делаю это не из-за денег.

— Я знаю, что не из-за денег, но все-таки возьми. Избавиться от них всегда успеешь.

Таксист медленно выбирался с запруженной людьми площади, чтобы не наскочить на музыканта или гуляющих. Штиннес откинулся на спинку сиденья. Только подумать, ведь я собирался под угрозой оружия не дать ему броситься туда к своей возлюбленной Зене.

— Грузовая секция, — вспомнил Штиннес мои слова шоферу. — Новое изменение плана. А когда мы прибудем на грузовой двор аэропорта, какие новые идеи будут? Автобусом до Лос-Анджелеса?

— Может быть, — ответил я.

— Ты опоздал, — заметил мне Штиннес, взглянув на часы.

— Объявился твой человек, Москвин. Видно, он не в силах перенести разлуку с тобой.

— Москвин. Вчера он рылся в моем письменном столе. Ничего не нашел, конечно. Но мне следовало бы раньше рассказать тебе о нем.

— Твоя подруга докладывала Москвину о каждом твоем и нашем шаге.

— Она? Говорила с Москвиным?

— А как же она попала сюда?

Были и другие ответы на этот вопрос, но Штиннес этого не знал. Не время было и сообщать ему о том, что Зена жертвовала жизнью, чтобы спасти его от смерти.

Потом наступило молчание. Пока мы все еще находились на площади, и Штиннес пригнул голову, чтобы взглянуть на «банк». Возможно, ему хотелось посмотреть на дом и свет за зашторенными окнами в связи с мыслями о предательстве Зены.

— Ты был прав насчет ее, — с горечью произнес Штиннес. — Я это прочел на твоем лице, когда ты говорил мне, какой же я дурак. Ты заставил меня задуматься.

Движение на дорогах было очень напряженное, но у нас имелось время в запасе, и я мог не нервничать из-за автомобильных пробок. Некоторое время мы ехали, но потом действительно встали. «Пожиратель огня» был, как всегда, за работой. На этот раз на улице было потемнее, и языки пламени освещали вокруг себя автомашины и отсвечивали в окнах.

— Чтобы прожить, люди делают фантастические вещи, — заметил Штиннес и опустил окно, чтобы протянуть двести песо мальчику, собиравшему деньги за представление.

Когда скопление машин тронулось с места, он достал из кармана маленькую черную сигару и взял ее в рот. Потом он начал что-то искать в карманах, и я внимательно наблюдал за ним, но то, что он вытащил, оказалось всего-навсего спичками.

— Скажи мне, — спросил я его, — а это не ты послал, как и мальчишку с сообщением, ту пожилую женщину — поменять доллары?

Мне очень нравилась такая крайняя осторожность. Это в моих глазах было проявлением высокого профессионализма.

Он зажег сигару и с видом знатока раскурил ее.

— Да, это я послал женщину. — Штиннес выпустил облако дыма, и машина наполнилась дымом и запахом сверхферментированного табака, который Штиннес, очевидно, любил. — Да, — повторил он. — Я хотел узнать, что там происходит. Мне совсем не хотелось идти туда самому: окна в жалюзях, узкая лестница, забитый людьми бар. Не располагало. А что там случилось?

— Ничего особенного, — ответил я. — А Москвин кабинетный работник?

— Да, — подтвердил Штиннес. — Терпеть их не могу.

— И я тоже, — с чувством произнес я. — Они черт знает как опасны.

Примечания

1

Фирма по прокату автомобилей.

2

По-английски, как и по-испански, название города

3

Это слово произнесено по-русски, как и в двух-трех других диалогах на последующих страницах романа.

4

Парковать запрещено (исп.).

5

Ничего! Понимаете? (исп.)

6

Гипертрофированный культ мужественности, внешних мужских достоинств (от слова «macho» — самец).

7

Названия национальных блюд.

8

Пожалуйста.

9

Район американского штата Калифорния.

10

Очень богат.

11

Юкка — вечнозеленое декоративное и техническое растение.

12

Очень запутанно (исп.).

13

Район Лондона, где расположены правительственные учреждения, включая разведку.

14

Как и в названиях трилогии, здесь используется теннисный термин.

15

Имеется в виду Большой Берлин — восточный сектор города.

16

Целование рук (нем.).

17

Букв, «культивируемая» Германия, т. е. образ которой поддерживался и насаждался.

18

Существительное от «пить кофе».

19

Хозяйка дома (нем.).

20

Здесь: к месту (фр.).

21

SIS (Secret Intelligence Service) — прежнее название британской разведки.

22

Миниатюрная японская резная фигурка.

23

Карьерный (в русском языке обычно применяется к дипломатам) — профессионал, прошедший службу с низов, а не взятый со стороны.

24

Крестьяне (исп.).

25

Международный валютный фонд.

26

Немецкое и английское названия старинной игры, состоящей в том, что после остановки музыки нужно успеть занять стулья, которых на всех не хватает.

27

Колледж в Оксфорде, основанный в XIV в. и носящий имя основателя — претендента на английский престол.

28

Вы понимаете? (исп.)

29

В Британии министерство обороны называется War Office.

30

Если быть точным, Яков I был на троне в первой четверти XVII в.

31

Преступление, совершенное на любовной почве, в порыве ревности, страсти (фр.).

32

Здесь: берлинка.

33

Железные дороги Германии.

34

Пограничная охрана ФРГ.

35

Граница между (оккупационными) зонами.

36

Очевидно, служащие Народной полиции ГДР, находившиеся, в отличие от обычных полицейских, на казарменном положении.

37

Разведчики.

38

Здесь и чуть ниже речь идет о сосисках, колбасках.

39

По-русски это звучало бы как «лебединая пустошь».

40

Округ, административная единица ГДР.

41

Букв.: боевые отряды, группы.

42

Перевод мой (Ю.Б.).

43

Берлинский воздух.

44

Группа штатов на Восточном побережье США.

45

Нынешнее название британской разведки вместо прежнего СИС.

46

CRS — Compagnie Républicaine de Sécurité — Республиканская служба безопасности.

47

Sûreté Nationale — французская разведка.

48

Закон о неприкосновенности личности, принятый английским парламентом в XVII в.

49

Не знаю что (фр.).

50

Лидер группы «Роулинг стоунз».

51

Начнет давать показания.

52

Время действия трилогии — 1983 год.