Жвачка 2

Эпилог

Э. Мадес

Жвачка 2

1

Мира

— Пожалуйста, малышка, для меня это критически важно, — Шон заглядывает мне в лицо, мастерски выстраивая свою фирменную жалобную моську.

Он стоит над душой, кажется, совершенно не осознавая, что его просьба для меня звучит как предложение прогуляться по Чернобылю. В одном купальнике. Босиком. Прямо по Рыжему лесу, впитывая радиацию каждой клеткой кожи.

— Там будут не только Коэны, но и Дейв Ли Нельсон с семьёй, — не перестаёт «радовать» меня мой мужчина, пристраиваясь сзади. Его ладони шарят по мне, задерживаясь чуть ниже уровня пупка. Шон водит кончиком носа вдоль моей шеи, слегка задевая её губами.

Нил Коэн — владелец фирмы, в которой трудится Шон. Дейв же, насколько я понимаю, возможный партнёр. Мутный тип, не люблю таких мужчин. Несколько раз мне доводилось общаться с ним и его женой Пенелопой — это то ещё удовольствие, должна признаться, и баллов в пользу просьбы Шона факт встречи не добавляет.

— Он — лакомый кусок, Миира, — не унимается, напоминая при этом домашнего пса, который встал на задние лапы и отчаянно выпрашивает обрезки чего-то вкусного. — Это мой шанс. Если я его зацеплю, можно паковать любимые рамки и примеряться к новому креслу в совете директоров.

Шон — амбициозный, красивый парень из очень обеспеченной семьи. Он умён, атлетичен, у него прекрасное чувство юмора, но самое главное — его обожает моя мармеладка.

Я живу свою новую, лучшую жизнь, в которой есть всё, о чём можно мечтать.

Работа по душе, пусть и не та, о которой мечтала. Один из самых завидных женихов Манхэттена. Чудесная двухэтажная квартира с обалденным видом на панораму…

Родные и близкие люди, пусть и далёкие, совсем не местные…

— Шон, не путайся под ногами. Ты мешаешь мне готовить соус, — наигранно сердито ворчу. Мой голос звучит резче, чем планировалось, но я улыбаюсь, позволяя себя покачивать.

Не хочется ему отказывать — сейчас крайне важный для него переход вверх по карьерной лестнице. Я всё ещё считаю, что он просит невозможного, и вместе с тем не могу отказать. Идти туда, где концентрация моего прошлого превышает все допустимые нормы, — это не поддержка будущего мужа, это акт суицида.

С просьбой сопроводить его на шоу UFC во мне вдруг вспыхнула тоска по семье — и по нашему ныне скудному общению.

За минувшие четыре с небольшим года было лишь несколько беспричинных звонков по Скайпу, скупых на слова и эмоции, не считая дежурных поздравлений с Новым годом и днями рождения. Эти разговоры — как само собой разумеющееся: были, есть и будут.

Всё общение выходило сухим и натянутым. Не знаю, как у них, а мне толком и рассказывать нечего.

От примы балета — до учителя танцев. Успешный успех, блин!

Мы и раньше общались мало, пожалуй, с моих шестнадцати. Но если раньше я вся была в своей стихии и в постоянной работе, то сейчас… времени и желания общаться уйма, только кому теперь интересны подробности «моей никчёмной жизни»?

Позор семьи Мечниковых. Бестолковая идиотка без образования, которая поставила всё на балет, а на самом пике, в статусе примы, соскочила, самостоятельно просрав всё, что можно и нельзя.

Моя любимая привычка, привитая мне отношениями с Аристовым, — долбануть напоследок дверью так, чтобы все свидетели охренели.

Даже если я гиперболизирую отношение семьи к моим «экспрессивным» поступкам… Захотела — улетела в Америку одним днём. Захотела — вернулась. Побыла на родине пару месяцев и с откровенным «фи», по неясной для всех причине, похерила отношения со всеми разом.

Если уж совсем без экивоков, я просто сообщила директору Большого театра, что на херу вертела его мнение, его угрозы «закрыть для меня все площадки Европы» и его давление на жалость. Мол, график летит в задницу, а я, тварина такая, смею выставлять характер напоказ в столь смутное для театра время.

Короче, моего финта ушами не понял никто. А всем настырным «Варварам», включая дедушку, было поставлено на вид: ринопластика нынче — штука недешёвая. Иронизирую, конечно, вслух я так не сказала бы ни за что, но посыл до всех дошёл. Почти до всех.

Дедушка ещё полгода упорно атаковал меня звонками, но мой оборонительный лагерь из говна и палок устоял. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно, спасаю всех, кидаясь на амбразуру. Маленькой и глупой дурочкой была — вместо того чтобы помощи взрослых попросить или совета, наделала делов.

Года полтора назад я летала домой. На разведку, так сказать. Не знаю, чего точно хотела — наверное, убедиться, что опасности больше нет, что я могу вернуться домой, к нему. Почему-то уверена была, что справимся со всем. Что прилечу, мы поговорим — всю правду рассказать ему хотела, как было. Про то, что спасала его и карьеру его, про то, как тяжело было и страшно без него. О том, что всё это время любила и никакого вагона и маленькой тележки из ухажёров у меня не появилось.

Пока летела, мечтала, как возьму его за руку, сожму крепко и расскажу, как со всем справилась. Что мысли о нём берегли меня, как он сам. Что дочку ему родила. Извиниться, что так долго в тайне держала.

Сразу из аэропорта к нему поехала. Меня консьержка даже узнала, но не пустила — сказала, продал Матвей квартиру. Давно продал, почти сразу как расстались. Смотрела на меня укоризненно, мне так показалось.

Тогда в зал поехала к дедушке. Ругала себя по дороге в такси, что никому не сообщила о приезде — опять экспрессивно выглядит всё. Обнадёживало только то, что повод был. Должна была наверняка знать, что опасности нет, что мою Эмми никто не обидит, что слухи про Савина — не слухи.

Я как новости увидела — три ночи не могла спокойно спать. Решила не пороть горячку и дать время, чтобы всё подтвердилось, чтобы наверняка. Эмми тогда только отказалась от грудного вскармливания — для этого тоже время требовалось, чтобы оставить её можно было. С Лиамом — единственным человеком, который знал всё.

Позапрошлым летом отца Савина с шумихой сняли с должности, и мой личный «профессор Мориарти» превратился из грозного паука в обычное говно на палочке. Хорошим мальчиком Савин не был никогда и от дурных привычек избавляться, видимо, не собирался.

Мало ему было — об нашу с ним ситуацию ног и зубов переломанных… мало.

Я читала ту статью и умывалась горючими слезами, пальцы дрожали. Потому что жаль её было и себя… очень-очень жаль.

А ещё я себя винила: не струсись я тогда — и с ней бы этого не случилось. Не случилось бы и с другими.

Девочка на проверку оказалась смелее меня, отважнее. Вслед за ней и другие подтянулись, а может, им нечего было терять.

На момент вынесения приговора отец Савина уже не имел подвязок, у самого же Саввы ресурсов хватило только на то, чтобы вместо тюрьмы загреметь в дурку.

Сомнительная, конечно, затея — менять тюремную решётку на такую же, по сути, только с соседями-психами. Оба варианта — клетка.

И будь я в его ситуации, едва ли бы выбрала в компаньоны психопатов. Хотя кто его знает, что хуже… я слышала, что в тюрьмах делают с насильниками…

В общем, на правах самой шумоголовой и взбалмошной девицы решила одарить всех своим присутствием.

Дедушка со мной не разговаривает до сих пор. Ни «привет», ни «пока».

Примирения не случилось — армия не прощает дезертирства. Жаль, ему и невдомёк, что я просто идеально исполнила роль, написанную для меня Савелием, «на благо Отчизны».

Ох, Савва… Будь жив Артур Конан Дойл, он бы непременно поаплодировал хорошему косплею на выдуманного им злого гения.

Савелий — стратег.

«Беги, маленький Симба, беги и никогда не возвращайся».

Я и убежала.

Дура. Сбежала, бросив всё, включая Мо. Ненавижу себя за то, что повелась на эти детсадовские разводки.

А Аристова — за то, что ничего не стал предпринимать сам, и моих попыток не оценил. Видел, что приехала, видел, как к нему прорывалась. Но все равно взял и отвернулся.

Горючая обида поднялась, когда дождалась. Сидела, караулила его — и докараулилась. На парковку зарулил красный «Кайен», из которого выплыла пресс-секретутка, плечевая альпинистка и просто мерзкая стерва Настя.

Аристов вышел из клуба, разгорячённый после спаррингов, красивый такой, до боли родной. Я тоже вышла — шага не успела сделать, он пресс-секретутку свою тискать начал, целовать. Она руками своими по плечам его стала водить. А он целовал её.

Думала, моё бедное сердце разорвётся. Как дальше быть — не знала. В себя пришла потому, что нельзя было разваливаться. Меня дочь дома ждала.

Я оставила её всего на пару дней с Лиамом, и если бы всё было хорошо, он бы её привёз. Но «хорошо» не случилось. Он даже не страдал. Меньше недели ему потребовалось, чтобы утопить свою «любовь» ко мне в компании своей пресс-секретутки. И, как я поняла, так он с ней и остался. Хотя иногда я натыкалась на статьи о нём — чисто случайно — и там он был с другими.

Матвей всегда жил чересчур обособленно. За эти годы ничего не изменилось. Сейчас тоже периодически мелькает в светской хронике — неизменно с новой женщиной на прицеле. Смотрю на эти фото и чувствую, как под рёбрами ворочается старая обида.

От Мо в моей жизни осталось многое. «Гандон хохлатый» в адрес Савина, например. Аристов подобрал это определение идеально — оно до сих пор греет мне душу, когда вспоминаю тварь эту.

Можно проклинать Савина до седьмого колена, обвиняя в хорошей репродуктивности его предков, но реальность проще: вина не только на нём, как бы ни хотелось думать обратное. Каждый сам делец своего счастья. Этот псих решил, что в развале его карьеры виновата я. Выставил условия. А я по трусливой тупости не стала проверять, насколько далеко он зайдёт в угрозах мне и моим близким.

Ду-у-ура…

Из поездки я вернулась через сутки. Дома переночевала, тепло поболтала с братом, отшучиваясь от всех вопросов. Как маленькая, посидела на коленочках папы, обнимая его за шею.

С мамой проговорили до полуночи за её целебно-волшебным чаем от сердечных болей. Жаль, дедушка домой не приехал — в клубе своём бойцовском заночевал.

И вроде как с семьёй примирилась почти со всей. Они звали остаться, уговаривали. Но я не захотела — чужая Россия мне стала ещё когда на большой сцене сиять приезжала, с появлением осуждения и неприятия в глазах близких — подавно.

Дышать одним воздухом с Аристовым не хотелось, не то что делиться своим чудом. Верности ради никому решила не говорить, чтобы он никогда-никогда не узнал об Эмми. С меня всё началось — я ту дверь открыла, он решил шарахнуть. Бога ради.

2

Сейчас моя жизнь — это Манхэттен в разрезе: двухэтажная квартира с кучей спален и вид, от которого захватывает дух. У меня есть Шон, для которого я — самое шикарное украшение на светских раутах, его «лучшая и восхитительная девочка». Есть моя Эмми — миниатюрная крошка, так похожая на меня маленькую.

Ещё есть Лиам — мой лучший друг и соратник со времён NYCB, когда я ещё ютилась в небольшой квартирке на Спринг-стрит в Сохо, отдавая руки и ноги за мечту, идеалы — балет. Ли жил через лестничную клетку, начинал свою карьеру галериста, был поглощён творчеством и самой идеей являть его миру. Каждый день мы сходились в дверях с кофе навынос, оба уверенные, что мир крутится вокруг искусства и немного вокруг нас. Когда около четырёх лет назад я в панике бежала обратно в Нью-Йорк, не думая и секунды, — просто пришла к Ли, как приходят туда, где не зададут лишних вопросов, не осудят, примут с распростёртыми объятиями и свободными ушами.

С тех пор Лиам успел побывать моим личным психологом, коучем по выживанию, голосом разума, который иногда звучал громче моего собственного, а позже — и бебиситтером Эмми, будто так было задумано с самого начала.

Решение жить на одном этаже, занимая соседние спальни, оказалось одним из редких случаев, когда я не наломала дров: нам так удобно, нам так спокойно, и это спокойствие — почти роскошь, за которую я держусь крепче, чем за любые прежние титулы.

Возможно, наше сожительство кажется окружающим странным, но нам плевать. Для особо въедливых у меня припасена любимая с детства сказка про любопытную Варвару и свежий прайс в клинику пластической хирургии.

Шон неоднократно шутил, что ревновал бы к Лиаму и набил бы ему морду, если

Квадратура нашей квартиры позволяет хоть танковую дивизию разместить, и Лиам в этом пространстве — тот самый стержень, на котором держится весь обширный быт.

Я не представляю свою жизнь без этого парня, он — самый добрый и мягкий человек с тонкой душевной конструкцией из всех, кого я знаю, при этом достаточно серьёзный, жёсткий руководитель-галерист.

Его галереи успешны и давно работают как отлаженный швейцарский механизм.

Самая первая из них открылась в уютном кирпичном здании в Сохо около шести лет назад. Именно она до сих пор остается моим фаворитом. Возможно, потому, что в то время я была единственным человеком, кто верил в успехи Ли. Его музой. Эта галерея — напоминание о моей "прошлой жизни", где я была «Этуалью» влюбленной в сцену и немножечко в… него, в моего непобедимого бойца, оказавшегося тем ещё мудаком.

Бывает же…

Думаешь о чём-то хорошем, а потом одна мысль за него зацепится — и настроению конец.

Так, о чём бы хорошем подумать…

Кофе!

Там же, на Спринг-стрит, всё ещё коптит наша любимая кофейня с лучшим кофе и маффинами в городе. Та кофейня уникальна собственным производством кофе. Внутри нее стоит стеклянный бокс, в котором находится машина для обжаривания и фасовки зёрен.

Ребята тоже своего рода творчеством и искусством промышляют, только гастрономическим.

Иногда Ли заезжает в тот свой филиал и непременно балует нас свежими маффинами.

Даже жаль, что статус босса позволяет Лиаму рулить процессами удалённо, и потому такие дни бывают редко. Большую часть времени Ли проводит дома — в странной, но идеально подходящей ему роли «мистера Мускула» и «Мэри Поппинс» в одном флаконе, великодушно давая мне возможность наладить личную жизнь и побегать на свидания с шикарным во всех планах Миллером. Шон сияет на приёмах, а я числюсь его самым дорогим аксессуаром с идеальной осанкой и выверенной улыбкой.

Я люблю его. Но если с Матвеем это был пожар, в котором я сгорала без остатка, то с Шоном я скорее позволяю себе быть любимой — и в этом нахожу покой. Мой психолог говорит, что в крепкой паре один всегда должен быть "тихой гаванью", иначе взаимное безумие просто выжжет обоих. Я верю в это, потому что испытала это на себе.

Матвей был моей первой, болезненной зависимостью: мы вспыхнули мгновенно и сгорели дотла, оставив после себя лишь пепел. С Шоном всё иначе. Наша любовь не ослепляет, она согревает — плавно, медленно, надежно. Это не одержимость, а мой осознанный выбор. Мы вместе почти год, и когда недавно он сделал мне предложение, я ответила "Да". Не в порыве страсти, а с полным пониманием того, что именно с этим человеком я хочу строить жизнь.

Лиам берёт на себя всё, что связано с мармеладкой, в равной со мной степени и делает это так естественно, будто где-то в параллельной реальности именно он и должен был стать центром нашей маленькой вселенной. Лучшего отца для Эмс и желать нельзя. Вот только любовь наша платоническая и никогда не преобразится во что-то большее…

Поражаюсь его способности всё успевать: он проверяет счета и поставки между партиями, в кукольный чай контролирует персонал так, что в доме всегда порядок без истерик, надрыва, и в итоге именно его спокойная, собранная энергия позволяет мне засыпать без привычного страха, что, если я на секунду ослаблю хватку, всё снова посыплется.

После выходок Вязевой у меня развился пунктик: я тяжело подпускаю новых людей, а малознакомым не доверяю вовсе. Стоит на секунду отвернуться — и лента на твоих пуантах окажется подрезанной, а связки голеностопа — порванными.

Когда выяснилось, что к поломке моей подруги Майи причастна Ирина, я была поражена в плохом смысле этого слова. Никак не могла поверить, что живой, чувствующий человек может поступить так с себе подобным.

Отчасти в этой истории виновата я. В потере Майей сцены, хоть и косвенно.

Тем единственным вечером, когда я посетила столицу Родины, мы с братом много разговаривали об этом. Ким поделился информацией, своими переживаниями и злостью, я же своё всё при себе оставила. Вину чувствовала и перекладывать её ни на кого не хотелось. Да и кто знает, чего бы в конечном счёте стоила моя правда. Я люблю своего брата, но он в первую очередь лучший друг Матвея с самого горшка.

Не дай бог бы проболтался о том, о чём Аристову знать не нужно.

Существуют тайны, у которых нет срока давности. Из тех, что врастают в кожу. О моих знает только Лиам — человек, ставший мне очень близким. Нас связывает не кровь, а нечто куда более прочное. И мне плевать, что там додумывают окружающие.

Мы живем в своем закрытом мире, по своим правилам. Два весёлых гуся и крошечка Эмуся. Гротескная, странная, весёлая, блин, семейка — но попробуйте только к нам сунуться.

3

— Ну что, детка… я готов пожертвовать лимитом своей платиновой карты в обмен на твою поддержку сегодня, — Шон делает эффектную паузу, прощупывая почву. Хитёр, чёрт. Знает, как подкупить мою меркантильную душонку. Я бы и так согласилась, долго бы ломалась, но в конечном итоге… а тут ещё и бонусы сыпятся — грешно отказать.

Возможно, раньше я бы оскорбилась такому предложению.

Но не теперь, когда я не беру денег у отца, несмотря на то, что он постоянно предлагает.

Бывает, конечно, случается так, что папа отправляет молча — тогда благодарю и тут же пополняю инвестиционный портфель. Жизнь — штука непредсказуемая, а так у нас с Эмс есть хорошая финансовая подушка.

В остальном же скромный заработок преподавателя в балетной студии не позволяет перебирать харчами, а новые туфельки от «Маноло» и сумочка от «Коуч» сами себя не купят. Насчёт нехватки средств я, конечно, преувеличиваю.

Благодаря Лиаму у нас с Эмс есть всё, и работаю я больше для души, чем для заработка.

С появлением Шона моя жизнь чуть встрепенулась, заиграла новыми красками, мужской заботой, дорогими подарками. Мой жених не жалеет средств, одевает меня как коллекционную куклу. По словам Миллера, ему льстит, если его невесте отвешивают комплименты, когда другие мужчины вполголоса признают моё первенство среди окружающих красавиц, а их жёны и пассии сверлят меня завистливыми взглядами.

Первые полгода я честно пыталась отказываться, мне всё казалось, что он меня покупает. Несколько раз мы крупно ссорились на этот счёт. Со временем я поняла,

Мучительно медленно размешивая соус, перевзвесив все за и против, я даю своё согласие.

— Ладно. Я спущусь с тобой в этот ад по дорожке из жёлтого кирпича. Но только в новых туфлях на красной подошве, — шутливо заявляю, поёжившись от щекотки. — Помнишь те лакированные «Лабутены», мимо которых я вчера прошла с очень печальным лицом?

— Спасибо, детка! — Шон расплывается в улыбке счастливчика, сорвавшего крупный куш.

И да, конечно, он помнит те туфли — он сам же и пытался меня на них уговорить, но ценник был слишком высоким. Я отказалась, но потом расстроилась и решила поделиться с Ли своей досадой. Он мне посочувствовал и сказал, чтобы я прекращала убивать в Шоне джентльмена. По мнению друга, в мужчине нужно подпитывать стремление подобного рода.

— Я сейчас же за ними съезжу. Мне как раз нужно в пару мест, включая тот район с бутиками. Ты лучшая, Ми!

Он чмокает меня в лоб и вприпрыжку несётся к выходу, едва не снося в дверях только что вернувшихся с прогулки Лиама и Эмс.

— Ох… кто-то у нас сегодня в ударе, да, солнышко? Привет, Шонни, — смеётся Лиам, подхватывая мармеладку на руки, пока та не попала под «ураган Шон». — Боже, Ми, пахнет просто запредельно. Неужели ты приготовила моё любимое?

— Если ты про лагман, то да, — я улыбаюсь, наблюдая, как Эмми тянет ко мне ручки. Забираю её — дальше готовим вместе. Эмс, как маленькая обезьянка, оплела меня ручками и ножками, ютясь под мышкой.

Лиам семенит в сторону своей спальни — принять душ и переодеться с улицы. Смотрю на его удаляющуюся спину, на крошку, прижавшуюся к боку. Глядя на них, я почти забываю, что через пару-тройку часов мне придётся надеть «красную подошву» и вступить в зону отчуждения.

С юмором вспоминаю времена, когда у меня даже яичница умудрялась подгорать. Та, прежняя Мира, питалась воздухом, амбициями и редкими перекусами между репетициями. Той Мире было не до азов кулинарии и пируэтов вдоль плиты.

Балет и сцена остались в прошлой жизни, а в этой я решила, что наша «семья» будет пахнуть домом. Вкусной едой. Мамой.

В чём очень помогли подаренные на Рождество от Ли кулинарные курсы.

Помню до мелочей, как моя мама двигалась по кухне, и теперь, когда я сама замешиваю тесто или вдыхаю аромат специй, будто ощущаю её присутствие — тихую нить, связывающую меня с прошлым и настоящим и позволяющую удерживать рассудок в этой затянувшейся эмиграции.

На ручки к маме хочется всегда, даже когда ты выросла и сама уже мама…

— Лиам, не знаю, не знаю, сказал ли тебе Шон, но сегодня меня ждёт «казнь», — сообщаю промакивающему после душа волосы Лиаму, потом не удерживаюсь и картинно закатываю глаза, кивая на билеты. — Мы идём на UFC.

— Сочувствую, дорогая, — вздыхает Лиам и, устроившись на высоком стуле, зазывает к себе Эмми. — Про шоу я наслышан, но удивлён, что Шонни смог тебя уломать. Зная твоё отношение к подобным мероприятиям и… ммм… ну ты поняла. Сам вряд ли согласился бы.

Ли — закоренелый домосед. Чтобы вытащить его на светское мероприятие, нужно либо чудо, либо угроза расстрела. Его идеальный вечер — это книга или ноутбук, в котором он бесшумно ворочает миллионами своей арт-империи. И единственный человек на планете, способный подбить его на любую авантюру, — это сидящая у него на коленях маленькая разбойница, которой он готов дарить всё своё время и внимание.

Эмми — наш центр вселенной, крошечная хозяйка хаоса, которая умудряется одновременно управлять порядками пространства и испытывать его пределы; её взгляд, острый и властный, иногда проходящий, сковывает меня до кончиков пальцев, и в нём сквозит поразительная сообразительность, которую, смею признать, мне бы самой не помешало заиметь. Эмс ловко переключается между русским и английским языками, перескакивает с одного факта на другой, рассказывает про животных, планеты, искусство, а я, наблюдая за ней, ощущаю, как маленькая мисс-стратегиня оценивает мои действия, подмечает каждое движение, словно пытается понять мир, в котором оказалась.

В такие моменты я вижу её не просто дочкой, а личностью, с которой придётся учиться договариваться, прислушиваться, с которой придётся считаться.

Уже приходится.

— Два слова, Ли, — я продолжаю методично помешивать длинные нити спагетти, не давая слипнуться. Прикладываю тыльную сторону ладони к уголку губ и заговорщицки шепчу: — Кристиан Лабутен.

Замерший на долгий миг Ли заливается громким, искренним смехом, от которого Эмми восторженно визжит.

— О боже, Ми! Продажная ты душечка, — хохочет он, подбрасывая малышку на коленях.

— Значит, твои принципы стоят ровно одну пару туфель?

— Не просто туфель, Ли. А тех, в которых я буду чувствовать себя на все сто, подрабатывая «самым ценным активом» Шона в этом VIP-секторе. Если уж мне суждено три часа изображать счастливую фанатку накачанных, потных мужиков, забрызгивающих пол кровью и тестостероном, я хочу делать это эстетично.

До погружения в недра моего дистресса остаются считаные часы, и каждый из них тянется тяжёлым золотом: запах специй, шум детских мультиков из гостиной, мерный плеск воды, когда Эмми ныряет в пену, а Лиам тихо следит за каждой уточкой, словно весь порядок мира держится на его спокойствии.

Вот она — та мягкая, почти незаметная забота, дающая мне возможность собрать щит внутреннего равновесия, который позволит прожить вечер с улыбкой среди чужих глаз и чужих ожиданий.

Для них это шоу, а для меня — открытая рана. Воспоминания о первой любви, потерях, дедушке, который так и не простил, скользят по душе холодным ветром.

Прогоняю грусть прочь, смывая плотную пену с волос дочери. В этом я нахожу свою медитацию — тихую, почти запретную — и осознаю, что эти минуты дома, среди запахов, прикосновений и беззаботного веселья, дают шанс прожить время без лишней паники. Её я ещё успею хапнуть, когда придётся выйти на арену чужих глаз.

— Мамочка, а ты с нами не будешь смотреть? — спрашивает Эмми, и на её милом личике сгущаются тучки.

— Нет, солнышко. Не сегодня. Но обещаю, что завтра мы обязательно посмотрим с тобой всё, что захочешь, а когда я вернусь — поцелую тебя в эту щёчку, — намеренно громко чмокаю, демонстрируя, как именно это будет. — И в эту, и сюда, и сюда…

— Обещаешь?

Киваю с самой тёплой улыбкой. Как же сильно я её люблю…

— А можно помочь тебе нарядиться? — сияет мгновенно прояснившимися глазами Эмс. Теперь в них плещутся яркие огоньки.

— Кого ты спрашиваешь, Эмс! — цокает языком Лиам, заглядывая вглубь ванны, и

4

В Нью-Йорк я приехала, так сказать, налегке. Большая часть моих вещей так и осталась на двадцать четвёртом этаже, в квартире сто сорок два. Там, за запертой дверью, застыла в прыжке «этуаль», которой пророчили блестящее будущее. Там же я оставила и частичку своей души, вырванную с мясом.

— Мне нравится это платье! — Эмми с трудом выуживает из-под горы брендового тряпья нечто ослепительное. Ткань, густо расшитая стеклярусом, вспыхивает под диодными лампами гардеробной, рассыпая по стенам тысячи мелких искр. Дочь с восторгом прижимает к себе этот тяжёлый «серебряный слиток» и протягивает мне, мельком взглянув на Ли: — Что скажешь, Хайди?

— Кажется, это перебор, Тайра, — озорно хохочет Лиам, вальяжно подпирая плечом дверной косяк. — Хотя в таком платье мамочка вполне могла бы отправиться в театр. Ради того, чтобы все «светские львицы» подавились куском фуа-гра в антракте.

Малышку ужасно веселит, когда Ли ворчит на коллег Шона и их спутниц. Лиам искренне недолюбливает это сборище заносчивых и чересчур консервативных снобов, в компании которых мы проводим слишком много времени. Для него, человека свободного искусства и нравов, их мир — это герметичная банка с формалином.

И если пафосные мероприятия вроде сегодняшнего мордобоя Лиама совсем не интересуют и он старается держаться от подобного подальше, то к нашим с Шоном походам в театр он относится немного ревностно.

Театр — это наша общая среда, наш воздух. И как бы Ли ни уверял, что компания Эмми лучше любой оперы или громкой премьеры, я всё равно чувствую: ему не по душе оставаться в стороне, пока мы отправляемся в «свет». Даю себе тысячный раз обещание при первой же возможности выгулять этого парня, возможно, побыть в роли сводницы — не только же мне нужно жизнь устраивать.

— Театр подождёт, Тайра, — я осторожно забираю у дочери платье и вешаю его на место. — Сегодня у нас гладиаторские бои, а не «Жизель». Нужно что-то… менее ослепительное.

Словами не передать, как я благодарна судьбе за Лиама. Порой мне кажется, что, не будь он мужчиной, из него получилась бы мать куда лучше, чем из меня. В нём столько безусловного терпения, сколько я в себе не нахожу даже в самые спокойные дни. Пока он увлекает Эмми очередной игрой, я наконец заставляю себя сосредоточиться на своём радиационно-непроницаемом «купальнике».

Мой выбор падает на костюм цвета слоновой кости: провокационная мини-юбка и строгий пиджак. Под него нахожу лонгслив из тончайшего кремового мохера с едва заметным вплетением золотых нитей, образующих ромбовидный узор.

Белое кружевное бра под полупрозрачной тканью оставляет простор для фантазии, а облегающая округлость бёдер, ставших более женственными без изнурительных балетных тренировок, юбка создаёт утончённый образ с едва уловимой дерзостью — идеальный для варварского зрелища, на которое меня выкупил Шон.

— Ого! Тут что, был взрыв на фабрике блёсток? — Шо заглядывает в гардеробную, весело подмигивая встрепенувшейся Эмми. — Ми, ты шикарна, детка. Все мне обзавидуются, я и сам себе завидую…

Он выглядит довольным и невыносимо бодрым. В руках у него шуршит бумажный пакет из «Хамлис».

— Смотри, что я принёс! — он заманчиво потряхивает упаковкой, приманивая к себе нашу маленькую любительницу плюшевых медвежат.

Долгие уговоры ни к чему — Эмми с визгом бросается к нему, а я смотрю в зеркало и наношу последний штрих — холодный блеск на губы. Передо мной стоит женщина, готовая к бою, даже если этот бой пройдёт в VIP-ложе под прицелом чужих недобросовестных взглядов.

— Ура-а-а! — пищит Эмми, выхватывая из рук Шона сразу два бумажных пакета. — Спасибо, Шонни, — кокетливо копирует она шуточное обращение Лиама. — А это мамуле?

Шон широко улыбается, выпрямляясь рядом с Лиамом. Он опускает широкую пятерню на плечо друга и, притянув его чуть ближе, что-то быстро шепчет на ухо. Лиам коротко и открыто хохочет в ответ, устраивая перестрелку взглядов с ним. Ли подмигивает в немом обещании рассказать мне всё позже. Не покидает ощущение, что они поделили на двоих очень важный секрет, который напрямую касается меня.

Вот ведь заговорщики… Выяснять детали прямо сейчас некогда. Всё моё внимание переключает на себя материализовавшийся в руках крафтовый пакет с заветным логотипом.

Внутри — они. Безупречные лакированные лодочки на умопомрачительной шпильке. Когда я достаю их, свет ламп ложится на глянцевую кожу, а знаменитая яркая подошва вспыхивает предупреждающим сигналом «стоп». Это не просто обувь, это стрела, пущенная Кристианом в самое моё сердечко.

Для балерины в завязке шпилька — это тоже пуанты, только с более жестокими правилами игры.

Что ж, теперь осталось подобрать сумочку, пару побрякушек — и вуаля.

Весело напевая себе под нос, открываю зеркальную дверцу, за которой прячется целая гора саквояжного безумия. Сначала вытягиваю лаконичный клатч-футляр — идеально совпадающий по тону с алой подошвой. Кручу его так и эдак, пока взгляд против воли не цепляется за чёрный кисет, который я так ни разу и не вывела «в свет».

Привстав на носочки, тянусь к нему. Но, чуть пошатнувшись, промахиваюсь мимо цели; пальцы случайно задевают жёсткую глянцевую поверхность другого предмета — клатч-имитацию под старый выпуск журнала с кричащей, красной надписью «VOGUE» трудно перепутать с чем-то другим.

«Да твою мать!» — вопит моё сознание, пока я цепенею всем телом.

Мой старый друг срабатывает покруче омута памяти, молниеносно швыряя меня в день, когда я впервые побывала в стране кошмаров ММА. Машинально щёлкаю застёжкой и обнаруживаю на дне, среди пустоты и пыли прошлой жизни, розарий — мою личную «счастливую кроличью лапку», которую я до онемения пальцев сжимала на каждом бою, молясь всем богам октагона сразу. Лишь бы Матвей вышел из клетки без посторонней помощи.

Да ну нет… какого чёрта? Почему всё ощущается как вселенский подзатыльник? Типа: «Ну алло, Мирка! Мало тебе было внезапного ушата воспоминаний и приглоса на UFC? Получи ещё и это».

— Интересно смотрится, — отрезвляюще звучит голос Лиама, заставляя меня вздрогнуть. — Добавляет образу правильной дерзости. Почему ты никогда не носила его раньше?

В носу начинает щипать, а в голове взрывается граната. Чем ещё этот день меня порадует? Матвеем Аристовым собственной персоной в центре октагона? Ледяная догадка прошибает до самого копчика.

— Кто будет биться в клетке? — голос звучит хрипло и слишком громко.

Я резко разворачиваюсь к нахмурившемуся Шону и застывшему рядом Лиаму.

— Детка, я не совсем понимаю… — начинает мой жених, но

— Чей бой мы идём смотреть?!

Воплю, бегом устремляясь в гостиную к стоящему на зарядке мобильнику. Чёрт, только не это… Почему я сразу не проверила список кардов до того, как согласиться? Как я могла быть такой идиоткой?

Афишу удаётся открыть с третьей попытки — руки трясутся, как у алкоголички со стажем. Быстро сканирую списки претендентов и замираю на знакомой фамилии. Секунда, две… шумно выдыхаю скопившееся напряжение.

— Господи, спасибо… Спасибо тебе!

Среди основного состава бойцов значится Уваров. Лёшка! На душе мгновенно становится теплее при мысли о скорой встрече. Времени утекло много — как же интересно, каким он стал… И как посмотрит на меня дедушка, когда увидит в толпе?

Мгновение — и в голове всплывает: «Позвонить маме, узнать, правда ли дедушка здесь?» — порыв сходит на нет: холодная стена реальности останавливает меня. Разница во времени — в семь часов, в Москве глубокая ночь, мама, скорее всего, спит и звонка моего не услышит. Да, она точно спит — мой звонок неуместен. Что ж, придётся оставить всё на волю случая.

Лёшка — это ведь его тень. Если Уваров здесь, значит, и дедушка сто процентов будет где-то рядом.

И всё же мысль о маме остаётся едва уловимой тенью, тихо напоминая, что поддержка могла бы быть рядом, если бы не часы, километры и прошлые обиды.

Порой кажется, что лёд между нами за эти четыре года превратился в арктический панцирь. Но, может, сегодня всё изменится? Может, эта случайная встреча — тот самый шанс растопить его обиду за мою глупо похеренную карьеру? Я так отчаянно надеюсь, что мой суровый и очень упёртый дед не будет злиться на меня до гробовой доски. Он уже далеко не молод — восьмой десяток разменял. Страшно не успеть. Очень страшно.

Откинув грустные мысли, счастливо взвизгнув, разворачиваюсь на пятках и, раскинув руки в стороны, плашмя падаю на постель.

— Мамочка, почему ты убежала? — растерянно звучит голосок влетевшей в комнату Эмми. Пара секунд — и вслед за ней появляются ещё два представителя моей «новой жизни».

— Ох, мармеладка… кажется, сегодня я встречусь с одним очень важным для меня человеком.

Без слов разворачиваю экран к растерянным, нависающим надо мной мужчинам, указывая на строчку в перечне, где среди кучи чужих фамилий ярко горит моя собственная:

Мечников Иван Константинович — главный тренер Уварова Алексея Сергеевича.

5

Чем ближе наше такси подползало к Мэдисон-сквер-гарден, тем отчётливее я ощущала, как внутри закручивается тугая спираль мандража. Огни Нью-Йорка сегодня кажутся слишком яркими, а толпа у входа — слишком плотной, словно весь город решил именно сегодня стать свидетелем моей личной казни.

Боссы Шона в последнее время заливались соловьями, распевая дифирамбы его талантам, прозрачно намекая: кресло повыше уже ждёт, осталось только сделать финальный рывок. Для Шона очень важно быть независимым от отца, с деньгами и возможностями которого он мог бы переехать куда-нибудь на Бали, например, где целыми днями рассекал бы волны и курил какой-нибудь забористый бамбук, лёжа в гамаке. Шутка. Я горжусь им и его рвением к самостоятельности. Приятно знать, что все знаки внимания, ухаживания и подарки — именно от него, а не от его отца. Всё, что имеет Шон, от и до — его.

Сегодняшний вечер — тот самый стратегический плацдарм.

Здесь соберутся все: соучредители, инвесторы, их холёные жёны, подружки-модели и акулы бизнеса, которые фальшиво улыбаются, снисходительно назначая цену каждому в этом зале.

По логике вещей, именно Шону полагается сейчас сидеть и обгладывать ногти от волнения, а мне — изображать из себя невозмутимый оплот спокойствия. Поддержку. Украшение. Безупречную спутницу, способную вежливо кивать, смеяться в нужных местах и не сказать лишнего.

Но на деле всё выходит с точностью до наоборот.

Предвкушение встречи с Лёшкой и — если повезёт — с дедушкой довело меня почти до икотного паралича. С той самой минуты, как в списках бойцов мною были откопаны родные имена и фамилии, сердце колотится в ритме бешеного чечёточника, выбивая дробь прямо в горле.

Чётко чувствую этот ритм — под рёбрами, в висках, в подушечках пальцев. Закольцевав момент будущей встречи, кручу его и кручу, как карусель.

Вдруг он не появится?

А вдруг появится — и посмотрит сквозь меня? Не захочет разговаривать, как в нашу последнюю встречу…

— Всё будет хорошо, детка, — Шон накрыл мою заледеневшую ладонь своей. Его голос спокоен, как будто мы едем не на арену, а на воскресный бранч. Шон, разумеется, в курсе моих натянутых отношений с семьёй: я рассказала ему об этом, когда он в очередной раз спросил, почему я не хочу познакомить его с родными. Первое время я отшучивалась, а после помолвки сказала как есть…

— В конце концов, он тебя любит, Ми. Тебя невозможно не любить.

Это он, конечно же, про моего деда говорит.

— Иногда родным людям просто нужно обняться и оставить прошлое там, где ему и место — в архивах.

Смотрю на его безупречный профиль, напоминая себе, что вообще-то у меня клёвый муж в перспективе. Вот умеет он подбирать слова так же легко, как галстуки к рубашкам. Жаль только, в этом случае они работают всего на пятьдесят процентов. Потому что наше прошлое с дедушкой — это не пыльная папка в архиве, а кровоточащая рана, которую мы оба старательно посыпали солью.

Четыре года звонков, оставшихся без ответа.

Четыре года коротких сообщений, в которых слова застревали между «прости» и «поговорим».

Четыре года, в которых шаги навстречу будто растворялись в воздухе.

— И давай проговорим ещё раз, — Шон чуть сильнее сжимает мои пальцы, возвращая в реальность. — Что ты ответишь, если он снова потребует объяснений? О том, почему ты тогда всё бросила?

«Всё бросила».

Эти слова режут слух.

Про Матвея и ситуацию с «гандоном хохлатым» Шон, конечно, не в курсе. Всю историю знает поверхностно и абстрактно, и, опять же, я ему благодарна за то, что не пытается лезть мне под кожу…

— Скажу, что сломалась под весом Большого. Что страх после той травмы примы — помнишь? — пророс во мне слишком глубоко, и я не смогла его вытравить, — чеканю каждое слово, следя за тем, как яркие огни Таймс-сквер прорезают стекло автомобиля. — Добавлю, что не выдержала их разочарованных лиц. Что тогда этот побег в Нью-Йорк казался спасением, а сейчас… сейчас я просто слишком их люблю, чтобы продолжать эту пантомиму, и очень хочу наладить

Правда — это детонатор. И я держу на нём палец.

Дед давно не в обойме, но он не музейный экспонат. В его жилах до сих пор течёт не кровь, а расплавленный свинец. Если он узнает, чьи именно пальцы сжимались на моём горле… если поймёт, кто превратил мою жизнь в пепелище, — Ивана Мечникова не остановит ни один казённый дом, реши он выйти на тропу войны. А я не хочу считать новые жертвы в этой бесконечной вендетте.

Ложь ложится на язык мягко, почти идеально.

Меня подташнивает от того, как сильно дед в своём упрямстве похож на Матвея. Опять он. Аристов — как фантомная боль: его нет в моей жизни, но шрамы продолжают ныть при каждой смене погоды. Выводит из себя диссонанс, нарастающий внутри меня: рука Шона на моём бедре и навязчивый образ другого в голове.

Шону тоже нельзя знать всё. Слишком грязно, слишком запутанно. Копаться в руинах того, что сотворил со мной Савин, — значит снова впускать ночные кошмары в реальность. А этого не хочется. Я ведь только научилась дышать без этого яда, жить, не оборачиваясь через плечо. И без Матвея тоже дышать смогла, хотя иной раз казалось — не смогу никогда.

— Вот и умница, — Шон чуть сильнее сжимает мою ладонь в знак поддержки. Замкнутое пространство салона больше не давит. — Хорошая речь. Всё чётко и по делу, без лишней воды. Без победителей и проигравших.

Он прерывается, явно сбивая градус напряжения, и в его глазах мелькает озорство.

— Кстати, значит ли это, что мы можем рассчитывать на крутые фотки и автографы от… Алеки'я Уваро'ва?

Прыскаю, не в силах сдержаться. То, как Шо коверкает имя и фамилию Лёшки, звучит слишком нелепо и смешно. Мандраж отступает, сменяясь чем-то больше похожим на предвкушение.

— Ничего не обещаю, но постараюсь договориться, — отвечать получается уже более жизнерадостно.

Особенно если учесть, что мой смех продолжает громыхать по всему салону, вызывая недоумение во взгляде шафера. Его реакция понятна. Едва ли он понимает хоть слово по-русски, но интонации, видимо, универсальны.

Такси сворачивает ближе к арене, где гул толпы просачивается даже сквозь закрытые окна. Огромные экраны Мэдисон-сквер-гарден, транслирующие анонсы предстоящих поединков, вспыхивают, заливая салон синим неоновым светом. Прямо перед нами появляется сосредоточенное лицо Лёшки.

Он изменился, стал жёстче…

Или мне так кажется?

Я машинально выпрямляюсь, будто он может увидеть меня сквозь стекло и расстояние прямо с экрана. Глупость. Но тело реагирует раньше разума.

Лёшка здесь…

Дед будет рядом. Продолжаю себя настраивать.

Он всегда рядом, когда дело касается его учеников.

Я пытаюсь представить эту встречу. Он стоит у клетки, сложив руки за спиной. Седина стала гуще. Тот же цепкий, безжалостный взгляд. Он меня замечает. Узнаёт. Повисает пауза.

И что дальше?

Отвернётся?

Или кивнёт?

Горячая ладонь медленно поднимается от колена к подолу юбки, вырывая меня из мыслей. Мягкие подушечки пальцев настойчиво сминают ткань, требуя внимания.

— Хочу тебя, Ми. Останешься? — шёпот Шона бьёт в самую шею, обжигает, заставляя задрожать. — Я дико соскучился.

Мы обручены, до алтаря — пара шагов, но общие ночи для нас пока непозволительная роскошь. Я не готова впускать его в наш с Эмми мир так резко. Дочь — как губка, она впитывает всё. И я не знаю, как объяснить пока ещё трёхлетке, почему «этот дядя» спит в маминой кровати.

Было бы проще выдохнуть: «Потому что папа и мама должны спать рядом». Но Шон ей не отец.

Врать — подло, а говорить правду — слишком рано. Миллер предложил удочерение в позапрошлый понедельник, готов забрать нас обеих под свою полную опеку. Предложение щедрое, наверное, мне стоит вести себя благодарнее и радоваться, однако внутри меня всё ещё натянуты нервы. Я не могу просто повернуть ключ в замке спальни, отгораживаясь от ребёнка.

Он ведёт рукой выше, заигрывая, и я едва сдерживаю желание согласиться, понимая, что голова мешает телу просто наслаждаться моментом.

— Ну всё. Приехали, — негромко произносит Шон, когда машина плавно замирает у 31-й улицы, в стороне от бурлящего потока Седьмой авеню.

Город за окном кажется громче, чем обычно. Камеры, вспышки, выкрики, чьи-то восторженные визги. Люди, которые не нуждаются в представлении: бизнесмены, банкиры, селебрити — прячут лица от объективов.

Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как мохер лонгслива едва заметно щекочет кожу. Сердце всё в том же ритме отбивает чечётку, но теперь в ней меньше паники и больше решимости.

Пора.

Пора выйти не только из машины.

Пора выйти из затяжного молчания.

Я провожу ладонью по юбке, проверяя, на месте ли складки, по пиджаку, ощущая под пальцами плотную ткань — мой личный доспех. Двенадцатисантиметровые шпильки устойчиво упираются в коврик салона.

Для примы это всего лишь другая сцена.

Другой свет.

Другие зрители.

— Готова? — тихо спрашивает Шон.

Нет.

— Да, — отвечаю ему я.

Дверца открывается, и прохладный майский воздух мегаполиса касается щёк, приводя в чувства.

Вот она — моя дорожка из жёлтого кирпича, ведущая прямиком в зону радиации.

И на этот раз я не собираюсь бежать.

6

Как и всегда, блистая манерами английского лорда, Шон выходит первым, манерно поправив манжеты сорочки, торчащей из-под пиджака. Обходит машину и, распахнув дверь, протягивает ладонь, помогая мне выбраться. После чего следует едва заметное касание тыльной стороны моей ладони: его губы греют и успокаивают лучше чая с ромашкой и пустырником. Подобная демонстрация трепета — его негласный сигнал: «Я рядом».

Но даже эта нежная забота не спасает от неприятно сгущающегося официоза. У VIP South Entrance (южного входа) нет места случайным прохожим или фанатам в помятых футболках. Под строгим навесом — только чёрные седаны и люди, чей статус считывается по безупречному крою пальто.

Разница между моими воспоминаниями о «Лужниках» и МСГ — колоссальная. Никаких парней с пивом в пластике, норовящих заехать тебе локтем в бок. Здесь царит совершенно иная, рафинированная агрессия.

Пройдя через автоматические двери, суета Манхэттена мгновенно отсекается. Вместо гула толпы — приглушённые голоса охраны и мягкий свет холла. Шон уверенно ведёт меня к лифтам Event Level (самый престижный уровень стадиона), в обход прохода к общим трибунам.

— Мистер Миллер, мисс Меченикова, добро пожаловать, — учтиво произносит хостес, коверкая мою фамилию на американский лад.

В уши бьёт звук лазерного луча, поглощающего данные наших приглашений. А я улыбаюсь: через каких-то три месяца и моя фамилия будет Миллер. Прикрываю глаза, стараясь придать лицу серьёзный вид, но, прокрутив внушительный камень на кольце, улыбка снова расплывается — её не скрыть.

Писк

— Ты чего? — Шон тоже улыбается игриво, постреливая глазами.

— Фамилию твою примерила.

— И как? — тёплые губы снова касаются тыльной стороны ладони.

— Нравится… И ты нравишься.

Мы входим в кабину просторного лифта, где уже расположились те, ради кого Шон сегодня готов прыгнуть выше головы. В замкнутом пространстве, пахнущем дорогим табаком и селективным парфюмом, концентрация власти зашкаливает. Как и моя мигрень, собственно — каждый раз одно и то же: от резких запахов выносит виски и затылок.

Дейв Ли Нельсон вальяжно подпирает зеркальную стенку, едва заметно кивая Шону — жест достаточно покровительственный. Меня же он удостаивает почти ленивым снисхождением и сальным взглядом, задерживаясь на ступнях, коленях и груди. Хочется прикрыться, но я выдерживаю.

Рядом с ним стоит чета Коэнов и ещё несколько коллег. Все до одной женщины — настоящие хищницы Пятой авеню, затянутые в кашемир стоимостью в небольшую квартиру. Их взгляды тоже приятными не являются — мгновенно впиваются в меня и мой образ, вызывая жжение.

Вместо простого приветствия у нас тут игры в гляделки, рентген в режиме онлайн. Они оглядывают мой костюм так же прицельно, как парой минут ранее были отсканированы наши с Шо QR-коды — от новых лабутенов, красиво сидящих на моих длинных стройных ногах (спасибо профессии), до того, как просвечивается тонкая вязка лонгслива.

В их глазах я — всего лишь дорогой трофей на руке амбициозного Миллера, красивая картинка, у которой нет права на ошибку. Расстроена ли я этим фактом? Не-а, ни чуть.

Двери лифта бесшумно смыкаются, унося нас в самый фундамент арены — в святая святых МСГ. В зеркальном отражении я вижу Шона: он уверенно поправляет запонки, купленные мной в той же лавке С.Т. Дюпон, в которой я когда-то покупала подобные своему отцу. Шон заявил, что это лучший подарок в его жизни. Сомневаюсь, конечно, что это так — и меня сложно за это винить: родители подарили ему По'рше.

Я скучаю по своим…

Так, тормози, Мирка. Нельзя сейчас вспоминать. На тебе не водостойкая тушь.

Напоминаю себе в сотый раз за этот ностальгический день. Мой нервный вздох не остаётся без внимания чуткого Шо — маска успеха на его лице выглядит как никогда триумфально, а едва наши глаза встречаются, он начинает мне улыбаться. Тепло-тепло. Даже моя ледяная рука, зажатая в его, медленно, но верно начинает оттаивать.

Пока лифт несёт нас вниз, я кожей чувствую «коллегиальное» оценивание. Липкие взгляды, скользящие по моим открытым ногам по десятому разу. В их мире одежда — это ценник, говорящий о статусе, а молчание — способ показать зубы.

На уровне, где мы выходим, дышать легче не становится… хотя нет, вру. Тут вонь коктейля из дорогого селектива разбавляет спасительный аромат свежесваренного эспрессо.

Проходя через премиальный лаунж с матовыми стенами и официантами, чьи движения отточены до автоматизма, женская половина нашей делегации уже вовсю делится свежими сплетнями с Пятой авеню, попутно принимая коллективное решение заказать по бокалу премиального игристого.

— Mi-ira, my dear, you're looking quite daring today (Ми-и-ра, моя дорогая, ты выглядишь довольно рискованно сегодня), — произносит подошедшая уже с напитками для себя и мужа миссис Нельсон, одаривая меня «доброжелательной» улыбкой, в которой тепла не больше, чем в кубике льда, который бармен совсем недавно со звяканьем опустил в бурбон её супруга. — I can see Sean has a real eye for high-return investments. And looking at you tonight, I'm sure Dave will find his arguments... very persuasive (Я вижу, у Шона настоящий глаз на инвестиции с высокой доходностью. И глядя на тебя сегодня, я уверена, Дейв сочтет его аргументы... очень убедительными).

Я вежливо улыбаюсь в ответ, пропуская мимо ушей её колкость. Внутри всё кипит, конечно.

Пару лет назад Миллер ухаживал за дочкой Нельсонов — не знаю, что там у них случилось: Шон не рассказывал, а вникать желания не было.

Двусмысленное приветствие Пенелопы никак не укладывается в голове. Если бы я не была уверена, что весь присутствующий здесь «прайд» консервативен до мозга костей, я бы прямо сейчас засомневалась: не являются ли члены «благочестивого» семейства Нельсонов фанатами закрытых свингер-пати? Уж больно фраза миссис Н смахивает на недвусмысленный намёк. Словно она лично даёт добро своему муженьку на дегустацию моего «благородного мясца».

Брр… Бред же. Шон никогда этого не допустит — это всё игра моих расшатанных нервов.

Пальцы крепче сжимают «VOGUE». Мне безумно хочется треснуть им по лицу эту самодурку. Прямо здесь, под прицелом камер и оценивающих взглядов местных сливок общества.

Эти женщины даже не догадываются, что под моим «рискованным» нарядом спрятано нечто поважнее кружевного белья. Которое, видимо, и стало соринкой, влетевшей в глаз миссис Н и остальных. Я не страдаю избытком самомнения — я просто умею считать, и в этом зале сочетание стати, лица и острого ума делает мой вес критическим. Конкуренции нет.

Есть почтенные дамы с плывущими силуэтами и лицами, натянутыми до предела умелыми руками косметологов. Есть звонкие «модельки», чей интеллектуальный максимум — выбор заправки к салату. Единственная, кто мог бы составить мне партию, — двадцатилетняя Ингрид Нельсон, но она, на мой взгляд, ещё слишком «зелёная». В её глазах — капризный блеск избалованного ребёнка, а не мудрость женщины, знающей цену каждому своему шагу. Может, поэтому у них с моим Шо не вышло: ему женщина нужна рядом, а не девочка.

Пока хищницы сканируют глубину разреза на моём бедре, я уже просчитала их на три хода вперёд. И это — оружие поопаснее разреза на юбке.

Они видят лишь обёртку, которую хотят разодрать, не предполагая, как на самом деле мне плевать на их мнение. Так что удачи, Пенелопа, не сломай только свои наманикюренные коготки.

Шон не даёт мне задерживаться у бара — и слава богу. Свой красивый резной «рокс» синего Джона Уокера я успеваю урвать. А участвовать в сомнительных разговорах со светскими хищницами желания нет. В первую очередь я здесь ради Миллера. А его цель — наша ложа, где уже размещается мишень моей амбициозной пары.

Шо ведёт меня туда с решимостью слона, идущего к водопою, прикрытой лоском безупречного кроя и аурой человека, который привык брать от этой жизни всё. Мы устраиваемся так близко к октагону, что кажется, будто можно дотянуться рукой до стальной сетки и почувствовать её холод.

Стоит нам войти в зону размещения, как пространство вокруг взрывается. После стерильной, почти кладбищенской тишины холла на меня обрушивается слепящий свет прожекторов. Удар такой силы, что, кажется, можно

Это мерзопакостное ощущение песка под веками мешает жить. К сказочным ощущениям «Сахары» в глазах добавляется семимильный, превращающий мой мозг в манную кашу гул тысяч голосов. Здесь, внизу, этот звук ощущается не только барабанными перепонками, но и пугающей вибрацией в самой груди.

— Смотри, — шепчет Шон, склонившись к моему уху так близко, что его дыхание обжигает. — С этой точки ты увидишь каждое движение. Буквально каждый вздох бойцов.

По телу простреливает озноб. Спасибо, конечно, дорогой. Но вообще-то мне этого не хочется — я бы с большим удовольствием посмотрела мультик про Ральфа с дочкой и Ли дома, поедая мороженное.

Опускаясь в шикарное на вид кресло, начинаю шипеть по-кошачьи. Хохочу про себя, включая режим «пафосной сучки»: в этих дорогущих креслах из кожи ещё нерождённых телят вообще предусмотрен подогрев задницы? За те деньги, что они запрашивают за пропуск, могли бы сделать переключатель. Такое ощущение, что их умышленно охладили перед началом поединков. Наверное, чтобы у какого-нибудь толстосума не задымился зад от прогоревшей ставки.

Коллеги Шона уже расположились рядом, перебрасываясь цифрами и прогнозами. Мой отец — крупный бизнесмен, подобные разговоры для меня обыденны. Как правило, я честно пытаюсь вникнуть в их мутные схемы, чтобы поддержать Шо, но только не сегодня — меня и так штормит от стресса к предвкушению.

Весь мой внутренний мир сужается до размеров восьмиугольника. Мы и правда сидим так низко, что я вижу каждую нить на канвасе и мельчайшие брызги воды, разлетающиеся от полотенец бойцов прелимов.

За счёт бесконечной трескотни шальных львиц с бокалами ненавистного мне просекко получается вполне успешно игнорировать то, ради чего мы здесь собрались. Ну не могу я смотреть на этот трэш. Не могу — и всё равно поглядываю.

Сердце предательски пропускает удар, когда арбитр на своём птичьем языке объявляет «захват на канарейку».

Кажется, моё кресло кренит вместе со мной. Вспышки прожекторных лучей, продолжая жечь сетчатку, рисуют перед глазами голографическую проекцию — чёткую, жестокую, вырванную из памяти. Я снова вижу тот бой Матвея. Вижу, как Туршанов берёт его на этот самый болевой, и икры сводит судорогой уже у меня. Этот икроножный захват — адская штука, я слишком хорошо помню лицо Матвея в ту секунду.

Память — злая тварь. Когда-то я точно так же сидела в первом ряду в состоянии «за пять минут до микроинсульта», готовая рвануть в клетку закрывая любимого мужчину собой от этой боли.

— Смотри, как технично взял! — восторженно шепчет Шон, но я его почти не слышу.

Я чувствую, как мелкая нервная дрожь переходит в полноценный, неконтролируемый тремор. В дело вступает мой внутренний арбитр, отсчитывая секунды до конца моего спокойствия.

Где-то там, за этой сеткой, скоро появится Лёшка — его выход должен быть следующим.

Во время первых нескольких кардов наша компания развлекалась как могла: от обсуждения котировок до выбора ресторана для следующего съезда бомонда. Но стоило Шону — ох, и влетит же этому засранцу, когда мы останемся наедине! — как бы невзначай вбросить новость о моих дружеских связях с Уваровым, как вечер перестал быть томным.

— Mi-ira, darling (Ми-и-ра, дорогуша), — Пенелопа подаётся вперёд, и я почти физически ощущаю холод её бриллиантов. — So, this Russian boy... he's a close friend of yours? Sean mentioned you two practically grew up together (Итак, этот русский мальчик... он ваш близкий друг? Шон упомянул, что вы двое практически выросли вместе).

Насчёт «выросли вместе» Шон, конечно, загнул для красного словца. С Лёшкой мы познакомились в тот год, когда я прилетала в качестве новой примы Большого театра. Мы как-то сразу поймали одну волну — до сих пор иногда перекидываемся парой фраз в соцсетях. Хороший и талантливый спортсмен, боец в полулёгком весе.

Тогда наше общение было моей любимой игрой на выживание. Лёша шутил, я смеялась, а Матвей… Матвей скрипел зубами в тени, выжигая нас взглядом.

Маленькая, глупая Мирослава. В то время мне казалось, что нет ничего важнее возможности танцевать и смотреть, как Аристов медленно закипает от ревности. Шесть лет разницы тогда казались пропастью, которую я отчаянно пыталась закидать провокациями.

Наше вечное противостояние, соревнование «кто кого первым уничтожит» — это был мой личный концентрат кислорода. Я заставляла его гореть, не понимая, что в этом пламени первой истлею сама.

— You simply must introduce us after the fight (Вы просто обязаны представить нас после боя), — продолжает Пенелопа, не дожидаясь ответа. — Dave is quite fond of such... talents. He called the boy a diamond in the rough (Дейву очень импонируют такие… таланты. Он назвал этого мальчика самородком).

Стоит этой женщине открыть свой «ля клозет», как оттуда веет чем-то нечистоплотным. И дело даже не в её фаянсовой кладке во рту, которую она ошибочно принимает за голливудскую улыбку, а в самой сути её слов. Двусмысленные намёки Пенелопы заставляют всерьёз усомниться в хвалёном консерватизме их семьи.

Режим «пафосной сучки» в моей голове работает на полную мощность. Но жалостливый, почти умоляющий взгляд Шона срабатывает как стоп-кран моего характера.

— Of course (Конечно), — выдавливаю я, чувствуя, как лицо стягивает сухая маска вежливости. — Provided he's still able to talk once it's over (При условии, что он всё еще сможет говорить, когда всё закончится).

7

Вот он — момент истины.

Выход Лёшки.

Я заставляю себя дышать, впиваясь ногтями в ладони до крови. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка сейчас не выдержит. Изнутри поднимается жар, но пробирающий до костей холод от климат-контроля зала успешно его тушить. Каждая клетка моего тела напряжена до предела — всё, что я надевала как броню перед «прайдом» и «рыжим лесом», больше не защита, а лишь тщетная попытка удержать себя.

Все эти годы я ждала мечтая о возможности оказаться рядом, чтобы обнять, надышаться родным запахом и, наконец, зарыть нашу холодную войну, щедро присыпав землёй. Я до мельчайших деталей репетировала немой диалог. Представляла, как он выйдет следом за Уваровым в своей старой тренерской олимпийке — суровый, родной, самый лучший на свете дедушка.

Моё присутствие — личный сюрприз. Моя просьба о прощении — без слов.

Усилившийся гул, предвещает появление бойцов. Я радостно подскакиваю на месте, заметив Лёшку и трёх широкоплечих парней в чёрном — это его секунданты. Дальше — один из

Вместо сгорбленной фигуры дедушки на свет выходитон.

Время не просто замедляется — оно застывает липкой смолой.

Матвей. Андреевич. Аристов.

Все та же пружинистая, хищная походка, которую я узнаю среди миллиона. Каждый его шаг — ионизирующий импульс, лишающий меня самой жизни. Чёрная футболка с логотипом команды подчёркивает каждый мускул, каждую линию тела, которую я когда-то изучила губами наизусть. Лицо заострилось, стало суровее — из него вытравили всю мягкость, с которой он когда-то смотрел на меня.

Пульс бьёт в виски тяжёлым молотом.

Это невозможно. Где дедушка? Почему вместо него — мой персональный энергоблок под номером четыре?

Господи, были же знаки… Клатч, розарий, весь этот день, пропитанный воспоминаниями, о которых я запрещала себе думать несколько последних лет. Вселенная весь день отвешивала мне подзатыльники, а я, идиотка, надеялась на чудо?

Матвей вскидывает голову, оглядывая трибуны. И я мгновенно мечтаю слиться с обшивкой кресла, стать такой же безжизненной, как кожа этих несчастных телят. Вжимаюсь в сиденье с такой силой, будто могу просочиться сквозь него в глубь металического каркаса. Дыхание сбившееся, на дне желудка сжимается узлом, ноги дрожат ему в такт моей усилившейся тахикардии. Почему именно сейчас, когда я только научилась жить счастливо и без него?

Хвала всем богам октагона! Мой личный «энергоблок» отворачивается и, сделав несколько шагов, замирает у самой сетки, проверяя экипировку Лёши. Этой заминки едва хватает на перегруппировку. В его движениях столько уверенной, спокойной силы, что перед глазами начинает плыть мир в зыбкой дымке. А потом, словно почувствовав мой лихорадочный импульс, Аристов медленно оборачивается как раз в тот момент, когда Шон, приобняв, шепчет:

— Где твой дедушка, детка, он не приехал?

Моё бедное сердце, кажется, сейчас взорвётся от безошибочно врезавшегося в меня взгляда цвета раскалённого, почти чёрного шоколада. Помню, как в «прошлой жизни» смущённо смеялась от его слов о чуйке на моё присутствие, — он меня своей кожей чувствовал. Сейчас наличие такой его способности смеха и радости не вызывает.

В VIP-зоне полумрак. Я скрыта за ширмой из гостей и дорогим лоском своего наряда, но для Матвея этих преград не существует. Его взгляд сканирует ряды, как прицел снайпера, и останавливается на мне.

Бах… Бах… Ба-бах…

Разрыв.

Внутренняя птица-колибри, которую я считала мёртвой, внезапно совершает судорожный взмах крыльями, возвещая о чудесном, блин, воскрешении.

Мужские пальцы, сжимающие край сетки, белеют, будто он готов вырвать стальные прутья из каркаса октагона.

Надеюсь, он не мою шею сейчас представляет.

Весь его облик кричит о ярости и боли, которую я ему причинила, запачкав нашу общую жизнь враньём. Желание задушить было бы вполне логичным.

В отличие от оживившихся мужчин и их спутниц по правую от меня руку, он смотрит на меня не как на «украшение» Шона. Он видит женщину, которая его предала. Взгляд Аристова на мгновение смещается в сторону Шона, испепеляя его ледяной ненавистью. Матвей клеймит его как чужака, посмевшего прикоснуться к его собственности.

Знал бы Аристов, как долго я приходила в себя после нашего с ним разрыва, как тяжело было перевернуть эту страницу. И вот опять он…

Между нами всего несколько метров, а пропасть — в один високосный оборот лжи.

Шон восторженно кричит мне на ухо, поглаживая по колену, но я не чувствую его рук. Вижу только, как желваки на лице Матвея перекатываются под кожей, глаза темнеют, достигая критических ста процентов горечи. Он кривит губы в жёсткой усмешке.

Было время — мы понимали друг друга без слов.

И если я не утратила этот навык, готова поклясться — его взгляд сейчас произносит всего два слова:

«Попалась, жвачка».

Я ощущаю, как внутри меня запускается необратимый полураспад: жар, холод и страх перемешиваются в критическую массу. Реальность теряет плотность, и всё — зрители, голоса, огни — проваливается в небытие. Остаемся только мы, он и я, в зыбком пространстве между прошлым и настоящим.

— Oh, look at that eye candy! (О, посмотрите, какой красавчик!) — раздаётся тихий, почти шепчущий голос слева. Ингрид, судя по её заинтересованной улыбке, в которой сквозит та самая ветреная «зелёная» самоуверенность, уже готова выдвинуть свои притязания на Матвея. Её радость вызывает у меня настоящую аллергию, а эта улыбка до колик бесит.

— Who is he? Do you know him, Me-e-ra? (Кто это? Знаешь его, Ми-и-ра?) — протягивает она, отвратительно коверкая моё имя. — I just can't tell: is he staring at you, or did I catch his eye? (Просто понять не могу: на тебя он так смотрит или я ему приглянулась?)

Я сжимаю обивку у края кресла, пытаясь сосредоточиться.

Ну как тебе сказать, девочка…

Сердце бьётся так, что, кажется, готово вырваться наружу. Каждый вдох выжигает слизистые. Я ловлю очередной, не предвещающий ничего хорошего взгляд Матвея и понимаю, что для него нет ни Ингрид, ни VIP-зоны, ни многотысячной публики — есть только я.

— I have no idea who you're talking about. Someone from Alexey's team? (Не понимаю, о ком ты. Кто-то из команды Алексея?) — бормочу, кося под слепую дурочку. Слова кажутся жалкой попыткой вернуть себе контроль. И ещё я испытываю укол ревности. Ингрид молода и красива, а главное — абсолютно свободна.

— He's looking right at us! Can't you see him? (Он смотрит прямо на нас, ты что, не видишь?) — с возмущением произносит Ингрид, и в её интонациях проскальзывает смесь удивления и озорства. — Yes, exactly! Right there! He's staring straight at us! (Ну да, точно, вон же! Прямо на нас!)

Матвей отворачивается к бою, но я кожей чувствую: невидимый капкан захлопнулся. Кажется, за детские годы, проведённые бок о бок, я и сама научилась чувствовать его каждой клеткой. Так вот, сейчас все мои поры предупреждающе вибрируют, транслируя его ярость, голод и обещание новой игры, правила которой мне никто не сообщит.

Охота началась, и я, чёрт возьми, даже не знаю, чего в нём сейчас больше: желания уничтожить меня за предательство или содрать с меня всё, включая кожу.

Сегодня в клетке заперты именно мы.

И я понимаю: нет выхода ни для боя, ни для бегства.

8

Время превращается в рваный монтаж. Я едва успеваю фиксировать вспышки: глухие удары тел о настил, хриплый рёв трибун и тяжёлый, парализующий взгляд

Шон продолжает медленно поглаживать моё колено, но это прикосновение кажется чужеродным, лишним. Вдобавок сидящая рядом со мной Ингрид вся извелась, пожирая Аристова глазами.

Гул финала взрывает пространство. Пять раундов пролетели в каком-то лихорадочном помутнении — я не успела даже моргнуть как все закончилось.

Но прежде чем получается прийти в себя и собраться, Шон резко поднимается, крепко сжимая мою ладонь.

— Идём, Ми. Нужно поздравить парней, — он уверенно тянет меня сквозь толпу, прямо туда, где в паре метров за стальными прутьями замер тот, от кого я так отчаянно пыталась скрыться на другом конце океана.

— Шо, мы не можем, есть регламент. Нас просто не пропустят.

— Пойдём, детка, я всё решу! — заверяет меня жених, хотя я прекрасно знаю, что ничего у него не выйдет. — Это было легендарно!

Просияв, как бриллианты Пенелопы в свете софитов, Шон тащит меня к победителю. Его ладонь на моей талии жжётся весь путь вниз, к самому подножью октагона. Я же при этом чувствую, как мои двенадцатисантиметровые шпильки вязнут в мелком ворсе ковролина будто пытаясь отсрочить неизбежное или даже предотвратить фатальное.

Здесь, у самого клетки, даже воздух другой. Тяжёлый, пропитанный потом, металлом и каким-то первобытным, пугающим торжеством. Рефери уже вскинул руку Лёшки вверх. Мой друг — с глубоким рассечением на губе, тяжело дышащий, но светящийся изнутри — находит нас в толпе.

Его кроет адреналином. То ли победная эйфория вышибла предохранители, то ли соперник в последнем раунде слишком сильно приложил по голове. Других объяснений почему Лёшка вдруг плевать хотел на протокол и правила, не нахожу. Он бросается к сетке, впечатывается в стальные прутья всем телом, пытаясь прорваться к нам как можно ближе.

Наверное, со стороны это выглядит странно. Камеры слепят сотней вспышек. Всё кажется нереальным. Как под гипнозом подхожу ближе протягивая к Лёше пальцы— секьюрити расступаются никак не препятствуя нарушениям. И когда между нами остаётся меньше десяти сантиметров, на плечо Лёшки опускается массивная рука, которую друг тут же, поморщившись, сбрасывает.

Пары секунд хватает, чтобы узнать обладателя конечности.

Знакомая форма ногтей, рисунок вен, тон кожи.

Завожу глаза за спину Лёшки и замечаю, как Матвей рядом подбирается, словно хищник перед прыжком. По глазам вижу: первый порыв — рвануть навстречу, сокрушить ограждение, ответить на этот безумный драйв. Я почти физически ощущаю, как в нём закипает тёмная, не знающая правил сила.

Сердце замирает: если он сейчас сорвётся — рухнет всё.

Потому что я… Отвечу?

Но дисциплина оказывается сильнее зверя. Нужно отдать должное — этот пёс надрессирован лучше всех других питомцев дедушкиного «приюта».

Застывший на полушаге Матвей. Подает короткий, резкий жест — «жди». Одним движением, холодным и властным, он осаживает Лёшку — как мастер, приученный к контролю годами. В этом мире правила написаны кровью, и он знает их цену лучше многих.

Лёшка замирает, вцепившись пальцами в сетку, не поддаётся приказам… тренера? Капли пота градом катятся по его лицу на настил.

А я ощущаю на своём плече тяжёлую, руку того, кто купил себе право не соблюдать никаких правил. В VIP-ложе «нельзя» не существует — здесь всё продаётся. И этот контраст — ледяной выдержки Матвея и вальяжной вседозволенности мужчины рядом со мной — режет по живому, заставляя дышать через раз.

— Мира?! — в голосе друга столько искреннего, почти детского восторга, что я на секунду забываю обо всех масках.

Плевать, что Лёшка в крови и поту, а на мне практически вся одежда белая. Я об этом слабо думаю. Накрываю ладонью его руку, специально игнорируя недовольства Аристова. Если и он не разучился понимать меня без слов — пусть считывает мое: «катись к чёрту, мудак».

Сплетаю просунутые сквозь ячейки сетки пальцы.

Испачкаюсь — и ладно.

Это же Лёшка. И он действительно рад мне.

Он прижимается лбом к металлу, разделяющему нас, и я кожей чувствую его сбивчивое, горячее дыхание.

— Я глазам не верю… Кошечка, это правда ты! — выдыхает он.

В этой близости сквозь сталь прегородки столько тепла, что в горле встаёт ком. Приятно знать, что не для всего дедушкиного клуба я дезертир. Это почти болезненное облегчение.

Длится оно, правда, недолго.

Чувствую, как за его спиной вновь нависает Матвей.

Во второй раз Аристов не подходит вплотную. Он стоит в паре шагов, медленно, с методичным изяществом наматывая на кулак окровавленный бинт. Его взгляд буквально пригвождает меня к сетке. Он видит, как я сжимаю пальцы Лёшки, видит наше единение — и я почти слышу, как среди какофонии звуков закипает ещё и ярость.

Моя язвительная натура очень хочет предложить ему остудить задницу на сиденье в представительском классе.

Матвей всегда был патологическим собственником. Он не выносил чужих рук на мне — даже если это были руки моего старшего брата Кима. И ладонь Шона на мне вдруг начинает жечь сильнее. Моё тело в одну секунду признало своего истинного хозяина, и, к моему беснующемуся негодованию, это не мой жених.

— Мира, — Лёшка облизывает пересохшие губы. — Подожди меня у раздевалки минут пятнадцать, ладно? Сейчас закончим с этими и выйдем. — он указывает в ожидающих его с камерами и микрофонами мужчин — Я просто охренеть как рад, котён!

Киваю, не в силах вымолвить ни слова под прицелом глаз, вряд ли разделяющего этот восторг Матвея. И напрягающегося рядом Шона.

Одно из качеств, за которые я ценю Миллера, — его чуйка. Уловив, что в деле «свои», он виртуозно отсекает лишних. Деликатно отправляет Нельсонов, Коэнов и остальную братию в сторону бара — наблюдать за лизоблюдством Пенелопы в этот момент то ещё удовольствие, — сам же увлекает меня к служебному входу. Лишние уши нам ни к чему.

В пустом коридоре пахнет бетоном и медикаментами. Здесь разница между МСГ и «Лужниками» ощутима не меньше: светлее, чище, никаких кабелей под ногами.

И я здесь — другая. Мне больше не нужна опора, чтобы держаться на плаву. Или дело в том, что тогда я умирала от страха за совсем другого?

За своего бойца…

Металлическая дверь в конце коридора с жалобным писком влетает в стену. Команда Лёшки шествует во главе с «чемпионом», замотанным во флаг.

Улыбка сама собой растягивает губы. Он буквально подлетает ко мне, и я рефлекторно тянусь навстречу, готовая к объятиям, но в последний момент он резко тормозит. Взгляд падает на мой белый пиджак.

— Чёрт, Мира… — он неловко замирает, держа руки на весу. — Ты же в светлом. Я тебя сейчас так измажу, —

Ответить, что мне плевать на вещи, я не успеваю — из-за его плеча выходит Матвей.

Он проходит мимо, глядя сквозь меня, как на пустое место. Как на досадную помеху в узком коридоре.

Нет, я конечно не ждала признаний в любви и рассказов о тяжёлой жизни без моего присутствия, но эта демонстративная холодность отзывается резким пощипыванием в носу и желанием пустить обиженную слезу.

Не поймай я его секундный взгляд, упавший на ладонь Шона, бережно придерживающую мой локоть, решила бы, что та «вечность» в его глазах у октагона мне просто привиделась.

Но нет.

В этом коротком, ледяном взгляде было столько тёмного обещания, что у меня перехватило дыхание.

Лёшка наконец замечает рядом со мной мужчину, стоящего слишком близко. Настолько, что даже недалёкому человеку станет ясно — у него на это есть все права.

— Лёш, познакомься. Это мой молодой человек — Шон, — поспешно вклиниваюсь я в затянувшееся молчание.

Не понимаю, почему не представляю его как своего жениха.

Шон тут же делает шаг вперёд, расплываясь в своей фирменной «миллионной» улыбке, и протягивает руку.

— Потрясающий бой, Алекси'й! Мои поздравления. Весь наш сектор стоял на ушах после финального захвата.

— Спасибо, — Лёшка жмёт руку в ответ, всё ещё немного дезориентированный, но искренне сияющий. — Рад знакомству. Мира, вау, сегодня потрясающий день! Я победил, ты здесь… Мотя, ты знал? — очевидно, что «Мотя» не знал. — А Константиныч? Вот ведь конспираторы. Никто ни слова не сказал!

Матвей молчит, продолжая изучать ситуацию со стороны. Стоит в паре шагов, скрестив руки на груди. Клянусь, я вижу, как в его глазах черти костры разжигают и они вспыхивают изнутри.

В этой глубине цвета горького шоколада нет места пощаде — только подгорающий контроль и предчувствие скорого взыскания, безжалостной расправы.

— Хоть кто-то был в курсе? — с наигранным возмущением вопит Лёшка.

— Я сама узнала, что ты выступаешь, за пару часов до боя… — пауза затягивается, и мне становится не по себе от концентрации мужского внимания. — Слушай, Лёш… — перевожу взгляд на победителя, стараясь придать голосу непринуждённость. — Шон здесь с партнёрами. Один из них, Дейв Нельсон, твой ярый фанат. Ты не против, если мы пересечёмся на пару минут? Это важно для бизнеса…

Лёшка машет рукой, стирая пот со лба:

— Да какие пару минут, кошечка! О чём ты? «Спартанцы» едут на танцы! Погнали все вместе на афтерпати, — он кивает на команду за спиной, мгновенно переключаясь на «ты». — Шон, бери своих партнёров, жён, кого там ещё… Места хватит всем.

Шон на мгновение замирает — такая удача сама идёт в руки. Он бросает на меня быстрый победный взгляд: «Сделано!».

А я чувствую, как в животе завязывается тугой, тянущий узел.

Медленно перевожу умоляющий о помощи взгляд на свою вечно кровящую мозоль — Матвея.

Ему ведь должно быть тошно дышать со мной одним воздухом?

В прошлом он это чётко дал понять.

Но Аристов молчит. Смотрит в упор, и из этой шоколадной бездны на меня скалятся его черти.

Он не собирается вмешиваться.

Кажется, идея выводить меня из себя и заставлять чувствовать дискомфорт его только забавляет.

Он принимает вызов с кривоватой улыбкой.

И для меня в этом проявлении заготовлено нечто похуже ненависти.

9

Лаундж на крыше небоскрёба встретил нас обволакивающей полутьмой и приглушённым джазом. Здесь всё подчёркнуто «дорого-богато»: мягкий свет янтарных ламп, тяжёлый бархат диванов и невероятный вид на ночной город, раскинувшийся за стеклом словно россыпь мерцающих страз на платье танцовщицы театра.

Сегодня мы с Шоном — единственные живые мостики между этим рафинированным бомондом и «русскими медведями». Со стороны парней один боец честно пытался предложить свои услуги переводчика, однако его произношение — чистая катастрофа. Матвей, демонстративно игнорируя английский, просто молчит; для него этот язык — пустой шум. Лёшка активно пробует наладить контакт, но быстро сдаётся, оставляя нас с Шоном в роли официальных толмачей этого вечера.

По крайней мере, я так думала, пока Ингрид Нельсон не решила явить миру свои «таланты».

Юная мисс грезит Россией и усердно зубрит русский. Правда, её лингвистический навык заточен под весьма специфические задачи. Глядя на то, как она вьётся вокруг Аристова, кажется: произношение она оттачивала не с репетиторами, а по видеоурокам с пометкой «18+», где главная тема — не грамматика, а анатомия. Она выгибается перед ним, мурлыча русские слова — в её исполнении наш язык звучит не как средство общения, а как приглашение в спальню.

— Мистер Аристов, вы так… те-е-ехнично… — Ингрид старательно выжимает из себя русские слова, придвигаясь к Матвею настолько близко, что между ними не пролезет даже золотая безлимитка её папочки.

Не знаю, возможно ли такое физически, но клянусь — я ощущаю пульсирующую боль прямо в черепной коробке. У меня натурально болят мозги от её ударений. А я, между прочим, прожила эволюцию языкового развития Шо и Ли. Даже моя маленькая дочь говорит лучше.

Я очень скучала по дому, и однажды, чтобы я не чувствовала себя в изоляции, Лиам просто взялся за изучение русского. Шону он тоже дал крайне дельный совет — ещё на этапе ухаживаний за мной. Возможно, именно это и стало тем самым рычагом, сработавшим на меня.

Помню, как мой всегда безупречный, манерный Шон вдруг отставил бокал и, чуть заикаясь от старания, прошептал комплимент на чужом для него языке. Это было чертовски нескладно, мягко и так интимно, что у меня перехватило дыхание. В тот момент его акцент стал для меня самым сексуальным звуком в мире.

На фоне того искреннего усилия Ингрид со своими «уроками анатомии» выглядит просто жалко.

К разложению одного из важнейших органов примешивается закладывание ушей. Ещё чуть-чуть — и глаз начнёт дёргаться в такт её фальшивому придыханию.

Стоически выдерживаю эту пытку. Запрещаю себе реагировать на раздражающие выпады юной мисс Н. То, как она жадно облизывает взглядом Матвея, не оставляет сомнений: её решение — закончить вечер именно этим десертом.

Забавная, ироничная рокировка: когда-то Шон предпочёл ей меня, и сколько бы она ни убеждала, что всё в прошлом, её взгляды до сих пор полосуют мою левую руку с ненавистью и завистью. А теперь она, сама того не ведая, пытается отбить у меня Матвея.

Хотя… стоп.

Кого «у меня»?

Аристов мне не принадлежит. Мне на него вообще плевать — пусть забирает вместе с столичным гаремом. Он — чужая территория, о его досуге пусть печётся Настя. Последние сплетни в сети кричат о том, что они всё ещё

Но самое паскудное во всей этой мизансцене — сам Матвей.

Он не отодвигается. Позволяет Ингрид сокращать дистанцию до критической, лениво цедит виски и смотрит при этом на моё бра. Прямо поверх её светлой макушки.

Его взгляд — как вызов, как немой вопрос:

«Ну что, Мира, долго ещё будешь играть в безразличие?»

Сто процентов горького шоколада, замешанных на нескрываемом любопытстве.

Он не пытается прятать издевательское выражение лица, буквально упиваясь моей судорожной попыткой сохранить своё.

А ещё рядом сидящий Шон, довольно щурясь, поощряет этот словесный балаган. Пенелопа и Дейв со своим «высокоморальным отношением» к окружающим упускают из вида поведение своего чада. Или их консерватизм на них самих не распространяется? А может, считают, что Ингрид таким образом «налаживает мосты», ну и что мосты эти прокладываются прямиком в ширинку взрослого мужчины старше её на десять лет.

Расспросив Матвея и, видимо, впечатлившись его потенциалом, Дейв загорается идеей спонсорства. Он с энтузиазмом расписывает Аристову перспективы переноса тренировочного лагеря в Штаты.

Я слушаю этот деловой трёп, возводя молитвы, чтобы не произошло страшного.

Шон сияет — для него это сделка века, приобретение друга в лице Дейва за счёт моих связей с русскими бойцами. В то время как для меня его идеальный пасьянс складывается в катастрофу.

Если Матвей согласится — он будет рядом. Долго. Постоянно.

Боже… Эмми, что будет, если он узнает о ней?

Паника перекрывает воздух. Мне очень страшно.

Поймав мой взгляд поверх головы прилипшей к нему Ингрид, Матвей излучает торжество хищника, который ещё не нанёс удар, но уже смакует вкус будущей победы. Он не спешит с ответом, он медлит, наслаждаясь моим немым бессилием.

Этот его прищуренный взгляд — мой приговор, который он подпишет, как только вдоволь натешится паникой.

— Разумеется, мистер Нельсон возьмёт все расходы на себя. Машина, квартира, — Шон переводит слова вошедшего в азарт Дейва с каким-то лихорадочным задором. — Медиа, контракты… всё, что пожелаешь.

— Как заманчиво. Могу я подумать? — баритон Матвея звучит низко, почти лениво.

— Nothing to think about, my boy! (Чего тут думать, мой мальчик!) — кончики ушей Шона розовеют, а я едва не захлёбываюсь глотком минералки. Газ бьёт в нос, вышибая слёзы. — I see my daughter's interest. All in all, I wouldn't mind having a son-in-law like that (Я вижу интерес моей дочери. В целом, я бы не возражал против наличия такого зятя.). — посмеивается он, добавляя более серьёзно нам с Шо: — Translate it word for word, Miller (Переводи слово в слово, Миллер).

Внутри всё обрывается.

Почему меня это вообще цепляет?

Мы друг другу никто. Я замуж выхожу в конце лета. Между нами пропасть глубже Гранд-Каньона, а Матвей — взрослый мужчина с определёнными потребностями. Не Нельсон — так кто-то другой. Сколько у него было таких «Ингрид» за эти годы, Мирка? Чего ты бесишься?..

Матвей молчит, лишь изредка кивая. В его взгляде столько сытого превосходства, что по коже стройным маршем мурашки сходят. Его ни капли не смущает, что Нельсон, по сути, предлагает ему роль элитного домашнего питомца. Он не пресекает этот флирт. Не осаживает Дейва за его тошнотворную прямолинейность. Наоборот — подыгрывает всему, что заставляет меня закипать.

Он ловит каждое моё движение со смешками и мерзкими улыбками. Матвей слишком хорошо меня знает. Знает, что я сейчас на грани, вынужденная сидеть в паре метров и наблюдать за этим актом публичного соблазнения «по-нельсоновски».

Пенелопа что-то оживлённо щебечет, Дейв заливается смехом, отмахиваясь от рабочих вопросов Нила, а я замираю. Смотрю, как Ингрид «случайно» касается предплечья Матвея. Как она без тени стеснения ведёт пальчиками по его рукам, по груди, прощупывая рельеф мышц под тканью.

В груди начинает противно, по-живому саднить. Хочется содрать её руку с его кожи, но я лишь сильнее вцепляю пальцы в собственный локоть.

— Get me a Prosecco (Организуй мне просекко). — Ингрид щёлкает пальцами в воздухе. Высокомерно, по-хозяйски, проверяя персонал на дрессинг.

Ситуация — обнять и плакать. У Аристова будет хоть одна женщина, пьющая что-то, кроме этой кислой бурды?

Когда очередь доходит до меня, я не успеваю и пискнуть. Выбор делает Матвей, вновь ставя меня в неловкое положение. Диктует заказ с такой ледяной уверенностью, будто мы всё ещё делим одну постель, а не четырёхгодичную пропасть.

— «Курвуазье ХО», — он переводит на меня тягучий взгляд, обозначая пальцами двойную порцию.

Рядом сидящий Лёшка начинает хохотать. Он единственный за столом, посвящённый в наши отношения.

— Всё верно, Мирослава?

Вопрос риторический, и ответ ему не нужен — он забивает им сваю, демонстрируя всем, а прежде всего моему жениху, что знает мои предпочтения на уровне инстинктов.

Я киваю, как загипнотизированная, не в силах отвести глаз. И только когда Матвей возвращает всё внимание Ингрид, до меня доходит: я собиралась взять виски.

Когда приносят заказ, Ингрид с жадностью прикладывается к бокалу. Хочется поморщиться — все его подстилки пьют одно и то же. Словно их штампуют на одном заводе.

Это не ревность, нет. Это просто сухая констатация. Ревность в моём случае непозволительна. Матвей всё равно исчезнет из моей жизни. Снова.

На протяжении всего вечера улыбка не сходит с моего лица. Кажется, губы застыли в этом положении навсегда — хорошо, что есть челюстно-лицевая хирургия, если что, мне помогут.

Я улыбаюсь и когда Ингрид отпускает очередную двусмысленную шуточку на ломаном русском — всё. Мой лимит исчерпан. Предохранители горят, и этот запах палёной проводки уже ничем не скрыть.

Пенелопа смеётся, Дейв хлопает Лёшку по плечу, а границы между дорогими пиджаками и потными футболками окончательно размываются под воздействием премиального алкоголя. Янтарная и прозрачная жидкость льётся щедро — за счёт элитного «прайда». Мои уставшие скулы бьёт судорога, мозг превращён в желе.

Выпиваю залпом двойную порцию некогда любимого коньяка, с грустью понимая — третья будет лишней. Я почти готова ныть, как маленькая девочка на кассе, выпрашивая свою конфету. Только вместо конфеты — такси до дома.

Казалось бы, хуже быть не может. Но ровно за секунду до того, как я решаю сдаться, Пенелопа совершает невозможное с точки зрения логики, географии и банальной физики. На мою Чернобыльскую АЭС внезапно падает тектоническая плита, на которой уютно расположились Хиросима и Нагасаки, окатывая меня ударной дозой новых изотопов.

— Matvei, we're simply fascinated by you and what you do (Матвей, мы просто очарованы вами и тем, что вы делаете), — Пенелопа подаётся вперёд, бесцеремонно вклиниваясь в личное пространство Аристова, подобно дочке. — How long of a consideration period do you require?

Ингрид тут же пытается перевести вопрос на свой манер:

— Мистер Ари'стов… фи… планируете жить с нами?

Она заглядывает ему в рот, надеясь на утвердительный ответ. Я же, как можно незаметнее, качаю головой, надеясь, что именная миска и жетон на ошейнике Аристов на себя примерять не даст.

А именно так звучит всё предложенное.

Шон, заметив замешательство на лицах окружающих от «талантов» юной мисс, мягко перехватывает инициативу, дублируя вопрос на более чистом русском.

Улыбка на губах Матвея становится осязаемо острой — и адресована она, конечно же, мне.

Чёрт, осекаюсь — я слишком заинтересованно на него смотрела в ожидании.

— Вообще-то я думал, что нахожусь на вечеринке, а не на пресс-конференции, — отшучивается он, глядя куда-то сквозь Пенелопу.

Шон быстро переводит его слова Нельсонам, и те весело смеются, принимая правила игры.

Но Матвей, не дожидаясь, пока затихнет их смех, чеканит:

— Но я обещаю подумать, тем более что у меня и правда очень скоро намечен выход на эту же арену.

— О-о-о… — тянет Ингрид, тут же цепляясь за эту сахарную кость. — Значит ли это, что мы приглашены и на следующую вечеринку? В честь победы?

Матвей медленно переводит на неё взгляд, но чувствую, что метит при этом в меня.

Лениво откинувшись на спинку дивана и окончательно забыв о приличиях, потягивается. Его чёрная майка задирается, беспардонно оголяя полоску плоского живота с россыпью мелких тёмных волосков и яркую резинку, выглядывающую из-под низкой посадки джинсов.

Я, в числе других, задерживаю взгляд на этом «безобразии», слишком хорошо припоминая, насколько сладкий и твёрдый у Матвея… пресс.

О чём ты думаешь, Мирка! У твоего мужчины превосходное тело. Пусть смотрят те, у кого мужчины обрюзгли.

Отвесив себе мысленный подзатыльник, я наконец заставляю себя оторваться от этого разврата — и тут же ловлю прямой воздушный поцелуй, отправленный чертями из самой глубины почерневших глаз Аристова.

Мы оба — на уровне инстинктов, на грани фола — считываем эту вспышку, ощущая, как между нами натягивается невидимая нить, вибрирующая от невысказанного, дикого желания.

Он видит — уверена, Матвей прекрасно видит, как меня ведёт от каждого его движения, знает, что я на диете из обязательств и намеренно дразнит меня запрещённым продуктом.

— Буду рад, — произносит он на русском, не дожидаясь, пока Шон переведёт. — Я очень уважаю и ценю своего тренера, а любая встреча с его драгоценной внучкой и её друзьями в радость. Друзья Мирославы — мои друзья.

Это всё какой-то кошмар.

Лёшка забористо ржёт, будучи в теме.

Шон, который, кажется, начал замечать, что его территорию топчут, хмурится.

Я же застываю, жадно глотая воздух.

Матвей только что сделал это. Использовал меня как разменную монету, буквально привязав ко всем совместным встречам, выставляя меня гарантом своего присутствия перед Нельсонами, зная, что теперь они от меня не отстанут.

Охренеть.

Это прямой выстрел из тяжёлого орудия по моей новой «спокойной» жизни.

Быть частью прайда, притворяясь хищником, чтобы не сожрали, — и без того тяжёлая задача. С новыми знаменателями в виде Матвея, в присутствии которого мне приходится напрягаться и ежесекундно контролировать себя, — вообще непосильная.

Мне нужен воздух. Срочно.

Если пробуду здесь ещё минуту, то просто сдетонирую, забрызгав всё это «ламповое» благолепие своим едким сарказмом и реакциями.

Воспользовавшись тем, что Шон увлёк Дейва и Нила к барной стойке, а Ингрид с мамашей уже вовсю обсуждают шкуру неубитого Аристова и следующий поход в МСГ с дальнейшим «продолжением», я максимально технично выскальзываю на террасу.

Гордость и каблуки заставляют держать спину, но внутри я просто бегу, забиваясь в самый дальний и тёмный угол, чтобы никто не нашёл.

— Бу-у-у-у-у-у… — звучит призрак моего прошлого за спиной.

Весьма ожидаемо, впрочем.

10

Хриплый голос вонзается в спину, заставляя позвоночник превратиться в ледяной столб.

«Бу».

Один этот слог обращает старательно выстроенную жизнь без него в горстку пыли. Он сдул всё моё «благополучие» двумя буквами.

Мне чертовски страшно не справиться с эмоциями: их много, они бьют через край. Наша с Матвеем история долгая, и если посмотреть на неё как на графически изображённую диаграмму, счастливых моментов окажется ничтожно мало.

Все мои чувства к нему изначально были обречены — больные, вывернутые наизнанку. Мы слишком долго испытывали друг друга на прочность, совершая промахи, после которых здоровые отношения не выживают. Сам Аристов говорил: доверие — это фундамент. У нас же под ногами изначально была зыбучая почва.

Ни один из нас не виноват в вечных помехах и нестыковках, в несвоевременном вторжении третьих лиц.

Не виноват же?

Я давно приняла факт — между нами вечно кто-то или что-то будет: чужие интересы, разница в возрасте, Савва, потерянная вера. А теперь в этом списке — вся моя нынешняя жизнь: крошка Эмми, Лиам, Шон. Всё это слишком дорого, чтобы рисковать ради человека, который исчезает так же стремительно, как появляется.

И если у этого мужчины — самого восхитительного и разрушительного из всех, кого я знала, — к тридцати годам за душой не появилось ничего, кроме отточенного навыка эффектно исчезать, появляться и соблазнять женщин в обход постоянной… Насти, то у меня за спиной люди, перед которыми есть обязательства.

И я не имею права швырнуть всё в топку его безумия только из-за по-прежнему подкашивающихся в его присутствии ног и учащённого пульса. А именно так на меня действует звук голоса Аристова.

Он полный кретин, если считает, будто я стану сжигать всё ради его прихоти погреть ноги у моего костра ещё одну ночь.

Поток прохладного ветра играет в волосах, раздувая потерявшие структуру локоны, приподнимая их от корня на загривке.

Соберись, слабачка. Не забывай, почему всё сложилось именно так. Ты не должна наступать на эти грабли снова, позволять топтаться грязной обувью по белым коврам души. Самое главное — ты не имеешь права показывать уязвимость.

Выдав самой себе свод ценных указаний, медленно оборачиваюсь, стараясь быть невозмутимой.

Воздух в лёгких окончательно застревает.

Матвей стоит слишком близко. Настолько, что я вижу каждую тёмную искорку в его глазах и чувствую жар, исходящий от его тела. Его тепло пришлось бы кстати — кожа Матвея всегда была обжигающе горячей. А я натурально зябну на этом сквозняке.

— Мой жених ждёт меня в зале, — выдавливаю, пытаясь нащупать остатки воли.

Голос звучит жалко, надтреснуто. Кому я это напоминаю — себе или ему — не разобрать. Одно знаю точно:

— Твой жених сейчас занят тем, что лижет задницы снобам, — Матвей кривит губы в усмешке и делает шаг вперёд, упираясь руками о поручни по обе стороны от меня, стирая без того ничтожные сантиметры между нами. — А я спрашиваю тебя: скучала ли ты?

Никак не возьму в толк, какую игру он придумал на этот раз. Но она мне уже не нравится.

Вопрос повисает в воздухе.

Он не просит — он требует правды, которую я поклялась похоронить.

Я изменилась. Не знаю, замечает ли это Матвей, но «воздушное безе», на которое он дышать боялся когда-то, затвердело — теперь об него можно зубы поломать. По крайней мере, в этом я себя успешно убеждаю, стараясь не замечать расплывающиеся огни Нью-Йорка позади.

Слишком внезапно всё исчезает: нет никакого Манхэттена, нет Шона, нет фиктивного благополучия.

Есть только запах его кожи и эта невыносимая, тянущая боль, стреляющая в грудь.

Аристов — животное, не воспринимающее чужие границы.

— Прекрати, Матвей. Я знаю, что ты делаешь, не втягивай меня в это… Мы взрослые люди… я замуж выхожу, у тебя дома пресс… — осекаюсь. Подобная язвительность лишняя для той, кому всё равно. — Настя. Кстати, почему она не прилетела? Хотя не отвечай, мне всё равно. Все эти приколы с играми в ревность и сталкиванием друг друга в яму закончены.

— В прошлом? — усмехаясь, вырывая из всего контекста только это.

Тяжёлая ладонь смещается, ложась на тонкую вязку мохера, который ни черта не спасает от непрошеного тепла на талии. Будто и нет этой ткани вовсе.

— Тогда почему тебя так трясёт, Ми-и-ра? Почему сердце колотится на вылет?

Выдыхает мне в лицо, притискивая к перилам бёдрами.

Упираю руки в рельефные плечи, комкая ткань его футболки.

Я должна оттолкнуть его. Должна закричать.

Но вместо этого только фанатичнее щупаю перекатывающиеся мышцы, жадно вдыхая знакомый запах.

— Ты не имеешь права… — шепчу, чувствуя, как чужие губы обжигают мочку моего уха. — Не прикасайся… Пожалуйста.

«Соберись, соберись, оттолкни, ну же…» — орёт подсознание, пока я, малодушно ведомая порывом, запоминаю на ощупь все метаморфозы его тела.

— А ты попробуй запрети, — низко рычит, выдёргивая из-за пояса юбки лонгслив.

Грубые пальцы проскальзывают под его край, оставляя ожоги.

— Ты можешь врать им всем. Но мне — не стоит. Потому что я тебе не верю, и весь этот бред срабатывает как провокация — не в твою пользу.

— Я буду кричать!

— Кричи. Мне похуй.

С этими словами Матвей врезается в мои губы так резко, что зубы клацают.

Я не успеваю даже выдохнуть «нет», не то что закричать. Рецепторы топит его вкус, голова кружится — виски, цитрус и какая-то старая, выдержанная годами злость.

Это не поцелуй. Это захват. Присвоение по праву сильнейшего.

Взрослая женщина, мать, без пяти минут жена советует оттолкнуть, защититься. Не слушаюсь, вместо этого срываюсь, отвечая с той же яростью.

Вцепившись пальцами в жёсткие, короткостриженные волосы, позволяю «правильной девочке» внутри себя сдохнуть.

Поница́тельный мудак.

Я скучала по нему слишком долго. Скучала даже когда мы принадлежали друг другу — мне всегда было его мало.

Сейчас тоже — мало.

Спускаюсь к шее, раздирая кожу ногтями, не думая о вопросах, которые могут возникнуть по возвращении.

Меня несёт. Я больше ничего не соображаю, не могу остановиться.

В какой момент отпустила все тормоза — уже не скажу.

Одно знаю точно.

Мне мало этого контакта…

Мало его вкуса…

Мало Матвея…

Запрокинув голову, выдыхая облачко пара. Его пальцы ведут неспешные, издевательские круги по краю ареолы — соски мгновенно каменеют, болезненно царапаясь о нежное кружево бра. Пока одна рука сводит меня с ума сверху, вторая бесцеремонно рвёт дистанцию под юбкой, вжимаясь в самую суть. Захлёбываюсь стонами, не до конца понимая, протестую я или прошу добавки.

— Пробуем ещё раз, немного перефразирую… Ты скучаешь по мне? — рычит чудовище, больно стискивая оголившуюся ягодицу, вжимаясь в меня возбуждённым пахом. Он больше стал или я за эти годы забыла габариты? Господи, не о том думаю…

— Я замуж выхожу и люблю своего жениха, Матвей. Мне некогда было по тебе скучать!

Мои слова повисают в холодном воздухе террасы — он не верит в них. Я бы тоже не поверила. Боже, какая же я жалкая: схожу с ума от близости бывшего, пока ничего не подозревающий Шон ждёт меня за смежной стенкой.

Чувствую, как чужие пальцы на мгновение замирают на моей коже, а в следующую секунду желваки на лице Аристова перекатываются с такой силой, что кажется — сейчас треснут кости.

В глубине зрачков расползается чернота.

— Любишь? Охуенная у тебя любовь получается.

Его ладонь снова скользит по моему бедру, медленно, без спешки, давая мне шанс одуматься, остановить, оттолкнуть, вспомнить. Все его действия, слова — очередная провокация; он проверяет, насколько глубоко под кожей я всё ещё ношу его.

Я чувствую каждое движение: как его пальцы поднимаются выше, как горячее дыхание касается шеи, как между нами почти не остаётся воздуха.

И не пытаюсь его остановить.

Ветер холодный и колючий, но рядом с ним кожа плавится, этот контакт кружит голову сильнее, чем выпитый коньяк.

Низкий, утробный смех прокатывается вибрацией по каждому нерву. Ненавижу себя за слабость, за то, что хочу его до одури.

Я должна уйти. Одно слово. Одно движение. Вспомнить Шона, кольцо, грёбаный светлый зал за дверью…

Но я врастаю в пол, мечтая только об одном — почувствовать его снова.

— А чё тогда течёшь на моих пальцах так, будто до этого в засухе жила?

Внутри разливается тягучая, постыдная сладость.

Закусываю губы до металлического привкуса, лишь бы не сорваться на крик. Стон удержать не выходит, он уже царапает горло.

— Маленькая лгунья… — его зубы остро впиваются в ключицу. — Спорим, я заставлю тебя забыть, как звучит его имя быстрее, чем будут произнесены брачные клятвы? Ммм… хочешь, я вытрахаю из тебя эту дурь, домой заберу?

Матвей с нажимом растирает влагу, усиливая давление. Мир за дверью перестаёт существовать. Есть только его пальцы и мой неизбежный финал.

— Боже, Мо… — стон срывается сам.

И в этот момент я понимаю: он победил.

Его не остановили мои слова о любви к другому — они только раззадорили его.

Я чувствую, как твердый пах давит на живот, намекая, чей это на самом деле трофей.

И самое сокрушительное— я не хочу, чтобы он останавливался.

Это неправильно.

Так не бывает.

Я не верю, что можно вот так —

Внутри всё плавится, превращаясь в густой, тягучий мёд.

Он капает с его пальцев, пачкает мои бёдра.

Каждое движение — жадное, выверенное, точное.

Это не ласка. Это экзекуция.

Стыд мешается с животным восторгом.

Я вцепляюсь в его плечи так, что белеют костяшки.

Ещё секунда — и я разлечусь на куски.

Подтверждая всё, что он только что выхрипел.

Его.

До последней капли.

Но ему я в этом не признаюсь.

Резкий звук открывающейся двери и чей-то пьяный смех из лаунджа бьют по ушам холодным душем. Я отлетаю от Матвея так резко, что едва не заваливаюсь. Воздух обжигает холодном, а реальность кажется — уродливой.

Прежде чем успеваю включить мозг, рука взлетает сама.

Хлёсткий удар ладонью по его щеке звучит в тишине оглушительно.

— Не смей, — хриплю я, судорожно дёргая ворот лонгслива. Колени ходят ходуном, едва не оседаю к его ногам. — Никогда больше не смей меня трогать. Слышишь?

Матвей и виду не подал, даже не шелохнулся. Удар лишь слегка мазнул по лицу, будто это был не выпад взбешённой женщины, а касание ветки скажем.

Пугающе плавно Аристов возвращает голову в упор вонзая взгляд. На его скуле наливается багровое клеймо моего бессилия. В глазах вместо обиды плещется концентрированный азарт, а на губах хищный, предвкушающий оскал. Он в восторге, ведь я наконец-то перестала притворяться фарфоровой куклой.

— А у тебя тяжёлая рука, Жвачка, — выдыхает как приговор. — Зря ты это сделала. Теперь я просто обязан дать сдачи, довести тебя до края.

Медленно слизывая капельку крови с разбитой губы, закрепляет.

— На будущее, научись лучше скрывать реакции своего тела. Оно тебя подводит.

Я разворачиваюсь и почти бегом бросаюсь к дверям, к Шону, но, поймав своё отражение в стекле — ошарашенное лицо, лихорадочный блеск глаз и поплывшую помаду, — резко торможу.

Возвращение к свету и людям отменяется.

В таком виде я не будущая «миссис Миллер», а живое доказательство преступления. Губы до сих пор горят, а между ног пульсирует влажное, постыдное предательство собственного организма и неполной удовлетворённости.

Мне нужно исчезнуть.

Сейчас же.

11

Дрожащие пальцы скользят по экрану в поисках нужного контакта.

Чёрт…

Бубню себе под нос, никак не принимая реальность, в которой снова появился Матвей.

«Sho».

— Sho, I'm sorry, I feel terrible. I'm going to catch a cab and head home. Please apologize to everyone for me. Tell them I had to rush off to see Emmy, or better yet — say the dog got sick and I have to take it to the vet.

(Шо, прости, я ужасно себя чувствую. Сейчас поймаю такси и поеду домой. Извинись за меня перед всеми. Скажи, что мне срочно пришлось уехать к Эмми, а лучше — что у нас собака заболела и нужно ехать к ветеринару.)

Никакой собаки, конечно же, нет. А при мысли о дочке хочется разрыдаться. Почему-то кажется, что мой поступок нечестен именно по отношению к ней.

Боже мой, Эмми… какая же я дура.

Передо мной снова карие глаза её отца, затянутые похотью. Где была моя голова, когда я так любезно раздвигала ноги навстречу ласкам Аристова?

— Wait, let me come with you.

(Подожди, давай я поеду с тобой.)

Этого ещё не хватало.

— It's okay, stay. This night is important for you. I'm so sorry again.

(Всё в порядке, останься. Этот вечер для тебя важен. Ещё раз прости меня.)

— Alright, text me when you get home. Love you, babe.

(Ладно, напиши, как будешь дома. Люблю тебя, детка.)

Ничего не отвечая, блокирую экран и заваливаюсь на заднее сиденье такси. Диктую адрес на автомате, как робот, и отворачиваюсь к окну.

Прижавшись лбом к ледяному стеклу, пытаюсь унять гул в голове. Мысли роятся внутри, как испуганный улей: неужели спустя столько лет он всё ещё?.. Нет. Бред. Не может быть.

Он просто тешил своё самолюбие, а я, как последняя идиотка, опять была готова вывернуться перед ним наизнанку, поднося все свои слабости на блюдечке. То, как он смотрел там, на террасе… в его действиях не было ничего, кроме привычной издёвки.

На секунду мне, конечно, показалось, будто он не играл. Что ему действительно было нужно услышать от меня признание. Но это был лишь краткий миг.

В горле встаёт колючий ком.

Если я нужна тебе, Аристов, то какого чёрта ты молчал столько лет? Почему сейчас возник, когда я по крупицам возвела новую жизнь и почти научилась не оглядываться?

Всё это чертовски не вовремя. Слишком поздно для правды и слишком больно для очередной лжи.

В машине тихо. Дребезжание шин, еле слышимое дыхание водителя, разбавляющее радиоволну — каждый вдох для меня маленький подвиг. Стараюсь вытеснить ненужные образы из головы, но они как тень — скользят за мной, цепляясь за щиколотки, спину, руки.

«Лешка ».

— Всё хорошо? Ты убежала, не попрощавшись. Если это из-за Моти — только скажи, и я ему набью морду

— Прости, Лёш, всё в порядке. Ты же его знаешь — он мастер портить моменты. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то ворошил наше прошлое прямо перед свадьбой. Готова реабилитироваться, давай выпьем кофе в парке до твоего отъезда?

— Без проблем, котёнок. Насчёт остального — я могила.

Прячу телефон, теперь уже окончательно. Мы знакомы не так долго, но у меня нет ни тени сомнения: Уваров сдержит слово. Откуда-то я просто знаю, что этот парень умеет хранить чужие секреты лучше, чем свои собственные.

Машина трогается с места на разрешающий зелёный сигнал. Вжимаюсь в сиденье, отчаянно выискивая «якорь», который удержит меня в реальности. Но его нет.

Запускаю пальцы в волосы, сжимая их у корней, до боли массирую — пытаюсь вытравить из памяти запах Матвея, его тяжёлые руки, голос, прошивающий насквозь. Тщетно. Всё это уже под кожей. Впиталось в кровь ядовитым осадком.

За окном мелькают витрины и лица прохожих, но перед глазами — только широкий разворот плеч и эта чёртова пружинистая походка. Каждый светофор тянется вечность. Каждая вибрация мотора пробивает грудь током.

Моё тело продолжает предательски вздрагивать в ритм его движениям, и эта реакция пугает меня своей способностью сорвать свадьбу.

Пытаюсь вызвать в памяти лицо Эмми, уют нашей кухни, успокаивающее тепло рук Лиама — хоть что-то, за что можно уцепиться, чтобы не сойти с ума. Но внутри — выжженное поле. Вина мешается с ядовитым восторгом, разрывая рёбра, заставляя позвоночник прогреться, будто по нему

Кажется, стоит на секунду прикрыть веки — и я захлебнусь в этом месиве из воспоминаний. Крыша, лестница, его хриплый шёпот, просочившийся в мою кожу… Всё это — не просто память. Это метастазы, которые прорастают глубже с каждым вдохом.

Господи, Мирка...

шепчу в пустоту салона, сжимая пальцы до хруста.

Что ты наделала? Как теперь вырезать это из себя без наркоза?

Такси вписывается в повороты, и каждый толчок отзывается внизу живота постыдной пульсацией.

Машина тормозит.

Я не заметила, как пролетело время в пути. На автомате сую водителю смятые купюры и, не дожидаясь сдачи, буквально вываливаюсь в холодный ночной воздух.

Подъезд. Лифт. Щелчок замка…

Я иду по коридору, как по минному полю, боясь, что хаос, который я принесла на себе, сейчас детонирует и разнесёт эти стены к чёртям.

В ванной оглушительно тихо.

Туфли летят в угол с глухим стуком. Следом ворохом осыпается одежда — неподъёмная, тяжёлая, пропитанная дорогим парфюмом Шона и животным запахом Матвея.

Мерзкий, удушливый коктейль.

Замираю перед зеркалом в тонких кружевных лоскутах. Пальцы сами собой повторяют проложенные им маршруты, высекая из тела новую вспышку пульсирующей тяжести.

Хватит.

Срываю с себя остатки ткани и шагаю под душ. Выкручиваю кран до упора — раскалённые струи бьют по плечам, оставляя багровые пятна, но внутри по-прежнему арктический холод.

Спасительный поток воды хлещет по бёдрам, смывая липкие следы стыда, только вот ощущения впитались глубже эпидермиса. Их не вымоет никакой режим тропического ливня.

Хочется плакать: я ведь влюблена в Шона, люблю свою нынешнюю жизнь. А Матвей… сомневаюсь, что то, что было между нами, — любовь. Скорее болезнь. Больная привязанность.

Всё произошедшее сегодня выше моих сил.

Позволяю себе сорваться.

Стены ванной смыкаются, пар вытесняет кислород, и я вою. Беззвучно, впиваясь зубами в ладонь, чтобы не разбудить дом.

Здесь и сейчас я маленькая, разбитая девочка, имеющая полное право на эту минутную агонию в тайне от всех.

Что теперь, Мирка?

Шёпот тонет в шуме воды.

Этот вечер вскрыл портал в Антарктиду. Сколько лет придётся спустить в утиль в этот раз, прежде чем восстановится нормальный теплообмен?

В памяти вспыхивают кадры нашего финала: красные стоп-сигналы, растворяющиеся в пыли, его ладонь на пояснице другой, чужие сценарии… И та самая новость о беременности, которой отчаянно хотелось поделиться, но кроме как с Ли, было не с кем.

А после — никчёмная попытка всё исправить, принесшая лишь новую порцию боли.

Я сама затянула на себе петлю из этих перипетий.

У нас нет будущего. Через пару дней Матвей исчезнет за океаном, оставив меня в одиночку тушить заново разгорающийся фитиль.

Параллельно в голове щёлкает ещё один счётчик: нужно наконец решить, как преподнести семье существование Эмми.

Будет верхом абсурда, если новость о внучке свалится на них прямо у алтаря. Родители Шона уже в курсе моего «багажа» и, мягко говоря, не в восторге от выбора сына.

Представляю этот эпический скандал, когда выяснится, что мои собственные родные ни сном ни духом о ребёнке.

Впрочем, чего ещё ждать от взбалмошной дурочки, которая всю жизнь ставит рекорды по глупости?

Даю себе ровно десять минут на эмоциональное разложение. Хватит, чтобы собрать осколки в подобие целой картины.

Выхожу из ванной, натягиваю маску спокойствия и иду туда, где в коконе тишины спит моя главная причина двигаться вперёд, не сворачивая с маршрута.

Какое-то время разглядываю мирно дышащую малышку, уютно устроившуюся в объятиях Лиама. Смотрю на них и убеждаюсь: нельзя подпускать его к ним.

— Лиам… — шепчу, потрепав его за плечо.

— О, Ми… кажется, я заснул. Как всё прошло? — рассеянно.

— Давай завтра. Я устала. Всё пошло не так, как должно. Хочу только обнять мармеладку и спать.

— Я понял, не буду доставать расспросами до завтра. — Он целует меня в лоб, тепло, по-отечески. — Жилетка из непромокайки всегда к твоим услугам.

Лиам уходит к себе, не пытаясь лезть в душу без приглашения.

Смотрю на Эмми с улыбкой: она — единственный чистый след, который мы оставили после себя. Две поломанные души когда-то столкнулись, высекли искру и создали этот крошечный мир.

Тут же обрываю эту сентиментальную нить. Грубо. С корнем.

Нет. Эмми — только моя.

Матвей в этой истории — не более чем случайный донор спермы, чьи гены по ошибке достались моей девочке. Пусть ему рожают его шлюхи, а от нас он должен держаться на расстоянии пушечного выстрела.

Я не позволю его тьме коснуться этого света.

Забираюсь под одеяло, притягиваю дочку к себе и вдыхаю запах её макушки — мой концентрированный источник кислорода…

Сон накрывает тяжёлой волной, утягивая в спасительное забытьё, где нет ни его рук, ни моего предательского «хочу».

12

Майское утро осторожно пробирается сквозь шторы, расчерчивая спальню мягкими полосами света. Лежу на боку разглядывая Эмс, боюсь шелохнуться, и разбудить мою мармеладку.

Она закинула руку за голову и смешно нахмурилась — точь-в-точь как человек, который даже во сне не готов уступить в споре. Раньше я этого не замечала. Или просто запрещала себе видеть, как сквозь нежную детскую кожу проступает порода Аристова. Она запечатлена в каждом жесте, в каждом движении её крошечных пальчиков.

Я всматриваюсь в этот профиль, с замиранием сердца. Мой разрез глаз, мой овал лица… Но этот упрямый излом бровей и привычка сжимать кулачки, будто готовясь к удару — всё это чистый Матвей. Гены не обманешь. Они проросли в ней вопреки моим молитвам, как дикие сорняки на идеально выполотой клумбе. Жестокое напоминание о том, что я никогда не смогу вырезать его присутствие из своей жизни.

В этом маленьком теле, пахнущем клубникой и молоком, уже чувствуется стальной стержень. Мы с Лиамом пытались вылепить из Эмми что-то мягкое и податливое, но внутри нее проступил жесткий каркас. Чужая воля, которую не согнуть.

Глядя на неё, я понимаю: она не просто моя дочь. Она — живое доказательство того, что от прошлого невозможно сбежать, даже если сменить имя и улететь на другой край света.

Сейчас, глядя на спящую дочь, я физически ощущаю эту генетическую ловушку. В каждом жесте, в плотно сжатом кулачке уже заявляет о себе личность — цельная и пугающе знакомая. Я готова защищать этот мир любой ценой, даже если воевать придётся с тенью её отца.

— Мамочка, ты спала со мной? — сонно бормочет малышка, потягиваясь на розовых простынях, и тут же хмурится. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Касаюсь щеки. Влажно. Я и сама не заметила, как потекли слёзы

— С тобой спала, мармеладка. Зашла обнять и не смогла уйти — так здесь тепло. А ещё… я так сильно люблю тебя, что иногда плачу от счастья.

Я никогда не сюсюкала с ней — в одной умной книге вычитала, что с детьми нужно говорить на равных с самого рождения. Возможно, поэтому Эмс растёт такой смышлёной: она не просто слушает — она понимает.

— Я тоже тебя люблю! Вот так сильно, смотри! — хихикает дочка, обвивая мою шею руками, прижимаясь так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Мы застреваем в этой нежности ещё на несколько минут, прежде чем нехотя выбраться из постели.

Под бодрый бит из колонки танцуем в ванную. Пока Эмми, стоя на приставной ступеньке, с важным видом орудует розовой щёткой с блёстками, я расчёсываю её упрямые локоны. Волосы ей тоже достались от него — густые, непокорные, не желающие лежать так, как надо.

Закончив с каждодневными утренними ритуалами, наперегонки бежим на кухню готовить завтрак для нас и Лиама.

Пока я варю её любимую рисовую кашу, Деловая Мармеладина берёт на себя кофемашину, мастерски заряжая в нее капсулы и нажимает на кнопки. Параллельно раскладывает ягоды для украшения каши. Ровно по три кучки. Ювелирная точность, от которой мне снова становится не по себе — слишком уж знакомый почерк.

Со вчерашнего дня, я не нахожу себе места, все время анализируя и сравнивая, извожу себя узнаванием.

Перед глазами всплывает сто сорок вторая квартира на двадцать четвёртом этаже и гардеробная Матвея, в которой я когда-то пыталась найти спрятанного организатора пространства. Я тогда до колик высмеивала его «стерильный» порядок, не подозревая, что эта черта спустя годы прорастёт в моей дочери.

Я — ходячий хаос и анархия, но Эмми… Эмми унаследовала его тягу к идеальным линиям.

Эта педантичность в маленьких пальчиках кажется мне сейчас самым громким признанием отцовства.

— Готово, мамуль! — Эмми довольно хлопает в ладоши, не подозревая, какую бурю вызвал её перфекционизм.

Когда я ставлю перед ней стакан апельсинового сока, она не капризничает и не закатывает скандала. Дочь просто мажет по соку ледяным, совсем не детским взглядом и одним плавным, до ужаса знакомым жестом отодвигает напиток в сторону. Вместо него просит какао с маршмеллоу. И без единого звука приступает к уплетанию каши.

В свои пока еще три года Эмс уже обзавелась собственным панцирем. Она не станет тратить силы на истерики, если мир пойдет не по ее сценарию. Она просто выключит эмоции и будет смотреть на тебя в упор, пока ты сама не признаешь поражение.

Моя маленькая, хрупкая копия мужчины, которого я поклялась стереть из памяти.

Наклоняюсь и осторожно заправляю прядь её волос за ушко.

— Ты такая же упрямая, — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Не решаюсь добавить «как отец», будто его упоминание — портал для призрака, который только и ждёт приглашения.

Быстро хлопающая ресницами дочь, вглядывается в меня своими бездонными глазами, и вдруг улыбается. Так светло и чисто, — дыхание перехватывает. В этом жесте нет его тьмы — только утреннее солнце. И ради этого света я готова на любую ложь, на любой ход в этой затянувшейся партии.

— Как у вас тут вкусно пахнет. Хэй, Эмс, а мне кофе приготовишь?

Как всегда без шумно, в кухню вплывает заспанный Лиам. Он замирает у столешницы, широко улыбается Эмми, сканируя меня своим невыносимо проницательным взглядом.

— Ты бледная, Ми. Опять кошмары по углам? — в его голосе нет насмешки, только усталое беспокойство. — Утро настало. Я жду обещанного рассказа.

Глубоко вздохнув, роняю короткое, как выстрел:

— С дедушкой мы не встретились. Зато был Матвей.

Секундная пауза, в которой слишком много прошлого. Моей боли и слёз, которые именно он утирал.

— И? Ты ещё на плаву или мне пора бронировать тебе место в отделении пограничных состояний?

Он пытается шутить, но пальцы, сжавшие край стола, выдают его тревогу.

— Всё в норме. Ничего не поменялось. Я выхожу замуж за Шона, Ли. У меня всё под контролем, — произношу как мантру, в которую сама верю через раз.

— Ох, милая… Надеюсь, на этот раз твой «контроль» не испарится в ту секунду, когда Аристов предложит тебе очередную порцию макарон.

Лиам кивает на Эмми, которая уже расправилась с завтраком и теперь ждёт, пока кофемашина выцедит последние капли для него.

— Судя по твоему лицу, лапшичник Мо уже предложил отведать свежего удона за его счёт.

Я лишь прикрываю глаза, согласно вздыхая.

— Вот же жо…

— Лиам! — возмущённо вскидываюсь, напоминая о присутствии ребёнка.

— Прости, я просто в шоке. Ми, ты обязана поговорить с Шоном. Неизвестно, что этот гад выкинет накануне свадьбы.

Лиам делает шаг ближе, понижая голос:

— Посмотри на неё. Она — его оттиск. С каждым днём повадки всё жёстче, всё узнаваемее. Ты тащишь к алтарю бомбу с часовым механизмом. Не дай бог он решит явить себя миру… Да и Шон не слепой. Ты действительно хочешь, чтобы секреты подпалили венчальную арку?

Я отвожу глаза.

Скрывать Эмми от семьи — привычная, почти комфортная ложь. Но утаивать правду об отце от будущего мужа и самой дочери — это уже хождение по лезвию. А учитывая, как Матвей втирается в доверие к Нельсонам, игра обещает быть грязной.

— Знаю, — мой шёпот тонет в шуме проснувшегося города. — Но я обязана держать строй, пока не пойму, куда он клонит.

Лиам молча кивает. Он знает: переубеждать меня сейчас — всё равно что останавливать лавину ладонями.

Эмми вдруг отрывается от рюкзачка, в который активно складывала все свои «богатства», и внимательно смотрит на меня, считывая вибрации моей тревоги.

Притягиваю её к себе, зарываясь носом в пушистые волоски — антенки, позволяя миру стать только нашим, сузившись до размеров этой кухни.

Жаль выдуманный покой — фальшивка.

Каждый её жест, каждый холодный взгляд — прореха в моей дымовой завесе. Если Аристов узнает, если решит заявить права, последствия станут непоправимыми. Лиам прав, разговор с Шоном неизбежен, но впереди ещё два с половиной месяца. Успеется. Наверное.

Сжимаю ладошку дочери, чувствуя её хрупкую силу.

— Я никому не дам тебя в обиду, — шепчу ей в макушку. — Всегда буду твоим щитом.

Эта мысль — мой единственный плот.

Впереди шторм, тайны и Матвей.

Но сейчас есть только мы.

И этого должно быть достаточно, чтобы дожить до завтра.

13

Вечерний свет ложится на спальню тонкими полосами, когда я в третий раз открываю шкаф и снова смотрю

Я провожу пальцами по ткани, пытаясь решить, что надеть. Ничего слишком вызывающего. Ничего слишком домашнего. Ничего, что могло бы выдать моё внутреннее состояние.

Сегодня обычный вечер. Ужин с Шоном.

«Обычный» — слово звучит почти издевательски. Таких ужинов у нас были десятки, и будут сотни.

Выбор падает на простое чёрное платье. Оно облегает фигуру, но не кричит о себе. Почти. Глухое спереди и длиной до колена, оно кажется скромным, пока я не поворачиваюсь спиной. Там — высокий разрез для шага и глубокий, трапецевидный вырез, открывающий позвоночник до самой талии. Я надела его ради уверенности, которой мне так не хватает в последние дни.

Мудацкий Аристов, чтоб его черти разодрали.

Натягиваю красивые трусики, тонкий пояс, чулки со строгим швом на каждой ноге. Волосы оставляю распущенными, лишь слегка подкрутив концы и перекинув их через плечо. Минимум косметики: макияж должен казаться естественным, почти невидимым.

Я стараюсь выглядеть так, будто внутри меня не идет тихая война. Ровные стрелки, мягкий терракотовый контур губ и едва заметный румянец на бледной коже. Эта безупречность линий дарит иллюзию баланса и мнимое ощущение контроля.

Мнимое …

Потому что внутри — бардак.

Пока я собираюсь, мысли упорно возвращаются к ночи двухдневной давности. К голосу, вызывающему дрожь. Вспоминаю его руки — их тяжесть и хватку, которую не спутаешь ни с чьей другой. И этот запах… едва уловимый цитрус, единственный аромат, от которого у меня никогда не болела голова.

Резко выдыхаю и отвожу взгляд от зеркала.

— Прекрати, — тихо повторяю самой себе. — Сегодня ты едешь на ужин со своим женихом.

Шон терпеливо ждет меня уже почти год, не настаивая на переезде. Он не ломал мои границы — он просто обживал их вместе со мной, шаг за шагом. Без лишних вопросов принял Эмми, хотя она для него — чужой ребенок.

Он никогда не давил и не заставлял меня чувствовать себя обязанной за его покровительство.

Вчера он позвонил, чтобы пожелать спокойной ночи мне и Эмми, пока я…

Резко застегиваю серьгу, обрывая мысль на корню. Металл холодит кожу, возвращая в реальность.

За дверью раздается тихий, деликатный стук — я сразу узнаю его манеру.

— Можно? — заглядывает Лиам.

Он окидывает меня быстрым взглядом и слегка поднимает бровь.

— Вау. Ты собираешься на ужин или на вручение «Оскара»?

Тут он, конечно, преувеличивает — мой образ смотрится безусловно шикарно, но не для красной дорожки точно.

— Очень смешно.

— Нет, серьёзно, — он прислоняется плечом к косяку, — его любимая поза. — Ты выглядишь… слишком идеально. Обычно это плохой знак.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд.

— Лиам.

— Ладно, ладно, молчу. — Он поднимает примирительно руки, растягивая шире губы — Эмми спит. Я проверю её ещё раз через час. Телефон всё время под рукой, и я на связи, так что если вы с Миллером решите задержаться на завтрак, можешь быть полностью спокойна. Доверься мне.

Его спокойствие заразительно. Оно впитывается в меня, вытесняя липкий страх. Я доверяю Ли, доверяю как никому другому.

— Спасибо.

Мой лучший друг медлит еще секунду. Взгляд меняется: профессиональный фильтр имиджмейкера слетает, уступая место дотошности психоаналитика.

— Ты уверена, что всё нормально?

— Да.

Ответ вылетает слишком быстро — я буквально выстреливаю им в него.

Лиам вскидывает брови, и я понимаю: не поверил. Он лишь молча изучает моё лицо, решая, стоит ли давить дальше. В конце концов просто отступает, так и не выдав своего скепсиса.

«Здесь возможно всё» — этот негласный лозунг Нью-Йорк выплескивает на тротуары вместе с шумом толпы и глянцевым блеском витрин. Вечерний город бурлит, ослепляя и обещая слишком много.

Наша машина бесшумно разрезает этот неоновый хаос, ловя капотом всполохи огней. Шон увлеченно рассказывает о новом проекте — графики, дедлайны, амбиции следующей недели. Я слушаю, вовремя киваю и держу на лице дежурную улыбку. Его голос звучит ровно и уверенно, выстраивая вокруг нас пространство, в котором всё абсолютно предсказуемо.

Стабильно.

Шон младше Лиама на десять лет и всего на три года старше меня, но рядом с ним я чувствую ту самую умиротворённость, которой мне так не хватало.

Безопасность.

После всего, что я сама же и разрушила, этот размеренный порядок без эмоциональных передозов и скачков давления — мой единственный шанс на выживание. С ним не нужно быть все время на чеку. С ним можно просто дышать.

— Мама уже начала обсуждать свадьбу, — вдруг говорит он, бросая на меня короткий взгляд.

— Правда?

— Да. Я предупредил её, что если она начнёт планировать церемонию на тысячу человек, мы сбежим на Сейшелы раньше времени.

Я смеюсь.

— Сомневаюсь, что у нас что-то получится. От Энн Миллер даже в аду не скрыться. Шучу, я обожаю твою маму, жаль, это не совсем взаимно…

— Я тоже сомневаюсь. А насчёт взаимности… она просто переживает Ми, — говоря эти слова, он накрывает мою руку своей. — Я ведь её единственный ребёнок.

Он улыбается, делясь своим спокойствием.

— Кстати… — Шон делает небольшую паузу забавно передергивая бровями. — Я тут подумал, может, на выходных сводить Эмми в зоопарк. Если ты не против. Мы могли бы с ней хорошо провести время, пока ты на работе, а потом поужинать где-нибудь. Думаю, Лиам тоже будет счастлив внезапному выходному.

Моё сердце на секунду сбивается с ритма от счастья.

— Ты правда хочешь провести субботу в компании маленького диктатора?

— Конечно. Мне кажется, она уже начала меня уважать и воспринимать серьёзно.

— С чего ты взял?

— Она перестала смотреть на меня так, будто я планирую покушение на её коллекцию медведей, и даже предложила мне одного взять к себе в гости, чтоб я не сильно грустил пока один.

Я снова смеюсь, но на этот раз сердце сбивается с ритма совсем по другой причине. Внутри всё болезненно сжимается, вытесняя мимолётную радость.

Потому что этот мужчина действительно идеален.

И потому что он понятия не имеет, на каком гнилом фундаменте строится наша жизнь. Наверное, дело всё-таки во мне. Как иначе объяснить, что любая, даже самая устойчивая почва под моими ногами рано или поздно начинает ползти, превращаясь в оползень?

Разглядывая уверенный профиль Шо чувствую себя самозванкой. Он строит будущее, а я просто пытаюсь закопать прошлое поглубже, надеясь, что оно не полезет наружу прямо у алтаря.

Заведение, в которое привел меня Шон, буквально парит над Нью-Йорком. Здесь нет стен в привычном понимании — только сплошное стекло, за которым

Шон в этом пространстве — абсолютный хозяин. Он здоровается с официантом и кивает менеджеру без капли пафоса, просто и буднично, как старым знакомым.

Ощущение себя лишним элементом в этой безупречной картинке только усиливается. Всё здесь слишком правильно. Мы садимся у самого окна, и кажется, что прямо под нами пульсирует живая река из фар.

— Что будем? — Шон открывает меню, улыбаясь поверх страниц. — Помню, что ты не жалуешь сложные сочетания. Может, по классике?

Наш диалог течёт сам собой, наполняясь безопасными мелочами: рабочими новостями, погодой и планами на лето. Никаких драм и острых углов — всё движется по наезженной колее, ровно и гладко. Даже слишком.

Постепенно приходит старое, почти забытое чувство — так бывает перед выходом на сцену, когда партия выучена до автоматизма. Это состояние абсолютной уверенности в себе и в партнёре, твёрдое знание: поддержка окажется железной, а руки поймают в любой точке прыжка. Внимание сотен глаз прошибает насквозь, превращая страх в ни с чем не сравнимый кайф.

Сидя за небольшим столиком, сжимая ладонь будущего мужа, я чувствую именно это. Шон смотрит с обожанием, его пальцы тёплые, надёжные и…

Вдруг лопатки вспыхивают. Словно за спиной плеснули бензином и чиркнули спичкой.

Опаляются мгновенно.

Болезненный, ледяной укол прозрения.

Этот драйв, этот лихорадочный пульс и сценический азарт вызваны вовсе не мужчиной напротив.

Осторожно веду головой, пытаясь вычислить источник пожара.

Ищу подтверждение догадки.

Но сзади — пусто.

Милая пожилая пара за соседним столиком. Сверкающий бар в углу. Официанты, лавирующие между рядами.

Возвращаюсь к Шону, заставляя себя вслушиваться в планы на медовый месяц.

Тщетно.

Концентрация рассыпается в пыль, когда по лопаткам снова проводят раскалённой кочергой. Игнорировать это невозможно, но я больше не позволяю себе проявлять неуважение к жениху, озираясь.

— Ингрид? Что она здесь… — Шон осекается, и мне больше не нужны причины.

Бах… бах… бабах…

Ведомая нестерпимым, почти мазохистским желанием, я всё-таки оборачиваюсь.

У бара, небрежно прислонившись к стойке, стоит Ингрид. Высокая, слепяще-светлая, в платье, которое кажется второй кожей. Её смех легко вскрывает фоновую музыку — театрально, напоказ. И я слишком хорошо знаю, для кого разыгран этот спектакль.

Я вижу только его силуэт.

Тяжёлый разворот плеч.

Угольно-чёрный пиджак.

Он медленно, с ленцой поворачивает голову.

Бах… бабах…

Все живое замирает.

Я знала, что этот карий взгляд пригвоздит меня к стулу, знала, что ожог будет глубоким, но слабачка внутри всё равно поддалась.

Четыре года убеждений себя, что та часть моей жизни ампутирована.

Четыре года вытравливания из крови этой болезни.

И что?

Между мной и Шоном — чистота и свет.

Это влюбленность другого порядка: в ней нет той выжигающей страсти, какая была с Матвеем. Там не оставалось места нежности — только черная ревность и одержимость. Говорят, первая любовь самая яркая и болезненная, и лишь единицам удается ее сохранить. Мы с Аристовым в эту статистику не вписались.

Рассматривать Матвея получается только украдкой, когда взгляд направлен в сторону. Так безопаснее. Намного безопаснее, чем находиться под прицелом явного внимания или чувствовать его внутри себя.

Каждое изменение в нем фиксируется через призму прошлого, недавнего помутнения рассудка и убийственного осознания: его ДНК носит моя дочь.

Хорошо, что он не знает. И дай бог, не узнает никогда. Мармеладке не нужен такой отец.

Но вот он здесь.

В двадцати шагах.

Моё чёрное прошлое.

Почти не изменился, гад. Лицо стало суровее, взгляд — ещё невыносимее. Всё тот же Аристов, способный одним своим присутствием превратить мой «идеальный» вечер в ничто.

Дыхание даёт сбой. Пальцы мгновенно леденеют, а в ушах начинает нарастать тяжелый, монотонный гул, в котором тонут и звон посуды, инди-рок, и чужой смех. Ресторан превращается в немое кино.

Полная глухота.

— Мира?

Реальность прорывается коротким импульсом — голосом Шона.

— Всё в порядке? Ты побледнела.

Моргаю, пытаясь собрать в кучу расшатанные нервы. Ложь даётся с трудом, слова царапают горло.

— Да. Просто… неожидала увидеть здесь Ингрид. Да ещё в компании Аристова.

Знакомая фамилия срабатывает как спусковой крючок. Шон тут же поворачивается к бару, чтобы рассмотреть их, мой взгляд тоже тянется следом — послушный, как на поводке.

Матвей смотрит на меня в упор. Тяжело. Не мигая. Так, словно Шона вовсе не существует.

Зрачки Аристова едва заметно сужаются, когда он переносит фокус ниже — на наши переплетённые пальцы.

Ревность? Злость?

Нет.

Точно не ревность.

Это больше похоже на холодный расчёт хищника, который заново оценивает границы своей территории.

Короткий взмах черных ресниц — и фокус смещается выше, к лицу Шона. На мгновение в чертах Матвея проступает что-то ледяное, почти осязаемое, но маска равнодушия возвращается так же быстро, как слетела.

Лишь едва заметное движение скул выдает напряжение, которое он пытается скрыт за показным равнодушием.

Со стойки медленно поднимается бокал. Матвей делает глоток, не разрывая дистанции, продолжает изучать меня через край тонкого стекла.

Оцепенение не дает разорвать эту невидимую нить, пока внутри всё вибрирует от немого вопроса.

Секунда — и он будто щёлкает выключателем.

Взгляд Матвея тухнет.

Он равнодушно отворачивается, стирая меня из своего пространства так же легко, как делал это раньше, в то время, когда я была ненавистной жвачкой на его ботинках.

Склонившись к Ингрид, вникает в её слова. Нельсон что-то шепчет, кокетливо касаясь его плеча, и Матвей едва заметно улыбается.

Спустя минут десять они уходят к ступенькам, ведущим на этаж выше.

А я смотрю, как его ладонь собственнически ложится на талию «очередной», притягивая её ближе.

Меня это конечно же не касается, но я точно знаю чем закончится их вечер.

Дыхание перехватывает от резкого, колючего холода.

Бах — бабах — бах.

14

Заказ сделан.

Как-то раз Миллер уговаривал меня попробовать мозги, заверяя, что это деликатес. Я тогда едва сознание не потеряла, стоило представить себя за поеданием этого «изысканного» блюда. С тех пор мы и делаем заказ «по классике».

Шон травит шутки о том, как легко делать для меня заказ, не тратя полчаса на изучение меню, так как из классического в моем понимании существует пара салатов, говяжий или рыбный стейк. С улыбкой поддерживаю этот ненавязчивый диалог.

Пока внутри буря от обмена взглядами никак не утихнет, и неприятное, липкое эхо не отпускает.

Нельсон утащила Матвея — в зону приватных столов и дорогого полумрака. Она что-то щебетала, касаясь его везде, где доставала,

Я отвернулась раньше, чем успела поймать выражение его лица. Но он точно смотрел, сомнений нет — кожей чувствовала, как будто раскаленной кочергой провели.

Вселенная видит всё.

Помешавшись на призраках прошлого, я в упор не замечала собственное настоящее. И прямо сейчас получаю ровно то, что заслужила.

Последние полчаса Шон был для меня пустым местом — теперь этой пустотой он отвечает мне.

Око за око. Черт бы всё это побрал.

— О, — подавшись вперед, он вглядывается кому-то в спину. — Вот это сюрприз. Сколько знакомых лиц.

— Кто там?

— Питер и Джош. — Он едва заметно морщится, поправляя манжет. — Если не подойду поздороваться, они запишут меня в douchebags (сленговое выражение «придурок») до конца квартала минимум. Ты не против?

Я покорно киваю, даже не пытаясь узнать, о ком речь.

— Иди, конечно.

— Я очень быстро, минута. — Он наклоняется и мимолетно касается губами моего виска. — Жди меня, ладно?

Раз. Два. Три.

Шон подходит к их столику. Оживленные хлопки по плечу, смех. Я уже собираюсь отвести глаза, когда один из мужчин отодвигает стул. Шон… садится.

Просто берет и усаживается в чужую компанию.

Серьезно?

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как внутри начинает закипать что-то несвойственное нашим светлым и легким отношениям.

— Ну да, — шепчу себе под нос. — «Только поздороваться».

Минута растягивается в десятки. Наш заказ принесли, салат я уже расковыряла — аппетита нет. Вина тоже нет — оно закончилось пять глотков воды назад. Делаю очередной глоток. Еще один.

За соседним столом кто-то громко хохочет, официанты продолжают лавировать с гружеными подносами, музыка сменяется на что-то вкрадчивое, добавляя антуража.

Снова смотрю в сторону Шона — и, блин, он всё еще там. Активно жестикулирует, что-то доказывает, смеется. Замечательно.

Я откидываюсь на спинку кресла и начинаю подгорать: раздражение, которое недавно было искрой, превращается в направленное пламя.

При всей моей симпатии к Шо сейчас он ведет себя как последний эгоист. Уйти хочется немедленно, но я продолжаю ждать. Раньше за Миллером подобного свинства не наблюдалось — великодушно делаю ему скидку.

Меня оставили ради «нужных людей». Талионова справедливость в действии.

На столе оживает телефон, прерывая этот затянувшийся сеанс скуки спасительной вибрацией.

«Лиам»

— Смотри.

Jpg.

Открываю файл с заснятым на фронтальную камеру видео. На нем Эмми в кремовой пижаме самозабвенно возводит крепость из кубиков. Лиам на заднем плане с видом обреченного раба подает «самые важные» детали.

— Нет, Ли! Этот — сюда! — командует мой маленький диктатор.

— Слушаюсь, архитектор, — комично басит Ли.

Башня с грохотом рушится, Эмми заходится смехом, и в груди на секунду становится невыносимо тепло.

Видимо, часть башни задела телефон Ли — кадр заваливается, видео обрывается.

Быстро печатаю, не сдерживая улыбки:

— Живы все?

— Пока да. Но если заставит снова играть в принцессу и дракона — уволюсь. Мне совершенно не идет корона и твои платья.

Тихо смеюсь, глядя на экран. «Увольняется» Лиам по несколько раз в неделю.

Мои родные — весело у них там. К ним хочется или хотя бы набрать. Услышать её «спокойной ночи».

Бросаю взгляд на Шона, продолжающего находиться в эпицентре чужого разговора.

Жестикулирует, улыбается, пьет вино. На меня — ноль внимания. Словно я — незначительная мелочь, которую он удачно забыл за столиком.

Поднимаюсь.

— Oh, sorry! My bad (Извините, моя вина). — бросаю официанту, которого чуть не снесла, резко отодвинув стул.

Мечу последнюю молнию в спину жениха и выхожу в коридор.

Музыка за спиной глохнет. Здесь мягкий свет и почти никого. В конце коридора — дверь на террасу, но идти туда нет желания по ряду причин.

Одна из которых — терраса предназначена для курящих: провоняться дымом — сомнительное удовольствие. К тому же там достаточно прохладно, без пледа идти не вариант. А еще где-то поблизости шляется Аристов.

Короче, коридор кажется безопаснее.

Жму вызов.

— Ма-му-у-у-у-у-уль! — восторженный визг в трубке заставляет мое сердечко сжаться.

— Привет, мармеладка. Рассказывай про свою башню…

Договорить не успеваю.

Чьи-то пальцы стальным обручем впиваются в мое предплечье. Едва успеваю поймать летящий на пол телефон.

— Whoa (Ого), — хриплый, прокуренный голос над ухом. — Check out this catch. You all by yourself, sweetheart? (Посмотрите на эту добычу. Ты здесь совсем одна, милашка?)

Оборачиваюсь, готовая огрызнуться, но торможу. Передо мной тучный тип лет пятидесяти.

На три буквы такого послать не солидно, хотя очень хочется. Лицо багровое, глаза мутные от переизбытка алкоголя. Перегар бьет в нос тошнотворной волной.

— Let go (Отпустите), — чеканю я, пытаясь выдернуть руку, но куда там.

Хватка только крепчает. Почему я вечно во что-то влипаю?

— Where's the fire, gorgeous? We haven't even been introduced yet (Где пожар, красавица? Мы еще толком не познакомились).

Внутри ледяным комом поднимается паника. Эмми в трубке всё еще что-то лепечет — приходится сбросить вызов. Она еще совсем малышка, мало ли испугается.

— Good girl, (Хорошая девочка) — ухмыляется боров, делая шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, маяча у красной отметки. — Stay focused on me (Не отвлекайся от меня).

Снова дергаю руку — выходит слишком резко, кожа под его пальцами горит.

— Let me go! Right now! (Отпустите меня! Сейчас же!)

— Oh, I like them feisty (Ух какая, люблю строптивых).

Он тянет меня на себя, обдавая не свежим, тяжелым дыханием.

— I'm going to scream (Я буду кричать).

— Go ahead and scream (Давай, кричи), — лениво скалится он. — The music will swallow it whole (Музыка всё сожрет).

Почему мои угрозы криком не срабатывают на мужчин? Что я делаю не так?

Пока внутренне сокрушаюсь, атмосфера за его спиной меняется.

Слава богу — всплывает в голове до того, как понимаю, что подваливший вариант не намного лучше.

— Ты бы лучше послушал, что тебе говорит дама.

Тихий. Вибрирующий от скрытой угрозы. Ледяной тон разрезает тишину.

Я замираю, дышать становится трудно, урывками хапаю воздух.

Мужчина оборачивается к стоящему в паре шагов Матвею.

Аристов держится расслабленно, заложив руки в карманы брюк, сканирует борова расширяющимися зрачками. Радужки почти не видно. Мужик не видит угрозы — и зря. Самое время бежать.

Во взгляде Аристова — обещание быстрой и очень болезненной расправы.

— I'm sorry, what? Can't you see we're talking? Beat it, kid (Прошу прощения, что? Ты не видишь, мы разговариваем? Сваливай, пацан). — бурчит пьяный жирдяй.

— Мир, спроси, составлено ли у него завещание, — роняет Матвей со смехом.

В нем столько концентрированного яда, что мужчина чуть ли не бегом скрывается за дверью.

Вовремя опомнился.

— Спасибо, — фыркаю, следуя примеру борова.

Музыка из зала доносится глухим, неритмичным

Матвей не двигается, но стоит так, что хрен обойдешь, не соприкасаясь. А соприкасаться нельзя — иначе беда будет.

Изучает меня. Просто смотрит — сверху вниз, сканируя мое лицо, спускается по шее к ключицам, задерживается на покрасневшем запястье.

Его челюсть плотно сжата, скулы ходят ходуном.

— Миллер — идиот, — выдыхает с неприкрытой яростью в голосе. — Или еще не выкупил, что тебя нельзя оставить без присмотра…

Я пытаюсь найти голос. Кого-кого, а Аристова на три буквы послать могу. Достал. Жаль, горло пересохло.

Уверена, причина моего молчания именно в этом.

Хочется съязвить, напомнить, что он мне никто, но вместо этого прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь.

— Я пойду, — шепчу, делая шаг назад.

Идея спуститься в гардероб за пальто и бросить Шона, как он бросил меня, не кажется подлой. Отнюдь.

— Стоять.

Летит в затылок, прежде чем лапища Матвея перехватывает меня у самого локтя.

В этом жесте нет грубой силы, как в случае с тем пьяницей, но хватка такая же неотвратимая.

Горячие пальцы прошибают током сквозь ткань платья. Матвей притягивает меня к себе — подчиняюсь безвольно, почти инстинктивно.

Запах терпкого цитруса бьет в нос: слишком свежо, слишком знакомо.

Снова то же самое короткое замыкание. В этой ловушке хочется запереться добровольно.

Ведь, если честно, я никогда не хотела из неё выбираться.

Машинально кладу ладони на его грудь — там ритмы отбиваются не слабее моих.

Оба вздрагиваем, обжигаемся от этого контакта.

Матвей наклоняется к моему уху, обжигая дыханием.

— Где твой герой? Кому на этот раз лижет задницу? Какого черта оставил тебя без присмотра?

Его рука скользит за спину, оставляя ожог между лопатками.

По ощущениям, там всё в волдырях. До основания меня прожигает.

Шиплю… ощущая поглаживания вдоль позвоночника.

Грудь, не сдерживаемая нижним бельем, реагирует на ласку — соски болезненно упираются в ткань.

Эта скотина, конечно же, всё замечает. Улыбается шире некуда.

Замершие неприлично близко друг к другу. Тонем в тишине коридора. Гул ресторана за спиной окончательно глохнет.

Надо к лору сходить — второй раз за один день слух теряю.

— Очень смешно, Аристов, — пытаюсь съязвить, но голос падает до хрипа.

— Вообще-то нет, — понижает тембр, жадно разглядывая мои губы. — Просто наблюдение. Будь я на его месте, я бы тебя к себе пристегнул. Намертво.

Скептически приподнимаю бровь:

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Что ж, не пристегнул, когда была возможность? — бурчу под нос, надеясь, что слова утонут в пространстве.

Опять кривая улыбка расчерчивает его лицо. Услышал, значит.

— Или хотя бы охрану приставил, — продолжает, игнорируя мою шпильку. — Ты же без надзора и пяти минут не вывозишь. Постоянно в неприятности влипаешь.

— В таком случае хорошо, что ты не на его месте. И я всё еще справляюсь без тебя и охраны.

Пальцы сильнее впиваются, царапая открытую кожу в вырезе платья. Глаза пугающе темнеют.

Пальцы на моей спине сжимаются сильнее. Ненавижу свое тело за то, что оно узнает его прикосновения быстрее, чем разум успевает возмутиться.

Я чувствую болезненное возбуждение.

Узкая полоска кожи чуть выше резинки чулок — увлажняется.

У меня ж «засуха» без мудака этого была.

— Странно, — почти шепчет. — А мне показалось, ты была в шаге от истерики.

— Я не просила тебя вмешиваться, так что убери руку с моей задницы и катись к Ингрид.

Матвей демонстративно выставляет перед собой руки, как бы показывая — услышал.

Да катись же!

Мятное дыхание с ноткой цитруса, перемешанное с чем-то теплым и терпким.

Сейчас он меня поцелует.

Ну давай, мать твою.

Я готова.

Прикрываю глаза, когда между нашими губами остается меньше сантиметра.

Дразнит, скотина.

Облизываю пересохшие губы, приподнимая веки. Он свои тоже облизывает, в глазах моих что-то ищет.

Но вместо поцелуя, на который я, между прочим, настроилась, лениво роняет:

— Забавно… да? Ты точно за другого замуж собралась.

Ну, мудак ведь форменный!

Дух от злости перехватывает.

Определиться не могу — ударить или поцеловать хочу больше.

Во мне эти чувства дурацкие спорят, не знаю, как унять.

— Мира?

Леденею.

Ситуация, мягко говоря, не очень. Хорошо хоть лапы с меня убрал.

Приподнявшись на цыпочки, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея.

Зеленеющий от ревности Шон стоит в начале прохода. Смотрит на нас. На то, как катастрофически мало места осталось между нами.

Даже на расстоянии видно, как углубляется складка между его бровями.

Ситуация не просто не очень.

Она из ряда вон.

15

Шон стоит как вкопанный. Поначалу кажется — не дышит; воздух между нами потрескивает от статического электричества. Взгляд Миллера мечется между мной, Аристовым и его лапами, которые совсем недавно оставляли ожоги на открытой коже.

Я никогда не видела Миллера таким. В его глазах — непривычная, колючая чернота, которая никак не вяжется с его образом идеального мужчины с белыми ушками.

Испуганно дергаюсь, вжимаясь в стену; Шон делает резкий, агрессивный выпад вперед, но тут же натыкается на невидимую стену.

Не думая ни секунды, Матвей меняет положение, перекрывая меня собой. Этот жест — чистый инстинкт, старый рефлекс, отточенный в нашем общем детстве.

Аристов всегда защищал от всего и всех с самого детства. Жаль, от самого себя не защищал. Потом унижал, грубил, обзывал обидно, но никогда не бросал в беде. И сейчас его поступок — все тот же голый рефлекс.

Но Шон об этом не догадывается, он знать не знает, сколько таких ситуаций, как сейчас, было в моей жизни.

Прав Аристов: «влипать» — я умею. Мерзкий холодок пробивает; остается только гадать, как это выглядит со стороны. Вроде бы мы не сделали ничего криминального, просто два старых знакомых что-то обсуждали и стояли близко. Но вот дальнейшее поведение Матвея балов нам не добавляет. Подобный акт защиты выглядит подозрительно.

Мой шаблон о «безопасном и ровном» Шоне начинает мелко крошиться. Мужчина, всегда бывший в моих глазах воплощением цивилизованности и контроля, сейчас, столкнувшись с ревностью и первобытной агрессией Аристова, отключил в себе способность к переговорам и мирным регуляциям конфликтов.

Шон не дурак, ведь должен понимать: Матвей — танк, сметет его одной левой, даже не меняя позы. Только вот кажется, не понимает.

Пугает меня не физическая разница и возможный конфликт. Силы не равны — это факт. Шон моложе, у него нет опыта в боях, но вместо того, чтобы взять себя в руки, он несется на амбразуру, совершенно не думая обо мне.

Все его действия сейчас — это не защита невесты, а попытка склеить задетое

— Проблемы? — голос Шона звучит твердо, но я выдыхаю. Все же разум взял верх.

Матвей не двигается, стоит расслабленно, чуть склонив голову. Знаю эти движения, он сейчас кривит губы — на лице расцветает хищная усмешка. Я этого не вижу, мне доступны только его затылок и жесткая линия плеч, но знаю, знаю наверняка.

Это улыбка, от которой хочется сбежать на край света и одновременно коснуться губами. Проклинаю себя за это желание.

— Проблемы были бы, не проходи я мимо, — Матвей чуть опускает плечи, расслабляется. Шон не угроза ни ему, ни мне. — Твоя невеста плохо выбирает собеседников, за ней нужен глаз да глаз.

Какая же скотина! Ему-то терять нечего, это не над его жизнью завис многотонный пресс из лжи и обязательств.

— Следил бы ты за ней внимательнее, — продолжает Матвей, чеканя каждое слово. — Таких женщин не оставляют одних. Даже на минуту.

От дерзкого тона Шон дергается. В его кругах конфликты решаются холодным расчетом и словом, но сейчас его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки.

В нем просыпается мужчина, готовый биться за свое.

Шон — дипломат, а Матвей — машина, которая никогда не брезговала силой. Против лома нет приема, и я выдыхаю только тогда, когда вижу: полную победу рассудка. Шон вовремя прикидывает шансы против действующего чемпиона.

— Мы сами разберемся, что нам делать.

Я совершенно не понимаю, как должна вести себя в сложившейся ситуации. По правильному, наверное, встать за спину жениха, а не пытаться стать единым целым со стеной.

Матвей хмыкает, бросает на меня последний уничижительный взгляд и роняет:

— Конечно. Меня ждет Ингрид, несмотря на то, что она менее склонна к подобным ситуациям. Я слишком надолго оставил свою женщину одну. Бывай, друг.

Сделав акцент на присвоении бывшей пассии моего, надеюсь, все еще действующего жениха, Аристов хлопает его по плечу, оставляя нас в оглушительной тишине.

Сжимаю кулаки, хочется догнать, наброситься на него и бить. Понимаю, что это глупо — камень Мо все равно не почувствует ничего.

Не-на-ви-жу.

На Шона сержусь не меньше. Он меня оставил одну и злиться не имеет права. Тот боров меня действительно напугал, а где в это время был Шон? Смеялся и потягивал винишко. Бесит. Кого из них ненавижу больше в данной ситуации — сказать сложно.

Ужин безнадежно испорчен, но вечер еще можно спасти. Вернувшись за стол, Шон просит принести счет, включив в него бутылку испанского вина. Пока ждем, напряжение не теряет градус; воздуха в зале будто не осталось.

Сидящий напротив меня Шон вроде бы совсем рядом — только руку протяни, — но он не здесь, мыслями точно. Его взгляд то и дело поднимается, выискивая в толпе Аристова. Напряжение Шона, его нервозность передается и мне, оседая на языке привкусом желчи.

Интересно, он сейчас так же сильно ревнует Ингрид, как я — Матвея? Имею ли я на это право? Нет. Но сердце не спрашивает разрешений, оно просто сбивается с ритма каждый раз, когда я заставляю себя поднять взгляд на второй этаж.

Там, у перил, Матвей зажимает весело смеющуюся блондинку с бокалом в руке. Она тянется к нему, целует в шею, а он поглаживает ее поясницу, рисуя круги, как те, что недавно вырисовывал на мне.

Шон тоже это видит, смотрит исподлобья — ревнует, что ли?

Ингрид к Матвею, или дело все же во мне?

Яростная вспышка слепит.

Не знаю, что в голове у Шона, но я отчетливо, до тошноты, ярко представляю этих двоих вместе: плоский живот Матвея с дорожкой темных волос, его сильные руки, до синяков впивающиеся в ее бедра, агрессивный ритм толчков. Я не хочу вспоминать, какого это — заниматься с ним сексом. У меня есть Шон, постель с которым меня вполне устраивает, но воспоминания лезут на поверхность.

Против воли вспоминаю, как хорошо в этих руках, как приятно плавится кожа под давлением пальцев, как весело после безумного секса шутить и подкалывать. Картинка настолько детальная, что во рту становится сухо, а низ живота скручивает тугим узлом.

— Пойдем отсюда, — бросает Шон, не глядя на меня.

Он помогает мне подняться, делая это слишком резко, почти грубо. У меня есть жених, отношения с которым, кажется, надломились. Я чувствую его обиду, и мне хочется его успокоить, приободрить, но, вспомнив, как он оставил меня «на минуточку», кричать охота о том, что он не имеет права на такое поведение.

Молчу, стараюсь ни на кого не смотреть. Вина к полу придавливает.

Если бы Шон не появился вовремя, я бы не оттолкнула Матвея.

Наверное.

Аристов — чертов провокатор. Бесит неимоверно. Он ведь всё знает, всё понимает и просто играет. Всю жизнь я бегала за ним побитой собачонкой, пока он выбирал не меня.

Пока спал с… да, с кем он только не спал! С той же Настей, пока я носила под сердцем его дочь.

Незнание не освобождает его от ответственности. Не знаю, где она сейчас, и знать не хочу, но ногу на отсечение — сегодня он трахнет Ингрид. Еще один укол в сердце.

Всё было так правильно, так спокойно — и вот он здесь, ломает мой мир просто потому, что может.

Сегодняшний вечер должен был стать особенным. Остаться на ночь вдвоем для нас — редкая роскошь, которую мы позволяем себе раз в месяц, если не реже.

В квартире Шона полно моих вещей, есть даже коробка с игрушками Эмми на случай, когда мы проводим время на его территории. Притираемся, так сказать. Но без ночевок.

До свадьбы Эмс спит исключительно дома — в своей комнате, со своими ритуалами. Я не хочу форсировать события, поэтому редкие ночевки пока только для нас.

Если честно, мои визиты к Шону сложно назвать «ночевкой». В половине шестого утра я уже вызываю такси. В семь Эмми начинает ворочаться и искать меня. Она должна найти маму рядом, уткнуться носом в грудь и проспать еще пару часов. Если нет — она плачет, и я себя ненавижу.

Быть мамой не всегда удобно. Но моя дочь — лучшее, что я создала в этой жизни. Моя самая большая любовь. А любовь ведь не обязана быть удобной, правда?

Заходя в лифт, я отчаянно пытаюсь отцепить от себя этот вечер. Просто выключить мозг, выкинуть ужасный ужин из головы — не выходит, напряжение зашкаливает.

Миллер пребывает в аналогичном состоянии — застывший за секунду

Стоит дверям сомкнуться, как он вжимает меня в зеркальную панель.

Шон впивается в мои губы, запуская ладони под тренч, — хаотичное метание по голой спине. Злые, отчаянные поцелуи. В них нет и капли прежней нежности — только голод и яростное желание указать границы, мою принадлежность ему.

Отвечаю с тем же остервенением. Лучше так, чем выжигать остатки сил руганью. Мне жизненно необходима эта разрядка. Нужно вытравить из себя въевшиеся воспоминания о другом мужчине.

Клацанье замка.

Вваливаемся в квартиру, не разрывая поцелуя. До спальни не дотянем — секс случится прямо в коридоре.

Под аккомпанемент брошенных на подставку ключей Шон рывком задирает черную ткань платья, собирая её гармошкой на талии.

Резкий шелест фольги, звук раскатываемого латекса — и хлесткий, бесцеремонный толчок, от которого я вскрикиваю, ударяясь затылком о стену позади.

Раздираю дорогую рубашку без задней мысли — уверена, он не расстроится, у него их много, — впиваюсь ногтями в плечи. Лицо Аристова представляю, оставляя глубокие борозды. Всю злость вкладываю в эту «ласку».

— Да, детка, вот так… — хрипит задыхающийся Шон. — Громче, еще громче. Ты такая мокрая…

Отпускаю себя, захлебываясь стонами. Это удовольствие больше похоже на агонию. В уголках глаз закипают слезы, я выгибаюсь навстречу его движениям, подмахивая в такт, теряя связь с реальностью.

— Ты сегодня просто взрывная, Ми. Люблю тебя, девочка… — горячее дыхание обжигает висок.

Взрываясь от оглушительного финала, плотно зажмуриваюсь. Шон ускоряется, пытаясь догнать меня, а я пытаюсь убедить себя в правильности выбранного пути.

В том, что этот оргазм — самый яркий за все наши отношения — лишь доказательство опыта в любовных делах моего будущего мужа.

Внушаю себе эту ложь, пока перед глазами, вопреки всякой логике, стоит кривая, торжествующая улыбка Матвея.

Кончаю второй раз подряд с его именем на губах, которое — слава богу — умудряюсь не вытолкнуть вслух.

16

Дерево скамьи едва нагрелось под полуденным солнцем. Сижу, поджав ногу, и наблюдаю за невысоким забором площадки, где носится Эмми.

Дочь визжит, смеётся, что-то азартно объясняет Лиаму, размахивая руками — выстраивает очередной гениальный план. Ли послушно исполняет роль ассистента: кивает, поддакивает, время от времени сканируя пространство. Этот контроль работает сразу в нескольких плоскостях: Эмми, периметр, я.

Улыбаюсь.

Моё. Центр. Точка опоры.

Единственное, не дающее окончательно сойти с ума за последние дни.

Пальцы сжимают остывший картон стакана. Последний глоток фруктового чая сделан целую вечность назад. Мысли мои то и дело соскальзывают в ночь ссоры.

Туда, где всё началось с безумной вспышки в коридоре, а закончилось долгим молчаливым душем. Вода стекала по телам, смывая пот и ядовитые образы чужих взглядов. Позже, уже в постели, когда первая страсть утихла, сменившись тягучим теплом, я прижималась лбом к плечу Шона, ощутив умиротворение и лёгкость. Настоящую. Без эха.

Его руки бережно замыкали кольцо вокруг меня, дыхание согревало макушку. В ту минуту, окутанная этой обманчивой безопасностью, я почти созрела. Сказать. Про Эмми. Про всё. Лиам прав: нельзя тянуть до алтаря, Шон обязан узнать правду именно от меня.

Я начала осторожно, издалека. Стала делиться планами на ближайшие дни, упомянула встречу с Лёшкой… и в этот момент Шона будто подменили.

Вместо ласкового мужчины рядом оказался холодный незнакомец. Он напрягся, отстранился и заговорил тоном, не терпящим возражений. Ему, видите ли, претят все «чемпионы моего деда». Ни Лёшка, ни Матвей не вписывались в его картину моего «правильного» окружения.

— Не трогай Лёшу, — отрезала я. — Он мой друг.

Про Матвея — ни слова. Этого и не требовалось. После заявления Шона о том, что Аристов — пещерная горилла, а все бойцы — дегенераты, я решила прикусить язык. Точно не время радовать будущего мужа новостью о скором удочерении ребёнка этой самой «гориллы».

Мы сцепились по-настоящему. Впервые — сорванные голоса, эмоции, которые раньше обходили наш присыпанный ванильным сахаром союз стороной. Шон твердил, что это «не мой круг», требовал ампутировать прошлое. Я отвечала, что он не имеет права вгонять меня в рамки.

В какой-то момент стало ясно: дело не в Лёшке. И даже не в Аристове. Шона бесит потеря контроля над ситуацией.

Обиднее всего было услышать, что я, оказывается, виновата в его «упущенной выгоде». Выяснилось: встретив меня, он разорвал отношения с Ингрид, от отца которой сейчас напрямую зависит комфорт его задницы в новом кресле и наши с Эмми «хочушки».

Я, естественно, не выдержала. Ледяным тоном предложила вернуть кольцо, расторгнуть помолвку и катиться к Ингрид — ебать её долго и счастливо, пока папаша Дейв не поставит нужную подпись.

Побагровевший Шон подскочил, как ужаленный, и принялся метаться по комнате, словно загнанный зверёк. Последним выкриком, который я услышала, уходя, было:

— После этого бабуина я бы её даже ради подписи трахать не стал!

До сих пор не могу понять причину, по которой испытала полосующую боль в районе груди.

Новость, что мой жених в принципе рассматривает секс с бывшей как валюту в бюрократических махинациях? Или причина, по которой он на это «не пойдёт»?

Хорошо, что промолчала про Эмми. Но сказать всё равно придётся. Боже, как же всё сложно и тошно во взрослой жизни.

Собиралась в гробовом молчании. Останавливать меня никто не пытался, провожать — тем более. Вопрос моего транспорта Шона тоже не интересовал. Растерянная и злая, я сама ловила такси в четыре утра. Ни звонков, ни смс с вопросом, как добралась, в телефоне не обнаружилось. Глухо.

Шон выпал из реальности на сутки. Я тоже не горела желанием идти на контакт.

А сегодня утром курьер принёс охапку пионов. Моих любимых. И коробку пирожных для Эмми.

Созвонились по видео. Дочь сияла, самозабвенно болтая о танцах и новом платье. Важничала.

— Ты придёшь? — спросила она, заглядывая в экран.

Шон улыбнулся своей фирменной, располагающей улыбкой, и я снова ощутила этот укол под рёбрами. Убеждение, что он станет идеальным отцом для мармеладки. Что однажды она и правда назовёт его папой. Ссоры случаются у всех пар, а те, кто уверяет в обратном, — лжецы. В груди снова неприятно царапнуло, но я списала это на остатки обиды.

— Конечно, — мягко добавил он. — Отменю все дела и приеду посмотреть на твоё выступление.

Эмми захлопала в ладоши, Шон пообещал выбрать для неё самый красивый букет, и я почти поверила: мы всё утрясли. Перешагнули через этот конфликт и двинулись дальше.

Наверное.

Перевожу взгляд на площадку. Визжащая Эмс несётся куда-то вглубь, Лиам следует за ней с видом обречённого героя. В груди наконец становится просторнее.

Рядом материализуется пёс — рыжий, смышлёный сеттер с янтарными глазами. Очень хорошо знаю эту породу: в моём детстве рекламу собачьего корма с таким псом часто крутили. Он осторожно тычется мокрым носом в мою ладонь, вырывая из вязких мыслей о ночном скандале. Автоматически чешу его за ухом, вдыхая запах пыльной шерсти.

— Ты откуда такой взялся?

Хвост благодарно метёт асфальт. Подцепляю ошейник, выискивая адресник.

— Сбежал или потерялся, Бейни? — бормочу, разглядывая преданность в глазах, неведомую человеку. — Здорово, наверное, быть тобой. Никаких тебе сложных выборов. Никакой гнили и ревности к бывшим, которые продаются за кресла и подписи…

В горле колючий ком. Я провела ночь с человеком, который всерьёз рассуждал, стоит ли спать с бывшей ради карьеры. А в нескольких кварталах отсюда Аристов наверняка прямо сейчас наматывает на кулак волосы той же девочки — просто в этом его суть, и потому что обоюдно.

Пёс фыркает, сочувствуя моей глупости, и, срываясь с места, несётся к молодой рыжеволосой девушке. Они удивительно похожи — копна волос в цвет его шерсти и та же лёгкая, свободная походка. Смотрю им вслед, размышляя, не лучше ли вместо мужа собаку завести?!

Глупости, конечно. Это всё обида во мне говорит.

Провожаю их взглядом и замечаю Лёшку.

Он идёт по аллее, щурясь от яркого солнца, с двумя стаканами — надеюсь, в них кофе. Машу рукой. Расплывшийся в улыбке Лёша демонстрирует идеальные ряды зубов. Было бы странно, если бы у сына известного дантиста были кривые, пожелтевшие гнилушки. Через минуту друг оказывается рядом.

— Ну привет, пропажа.

— Сам ты пропажа, — фыркаю, принимая тёплый стакан. — Спасибо.

— Старался, между прочим. Выбирал по особому критерию.

— И какому же?

— Чтобы ты не выплюнула после первого глотка.

Тихо смеюсь. С ним удивительно легко. Никаких подтекстов, никакого давления — просто чистый воздух. Поднимаемся со скамьи и неспешно бредём по дорожке. Болтаем о чепухе: погоде, шумном городе, общих знакомых, чьи имена стёрлись из памяти на две трети.

Странно и до дрожи приятно. Словно на пару часов я вернулась в ту, прошлую жизнь. До катастрофы. До побега.

— Лёш, — произношу вдруг, не глядя на него. — Расскажи… как там дед?

Слова царапают горло сильнее, чем я ожидала, волнение держит, не собираясь отпускать.

— Ужасно скучаю. Столько лет прошло, а мы всё ещё по разные стороны баррикад.

Голос даёт осечку.

— Неужели мой уход из балета — повод вычеркнуть меня из семьи? Навсегда?

Быстро отворачиваюсь, смахивая непрошеные слёзы кончиками пальцев, чтобы не поплыла тушь. Чёрт. Лёшка тихо выдыхает и аккуратно притягивает меня за плечи, утыкаясь подбородком в макушку, качает.

— Эй, кошечка… Ну ты чего?

Замираю, прижавшись лбом к его футболке.

— Не думаю, что он тебя вычеркнул, — мягко произносит он. — И уж точно не разлюбил. Я рассказывал ему о тебе. Иногда. Говорил, что общаемся. Снимки показывал.

Резко напрягаюсь, вскидывая подбородок.

— Он… что?

— Спокойно, — вскидывает ладони, отступая на шаг. — Ничего лишнего. Только то, что не под грифом «секретно». Если перегнул — извини.

Смотрю на него, пытаясь осознать услышанное. Дед спрашивал. Он интересовался. Мой суровый, непробиваемый дед всё это время незримо присутствовал за моей спиной.

— Всё в порядке, — выдыхаю, пытаясь унять дрожь. Слёзы прорываются, но вместе с ними и улыбка. — Это… хорошие новости, Лёш. Правда.

Внутри осторожно, почти болезненно шевелится надежда.

— Расскажешь, почему дед не прилетел? — продолжаю сыпать вопросами, возвращаясь к прогулочному шагу. — И… почему тебя сопровождает Аристов?

Лёшка мнётся. Отводит взгляд, старательно пиная камешек на дорожке.

— Ситуация непростая, котён, — наконец выдавливает он. — Сама понимаешь… возраст. Врачи запретили такие перелёты.

Киваю. Логично. Но недостаточно.

— А Матвей?

Лёшка вздыхает, потирая затылок.

— Ну… он теперь вроде как преемник. Старик отходит от дел, потихоньку всё скидывает на него.

Фыркаю. Ну конечно. Кому же ещё доверять империю, построенную на костях. Перед глазами всплывает картинка: полупустой клуб, ринг в центре зала, едкий запах пота, крови… и Матвей, который в этом хаосе чувствует себя как дома.

— Дед, кстати, вообще не оценил твой новогодний сюрприз, — хмыкает Лёха.

Закатываю глаза.

— Представляю этот концерт.

— Там такой звездец начался… — посмеиваясь, трясёт головой. — Не знаю, как вообще вырулили. Мотя тогда…

Замолкает. Медленно поворачиваю голову, ловя его взгляд.

— Мотя тогда что?

— Да неважно.

— Лёш.

— Мир, правда…

— Ле-е-еш?

Он пытается соскочить с темы, но я уже чувствую — там что-то есть. Что-то тяжёлое и важное. В грудной клетке шорох крыльев чувствую.

— Давай так, — он резко останавливается, глядя мне в глаза. — Баш на баш. Я расскажу… если ты будешь честной со мной.

Прищуриваюсь, чувствуя подвох, но допустим.

Матвею Лёша не сдаст ни слова. А самый большой и единственный важный секрет, о котором скоро вся семья узнает, по площадке бегает в паре километров.

— Я вся во внимании.

— Что на самом деле произошло, Мира? — Он смотрит прямо, без тени привычной улыбки. — Дело ведь не только в тебе и Моте. Ты оборвала связь со всеми. Совсем. Кроме меня. И я, конечно, безумно польщён… — уголок его губ дёргается в горькой усмешке. — Но почему?

— Да с тобой попробуй порви, приставучий, жуть. Ауч!

Взвизгиваю от тычка локтем в бок.

Молчу. Секунду, две… В груди туго натягивается знакомая жилка. Лёшка прав, и это признание горчит на языке.

Мы идём дальше навстречу бьющему по глазам солнцу. Его лучи, дробясь, играют в озёрной воде. Мимо проносится смеющийся ребёнок, кто-то свистом подзывает собаку — всё вокруг живёт своей обычной, шумной жизнью. А у меня внутри — застывшее прошлое.

— Хорошо, — выговариваю наконец. — Но это остаётся между нами. От и до. Без свидетелей.

— Я могила.

И меня прорывает. Слова текут сначала осторожно, по капле, а потом — сплошным потоком.

Рассказываю, как угораздило влюбиться в лучшего друга брата. Как изводила себя ревностью, пытаясь высечь из него хоть какую-то искру, спровоцировать, задеть.

— Вела себя как законченная идиотка, — кривлюсь, будто съела что-то горькое. — Серьёзно, Лёш.

Он не перебивает, хмурится, но слушает, иногда едва заметно качает головой. Я вспоминаю, как Матвей высмеивал мои чувства, как мастерски делал вид, что не замечает моей боли. А я цеплялась за каждый его взгляд, за каждое брошенное вскользь слово, пытаясь убедить себя в собственном безразличии.

— А потом… — выдыхаю, и воздух кажется колючим. — А потом он вдруг перестал быть мудаком. Представляешь?

Сворачиваем на дорожку вдоль берега, где вода лениво лижет камни, отражая ослепительный блеск неба.

— И вот тогда меня накрыло окончательно. Зла не хватало. Как хотелось больно ему сделать. Камню этому.

Говорю про свои нелепые игры.

— Будь я на месте Аристова… — вдруг подаёт голос. — Я бы его точно убил.

Усмехаюсь. В этом звуке нет ни капли веселья.

— Он и хотел. Перед глазами до сих пор та ночь. Его взгляд — ледяной, сорванный с тормозов. Я видела это, Леш. Он был готов пойти до конца. Не знаю, что его тогда удержало.

Сделав круг вдоль озера, берём ещё по порции кофе. Пью его как воду — вкус исчез.

— В итоге, когда правда вскрылась… меня больше ничего не держало. Ни тайны, ни срока давности. Я вернулась домой, к залу припёрлась, чтобы вывалить ему всё. Всю правду. Как тебе сейчас. Дед, конечно, выставил, я тогда Матвея только мельком увидела.

Короткий, сухой смех, больше похожий на кашель, кажется не моим. Губы судорогой свело.

— Пару часов в засаде сидела. А он вышел весь такой серьёзный… ох, Лёша, как сердце ёкало, больно даже вспоминать… подошёл он, короче, к этой своей Насте. Зубами с ней тёрся, — отвожу взгляд, чувствуя, как внутри ёкает, как тогда. — Последняя дура, да?.. припёрлась со своей «великой любовью».

Тишина. Только мерный хруст гравия под подошвами и старая боль, которая, оказывается, никуда не уходила.

— Мда… ну и Санта-Барбара у вас, — Лёшка качает стаканчик, разглядывая тёмную пластиковую крышку. — Котён, честно, я в ваши дебри не лез, своего дерьма хватало. Но одно скажу: зря ты думаешь, что Мотя легко отделался. Мы ведь его потеряли тогда. Просто исчез. Абонент не в сети — и тишина. В его квартире — чужие люди, новые хозяева. Иван Константинович по всем знакомым метался, мать его только руками разводила… Кажется, если бы не старик, о Моте вообще никто не вспомнил бы. На третьи сутки даже заяву в полицию накатали. Короче, полная задница… Твой дед на фоне этого замеса в больницу загремел.

Спотыкаюсь на ровном месте, едва не выплеснув кофе на лоферы. Воздух вышибает из лёгких — резко, скрутив что-то в районе солнечного сплетения.

Я этого не знала. Господи… дедушка.

Слёзы проступают мгновенно. Лихорадочно роюсь непослушными пальцами в сумке, путаюсь в подкладке, цепляюсь за ключи. К чёрту макияж. Пытаюсь вдохнуть застрявший кислород. Боль вполне себе физическая — левую сторону груди тянет, по ощущениям туда вогнали спицу и медленно проворачивают.

Какого чёрта. Почему мне никто не сказал об этом?

— Блин… ну кошечка, не плачь. Я же не рыдал, пока ты мне свою исповедь вываливала. Хотя очень хотелось. Давай теперь дуэтом реветь, а? — Лёшка смеётся, пытается меня растормошить, легонько щекочет под рёбрами.

Заверяю его, что истерика кончилась и я готова слушать дальше. Каждое его слово жадно проглатываю, пропускаю через себя, словно через фильтр. Готова захлебнуться этой правдой, лишь бы он не замолчал.

Ноги гудят, мы намотали по парку добрый десяток километров. От четвёртой за день порции кофе отказываюсь: боюсь, моё уставшее болеть сердце просто не выдержит такого давления, оно и так вторые сутки ноет где-то на периферии сознания.

Лёшка рассказывает, что после моего исчезновения мир вокруг них сошёл с ума. На упоминание моего имени наложили вето. Как бы гладко у них с Настей всё ни было, в ту ночь Матвей сорвался с цепи. Профукал контракт, начал заливать за воротник. Выпал из режима больше чем на полгода. В чувство его привёл только второй сердечный приступ дедушки.

Слушаю, не перебивая. Всё кажется критически важным и нестерпимо болезненным.

— Они тогда сцепились по-чёрному, — Лёшка хмурится, глядя под ноги. — Мотя прилетел под градусом, старик орал так, что уши закладывало, швырялся инвентарём… Кричал, что Матвей может катиться… ну ты поняла. А этот возьми и ляпни, что сыт по горло и в гробу видал Константиныча вместе с его залом. Дед и осёл. Мы не рыпались… все думали — театральный жест. Выглядело комично. Оказалось — ни черта не приколы. Матвей его тогда сам в реанимацию вёз, на руках заносил. Еле откачали. Дед пролежал в отделении пару недель, а когда вернулся — Матвей наконец взялся за голову.

— Почему ты мне ничего не сказала? — мой голос звучит надтреснуто. — Я думала, мы друзья, Лёш.

Он чешет затылок, заминаясь. Смотрю на него и отчётливо вижу: он не просто делится новостями. Он отсеивает, вырезает куски, которые мне, по его мнению, знать не положено.

— Не уверен, что и сейчас поступаю правильно, — тянет он, избегая моего взгляда. — Приказ был. Все молчали. Но не идиоты же… понимали всё. Наверное, хорошо, что ты тогда дёрнула из города. Неизвестно, чем бы ваша амурная история кончилась.

«Хорошо, что дёрнулась».

Меня передёргивает от смысловой нагрузки этих слов. Словно мой побег был не трусостью, а спасением для всех них.

— Ты когда в зал заезжала… Там такой хипеж поднялся. Константиныч с ним ночевать остался, триггернуло парня неслабо. Мотя потом часто там зависал, как бездомный, типа тихую гавань нашёл. В душу лично я к нему не лез, мы не настолько братки, но вроде после тебя он ни с кем… Ну, серьёзно чтобы. Что там с Настей — хз. Думаю, ты преувеличиваешь.

— Нет, Лёш! — обрываю резче, чем нужно. Звук собственного голоса режет слух. Я видела своими глазами: он её чуть не сожрал на той парковке.

Бесит его будничный тон. Словно оправдывает его. «Не братки», а защищать бросился первым.

— Не-ве-рю, — растягиваю сквозь сжатые зубы. — И в страдания его не верю, и в любовь тоже. Когда любят — из кожи вон вылезти готовы. Не надо лепить из него святого мученика, ладно?

Глубоко вздыхает, потупив взгляд, но не отступает.

— И Настю, проститутку эту, не покрывай больше. Мне уже плевать, что там да как там у них.

— Так он летал, Мир. Раза три точно. Все театры оббегал. Говорю же — несло парня. С цепи сорвало, не знали, как тормозить. Только года через полтора угомонился… Я смотрел на этот цирк и думал: нахрен такую любовь, от которой так рвёт.

Кривлюсь в усмешке.

— Я когда тебя через сетку увидел — охуел. Радовался как дебил, но на измену подсел знатно, — дёрнув подбородком, будто проваливается в тот момент. — Потом смотрю: Мотя ровный. Ну, думаю, заебца, переболел, значит. Он ведь даже не дёрнулся, когда ты про свадьбу выдала.

«Не дёрнулся», ага. Чуть не отымел меня, пока ты за стенкой с этой самой свадьбой сидела.

Вслух не произношу ни

— Ты поэтому всё вывалил сейчас? — смотрю на Лёшу в упор. — Решил, что финал?

— Ну типа того. А чего дальше молчать? Ты замуж выходишь, он в норме… Старик будет счастлив. Думаю, дед потому с тобой и не контачит — за Мотю переживает. «Последнюю надежду беречь надо», — он мастерски передразнивает интонации дедушки.

Я вроде должна радоваться. За Матвея — что у него отболело. За деда — что нашёл в нём того самого преемника, которым так и не стал мой брат. Аристов всегда был ему внуком, пусть и не по крови.

Наверное, вся моя нынешняя горечь — от осознания собственной никчёмности. Я ведь годами мнила себя центром их вселенной. Самой важной. Главной.

В памяти до сих пор жива та буря в раздевалке «Лужников». Моя истерика после боя с Рябцевым. Кровь и пот Матвея на моих ладонях. Смотрела и рыдала — больно за него было, как за себя. Дедушку тогда еле успокоили, он был готов сражаться со всем миром за мои слёзы… защищал меня.

А Матвей просто выставил его за дверь.

Попросил выйти.

Потому что в тот момент мы задыхались друг без друга, и чужим — даже родным по крови — там не было места.

А сейчас…

Сейчас его берегут от меня.

Как от угрозы.

Как от ошибки, которую нельзя повторить.

Мой суровый дед теперь, выходит, телохранитель для двухметровой «гориллы».

Горько.

До тошноты.

— …Или нет?

— Что, прости? — перевожу взгляд на Лёшу. — Я задумалась.

Он смотрит на меня как-то слишком внимательно.

Не просто слушает — наблюдает.

— Ты на пути к воссоединению с семьёй. Твои враги получили по заслугам. У тебя свадьба на носу… — он чуть щурится. — Ты вроде должна радоваться. А у тебя глаза на мокром месте. Где радость, Мир?

Я открываю рот — и закрываю.

Потому что ответа нет.

Или есть.

Просто я не готова его озвучить.

— Я рада… — выдыхаю. — Просто… слишком много всего. Слишком быстро.

— А может, дело не в этом? — он не отступает. Тихо, почти мягко, но бьёт точно. — Не отвечай мне. Себе ответь. За того ли ты замуж собралась?

Меня клинит.

Вопрос кажется знакомым, формулировка другая.

Я столько всего навертела, так заигралась, что сама перестала отличать правду от собственных фантазий.

Последний секрет жжёт. Кожу, кости, рассудок. Он пульсирует под рёбрами, требуя выхода.

Вдох... Выдох...

Я просто должна произнести: «Лёш… я не всё тебе рассказала», — а дальше проще. Главное же начать.

— Лёш… я…

— Подожди, мне, наверное, стоит извиниться… я…

Я вздёргиваю палец, прося его приберечь извинения и дать мне минуту, прежде чем лезу в сумку.

Там, среди анархичного взрыва мелочёвки, надрывается Тейлор Свифт, оповещая о том, что звонит Лиам; дурное предчувствие опоясывает тело липкими щупальцами.

— Ли?

— Ми, я не знаю, как так вышло… — от звучания паники в его голосе всё падает в пятки и ещё ниже. — Я… я потерял Эмс.

Вдох... Вдох... Вдох...

А выдохнуть не выходит.

17

Матвей

Нью-Йорк — сногсшибательный, мать его, город. Стекло, бетон, светомузыка, не гаснущая даже в три часа ночи.

В глазах прохожих — печать хозяев мира. Возможности здесь валяются прямо под подошвами: наклонись и подбери. Мечта, сказка, ебучий Диснейленд для взрослых.

Гуляю по этому парку неделю и не понимаю, какого черта она выбрала именно это место, после Москвы, после всего, что у нее было, после меня, нас. Что здесь такого, чего, блядь, нет в России?

Свобода или возможность стереть прошлое к хуям, чтобы не оглядываться ни на секунду. Замуж собралась, за кого? За очередного латентного педика в костюме?!

Столько времени убиваться по этой девке, чтобы что?

Понять, что изначально не было шансов?

Даже не знаю — радоваться прозрению или пустить скупую мужскую слезу от чрезмерного объема мускулинности и тестостерона в организме?

Жвачка, безусловно, способна привить комплекс неполноценности — и мужчине, и целому городу. Очевидно, мы с Москвой просто не доросли до эстетических стандартов великой примы.

Похер, послезавтра домой. Билеты куплены, в почте висят, всё решено, всё закрыто, всё закончено, только внутри опустошение. Стоило один раз её увидеть — и под грудиной снова вскрыло, старые швы треснули, и туда кто-то лезет пальцами, раздирая до мяса, как в одном из хорроров, которые раньше любили смотреть. Несогласие со сложившейся ситуацией дерёт не хуже воспоминаний. Желание наказать за свои мучения, за то, что забыть дрянь не могу, хочу, чтоб тоже в хорроре жила.

Мирослава — даже имя это в голове триггером щёлкает. Сколько ещё женщин с таким именем знаю? Ни скольких. Слышу — обрывает, руки треморит.

Больше четырех лет учился жить так, будто не было ничего, никогда не… выдирал с мясом, не удерживал контролем.

Самолично на помойку выносил тот розовый ковер, на котором трахал её в день покупки и кучу раз после.

Квартира ушла за бесценок, лишь бы быстрее. За полгода так и не удалось выветрить из комнат запах цветов и клубники. Слил побыстрее, только бы не задыхаться каждый день, переступая порог хаты. Переехал в съёмную — бабла на три таких хватило бы. Но мне время нужно было для полного принятия реальности и осознания, как вообще выстраивать жизнь с нуля.

А потом — поездка к тёте Насте на день рождения.

Клятвы самому себе перед резными воротами: только цветы, подарок и час за столом. Никакой алкашки и лишних экскурсий по дому, который свой с раннего детства, со всеми скрипучими ступеньками и дверным косяком, на котором засечки роста «Яко, Вако и Дот».

Прямая дорога от входной двери до стола и так же в обратную сторону. Цветы, подарки — не моя, но любимая семья.

Годность клятвы закончилась сразу, как порог переступил.

На тренировке, видимо, остатки мозгов отшибло — отказали тормоза, которые должны были меня остановить. Иначе как объяснить, что ноги сами понесли на второй этаж «искать ванную», которая исторически на первом расположена. Влетел в её розовую спальню и, как последний нарик в ломке, начал обнюхивать всё, что попадалось под руку. Трясся над каждой шмоткой. Позорно сбежал, не высидев получаса, долетел до ближайшего супермаркета и скупил там весь запас ебучего детского шампуня с клубникой. Просто чтобы он был. Чтобы стоял в ванной и напоминал, какой я еблан

Зря только квартиру менял. Один хер и ковер похожий через время купил.

Вернувшись в один вечер домой, я раскурочил всё к хренам: стол, стулья, два зеркала — вдребезги. Одно из них я добил телефоном — впечатал его в стекло с размаху, потом нереально было разобрать, где остатки зеркала, а где — экран. Всё смешалось в одну блестящую крошку.

Сверкающие осколки — последнее, что помню. После ничего. Темнота, провал в памяти. Выпал из реальности на несколько суток, сам не понял как.

Константиныч поднял кипиш, пацаны говорили «заяву» на третьи сутки писать ходил, прикололись, конечно, сложно представить старого пса в ментовке по такому поводу.

На четвёртые, что ли, меня нашёл Ким — времени осушить весь мини-бар мне в тютельку хватило.

Ким подвалил ровно в моменте, когда я дохлёбывал остатки со дна последней бутылки, сидя на полу.

Втыкал в панораму.

Город светился внизу, а я — полностью потух.

В одной руке — «Курвуазье», который я глушил из горла как последнее чмо. Спецом напоследок оставил, ею начатый.

В другой — флакон шампуня. Я им, блять, занюхивал.

Дно пробито.

Пиздец как он есть, и мне в том состоянии было чертовски уютно.

Не помню, чтобы Мира хоть раз пользовалась парфюмом. Она всегда пахла ягодами — один и тот же горьковато-сладкий шлейф через всю жизнь.

В пять лет этот запах сопровождал её косички, мелькающие перед теликом, мешая рубиться в приставку, доводила меня до белого каления.

В шестнадцать — он стал вкусом нашего первого поцелуя, если то касание можно так назвать. Других целовал после, а её вкус к губам прилип и несколько дней отравлял.

Малышка Бу. Тогда она подставила мне сердце, а я по нему треснул. Кайфовал даже, что наконец «отлипла», чувствовал себя свободным… Каким же тупым самонаёбом это оказалось.

Торкнуло гораздо позже, смекнул, что подсознательно ищу эти ягоды в каждой встречной-поперечной. И не нахожу.

В ней нашёл. Когда обнял уже взрослую Бу, и этот родной запах ударил по рецепторам похлеще любого допинга.

Посыпался. Понял: вот оно, моё. Хочу только так — просыпаться и засыпать, уткнувшись в её волосы, вдыхать этот личный сорт безумия. Меня затянуло в зависимость так мощно, что даже комбо «коньяк с её шампунем» больше не казался зашкварным.

Просто открывал крышку, ловил этот сладкий ягодный морок и снова прикладывался к горлышку.

До искр из глаз. Вот она, цена «близкой дистанции», цена, которую платит мужчина, вставший перед своей женщиной на колени — руки в стороны развёл и ждёшь, давая право выбора: в объятия упасть или приговор вынести.

Ким по жизни ветреный загульный буек, казалось, его вообще моё состояние смутить не должно, но даже он в тот день смотрел на меня как на покойника. С какой-то жалостью, смесью брезгливости и шока — таким он меня раньше не видел, что уж там, я и сам с себя охреневал.

Ржал, сволочь, помогая дойти до лейки душа, припоминал приметы каких-то суеверных дур: мол, из-за разбитых зеркал мне теперь четырнадцать лет удачи не видать.

Вспомнил его слова в пятницу.

Там все мои «неудачи» в паре метров от октагона сидели, в VIP-ложе.

Закутанные в дорогой белый обвес, с чужой рукой на острых коленях.

Декларация приговора, который я сам себе позволил подписать.

Бесит, сука — столько времени прошло, а я так и не понял: было ли хоть что-то настоящим? Или всё — хитро выдуманный способ дать мне сдачи? Было ли у неё что-то с тем хохлатым уёбком Савиным? Да по-любому было. Сам же за руку ловил у отеля и на вечере благотворительном…

Наверное, тогда окончательно дошло: всё произошедшее между нами — не больше чем прихоть злопамятной стервы.

А так верить хотелось.

Даже в день расставания, когда у «Мариотта» подбирал — искал оправдания, свои же глаза убеждал во лжи.

Цена?

Полгода встреч с мозгоправом, чтобы выжечь её имя из памяти, отодрать эту прилипшую под рёбрами жвачку. Другого выхода просто не видел, сам пытался, не справился. Бабла слил столько — ебнуться можно. Думал — излечился.

Херов пачку и выгребную яму.

Приперлась в клуб, в аккурат к концу моих сессий. Договорился о срочном приёме за двойную плату, главное, чтобы приняли в течение часа.

Вылетел на улицу, а там в конце припаркован мерс с Мечниковой за рулём.

За малым не сорвался, сгрести хотелось, целовать нежные губы, домой, на долбаный ковер.

Но вместо этого показательно подвернувшуюся под руку Настю засосал, чтоб видела дрянь — как мне без неё зашибись.

Типа встал, отряхнулся, стал сильнее. Похоронил всю нежность, которой она когда-то питалась.

Закалился от всех особей женского пола. И раньше-то не был любителем амурной поеботы, а сейчас даже трахаться предпочитаю подальше от своей территории. На чужом поле безопаснее. Ингрид — исключение из правил, на которое пошёл из рационализма. Мы живём на разных континентах, увидимся ещё максимум пару раз, когда приеду на финалочку.

Стремно вспоминать, во что меня превратила маленькая девчонка за какие-то пару месяцев.

Сука же… только забывать начал, отпустил, на главном сгруппировался, на здоровье старика и клубе нашем.

А до этого сколько раз летал сюда, концы в воде выискивал?

Глухо было.

Поднимаю взгляд к небу. Солнце режет глаза. Обычный день, обычный парк в обычном городе — таких по миру тысячи.

Но почему именно сейчас?

Всё шло по приборам. Увар настроен, заряжен, я его к этому бою лично натаскивал. В июле — у самого финальный выход в клетку, а дальше — только клуб, только тренерство.

Биться не за свои пояса, а за то, чтобы у пацанов моих они были. Старик совсем сдаёт, как без него буду — не представляю, он мне ближе отца ведь.

Да ближе всех.

Константиныч, старый пес, всё чаще сыплет задвигами в стиле Хайяма.

Что на это скажешь, дед? Снова заведёшь про судьбу и предназначение? Какого хера твоя внучка всплыла именно сейчас, когда я почти научился дышать без её яда?

Всё ведь шло по плану…

Самолёт, Большое яблоко, отель.

Лагерь пролетел в привычном режиме: сначала тейперинг, когда за пару дней до боя мы плавно сбрасывали обороты, давая телу Увара восстановиться. Потом — изматывающая весогонка, когда каждый грамм пота на счету, пока весы не покажут нужную цифру. На стердауне Лёха выжег противника взглядом — я тогда ещё подумал: «Готов, чертяка».

В раздевалке перед самым выходом — привычные ритуалы. Пока Лёхе делали тейп-ап, плотно бинтуя кисти,

Уваров в клетке, заряжен на победу, а у меня жилы под кожей в узлы вяжутся.

Кажется, подумалось. Быть того не может. Но убедиться, что всё это фантомно, что её здесь нет, нужно было.

Она ведь органически не переваривала ММА, её трясло от одного вида перчаток. Даже на меня сквозь пальцы приходила смотреть. А тут — чужой поединок, другой город.

Бред.

Шмыгнул по рядам — нету. Это всё влияние Нью-Йорка, который забрал у меня её.

Когда рвать те же жилы начало, опять пошёл ряды шерстить. Тут-то я и охуел.

Пять… Практически пять лет попыток забыть её, как затянувшийся ночной кошмар.

Узлы под кожей туже, не глядя на бойца, повернул голову. Демонстративно вывешивая свой старый титул КМС по мазохизму: нашёл глазами тот Северный Ледовитый океан и чуть не захлебнулся.

Сидит вся такая светлая душа в белом хитоне, нимба только не хватает. Побледневшая, тоже не ожидала встречи. А мне кайф. Кайф её реакции, я тащусь. От того, как её коробит, как она вспыхивает.

Больше захотелось обескровить, как она меня. Похер, если сам сдохну, главное — её за собой утащить.

Хреновая из меня замена старику выйдет, раз так легко нужды моего бойца на собственные променял.

Увар что-то спрашивал в перерыве, а до меня ни слово не долетело.

«Тренер года», новый заслуженный титул. Можно вывешивать рядом с тем, в котором я КМС.

Глаза по октагону метались, пытаясь контролировать Лёху, но периферия всё равно возвращалась к ней. К тому, как она ерзает жопой по сиденью, не находя себе места в моем присутствии.

Ложа для «избранных». Самый дорогой сектор. Даже, сука, знать не хотелось, с кем и в качестве кого она там.

Впереди детская площадка, визги спиногрызов выдергивают из хуевых воспоминаний. На час раньше приехал. Сверяюсь с часами для подтверждения. Лёха, бл, ещё бы на ужин при свечах позвал — норм же альтернатива прогулке двух мужиков в Центральном парке. Надеюсь, за ручки подержаться не предложит.

Сетчатку вспышками режет, воспоминания влетают битым стеклом, возвращая к клетке. Один осколок — та прежняя девочка в раздевалке после боя с Рябцевым… Она ведь не играла тогда, такое не отыграть.

Бу, моя Бу, что ж ты с нами сделала, малышка…

Нет же. Какая ещё Бу, Матвей!? Забыл, как бабло пачками отслюнявливал? Никаких нежных имен. Даже до сокращения «Мира» доводить не стоит. Она — Мирослава, мать её, Мечникова. Чужая. Далекая. Не твоя.

Замуж собралась.

Усмехаюсь.

Это ж надо: только-только вскрыл этот гнойный нарыв, который люди, присыпая блестками, любовью называют. Затянулся вроде он, а нихуя.

Хочу ли вернуть её? Вряд ли. В лаунже рассудок помутнился, показалось: позови её — и она за мной сорвётся.

Нефига. И тут уделала.

Как сука течная, об руку терлась, кончала, запрокинув голову, и усвистела, как умеет.

Пф-ф… И нет.

А я стоял подожжённый.

Что ж Ингрид как нельзя вовремя оказалась рядом. Молодая, голодная, без лишних вопросов и попыток залезть в черепную коробку для наведения собственных порядков.

Удобно. Слишком удобно, аж подозрительно.

Для меня эта интрижка нонсенс — если не брать в расчёт Мирославу: мой лимит на одну женщину всегда исчерпывался одной ночью. Потрахались — разбежались, никаких продолжений и завтраков. А тут — неделя подряд. Рекорд, блять.

Вроде всё по ГОСТу: тело податливое, сама в руки течёт, смотрит на меня как на гребаного мессию. Но внутри — мёртвая тишина. Ни единого щелчка, ни искры. Будто подо мной не живая девка, а манекен с функцией подогрева.

Лежит потом, втирая мне что-то на своём идеальном английском, водит пальцами по груди — а меня не кроет. Не тянет прижать ближе, наоборот — хочется отодвинуться на другой край кровати, лишь бы не касаться.

Пахнет от неё чем-то приторным, статусным, правильным… и ни хрена не тем.

С Ингрид я просто сбрасываю напряжение, как и с любой другой, так есть ли смысл тратить время на поиски, если исход — желание быть на другом краю кровати.

С Мечниковой — я выгорал, с ума сходил.

Трахнуть её хочу, чтоб искры из глаз посыпались у обоих, чтоб вспомнила, кому отдала свой первый раз.

Столько времени прошло, а в голове не укладывается — нахрена ей всё это было нужно. В пиздеж про любовь, первую и единственную, не верю, подтверждение тому — номер в «Мариотте» и свадьба предстоящая. Смирился давно, что не единственный для неё и уже не буду. Бошкой понимаю — решетом в груди нет.

Её острые коленки во снах снятся, кофта эта просвечивающаяся, соски острые под кружевом.

Поправляю ширинку.

Опять шора на глаза опускается, извращенное удовольствие испытываю, прокручивая момент, которого не случилось: прямо там, под рев десятитысячной толпы, перемахиваю через ограждение к VIP-ложе и сдираю с неё этот белый «невинный» прикид. Мечникова — маленький демон в ангельской шкуре.

Ещё какой, мать его, демон.

Определённо — ангелы, стоя на коленях, сперму не глотают.

Снова и снова голое тело, извивающееся на моих бедрах, представляю.

Дай волю, зубами готов разодрать её рот, вытравливая вкус этого пресного американского «счастья». Снова хочу чувствовать её пальцы, впивающиеся в мои плечи, слышать надтреснутые всхлипы, когда я наконец-то окажусь внутри. Хочу, чтобы умоляла меня.

Да ёбаный ты в рот! Соберись, нахуй, боец! Нет больше той девочки, окстись уже.

Штормит не по-детски.

Тру руками лицо, в себя надо прийти.

Уваров со своими загадками какой-то квест устроил, знал бы временной диапазон намеченного им рандеву, давно набрал бы Ингрид, нужно срочно слить агрессию.

Телефон в кармане дергается вибрацией.

Дзынь. Дзынь.

Усмехаюсь криво, вытаскивая огрызок.

— А вот и Нельсон… легка на помине.

18

20 лет назад

— Мальчики, поиграйте с Мирочкой, я обед готовлю, не хочу, чтобы поранилась или ошпарилась, — зовёт тётя Настя. — Ещё минут тридцать, и будем обедать… Ким, Мотюша, вы меня слышите?

Блин, опять нужно с ней возиться. Хорошо, что я один ребёнок в семье, родители обычно приезжают к вечеру, не раньше восьми.

С тех пор как мы переехали жить за город, тут из развлечений только собаки и детская площадка у Кима во дворе. Всё время у Мечниковых торчу. Кае'ф.

Обожаю рубиться в Соньку с Кимом, а занятия с Иваном Константиновичем в его бойцовском клубе… Ну это вообще.

Настоящий бойцовский клуб. Мы с Кимом там самые мелкие,

Когда я вырасту, я хочу быть как он — он самый крутой чувак из всех, кого я знаю.

Сегодня мы должны поехать на треньку сразу после обеда.

Я обожаю каждый день здесь. Если бы можно было выменять все желания на днюху, я бы попросил только одно — стать Мечниковым. Чтобы Ким моим был братом, а тётя Настя — мамой, которой я реально нужен, а не просто «накормлен и ладно».

Я бы с радостью поменялся местами с Жвачкой. Отдал бы ей свою комнату и все игрушки, лишь бы занять её место в этой семье.

Мелкая бесит. С ней скучно, у неё вечно лапы липкие, а ещё этот запах… конфет и розовой «Хуба-Бубы».

Ненавижу, до тошноты.

И братом ей быть не хочу.

— Идём играть, Мирка! — орёт Ким, не сводя глаз с телека.

У нас «Теккен» в самом разгаре, рубимся на смерть, а он тащит её сюда.

— Нафига ты её зовёшь? — шиплю, чтобы тётя Настя не услышала. — Давай во двор свалим, пока не прилипла. Сейчас опять своих балерин притащит, будем «чай» из пластика пить.

Кима сестра не раздражает — не его же она допекает. «Мо, покатай на спине», «Мо, давай танцевать». Бесит, что имя коверкает. Чувствую себя дедом из рекламы сиропа от кашля. «Доктор Мом», блин.

— Да ладно тебе, — Ким хитро щурится, не выпуская джойстик. — Мама сказала — полчаса. Давай типа в прятки? Она заныкается, а мы продолжим рубиться. Скажем — хорошо спряталась, не нашли. Делов-то.

— Ла-а-адно, — тяну, закатывая глаза до затылка. — Эй, Буба! Играем в прятки. Я вожу, вы ныкаетесь.

Липучка выныривает из-за угла мгновенно. Чумазая, волосы в разные стороны — натуральное чучело-мяучило.

— Чур тогда с догонялками! — визжит так, что в ушах звенит.

— Окей… Прячьтесь! Считаю до ста. Только в доме, на улицу ни ногой. Один… два… три… четыре… пять…

Ким тут же прикручивает звук на телике, чтобы не спалиться перед матерью.

— Видишь? Свалила. Давай реванш, только по-тихому.

Хорошо, что она мелкая и пока не догоняет, как мы её технично слили. Вот бы она вообще испарилась. Насовсем. Чтобы никогда больше не видеть эти розовые банты и липкие лапы.

— А-а-а-а-а… Мо-о-о! — не проходит и десяти минут, как этот ультразвук прошибает стены. — Мо! Помоги! Я застряла!

Ну зашибись, поиграли. Реванш накрылся тем самым… розовым.

Сейчас.

— Ли, Ли, помоги, помоги, Ли, нога застряла.

Поворачиваю голову на пронзительный визг — эффект дежавю срабатывает моментально, окатывая ледяной волной.

Я сворачиваю на дорожку, ведущую к детской площадке Хайкшер.

Крик, детский смех, грохот пластиковых качелей на металлических цепях — шум, который обычно я отсекаю как лишний внешний раздражитель.

Никогда не думал о детях, всегда параллельно было: у многих друзей, знакомых уже по несколько таких спиногрызов. Может, просто смирился, что своих не будет. Ниночку я вряд ли встречу, а при других раскладах не втыкает перспектива.

Редко когда проявляю внимание к этим недолюдям. Но сегодня что-то заставляет меня затормозить и посмотреть. Обернуться на крик.

Новые триггеры?

Я точно болен, по прилёту нужно записаться на сессию. Давно рецидивов не случалось, эта поездка нехило труханула. Маякующая перспектива сорваться в бездну не радует.

Хм… ладно, возможно, есть что-то забавное в детях и их манере смотреть на мир. У них всё просто, легко, они искренне радуются всему и знают, что кто-то их обязательно подхватит, защитит. Привилегия, недоступная взрослым. Особенно если этот взрослый — тридцатилетний мужик, боец с весом под сотку.

Ловлю себя на том, что скалюсь собственным мыслям. Может, когда-то и я созрею: возьму пацана из детдома, буду вкладываться в него, как Константиныч в меня когда-то.

В глазах рябит, грудину выносит, фантомы и грёбаное дежавю загребает.

— Крути меня, Ли… ахаха… уииии… крути, Ли, крути…

Мир сужается до размеров одной точки. Внутреннее ПВО выдаёт критическую ошибку, и все системы организма просто отключаются.

Взрыв.

— А теперь догоняй!!!

Подошва кроссовок в асфальт врастает, пошевелиться не могу. По ощущениям, кровь в венах мгновенно схватилась бетоном — холодным и тяжёлым.

Как, блядь, это отключить?

Каждый последующий вдох через усилие выходит. Лёгкие заполнились кусками свинца. Я просто стою и смотрю, как маленькая проекция моего персонально кипящего котла улепётывает от высокого, на вид хлипкого парня.

Кто он ей? Отец? «Ли»? Отчим? Дядя? По тому, как он за ней носится, как ловит каждое движение, видно, что девчонка для него — центр вселенной. Едва ли можно с таким обожанием относиться к чужому ребёнку.

Улыбнуться тянет, девочка и правда прикольная. При более детальном рассмотрении ясно — не моя она Бу. Моя была плавнее и мягче, чувствительная, вечно с влажными голубыми глазами, эта же — разбойница, с чёрным тяжёлым взглядом.

Я никогда не хотел детей. Мысль о них вызывала либо скуку, либо желание свалить на другой край света. Но сейчас я смотрю, как она морщит нос — точь-в-точь Мечникова, и вместе с тем чувствую, как внутри с оглушительным треском лопается что-то.

В груди не просто ломит — там всё перемалывается в крошку.

Оглушительная мысль — я хочу такую же.

До скрежета зубов, до ломоты в костях хочу, чтобы у меня была такая разбойница.

Её продолжение.

— Тук-тук.

— Кто там?

— Рецидив.

А ещё это внезапное. Новое. Липкое, тёмное — оно парализует не хуже прямого пропуска в челюсть. Раньше я знал нечто похожее, ревность. Чувство это всегда к одной-единственной женщине было.

Женщина эта всегда умела протащить меня мордой по дну.

Что ж за новое чувство? Я захлёбывался этим дерьмом в прошлую пятницу на арене, а потом в лаунже, когда смотрел, как выскочка в дорогом костюме гладит её плечи через прозрачную ткань. Крышу сорвало. Хотелось доказать всем — и в первую очередь себе, — что я тоже так могу.

Имею право.

Доказал. Отхватил по щам так, что челюсть клацнула.

Потираю вспыхнувшую щёку и до сих пор не верю: никогда в жизни меня не били женщины. Тем более за полученное удовольствие.

Бесит меня Миллер. И дело не в его бабле или брендовых тряпках — плевать я хотел на его серебряную ложку во рту. Меня бесят его права. Мирослава сама выдала ему лицензию на себя, приняв предложение. Этот «костюм» может подойти, обнять, прижать её к себе и целовать у всех на виду просто потому, что ему, блядь, захотелось. А я стою за чертой. Моё место даже не во френдзоне — я где-то в глубоком

Вспоминаю рожу Миллера в том коридоре — злорадство до сих пор оседает на языке приятной горечью. Его тогда знатно перекосило, пятнами пошёл, когда застукал нас в паре сантиметров друг от друга. Пальцы током простреливает от касаний к её коже в глубоком вырезе платья.

Специально не убирал руку. Медленно вёл по позвоночнику, вскрывая её защиту, когда за спиной лязгнула дверь, явив нам «костюма».

Надо было видеть его глаза. Бешенство вперемешку с беспомощностью.

Дёрнуться пытался, кулачки сжимал.

А мне только этого и надо было: «Ну же, рискни». Умолял про себя.

Спокойно развернулся, готовый отразить удар, Мирославу себе за спину задвинул, пряча беду свою красивую.

Кожу на костяшках тянуло, руки чесались вломить этому правильному мальчику так, чтобы эмаль посыпалась.

И мне и сейчас жаль, что он не решился. Струсил. Сглотнул обиду, выбрав дипломатию вместо честной драки.

Нельзя бить гражданских — это кодекс любого уважающего себя бойца, непреложный обет, такой же, как у медиков «клятва Гиппократа». За время в профи я ни разу не пустил кулаки в ход вне клетки, как бы ни чесались.

Почти…

Дисциплина вбита в подкорку.

Но весь мир же вокруг Миры вертится — мой сбой в системе. Единственная аномалия, на которую правила не распространяются. Рядом с ней все предохранители плавятся, а выдержка летит к чертям. Ради неё я готов размозжить лицо костюму, гандону хохлатому, жирному утырку — вообще всё равно кому. Поебать на репутацию и контракты.

В деле с ней я не спортсмен. Я — цепной пёс, которому сорвало поводок.

Сейчас же… сейчас в груди ворочается что-то другое. Сложное, колючее, не поддающееся определению. Это не просто злость или обида. Это целый коктейль из негодования, досады и щепотки старой доброй ревности.

Зависть.

Неужели я, сука, завидую?

Никогда не страдал этой залупой. Всегда считал: каждый имеет то, что заслужил. Хочешь чего-то — паши, бейся, добывай трудом и потом, а не сиди в сторонке, дроча на чужие успехи.

Ай да Мечникова. Виртуозно ставит в коленно-преклонную даже дистанционно.

Киплю, глядя на худощавого парня, раскачивающего качели с визжащей от радости девчонкой, похожей на мою, блядь, Жвачку.

Трахались как сумасшедшие, на износ. Тогда не задумывался, сейчас доходит: от такой одержимости ни один презик не спасёт. Ходила бы беременная от меня. Рожала бы мне. Моих детей.

Ненавижу суку лживую.

Этот тип на площадке… ни в чём не виноватый мужик, который просто живёт свою жизнь и гоняет в догонялки. Моя ненависть к нему — бред, абсурд, но она жжёт внутренности.

Никогда не думал о своих детях. Никогда их не хотел. А сейчас смотрю на этих двоих и зверею.

Карман снова вибрирует. До «свиданки» с Уваром около получаса.

Ещё не вижу, от кого уведомление, но заведомо знаю — Ингрид.

Девочка-собственница. Знает, что скоро свалю, и не хочет делиться ни минутой. Жадничает.

Сбрасываю пуш, быстро включаясь в переписку. Ответ занимает от силы пару минут, но, когда поднимаю взгляд, — площадка пуста. Не в том плане, что с неё разом испарились все дети. Нет. Исчезла именно та, что всколыхнула внутри всё самое больное.

Больше нет розового пятна и тёмных косичек. Зато однотипных худощавых папаш вижу сразу троих.

Тру лицо ладонями, чувствуя пальцами жёсткую щетину. Не могло же привидеться…

Или могло?

Констатирую: моё сознание, изнасилованное вечным недосыпом и одержимостью длинными ногами в пуантах, способно и не на такие спецэффекты. Выдавливаю короткий, невесёлый смешок.

Не буду тянуть до Москвы, сегодня же запишусь на приём. Нью-Йорк окончательно дожал мою психику — я ловлю фантомов на детских горках.

Для верности оглядываюсь. Разбойницы нигде не видно.

Выпить хочется. С понедельника провалюсь в жёсткий режим, а пока — можно. И умыться. Срочно умыться ледяной водой.

«Увар»

— Я на месте. Ты скоро?

— 40 мин

— Трубы горят. В пабе через дорогу буду ждать.

Два следующих сообщения прочесть не успеваю. В икры мягко врезается что-то живое и отскакивает с тихим вскриком. Следом — тонкий, обиженный плач.

Желудок скручивает спазмом, медленно оборачиваюсь.

На асфальте, прямо у моих ног, сидит та самая разбойница. Маленькая девчонка в яркой куртке, с копной растрёпанных чёрных волос и… мокрыми глазами. Внутри всё просто перестаёт существовать.

За грудиной резко заламывает и попускает, вздохнуть не могу, вместо лёгких — желе, в висках пульс. Она настоящая. Не фантом.

Вблизи она кажется ещё меньше. Приседаю на корточки, склоняя голову набок, разглядываю.

— Привет, — улыбаясь, стараюсь не выглядеть при этом как громила, всё ещё глазам не верю и хочу к ней прикоснуться, протягивая руку.

Мне просто нужно знать, что я не схожу с ума.

Игнорируя попытку помочь и само моё присутствие, самостоятельно встаёт на ноги, отряхивая ладошки с таким видом, будто я — досадное препятствие на её разбойничьей дороге.

Взгляд упрямый, исподлобья, вообще ни разу не дружелюбный.

Смотрит, а я в ней другую увидеть пытаюсь.

Мою девочку.

Но нет, не моя.

У моей девочки глаза были синие-синие, горящие изнутри, влажные — в них утонуть можно было.

У этой другие. Сухие, испепеляющие.

Не она.

Не моя Бу.

Разбойница крутит головой по сторонам. Второй раунд плача заходит на вираж, её лицо начинает стремительно темнеть.

Пугаюсь, естественно. Чужой ребёнок, чужая страна с тонной дебильных пунктов о правах и правилах, от которых я далёк. Я даже не знаю, законно ли, что вот так близко с чужим ребёнком сижу.

На тротуарах пусто — она потерялась.

— Эй, тише. Не реви, — голос звучит непривычно мягко, сам себя не узнаю. — Я хочу помочь. Как тебя зовут? Ты на двух языках говоришь? Я, кажется, слышал русский.

Всхлипнув, размазывает слёзы рукавом куртки.

— Мне не разрешают разговаривать с незнакомыми, — выдаёт она практически без акцента. — Говорить имя и где я живу — тоже.

— Справедливо, разбойница. Могу я тебя так называть? — аккуратно предлагаю. — Пойдём поищем твоего папу. Меня Матвей зовут, будем знакомы?

Прикинув, можно ли мне доверять, раздражённо выдыхает.

— Лиам — не мой папа, — забавно фыркает, надув губы. — А у тебя имя странное. Ладно, идём. А то мама расстроится, у меня сегодня концерт. Я буду цветком.

Девчонка изучает меня так серьёзно, будто сканирует на полиграфе. А потом, начисто забыв собственные инструкции про незнакомцев, сама внаглую лезет на руки.

Родителям на заметку: их техника безопасности даёт сбой ровно на пятидесяти процентах. Бери и воруй доверчивую разбойницу.

После десятиминутного молчания и купленного рожка мороженого моя новая подруга начинает вести себя совсем развязно: перемещается в моих руках, обнимает

Она вжимается в моё плечо.

Больно, под рёбрами усиливается.

Запах. Тот самый. Ягодный морок, который преследовал меня годами, теперь здесь, на моей шее. Неужели все дети пахнут одинаково? Или моё сознание окончательно решило меня добить, подменив реальность новой галлюцинацией?

Ответ находится быстро: малыха с самым серьёзным видом извлекает из кармана клубничный чупа-чупс.

— Открой, — приказывает она, протягивая мне липкий шарик в шуршащей обёртке.

— Ммммм… «клубничный», — хохотнув, принимаюсь раздирать пластик.

Чувствуя себя при этом неуклюжим великаном, пока она терпеливо ждёт, заглядывая мне в лицо. Стоит обёртке сдаться — ягодный аромат сгущается.

Да, Бу тоже всегда была липкой от сладостей и пахла нескончаемым летом.

— Мат… Мот… Мо.

Остановка сердца, я, блядь, едва из рук её не выпускаю. Торможу, внимательно вглядываясь в карие глаза.

— Я что-то не так сказала? Говорю же, имя дурацкое.

Хмыкаю. Ох уж эта детская непосредственность. Имя дурацкое, значит? Половина лиги тяжеловесов напрягается, когда слышат его перед боем.

— Всё путём, малыш, просто давно меня так не называли. Что ты хотела спросить?

Следующие полчаса «малыша» не заткнуть. Очевидно, статус незнакомца с меня снят окончательно: мне доложили, что вообще-то разбойницу Эмми зовут, мама её классы ведёт, они живут втроём с дядей Лиамом в большой квартире, где иногда Эмми бывает страшно. У разбойницы есть туча разных медведей, потому что медведи — это самое лучшее, что есть на свете. Льстит, что, по её мнению, я похож на одного из них. Ещё маленькая «партизанка» сообщает о своём дне рождения, на который я могу прийти, если принесу подарок (ну, если мама против не будет, в чём лично я очень сомневаюсь). Расстраивается, когда говорю, что улетаю домой, в Россию. Зовёт на своё выступление сегодня. Не хочется расстраивать малыху новостью о том, что у меня свои планы имеются. Вспоминаю про Лёху, с которым должны были словиться двадцать минут назад.

Блядь.

Лезу в карман куртки — три пропущенных.

Перезваниваю.

Не берёт.

Шесть сообщений от Ингрид, не до неё сейчас точно.

— …и Ли сказал, что я могу полететь с ним, и он купит мне уши как у Микки Мауса, и мы покатаемся на всех горках.

— Куда Ли тебя позвал, повтори?

Цокнув, закатывает глаза — обижается, что слушаю вполуха. Маленькая, блин, женщина, два вершка, а уже важная до безобразия.

— У Лиама выставка в Париже, а у мамы много дел, у её девочек экз… экса… — никак не может выговорить, — помогаю.

— Экзамены?

— Да, и они много спорят, с кем мне лучше быть.

— А почему не с бабушками, дедушками или с отцом? У тебя он вообще есть?

— Да, где-то есть, он йети изучает, в горах, где снег, они там мороженое едят и в снежки играют. Мама говорит, что мы и без него команда.

— Слушай, мы уже очень долго ходим, ты знаешь, где ближайший полицейский участок?

Дёргается, отстраняясь.

— Ты же меня не бросишь? — доверчиво смотрит в глаза, и мой внутренний сторожевой пёс поджимает хвост, но при возникновении опасности готов разорвать. — Не бросай меня, Мо!

Собираюсь объяснить, что вариантов у нас немного и скоро темнеть начнёт, но замолкаю, отвлекаясь на входящий.

— Лёх, у меня форс-мажор, спасаю даму в беде, подлетай к нам, мы… — оглядываюсь по сторонам. — Недалеко от моста… эмм, Боу… — называю координаты не без помощи разбойницы.

Смотрю в огромные глаза и улыбаюсь — красивой вырастет, не одно сердце разобьёт.

— Матвей! — настораживаюсь серьёзному тону друга. — У меня тут тоже форс-мажор, с дамой в беде, — смеюсь, потому что ситуация кажется забавной. — У Миры беда, Матвей. Бросай свою подружку и пулей лети к фонтану.

Улыбка слетает в момент. Ну что за женщина, почему она постоянно в беде?

Сбрасываю вызов и обращаюсь к навигаторше:

— Эмми, малыш, у моей подруги что-то случилось, нужна помощь. Ты покажешь мне, как быстро найти площадь с фонтаном?

Опять. Щелчок предохранителя.

Стоило услышать — и всё, внутри сорвало к чертям. Ни планов, ни логики, ни пресловутого контроля. Осталось одно — быстрее.

— Твоя подруга красивая? — спрашивает по дороге Эмми и смешно при этом сводит брови.

Хмыкаю, сбиваясь с ритма.

— Очень.

— Красивее моей мамы?

Зависаю на долю секунды.

— Уверен, твоя мама очень красивая, но тут по-другому, — говорю честно.

— Это как?

— Это… — запинаюсь, не находя внятных слов для ребёнка. — Это когда смотришь — и всё. Остальное перестаёт существовать.

Сложно понять, что творится в голове у малявки. Вроде соображает. Или мастерски делает вид.

— Тогда надо быстрее, — серьёзно заявляет она. — Красивых спасают первыми.

Усмехаюсь.

— Золотые слова, разбойница.

Выходим на широкую аллею. Впереди уже слышен шум воды — фонтан. Ускорив шаг, перехожу на бег. Эмми возмущённо ойкает, крепче впиваясь пальцами в мою шею.

— Ты бежишь!

— И правда. Прости, — сбавляю темп, хотя внутри всё уже несётся на пределе.

К фонтану.

К ней.

К проблемам, которые, походу, никогда не закончатся.

Сука, к тому самому, от чего так и не смог уйти за четыре года.

— Мо…

— М?

— А ты потом не уйдёшь? — вопрос бьёт наотмашь. — У меня концерт, ты обещал!

Смотрю на неё ошарашенно. Маленькая, серьёзная… и запредельно хитрая.

Видимо, этот код прошит в них на генетическом уровне: коварные, расчётливые плутовки и ревнивые собственницы с самых пелёнок.

Едва научилась ходить, а уже виртуозно крутит, выставляя счета за обещания, которых я не давал. Манипуляция как родной язык — и попробуй не подчинись.

Ничего ей не обещал, но послушно киваю.

Если выпадет шанс… и «мама разрешит» — почему бы и нет.

19

Мира

Сорок минут.

Всего сорок, а ощущение, будто прошла вечность.

Я сбилась со счёта, сколько кругов нарезала по парку. Дорожки путаются под ногами, лица сливаются в одну серую массу.

— Эмми! — чужой, надтреснутый голос срывается на визг. — Эмс!

Ярко-розовой куртки нигде нет. Никто не оборачивается.

Или оборачиваются — но не она.

Сердце бьётся так часто, что кажется — ещё немного, и просто разорвётся. Грудь ходуном ходит, вдохи короткие, как у загнанного зверька. Озябшие пальцы ледяные, совсем не гнущиеся, несмотря на жару вокруг.

Я уже проверила всё.

Площадку. Качели. Горки. Ту чёртову аллею с фудтраками. Даже в туалеты заглядывала, игнорируя косые взгляды.

Её нет.

— Мы найдём её, — Лёша держится рядом, заряжает уверенностью, но я чувствую: он сам уже на взводе. — Мир, слышишь меня? Найдём.

— Боже, Леш, я сейчас с ума сойду. — Разворачиваюсь резко, почти врезаясь

Голос срывается, дыхание рвётся.

Я хватаюсь за голову, сжимая виски, будто так можно остановить бурю внутри.

— Я… — он заминается. Впервые вечно уверенный и весёлый Лёшка настолько сосредоточен. — Я должен тебе сказать. Думаю, сейчас самое время.

Поднимаю на него взгляд. И мне совсем не нравится, как он на меня смотрит.

— Я вообще-то… должен был встретиться тут с Мотей. Подумал, что, может, вам будет что обсудить на нейтральной территории. Ты не серчай, котён, я за вами наблюдал, мне показалось, это нужно вам обоим.

Он быстро высыпает свои оправдания, а до меня критически медленно доходит вся суть несущейся на меня катастрофы.

Тишина.

Глухая, как удар.

— Что? — выдыхаю.

— Я думал, что это правильно, — он нервно проводит рукой по затылку. — Ты, он… столько лет. Это же бред, Мир. Я решил… подтолкнуть.

Меня сотрясает, рыхлая почва под ногами приходит в движение.

— Леш, я на стрессе, кажется, плохо тебя поняла. Ты… что сделал?

— Я ему позвонил. Он уже был тут, сейчас придёт к нам и поможет…

Секунда.

Вторая.

— Ты… ему… позвонил…

Бесцельно повторяю его слова, а потом сгибаюсь пополам в истеричном, надрывном смехе. Лёша делает шаг ко мне, пытаясь поймать за плечи.

— Я хотел как лучше, Мир…

— Да пошёл ты со своим «как лучше»! — выпаливаю. — Только его здесь не хватало. Только, блин, Аристова!

Хватаю Лёшку за куртку, притягиваю к себе и смотрю в упор без намёка на улыбку.

— Ты ничего ему не скажешь. Слышишь? Ни слова про Эмми. Лиам, ты тоже! — Почти срываюсь на крик. Ещё не хватало объяснять Матвею, что я потеряла нашу дочь, о которой он знать не должен. Никогда, желательно.

— Мир…

— Ни слова, Леш! Мне плевать как, но ты уберёшь его отсюда. Немедленно!

Секунда.

И впервые за всё это время голос ломается не от паники — от злости.

Он тяжело выдыхает, смотрит с сожалением и грустью. Понимаю, что, наверное, была груба и обидела его. Позже извинюсь за это.

— Поздно, — произносит, глядя мне за спину, Ли.

И добавляет, чуть кивнув вдаль:

— Он её нашёл.

Я долго готовила себя к этому моменту, знала, что чуда не случится и рано или поздно он настанет. Лучше бы, конечно, поздно — после свадьбы и удочерения.

Было бы хорошо: моя семья прилетела бы на празднование, правда бы вскрылась, но к моменту, пока дошла бы до Аристова, дело было бы сделано.

План был хорош, Лёшка подкачал. Но, несмотря ни на что, я пребываю в абсолютно алертном состоянии.

Было и было. Будь что будет.

Левая часть груди ноет при виде быстро приближающейся крупной фигуры с моей мармеладкой на руках.

Можно готовиться сколько угодно, ища подходящий момент, но сложится всё в конечном счёте волею судеб.

А как иначе назвать стечение обстоятельств, при которых среди тысяч прохожих именно он нашёл нашу дочь?

Внутри всё цепенеет.

Смотрю на них и задыхаюсь от горечи. Мой извечный спасатель. Тот, кто сотни раз вытаскивал меня из передряг в детстве, тот, в кого я тайком была влюблена, тот, кто исчез, когда был нужнее всего на свете.

Правый бок в память о прошлом неприятно вибрирует.

Холодный асфальт, на который я рухнула в обморок прямо посреди Пятой авеню и Бродвея, раздавленная одиночеством, страхом и обидой. Я звала его в бреду, шептала его имя, пока меня везли в больницу, очнулась в окружении пищащих аппаратов и бесконечных трубок.

Помню Лиама, застывшего тенью в углу палаты, и новость, которая оглушила, напугала и привела в восторг одномоментно: третий месяц.

Я так глубоко зарылась в свои страсти по Матвею, что даже не заметила, как во мне проросла новая жизнь. Как же я ругала себя за то, что едва не потеряла её тогда. Из-за него. Из-за того, что в самый страшный момент он выбрал не меня.

Матвей — тот ещё эгоист. Всегда своё «я» вперёд выпячивал.

И вот он идёт — прижимая к себе мой смысл жизни.

Моя маленькая Эмми на руках у профессионального блядуна, который не сумел сохранить нас.

Картинка настолько правильная и одновременно неуместная — глаза себе хочется выцарапать.

Он не имеет права её трогать. Не имеет права так на неё смотреть.

Она моя!

Я сотни раз прокручивала, как сообщу ему о мармеладке. Как бы ни хотелось, это бы случилось — не могло не случиться с учётом того, как эта скотина втёрлась в доверие моей семьи и заняла там самую нагретую подушку. Сотни остроумных фраз, копившихся из месяца в месяц, из года в год, исчезли — ничего. Весь богатый вокабуляр испарился, уступая место нестерпимой злости.

Она подговаривает сорваться и нестись отбивать свою драгоценность.

Он что-то говорит ей на ухо, и Эмс оборачивается. Она моя копия, только глаза его. Интересно, догадался уже или это только произойдёт?

Материнское сердце обволакивает любовью.

— Ты только не ругай Мо, он не незнакомец, он мой новый друг. — Выпучив глаза, торможу в паре метров. «Мо»…

Аристов, вросший в газон, тоже смотрит своим жгучим шоколадом. Значит, не догадался ещё — камень же.

— Мамуль, ты не плачь, я нашлась.

— Вижу, мармеладка.

Тепло улыбаюсь дочке, протягивая руки. Забрать хочу и спрятать. Матвей не разделяет моих желаний — отворачивает МОЮ дочь в сторону, пряча от меня же. Совсем охренел?

Смотрит поочерёдно на неё, на меня, думает что-то в башке своей каменной.

— Отдай! — требую, притопывая для верности ножкой. — Дочку мою отдай!

— Твою дочку?

— Э-э-э-э-э-э-эмс!! — грозно вопит спешащий к нам всклокоченный Лиам. — Я тебе шею сейчас намылю!

Следом за ним идёт Лёша, на лице которого сменяются все возможные виды удивления.

Анекдот, ей-богу.

Вся моя жизнь — чёртов анекдот.

— Отдай, говорю, — не говорю, а рычу, готовая кидаться. Он, может, и чемпион, но против разъярённой матери — ноль.

— Мамочка, не ругайся, я спряталась за дерево, хотела напугать Ли и потерялась, Мо нашёл меня, и мы искали Ли вместе, а потом побежали к его красивой подруге — она в беду попала. Давай поможем ему? А потом пойдём на концерт, Мо обещал.

Тишина закладывает уши.

Мы вчетвером застыли в этом дурацком стоп-кадре, переваривая детский лепет. До меня не сразу доходит смысл слов о «красивой подруге», поэтому сначала кровь бросается в лицо. «Потащил ребёнка спасать очередную одноразку?» Лиам бледнеет на глазах, Лёшка издаёт короткий нервный смешок — кажется, он единственный, кто оценил масштаб сюрреализма. А мой

— Да неужели?! — цежу сквозь зубы.

— Поговорим? — дёргает подбородком в сторону и отдаёт Эмми. Не мне. Просто игнорирует мои протянутые руки и передаёт ребёнка Лиаму.

Злюсь — сил нет.

Аристов тоже кипит.

Решаю сменить тактику: расплываясь в приторно-дурацкой улыбке и кокетливо склонив голову, мурчу:

— О чём же нам говорить? — Голос — чистый сироп, только пальчик указательный прикусить для полноты образа паиньки.

— Не выводи меня, Мирослава! — припечатывает «Мо». Эмми вздрагивает от его тона. — Не бойся, малыш, мы с твоей мамой просто обсудим детали. Я только попрошу разрешения прийти на твой концерт, — он делает паузу, сужая глаза до опасных щелей, — и на день рождения тоже.

Вот же мармеладина… Всю подноготную выдала…

— Хорошо, но всё по дороге, мы опаздываем. — Перевожу взгляд на Эмми, внимательно разглядывающую нас. — Лиам, в рюкзаке сэндвич и сок. Идите вперёд, мы за вами.

— О чём ты хотел поговорить? — интересуюсь невинно, поправляя макияж через фронталку. Глаза красные, тушь посыпалась — видок тот ещё.

— А не о чем, блядь? — взрывается Матвей. — Разбойница, то есть… Эмми сказала, что ей скоро четыре. Если я правильно складываю два плюс два, она моя. — Охренеть математик. Филдсовскую премию парню, срочно!

— Хотя я не уверен. Не знаю, с какого момента ты начала спать с этим хохлатым педиком.

Резко торможу. Матвей делает пару шагов по инерции и оборачивается. Смотрит вопросительно.

«С какого момента?» Он это серьёзно?

Понять не могу, вернее, поверить: он меня что сейчас, попрекнул полигамными нравами?

Даже разубеждать не буду этого истукана Моайского (моаи — монументальные каменные статуи на острове Пасхи). Какой смысл воду в ступе толочь?

— Она моя? Только не ври мне, — на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду… Да нет, бред же. — Я ведь и проверить могу.

— Она — моя! — отрезаю, возобновляя шаг. — От тебя там только цвет глаз и генетический материал. Поздравляю, Матвей Андреевич, ваша сперма оказалась на редкость живучей.

— Пиздец, блядь.

И тишина в эфире.

В принципе, примерно так я всё и представляла. Только в моих фантазиях Матвей после этих слов просто молча срывался в закат, сверкая фарами в облаке пыли.

— Ой, да расслабься. Нам от тебя ничего не нужно, — не отказываю себе в удовольствии задеть этого мудилу плечом. — Так что не парься, Аристов. Езжай спокойно строить свою бойцовскую империю, у нас всё отлично.

— Помолчи. Дай в себя прийти. — Он смотрит перед собой, взгляд остекленевший. Бубнит что-то под нос, едва разбираю: — У меня есть дочь… И когда, по-твоему, я должен был об этом узнать?

Игнорируя вопрос, ответ на который — «никогда!», продолжаю гнуть свою линию.

— Как ты понимаешь, на алименты не претендую. В августе я выхожу замуж, Шон оформит опеку…

— Этого не будет! — Он разворачивается так резко, что я невольно втягиваю голову в плечи.

— Да с чего вдруг? Такая тяга к отцовству проснулась? — иду в контратаку, а внутри всё дрожит. — Мы были тебе не нужны. Не интересны. С чего вдруг сейчас? У меня всё хорошо, я наконец влюбилась и строю своё счастье? Обязательно надо влезть?

Я помню слова Лёшки: «Искал, сходил с ума». Но мы здесь, в этой точке, только по его вине. Моё сердце слишком часто разбивалось об этого человека, чтобы я дала ему ещё один шанс.

Хватит.

Матвей же сокращает дистанцию в один шаг, нависая так, что мне становится нечем дышать.

— Влюбилась… Поздравляю, блядь! — желваки на скулах перекатываются — красиво и страшно. — Ты мне это при каждой встрече сообщать будешь? Или как мантру повторяешь, чтобы самой не забыть?

Матвей улыбается своими идеально ровными зубами, только в этом оскале ни капли радости и дружелюбия.

— Рад за тебя. За «костюма» твоего рад.

Он делает шаг ко мне, вставая почти вплотную. Взгляд — пустой и ледяной, как у человека, который только что вышел из зоны взрыва.

— Про удочерение забудь. Слышишь? При живом отце этого не будет. Только через мой труп чужой мужик будет водить мою дочь за руку, пока я стою в стороне. Этого. Не. Будет. Никогда.

Мой рот открывается и закрывается. Язык немеет от концентрации невыплеснутой желчи.

— А теперь замолчи, — от его вкрадчивого тона давлюсь собственным ядом. — Пока я нахрен не придушил тебя, Мирослава. Сейчас мы идём смотреть, как танцует НАША дочь. Будем улыбаться и громко хлопать. А завтра я приду, и мы всё обсудим.

— Но… — Мой протест глохнет на взлёте.

Наткнувшись на хищный прищур Матвея, невольно сжимаюсь. Последний раз он смотрел на меня так же угрожающе много лет назад — когда я, захлёбываясь слезами, признавалась этой скотине в чувствах. Тот же холод, та же беспощадность.

— Мо, мама разрешила? Ты идёшь смотреть на меня? — Эмми подлетает к нам, сияющая от восторга.

Лицо Матвея мгновенно меняется, при виде дочери он снова кажется мягким и пушистым. Так и тянет погладить. Он подхватывает её, и я замираю.

Господи, я просто надеюсь, что он действительно вдохновился идеей отцовства, а не использует ребёнка как инструмент для мести.

От этих мыслей по коже продирает морозец.

Погружённая в себя, не сразу замечаю, что мы поравнялись с ребятами. Фразы долетают глухими обрывками: Лёшка с Лиамом уже вовсю планируют поход в «Баскет Романс» после выступления, Эмми что-то восторженно доказывает Матвею.

Это случилось.

Новости о внучке, племяннице, правнучке — моя семья обрадуется, я в этом не сомневаюсь. Аристов в курсе, и ладушки. Самая большая проблема, способная сотрясти всё вокруг, — реакция Шона.

Думаю об этом всё проплывающее мимо меня выступление. Я стою в кулисах, смотрю на сцену, но не могу поймать фокус. Ученицы, связки, ошибки — всё превратилось в смазанное пятно. В голове набатом бьёт только одно: как выйти из этого с наименьшей кровью? Шон спит и видит, как «русские медведи» улетают в свой морозный край навсегда. Как объяснить ему, что, беря меня в жёны, он получает Аристова в… родственнички? Что вместо роли отца ему светит роль отчима на вторых ролях?

Растираю ноющие виски. Кажется, череп сейчас треснет от давления на две части.

— Шон… — беззвучно шепчу, глядя в пустоту кулис. — Нам нужно поговорить. О чём-то серьёзном, да. О том, что удочерения не будет. По крайней мере, не так, как мы планировали. Я люблю тебя, — люблю же? — Шон, нам надо…

Выбираю в уме самые нейтральные слова, стараясь унять дрожь в руках, как вдруг…

Горячий шёпот обжигает ухо. Следом — собственнический поцелуй в шею, от которого я едва не улетаю в предынфарктное состояние.

— Нам нужно что?

Его не должно быть здесь! Он же прислал сообщение, что застрял на совещании и не приедет. Я к этому не готова. Совсем.

Вдох… Выдох…

Медленно оборачиваюсь, натягивая на лицо подобие улыбки.

— Ты… приехал? — Голос подводит, предательски дрогнув на последнем слове.

— Сюрприз. — Шон выглядит безупречно, в дорогом костюме, с этим своим мягким, нежным взглядом. — Решил, что никакие отчёты не стоят слёз мармеладки. Не мог оставить её без обещанного букета.

Ну какой же он замечательный. Бросил всё, потому что дал слово Эмми.

Замечаю в его руках туберозы. Нежно-розовые бутоны, завёрнутые в крафт с медведями. Шон всегда всё продумывает до мелочей. Он такой правильный, такой надёжный… он не заслуживает быть частью треугольника, который только что замкнулся у него за спиной.

Я смотрю на цветы в упор, пока не замечаю, как пальцы Шона, сжимающие стебли, начинают белеть. Его взгляд резко меняется, прошивая пространство за моим плечом.

— What the fuck? — голос Шона падает до опасного баритона. — Что он здесь делает, Мира?

20

На следующий день Аристов не появился и никак не дал о себе знать, а сегодня утром Леша написал кучу теплых слов прощания с прикрепленным селфи, где Матвей попал в кадр. Они стоят на паспортном контроле. Лешка, как всегда, улыбается, а Матвей… Да пошел он. Пусть катится калачиком.

Облегчение и гнев.

Такую браваду напустил, воду взбаламутил. Я из-за него с Шоном крупно поссорилась. Ну, точнее, с Шо я поссорилась из-за себя. Нужно было раньше закрыть этот вопрос, и тогда не было бы проблем.

Не получилось малой кровью.

Стоило открыть рот и произнести, что мы с Аристовым бывшие, Эмс — наш общий ребенок…

Ну, в общем, подрыв случился.

Шон не стал кричать. Он просто замолчал, и это молчание было хуже любого скандала. Лицо превратилось в застывшую маску, глаза за стеклами корректирующих очков, которые он, видимо, в спешке забыл снять, стали колючими и чужими.

Дипломатичный Шо не бросился на Матвея с агрессией, нет. Он методично, медленно положил букет на край стейшена, словно это была улика в деле о мошенничестве.

— Полтора года, Ми? — его голос звучал так ровно, что у меня по спине поползли мурашки. — Ты позволила мне полюбить её, планировать наше будущее, зная, кто её настоящий отец? Ты вроде говорила, это был разовый незащищенный секс по глупости. Зачем врала?

Будь рядом Аристов, сто процентов воткнул бы свой четвертак. На тему моей лживой натуры.

Оправдаться Шон мне не дал. Просто развернулся и ушел, оставив меня задыхаться в душном пространстве. Весь вечер он не брал трубки, а утром прибыл курьер и вручил мне папку с документами на удочерение. На первой странице жирным красным маркером было перечеркнуто его имя.

Может, глупо и по-детски со стороны Миллера, но я его не виню.

Все можно было сделать иначе, планомерно и без неприятных новостей: «Матвей запретил даже думать в сторону удочерения».

Запретить запретил, а самого ветром сдуло.

Ох уж этот «лапшичник Мо» с его «горячими сезонными предложениями».

Хорошо — свалил до того, как я с Эмми поделилась «радостью». Наверное, прикинул, что дети — это про ответственность.

Сказать ребенку, что на день рождения не придет «просто друг Мо», — это одно. А сообщить, что на нее забил только что найденный отец, — совсем другой уровень боли. Куда более хреновый.

Друг Мо.

Уму непостижимо — предложить так называть себя незнакомой маленькой девочке. Он же изначально не знал…

Больной извращенец.

Ненавижу.

Чтоб он проиграл свой долбаный последний бой и ушел из большого спорта с позором!

— Мамуль, у тебя там горит!

Черт!

Уже не помню, когда в последний раз у меня омлет подгорал. За время материнства я вошла во вкус, да я, блин, почти Гордон Рамзи!

Опять все полыхает в моей жизни из-за мыслей об аппетитных удонах.

С психом отделяю прилипший к сковородке койлер и завожу новые яйца с молоком и специями.

— Мамуль, а Шон и Мо поссорились, да? — вздыхает малышка, подпирая надутыми щечками ладошки. — Теперь Шонни не придет на день рождения, потому что там будет Мо?

Чтоб тебя, Аристов. Наобещал и свалил, а мне теперь разгребать. Дочка-то в меня пошла, лапшу в твоем исполнении за здрасьте лопает.

— Эмми, мармеладка… — стараюсь как-то смягчить удар. — Матвей, он…

Лежащий вниз экраном телефон разрывается пронзительным визгом оповещения о входящем СМС.

Мимолетное спасение от неудобных детских вопросов.

Не сдержавшись, закатываю глаза после просмотра спама.

«Неизвестный номер».

— Через два с половиной часа в «Monro».

Следом:

— Я бы хотел после увидеть дочь.

А счастье было так близко. Летел бы себе, кушал бизнес-ланч в аэробусе. Есть определенный шарм в самолетной пище. Зря лишил себя этого удовольствия.

Спустя два с половиной часа, отправив Эмми с Лиамом по его галеристским делам, захожу в ресторан с тридцатиминутным опозданием и счастливо играющей улыбкой по этому поводу. На Матвея натыкаюсь сразу.

Выбранный им ресторан относится к классу люкс, окружение здесь соответствующее. Аристова в кепке с натянутым капюшоном сложно не заметить. Он сидит в самом дальнем углу за небольшим столиком, кажется таким несуразным в этой пафосности Верхнего Вест-Сайда. А самое главное — ведет себя так, будто не он тут лишний.

Я, в отличие от некоторых, давала себе полный отчет в том, куда направляюсь. Оглядываю себя в огромном зеркале у входа. Погода вполне теплая. На мне легкий тренч из черной органзы, больше для массовости, чем для функционала. Под ним — нежное струящееся платье цвета крем-брюле. И аккуратные босоножки с тонкими ремешками, в которых видны напедикюренные пальчики с черным покрытием.

На лице маска уверенности: аккуратные стрелки, легкий румянец на скулах и яркий пигмент от тинта на губах. Волосы зачесаны в гладкий низкий пучок.

Своим образом я довольна. Выгляжу как уверенная в себе взрослая женщина, у которой вся жизнь движется по планеру.

Как, однако, легко спрятать за всем этим лоском разваливающееся по кускам нутро.

Цокот каблуков разносится по залу в такт ритму сердца. Я на территории прайда, и сейчас меня оценивают, прикидывая, кто пожаловал на водопой: одна из них или добыча. Чувствую на себе по меньшей мере два женских взгляда и четыре мужских, один из которых действует гипнотически.

Продвигаюсь в конец зала, не сводя глаз с горького шоколада.

— Привет, — произношу с

— Ты опоздала на тридцать минут.

Закатив глаза, с трудом отодвигаю для себя кресло, устраиваясь напротив.

Между нами повисает короткая пауза.

Удобно развалившись, он смотрит на мои потуги с оценкой, раздражением и чем-то еще, от чего становится не по себе.

Будто я снова зашла на чужую территорию.

Или никогда ее не покидала.

Грудь и плечи жжет пристальное внимание.

Сволочь похотливая, ненавижу.

Пододвигаюсь, заказываю бокал безалкогольного вина и салат. Делаю это все под изумленный взгляд Аристова.

— Безалкогольное? — вскидывает брови.

— Мне казалось, мы здесь, чтобы обсудить твое участие в жизни дочери, а не мой рацион.

— Как скажешь, Ми-и-ра, — протягивает недовольно, отпивая свой американо. — Расскажи-ка тогда, как так получилось, что об Эмми никто ни слухом ни духом?

— Матвей, мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня и мои решения, но, так и быть, отвечу. Я планировала сообщить родным накануне свадьбы, чтоб не было того, что происходит сейчас. Мне бы очень, конечно, хотелось, чтобы ты не влезал в нашу жизнь и вообще узнал как можно позже. Такой ответ тебя устроит?

Челюсть Матвея плотно сжата, рука сдавливает чашку так крепко, кажется, еще чуть-чуть — и она разлетится.

— Понял тебя. По-хорошему не хочешь.

— Матвей, я не хочу пускать тебя ближе, чем требуется. Я здесь, обсуждаю с тобой дальнейшую жизнь. То, что мы связаны до гробовой доски, осознаю и принимаю. Давай по существу. Чего конкретно ты хочешь?

Повисает пауза, мне приносят заказ.

— Насколько я понимаю, тебе необходимо находиться в России, заниматься клубом. Мы же останемся жить здесь. Понимаю, что своим поведением я задела твое эго, но ты уверен, что хочешь такой жизни для нашей дочери? Хочешь, чтобы она, как перекати-поле, носилась между странами, разрываясь на две разные культуры? Ты подумал о том, как новость о том, что именно ты ее отец, на ней отразится? Эмс уже маленькая личность, и папа ей нужен не на каникулы, а на постоянной основе. Шон… он…

— Моя дочь не будет называть отцом левого типа. У моей дочери есть огромная семья в России, и с чего ты вдруг решила, что при этих слагаемых именно мне отведена роль отца на каникулах?

Сердце в пятки падает от смысла сказанного им.

На секунду в голове вспыхивает картинка — слишком яркая, слишком настоящая.

Пустая комната.

Кровать с разбросанными игрушками, к которым никто не возвращается.

Тишина.

Ни смеха, ни топота маленьких ног, ни бесконечного «мамуль».

Я одна.

Моргаю резко, отбрасывая эту чушь.

Нет.

Этого не будет.

Он так не поступит.

— Мо, — смягчаюсь, потому что страшно до чертиков, — ты хочешь забрать у меня дочь?

— Матвей! И нет. Но я хочу получить то, чего ты меня лишила. Поэтому в следующий раз, когда ты решишь напомнить мне тысячный раз про свое ебаное замужество, подумай хорошенько. Не выводи меня, Мирослава!

Весь следующий час сквозь стиснутые зубы пересказываю ему в кратком содержании почти четыре года из жизни мармеладки, показываю фотографии и видео на телефоне, при виде которых лицо Аристова смягчается. На нем снова видна нежность, от которой я думала и следа не осталось.

Матвей подписался на предложение Дейва. Итог: он зависнет здесь минимум на пару месяцев. Расклад так себе.

Шон будет в восторге!!!

Ближе к полудню направляемся в парк.

На мне каблук в десять сантиметров, а я едва дохожу Матвею до подбородка.

Он изменился, стал крупнее, шире в плечах. Я всегда чувствовала себя маленькой рядом с ним, но сейчас это ощущается особенно остро. Переходя проспект на догорающий зеленый, ускоряем шаг. В этот момент мне до колик хочется взять его за руку — мимолетный, тупорылый порыв, который я быстро рублю на корню.

— Ты позволишь нам с Эмс поговорить наедине, прежде чем я тебя представлю как «папу»? — раскатываю эти четыре буквы на языке, пробуя на вкус.

Получив лаконичное «ок», оставляю его чуть в стороне и направляюсь к кишащему детьми пиратскому кораблю с подвесными мостиками и горками, путь к которому ощущается мной как прогулка по рее.

Шаг, другой — и падение в пучину морскую обеспечено.

— Мамуль! — машет дочка. — Ли, смотри, там мамуля.

21

Знакомство с «папой» случилось гораздо легче, чем я представляла.

Как бы горько ни было признавать, новость о том, что новый «друг Мо», с которым она поладила с первых минут знакомства, — её настоящий папа, повергла дочку в восторг.

У малышки тут же возникли тысячи вопросов, некоторые из которых расщепляли мою душу на атомы.

Такие как:

А папа теперь с нами будет жить?

Папа не улетит, он останется на мой день рождения?

Я могу показать папе свою комнату и игрушки?

Мы будем вместе с папой плавать и смотреть мультики?

Абсолютно в каждом вопросе прозвучало пресловутое «папа». Я надеялась, что однажды Эмми сможет произнести его в адрес Шона. Дочка очень долго не подпускала его в своё плюшево-дружеское пространство. Шон буквально завоёвывал её доверие и любовь — всеми возможными подкупами и вниманием. А тут появляется Матвей — лапшичник-Аристов — и мармеладина с ходу от него без ума. Просто так.

Я смотрю на них, и внутри неприятно скребёт.

Так не бывает.

Шон месяцами подбирал к ней ключи — аккуратно, терпеливо, боясь лишний раз надавить.

А этот…

Пришёл. Улыбнулся. Подхватил на руки.

И всё... она уже его.

Несправедливо.

Но даже среди самых тяжёлых вопросов нашлись два особо убийственных.

— Мам, а почему Мо не сказал, что он мой папа? Он не обрадовался, да? Я ему не понравилась?

Присев перед дочкой на корточки, я стала заправлять выбившиеся из косичек пряди. Закусывая губу, запрещала себе плакать.

— Нет, милая, что ты! — скрипяще прошептала, заглядывая в глаза, затягивающиеся восторгом молочного шоколада. — Как ты можешь кому-то не понравиться. Мо… — осекаюсь. «Мо» теперь он для неё, для меня Матвей, он четко это обозначил. — Твой папа очень обрадовался, когда я ему про тебя рассказала. Просто до этого не было возможности рассказать ему о тебе.

Врала, конечно, беспощадно. Аж мерзко от самой себя стало.

В оправдание как нельзя кстати пришёлся второй радиоактивный вопрос:

— А как же Северный полюс и йети? Он возьмёт нас с собой в следующий раз, и мы будем есть мороженое?

Я всё время думала, что Эмми хватает нас с Лиамом. Уверена была, что и без «папы» у нас всё хорошо.

Понимаю, как ошибалась, наблюдая за крутящейся в разные стороны

Шаг, другой — взрыв детского восторга.

— Мооооооооооооо!!!

Отпуская наши с Ли ладони, несётся навстречу Аристову, который уже присел и готов её ловить.

На секунду он замирает. Совсем чуть-чуть — если не знать, можно не заметить.

Плечи напрягаются, взгляд цепляется за неё сильнее, чем нужно.

Сокращение «Мо» будто врезается в него.

Но уже в следующую секунду он усмехается, скрывая всё за привычной лёгкостью.

Нос щиплет при виде того, как Матвей её крутит, а мармеладка ведёт себя с ним так, будто знает его с рождения, а не видит второй раз в жизни.

Не зря говорят, что кровь чует кровь.

— Мо, мама сказала, ты мой папа. Это правда? — серьёзно спрашивает, подпирая бока ручками.

— Ты не рада, что ли? — передразнивает её. — Другого папу хочешь?

— Нееет! А ты мне расскажешь про Северный полюс?

Сердитый взгляд припечатывает, но при этом вызывает смех. Развожу руками — мол, выкручивайся давай сам, отец.

Мы с Ли переглядываемся.

Коротко, почти незаметно.

И в этом взгляде — одно и то же чувство.

Лишние.

Как будто нас только что аккуратно сдвинули в сторону, освобождая место для кого-то более важного.

Стремительно приближающаяся к четырём стрелка напоминает о скором начале тренировок — на сегодня у меня три класса.

Впервые в жизни Эмс отказалась идти со мной на работу, выбрав время с «Мо».

Я ни на йоту не доверяю Аристову, поэтому Лиам будет всё время рядом с ними.

На благо моего спокойствия.

Тренировки протекают в автономном режиме — я вроде как присутствую, но головой не на месте. Всё валится из рук, не могу собраться.

Выхожу из студии около восьми вечера — разбитая и вымотанная.

Одно желание — прийти домой и поваляться в ванной.

Час назад Ли сообщил о том, что они с Аристовым попрощались.

Надо отдать должное новоиспечённому отцу — на ребёнка он наседать не стал, входит в её жизнь постепенно.

Что ж… как бы ни манила перспектива водных процедур и допрос домашних о времени, проведённом без меня, заставляю себя поехать к Шону в офис. Устрою ему сюрприз. Нужно как-то мириться и привыкать к новым реалиям.

А для без пяти минут новобрачных, которые должны нежиться в любви друг друга, мы слишком много ссоримся.

Во всём нужно искать свои плюсы.

В этой ситуации их, конечно же, нет, но, высасывая из пальца, один жирный: «возможно, со временем Эмми будет оставаться с ночёвкой у Матвея, а это значит, что у нас появится время наедине».

Так себе, конечно, плюс. Так-то со временем она и у Ли будет оставаться. Сама же будет сбегать на ночёвки к любимому дяде…

Ладно, сейчас главное — его задобрить. Я приняла душ и натёрлась сливочно-ванильным баттером. По дороге купила китайскую кухню и бутылку любимого вина Шо. На мне красивый новый комплект белья, которое я планирую продемонстрировать сразу, как только за мной закроется дверь его кабинета.

От предвкушения пальчики ног поджимаются — чувствую себя гениальным конспиратором, знающим своё дело.

— Hi, Jessie (Здравствуй, Джесси), — улыбчиво машу секретарше. — Is Sean in? (Шон у себя?)

— Um… hello, Me-e-rah, (Эм… привет, Ми-и-ра) — чуть натянуто улыбается в ответ уставшая за день девушка, коверкая моё имя. — Yes, Mrs. Nelson joined him about ten minutes ago (Да, миссис Нельсон зашла к нему около десяти минут назад).

Улыбка меркнет. Пространство ресепшена делает оборот вокруг меня.

Не слушая, что ещё скажет мне Джессика, направляюсь к кабинету Миллера, эмоционально настраивая себя к чему угодно.

Стучать и не думаю — к чёрту хорошие манеры, когда за дверью мой жених наедине со своей бывшей.

Останавливаюсь у двери на секунду, разглядывая буквы на золочёной табличке, выдыхаю и опускаю ладонь на ручку.

Держу, но не нажимаю.

Внутри странное чувство — как перед прыжком.

Сейчас либо всё сгладится… либо окончательно треснет.

Выдыхаю.

Поворачиваю ручку.

22

Дверь толкаю готовясь к финалу наших полуторагодичных отношений, но реальность другая. Никакой разбросанной канцелярии или изломанных поз. Шон просто сидит в своем кресле, выжатый бесконечным днем.

Боже, я действительно соскучилась. Облегчение бьет по коленям. Такой уставший, родной. Рубашка расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны до локтей, а очки и галстук брошены на край стола, как ненужный балласт. Он сосредоточенно перебирает пальцами свои часы, глядя в пустоту. Растрепанный, помятый — типичный брокер после налета стаи стервятников.

Притихшая Ингрид сидит через два стула от него. Слегка пришибленная на вид, она гипнотизирует стакан с водой, будто ищет там спасение. Красные веки, склеенные тушью ресницы — ревела долго и со вкусом. Настоящая драма в один дубль.

Интересно, она уже знает, что ее «герой» никуда не улетел?

— Ми… — Шон вскидывает голову, и я вижу, как его «перемыкает».

Удивление. Дикая радость. И такое облегчение, будто я — единственный выживший в кораблекрушении. Подорвавшись с места, он в два шага облетает стол, оказываясь совсем рядом.

Пользуясь моментом, демонстративно тянусь ему навстречу, оплетая руками шею, жмусь к нему всем телом. Чувствую его ладонь, опускающуюся мне на затылок, пальцы в волосах.

Кожа отзывается мгновенно — знакомое тепло, родной запах.

Мой взгляд соскальзывает ему за плечо. Ингрид подглядывает без стеснения. Внимательно, цепко сканирует нас. В ее глазах больше нет ни капли слез — только холодный расчет. Она оценивает мой прикид, мою уверенность, мои права на этого мужчину.

— Ты приехала… — нежно шепчет Миллер, упираясь своим лбом в мой. Шон сейчас в таком вакууме, что, появись в кабинете хоть розовый единорог, он бы не обернулся.

— Сюрприз, — приподнимаю пакеты. Резкий запах чеснока и специй против ее приторно-дорогих духов. — Но, кажется, я не вовремя?

— Нет, — отрезает Шон, сжимая меня настолько крепко, будто, ослабь он хватку, я просто исчезну. — Вовремя. Ингрид принесла документы от Дейва на подпись, — бросает он через плечо, даже не глядя на нее. — Мы закончили.

— Всё нормально, — перебиваю мягко, вкладывая в голос максимум «хозяйской» заботы. — Сама виновата. Хотела сделать сюрприз.

Пауза. Делаю вдох и поворачиваюсь к ней, приклеив к лицу идеально выдержанную вежливость, но в глазах — неоновая вывеска с мигающим указателем: «Выход там».

— Останешься на ужин, Ингрид? — спрашиваю, а сама думаю: «Только попробуй кивнуть, сука, и я запихну тебе в глотку свинину в кисло-сладком соусе».

Она поднимается. Медленно, с вызовом поправляя юбку на бедрах. Ткань явно задралась выше, чем нужно для «делового визита».

— Неть… спасьибо. Не хочьу мешать вашему вечеру.

Благодарит Шона надтреснутым шепотом, меня — показательно игнорирует. Она

Глупая. Шон сейчас не видит ничего, кроме моих губ. Ему плевать на тебя, малолетку, и всю твою мерзкую семейку точно так же, как и мне.

Дверь закрывается с звонким клацанием замка. А следом чувствую сквозь органзу прохладу дверного полотна.

Дополнительный щелчок проворачиваемого Шоном замка звучит как стартовый пистолет.

Этот звук отрезает нас от внешнего мира, мгновенно давая понять — нам никто не помешает.

Время сходить с ума!

Шон придавливает меня бедрами и тут же набрасывается на мой рот безумным поцелуем, смывающим все обиды, скопившиеся за эти дни.

Отстранившись, забирает из моих рук пакеты и, всё так же не сводя с меня глаз, опускает их к моим ногам.

Его поцелуй — это не нежность, это голод. Жадный, выжигающий, будто он пытается вытравить из меня вкус последних двух дней. Он вжимает меня в дверь, прикусывает подбородок, продвигаясь ниже. Руки по-хозяйски впиваются в талию, сжимая ткань. Низ живота откликается тяжелым спазмом предвкушения.

— Скучал… — хрипит он куда-то в шею. — Чертовски скучал, детка.

Его губы соскальзывают ниже, выжигая дорожку к ключицам. Уверенные, знающие все мои слабые точки пальцы нетерпеливо рвут пояс тренча.

— Глупая ссора, — выдыхает он в ложбинку между грудей. — Больше не хочу так. Давай нормально… Пожалуйста.

Его нырнувшая под подол рука подхватывает бедро, заставляя меня податься навстречу. Я почти позволяю себе провалиться в этот омут, почти выдыхаю, отдаваясь знакомому ритму…

— Ты… извини за Ингрид, — подцепив зубами бретельку, стягивает её вниз. — Она из-за Аристова… тяжело переживает. Приходила поплакать.

Удар. Словно на самом пике гран-жете — во внезапно возникшую ледяную стену.

Внутри всё замирает. Глухо. Остро. Я цепенею под его руками, и этот миг «недо-реакции» не остается без внимания Шона.

Он отстраняется. Медленно, заглядывая мне в глаза, ищет ответы. Воздух в кабинете в секунду становится разреженным.

— Ты мне не веришь, Ми?

Я поднимаю дрожащую руку, касаюсь его колючей щеки, заставляя сфокусироваться на мне. Пытаюсь воскресить то желание, которое только что плавило кожу.

— Верю, — шепчу я.

Потому что обязана. Потому что, если я не буду верить, всё наше «долго и счастливо» разлетится.

Доверие — это же фундамент, да? Значит, нужно просто закинуть свой «отбойный молоток» подальше, укрепить грунт.

Нужно уметь учиться на ошибках — своих и чужих.

Шон возвращается ко мне, снова целует — резче, быстрее.

Потерявшие осторожность руки нетерпеливо цепляются за кружево, оттягивая его вниз, сжимают нежную кожу. Я закрываю глаза, запрокидываю голову, уже зная, как буду растворяться в этом знакомом жаре, но… совершаю ошибку.

В голове ослепительной вспышкой — ночная панорама города и прохлада террасы.

Другие руки. Другая, ломящая тяжесть. Другое дыхание, от которого веет опасностью, а не покоем. Матвей.

Резко открываю глаза. Сердечный ритм в голос срывается, подхватывая дыхание.

— Черт… — шепчу я, едва шевеля губами.

Вспомнив о своем предательстве.

— Шо… прости, — мягко, но настойчиво отстраняюсь.

Шон замирает и медленно, дюйм за дюймом, убирает руки.

— Что-то не так?

Делает шаг назад, оглядывая меня. В и без того душном кабинете исчезает остаточный кислород.

— Я должна тебе кое-что сказать…

По тому, как меняется его взгляд, делаю вывод: догадывается, о чем пойдет речь. Из него вымывается страсть, остается только ледяная собранность. Жесткая, профессиональная выдержка.

— Матвей? — коротко, как выстрел.

Не в силах выдержать этот взгляд, согласно киваю.

— Он остается. Сказал, что хочет… — запинаюсь на больной для Шона теме, — быть ближе к Эмми. Вроде как решил принять предложение Дейва. В общем, до боя он точно будет здесь…

Тишина. Настоящая, вакуумная.

Вот она — стабильность и безопасность, которую я ощущаю рядом с ним. Шон не взрывается, не швыряет стаканы при ссоре в стены. В отличие от Матвея, которому всё перечисленное присуще, он просто выдыхает — долго, тяжело, будто пробитый мячик. Отходит к столу и, уперев в него руки, низко опускает голову. Плечи напряжены так, что, кажется, сейчас лопнет ткань рубашки.

Я жду. Пять секунд, десять… вечность.

— Я не хочу сейчас ругаться, — говорит наконец спокойным голосом. — Правда не хочу.

Подняв свой потемневший серо-зеленый взгляд, устало качает головой.

— Мне нужно… переварить. Всё нормально, Ми. Правда.

Ложь. Ничего не нормально. Но он держится за свою «правильность», как за последний оплот.

— Давай не будем продолжать. У меня еще гора работы. А тебе… тебе лучше поехать домой к дочке.

Он подходит снова. Аккуратно. Без капли того голода, что сжигал его минутой раньше. Целует как-то слишком целомудренно, почти по-отечески, в лоб.

— Мы поговорим завтра. Хорошо?

Соглашаюсь, позволяя проводить себя к выходу и поймать такси.

На прощание обнимаемся, как ни в чем не бывало. Он еще раз сухо чмокает меня в щеку и, поблагодарив за организованный ужин, закрывает дверь.

Шон — хороший, любящий, готовый ради меня на многое.

Я же — лживая дрянь и предательница.

Дом встречает уютным полумраком. Иду на свет в гостиную: там, на огромном разложенном диване, — импровизированный кинотеатр, забитый плюшевыми зрителями.

Эмми и Лиам в десятитысячный раз пересматривают мультик про эмоции. Угадайте, кому досталась роль Брезгливости? Ха! Мармеладка авторитетно заявляет: это потому, что она самая стильная и красивая. Ну, по крайней мере, не синяя пухляшка с вечно мокрыми глазами — и на том спасибо. Лиаму, к слову, достался Страх. Попадание стопроцентное, считаю, — такой же местечковый истероид.

Скинув вещи в корзину для стирки, переодеваюсь в мягкий спортивный костюм и возвращаюсь в кинозал. Приземляюсь к ним.

Эмс в подробностях делится днем, проведенным с папой: какое мороженое ели, где кормили птиц, как прятались от Лиама в домике, играли на площадке.

И как всё было здорово.

— Мо сказал, что прийдет завтра в гости, — между делом роняет она.

Новость настолько «шикарная», что я едва не растекаюсь лужицей прямо на ковре.

Негодую.

У меня завтра единственный выходной. Я планировала провести его в тишине: испечь вишневый клафути, запечь мясо… Тошнота подступает к горлу, весь настрой сдувает одним коротким «обещал». Давлю в себе эту перемену, чтобы не расстраивать дочь.

Спустя полчаса Эмс засыпает прямо у меня на коленях, пока я лениво перебираю её непослушные пряди.

— Знаешь, Ми, я наблюдал за этим твоим бойцом… — внезапно подает голос Лиам.

— Он не мой!

— Да-да, как скажешь, — отмахивается, будто от чего-то несущественного. — Так вот, мне кажется, он действительно рад. Ну, тому, что Эмми его. Мы ведь столько раз его обсуждали, фантазировали, как всё могло сложиться… Лично мне кажется…

— Лиам, я не хочу об этом, — перебиваю дрожащим

Лиам молчит, внимательно изучая мое лицо.

В комнате тихо, лишь еле слышное сопение Эмми и тихий саундтрек на экране. Последние титры заканчиваются, экран вспыхивает заставкой.

— Ми, я очень хорошо отношусь к Шону, — мягко говорит он. — Я сам вас познакомил, Миллер стал мне близким человеком. Но ты… ты уверена, что любишь его? Уверена, что идешь верным путем?

— Ой, только не продолжай, Ли. Просила же.

Гляжу в потолок, пытаясь облечь свои чувства в слова, которые друг поймет, делаю глубокий вдох.

— Я влюблена в Шона. Он чудесный, надежный, с ним спокойно. Это как… в тандеме крутить педали на катамаране, держась за руки. Есть спелые фрукты, наслаждаться вином на закате и знать, что берег близко. Улавливаешь суть?

Лиам молчит, и я продолжаю, чувствуя, как внутри начинает искрить от больных воспоминаний.

— А с Матвеем — это бег под проливным дождем. Когда вокруг молнии пляшут, а ты босиком по лужам прыгаешь в надежде, что пронесет. Или вот тебе еще аналогия: сплав на байдарках, где впереди — водопад. Ты точно знаешь, что вот-вот разобьешься, но упорно гребешь. Надышаться не можешь, страсть такая, что воздух мерцает. Но страсть эта — как спичка. Вспыхнула и догорела. А дальше — ломка. Страшная, черная пустота без этих мерцаний.

Я опускаю руку на грудь, туда, где под ребрами частит пульс.

— Матвей занимает во мне огромный пласт. Я никогда его не забуду и буду любить… через Эмми. Не зря говорят: первая любовь — самая сильная, ей нужно переболеть. Я столько болела им, Ли… Столько выла от этой боли.

Выдыхаю придавившую к дивану накопленную усталость.

— Больше не хочу. Хватит с меня катастроф.

Лиам внимательно дослушивает и едва заметно моргает. Тема закрыта. Он больше не полезет, я вижу это по его глазам.

— Я люблю вас, мои девочки. Очень сильно, — шепчет, расплываясь в нежности, и осторожно забирает спящую Эмми с моих колен. — Вы — моя семья. Кроме вас, у меня только бабка старая и её вредная кошка. Знай: я всегда на твоей стороне. Даже если в конечном счете нам придется кого-то прикопать под соснами.

Он по-доброму усмехается, целует меня в лоб, прямо как несколькими часами ранее Миллер, и уносит мармеладку в детскую.

Оставшись одна в тишине гостиной, медленно растворяюсь. Силы покидают, их нет даже доползти до ванной, о которой мечтала весь вечер. Кое-как добираюсь до спальни, наспех обмываюсь и, натянув старую растянутую майку «Pink Floyd», ныряю под одеяло к Эмми. Вдыхаю её сладкий запах — смесь любимого шампуня и детского сна.

Это и есть мой берег. Мой покой. И завтра я сделаю всё, чтобы его не разрушила одна-единственная «молния» из прошлого.

23

— Мамуль, вставай! Скоро Мо придет!

Сокращенное имя биологического отца срабатывает лучше любого будильника. Вылетаю из сна на поверхность, как ныряльщик за глотком воздуха.

Голова кружится от резкого подъема в сидячее положение, сердце частит, в ушах — гул. Смотрю на Эмми, которая в восторге подпрыгивает в ворохе одеял.

Изображаю карикатурно недовольную мину, зарываясь лицом в подушки.

«То, что мертво, должно остаться таковым. Оставь меня здесь, мармеладка…» — прокручиваю в голове, пока дочь с упорством маленького бульдозера пытается вытащить мой «труп» из постели за ногу.

— Мамуль, зубы! Быстро! А то не успеем!

Эх, если бы твоего папашу можно было отпугнуть запахом изо рта, я бы втерла в десны пару головок чеснока для эффекта. Жаль, Аристов — придурок обыкновенный, а не вампир. Чеснок его не возьмет, а кровушки он сегодня попьет всласть.

Поддаюсь, подыгрывая маленькой силачке. В последний момент одного из рывков выскальзываю из-под одеяла, подхватываю кроху на руки и кручу, целуя в любимое пузо.

— Ничего себе! Ты когда успела так подкачаться? Признавайся, вы с Ли тайком от меня в зал ходите?

Под визг и щекотку тащу ее в ванную. Утренние ритуалы, брызги, зубная паста с блестками.

— Хочу ушки! — приставив ладошки к затылку, заявляет дочь, едва берусь за расческу.

Скручиваю ей две забавные дульки. Себе сооружаю «воронье гнездо» — небрежный пучок с выбившимися прядями. Наряжаться? Быть элегантной? Черта с два. У меня выходной. Я хочу свои безразмерные треники, которые болтаются на бедрах и не сковывают движений.

Эмми солидарна с моим «бомж-стайлом», влезает в мягкий спортивный костюм.

Кроме нас дома никого нет: ночью в одной из галерей Лиама случился потоп, и он улетел спасать искусство. Перспектива остаться с Матвеем один на один не греет ни разу.

Но что уж сделать?!

Только собираюсь уточнить, во сколько мы ждем «дорогого гостя», как звонок в дверь бьет по ушам.

— Это он! — Эмми подпрыгивает, как заведенная. — Пошли скорее!

Смотрю на часы.

Блин. Еще и десяти нет. Я даже колумбийское топливо в себя залить не успела, не то что резиновые сапоги натянуть, чтобы по лужам в «грозу» прыгать.

Дочь несется вниз, спотыкаясь через ступеньку. Я же намеренно замедляюсь, буквально вплывая в холл с призрачной надеждой: вдруг Аристов решит, что дома никого нет, и свалит вдаль?

Это он умеет, я помню.

— Мо-о-о-о! — пространство разрезает ультразвуковой визг. — Идем скорее! Я тебе всё покажу!

Эмми с порога зазывает «гостя дорогого» на экскурсию, нетерпеливо вытягивая руки. На Аристова я не смотрю — это выше моих сил и остатков достоинства.

— Доброе утро, разбойница, — его голос густой, обволакивающий.

Мне в это утро добра отсыпать не собирается.

— Здравствуй, — бросаю через плечо, пропуская Матвея внутрь. — Эмс, что нужно сделать первым делом, когда с улицы пришли?

— Эм-м-м… Руки?

— Умница. Проводи гостя в ванную.

Опускаю её на пол, проходясь взглядом по его «экипировке». Облегающая белая майка, выгодно подчеркивающая тон кожи и каждый чертов мускул, сверху — расстегнутая фланелевая рубашка в клетку. Темно-синие джинсы. Взгляд на мгновение застревает на подбородке, покрытом густой темной щетиной. Выше него смотреть нельзя. Денжер.

— Мы еще не завтракали. Составишь компанию? Чай, кофе… Хочешь что-нибудь?

Чувствую его пристальный взгляд кожей — по спине бегут непрошеные мурашки.

«В глаза не смотреть», — напоминаю себе об установке.

Ответа не жду, разворачиваюсь на пятках в сторону кухни, оставляя гостя на главную хозяйку дома.

— Хочу, — прилетает хриплое мне между лопаток, возникает ощущение: речь сейчас идет совсем не о завтраке.

— Я буду делать кофе! — важно сообщает бегущая с мытыми руками Эмми. — Мо будет черный, а тебе с пенкой?

— Да, пожалуйста. Что хочешь на завтрак, мармеладка?

— Вафли, фруктовый салат и сок!

— А папу… — на этом обозначении я едва не давлюсь собственным вдохом, но лицо держу. — Папу чем кормить будем?

Поворачиваю голову, ожидая заказа.

— Можно мне омлет? — тихо спрашивает он с дурацкой улыбочкой.

Удар в грудь приходится.

Скотина.

Он помнит. Помнит те мои кулинарные катастрофы, когда даже обычное яйцо у меня умудрялось сгореть до состояния активированного угля.

И я тоже помню. Помню, как давился, но продолжал жевать с невозмутимым видом, врал, что вкусно.

— Окей. Вафли так вафли, — бросаю, делая вид, что не заметила подтекста.

Эмс старательно «кофеварит», пока я на автомате завожу тесто, нож привычно стучит по доске, превращая фрукты в яркую крошку.

— Ого, вот это да. Юный бариста? — Матвей подхватывает игру, расплываясь в улыбке. — Спасибо, разбойница.

Быстро выпекаю две порции вафель, не вникая в происходящее позади, украшаю йогуртом и ставлю на стол. Сама не сажусь — суечусь, подготавливая продукты для обеда. Украдкой наблюдаю, как Эмми строит отцу рожицы, уплетая завтрак за обе щеки. Скольжу взглядом по его профилю и ловлю себя на жуткой мысли: будто и не было этих лет.

Будто мы всегда так… в одном ритме.

Интересно, как бы мой Мо отреагировал тогда на новость о полосках на тесте? Обрадовался бы или окаменел?

Жаль, я никогда этого не узнаю.

— Всё хорошо? — Голос раздается над самым ухом.

Вздрагиваю от неожиданности.

Застывшая в позе журавля, с воткнутым острием ножа в разделочную доску, стою и медленно вращаю его вокруг оси, забыв о времени.

— Ты зависла минут на десять, — Матвей стоит слишком близко, прошивая своим теплом мой хлопковый костюм насквозь. — Мы доели, я посуду принес… Ты стала лучше готовить. Было неожиданно вкусно, — он точно издевается! — Спасибо.

Передавая из рук в руки грязные тарелки, соприкасаемся пальцами. Всего секунда, но меня прошибает настоящим высоковольтным разрядом. Кожа горит. Я едва не роняю дорогой фарфор, судорожно перехватывая края.

— Никогда больше так не подкрадывайся, я задумалась, вот и застыла, ты напугал меня, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иди уже, не мешайся. Если что-то понадобится, я здесь.

— Извини, ты просто сказала, что вы не завтракали. Но сама не съела ни кусочка, — продолжает дышать мне в затылок, не двигаясь с места, чувствую его взгляд на своей открытой шее.

— Позже поем. Не хочется.

— На меня смотреть тоже не хочется?

Вопрос повисает в воздухе. У меня есть на него заготовленный ответ.

«Да, не хочется, отвали!»

— Мо, идем! Я еще не показала тебе замок из лего! — подбегает мое спасение, дергая его за край рубашки.

Надеюсь, мой выдох облегчения не прозвучал как шум турбины самолета. Плевать.

За готовкой время летит незаметно, но к появлению на пороге Лиама с тяжелыми пакетами из супермаркета я на пределе. Взмыленная, взвинченная присутствием Аристова в моем доме, я буквально кидаюсь к другу за порцией жалости и сострадания.

Лиам — мой спасательный буйок в океане спутанных чувств к моему прошлому и моему будущему. К двум мужчинам.

Видя мое состояние, он по-свойски притягивает меня за плечи, прижимая к себе, и нежно целует в лобик.

Для нас это привычный код, жест чистой, платонической любви.

Но для Матвея, который возникает в дверном проеме в ту же секунду, это выглядит очевидно иначе.

Успеваю заметить, как он дергается, делая резкий шаг назад, будто на полном ходу влетел в невидимое стекло. Лицо каменеет, глаза темнеют до черноты, превращаясь в два бездонных колодца.

Ревнует? Возможно.

В его мире другой самец только что пометил территорию. Его территорию. Его самку.

Отдергиваю себя.

Его бывшую самку.

Матвей как-то признался: когда рядом со мной «трутся левые типы», он чувствует себя питекантропом. Суть была проста — инстинкт требует бросить вызов, отбить свое, утащить в пещеру и трахать до тех пор, пока не пропитаюсь его запахом настолько, что другие будут шарахаться на милю.

Сейчас от него фонит именно этой первобытной дурью. Воздух в кухне становится настолько тяжелым, что воткни я в него нож — он зависнет в пространстве, как в разделочной доске.

— Привет, Матвей, — Ли улыбается, легко протягивая ладонь. — Выпьешь чего-нибудь?

— Угу, — мычит пещерное животное. — От выпивки откажусь. За рулем.

— Я купил бутылку безалкогольного для Ми, думаю, она поделится. Наливаю?

Лицо Аристова вытягивается, брови взлетают вверх, как тогда в ресторане. Я кожей чувствую, как в его голове взрывается ряд вопросов. Впрочем, несмотря на вибрирующее от невысказанного в воздухе «какого хрена?!», вслух он их не задает.

За столом мы общаемся перекрестно. Я — с Эмми и Лиамом, Матвей делает ровно то же самое, демонстративно вычеркнув меня из списка собеседников. Часы отсчитывают половину шестого, наш поздний обед плавно перетекает в ужин.

Уставшая от взрослых бесед Эмми рисует, время от времени вклиниваясь в разговор.

Удивительно, но Аристов находит общий язык с Ли: они обсуждают какого-то авангардиста из Москвы, которого Матвей обещает подтянуть к выставкам, если Ли доберется до столицы.

В целом — почти комфортно, если не считать того, что время от времени Матвей смотрит на моего друга чуть плотоядно, будто прикидывает, как удобнее перегрызть ему глотку.

С Эмми они всерьез обсуждают график встреч — чуть ли не каждый день.

Лиам дотошно выспрашивает про условия, которые создал Нельсон, и советует Аристову раскручивать этого сноба по полной.

Матвей же заверяет, что и так приуспел в данном вопросе. Арендованная для него квартира находится в центре, в паре кварталов от клуба. Подготовка к бою в самом разгаре. По меркам ММА времени — пшик, всего месяц, если вычесть неделю на прессу, сгонку веса и всю эту бойцовскую мишуру.

Разъезжает Аристов теперь на прокатном Додже Челленджере.

Когда он с азартом рассказывал о машине, в моем восприятии на секунду возник не Матвей Андреевич, гроза октагона, а тот самый мальчишка, в которого я когда-то влюбилась.

Сердце делает опасно предательский кувырок.

— Мо, ты останешься у нас? — Голос Эмми обрывает мои мысли. — Мамуль, можно?

В столовой повисает тишина. Кажется, сейчас любое неосторожное слово спровоцирует детонацию.

Черт.

Фигово, что ни один из мужчин

— Мармеладка, думаю, это будет не совсем… — начинаю и тут же торможу. Нижняя губа Эмми дрожит, на любимом личике сгущаются тучи. — Ли-и-и? — паникую, ища поддержки.

— Я, в общем-то, не против, — пожимает плечами предатель, окидывает меня взглядом: «Я тебя предупреждал, не впутывай меня», — и этим окончательно отдает бразды правления Аристову. — Комнат в доме море. Если вдруг Матвей захочет…

Бросаю на Ли укоризненный взгляд, но поздно. Эмми совсем запуталась, её глазки мечутся между нами, а губа начинает дрожать всё сильнее. Одно слово — и случится грандиозный потоп.

— Так, отставить, — Матвей перехватывает инициативу. — Я обязательно как-нибудь останусь, но в другой раз. А сегодня… — он приступает к тому, что умеет лучше всего: виртуозно развешивает лапшу. Еще немного — и у Эмми уши отвалятся. — Сегодня мы вместе посмотрим фильм или почитаем сказку. Я буду рядом, пока ты не уснешь. А завтра, как закончу тренировку, сразу приеду. Помнишь? Всё мое свободное время — твое. Обещаю.

«Хорошая соба», — ядовито подмечаю вперемешку с тоской.

Эмс верит.

Каждому его слову.

Обещатор хренов. Забыл только упомянуть, что Эмми — далеко не единственная женщина, которой принадлежит его «свободное от тренировок время». Но сейчас, глядя в его «честные-пречестные» глаза, молчу.

Вечер обещает быть долгим. Уютным, семейным и насквозь фальшивы.

24

После обеда Лиам снова срывается в галерею. Там, по его словам, уже высадился десант матерых ребят с термопушками — будут сушить помещение.

Ли убит горем: часть «бесценных работ» безнадежно пострадала, и его стенания слышны, кажется, даже на соседней улице.

Полная энтузиазма Эмми, примерив на себя роль агента по недвижимости, водит Матвея на экскурсию по гостевым спальням.

— Выбирай любую, Мо, их целых три!

Я пользуюсь моментом.

Мне срочно нужно выдохнуть и опомниться. Нужно услышать родной голос своего скорого «в болезни и здравии».

Достаю телефон, чтобы уточнить наши планы на вечер.

Шон обещал, что «всё хорошо», что мы обязательно поговорим… Но внутри скребет нехорошее предчувствие. Складывается впечатление, что он меня избегает. Сообщения висят непрочитанными, «доброго утра» не было.

Один пропущенный. Четыре долгих, гулких гудка. И наконец — щелчок соединения.

— Привет, Шо. Какие у нас планы? — стараюсь, чтобы голос звучал бодро. — Мне уже пора собираться?

Кокетничаю в надежде, что он выберет нейтральную территорию. Только бы не решил приехать сюда.

— Привет, детка. Боюсь, сегодня не выйдет, — голос Шона звучит вымученно, на заднем плане шум. — Не вырвусь из офиса раньше полуночи. Обвал, Ми. Офис стоит на ушах.

— О нет… Какой ужас, — я не утрирую. Это катастрофа. Значит, я не избавлюсь от Аристова даже на несколько часов. Ну что за непруха? — Мне так жаль.

— И мне. Я чертовски соскучился, — вздыхает он, и я почти чувствую его усталость через экран. — Ты мне нужна. Давай придумаем что-то на следующие выходные? Отложим все рауты, дела… Только мы. Что скажешь?

— Скажу, что я только «за», — поддерживаю всё ту же кокетливость, выводя кончиком носка витиеватые узоры на кухонной плитке. — Тоже очень соскучилась.

Тему Аристова мы оба обходим по широкой дуге. Шон не спрашивает, я не начинаю первой. Между нами сейчас и так всё слишком тонко — одно неловкое слово, и порвется.

— Жди, скоро приедет небольшой сюрприз. В качестве извинения за вечер, — добавляет он. — Я люблю тебя. Мне пора, Ми…

— И я… — гудки обрывают фразу. — Тебя люблю, — признаюсь уже пустоте.

Загружаю посудомойку. Тишина дома кажется слишком громкой. Достаю бутылку, доливаю в бокал остатки безалкогольного вина и делаю глоток.

Сюрприз от Шона — это, конечно, мило. Но чувство брошенности и откупа, пока он спасает свои гребаные акции, только крепнет.

Я здесь одна, а Аристов — в соседней комнате, играет против меня, еще и Эмс на его стороне подмахивает.

Не знаю зачем, но на второй этаж я крадусь как мышка.

Сердце колотится где-то в горле. Хочу подсмотреть. Увидеть их наедине, без моих колючих замечаний и защитных барьеров.

Странно, но спокойствие Эмми действует на меня гипнотически. Память подсовывает картинки из прошлого: в любой, даже самой патовой ситуации Матвей всегда становился щитом. Я знаю это на собственной шкуре. И сейчас, как ни парадоксально, мне спокойнее, чем когда дочь остается с Лиамом, который вообще-то рядом с ней с этапа первого триместра.

Интуиция просто шепчет: здесь она в безопасности.

— …И тебе не больно? — доносится тонкий голосок из детской.

— Больно, конечно, — отвечает ей непривычно мягко звучащий баритон Матвея, без грамма стали.

— Мама говорит, драться плохо. Ты что, плохой?

— Мама права, разбойница. Бить тех, кто слабее, — плохо. Но то, чем занимаюсь я, — спорт. Мои соперники готовы не хуже меня. Это как… сложная игра. Понимаешь?

Он замолкает, набрасывая плед на импровизированный домик из подушек.

— А насчет того, плохой ли я… — пауза затягивается, становясь почти осязаемой. — Сложный вопрос, малыш. На него нет простого ответа. Нельзя быть хорошим для всех, но я очень хочу быть хорошим для одной веселой разбойницы.

Я стою в тени коридора, воровато впитывая каждую их эмоцию, разделенную на двоих.

Эмми, вдохновленная его словами, внезапно кидается обниматься — так резко, что они оба валятся на ковер. Матвей смеется.

Искренне, тепло…

Боже, как же тепло.

Прикрываю глаза ладонью, сдавливая переносицу, и только сейчас чувствую, что щеки мокрые.

— Мо, — вдруг отстраняется Эмми. — Если ты мой папа, а мама — это мама… почему она женится с Шоном?

Вспыхиваю. Зажимаю рот ладонью, боясь выдать себя даже вдохом.

Ну давай, Аристов. You are welcome.

— Хаха… вот именно что «женится», — смеется над неправильно оформленной мыслью дочки. — Понимаешь… — уловив замешательство не понимающей его веселья Эмс, произносит с запинкой. — Просто мама любит Шона.

— А тебя нет, что ли?

На лице Аристова такая гамма чувств, что я не могу сдержать горького смешка — благо, он тонет в ладонях. Наша дочь — мастер неудобных вопросов.

Разглядывая проносящуюся гамму чувств на лице Аристова, я чувствую, как из груди прорывается горький смешок и гаснет в плотно прижатых ладонях.

— А ты? — добивает она его контрольным в голову. — Ты любишь мою маму?

Дзынь-дзынь!

Черт подери. На самом интересном месте…

Мой телефон, который я забыла поставить на беззвучный, взрывается трелью. Лиам. Задерживается.

Моя слежка официально провалена. Стараюсь стереть с лица слезы и напускаю на себя вид: «проходила мимо, просто заглянула».

— Можно к вам? — голос чуть сиплый, но я держу марку.

— Мамуля! —

— Потрясающе, — бурчу, выдавливая максимально неискреннюю улыбку. — И чем займемся, банда?

— Мультики! Идем!

Я честно пытаюсь держать дистанцию. Включаю режим «холодной стервы»: не смотрю в его сторону, не реагирую на шутки, не позволяю себе вдыхать его запах.

Но Эмми… она как маленький гениальный дирижер, неумолимо сводит нас в одну кантату.

— Мам, смотри! Мо говорит, что умеет вставать на мостик, а сам не умеет!

— Умею, разбойница.

— Не умеешь! Мам, скажи ему!

Я не хочу быть «между». Не хочу быть частью этого «мы». Но в какой-то момент оборона дает трещину, и я ловлю себя на том, что уже отвечаю. Не ей. Ему.

Первая горсть попкорна прилетает мне прямо в лоб. Замираю, не веря в такую наглость.

— Ты охренел, Аристов?

— Это не я, — он вскидывает руки, и в глазах пляшут те самые чумазые чертята из прошлого. — И не выражайся при ребенке!

— А кто? Дух святой? — на замечание, ведомая весельем, показываю язык.

— Она начала! — сдает хохочущую Эмми.

— Он всё врет! — вопит мармеладинка, запуская в него новой порцией вздутой кукурузы.

Я тоже не отстаю: хватаю горсть из миски и со всей дури швыряю в ответ.

В комнате становится шумно. Смех, визги, хаос и анархия — моя стихия.

Завтра придет клининг и всё уберет. Вот Алехо' обрадуется устроенному нами погрому. Бедная женщина ни разу не видела в этой квартире такого треша.

Увидев новую жмень в мускулистой лапе, срываюсь с места и бегу в коридор прятаться. Сама не понимаю зачем. Убегаю от него? Или провоцирую, чтобы догнал.

Матвей всегда догонял. Всегда был быстрее, сильнее, неизбежнее.

Тяжелые шаги за спиной, рывок — и его рука намертво смыкается на моей талии. Взлет. Воздух вылетает из легких, когда он рывком поднимает меня над полом.

— Пусти! — смеюсь, вырываясь, только вот тело уже предало, плавится в его руках.

— Ага, сейчас же, — хрипит где-то над ухом.

Мы громко и искренне хохочем, Матвей кружит меня на руках.

Как же давно я так не смеялась — очень много лет.

И снова чувство, будто не было этой пропасти, не было предательства и Шона.

Словно мы всё еще те двое, которым плевать на весь мир, пока мы вместе.

Словно между нами никогда не стоял вопрос: «Ты любишь мою маму?»

Веселье стихает, как только Аристов останавливается, обрывая беззаботный момент. Смех застревает в диафрагме, нарушая ритмы сердца.

Мои руки, всё еще лежащие на широких плечах, немеют, пальцы судорожно сжимают ткань белой футболки. Между нами пекло, дышать невозможно, вместо кислорода — едкий дым.

Я вижу каждую его ресничку, чувствую жар кожи, слышу бешеное биение его сердца — в унисон с моим.

Матвей не то что отпускать не собирается — наоборот, крепче сжимает мою талию, притягивая болезненно близко.

Мои губы прокалывает осязаемость его потемневшего взгляда. После такого взгляда в прошлой жизни всегда следовал взрыв.

Я должна оттолкнуть. Должна вспомнить про Шона, про кольцо, тяготящее левую руку, про здравый смысл. Но вместо этого замираю, боясь пошевелиться. Засмотревшись на его подбородок и губы, подаюсь вперед. Всего на миллиметр, но и этого Матвею достаточно, чтобы ответить взаимностью.

Его лицо невыносимо медленно склоняется к моему. Губы соприкасаются — не поцелуй, а мучительная, изнуряющая попытка вспомнить друг друга. Мы лишь едва касаемся, тремся пересохшей кожей о кожу, замирая в этой бесконечной ласке, пропитанной глухой тоской.

В этом движении столько недосказанного, столько боли, что вдох кажется невозможным. Я схожу с ума от горьковатого запаха цедры и едва ощутимого покалывания щетины на его лице; закрываю глаза, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается, оставляя меня одну на краю этого безумия, которому я вот-вот сдамся.

Дзынь! Дзынь!

Звонок в дверь бьет по нервам хлыстом.

Очень кстати спасая от ошибки.

Едва не споткнувшись, отлетаю в сторону.

Матвей шумно выдыхает, сжимаются кисти в кулаки — аж суставы хрустят. Магия притяжения, рассыпавшись в пыль, оставила после себя только горечь и стыд.

— Это… наверное, курьер, — пробормотав, бросаюсь вниз по лестнице. Нельзя было смотреть в его глаза.

На пороге действительно курьер. В руках — огромная коробка из любимой кондитерской Эмми, тяжелый букет и лаконичный красный пакет с золотым тиснением.

Шон и раньше баловал нас, но такая тяжелая артиллерия — это не просто извинения за пропущенный вечер. Красиво? Безумно.

Но я не дура.

Мужчины выбрасывают такие козыри в двух случаях: либо замаливают грехи библейского масштаба, либо помечают территорию, учуяв конкурента.

Этот футляр — не подарок, а золотой загон, который Шон выстраивает между мной и Аристовым. Его способ напомнить, кто здесь альфа, в пещере которого самая большая туша мамонта. Демонстрация превосходства над самкой, которую пора вернуть к очагу.

Достали меня брачные игрища, разворачивающиеся в моей жизни. Куда ни посмотри — везде они.

— Что там, мамуль?

Вздрогнув, едва не выпускаю коробочку из рук. Матвей стоит в паре метров, удерживая Эмми на бедре. Его тяжелый взгляд пригвождает меня к столешнице. Он переводит его с меня на ювелирку, будто прикидывает мой «ценник» в глазах Шона.

И, судя по тому, как каменеют скулы, масштаб взятки он оценил.

— Так, ничего… — быстро захлопываю футляр. — Смотри, мармеладка, что Шон передал.

Демонстрирую гору пирожных, пытаясь переключить всеобщее внимание.

— Ура-а-а! Можно сейчас? Хочу с малиной! Мо, ты будешь? Я угощаю!

Матвей сдержанно отказывается.

Его голос звучит сухо, почти отстраненно. Мне катастрофически не хватает воздуха в этой кухне.

Рядом с ним дышать нечем.

Шон сделал мне чудесный подарок, но я не могу ему радоваться. Тот подслушанный разговор окончательно меня запутал…

Весь остаток дня проходит в бреду. Мне кажется, моя новая, правильная жизнь — лишь сценическая декорация, хреновая постановка. Будто мы с Матвеем и не расставались. Будто мы — нормальная, любящая семья, и предаю я именно его, а не Миллера, о котором из раза в раз напоминает только холодное кольцо, возвращающее в реальность.

Мне нельзя находиться рядом с Аристовым.

Это опасно. Это деструктивно. Сам факт того, что я позволяю себе об этом думать, — уже чреват.

Беда не просто на пороге — она уже зашла в дом и чувствует себя как хозяйка.

25

За несколько дней у этих двоих появилась куча своих тем, понятных только им. Я всё чаще ощущаю своё присутствие — чисто номинальным.

Сегодня утром Эмми призналась в том, как сильно ждала, когда папа вернётся

И я вдруг вспомнила тот день полгода назад. На развивающих кружках детям дали задание нарисовать семью.

На листе А4 были я, Ли и Эмс посередине. Когда воспитательница мягко спросила, как зовут её папу, Эмми, не задумываясь, ответила: «У меня его нет».

Обычный пятилетний мальчишка, стоящий рядом, выдал ту самую детскую жестокость, которая уничтожает нежную психику: «Так не бывает. У всех есть папа. Значит, твой тебя бросил».

Да, дети жестоки.

Весь вечер мармеладка просидела в углу, глядя в одну точку. В её глазах была такая взрослая, неподъёмная грусть, что у меня внутри всё завыло. Сдуру ляпнув первое, что пришло в мою бедовую голову, я клеила куски из дебильной пиксаровской сказки и своих обрывочных воспоминаний о Матвее.

Я сочинила ей легенду о большом и добром великане, который сейчас в опасной экспедиции в ледяных горах сражается с монстрами, чтобы защитить мир, поэтому-то и не может позвонить…

Он самый сильный, самый смелый и обязательно придёт, когда выполнит свою миссию.

Мармеладка перестала грустить. С того дня в её душе поселился этот призрачный монстр-герой.

Каждый вечер перед сном она всматривалась в окно, видимо, выстраивая в голове его образ.

А я с чувством выполненного долга забила…

Когда рассказала об этом Матвею, он не смеялся. Он криво и как-то болезненно усмехнулся, глядя мимо меня. Думаю, в тот момент он впервые осознал, какой кредит доверия ему выдало это маленькое существо.

Эмми не просто приняла его — она узнала в нём того самого «доброго великана» из маминой сказки.

И теперь она вцепилась в него мёртвой хваткой, потому что для неё он — доказательство того, что её всё-таки «не бросили».

Моя легенда стала настоящей.

— Тут игрушки, вот здесь полотенца, — перечисляю по списку, стараясь больше не смотреть в глаза. — После шампуня обязательно этот бальзам, иначе волосы превратятся в мочалку. Фен в верхнем ящике. Вообще, Эмс сама всё знает. Если что забудешь — она подскажет.

Я веду себя как строгий инструктор, но внутри всё дрожит. Матвей сидит на корточках у края ванны, запуская ладонь в воду. Его увитые венами смуглые руки в белой пене вызывающе контрастируют.

— Мам, смотри! У Мо борода в пене! — заходится смехом дочь, пришлёпывая ладошкой по воде.

Она сегодня в своём любимом розовом бикини — маленькая модница не признаёт банных процедур без «костюма».

В ванной стоит густой пар, пахнет детским «Бюбхеном» и его терпким мускусным запахом с примесью цедры.

И снова белые нити прошлого шьют ровными стежками настоящее.

— Ах так? Ну держись, разбойница! — Матвей хлопает по воде, запуская волну брызг в Эмми, а заодно и в меня.

— Эй! — вскрикнув, стираю попавшую в глаза мыльную воду.

Пощипывание в глазах оказывается не самой большой проблемой: моя тонкая майка намокла, став совершенно прозрачной. Ткань облепила грудь, привлекая внимание Матвея. За секунду из его глаз вымываются любые признаки веселья. Остаётся только тёмный, первобытный инстинкт пещерного мужчины.

Брызги, пена, визг Эмми — всё уходит на задний план. Есть только тяжёлое дыхание и его взгляд, буквально ощупывающий мои плечи, ключицы, губы… грудь.

Я замираю, задыхаясь в забытом ощущении приступа асфиксии.

Мы примагничены друг к другу этой влажной тишиной, в которой я снова думаю о пещере и его желании напитать меня собой…

— Мам, полотенце! Глазки щиплет! — голос Эмми выбивает из морока, как пощёчина.

Я резко отворачиваюсь, чувствуя, как полыхают щёки. Мой бедный колибри бьётся в рёбра крылышками.

Шагнув к тумбочке за полотенцем, натыкаюсь взглядом на экран его телефона.

«sosqychilas ti skoro?»

Имя отправителя — Ингрид.

Кто еще мог так дебильно написат.

Бам. Холодный душ прямо в душу.

Вся та химия, вся та близость, что плавила нас секунду назад, рассыпается ледяными осколками. Пока я здесь с ума схожу от его присутствия, прикидывая, как бы всё могло быть, будь мы семьёй, его, скучая, ждёт «запасной аэродром».

Та самая «подстилка», которая несколько недель греет его постель.

Сгребаю полотенце до белеющих костяшек.

Эмми после ванны — выжатый лимон. Трёт глаза, сладко зевая.

Сказка и сон — единственный выход. Но маленькая жадина идёт ва-банк: она не желает отпускать ни меня, ни Матвея.

— Мармеладка, твоя кровать не рассчитана на троих. Мы просто не поместимся, — пытаюсь я воззвать к детской логике.

— Тогда пойдём в комнату Мо! Там кровать огромная! Или к тебе!

Забыв о своём зароке не смотреть на Аристова, вскидываю глаза. Брови взлетают так высоко, что кожа на лбу натягивается.

— Можем в любой, не паникуй раньше времени, Мира, — смеётся, запрокинув голову. — Я не останусь, даже если очень попросишь.

«Кто бы сомневался, мудила! Тебя же Ингрид ждёт, копытом бьёт», — ехидничает внутренний голос.

Несмотря на всё моё сопротивление, Эмми своего добивается.

Мы втроём в одной постели. Забавный факт: пока Матвей рядом, она зовёт его «Мо», но стоит ему выйти за порог — он чудесным образом превращается в «папу». Нужно будет как-нибудь выяснить, что это за метаморфоза.

Дочь отключается странице на седьмой «Маугли».

Пока читала, чувствовала, как горит кожа под сухой майкой — Аристов не сводил с меня глаз, буквально прожигая ткань.

Откладываю книжку, принимаясь гипнотизировать потолок. Демонстративно зеваю, надеясь, что он поскорее уберётся.

— Проводишь? — доносится интимный шёпот в полумраке.

— Да! — чуть ли не подпрыгиваю от радости. — Конечно, идём.

Но выставить Аристова оказывается тем ещё квестом. Выясняется, что его кроссовки бесследно исчезли в недрах нашей двухэтажной квартиры. Мы крадёмся по тёмным коридорам, стараясь не разбудить Эмми.

Иду в двух шагах от бьющего в затылок дыхания. У самого порога резко оборачиваюсь сообщить, что его обуви здесь нет, и… влетаю прямо в него.

Шаг, поворот — вместо того чтобы отстраниться, Матвей опирается на стену по обе стороны от моей головы, запирая в ловушку.

— Искать обувь в темноте — плохая идея, — шепчет, обжигая дыханием мочку уха. — Поговорим?

— О чём?

— Я хочу сообщить своим о внучке. И твоим тоже. Ты знаешь мои тёрки со стариком. Мне нужно объяснить, какого чёрта я рискую перед «главным боем карьеры», — смешно пародирует дедушку, будь ситуация иной, я бы точно рассмеялась, — меняя всю команду. Врать ему я не буду, а неудобные вопросы он уже задаёт. Я советуюсь с тобой: новость сообщишь ты или я?

Сглатываю горький ком.

— Ты же прекрасно знаешь: дедушка выбрал тебя. Он перестал со мной разговаривать ещё три года назад. Думаешь, что-то изменилось? — выдавливаю усмешку, выдающую мою боль. — Сообщай, если хочешь. Вряд ли кого-то удивит очередной фортель «импульсивной Миры».

Обида

— Мир, — впервые за всё это время он произносит моё имя так… ласково. По-настоящему. — Я тут ни при чём. Ваши разногласия с Константинычем — только ваши. Так что не делай из меня крайнего. Если хочешь совет — проанализируй всё то дерьмо, которое ты ему наговорила.

— Но…

— Мир…

— Дам ещё один. Можешь воспользоваться, можешь забить. Иногда нужно наступить на гордость и сделать первый шаг. Возможно, твой собеседник только этого и ждёт, чтобы продолжить шагать навстречу.

— Ты сейчас точно о моём дедушке говоришь? — смотрю на него, пытаясь разглядеть правду в темноте.

— Ты весь день ведёшь себя странно, путаешь меня, — приблизив лицо, вжимает меня в стену своим теплом. — Скажи, чего ты хочешь, Мира? Скажи — и я сделаю. Жилы наизнанку выверну, но исполню. Хочешь десять таких букетов и побрякушек? Двадцать? — значит, зацепило, значит, тяжёлый заряд попал куда надо. — Только скажи…

Дурочка ведомая.

Но… как же хочется поддаться. Просто упасть в эти руки, забыв про весь мир. Спаси и сохрани меня, грешницу…

— Матвей, — я накрываю его губы своими дрожащими пальцами, прерывая этот поток обещаний. Из глаз брызжут слёзы. Я всегда была той ещё плаксой, но при нём старалась быть сильной, не показывать, равной ему хотела казаться. — Остановись. Тебя Ингрид ждёт. Ей дари цветы и цацки. А я… у меня Шон. Он любит меня, — почти задыхаюсь. — Я не могу причинить ему такую боль.

Матвей перехватывает мою руку, сжимая запястье так крепко, что я чувствую каждый удар его пульса. Его глаза в полумраке вспыхивают болью.

— Твою мать, Бу… А мне-то что делать? — хрипит, прижимаясь лбом к моему. Мне сейчас тоже больно, не меньше, чем ему.

Рука перемещается с запястья на затылок, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе.

— Посмотри на меня. Скажи, что не чувствуешь того же.

Я хочу сказать. Правда хочу. Но вместо этого просто всхлипываю, вжимаясь затылком в его раскрытую ладонь. И это становится отправной точкой.

Матвей сминает мои губы в самом жадном поцелуе, от которого темнеет в глазах.

Горький вкус моего поражения с мятным привкусом отчаяния.

Я отвечаю, выплёскивая всю ту ярость и тоску, копившиеся с той ночи, когда он высадил меня у ворот дома. Или даже раньше — с момента первой лжи в институте Склифосовского у сто седьмой палаты.

Одежда мешает, она кажется лишней. Словно прочитав мои мысли, Аристов рвёт вверх мою домашнюю майку. Повинуюсь, помогая избавиться от преград, сама тяну рубашку в клетку с его плеч, скидывая её на пол, царапаю ногтями каменный пресс, подцепляя края футболки.

С секунду разглядываем друг друга, и наконец — долгожданное касание: ноющей грудью к его раскалённой коже. Я первая тянусь, выпрашивая его ласку. Хриплое мычание тонет в моих волосах, прежде чем Матвей подхватывает меня под бёдра, заставляя обхватить его талию ногами. Трусь о его ширинку ноющей промежностью — трусь, изнывая от желания немедленной разрядки.

Сжав до боли ягодицы, Матвей утаскивает меня вглубь квартиры, не прекращая шептать обещания: «Сейчас всё будет хорошо».

Впечатав меня в край стола, задевает бокал с недопитым вином. Жалобно звякнув, вслед за ним на пол летят ваза, цветы, красный пакет — всё опадает к его ногам.

Всё это не имеет значения. Сейчас есть только его губы на моей шее, зубы, задевающие кожу, и искры под веками. Я чувствую его везде — жёсткого, горячего, своего.

Бесстыжие руки разгуливают под резинкой пижамных штанов, мгновенно нащупывая все самые чувствительные точки.

Готова срываться вместе с ним снова и снова в этот омут. Едва огрубевшие пальцы парадоксально нежно начинают движения.

— Ещё… пожалуйста… — развожу шире ноги, запрокидывая голову.

Щелчок замка.

Звуки, врывающиеся в кухонное безумие, приводят в чувство.

Мы замираем в нелепой, слишком откровенной позе перед Лиамом.

Он пару секунд разглядывает нас — взмыленных, полураздетых, на фоне погрома.

— Оу… — выдавив короткий свист, без грамма осуждения кивает. В его глазах сплошное понимание. — Не подглядываю. Продолжайте.

Когда он разворачивается и уходит на второй этаж, прикрываюсь руками.

Но для меня это — знак. Будто вселенная дала мне пощёчину, чтобы я пришла в себя.

Я резко отстраняюсь, спрыгиваю со столешницы, бросаясь в сторону одежды. Матвей тяжело дышит, его глаза всё ещё чёрные от возбуждения, он тянется, игнорируя мои протесты.

— Нет. Всё.

— Мира…

— Ты как-то сказал — всему своё время, — голос дрожит, но я вкладываю в него всю оставшуюся волю. — Наше время вышло, Матвей. Прости, но я больше не в ответе за твои чувства. Уходи, пожалуйста.

Опустевший, холодный взгляд замирает на мне. Он долго смотрит на меня, потом — на тускло блестящее в полумраке кухни кольцо.

Ни слова не говоря, Матвей разворачивается к выходу, в коридоре подцепляет рубашку и майку, которые я совсем недавно так старательно с него сдирала.

Вспоминаю о спрятанных кроссовках и отправляюсь вслед за ним, но не успеваю сделать больше трёх шагов…

Входная дверь громко хлопает, погружая дом в оглушительную тишину.

Ощущая на губах соль его поцелуя, приседаю в эпицентре разгромленной кухни на мелко дрожащих икрах.

Грустно окидываю взглядом превращённые в бесформенное месиво раздавленные пирожные, перемешавшиеся с лепестками роз и осколками битого стекла. Вода из перевёрнутой вазы медленно течёт с края стола, собираясь в лужу на плитке.

Кривоватые белые стежки продолжают шиться.

Моя идеальная, выстроенная по линеечке жизнь только что была изнасилована прошлым.

— Ми? — негромкий голос Лиама сверху заставляет вздрогнуть. — Ты в порядке?

Сил что-либо ответить нет. Просто смотрю на свои руки: пальцы, испачканные в креме, горящие от его кожи ладоши, на издевательски давящий вокруг безымянного пальца обод.

Поднимаю взгляд, цепляясь за духовой шкаф. Там, сквозь копчёное стекло, просматриваются белые кроссовки Матвея.

Грустно посмеиваюсь с тяжестью в груди.

Облегчения нет.

Есть только холод, затекающий в лёгкие вместо кислорода.

26

Кажется, Матвей Андреевич наконец-то услышал меня.

Та ночь изменила всё.

Неловкость исчезла, сменившись ледяной дистанцией: мы почти не разговариваем и старательно не смотрим друг другу в глаза.

Три недели пролетели в рабочем аду. Подготовка к отчётным концертам, аттестация и перевод моих девочек на следующую ступень — в класс профессионального мастерства. Это время всегда выжимает досуха — и физически, и морально.

После определённого этапа от меня зависит не так много, однако на мои плечи ложится другое бремя — отбиваться от родителей, для каждого из которых их ребёнок — непризнанный гений, и именно их дочь обязана пройти в «большой балет».

Большинство родителей

Ко мне их приводят совсем малютками — ровесницами Эмс или чуть старше. В таком возрасте сложно дать характеристику и предугадать, что будет после наступления пубертатного порога.

Часто случается «синдром Ирины Вязевой».

Вот ты — взрослая девушка, поставившая всё на балет. Ты горишь делом, всей душой мечтаешь о сцене, но собственное тело предаёт, становясь профнепригодным.

По возможности я стараюсь отсекать таких девочек на взлёте, как только улавливаю первые звоночки. Привожу в пример Иру.

С особо упёртыми родителями говорю жёстко.

Для тех, кто моих слов не понимает, как и для «Варвар», у меня подготовлены прайс-листы клиник пластической хирургии с выделенными маркером ценами на липосакцию бёдер, живота и коррекцию груди.

Обычно после совета начинать откладывать деньги на «светлое болезненное будущее» их детей уже сейчас на меня пишут жалобы, но мне плевать.

Пусть лучше ненавидят меня, чем ломают детей.

Итог всё равно один: в лучшем случае — массовка в кордебалете, в худшем — уход со сцены в никуда, без должного образования и шанса на нормальную жизнь.

Балет — это не профессия. Это диагноз, который не лечится даже после выхода на «пенсию», что уж говорить о нереализованных амбициях?

А компенсировать внутренний погром удаётся далеко не всем.

Я скорее исключение.

За прошедшее время Шон немного усмирил свою ревность и вечное желание метить территорию. Может, смирился с присутствием Аристова, а может, дело в том, что Лиам стал нашим буфером, и теперь наши с Матвеем отношения сошли на нет — мы вообще практически не пересекаемся.

Он сидит с дочкой, пока я в студии, и наоборот. В те дни, когда у него плотный график — сумасшедшие тренировки и спарринги, — у нас с Эмми девчачьи делишки.

А может, Шон спокоен, потому что у Матвея с Ингрид «всё серьёзно». Информация из первых уст — Нельсон ведь врать не станет, верно?

Ха-ха.

Как бы там ни было, Миллер выдохнул.

У Лиама на носу важная выставка в Париже. Мы долго спорили, и, когда я всё же решилась отпустить с ним малышку, в чат вошёл недовольный папаша, с мнением которого, чёрт возьми, теперь тоже приходится считаться.

Аргументы в стиле: «у меня завал», «у тебя финальная неделя подготовки», «в Париже живёт Микки-Маус и есть розовый замок» — в итоге перевесили.

Последняя неделя перед боем у Аристова — это всегда режим зомби: дикий дефицит калорий, изматывающая сгонка веса и натянутые нервы.

В таком состоянии ему не до аниматорства, и к тому же без Лиама нам с Матвеем пришлось бы контактировать в лоб, что гарантированно закончилось бы катастрофой по всем фронтам.

Присутствие Ли на выставке — чистая формальность, так что почти всё время они с Эмми планируют тонуть в сахарной вате и штурмовать замок Спящей Красавицы.

Малышка буквально горит идеей увидеть сказку Уолта Диснея наяву.

Я смотрю, как Лиам аккуратно пакует её крошечный чемодан, и внутри всё сжимается. Кажется, с их отъездом из этой квартиры уедет сама жизнь.

Останемся только мы с Шоном, который, к слову, сияет от предвкушения и обещает «утопить меня в любви и романтике».

Перед нами открылась чудесная возможность — пять дней в пустом общем пространстве. Только мы. Без свидетелей и теней бывших.

Шон выглядит как человек, выигравший крупный приз. А я… я пытаюсь убедить себя, что именно этого и хотела. Пытаюсь не думать о том, что тишина в большой квартире может оказаться слишком оглушительной.

Ещё из хорошего: я всё же решилась. Рассказала своим об Эмми и пригласила всех на свадьбу. Прилететь должны полным составом, даже дедушка.

Я воспользовалась советом Матвея — наступила на горло собственной гордости и сделала этот тяжёлый первый шаг. Попросила прощения у дедушки за всё сразу, а после мы провисели в Скайпе несколько часов, наверстывая годы молчания.

— Ну ты даёшь, Мирочек, — ворчал дед, и в его голосе слышалась знакомая смесь любви и раздражения. — Дать бы тебе по шее за такие выкрутасы. Скрыла правнучку, ни разу не привезла… Если бы не Матвей, так и помер бы, не оттанцевав на твоей свадьбе и не подержав на руках правнучку.

Он задвинул целую речь о том, как мечтал передать свой клуб внукам и что теперь Аристов ему «действительно внук» — ну конечно же, — раз подарил правнучку.

Дедуля не удержался и вставил шпильку про то, что я «дурака валяю и изобретаю велосипед». Мол, есть у Эмми отец — зачем искать нового?

Правда, на своей правоте он сильно не настаивал, очевидно побоялся раскачать нашу едва склеенную лодку примирения.

Сдержанно кивнул, когда я отрезала:

— Замуж выхожу не для того, чтобы искать Эмми папу, а потому что хочу быть счастливой и любимой. Сама. Как женщина, а не только как мать.

Глубоко вдыхаю аромат специй, смешанных со сливками. Нужно проверить готовность пирога.

Открыв духовку, выпускаю пар, обволакивающий всю кухню уютом.

Вечер перед вылетом в Париж обещает быть напряжённым. В воздухе висит слишком много недосказанного, а чемоданы напоминают о том, что уже завтра тишина в этом доме станет невыносимой.

Я готовлю ужин на шесть персон, упрямо настраиваясь на волну позитива и дружелюбия.

Попрощаться с Эмс придёт Матвей. Шон, разумеется, не смог остаться в стороне и изъявил желание присутствовать — «хозяйский контроль» прежде всего. А чтобы «русский медведь» не скучал в нашей компании, будет и Ингрид.

По разумению Миллера, это идеальный ход: мои опасения вот-вот сбудутся, и нам действительно предстоит дружить семьями.

На случай неловких пауз у нас заготовлена уйма безопасных тем.

Впереди бой Матвея. Я даже в мыслях не произношу «если» — в нашей семье, той, что в России, в его победе никто не сомневается.

Он должен выиграть, должен выйти из клетки абсолютным чемпионом, и для моих близких это событие почти сакральное.

Дедушка извёл всех: то сжимая кулаки так, будто сам собирается выйти в октагон, то хватаясь за сердце.

Через четыре дня после боя — очередной слёт бомонда. Билеты в ложу на «Лебединое» лежат в ящике стола, глядя на меня с немым упрёком.

С превеликим удовольствием пропустила бы этот выход, ведь на следующий день у Эмми день рождения. Но кого из «прайда» это волнует?

«Озеро» я знаю наизусть — каждую ноту, каждое па, — и воспоминания о том времени у меня, мягко говоря, не радужные.

К сожалению, Шон непреклонен: ему нужна идеальная пара. Возможность напомнить всем, что будущая миссис Миллер в прошлом

Примерно так он и заявил, когда уговаривал меня на этот поход.

Ну и, конечно, главная кость, которую нам всем предстоит обгладывать за ужином, — предстоящая свадьба.

Тема, которую можно мусолить бесконечно: от оттенка кружева на платье до меню банкета.

Мои ученицы будут танцевать, Ли организует «нереальные» фотозоны, Эмми уже бредит примерками платьев и масштабной дегустацией тортов.

Это лето выдалось самым жарким в моей жизни. От количества событий кружится голова.

Всё будет хорошо, Мирка. Ты справишься с этим вечером и этим аншлагом, — шепчу я самой себе, помешивая рис.

— Мамуль, можно мне мороженое? — обхватив мои ноги, прижимается всем телом Эмс. — Пожалуйста…

Не хочется огорчать хитрую мармеладину перед долгой разлукой. Соглашаюсь на это маленькое преступление в пользу сладостей.

В остальном всё идёт по плану.

Ризотто доходит на плите, стол сияет идеальной сервировкой. Стоящие в прихожей чемоданы и отрепетированные темы для разговоров — все острые углы заботливо спилены.

Я научилась быть непоколебимой. Научилась носить маску «счастливой невесты» так виртуозно, что даже Ли не замечает, насколько я истощена изнутри.

27

В собственном доме я все еще хозяйка. Скоро всё изменится: переезд, другой адрес, другой статус. Там Шон перестанет быть гостем, ему не нужно будет ждать назначенного часа, чтобы приехать к ужину. Он будет там всегда.

Думаю об этом отрешенно, прикладывая к груди два платья на выбор. В сущности, они одинаковые — разница лишь в цвете и длине подола.

— Бери розовое, это на все сто твой цвет, — поднимаю глаза на замершего в дверях Лиама. — Ну как? Готова? — сощурившись, изучает мою мимику.

— Вполне, — вру нам обоим, натягивая дежурную улыбку.

— Ты похудела? — Ли хмурится. Он и так вечно ворчит, что от меня скоро одна тень останется. — Ми, на тебе лица нет.

— Предсвадебный мандраж, — отмахиваюсь я, четыре потерянных килограмма скрыть сложно. Ребра проступили отчетливее, ключицы стали слишком острыми. Но я делаю вид, будто так и задумано. — К тому же, я панически боюсь не влезть в платье от Веры. Ты же знаешь эти правила...

— Да-да, не платье подгоняют под невесту, а невесту под платье, — театрально закатывает глаза Лиам, вызывая у меня короткий, сухой смешок. — Шо звонил, они будут минут через десять. Эмми не в духе, сказала, что засядет за мультики и рисование. Могу чем-то помочь, пока ты наводишь марафет?

— Достань вино и заправь салат, пожалуйста. Мне как раз хватит десяти минут.

В последнее время я стала пугающе послушной. Делаю, что велят, стараюсь всем угодить, работая на чужое счастье. Вот и сейчас — смотрю на свое отражение в розовом шелке, задаваясь вопросом: а чего хочу я сама?

Нужен ли мне избитый шик? Весь этот шумный балаган с трехъярусным тортом и известным на весь мир шлейфом от кутюр?

Наверное, это и есть тот самый «синдром невесты», когда всё кажется не тем и не так.

Почему-то вдруг до боли захотелось тихой церемонии. Платья без кричащего имени на бирке, сшитого специально для меня, учитывающего каждый изгиб и каждый мой изъян. А вместо пафосного кондитерского шедевра — простой пирог по рецепту бабушки Нины, который дед испек бы своими руками. Да, определенно, это всё нервы. Весь этот водоворот, в центре которого — разлука с моей малышкой.

— Идем кушать? — заглядываю в детскую. — Там «Мо» пришел.

Заманиваю главным козырем, но Эмми даже не оборачивается.

— Дорисую и приду.

— Тебя подождать?

— Нет.

Внутри всё поджимается. Это первый раз, когда она не несется к отцу быстрее ветра.

— Малышка, что не так?

— Всё хорошо, мамуль.

Это её «мамуль» — мое единственное успокоительное.

Ну что ж.

Вдох… выдох…

Время быть послушной куклой, угодливой хозяйкой и неотразимой невестой.

— Всем привет! Рада, что вы доехали.

Натягиваю на лицо свою лучшую парадную маску — ту, с которой выходила на поклоны после выступлений, с кровящими стопами и перебитыми пальцами.

Ингрид подставляет щеку, и я послушно целую пустоту рядом с её кожей. В нос бьет приторно-сладкий шлейф её парфюма — провоцирующий будущую мигрень. Матвея удостаиваю лишь мимолетным кивком.

Я не смотрю ему в глаза, придерживаюсь работающей тактики, но кожей чувствую, как его взгляд сканирует мой розовый шелк.

Несколько шагов — и Шон тут же притягивает меня к себе. Пальцы впиваются в бок слишком сильно, требуя признания его прав. Нежный прежде поцелуй перерастает в затяжной акт обладания. Эта сцена пахнет не искренностью, а имущественным ярмом.

Он впечатывает меня в себя, по-видимому, транслируя Аристову: «Смотри. Моё. Выкуси».

Меня обдает волной душного раздражения. Настолько резко, насколько позволяет приличие, отстраняюсь, разрывая этот фальшивый контакт, награждаю Шона взглядом, который должен его отрезвить.

— Эмс скоро спустится, просила не мешать, — пожимаю плечами, стараясь переключить внимание на гору пакетов из магазинов игрушек.

До дня рождения еще полторы недели, а подарки уже посыпались, как из рога изобилия.

Смешно и тошно одновременно наблюдать, как два взрослых лба азартно соревнуются за лояльность четырехлетней девочки.

— Ми-и-ира, дорогая, тьи сегодня просто ослепительна, — Ингрид устраивается за столом, расправляя юбку с грацией шальной львицы. Не как успела дать, до моего прибытия?! — Надеюсь, тьи помошешь нам разговорьить Матвея? Сама знаишь, наедине он гораздо... общительнее.

Она делает крошечную паузу перед последним словом, и в этой тишине отчетливо слышится скрип кровати в квартире Аристова.

Вот же сучка.

— Ингри! — окликает ее Матвей сухим щелчком кнута.

Он осаживает её одним взглядом, но пуля уже выпущена и попала точно в цель.

Внутри всё клокочет, поднимаясь к горлу горячей волной. Хочется просто впечататься лбом в этот стол, который я так старательно накрывала, а еще лучше — намотать её жидкий хвост на кулак и впечатать фейсом о тейбл. Кажется, только звон фарфоровых осколков смог бы заглушить этот дребезжащий, фальшивый смех. Однако «послушная девочка» внутри меня всё еще держит спину, изображая радушие.

Так и знала, что каждый здесь будет метить свою территорию, хорошо, есть заготовленная тема про MSG.

Ингрид тут же подхватывает повод, восторженно щебеча о вечеринке, которую она — «какая молодец» — уже успела организовать. Она многозначительно намекает на их с Матвеем «интимный досуг», делая из него большой секрет. Хотя секретом, на самом деле, является не сама близость — в ней-то как раз никто не сомневается, — а лишь место, где они собираются уединиться.

— Если хочьешь, я потом по секрету тебье расскажу, — подмигивает мне так приторно, что зубы сводит. — Может, вы с Шоном присоединитесь

— Спасибо, но нет, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос не превратился в скрежет пуантов по паркету. Видимо, промахиваюсь, о чем говорит прямой взгляд Ли и вздернутые брови Нельсон. — Извини, я совершенно разнервничалась, Эмми улетает с Ли в Париж, и для нас обеих это первая такая долгая разлука. Она и так места себе не находит: храбрится, обещает быть взрослой, но я-то знаю — под утро она всё равно по привычке будет искать меня рукой на подушке. А после свадьбы... — я делаю паузу, намеренно глядя в этот момент на Аристова. — В общем, она только вернется, и я хочу провести с дочерью каждую оставшуюся минуту. Так что пока — никаких ночевок вне дома.

Зачем-то в этот момент я снова смотрю прямо на Аристова. Проверяю, дошло ли?

Малолетняя интриганка продолжает свою игру, а я окончательно уверяюсь, что вкусы у Матвея с годами не меняются.

Опять те же эмоциональные горки.

Опять та же дешевая кислятина в высоком флюте.

Опять слюнявые фантазии очередной девицы, уверенной в своей исключительности. Всё идет по кругу, и от этого дежавю во рту становится горько.

Взгляд падает на её ярко-красное платье. В голове, точно заезженная пластинка, всплывает давний разговор Матвея с Кимом, подслушанный мной, кажется, целую жизнь назад. Мо тогда делился с братом своим восприятием красного на женщинах: для него это был маркер отчаяния. Женский капслок, кричащий на всю улицу: "Трахни меня!"

Мне всегда хотелось быть в глазах Аристова чем-то бесценным, штучным экземпляром, а не очередной дешёвкой, выбравшей самый очевидный цвет для привлечения внимания.

Именно поэтому в моем гардеробе до сих пор нет ни одного ярко-красного лоскута.

Глядя на победный вид мисс Нельсон, я едва сдерживаю истерический смешок. Ингрид загадочно прихлебывает игристое, ставя жирную точку в моих размышлениях. До чего же это должно быть унизительно — начинать свои первые после меня отношения с таким сомнительным "великолепием".

Я знаю, что гордыня — смертный грех. Сравнивать себя с кем-то, возвышаясь на фоне чужой посредственности, мелко.

Но как иначе?

Где я — где она?

Глаза Матвея находят мои.

Я вижу, как его губы кривятся в едва заметной, издевательской усмешке. Он не просто смотрит — он читает мои мысли, как открытую книгу.

Его взгляд медленно, почти детально, оглаживает изгибы красного платья Ингрид и снова возвращается ко мне. Может, это игры моего разума, но в глубине его зрачков я вижу то самое брезгливое узнавание "маркера".

Он знает, что я помню его слова? Знает, что я сейчас мысленно уничтожаю его пассию, препарируя её пустоту под этим алым шёлком? Этот безмолвный контакт кажется интимнее любого поцелуя: Матвей будто признаёт, что я — единственная, кто способен прочитать его истинные мысли.

— Добрый вечер, — тонкий голосок за моей спиной заставляет всех за столом замереть.

Эмми стоит в дверях, и в её взгляде больше нет ни замков, ни предвкушения чуда. Она выглядит пугающе серьезной. Словно внутри её розового мира что-то оборвалось, оставив после себя тихую, серую пустоту.

— Привет, Эмс! — Шон тут же подрывается с места, сияя гостеприимством. — Садись скорее, мама приготовила столько вкусностей.

Он услужливо отодвигает для неё стул, но дочке нет дела до еды.

— Я не хочу есть, — а после короткой, тяжелой паузы добавляет механическое: — Спасибо.

— А пирожные? Я привез всё, что ты любишь.

Она лишь слабо пожимает плечами, усаживаясь на край стула. Я перевожу взгляд на Лиама, потом вынужденно на Матвея — оба молчат, впиваясь глазами в каждое её движение.

Повисшее в воздухе напряжение может запросто полопать все лампочки в люстре.

Шон, не замечая или игнорируя холод, водружает перед ней огромную коробку. Эмми медленно достает один-единственный эклер и кладет его перед собой.

— Ой, а мы тьебе столько всего принесли! — вскакивая вслед за Шоном, Ингрид.

Её ужасное произношение режет слух, как пенопласт по стеклу. Она начинает стаскивать к столу гору пакетов, превращая ужин в какой-то аттракцион.

Хах…

Как бы сказала Майя, чудесная прима, с которой я успела подружиться за время работы в России: «Третий акт Марлезонского балета».

Тысячу чертей! Кажется, до финала я просто не доживу.

— Думаю, за столом будет неудобно всё это разбирать, — смотрю на нетронутое ризотто и понимаю, что еда в горло больше не лезет. — Давайте переместимся в гостиную. Эмми, хочешь распаковать подарки?

Эмс всё так же молча кивает, и я немного выдыхаю: кажется, она оттаяла.

Все устраиваются на пушистом ковре перед экраном с пылающим цифровым камином. Идеальная картинка для открытки, если не знать, что скрывается за этим фальшивым уютом. Лиам занимает угол П-образного дивана, Шон с бокалом вина приземляется справа от него. В противоположный угол забивается Матвей, к которому тут же приклеивается Ингрид, не выпускающая из рук свое просекко. Мы распределяемся по комнате, как фигуры на доске, стараясь сохранять дистанцию.

Эмми садится чуть впереди, поочередно перебирая яркие коробки и пакетики.

Предпочитаю наблюдать за этой «идиллией» издалека. Суечусь у стола, наводя видимость порядка, а на деле — просто выигрываю время, чтобы не входить в этот душный круг, где каждый вдох дается с трудом.

Ингрид выбрала для неё сиреневый рюкзак с принцессами и куклу в пышном платье того же цвета.

— Надеюсь, ты льюбишь Барби и фиолетовый? Я в детстве льюбила, — воркует она, пытаясь заглянуть Эмми в глаза.

Мои брови непроизвольно ползут вверх от «тактичности» дочери. Я её такому не учила.

Честное слово.

— Не люблю кукол. И этот цвет тоже, — отрезает мармеладина, толком не рассмотрев подарки, пихает их обратно в пакет.

Хочу сделать замечание, но Лиам меня опережает, громко и очень вовремя прочищая горло.

— Спасибо, Грита!

Я улыбаюсь.

Мысль о том, что исковерканное имя бесячей сучки звучит как песья кличка, приводит в восторг. И, судя по тому, как неоднозначно усмехается Аристов, глядя на нашу общую дочь, он со мной солидарен. «Грита» выдавливает ответную улыбку, однако градус её настроения стремительно падает.

Шон вручает маленькой вредине огромного медведя из её любимого отдела и набор для творчества «от скуки в самолете».

— Спасибо, Шон. Я назову его Тед.

Забавный и очень колючий факт: с тех пор как в нашей жизни возник биологический отец, все медведи от Шона получают одно и то же имя, меняется только порядковый номер. Эмми маркирует их как отработанный материал.

Вступивший в эту негласную гонку Матвей протягивает ей свой пакет, в котором дорожная подушка и массивные наушники с надкушенным яблоком на упаковке.

— Мне очень нравится, Мо... — впервые за вечер расцветает

— Разбойница, — с озорной хрипотцой снова привлекает её внимание. — Смотри, что у меня еще есть.

Из-за спины он достает смартфон — настолько розовый, что у меня рябит в глазах. Последняя модель, флагман.

Ни у кого из присутствующих такого больше нет.

Аристов заходит с козырей, и по лицу Миллера я вижу — крыть нечем.

— Господи, Матвей, это перебор!

Бесит его самоуправство: притащил дорогущий гаджет, не обсудив предварительно, как итог нагнув всех.

Раздражает техничность, с которой он утер нос Шону. Бедолага Миллер и без того сегодня не в фаворе — впервые на моей памяти Эмс даже не взглянула на принесенные им эклеры.

Но больше всего выводит то, с какой беззаботностью он продолжает прижимать к себе тупорылую блондинку.

— Спасибо, папуль!

Короткая фраза — и мой маленький сапер подрывает здоровенную мину, которую мы все так старательно обходили. Эмми с разбегу залетает на колени к Матвею, окончательно расставляя приоритеты. Ошарашенный Лиам вскидывает брови до мимических заломов, а Шон погружается в ледяное оцепенение.

Разгром.

Будем честны: на месте дочери я бы тоже больше общалась с крутым телефоном, а не плюшевому конвейеру «Тедов».

С трудом подавив улыбку, разглядываю замешательство «Гриты», которой приходится потесниться. Под напором детской искренности блондинке не осталось ничего, кроме как отползти в сторону. Вид у неё просто бесценный.

Что ж, истина проста: в жизни Аристова всегда будет женщина, способная подвинуть любую сучку одним движением.

Несмотря ни на что, момент до слез трогательный: это её первое «папуля» вместо привычного, отстраненного «Мо». Теперь они наперебой секретничают о чем-то своем; не переставая улыбаться, Матвей склоняется и что-то шепчет ей на ухо.

В эту секунду реальность для них общая, и нас всех из нее просто стерли.

— Я, пожалуй, поеду, — вздрагиваю, пошатнувшись на месте. Не заметила, как Шон подкрался сзади.

— Ты чего? Мы же еще десерт не ели. Шо, ты расстроился? Брось…

Притягиваю его за шею, стараясь утешить, как могу. Но Миллер уже выставил внутренние барьеры.

— Правда, Ми, я сыт. — И имеется в виду не пища. — У меня гора работы, нужно разгрести всё до наших мини-каникул, не хочу, чтобы нас хоть что-то отвлекало друг от друга.

Последнее он говорит нарочно громко — для всех.

Наши губы встречаются в невесомом касании.

Нехотя соглашаюсь, отступая на шаг, озадаченно смотрю на четыре пары глаз, внимательно наблюдающих за нами.

Сухо попрощавшись, Шон уезжает, забирая с собой нечто важное. Я пока не могу понять, что конкретно, но с его уходом в гостиной будто аура меняется.

28

— Найдъеться минутка? — раздается приторно неприятный голос Нельсон. — Твоя дочка повела Матвея в комнату, хочет что-то ему показать. Мы после этого поедъем к нему домой.

Не знаю, специально она посвещает меня в их планы, испытывая тем самым на прочность, или по тупости своей блондинистой ляпает, в любом случае успеха добивается — внутри все стынет. Особенно от того, что, спрашивая об этом, она опирается на тот самый стол, где Матвей совсем недавно меня ласкал. Пока она «скучала и ждала».

— Конечно. Но если ты о ночевке после боя, я по-прежнему пас, — произношу, больше не глядя на нее.

— Ми… Могу я тебья так называть? — она хлопает ресницами, пытаясь изобразить дружелюбие. — Тебья так все зовут. У тебья очень красивое имя, но оно для менья слишком сложное в произношении.

Кожа на руках чешется от желания пресечь это сближение. Хочется рявкнуть, что так меня зовут только близкие, к которым она не относится и не будет относиться никогда.

Но я молчу, примерив маску «послушной девочки».

Птичья натура внутри меня, просыпаясь, берет верх: страус отчаянно ищет ближайшую песочницу, в которую можно занырнуть, прячась от этого абсурда.

— Окей, — соглашаюсь, делая скидку ее хреновому русскому. — Так что ты хотела?

— Нье знаю, знаешь льи ты, но Шон, он стал моим первым.

Дергаюсь.

— Не уверена, что должна это знать, — парирую.

— Простьи, ецли лишнее говорю, в общьем. Я долго злилась, что после крупной ссоры он совсем исчез, а потом вдруг появилась ты, и он сказал, что мьеждю нами всье акончино, — старательно ломает язык дама с собачьим именем. — После этого мне совсем не хотьелось отношений, пока я не встретила Матвея. Он… — она делает паузу со вздохом. — Он мнье очен нравиться, и, кажется, я влюбляюсь. Ми, я бы хотела тебя попросить не портить больше мою жизн и не лезть в мои отношения.

Шокирована ли я данной просьбой или даже претензией?!

Да, черт возьми!

У меня и в мыслях не было портить ей жизнь. Она вообще меня мал волнует. Бесит до колик она и ее семья, но я бы лучше обошла их стороной, чем хоть как-то соприкасалась с этим снобьем.

— Ингрид, — заставляю себя посмотреть на нее, — Матвей меня не интересует, он отец моей дочери, это да. Но, если ты забыла, у нас с Шоном свадьба очень скоро. И ты меня, конечно, извини, но к вашему расставанию я не имела ни какого отношения. Я знать о тебе не знала до первой нашей с тобой встречи, к которой Шон уже сделал мне предложение.

— Это хорошо, — довольно кивает она. — Просто даже семейные люди расходятся, а вы еще не женились. И стоит тебье хоть как-то появиться, Матвей ведет себья не по свойски. Я пробовала говорьить и с ним, но он сердится начал.

— Если тебе нужно подтверждение — ты его получила. Я не собираюсь лезть к вам.

— Тагда спасибо, Ми. Папа с Матвеем уже подписали контракт, — зачемпто продолжает сыпать бесполезной информацией. — Папе нравиться Матвей, не хотелось бы портить их… бизнес.

Вот тут подвисаю, потому что я-то была уверена, что их сделка — это разовый бой, после которого Аристов покинет Штаты.

— Прости, я не понимаю… какой контракт?

— Ой, я точно нье знаю подробностей, — у Ингрид случается очередной приступ «языкового критицизма». Хочется подойти и постучать по её голове, как по старому телевизору, чтобы картинка прояснилась. — В общьем, расторжение их договора будет… как это сказиать? Дорого и плохо. Очень дорого.

Больше ничего выудить не удается — в столовую входит Матвей.

В одной руке он держит Эмми, в другой — плотную скрутку бумаг.

Я опираюсь бедрами на край стола, в упор разглядывая Аристова. Ингрид еще что-то говорит, стоя совсем рядом, но я её не слышу.

К тому, как спокойно она лежит на поверхности, где совсем недавно…

Сжимаю зубы до скрипа.

Интересно, она чувствует хоть что-то? Какое-то эхо? Или для неё это просто мебель, кусок дерева и пара гаек?

В голове слишком громко стучит пульс: сколько недель назад на этом самом месте Матвей сдирал с меня одежду, а я плавилась под его ладонями? Если бы не Лиам, мы бы дошли до конца прямо здесь. Страсть тогда была такой концентрированной, что её можно было пить, взахлеб.

Матвей отвечает мне тем же — тяжелым, сканирующим взглядом, от которого под кожей начинают бегать искры. Поздно вспоминаю, почему все это время старательна избегала прямого зрительного контакта с ним. По тому, как темнеют его зрачки, понимаю — он помнит. Он думает о том же самом.

— Чито это? — Ингрид тянется к бумагам в его руках, пытаясь разбить тишину. — Это рисунки? Можно посмотреть?

Матвей едва заметно качает головой, опуская дочь на пол. Сверток подчеркнуто резко сует в задний карман джинсов, подальше от её любопытных пальцев.

— Поехали? — бросает команду «Грите», не глядя на неё. — У ребят ранний вылет, Мирославе пора укладывать малышку.

«Мирослава».

Снова полное имя. Стена льда в километр высотой. В ту ночь, когда он ушел от меня босиком, не было столько холода — я снова была его Мирой.

Когда он называл меня прежним «Бу», дыхание перехватывало. А потом я его остановила… пресекла нашу очередную ошибку.

И, кажется, тот раз действительно был последним.

Теперь окончательно — Мирослава.

Когда за ними закрылась дверь, я почувствовала себя обескровленной. Но вида не подала: до последнего «хорошая и послушная» девочка.

Искупала дочь, подготовила ко сну. Эмми заснула подозрительно быстро, не дослушав короткую сказку про «Русалочку».

Не знаю, как долго сижу на краю её кровати, не в силах отстраниться. Нужно проверить документы и еще раз переговорить с Ли. Но вместо этого безостановочно вдыхаю любимый запах, в котором сегодня отчетливо проступили горьковатые нотки цитруса, смаргиваю подступившую влагу и осторожно целую спящую макушку. Перед глазами стоит сцена в гостиной, в ушах — её звонкое, на всю комнату: «папуля».

— Ну и устроила ты сегодня диверсию, мармеладка… — шепчу я, припоминая бледное лицо Шона.

Прижимаюсь губами к её лобику и замираю. Сердце делает кульбит, падая в желудок. Кожа слишком горячая. Обжигающая.

Эмми горит.

Я ошиблась, настоящая диверсия случается глубокой ночью — цифры на градуснике ползут к отметке тридцать девять и пять.

Выжигающая лихорадка.

Приложив не мало усилий на уговоры, отправляю переживательного Ли в командировку. В эту секунду я не вспоминаю ни про собственную работу, ни про отчетные выступления, от которых зависят зачисления и переводы моих девочек. Ни тем более о сорванных «мини-каникулах» и обещаниях, данных Шону.

Когда врачи сообщили мне о беременности, я дала себе слово ставить растущую внутри меня жизнь превыше всего. И сейчас, спустя годы, этот обет — единственное, что имеет вес.

Там, за порогом детской, весь остальной мир перестал существовать.

Всё потеряло значимость в ту секунду, когда я почувствовала жар…

29

Дергаюсь, присев на постели, когда с тихим щелчком дверь палаты открывается.

С появления Эмс на свет нас всегда было только трое.

Во всей случившейся суматохе я забыла сообщить о случившемся Матвею и теперь не без удивления наблюдаю за приближением широкоплечей фигуры в белом халате.

От осуждения в его взгляде неуютно. Закусив щеки изнутри, я наблюдаю за тихим гневом Аристова.

Эмми недавно заснула, температура начала падать всего час назад. Но медленно, очень медленно.

— Какого черта? Я узнаю от своей девушки, которой сообщил твой жених, узнавший от твоего друга, что моя мать и его дочь в больнице? — он шепчет, но делает это так, что сквозь землю провалиться охота.

Я вообще никому ничего не сообщила. В транс впала и вышла только сейчас, кажется.

Неуютная скованность переходит в агрессию. Он-то спал этой ночью или чем там занимался со своей малолеткой?!

Это я со вчерашнего вечера места себе не находила.

— И тебе доброго утречка. Не шуми, она только что заснула, — хриплю, сдвигая к переносице брови. — Температура падает, ты можешь возвращаться к своей «девушке».

Шиплю не без яда во фразах.

Правда, Аристов быстро сдувает всю мою спесь, больно хватая за запястье и, рывком дернув вверх, выталкивает в больничный коридор, а затем и на пожарную лестницу, подальше от косых взглядов дежурных сестер.

Холод пожарной лестницы пробирается сквозь тонкую одежду, но внутри у меня полыхают пожары. Я понимаю, что он прав: отец должен был узнать первым, но его недружелюбный, обвиняющий тон гасит во мне любое желание извиниться. Вместо этого в горле горьким комом стоит имя Нельсон.

— Как благородно с твоей стороны, Матвей. Оторвался от своей куклы ради визита в больницу? — ядовито бросаю я, пытаясь высвободить руку. — Небось сильно расстроилась, что прервался ваш «интимный досуг»?

Меня трясет. Я почти физически чувствую на нем запах её приторных духов. Сама мысль о том, что он приехал к нам с дочкой прямиком из её постели, невыносима.

Завожусь, истерикой на грани обморока от бессонной ночи и ревности, которую отчаянно пытаюсь отрицать.

— Перестань, — глухо роняет он.

Не обращая внимания на мои протесты, Матвей делает шаг и обхватывает меня за плечи, притягивая к себе.

Всхлипываю, уткнувшись носом в его грудь, позволяю укачивать себя, как маленькую. И эта внезапная нежность пробивает брешь в моей броне.

— Я так испугалась… — шепчу перед тем, как резко отстраниться, демонстрируя ему покрасневшее запястье. — И ты еще... схватил меня так грубо. Больно!

Я вижу, как его зрачки расширяются. Он снова притягивает меня. Чувствую, как его пульс внезапно ускоряется, превращаясь в дробный, рваный ритм под моей щекой.

— Прости, — выдыхает он, поднося к губам мою руку и бережно зацеловывая красные следы от своих пальцев. — Я тоже безумно испугался за Эмми. Ингрид толком не смогла объяснить, что случилось, сказала про скорую и больницу... А ты не брала трубку. У меня внутри всё перевернулось.

При упоминании её имени я снова взвиваюсь, пытаясь вырваться.

— Пусти! — дергаю руку, пытаясь высвободить её. — Иди к ней! От тебя пахнет... пахнет ею! — кричу, задыхаясь.

Матвей стискивает меня крепче, игнорируя истерику.

Он негромко смеется — этот короткий, сухой смешок заставляет меня замереть.

— Ты бредишь. У тебя жар? — шутливо трогает мой лоб, проверяя температуру. — Тише, девочка, шшш... От меня пахнет только мной. Эту ночь я провел один. Отвез Ингрид домой

Я замираю, вся агрессия куда-то испаряется, оставляя после себя звенящую пустоту и облегчение после сказанного им. Снова вдыхаю его запах — чистый, знакомый, пахнущий спокойствием и чем-то глубоко родным.

Как же сильно я запуталась...

Отодвинув меня на вытянутых руках, Матвей расплывается в наглой, пугающей меня усмешке.

— Ты что, ревнуешь? — он буквально скалится, наслаждаясь моментом.

Этот его тон мгновенно приводит меня в чувство.

Отрезвев, резко отстраняюсь, приваливаясь к холодным перилам спиной. Скрестив руки на груди, пытаюсь вернуть лицу безразличный вид.

— Кому ты нужен, Аристов. Мне просто не нравится запах дешевых борделей рядом с ребенком.

Мелкая дрожь никак не унимается. Стою, опустив голову, ссутулившись. Мои оправдания в такой подаче звучат жалко.

Матвей снова приближается, на этот раз со спины. Две его широкие и теплые ладони опускаются на мой живот. Встав неприлично близко, он обнимает меня без доли пошлости или грязи, как когда-то, очень-очень давно.

По старой невыключенной памяти запрокидываю голову ему на плечо, позволяя себя качать.

Матвей трется колючей щетиной о мой висок, выдыхая слова прямо в кожу. Он обещает, что всё будет хорошо. Говорит, что уже переговорил с врачом и болезнь Эмми — не катастрофа. Напоминание о том, сколько раз мы сами горели от жара в детстве, дышали над картошкой и пили луковый сок с медом, и вовсе вышибает смех.

Шепотом он напоминает, что я больше не одна, что он всегда будет рядом.

И я верю.

Господи, я опять ему верю — мне просто необходимо почувствовать близость человека, искренне разделяющего мои переживания.

Я уверена: Шон тоже стал бы успокаивать, заверять в лучшем и сделал всё от него зависящее. Но едва ли его поддержка сработала бы хоть вполовину так же эффективно.

Как бы тепло Шон ни относился к Эмми, она не его кровь. Именно сейчас я ощущаю это с беспощадной четкостью.

— Дай мне своё расписание, — негромко раздается над ухом. — Я смещу свои тренировки, у тебя, насколько я помню, важный этап. Мы справимся, Буба, доверься мне.

У него подготовка к бою в самом разгаре, но он планирует график таким образом, чтобы я могла не бросать своих учениц.

Я поражена до глубины души. И поражает даже не его готовность бескорыстно помочь, а то, что он вообще в курсе моих дел.

Матвей прав: пришло время быть взрослыми и цельными. Пока Эмс в больнице, нам нужен четкий план, в котором она ни на минуту не останется одна.

В конце концов, пять дней — это не вечность. Нас двое, и мы обязательно справимся. Впервые за долгое время я чувствую, что мы снова на одной стороне.

30

Мы с Аристовым, несмотря ни на что, отличная команда.

Справляемся со всем миром.

Меньше, чем через пару часов, у меня последнее заседание коллегии о переводах и зачислениях.

У Матвея со вчерашнего дня начался сгон веса, и полная задница, как обычно это бывает за пару дней перед шоу.

Шон, если и расстроился, узнав о срыве мини-каникул, виду не подал, наоборот, в очередной раз проявил терпение и поддержал.

Виделись мы редко: урывками в его обед или короткими вечерами, когда он заезжал проведать Эмми. И даже эти жалкие часы умудрились спустить на пару стычек. Пока количество Тедов у Эмми росло с трех до пяти, Шон настойчиво пытался учить меня жизни.

— Почему он не может провести с ребенком хотя бы ночь? — возмущался Шон, активно жестикулируя. — Всего одну ночь! Ты бы поспала дома, со мной. Он ее отец, в конце концов. Я бы на его месте…

— Шон, при всем моем расположении к тебе, ты не на его месте. Мы с Матвеем так решили: он отсыпается ночь дома, встает рано утром и тренируется, меняет меня почти на целый день, а потом до глубокой ночи продолжает тренировки. Он весь свой режим нарушает ради нас.

— Ради «вас»? — он выделил последнее слово сарказмом, обрубая желание продолжать.

Разговор завял сам собой. Шон уехал и пропал на целые сутки — ни звонков, ни сообщений.

Я тоже не искала повода заговорить первой, ждала, пока он сам не объявится.

На его сегодняшнее предложение пообедать отшутилась: мол, есть придется в машине, пока будем прорываться к студии Малого театра.

Шон шутки не понял и воспринял всё буквально, пообещав заехать за мной и подбросить.

Короткое сообщение от Миллера: «Выехал», — оповещает о том, что в моем распоряжении всего четверть часа.

Теперь остается дождаться Матвея, который задерживается уже на десять минут.

— Hi there, Ms. M! (Привет, мисс М.!) — бодро заходит доктор. — How's the spirit? Are we feeling brave today? (Как настрой? Мы сегодня храбрые?)

Выяснилось, что мистер Уокер — заядлый болельщик, Аристова узнал сходу. В качестве благодарности Матвей пообещал ему две проходки, после чего Эмми стала вип-персоной в госпитале. Двойные порции пудинга и лояльные часы посещения — приятный бонус.

— Emmy will be back from her final check-up shortly (Эмми скоро вернется с финального осмотра), — продолжает улыбчивый мужчина. — The lab results came back clear, so we're discharging you tomorrow. You can share the good news with the young miss and Mr. Aristov (Пришли чистые результаты анализов, так что завтра мы вас выписываем. Можете обрадовать юную мисс и мистера Аристова отличными новостями).

— Какие поводы для радости?

Раздается знакомый баритон. Перевожу взгляд на дверь, выпучивая глаза: вошедший в палату Матвей выглядит как онкобольной. Волосы коротко острижены, лицо высушенное и уставшее, глаза покрасневшие от недосыпа, щеки впалые, на обветренных губах тень вымученной улыбки.

По инерции поднимаюсь и, не сводя с него глаз, подхожу, чтобы обнять. Почему-то кажется, что именно это сейчас очень правильно.

Матвей сейчас здесь не только из-за дочки. Он здесь ради меня в том числе. Ему бы отдохнуть, поспать, но он рядом, как и обещал.

— Well, I'll leave you to it (Что ж, не буду вам мешать), — сообщает ординатор, прикрывая за собой дверь.

— Нас завтра утром выписывают, — счастливо шепчу, обхватив его за шею. Матвей чуть склоняется под натиском моего веса. — Не верится, Мо, мы справились.

Под пальцами чувствуется едва заметная дрожь. Кажется, я слишком сильно сдавливаю его обезвоженное тело, иначе не могу объяснить одышку.

Отдаляюсь, продолжая улыбаться ему самой искренней и теплой улыбкой. Вглядываюсь в его глаза, бегло прохожусь по заострившимся чертам лица.

Он не улыбается в ответ, смотрит в упор придавливающим взглядом: на губы, шею и снова на губы. Кадык дергается,

— Кажется, я не вовремя, — вышибает голос Шона, раздавшийся за моей спиной. Вот же Бин! — Мы едем или твои планы изменились? — обращается ко мне так, будто Аристов — пустое место.

Подавив первый шок, натягиваю маску невозмутимости и, во избежание очередного скандала, плетусь к Шону, обнимаю крепко, благодаря небеса за то, что уберегли меня снова.

Каждый раз, когда нас с Матвеем примагничивает какая-то неведомая сила, сердце сбоит и голова отключается, обязательно кто-то вклинивается, сменяя полярности нашего притяжения.

— Шо, Эмми здорова, и завтра мы едем домой! — с напускным воодушевлением сообщаю. — Я так счастлива, врач только что сообщил эту чудесную новость.

С собственническими замашками Шон победно скалится, опуская руку чуть ниже талии. Не успеваю снова обратиться к небесам, когда ощущаю волну темной ярости, исходящей от Матвея. Его глаза, провалившиеся от сгонки веса, сейчас кажутся черными дырами.

С облегчением отмечаю, что Миллер, кажется, расслабляется. Хочу убедиться, посмотреть на него, но стоит чуть приподнять голову — Шон перехватывает инициативу и впивается в мои губы резким, демонстративно-агрессивным поцелуем.

— Идем, детка, у нас с тобой всего час, а у меня на тебя большие планы.

Втыкает флажок первенства прямо перед носом Матвея, который больше на нас не смотрит. Стоит лицом к окну, упираясь костяшками в подоконник.

Шон действительно умеет поражать: у входа нас ждет настоящий лимузин — вычурный и длинный, как в старых американских фильмах. Самый настоящий ресторан на колесах.

— Ты серьезно? — я оглядываюсь на Шо, едва подавляя смешок.

— Захотелось удивить тебя в стиле Чака Басса, — он улыбается в ответ, довольный произведенным эффектом.

И у него получилось. Иногда я совсем забываю, что за маской востребованного брокера и безупречными манерами высшего общества скрывается парень, который старше меня всего на пару-тройку лет. С ним легко. Мы на одной волне, и наша разница в возрасте кажется идеальной — в отличие от той пропасти в десять лет, что всегда разделяла меня с Аристовым.

В салоне Шо предлагает выпить, но я привычно отказываюсь. Зато китайская еда в бумажных боксах залетает на ура.

— Кажется, прошлый раз был сорван по моей вине, — говорит он, наблюдая за моим аппетитом. — Решил, что пришло время наверстать упущенное.

После сытного обеда я чувствую себя почти безгранично счастливой: Эмс завтра выписывают, рабочий вопрос вот-вот закроется, а мы с Миллером обнимаемся на заднем сиденье, как в культовом сериале. Лиам уже приземлился и обещал сразу приехать к нашей "мармеладке" — это чертовски кстати, потому что у нас нарисовалась накладка. Матвею нужно уехать на тренировку до того, как я освобожусь.

Боже, Мира, ну сколько можно? Почему в твоей голове всё до сих пор вращается вокруг Аристова?

От этой мысли поцелуи Шона резко приобретают вкус дегтя, а его руки начинают казаться чужеродными.

— Шо, давай притормозим? — прошу я, когда он укладывает меня на широкое сиденье и вклинивается между моих ног. — Здесь водитель, мне не по себе...

Но он просто отмахивается, продолжая настойчиво тереться об меня пахом. Моё либидо сейчас — в самой низкой точке, желание нулевое. Чувствую себя грязной предательницей.

Дрянью и той самой настоящей кокоткой, думающей о ветреном мудаке в объятиях чудесного парня.

— Детка, у меня скоро член отвалится, меня достало дрочить в душе, — его голос падает до хриплого шепота, пока он активно задирает подол моего платья к талии, пытаясь стащить белье. — Я люблю тебя. А этот боксер… он вечно рядом, у меня просто голову сносит.

— Он не боксер, — зачем-то поправляю я, и Шон резко замирает. В салоне лимузина повисает звенящая, нехорошая тишина.

— Cunt (Пизда), — выплевывает он, и в этом коротком ругательстве столько яда, что я невольно сжимаюсь. — Ты из всего, что я сказал, услышала только это?

Резко отдергиваю подол, выбираясь из-под его возбужденного, заряженного агрессией тела. Такой злобы я от него не ожидала — она пугает, душит. Быстро привожу себя в порядок и отворачиваюсь к окну, глядя на проносящиеся толпы людей. Разговаривать не хочется. Хочется, чтобы он просто исчез.

— Ми-и-ра, — протягивает имя так, будто пробует на вкус свою власть надо мной. — Мне не нравится, что он постоянно крутится рядом. Не нравится, как смотрит на тебя, и то, что он имеет наглость к тебе прикасаться. Когда я зашел в палату и увидел вас вдвоем… Shit (Дерьмо), если бы я не знал, что он каждый день дерет Нельсон, я бы, наверное, с катушек слетел.

Его слова бьют под дых. Я не знаю, что цепляет сильнее: то, что мой жених в курсе подробностей интимной жизни бывшей, или то, что мой бывший «каждый день дерет» ту же бывшую. Внутри всё переворачивается.

Ну что со мной не так?

— Мии'р, я правда боюсь, что мы отдаляемся, — его смягчившийся голос приобретает жалостливые нотки. — Лиам просил его не втягивать. И маленькая харибошка меня больше не любит. У меня такое чувство, что этот боксер просто забирает у меня всё. По кусочку. Каждый день.

— Бокс и ММА — это разные виды спорта, — бросаю, чтобы не молчать.

— Да насрать!

Бередя его рану, наблюдая, как он снова заводится, подсыпаю соль, сама же злюсь на закономерную реакцию.

— Приехали. Спасибо за обед, — вспоминаю свою привычку уходить громко и со всего маху шарахаю дверью лимузина.

Весь консилиум сижу как на иголках, ругая себя за неблагодарность и взвинченность. Во всем виновата эта проклятая событийность: кажется, сколько бы я ни гребла, я не сдвигаюсь с места. Вечная борьба с течением — одна западня заканчивается, другая тут же захлопывается за спиной. Наплевав на коллег, открываю под столом чат. Пальцы мелко дрожат, пока набираю сообщение:

«Шо, прости меня, дорогой. Я эмоционально выжата. Ты никогда не ругался при мне, и мне стало не по себе... Твой напор, водитель — всё это просто не располагало. Прости меня, пожалуйста. Как я могу загладить свою вину?»

Со мной всегда так: я вечно всё порчу, ломаю и обижаю тех, кто мне дорог.

Я предательница, дезертир и беспринципная сука.

Эта мысль грызет меня всю обратную дорогу в больницу, не отпускает и в палате, сопровождаемая фоновым рассказом Лиама о поездке.

Боже, как же хорошо, что он вернулся.

— Рано утром я заеду в Сохо и привезу вам с мамой маффины, — обещает Лиам, поправляя на Эмми ободок с мышиными ушками. — Приедешь домой, а там гора сладостей и сувениров. Вас точно не нужно встретить? — он переводит взгляд на меня.

— Нет, — опережает

Эмми поворачивается ко мне и с самым серьезным видом, какой только может быть у ребенка, оправдывает отца:

— Драться — это плохо, но папа хороший, он соревнуется. Это его работа.

Я смотрю на неё и чувствую, как горло перехватывает спазм.

— Конечно, Эмс. Твой папа самый лучший. Он никогда не ударит просто так и обязательно приедет за нами завтра.

31

Наутро Матвей не приезжает. Он не отвечает на звонки, зато присылает оправдательное сообщение Эмми, которое она тут же сует мне под нос, защищая своего героя.

«DADY»

— Привет, разбойница. Прости, но забрать тебя из больницы у меня не получится. Я приеду к тебе сразу же, как смогу.

Чертов Аристов. Сначала втянул меня в обман перед ребенком, заставив верить в его надежность, а теперь присылает сообщение, черствое, как столетний сухарь — без воды не прожевать.

Внутри всё клокочет от обиды за дочь, которая его ждала.

Пересилив себя и собственную гордость, я набираю номер Ингрид. Другого способа связаться с этой «каменной башкой» я просто не знаю.

— Привет, Ми, — раздается полушепот на другом конце. — Как дела? Всё в порядке?

— Ага, здравствуй, — отвечаю на ее доброжелательность под стать дождливой погоде за окном. — Матвей где, не знаешь?

— Ах да, он спит сейчас.

Он совсем охренел? У меня тут дочь в слезах, а он сны смотрит. Каким был, таким и остался. Ладно я для него по жизни ненавистная Хуба-Буба — пожевал и сплюнул под ноги, но с Эмс я ему не дам так поступать!

— Дай трубку!

Повисает пауза.

— Живо!

— Я нье буду будить Ми-и-ра! Завтра у него бой, и ему нужно подготовиться.

Выхожу в коридор, чтобы не ругаться при Эмми, и заряжаю в несвойственной для себя манере:

— Спать и трахаться — не подготовка к бою, а чистой воды блядство! Быстро буди этого «не латентного гандона», пока я лично его не приехала будить. И, в отличие от тебя, я минетом не порадую.

— Ми-и-ра, я не понимать, что ты хочишь. Будить не буду. Всепака.

Прощание звучит одним неразборчивым словом, за которым следуют короткие гудки.

Звоню снова. Абонент недоступен.

Сучка.

Как быть с этим — без понятия.

Конечно, хочется поехать и скандал устроить этому подонку, чтоб в ближайших двух округах было слышно. Но поехать куда?

Адреса-то я не знаю, а просить о помощи Шона — после всего, что было в лимузине, — кажется запредельным свинством.

Всё, что остается, — это проклясть мудака.

Чтоб у тебя член отсох, и пусть тебя охерачат посильнее. Ты это заслужил. За меня и дочку нашу. Пусть тебе будет физически больно так же, как ментально нам. Гори в аду, Матвей Аристов.

Шон прочитал мои сообщения, но так и не ответил.

В такие моменты его возраст проступает особенно отчетливо — не критичная, но такая упрямая незрелость. Он умеет обижаться по-детски: всерьез и на несколько дней.

Интересно, после свадьбы нас ждет тот же сценарий?

Впрочем, сама дура — вины с себя не снимаю.

В итоге из больницы нас забирает Лиам.

Весь вечер и половину следующего дня я пребываю в своем привычном состоянии тихого кипения. В голове раз за разом всплывает дурацкая идея исчезновения «по-английски» — хочется проучить обоих сразу, скрыться в тумане и заставить их понервничать.

Ни о каком походе в MSG не может быть и речи. Я даже близко не собираюсь подходить к этой арене, о чем и сообщаю Шону в обед. Коротко, сухо, без тени извинений.

Последние два месяца он сам не свой, а я, избалованная его вечным желанием угодить, к такому холоду не привыкла.

Сегодня — вечер боя.

И чем ближе час икс, тем сильнее я напоминаю заведенную куклу. Бесконечно меряю шагами дом, пытаясь унять дрожь в коленях и замаливая каждый сустав, лишь бы это предчувствие катастрофы наконец отпустило.

— Мамуль, можно мне с тобой к папе поехать?

— Я не поеду, мармеладка, — произношу, склоняясь над дочкой, чтобы заправить непослушную прядь за ушко. — А ты еще слишком маленькая для такого...

Дуется.

— По правде говоря, — делаю вид, что раскрываю секретный секрет мирового масштаба, шепчу, понизив голос, — я и сама для такого маленькая. Очень боюсь на такое смотреть.

— Мамуль, но тогда он будет один. Кто его пожалеет?

Собираюсь заверить, что у него есть его сучка Грита, и, пока подбираю слова для ребенка, малышка меня опережает.

— Ему же больно будет. Мамуль, привези его домой, пожалуйста. Я буду дуть на ранки и мазать их щиплющей ваткой.

Смотрю в карие глаза маленького дирижера моей жизнью, удивляясь, какая она всё-таки взрослая не по возрасту. Очень хочется верить, что в ее воспитании мы с Ли всё делали правильно и она никогда не совершит и половины моих ошибок.

— Пожалуйста. И тогда мне не нужен праздник.

Финальный взмах дирижерской палочки — и аккорд.

Ну как можно быть такой везучей сволочью? Или это наше семейное — прощать ему всё и всегда?

Вспоминаю переломные моменты после боя, когда Матвей еще пышет силой и движется на остаточном адреналиновом подзаряде. А потом — бац, и он превращается в неподъемный мешок с костями. Мышечная дисфункция скручивает тело, и он не в состоянии самостоятельно переодеться.

Учла ли это Ингрид, планируя дальнейшую увеселительную программу? Или ориентация строго на Уварова, который после поединков вливает в себя гремучую смесь из эспрессо, энергетиков и ударных доз обезболивающих, лишь бы поддержать иллюзию бодрости?

Она ведь ждет триумфального праздника, а получит изломанного человека, которому нужно не шампанское, а ледяная ванна и тишина.

Не хочу, но проваливаюсь в воспоминания: как тащила к кровати его неподъемную тушу, как плакала над разбитым лицом и чернеющими синяками.

Эмми смотрит на меня своим невыносимым «котячьим» взглядом, пробуждая жалость к этому куску... даже не знаю чего.

Если мармеладка смогла его простить и просит о встрече такой высокой для ребенка ценой, разве я вправе отказать?

— Хорошо, Эмс. Но обещать ничего не буду.

Предугадать финал этой ночи невозможно.

Даже если Аристов решит кинуть свою «девушку» — боже, как же мерзко это звучит, — вместе с ее драгоценной семьей, не факт, что согласится приехать к нам.

В один из последних разговоров Матвей четко дал понять: он не хочет, чтобы дочь видела его сразу после боя. Сказал, что ему может понадобиться несколько дней, пока лицо снова не станет

Среди всех моих нервозных будней этот — самый дерганый.

Я уже несколько раз успела сменить образ и переделать макияж, невольно вспоминая свой первый поход в «Лужники».

Тогда точно так же валялись горы вещей и пайеток.

Точно так же между нами было всё непонятно.

Около пяти вечера, прочитав мое сообщение: «Я передумала. Заедешь за мной? Я почти готова», — слышу звонок.

Подключаю громкую связь, продолжая расчесывать щеточкой ресницы.

В динамике — бодрый голос Шона.

— Привет, Ми.

Направляюсь в прихожую, в последний раз мазнув взглядом по отражению: простое маленькое черное платье, ничего лишнего.

— Я готова. Ты уже приехал?

Спустя несколько секунд из динамика вылетает короткий лающий смешок, от которого у меня холодеет внутри.

— Куда это ты собралась, детка?

— Как куда? В «Мэдисон-сквер-гарден». Шоу вот-вот начнется. Нам нужно торопиться, если не хотим опоздать.

— А, ты не в курсе... — роняет он сухо, и я почти вижу его пренебрежительную ухмылку. — Тебя там не ждут, Ми. Аристов лично сказал, что делать тебе здесь нечего. Особенно после твоей ссоры с Ингрид.

Шон снова смеется, проходясь по ушам режущим звуком.

— Я иду один. Как бы ни закончился бой, потом мы едем на тусовку, это затянется допоздна. Но завтра, если ты наконец найдешь для меня время, можем увидеться. Не расстраивайся, Ми. У него сегодня что-то вроде выхода на пенсию, его право решать, с кем и как его проводить.

Мир перед глазами на мгновение сереет.

— Он сам просил... чтобы меня не было?

Шон медлит, но не смягчается ни на йоту.

— Ладно, Ми, я пошел. Меня ждут. В следующий раз, детка. И постарайся помириться с Ингрид — сама понимаешь, у нас с Дейвом тесное сотрудничество.

Стою как вкопанная, с телефоном в руке, и не знаю, как быть дальше.

Тело пробивает до дрожи внутри. В запертом когда-то шкафу с грохотом оживают скелеты, ломая кости о плотно пригнанные дверцы.

По дороге в спальню с психом дергаю бегунок, вырывая собачку из пазов молнии.

— Какая же ты скотина... Ненавижу тебя, Аристов! Как же я тебя ненавижу! — ору в подхваченную с кровати подушку, надрывая голосовые связки, пока крик не превращается в хрип.

Я дошла до края. До той самой пропасти, за которой — пустота.

Дура. Всю жизнь ставкой на него сделала. Каждая минута, каждое решение — жертва на алтаре этого человека.

Мне там нечего делать? Мне?!

Готова убить его собственноручно.

Савин — трепло и подонок, но слить то видео и похоронить карьеру Матвея он мог одним кликом. Если бы не мое вмешательство... если бы не проклятая роль спасительницы.

Грызу губы, проклиная собственное благородство.

Надо было позволить Савелию пропустить Матвея через мясорубку.

Да пусть бы он там сгнил за решеткой, неблагодарная бошка, чертов Моай!

Воротник платья внезапно становится удушающе тугим.

Я задыхаюсь.

Разъяренной фурией лечу в гардеробную, где варварски разрезаю маникюрными ножницами на себе черный велюр.

Безнадежно испорченная ткань с треском рвется под пальцами.

Следом — ванная.

Плещу ледяной водой в лицо, размазывая и без того потекший макияж, будто вместе с ним получится смыть всю свою слабость.

Сама себя пугаюсь.

В зеркале — не человек.

В глазах — такая тьма, что в ней можно не только врагов топить, но и самой не выплыть.

Я не знаю как, но сделаю всё, чтобы он проиграл. Сорву бой. Выжгу его триумф так же, как он выжег мою душу.

Почему платить за всё должна только я?

Почему только моя карьера и жизнь лежат в руинах?

Сейчас я чувствую, как уплотняется моя кожа, нарастает броня такой толщины, которую не пробить ничем.

Слишком долго я была удобной, послушной и угодливой для всех без разбора.

В состоянии аффекта с силой луплю рукой по мраморному пьедесталу раковины.

Боль отрезвляет, но не останавливает.

Снова несусь в гардероб, хватаю первый попавшийся спортивный костюм — безликий, серый, с глубоким капюшоном.

Ты подавишься своим самодурством, Аристов. Клянусь тебе!

Я вытрясу из тебя всё, что ты мне задолжал, и пусть после этого хоть весь «Мэдисон-сквер-гарден» взлетит на воздух.

Срываю с вешалки сумочку и вылетаю из квартиры, даже не потрудившись закрыть дверь.

Не ждут меня там?

Трижды "ха". Придурок.

32

Вселенское равновесие будто на моей стороне. Такси удается поймать сходу, хотя я вылетела в самый час пик.

Прикинув время, понимаю — шоу, по идее, уже началось.

Лихорадочно летаю пальцами по сенсору в поисках расписания и таймингов: навигатор обещает сорок пять минут пути, выход Матвея, если верить Live-результатам, через час. Значит, еще останется время что-нибудь дернуть для храбрости в баре.

Дорога не успокаивает — наоборот, внутренние обороты зашкаливают, пробивая критическую отметку. Лихорадочно пересаживаюсь с места на место, не в силах унять дрожь в коленях. Таксист скептически косится в зеркало, изучая мои метания, пока я не рявкаю, требуя следить за дорогой, а не за мной. Его испуганный взгляд вжимается в лобовое стекло, а я снова проваливаюсь в свою ярость. Каждая красная цифра светофора — как обратный отсчет до взрыва.

Скорее. Мне нужно быть там как можно скорее.

Навигация ошибается на пять минут — то ли пробки, то ли глубоко оскорбленный пакистанец за рулем так вернул мне мою «любезность».

Вселенский фарт закончился на моменте с удачно пойманным желтым Ford Виктория, всё остальное же улетает туда же, где покоятся моя карьера, любовь, отношения с семьей.

В задницу!

В запале я прошу высадить меня не у того входа. Радуюсь своевременной смене образа: в спортивном костюме и кедах бежать этот марафон куда удобней, чем в коротком платье и на шпильках.

Новым приключением становится поиск перекупщиков, которых — по закону подлости — сегодня нет. Ни одного парня с табличкой «I need tickets» («Мне нужны билеты»).

Закон подлости или сглаз пакистанца?

Весь Нью-Йорк уже внутри, а я мечусь по бетону, понимая: в этом городе без QR-кода в приложении ты не пройдешь даже в туалет, не то что на UFC. Билетов в кассах нет, перепродажа заблокирована, а мой телефон предательски мигает пятью процентами.

Охрана смотрит на меня как на полоумную дуру.

Уверена, будь я в Москве, кичеж фамилией бы проканал. Но только не здесь.

Для этих амбалов я — просто городская сумасшедшая в трениках, которая пытается прорваться на шоу без билета. Билетов нет, идей тоже, решаю идти на таран.

Дойдя до двери, разворачиваюсь и, взяв разбег, несусь вперед, готовая перемахнуть через турникеты.

Проявив чудеса акробатических перуэтов, мне удается осуществить задуманное, правда, сразу после турникетов меня скручивают.

Брыкаюсь и царапаюсь в ответ, на что получаю предупреждение.

— Lady, if you don't stop, we'll be forced to use a taser and call the cops («Леди, если вы не прекратите, мы будем вынуждены воспользоваться шокером и вызвать полицию»).

Смотрю на часы: три минуты, как бой начался. Это почти раунд, а я здесь, снаружи, глотаю спертый воздух и собственную ярость.

Новая попытка.

И меня жестко принимают. Чужие руки стальными тисками перехватывают запястья, и в следующую секунду грубо впечатывают в холодную твердую поверхность.

Удар выбивает воздух из легких, перед глазами вспыхивают искры, а щека горит от трения о что-то шершавое.

— Stay down! Don't you move! («Лежать! Не двигаться!») — рык над самым ухом и тяжелое колено, придавливающее лопатки.

Все происходит быстро: рывок на ноги — и меня тащат куда-то в сторону.

В голове лампочка загорается.

— Лешка! — бью себя по лбу.

Драгоценные минуты улетают всё в ту же задницу, пока набираю номер и слушаю гудки.

— Алло, Мира? — в трубке раздается заспанный голос Уварова.

Осознаю, что мы в разных часовых поясах.

Значит, не прилетел поддержать.

— Леша, я на входе в арену! У меня нет билета, а Матвей… уже в октагоне. — На самом деле мой план скомпрометировать его бой с треском провалился, но всё еще остается надежда помаячить, пусть увидит, какого мнения я о его мнении. — Ты можешь кого-нибудь попросить провести меня? — Хриплое дыхание становится глубже. — Не спи, Леша! Ты поможешь мне или нет?!

— Подожди… — бормочет он, явно пытаясь продрать глаза. — Я думаю. Жди!

Жду, что еще остается?

За стеной взрывается многотысячная толпа, слышу это с прижатым к уху телефоном, подпирая стенку у служебного входа.

Гул такой силы, что закладывает уши. Бой идет. Матвей там, а я — здесь, и единственный человек, который может мне помочь, находится на другом конце света.

Так я думаю, пока вдалеке не вырастает массивная фигура в форме со знакомым логотипом. Тру глаза в неверии: навстречу мне, проходя мимо несговорчивых амбалов, идет Илья Баранович.

Господи, как он изменился. Короткий ежик волос, рваный шрам у брови и тяжелый, суровый взгляд. Так смотрят люди, видевшие слишком много крови — той, которую сами же и проливали. В его походке больше нет прежней суеты, только холодная, хищная уверенность.

— Ильюша!!! — радостно топчусь на месте, чувствуя, как паника начинает отступать.

Илья быстро перекидывается парой фраз с местными «гориллами» на входе, и в следующую секунду меня пропускают. Не могу отказать себе в удовольствии — чисто по-детски, от избытка чувств, показываю язык и ныряю в объятия старого приятеля.

— Малая, ну ты даешь! — Илья подхватывает меня одной рукой, придавливая к твердой груди, коротко кружит и тут же ставит на ноги. — Мотя в клетке, сливает бой. Зря приехала... — он пытается подшутить, скрывая тревогу в глазах. — Ладно, побежали! Может, еще держится.

Наш бег гулким эхом отражается от стен технического коридора.

— Слушай сюда, малая, — мы несемся мимо кабелей, мониторов и суетящихся техников, — бой для него в любом случае последний, сольет — жалеть будет. Не знаю, че там у вас, но я постараюсь протащить тебя максимально близко. Может, тебя увидит и очухается. Если нет, я, блядь, выброшу полотенце.

Времени на секунды, но я совсем ничего не понимаю, поэтому, прежде чем вылетаем в основной зал, торможу.

— В каком смысле? — дергаю Барановича за запястье, привлекая внимание. — Я не понимаю, что это значит. Разве мне можно подойти к сетке? Почему он вообще должен слить?

Выпаливаю рой вопросов скорее машинально. Времени на ответы и правда нет.

— На это нет времени сейчас, малыш. Сама все увидишь. То, что я хочу сделать, протащив тебя, нарушает все правила, за это могут объявить технический нокаут, — быстро обрисовывает ситуацию. — У Матвея, кажется, трещина в ребре, и если он не соберется, я его сниму.

Всё еще ничего не понимаю, но позволяю Илье тащить себя вперед.

Многотысячный рев арены — это не просто крики и общий шум, это физическое давление.

Илья тащит меня к настилу, в зону технического коридора у самого октагона, где стоят только судьи и фотографы.

— Ближе никак. Стой тут. Как только бой закончится, беги к десятому локер-руму.

Голова кивает, а сердце пропускает удар: вся кипящая ярость слетает, стоит увидеть прижатого к конусу Матвея.

Я никогда не была ярым фанатом подобных развлечений, не люблю жестокость и не терплю грубость, но сейчас, стоя так близко…

У Аристова всегда было красивое тренированное тело. В нос бьет металлическо-мускусный запах. Жадно разглядываю, будто впервые вижу голый торс, покрытый потом и мазками крови, уверена — ему сейчас больно.

Он придавлен навалившимся сверху противником, и…

Матвей не защищается, просто позволяет себя бить. Впечатление, что уже сдался.

Трибуны беснуются, требуя финала, а я стою в двух метрах от сетки и не могу дышать.

Ну уж нет, я хотела, чтоб он проиграл, но не так. Давай же, башка моайская, поднимайся и дерись!

Гонг глушит мой всхлип.

Конец раунда.

Противник нехотя поднимается, а Матвей остается лежать еще секунду, тяжело хватая ртом воздух. Судья что-то кричит, не совсем понимаю, в качестве кого тут Илья, но, не дожидаясь команды, он залетает в клетку плечом к плечу с катменом. Одним резким движением отшатнув в сторону двоих секундантов, пытавшихся втиснуться со стулом, Баранович буквально падает на корточки перед Аристовым.

Медленно перевернувшись, Матвей садится, привалившись спиной к сетке — прямо напротив того места, где замерла я.

Илья что-то неистово выкрикивает, пытаясь пробиться сквозь гул трибун к Матвею. Тот замер под огромным медиакубом, где на повторе крутят его же собственную агонию. Аристов упорно, по-бычьи, трясет головой, пытаясь разлепить заплывший, залитый кровью глаз.

Он не слышит. Не понимает. Резкий, рваный рывок головы — и по скуле размазывается багровая жижа. В этом движении столько тупой боли и упрямства, что меня прошибает холодный пот. Он на грани, и Илья это видит, но Матвей уже в том состоянии, когда между ним и миром стоит только эта кровавая пелена.

Еще одно резкое движение.

Контакт глаза в глаза.

Внутри меня бьется маленькое существо, выписывая восьмерку.

Вокруг — первобытный хаос, слепящие вспышки камер и безумный рев трибун, но мы смотрим только друг на друга.

Матвей замирает. Кажется, он не может поверить, что я здесь. Да я и сама не

Его лицо — страшное месиво из гематом и рваных сечек, живое воплощение боли.

Но на губах внезапно расцветает пугающая, кровавая, но вместе с тем такая родная улыбка.

— Держись... — шепчу. — Во имя Джона Джонса, МакГрегора и Хабиба.

Вцепляюсь пальцами в стальное заграждение и нервно сглатываю, когда различаю между его зубов ту самую розовую капу с желтым тиснением и раздувающимся пузырем жвачки.

Сделав жадный глоток воды, Мо сплевывает розовую пену в ведро и, оттолкнув руку Ильи, рывком поднимается на ноги.

Он больше не похож на проигравшего.

Уж не знаю, с какой целью мне влепили бан на посещение боя, но кажется своим появлением я снова спасла его жопу.

33

В ушах стоит гул, похожий на шум океана, сквозь который пробивается железный голос анонсера.

— Единогласным решением судей… — гремит под сводами, разрезая хаос выкриков. — Победитель… и всё еще непобежденный… Матвей «Русский Медведь» Аристов!

Судья вскидывает его руку вверх, но Аристову ровно — он не обращает внимания ни на него, ни на дерущих глотки болельщиков. Всё его внимание приклеено к моему лицу.

Да, милый, я не мираж. Твоё слово не решает ничего: захотела — пришла, и никто не остановил, как видишь.

Вместо отбытия в десятую раздевалку мечусь из стороны в сторону, не находя себе места. Внутри всё клокочет. Я ненавижу его за эту победу, за то, что он снова выстоял, заставив меня умирать от страха каждую секунду… и одновременно, боже, я так рада, что он покидает клетку на своих двоих.

От этой радости начинаю злиться еще и на себя. Наверное, это нестерпимое желание придушить того, за кого секунду назад молила всех богов восьмиугольника, и есть та самая непостижимая женская суть. Она выжигает меня изнутри, не оставляя места ни логике, ни гордости.

Матвей рвется ко мне, делая шаг к сетке, но Илья и секунданты преграждают ему путь — регламент, мать его.

Нужно дождаться официального завершения, пожать руки, выслушать дифирамбы.

Баранович оглядывается на меня и, сердито качнув подбородком, указывает мне направление, напоминая, что я должна делать.

Срываюсь с места, улавливая за спиной скрип открывающейся калитки. Аристов бешеной псиной не выходит, а слетает по ступеням. Игнорирует вспышки камер, отталкивает протянутые руки фанатов и прессу. Он идет напролом, сметая охрану в техническом коридоре, чтобы добраться до меня. На его лице, перепачканном кровью, всё шире расцветает безумная, пугающе теплая улыбка.

Ненавижу!

— Ты пришла, — выдыхает он, настигнув меня в шаге от раздевалки.

От него пахнет железом, тайской мазью и победой.

— Ненавижу тебя, Аристов! — визжу, вспомнив слезы нашей дочери и свои собственные.

Вложив всю свою обиду в один удар, замахиваюсь и со всей дури бью его кулаком... целясь в самоуверенную рожу, попадаю почему-то куда-то в скулу.

Хруст.

Боль.

Темнота в глазах.

Пошатнувшись, валюсь на колени, прижимая руку к груди, истошно вою от невыносимой боли. Большой палец зажат внутри кулака — я слышала, как он хрустнул. Кажется, сломала.

Матвею мой выпад — как комариный укус. Он даже головы не повернул, лишь слегка передернул челюстью. Зато мой крик действует на него хлестче любого джеба.

— Дура ты, Мирослава... — рычит, подхватывая на руки, как пушинку.

Задохнувшись, выпускает болезненный хрип, перехватывая себя под ребра, но меня не выпускает, мертвой хваткой держит. Впихивает в раздевалку, не обращая внимания на мои попытки брыкаться и молотить его по спине здоровой рукой.

С размаху шарахает дверь перед самым носом у суетящейся команды. Где-то на периферии мелькает перекошенное лицо Шона, который пытается прорваться следом, но не тут-то было.

— Пошли вон все! — рявкает и скрежещет задвижкой Матвей.

Мы остаемся наедине в тяжелом, спертом пространстве локер-рума, пропитанном едким камфорным духом разогревающих мазей и сырым запахом железа. Воздух, кажется, можно резать ножом.

Опустив меня на ноги, Аристов придавливает предупреждающим взглядом. От его перегретого тела исходит легкий пар, как от перегретого мотора. Глаза горят — в них всё еще плещется безумие последнего раунда. Матвей шагает на меня, обхватывая лицо по-прежнему забинтованными ладонями.

Ну уж нет.

— Убери от меня свои грабли! — роняю резко, выкручиваясь.

Вспышка боли в поврежденной кисти ослепляет, но я только яростнее отталкиваю мерзавца.

— Не смей меня трогать! И смотреть так тоже! Забыл, что, по-твоему, меня тут быть не должно? — злобно имитирую в воздухе кавычки здоровой рукой.

— Думал, так будет лучше, — отступает на два шага, сдирая с костяшек остатки пропитанных кровью тейпов.

Бело-красные ленты гулко падают на кафель.

— Лучше? Да мне плевать на твой бой! И на тебя! Я не собиралась приезжать!

— Ты поэтому сейчас тут? Потому что плевать? — криво усмехается, и эта гримаса на разбитом лице выглядит неадекватно.

— Я здесь, потому что моя маленькая дочка просила привезти ей папу! Чтобы она «щиплющей ваткой его ранки ему мазала», потому что она считает, что пожалеть тебя, мудака, больше некому!

— Наша.

— Что?

— Наша маленькая дочь. Ты сказала «моя», — произносит с тихой вибрацией в голосе.

— Да пошел ты! — я пораженно вскидываю брови, срываясь на нервный хохот. — Ты не заслужил! Ты всё рушишь! Приехал сюда, весь такой важный, и громишь нашу жизнь… Мы ждали тебя, Эмми ждала, ты бы видел её слезы… А где был ты? «Сил перед боем» набирался? Спал и трахал свою сучку?

Я хватаю первое, что попадается под руку — этим чем-то оказывается пластиковый флакон с антисептиком, — и швыряю со всех сил.

Бутылка попадает ему прямо в грудь, в то самое место, где под кожей отчетливо видны контуры поврежденного ребра. Но эта глыба даже не дергается, только глухо рычит, когда вытекшая из дозатора жидкость разлетается брызгами по коже.

— Каким был мудаком похотливым, таким и остался! Я подыхала от одиночества, а ты сколько Насть и Ир за это время вытрахал? У тебя член на первом месте, ладно я, но ты дочь на Нельсон променял!

— А что я должен был сделать, кастрировать себя?! — рычит, нависая сверху с абсолютно серьезным лицом. — Не зарывайся, Мечникова. Я тебя ни разу в блядстве не упрекнул. Савин, Миллер! О каком одиночестве ты чешешь, при каждом удобном случае напоминаешь про свое замужество? Я, по-твоему, не человек? Мне тоже, мать твою, одиноко! Я тоже тепла хочу, чтобы дома жрачкой пахло и ждали! Насчет Эмми ты не права в корне. Да я до сих пор понять пытаюсь, почему ты отняла у

Захлебываюсь желчью и подступающей истерикой. Правда, которую я заколачивала внутри четыре года, наконец вышибает дверцу шкафа.

— Помнишь, как Ким в аварию попал? Как Майя связки порвала?

Замирает в непонимании, смотрит на меня как на умалишенную, обдавая тяжелым, рвущимся дыханием.

Не понимаешь? Ну так сейчас поймешь!

— Это не случайности, Аристов! — истерю я. — Он угрожал! Запретил говорить, обещал уничтожить твою карьеру, клялся, что ты сядешь. Я врала по его указке, слышишь? Я свою жизнь на твою обменяла! Пуанты на стенку повесила, чтобы ты, как орангутанг, по своей клетке скакал!

Жадно хватаю воздух, легкие горят. На искаженном от шока лице напрягаются мышцы, челюсть ходит ходуном. Матвей открывает рот, но я не даю ему вставить ни слова.

— Заткнись и слушай! — гневно тычу пальцем ему в грудь. — Если бы ты не был таким кретином узколобым, всё было бы иначе! Ты должен был просто идти вперед и не оборачиваться. — Припоминаю ему старую легенду. — У «мармеладки» был бы папа, а я бы вышла за тебя! — про себя добавляю: если бы позвал, конечно. — Нет, я бы за тебя не вышла, потому что ненавижу! Лучше бы тебя никогда не было!

В повисшей тишине отчетливо слышно, как из рассеченной брови капает кровь, звонким эхом бьющаяся о кафель.

Кап.

Кап.

Кап.

Блаженство от того, что я выплеснула скопившийся яд, неописуемо. Выгребай, Аристов. И живи с этим теперь.

Матвей стоит неподвижно, только руки, сжатые в огромные кулаки, начинают мелко подрагивать. Весь его боевой транс и напряжение «непобежденного» осыпаются нам под ноги вперемешку с грязными тейпами.

Пытаюсь уйти, но он не дает. Пятой точкой чувствую: пора рвать когти, пока нас обоих не накрыло окончательно.

— Дай пройти! — завожусь по новому кругу.

Мой серый костюм весь в бурых пятнах, но Аристову, видимо, мало. Перехватывает меня, добавляя новые.

— Поехали домой, Бу. — упирается лбом в мою переносицу. — Поехали к дочке.

— Куда «поехали»?! — пренебрежительно выплевываю ему в лицо с ехидной улыбкой. — Ты нам не нужен! На праздник езжай, «с дальнейшим продолжением». — Делаю недвусмысленное движение сжатым кулачком.

Применяю новую попытку проскочить к выходу, но едва смещаюсь на пару-тройку дюймов, Матвей выбрасывает вперед руку, намертво вцепляясь в косяк над моей головой. Не касаясь, преграждает путь своим телом.

Его трясет. Меня трясет, мутит, кровь из рассечения попадает в его глаз. Зрелище настолько жуткое, что хочется отгородиться.

— Посмотри на меня, — хрипит он. С мольбой, переворачивающей весь мой внутренний мир. — Мира, посмотри на меня.

— Нет! — упрямо пялюсь на дверь душевой, расположенную в десяти метрах за его спиной. — Я всё сказала. Те, кого ты хотел видеть, стоят за дверью и ждут продолжения банкета. А я ухожу.

— Да посмотри ты, блядь, на меня! — рявкает, вскидывая руки вверх, оборачивается вокруг оси и снова нависает, возвращая ладонь на косяк. — Сразу после фейс-оффа мне пизды навесили. Я не заметил троих со спины.

Только сейчас замечаю слегка пожелтевшие по краям синяки на торсе — они другие. Не свежие отметины от перчаток соперника, а глубокие, багрово-черные гематомы от чего-то тяжелого.

— Хуй знает, че по чем, но после было так херово… Бой под вопросом стоял. Да я врачу не мог обратиться. Если бы наши с Ильей думки подтвердились и мне бы поставили трещину в ребре — дисквалификация. Шел на шару. И да, видеть, как ты пришла с другим, как он тебя лапает, — это вышка, Мира.

Молчу, до боли закусив губу, жадно разглядывая его тело.

По спине проходит вибрация, дверь содрогается от сильных ударов. Шон снаружи с ума сходит, беснуется.

— Ми! Открой сейчас же! Аристов, коснись её хоть пальцем — я тебя из-под земли достану! Охрана, ломайте чертову дверь!

Его голос срывается на ор, в котором яростно звенит собственничество. Для Шона происходящее не просто беспокойство — это крушение его идеальной витрины с последующим мародерством.

— Но ты пришла. Стояла там не ради шоу, не в випке рядом со своим «женихом». Это другое.

Игнорируя шум и угрозы, выжигает меня насквозь.

Реакции ждёт?

В голове наконец складывается пазл: слова Ильи, Ингрид, выставившая всё иначе, нападение в подворотне...

За спиной слышна стычка, глухие удары и резкая двуязычная брань.

Аристов рывком дергает засов, настежь распахивая дверь.

В проёме я вижу Шона. Мой обычно невозмутимый, рассудительный дипломат сейчас багрово-красен от ярости и полностью готов к схватке. Кажется, в нынешних реалиях он всерьез прикидывает шансы уложить противника, совершая фатальную ошибку — он принимает раненого медведя за безобидную добычу.

Матвей молча идет напролом, задевая Шона плечом с такой сокрушительной силой, что Миллера ведет в сторону. Это даже не удар, а негласное предупреждение: «Не стоит».

Однако я вижу, что и самого Аристова заметно кренит вбок, шаг тяжелеет, становясь почти волочащимся — адреналин, державший его в тонусе, выветривается, оставляя после себя удушающую слабость.

Я смотрю на Шона, на его гневный вид, а потом на ободряюще подмигивающего Илью в коридоре.

С меня будто цепи сняли.

Клетка наконец распахнулась, выпуская на волю несчастную птицу.

34

Как и всё в балете, пуанты — расходный материал.

За карьеру балерина стаптывает тысячи пар, за сезон — до трёхсот. На каждую пару уходит по четыре атласные ленты, больше метра в длину.

Тысячи пришитых полос, аккуратно опалённых по краям, чтобы не осыпались. Иногда кажется, что я помню запах жжёного атласа лучше, чем аромат родного дома.

Перед тем как улететь, я выгребла все запасы — старые, истоптанные на репетициях, новые, ещё пахнущие магазином.

Путаясь пальцами в нитях, я швыряла в коробку без разбора всё, что попадалось под руку.

Потом вынесла увесистую ношу в мангальную зону. Плеснула розжиг и подожгла.

Горело красиво. Ярко. Почти празднично. Жаль только, очень быстро.

Атлас вспыхивает мгновенно, оставляя после себя тлеющую серую пыль. Наверное, сейчас я чувствую себя именно так. Не более чем горсткой праха некогда блестящего атласа.

Мчась на арену — гонимая ревностью, злостью и накопленной за годы обидой, — я впервые перестала быть удобной. Перестала стремиться угодить людям во вред себе. Стало легче, но сердце всё равно ноет, не попадая в ритм этой победы.

Пока все отходили от шока, я прокрутила в голове десятки сценариев, и ни один не совпал с реальностью. Я ждала от Матвея чего угодно, но только не холодной отстраненности.

Команда празднует. Тренеры, секунданты, катмены — ликующий гул, хлопки по плечам, удушливый запах спиртного.

В комнату вплывает всё достопочтенное семейство Нельсонов,

Тупорылая блондинка даже меня с кривым хуком в челюсть переплевывает — на полном ходу влетает в Матвея, не думая о травмах.

Идиотка.

Помимо меня, это, кажется, всерьез беспокоит только Илью и медика, который, судя по всему, тоже осведомлен о возможных травмах.

Покривившись, Матвей стоически выдерживает увесистые поздравления своей девушки, жмет руку её отцу.

— Держи. — Илья сует мне пластиковый стакан с ненавистным пузырящимся напитком. — На безрыбье, как говорится…

Поморщившись, выпиваю содержимое залпом.

Вкуса не чувствую, будто обычная минералка, в которой растворили гранулированную лимонную кислоту.

Плыву глазами по раздевалке в поисках Миллера. Он стоит чуть в стороне, о чем-то переговариваясь с Пенилопой, поглядывая время от времени в мою сторону. Думаю, делать мне здесь больше нечего. Свой лимит на скандалы я истратила, если и ругаться с Шоном, то точно не сегодня.

— Ильюш, я, наверное, пойду. Спасибо большое за помощь, я была очень рада тебя видеть.

Щеку жжет. Поворачиваюсь по направлению к источнику и тут же врезаюсь в полыхающий ненавистью взгляд Ингрид.

— Ты присмотри за ним, пожалуйста, и, если он один соберется ехать, не пускай, езжай с ним, помоги. Он… он не такой, как вы с Лешей, не такой тусер…

— Может, сама? — подначивает с хитрой улыбкой.

Качаю головой.

И он перестает улыбаться, становясь серьезным.

— Хорошо, малая. Будет сделано.

— Береги себя.

Крепко обнимаю Барановича за шею и направляюсь к агрессивно пышащей молодой львице.

— Привет, Ингрид. — Улыбаюсь миленько, на рядом стоящего Матвея не смотрю. — Я хотела извиниться за всё, что наговорила тебе по телефону, и попрощаться.

— Уже уезжаешь? — еле сдерживает радость сучка. — Очень жаль.

Мы обе знаем — это ложь, но поддерживаем игру.

— Еще раз поздравляю тебя, Матвей. Эмми передам, что всё хорошо.

Разворачиваюсь, чтобы проскользнуть мимо медиков с мазями и магнитами, спешащих врачевать и латать после боя.

— Сначала её рука, — отрезает Матвей, дернувшись, как только замечает мою прижатую к груди ладонь.

Замявшиеся врачи оглядываются на меня. Матвей непреклонен, он отдал им приказ, не терпящий возражений.

— Что это? — тормозит парня с бутылкой в руках. — Давай сюда.

Прослеживаю путь кочующего из рук в руки виски. Всё происходит быстрее, чем главный врач успел открыть рот.

Миг — и горсть таблеток, запитая алкоголем, испарилась.

— Ты что творишь, Аристов?! — ругает врач не ведущего рассеченной бровью Матвея.

Ингрид продолжает недобро зыркать в мою сторону, демонстративно прилипая к боку Матвея. Слишком тесно. Слишком показательно, обозначая свои права на этого мужчину.

Я смотрю на них без привычной ревности. Без вспышек ярости. Просто фиксирую, как сторонний наблюдатель.

А потом мир перед глазами заполняется чернотой.

Мне правят лучезапястный сустав.

Крепко зажмурившись, кричу, пока не закладывает уши.

Вывих в двух местах.

Мой самый неудачный и самый правильный удар в жизни.

Чуть по чуть помутнение в глазах рассеивается, сменяясь разноцветным спектром.

На моей руке защелкивают специальный фиксатор. Долго разглядываю новое украшение, с которым мы будем неразлучны ближайшую неделю.

Йохан, так зовут главного врача, разрешил снять его на пару часов для похода в театр.

Выслушав рекомендации и пожелания скорейшего выздоровления, благодарю специалистов, едва не давясь, заметив за их спинами глухую стену из нависших теней.

Илья, Шон, Матвей перекрывают собой и без того скудное освещение.

Такое скопление тестостерона вытесняет кислород в помещении.

Странное, вывернутое наизнанку чувство.

Я снова в центре внимания, в тесном, пропахшем потом и спиртом флёре.

Закончив возню со мной, фокус снова смещается на Матвея.

— Ми, я отвезу тебя домой, детка. — Шон, на удивление, спокоен. Кажется, он не намерен устраивать разборки здесь, в больничном коридоре; выглядит лишь в меру взволнованным. — Я был не прав днём, сорвался и… ты простишь меня?

Я плохо помню даты православных праздников, но в одном уверена точно: Прощёное воскресенье давно прошло, и его запоздалое покаяние сейчас не вызывает во мне ничего, кроме глухого раздражения.

— Всё хорошо, Шо, — отвечаю я, не глядя ему в глаза. — Но везти меня не нужно. Я смертельно устала, у меня ноет рука, а у тебя на вечер были свои грандиозные планы. Ты сам сказал, что мы увидимся завтра. Вот и забери меня из театра, мне нужно заехать туда после обеда.

Делаю паузу, чувствуя, как между нами натягивается невидимая струна.

— Думаю, нам действительно есть о чем поговорить.

— Что ты имеешь в виду, Ми? — в его голосе паника, различимая только для моего уха. — У нас ведь всё хорошо?

Это звучит одновременно как утверждение и как отчаянная мольба.

— Всё сложно и непонятно, Шо. Нам нужно многое обсудить. Надеюсь, мы всё утрясем, — отвечаю обтекаемо, просто чтобы закончить этот разговор.

Целую жениха, стараясь не запачкать его идеально белую рубашку бурыми пятнами на моих руках.

У самого выхода последний раз оборачиваюсь: на веселящихся, на Илью, толкающего тост, Нельсонов и стоящего ко мне вполоборота Шона.

Мельком замечаю заходящую на новый вираж Ингрид. Она снова виснет на Матвее, обвивая руками, трется о его щетину. Может, и правда влюбилась, но неужели она не чувствует, что душит его?

Сколько ни пытаюсь, не могу припомнить, чтобы вела себя так же показушно и неуместно.

В таком состоянии он был для меня хрупким. Я боялась его касаться. Любила словами поддержки и теплом. Хотела как можно скорее увезти и пожалеть.

Видно, в том моя ошибка была.

Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, но в этом коротком замыкании — вся наша история.

Матвей медленно снимает её руки со своей шеи. Спокойно. Почти бережно.

Что-то коротко бросает стремительно бледнеющей девушке и начинает подниматься.

Качаю головой, пресекая этот порыв предупредительным взглядом.

Хватит.

Найдя в себе остатки сил, наконец покидаю стены арены.

35

— 432 Парк-авеню, — сообщаю домашний адрес, не глядя на водителя.

Всё, что мне нужно прямо сейчас, — домой. Туда, где за идеальными квадратами окон застыл ночной город, где всё кажется упорядоченным и безопасным, а в самой розовой комнате на свете спит моя маленькая девочка.

— Извини, малышка… — выдыхаю, глядя сквозь стекло, за которым полыхает зарница.

У меня не получилось выполнить твою просьбу, но рядом с твоим папой достаточно тех, кто «на ранки подует».

Вздрагиваю от грохота. Еще час назад на небе не было ни облачка, а теперь громыхает так, как если бы небо треснуло пополам и оттуда нескончаемым потоком хлынул ливень. Но странное дело: за окном почти смерч, а у меня внутри — абсолютный штиль. Ни тяжести, ни мук совести. Прошлое наконец-то стало просто историей.

— Я

От созерцания капель меня отвлекают три тяжелых, гулких удара по багажнику такси. Машина вздрагивает, а я пытаюсь рассмотреть в мутном мареве происходящее, когда пассажирская дверь рывком распахивается.

— Как же ты меня бесишь! Всю жизнь, блин, с первого дня, как появилась на свет! — раскатисто смеется «прощенный», заваливаясь на заднее сиденье. — Подвезешь?

— Ты уже сел, какой смысл спрашивать? — пожимаю плечами, разворачиваясь к внезапному попутчику. — А как же вечеринка? Разве врачи не должны были…

Я замолкаю, оглядывая безумно выглядящего Матвея. Судя по всему, он сбежал прямо из-под рук катмена, не дождавшись ни обязательного осмотра врача, ни положенного после боя душа. Смытая ливнем кровь из незашитой брови тонкими ручейками стекает по его шее за шиворот черной футболки, которую он в спешке натянул грубыми швами наружу. Промокший насквозь, пахнущий озоном и всё тем же железом, сидит рядом и мелко дрожит, несмотря на пышущее жаром тело.

— Аристов, ты голову повредил? Куда ты в таком состоянии? Не дури, тебе нужно зашить бровь и отмыться. Сейчас же возвращайся к команде! — спохватившись, начинаю паниковать. — Твои ребра, Мо…

— Ты, кажется, упомянула, что дома мне все раны обработают, — хрипит, откидываясь на подголовник, и тут же прикрывает глаза. Сумасшедший! — Или опять обманула меня, Бу?

От неожиданности по телу разряды бегут. Рядом с ним всегда так. Ни здравого смысла, ни морали. Губы колоть начинает нестерпимо. Закусываю их в попытке облегчить симптомы ломки.

Он всё же назвал меня так снова…

— Что ты делаешь? — открывает глаза, прослеживая за тем, как я торопливо расстегиваю молнию на зипке. — Если это подарок в честь успешного завершения карьеры, я бы предпочел получить его наедине.

Прохлада кондиционера в салоне такси прошивает насквозь. Сложно сказать, от чего по коже сбегают мурашки — от холодного воздуха или от его горящего шоколадного взгляда.

Тонкая ткань топа не может скрыть предательскую реакцию: грудь тяжело наливается, соски отчетливо проступают сквозь трикотаж, становясь твердыми и чувствительными. Каждое движение, каждый вдох заставляют ткань дразняще тереться о кожу, усиливая эту нестерпимую пытку.

— Замолчи и надевай, Бемби! — поспешно накидываю ему на плечи кофту.

Вещь, которая на мне висела мешком, на его широких плечах сидит почти впору.

— Почему Бемби? — он дергает бровью и тут же морщится от боли. — Ты не первый раз меня так называешь.

— Потому что так легче дать характеристику упертому оленю, коим ты являешься.

Цокнув языком, он снова закидывает голову назад, прикрывая веки.

На заставке телефона часы отсчитывают десятый час. Эмми наверняка еще не спит. От мысли о дочери становится теплее. Представляю эту картину: Эмс с ватой и перекисью мажет бровь, которой только игла и медицинская нить помогут.

В лифте окидываю совсем бледного Аристова. Он стоит, подпирая плечом стенку кабины. Пересохшие губы потрескались и побелели, ноги еле держат.

Выпускаю истерический смешок, вспоминая «шикарный план» на ближайшие пару дней молодой и активной Нельсон.

— Сейчас бы на афтерпати с продолжением. Поспать пару часов и в путь-дорогу, навстречу веселым выходным, а после влезть в смокинг и пойти на балет, — нервно смеюсь. — Потом снова… кхм… простынями потрясти, вздремнуть и на детский утренник. Знаешь, Аристов, как по мне, ты просчитался. Настю надо было брать. Она вроде не была такой тупорылой.

Про себя добавляю:

Хотя, наверное, только я, душечка Парашка, душа нараспашку, укладывала баюшки и не выпускала из постели до полного восстановления, омлеты обугленные жарила и спинку мочалкой терла.

— Не говори. Не знаю, как проживу без этого.

Расстояние от лифта до двери кажется бесконечным. Я не касаюсь его, но воздух между нами гудит, как перед ударом молнии, которые вовсю освещают городские улицы.

Матвей идет тяжело, подволакивая ногу, и каждый его выдох — это хрип раненого зверя, который пришел умирать на порог дома, где его любят.

Я чувствую на пальце холод металла — кольцо Шона напоминает о том, кто я теперь. Прима в отставке. Невеста надежного человека.

А рядом со мной — хаос в человеческом обличье.

Щелчок дверного замка — и тишина идеальной квартиры с квадратными окнами рушится под топотом маленьких ножек.

— Папа! — вылетает к нам, сияя, как маленькая комета, Эмми.

Но едва между ними остается шагов пять, она резко бьет по тормозам. Замирает, испуганно сканируя его лицо: разбитая бровь, багровые пятна на шее, вывернутая наизнанку футболка.

Для неё он сейчас не чемпион MMA, а сломанная игрушка.

— Эмс… — Матвей с глухим стоном оседает на светлом полу прихожей, уперевшись в него коленями. — Малышка, не бойся. Это просто… боевая раскраска. Иди ко мне.

Он раскидывает огромные руки в стороны, мокрый и перепачканный, ждет вердикта четырехлетней девочки.

Эмми делает осторожный шаг, потом еще один.

Позади нее в дверях кухни вырастает шокированный Лиам со смесью ужаса и немого: «Мира, что ты творишь?» — на лице.

Друг медленно качает головой, видя, во что я превращаю нашу спокойную гавань.

Я смотрю на один из самых трогательных моментов в моей жизни.

Матвей утыкается лбом в крошечное детское плечико, его мощные пальцы судорожно сжимают детскую пижаму.

Он стоит перед ней на коленях — не как отец, а как грешник перед алтарем.

А Эмми… она просто гладит его по спутанным мокрым волосам. Жалеет. Стирает своей нежностью всю ту грязь, что он притащил с октагона.

— Ты устал, папуля, — шепелявит она, заглядывая в его темные, чуть покрасневшие глаза. — Пойдем в кловатку. Я буду сказку читать… и йодом мазать. Все-все бо-бо вылечу.

В голове вспыхивает сюрреалистичная картина: мой безупречный ремонт, дизайнерская мебель и белые стены в ядовито-желтый и коричневатый горошек. Смерть интерьеру.

— Только не йод, Эмс, — вклиниваюсь между ними, пытаясь вернуть себе остатки здравого смысла. — Тут нужна перекись. И давай-ка вы с Ли организуете перекус, пока я помогу папе смыть эту кровь.

Поворачиваюсь к Лиаму. Он понимает всё без слов, хотя его челюсти сжаты до предела.

— Ли, приготовьте, пожалуйста, аптечку. И лимонно-медовую воду — ему нужно восстановить баланс. Закажите доставку: пиццу, колу и тот самый чизкейк, который мы с Эмс обожаем, для нас и Матвея.

Детские глаза загораются неподдельным восторгом, поддерживаю его улыбкой, добавляя:

— Можешь заказать себе всё что угодно. Сегодня у нас читмил.

— Ула-а-а! — дочь подпрыгивает, забыв про разбитое лицо отца. Фастфуд — её запретный рай. — Тогда мультики смотреть! Книжки грязными вуками нельзя титать!

— Договорились, — я едва заметно улыбаюсь.

Лиам берет её за руку и уводит на кухню,

— Вставай, — шепчу, протягивая руки, но в последний момент замираю. — Пойдем, я помогу дойти до ванной.

Матвей поднимается, цепляясь пальцами за идеальную белизну стены. На дорогой краске остается мазок — ржавый, уродливый след.

— Черт... Прости, — бросает не из раскаяния, а скорее на автомате.

Эта отметина кажется мне святотатством в моем вылизанном пространстве, где всё расставлено по полкам.

Отпускаю все глупые мысли, увлекая его в гостевую ванную. Здесь душевая кабина, стекло и холодный камень — Матвею будет проще, чем пытаться втиснуться в глубокую ванну.

— Я принесу чистую одежду. Полотенца там, — указываю в сторону углового шкафа, стараясь не смотреть на то, как он едва держится на ногах.

— И что... даже спинку не потрешь? — Его голос падает на октаву ниже, стекая по мне вязкой патокой. В глазах — та самая «аристовская» хитринка, от которой у меня когда-то плавились кости и сознание. — Дочь, получается, обманула? Помоги хоть раздеться, маленькая лгунья. Всё болит. Сам не справлюсь.

Придуривается, — вижу это по излому его губ, по тому, как смакует мою беспомощность. Решаю подыграть и, выдохнув, подхожу вплотную, изображая на лице все жизненные муки разом. Пространство ванной сжимается до размеров клетки, из которой он недавно вылез. Осторожно надавив на грудь, подталкиваю его вперед. Матвей оседает на крышку унитаза, закидывая вверх голову, рассматривая меня, будто я — его единственное спасение.

— Ты меня с Нельсон путаешь, Аристов, — посмеиваюсь, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать. — Я помогу только с верхом, а с низом — как-нибудь сам. Грызи паркет, если приспичит.

Потянув бегунок молнии вниз, тяну полы зипки в разные стороны. Пальцы задевают холодную змейку и контрастирующую с ней горячую ткань. Поочередно стаскиваю рукава, тяну вверх промокшую майку... и у меня перехватывает дыхание.

Боже. Его торс — это какая-то карта боли. Лиловые гематомы, багровые кровоподтеки, содранная кожа. Я смотрю на это месиво, припоминая, как еще час назад желала ему всего этого.

Жаль ли мне его?

Частично.

С одной стороны, меня хочет завыть и закрыть его собой от всего мира. С другой — нажать на самый темный синяк, давая прочувствовать хоть каплю причиненной мне боли.

Грязная одежда летит на пол. Никогда до этого не задумывалась о нужности бельевой корзины в этой ванной комнате, нужно исправить.

Собираюсь отступить, но реальность взрывается в момент соприкосновения его рук с моими белыми.

Огромные, тяжелые, обжигающие ладони впечатывают меня в пространство между его разведенных ног. Матвей утыкается лбом в низ моего живота, туда, где между резинкой штанов и краем топа — тонкая полоска ничем не защищенной кожи.

Он трется об меня, как кот, выпрашивающий ласки. Тяжело, властно, ломает все мои барьеры.

— Снова меня с кем-то перепутал, Аристов?! Отпусти сейчас же! — упираюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть этот кусок раскаленной скалы. — Отпусти!

В голове — сплошной мат. Я проклинаю себя за тот момент, когда не высадила его из такси, не отправила к Ингрид, не стерла из памяти.

Он же, пользуясь своим положением, только крепче вжимается в меня. Секунда, вторая... Растворяюсь в приятном покалывании его щетины, царапающей мою кожу, там невидимые ожоги остаются.

То ли от боли, то ли давая мне шанс, Матвей ослабляет захват, чем я успешно пользуюсь. Вылетаю из ванной, как ошпаренная, приваливаясь спиной к закрытой двери. В полуосвещенном коридоре дышать легче, но сердце колотит в ребра с болью. Кожа на животе горит, покрываясь пятнами — клеймо его близости.

— Придурок... Какой же ты придурок, — шепчу, пытаясь унять дрожь губ, прикрывая их рукой.

Ну уж нет. Больше я к нему не подойду. Ни на шаг.

Быстро решаю перепоручить всё Лиаму. Пусть он несет ему шмотки, пусть он мажет его перекисью. Потому что если я зайду туда еще раз — случится беда. Та самая, от которой не отмыться.

36

Матвей

Ускакала. Попрыгунья, блядь.

Воспользовалась секундным расслаблением и испарилась, оставив после себя только едва уловимый ягодный запах, от которого в голове замыкает все контакты.

Льющийся из-под потолка кипяток не дает послабления. Кисти и лицо горят от прямого контакта с ее телом. Стою в душевой, опираясь на вытянутые перед собой руки. Пар забивает легкие, оседая на стекле мутной пеленой, а мне мало. Мне холодно.

Я будто снова и снова проваливаюсь под лед. И этот лед — вся моя жизнь последние месяцы. Или даже годы.

Пытался забыть? Да.

Пытался выплыть за счет зала, забить голову чужими лицами, контактами, спаррингами. Не вышло.

Она, сука, в каждом моем вдохе.

Я вижу ее в нашей дочери — в растерзанных косичках, в том, как малая морщит нос, в каждом жесте. Мои девочки пахнут одинаково. Вкусно. Всем тем, что я когда-то ненавидел в детстве, и всем тем, что стало пахнуть домом, где было тепло и уютно, а она была там хозяйкой.

Моя первая любовь, которую я так и не смог переварить. Люблю, сука, как же сильно я её до сих пор люблю. До искр в глазах, до хруста в ребрах.

То, что она вывалила про петуха… это не просто вынос мозга. Это контрольный на вылет.

Её синие глаза в тот вечер, четыре года назад. Испуг, слезы, то, как она цеплялась за мои руки, умоляя простить и поверить. А я?

Трясу опухшей мордой, стряхивая розовые капли к ногам.

В то время я был занят спасением собственного эго. Думал: если дам слабину, переступлю через себя — перестану быть мужиком. Парадоксально, что именно тогда я и перестал им быть.

Жалел себя. Проклинал ситуацию. Винил её, лишь бы не подохнуть от ненависти к самому себе.

А она… спасательница хренова. Маленькая, глупая дурочка, которая решила вывезти всё дерьмо в одиночку.

Савин — гандон. Был бы этот утырок на свободе — вскрыл бы его голыми руками. За себя. За них. За потерянное время.

Прислоняюсь лбом к кафелю. Бровь приятно холодит контакт с гладкой поверхностью.

Черт знает сколько так стою. В какой-то момент появляется потребность в боли. Ударяюсь раз, другой — тупо, ритмично. Разбитая бровь отзывается вспышкой боли, рассечение становится глубже, удовлетворяя нужду. Горячая вода, смешиваясь с кровью, окрашивает пол в розово-красный.

Так правильно ощущается. Физическое всегда понятнее того ментального, что в груди дырой зияет.

Она была совсем одна. Совсем.

О том, что Настя на меня запала, знал. Несколько лет смотрела на меня влюбленными глазами — ей только повод дай. Я и дал, несмотря на свои же правила — не спать там, где ешь.

Воспользовался? Да.

Честно? По-моему, абсолютно.

Мира — с Савиным, я — с кем угодно. Быть верным призраку, который меня предал, я не обещал.

Только вот призрак оказался живым. Бродит сейчас где-то за дверью, а я медленно хуею, осознавая, сколько мы сожгли впустую.

Ирина… Тварь.

Несколько месяцев таскалась за мной, не отпуская попыток залезть в постель. Терлась, заглядывала в рот, только что с транспарантом не проследовала. Нахуй посылал в лоб, грубо и многократно. Уже не помню с какого раза, но в один день полоумная вскрыла карты. Признала авторские права на видео из отеля, на котором моя Бубу «гуляла» от меня к Савину.

Чуйка на нее дыбом стояла, вопила во всю, предупреждал ведь Миру, просил подальше от сталкерши этой держаться.

Да куда там?! Не слушала.

Уверен, не уйди Мечникова сама из театра, Вязева бы помогла. Как Майю бы на пенсию раньше времени сопроводила.

О последней от Кима знаю. Взболтнул он как-то раз, что пуанты с сюрпризом — прощальный подарок Ирины был.

И пусть меня ситуация не касалась, но руки чесались. Попадись Вязева мне тогда — не посмотрел бы, что девка. Пиздить бы не стал, но встряхнул бы нехуево.

Моя девочка пыталась меня защитить, пока внутри неё росла наша дочь. Самой нужно было укрытие и защита... а я оставил её. Позволил разорвать связи с семьей, с друзьями. Мог повлиять, не позволить остаться в одиночном вакууме.

Мне не нравится её дружок Лиам, он для меня — как заноза под ногтем. Но, как бы то ни было, по гроб жизни буду ему должен. За то, что не бросил, берег моих девочек, пока меня не было рядом — любую просьбу выполню, пусть только скажет.

Сзади сухо щелкает замок.

Напрягаюсь каждой мышцей, чувствуя зарождающийся адреналин, бьющий в виски. Первая мысль — вернулась. Одежду обещала принести.

Гашу порыв рвануть к ней и затащить к себе под струи воды, целовать, пока не сдастся, пока снова не станет моей.

Только моей.

Резко обернувшись, распахиваю дверцу кабины и… замираю.

На пороге стоит подногтевая заноза. В руках — стопка чистых вещей, голова слегка наклонена, взгляд изучающе мечется.

Секунда. Две.

Тишина такая, что слышно разбивающиеся о кафель капли, сопровождаемые звуком слива.

Размяв шею, Лиам кладет одежду на край раковины и напоследок бросает через плечо:

— Я сейчас сделаю вид, что мне очень нужно уехать. Не наделай глупостей, «мужчина-гроза». Теперь я чуть лучше понимаю Ми.

Странновато хохотнув, снова смотрит на меня снизу вверх.

— Но как человек ты мне не особо нравишься, Аристов.

Я столбенею. Слова цепляют за живое. В голове хаос: «Ты мне тоже, парень, ни хера не нравишься, но я тебе пиздец как благодарен».

Однако сказать это вслух — признать свое поражение.

— Но я — это я, — продолжает тем временем Лиам. — И сейчас я здесь лишний.

Дверь закрывается, оставляя меня стоять в густом облаке пара.

Чувствую себя везучим ублюдком, которому выдали незаслуженный аванс.

Главное — не проебать бы теперь.

Горячая вода немного отпустила узлы в мышцах, тупая боль в ребрах стала мягче, текучей. Но ноги всё равно ватные, предательски подкашиваются.

Сейчас бы рухнуть в кровать и выключиться суток на двое, чтобы к празднику моей маленькой разбойницы быть в форме, а не напоминать ходячий труп.

Но роскошь — не про мою жизнь.

Завтра вечером этот гребаный партнерский ужин с Дейвом Нельсоном, а перед ним — балет. «Лебединое озеро». Очередная реплика, на которую мне тошно будет смотреть.

Я видел этот спектакль десятки раз, и каждый раз на сцене летала моя Буба на своих бесконечных, сногсшибательных ногах. Смотреть на кого-то другого в этой роли — всё равно что пить безалкогольное пиво. Вроде похоже, но внутри — пустота.

Когда я только узнал об Эмми, мне хотелось придушить Мирославу. Собственными руками. Это ж надо было додуматься: при живом отце вписывать в документы какого-то левого мужика.

Фартануло, что всё вскрылось до того, как процесс удочерения завершился. Иначе мы бы с этим Шонами-Миллерами бодались до кровавых соплей.

Тогда, на пике ярости, я подписал всё, что подсунул Нельсон. Красная пелена перед глазами мешала соображать. Я действовал на инстинктах, на диком желании доказать, что я еще чего-то стою.

Дейв предложил жирный куш: бабки, любую тачку из гаража, квартиру в любой точке города.

Была шальная мысль поселиться прямо здесь, в этом же доме, чтобы мелькать у неё перед глазами каждое утро, выжигать ей нервы своим присутствием. Но я взял себя в руки. Сделал по-умному: выбрал жилье поближе к клубу, где планировал тренировочный лагерь.

У Дейва, помимо пунктов договора, была лишь одна личная просьба: чтобы его дочка, Ингрид, улыбалась почаще.

Контракт простой: за год я должен вырастить ему чемпиона.

Кто-то в кризис среднего возраста покупает байк или дом на колесах, кто-то разводит породистых псов. У Нельсона пунктик другой — нереализованная мечта юности. Ему нужен свой гладиатор, личный пес, который будет жрать с руки и выполнять команды.

Он метил на меня, заманивал всеми благами мира, пока я трижды не разжевал ему, как дебилу: я слишком стар для этого дерьма. Ему нужна молодая кровь, а я — лишь тренер, проводник в мир большой боли.

Встану в строй — займусь его «проектом». А там либо продление, либо расход в разные стороны.

Тогда, в Москве, этот план казался мне единственным выходом из тупика. Теперь, стоя в этой чужой ванной, я уже ни в чем не уверен.

Жар от воды наконец-то выбивает из мышц эту гребаную свинцовую тяжесть. Боль тупится, становится смазанной, как старый шрам.

Всё время рядом с разбойницей…

Кто бы сказал мне полгода назад, что я подсяду на это — не поверил бы.

А оно вон как: пара месяцев, и я уже «папа».

Втрескался в неё с первого взгляда, как только разглядел в этом маленьком личике свою Бубу.

Сука, до чего же это круто — быть отцом.

Смотрю на Мечникову,

Вопрос только в одном — как её вернуть?

Мирослава на меня почти не смотрит. Ломает комедию, строит из себя железную леди, всем видом кричит: «Смотри, Аристов, как мне охеренно без тебя!»

Но я же не слепой. Я это тело по миллиметру изучил, я каждый её вздох на вкус знаю.

Повадки её сдают с потрохами. Языком чешет, что влюблена в свой «костюм» по уши, а кожа на меня отзывается, как на разряд тока.

Постоянно пихает меня к каким-то левым телкам, а сама искрит так, что воздух плавится.

Ревнует? Или я просто, как последний торчок, выдаю желаемое за действительное?

Бля, запутался в край.

Сегодня опять примчалась. Заведенная, дикая — огонь-девочка.

Я ведь шел на этот бой, готовый сдохнуть красиво. С карьерой попрощался, к проигрышу подготовился.

Сам удивлялся, как вообще продержался столько. Рикардо Сильва сожрал бы меня живьем, будь я хоть трижды здоров. А с тем букетом травм, что я притащил в октагон… ловить было нечего.

После третьего раунда свет начал гаснуть.

И тут Баран влетает в мой угол, падает на колени и начинает втирать свою мотивационную херню:

— Соберись, малая твоя смотрит, не подведи её!

Послал его нахер. Громко и от души.

Мне на эту Нельсон поебать с высокой колокольни.

В последнее время вообще тошно: такое чувство, что Дейв не бойца себе присматривал, а домашнего жигало для дочурки. На выгуле, блядь.

«К ноге, Аристов, а то кости не получишь».

Видимо, это семейство плохо понимает, с кем связалось. Нет у них такой кости, ради которой я бы стал подавать лапу.

Зацепившись глазами за батарею флаконов на полке, разглядываю в непонятках, на хрена их столько.

Выбираю тот, что пахнет чем-то около знакомым, Новым годом — мандарином и хвоей.

Надо соображать, как рвать контракт с Нельсоном.

Логичнее всего — сейчас, пока не впрягся в тренировки его «чемпиона».

Не зря Дейв свой хлеб жрет: в договоре столько мелкого шрифта, в который я не вникал — уверен, при попытке соскочить я проебу большую часть своих активов.

А с голой жопой мне быть теперь не вариант.

Иначе как беду свою возвращать?

С Миллером тягаться — ресурсы нужны.

К чему она привыкла? Брюлики, шмотки, подушка безопасности для нашей разбойницы — я обязан обеспечить им мягкую посадку.

Любовь любовью, но вырывать их из комфорта в нищету я не имею права.

Голова тугая, в ней мысли ворочаются.

Всё кажется фикцией. Вдуплять не могу, как смог выйти из клетки с поясом и на своих двоих.

Мечникову увидел — и открылось второе дыхание.

Сдохнуть на её глазах — непозволительная слабость.

Каким образом Илюха, старый еврей, протащил её в самый эпицентр, к краю, — загадка.

Красивая, картинка из прошлого, перепуганная и бледная в здоровенном дедовском костюме...

Родная до боли. Своя в доску.

Я просил, чтоб её не было, чтоб не видела слабым.

Смыв остатки мыла, выбираюсь из кабины. Обтираюсь белоснежным полотенцем, пачкая его сукровицей и остатками сочащейся крови.

После швыряю его на пол, в ту же кучу, где валяются мои шмотки, которые она с меня стягивала своими крохотными пальчиками.

Горячая моя, огненная.

Когда психует — вылитый Константиныч: слюна во все стороны летит, только успевай уворачиваться.

Дурочка.

Полезла кулаками махать. Чудо, что ничего себе не сломала.

Мне-то пох, я счастлив был.

Одно дело — когда она сидит в VIP-ложе недосягаемой богиней, и совсем другое — когда там, где только свои, где пот, мат и команда. Там, где я от неё зависел.

Надеюсь, Сильве сейчас так же хреново, как мне.

Глухо матерюсь, натягивая штаны.

Натянуть на себя пижаму — целый квест. Пальцы не слушаются, пуговицы кажутся вражескими пулями.

Пару раз пробую застегнуть и забиваю болт.

Терпение вышло из чата, подружку с взявшей отгул дисциплиной.

Хватаю телефон.

Двенадцать пропущенных от Ингрид, три — от Дейва.

Экран светится, предвещая апокалипсис.

Нужно что-то делать. И делать срочно.

Роль послушного цепного пса меня больше не устраивает.

Пора рвать поводок.

37

В этой квартире слишком много воздуха, да и комнат тоже. Огромный пустой аквариум на троих. Но сейчас именно он — мой единственный легальный пропуск в мир, где я всё ещё могу называться человеком.

Моя «Жвачка» и моя «Мармеладка» под одной крышей. Моя персональная доза глюкозы, за которую я готов продать душу.

Словно маленький островок в океане, на кровати кингсайз-размера расположилась Эмми. Она сидит, поджав под себя колени, перебирая флакончики и ватные диски своими крохотными пальчиками.

Замедляю шаг, впитывая картинку. Эта мелкая разбойница за пару месяцев вывернула меня наизнанку, перевернув всю мою жизнь. Прятала мои кроссовки в духовку, пачкала футболки, чтобы я не мог уйти, пока они сохнут... Забавная. Она ещё не знает про существование сушильных машин. Она просто хочет, чтобы я остался рядом подольше. И я остаюсь. Сегодня в планах долгожданная ночёвка, которую я ей обещал.

— Ложись, папуль. Тебе сильно больно, да? — подпрыгивая на кровати, смотрит сияющими от восторга глазами.

— Нет, малышка. Совсем не больно, — вру, выплевывая застревающую в горле ложь. — Просто я чертовски устал. Нас что, все бросили?

— Не-е-е, — она смешно машет ладошками, косички фейерверком взлетают вверх. — Ли уехал работать, мама злится. Она ушла за пиццей и «Нью-Йорком». Я обожаю «Нью-Йорк», хочешь, я буду тебя кормить?

Оседая на край кровати, ощущаю какой-то безумный прилив тепла, несмотря на воющее от усталости тело.

— Шутишь? Конечно, хочу. Чем я заслужил такую заботливую дочь? — ломаю голос, корчу рожицу, делаю всё, лишь бы Эмми продолжала так же звонко заливаться колокольчиком.

— А мазать когда будем? Я хотела ийодом! — картавит она, старательно выговаривая буквы. Я заметил, что иногда разбойница смущается и начинает ломать слова, иногда глотая буквы. — Чтобы палотькой нарисовать тебе звёздочку там, где ванка.

Хохочу, представляя звезду промеж бровей. Именно её мне как раз для полного комплекта не хватает. Но при виде серьёзного лица юного хирурга, щедро заливающего вату едко пахнущим антисептиком, послушно устраиваюсь поудобнее и замолкаю, отдаваясь всецело в распоряжение величайшего профессора медицины.

Поддерживая игру в больницу, шиплю и айкаю, ощутив лёгкое покалывание от контакта холодного раствора с открытой раной.

В роль вживаюсь слишком идеально. Перепуганная Эмми вздрагивает и, еле шевеля губами, интересуется:

— Щиплет, да? Я подую щас!

Набрав полную грудь воздуха,

Меня накрывает безумной нежностью, которой я не чувствовал никогда. Это новое чувство — острое, чистое, пугающее, абсолютно непривычное.

Я привык к боли, ярости, а тут — дыхание четырёхлетней девочки, снимающее боль и, по ощущениям, отёки лучше любого льда в комбинации с магнитами.

— Что смотреть будем, придумала?

Мотает головой, не прекращая обдувать.

— Тогда выбираю я?

Получив согласие, быстро вбиваю название мульта в поиске. Пальцы едва слушаются. «Клац-клац» по кнопкам. Я не видел его целую вечность. С тех самых пор, когда был по-настоящему счастлив.

На экране дёргается знакомая заставка. Прыгающая лампа в стотысячный раз впечатывает букву в титры.

Эмми, закончив свой «докторский» ритуал, аккуратно пакует бинты и флаконы в кейс. Маленькая серьёзная копия женщины, которая меня уничтожила.

— Держи, папуль. Мама сказала сделать тебе воду, чтобы ты быстрее поправился.

Плевать ей, как же.

Те, кому плевать, не парятся о таких нюансах, как восстановление баланса в организме после клетки. Вот я, например, взахлёб потребляю литрами лимонно-медовую смесь.

Плюс мне кажется, нормальные люди не хранят в памяти предпочтения безразличных им людей. Однако Мечникова не задумываясь заказала для меня десерт и пепперони.

Слишком много суеты выходит для той, кому всё равно. Однако едва ли Мирослава нормальный человек.

Мы оба были пассивно ненормальными идиотами, умело скрывающими диагнозы.

Выпиваю воду в несколько глотков, чувствуя прокатывающуюся по горлу дерущую сладость.

Визг испуганного ребёнка из динамиков телевизора разрезает тишину.

В комнату входит удерживающая в руках башню из коробок с пиццей и прочим фастфудом Мира.

— Что там? — дёргаю подбородком.

На самой крафтовой вершине стоит белый пакет с синим крестом. Фокусируюсь на аптечном знаке синего цвета.

— Мазь от гематом. У нас нет ничего подобного, пришлось заказать, — фыркает, отводя глаза в бок.

Вот. Именно так и поступают все безразличные.

На мою улыбку она начинает ворчать и беситься, о чём говорят её резкие движения.

Узнаю в ней свои повадки. Сама того не подозревая, Мира переняла мою мимику и привычки, которыми пользуется на постоянной основе.

Этот факт веселит меня в двойном объёме.

Раньше меня это раздражало, а сейчас... Сейчас это кажется до боли милым.

Кажется, только сейчас Мира обращает внимание на экран с корпорацией. Её брови мгновенно сходятся у переносицы.

Вижу — моя идея ей не по душе.

Ей вообще мало что нравится, если это исходит от меня.

Но у меня есть секретное оружие. Дочь, которая в моей команде от и до, чем я, как последняя сволочь, пользуюсь на всю катушку.

— Ну что, дальше мазаться будем? — радостно скачет, вытряхивая тюбик из пакета, Эмми.

Мира притормаживает её, расставляя еду на краю кровати, а после сама берёт в руки тюбик, вскрывает упаковку, знакомится с аннотацией.

Слежу за каждым её жестом, за взглядом, падающим на мой торс. Она долго разглядывает кроваво-лиловый фронт работ. Сглатывает, поднимаясь выше.

Прямой удар в грудь — там снова решето.

Глаза в глаза.

А за грудиной, через дыры, тонкими струйками вытекает вся моя гордость.

Обидно, сука.

Столько лет я выходил из клетки в пустоту, не зная, что может быть вот так.

Жвачка с разбойницей в четыре руки начинают растирать прохладный гель по моей коже.

Тонкие пальцы Бу и крошечные ладошки Эмми.

Я никогда в жизни не получал столько заботы.

В голове мелькает безумная мысль: «Может, задержаться в спорте? Ещё пару раз подставиться под каток ради лечения "ол инклюзив"?»

Тут же гашу эту искру.

Мне нужно быть целым.

Для них.

Пока есть такая возможность, впиваюсь взглядом в её профиль.

Металлическая заколка, едва сдерживающая густую непокорную копну волос. Резкий взмах головы — и узел рассыплется.

Растянутый ворот обнажает длинную шею и острые, почти прозрачные ключицы.

Ниже — узкая полоска бархатной кожи на талии.

Я медленно облизываю пересохшие губы. Мне кажется, я до сих пор чувствую её вкус.

Такую кожу хочется не просто трогать — её хочется исцелять поцелуями, дуть на неё, ласкать.

Один неосторожный жест, одно лишнее усилие — и останутся багровые тени.

Она слишком хрупкая для моих рук.

Запястья... Тонкие, почти детские.

Одно перетянуто фиксатором.

Дурочка.

У меня в ушах до сих пор стоит хруст, от которого сердце пропустило удар.

Как не сломала?

Сейчас она улыбается.

Лицо расслаблено, черты мягкие, текучие — она всегда такая, когда рядом Эмми.

Но стоит ей повернуть голову в мою сторону, как щёлкает невидимый замок.

Замкнутая. Чужая.

А мне до смерти хочется, чтобы эта улыбка предназначалась мне.

Чтобы как раньше.

Теперь я знаю цену этой нежности.

Опыт — паршивый учитель, но доходчивый.

Я резко прихожу в себя, упираясь локтями в матрас.

В комнате полумрак, пустые коробки исчезли, телевизор чернеет немым зеркалом.

Не заметил, как вырубился.

Последний отпечаток на сетчатке: Салли и Майк прыгают из двери в дверь, вот-вот должен был начаться эпизод с Йети.

Помню, как повернул голову — на мирно спящую разбойницу, застывшую перед экраном Миру.

Сытый и пьяный от своего внезапного счастья, я и провалился в темноту.

Сейчас в комнате тихо.

Только ровное дыхание дочери и запах её сна.

Сажусь, игнорируя протестующий стон рёбер.

Миры в комнате нет.

Каждый шаг — как детонация.

Боль прошивает суставы, выкручивает кости калёными щипцами.

Принимаю пытку, заставляю кусок избитого мяса двигаться.

Едва дыша, поправляю одеяло на разбойнице и вываливаюсь из спальни.

На первом этаже мерцает тусклый свет.

Голоса.

Смесь русского и английского, рваные интонации, накаляющие воздух.

— Прекрати, пожалуйста. Вы собирались отдыхать, ты что от меня хочешь?

Я сползаю по ступеням.

На полпути тело окончательно превращается в чугун, приходится сесть прямо на лестницу.

Дыхание свистит.

В двадцати метрах, у панорамного окна, застыла Мира.

Одна рука перехватывает рёбра под грудью, в ладони зажат бокал с вином.

Вторая — та самая, в фиксаторе, — прижимает к уху телефон.

— Мне тоже неприятно приходить и заставать Нельсон в твоём кабинете... — Пауза. Глоток. Спускающаяся по спине волна напряжения. — Да какая разница! Матвей тоже просто мой друг... и он отец Эмми. Шон, перестань. Они спят. Ему сильно досталось.

Слышать это «просто мой друг» оказывается весьма неприятно и даже болезненно.

Но то, как она защищает меня перед «Костюмом», вливает в меня новую порцию надежды.

— Блин, Шон! Нет, это ты послушай! То, что Ингрид старалась, — молодец, но она совсем девчонка. Она эту вечеринку для себя устроила, а не для него... Да при чём тут неуважение к Дейву? Я тебя не узнаю. Матвей всё это

Я криво усмехаюсь в темноту.

Моя Бубу.

Моя маленькая воительница.

Готова загрызть за меня любого, даже женишка.

— Нет, приезжать не нужно. Я сказала — нет. Хорошо, завтра утром на нашем месте? Шон! Ну хватит. И тебе...

Рука соскальзывает вдоль тела, телефон исчезает в кармане широких брюк, а стекло перед её лицом мутнеет.

Медленно поднимаюсь, переставляя непослушные ноги, сокращаю дистанцию, разглядывая узоры, которые она рисует на запотевшем стекле.

Тело — чужое, непослушное. Иду будто по колено в густом бетоне.

Когда до неё остаётся меньше трёх шагов, она подбирается всем телом, превращаясь в натянутую струну.

Замираю, не решаясь коснуться.

Боюсь разрушить обоих этим резонансом.

38

— Спасибо, — голос звучит рвано и некрасиво, он похож на смявшуюся фольгу.

— За что ты меня благодаришь, Аристов? — в её тоне, собственно, тоже ни единой живой ноты, полная пустота.

Встаю вплотную, вдыхая запах детства и теплого лета. Рубашка на одной пуговице — жалкая преграда, сквозь которую я жадно впитываю её тепло.

Нас обоих колотит.

Болезненная судорога скручивает низ живота, стоит коснуться кончиком носа её затылка.

— За то, что не считаешь меня «терминатором». — Пауза, вдох. — За заботу. — Пауза, вдох. — За то, что Эмми меня любит.

Пауза.

Синхронно вздыхаем. Движение её пышных волос усиливает ягодный аромат — он заполняет лёгкие, лишая возможности мыслить трезво.

— Подслушивать нехорошо, — иронично фыркает она. — Не стоит благодарности, моя реакция — человеческий фактор. — Безразлично ведет плечом, к которому я тут же прижимаюсь губами. — А Эмми… я-то тут при чём? Не понимаю тебя.

Не чувствуя отпора, облизываю пересохшие губы и касаюсь ими тонкой кожи за её ушком. Слышу, как сбивается пульс, ловлю новый судорожный глоток.

— Очень даже при чём, — хриплым шепотом выдыхаю в шею. — Ты могла вырастить из меня монстра в её глазах. Сказать, что меня нет. Или просто стереть из памяти. — Прикусив яремную венку, касаюсь языком, пробуя её кожу на вкус. — А могла сказать, что я вас бросил.

Вытаскиваю из её волос длинную металлическую спицу, и тяжелые пряди тут же рассыпаются по моим рукам жидким шелком.

Кончиком спицы провожу от подбородка вдоль шеи к груди.

— Вместо этого я для неё герой. Она мне всё-всё рассказала. Моя дочь любит меня, Бу. Потому что ты её этому научила.

Трогаю её пальцы, боясь спугнуть мгновение. Забираю бокал, из которого делаю опустошающий глоток, не сводя взгляда с её профиля.

— Алкоголь, — констатирую не без внутреннего облегчения, что-то отпускает. — А я уж грешным делом подумал: залёт. Рад, что ошибся.

— Я тебе не доверяла, — её тихий голос становится острым. — Боялась пить при тебе алкоголь. Думала, захочешь отомстить, отобрать Эмс. Я бы этого не пережила, Матвей. Из всей боли, что ты мне причинил, эта стала бы последней.

Она откидывает голову мне на грудь, а я равновесие поймать пытаюсь. Мало того что физически не выгрести, так еще по душевным болячкам проходится.

Этот жест отправляет в нокаут быстрее любого противника на ринге.

Моя Бу делала так же — подставляла шею, позволяя себя ласкать.

Бокал со спицей отправляю на выступ консоли.

К черту шансы. К черту последствия.

Я просто сгребаю её в охапку, смыкая руки на талии.

Она замерла, не отвечая, но и не отталкивая — и мне этого достаточно.

Сейчас я готов задохнуться в этой тишине, лишь бы она не уходила.

— Я хочу тебя, Бу. Блядь, в жизни ничего так не хотел.

Выдав короткий, почти болезненный смешок, Мира вдребезги разбивает интимность момента.

— Мало тебе твоей малолетки? Так иди еще одну намути, желающих тьма. А потом хоть оргию устраивай, только без меня, Матвей. Не заставляй жалеть о решении привезти тебя сюда!

Резко дернувшись, она вырывается из моих рук, заполняя пространство между нами холодом.

— Да блин, Аристов, нормально же общались... Зачем всё портить?

Она дергается, пытаясь отдалиться еще больше.

Разжимаю пальцы — тупая боль в ребрах не оставляет шансов удержать силой.

Да и не силой я хочу.

— Стой. Я не про секс сейчас... — хриплю, пытаясь поймать её взгляд. — То есть трахать тебя хочу так, что яйца скручивает, — факт. Но сейчас про другое. Я тебя хочу, Бу. Целиком. Что мне сделать? Подскажи. Помоги понять, как исправить всё то дерьмо, что мы натворили.

— Боже, что ты за монстр такой?! Мне не нравится Ингрид, но то, как ты с ней поступаешь, — это за гранью. Ты предатель. И из меня делаешь себе подобную. Ты понимаешь, что я не хочу?! Не хочу с тобой! С тобой — это вечная боль. Это страх, который жрет изнутри. Шон — хороший парень. С ним комфортно. Пока ты не вылез из своей берлоги, мы ни разу не поссорились. У нас всё было отлично! Эмми тянулась к нему, а теперь… она будто ненавидит его. Я запуталась, Матвей. Но я знаю одно: так, как было с тобой, я больше не вывезу. Ты лезешь и лезешь, везде ты! Я себя ненавидеть начала из-за тебя, понимаешь? Я в шаге от того, чтобы предать Шона, и мне с этим потом жить. Мне замуж скоро, а я чувствую себя не невестой, а грязной потаскухой.

— Не выходи за него, Мира, — перебиваю траурным голосом. — Ты же сама знаешь, что не хочешь этого.

— Да откуда тебе знать, чего я хочу?! — срывается на ультразвук. — Я хочу знать, что я единственная. Не хочу дергаться после каждой ссоры, переживая о том, не побежит ли мой мужик сосаться со своими пресс-секретутками на парковке!

Боль от боя размывается на фоне нынешней.

Я, блядь, её теряю. Опять.

В груди разверзается черная дыра, и пережитые ребра кажутся незначительной мелочью.

— Мира... давай вместе. Только мы. Обещаю — больше никого и никогда. Мне дышать без тебя нечем, слышишь?

— Слышать-то слышу, — она горько усмехается, вытирая щеку здоровой рукой. — Лапша у тебя всегда была высшего сорта, за тридцать лет научился развешивать профессионально. Но я повзрослела, Аристов, на слух больше не полагаюсь, теперь только наблюдения. Так честнее. И знаешь, что я вижу?

Смотрю на неё, безмолвно выпрашивая хоть каплю пощады, хоть крошечный шанс на амнистию, но натыкаюсь на айсберг её океанов.

— Всё того же кобеля без кола и двора вижу. Бедолажечка Грита... Как же это мерзко.

Выдав свою тираду, она жадно хватает ртом воздух,

Её дрожь передается мне рикошетом. Молча принимаю — крыть мне всё равно нечем.

Зато ей, кажется, есть что добавить.

Вобрав побольше воздуха, с брезгливым отвращением добивает:

— Так мерзко, что хочется мочалкой кожу в кровь разодрать, чтобы смыть это всё.

Вот теперь точно всё.

Она закончила и намеревается уйти.

На инстинктах перехватываю её запястье. Осторожно. Поверх фиксатора.

— Постой.

— Я слушаю, Матвей. Что-то еще?

Смотрю на неё — избитый, выпотрошенный, проигравший самому себе, добровольно по дну прошу протащить.

— Пусть Эмми проснется в том положении, как заснула, между нами.

39

Проснуться в чужой комнате — это всегда дезориентация, проснуться в комнате, которую сама подготавливала для него, — стресс.

Свет врывается сквозь щель между тяжёлыми шторами, разрезая полумрак спальни тонкими лазерными лучами.

Где нахожусь, понимаю не сразу, медленно открываю и закрываю глаза, плывущая в дезориентации.

Я точно не у себя и не в зефирно-розовой спальне Эмс, что весьма странно: я точно почувствовала шевеление сбоку, но не ощутила под боком мармеладку.

Сегодня всё как-то иначе… Ловлю первые зачатки стресса. Сегодня воздух другой. Он пахнет запрещённым набором запахов: цитрусы, озон, немного древесно-мускусных ноток с остаточным шлейфом тайских мазей и медикаментов.

Медленно в моей памяти вспыхивают события вчерашнего вечера. Поворачиваю голову, уже прекрасно понимая, где нахожусь и кого увижу.

Стресс…

Спящий Матвей выглядит так, будто его переехал товарный состав. Лицо — месиво из теней и гематом. В полурасстёгнутой пижамной рубашке, держащейся на одной несчастной пуговице, бесстыже просматривается плоский живот с тонкой дорожкой чёрных волосков. Выше, на рёбрах, — багровые пятна от двухдневных и вчерашних ударов.

В груди что-то предательски ноет, смотрю на него, проваливаясь в прошлый вечер. Его хриплый голос, горячие пальцы, болезненно впивающиеся в кожу. Наши обезумевшие лица в отражении стекла — надеюсь, он не заметил моих метаний. Его признания манили, как самая привлекательная мышеловка с куском здоровенного сыра. Вовремя опомнилась, смогла напомнить себе, что вообще-то в моём холодильнике полно еды, и сыра в том числе. Не знаю, насколько искренними были его слова, но защищаться от них хотелось. И я защищалась, прикрываясь Шоном и Ингрид, осыпала Аристова камнями из аргументов.

Продолжая разглядывать плотно прижавшуюся к Матвею дочь, ухожу мыслями к Миллеру.

Шон… Шон в последние месяцы стал другим. Слишком нетерпеливым, слишком холодным, невыносимым, чересчур «бизнес-ориентированным». Я вижу, с какой прогрессией он меняется, и это пугает: ошибаться всегда страшно, особенно когда результат ошибки отразится не только на тебе. Наступать на грабли больно, повторно получать по старой шишке — вдвойне.

Насупившаяся Эмми смешно дёргает носиком, посапывая, как маленький тушканчик, плотнее вжимается в тело отца. Не без грусти, с щепоткой ревности подмечаю: впервые она выбрала не меня, поднырнула под бок другого родителя.

Пока смотрю на них, запретная секундная слабость посещает моё экспрессивное сознание. Мне тоже хочется вот так. Я всё ещё помню, как приятно спать с ним в обнимку, иметь полный допуск к его телу, а вчерашнее испытание у окна? Я была в миллиметре от поражения. Удержала только мысль о Миллере, о данном ему слове.

Я, твою мать, невеста. И превращаться в ту самую потаскуху, о которой орала ночью, не собираюсь. «Хватит, Мирка. Тормози», — приказываю себе, отворачиваясь к окну.

Я ведь сама по себе — чистая анархия. И в чувствах, и в пространстве, и в действиях. Но забавно выходит: педант и перфекционист Аристов, у которого вся жизнь по линейке, в любви оказался абсолютным хаосом. А уравновешенный Миллер, мой оплот стабильности, в бытовых условиях — тот ещё грязнуля, вечно разбрасывающий галстуки и носки по углам.

Два полюса, а я застряла где-то посередине, пытаясь навести порядок там, где его никогда не было.

Тихо, почти не дыша, сползаю с кровати. Нужно уходить, пока Матвей и Эмс не проснулись. Пока все эти странные желания, перемежёванные с застарелыми чувствами, не затянули меня обратно в воронку, из которой будет тяжело выгребать.

Бесшумно, как тень, покидаю комнату. Сегодня на повестке — разговор с Шоном и финальная расстановка всех точек над «i».

Прижимаюсь к холодной стене коридора, позволяя себе вдохнуть полной грудью. На секунду становится легче, но стоит сделать шаг в сторону гардеробной — талия полыхает. Фантомное жжение от его рук.

Слабовольная. Когда я только успела стать такой немощной?

Опять этот невыносимый, опоясывающий жар, прожигающий дыры в логике.

Ровные ряды одежды содрогаются при моём появлении. В скором времени здесь случится грандиозный погром, который старательная мексиканка Алехо будет разгребать до самого вечера, напевая под нос колоритные песни.

Шёлк, лоснящийся кашемир, идеальные стрелки брюк — гора дорогих тряпок летит на пол, принесённая в жертву поискам сегодняшнего образа. Мне нужен доспех. Строгий кофейный жакет и графитовые брюки. Никаких вольностей, никаких летящих «балетных» мотивов. Единственный акцент — пёстрая косынка.

Натягивая узкий рукав, морщусь — фиксатор на запястье напоминает о вчерашнем глупом «ударе».

Балда же, где я и где он?!

Аристов сон десятый видит, ему не привыкать к болячкам куда более серьёзным, а мне теперь как документы подписывать без рабочей руки?

Захлёбывающийся в собственном ритме Нью-Йорк обдаёт меня шумом спешащей толпы и надрывными клаксонами замерших в пробках машин. Сама не замечаю, как добираюсь до студии раньше срока. Оно и к лучшему: с «украшением» на правой руке просмотр портфолио новых учениц займёт в два раза больше времени.

На фото — десятки малышек с тонкими лодыжками и горящими глазами. Когда-то и мои горели так же.

Так, соберись… Сейчас нужно сосредоточиться на сборе группы, безжалостно отсеяв тех, кто не потянет. Только вот буквы в анкетах расплываются под воздействием предстоящего разговора.

Мы должны встретиться через час, и вся эта неопределённость висит над моей головой дамокловым мечом. Внезапные вспышки агрессии, ледяная ревность, исчезновения на несколько дней… Что это, Шон? Демоверсия нашего брака? Если ты выкидываешь подобное сейчас, при малейшем разногласии, то что ждёт меня после алтаря? Под замок посадишь?

Конечно, я понимаю, в чём корень зла. Вернее — в ком.

Умотал меня чёртов любовный квадрат, напоминающий пыточную камеру. Шон спал с Ингрид — теперь с ней спит Матвей. Матвей когда-то владел каждой клеткой моего тела — теперь на его месте Шон. Мы все перепутались, переплелись телами и обидами. Это мужское соревнование на выносливость, где призом служим не мы, а их раздутое эго. На языке первобытного соперничества — извращённая шахматная партия, в которой каждый ход лично

Даже самый здоровый человек сойдёт с ума в такой среде, вот и я чувствую лёгкое поскрипывание моего шифера.

В кафетерии студии беру двойной, горчащий на языке эспрессо. Бодрит.

Я люблю Шона. Точнее, я убедила себя, что люблю ту безопасность, которую он олицетворяет. Но безопасность не должна пахнуть страхом. Если его что-то не устраивает — пусть учится разговаривать, а не борется со мной, прячась за дверью кабинета и за надуманными объёмами работы.

Поправляю волосы, глядя в отражение потухшего экрана. Бледная, с тёмными кругами под глазами.

Невеста года, чёрт возьми.

Вернувшись в кабинет, сажусь за стол, потупившись, рассматривая стопку папок. Фамилии учениц по-прежнему преобразуются в нечитаемую вязь.

Короткий сигнал разрезает тишину.

«Sho»

— Буду через 20 минут. Внизу подождать?

Заехать, значит, решил. Тоже не терпится побыстрее с точками разобраться?

— Освобожусь через полчаса. Поднимайся, если хочешь.

Размяв затёкшую шею, иду к небольшому зеркалу в углу, поправляя жакет, цепляюсь кольцом за твидовую ткань — оно давит, мешает сжать кулак, теперь и вещи мои портит.

Выругавшись, отдёргиваю полезшую наружу нить. За этим занятием не сразу замечаю стоящего у входа в кабинет Шона.

Миллер всегда был олицетворением пунктуальности, вот и сейчас прибыл минута в минуту.

Каждая ворсинка на месте, каждый волосок уложен гелем — такой знакомый и одновременно чужой. Передо мной стоит тень моего жениха: тёмно-синий пиджак помят, ворот рубашки расстёгнут больше обычного, а на подбородке — вчерашняя щетина. Дополняет ансамбль запах перегара и вчерашнего веселья.

— Привет, Ми, — бросает неестественно бодрым, слишком громким для этого маленького пространства голосом.

Он делает шаг для приветственного поцелуя, но я рефлекторно, поморщившись, отклоняюсь назад.

Этот нерадушный жест не остаётся без его внимания. Красные, воспалённые глаза впиваются в моё лицо, сканируя на предмет пушка на рыльце, которого, благо, нет.

— Привет, — отвечаю тихо. — Ты выглядишь… уставшим.

— Работа, Ми. Вечные отчёты, Дейв со своими капризами… — он машет рукой, проходя вглубь кабинета. — Ты готова? Нам нужно обсудить список гостей. Мать прислала ещё десять фамилий.

Я смотрю на его спину, на нервно поправляемые им манжеты. И в груди нарастает холодная, колючая пустота. Поражает фальшивое спокойствие и лёгкая непринуждённость, будто мы не терпим бедствие.

— Шон, — мой голос звучит тускло, почти механически. — Подожди со списком. Нам нужно поговорить о другом.

Он оборачивается, вскинув брови. Во взгляде мелькает агрессия, которую он уже не в силах прятать за показным спокойствием.

— О чём же?

Я сглатываю, собираюсь с духом и, глядя в его темнеющие глаза, проговариваю:

— Может… мы поторопились со всем этим? Со свадьбой. С планами.

Замерший Шон смотрит на меня с таким замешательством, будто у меня выросла вторая голова. Его рука, тянувшаяся к спинке стула, застывает в воздухе.

— Поторопились? — переспрашивает хриплым, царапающим уши шёпотом, который через секунду превращается в рык. — Ми, ты не заболела? Что за бред ты несёшь?

— Это всего лишь вопрос, Шон. Знаешь, в последнее время ты стал слишком… грубым. Воспринимаешь моё присутствие как должное. И я подумала…

— Может, потому что это ты ведёшь себя странно в последнее время? — перебивает, демонстрируя своё «расположение» к данной теме. — Я вкалываю ради нашего будущего! Забочусь о твоей безопасности, о беззаботной жизни Эмми, торчу в офисе сутками, пока эта горилла из России кусок за куском отрывает моё!

Внутри всё вымерзает.

Какой же бред он несёт. Бред же?

Чувствую себя маленьким ребёнком, мнение которого не берётся в расчёт.

Мне не хочется больше ни ланча, ни оправданий, ни его самого.

Поняв, что разговор продолжать бессмысленно, я пытаюсь протиснуться мимо, выйти из душного пространства, где стены внезапно стали сжиматься, но Шон резко перехватывает моё предплечье мёртвой хваткой. Под фиксатором ноет травмированное запястье.

— Стой. Мы не договорили. Что это за фокусы с переносом свадьбы?

Дёргаюсь, пытаясь вырвать больную руку. Меня тошнит от его агрессии, от собственнических замашек… и от запаха Аристова, который, кажется, въелся мне в поры, пропитал насквозь все внутренности.

Жалкая, уставшая бороться слабачка!

На самом деле я не хотела отменять церемонию. Я хотела услышать, что у меня есть выбор. Что я всё ещё принадлежу себе.

И Матвею ночью я не врала — мне действительно хочется отмыться до скрипа, содрать с себя кожу, настолько всё вокруг стало неправильным, уродливым и вывернутым.

До крика хочется, чтобы Шон повёл себя как «лорд из сказки», в которого я когда-то поверила. Чтобы он обнял и тихо сказал: «Давай разберём, что тебя пугает? Как я могу помочь? Я ведь тебе доверяю…»

Но вместо этого я слышу:

— Ты с ним спишь?

Воздух в лёгких застывает кольями.

— Что, прости?

— Ты спишь с этим Аристовым? — его лицо перекашивается, в глазах полыхает паранойя. — В этом всё дело? Трахаетесь, пока он у тебя ошивается?

Это не вопрос. Это вердикт. Грязный, липкий, околоправдивый. Сколько раз я была в шаге от предательства? Дохрена.

— Пусти меня, Шон! — резко дёргаюсь уже всем телом, вкладывая в рывок всю свою ненависть к осточертелой ситуации.

Каблук некстати цепляется за ворс ковролина, равновесие вылетает за дверь вперёд меня, и я валюсь на узкий консольный столик у выхода с грацией подбитого лебедя — тяжело, нелепо, некрасиво.

Грохот упавшей вазы кажется финальным аккордом этого фарса. Разлетевшаяся по коридору битая керамика звонко разносится эхом, как и мой истошный скулёж.

Влетев в острый угол, тело прошибает искра — чистая, концентрированная боль, от которой в глазах кратковременно темнеет, а проясняется медленно, расплывчатыми пятнами.

Вашу ж мать… Завтра там зацветёт уродливая, иссиня-чёрная гематома. Очередная метка в мою коллекцию разрушений.

— Miss Mechennikova! (Мисс Меченникова!) — гулкие шаги подорвавшегося с насиженного места охранника отстукивают по паркету в стремительно приближающемся ритме: пухляш Майк несётся к нам, испуганно округляя глаза.

— О боже, детка! — меняется в долю секунды Шон. Маска агрессора съехала, обнажая суетливую, липкую заботу. — Прости, я не хотел, ты просто так резко… Дай посмотрю!

— Отстань!

Отказываюсь от протянутой руки, как от чего-то заразного. Помощь Майка тоже не принимаю: меньше всего мне хочется, чтобы ко мне прикасались мужчины.

Внутри всё клокочет. Самостоятельно поднимаюсь и, игнорируя разрастающуюся в боку боль, вываливаюсь на улицу.

Прямиком к проезжей части, не глядя по сторонам, подаю сигнал жёлтым.

— Ми, подожди… — вылетает следом Шон, активно размахивая руками.

— Прости, но аппетит пропал. Напрочь, — обрываю его приближение и любой намёк на общее продолжение дня. — Дай мне время до театра. То, что ты сейчас устроил, только подтверждает мои слова. Я тебя не знаю, Шо. Ты для меня — чужак.

— Не стоит. Каждый раз, когда тебе что-то не нравится, ты берёшь паузу «на переосмысление». Теперь этого прошу я, — чеканю каждое слово, запрыгивая на заднее сиденье «Форда».

Дверь захлопываю прямо перед его носом.

Металл звякает — точка поставлена.

Такси плавно вливается в поток, унося меня вперёд. Горло сжимается серией спазмов, кажется, я задыхаюсь. Уткнувшись лицом в спинку переднего сиденья, закусываю губу до крови, чтобы хоть немного сбавить обороты и не пугать водителя — очередного пакистанца или индуса, чьё лицо расплывается в слезах.

Ситуация становится патологически нерешаемой. Шон. Свадьба. Нельсон. Матвей. Имена крутятся в голове, как острые осколки в центрифуге, и каждый прорезает насквозь.

Впереди длинные выходные. Эмми полностью перетянул на себя отец, на работе длинный отгул — у меня образовалась прорва времени, чтобы качественно захлебнуться в собственной хандре. Самобичевание по расписанию.

Какие же мы всё-таки странные создания: хотим одного, вслух произносим второе, а злимся на третье. Или это только я такая… дефектная? Неспособная перестать метаться.

40

Из всех возможных вылазок под руку с Шоном походы в оперу и на балет — мои любимые. Так было всегда. Вплоть до этого раза.

Три дня я не разговариваю с женихом. Аристов, к счастью, тоже не лезет. Я та еще лгунишка большой сцены. Меня никто не донимает: для всех объявлен карантин. Вот уже три дня я «болею». По общим данным — ОРВИ, на деле же добровольно погружаюсь в мутные воды Припяти. Общаюсь с внешним миром исключительно через приносящего мне еду и воду Лиама.

Пару раз Аристов предпринимал тщетные попытки пробиться ко мне. Его счастье — в их провале. Во всем случившемся виноват он, и только превалирующее желание к саморазложению спасает его от обстрела чем-нибудь потяжелее антисептика.

Дочка проводит все свободное время с отцом, и, с одной стороны, хорошо, что у них так быстро выстроилась прочная связь. С другой — обидно потерять первостепенную важность в ее жизни. Теперь, просыпаясь по утрам, у нее есть альтернатива, и, по правде говоря, я бы себя тоже не выбрала.

Свою «реабилитацию» Аристов, пользуясь расположением Мармеладки, проходит под нашей крышей.

Глупое желание наябедничать на Шона, как в детстве прийти и поныть: «Вавка, бобо, пожалей меня, Мо». Но, конечно же, до такого я не опущусь, несмотря на то, что гематома на моем боку цветет всеми оттенками фиолетового и не собирается сдаваться.

Начиная с того злосчастного вечера курьеры привозят мне всевозможные вкусности и букеты цветов.

Сегодня, правда, еще не было.

Все эти дни своих атак на мой телефон не прекращает Ингрид. Долбит и долбит тупыми вопросами про Матвея, чередуя их с приглашениями «выпить кофе». Будто мы внезапно стали лучшими подружками.

Листая утреннюю ленту в соцсетях, от злости разбила чашку, наткнувшись на новый пост Нельсон.

Матвея в кадре не было, но кем нужно быть, чтобы не сообразить, для кого второй рожок мороженого, заснятый на фоне розовых кустов в Центральном парке? А следующий снимок — уже из кафе — подтвердил догадку. На первый взгляд обычный пост с обычной фотографией: завтрак, кофе и круассаны. Да только в правом нижнем углу я безошибочно различаю руку Аристова, уехавшего «к себе» пару часов назад. Когда только успел?

Пока я медленно гнию в своей «ракушке», он отлично справляется с ролью «верного парня» и любящего отца, совмещая две параллельно идущие жизни. От трогательных прогулок по парку с дочкой — до выгула породистой сучки в той же локации.

Позавчера была очередная сходка прайда, от которой меня спас желто-фиолетовый «приятель» на боку. Кто бы мог подумать, что стоит отправить фото Шону — и тот отстанет от меня. Объяснения Миллером моего отсутствия — безразличны.

Разбитая и истощенная во всех смыслах, силюсь улыбаться и шутить в недолгие визиты Эмми. Обман ребенка дается труднее всего, но объяснять маленькой девочке причинно-следственную связь моей хандры кажется апогеем идиотизма.

— Мамуль, ты обещала надеть платье принцессы! — визжит моя личная Тайра Бэнкс, запрыгивая с разбегу на кровать. — Ли-и-и!.. Ой, — осекается, — Хайди! Где платье принцессы?

Старательно подыгрывая малышке, Лиам выдавливает из себя улыбку, хотя я вижу, как на самом деле он напуган моим видом.

Нехотя выбираюсь из постели, плотнее запахивая халат. Еще минус два килограмма. Сегодня весы показали сорок семь. Прорезавшиеся скулы подменили лицо — не узнаю свое отражение в зеркале. Ключицы впали — хоть чай наливай. О торчащих ребрах и позвонках тоже ничего лестного не скажешь. Я превращаюсь в тень самой себя.

— Ми, так нельзя. Боже... На кого ты похожа, детка? — недовольно ворчит друг, и его извечно жизнерадостное лицо серьезно как никогда. — Ты должна заканчивать с этим. Должна. Если ты этого не сделаешь, от тебя ничего не останется.

Я молчу, разглядывая свои острые коленки. Ли не прав. Сейчас он осуждает меня — вижу это по его сжатым губам. Сегодня же поговорю с Шоном и попрошу его переехать к нам до свадьбы. Так будет проще переживать сожительство с Аристовым, который, кажется, не готов съезжать.

Кстати о птичках...

— Где Матвей? — уклоняюсь от заданной нахмурившейся «Хайди» темы.

Знаю, что в любом случае придется с ним контактировать, просто хочется оттянуть этот момент как можно дальше.

— Уехал к себе, марафет наводить, — сообщает, помогая справиться с замком на платье. — Давай быстрее прятать этот ужасный синяк, пока Эмс выбирает туфли!

— Ауч! — морщусь, когда ткань натягивается. — Нет, так дело не пойдет. Корсет слишком сильно давит на бок, и... черт! Он просвечивается.

Скрежещу зубами от несправедливости, глядя в зеркало. Мой «приятель» издевательски проглядывает сквозь тонкую ткань. Образ был продуман почти до мелочей, и из-за этого «почти» всё летит в тартарары.

Стоим над кроватью, разглядывая два наспех собранных варианта спасения: платья, перчатки, накидки.

Синее — безупречно. Жаль, я выходила в нем на «Летучую мышь» пару спектаклей назад. Зеленое — слишком простое. На моих нынешних сорока семи килограммах оно повиснет, как на вешалке в дисконт-центре.

Дзынь-дзынь-дзынь!

— А вот и курьер третьего дня, — бурчу себе под нос.

В гостиной подыхает огромный букет роз, в спальне благоухает корзина пионов. Интересно, чем Шон решит «купить» мое прощение сегодня? Орхидеи? Лилии?

— Это, наверное, очередной посыльный, — будто читая мои мысли, произносит Лиам, силясь вернуть в комнату каплю позитива. — Надеюсь, там гортензии, и я смогу не тратиться на флориста для галереи. — Он корчит забавную гримасу,

Малышка с задорным визгом убегает к двери, а я остаюсь один на один с чужим отражением.

— А не наплевать ли мне? — побарабанив указательным пальчиком по подбородку, прихожу к выводу: — Наплевать!

Плевать. Я хотела... Если кто-то из снобов запомнил меня в синем, обыграю его другими серьгами и накидкой.

С полным безразличием на лице стою, не подозревая, что «подарок», принесенный курьером, добьет мои расшатанные нервы с минуты на минуту.

— Ну и? Повезло с экономией на флористе? — осведомляюсь с легкой небрежностью, не оборачиваясь.

Время пролетело со скоростью 5G, а обида и злость на Шона никуда не делись. В своих путаных чувствах я, может, и веду себя не комильфо, но Миллер перешел все границы.

— Доставили одну красную розу. И это... — произносит Лиам, замолкая.

Интерес берет верх. Оборачиваюсь, фокусируя внимание на красивой алой розе с длинным стеблем в руках дочери, затем переключаюсь на черную квадратную коробку со стоящим сверху глянцевым пакетом из известного магазина эксклюзивных мехов.

Терпеть не могу трупнину на теле, отдаю предпочтение чему-то синтетическому. Тем более экомех — тренд сезона.

— Что это? — спрашиваю, снимая пакет вместе с крышкой, на которой нет ни логотипа, ни бренда. — Да ну нет! — транслирую собственные мысли вслух, мозг при этом уходит в бесконечную загрузку.

В ворохе шелестящей тишины лежит новое шелковое платье безумной красоты.

С внутренней стороны крышки обнаруживается маленький конверт.

«Прости меня. Надеюсь, мой подарок придется по душе. Водитель заберет тебя в 19:00. Встретимся в фойе на нашем месте.

P.S. IyouShon.»

Разложив на кровати третий вариант, скептически его осматриваю. Необычная зона декольте, открытые плечи и спина, при этом платье имеет уникальный фасон, скрывающий мой фиолетовый дефект.

В пару к нему достаю из пакета белую меховую накидку. У меня есть идеально подходящие туфли, высокие фатиновые перчатки и сумочка, два отлично вписывающихся комплекта, состоящих из колье и браслета. Бриллианты от мистера Уинстона vis жемчуг от Тиффани.

Все это роскошество настолько буржуазно, что не требует вычурного макияжа и укладки. Без лишних телодвижений — всего пару взмахов кисти. Подготовленные для высокой прически локоны уже подкручены и не требуют вмешательства.

И вот все бы ничего...

— Тут и думать нечего, Ми. Удушье от застрявшего в глотке фуа-гра этим напыщенным... кхм... фифам, — оба понимаем: не будь рядом Мармеладины, столь мягким обращением не обошлось бы, — обеспечено! — Ли вновь светится позитивом. Кажется, к нему вернулось настроение.

Лиам прав, и думать нечего. Вариант превосходный. Но сколько ни взвешивай за и против, весы кренит, а математика моих чувств не сходится: на одной чаше — безупречный список его достоинств, на другой — один-единственный изъян, который весит больше, чем всё остальное вместе взятое.

Да бог ты мой, кому я что доказывать собралась? Платье красивое. Я в нем буду шикарна даже в недовесе.

Многие женщины продали бы душу дьяволу за подобный образ, мне же нужно всего лишь отбросить отточенный годами дресс-код.

Ну подумаешь, алое... Мнение Аристова должно волновать меня в последнюю очередь. На балет я иду с женихом, и это его подарок.

На Матвея даже смотреть не буду. Отсижу богемский отстой и домой, под одеялко, наслаждаться остатком времени в уединении.

Сопоставить точную причину нарастающей паники не получается — причин слишком много. Разговор о переезде Шо, новая встреча с шальными Львицами, Матвей в компании Ингрид, красное великолепие... Причин нервничать уйма.

Проводив домашних на вечернюю прогулку, иду наряжаться в темноволосую версию Лолы Бани.

Ахар... Новые уведомления на телефоне выводят из себя. Никак встречи дождаться не может?

Открыв диалог, едва не роняю телефон из рук.

Вцепляюсь глазами в экран, на котором два снимка и подпись. Приближаю и отдаляю изображения, будто это может что-то поменять. На первом изображении — широкий разворот плеч и узкие бедра, абсолютно голый, заснятый со спины Матвей. Они спят вместе несколько месяцев. Вполне логично, что делают они это раздетыми. Почему тогда так больно сейчас?!

Ноги не держат. Оседаю на колени, переключаясь на второй снимок, сделанный в постели, на белых простынях. Там, закинув за голову руку, спит Шон, а на заднем плане — использованные презервативы. Не один и не два. Их там куча.

Здравый рассудок подсказывает, что маленькая интриганка специально меня доводит, а фотографиям уже несколько лет. Вот только на запястье Шо четко виден виниловый браслет-проходка с UFC.

«Sharing is caring, right? Hope you don't mind me double-dipping into your life.»

(Делиться — значит заботиться, да? Надеюсь, ты не против, что я дважды влезла в твою жизнь.)

Пробежавшись по комментарию несколько раз, снова смотрю на экран, ловя удивительный инсайд.

Мне эстетически неприятна ситуация, есть ревность — задето мое эго. Но как будто и облегчение присутствует, ведь теперь я знаю наверняка: Миллер никогда не переедет в эту квартиру, мы не поженимся в обозримом будущем, мы вообще вместе не будем.

Его отталкивающее поведение, обвинения и даже мой непредумышленный иссиня-черный дефект кажутся каплей в море на фоне этого оглушительного фиаско.

И нет, оргазм на ладошку Аристова я за измену не считаю, ибо, когда вас имеют против воли, единственное, что сохранит жизнь, — расслабление и принятие ситуации, возможное удовольствие — бонус.

Списываю тот раз на аффект.

Все последующее, выходящее за грань, я пресекала. Не позволила себе того, что позволил Миллер.

Оправдания в неравенстве полов нет. Мы живем в эпоху всеобщего равенства. Почему я, сгорая от желания снова почувствовать Аристова, нашла силы сказать «нет», а Миллер на правах обиженного пошел ва-банк?

Самое гадское — это даже не его поворот налево. А поведение после...

Но пойманный мной инсайд совсем в другом заключается.

Глядя на первое фото, я испытала по-настоящему сильную и обжигающую внутренности ревность.

В окутавшем меня сумбуре в театр приезжаю раньше почти на целый час. Добралась своим ходом, без вежливых подгонов Миллера.

Обычно, приезжая порознь, мы всегда встречались на небольшом балкончике второго этажа. Тут и жду.

Оперевшись о мраморную балюстраду, чуть наклоняюсь вперед, разглядывая вновь прибывших, их одежду и манерное поведение. У кого-то порода заложена в генетическом коде. Иные играют в подражание, увешивая себя приобретенным богатством и роскошью.

Херней занимаюсь, но как иначе разгрузить голову — ума не приложу.

— Кажется, я тоже приехал рано, — раздается за спиной знакомый баритон, переворачивающий все мои внутренности, как в сушилке для белья. — Можно составить компанию или после этого тебе срочно понадобится душ?

41

Матвей

Пребывание в «Большом яблоке» выжало

После того как она уехала, при каждом удобном и неудобном случае рвался сюда — сам не понимаю зачем.

Кого я обманываю...

Тянуло меня к ней и тянет как магнитом. В очередной раз Мечникова мордой по дну тащит, а я с довольной рожей песок загребаю.

Как дальше быть — без понятия. Но остаться на тех условиях, на которых собирался, не выйдет. Не вошли мы в коннект с Дейвом. С дочкой его, впрочем, тоже не срослось. Солома у девки в башке. Сколько ей — двадцать? У нас почти одиннадцать лет разницы, дающих о себе знать.

В жизни в моем телефоне не было столько спама. Тучи ежедневных сообщений, наш чат длиной в километр уже. И если я этот возраст перешагнул полжизни назад, у нее самый разгон — ей кайф. Поначалу терпимо было: молодая, горячая, секса вагон, чаты — и потерпеть можно. На данном этапе отчетливо слышу гонг пятого раунда. Мне правда хотелось попытаться построить что-то серьезное, а получилось — отработал вахту в сфере интим-услуг.

Нахуй лез в заведомо провальную залупу?

Потешить долю свою оленью? Показать, что тоже могу жить, как все твари, парами?

Много лет назад Мирослава удостоила меня чина «Любовь всей жизни». Ну, оно и видно. Наверное, от большой любви ей мыться до скрипа и крови хочется. Раньше она что-то не неслась от спермы моей оттираться — лежали часами в обнимку, присыхали друг к другу, и ничего, нормально же было.

В самую точку залепила с этим «Бэмби».

Тупой и рогатый — это всё про меня.

Мирослава Миллер...

Упакована в бренды, обвешана бриллиантовыми цацками. Этот хлыщ хорошо ее обеспечивает. Мне до него тянуть и тянуть. Особенно теперь.

Бьет ли знание этого по мужскому? Пиздец как бьет.

Что делать — не понимаю. Хоть голову в петлю суй — не хочу без нее.

Как жить, блядь, с этим грузом вообще?

Сам себя на одиночество обрек в день, когда решил, будто Мира — Ниночка моя. В монахи я себя, конечно, не записываю, но чтобы так привязаться еще хоть раз к кому-то... Проще кастрироваться.

Есть не менее важный и трудный вопрос, давящий на плечи, — как быть с разбойницей?

Мое пребывание в Штатах — вопрос времени. Жить рядом со счастливыми новобрачными — парад маразма.

Каким бы непрошибаемым камнем ни считала меня Жвачка, такого оползня даже горная порода не выдержит.

В самое ближайшее время необходимо порешать с порядком общения. Хочется верить в благоразумие Мечниковой и отсутствие возможных препонов.

Я, конечно же, буду прилетать по возможности, сопровождая ребят на чемпионаты. Опять же, возможно, буду забирать Эмми на каникулы.

Мда... Вот же влип в ситуацию...

Домой надо скорее. Там дела наши с Константинычем, там стены родные. Жалко ли мне терять активы? Безумно жалко. Стоило ли того?

Да и да, безоговорочно.

Того, что останется после разрыва с Нельсон, на меня одного хватит с головой.

Мечникова не раз вменяла: мол, хреновый из меня семьянин. Права, получается.

Старый пес ждет не дождется. Каждый день пиздит в трубку, причитает, как бабка у подъезда. Так у него всё просто, как два пальца обоссать: «Пакуй девок своих и шуруйте домой!»

Было б всё так просто.

Малейший крючок — в ниц бы пал, выпрашивая и унижаясь. Дальше бы играл в огромной песочнице на площадке «Нью-Йорк — Москва».

Бывает, подкатывает до кровавой юшки злость: на кой лярд вообще поперся с Кимом в Шарик? Глядишь, не вляпался бы в эту «Хуба-бубу» с чувствами, не распробовал бы вкус жвачки, которую теперь ни выплюнуть, ни проглотить не могу.

Да нет же... Откат ловлю.

Разбойница моя — бесценный подарок судьбы.

И потом, не увидел бы ее в аэропорту — стопудово в другом месте зацепились бы.

В моменте думал, может, спецом по мою душу прилетала: насрать в тапки, повидать родню и свалить... Что, кстати, самым разумным раскладом виделось.

Сколько раз я проживал и прокручивал тот день — со счета сбился. Глаза ее лживые вспоминал, взвешивал, крутил, перекручивал, откручивал — и по новой.

Куча вопросов и расхождений тоже куча. Первоначальные думки были — с гондоном хохлатым улетела. Всё на это указывало.

Оказалось — нет.

Петух через полтора года по всем новостным каналам засветился. Никуда не уезжал, продолжал беспределить в столице.

Меня же от такого нежданчика начало колбасить по-взрослому. Искал, рыл — и нихера. Глухо.

Сколько бы ни копался в башке, решая головоломку, чувствовал: в чем-то всё же есть охренительная нестыковка. То ли детали лишние, то ли, наоборот, пазла не хватает. Ложь, номер в отеле, видео, ее побег...

И среди всего этого дерьма один вопрос: если мстить приезжала, Фемида недоделанная, то какого хера целку для меня берегла? Нахуя нужно было потом целый месяц вместе жить, планы на будущее стряпать? Не могло же абсолютно всё быть пустой постановой.

А оно вон как всё на самом деле оказалось.

«Свою жизнь на мою обменяла. Пуанты на стенку повесила, чтобы как орангутанг по клетке скакал.»

Узнать бы раньше...

Ругаю себя каждый день, что не разобрался на месте. Нужно было тащить обоих, не только себя, правду вытряхивать.

За грудиной ветер свистит в изрешеченные дырки.

С ней рядом... всегда коррида. Любой зацеп за Бу — красная тряпка.

В целях выживания приспособился обитать в выдуманном мире, где моя Ниночка со мной, где есть наш розовый ковер и ее клубничный гель в ванной. Успокаивал себя: «Просто гастролирует звезда моя. Вот-вот вернется домой, и будет всё как раньше».

Совсем ебу дал, короче.

Потому и начал к мозгоправу гонять — в один день дошло, что жизнь моя зашквар.

Опять на исходную вернулся, почувствовав у клетки ее присутствие. Обернулся в неверии — и охуел.

Думал, разорвет на месте. Во мне тогда столько всего намешалось: боль, злость, желание встряхнуть, даже сделать больно, и тут же — радость, облегчение и, сука, перекрывающая весь негатив нежность.

Удивляюсь, как сдержался, услышав новости о скором замужестве. Первое желание — преждевременно вдовой ее оставить. Жених у нее еще... очередной гондон приторно-латентный.

Закралось подозрение: возможно, не во мне беда, если раз за разом выбирает себе таких ущербышей? Банальный

Но как же она кончала красиво. Голову запрокинула — и полетели. Она от пальцев моих, я от нее. Всё такая же горячая и отзывчивая, какую бы сосульку из себя ни строила.

Был бы противен — не было бы отклика.

Опять пиздит?

О том, как «похер на меня», говорит чаще, чем о свадьбе своей. И вот как понять, где истина, если слова одни, а реакции обратные?

Да точно пиздит.

Трафик в этом городе конченый. Уже час кукую, расхаживая по театру, как по музею. Шмотки не самые удобные, бабочка душит, туфли жмут.

Синяки и кровоподтеки только начали входить в фазу. На спад пойдут не раньше чем через пару дней. Видок у меня тот еще — отбитая говядина медиум рейр прожарки.

Этот вечер нужно перетерпеть. За ужином еще раз переговорю с Дейвом. Руки пожмем, обговорим отступные и расход. Вряд ли старый хер пойдет на уступки после разрыва с его дочкой. Он четко дал понять: мы друзья, пока Ингрид счастлива.

Оглядываю витые лестницы с красными ковровыми дорожками, потолочную лепнину, выточенные из камня балюстрады и постепенно заполняющиеся людьми анфилады.

До отношений с Мечниковой и слов-то таких не знал.

Они инородные в моем лексиконе, позаимствованные из мира розовой пудры и нежного безе.

Веду взгляд к своду над головой и пропускаю несколько ударов. Несколько новых отверстий сквозят.

Хороша.

Коррида...

42

Стоит неприкаянная душа среди пафоса — глаз не оторвать от платья красного.

Повторно сверяюсь с часами — тоже рано приехала.

Ну и как тут в завязку уйти?

Зубы скрипят так сильно, что, кажется, по возвращении маршрут из аэропорта можно пристраивать сразу в челюстно-лицевую клинику Уваровых.

Да и хрен с ним. Иду к ней не моргая, ведомый желанием урвать еще немного времени наедине.

На расстоянии не больше полуметра, когда по рецепторам лупит знакомый клубничный морок, сбавляю обороты.

Не отказываю себе в удовольствии поразглядывать. От длинной шеи скольжу вдоль выпирающих гребней позвоночника. Холодом дает по венам — там вовсю азот жидкий течет. Не помню, чтобы раньше у нее так торчали косточки. Всего три дня назад трогал, и настолько явной ее худоба не была.

Вырез на спине доходит до самого копчика. Пожираю все открытые участки кожи, тени в ямочках на пояснице, лишающие рассудка. Интерес берет: предусматривает ли это платье белье? Ладони искрят — невыносимо потрогать хочется, прощупать каждое торчащее ребро.

— Кажется, я тоже приехал рано, — выдыхаю около ее затылка, наблюдая каскад бегущих мурашек.

В губах магниты заряжаются, сушит и колет изнутри. Прохожусь по ним языком, сглатывая вязкую слюну.

Где бы воды прямо сейчас раздобыть?!

— Можно составить компанию? Или после этого тебе срочно понадобится душ?

Вздрогнув, она медленно разворачивает ко мне подбородок, демонстрируя безупречный профиль. Добро дает едва заметным кивком.

— Здравствуй, Матвей. Конечно.

Она мнется, кусает губу, борясь с внутренними демонами, которых в ней дохера. Но, не выдержав, добавляет:

— Говоря про душ... я имела в виду всю ситуацию в целом. Не конкретно тебя, — произносит настолько отстраненно, словно пересчитывает пылинки на хрустальной люстре перед нами. — Извини, если мои слова задели.

— Порядок, забей, — заверяю ее, хотя у самого внутри до порядка выгребать и выгребать. — Красивое платье. Но врать не буду — выглядишь хреново. Ты вообще питалась эти дни чем-то, кроме святого духа и лекарств?

Занимаю позицию на фланге, а там — вечная мерзлота.

Не сказав больше ни слова, Буба хмурится, игнорируя меня, смотрит куда-то сквозь толпу и снова на люстру переключается. Не всю пыль пересчитала.

— Окей, сорян, не мое дело.

Дело не мое, и она не моя. Руками трогать нельзя, но смотреть-то мне никто не запретит. Вот я и смотрю. Жру ее глазами, запоминаю каждый изгиб, каждую родинку заново. Через каких-то пять часов я вернусь в пустую квартиру, нужно вещи паковать, а там как карта ляжет. Возможно, по истечении арендного срока сразу в МСК двину.

Так что пусть хоть глаза мне сейчас выцарапает. Неизвестно, когда доведется вот так поглазеть. Так что хер отвернусь.

— Нам бы обсудить кое-какие моменты, — вбрасываю, чтобы забить звенящую тишину. С пользой время скоротать. — Думаю, в конце месяца в Москву улечу. Всё, как ты хотела. Наслаждайся победой, Бу. Когда будешь настроена, нужно решить, как комфортно организовать мое общение с Эмми.

Сухой, безразличный жест в виде поддавшихся плеч. Впрочем, чего-то более теплого я и не ожидал. Только почему губы у нее так дрожат?

Ну что за женщина.

— Ты слышишь, Мирослава? Я тебя оставляю в покое, — выдавливаю, с улыбкой пытаясь сдержать горечь. — Улыбнись хоть. Неужели я не заслужил даже эти чаевые?

«Я вот улыбаюсь тебе, как дебил, улыбаюсь, а ты не смотришь...»

Реакция — ноль. Телом она здесь, но содержанием растворилась в прострации.

Кладу свою ладонь сверху, на ее ледяную. Холод не скрывает даже ткань перчатки. Колотить начинает обоих. По ощущениям, стены вокруг — изо льда, а не из бетона. Хочется содрать этот холод, укрыть ее, спрятать, но я не шевелюсь. И пиджака своего не предложу. Боюсь спугнуть, боюсь, что она очнется и заберет у меня это единственное, ничем не подкрепленное право — чувствовать ее руку в своей.

Дожил, блядь.

— Спасибо, — шепчет, едва заметно сжимая мои пальцы в ответ.

Какой простой жест, а полы под ногами в движение приводит.

Поворачивается красавица. Взгляд сходу на губы алые падает — они у нее мягкие, нежные. Улыбается. Наконец-то улыбается. Перед тем как в глаза ей заглянуть, внутренне группируюсь — замерзну сейчас насмерть, ведь в океане ее Ледовитом.

Смотрю — а льда нет. Там ледники трещат и тают, преобразуясь в слезы.

— Что случилось?

— Всё хорошо, — надломленным голосом шепчет и отворачивается. Опять закрывается от меня. Опять врет. — Смотри, — указывает в сторону вестибюля на первом ярусе.

Мне ссать с высокой колокольни. Будь там, скажем, Сидни Суини, сверкающая сиськами на шесте. Сомневаюсь, что найдется что-то, способное перетянуть на себя мое внимание. Оторвать меня от глобального потепления — у меня тут айсберги тронулись.

— Там Шон и Нельсоны. Пойдем...

— Мирослава! — зову полным именем. По-другому не знаю, как стопорнуть егозу. По тапкам к костюму дала. За плечи перехватываю, дергая на себя, хочу заставить смотреть в глаза. — Я спрашиваю: что случилось?!

Вместо внятного ответа получаю шипение и искаженное лицо, будто я ее на болевой взял.

Адекватная реакция вменяемого мужчины на панический страх в глазах женщины.

Отшатываюсь. Убираю руки.

Только вот без моей поддержки она, сгорбившись,

У меня редко получается контролировать себя рядом с ней, но сейчас случай исключительный. Я точно знаю, что не от моей руки в бараний рог ее скрутило. Насколько могу, нагибаюсь к ней ближе, аккуратно придерживаю и уточняю:

— Я сделал тебе больно?

Одну руку с себя не снимает, второй на мраморные перила опирается. На вопросы не отвечает. Кажется, ей дышать тяжело.

Твою мать.

Сдаюсь, решив разбираться самостоятельно, ибо от нее я нихера не добьюсь.

Воспользовавшись заминкой, обхожу со спины и, пока не успела меня тормознуть, оттягиваю платье, заглядывая в вырез.

Да твою мать!

Злость перекрывает кислород. Ярость застилает видимость. Сдавленный мат рвется из горла.

А вот и очередная потеря контроля вблизи нее.

Ее бочина в масть моей — всех цветов фиолетового, сука. Уродливый след на фарфоровой коже.

— Это чё, блядь, такое? — роняю голос до рычания, пока применяю дедукционные наводки в действии. — Это он? Жених твой идеальный?

Я убью его нахрен. Замурую в мраморные ступени, к которым он подходит.

Все правила привычно, по накатанной, летят к черту. Вся выучка, все тренерские установки — в хлам. Перед глазами опускается давно знакомое багровое забрало, и снова я судья без мантии, судья, блюдущий исключительно ее интересы в обход всем законам.

Дергаюсь в сторону лестницы с рабочим вариантом в голове. Мне бы только добраться до него — и повеселимся. Крестики-нолики, где пол вместо бумаги, а лицо костюма — фломастер. Игра, в которую мне не терпится поиграть со дня знакомства.

Почти дохожу до ступенек, когда к руке липнет Мира, хватаясь за рукав пиджака. Виснет, выкрикивая что-то неразборчивое. Ее голос попросту тонет в шуме крови, бьющей по перепонкам. Отцепляясь, преграждает путь, руки перед собой складывает в умоляющем жесте.

Отодвигаю в сторону, как мешающее препятствие. Контролировать себя стараюсь, вреда не причинить. Мы привлекаем к себе слишком много лишнего внимания. Слишком дикие и инородные для возвышенно-приторного общества вокруг.

Яркая вспышка — сокрушительный удар копья.

Острое стальное острие вонзается под лопатку, разбрасывая мое тело на куски и собирая обратно по частицам, как конструктор. Мой день рождения не скоро, подарков не жду. Следовательно, к влажному прикосновению желанных губ оказываюсь не готов.

Она работает профессионально, как умелый матадор, укрощающий взбесившегося зверя. Ее холодные руки ложатся на мою шею, мгновенно укрывая, словно тяжелым защитным плащом, от всего остального мира: от пафосной толпы, от ублюдка внизу.

Этот жест — не нежность. Это властный приют.

Остужает. Ставит гонор на паузу. Затылком улавливаю касание пальцев в волосах, а после — короткое замыкание.

Сам поцелуй становится финальным, смертельным ударом, который наживую перепрошивает мое сознание. Она выжигает старые настройки, ломая хребет моей убийственной ярости. Нокаут одним касанием нежных алых губ. Вся дурь, весь гнев и порыв распечатать фломастер марки «Миллер» вылетают из легких с хриплым, рваным стоном.

Обезоружен. Пленен. Уничтожен и заново создан ее волей.

В кайфе глаза прикрываю, позволяя оттащить себя в тень колонн. Перехватываю тонкую талию, придавливая к прохладной стене. Запоздало вспоминаю о фиолетовом безумии. Сверяю реакции Бу, отстраняюсь. Поймав в глазах аналогичный моему голод, возвращаюсь на верный путь к своей кончине.

Клубничный аромат щекочет ноздри. Знакомый вкус возвращает в прошлое, где я был счастлив.

Прекрасно знающая все мои болевые точки, умело пользуется запрещенными приемами. Грязно играет на слабостях.

Знает, что не откажусь от нее. Знает, сука, что люблю ее вусмерть. Не может не чувствовать.

Гнев на милость меняю, растягивая лыбу до ушей, радостно рога натягиваю.

Бэмби ж, блядь.

43

Театр кишит манерной публикой, ревностно соблюдающей этикет; в этом храме искусства даже супружеские пары избегают лишних касаний, боясь нарушить негласный устав приличия. На этом фоне то, что мы вытворяем в тени колонны, кажется первородным грехом и чистым бесстыдством.

За месяцы в Нью-Йорке я целовал её неоднократно, но, чтоб мне провалиться, никогда еще не было так сладко.

Её поцелуй действует как глушилка: мозг наживую выжигает нервные импульсы, отправляя телу моторные команды на уничтожение, но сигнал просто не доходит до мышц. Провод перерезан на полпути. Руки и ноги больше не слушаются моей злости, подчиненные её губам.

Губы давно потеряли чувствительность. Ширинка натянута куполом. Дымится вовсю, но оторваться сил нет — Мечникова окончательно расшатала мои нервы.

Вцепилась в меня так крепко, как никогда раньше.

Так сильно боится за Миллера?

— Show some respect for the arts, will you? Disgusting (Проявите хоть каплю уважения к искусству. Отвратительно).

Доносится сквозь вату в ушах. «Иди-ка ты нахуй, почтенная леди. У меня тут магнитные поля сместились, притянуло — сам в шоке».

— Get a room, you two! This is a theater, not a brothel (Снимите номер, вы двое! Это театр, а не публичный дом).

Мечникова моя разрывает контакт, откидываясь спиной на холодную каменную поверхность. Грудь подлетает при каждом вздохе, демонстрируя острые, как пики, соски.

— Давай уберемся отсюда, — быстро тараторит, задыхаясь от собственной смелости. — Давай сбежим, Мо? Прямо сейчас…

Эти слова — такие нужные, такие выстраданные — врезаются в уши сильнее промежуточного стоп-сигнала. Неужели начало белой полосы виднеется?

Внутри всё замирает от давно забытого ощущения счастья, а потом мозг, отравленный годами подозрений, начинает подкидывать варианты.

Я тот еще «Бэмби», но не настолько, чтоб не выкупить. На зрение не жалуюсь, офтальмолога проходил в апреле перед сборами. Отлично вижу, как косится в сторону лестницы. Свое любимое амплуа ебаной спасительницы накидывает. В загон увести пытается, пока не наделал фарша из её «идеальной» жизни.

Следом приходит другая мысль. Да пусть я буду дважды и трижды оленем. Хоть до бесконечности. Главное в другом. Прямо сейчас она готова уйти со мной. Сама. По доброй воле.

Да, ситуация до отвращения жалкая. Но другого шанса у меня может просто не быть. Похер на её манипуляции чистой воды и на мотивы, которые она преследует. В топку гордость, принципы — туда же. В данный момент она сама тормоза отключила. Смысл мне свои выжимать?

— Пожалуйста, Мо, я хочу уйти… — это её «Мо», шепотом, с нотами отчаяния, сносит с ног, роняет самообладание ей под ноги. — С тобой хочу, Мо. Идем, пожалуйста, быстрее.

Где-то я слышал нечто подобное. В ушах оглушительно звенит её голосом наше общее прошлое: «Пожалуйста, Мо, я хочу домой». Тогда сделал по-своему. Посчитал, будто лучше знаю, как надо. Не послушал — и в итоге потерял своих девочек.

Жизненный урок усвоен. За ошибки нужно платить, и за

Повторно не допущу. Поумнел. Поумнел же, сука?

Смотрю в глаза, в которых страх мешается с дикой, выбивающей...

— Хочешь уйти? — переспрашиваю я, и в словах слышу новый треск ломающегося хребта. — Ладно. Уходим.

Перехватываю потеплевшую руку, переплетая наши пальцы крепко-накрепко, до знакомого хруста.

На Миллера класть. На самом деле его ангел-хранитель сейчас три пота спустил. С Нельсоном... потом порешаем. Насколько мирно — зависит исключительно от него.

А сейчас моя девочка хочет бежать — мы будем бежать.

Вылетая через черный ход и игнорируя недоумение на лицах охраны, мы попадаем на улицу. Здесь душный воздух мегаполиса бьет в лицо, как мокрое полотенце в коротких перерывах между раундами. Секундная передышка окончена — пора раствориться в реве вечернего трафика, пока хвост не сел на пятки.

— Ты на машине? — взволнованная Мира лихорадочно оглядывается на стеклянные двери театра. Паникует, что кто-то остановит? Это она зря. Такой силы сейчас не существует.

— Вон там, на гидранте стоит, — кивком головы указываю в сторону припаркованного против всех правил «Челленджера».

Ловлю укоризненный взгляд. Как мразь припарковался. Штрафы? Докину к общей массе утраченных активов. Хули?!

Я не жду ни одобрения, ни разрешения. Крепче сжимаю руку, которая всегда была в несколько раз меньше моей. Не забыв о манерах, открываю перед ней дверь и почти затаскиваю на пассажирское сиденье.

Мощный мотор отзывается рыком, который в чопорной элегантности Верхнего Вест-Сайда звучит как скрежет вилки по тарелке. Нам нужно свалить из этого района раньше, чем жених сообразит, что его главный экспонат украден.

— Куда мы едем? — шепчет, вступая в борьбу с ремнем безопасности, лента которого ложится поперек груди слишком туго, мешая полноценному дыханию. Полагаю, дело в её травмах. Боже, что я творю...

Да кто ж его знает?

Делаю пару мысленных зарубок. Дальнейший маршрут мы обязательно выстроим позже. Как только я получу ответы на интересующие меня вопросы.

Выжав педаль в пол, пролетаю несколько светофоров на красный, прежде чем вижу подходящий карман. Резко сворачиваю в слабо освещенный переулок и бью по тормозам.

Визг перегретых колодок, покачивание кузова и нарастающая тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя и постепенно замедляющегося пульса.

Разворачиваясь к ней всем корпусом, перекрываю и без того скудный свет уличных фонарей.

— Ты мне скажи. — щурюсь, вкладывая в эти слова запоздалый ответ на два ранее заданных ею вопроса.

Нужно ли говорить, что бардак в голове Мечниковой для меня такая же загадка, как существование инопланетян?!. — Мира, я не читаю мысли, не ебу, что случилось, но очень хочу разобраться. Ты, мать твою, меня доканала. Люблю, не люблю. Не прикасайся, убирайся. Теперь виснешь на шею с поцелуями. Просишь увезти. За кого ты меня принимаешь? Я в твоем понимании домашний скот на привязи или как?

Оглядываю её беглым взглядом. Бледная, губы искусаны, в глазах — пустота. От её слов сейчас зависит слишком много.

— Не советую испытывать мое терпение, выкручивая факты. То, что врать ты умеешь виртуозно, я знаю как никто другой. Откуда синяк?

Вспоминаю о зарубках.

— Упала.

Ну да, конечно же. Придавливаю взглядом, сжимая руки в кулаки.

— Сама упала, Мо! Честное-пречестное.

Не верю, заметно напрягаюсь, на что Мира вскидывает голову с отчаянием и убедительной искренностью в голосе заверяет:

— Клянусь, Шон ни при чем. Это вышло случайно... Я оступилась и влетела в угол стола. Спасибо, не лицом.

Шутить пытается.

— Случайно, значит? — кривлю губы в тяжелой усмешке.

Как бы я ни отталкивал её в детстве, как бы ни бесился, не помню, чтобы хоть раз дал ей повод бояться меня. Повод врать.

— Тогда вопросов еще больше, Ми-ра.

Дроблю её имя по слогам, замедляя появление новых красных мушек в глазах.

— Откуда влага? Какого черта мы так внезапно сорвались и куда мне ехать? — не могу не съехидничать, понимая, как красиво она мной крутит. — Что это была за подсечка с поцелуем?

Мой взгляд намертво залипает на припухших губах.

Еще хочу...

Не разрывая зрительного контакта, достает телефон и протягивает мне раскрытый чат.

— Та-а-ак... Что тут у нас?

Открытая переписка с мелкой интриганкой подтверждает сделанные ранее выводы. Не по возрасту мне барахтаться во всем этом.

Приближаю снимок, на котором Нельсон засняла меня входящим в ванную. Очень хорошо помню этот момент... Просил же удалить...

Отмечаю отсутствие злости. Не злюсь совсем. Наоборот, посмеяться хочется. Не каждый день свою голую жопу в чужой переписке наблюдаешь.

— Ну и что здесь такого криминального? Ты же выросла, знаешь, как оно бывает... после клубов у взрослых дядь и теть, — веселюсь, припоминая почему-то именно эту фразу. Обещал же, что она успеет дорасти до взрослой жизни... и вот, спустя столько лет.

— Какой же ты мудак, Аристов. И как тебя земля носит? Хотя... судя по твоей «востребованности», тебя просто бережно передают из рук в руки, чтобы, не дай бог, не уронить.

— Ты ревнуешь, что ли? — смеюсь в голос, откровенно кайфуя от собственной неотразимости. — Ну согласись, товар-то ходовой. И жопа ахуенная!

Ноль реакции — только молчание и обиженное сопение.

Я приближаю второй снимок, разглядывая еще одну голую жопу. Уже не мою.

— На втором снимке не я, если чё. Но надеюсь, ты и сама это понимаешь, иначе даже как-то обидно... Погоди...

Цепляюсь взглядом за запястье. Лица не видно, зато есть комментарий, на который я сначала не обратил внимания, увлекшись собственным нюдсом.

— Ах ты маленькая шлюшка! — ржу как не в себя.

В отличие от притихшей Мечниковой, меня увиденное пробивает на дикий хохот. Вот уж не ожидал от Ингрид такого, особенно если вспомнить её искренние признания в чувствах и мольбы не разрушить отношения. Мой-то нюдс, к слову, был сделан в наш «последний раз», хотя тогда я об этом еще не подозревал.

— Я так понимаю, на этом снимке лежит тот самый «идеальный жених, не олень»? — осеняет меня догадкой.

— Если ты используешь меня как огнетушитель для ваших семейных пожаров, хотелось бы знать об этом заранее. Потому что я по-прежнему ничего не понимаю, но точно могу сказать: орудием мести быть не собираюсь. Даже если на кону секс с тобой. Так или иначе, можешь не предпринимать попыток оголиться.

Стараюсь отшучиваться, выдавая нервяк за веселье.

— Никаких потрахушек!

Пизжу на уверенных. Если она начнет раздеваться — я не справлюсь.

В салоне повисает пауза, в которой слышны только два тяжелых дыхания и гул климат-контроля.

Мира смотрит на меня глазами, полными отчаянных слез. Всегда поражался этой её фишке — упрямо удерживать слезы внутри. Когда кажется, что вот сейчас прольются, она запрокидывает

— Ненавижу тебя.

— Сильно?

Походу, да.

Всхлипнув, она срывается в настоящую истерику, которая махом смывает с меня всю спесь и желание веселиться. Весь этот цирк с напускным безразличием закончен. Меня тупо кроет. Хочется забить на всё, закинуть её на плечо и утащить в пещеру. Спрятать свое, чтобы ни одна тварь больше не видела её слабости и не смогла на них сыграть.

Потянувшись, сгребаю её в охапку и прижимаю к груди. Хрустит, как лопнувший в руках фарфор, — одни кости, удерживаемые истонченной кожей.

Когда это произошло? Когда она «сама упала»? Поэтому пряталась в комнате?

Не оказывая сопротивления, Мира утыкается носом мне в шею. Что-то невразумительное, сбивчиво тараторит, то и дело переключаясь на рыдания.

Блядь!

Глажу её по волосам. Жалею как умею, на манер пещерного человека, который только и годен, что мамонтов валить. Совершенно ведь не предназначен для ласки.

— Тише, Бу... Ну ладно, если всё так серьезно — снимай трусы! Они под этим платьем вообще есть? — шепчу с улыбкой, пока изнутри всего корежит. Вот ведь прилипла к сердцу намертво. — Серьезно, завязывай, а то утонем. Поехали куда-нибудь поедим, что ли? Только в нормальное место, без накрахмаленных скатертей и столового серебра. Хочешь стейк?

Пока мы были вместе, я ревновал её к каждому столбу, у самого при этом и в мыслях не было изменить. Миллер — еблан редкостный.

Вдыхаю любимый запах вечного лета, который въелся в меня так глубоко, что ни смена жилплощади, ни течение времени не помощники.

Дурею от этого запаха.

Можно скупить её любимый гель во всех супермаркетах планеты, но какой в этом толк, если только на её коже он пахнет как надо?

Мира шмыгает носом, отстраняется — ни разу не как леди — смотрит на меня с детской надеждой.

— Я хочу картошку фри. И самый большой бургер, какой только можно найти в этом городе. И сочный-сочный, чтоб аж по подбородку стекал сок.

Улыбается.

Слава богу, она улыбается.

С души со звенящим грохотом падает многотонный камень.

Я опускаю взгляд на её губы, потом ниже — на платье за несколько тысяч долларов и жемчуг в ушах. Весь этот приторный образ «жены миллионера» трещит по швам, пока она сидит на моих коленях, а в моей голове её слова про стекающий сок обретают совсем другой, темный и пошлый подтекст.

Внутри врубается такой голод, что сводит пах. Смотрю на её тонкую шею, на белую кожу, оттеняющую жемчуг, — и судорожно сглатываю.

Малышка хочет хэппи-мил, а я хочу слизывать бегущий по её подбородку сок.

Сжимаю руки на её талии чуть крепче и, непроизвольно подаваясь бедрами вперед, втираюсь в её мягкую задницу, давая почувствовать: я хочу её. Прямо сейчас. Мать моей дочери, мою первую, единственную и до безумия желанную девушку.

— Не шутишь? В этом прикиде — и за жирным бургером в забегаловку?

Передергиваю бровями, едва замечая, как трескается затянувшаяся корка над левым глазом. Боли не чувствую. Только легкое потягивание кожи и влагу. Кровь пошла.

— Вполне, — слабо, но искренне смеется она в ответ.

Я чувствую её мимолетное ответное движение бедер и невесомый поцелуй в рассеченную бровь.

— Это именно то, что мне сейчас нужно.

44

Мира

Даже не верится, что мы вот так запросто вплетаемся в вечерний Бруклин, бродим, перемалывая в разговорах всё на свете. В основном, конечно, все темы сводятся к нашей мармеладке.

Пожалуй, только сейчас до меня доходит в полной мере: идущий в полуметре от меня Матвей — не просто друг моего старшего брата, воспитанник деда, любимчик матери и моя первая (и, как бы я ни отрицала, единственная по сей день) любовь.

В первую очередь Аристов — отец моей дочери.

Ух.

Внутри меня полнейшая неразбериха. Путаница. Душа — как та самая атласная лента, конец которой забыли обжечь и с силой дёрнули. Лента разлезлась, поползла бахромой, и обратно её уже не собрать.

Перевожу взгляд на замолчавшего Мо. Любуюсь его красивым профилем и хорошо сидящим костюмом. На мне высоченные шпильки, но даже на них я едва достаю до уровня его подбородка.

Я люблю Матвея. Люблю так сильно, что аж дышать больно. Но если раньше импульсивная, смелая балерина крутила батманы через всю жизнь без груза ответственности и переживаний о последствиях, то сейчас такую роскошь я себе позволить не могу.

Любить — люблю, а довериться не получается.

Аристов ведь не изменился ничуть. Нет, я, безусловно, польщена, что выбор в итоге пал в мою пользу. Но факт остаётся фактом: Матвей оставил свою девушку и уехал со мной ещё до того, как я вскрыла перед ним факт измены.

Тему интрижки Шона и Ингрид мы, к слову, больше не трогали. Она так и встала между нами невидимой ширмой, прожигая изнутри.

Матвей молчит, я тоже.

Может, в чём-то я и заблуждаюсь, и какие-то изменения в нём всё же есть? Во всяком случае, удивляет реакция Аристова на поступок Нельсон. Точнее — полное её отсутствие.

Его поведение царапает своей неуместной лёгкостью. Подмывает наброситься на него с вопросами. И я бы непременно так и поступила, не будь во всём этом замешан Миллер. Не помни я так отчётливо ситуацию с Савелием.

Шон не станет опускаться до дешёвых манипуляций и угроз. Он пойдёт законным маршрутом.

А я больше не та импульсивная дура с идеальным медиальным шпагатом в прыжке. Отца-зэка своему ребёнку я не желаю.

О последствиях теперь думаю в первую очередь.

— Всё в порядке? — он почёсывает левую щёку, на которую я слишком долго и пристально смотрю, витая в размышлениях.

— Тебе очень идёт классика, — говорю первое, что приходит в голову, смущаясь. — Всегда было жалко, что ты её не любишь.

Это чистая правда: бабочки и галстуки, по мнению Матвея, — удавки. А костюмы слишком тесные.

Матвей хмыкает и, достав из кармана брюк телефон, что-то в нём быстро вбивает, даже не глядя на меня.

— Ради такого повода можно и потерпеть, Бу, — лениво тянет он, пряча мобильник обратно в карман. На губах играет флегматичная, сытая ухмылка. — Вы, женщины, — существа манкие, до одури падкие на красивую обёртку. Стоит запечататься в дорогой смокинг, подкатить на крутой тачке и звякнуть правильными цацками, как вы уже готовы вешаться на шею. А внутрянка... Внутрянка никому нахер не нужна. Главное, чтобы картинка была глянцевой.

Матвей никогда не был мягким.

— В таком виде соответствую стандартам твоего высшего общества?

Ударяюсь. Разбиваюсь. Всё ещё жива.

Ты в любом виде соответствуешь, дурачок.

Пока мы пересекали Бруклинский мост, я слишком глубоко увязла в попытках разгадать внезапное, противоестественное поведение Матвея и собственную метаморфозу желаний относительно этого мужчины.

Прощупывая границы дозволенного, даже не заметила, как над головой сомкнулись стальные кружева балок, а под ногами проплыла свинцовая гладь Ист-Ривер.

Мо из нашего совместного прошлого превратил бы в кровавое месиво любого смертника, посмевшего посягнуть на его собственность. Порой ревность моего неандертальца переходила все мыслимые границы.

Нет, это не мой Мо.

Этот — буквально искрится позитивной энергией.

Ко мне интереса не проявляет. Точно не как к женщине. Между нами царит чересчур дружеский вайб.

Относительно Нельсон Аристов транслирует что-то типа: «Ну изменила и изменила, пригласите следующую».

Его дурацкие шутки кажутся извращённым, закодированным посланием, которое я никак не могу взломать. То ли он действительно перерос повадки пещерных людей, то ли в его мире больше нет места чувствам и предательство любимой женщины вызывает лишь тонкий ироничный юмор.

Мы отмахали квартала четыре, когда до меня дошло: шпильки от «Версаче» хороши только для того, чтобы красиво стоять. Для пеших марш-бросков по Бруклину они пригодны примерно так же, как балетная пачка для восхождения на Эверест.

Но чем сильнее жгло ступни, тем упрямее я держала спину.

Назло боли.

Просто позволяла себе раствориться в моменте, ловя ноздрями душный замес из выхлопных газов, сырого портового воздуха и... свободы.

— Смотри, там людей битком. Где очередь — там всегда нормально кормят, — Матвей будто считал мой мышечный спазм.

На секунду горячая ладонь опалила поясницу, подталкивая меня к неоновой вывеске закусочной.

Контакты закоротило мгновенно.

Встряхнуло.

Волоски на теле вздыбились.

С тех пор как я увидела снимки, внутри меня поселились двое. Влюблённая малолетняя дура шестнадцати лет и взрослая, битая жизнью женщина. Они ведут войну за территорию.

Рациональная половина — та, что научилась виртуозно распознавать и стряхивать лапшу итальянской кухни с ушей, — пока удерживает позиции.

С трудом, но удерживает.

Скосив глаза на Аристова, уступает.

Радужка его глаз бешено, почти искристо сияет, затапливая меня тягучим молочным шоколадом.

До боли хочется зажмуриться. Проморгаться. Найти на теле скрытую кнопку перезагрузки, попросить случайного прохожего меня ущипнуть...

Или просто поддаться.

Раствориться.

Впасть в инсулиновую зависимость окончательно и безвозвратно.

Родной.

Тёплый.

Как же мне его не хватало все эти годы...

— Идём?

Киваю, позволяя завести себя в эпицентр толпы. В толкотне не замечаю, как моя рука тянется к его руке, переплетаясь с его пальцами.

Шестнадцатилетняя дурочка внутри всё больше укрепляется в своих правах на тело, дёргает за ниточки, управляя мной, как послушной марионеткой. С ума сойти — мы просто держимся за руки, обмениваемся короткими, шальными улыбками без стеснения.

Шон, наверное, уже с ума сходит.

Перед тем как намертво выключить телефон, я отправила ему короткое: «Прости, я не смогла».

Там, в театре, увидев его, идущего под руку с Ингрид, я почувствовала ядовитое желание закатить показательный скандал, швырнуть обручальное кольцо ему в лицо и гордо покинуть прайд навсегда.

Мы вовремя ретировались. Расставаться нужно красиво, не опускаясь до публичной грязи. Я выше этого, да и Миллеру ещё крутиться в этих кругах. Сохранить лицо важно.

Мы непременно выскажем друг другу всё, и, как бы тяжело ни было, я выдержу любые его обвинения. Но это будет завтра.

А сегодня — я не я и пребываю в другом измерении.

За годы в Штатах пришло чёткое понимание: обычным людям здесь, по большому счёту, плевать, кто ты и как выглядишь. Но прямо сейчас в бруклинской бургерной мы с Матвеем смотримся слишком вызывающе. Максимально инородно.

Посетители косятся на нас, как на сбежавших со съёмочной площадки голливудских звёзд: я — в кутюрном алом шёлке и жемчугах от «Тиффани», он — в своей порочно дорогой тройке.

Пока мы топчемся в очереди за холестериновой комой, спиной чувствую чей-то слишком пристальный взгляд.

От чужого нескрываемого интереса становится не по себе. Внутри даже успевает шевельнуться липкий страх из прошлой жизни.

Обнаружив источник, облегчённо выпускаю воздух.

Симпатичная девчонка, на вид чуть моложе меня, восхищённо смотрит на нас с неподдельным восторгом. Одета просто, но со вкусом: белоснежный структурированный жилет из плотного льна на голое тело, ультрамодные широкие шорты-бермуды и канонические белые «Конверсы». В руках — папки и недешёвый ноутбук, на плече — породистый, слегка потёртый кожаный рюкзак.

Студентка не из бедной семьи.

Её заворожённый, прикованный к моим туфлям взгляд вызывает невольную улыбку. Эта девчонка до безумия напоминает мне помощницу Кэрри из культового фильма о моде и любви...

Как же её звали, ту темнокожую красотку, которой Брэдшоу под Рождество подарила сумку от «Витон»? Лиза? Клариса? Кажется, Луиза.

Луиза из Сент-Луиса. Точно, она.

Ай, да бог с ним. Эта студентка в своих стильных «Конверсах» похожа на неё один в один — такой же горящий, влюблённый в моду взгляд.

Когда наши глаза встречаются, я улыбаюсь ей ещё шире.

— Красивые туфли, — вдохновлённо выдыхает она.

— А у тебя — клёвые кеды, — вежливо отзываюсь, чувствуя, как внутри просыпается шальной, давно забытый азарт.

Быстро прикинув на глаз размер, я иду ва-банк:

— Поменяемся?

В очереди за нами повисает осязаемая тишина.

Девчонка смотрит на меня как на сумасшедшую. Её поношенные «Олл Стар» в обмен на подиумные «Версаче» из последней коллекции?

Понимаю её сомнения. Всё выглядит либо как изощрённое издевательство высокомерной суки, либо как сделка века.

— Ты серьёзно? — почему-то переводит ошалелый взгляд с моих туфель на Матвея, который с ленивым интересом наблюдает за этим представлением.

— Абсолютно, — шутливо подмигиваю, возвращая к себе внимание. Хочу пошутить, что и парня готова поменять на ноут, но вовремя себя одёргиваю и собственническим жестом опираюсь на крепкое плечо Мо.

Рациональная часть меня капитулировала. Полностью сложила полномочия, вверив бразды правления маленькой дурочке с языком без костей.

— Час назад я узнала, что мой бывший жених изменил мне со своей бывшей, которая до этого спала с моим бывшим.

А этот мужчина... — киваю на Аристова, которому мы сгрузили на хранение наши вещи.

Моя исповедь перед Луизой из Сент-Луиса, которую, судя по бейджу на рюкзаке, зовут Ашари, льётся легко, на одном дыхании. Словно перед святым отцом.

— Он только что похитил меня из театра, от элитного пафоса, от которого сводит зубы. Мы собираемся устроить долгую пешую прогулку, поэтому удобная обувь мне жизненно необходима. К тому же... — бросаю взгляд на алый шёлк,

Мы с Ашари одновременно переводим глаза на Матвея.

Под нашим двойным прицелом Аристов лишь снисходительно закатывает глаза. Его ухмылка красноречивее любых слов.

Здесь и сейчас рядом с ним его Хуба-Буба.

Слегка оглушённая моим лавинным потоком откровений, Ашари скидывает кеды быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Пара минут — и готово.

Я затягиваю шнурки, чувствуя невероятное облегчение. Будто вместе с одиннадцатисантиметровыми каблуками я сбросила с себя все обязательства, чужие ожидания и правильную, удушающую жизнь.

Плевать на цену туфель.

Плевать на абсурдность моего внешнего вида.

Я смотрю на свои ноги в кедах, потом пересчитываю глазами пуговицы на жилете Матвея.

Уголок его губ изгибается в хищной полуулыбке.

Забирая со стойки пакет с заказом, он хмыкает, оценивая мой новый сумасбродный аутфит.

В нашей прошлой жизни я регулярно выкидывала нечто подобное — сбегала из его квартиры в растянутых спортивках и на убойных шпильках, с разведёнными мной драмами на ровном месте и громкими хлопками дверью.

Нужно было видеть лица консьержей и жильцов премиального ЖК, где каждая ссора сопровождалась фейерверками и дифирамбами.

Кажется, Аристов сейчас крутит в голове ту же плёнку.

— Значит, это я похитил тебя у бывшего, от бывшей с бывшим? — низким бархатным шёпотом переспрашивает Мо, придерживая тяжёлую дверь.

Проскальзываю вперёд, цепляя кожей горячее мятное дыхание.

— А мне казалось, всё было с точностью до наоборот, Бу...

Арендованный Нельсоном «Додж» Матвей бросил в глухом переулке между заброшенными складами.

Из освещения здесь — только блёклый диск луны и едва живое, подмигивающее сияние неоновой вывески где-то за углом.

Но так даже лучше.

Не хочу, чтобы Аристов видел, насколько я в нём увязла.

Опять.

Вдалеке, за портовыми доками, открывается оглушительный вид на залив.

Огни Манхэттена на том берегу кажутся неоновыми декорациями к чужому, нереально кинематографичному фильму.

В ночной тиши есть только мы, резкий запах морской соли, мокрого асфальта и нашего общего безумия.

Расположившись поудобнее, устраиваем импровизированный ужин прямо на широком матовом капоте машины.

Я безжалостно впиваюсь зубами в жирный, исходящий паром и соком бургер.

Боже, как это вкусно.

Он кажется мне идеальнее любого деликатеса, который мне когда-либо подавали на изысканном фарфоре светских раутов.

Избавившись от лишних элементов одежды, Матвей ослабляет ворот рубашки на пару пуговиц и, закатив рукава по локоть, устраивается рядом.

Его обтянутое плотной тканью брюк колено прижимается к моему бедру, запуская мелкие разряды по всему телу.

Кожа к коже.

Даже через слои одежды.

Этот мимолётный тесный контакт врубает внутри меня мощный, первобытный заряд энергии, от которого перехватывает дыхание.

А ещё рядом сидит он... Его колено касается моего, вызывая прилив энергии сильнее, чем двойной эспрессо.

— Ты сказал, что собираешься домой... — от мысли о его скором отъезде под ложечкой начинает мерзко тянуть. — Надолго? И что ты имел в виду под порядком общения?

Матвей молча откладывает в сторону свой бургер, вытирает пальцы бумажной салфеткой.

Будто ему тоже разом перехотелось есть.

— Насовсем, Бу, — как ни в чём не бывало роняет он, пожимая плечами. — С Дэйвом мы не сработались. Вопросы с документами закрою за неделю, максимум две — и свободен, — заключает, внимательно изучая меня взглядом.

Щурится.

Всё же темнота — в плюс.

Хорошо, что он не видит моих слёз.

— Если честно, я в это партнёрство ввязался только ради того, чтобы тебя побесить. По итогу больше потерял, чем приобрёл. Да и дед твой... — улыбается, слышу это по интонации и тоже улыбаюсь. Тоже скучаю по дедушке. — Старик уже не тянет зал в одиночку. Я нужен ему там, в Москве...

— Здесь ты тоже нужен! — выпаливаю без запинки надломленным голосом.

Внутри всё вскипает. Хочется заорать на него, биться кулаками в широченную грудь, но я трачу последние силы на то, чтобы удержать барьер против слёз.

Они уже стоят в глазах, делая картинку мутной.

Голос усиливает дребезжание, выдавая меня с потрохами.

— Эмми... Она ведь привязалась к тебе. Нет, ты ничуть не изменился, Аристов. Наобещал золотые горы и вот так запросто сваливаешь! Бросаешь её.

Пытаюсь соскользнуть с капота, чтобы уйти.

Сбежать.

Спрятаться.

От него.

От себя.

От разрастающейся пустоты внутри.

Матвей перехватывает меня за талию, намертво прижимая к себе.

— Пусти. Я домой хочу.

— От дочери я не отказываюсь. Не бросаю. И более того — приложу все усилия, чтобы видеться с ней как можно чаще. Твоя истерика напрасна, если только...

— Только что? — злые слёзы выступают за край. Обессиленно дёргаюсь. Всё же колочу его по груди, не обращая внимания на больную руку, о которой не вспоминала до этого момента.

— Если только ты не подменяешь понятия, маленькая. — Зафиксировав мой подбородок, он запрокидывает мне голову. Лунные зайчики мерцают на моём лице, отражаясь во влажных дорожках. — Признайся, Бу, дело ведь вовсе не в Разбойнице. Ты не хочешь меня отпускать?!

45

— Пф-ф-ф-ф-ф... Ну и самомнение у тебя, боец. — Стараюсь быть безразличной. Кому и что доказать пытаюсь?! У самой ноги слабеют от того, как нежно он стирает мои слёзы своими шершавыми пальцами. Я ведь без него не смогу. Привыкла к тому, что он бесит и лезет в мою жизнь. Всегда лез.

— Полетели со мной?

До боли закусываю щёку изнутри. Лихорадочно всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять — не послышалось ли мне? Не жестокая ли это шутка? Молочный шоколад в тусклом освещении кажется тёмным, практически чёрным. Горьким-прегорьким.

— Я не зарабатываю миллионы, как Миллер, — жёстко, без прикрас рубит Матвей. — У меня нет двухэтажного пентхауса, как у Лиама. «Побесить тебя» влетело в копейку, я потерял овер дохуя... Но там, в Москве, осталась наша семья, Бу.

Между нами жалкие сантиметры, которые Матвей продолжает сокращать, обдавая меня теплом со знакомыми цитрусовыми нотками.

Хмыкнув, уклоняюсь от поцелуя.

Под словом «наша» он, очевидно, имеет в виду мою маму, моего брата, моего отца... деда. Он присвоил их себе так же естественно, как когда-то присвоил меня.

Чёртов собственник.

— Я безумно люблю нашу дочь, — не унимается он, прижимая к своей груди мои руки. Удары его сердца отдаются барабанной дробью, нарастающей с каждой секундой. — Я влюбился в Эмми с первого взгляда, и это было... Чёрт, я даже не знаю, как описать все чувства словами. Меня просто вскрыло.

— Это всё? — шепчу, поджимая дрожащие губы. Никак не могу перешагнуть через все обиды и уступить.

— Я обещаю сделать всё, чтобы вы ни в чём не нуждались. — Его ладони сжимают мои пальцы до лёгкого хруста,

Приговаривает меня Аристов или уговаривает — поди разберись.

Голос ровный.

Спокойный.

— Это типа предложение руки и сердца? — выпускаю остаточный яд.

— Типа того.

— Как-то не особо вяжутся твои признания в собственничестве с реакцией на измену. — Наконец набираюсь смелости снести чёртову ширму. Эта тема, как маленький червь, изнутри пожирает. — Я, честно говоря, до последнего не была уверена, стоит ли тебе показывать переписку. Всё думала, как бы обоих не пришиб.

— За что? — недоумённо вскидывает брови. — Наше с Ингрид расставание зрело давно. Сегодня вечером я поставил точку. И, судя по времени, в которое она прислала тебе нюдсы... разрыв её самую малость огорчил.

Он язвит, беззлобно посмеиваясь, а потом и вовсе запрокидывает голову к усыпанному звёздами небу.

Внутри меня закипает гремучая смесь из ярости и облегчения.

Его смех кажется кощунством после того ада, который я успела нарисовать в собственной голове.

— Поздравляю, — выдавливаю сквозь зубы, отчаянно контролируя эмоции. — А трахнул ты её до разрыва или после?

Над уместностью претензии не думаю ни секунды.

Болезненная, годами копившаяся ревность прорывает плотину, выходя на первый план.

— Ты меня ревнуешь, Бу. Ну же, признайся.

— Вовсе нет. С чего бы?

Аристов смеётся ещё громче, выбешивая меня до предела.

Пошёл к чёрту.

Всё, пусть валит обратно в свою Москву.

Жила же я как-то без него все эти годы!

— Иди ко мне, прилипала. — Сжимает меня в руках до приятного хруста в позвонках. Зарывается рукой в волосы. Массирует их у корней, усмиряя моё бешенство.

— Пусти меня, ненормальный. Не понимаю, чего ты такой довольный. И я тебя не ревную. Ты бредишь, Аристов!

Он не слушает.

Подсадив повыше, подхватывает меня под колени и резко тянет на себя. Шёлк трещит по шву.

Я слабо сопротивляюсь, утопая в капкане его сильных рук.

Голова кричит: «Борись!»

Пока тело вовсю сдаётся.

Внутри меня — абсолютный хаос, где шестнадцатилетняя девочка и битая жизнью женщина запутались до умопомрачения.

— Это ты бредишь, Мирослава, — его голос падает до вкрадчивого, опасного полушёпота. — Этот снимок сделан больше недели назад. До болезни Эмми. Не ослепни ты от ревности, заметила бы очевидное — следов от клетки на теле нет.

Его слова прошибают насквозь, как громовой раскат.

Картинка в голове складывается с оглушительным щелчком.

И прежде чем я успеваю сморозить очередную глупость, Аристов набрасывается на мои губы.

Внешний мир перестал существовать.

В блёклом, умирающем свете луны и неона остались только он и моё бедное сердце, в очередной раз разбивающееся вдребезги.

Оно стучит гулко, тяжело, отдавая болезненной пульсацией прямо в горле.

Поцелуй быстро теряет остатки мнимой лёгкости, превращаясь во что-то безудержное, первобытное.

Я так долго и судорожно цеплялась за правильные отношения с Миллером. Так упорно запрещала себе дышать рядом с Матвеем, что теперь знаю наперёд: остановись Аристов прямо сейчас — исход для меня будет летальным.

Кислородное голодание.

Удушье.

Это фатальное столкновение двух изголодавшихся друг по другу людей, которые слишком долго и противоестественно сдерживали себя.

Губы Матвея сминают мои, требуя тотальной капитуляции.

Я отдаюсь без остатка, сплетаясь языком с его языком, пробуя на вкус терпкую, колючую сладость.

Пространство вокруг раскачивается.

Вцепляюсь дрожащими пальцами в его плечи, чтобы не свалиться.

Буквально врасти в него пытаюсь.

До капли выпить всё то, чего была лишена долгие годы.

В пустыне же без него жила.

Так он сказал, когда трахал меня пальцами на террасе.

Вспоминая те грязные ласки, распаляюсь.

Завожусь.

— Мо... — стону ему в губы, перебирая пальцами пуговицы на рубашке.

Вслепую рву петли.

Сдёргиваю ткань вниз, одержимо пробивая себе путь к его раскрашенной цветными гематомами груди.

Господи, какая же дура...

Я ведь и правда настолько ослепла от ревности, что не заметила: на том злосчастном снимке Ингрид его лицо и тело были идеальными.

Чистыми.

Без жутких следов, оставленных клеткой.

Мне мало.

Мне всегда его мало.

Мне нужно всё.

Сейчас же.

Вся его сила, вся его злость, вся его сумасшедшая любовь.

Скулю, царапая ноготками его бицепсы, не давая отстраниться, когда стоящий между моих разведённых бёдер Матвей делает шаг назад.

— Я здесь, маленькая. Я с тобой, Бу, — с одышкой произносит он и, сделав глубокий вдох, вновь накрывает мой рот поцелуем.

— Я ведь трахну тебя сейчас. Ты это понимаешь? — отстранившись, Матвей жёстко фиксирует мою шею ладонью. Заставляет смотреть в глаза. Касаясь моего лба своим, нервно выдыхает: — Скажи, что хочешь. Скажи, что всё по обоюдному... Ну же.

— Да... — трусь лоном об упирающийся в меня рельеф его ширинки, постанывая от концентрирующейся тяжести внизу живота. — Обоюдно. Хочу тебя, Мо. Хочу.

— Платье дорогое?

— Без понятия. Его сегодня принёс курьер от... — прикусываю язык, но поздно.

Хватка Аристова на моих бёдрах становится железной. Агрессивной. До боли.

— От Миллера? — рычит, вжимаясь в меня всем телом так, что металл под нами прогибается с тяжёлым, гулким стуком. — Отвечай!

Лёгкие работают на максимум, запуская аварийный режим. В панике задыхаюсь, не зная, что говорить.

Мах. Резкое движение вниз по плечам. Бретельки падают, высвобождая ноющую грудь навстречу июльскому воздуху. Лёгкий порыв ветра поднимает мурашки по телу. Соски скручивает болезненными узелками.

— Какая разница... Это всего лишь тряпка. Мне плевать на неё, — произношу одними губами.

— Отлично.

Оглушительный, яростный треск.

Взявшись обеими руками за разрез, Матвей одним движением раздирает алый шёлк от самого подола.

В хлам.

Инстинктивно пытаюсь прикрыться обрывками, но Мо не позволяет. Перехватив мои запястья одной рукой, Аристов грубо заводит их мне за голову, распластывая моё тело по капоту.

Ещё никогда я не чувствовала себя такой уязвимой. Ни перед кем и никогда.

Даже перед ним.

Щёки горят, сердце спотыкается, дыхание сбито.

Развожу шире ноги, краснея.

Заведённая.

Пошлая.

Для него готовая.

Скулю, умоляя не прекращать жёсткие движения пальцев.

Запрокидываю голову. Пальцы на ногах судорожно сводит.

Высвободив руки, сцепляю их на его напряжённой шее. Освободившаяся широкая ладонь Матвея ложится на тяжёлую грудь, поочерёдно сжимая её.

Я сейчас кончу.

Обе мои личности просят большего.

Склонившись надо мной, Матвей ласкает меня, сводя с ума.

И это крышесносно.

Но всё ещё мало.

— Да трахни ты меня наконец... — выгибаюсь дугой навстречу его ласкам, ощущая спиной прохладу железа.

Накрывает первый, короткий оргазм.

К луне и звёздам лечу.

В них растворяюсь.

— Презерватив? — Мо дёргает ширинку, спуская

— Что?..

Сознание выжжено. Я ничего не соображаю.

— Презерватив нужен? Быстрее, Бу. Сдохну, если не войду в тебя. Я чист.

— Я тоже.

Первый оргазм не спасает.

Между ног всё ещё горит.

Матвей больше не сдерживается.

Один мощный толчок — и он входит в меня до конца, со сдавленным стоном замирая внутри.

— Пиздец ты узкая... Расслабься, маленькая, — шепчет между рваными поцелуями. Не двигается, позволяя привыкнуть к себе. — Сейчас будет хорошо, Бу. Обещаю.

Мне уже хорошо.

Так хорошо, что хочется выть.

Жадная и ненасытная, я всё ещё хочу чувствовать его каждой клеточкой.

Словно читая мои мысли, Матвей резко притягивает меня к себе.

Пальцы до боли впиваются в мои ягодицы.

Он начинает двигаться.

Быстро.

Мощно.

Жёстко.

Шаг за шагом оттесняя нас от капота к распахнутой двери машины.

На задворках сознания мелькает мысль, что мы выжили из ума. Вокруг ни души, но это не значит, что нас не могут застукать в любую секунду.

Адреналин, несущийся по венам, только подстёгивает.

Матвей на ходу сбрасывает штаны и обувь.

Опускает меня на заднее сиденье, накрывая собой.

Здесь тесно. Душно. Кожа липнет к коже.

Мы жадно хватаем ртом воздух, и окна быстро затягиваются густым паром, отрезая нас от остального мира.

— Он больше к тебе не прикоснётся, слышишь? — рычит, крепко прижимая меня к себе. — Моя... Ты снова моя...

Мычу и зову его по имени на разные лады, отдаваясь моменту.

Он меняет угол движения, и меня вновь накрывает волной удовольствия.

Слёзы текут по вискам.

В них всё: боль, четырёхлетняя тоска, выжигающая любовь и оглушительное облегчение.

— Я заберу тебя домой, Бу. Летим?

— Летим, — отвечаю бессознательно.

— Моя?

— Твоя.

Матвей на несколько секунд замирает, содрогаясь всем телом, а потом тяжело, расслабленно наваливается сверху, намертво прижимая меня к кожаному сиденью.

В салоне нечем дышать. Но именно это сейчас кажется правильным.

Чем меньше пространства вокруг нас, тем ближе мы друг к другу.

46

Матвей

Время за полночь. Не полностью восстановившееся тело начинает ныть, напоминая о последнем выходе в клетку. Перепачканные всевозможными биологическими жидкостями, втыкаем взгляд в почерневшее небо, снова лежа на капоте. Как два слипшихся пельменя.

Жвачка моя рядом, лежит под боком. Утонула в огромной оверсайз-рубашке. Смотрю на ровные длинные ноги, затянутые в белые кеды. Грудь простреливает. Перед глазами вспыхивают картинки из прошлого. Сто лет назад она бегала точно в таких же.

В те годы я, малолетний дурак, даже помыслить не мог, что эта настырная девчонка станет моей главной одержимостью. Что я буду задыхаться от одного её запаха.

Сейчас мало что изменилось: она по-прежнему кажется мне хрупкой, чистой и невыносимо юной. Той самой, которую я когда-то по собственной тупости обидел. Не разглядел. Не удержал. Долбоёб. Сколько лет впустую потерял.

Член каменеет при мысли о том, какой кайф между её широко разведённых ног. Первый заход ни хера не сбил голод, только раззадорил животные инстинкты. Кожа горит. Мне мало. Мне уже снова мало её тепла, запаха, стонов. Едва сдерживаюсь, чтобы не перевернуть её на лопатки и не взять второй раз, ещё жёстче. Ловить реакции её тела.

Я был с многими женщинами до неё, с многими после. Но ни одна не цепляла так, как Мечникова.

— О чём думаешь? — тяну её за тонкое запястье к себе, бережно прочёсывая обветренными губами костяшки на миниатюрной руке.

Красивая. И до безобразия прошлая.

Дочь мне родила. Охренеть.

Зацелованная, растрёпанная, выглядит в разы сексуальнее, чем в красной тряпке, подаренной Миллером.

— Обо всём... О твоём предложении. О том, что предстоит тяжёлый разговор с Шоном, — тихо роняет она.

Замираю, плотно сжав челюсть. Очередной слой эмали стираю в порошок зубным скрежетом — одно упоминание ублюдка Миллера, и внутри опять забрало падает.

— Я могу с ним поговорить. Обозначить ситуацию.

— Нет! Я сама должна. Так правильно. Мо, всё хорошо будет... Доверься в этот раз.

И я доверюсь, потому что помню прошлые ошибки, на которых погорел.

— Но знаешь... если мы полетим с тобой... Ну, в общем, больше всего я думаю об Эмс. Она ведь обрадуется, правда?

— Даже не сомневайся, — заверяю её, а у самого внутри всё переворачивается.

Провожу рукой по лицу. Сверху стремительно прилетает первая тяжёлая капля. Кажется, сейчас ливанёт. И в подтверждение догадки в черноте неба загорается яркая вспышка, а следом грохочет гром.

— Разбойница проснётся утром, прибежит, а мамка с папкой вместе. Охуенный же подарок на день рождения, нет? — усмехаюсь, аккуратно спуская её с капота. — Всё, нужно ехать. Дождь начинается, прыгай в салон.

Весь путь до Парк-авеню не разжимаю пальцев. С рулём и коробкой передач управляюсь левой рукой, матерясь на каждый светофор, но правую ладонь не отпускаю.

Молчим. Наши пальцы переплетены так крепко, что затекают кисти.

Мне всё кажется невзаправдашним. Будто под мощными обезболами приходы ловлю, и стоит отпустить её руку, как реальность догонит. Я открою глаза в пустой квартире, где из звуков — только шум сплита, и больше ничего. Где нет её.

Слишком долго она отбивалась и брыкалась. Веру потерял в хеппи-энд для нас.

Услышать хочу подтверждение. Оно мне жизненно необходимо.

Жизненно необходимо, как кислород в конце пятого раунда.

— Вы полетите со мной? — глушу мотор у парадного входа элитной многоэтажки.

Возле стеклянных дверей замер мужик в красной ливрее, готовый услужливо распахнуть створки перед жильцами.

— Мо, послушай...

Начало мне сразу не нравится, но я молчу. Даю высказаться.

— Давай не будем торопиться.

Началось, блядь. Вот и момент отката.

Пальцы Миры разжимаются, ладонь выскальзывает.

— Значит, нет?

— Матвей, через пару недель у меня должна была состояться свадьба. Её нужно отменить. На это требуется время, и я не уверена, что...

— Тормози, — жёстко перебиваю её маловесные отмазки. — Не делай из меня идиота. Прекрасно знаем: все вопросы ты можешь закрыть дистанционно. Одним звонком.

— Excuse me, sir (Извините, сэр), — со стороны пассажирского окна раздаётся вежливый голос мужика в ливрее, скребущий по натянутым нервам. — You can't park here (Здесь запрещена парковка).

Мирослава переводит на меня испуганный взгляд. Глаза бегают, дыхание становится коротким, рваным.

— Он просит отъехать...

— Понял. Выходи.

— Куда? — цепенеет. — А ты? Ты со мной не идёшь?

— Иди к дочке.

Не дослушав, вцепляется в моё плечо мёртвой хваткой. Осторожно разжимаю её пальцы, убирая руку с себя, и, развернувшись к ней всем корпусом, подцепляю подбородок. В упор смотрю.

— Пожалуйста, Матвей... не уезжай.

— Успокойся, — поглаживаю нижнюю губу большим пальцем. — Скоро Эмми проснётся, а нас дома нет.

— Обещаешь? — шмыгнув носом, она резко подаётся вперёд и крепко обнимает меня за шею.

— Обещаю.

— Ладно, тогда я пошла, — произносит одно, а на деле присасывается к моим губам.

Где взять волю, чтобы оторваться?

Слегка растрёпанная, пахнет исключительно мной. Отстраняюсь на чистых волевых. Быстро зацеловываю её щёки, нос, снова губы и опять нос.

— Всё, беги.

Как же называется эта профессия... Знаю ведь, на языке вертится, а вспомнить не могу. Плевать.

Тот улыбчивый мужик у входа больше не улыбается. Буравит нас тяжёлым взглядом, топчется на месте и явно собирается подойти во второй раз.

Заносит ногу для шага ровно в тот момент, когда Мира покидает салон. Провожаю глазами стройные ноги в белых кедах до самых дверей.

Жду, когда обернётся.

Оборачивается. Смотрит на меня с улыбкой, только вот улыбка эта — грустная.

Не теряя времени, срываюсь с места. В квартале отсюда продают мороженое в розовых баночках, которое любят мои девочки. Уверен, кафешка ещё закрыта. А жаль. Зато круглосуточный цветочный открыт. Там же можно кинуть тачку.

Касаемо перелёта в Москву... В моём понимании вопрос закрыт. Херову тучу и ветряную мельницу я полечу, а они останутся. Ни за что не оставлю своих девочек здесь одних.

Просто с Мирославой нужно по-особенному. Без давления. Капать на мозги аккуратно, по чуть-чуть.

Поворачиваю голову на пустое пассажирское кресло и замечаю на кожаном сиденье сумочку.

Растяпа.

Внутри, как я и предполагал, всё её добро: выключенный мобильник, непонятный женский хлам и, главным лотом, — ключи от квартиры.

Блядь.

С цветами, видимо, не судьба. Что ж, романтиком стану завтра.

Паркуюсь в первом попавшемся разрешённом кармане и под накрапывающим дождём срываюсь обратно к белой высотке.

К улыбчивому швейцару — вспомнил-таки, как называется должность мужика в красном.

В зеркальных стенах лифта разглядываю дурного пацана с ветром в голове, блестящими, будто под кайфом, глазами и шальной улыбкой. Видок — полный аут.

Синючая рожа, классические брюки, лакированные туфли, спортивная борцовка, а на плече — её белый шерстяной полушубок и сумочка в стразах. Подмигиваю собственному отражению. Охрененный прикид.

Двери лифта с тихим шелестом разъезжаются в стороны на её этаже. И в ту же секунду мир перед глазами начинает плыть, а шальная улыбка слетает с губ, превращаясь в звериный оскал.

Время замирает, превращаясь в один-единственный кадр, выжигающий мне сетчатку.

У двери квартиры стоит моя Буба, а в паре шагов от неё — Миллер. Лицо перекошено, в глазах — муть. Пьяная ярость.

И ровно в то мгновение, когда я делаю первый шаг из кабины, его рука взлетает вверх. Расстояние слишком большое — я физически не успеваю среагировать.

Короткий замах.

Хлёсткий звук пощёчины рикошетит от стен коридора, вонзаясь в мои уши. И в грудь.

Отшатнувшись к стене, Мира хватается за щёку. Резко дёргает головой. Разметавшиеся по плечам и спине тёмные волосы закрывают лицо, а я... я просто перестаю дышать. Воздух в лёгких выгорает, превращаясь в углекислый газ.

Ощутив минутный ступор, сбрасываю с себя весь балласт. Белый полушубок летит на мраморный пол, рядом падает сумочка. Всю усталость сдуло напрочь.

В считаные секунды преодолеваю разделяющий нас коридор и налетаю на ушлёпка. Миллер пьян и не в себе. По сути, туша для битья. Лежачих пиздить — зашквар. Но мне похуй. Не после того, что я увидел.

— Плохо парни тебе объяснили в тот раз?! — орёт мне в лицо Миллер, всё ещё уверенный в собственном превосходстве. Мразь до сих пор не догоняет, на что только себя подписал. — Жаль, не поломали до конца! Один из них твоим фанатом оказался, сука, ставку на тебя сделал! Вот и били вполсилы, берегли тебя для ринга! А зря! Надо было ломать...

Прерываю чистосердечное, не давая досказать. Вхожу в ближний бой. Миллер в тесном смокинге и вообще не в кондиции, но скидку за это он от меня не получит. В первый же удар вкладываю всю накопленную агрессию.

За каждую её слезу. За каждый подарок, кинутый ей как кость. За едва не проёбанный бой и всё ещё ноющие рёбра.

Всадив кулак по самое запястье в мягкие ткани, помогаю согнуться, жёстко надавив ладонью на шею.

Глухой звук, похожий на хруст сухой ветки, и мгновенно выбитый из лёгких кислород.

Глаза Миллера лезут на лоб. Захлебнувшись вдохом, оседает на четвереньки, утыкаясь лбом в дорогой ковролин перед дверью.

Его крупно бьёт дрожь. Кажется, вот-вот вывернет. Примерно так же себя ощущал я в том переулке.

Закашлявшись, Миллер размазывает слюну по подбородку, разражаясь хриплым матом в сторону Миры.

За четыре года я, конечно же, подтянул свой английский. Теперь я вполне «спик» и «транслейт». Предложи Жвачка глянуть киноху в оригинале — в этот раз не спасую.

— You little whore... You've been playing me all along... You absolute piece of trash! (Ах ты маленькая шлюха... Ты всё это время играла со мной... Какая же ты тварь!) — сипит ублюдок, окидывая меня и вставшую за мою спину Мечникову.

Хочется тряхнуть её посильнее.

За это ничтожество замуж собиралась, дура?!

Только вот желание играть в крестики-нолики превалирует. Забыв о том, кто я, заношу ногу, чтобы вскрыть «фломастер» тяжёлым пинком. И похуй, что лежачих не бьют.

— Остановись, Мо! — вклинивается между нами Мира, закрывая его собой. Бледная как смерть. На щеке алеет пятно. В уголке разбитой губы выступает кровь. — Пожалуйста, пойдём домой. Он не стоит того, Мо...

Как под гипнозом позволяю затащить себя в прихожую.

В себя прихожу с отчётливым звуком провернувшегося замка.

Огромные глаза сверкают в полумраке коридора. Зрачки расширены. Дыхание сбито. Бу привалилась всем телом к входной двери, будто сможет сдержать меня таким образом.

Кулаки зудят, костяшки горят, в ушах набатом шумит кровь. Оглядываю её с ног до головы. Дикая ярость внутри меня начинает медленно сменяться глухой, чернеющей горечью. Хочется выть от бессилия, что не уберёг.

Задерживаюсь на припухших губах, на острых ключицах, останавливаясь на прижатой к груди руке.

Проследив мой взгляд, Мира дёргается. Вместе залипаем на массивном бриллианте — символе её недавней несвободы.

Так и стоим, пока за дверью не начинается возня.

Одним яростным движением Мира срывает кольцо с пальца. Оборачивается и, распахнув дверь, швыряет кольцо в коридор.

— Ну что, Аристов... Предложение полететь с тобой ещё в силе?

Я молчу, не в силах вымолвить ни единого слова. Горло пережато спазмом. Смотрю на свою девочку, боясь пошевелиться и разрушить момент.

— Считай, все вопросы с отменой свадьбы я закрыла, — улыбается шире и

— Сука... — обретаю голос. Внутри снова вспыхивает багровый пожар. — Я сейчас выйду и всё-таки добью его.

Желание уничтожить Миллера — колоссальное. До ломоты в суставах.

— Не нужно, Мо, забыл, чем в прошлый раз закончилось?

Не забыл, конечно. Только не успокаивает эта память.

Мира всё обнимает. Считывает мои реакции и делает шаг вперёд, сокращая между нами дистанцию.

— Хватит насилия на сегодня. Просто обними меня... Я ведь... я так по тебе соскучилась.

Дикое напряжение в мышцах начинает медленно отпускать, уступая место запредельной, давящей нежности. Нежный голос в сочетании с клубничным запахом работает как седативное.

Наклоняюсь к ней, упираясь лбом в её лоб.

— Когда успела? — шепчу в приоткрытые губы, силой заставляя себя сменить гнев на заигрывания. — Мы расстались всего на пятнадцать минут, Бу. Блядь, тебя в натуре и на минуту оставить нельзя... Сразу вляпаешься в дерьмо.

— Так не оставляй, — выдыхает, приподнимаясь на цыпочки. Тёплое дыхание обжигает обветренные губы. — Больше никогда не оставляй меня, Мо. Знаешь... я ведь влюбилась в тебя. Даже не помню, когда именно. Мне кажется, я всю жизнь тебя люблю. И скучаю по тебе — тоже всю жизнь. Понимаешь?

От её слов сердце снова в решето, а хлынувший в кровь адреналин запускает по венам дикую, выжигающую похоть.

Мира подаётся вперёд, обвивая руками мою шею. Бесстыдно задиравшаяся вверх рубашка оголяет упругую задницу.

Контролировать себя больше не собираюсь. Сжимаю руками горячую, гладкую кожу. Приподнимаю и с силой вжимаю её лобком прямо в пульсирующий член.

На ткани брюк остаются влажные следы её желания.

Подсаживаю Бу выше, заставляя обхватить ногами талию. Быстрым шагом несу через тёмную гостиную в выделенную мне комнату.

Пошло простонав мне в губы, одержимо проталкивает язык в мой рот.

Вваливаюсь в спальню, захлопывая за собой тяжёлую дверь ногой.

Ничто больше не имеет значения. Прошлое осталось снаружи. Этажом ниже. За закрытыми дверями.

До пробуждения нашей маленькой разбойницы остались считаные минуты, и я планирую выжать кайф из каждой.

47

Выжимаю из нее всё, до последней капли. Кончаю щедро, глубоко, с утробным рыком — и абсолютно осознанно.

Первобытное прет на максимуме: хочу, чтоб залетела. Хочу пережить то, что когда-то по тупому стечению обстоятельств и собственных ошибок пропустил.

Моя же, блядь. МОЯ.

Смотрю на нас в мутном отражении. Разбойница получилась потрясающая — умная, веселая, пиздец какая красивая. Так зачем останавливаться на достигнутом? Мы просто обязаны множить подобные шедевры. Мир станет лучше, если в нем появится больше ее копий.

— Ты сумасшедший, Аристов, — укоризненно качает головой, сплевывает пену «Колгейта» в раковину. Голос хриплый, сорванный моими стараниями.

— Ты тоже не сама адекватность, Аристова, — подмигиваю, разминая затекшую и разодранную ногтями шею.

Моя фамилия идет ей куда больше, чем Миллер. Дай бог, долго уламывать не придется. Глядишь, к Новому году поменяем.

На фамилию реагирует. Нравится. Привыкай, Бу, теперь только так. Тащусь от того, как ее передергивает от моих слов. Кожа сразу покрывается мурашками, дыхание сбивается, в глазах — чистый шок. Зацепило.

Ладонь ложится поверх завязанного узлом полотенца. Под пальцами бешено колотится сердце.

— Что лупишься синими брызгами? Нравится? — присасываюсь к изгибу шеи, надышаться не могу. И всё же только на ней этот розовый гель так ахуенно пахнет.

Спускаю руку на живот. Туда, где, надеюсь, один из тысяч головастиков уже борется за место в тепле. Притягиваю к себе, грею. Хочу прожить с ней то, что упустил с Эмми.

— Это что, сейчас предложение было? — вывернувшись в моих руках, заглядывает в лицо. Думает, шучу? Глаза хитрые, блестят от смеха.

— У меня нихуя нет, Бу, — без шуток перехожу к серьезному разговору. — Последняя незаложенная почка, пара разбитых кулаков и старый зал деда. Первое время будет непросто, но я буду стараться… Каждый божий день… Берешь?

Смеется, утыкаясь носом в грудь, быстро мотает головой. Головой понимаю — дело в шляпе. По факту же уламывать всё-таки придется.

Ну ок.

Обратно в спальню возвращаемся на автопилоте, продолжая целоваться на ходу. В жизни столько не сосался. Только с ней срывает крышу настолько.

Нужно бы накинуть на себя хоть что-то, но вместо этого валимся на кровать. Не расцепляя рук, примагничиваемся вплотную. Тело наконец сдается, проваливаясь в мягкую тяжесть матраса.

— Долго думаешь, Буба. Два раза звать не буду.

— Еще в раздумьях, Матвей. Как надумаю — сообщу, — щебечет, касаясь кончиком носа моей щеки.

— Давай помогу скорее надумать, — перекатываюсь на бок, дергая в стороны узел полотенца. Влажно зализываю грудь, одновременно толкая ладонь под резинку крошечных трусиков. Немудрено, что под одеждой эти ниточки почти не заметны.

Свое полотенце тоже теряю достаточно быстро.

Обнаженные, кожа к коже. Как умалишенный вожу рукой по внутренней стороне бедер. Мира широко раздвигает ноги, надсадно дышит, заглушая громкие звуки ладонью.

Пальцы вязнут, вязнут. Горячая девочка. Ахуенная моя. Пиздец как соскучился. Несдержанно вскрикнув, вгрызается в тыльную сторону собственной ладони. Задирает подбородок, глаза закатывает. Кайфует. Раздает его на двоих. Вдоль хребта проносятся мураши размером с монету, когда сквозь невнятный бред различаю свое имя.

— Соглашайся, Бу.

Дразню, намеренно доводя до пика и резко замедляясь.

— Ну же, Мечникова. Моя фамилия идет тебе куда больше любой другой.

Медленно вожу пальцами по нежным, сочащимся складочкам, на секунду жестко зажимая клитор. А затем спускаюсь ниже, погружая по основание сразу два пальца.

Повторяю всё то же самое, но уже языком. Намертво фиксирую подрагивающие бедра, трахая ртом. Пальцы Миры путаются в моих волосах в слепой попытке то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть от избытка чувств.

Ее дрожь волнами разносится по моему телу. Короткая судорога — и вспышка дикого, оглушающего оргазма.

Кончает сладкая, выкрикивая заветное «да». Вдаваться в подробности не намерен. Считываю в свою пользу.

Довольный, нависаю сверху. Вожу головкой у самого входа, собираясь толкнуться внутрь.

Звонкий хлопок из глубины квартиры и шлепанье детских ног отрезвляют запал. Все дальнейшие действия проносятся, будто на ускоренной перемотке. Резко подрываюсь к шкафу. Хватаю первую попавшуюся майку, кидаю ее Мире. Сам запрыгиваю в домашние штаны. Только и успеваю затянуть на них шнурок. Дверная ручка прокручивается. Разбойница проснулась и ищет мать.

Дверь спальни приоткрывается. На пороге, потирая сонные глаза, стоит Эмми с плюшевым медведем в обнимку. Ну что за клевая у меня малыха. Тащусь с нее.

— Мамочка?.. — сонно тянет дочь, так сильно похожая на кошмар моего детства и юности.

Подскочив как ошпаренная, смущенная, забавная Буба пулей вылетает в коридор, унося дочку подальше от пропитанной

Наспех умываюсь ледяной водой и иду на поиски. Нахожу их в спальне Миры — кровать тут пошире...

Обняв повторно заснувшую Эмми, Мира лежит, прикрыв веки.

Стою в дверях и улыбаюсь как дурак, вспомнив, что она сказала «да».

Устраиваюсь рядом. Прижимаю Мечникову вплотную. Лапами лезу под майку. Никакой пошлости на этот раз. Просто хочу ощущать ее постоянно. Засыпаем в обнимку — как раньше, больше тысячи ночей назад. Сгребаю свое добро в охапку, вдыхая родной запах.

Прежде чем сознание окончательно гаснет, ловлю себя на мысли: дышать наконец-то стало легко. Впервые за долгое время за грудиной ничего не фонит. Все старые раны и дыры намертво запаяны.

— Люблю тебя, беда моя клубничная, — шепчу в затылок, проваливаясь в темноту. — Кажется, всю жизнь люблю. И скучаю столько же.

Ответила ли она что-то — уже не слышу. Проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Короткий, правда.

Утреннюю тишину прорезает радостный, оглушительный визг. Маленький ураган проснулся и вовсю носится по кровати, прыгая по нам, как по батуту. Спать хочется пиздец. В глаза словно песка засыпали, но надо вставать. Сегодня слишком важный день, чтобы его проспать.

Выдыхаю сдавленное «оуф» под тяжестью крошечного тела, метко приземлившегося прямо на мои многострадальные ребра.

— Мама! Мама, папа с нами спит...

Громким шепотом ставит в известность мать. Раздирая один глаз, наблюдаю, как Мира рядом сонно жмурится, пытаясь прикрыть припухшую губу краем одеяла. Но разве от маленькой проныры что-то скроешь? Внимательная и дотошная. Мой характер.

— Мам, а что с ротиком?

Взволнованно перетягивает одеяло на себя.

Перехватываю инициативу, пока Бу не насочиняла лишнего. С нее, блядь, станется.

Сгребаю мелкую в охапку, утыкаюсь небритой щекой в мягкую макушку. Эмми радостно визжит, громче будильника бьет по ушам, способствуя пробуждению.

— На пиратском корабле начался шторм, качка... — подмигиваю Мире через голову дочери. — Уффф. Еле отбил нашу маму у пиратов.

— О-о-о... — округляет рот, широко распахнув свои огромные глаза.

Приманиваю дочь пальцем, намекая на тайну, которую сообщу только по секрету. На ушко. Дочь послушно склоняется и замирает. Делюсь расписанием дня: сегодня по плану утренник, куча ее друзей, штурмующих два этажа. Аниматоры под прикрытием и торт со свечами — всё расписано по минутам.

— А завтра... — делаю паузу, подпитывая детский интерес. — Завтра полетим домой. Все вместе.

После целой тучи вопросов разбойница задает самый волнующий:

— А как же Ли? — складывает бровки домиком переживательная малышка.

— Если хочешь, возьмем с собой.

— Ура! — громко хлопает в ладоши, снова переходя на шепот. — Его хочу взять. А Гритта и Шон? — хмурится, поглядывая на наблюдающую за нами Миру. — Их можно не брать?

Да моя ж ты девочка. Нутром чует лишних людей в нашей банде.

— Этих двоих в самолете не будет, — чеканю уверенно. — И в жизни тоже. Места закончились.

Задумывается, переваривая новости, а потом выдает то, от чего у меня сбоит дыхание и вырывается искренний хохот:

— Значит, раз мама не женится на Шоне... на ней женишься ты?

Снова эта «принадлежность» Миллера к женскому полу веселит. Малышка бьет не в бровь, а в глаз. Счастливый смех Миры тонет в подушке, а я смотрю в честные, любопытные глазенки с четким пониманием: на этот бой я выйду с самым большим удовольствием в жизни.

— Еще как, малыш. Еще как.

Мира

— Are you sure, Mi? (Ты уверена, Ми?) — шепчет Лиам, косясь на соседнее кресло. — I get it, of course: the guy looks like he walked straight off the cover of some bad-boy magazine, and I bet he's absolutely wild in bed… But are you sure you're ready to drop everything and fly after him? (Я, конечно, всё понимаю: парень выглядит так, будто сошел с обложки журнала про плохих парней, и в постели наверняка творит абсолютную дичь… Но ты уверена, что готова бросить всё и лететь за ним?)

— Are you out of your mind, Lee? (С ума сошел, Ли?) — перевожу взгляд на спящих в обнимку Матвея и Эмс.

— Don't sweat it, babe. The kid's got her headphones on, and your Fighter doesn't know a lick of the language. You said so yourself (Не парься, детка. Малышка в наушниках, а твой Боец ни слова не понимает по-английски. Сама же говорила). — отмахивается друг. — Come on, let's gossip. How is he in bed? Is he as good as his abs? (Ну же, давай посплетничаем. Как он в сексе? Так же хорош, как его торс?)

— Want to hold a candle? (Хочешь свечку подержать?) — раздается хриплый, ленивый бас из соседнего кресла.

На вполне хорошем английском. Разве что с минималистичным, чертовски сексуальным акцентом.

Не знаю, что удивляет больше: то, что Аристов всё это время подслушивал, притворяясь спящим, или его прокачанный английский.

Помнится, раньше его познания были где-то на уровне начальной школы и божьей милости.

Черт. Я ведь действительно всё это время полагалась на его незнание.

Смотрю на Матвея, не в силах скрыть панику. Судорожно воскрешаю в памяти, сколько раз сознательно говорила при нем на английском, уверенная, что нахожусь в безопасности. Сколько личного и лишнего успела наболтать...

Пипец.

Лицо заливает краской. Щеки горят.

— Давно подтянул язык? — выдавливаю из себя, почти не дыша.

— Да года три как, — не открывая глаз, уведомляет, растягивая губы в самодовольной ухмылке.

Следующие пару часов летим в гробовой тишине. Лиам преувеличенно усердно разглядывает облака за иллюминатором, а я сгораю от смеси дикого стыда и странного, щекочущего возбуждения.

Попалась.

Визг шасси о полосу, жесткий толчок, легкая тряска при торможении. И следом — излюбленная земляками традиция: салон самолета заполняют громкие аплодисменты.

Мы прилетели.

Привет, Россия.

Лиам, хоть и обещает прилетать в гости едва ли не каждый месяц, остаться здесь не может — его жизнь прочно привязана к Штатам. Для него и для Эмс это первое знакомство с моей родиной.

Знакомый и одновременно до неузнаваемости изменившийся аэропорт Шереметьево. Именно отсюда я когда-то улетала, трусливо сбегая от проблем, разбитого сердца и посеянных моим личным Мориарти страхов.

Мы идем по длинным стеклянным коридорам к зоне выдачи багажа. Мимо суетливо тянутся люди, а перед глазами уже плывет монотонный круг багажной ленты, на которой мелькают разноцветные чемоданы.

Наша мармеладина мотает растрепанными хвостиками из стороны в сторону, засыпая вопросами то Матвея, то притихшего Лиама. Но весь этот внешний шум доходит до меня словно сквозь плотную вату — будто заложенные при посадке уши так и не разложило.

Смятение.

Наверное, это единственное слово, способное

Разношерстная толпа вокруг давит на сознание. Всё почти так же, как в тот день, когда я прилетела сюда, чтобы танцевать на сцене Большого. Память безжалостно подкидывает картинку: вот здесь, прямо напротив сувенирной лавки, я когда-то выронила из рук наушники, впервые за долгие годы увидев Матвея.

Поворачиваю голову и смотрю на него нынешнего.

Чертовски красивый. Взрослый. Уверенный в себе мужчина.

Он предсказуемо приковывает к себе взгляды проходящих мимо женщин. Им глубоко плевать на сидящую у него на плечах маленькую девочку и на очевидный статус «занят». Они буквально пожирают его глазами, а меня внутри привычно подбрасывает, точно на дорожных выбоинах. Он всегда был таким — ходячим магнитом для противоположного пола.

Матвей перехватывает мой взгляд. Тепло улыбается и одними губами спрашивает:

«Всё в порядке?»

Сухо киваю.

— Смотри, — он осторожно берет меня за локоть и указывает в сторону стеклянных ограждений, где шумит плотная кучка встречающих.

Кажется, воздух в легких превращается в стекло.

Замираю.

Забываю, как дышать.

В паре десятков метров, стоя вполоборота, замер отец. Рядом мама — суетливо, нервными движениями поправляет воротник его голубой, в цвет глаз, рубашки. Чуть поодаль переминаются с ноги на ногу Лешка с Ильей. Ким и… Боже, счастливая, сияющая Майя.

А в самом центре этой безумной толпы стоит дедушка.

Словно оторванный от времени и пространства.

Моя главная боль, моя вечная недосказанность и очень дорогой человек.

Он смотрит прямо на меня, упрямо улыбается в седые усы и медленно, широко раскрывает руки для объятий. Так, словно не было этих лет разлуки, страха и глупого молчания.

Отпуская руку Матвея, срываюсь на бег.

Несусь пятилетней девчонкой, которую дедушка водил на первые занятия балетом.

На ходу стираю со щек горячие слезы и просто лечу вперед — в теплые руки, которые пахнут детством и абсолютной поддержкой.

Всё важное наконец-то сбылось.

Любимый мужчина больше не отпустит. Верный друг рядом. Дочь счастлива, а впереди — светлое будущее в окружении семьи.

Я наконец дома.

Теперь уже навсегда.

Матвей. Шесть лет спустя

Привычный мускусный запах вперемешку с резиной и разогретыми мазями. Так пахнет мой зал.

За шесть лет выкрики кихапов и шлепки ударов стали моим вторым дыханием. Сквозь мерный стук тяжелых ударов по мешкам и скрип борцовского ковра я отчетливо ловлю хлесткий, сдвоенный звук ударов на ринге.

Стою, опершись локтями на канаты, и не свожу глаз со спарринга двух молодых бойцов. Рядом, привычно заложив руки за спину, замер Константиныч. Прошлые травмы и возраст берут свое, но взгляд старого тренера остается прежним — рентген, а не взгляд.

— Смотри, как дистанцию режет, — негромко, одними губами произносит Константиныч, кивая на загорелого парнишку в синих шортах. — Шаг — подшаг, углы чисто ловит. У Гаджиева нашего тайминг от бога. Чуйка борцовская.

— Тайминг-то от бога, а левая рука где? — недовольно бурчу, фиксируя очередную атаку. — Опять после джеба ее у бедра оставляет. Ислам! Руку к челюсти верни! Перекроют — спать ляжешь!

На ринге шестнадцатилетний Ислам моментально подбирается. Он двигается легко, пружинисто, с явным бэкграундом хорошего вольного стиля, но сейчас упрямо пытается перебить соперника в стойке. Напротив него работает Антон Марков — парень плотный, базовый тайбоксер, который методично поддавливает, стараясь запереть Гаджиева у канатов.

— Зря ты к нему цепляешься, Матвей, — ухмыляется в усы Константиныч. — Парень пашет за троих. Функционалка — дай бог каждому, бензобак бездонный. Во втором раунде темп не сбавляет, кардио как у легковеса в UFC. В партере накрывает наглухо, контроль сверху плотный, тазом вяжет намертво. Я на него, грешным делом, большие планы строю. На следующую Россию по ММА среди юношей выставлять надо.

— Перспективный, — неохотно соглашаюсь, хотя внутри всё согласно переворачивается.

Я вижу Ислама насквозь. Вижу его голодный, дикий взгляд, его сумасшедшую менталку, когда парню ломают нос, а он только скалится и прет вперед. Я вижу в нем себя. Точно такого же безбашенного, колючего, готового расшибиться ради победы. И именно поэтому спрашиваю с Гаджиева вдвойне, не прощая ни единой помарки, тогда как к тому же Маркову отношусь снисходительнее.

Хотя... есть и еще одна причина. Намного более личная, зубастая, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Ислам! Проход в ноги через уклон! Не застаивайся на линии атаки! — рявкаю я, когда Марков едва не цепляет Гаджиева тяжелым хай-киком.

— А парень-то девчат наших в зале с ума сводит, — как бы между прочим замечает Константиныч, хитро прищурившись. — Особенно одну. Одиннадцатилетнюю. Которая у нас теперь «помощник администратора». От октагона глаз не отводит.

Я внутренне подбираюсь, кулаки на канатах сжимаются сами собой. Перед глазами встает лицо Эмми. Моя разбойница, маленькая копия моей Бу, в последнее время находит тысячи предлогов, чтобы приехать в зал именно к вечерней группе старших юношей. То водичку занесет, то бинты «забудет». И этот нехороший, слишком взрослый, горячий блеск в ее глазах, когда она смотрит, как Ислам работает на лапах...

До боли знакомый взгляд. Точно так же моя Жвачка когда-то смотрела на меня. Тогда я зеленым был — не выкупал. Сейчас же осознание зарождающейся проблемы накрывает с головой.

Меня от этого блеска откровенно потряхивает. Ей одиннадцать, но характер там — пороховая бочка. Худшая смесь моих худших качеств и непробиваемого упорства матери. Если она нацелилась на этого пацана, то из-под земли его достанет, когда вырастет.

А Исламу-то, конечно, и дела нет до малолетки. Жаль только, что бесформенные малолетки имеют свойство вырастать и превращаться в соблазнительных длинноногих, мать их, лебедиц. Пока Гаджиев держит дистанцию, но я своим слишком вовлеченным взглядом замечаю, как он на секунду замирает, ощущая ее внимание.

Две искры в одном помещении. Рано или поздно полыхнет так, что разнесет весь мой зал.

Ну уж нет. Этому не бывать.

— Ей одиннадцать, Константиныч. Рано еще на пацанов смотреть. Пусть о математике думает, — отрезаю я, пытаясь унять глухую тревогу в груди.

— Ну-ну, — тихо смеется старик, и этот смех чудится мне скрипом сухой ветки. — Круг замыкается, Матвейка. Жизнь — штука цикличная. Помнишь, как с моей Мирой вокруг друг друга кругами ходили? Вот теперь садись в первый ряд, покупай попкорн. Будешь на своей шкуре тестировать, каково это — быть меж двух огней. С одной стороны — взрослеющая кровиночка, втрескавшаяся по уши в твоего воспитанника. С другой — боец, не совпадающий сам с собой. И поверь мне, твой Ислам — это ты же, только в кубе. Вспомнишь мои слова, когда он нашу Эмми

Я недовольно клацаю зубами, издав глухой рык. Сказать нечего — крыть старого пса нечем, правда глаза колет. От мысли, что через несколько лет этот голодный зубастый щенок будет смотреть на мою Эмми так же, как я когда-то смотрел на Миру, внутри закипает чистая, первобытная ярость, смешанная с гордостью.

В этот момент в ноги мне с разбегу влетает пятилетний вихрь. Мой младший сын, до этого с сопением собиравший тренировочные конусы у зеркала, повисает на моих спортивках. Прерывая тяжелые мысли, легко подхватываю мальчишку одной рукой и одним движением забрасываю себе на шею. Мелкий тут же цепляется за мои волосы, победно хохоча.

— Ислам! Больше отдачи! Антон, молодец, — выкрикиваю я. — На сегодня всё!

— Мирослава с меня скальп снимет. Опаздываю на четверть часа, — оправдываюсь как сопляк перед тренером, передавая ему правнука.

— Ну лети, орел, — хлопает меня по плечу дед. — Ну что, детвора, поедем чаи гонять с яблочным пирогом?

Это слышу уже на бегу, устремляясь к выходу из зала.

— Тебя подвезти? — вдруг присвистывает старый пес, обращаясь к Исламу.

Этот вопрос вызывает во мне мощный приступ негодования. Я затормаживаю у самого выхода, оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на густо покрасневшую Эмми.

Блядь.

Ну нет же. Только не это.

— Иди, иди, Мотя. Чего застыл? Тебя там, кажется, время поджимает, — подмигивает мне Константиныч с ебливой хитринкой во взгляде.

И, словно в подтверждение, в кармане вибрирует телефон.

Достаю его — на экране светится застывшая в движении Мира, моя «Жвачка», в балетной пачке. Фото из далекого прошлого, которое я до сих пор не сменил на вызове.

Ладно. Разберусь с Гаджиевым позже.

Отбиваю вызов, тут же перезваниваю и быстро говорю в трубку:

— Детей сдал, выезжаю из зала.

Выслушиваю короткую инструкцию по эксплуатации свободных от родительских обязанностей часов. Несколько раз повторяю, какая у меня понимающая, золотая жена. Отключаю телефон, прыгаю в тачку и завожу мотор.

Не дожидаясь лифта, решаю, что пешком будет быстрее. На двадцать четвертый этаж добираюсь со сбитым дыханием. Это только в душе я до сих пор молод, свеж и всесилен. По факту же четвертый десяток разменял — нагрузки дают о себе знать.

В квартиру вваливаюсь, вспотев как собака. Минуя аппетитные запахи, доносящиеся с кухни, и легкий звон посуды, прошмыгиваю прямиком в коридор и направляюсь в ванную.

Сбрасываю с себя пропитанную потом тренировочную одежду, бросая ее в корзину для белья. В ванной тепло, пахнет лавандовым мылом, дорогой солью для ванн и розовым гелем Миры. Бессменный запах, от которого по-прежнему штырит.

Включаю воду на максимум, настраивая плотные горячие струи, и шагаю в просторную душевую кабину из матового стекла. Тяжелые капли бьют по плечам, смывая дневную усталость и застрявший в порах запах зала. Выдавливаю на ладонь приличную порцию ментолового геля и принимаюсь намыливать торс и шею.

Пена попадает в глаза, разъедая слизистые.

В этот момент за спиной раздается тихий шорох открывающейся стеклянной двери.

В кабину входит обнаженная Мира. Касается моих лопаток. Переходит к бицепсу, поглаживая. Забываю о любом дискомфорте. Её прохладная, молочного цвета кожа резко контрастирует с моей — тёмной, раскалённой от бега по лестнице и горячей воды. Ещё один шаг — и она прижимается ко мне со спины вплотную. Нежные, скользящие по мыльной пене руки оглаживают мою грудь, хаотично скользят по торсу и спускаются ниже, заставляя меня резко перевести дыхание.

Оборачиваюсь, на ходу перехватывая её тонкие запястья. Прижимаю их к стеклянной стене кабины, фиксируя над головой, и подталкиваю Миру спиной к опоре. Накрываю сочные, влажные губы Бу глубоким, требовательным поцелуем.

— Привет, — хриплю в её приоткрытый рот, смещаюсь чуть ниже, покрывая мелкими горячими поцелуями шею и чувствительную ямку у ключицы.

— Привет… — задушенно отвечает Буба, выгибаясь навстречу.

Перехватываю её под нежные бёдра, приподнимаю и резким, мощным толчком вхожу, насаживая на всю длину. Мира громко вскрикивает, обплетая мою талию ногами.

Соскучился по ней за день так, будто мы не виделись вечность. А по такой — раскрепощённой, голодной и несдержанной — и подавно. Нашу интимную жизнь нельзя назвать пассивной. Искрим регулярно. Но только отправив детей на выходные в загородный дом Мечниковых, мы наконец можем позволить себе абсолютно всё: не сдерживать стоны, не прислушиваться к шорохам за стеной, не контролировать силу движений.

Я трахаю её агрессивно, жёстко, совершенно не скрывая собственного голода. Вбиваюсь в неё под шум падающей воды, чувствуя, как внутри всё плавится.

— Быстрее, Мо, — умоляюще шепчет она, кусая меня за плечо и царапая ногтями затылок. — Пожалуйста.

Подпитываясь её жадностью, ловлю сумасшедший ритм и ещё сильнее ускоряюсь, доводя нас обоих до оглушительного взрыва.

Позже, завернутые в полотенца, лежим на огромной кровати, восстанавливая силы. Я смотрю в потолок и мысленно подвожу итоги.

Прошло ровно шесть лет с того момента, как мы поженились. И я с гордостью могу сказать самому себе: я сдержал каждое обещание, данное ей. Каждый божий день выкладываюсь так, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась.

Я поднял и раскачал Академию единоборств с нуля. Сегодня наш зал — это бренд. Моих бойцов знают и уважают по всему миру, а контракты с топовыми промоушенами сыплются один за другим. Но главное мое достижение сейчас спит в загородном доме у тестя с тещей. Наша банда. Одиннадцатилетняя Эмми, которая растет такой же упрямой разбойницей, как ее мать, и наш пятилетний мелкий вихрь — пацан, вовсю пытающийся копировать мои движения на ковре.

Мира шевелится рядом, устраивая голову у меня на груди. Притягиваю ее ближе, обнимаю за хрупкие плечи, вдыхая родной запах. Моя Ниночка. Моя сумасшедшая любовь, которую я когда-то загадывал в самых смелых мечтах.

Свои главные бои в жизни я уже выиграл. А со всем остальным — включая Гаджиева — мы разберемся по ходу дела.

Время у нас есть.

Конец.