Жестокий брак по-кавказски

Глава 1

Салиева Александра, Анастасия Пырченкова

Жестокий брак по-кавказски

— Ма-аам! — разнёсся по кабинету возмущённый голосок сына. — Мурад опять затащил меня в фонтан!

Я подняла взгляд от договора поставки и со вздохом уставилась на своего мокрого хулигана. Зелёная футболка потемнела от воды, длинные чёрные шортики прилипли к тонким ножкам. На полу уже собиралась лужа, а на лице сына сияла улыбка человека, который точно знает, что его простят.

— Мурад, значит… — протянула я, глядя на него сверху вниз. — Двухмесячный щенок овчарки взял тебя за руку и перетащил через бортик?

— Он первый начал, — лишь шире заулыбался Фархат.

— И что мне с тобой делать? — наигранно устало вздохнула, не спеша что-то предпринимать.

Не только потому, что такое не впервые происходило. А потому что… смысл ругать ребёнка за то, что он веселится? Разве только за то, что подаёт дурной пример другим детям. Но это уже проблемы их родителей. А потому, ещё раз вздохнув, я поднялась из-за стола и направилась к сыну.

— Идём, хулиган, переоденем тебя, пока ты не устроил здесь потоп. Где Сабит? Почему ты один?

Сабит — сын ещё одной служащей в нашей пацхе*. Он старше Фархата на пару лет. Моему мальчику пять, ему, соответственно, семь. Обычно они всегда бегают вместе по территории.

— У нас новые гости, он пошёл провожать их в свободную беседку, — пояснил сын.

Кивнула, принимая объяснение.

Мой кабинет находился на первом этаже основного здания, а жилые комнаты на втором. Так что пришлось пройтись. Нашим шагам сопутствовали мокрые следы от сандалий Фархата. Заметив их, я качнула головой. Теперь ещё и убираться.

Мы почти поднялись по лестнице, когда входная дверь внизу открылась и на пороге появилась запыхавшаяся Мадина.

— Алия Юсуфовна, Алия Юсуфовна! Вы срочно нужны в пятой беседке!

— Что случилось?

— Лейла.

Просто имя, но этого хватило, чтобы меня прошиб пот.

Эта девочка примкнула к нам совсем недавно. Она не говорила, что с ней случилось, но всё её поведение кричало о том, что ничего хорошего. Она сторонилась всех лиц мужского пола старше шестнадцати и вздрагивала от громкого голоса, глядя себе под ноги с таким видом, будто постоянно ждала удара.

— Что с ней? — нахмурилась.

— Она выставляла блюда на стол и задела одну из гостий, та облилась чаем. Лейла извинилась, но та как взбесилась. Принялась кричать на неё, называть по-всякому.

Ох…

Это плохо, очень плохо.

— Я разберусь, — кивнула Мадине, — а ты помоги Фархату переодеться, пожалуйста, ладно?

— Опять в фонтан залез? — улыбнулась та.

— Это Мурад меня туда затащил, — возмутился мой упрямый мальчик.

— Кто ж ещё? — хмыкнула я, потрепав его по волосам. — Будь умницей, ладно?

Сын кивнул.

— Я переоденусь и приду помочь, — добавил важно.

Защитник мой!

Улыбнувшись, вложила его ладошку в руку Мадины и поспешила в пятую беседку.

Наша пацха находилась в горах, рядом с водопадом и пользовалась популярностью не только у местных, но и туристов. Беседки в усадьбе располагались на расстоянии друг от друга, чтобы не мешать гостям отдыхать.

На выходе меня встретил виляющий хвостом довольный и мокрый Мурад. Погрозив малышу пальцем, я поспешила дальше.

В разгар дня посетителей было не так уж много, обычно гости собирались к вечеру, когда жара отступала, сменяясь приятной прохладой, поэтому крикливую девушку я услышала ещё издалека.

Плохо.

Прибавив в шаге, я протиснулась между собравшимися зеваками и вошла в беседку.

Небольшое помещение с длинным столом и видом на горный ручей было заполнено несколькими женщинами. Я их особо не разглядывала. Всё моё внимание сосредоточилось на забитой в угол Лейле. И без того большие и напуганные карие глаза девушки были полны слёз.

— Криворукая! Да тебя уволить мало! — визжала она. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит это платье?! Кто мне теперь за него заплатит?!

На синем шёлке и впрямь расплывалось некрасивое пятно. Лейла едва слышно прошептала:

— Простите… я… я не хотела…

Конечно же, прощать её никто не собирался.

— Да что толку от твоих оправданий? За платье испорченное мне кто теперь заплатит, я тебя спрашиваю, а?

Разозлённая посетительница шагнула ближе к Лейле.

— Хватит! — прервала строгим тоном весь этот балаган.

Голос прозвучал жёстче, чем я планировала. Но иначе нельзя. С такими — нельзя. Я встала между ними, заслоняя Лейлу собой, подняла взгляд.

И земля ушла из-под ног.

Глаза напротив — до безумия знакомые. Полные яда, превосходства и такой знакомой, липкой ненависти.

Азра.

Шесть лет назад я считала её подругой. Она смеялась со мной, пила чай на кухне отчего дома, называла меня “сестрой”… а потом отдала меня на растерзание семье моего мужа так легко, будто я была ненужной грязной тряпкой. Тогда я вот так же стояла перед ней, а она смеялась мне в лицо, выкрикивая “Кахба!” и прочие оскорбления наравне с остальными, будто я в самом деле падшая женщина, пока мне под ноги падали состриженные чужими руками клоки волос.

Всевышний!..

В груди резко запекло. Воздуха перестало хватать. Я открыла рот, чтобы вдохнуть, но в итоге так и не сделала этого. Сбоку от нас послышалось шуршание, и я медленно повернула голову, встретившись глазами с ещё одним своим ожившим кошмаром из прошлого.

Халиса Сабитовна. Мать бывшего мужа.

— Ты… — выдохнула она, не скрывая отвращения. — Ты?!

Она сидела чуть в стороне, будто королева на троне: прямая спина, подбородок поднят, взгляд холодный. Мне понадобились все силы, чтобы остаться стоять на прежнем месте и не дрогнуть, когда она плавно поднялась и шагнула навстречу. А вот Лейла испуганно пискнула от такой открытой неприязни. Это и помогло прийти в себя.

Я здесь не для того, чтобы проваливаться в прошлое. Я здесь, чтобы защитить Лейлу.

Я заставила себя выпрямиться. Сжала зубы. Вдохнула.

Я помнила, на что способна Халиса Сабитовна. Помнила ножницы. Помнила двор. Помнила, как меня держали. И как Нияз стоял, не делая ни шага, с таким же презрением наблюдая за тем, что творили со мной, несмотря на все мои мольбы и отчаянные крики о том, что я невиновна.

Из-за свекрови я лишилась не только мужа, но и родной семьи — родители отказались от меня, не приняли обратно. И если бы не добрый человек, встретившийся на моём пути — хозяин этой ресторанной усадьбы, приютивший и ставший мне названным отцом, неизвестно ещё, была бы я жива. Как и мой сын.

Холод разлился по груди.

Фархат.

Если

Нет. Нельзя. Нельзя допустить.

— Я приношу извинения за нашу сотрудницу, — сказала я максимально ровно. — Мы оплатим химчистку и сделаем скидку на ваш заказ. Лейла сейчас выйдет, чтобы успокоиться. Пожалуйста, продолжайте отдых.

Дрожь в голосе полностью скрыть не удалось, но в целом я справилась. Схватила Лейлу за руку и повела за собой на выход.

И тут Халиса Сабитовна сорвалась.

Не кричала — нет. Кричать могут простые. Она била иначе: холодно, внятно, чтобы каждое слово вонзилось и осталось.

— А ну стоять, — бросила она. — Думаешь, если сбежала в другой регион и теперь работаешь в дорогом ресторане, то всё забыто? Ты опозорила наш род. И свой тоже. А теперь ходишь, будто чистая.

Я продолжила идти. Но шаг стал тяжелее.

— Хозяин этой пацхи вообще знает, кого держит у себя? — донеслось вслед уже от Азры фальшиво сладким голосом.

— Или он как раз поэтому тебя и оставил у себя? Любит таких? — донеслось ехидное от молчавшей до этих пор Фазийи.

Вслед за высказыванием сестры Нияза в беседке мерзко захихикали. В последний раз, когда я её видела, ей было пятнадцать, и она уже тогда умела быть жестокой так, как умеют только дети, которые с детства наблюдают, как унижают слабого, и считают это нормой.

Я остановилась.

Не потому что почувствовала себя оскорблённой. Стало в самом деле обидно. Но не за себя. За дядюшку Турсуна. За того, кто поднял меня с земли, когда мне хотелось лечь и не вставать. Он точно не заслужил такого.

— На будущее. Можете оскорблять меня, как хотите и сколько хотите, мне откровенно плевать, что вы обо мне думаете. Но не смейте трогать папу. Он недостоин таких слов и домыслов.

Фазийя улыбнулась шире.

— Отца? Ты еготакназываешь? — переспросила. — В любом случае, кто с грязью дружит, сам грязью становится.

Точно змея.

Ядовитая, скользкая, как и её мать.

— Слышите, как она разговаривает? — Халиса Сабитовна усмехнулась, обращаясь уже не ко мне, а к своим спутницам. — Как будто мы ей ровня.

Слова ударили точно. В тело. В память.

— Ты всегда была такой, — продолжала она, медленно подходя ближе. — С виду тихая. Глаза честные. А внутри — гниль. Мы тебя в дом пустили. Как родную. А ты что сделала? — она махнула рукой, будто отгоняя муху. — Ты думаешь, я не помню, как тебя выводили? — её голос стал тише, опаснее. — Как ты цеплялась за ворота? Как визжала, когда волосы начали резать?

Я почувствовала, как у меня свело пальцы.

— Перестаньте, — сказала я глухо.

— Перестать? — свекровь коротко рассмеялась. — Ты сейчас не в том положении, чтобы мне приказывать. Ты вообще никогда не была в таком положении, — она сделала шаг ещё ближе. Я почти физически ощущала её ненависть. — Посмотрите, — обратилась уже ко всем. — Вот как выглядит женщина, которая не знает, что такое честь. Вот как выглядит позор.

Толпа вокруг беседки стала гуще. Я чувствовала взгляды — липкие, оценивающие. Кто-то уже не скрывал интереса.

— Вы сейчас же покинете территорию, — сказала я, собирая остатки самообладания. — Иначе я вызову охрану.

— Посмотрите на неё, — насмешливо фыркнула уже Азра, оборачиваясь к остальным. — Ходит, командует, защищает других девок. А ведь сама когда-то стояла и умоляла, чтобы её не трогали. Кахба.

Слово повисло в воздухе, как плевок. У меня зашумело в ушах. Толпа у беседки ахнула. Взгляды стали настороженные. Кто-то шепнул:

— Ужас…

— Ужас — это она, — отрезала Халиса. — И такие, как она.

Я почувствовала, как внутри что-то ломается — не с треском, а тихо. Как старая кость, которая и без того слишком долго держалась.

И в этот момент я услышала шаги.

Тяжёлые. Мужские.

Гул голосов за спиной стал другим. Ниже. Сдержаннее. Я поняла это ещё до того, как обернулась: мужчины вышли из соседней закрытой беседки.

— Что здесь происходит? — прозвучало суровым басом.

Таким родным и чужим одновременно, что всё внутри меня на миг замерло.

Я медленно повернула голову. И увидела его.

Нияз стоял чуть впереди остальных. Высокий, собранный, в тёмной рубашке, с тем самым выражением лица, которое когда-то заставляло меня верить, что рядом с ним я в безопасности. Чёрные волосы коротко стрижены. На виске едва заметный шрам. Он был таким же, как я его запомнила. С горбинкой на носу и гордым разворотом широких плеч.

Наши взгляды встретились. Мир будто схлопнулся.

Я увидела, как у него дёрнулась челюсть. Как он задержал дыхание.

Карий взор скользнул по моему лицу — коротко, быстро, задержался на волосах. Всё ещё коротких, хоть и не настолько, как прежде.

Да, теперь я ношу каре. Как ежедневное напоминание о том, насколько жестоким бывает этот мир, и нельзя расслабляться. Бывает, удар приходит оттуда, откуда совсем не ждёшь, и именно тогда, когда совсем не готова.

— Нияз, — протянула Халиса Сабитовна с облегчением и торжеством одновременно. — Иди сюда. Ты только посмотри, кого мы тут встретили.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Я не отводила взгляд. Не потому, что была сильной. А потому, что больше не могла прятаться. Некуда.

— Вот она, — продолжала Халиса, указывая на меня. — Твоя ошибка. Работает тут. Кажется, и вовсе управляет. Представляешь?

Нияз молчал.

— Мы как раз объясняли ей, — добавила Фазийя, — что прошлое не смывается. Если только кровью. Не так ли?

В груди у меня стало пусто. Ровно как в глазах бывшего мужа наоборот разгоралось яркое пламя. Ненависть? Презрение? Я не знала. И знать не хотела. Мне бы просто сбежать от них всех и в одиночестве зализать открывшиеся раны. Но за моей спиной стояла впечатлительная Лейла, цепляясь за мою тунику, как утопающий за соломинку, и я просто не могла её бросить, подвести. Так я когда-то держалась за платье своей матери. За воздух. За тщетную надежду, что меня не оставят одну. За это мне пришлось дорого поплатиться. И я не хочу, чтобы Лейла испытывала то же самое. Именно поэтому вскинула голову повыше и криво усмехнулась, глядя в карие глаза Нияза. Пусть видит — я не боюсь. Больше нет. Я больше не та зашуганная маленькая девочка, боявшаяся слово поперёк старшим сказать.

— Камни дать? — предложила со всем в данной ситуации равнодушием. — Или свои принесли?

Толпа снова ахнула.

Я же продолжила смотреть исключительно на Нияза. Заметила, как он шумно выдохнул, как сжались ладони в кулаки. Сбоку продолжала возмущаться его мать, но я её уже тоже больше не слышала. В ушах слишком шумело. Кровь гудела в венах, тело трясло, пришлось тоже

— Так что? Дать? — повторила глухо для Нияза. — Порадуем твою мать ещё раз моим унижением?

Халиса Сабитовна надменно фыркнула, а карие глаза опасно сощурились. В отличие от своего сына, она прекрасно поняла мой посыл.

— Я порадовалась бы гораздо больше, если б ты вообще не существовала, беда моего рода.

— Так почему бы вам всем не уйти и не забыть о моём существовании, как вы уже однажды это сделали?

Вышло грубее, чем собиралась. Но зато правдиво. Всем бы легче стало, сделай они это.

— Да как ты смеешь, мерзавка!.. — гораздо быстрее матери взбесилась Фазийя и рванула ко мне с явным намерением вцепиться мне в волосы.

Вполне возможно, что и впрямь бы вцепилась, но будто на незримую стену налетела, когда послышалось:

— Хватит.

Нияз выставил руку между нами, таким образом останавливая порыв своей сестры.

Воцарилось молчание. Нияз так и не перестал на меня смотреть. Смотрел, будто впервые видел. Или до сих пор не верил, что мы встретились вновь. А может и что похуже думал. Но в итоге так ничего и не сказал. Не мне.

— Мы уходим, — сказал Нияз, обращаясь к остальным.

Голос был ровный. Холодный. Такой, каким объявляют решение, не предполагающее возражений.

— Что? — задохнулась женская половина от такого поворота. — Как это —мы?

В этом “мы” было возмущение, привычка всегда получать желаемое и непоколебимая уверенность, что им обязаны уступить.

— Этоонадолжна уйти, — закончила уже одна Фазийя. — Нечего такой делать в таком уважаемом месте.

Я даже не успела вдохнуть.

— Видимо, — сухо отозвался Нияз, не глядя на меня, — не столь это место и уважаемо, раз нанимает таких работниц.

Слово “таких” прозвучало хуже пощёчины. Мир подёрнулся влажной дымкой, будто кто-то резко плеснул в глаза водой. Я попыталась что-то сказать. И не смогла. Губы онемели, язык не слушался, как если бы больше не принадлежал мне. Будто меня снова выталкивали, только теперь не за ворота дома бывшего мужа, а из собственной жизни.

И именно в этот момент, как выстрел в тишине, раздался голос Фархата:

— Мама? Я есть хочу.

Внутренности кипятком ошпарило.

Мой мальчик застыл у входа, держась за перила. Волосы ещё были влажными, а на плечо сползла сухая футболка. Он тёр глаза и смотрел только на меня. Не на толпу. Не на чужие лица.

Тишина накрыла беседку мгновенно. Плотная. Звенящая.

Я физически почувствовала, как взгляды всех разом метнулись к ребёнку. Как женщины начали считать — возраст, рост, черты. Как мужчины напряглись, выпрямились, будто перед ними появился новый порядок вещей. Халиса Сабитовна побледнела, поджала губы. Нияз сделал шаг вперёд — резкий, непроизвольный. У меня всё внутри оборвалось.

— Мама?.. — переспросила Азра едва слышно.

Всевышний, как мне теперь это всё исправить? Как заставить их не смотреть и не видеть? Как убедить, что это совпадение, случайность, ошибка?

В голове, как назло, ни единой мысли — сплошь паника.

Нияз шагнул ещё ближе к сыну, и у меня сердце остановилось. Я дёрнулась следом, но не успела.

— Это мой сын, — раздался вдруг голос сбоку.

Мадина, быстро оценившая ситуацию, подошла к Фархату и положила ему руку на плечо.

— Пойдём, солнышко. Тётя Алия сейчас занята, — развернула моего мальчика к выходу.

Фархат растерянно моргнул, но послушно шагнул вслед за ней, но в последний момент опять оглянулся на меня.

— А ты скоро? — спросил тихонько.

Мне стоило неимоверных усилий заставить себя улыбнуться.

— Скоро, — прошептала я. — Очень скоро.

Когда они ушли, воздух медленно вернулся. Хотя и тогда Халиса Сабитовна смотрела на меня так, будто что-то пошло не по её плану. Нияз — не отрывая взгляда.

Я сделала вдох. И поняла: прошлое меня нашло. Теперь от него не убежать.

Глава 2

Тишина затягивалась. Фархат с Мадиной ушли, а легче не стало. Все по-прежнему смотрели на меня, как будто у меня выросла вторая голова. Воздух сгустился от напряжения. Вот-вот взорвётся. Я с ужасом ждала, что будет дальше.

Поверили ли они выступлению Мадины?

По взгляду Нияза было не понять. Но я очень надеялась, что да. По крайней мере, он так ничего и не сказал. Затем вовсе покинул беседку. За ним следом потянулись и остальные. Последним вышел брат Азры, бросив на меня короткий цепкий взор. Показалось, он вот-вот что-то скажет, но так и не сделал этого. Ушёл. Все ушли. Но я позволила себе расслабиться только тогда, когда их голоса окончательно стихли.

Шумно выдохнув, я почти упала на скамью рядом. Ноги не держали.

— Алия Юсуфовна, вы как? — поинтересовалась Лейла тихо, протянув мне запечатанную бутылку с водой, которую гости так ещё не успели открыть.

Я взяла её в руки больше по инерции, чем осознанно. Отметила про себя, что она прохладная, и приложила к голове.

— Всевышний, я думала это конец, — прошептала, чувствуя, как меня накрывает запоздалая истерика.

Шесть лет прошло, я уже и не думала, что свидимся, и вот, пожалуйста. Нияз здесь, за много километров от родного города. Что только забыли так далеко? И почему с ними Азра? Хотя нет, о последнем знать точно не хотелось.

Тряхнув головой, я поднялась обратно на дрожащие ноги. У входа всё толпился народ, все рассматривали меня, перешёптывались, и я запоздало переосмыслила, что они слышали. Всё. От и до. То, как называли меня родственники бывшего мужа. И он сам, пусть и не напрямую.

Кахба…

Смешно. Потому что я ни разу, даже в мыслях не изменяла Ниязу. Я всем сердцем любила его. За что в итоге и поплатилась. Ради него терпела издевательства его матери и сестры, пыталась наладить отношения, не жаловалась, а в итоге он поверил им, а не мне. Поддержал скандал, приказал остричь мои волосы и выставил за порог со словами, что мы больше не муж и жена.

В горле до сих пор вставал горький ком от воспоминаний. А в тот момент мне казалось, что я вовсе больше не смогу жить. Брела по дороге, побитая, рыдающая, ощущая себя никчёмной. Чтобы на пороге отчего дома получить пощёчину от отца и похожий приговор. Им тоже оказалась не нужна дочь, которая опорочила их честь. И никому не было дела до моих оправданий, что я ни в чём не виновата.

И вот теперь всё возвращалось. Безнадёга накрывала с головой. Я прекрасно представляла все будущие последствия от

Бежать? Опять. Но куда? Некуда. Да и как я объясню это Фархату? А если и смогу, сколько такой жизни я протяну с маленьким ребёнком на руках?

Всевышний, за что?.. Чем я тебя так прогневила?

— Алия Юсуфовна, вам плохо?

Лейла — кроткая, боязливая — сейчас выглядела ещё более напуганной, чем когда на неё кричала Азра. Я ухватила её за ладонь, крепко сжала в попытке успокоить. Вышло плохо. Страх и волнение из её глаз никуда не исчезли. Да и спокойствия во мне никакого не было. Нервы дрожали в шаге от того, чтобы лопнуть.

Нужно уйти, пока меня не накрыло эмоциями. Скрыться от чужих глаз. Но сперва найти сына и покормить его. Мадина наверняка отвела его на кухню. И я, заставив себя отсечь всё плохое, отправилась за ними.

Я угадала. Мой хулиган нашёлся в столовой за детским столом, уминающий любимую долму. Заметив меня, улыбнулся и едва не подскочил со своего места, чтобы поприветствовать.

— Ешь, — велела, махнув рукой, чувствуя, как, наконец, в самом деле расслабились мышцы в теле.

Именно здесь. Сейчас. Рядом с моим мальчиком.

— Всё хорошо? — поинтересовалась тихо подошедшая Мадина.

— Да. Спасибо, что прикрыла.

Девушка кивнула, но волнение из её глаз так и не пропало. Пришлось натянуть на лицо беззаботную улыбку и присоединяться к Фархату. С ним и провела остаток дня. Пока в усадьбу не заявился дядюшка Турсун. И вот от него скрыть свои переживания не вышло.

— Рассказывай, что случилось, Алия. И не ври мне, — велел строго, как только мы оказались в его кабинете, где никто не мог нас подслушать.

Дядюшке Турсуну было давно за шестьдесят, но выглядел он моложе своих лет. Возраст выдавала лишь седина в тёмных волосах, да тяжёлый, полный жизненного опыта, взгляд. Он прихрамывал на правую ногу, поэтому ходил с тростью. Но даже с таким увечьем умудрялся выглядеть грозно в своём величии. Именно поэтому я не стала врать, как и просил. Тем более, что он знал историю моего прошлого и действительно мог помочь.

Но чем дольше я рассказывала, тем более смурным мужчина становился.

— Вот же гнездо шайтанов! — выругался под конец, ударив тростью по полу.

Звук вышел громким и внезапным, отчего я невольно вздрогнула. Но дядюшка Турсун принял это на иной счёт.

— Не бойся, дочка, я не позволю никому тебя обидеть. Но в ближайшее время с территории пацхи ни ногой, поняла? Нужно убедиться, что никто из них не вернётся.

Я кивнула.

— Спасибо, — прошептала благодарно.

Не представляла, что бы делала, не встреть в своё время этого замечательного человека. Наверное, и правда со скалы сбросилась от отчаяния, как часто делают девушки, оказавшиеся в моём положении.

— Всё, иди спать, — отослал мужчина меня взмахом руки.

Я поднялась со стула и, склонив голову, направилась к выходу. Но стоило мне взяться за ручку, как дядюшка Турсун добавил:

— Алия, а как ты смотришь на то, чтобы снова выйти замуж?

Я замерла, шокированная услышанным. Пальцы крепче обхватили ручку двери, которую я так и не открыла.

— В-вы о чём? — выдохнула дрожащим тоном, медленно обернувшись.

В мужском взоре светилась усталость. Но в то же время твёрдость.

— О никахе. И законной регистрации брака.

Слова ударили в грудь, да там и застряли, прожигая своей горечью.

— Кто ж меня такую возьмёт? — шепнула, натянуто улыбнувшись.

— Я.

— Вы? — в повторном шоке уставилась на дядюшку.

— Я, — спокойно повторил он.

— Зачем вам это?

— А ты знаешь получше вариант, как защититься от Караевых? Всё же я не молод. Сегодня живу, завтра нет. А так Фархат моим сыном будет. Ты всё равно всей пацхой управляешь за меня последний год. Так и продолжишь, заботясь обо всех, как ты умеешь. И никто тебе будет не указ.

— Вы… Вы думаете, Нияз в самом деле вернётся?

Стоило только представить нечто подобное, как горло схватило удушье, а я сама — за горло.

— Я думаю, что на моём месте заполучить молодую жену никто бы не отказался, а тут и повод достойный есть, — заговорщицки подмигнул мне.

С моих губ сорвался смешок. Тихий. Нервный. Недоверчивый. Но где-то в глубине расправляла свои хрустальные крылья надежда. Это ведь и правда выход, если так подумать. У сына будет имя, защита, он перестанет быть мальчишкой без рода и племени. Вот только… как это будет выглядеть в глазах всех, особенно после сегодняшнего скандала?

— Но, если не хочешь, могу просто отправить тебя с Фархатом в Москву, к моему Казбеку, ему как раз нужна помощница в чайхане, — предложил дядюшка Турсун, заметив мои сомнения. — Там уж точно жениха себе по нраву найдёшь.

Его племянник уже лет десять, как там жил. Даже женился на какой-то русской девушке. Так что ничего неприличного мне там не грозило. Плюс работа. Да и сама идея самой найти себе жениха показалась если не заманчивой, то точно стоящей рассмотрения.

— Можно я подумаю? — попросила.

— Можно. Но не затягивай с этим, Алия. Лучше всё решить поскорее.

Кивнув, я всё-таки покинула его кабинет, но вместо того, чтобы пойти в комнату и присоединиться к спящему сыну, я отправилась на улицу подышать воздухом. Подумать и правда было о чём.

Всю ночь думала, но так и не решила, какой вариант лучше. Хотелось остаться в родном краю, наслаждаясь тишиной и спокойствием величественных гор. С другой стороны — в новом месте, вдали от дома, будет и правда легче. Не придётся бояться того, что однажды Нияз вновь появится в моей жизни, узнает о сыне и заберёт его. Я буду спокойна и свободна. У русских другие нравы, никто не станет меня ни к чему принуждать и уж тем более осуждать, буду сама себе хозяйкой, как и прежде, при работе. Но и сын будет расти среди чужой атмосферы.

Выбор и правда сложный.

Но дядюшка Турсун прав. Нужно решить. В любой момент везение может повернуться ко мне спиной.

В итоге не придумала ничего лучше, как поговорить с самим Фархатом. Может его реакция подскажет, как будет правильней поступить?

Я дождалась, когда он проснётся, позавтракает, после чего мы пошли гулять по округе. За дальними беседками находился небольшой природный водопад, туда я его и привела. Одному ему сюда было запрещено приходить, поэтому

— Фархат, а как ты смотришь на то, чтоб отправиться в путешествие? — поинтересовалась осторожно у сына, когда он, набегавшись по округе, вернулся ко мне и упал рядом.

— В путешествие? А куда? — спросил Фархат, кувыркнувшись вперёд.

Вышло не очень аккуратно, он упал на бок, довольно рассмеявшись своей неуклюжести.

— Далеко. В большой-пребольшой город, где нет гор, зато дома достают макушками до неба, — пояснила, наблюдая за ним с улыбкой.

— Прям до неба? — удивился мой мальчик, уставившись на меня огромными удивлёнными глазами, оставшись валяться в неудобной позе.

Ещё и ручку вытянул вверх в качестве уточнения.

— Прям до неба, — подтвердила кивком.

— Ого! — продолжал удивляться он. — А надолго?

Сменил положение на сидячее, уставившись на меня с любопытством.

Очень хотелось соврать, но я не стала. Потянулась поправить мокрые волосики, попутно отвечая:

— Скорее всего, да.

— А как же дядюшка Турсун? Он поедет с нами? А Мадина? А Лейла? А Мурад? А Сабит?.. — принялся перебирать сын всех наших знакомых.

— К сожалению, нет, малыш, — качнула головой. — Они все останутся здесь.

Фархат нахмурился, сморщив свой маленький носик.

— Тогда не хочу, — заявил ожидаемое через паузу.

— Но, возможно, они будут приезжать навещать нас, — решила зайти с другой стороны.

— Не, всё равно не хочу, — пошёл в окончательный отказ он и вернулся к своим кувыркам.

Закусила губу. Что ж, значит первый вариант.

— Фархат, а как ты смотришь на то, чтобы мама вышла замуж? — задала новый вопрос.

— Замуж? — ещё больше удивился малыш, застыв в позе перед кувырком, глядя на меня между широко расставленных ножек.

— Да.

Фархат выпрямился, обернулся.

— То есть у меня папа появится? Как у Сабита? — надул губки с самым задумчивым видом.

— Верно.

— А кто?

— Дядюшка Турсун.

Сердце на миг споткнулось, когда на мой ответ повисло продолжительное молчание. Которое сменил громкий радостный крик.

— Ура! У меня будет папа! Как у Сабита! Дядюшка Турсун станет моим папой! — запрыгал по поляне он счастливо, но вдруг замер и осторожно уточнил: — Ведь станет же?

Последнее прозвучало уже тихо и неуверенно, а у меня на глазах слёзы навернулись.

Бедный мой мальчик, как же ему хотелось, чтобы у него тоже был папа.

— Он и так тебе им всегда был.

Если так подумать, то лучшего кандидата и не найти. А глядя на восторженное личико сына, я в этом только утвердилась.

— Ура! Дядя Турсун станет моим настоящим папой! — вернулся к прыжковым танцам по поляне.

Я с улыбкой проследила за ним и тоже улеглась на траву. И только тогда заметила, что мы на поляне не одни. На её краю каменным изваянием во всём чёрном застыл… Нияз.

Подскочила на ноги раньше, чем поняла, что делаю. Заслонила собой сына, глядя на него напряжённо исподлобья, готовая драться в случае, если он решит забрать его у меня.

Не отдам!

Моё!

Нияз будто того и ждал от меня. Усмехнулся понимающе. И раз уж я его заметила, переступил невидимую границу поляны. Солнечный день резко обратился в сумрачный. Сердце пронзила стрела страха.

Он… слышал? Как много? И, если да, что собрался делать?

Фархат с любопытством выглянул из-за моих ног и тут же оказался задвинут мной обратно. Недовольно запыхтел, но спорить не стал.

Нияз остановился в двух шагах от нас, внимательно наблюдая за нашей вознёй. Сперва за сыном, затем медленно принялся скользить взглядом по моему телу снизу вверх. Ветер трепал тунику, отчего бирюзовая ткань то и дело обрисовывала изгибы моего тела, в итоге у меня щёки полыхали уже не только от страха и гнева, но и смущения. Уж слишком знакомый огонь разгорался в тёмном взоре с каждым уходящим мгновением. Нияз так смотрел на меня, когда ещё не считал меня падшей женщиной. С жаждой и желанием. Только если прежде мне это нравилось, то сейчас очень испугало.

— Зачем ты вернулся? — прошептала с дрожью в голосе.

— А сама как думаешь? — усмехнулся он ядовито.

Жестокий! Какой он всё-таки жестокий…

— Фархат, солнышко, иди найди Лейлу. Присмотри за ней, ладно? Чтоб её никто не обижал, как вчера.

— Ладно, — согласился мой мальчик, не забыв одарить своего отца подозрительным взглядом.

Отступил от меня тоже неохотно. Подобрав вещи, прижал их к себе одной рукой.

— Не смей обижать мою маму! Я тебе ух! — погрозил свободным кулаком, прежде чем убежать.

А у меня внутри всё упало.

Я ведь специально отослала его, чтобы как раз не выдать правду. А вышло…

Нияз проводил его пытливым взглядом, в уголках губ я заметила улыбку. Которая быстро померкла, стоило ему только вернуть внимание мне.

— Маму, значит?..

Не вопрос. Сухая констатация факта. Наравне с полным мрачности тёмным взглядом, впивающегося в меня так глубоко, что казалось, пробирало до самых костей.

— Здесь все для него своего рода мамы и папы, — отозвалась как можно безразличней, пожав плечами.

Нехорошо врать, я знаю, но какой у меня выбор? Скажу правду и тут же лишусь сына. Нияз его заберёт. Да и не так чтоб солгала. Здесь действительно все заботятся о детях, не делая разницы между своими и чужими. Все малыши равны. И воспитывают их одинаково. Ругают, балуют, наказывают.

— Ты снова лжёшь мне, Алия, — и в этой фразе Нияза тоже ни капли сомнения. Лишь твёрдая уверенность в правоте. — Когда ты его родила?

Пальцы дрогнули. Пришлось сжать их в кулаки. Заодно так проще было не поддаваться панике.

— Я же сказала…

— И соврала, — перебил жёстко Нияз. — Я узнал у других мальчишек, бегающих по округе. Пятнадцать минут назад, — одарил полным презрения взглядом. — Когда ты родила ребёнка, Алия? — повторил свой прежний вопрос. — Соврёшь мне ещё раз и крупно пожалеешь, — предупредил следом. — Всё, что случилось с тобой в прошлом — ничто, в сравнении с тем, что случится в будущем, если продолжишь меня злить.

Паника набрала обороты.

Рассказали…

Что именно мальчишки ему рассказали?

Возраст? То, что он мой сын? Что у него нет отца?

Что именно?

Впрочем, и одного пункта достаточно, чтобы Нияз сделал все нужные выводы. Иначе бы не стоял здесь, не обвинял.

Грудь пронзила очередная тупая ноющая боль. Я опять мысленно вернулась в точку, когда разрушилась моя жизнь. Сейчас тоже рушилась, а я раскрытой ладонью пыталась удержать её крупицы. И не получалось.

— Фархат не твой сын, если ты вдруг так решил из чужих рассказов, — заставила себя выдавить эти слова. — Он… результат моего предательства.

И ведь

Ниязу мои слова не понравились. В считанные мгновения преодолел разделяющее нас расстояние, а его рука сомкнулась на моём лице. Пальцы больно впились в челюсть и подбородок, вздёрнули выше. Карие глаза двумя острыми иглами впились в мои.

— Я разве не сказал, чтоб ты не злила меня? Или у тебя память короткая? — процедил сквозь зубы, нависая надо мной грозной скалой, в ответе вовсе не нуждался, тут же продолжил: — Говоришь, этот ребёнок от того отродья, с которым ты путалась, пока я был занят работой, чтобы обеспечить нашу семью? Тогда почему мальчик похож на меня?

Ни с кем я не путалась!

Очень хотелось прокричать ему эти слова. Но я не стала. Зачем? Он не поверил мне тогда, сейчас тем более не стал бы. Это бы значило, что он допустил ошибку. Оскорбил невинную девушку. Но он же мужчина, он не мог так ошибиться. И я не собиралась развеивать его веру. Не нужно мне его прощение. Пусть просто исчезнет из нашей с Фархатом жизни, как не было его раньше. К чему ворошить прошлое?

Но Нияз не из тех, кто когда-нибудь отступал или уступал. И меня сейчас держал крепко.

— Не на тебя. Не на него. На меня. Он похож на меня, — возразила со всем возможным спокойствием.

Нияз мне ни капли не поверил. Карий взор окончательно посмурнел. Пальцы усилили давление, с которым удерживали моё лицо, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. Некогда безумно любимые. Сейчас — ненавистные.

Я доверяла ему. А он даже выслушать меня не захотел. Зато, шесть лет спустя, явился и требует сказать ему правду.

Пусть идёт к шайтанам!

— Ты так и не сказала, когда ты родила его, Алия, — продолжил давить.

И не скажу. Ни за что!

Лучше быть битой, униженной, сломанной — чем снова отдать ему власть над моей жизнью. Чем позволить ему узнать правду и использовать её как оружие, способное оборвать мою жизнь.

— Ты мне больше не муж, Нияз, чтобы что-то требовать. А я не обязана тебе ничего отвечать. К тому же…

Я говорила слишком спокойно для того урагана, который в данный момент рвал меня изнутри. Да и не договорила. Взгляд скосился на удерживающую меня руку. На безымянном пальце в ярких солнечных лучах поблескивало обручальное кольцо. На нём я и зависла.

Со мной Нияз никаких украшений не носил. Считал это слабостью, насмешливо бросал, что мужчина не должен «обвешиваться побрякушками». А теперь, выходило, носил. Значит, для другой это оказалось более важным.

— …у тебя без меня есть, у кого ответы требовать по поводу наследника, — закончила, наконец.

Слова дались тяжело, будто каждое из них приходилось проталкивать сквозь застрявший в груди ком.

Интересно, как давно?

Впрочем, нет. Не интересно. Просто в очередной раз больно. Но это чувство я давно научилась в себе глушить и не показывать другим. И уж точно не тому, кто отказался от меня, не дав ни единого шанса оправдаться.

— Есть или нет, не твоё дело. Ты же не думала, что я буду тосковать по такой, как ты, всю оставшуюся жизнь? — произнёс Нияз уже с отчётливым презрением. — Но если этот мальчик мой, то жена ты мне или нет, это уже не имеет значения. Мой сын будет жить со мной. Ты знаешь традиции. И в этом у тебя нет права голоса, женщина.

Последнее слово ударило наотмашь.

«Женщина».

Не по имени. Как по пустому месту.

А ведь раньше он не позволял себе так говорить со мной. Никогда. Даже в ссорах, даже в ярости. Раньше… Очень и очень давно.

Вот ведь как бывает. Один случай способен разрушить всю твою жизнь. А люди, которые когда-то клялись в любви, превратиться во врагов. Холодных, беспощадных, уверенных в своей правоте.

— Вот пусть твой сын и живёт. А мой останется со мной, — ответила я без тени сомнения.

Слова прозвучали твёрдо. Даже слишком.

Знала ли, что делала, бросая ему столь открытый вызов?

И да, и нет.

Часть меня выла от ужаса. Потому что я выросла в мире, где женщину учили быть кроткой, терпеливой, послушной воле мужа. Где сопротивление считалось дерзостью, а молчание — добродетелью.

Но и Нияз уже давно не являлся моим мужем. И мои кротость и смирение тоже давно изжили себя. Наш развод тому очень хорошо поспособствовал. Поэтому я продолжила упрямо смотреть ему в лицо и молчать.

Мужчина ещё с некоторое время простоял, глядя на меня с мрачностью. Ждал. Искал трещину. Момент, когда я дрогну, опущу взгляд, отступлю. Раньше именно так и происходило всегда. Но то было раньше. С тех пор я выросла, стала сильнее. Закалилась.

Бывший муж тоже это понял, наконец. Отпустил. Показалось, даже испытал какое-то удовлетворение от моего сопротивления, уголки его губ дрогнули.

Нет. Не из-за этого.

— Раз ты продолжаешь врать, анализ ДНК определит правду. И когда всё выяснится, ты пожалеешь о каждом своём лживом слове, Алия. Я заставлю тебя пожалеть.

Это было не обещание. Это был мой приговор.

А он развернулся, собираясь уйти.

— Я уже жалею. Что когда-то влюбилась в тебя и согласилась стать твоей женой. Ты этого не заслужил.

Слова вырвались сами собой. И только когда Нияз обернулся, ошпарив меня гневом в своих тёмных глазах, я поняла, что сказала это вслух.

Приготовилась дать отпор. Собралась. Напряглась. Но на этот раз не понадобилось. Мужчина мотнул головой и быстрым шагом покинул поляну.

Я дождалась, пока его спина скроется за кустами деревьев и упала на траву. Ноги не держали. Всю трясло.

Всевышний, помоги мне!..

А через мгновение подскочила обратно на ноги.

ДНК? Он сказал, ДНК?!

В крови адреналин полыхнул, как бензин от одной спички. Мысли оборвались. Остался только заново поднявший голову страх. И имя сына. Ноги отдельно от разума понеслись на поиски Фархата.

Нашла. Играющего с Сабитом и Мурадом возле фонтана. А рядом с ними в самом деле обнаружился Нияз.

Перед глазами повисла туманная пелена. Мир сузился до одной точки. Вмиг оказалась подле них, с силой отталкивая бывшего мужа от своего мальчика.

— Не приближайся к нему, — велела не своим голосом. — Я же сказала, это мой сын. И я его никому не отдам. Никогда.

Вот теперь я, похоже, в самом деле удивила Нияза. Потому что всегда собранный он не смог скрыть

— Вот ты и выдала себя, Алия, — произнёс мрачно. — Собирай вещи сына. Я его забираю.

Глава 3

«Я его забираю» отразилось в разуме тревожным перезвоном колокольни. Гулким, навязчивым. Таким, от которого закладывает уши и темнеет в глазах. Сердце в груди тяжело и неровно бухнуло ещё пару раз. А затем будто замерло, перестав подчиняться телу.

— Нет, — выдохнула я, делая шаг в сторону, закрывая собой Фархата так, чтобы Нияз больше не мог его видеть.

Это движение вышло инстинктивным. Животным. Как у матери, которая заслоняет детёныша от удара.

— Не устраивай сцен, Алия, — укорил он холодно. — Мы оба знаем, что всё будет по-моему.

Слова прозвучали так буднично, будто речь шла не о ребёнке, а о вещи, о праве собственности, о чём-то решённом заранее.

— Отдай мальчика, Алия, — повторил бывший муж. — Не вынуждай применять силу.

Вокруг стало слишком тихо. Я кожей почувствовала, как кто-то из местных подошёл ближе. Потом ещё. И ещё.

— Здесь никто никого силой не забирает, — прозвучал за моей спиной спокойный, но жёсткий голос Фарида — мужа Мадины.

— Это частная территория, — поддержал его Сабир, один из старших официантов, — и здесь действуют правила её хозяина.

Несколько мужчин встали полукольцом. Не агрессивно. Просто обозначая границу. Я не посмотрела на Нияза. Не смогла. Взгляд был прикован к траве у ног сына, к его маленьким сандалиям, в которых он ещё недавно бегал к фонтану и смеялся.

— Ты отказался от меня, — произнесла я глухо, почти шёпотом. — Я больше не твоя жена. И не подчиняюсь твоим правилам.

— Ты родила сына. И скрыла это от меня.

Я сжала пальцы, комкая край туники так, что ткань врезалась в кожу.

— Фархат мой ребёнок.

— Нет, — отрезал Нияз без колебаний. — Он мой. Ты сама это подтвердила своей нелепой выходкой. И мой сын будет жить со мной.

Каждое слово било точно. Холодно. Без сомнений.

— Ты женат, — напомнила я. — У тебя другая семья.

— Это не имеет значения, — отрезал бывший муж. — Мальчик не будет расти без отца. Его место в моём доме.

— Однажды ты уже лишил меня всего, — прошептала я. — Больше не получится.

— Ты знаешь традиции. Это решать не тебе, — ответил Нияз.

В этих словах было всё: власть, привычка приказывать, уверенность в собственной правоте. От этого становилось вдвойне тошно.

— Традиции бывают разные, — негромко произнёс кто-то из гостей.

Оказывается, и часть из них привлёк устроенный скандал.

— А детей силой от матерей отнимать — это не традиция, — отозвалась пожилая женщина, чьё имя я даже не знала.

— Это уже беспредел, — добавил мужчина в годах рядом с ней, покачав головой.

Шёпот прокатился по поляне. Не крик. Не скандал. Но Нияз его услышал.

— Я не позволю тебе причинить боль ещё и сыну, — отозвалась глухо уже я.

Нияз поджал губы, сжал кулаки. В карих глазах впервые мелькнуло нечто далёкое от гнева. На долю секунды. Можно было бы принять это за сожаление, если бы я не знала его так хорошо. Но я знала. В конце концов, это именно он приказал отрезать мне волосы и выставить с позором за ворота. Спасибо, не поддержал идею забить меня камнями, как предлагала его жестокая мать и гласил завет предков. Ограничился, так сказать, малым.

Но даже так…

Я не прощу. Никогда.

Такое просто-напросто невозможно простить.

— Если ты действительно думаешь о благе сына, — сказал он, — тогда делай, как я велю. Не устраивай ещё большее представление.

С губ сорвался смешок. Резкий. Нервный. Я не смогла его сдержать.

— Благо? — посмотрела на него с недоверием. — Быть с тобой — это ты называешь благом?

Смех вышел уже с горьким привкусом. Как моя жизнь.

— Чтобы потом твои родственники уже его выставили из твоего дома с позором, если им что-то в нём не понравится, а изменить не получится? — продолжила уже сухо. — Спасибо, не надо. Если тебе нравится так жить — живи, Нияз. А я и мой сын останемся там, где нам действительно хорошо. Где нас по-настоящему любят. И я уже сказала — это не твой сын.

Он прищурился. Взгляд стал острым, предупреждающим. Но я не отвела глаз. Смотрела спокойно, вопреки тому, как недавно ещё была готова броситься на него с кулаками.

— Ты поэтому накинулась на меня, как бешеная тигрица? Потому что он не мой? — склонил голову, не сводя с меня взгляда. — И чей же тогда?

Я открыла рот, чтобы ответить привычное “Мой”. Но не успела. Со стороны дома послышался перестук шагов. Тяжёлых. Уверенных. А затем территорию пацхи разрезал громкий, спокойный голос дядюшки Турсуна:

— Фархат — мой сын.

На округу опустилась тишина. Плотная. Нереальная. Я затаила дыхание, глядя на Нияза. Его челюсть сжалась так сильно, что побелели скулы. Он не поверил услышанному и даже не пытался этого скрыть.

— Когда годы давят на плечи, врать опасно, — повернулся на голос. — Всевышний не глухой.

Вышло грубо, но в целом правдиво, а потому я нервно закусила губу, покосившись на дядюшку Турсуна. Но тот и бровью не повёл. Как смотрел на Нияза со всем присущим его годам невозмутимым спокойствием, так и продолжил.

— С самого рождения Фархата я был ему опорой, защитой, стеной и учителем. Я учил его ремеслу, уважению и вере. Ко мне он сделал свой первый шаг. Моё имя стало первым, которое он произнёс. Так кто же я ему, если не отец?

Теперь на Нияза стало по-настоящему страшно смотреть. Лицо стало белым полотном, губы сомкнулись в тонкую линию. Сжатые в кулаки ладони громко хрустнули. Ноздри широко раздувались от обуявшего его гнева, которым он прожёг меня, заставив отступить на полшага. Фархат за моей спиной растерянно вцепился в мои ноги. Даже Мурад притих, хотя обычно при любом удобном случае стремился всех облизать и укусить.

Провела ладошкой по волосам сына в успокаивающем жесте.

Всё будет хорошо, маленький…

Хотя уверенности в том у меня не было.

— Вы правы, — наконец произнёс Нияз. — Ваша забота неоценима. Но теперь мой черёд.

— Это решать не нам, — спокойно ответил дядюшка Турсун. — Это решать Алие.

Хорошие слова. Но они не принесли облегчения.

— Она женщина и обязана подчиняться.

— Верно. Но всё же она мать, выносившая, родившая и вырастившая Фархата. И никто не может забрать у неё это право.

Несколько человек согласно кивнули.

— Верно сказано, — отозвался кто-то.

— И на этом спор окончен, — подвёл итог Фарид.

Нияз огляделся. Впервые — внимательно. Вероятно, наконец понял, что силой он сегодня ничего отсюда не

— Хорошо. Я уйду сейчас. Но вернусь, — последнее адресовал уже непосредственно мне. — А ты пока подумай, как именно ты хочешь, чтобы прошла эта наша новая встреча. Больше мирных переговоров не будет, Алия.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Не от меня — от всех сразу. И только когда его фигура скрылась за деревьями, напряжение, державшее меня на ногах, отпустило.

Не сразу.

Сначала мир просто поплыл, как в жару над раскалённым асфальтом. Звуки стали глухими, будто я нырнула под воду. Голоса вокруг ещё что-то говорили, кто-то, кажется, даже звал меня по имени, кто-то пытался шутить, разрядить обстановку, но всё это проходило мимо.

Сердце ударило раз.

Второй.

Третий.

И вдруг сбилось.

— Алия… — голос Мадины прорвался сквозь ватную тишину. — Алия, ты меня слышишь?

Я попыталась кивнуть и не смогла. Колени подогнулись, ноги стали ватными, будто чужими.

— Всё, — твёрдо сказала она кому-то за моей спиной. — Хватит здесь стоять. Не видите что ли, что ей плохо?

Я почувствовала, как меня аккуратно, но настойчиво подхватывают под локоть. Потом второй. Меня почти несли, а я цеплялась за это ощущение — за руки, за плечо, за знакомый запах Мадины, как за единственное, что ещё держало меня в реальности.

— Тихо, тихо… — шептала она. — Всё уже. Всё прошло. Ты молодец. Ты слышишь? Ты сильная.

Сильная.

Слово отозвалось пустотой. Сейчас я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя выжатой до последней капли.

Мы шли долго. Или мне так показалось.

Лестница, коридор, дверь…

Когда Мадина усадила меня на край кровати в моей комнате, мир снова качнулся, и я машинально ухватилась за покрывало.

— Посиди. Я сейчас воды принесу, — сказала она и развернулась на выход.

— Фархат… — вырвалось у меня. — Он где?

— С ним всё хорошо, — заверила Мадина. — Он с Сабитом и Мурадом. Я сказала, чтобы его не отпускали с кухни. Никто к нему не подойдёт, — добавила уверенно. — Я сама тоже прослежу.

Я закрыла глаза. Только теперь, когда непосредственная угроза исчезла, накрыло по-настоящему. Страх, запоздалый и липкий, поднимался изнутри, сжимал горло. В голове снова и снова звучало:«Я его забираю».

Когда Мадина вернулась с водой, я уже немного пришла в себя. Села ровнее, сделала несколько глотков, чувствуя, как холод растекается по горлу, возвращая контроль.

— Полежи немного, — сказала она мягче. — Я за Фархатом схожу.

Я благодарно кивнула. И ещё немного побыла наедине с собой.

Фархат вбежал в комнату почти сразу, как только Мадина открыла дверь по возвращению. С разгона уткнулся мне в живот, обхватил руками, как делал всегда, когда чувствовал, что со мной что-то не так.

— Мам, — пробормотал, прижимаясь щекой. — Тебе сильно плохо, да?

Я сглотнула ком в горле и обняла его в ответ. Крепко. Чуть сильнее, чем обычно.

— Ничего, солнышко, — сказала, целуя в макушку. — Просто устала.

Он поднял голову, внимательно посмотрел на меня своими слишком умными для пятилетнего ребёнка глазами.

— Тот дядя злой, — сообщил он просто.

Я поморщилась. И попыталась улыбнуться.

— Он больше не придёт? — продолжил Фархат, нахмурившись.

Я не ответила сразу. Провела ладонью по его щеке, по волосам, задержалась на линии бровей. Так похож… и так не похож.

— Я не позволю ему тебя обидеть, — сказала наконец. — Никогда.

— Я с тобой, — серьёзно кивнул он. — Я никуда без тебя не пойду.

Сердце сжалось.

— Не пойдёшь, — улыбнулась я, заставляя голос звучать уверенно.

Мы посидели так ещё какое-то время. Фархат рассказывал про Мурада, про то, какой вкусный сегодня приготовили хаш, как Сабит научил его прыгать с бортика аккуратно, чтобы не поскользнуться. Я слушала, кивала, впитывала каждое слово, каждый вдох, как запас воздуха перед долгим погружением.

Стук в дверь прозвучал неожиданно.

— Алия Юсуфовна… — тихо позвала Лейла. — Можно?

Я подняла взгляд на дверь.

— Заходи.

Она вошла осторожно, будто боялась сделать лишний шаг. Руки сцеплены, плечи напряжены, глаза бегали туда-сюда под ногами.

— Там… — начала она и осеклась.

Потому что дверь распахнулась шире — резко, уже без стука. Лейлу буквально отодвинули в сторону. Не толкнули — хуже. Как мебель. Как нечто, что не заслуживает даже внимания.

— Выйди, — бросила… Халиса Сабитовна.

Лейла замерла, растерянно глядя на меня. Я кивнула ей — коротко, почти незаметно. Поднялась на ноги, продолжая держать Фархата на руках. Девушка поспешно вышла и прикрыла за собой дверь. Свекровь осталась.

Она не спешила. Не кричала. Не суетилась. Прошла вглубь комнаты, остановилась, огляделась — медленно, оценивающе, словно проверяла, где и как я теперь живу. Где спряталась. Где посмела укорениться. Потом её взгляд упал на Фархата. И в нём не было ничего, кроме холодного расчёта.

— Значит, правда, — произнесла Халиса Сабитовна наконец. — Родила.

Я промолчала, лишь прижала сына ближе к себе. Он тут же крепко вцепился в мою одежду своими маленькими пальчиками. Карие глазки широко раскрылись, глядя на незнакомку с долей страха. После всех слов Нияза, наверняка, боялся, что кто-то нас всё-таки скоро разлучит.

Бедный мой…

За одно раннее утро столько всего уже свалилось на его хрупкие плечики. А Халиса Сабитовна самое худшее испытание из всех. У меня у самой внутри при виде неё всё опять задрожало. Что уж говорить о пятилетнем мальчике, с которым никогда не общались в таком тоне. Надо было отправить его с Лейлой, но что уж теперь…

— Я сразу поняла, что ты на это способна, — продолжила бывшая свекровь с отчётливым презрением. — Такие, как ты, всегда думают на несколько шагов вперёд.

Я вздохнула.

Мало мне Нияза было, теперь ещё её слушать приходилось.

Я бы и не слушала, но есть такой тип людей, которые пока не выговорятся, не сольют свой яд, не успокоятся и так и продолжат искать встречи и давить. Поэтому тут было проще сдаться и выслушать, чем пытаться выставить её вон. Отделаться одной единственной встречей, чем бегать от всех последующих. Да и сил уже не осталось спорить с кем-то. Хотелось поскорее остаться с сыном наедине.

Как же быстро они активизировались оба…

Признаться честно, я такого не ждала. Всё же расстояние от их дома до пацхи не один десяток километров, а за окном ещё раннее утро. Мы только-только открылись. А они уже здесь.

— Уходите. Сейчас же, — потребовала у женщины тихо, чтобы не пугать Фархата.

Халиса Сабитовна усмехнулась — тонко, почти снисходительно.

— Думаешь, я пришла скандалить? — прищурилась она. — Нет. Я пришла поговорить. По-взрослому, — сделала шаг ближе. — Думаешь, я не знаю? Не догадалась? Ты ведь

Я в очередной раз поразилась вывертам её логики. Впрочем, эта женщина всегда видела во всём, связанном со мной, только плохое. По её мнению, я портила Нияза, делала его слабым, мягким, зависимым от себя. Видимо, решила, что снова испорчу. Теперь уже через Фархата.

— Вы сошли с ума, — покачала я головой. — Мой ребёнок…

Хотела сказать, что он не разменная монета, но не вышло.

— Не надо, — оборвала меня Халиса Сабитовна. — Не надо играть вматьпри мне. Я таких слёз насмотрелась, что ни одна твоя и рядом не падала.

Она перевела взгляд на Фархата. Не с ненавистью. По-прежнему с чистейшим презрением смотрела. Тот не выдержал и уткнулся в мою шею, скрываясь таким образом от неприятного ему внимания. Я снова провела ладонью по его волосам.

Потерпи, малыш, скоро всё вернётся на круги своя…

— Думаешь, то, что он носит кровь моего сына, делает его равным нам? — брезгливо скривилась бывшая свекровь. — Ошибаешься. Он никто. Ничтожество, рождённое женщиной без чести. И такой «наследник» нам не нужен.

Фархат снова вздрогнул. Я почувствовала, как он тихо всхлипнул, уткнувшись лицом мне в шею, и усилила хватку. Внутри планомерно поднималась злость. Можно подумать, нам с ним нужнатакаясемья.

— Ты думаешь, мы позволим ему войти в наш дом? — продолжала она источать свой яд. — Сесть за наш стол? Носить нашу фамилию? Нет, — наклонилась чуть ближе, понизив голос. — Я пришла, чтобы ты это поняла сейчас, Алия. Пока ещё можешь уйти тихо. Пока ещё не слишком поздно.

— И вы хотите, чтобы я?.. — выгнула бровь, глядя на неё вопросительно.

Впрочем, я и без того уже догадалась, ради чего эта злая женщина затеяла данную встречу.

— Исчезла, — ожидаемо закончила за меня бывшая свекровь. — Как будто тебя никогда не было. Уехала. Спряталась. Забилась под какой-нибудь камень. И больше не напоминала о себе. Никогда.

Не удержалась и криво усмехнулась на такое нелепое требование. Которое уже через минуту перестало казаться таким уж нелепым.

— Тогда, возможно, мой сын не станет ломать тебе жизнь окончательно. Ты ведь знаешь, на что он способен. Ты уже видела.

Что ж, тут она была всецело права.

За одним исключением.

— Вы уже один раз решили, что имеете право решать за меня. Во второй раз не выйдет.

На эти мои слова Халиса Сабитовна ответила не сразу. Сперва долго смотрела на меня. Внимательно. Будто впервые допускала мысль, что я не сломалась.

— Набиваешь себе цену? Деньги нужны? — уточнила холодно, потянулась к своему запястью, с которого стянула широкий золотой браслет. — На, — швырнула мне в ноги. — Бери. И убирайся. Чтобы и духа твоего здесь не было, бесчестная. Иначе, когда мой мальчик придёт за своим, никакие мольбы тебе не помогут. Не услышали в прошлый раз, не услышат и впредь.

Глухой стук золота об пол отразился в голове горьким перезвоном, застрял где-то в горле, придавил сердце. Но я постаралась этого не выдавать.

— Я же сказала, уходите, — единственное, что сказала. — Сейчас же.

Мать моего бывшего мужа желчно усмехнулась. Развернулась к двери. Но не ушла. Не сразу.

— Подумай, Алия, — бросила через плечо. — Женщина без семьи долго не держится. И ты уже однажды это почувствовала на себе. Никому не везёт дважды. Не испытывай судьбу снова. Пожалеешь.

— Я не без семьи. Это только вы так считаете, — отозвалась я по-прежнему тихо.

Халиса Сабитовна запнулась, а дверь за ней захлопнулась чуть громче положенного. Не сильно, но достаточно, чтобы понять, что её зацепили мои слова.

В комнате наступила долгожданная тишина. Словно и не приходил никто. Только одиноко лежащий на полу браслет напоминал о том, что Халиса Сабитовна действительно здесь была.

Золото холодно блеснуло в полосе солнечного света. Я посмотрела на украшение — и не подошла. Не прикоснулась. Будто это была не вещь, а яд. Медленно опустилась на кровать, прижимая сына к себе. Руки дрожали. Всё тело дрожало — мелко, неуправляемо, словно меня вывели из холода в тепло и теперь ломало.

— Мам… — прошептал Фархат, осторожно поднимая голову. — Кто они? — помолчал секунду, а потом добавил тише: — Почему они нас так не любят? За что?

В груди что-то болезненно сжалось. Я провела ладонью по его спине, по плечам, чувствуя, как под пальцами вздрагивает маленькое тело.

— Они никого не любят, родной, — сказала я, как есть. — Поэтому.

Он задумался. По-взрослому. Слишком рано.

— А ты меня любишь? — спросил вдруг.

Я закрыла глаза, уткнулась лбом в его волосы. Запах солнца, воды, детского шампуня — всё, что у меня было настоящего.

— Больше жизни, — ответила, не колеблясь. — Больше всего на свете.

Фархат кивнул, будто этого было достаточно. Прижался сильнее, устроился удобнее. Вскоре его дыхание стало ровнее. Он уснул. Как дети умеют — быстро, доверчиво, несмотря ни на что. А я ещё долго сидела, не двигаясь. Смотрела в одну точку. Слушала тишину. Внутри гудели тревожным ульем чужие слова: «Исчезни», «Никому не нужен», «Никакие мольбы тебе не помогут».

Я осторожно уложила сына, накрыла пледом, поправила прядь волос на лбу. Выпрямилась.

Дрожь прошла.

Осталась усталость. И ясность.

Я знала, что делать.

Дядюшку Турсуна нашла внизу, во дворе. Он сидел на лавке под старым орехом, сложив руки на коленях. Смотрел перед собой. Будто ждал.

Я подошла и остановилась рядом. Он не повернулся сразу.

— Всё? — спросил спокойно.

— Да, — ответила я. — Она ушла.

Он кивнул. Мы помолчали.

Ветер шелестел листвой. Где-то вдалеке смеялись дети.

— Я согласна, — сказала я наконец. — Выйти замуж.

Слова прозвучали тихо, но уверенно. Без слёз. Без надрыва.

Дядюшка Турсун повернул голову и посмотрел на меня внимательно. Долго. Будто хотел убедиться, что я говорю это не из страха. Не из слабости.

— Ты уверена? — спросил он.

Я кивнула.

— Я больше не могу жить так, будто мы с сыном — добыча. Я не хочу бегать. Не хочу прятаться. Я хочу, чтобы у Фархата была защита. Законная. Настоящая.

Он вздохнул. Медленно. Тяжело.

— Я не стану для тебя мужем в том смысле, в каком был Нияз Караев, — сказал честно. — Но я стану стеной. И именем. И щитом.

— Мне этого достаточно, — ответила я.

Он поднялся, опираясь на трость, и положил ладонь мне на плечо.

— Тогда пусть будет так, — произнёс. — Не из страха. А из силы. Сегодня всё подготовим. Завтра же заключим никах.

Глава 4

Утро началось тихо.

Во дворе пацхи женщины говорили вполголоса. Смеха не было — лишь шорох платьев, звон посуды, приглушённые шаги. Воздух был наполнен запахом свежего хлеба, горячего чая и трав — тем самым запахом, который бывает только в горах и только в такие дни.

Мне помогали одеваться в комнате наверху. Пожилые женщины — те, кто знал, как положено. Они не задавали лишних вопросов, не суетились, не сюсюкали. Всё делали размеренно, с достоинством, будто каждая складка ткани имела значение.

— Сиди ровно, — сказала тётка Зайна, поправляя мне платок. — Не опускай взгляд. Сегодня ты входишь в новый дом.

Лейла хихикнула. Ведь я и так здесь жила. А вот я, поймав строгий взгляд старшей, понятливо кивнула, сдержавшись. И зачем-то вспомнила, как однажды уже сидела вот так. Только за спиной стояла мать и другие женщины нашего рода. Того самого, который отвернулся от меня, даже не захотев выслушать мою версию событий. Все они тоже легко поверили, что я действительно совершила грех.

На глаза навернулись слёзы, которые я смахнула одним уверенным жестом.

Что толку в этих сожалениях? Сделанного не воротишь, а вот будущее исправить можно.

В зеркале напротив на меня смотрела другая женщина. Спокойная. Собранная. С прямой спиной и глазами, в которых не было тревоги, прочно поселившейся во мне за последние сутки. Я не улыбалась и не чувствовала, что должна.

Это защита, повторяла себе. Это не про счастье. Это про безопасность.

Фархат остался с Мадиной внизу. Я специально не звала его наверх. Не хотела, чтобы он видел меня в таком виде — серьёзной, сосредоточенной, словно перед боем. Пусть для него это будет обычный день. Детям не место в таких узлах судьбы.

Когда мы спустились во двор, я услышала мужские голоса. Негромкие. Уважительные. Там уже был имам. Я видела его со стороны — высокий, седой, с аккуратной бородой. Он говорил с дядюшкой Турсуном, кивая, как человек, который понимает ответственность момента.

Сердце кольнуло.

Но уже не от страха. От странного, осторожного облегчения.

Вот и всё, подумала я.

Сейчас всё закончится.

Я села так, как велели. Руки положила на колени. Глаза опустила, но не до земли — так, чтобы видеть край ковра. Слышала, как кто-то читает молитву. Слова текли ровно, знакомо. Я знала их с детства. Намеренно повторяла про себя.

И именно в этот момент, когда всё уже должно было идти по давно заведённому порядку, у ворот раздались чьи-то громкие голоса, спор, затем шаги. Неторопливые. Не грубые. Но чужие.

Я подняла взгляд.

Во двор вошли двое мужчин. Городские. В строгих костюмах, без попытки вписаться в происходящее. Они не оглядывались. Шли прямо. Целенаправленно.

Сердце дрогнуло.

Один из них подошёл к имаму и, не повышая голоса, что-то сказал, протягивая папку. Плотную. Официальную. С печатями.

Я не слышала слов. Но видела лицо имама. И то, как оно поменялось. Он нахмурился. Пролистал бумаги. Перечитал. Ещё раз. Поднял взгляд на дядюшку Турсуна. Потом снова опустил в папку. Пауза затянулась. Вокруг стало слишком тихо. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие.

— В чём дело? — спокойно спросил дядюшка Турсун, а вот я мысленно приготовилась к самому худшему.

Имам вдохнул. Медленно. Как человек, который не хотел говорить плохие новости, но ему приходилось.

— Я не могу провести никах, — сказал он наконец.

Слова упали в тишину — глухо, тяжело.

Кто-то из женщин ахнул. Я же просто сидела, не сразу понимая смысл.

— Почему?

Голос дядюшки Турсуна остался ровным, но я слишком хорошо знала этот тон. Он появлялся, когда беда была уже рядом.

Имам посмотрел на меня. Потом отвёл взгляд.

— Потому что эта женщина… — он замялся, — …находится в законном браке.

У меня перед глазами потемнело.

Как это в браке? В каком ещё браке?

— Это ошибка, — сказала я, поднимаясь. — Я разведена. Уже давно.

Имам покачал головой.

— По этим документам — нет. Развода не было. Брак не расторгнут. Муж жив. Соответственно, нет никаких оснований считать вас свободной женщиной.

Слова не доходили сразу. Они словно вязли где-то в воздухе.

— Это… — я сглотнула. — …невозможно.

Нияз не мог так поступить…

Зачем ему это? Он же сам приказал выставить меня за ворота. Смотрел, как его мать гонит меня со двора взашей, сыпя угрозы одну хуже другой. Но при этом не развёлся со мной? Почему?

Я не понимала. Мне это всё нереальным каким-то казалось.

Это же так глупо: отказаться от жены, но при этом сохранить за ней право рода. Его защиту и привилегии, всё к нему прилагающееся.

Да ну нет, быть того не могло! Нияз же отказался. Отказался! Он бы не стал…

Или стал бы?

Я вспомнила, как уверенно он себя вёл при нашей последней встрече. Будто знал наперёд, что всё так будет. Но почему не сказал? Хотя я бы и не поверила тогда, а у него наверняка доказательств с собой не было.

Всевышний, то есть мой мальчик родился в законном браке? И не только по крови являлся его сыном.

Ох…

Дядюшка Турсун в этот момент уже говорил пришедшими с мужчинами. Спокойно. Коротко. Задавал вопросы. Получал ответы. И по мере того, как они разговаривали, его плечи будто тяжелее становились.

Через несколько минут он подошёл ко мне.

— Алия, — сказал он тихо. — Это правда. Нияз не подавал на развод. Юридически ты всё это время была его женой.

Я смотрела на него и не узнавала собственного голоса.

— Значит… всё это время… — повторила бестолково.

— Да, — кивнул он. — И это значит, что никах невозможен. И на ребёнка у него действительно есть все законные права.

Мир сузился до одной точки.

Это конец.

Я почувствовала, как подгибаются колени. Кто-то подхватил меня под локоть. Женщины заговорили разом, но я их не слышала. В ушах стоял гул, словно в горах перед бурей. Я опустилась обратно на ковёр. Платок вдруг стал тяжёлым, давил на голову. Хотелось сорвать его, вдохнуть, закричать. Но я не могла. Не здесь. Не сейчас.

Имам тихо извинился. Сказал что-то о воле Всевышнего, о том, что истина всегда выходит наружу. Мужчины у ворот стояли молча, будто сделали свою работу и ждали, когда их отпустят.

Никах, которого не будет.

Защита, которой не стало.

Я подняла глаза на дядюшку Турсуна.

— Что теперь? — спросила я.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго.

— Теперь, — сказал он, — вы с Фархатом должны уехать отсюда как можно быстрее. Прежде, чем Нияз Караев заявится сюда, как и обещал.

Слова

А теперь… теперь всё снова превращалось в беду.

Я смотрела на дядюшку Турсуна и видела, как у него на лице проступила усталость человека, который слишком многое повидал, слишком много раз вытаскивал людей из беды и каждый раз знал: беда возвращается всегда.

— Алия, — повторил он тихо, — не спорь со мной. Не сейчас.

Я попыталась вдохнуть и почувствовала, как воздух застревает в груди.

— Я не могу… — вырвалось у меня. — Фархат… он же… тут его дом…

— Именно поэтому вы должны уйти первыми, — отрезал Турсун. Голос не стал громче, но в нём появилось железо. — Потому что если Нияз Караев придёт сюда, он уже уйдёт не один. Поняла?

Я кивнула, не уверенная, что понимаю. Но тело уже понимало. Тело реагировало быстрее разума: холод в пальцах, дрожь в коленях, ощущение, что земля под ногами стала скользкой.

— Пока вход ему закрыт, — продолжил Турсун. — Я людям сказал. Мужчины на месте. Бдят. Но это пацха. Не крепость. Рано или поздно он войдёт. Нельзя этого допустить. Вы должны уехать. Сегодня же.

Слово «сегодня» ударило как плеть.

— В Москву? — переспросила я, и язык едва повернулся.

— В Москву, — подтвердил он. — Там ты растворишься. Там у тебя будет время. Время думать. Время найти выход. Время спрятать сына.

Спрятать.

Опять.

Шесть лет назад я тоже уходила, ничего не имея, кроме страха и боли. Каждый шаг был будто по стеклу. А я думала, что не выживу.

И всё же выжила.

Значит, выживу снова.

— Хорошо, — сказала я, хотя голос и звучал совершенно чужим. — Что мне делать?

Дядюшка Турсун быстро перечислил, словно человек, который уже просчитал всё заранее.

— Бери документы. Ребёнка. Самое необходимое. Никаких чемоданов. Никаких лишних вещей. Ты не в отпуск собираешься, — он задержал взгляд, помолчал секунду. — И не смотри назад.

Меня как ножом резануло.

Не смотри назад.

Да я и так помоедние шесть лет только этим и занималась — делала вид, что прошлого не существует. Пока оно не пришло и не встало у ворот.

Я поднялась наверх. Комната ещё хранила следы утренней подготовки: аккуратно сложенный платок, тонкая ткань, аромат масла для волос. В углу стояли туфли, которые я надевала лишь по праздникам.

Смешно. Праздник закончился ещё до того, как начался.

Я сдёрнула платок и бросила его на кровать. На секунду стало легче — будто сняла не ткань, а чужую судьбу.

Собиралась молча. Механически.

Паспорт. Свидетельство о рождении Фархата. Свидетельство, в котором в графе «отец» стоял прочерк.Пока ещёпрочерк. Далее — телефон. Деньги — всё, что было в кошельке, и то, что Мадина сунула мне в руку, когда услышала про Москву. Тёплая кофта для сына. Смена одежды. Его любимая маленькая машинка, без которой он не засыпал.

Я поймала себя на мысли: «А если не успеем?»

Пальцы задрожали.

— Мам? — послышался сонный голос.

Фархат вошёл в комнату, потирая глаза.

— Мы куда? — спросил он. — Ты чего вещи берёшь?

Я присела перед ним, взяла его ладони в свои.

— Мы поедем… в поездку, помнишь, я тебе о ней говорила? — сказала я, выбирая слова так, будто это могла быть сказка. — В большой город. Там много машин, много людей, и… мы увидим самолёты.

Глаза сына загорелись.

— Самолёты?! — он тут же оживился. — Я хочу у окна!

И от этого мне стало ещё больнее. Потому что для него это было приключение. А на самом деле побег.

— У окна, — кивнула я. — Обещаю. Только ты будешь слушаться. Хорошо?

Он серьёзно кивнул, как взрослый.

— Я буду, — сказал он. — Я же мужчина.

Мне хотелось расплакаться. Но я лишь улыбнулась.

— Мой мужчина, — прошептала и поцеловала его в лоб.

Мы уезжали тихо. Не так, как обычно происходит — с криками, суматохой, громкими и долгими прощаниями. У дядюшки Турсуна здесь была власть и уважение, и он сделал всё так, чтобы никто лишний не заметил.

Мы вышли через боковой выезд, где редко бывали гости. Машина уже ждала. За рулём сидел Фарид, который встал за меня, когда Нияз требовал «не вынуждать применять силу». Он взглянул на меня, и в этом взгляде было простое: держись. Мадина сунула мне в руку пакет с едой и водой.

— В дороге пригодится, — сказала быстро. Потом обняла меня крепко. — Ты только… живи. Поняла? И сына береги.

— Берегу, — прошептала я. — Спасибо.

Лейла стояла чуть поодаль. Глаза красные, губы дрожали.

— Простите… — выдавила она. — Это из-за меня всё началось…

— Не смей, — резко сказала я. И мягче добавила: — Не из-за тебя. Это началось задолго до тебя.

Я не стала обниматься. Если бы обняла — сорвалась бы. А мне нельзя было срываться. Фархат залез в машину, устроился у окна. Я села рядом, помогла ему пристегнуться. Машина тронулась. И только когда пацха осталась позади, когда деревья сомкнулись над дорогой, а шум воды от водопада стал глуше, я почувствовала, будто у меня вырвали кусок сердца.

Это был мой дом. Мой спасительный остров. Моё убежище.

И я снова покидала родные края.

Дорога до аэропорта казалась бесконечной. Горы сменялись равниной, воздух становился тяжелее, шум громче. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее всё сжималось в груди. Казалось, вот-вот кто-то перегородит нам дорогу, мы никуда не доедем.

Я проверяла документы каждые пять минут. Пальцы сжимали паспорт так, будто это могло спасти. Неудивительно, что это не укрылось от сына.

— Мам? — позвал Фархат. — Ты боишься самолёта?

Я заставила себя улыбнуться.

— Немножко, — призналась. — Но я справлюсь. Ты же со мной.

Мой мальчик гордо кивнул.

— Я тебя защищу.

От столь бесхитростного признания защемило сердце.

— Защищай, — прошептала я и крепко его обняла.

Так мы и провели весь остаток пути в обнимку.

В аэропорту было шумно и холодно. Холод не от температуры, а от воздуха. Стеклянного, равнодушного, чужого. Он пах металлом, кофе и чем-то ещё — тревогой сотен людей, которые спешили, летели, прощались, встречались. Здесь всем было куда-то нужно. Слишком много людей. Слишком много взглядов. Слишком много камер, следящих за каждым шагом. Я тоже шла быстро,

— Вы уже там?

— Да, — ответила я.

Голос сорвался, будто связки больше не слушались.

— Алия… если что… не бойся. Я не оставлю вас.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо, папа.

Я не называла его так часто. Но сейчас это слово вырвалось само.

— Позвони, как долетишь, дочка. Казбек с женой встретят вас. Не переживай, всё хорошо будет, — закончил наставительным тоном.

Мы распрощались, я отключилась и ещё несколько секунд смотрела на погасший экран, прежде чем убрать телефон. Пальцы дрожали.

Мы вошли внутрь.

Далее нас ждал досмотр на входе. Регистрация на рейс. Очередь. Табло с расписанием взлётов. Голоса на разных языках. Чемоданы на колёсах. Детский плач где-то слева. Смех справа. Жизнь — обычная, чужая.

Мы прошли регистрацию.

Почти.

Оставалось совсем немного — пройти контроль, выйти к нужным воротам, зайти в самолёт. Сесть, пристегнуться, почувствовать, как самолёт отрывается от земли.

Ещё чуть-чуть.

Я уже почти физически ощущала, как воздух становится легче. После контроля Нияз уже не сможет подойти так просто. Не сможет схватить. Не сможет приказывать. Не сможет…

— Алия.

Голос прозвучал рядом. Слишком близко. Я остановилась резко, будто меня ударили током. Так звучат люди, которые пришли не поговорить. Люди, которые пришли забиратьсвоё.

Я медленно повернула голову.

Нияз стоял в двух шагах. Спокойный. Собранный. В тёмном костюме. Без суеты. Без гнева. Без спешки. Как человек, который не сомневается в результате. Будто он не искал нас. Будто он просто-напросто знал, где мы будем, и всего лишь пришёл вовремя.

Мир снова сузился. Как горная тропа над обрывом, где шаг в сторону означает падение.

Фархат крепче сжал мою руку. Так сильно, что пальцы побелели.

— Мам… — прошептал он.

Внутри всё сжалось. Но я подняла подбородок. Заставила себя выпрямиться. Нияз посмотрел на сына. Всего на секунду. Но я увидела. Как что-то мелькнуло в его взгляде. Что-то живое. Человеческое. Почти боль. Но, как мелькнуло, так тут же исчезло, будто этого никогда не было. Да, наверное, всего лишь показалось.

— Думала, успеешь? — спросил негромко муж.

Его голос звучал ровным. Почти ленивым. Я не ответила. Побоялась, что если открою рот, то закричу. Закричу так, что на нас обернутся все. Что выдам страх. Что сломаюсь окончательно.

Фарид шагнул вперёд, закрывая нас собой. Плечи напряглись, голос стал низким, предупреждающим:

— Здесь аэропорт. Не место для разборок.

Нияз даже не посмотрел на него. Просто сдвинулся в сторону. Его взгляд не отрывался от Фархата всё то время, что он доставал из внутреннего кармана пиджака документ, который неспешно развернул и ткнул им в мужское лицо. Фарид, как открыл рот, чтобы снова что-то сказать, так и не смог выдавить из себя ни звука. Как и я, смотрел и глазам своим не верил.

Свидетельство о рождении. Новое.

Дальше я в ту сторону не смотрела.

И так всё поняла.

— Это мой сын, — констатировал факт Нияз. — Мать не может никуда увезти ребёнка без согласия отца, так что разборок не будет. Я просто его заберу. Кто встанет у меня на пути, пожалеет.

Слова упали весом бетонной плиты. Придавили. Я почувствовала, как внутри всё осыпается — не с грохотом, а тихо, будто рушится старая стена, к которой не стоило прикасаться.

Мы не улетим.

Самолёт поднимется в небо без нас. Москва останется строкой в билете. А я буду здесь. Перед ним. С сыном за руку. И то, если он позволит и дальше мне её держать.

Выхода больше нет.

Именно поэтому, как бы ни было мне сейчас больно, как бы ни страдала моя гордость, я наступила себе на горло, удавила на корню всё, что испытывала прямо сейчас, и банально взмолилась:

— Нет, Нияз не надо, пожалуйста. Не делай этого. Зачем он тебе? Тебе же шесть лет не было до нас никакого дела. Живи дальше, как жил. Новая жена родит тебе ребёнка. Отпусти нас, Нияз.

Он слушал молча. Не перебивал. Не делал резких движений. Выражение лица также оставалось каменным. Люди вокруг шли, катили чемоданы, смеялись, ругались, проходили мимо, и никто не знал, что в этом маленьком пространстве между стойками регистрации решалась моя судьба.

Мой жестокий муж сделал шаг ближе. Я машинально отступила, но упёрлась в колонну позади. От холода гранита по спине пробежала дрожь.

— Ты лгала мне тогда, — сухо проговорил Нияз. — Смотрела в глаза и лгала. Потом исчезла. Потом родила. Потом снова лгала — годами, — каждое «потом» звучало как забитый гвоздь в крышку моего гроба. — И сегодня ты тоже собиралась меня обмануть. С никахом. С этим стариком. Со своим бегством. А теперь просишь отпустить?

— Ты сам вынудил меня бежать! — вырвалось из меня. — Ты…

— Ты сейчас не в том положении, чтобы торговаться и что-то требовать, Алия, — перебил мужчина.

Я судорожно вдохнула. И поняла, что во всём этом нас далеко не четверо. Высокие рослые мужчины в тёмной одежде обступили нас со всех сторон. Не вмешивались. Наблюдали. Но так, что были готовы вмешаться в любой момент, применить силу. Фархат тоже их заметил, дёрнулся. Его пальцы сжали мою руку так сильно, что стало почти больно. Хотя едва ли эта боль могла сравниться с той, что буйствовала в моей душе, подобно безжалостному урагану. Мы в ловушке. И Фарид ничем не сможет помочь.

— Мам… — прошептал сын. — Пойдём…

Я прижала его крепче к своему боку. И почувствовала, как подкашиваются ноги. Мир качнулся. Я бы упала, если бы не Фархат, который всё ещё крепко-крепко держался за меня. Ради него я обязана быть сильной.

И стерпеть, если придётся…

— Не забирай его, — прошептала я с мольбой глядя на Нияза, не заботясь больше о достоинстве. — Я прошу тебя. Он же совсем маленький. Он привык ко мне. Я его мать. Ты же понимаешь… так ему будет хуже.

Нияз и правда всё понимал. Иначе бы не медлил. Отвечать тоже не спешил. Стоял и смотрел на нас. Внимательно. Долго. А я, глупая, почти поверила, всего на одну страшную секунду, что он всё-таки дрогнет. Но нет.

— Понимаю, — как отражением моих мыслей, произнёс

И к сожалению, этого оказалось более чем достаточно, чтобы расстояния между нами осталось совсем мало. Как и воздуха. Одной рукой Нияз по-прежнему держал свидетельство о рождении Фархата, где в графе «отец» больше не стоял прочерк, значилось его имя, а другую — сомкнул в кулак, упёрся ею в колонну аккурат рядом с моим лицом. И сам тоже склонился. Ещё ближе.

— Но и тебе тоже придётся кое-что понять, — продолжил тихо и пугающе ровно, спокойно. — Я никогда не возьму в свой дом такую жену, как ты. Не то что второй. Даже четвертой женой не возьму. То, что я с тобой не развёлся — не твоё благо, Алия. Твоё наказание.

Стало до того мерзко и горько, что в горле встал ком. Я хотела ответить, но язык прилип к нёбу. К тому же Нияз вовсе не нуждался в моём ответе. Почти сразу продолжил:

— Но так и быть, я не настолько чудовище, чтобы насовсем разлучить сына с матерью. Если хочешь присутствовать в его жизни, можешь всё-таки вернуться. Не в качестве жены, конечно. Как прислуга. Тихая. И безмолвная. Будешь обслуживать всех, кто живёт под крышей моего дома. Будешь делать абсолютно всё, что велят. Беспрекословно. И слова против никому не скажешь. Или так. Или больше никогда не увидишь сына.

У меня потемнело в глазах. Секундная слабость захватила внезапно, неотвратимо. И этого вполне хватило, чтобы стены аэропорта отразили громкий возглас Фархата, которого Нияз банально вырвал из моих рук. Фарид тут же попытался вмешаться. Но на его пути встало двое из сопровождения моего жестокого мужа, не позволяя приблизиться.

— Мама! Мамочка! Отпусти меня! Я хочу к маме! — кричал мой сыночек, пока в полном отчаянии бился в чужой крепкой хватке. — Отпусти! Ты злой! Ты плохой! Я не пойду! Не хочу! Не буду! Ма-ама!..

Маленькие кулачки стучали по каменным плечам Нияза. Но тот будто не замечал их. Как и криков Фархата. Моих слёз тоже не видел. Отвернувшись, направился на выход из аэропорта, забирая с собой сына.

Глава 5

Нияз

Дорога тянулась между горами серой полосой. Асфальт был гладким, почти пустым, редкие машины уходили вперёд или оставались позади. Я не всматривался в пейзаж. Вся концентрация уходила в зеркало заднего вида.

Ведь там были они.

Алия сидела, прижав к себе ребёнка. Мой сын спал. Спал слишком крепко, слишком неподвижно, как засыпают дети, чья нервная система больше не справляется с происходящим. Его голова покоилась у неё на плече, ресницы подрагивали, пальцы цеплялись за ткань одежды матери так, будто даже во сне он боялся, что её не станет рядом.

Я смотрел недолго. Ровно столько, сколько нужно, чтобы зафиксировать. Потом переводил взгляд обратно на дорогу и сжимал руль крепче, чем стоило бы.

Не мог не сжимать…

Аэропорт всё ещё стоял перед глазами — стеклянный, холодный, равнодушный. Место, где никто не слышит чужих криков, потому что у каждого свои. Я помнил каждую секунду. Как шёл быстрым шагом, как внутри поднималась тревога, которую я не имел права показывать в первую очередь самому себе. Как пальцы сжимались сами собой в кулаки, когда я увидел табло и понял, что времени почти не осталось.

Последнее злило особенно сильно.

Потому что страх — не то чувство, которое мне свойственно. Но там, среди множества людей, камер и стеклянных перегородок, я отчётливо понимал: если она сядет в самолёт, то я потеряю сына. Снова. Навсегда.

И моя предательница-жена знала это.

Она всегда знала, куда бить.

Мне пришлось потратить немало времени, денег и нервов, чтобы вытащить всё то, что она так тщательно скрывала от меня все эти годы. Новый дубликат свидетельства о рождении — не та бумага, которую выдают за пять минут. Особенно, если мать постаралась вычеркнуть отца из жизни ребёнка. Пришлось подключать людей. Напоминать о связях. Давить там, где по-хорошему не давят. Я успел впритык. Почти на последнем вдохе.

И всё это лишь потому, что она решила снова меня обмануть.

Чего только стоил один этот её фальшивый никах!

До сих пор аж потряхивало от пронизывающей ярости. А внутри снова и снова будто что-то переворачивалось.

Нет, это же надо!

Она почти вышла замуж. Почти закрепила свою ложь религией. Почти снова поставила меня перед фактом очередного предательства.

Как те же шесть лет назад.

А ведь я до последнего не хотел верить. Отказывался. Хотел верить лишь ей. Той, кого любил когда-то больше жизни. Мне даже всё равно было, что тем самым я выставлял себя перед всеми полным ослом. Я цеплялся за самый жалкий последний шанс, потому что перестать верить, значит признать, что тебя предали. А я не из тех, кто легко принимает такие вещи.

И не из тех, кто умеет прощать.

Да и разве возможно простить такое?

Я помнил тот день так ясно, будто он был вчера. Как увидел её там, где её было быть не должно. Как свернул следом за ней. Как позвонил и задал элементарный вопрос: «Где ты?». А взамен получил лживое: «У родителей».

Но даже тогда я и подумать не мог, что она…

А через несколько дней получил видео. Оно было коротким. А может и нет. Я в любом случае не смог посмотреть его до конца. Мне и нескольких секунд более чем хватило за глаза. Всего один кадр, который с тех пор преследовал меня всю оставшуюся жизнь: родинка на пояснице той, кто ублажала другого мужчину, стоя перед ним на коленях, как последняя кахба. Я знал эту маленькую аккуратную родинку слишком хорошо, чтобы сомневаться.

Я поступил так, как должен был. Так, как поступают мужчины моего рода.

Холодно. Жёстко. Без оглядки. Без сантиментов.

Тогда мне казалось, что иначе нельзя.

И даже тогда, когда я стоял напротив, смотрел ей в лицо и ждал, что она хотя бы признается, Алия продолжала всё отрицать. Несмотря на всё происходящее. А я всего лишь ждал правду. Не оправданий. Не слёз. Не истерик. А простого признания. И тогда бы всё закончилось для неё.

Но она врала до конца.

И даже сейчас она играла.

Боль. Отчаяние. Сломленную женщину. Так убедительно, что я бы поверил, если бы не знал, какая она великолепная лгунья. Всегда такой, как оказалось, была. Слёзы у неё всегда появлялись вовремя. Вот и в аэропорту Алия смотрела на меня так, будто я настоящее чудовище. Будто я отнимаю. Ломаю. Разрушаю. А на самом

Разве я не в своём праве?..

В своём.

И, раз уж так…

Решения приняты, дороги выбраны, а назад всё равно не свернуть.

Хотя, учитывая, что путь предстоял нам неблизкий, а мы и без того в дороге уже несколько часов, кое-куда свернуть всё же пришлось.

— Поедим, — заключил уже вслух, останавливая машину перед придорожным кафе.

Алия подняла на меня взгляд. Усталый. Настороженный.

— Фархат спит, — тихо произнесла.

— Тогда подождём, — бросил встречно. — Когда проснётся. На ближайшие сто километров годных мест больше нет.

Ответ не стал ждать. Вышел из машины. Хотя и тогда прекрасно заметил, как она колеблется, как внутри неё идёт борьба — тянуть время или подчиниться. В итоге она наклонилась к ребёнку, осторожно коснулась его щеки и что-то коротко прошептала.

Когда-то я бы многое отдал, чтобы на это смотреть…

Теперь же не знал, кого из нас двоих презирал больше. Её. За предательство. Или же себя. За проявленную слабость.

Я не должен был ей позволять опять вить из меня верёвки.

Но...

Вот она. Тут. Снова травила мою кровь и мутила рассудок, пока повторно что-то нашёптывала на ушко сыну. Вскоре Фархат открыл глаза. А я всё это время смотрел на них и думал о том, что как бы ни бесила меня его мать, как бы ни злила её ложь, одно было совершенно ясно: это уже не прошлое, это наша новая реальность. И придётся считаться с ней. Всем.

Кафе оказалось простым. Деревянные столы, запах жареного мяса, свежего хлеба и крепкого чая. Ничего лишнего. Такие места я всегда уважал за то, что здесь не задают вопросов и не смотрят в душу. Просто кормят.

Я выбрал дальний столик у окна, спиной к залу. Чтобы никто не заглядывал в лицо Алие. Чтобы не ловил её чужими взглядами. Чтобы сын мог есть спокойно, а не под прицелом любопытства. В этот момент мне было важно одно: не устроить здесь цирк. Не дать ей ни малейшего шанса превратить всё в спектакль, как она умеет, как то уже случалось недавно.

Фархат всё ещё держался за руку матери, будто это была единственная опора в мире. Я поймал себя на том, что смотрю на его пальцы. Маленькие, но крепкие. Так держатся дети, которые уже знают: мир может быть небезопасным. И если ты отпустишь, тебя унесёт.

Алия посадила его ближе к себе, почти заслоняя. Делала это автоматически. Инстинктивно. Как кошка, которая прикрывает котёнка всем телом, даже когда никого нет.

Я молча снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел напротив так, чтобы видеть их обоих. Не давить. Не нависать. Но и не отдавать инициативу.

— Что будешь есть? — спросил я сына, глядя на него, а не на Алию.

Фархат замер. Его глаза метнулись к матери, словно он спрашивал у неё разрешение одним взглядом. Меня это кольнуло. Жёстко. Неприятно. Потому что ребёнок, который знает отца, не спрашивает взглядом у матери, можно ли ему ответить. Он отвечает. Он не боится ошибиться.

Но я смолчал. Пока.

— Можно, — тихо сказала Алия. — Скажи.

— Шурпу… — выдавил он наконец. — И лепёшку.

— Хорошо, — коротко ответил я.

Подозвал официанта одним движением руки. Тот подошёл быстро. Видно, что привык обслуживать молча и без лишних вопросов.

— Шурпу, — сказал я. — Лепёшку. И чай, — замолчал и больше ничего не собирался говорить, но потом добавил, почти не думая, словно это было естественно, как дыхание: — И хинкал. На двоих. С соусом.

Алия подняла на меня взгляд впервые за всё время. В нём читалось недоверие. Ещё бы. Она любила хинкал. Всегда. Ещё тогда, когда была моей любимой и не предавала меня. Ела и смеялась, когда соус оставался на губах, и я стирал его пальцем. А потом она делала вид, что злится.

Я помнил.

И то, что я помнил, бесило меня сейчас сильнее всего. Потому что память — это не про гордость. Память — про то, что внутри осталось что-то живое. А я не хотел, чтобы во мне оставалось живое по отношению к ней.

— Я не просила, — сказала она сухо.

— Я не спрашивал, — ответил я так же безэмоционально, затем перевёл взгляд на официанта, продолжив: — И к нему мясо. Бульон отдельно.

Официант кивнул и ушёл.

Тишина между нами натянулась, как струна. Вокруг шумели люди, звенела посуда, кто-то смеялся у стойки. Жизнь продолжалась — чужой, глупой, ровной. И это было почти невыносимо — сидеть здесь, как обычная семья в придорожном кафе, когда несколько часов назад моя предательница-жена пыталась увезти моего сына за тысячи километров, в другой город, под чужое имя, под чужую крышу, под чужой никах.

Я смотрел на Фархата и видел слишком многое. Свои черты. Свои жесты. Даже привычку сидеть прямо, не сутулясь. В глазах — тот же упрямый блеск, который я видел у себя в зеркале всю жизнь.

Мой сын. Мой.

И это било во мне, как тяжёлый молот.

Пока ждали заказ, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь назад. Туда, где всё сломалось. Шесть лет назад я ведь не просто вычеркнул Алию и пошёл дальше, как она, возможно, теперь рассказывает всем вокруг. Я искал её. Не сразу — да. Не в первый день. Тогда я был слишком зол. Я был ослеплён. Я был унижен. Меня переполняло слишком много ярости. Но когда гнев выгорел, когда внутри осталась лишь пустота и в доме стало слишком тихо, когда ночами перестало хватать воздуха, я начал задавать вопросы.

О ней.

Сначала аккуратно. Потом настойчиво. Потом за деньги.

Я искал её. Я хотел знать, что с ней всё в порядке. Хотел убедиться, что она жива. Хотел знать, что я не перегнул настолько, что она исчезла навсегда.

Но она исчезла. Её не нашли.

Люди, которым я платил, возвращались с пустыми руками. И тогда во мне поселилась вина. Негромкая. Не показная. Вина, которую я никому не позволил бы увидеть. За то, что поступил на эмоциях так жестоко. За то, что не проверил тысячу раз. За то, что не удержал хотя бы от самого страшного.

Я жил с мыслью, что она могла погибнуть, оставшись совсем одна в этом слишком большом для одиночества мире. Из-за меня.

Шесть лет. Шесть лет эта заноза сидела глубоко, не давая свободно выдохнуть. Даже когда я строил новую жизнь. Даже когда рядом появлялись другие люди. Даже когда мне казалось, что прошлое закрыто.

А теперь она сидела напротив.

Живая.

И оказалось, что

И скрыла.

От последней мысли пальцы сами собой сжимались в кулаки под столом. Я заставил себя разжать их, чтобы не выдать ни единой эмоции. Едва ли моему сыну на пользу очередной скандал.

Наконец, принесли суп и лепёшку. Фархат ел медленно и осторожно, будто проверял, не исчезнет ли тарелка, если он отвлечётся, хоть на миг упустит из виду её. Я смотрел, как он держит ложку, как морщится, когда горячо, как поджимает губы, и вдруг понял, что превосходно знаю это выражение лица. Я видел его в зеркале каждое утро.

— Вкусно? — спросил я.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Ешь спокойно, — сказал я. — Не торопись. Мы никуда не спешим.

Алия резко подняла голову. В её взгляде вспыхнуло что-то острое, как нож. Но она промолчала.

Фархат чуть расслабил плечи. И это было… странно. Чуждо. Непривычно. Видеть, как ребёнок реагирует на мой голос. Не пугается. Не закрывается. Просто прислушивается. Будто во мне есть что-то, чему он действительно может довериться, хотя ещё толком не знает, кто я для него.

— А мы… далеко едем? — спросил он спустя минуту, набравшись смелости.

Вопрос был простой. Детский. И от этого ударил сильнее любого взрослого обвинения.

— Домой, — ответил я. — Ко мне домой.

Он снова посмотрел на Алию. Она молчала. Губы сжаты. Взгляд усталый. Но она не сказала ни слова против. И это удивляло. Раньше она всегда говорила. Всегда спорила. Всегда пыталась выкрутиться.

Теперь — молчала.

— Там будет… хорошо? — снова спросил Фархат.

Я на секунду замешкался. Потому что «хорошо» — понятие относительное. Но в одном я был уверен, и эту уверенность я мог дать сыну, даже если презирал его мать.

— Там будет безопасно, — сказал я. — Я за это отвечаю.

Он подумал. Потом кивнул.

И в этот момент внутри что-то дрогнуло. Не сломалось. Именно дрогнуло. Потому что он поверил. Не Алие. Мне.

Принесли хинкал. Алия не притронулась. Сидела прямо, руки сцеплены, взгляд опущен, будто еда её не касалась. Будто она не живой человек, а только оболочка, которая держит ребёнка и терпит.

— Ешь, — сказал я ей коротко.

— Я не хочу.

— Ешь, — повторил я ровно, без нажима, но так, что это уже не было просьбой.

Она подняла на меня взгляд. В нём мелькнуло раздражение.

— Зачем тебе это? — спросила глухо. — Делать вид, что ты заботишься?

Я наклонился чуть ближе, чтобы сын не слышал.

— Не делай из меня дурака, Алия, — сказал я тихо. — Я делаю то, что считаю нужным. Ты здесь вовсе не причём.

Она отвернулась, но спустя минуту всё же коснулась еды. Не потому что хотела. Весь её облик выдавал обратное. Скорее просто потому, что поняла — спор бесполезен. И в этом было что-то странно горькое. Ведь когда-то она ела при мне легко. Смеялась. Жила. А теперь сидела как на допросе, и я не мог решить, что во мне сильнее — злость или боль.

Когда Фархат отвлёкся, глядя в окно и жуя лепёшку, я сказал тихо, так, чтобы слышала снова только она:

— Ты могла сказать.

Моя жена-предательница напряглась.

— Тогда. Потом. Когда угодно, — продолжил я. — Но ты выбрала молчать.

— Ты бы не поверил, — ответила она глухо.

Я усмехнулся. И зачем-то признал вслух:

— Я искал тебя. Ты это знаешь?

Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Искал, — повторил я. — Хотел знать, что ты в порядке. Хотел убедиться, что ты… — замолчал, и так и не договорил.

Слова были лишними. Вина за собственную жестокость, которую я носил, не давала ей оправдания. Она могла исчезнуть из страха, но она не имела права исчезнуть с моим сыном. Тем более навсегда.

Алия отвернулась. Разговор на этом закончился.

По крайней мере сейчас.

Мы доели почти в тишине. Я расплатился. Фархат вытер рот салфеткой так аккуратно, будто боялся испачкаться. В этом была взрослая осторожность, которой у детей быть не должно. Это тоже неприятно кольнуло.

На выходе он неожиданно шагнул ближе ко мне. Не вплотную. Но достаточно, чтобы я это заметил.

— Ты… — начал он и запнулся. Потом выдохнул: — Ты правда мой папа?

Я остановился. Присел, чтобы быть с ним на одном уровне. Посмотрел прямо в глаза.

— Да, — сказал я. — Правда.

Он кивнул. Без слёз. Без истерики. Просто принял, как факт.

Мы вышли на улицу. Воздух был холоднее, чем в кафе. Я открыл заднюю дверь, помог Фархату сесть, пристегнул ремень так, как делал бы это любой отец. Алия замерла рядом, словно не знала, стоит ли позволять мне эти движения. Потом молча села рядом с ним. Я обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, спокойно.

И мы снова выехали на дорогу.

После кафе дорога снова растянулась, как бесконечная полоса между горами, и всё это время мы почти не произнесли ни слова. Фархат заснул минут через двадцать после того, как мы выехали, голова снова опустилась на плечо Алии, а её рука рефлекторно обняла его, словно так она могла закрыть сына от всего мира. Я видел это в зеркале, хотя делал вид, что смотрю на дорогу, а на самом деле следил за тем, как она дышит, как поправляет ему волосы, как иногда сжимает губы, когда машина попадает на неровность.

За несколько часов пути тишина в салоне стала плотной, вязкой. Иногда Алия шевелилась, будто хотела что-то сказать мне, но каждый раз замолкала ещё до того, как вдохнуть. Я понимал, почему. Любое слово могло сорвать меня. Любое слово могло дать ей надежду или, наоборот, стать ударом. А давать ей надежду я не собирался. Не после аэропорта. Не после попытки снова исчезнуть. Она сама выбрала этот путь.

К вечеру горы темнели, и дорога стала уже. Я свернул на знакомый поворот, миновал пост и длинную подъездную аллею. Высокие фонари мягко подсвечивали каменную кладку забора, кованые ворота и узорчатые решётки, которые отбрасывали на асфальт строгие тени. Этот дом строили не для того, чтобы в нём было уютно. Его строили для того, чтобы он внушал уважение, напоминал каждому, кто въезжает: здесь живёт человек, у которого есть имя, власть и определённый порядок.

Камень. Дерево. Тяжёлые двери. Широкие ступени. Высокие окна с тёмными рамами. Внутри — просторный холл с мраморным полом, лестница с резными перилами, ковры ручной работы, приглушённый свет, запах дерева и традиций, которые впитали стены. Этот дом построил мой отец. И это последнее, что он успел сделать, прежде чем его не стало.

Я заглушил

Я вышел из машины наружу первым, открыл заднюю пассажирскую дверь и увидел, что Фархат так и не проснулся. Алия уже потянулась поднять его, но я остановил её одним коротким жестом.

— Я сам.

Она смотрела на меня настороженно, будто ожидала подвоха даже в этом. Но подвоха не было. Я поднял сына на руки осторожно, так, чтобы не разбудить. Он был лёгкий. Слишком лёгкий. И от этого внутри снова кольнуло злостью, направленной не на ребёнка, а на её жизнь без меня. На её выбор. На её молчание. Алия шла рядом, молча, напряжённая, как струна. Когда мы вошли в дом, её взгляд метался по холлу, по лестнице, по высоким потолкам, по дверям, за которыми скрывалось всё, что она когда-то знала. Я видел, как она держит спину прямо, будто не хочет выглядеть слабой. И это было почти смешно. Слабой она стала не сейчас. Слабой она стала тогда, когда решила, что сможет сбежать и спрятаться навсегда. Но я не сказал этого вслух.

Я поднялся по лестнице, прошёл по коридору, где ковёр глушил шаги, и открыл дверь в детскую. Как только я понял, что Фархат — мой, я дал распоряжения, и здесь всё изменили за считанные часы. Новая кровать с резной спинкой, мягкое постельное бельё, игрушки, книги, шкаф с одеждой по возрасту, маленький столик для рисования, даже ночник в виде луны. Детская в этом доме выглядела почти неправдоподобно мягкой на фоне общей строгости, но я решил, что пусть хоть в этом у моего сына будет всё, как должно быть для его лет.

Я уложил сына на кровать. Он заворочался, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. Алия тут же присела рядом, поправила ему одеяло и коснулась лба, словно проверяя температуру. Движение было настолько материнским, что на секунду меня накрыло раздражение. Она столько лет была матерью моего сына одна. Без меня. Без моего слова. Без моего участия.

Вдох-выдох, Нияз…

— Останься пока здесь, с ним, — сказал я. — Дверь не запирается. Ванная рядом. Я сейчас спущусь вниз ненадолго, потом вернусь и обсудим остальное, выделим и тебе комнату.

Алия подняла на меня взгляд. В нём вспыхнуло негодование.

— Я буду рядом с сыном, — произнесла твёрдо. — Не буду жить отдельно, мне не нужна другая…

Уверен, она сказала бы много чего ещё. Но я не позволил.

— Не спорь, Алия. Не сейчас, — поднял ладонь. — Я не хочу, чтобы Фархат услышал и проснулся. Время уже позднее.

Её губы сжались, и пусть неохотно, но она кивнула. А я вышел, прикрыв дверь. И только тогда позволил себе сделать вдох полной грудью.

Самая лёгкая часть моего решения позади. Дальше будет сложнее.

Я спустился по лестнице, свернул в другую часть дома и ещё на середине коридора услышал голос матери. Она всегда умела говорить так, что её слышал весь дом, даже если она говорила тихо. Сказывалась привычка быть главной женщиной и хозяйкой. Во всём.

— Он привёз её? — донеслось из гостиной. — Он правда привёз её сюда?!

Я вошёл, и мать мигом подскочила мне навстречу. Даже платье на ней сидело так, будто она заранее готовилась к бою: идеально гладкое, тёмное, строгий ворот, золотая брошка на груди. В её взгляде было столько презрения, будто она смотрела не на сына, а на чужого мужчину, переступившего порог без приглашения.

— Ты с ума сошёл, Нияз? — её голос был полон плохо сдерживаемой ледяной ярости. — Ты привёл эту… в мой дом?

Я остановился в нескольких шагах. Не приближаясь. И не отступая.

— Он не только твой, — поправил я спокойно.

Всех, кто находился в этот момент в комнате, помимо неё, как ветром сдуло. Даже дверь в коридор прикрылась бесшумно.

— Не только мой? — её брови взлетели вверх, едва мы остались вдвоём. — Что это значит? Ты привёл сюда эту падшую женщину, опозорившую наш род, и думаешь, что я буду молчать, раз онне толькомой? Ты это хочешь мне сказать, да, Нияз?

Она говорила быстро, будто боялась, что я перебью и оборву словесный поток. Но я не перебивал. Я давал ей выговориться ровно настолько, чтобы потом поставить точку.

— Ты будешь молчать, — сказал я так же ровно.

Её на секунду заклинило. Мать моргнула. Как будто не поверила, что услышала это от меня. Потом её лицо дрогнуло, как от оскорбления.

— Как ты смеешь?! — возмутилась в сердцах. — Ты из-за неё со мной так разговариваешь?!

— Я из-за сына так разговариваю, — ответил и почувствовал, как внутри будто что-то сдвинулось вместе с прозвучавшими словами.

Не жалость. Не любовь. Ответственность.

— Сына? — мать зло усмехнулась. — Да что это за сын от такой матери? Он тебе зачем? Чтобы потом тебя этим же ребёнком шантажировали всю жизнь? Чтобы она тянула из тебя деньги? Это не наследник. Это…

— Следи за своей речью, мама, — оборвал все намечающиеся оскорбления я. — Дважды подумай, прежде чем продолжишь. У всего есть границы. В том числе для тебя.

В комнате стало тихо. Даже воздух будто замер. В доме, где Халиса Караева привыкла годами говорить всё, что думает, и всегда быть услышанной, мои слова прозвучали как невозможность. Мать побледнела.

— Ты… ты только что заткнул мне рот? — переспросила неверяще.

— Я сказал то, что сказал, — произнёс я медленно и неспешно, позволяя её как следует осмыслить каждое слово. — И повторю. Ещё одно слово в их сторону, тем более в адрес моего сына, и я тоже забуду, что ты моя мать, раз ты так упорно забываешь о том, что он твой внук.

Несколько секунд она так и стояла с приоткрытым ртом, не в силах выдавить из себя ни звука. Я видел, как внутри неё борются гордость и ярость — и то и другое требовало выхода. Но оцепенение спало. Халиса Караева не из тех, кто прислушивается к чужому мнению, и она в очередной раз это доказала:

— Ты ставишь её выше меня, — прошипела, болезненно кривясь, пятясь назад в поисках опоры. — Опять. Снова эта дрянь выше меня. Может, ты и измену ей простишь? Может, ещё и обратно женой признаешь?

Я молча смотрел на неё несколько секунд. Тщательно подбирая каждое последующее слово, ведь от этого напрямую зависело, как пройдут последующие дни в данном доме — будет ли под этой крышей разгораться война или же все вспомнят своё место. Собрался ответить,

— Что это? — выдохнула она, её глаза расширились от ужаса и отвращения одновременно, пока взгляд скользил по моей руке. — Ты… Ты надел обручальное кольцо?

Теперь и я заметил то, что заметила она. Я забыл снять его. Надел ещё вчера, чтобы ни у кого не возникало вопросов, пока я решал свою проблему со свидетельством о рождении Фархата, чтобы бумаги, связи, разговоры, свидетели — всё было в одной линии. И вот теперь оно блестело на безымянном пальце под светом люстры, как очередная насмешка судьбы.

А мать уставилась на меня с таким видом, как если бы я её ударил.

— Что тебя удивляет? — не стал отрицать. — Я женат.

Ужас в глазах матери сменился праведным негодованием.

— А что подумает Азра? — она произнесла чужое имя так, будто тонула в ложке воды и пыталась схватиться за последнюю соломинку, чтобы спастись. — У вас же никах скоро! Мы все приготовления почти завершили! А она, между прочим, добрая и нежная, очень ранимая девочка…

Невольно усмехнулся. “Добрая”, “нежная”, “ранимая” звучало, как будто мать говорила о товаре, который нужно беречь, чтобы не потерять выгоду. Потому и напомнил:

— И это не помешало ей захотеть стать моей второй женой. Она знала, на что соглашается. Как и ты, когда попросила меня об этом.

— Я всего лишь хотела, чтобы у тебя был наследник, чтобы род Караевых был продолжен!

— Наследник и продолжение у рода Караевых, как видишь, уже есть.

— От какой-то потаск…

— Следи за словами, мама! — мой голос всё-таки дрогнул, но не от слабости, от злости, которую я сдерживал слишком долго. — Алия — мать моего сына. И один этот факт делает её неприкосновенной для всех вас. Вы будете уважать её, будете считаться с её статусом в этом доме. Я всё сказал.

Её лицо исказилось, словно я заставлял её проглотить камень. Она смотрела на меня так, как будто я совершил самый тяжкий грех. И, что хуже, склонял к нему и её.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты рушишь всё! Ты из-за этой…

— Я не рушу, — перебил я. — Я ставлю на место то, что давно следовало. И это не обсуждается. Я не спрашиваю твоего совета. И мнения.

Мать, ещё полминуты назад собирающаяся сесть обратно в кресло, передумала и шагнула ближе. Её глаза сузились.

— Ты забыл, кто ты? Ты забыл, что ты мужчина? Ты обязан держать слово. Ты обязан…

— Я обязан только одному, — сказал я тихо, но твёрдо, чтоб она наконец остановилась, и не только в своих шагах. — Сыну.

Теперь она выглядела ещё более бледной. Будто у неё выдернули почву из-под ног.

— Ты специально это сделал, да? Вот почему ты на самом деле не разводился все эти шесть лет, хотя я неоднократно тебя о том просила, — скривилась она. — Ты специально держал её так… чтобы потом…

— Если бы Алия была мертва, как я думал, этот развод ничего бы не изменил. А теперь изменил всё. Особенно для Фархата. И я не позволю никому, включая тебя, вывернуть это против меня. Хватит, мама. Успокойся.

— Как я могу успокоиться, когдаонав моём доме? — произнесла, как проклятие.

— В моём доме, — повторил я. — Ионаздесь не для того, чтобы ты её унижала. Она здесь, потому что сын должен привыкнуть. Потому что я не стал бы забирать ребёнка, как какой-нибудь мешок картошки, который можно бросить в кладовку и забыть о том, как он там. Фархат — мой сын. Он будет жить со мной. И только мне решать, как это будет.

— А если я не согласна? — её голос начинал дрожать от едва сдерживаемой ярости, даже кулаки сжала. — Если я не позволю?

Ну, вот мы и подошли к самому главному на сегодняшний вечер.

— Тогда ты выберешь себе другой дом, — сказал я, как есть. — Если хочешь, можешь прямо сегодня, сейчас начать выбирать. Я куплю. Любой. Хочешь в городе, будет в городе. Хочешь у моря, будет у моря. Хоть на Камчатку отправляйся, если тебе заблагорассудится. Но больше ты не поднимешь вслух всю эту грязь. Не при ребёнке. Не при мне.

Слова ударили по ней сильнее, чем все предыдущие.

— Ты выгоняешь меня? — прошептала она.

В этом шёпоте было всё: оскорблённое достоинство, привычка быть центром семьи и страх, что больше такого не будет. Я знал свою мать слишком хорошо, чтобы купиться на всё это.

— Я предлагаю тебе выбор, — противопоставил честно. — И предупреждаю. Если ты вмешаешься и испортишь всё, я не прощу. И если мне придётся, я уйду отсюда сам. С сыном. А ты останешься в этом доме одна со своей гордостью.

Мать смотрела на меня долго, тяжело. В её глазах была обида, ярость и что-то ещё, чего понять я не смог. Может быть, разочарование.

Тишина повисла такая густая, хоть ножом режь. Потом она отвернулась, будто ей не хватало воздуха.

— Ты пожалеешь, — прошептала она. — Эта женщина всё испортит.

Я не ответил. Всё, что я собирался обозначить для неё, я уже и так сказал, поэтому развернулся и пошёл обратно к лестнице, ведущей на второй этаж. Подниматься было легче, чем спускаться. Потому что там, наверху, был смысл, к которому хотелось вернуться. Там был мой сын.

И что бы ни случилось дальше, я благодарен Всевышнему за то, что он есть.

Глава 6

Тишина. Плотная. Тягучая. Она наполняла комнату спящего сына, с болью вгрызаясь в душу. Когда-то я считала это место домом, теперь не испытывала ничего кроме безнадёги, выглядывая в окно на сад с персиковыми деревьями.

Лунный свет ласкал пушистые кроны, шальной ветерок весело игрался ими, в стороне едва заметно колыхалась самодельная качель. И при взгляде на неё апатия накатывала с новой силой.

Она была установлена для меня.

Нияз сам её повесил. И вечерами, после ужина качал меня на ней под рассказ о том, как прошёл день. Я, прикрыв глаза от удовольствия, с улыбкой слушала его, любуясь совершенными чертами прекрасного лица.

Он почти не изменился. Разве что едва заметные морщинки в уголках глаз появились. Да не улыбался больше, как прежде. Ни мне, никому. Стал мрачным, отчуждённым, нелюдимым даже будто.

А может я себе всё придумывала. Ночь, которую я так любила, давила, вселяла сплошь плохие мысли. Всё виделось в самом худшем свете. И только Фархат не позволял этому поддаться, спал безмятежным сном ребёнка, чему-то улыбаясь во сне. Наверное, опять проказничал с Мурадом на пару.

Впрочем, теперь уже и не натворят.

Вздохнув, я вернулась к сыну. Присела рядом, поправила одеяло на маленьких плечиках. Фархат не пошевелился. Только чему-то довольно рассмеялся.

Точно хулиганил с Мурадом!

Я и сама невольно заулыбалась.

Малыш мой любимый.

— Всё будет хорошо, вот увидишь, — прошептала я ему, но на самом деле успокаивала себя.

Может всё и впрямь не так уж плохо?

Зато у Фархата теперь есть своя отдельная спальня, удобная, со множеством игрушек. Нияз постарался. Мне понравилось, как он тут всё обустроил. Вот ещё бы не был таким грубым. Но это уже из области фантастики.

Не знаю, сколько времени прошло, я уже подумывала лечь спать рядом с Фархатом на кроватку, когда дверь открылась и на пороге показалась массивная фигура Нияза. Я тут же поднялась на ноги, встречая его.

Мужчина обвёл взглядом комнату, нашёл нас с сыном, после чего произнёс коротко:

— Идём.

Он не повышал голос. Просто бросил слово, как приказ. И сразу вышел обратно в коридор. Я шагнула за ним на автомате, рефлекторно. Когда он уходил, то обещал вернуться, чтобы мы поговорили и всё обсудили. Но, глядя сейчас ему в спину, я поняла: он не собирался ничего обсуждать. Он пришёл в очередной раз поставить меня перед фактом, давно всё единолично решив.

— Пойдём, — повторил он, едва я вышла и тихо прикрыла за собой дверь детской.

Не пошла, конечно же.

— Я не уйду от него, — ответила также тихо, напомнив.

Нияз посмотрел на меня так, будто я только что сказала что-то совершенно наивное и глупое.

— Я выделил тебе комнату, Алия. Отдельную.

— Я буду рядом с сыном, — повторила я упрямо.

Я знала, что рискую. Знала, что тем самым лишь раздражаю его. Но уйти, значило оставить Фархата одного в этом доме. И на это я пойти не могла.

Нияз поджал губы, одарив меня не менее упрямым взглядом.

— Он спит. И будет спать. Ему всё равно, где ты находишься ночью, — отчеканил негромко, но весомо.

— Ему не всё равно, — не сдавалась я.

В конце концов, Фархат никогда прежде вообще не спал один. Я всегда была рядом. Даже если приходила спать позже него, он знал, что вскоре я всё равно буду с ним. Но откуда бы Ниязу это знать? Он мог спросить, но не стал. Просто решил. Просто сделал. Да и в целом моё мнение уже давно для него не в почёте.

Нияз выдохнул через нос, медленно, с раздражением, которое он пока ещё держал под контролем, но уже с трудом.

— Ты опять начинаешь торговаться.

Это было не укором. Это было предупреждением.

Которое я вновь заставила себя проигнорировать.

— Я не торгуюсь. Я говорю, как есть, — ответила максимально спокойно.

— Нет, — отрезал он. — Ты говоришь, как хочешь. А будет так, как я сказал.

Его тон давил. Его поза — тоже. Он стоял так, что перекрывал собой весь коридор, лишая пространства для манёвра. Но я и тогда не двинулась с места. Продолжила стоять у двери детской, как если бы вросла в неё, стала частью косяка.

— Я не уйду, — повторила.

Нияз сделал шаг ближе. Слишком близко. Его тень накрыла меня, заслонив даже свет. В нос ударил запах его кожи и едва заметная нотка парфюма. Когда-то я упивалась ими, теперь едва дышать могла в его присутствии.

— И где ты там спать собираешься? — спросил он с холодной насмешкой. — В детской кровати? Она рассчитана только на Фархата. Или на полу?

— Хоть на полу, — сказала сразу, не раздумывая. — Лишь бы рядом с сыном.

Это его задело. Сильно. Я увидела это по тому, как дёрнулся кадык, как сжалась челюсть. Как пальцы сомкнулись в кулаки и тут же разжались, будто он едва удержал себя в последний момент.

— Прекрасно, — бросил зло. — Тогда пойдём.

Я не сразу поняла, что муж имеет в виду. Только когда он открыл соседнюю дверь, скрылся за ней, а вернулся с подушкой и одеялом. Потом развернулся ко мне, взял за руку. Не грубо. Но крепко. Так, что стало ясно — вырваться не получится.

Мы вернулись в детскую.

Фархат по-прежнему спал, поджав ноги, повернувшись лицом в согнутую руку. Нияз бросил подушку и одеяло на пол рядом с кроватью. Без замаха. Без злости. Именно это и напрягло больше всего. Не вспышка гнева, не крик — холодная, выверенная жёсткость, в которой не было ни капли сомнений. Ткань глухо ударилась о ковёр, словно подчёркивая: вот твоё место. Здесь.

— Раз тебе так нравится житьпожёстче, — сказал он сухо, — живи.

Муж развернулся, собираясь уйти, и в этот момент я вдруг поймала себя на абсурдной мысли: если он сейчас выйдет, мне станет легче. Гораздо легче. Потому что рядом с ним воздух становился густым, тяжёлым, давил на грудь, не давая дышать.

Но он не вышел.

У самой двери остановился, будто что-то вспомнил. Взгляд скользнул по комнате и зацепился за мою дорожную сумку, притулившуюся у стены. Да, она выглядела слишком скромно для целой жизни и слишком жалкой для той, кто когда-то была его женой.

— Это все твои вещи? — спросил, не оборачиваясь.

Я пожала плечами. Безразлично. Или сделала вид. Вещи — последнее, что меня сейчас волновало. Но всё же ответила ему:

— Не только мои. Там вещи и сына тоже.

Нияз повернулся. Молча. В этом молчании было больше угрозы, чем в любой прежде брошенной им фразе. Он посмотрел сначала на сумку, потом на меня, потом снова на Фархата. И на секунду мне показалось, что он колеблется. Но это длилось слишком мало, чтобы успеть поверить. Да и забыла я о том почти сразу же.

Нияз достал бумажник. Раскрыл. Я увидела плотную кожу, аккуратно разложенные купюры — порядок даже там, где другим он не важен. Он вынул все наличные, которые были внутри, и протянул мне.

— На. Купи себе что-нибудь завтра, — сказал.

Я смотрела на купюры дольше, чем следовало. Принять их означало принять навязанные мне правила этого дома. Чего я делать не собиралась, несмотря на то что вынуждена теперь опять здесь существовать.

— Мне и того, что у меня есть, хватит, — гордо отказалась от такой щедрости.

Хотя, наверное, это моё самое глупое решение. Дядюшка Турсун должен был отправить оставшиеся наши вещи следующим рейсом, отдельно, но теперь это не имело смысла. Фарид наверняка уже тоже вернулся домой и доложил ему о произошедшем. Но принимать помощь от Нияза я всё равно

Нияз это тоже знал, потому криво усмехнулся.

— Ты забываешься, Алия.

В его голосе вновь прозвучало предупреждение. На этот раз оно было почти ласковым и от того чувствовалось ещё более опасным. Я вздрогнула, когда Нияз шагнул вперёд. Слишком близко. Опять. Он словно испытывал меня своим присутствием. Я вновь почувствовала его запах. Знакомый до боли. Тот самый, от которого когда-то кружилась голова, а теперь сводило желудок.

Он склонился ко мне ниже, и я едва сдержала желание отшатнуться. Уйти на другую часть комнаты. Оказаться как можно дальше от него. Чудом, но сдержалась.

Его голос — тихий, мрачный, пробирал до самых глубин души. Словно он не говорил, а мысленно транслировал мне каждое своё слово.

— Я разрешил тебе остаться под этой крышей при одном условии. Ты не споришь со мной. Ты слушаешься. Ты не устраиваешь сцен. Если тебя что-то не устраивает — где ворота, ты знаешь. Ты уже там была.

Слова врезались точно в цель. Больно. Без промаха. Разодрали броню, хлестнув по сердцу со всего размаха. До очередной глубокой раны, которая тут же принялась кровоточить, мешая каждому новому вдоху. Я ведь действительно там была. Помнила каждый шаг. Каждый взгляд. Каждый день, когда мир рушился, а поддержки не было ни от кого. Показательное выступление его матери и сестры лишило меня её. Они же на весь город меня ославили, так грубо выставив за порог. Никто бы не стал помогать кахбе. Мне пришлось бежать, пока ещё могла, пока меня не закидали камнями.

Он прав. Я знала цену его терпения. И знала, что бывало, когда оно заканчивалось. Вот и промолчала. Потому что если бы заговорила — закричала бы. Обязательно высказала бы ему всё, что думаю о нём и его помощи. А Фархат спал. Я не хотела его будить. Не хотела, чтобы он становился свидетелем столь безобразной сцены. Чтобы между нами с Ниязом ни произошло в прошлом, его это не должно никак касаться. Я разберусь, но сама, без его участия.

Нияз ещё секунду смотрел на меня, словно проверяя, не сдалась ли я наконец. Не сдалась. Не внешне. Он снова криво усмехнулся, будто ничего иного и не ждал от меня. Потом аккуратно положил деньги на тумбочку. Жест выглядел почти будничным. Почти спокойным.

— Подумай, — сказал ещё тише. — И не испытывай моё терпение.

Наконец, отстранился. Но и уходить не спешил. Стоял и ещё около минуты прожигал меня тяжёлым взглядом. Казалось, он что-то хотел спросить и не решался. Так по итогу ничего и не сказал. Тряхнул головой и ушёл.

Дверь закрылась за ним почти беззвучно. Через несколько секунд замолкла и его тяжёлая поступь. А я ещё немного постояла, не двигаясь, не веря, что осталась одна. Потом медленно опустилась на пол, прямо на брошенное одеяло, прижала к груди подушку и только тогда позволила себе вдохнуть.

Воздух дрожал. Или это дрожала я? По щекам катились слёзы. Не боли — опустошения.

Это будет труднее, чем представлялось.

И я боялась, что не справлюсь.

Всю ночь провела как на иголках, заснув лишь с рассветом. А проснулась от того, что рядом кто-то копошился. Оказалось, Фархат. Пока я спала, он перебрался ко мне на пол и вытеснил меня с пухового одеяла на палас, развалившись на моём месте в форме звезды.

Вот ведь хулиган!

А Нияз говорил, что проспит до утра и не вспомнит. Как же. Он бы скорее весь дом перебудил, проснувшись и не найдя меня.

Невольно улыбнулась, глядя на маленького наглеца, оккупировавшего моё спальное место. Потянулась разбудить его, но не стала. Вместо этого поднялась и пошла умываться.

Пусть ещё поспит, а я пока завтрак как раз приготовлю.

Правда, шагнув к ванной комнате, почти сразу замерла. Вспомнилось, что я в этом доме теперь больше прислуга, чем мать наследника рода Караевых. О чём госпоже Халисе уже наверняка известно. Соответственно, как только покину комнату, на меня сразу обрушится весь её гнев со всеми вытекающими.

Вздохнув, я на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями о своём скором будущем.

Это будет в самом деле трудно.

Халиса Сабитовна не зря велела уезжать. Она знала, что в ином случае так и будет. И неожиданно честно предупредила о последствиях. Стоило её послушать.

Впрочем, я и послушала. Но толку? Её сын всё равно не отступил бы. Даже выйди всё с никахом, он бы и тогда что-то да придумал, ни за что не отступил. Нияз в принципе не из тех, кто легко меняет решения. Раз приняв, стоит на своём до конца. Это и сыграло с нами злую шутку. Его неумение идти на компромиссы. Он либо получает всё, либо ничего. Для него не существует полутонов. А теперь их больше не существует и для меня.

Не важно, что им двигало. Не важно, сожалел ли он о случившемся. Я всё равно не собиралась его прощать. И прогибаться, как раньше, пытаясь сгладить острые углы и успокоить его. Пусть Азра теперь этим занимается.

Вот. Ещё одна проблема. Его вторая жена. Бывшая подружка ни за что не позволит мне забыть о том, что несмотря на сохранность моего статуса на бумаге, на деле я в этом доме больше никто.

Змея похлеще Халисы.

Жаль, я поняла это слишком поздно.

Ах, если бы я знала тогда, что, помогая ей, разрушу собственное счастье.

Я ведь до последнего верила, что обязана её поддержать. А на деле… именно она меня и сдала. Выставила всё так, будто я не просто изменила Ниязу, а делала это на постоянной основе. А она меня прикрывала всё это время. И доказательства предоставила.

Когда Нияз швырнул мне в лицо ту запись…

Никогда мне ещё не было так стыдно, больно, унизительно.

Я сразу всё поняла. Никто, кроме матери, Азры и Нияза не знал о моей родинке на пояснице. Я никогда не выставляла её напоказ. И уж точно никто не мог воспроизвести её с такой точностью. Она необычная, похожая на кривое вытянутое перевёрнутое сердце. Такое не нарисовать с точностью до миллиметра, не увидев, только по описанию. А Азра видела. Ещё расспрашивала о ней, просила рассмотреть получше, а на деле…

Сделала из меня кахбу.

И когда правда вскрылась, было поздно уже что-то кому-то доказывать. Я видела это в глазах Нияза. Он требовал правду, но не верил больше мне. Впрочем, я сама виновата. Не лги я ему,

Я осталась одна, без семьи, без поддержки. Нияз выгнал меня, даже не удосужившись убедиться, что я не беременна, как того требовали обычаи. Да я и сама на тот момент не думала, что такое возможно. Хотя мы с Ниязом очень хотели детей, но как-то всё не выходило, из-за чего Халиса Сабитовна всегда особенно сильно злилась на меня. Считала пустоцветом. А вышло…

Хорошо вышло, если так подумать. У меня был Фархат, и ради него я бы и не такое вынесла ещё раз, если б пришлось.

Только как мне теперь это всё пережить в настоящем?

О том и размышляла, пока умывалась и переодевалась.

— Мама? — послышался в какой-то момент сонный голосок сына, и я поспешила выйти к нему.

— Я здесь, Фархат. Проснулся? — улыбнулась.

Сын сидел на полу, потирая глазки своим маленьким кулачком. Явно ещё не до конца проснулся. Но кивнул уверенно, бодро. А потом задал вопрос, от которого у меня сердце в прямом смысле слова встало. Всего на миг, но точно перестало биться.

— А где папа?

Я чего угодно ждала, но не этого. И даже как-то не сразу со словами нашлась.

— Он сказал, что ненадолго уйдёт по делам, а потом вернётся, — продолжил добивать меня собственный же ребёнок.

— А… когда он тебе это сказал? — поинтересовалась я у него осторожно.

— Когда заходил утром поздороваться. Ты спала. Он велел тебя не будить. Сказал, что ты устала. И я не будил. Папа сварил мне кашу, я поел, а потом мы вернулись к тебе. Потом он сказал, что ему нужно уйти ненадолго. А ещё обещал, что, когда вернётся, он со мной поиграет.

Честное слово, я ещё никогда в жизни не пребывала в таком шоке, как сейчас.

И ведь даже не проснулась!

У меня ребёнка из-под носа увели, а я и не поняла!

— Значит папа тебя накормил, — уточнила скорее для того, чтобы просто что-то сказать, чем в самом деле интересовалась.

— Да, — кивнул Фархат. — И дал персик. То есть он дал два. Один тебе. Но ты так долго спала, что я его съел, — стыдливо опустил глаза в пол, вызвав у меня непроизвольную улыбку.

— Вкусно тебе хоть было? — уточнила со смешком.

— Очень, — закивал довольно мой мальчик, вмиг позабыв о всяком стыде.

Подскочил на ноги и кинулся к столику. Я лишь отметила краем сознания, что он довольно неплохо здесь уже ориентируется. А я всё проспала.

— Вот, это мы с папой нарисовали! — гордо произнёс сын, вернувшись ко мне с альбомным листом.

— О! Как красиво! — восхитилась я, глядя на детский рисунок.

А у самой в груди снова всё сжалось.

На белом плотном листе был изображён дом на пригорке и мальчик, держащийся за руки двух взрослых.

«Мама», «я», «папа» было подписано над каждым человечком. А в стороне лаял «Мурад».

— Правда, очень красиво, — похвалила ребёнка. — Ты большой молодец. С каждым разом всё лучше получается.

Фархат радостно просиял, почти раздулся от гордости, чем вызвал у меня новую улыбку.

— Мам, а можно мне в саду поиграть? Я кушать не хочу. И в комнате мне надоело.

Вопрос ввёл в очередной ступор. Будь мы в пацхе, я бы даже не раздумывала. Но тут чужая территория, на которой проживали те, кто хотел бы избавиться от нашего с сыном присутствия на ней. Отпустить одного значило подвергнуть опасности. С другой стороны, не станет же Халиса Сабитовна в самом деле вредить ребёнку? Она, конечно, женщина жёсткая, прямолинейная, что думала, то и говорила всегда, но физически никогда не вредила. Если, конечно, не считать того раза, когда сама же остригла меня, прежде чем вытолкнуть за ворота этого дома.

Да и как я могу удержать сына? Не правду же ему рассказывать?

— Слушай, сынок, — присела перед ним на корточки. — А давай мы сперва с тобой всё же перекусим, а потом вместе сходим поиграть в саду, — предложила компромисс, какой смогла в текущей ситуации.

— Но я не хочу есть. И папа сказал, что это мой дом, и я могу ходить в нём, куда хочу.

Ох уж этот папа…

— Я же и не спорю, — отвечаю как можно спокойнее. — Но есть места, которые лучше одному не посещать. Помнишь ту тётю, что к нам приходила?

— Злую?

— Да. Её. Она тоже здесь живёт. И лучше нам с тобой не беспокоить её лишний раз. Поэтому давай пока будем держаться вместе, хорошо?

Фархат был не особо согласен, но кивнул.

— Хорошо, — вздохнул уныло.

Я же улыбнулась и обняла его, крепко прижав к себе.

Будем считать это моей очередной маленькой победой перед главным сражением. Потому что выйти из комнаты всё равно пришлось. Как и столкнуться с матерью Нияза. И к сожалению, раньше, чем ожидалось.

Но сперва мы с Фархатом прибрались, а затем позвонили дядюшке Турсуну. Он взял трубку на первом гудке, будто только и этого ждал. Первым же начал разговор.

— Здравствуй, дочка, как вы там? Мы все очень переживаем.

На глазах слёзы навернулись при звуке его голоса. Я вдруг поняла, что очень скучаю по нему и всему, что с ним связано. И очень захотелось пожаловаться ему на несправедливость судьбы. Но я не стала. Зачем? Всё равно он ничего уже не смог бы сделать, а вот вызвать гнев вспыльчивого Нияза и проблем заработать на этом фоне — вполне. Именно поэтому я заставила себя широко улыбнуться, прежде чем ответила:

— Здравствуй, папа. Всё хорошо. Мы с Фархатом поспали, сейчас поедим и пойдём гулять. Сходим к морю. А вы там как? Как Фарад? Скажи ему, чтобы не переживал из-за случившегося. Всё так, как и должно быть. И Лейле передай, чтобы не винила себя. Просто так получилось.

Кажется, я несла чушь, но это помогало не сорваться и не заплакать. Не нужно никому из них знать, как плохо у меня на душе. Если дядюшка Турсун и не поверил, то уличать во лжи не стал.

— Хорошо, дочка, — неохотно, но примирился с моим ответом он. — Звони, если что-то понадобится. Поможем всем, чем сможем, — помолчал немного, после добавил: — И просто так тоже звони, — велел следом. — А ещё помни: иногда лучше переждать, чем ломать стену лбом. Особенно, когда стена не твоя.

Последние слова показались если не странными, то немного спонтанными. Будто за ними крылось нечто больше, чем я могла понять прямо сейчас. Но я всё равно не стала ни о чём расспрашивать, просто согласно

— Береги себя, дочка, — попрощался мужчина и первым отключился.

Я ещё немного посидела на кровати, прежде чем опомнилась. Фархат взял меня за руку, крепко сжав. Такой маленький и тонко чувствующий всё. Я притянула его к себе, усадив на колени.

— Всё будет хорошо, — поцеловала его в макушку.

Сын кивнул.

— Папа также сказал, — добавил вслух.

Слова принесли боль, которую я привычно запрятала вглубь себя. Только обняла его крепче.

— Значит так оно и будет, — произнесла едва слышно. — Идём кушать? — предложила следом.

Может сын и поел, а я ещё не завтракала. Да и сам Фархат вряд ли откажется перекусить.

— Идём, — ожидаемо согласился он, спрыгнул с моих коленей и побежал к двери.

Мы вышли в коридор, и на меня вдруг обрушились воспоминания прошлого.

Как Нияз нёс меня по этому коридору в спальню, как мы молились с ним, а потом неспешно любили друг друга. Как он сдерживался ради меня. Как шептал успокаивающие слова, когда я замерла от боли. Как следующим утром на нас смотрела Халиса Сабитовна, с которой мы столкнулись у дверей.

— Можно было и потише себя вести, — кривилась брезгливо.

Я краснела, а Нияз довольно усмехался, утягивая меня за собой вниз.

Это было одновременно ужасное и прекрасное утро.

Слава богу, сегодня его матери в коридоре не было. Мы с Фархатом спокойно спустились на первый этаж и свернули в сторону кухни. Здесь тоже никого не было, что порадовало ещё больше. Как и то, что вся обстановка осталась прежней, и не пришлось искать, где и что лежало. Я легко нашла в холодильнике кефир, а на одной из нижних полок кукурузную муку.

— Поедим мучари, да? — предложила сыну.

— Поедим, — тут же согласился мой мальчик. — Я помогу!

Маленькие ручки подхватили студ спинку и медленно потащили его к мойке.

— Осторожнее, — поспешила помочь ему.

И тут же была остановлена строгим:

— Я сам!

Ну сам, так сам. Я не против. Лишь рядышком оставалась, чтобы в случае чего вовремя прийти на помощь. Но Фархат у меня умничка, с усилием, но пододвинул стул, залез на него, быстренько умылся и слез.

— Теперь ты, — уступил мне место у умывальника.

И я поспешила тоже сполоснуть руки, после чего подала ему полотенце и вытерлась сама.

— Чур я мешаю тесто!

Наравне со сказанным Фархат поспешил залезть на другой стул и взялся за мешочек с мукой.

Про притащенный к мойке стул успел позабыть. А я не стала ему напоминать, как и убирать мебель. Всё равно ещё не раз пригодится, когда он, перепачкавшись, пойдёт снова умываться. А то, что так оно и будет, я не сомневалась.

— Давай, давай готовить, — похлопал сын в ладоши.

Улыбнувшись, я присоединилась к нему.

— Только аккуратно, — велела, выставив перед ним миску и дав в руки венчик.

А то знаю я его…

— Мама, я всегда аккуратен, — укорил Фархат под мой недоверчивый смешок.

Так аккуратен, что после него мне не раз приходилось отмывать всю кухню. Но это такие мелочи в сравнении с тем, каким довольным и гордым собой выглядел он всегда по итогу готовки.

— Ладно, поехали, — выдохнула.

И мы поехали. То есть начали готовить. Я налила кефира в миску, добавила соль и другие специи для вкуса, затем Фархат начал с помощью ложки добавлять муку в получившуюся смесь, медленно помешивая массу венчиком.

— Не спеши, — напоминала ему, когда он входил в раж, вытирая попавшие на стол капли теста.

— Не спешу, — ворчал мой мальчик, старательно выводя круги рукой, высунув язык от усердия.

Я с улыбкой наблюдала за ним. Он ведь и на этом не остановился. Как только тесто было готово, он вместе со мной перешёл к плите, где также стал мне помогать, переворачивать наши мучари. Вскоре на тарелке выросла приличных размеров горка.

— Кажется, мы немного разошлись с тобой, — с сомнением осмотрела масштабы возникшей проблемы. — Нам столько не съесть.

— Ничего, — махнул рукой Фархат. — Папа придёт и доест. Ты видела, сколько он вчера съел в той пацхе? Такой прожорливый, — качнул головой, заставив меня в очередной раз улыбнуться.

— Не прожорливый, а голодный, — поправила я его с укоризной.

— Нет, мама, — качнул головой он. — Это я голодный, и ты, а папа прожорливый. Как дядя Фарид у тёти Мадины. Он знаешь сколько всего утром съел? Я едва одну тарелку каши осилил, а он две такие съел и за мной ещё доел. И всё это с хлебом!

И я всё-таки тихонько рассмеялась.

— Да, у твоего папы аппетит всегда был отменный, — согласилась, потрепав его по волосам. — Ладно, спрыгивай и умывайся, я пока на стол накрою.

Сама же сняла его со стула у плиты, вернув тот на место. За спиной донёсся тихий топот маленьких ножек, скрип ножек другого стула, потревоженного весом сына, затем зажурчала вода.

Фархат умывался, а я перенесла тарелку с нашими мучари на стол в столовой. К ним выставила нашедшуюся в холодильнике пиалу с нарезанным кубиками сыром. Заварила чай. Привычные действия на мгновение заставили позабыть о том, что мы в чужом доме, полном если не врагов, то неприятных личностей. Они сами о себе напомнили. Явились на порог столовой, как только мы с Фархатом уселись за стол.

Что ж…

“С добрым утром” нас всех!..

Глава 7

Дверь в столовую открылась. И вместе с тем, как она открылась, воздух резко потяжелел. Халиса Сабитовна даже спустя годы не изменилась в главном — в умении входить так, будто это не дверь, а сцена, и все должны молча туда смотреть. На ней был строгий тёмный халат, идеально уложенные волосы и серьги, которые тихо звякнули, когда она чуть повернула голову. Взгляд — холодный, оценивающий и острый, как лезвие, прошёлся по столу, по тарелке с мучари, по чайнику, по мне, словно она отмечала, что здесь допустимо, а что нет. Потом задержался на Фархате, и я автоматически выпрямилась, как будто могла заслонить его одним этим жестом.

За её плечом показалась Фазийя.

Если мать была ледяной бездушной властью, то дочь — ядом. У Фазийи всегда были красивые губы, и они складывались в насмешку так легко, будто это было её естественное выражение лица. Она вошла следом, чуть покачивая бёдрами, и остановилась у стены, не торопясь приближаться. Ей не нужно было подходить, чтобы ужалить.

— О, — протянула она, глядя на стол. — У нас тут… семейный завтрак?

Халиса Сабитовна не ответила ей. Она не любила, когда кто-то говорил вперёд неё,

Я заставила себя вдохнуть медленно. Чтоб не показать, что внутри всё сжимается. Фархат перестал жевать. Он замер и посмотрел на вошедших с осторожностью. Той самой, от которой у меня каждый раз щемило сердце. Дети не должны так смотреть на взрослых, особенно тех, у кого та же фамилия.

— Доброе утро, — поздоровалась я первой.

Ровно. Тихо. Как умеют те, кто пытается не спровоцировать бурю.

Халиса Сабитовна даже не кивнула.

Она прошла по комнате, как истинная хозяйка этого дома. И так же, как шесть лет назад, она шла не ко мне и не к столу. Она шла туда, где ей было удобно управлять пространством, держа незримую корону на голову. Остановилась неподалёку, наклонилась на секунду, показательно потянула носом воздух, принюхавшись. Потом выпрямилась, и её губы тронула тонкая, неприятная улыбка.

— Смотрю, готовить ты всё-таки научилась, — произнесла так, что звучало это чем угодно, но не комплиментом. — Хоть какая-то польза от тебя будет в этом доме, — добавила следом.

Мои пальцы на мгновение сжались на чашке крепче, но я не позволила себе больше ни одного лишнего движения. Зато Фархат напрягся ещё сильнее. Он коротко посмотрел на меня, как будто проверяя, всё ли в порядке, и я, не глядя на свекровь, мягко коснулась его руки под столом.

— Ешь, сынок, — сказала тихо. — Всё хорошо.

И, если честно, это было больше не для него, а для меня самой.

— На ужин хочу долму, — продолжила Халиса Сабитовна, да с таким видом, как будто мы уже обо всём договорились. — И не ту, что у вас там в пацхе делали. Нормальную. Как должно подобать этому дому.

Фазийя хмыкнула, прикрывая рот пальцами, будто едва сдерживала смех. Я же молча смотрела на мать Нияза. Внутри планомерно поднималось всё самое тёмное и тяжёлое, усталое. Как будто меня снова пытались поставить на колени и в этот раз не кулаком, а тоном, вместе с прозвучавшими указаниями, в которых ясно читалось:“Ты здесь никто. Ты здесь для обслуживания”.

Я вспомнила ночь. Подушку на полу. Одеяло, брошенное мужем так, будто это не забота, а наказание. И его голос: “Не испытывай моё терпение”.

Вспомнила и утро. Рисунок сына, где было: “Мама, я, папа”.

Если я сейчас промолчу, завтра мне скажут не только долму приготовить. Зная Караевых, потом укажут в том числе и на то, где стоять, когда молчать, когда смотреть в пол. А со временем возможно и Фархата тому же научат. Убедят, что так правильно: мама должна молчать и глотать.

Нет уж!

Я тихо поставила чашку на стол. И так же тихо, но чётко выдохнула:

— Нет.

Слово упало в комнату, как камешек в воду. Вроде маленькое, а круги пошли широкие. Фазийя моментально выпрямилась и прищурилась, перестав театрально улыбаться. Халиса Сабитовна медленно повернула голову ко мне, и в её глазах на секунду вспыхнуло удивление. Не то чтобы она не слышала, скорее не могла поверить, что именно услышала.

— Нет? — переспросила она, будто уточняла, не возьму ли я собственные слова назад. — Что значит “нет”?

Я даже с места не сдвинулась. Осталась сидеть, как сидела.

— Нияз велел сходить за покупками, — ответила ровно, найдясь с первым подвернувшимся предлогом, который позволит закончить этот разговор без лишних сцен и драмы. — Поэтому у меня нет времени. Не успею.

Фраза была простой, но в ней был посыл, который она поняла сразу:“Я вынужденно делаю то, что сказал Нияз. Но не то, что хотите вы”.

Лицо Халисы Сабитовны стало жёстким, как камень.

— То естьтакаяты жена? — протянула она медленно, с отчётливым презрением. — За одно слово мужа уцепилась и теперь ни этого самого мужа, ни его мать не покормишь?

Фазийя прыснула:

— Смотри-ка… Как быстро вспомнила, что “жена”.

В груди вспыхнуло, как раскалённым углем приложило. Не гнев, что-то ближе к злому отчаянию. Они же специально давили туда, где знали, что больнее всего.

Жена.

Слово, которое на бумаге в самом деле делало меня женой, а в жизни никем. Слово, которое они использовали, когда им выгодно, и стирали, когда им удобно.

Но то всё про себя. Вслух:

— Выходит, не покормлю, — ответила я и сама удивилась, насколько ровным прозвучал собственный голос.

Фархат тихо втянул воздух. Я почувствовала это. Он слушал каждое слово. А Халиса Сабитовна поджала губы.

— Бесстыдница, — сказала она тихо, но так, чтобы чувствовалось не меньше злобы, чем в любом крике. — Какой была, такой и осталась.

Невольно усмехнулась. С горечью и разочарованием. Не из-за них, конечно же, из-за себя, что была столь наивна и позволила себе поверить, что смогу стать этой женщине если не дочерью, то всё равно кем-то близким. Но… увы. И раз уж всё так…

— До вас мне в любом случае далеко, — сказала, как есть.

Фазийя резко повернулась ко мне, будто я влепила ей пощёчину.

— Это что ещё значит? — прошипела, как действительно та же змея.

Я могла бы промолчать. Сгладить. Хотя бы в этом. Сделать вид, что ничего не сказала. Но внутри уже не было того старого страха, когда я была моложе. Был новый. Дикий. Материнский. И он важнее всего остального.

— То, что я больше не так наивна и не так доверчиво-глупа, — ответила я спокойно. — Я больше не позволю вам мне навредить. Как и молчать больше не стану, если вы всё-таки снова попытаетесь.

Халиса Сабитовна сузила глаза.

— Угрожаешь? — процедила сквозь зубы.

— Предупреждаю, — посмотрела на неё прямо, открыто, чтобы она видела, я больше не боюсь. — Держитесь как можно дальше от меня и моего сына.

Фархат рядом вдруг чуть подался ближе ко мне. Я не увидела, но почувствовала это движение. Это лишь придало смелости и твёрдости.

— Сына… — Фазийя скривилась, повторяя за мной. — Ах, вот оно как. Уже “моего сына”. Уже “не подходите”, — передразнила ядовито.

Я же продолжила смотреть на них обеих. Не отводить взгляд было тяжело, на секунду в голове вспыхивали картинки прошлого: двор, волосы, ножницы, смех и оскорбления. И, раз уж я вспомнила об этом…

— Мы все здесь знаем, — сказала продолжением собственной мысли, — на что способен Нияз, когда в нём кипит слепой гнев. И я не советую вам снова доводить его до этого состояния. Особенно, если вы не хотите, чтобы он узнал уже провашигрешки.

В комнате стало тихо так резко, будто кто-то выключил звук. Халиса Сабитовна смотрела на меня долго. С презрением. С ненавистью. Но под этим я видела и настороженность. Вместе с

— Родная, — произнесла она сухо в адрес дочери, — пожалуй, стоит увеличить махр для Азры. Займёмся этим сегодня же.

Каюсь, я не сразу поняла весь смысл того, о чём шла речь. Я только услышала имя бывшей подруги, а внутри всё дрогнуло.

— Что? — выдохнула я против воли.

Халиса Сабитовна даже не посмотрела на меня.

— Пусть будет компенсация девочке, — продолжила свекровь напоказ задумчиво, словно рассуждала вслух. — После никаха ей придётся терпеть эту выскочку под нашей крышей. Ей нужно дать больше. И золото. И землю. Да, землю тоже дадим, включим в общую семейную долю. Чтобы не было ощущения, что мы её обесценили.

Фазийя согласно кивнула.

— Правильно, мама, — поддакнула ей.

У меня внутри как будто что-то провалилось. Образовалась ещё одна дыра, полная пустоты.

Как она сказала?

После никаха? Ей придётся терпеть... Увеличить махр…

Это значит… Азра ещё не жена Ниязу?

Я сидела, глядя на них, и не могла выдавить ни слова, пока мысли хаотично неслись и метались туда-сюда. Язык как прилип к нёбу.

Если Азра ещё не жена… тогда кто? Почему на пальце Нияза было обручальное кольцо?

К горлу подкатил ком. Такой горький, что я чуть не подавилась им.

У Нияза что, есть ещё одна жена? А Азра будет третьей?

Мысль была настолько дикой, что на секунду мозг отказался её принимать. Но она уже поселилась внутри и начала разъедать всё, как кислота. Стало трудно дышать. Я машинально опустила руку на плечо Фархата, проверяя, что он рядом, что у меня ещё хоть что-то осталось.

Халиса Сабитовна между тем развернулась, завершая наш недолгий, но такой ядовитый разговор. А вот Фазийя задержалась на секунду в столовой. Подошла чуть ближе ко мне и произнесла почти ласково:

— Ты думаешь, ты что-то выиграла этим своим “нет”? Ты просто отсрочила. Мы всё равно тебя выдавим. И ты это знаешь.

Она улыбнулась не менее фальшиво-ласково и вышла следом за матерью. Дверь за ними закрылась. Вместе с тем в комнату наконец воздух вернулся, перестал быть настолько тяжёлым. Вот только легче не стало.

Фархат сидел, молча, не притрагиваясь к еде. Он смотрел то на тарелку, то на меня. И я вдруг поняла, что улыбаюсь. Механически. Как будто если улыбнуться, то не распадусь прямо тут, на месте.

— Мам… — тихо позвал сыночек.

— Всё хорошо, — сказала я, хотя сама в это давно не верила.

Я уселась чуть иначе, заставила себя взять мучари, чтобы занять руки. Потому что, если руки будут пустыми, они начнут слишком очевидно дрожать. А если я начну дрожать, тогда Фархат увидит. А если увидит, испугается.

Я не могла позволить ему бояться. Тем более, за меня.

А внутри всё нестерпимо горело одним вопросом.

Если Азра не жена, тогда… кто ещё находится в этом доме, кроме нас?

Мы вышли из столовой, как только наконец позавтракали. Сперва заглянули снова на кухню, чтобы всё за собой убрать и помыть посуду. К счастью, ни свекровь, ни Фазийю больше не встретили. Жаль, воздух и тогда казался будто насквозь пропитанным их голосами, их презрением, их уверенностью в том, что они здесь хозяева, а я и мой сын лишь временная помеха. Фархат всё время был рядом, а когда мы покинули и кухню, тихо спросил:

— Мам, а те тёти всегда такие сердитые?

Я остановилась, затем присела перед ним, чтобы быть на одном уровне, и осторожно поправила волосики на лбу.

— В большинстве своём, — ответила честно. — Но не переживай, это вовсе не из-за нас. Просто они такие люди.

Не уверена, что объяснила всё, как надо. Но в голове крутилось одно и то же, не давая покоя, не позволяя сосредоточиться ни на чём другом. Азра ещё не жена Ниязу. Никах ещё впереди. Ей готовят махр. И вполне возможно, что в этом доме может быть другая женщина — настоящая жена Нияза. То, к моему собственному стыду, вдруг показалось страшнее всего, что уже случилось. Потому что тогда всё становилось ещё хуже.

— А пойдём, — сказала я сыну как можно спокойнее, — вместе посмотрим дом?

Он тут же оживился, как будто только этого и ждал.

— Правда? А можно посмотреть везде?

— Не везде, — улыбнулась я. — Но многое.

Нехорошо, конечно, использовать сына, но мне стало жизненно необходимо разобраться с вопросом того, сколько на самом деле у Нияза жён, пока я не сошла с ума. Проще всего, конечно, было спросить напрямую у той же свекрови. Но не уверена, что вынесу ещё одну порцию её презрения. Не в ближайший час. Я лучше сама всё увижу. Пойму. Найду. Удостоверюсь, что мои страхи — всего лишь страхи. Или… получу подтверждение худшему.

В любом случае, это лучше, чем мучиться неизвестностью и изводить себя ею.

Мы медленно пошли по коридору. Дом был большим. Не настолько, чтобы в нём можно было легко затеряться и спрятаться, но и слишком большим, чтобы так сразу понять, кто именно здесь живёт. Высокие потолки, ковры с узорами, которые я помнила ещё с прошлой жизни, тяжёлые двери, резные перила. Здесь ничего не изменилось и от этого становилось ещё тревожнее. Будто время остановилось именно в тот момент, когда меня из него выгнали, а он стоял и ждал, когда я вернусь.

Глупость, конечно.

— Мам, а тут раньше была ваша с папой комната, да? — сказал вдруг Фархат, показывая на одну из дверей.

Я вздрогнула.

— Папа тебе рассказал? — спросила осторожно.

— Я сам видел. Папа туда заходил утром. И я с ним.

— И что же такого ты там увидел, что понял, что это именно я, помимо твоего папы, там жила? — хмыкнула со скептицизмом.

А сама и не знала даже, как реагировать на самом деле.

— Там твои фотографии. И вещи. Я спросил, а папа мне всё-всё показал.

Мне будто скальпелем по груди полоснули. Так остро заболело внутри.

И как же тоже захотелось туда войти…

Не вошла.

Мы пошли дальше. Я тихонько приоткрывала одну дверь за другой — аккуратно, чтобы никого лишний раз не потревожить. Везде было пусто. Кабинет Нияза оказался и вовсе закрыт на замок. Спальни Халисы Сабитовны и Фазийи проверять я не стала. Даже мысль об этом была неприятной.

И всё же… никакого следа другой женщины.

Ни чужих туфель на входе. Ни сумки. Ни одежды —

Может, у них с Фазиёй просто похожий гардероб, и я ошиблась?

Мысли путались, наслаивались друг на друга, но нужный ответ никак не приходил. А потом мы с Фархатом свернули в боковой коридор.

— Ас-саляму алейкум, — сказала одна из женщин попавшихся нам навстречу.

Их было две. Возрастных. В цветастых платках. В простой, аккуратной одежде. Они остановились у подсобной комнаты, одна держала корзину с бельём, другая — тряпку для мытья полов.

— Ва алейкум ассалям, — ответила я машинально.

И тут произошло то, чего я совсем не ожидала. Обе женщины улыбнулись. Не натянуто. Не из вежливости. По-настоящему. Тепло.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Мы рады, что вы снова будете жить в этом доме, — добавила вторая.

Я не знала, что ответить. Не ожидала такого. И уж точно не с такой интонацией.

— А это, значит, Фархат? — первая присела чуть ниже, улыбаясь моему сыну. — Красивый мальчик. Очень похож на отца.

Фархат посмотрел на меня, будто спрашивал разрешения, потом кивнул.

— Да, я Фархат, — представился он важно. — А вы кто?

Женщины переглянулись и заулыбались ещё шире.

— Мы тут работаем, — ответила одна. — Я — Зулейха, а это — Саида.

— Приятно познакомиться, — сказал он серьёзно, как взрослый.

У меня в горле встал ком. Эти простые слова, эта нормальность вдруг показались чем-то почти нереальным на фоне всего остального.

Наверное, именно поэтому я ляпнула бездумно:

— А кто ещё живёт в этом доме?

Они переглянулись снова, но уже без улыбки. Не настороженно — скорее с удивлением.

— Как кто? — ответила Саида. — Вы, мальчик, хозяин, его мать, сестра… да мы.

— И всё? — уточнила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— А кто ещё? — искренне удивилась Зулейха.

Сердце пропустило удар.

— Я просто… — я запнулась, опять не зная, что сказать, а потом с губ слетело первое, что только пришло на ум, чтобы сменить тему разговора: — А вы не знаете, где Нияз?

— Он уехал, — сказала Саида. — Сказал, по делам. Куда — не знаем.

Я кивнула. Поблагодарила. Женщины пошли дальше по своим делам, всё так же тепло улыбаясь нам вслед. А мы остались одни в коридоре. Я опустилась на корточки и обняла Фархата. Просто так. Потому что мне нужно было к чему-то прикоснуться, чтобы убедиться, что я не падаю. Что я ещё стою. Пусть на краю, но стою. Живу. Дышу. Чувствую.

Сынок замер, на мгновение растерявшись от моего поступка, а затем его тоненькие ручки обняли меня в ответ. И это успокоило меня больше всего остального. Мой мальчик рядом, всё остальное не важно. Я подняла его на руки и понесла в комнату. Раз уж сказала, что иду по магазинам, придётся держать слово.

— Мам, — позвал вдруг Фархат. — А папа тоже вкусно готовит.

Я напряглась.

— Да? — выдавила.

— Да, — кивнул он с энтузиазмом. — Он обещал, что мы сегодня вместе приготовим твой любимый хинкал.

Я как вдохнула, так и не выдохнула.

— Только не такой, как в том кафе у дороги, — продолжал он, не замечая, что со мной происходит. — Другой. Рулетиками. Папа сказал, что это твой любимый.

Мир на секунду аж покачнулся.

Внутри вновь стала подниматься паника.

Острая, удушающая.

Захотелось бежать. Немедленно. Без объяснений. Без разговоров. Прочь из этого дома. Прочь из этого края. Прочь с этой части континента. Просто схватить сына и исчезнуть из этой жизни, где прошлое так нагло и жестоко вторгалось в настоящее опять и опять.

Я не была к этому готова.

Ни к внезапной заботе моего бывшего настоящего мужа. Ни к тому, что он помнит, что я любила. Да и не хотела готовой быть. Даже понимая, что это лишь ради сближения с сыном, я всё равно не желала, чтобы оно происходило через меня. Я же попросту не выдержу этого. Не смогу достоверно отыграть эту роль. Это слишком тяжело. И очень-очень больно.

Хватит того, что приходилось теперь жить опять в этом доме, рядом с Халисой Сабитовной и её жестокой дочерью. Но самое главное, ещё и с Азрой. С той, кто вскоре займёт моё место. С кем Нияз будет общие ночи проводить. В то время, как я так и останусь презренной в этом доме…

Глава 8

Город гудел, как улей. Признаться честно, за шесть лет я уже отвыкла от такой суеты. В пацхе гости были в дозированном количестве, и я больше занималась поставками, с посетителями контактировала постольку-поскольку. Здесь же, несмотря на жару, все куда-то шли, спешили, едва не сталкиваясь друг с другом.

— Как много народа, — с восторгом и удивлением осматривался мой мальчик.

Для него наш поход выглядел настоящим приключением. Для меня — больше побегом.

Я не хотела покупать ничего себе, да ещё на деньги Нияза. Гордость требовала даже не прикасаться к ним. Так что я честно собиралась положить выданные купюры на накопительный счёт Фархата. Но не вышло. Стоило ему узнать о моей задумке, он тут же отобрал у меня сумочку и побежал прочь от банка. Естественно я за ним. Поймала своего шустрика шагов через двадцать, не раньше.

— Фархат, ты что делаешь? — принялась отчитывать хулигана.

Но как начала, так и закончила.

— Папа предвидел, что ты можешь так поступить, поэтому велел проследить за тем, чтобы ты потратила всё на себя, а не меня, — сказал он.

Я чуть не села прямо там, где стояла, попой на горячий тротуар.

— В смысле папа «предвидел»? — переспросила.

Не то чтоб я сама не поняла, но… он же несерьёзно? Зачем бы Ниязу так поступать? В конце концов, у меня есть вещи. Дядюшка Турсун обещал прислать их с Фаридом в самое ближайшее время, когда я позвонила ему перед нашим уходом из дома Караевых.

— Папа сказал, что у меня достаточно одежды в шкафах, а вот у тебя ничего нет. Поэтому я должен проследить, чтобы ты потратила все деньги на себя, а не на меня. И я прослежу! — уверенно и строго заявил сын, поджав губы.

Я вздохнула, чтобы возразить, но так и не возразила. Выдохнула.

— Твой папа слишком много на себя берёт, — сдалась ворчливо.

Не потому что действительно сдалась. Не хотелось сына подводить. Он явно хотел, чтобы папа им гордился, похвалил. Я понимала. Именно поэтому пошла на компромисс.

— Один наряд. Мы купим всего одно платье, — постановила, выпрямляясь и подавая сыну руку.

Сын задумался, нахмурился, но после кивнул.

— Ладно, — не стала и тут спорить, забирая свой единственный аксессуар на выход в свет.

Старенький, но ещё живой. Светлая кожа до сих пор выглядела как новая. Ей и не с чего было портиться. Я очень редко выезжала из пацхи, а потому сумка была скорее на всякий, чем повседневный случай.

А вот вещи мне пришлют все поношенные. Я давно себе ничего нового не покупала. Да и в основном это брючные костюмы. Платьев у меня нет.

Может и правда стоило немного приодеться?

Не ради Нияза. Ради себя.

Пока шли в сторону рынка, я боролась со своей гордостью. А потом Фархат отвлёк.

— Мама, смотри какое красивое!

Обернувшись я наткнулась на витрину с белоснежными нарядами. Свадебными. Лучше бы не смотрела. Сердце кольнула застарелая боль. Я вспомнила, как кружилась в одном из таких нарядов в паре с Ниязом. Счастливая, беззаботная, чувствующая себя настоящей королевой под его полным восхищения взглядом. Тогда мне казалось, что так прекрасно будет всегда. Но реальность оказалась куда страшнее.

В реальности я бы многое отдала, чтобы того дня в моей жизни не случалось. Лучше бы я просто в самом деле, как та же самая кахба, переспала с Ниязом и разошлась, более никогда с ним не встречаясь. И был бы у меня Фархат и никакого разбитого сердца. Даже если бы родители вновь от меня отказались, а я попала в семью дядюшки Турсуна. Отличный был бы расклад. И Нияз бы никогда не узнал в Фархате своего ребёнка, не привёз меня к себе в дом. Женился бы на той же Азре или ещё какой подходящей его матери девице. А я бы жила тихо и счастливо вдали от родного города, радуясь каждому новому дню, управляла пацхой и растила сына.

Да, было бы отлично.

Но, увы.

Я была слишком хорошо воспитанной, правильной, послушной дочерью и женой, чтобы пойти на такой унизительный шаг, как лечь под мужчину до свадьбы. За что теперь и плачу. Не то, чтоб Нияз мне такое предлагал. Нет, конечно. Он вёл себя безупречно. Единственное, что позволял себе в краткие моменты наших встреч — поцелуй дрожащих пальцев. Но мне и того хватало, чтобы внутри всё переворачивалось и сжималось от удовольствия.

Мне казалось, мы созданы друг для друга…

Нияз ведь после одной случайной встречи на улице нашёл меня, подкараулил, чтобы познакомиться. Не отпустил, пока я ему имя своё не назвала. Попросил о встречи, а я не пришла. Побоялась. И тогда он снова сам пришёл. Почти украл меня для прогулки. И даже не почти. Я была в ужасе, потом дико смущена, после впала в настоящее счастье.

Наши встречи походили на сон. Самый прекрасный и чувственный. Азра пыталась меня вразумить, но я не слушала.

Теперь я знаю…

Она изначально пыталась меня от него отвернуть. Все те моменты, когда она якобы случайно портила мой наряд, причёску, выставляла меня перед Ниязом в самом худшем свете. Подруга уже тогда желала моего мужчину себе.

Впору смеяться. Потратить так много лет на того, кому ты не нужна. Ради чего? Статуса? Или всё-таки любви?

Я не знала. Да и какая разница, если по итогу она добилась своего? Скоро на ней будет красоваться одно из таких платьев. И это хуже, чем удар под дых. Отвернувшись от витрины, я, сцепив зубы, пошла дальше.

— Мама? — поспешил меня догнать сын. — Тебе не понравились платья?

Я взяла его за руку и заставила себя улыбнуться.

— Они очень красивые. Но не для меня. Они для тех, кто только собирается замуж. А я уже давно жена твоего папы, — пояснила мягко, как смогла.

Сынок ответил не сразу.

— Мам, а у папы будет вторая жена, да?

Я аж с шага сбилась.

— Тебе это тоже папа сказал? — уточнила слабым голосом.

— Нет. Но на завтраке та злая тётя говорила, что у папы скоро состоится ещё один никах… у меня что, будет другая мама?

Всевышний!

Я остановилась резко. Крепче сжала маленькую ладошку.

— Нет, — произнесла не своим голосом. — Другой мамы у тебя не будет, Фархат. Никогда.

И уж точно ею не станет Азра. Только через мой труп. Но раз уж так…

— Что ты там говорил про красивое платье? — подмигнула сыну с улыбкой. — Знаешь, я помню отличный магазин, где продаются просто чудесные наряды. В нём закупаются самые уважаемые женщины этого края. И не только его. Мы купим платье там. И оно будет воистину волшебное и дорогое. Не хуже самого прекрасного свадебного наряда.

Такое, что все три змеи вскоре подавятся от зависти и бешенства.

Мелочно? Возможно. Но я всего лишь делала то, что велел их любимый Нияз.

Нужный мне магазин находился в самом центре города и имел прекрасное название «Екьулей», что означало «Любимая».

В груди снова кольнуло при виде этой вывески, но я заставила себя отбросить сомнения и войти внутрь.

Наше с Фархатом появление ознаменовал переливистый звон колокольчиков. Вскоре из-за ближайшего манекена показалась немолодая, но всё ещё красивая женщина в тёмных одеждах. Чёрные с проседью волосы были скрыты платком.

Мир замер.

Для нас обеих.

Не знаю, о чём думала мама, а я о том, что за прошедшие шесть лет с нашей последней встречи у неё на лице прибавилось морщин. Наверное, для её пятидесяти лет это было нормально, но для меня — нет. Я помнила её другой. Как и помнила, как она смотрела на меня тогда — с презрением, а в карих глазах не было ни ласки, ни радости, ни желания со мной общаться. Не сказать, что и сейчас наблюдалось что-то тёплое. Мама была слишком растеряна. Взгляд метался по моему лицу, явно не до конца понимая, что я действительно здесь. Посмела явиться в её святая святых.

Но вот она отмерла.

Но не я.

Я застыла на пороге, едва дыша. Несмотря на видимую смелость, в глубине души мне было страшно получить от ворот поворот.

— Алия, — разбил тишину её недоверчивый шёпот.

А я поджала губы, крепче сжав ладошку сына. Мама пришла в себя и только что сделанный в мою сторону шаг обернулся двумя назад.

Что ж, вот и ответ...

Не то, чтоб я верила, будто родители за эти годы достаточно остыли и перестали на меня злиться. Наверное, просто мне бы этого очень хотелось. Хотелось верить, что они пожалели о своём поступке ещё тогда. Сразу, как только их эмоции утихли. Но… увы.

И не только обо мне…

— Мама, смотри, какое красивое платье, давай его купим? — подал голос Фархат в этот момент.

Я мимолётно скользнула взглядом по пыльно-розовому платью, отметив, что сын прав, оно и правда красивое, после чего вернула внимание маме. Она, наконец, заметила внука. Побледнела. В карих глазах отразился шок.

— Это… кто? — выдохнула, до побелевших пальцев сжав края своего платья.

— Это Фархат, — представила я сына.

— Фархат… — повторила мама, а затем вскинула на меня взгляд. — Сколько ему?

— Пять, — ответила, как есть.

— Пять…

Мама отступила на шаг, схватившись за стойку оплаты. Выглядела при этом так, будто её сейчас размажет под давлением жестокой правды. При которой они выгнали на улицу не просто дочь, а беременную дочь.

— Он… — снова сосредоточилась на внуке.

Фархат уже отвлёкся от прежнего наряда и пошёл исследовать остальные манекены и вешалки. В любой другой ситуации я бы пошла за ним или окликнула его, но сейчас намеренно позволила ему отойти подальше. Не стоило ему слушать дальнейшее.

— Нияза, да, — оправдала я все ожидания мамы, после чего не выдержала: — Мама, тебе плохо? Подать воды?

Она замахала рукой и мотнула головой.

— Нормально всё.

Я бы поспорила, но не стала. Мама не любила, когда с ней носились. Слишком самостоятельная.

— Нияз знает? — спросила она следом.

— Да, — не стала врать.

Карий взор метнулся к внуку и вернулся ко мне.

— Давно? — послышался новый вопрос.

Я и тут не стала лукавить.

— Нет. Узнал пару дней назад.

Мама кивнула.

— Забрал мальчика, и ты вынужденно поехала с ним, — сделала все верные выводы.

Я пожала плечами. Что тут скажешь? Несмотря ни на что, она всё же мать и знает меня.

— Понятно, — вдохнула и выдохнула. — Я рада… рада, что с тобой всё в порядке, — произнесла, отводя взгляд.

И я прям ощутила, как она мысленно выставила меня за порог своего магазина и захлопнула перед моим носом дверь.

Ну что ж, раз с главным разобрались, пришла пора перейти к другой причине моего сюда визита.

— Не волнуйся, я не собираюсь просить принять меня обратно, — усмехнулась, но с горечью, которую не смогла скрыть. — Я здесь как покупатель.

Вся растерянность из мамы ушла, как не было её.

— Что нужно? — поинтересовалась сухо.

И я едва сдержала горькую усмешку. Вот и закончилась встреча матери и дочери, не успев начаться.

И раз так…

— Мне нужно платье.

Для подтверждения выложила на стойку данные Ниязом деньги и сложенный вдвое лист с измерениями моего тела. Оно не сильно изменилось за эти годы, но всё же. А вот продолжить не смогла, вмешался сын.

— Красивое платье, — поправил он меня деловито из своего угла. — Самое красивое.

Подслушивал, маленький хулиган.

На губах мамы расплылась улыбка. Но не надолго. Стоило ей вновь перевести внимание ко мне, в глазах вновь стужа образовалась. Лицо застыло неподвижной маской.

— Платье для чего? — подозрительно прищурилась.

Я и тут не стала врать.

— У Нияза с Азрой скоро никах, а у меня нет для него подходящего наряда.

Мама шумно выдохнула.

— Так и знала, что есть подвох, — усмехнулась она, как обычно это делала я.

— Ну я же первая жена, должна выглядеть подобающе для своего статуса, — пожала плечами, опустив ту часть, где их “любимый” зять позволил мне остаться в своём доме лишь на правах прислужницы.

Зачем?

Не имело смысла.

Сочувствовать мне они всё равно не будут, а презрения и без них хватало в жизни. Халиса Сабитовна с дочкой справлялись одни за всех.

— Ладно, я сошью, — донеслось от мамы через паузу.

В первое мгновение мне даже показалось, что я ослышалась.

— Правда? — уставилась на неё в недоверии.

Почудилось, мама почти улыбнулась. Но только почудилось. Уголок её губ дёрнулся вверх и тут же вернулся в прежнее ровное положение. Возможно, это была пренебрежительная усмешка.

— Но никто не должен знать, что это была я. Никто, Алия, — строго велела она следом. — И сегодня ты ко мне тоже не заходила. Мы не виделись. И о твоём возвращении я тоже не знаю.

В груди снова кольнуло, но я согласно кивнула. Да и какой у меня выбор, если так подумать? Спасибо, что сразу на улицу не выставила, как я ожидала в первую минуту.

— Хорошо, — добавила вслух.

Но маме и этого показалось мало.

— И к отцу… не ходи, — попросила она, отведя взгляд. — Он… — замялась.

Не договорила. Но это и не нужно было.

— …так и не простил меня? — закончила я за неё с кривой ухмылкой.

Мама поджала губы и тяжело вздохнула.

— Тебе пора, Алия. Приходи через три дня в это же время.

Сказав это, она повернулась ко мне спиной, ставя негласную точку в нашей недолгой беседе. Я и сама не собиралась здесь задерживаться, если уж на то пошло. Не было желания встречаться с отцом, да ещё в присутствии Фархата. Это мама сдержанная и отходчивая, а папа — вулкан, похуже Нияза. И очень гордый. Даже если будет не прав, не пойдёт на попятную. Из принципа. И сглаживать эту его черту умела одна лишь мама. Да и то не всегда. И в целом права, нужно уметь вовремя исчезать. Поэтому задерживаться не стала.

— Фархат, нам пора, — позвала я сына.

— Уже? — обернулся он. — Но мы же так ничего и не купили! — захныкал расстроенно.

Его словам вторили медленные шаркающие шаги. И в целом весь его вид теперь изображал уныние. Я невольно улыбнулась.

Мой маленький заботливый мужчина.

Вот зачем мне кто-то ещё, когда был он? Самый лучший и неповторимый.

— Почему же не купили? Купили. Просто нужно подождать, когда платье сошьют, — поспешила успокоить его.

— И когда его сошьют? — подозрительно посмотрел он на меня.

Так напомнил Нияза в моменте…

Пришлось сжать кулаки и мотнуть головой, чтобы отогнать всплывший в разуме образ. Хватит того, что скоро опять наяву с ним общаться придётся. И объясняться, да, почему я вернулась из похода по магазинам без видимых покупок.

— Придёте с мамой через три дня. Всё будет готово, — вставила вдруг мама.

И тут же вновь поджала губы. Будто сама от себя не ожидала такого. А потом и вовсе замерла статуей, когда Фархат на эмоциях подбежал и обнял её за ноги.

— Спасибо! — поблагодарил от всей души, как умели только дети его возраста, которым не знакомы тяготы жизни и предательство близких людей.

Мама растерялась, но быстро взяла себя в руки. Хотя последние

Да что уж там, у меня самой ком в горле встал. Я тоже не ждала такого от сына по отношению к незнакомой женщине. Это с мужчинами он был открыт и болтлив, а с женщинами старался выдерживать дистанцию.

На губах в очередной раз проявилась горькая усмешка.

Видимо, гены и впрямь не сотрёшь. Кровь чуяла вперёд носителя, что это её близкий человек. Даже если на деле давно уже не было никакой близости.

— Фархат, идём. У нас ещё есть дела, — вновь позвала я сына охрипшим голосом.

Тот ещё раз улыбнулся своей бабушке, не подозревая об их родстве, и поспешил ко мне.

— До свидания, — бросил он уже через плечо.

Я же просто кивнула на прощание. Но не успела сделать и шага прочь, как от мамы вдруг послышалось короткое:

— Подожди.

Обернувшись, я только успела заметить её спину. Мама быстрым шагом скрылась в служебной части магазина, где творила свои шедевры. Вернулась она быстро. Неся в руках бумажный свёрток.

— Что это? — не спешила принимать я неожиданный дар.

Мама на мгновение смутилась, но быстро взяла себя в руки.

— Я сшила его для тебя. Перед тем, как ты… ушла. Отдать не успела, а продать рука не поднялась. Так что, вот.

Мама буквально впихнула мне его в руки. Будто от запрещённого товара избавлялась. Я и опомниться не успела, как оказалась мало того, что с подарком, так ещё и за дверь выставлена.

— Через три дня в это же время. Не раньше, Алия, и не позже, — быстро пробормотала мама, захлопывая стеклянное полотно перед моим носом.

— Ух ты, а что там? — запрыгал вокруг меня Фархат, пока я боролась с выступившими на глазах слезами.

Этот дар — как удар под дых кувалдой. Вышибал весь воздух из лёгких и заставлял мысленно сложиться пополам.

Почему всё так несправедливо? Чем я это заслужила? То есть заслужила, наверное. За доверчивость свою. За веру в дружбу и любовь. За свою дурацкую наивность.

Но всё же…

Почему всё так?!

Не выдержав, я вошла обратно. На лице мамы отразился испуг, но я не дала ей ничего сказать.

— Я не предавала Нияза. И вас не позорила. Это была не я, — сообщила скороговоркой.

После чего развернулась и вышла обратно на улицу. Нашла взглядом сына, схватила его за руку и пошла. Просто пошла. Туда, куда глаза глядят. Туда, где нет некрасивых тайн, семейных дрязг и можно просто побыть собой.

Я пошла к морю.

Тем более, давно обещала Фархату, что однажды он тоже обязательно увидит его.

Вот. Пусть смотрит.

Глава 9

Прозрачные волны набегали на песчаный берег одна за другой. Мягкие, тёплые, ласковые. Они манили в них окунуться и, уверена, если бы не я, Фархат давно бы уже так и поступил. Но приходилось сдерживать свои порывы и ограничиваться мокрыми ножками. Но сыну и этого хватало. Сняв с себя одежду, он в одних трусиках бегал туда-сюда от волн, громко хохоча. И я вместе с ним. Просто невозможно было грустить, когда он так заливисто смеялся. Всё плохое настроение испарилось безвозвратно под натиском веселья сына.

— Мама, мама, смотри, — доносилось от него то и дело.

И я смотрела.

Но, увы, не на него…

Рядом лежал бумажный пакет, в котором лежал вскрытый конверт подаренного мамой наряда, а внутри него виднелся край синего шёлка. Яркий насыщенный цвет, мой любимый, так и манил к себе прикоснуться, развернуть полностью, примерить. Но я даже вытащить его до сих пор не решилась. От сына откупилась тем, что боялась испачкать его в песке, а перед собой — что оно мне не особо нужно. Скоро привезут мои вещи, а это платье…

Красивое платье, я уверена. Мама другие не шила. Благодаря ей, я на нашем районе всегда была самая модная и красивая. Мне все пророчили счастливое будущее, полное достатка и прекрасного мужа. И я тоже в это верила. Тогда. Давно. Теперь я не так наивна. Потому и платье до сих пор не примерила. Оно напоминало о том дне, когда я всего лишилась. Когда родные мне люди отказались от меня, указав на улицу. И я ушла. И пусть теперь вернулась, но в целом ничего не изменилось. Я по-прежнему лишняя. А это платье создано, чтобы в нём сиять. То, чего я уже очень давно не делала, предпочитая прятаться за молчаливой скромностью и неприметностью. Так было проще. Меньше шансов, что кто-то знакомый увидит, узнает и сообщит обо мне родным.

Собственно, так уже и случилось…

— Мама, мама, я хочу пить, — подбежал ко мне Фархат, отвлекая от тягостных раздумий, и я с улыбкой подала ему заранее купленную бутылку воды.

— Мама, она такая солёная!

— Надеюсь, ты не пьёшь её, как я и велела? — уточнила у него строго.

В ответ получила полный укора взгляд.

— Мама, как можно пить солёную воду? — покачал Фархат головой.

Я едва сдержала новый смех.

— Хороший вопрос, — поддержала по-своему.

Сын заулыбался и присел рядом, косясь, как и я, на платье.

— Мама, оно тебе не нравится? — поинтересовался хмуро.

— Нравится. Мой любимый цвет, — призналась.

— Тогда почему не надеваешь?

Потому что я жалкая трусиха. И до сих пор обижена на родителей за содеянное в прошлом. Но ответила, конечно же, иное:

— Оно не для пляжа.

Зря так сказала. Фархат ребёнок не глупый и лихо соображает, особенно, когда очень сильно хочет что-то получить. А сейчас он хотел видеть маму красивой. Так что тут же вскочил на ноги и принялся отряхиваться от песка.

— Я наигрался, идём тебя одевать, — сообщил важно.

Да так по-взрослому у него это вышло, что я невольно рассмеялась. И сдалась. Раз уж сын даже от игр отказался, как я могу его разочаровать?

Уже через десять минут мой сын с громким визгом уворачивался от холодной воды в пляжной душевой.

— Холодно, мама, холодно, — кричал он под мой очередной тихий смех.

Маленькие ножки шлёпали по мокрым дощечкам, пытаясь за мной укрыться от холодного потока пресной воды. С учётом, что полотенца у нас не было, вытирать его пришлось как раз моей текущей одеждой. А мне самой в самом деле одеваться в новое платье.

И да, я была права. Оно было изумительным.

Длинное, наглухо закрытое, приталенное, но не в обтяг, из шёлковой струящейся ткани, которая подчеркнула все достоинства моей фигуры. Я самой себе показалась невероятно красивой, что уж говорить

— Вай, мама, ты такая красивая! — протянул он восхищённо, когда я вышла наружу из душевой.

Да так и остался стоять с открытым ртом, рассматривая меня в новом образе. Ждущие свою очередь в душ отдыхающие тоже засмотрелись, отчего мои щёки вспыхнули предательским румянцем, и я, ухватив ручки пакета покрепче, поспешила дойти до сына и повернуться ко всем спиной.

— Идём, — ухватила его за руку и потянула за собой прочь с пляжа, на ходу накидывая на голову приложенный к наряду платок.

Так-то лучше.

— Мама, ты правда очень красивая в этом платье. Надо будет вернуться и поблагодарить тётушку за него.

Я ничего на это не ответила, лишь сжала ладошку сына крепче. Но того прорвало от восхищения, не остановить.

— А уж как папе понравится! — продолжал болтать он.

Не знаю, что там его папе понравится, мне уже сейчас это всё не нравилось. Как представила в самом деле реакцию Нияза… а потом и его матери с сестрой… Захотелось уехать.

А может воспользоваться моментом и впрямь уехать из города, пока можно?

Сесть в такси и поехать в аэропорт, купить билеты на первый попавшийся самолёт…

И потом постоянно пребывать в страхе за свою жизнь.

Нет, не вариант.

К тому же, одно дело под чьим-то присмотром в чужой области устраиваться, другое — одной, без защиты, в месте, о котором ничего не знаешь, где живут люди другой веры и другими устоями. Без Фархата я может ещё и рискнула, но с ним так подставляться глупо и безрассудно.

Так что, в очередной раз посетовав на превратности судьбы, я всё же вернулась в дом Нияза.

Но, если честно, лучше бы воспользовалась шансом и сбежала. Потому что, только переступив порог, я уже знала, что главная моя битва этого дня только начинается. Ведь в доме обнаружились гости. Да не просто гости, а моя бывшая подружка и её мать.

Что сказать…

Беда не приходит одна.

Я бы с удовольствием прошла мимо, но двери в гостиную были распахнуты настежь, и наше с Фархатом присутствие стало заметно в первую же минуту.

Все четверо сидели на двух диванах, напротив друг друга, разделённые низким столиком. На нём были расставлены небольшие сладкие закуски к чаю. Судя по чашкам и тарелкам, их встреча только началась. И тут я… помешала.

Азра как раз потянулась к своей чашке, но так и не взяла её в руки. Увидела меня и растерянно замерла.

— Алия? — произнесла недоверчиво.

Сидящая рядом с ней мать недалеко от неё ушла по эмоциям.

Похоже, Халиса Сабитовна ещё не успела просветить будущих родственниц о моём возвращении.

Плохо. Совсем не хотелось участвовать в этом спектакле. Но, видимо, придётся. Потому что Азра быстро пришла в себя. И вместо ожидаемого возмущения, как было в пацхе, она вдруг ни с того ни с сего нацепила на лицо благожелательную улыбку и шагнула ко мне ближе. Персиковое платье мягко обняло её стройную фигуру, а я едва сдержала порыв отшатнуться.

— Ты всё-таки послушалась Нияза и привезла нам сына, да? — принялась она радостно щебетать. — И правильно. Наследник Караевых не должен жить, где попало. Не волнуйся, Алия, тебе не о чем беспокоиться. Я позабочусь о нашем мальчике. Он не будет ни в чём нуждаться. Я клянусь тебе, что стану ему самой лучшей матерью на свете. Ты не пожалеешь о принятом решении.

И пока я переваривала это откровение, бывшая подруга схватила меня за руку. Всё с той же улыбкой повернулась к растерянному Фархату.

— Конечно, привезла, — снисходительно отозвалась Халиса Сабитовна. — Не глупая, понимает же, что для ребёнка будет правильней расти в полной семье, где есть отец и мать.

Азра радостно покивала, пока я всё крепче сжимала ладошку сына, сдерживая дикое желание ответить им в самой грубой манере. Нетрудно догадаться, что именно таилось за этими высказываниями. От меня вскоре избавятся, а моё место займёт заклятая подружка. Не зря поспешила вылить на Фархата весь свой сахар.

— Ох, как же ты похож на отца, — обратилась к нему с гордостью. — Вылитый он в детстве. Халиса Сабитовна уже показывала тебе детские папины фотографии?

Цепляющийся за мой подол Фархат закономерно навострил ушки. Всё, что касалось его отца, вызывало в нём неподдельное любопытство.

Я почувствовала глухое раздражение, перетекающий в планомерный гнев. Азра явно решила подойти к ситуации под другим углом. Правильным. Завоевав доверие моего сына через Нияза.

И возможно, у неё бы это непременно получилось, будь они одни, без меня. Но я была, и я не собиралась ей подыгрывать. Отобрав у неё руку, я задвинула сына себе за спину.

— Спасибо, Азра, но не стоит. Я сама ему их покажу. Вместе с Ниязом. Мы с ним уже обо всём договорились.

— Договорились? — нахмурилась бывшая подруга. — О чём?

Я сделала вид, будто удивилась.

— Разве он не сказал? Я буду жить вместе с вами. Как его первая жена.

И очень постаралась не дрогнуть под предупреждающим взглядом Халисы Сабитовны.

Да, я врала. И да, это было низко и подло. Но однажды я уже позволила им вмешаться и разрушить мою жизнь, больше такого не повторится. Забрать у меня сына я не позволю. Как и настроить его против меня.

А мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Азра отшатнулась. Фазийя подскочила с места, красная от гнева.

— Да какая ты жена! Ты кахба! Не думай, что, если мой брат вернул тебя, то…

— Фазийя, — строго одёрнула свою дочь Халиса Сабитовна. — Сядь.

— Но, мама!..

Мать посмотрела на неё ещё раз, и та послушно умолкла, сев обратно на диван.

Азра натянуто рассмеялась и примирительно подняла ладони.

— Не переживай, Фазийя, я помню, что твой брат не развёлся с Алиёй, — улыбнулась легко и беззаботно. — И что я стану второй женой. Но это не важно. Всё же в прошлом мы все хорошо общались, даже дружили, думаю, сможем и в настоящем что-нибудь придумать, раз уж так сложилось. К тому же, скоро в семье появится второй ребёнок, помощь не помешает. Правда же, Алия? Ты ведь поможешь мне? Да и Фархату с братиком не так скучно будет.

Не знала, что по этому поводу думал Фархат, лично я пребывала в ужасе. Ведь она же сказала «скоро». Это значило, что она… уже беременна? Или я снова себе надумывала? Зная Азру, ожидать можно всего. Давно уяснила, что ради достижения цели эта

— Скоро? — выгнула бровь.

Азра снова рассмеялась, густо покраснев.

— Скоро, — повторила, положив ладонь на живот.

Покалывание в груди сменилось холодом.

— Рада за тебя, — отозвалась с ледяной усмешкой. — Извините, но нам нужно умыться с дороги и переодеться.

— Конечно, — покивала довольная произведённым эффектом Азра. — Мы вас подождём, обязательно присоединяйтесь потом к нам.

Это вряд ли, но на деле я промолчала.

— Идём, Фархат.

Перехватив маленькую ладошку, я повела сына прочь, подальше от этого серпентария, пока они ещё чего не сказали, отчего бы моя выдержка точно лопнула в скором времени.

Не стоило показывать им ещё большую слабость. И без того проявила её, сбежав из гостиной.

Просто…

Больно. До сих пор. Шесть лет совсем не помогли утихнуть чувствам. Обида, гнев, разочарование клокотали внутри так же ярко, как тогда. А мысль о том, что Нияз проводил ночи с другой женщиной, острой щепкой вонзались в сердце, заставляя захлёбываться от отчаяния.

Ну зачем, зачем мы снова встретились?

Всё ведь так хорошо было.

Я научилась жить без него.

Смогла переступить через прошлое и свою любовь.

Я отпустила его. И себя.

Но он снова ворвался в мою жизнь и перевернул её с ног на голову. Как когда-то давно.

Только на этот раз я чувствовала себя разбитой, а не окрылённой.

И будто мало мне всего, стоило выйти из гостиной обратно в холл, как входная дверь открылась и на пороге показалась массивная фигура того, о ком думала. А ещё через миг я вновь окунулась во тьму его взгляда. Чёрную, бездонную, манящую, как первородный грех.

В груди снова неприятно заныло. Я не должна была на него реагировать, но и оставаться равнодушной не получалось. Не тогда, когда он смотрел так по-мужски открыто. Скользил по мне взглядом, явно оценивая моё преображение. И чем дольше смотрел, тем больше хмурился.

Впрочем, какое мне дело до того, нравилась я ему или нет? Вовсе это не важно. Мне бы просто уйти поскорее отсюда. Но рядом со мной находился Фархат, и, в отличие от меня, он не собирался избегать своего отца.

— Папа, ты пришёл! — бросился к нему с радостным воплем.

В тот же миг мрак на лице Нияза развеялся, он подхватил сына на руки и приветственно поцеловал его в щёку. Фархат от удовольствия засветился, как самая яркая лампочка, крепко обняв своего отца за шею. Кажется, собирался ещё что-то сказать ему, но не успел. Из-за моей спины вышла Азра.

— В самом деле, мы уже заждались, — сообщила она с ласковой улыбкой, шагнув к ним ближе.

Я же увела руки за спину и принялась считать про себя. Так было проще не сорваться. Особенно, когда бывшая подруга подмигнула Фархату, а он ответил ей тем же.

Интересно, будет очень странно выглядеть, если я подойду к Ниязу, чтобы быть поближе к сыну?

Не подошла. Хотя очень хотелось. Успокоила себя тем, что Азра тоже выдерживала дистанцию. Хотя очень хотелось запретить ей вообще смотреть в сторону моего мальчика, которому она, по всей видимости, понравилась.

— Тебя долго не было, мы уже заждались, — поприветствовала сына Халиса Сабитовна.

— Ездил кое-куда, дорога вышла неблизкой, — отозвался Нияз, осматривая нас всех.

Поочерёдно скользил взглядом с одной на другую, пока вновь не задел меня. Я не знала, о чём он думал, да и не хотела знать. Просто отвернула голову в сторону кухонного проёма, в котором виднелись знакомые по утру женщины. Они готовили, и я вдруг поняла, что голодна, несмотря на то, что мы заходили перекусить в попавшееся по пути кафе. А если я голодна, то сын и того больше. Этим я и воспользовалась.

— Фархат, ты так и не умылся с улицы, идём, — обратилась к сыну, продолжая по-прежнему избегать взгляда Нияза.

— Но, мама, папа только что пришёл, — ожидаемо возмутился мой мальчик.

Но я давно научилась находить контраргументы в таких спорах с ним.

— Именно. Ему тоже стоит умыться.

Я подошла ближе к Ниязу и потянулась к Фархату, чтобы забрать его. Честно говоря, руки слегка дрогнули от такой близости. От мужа исходил жар, пахло потом вперемешку с истинно его мужским запахом, и я вдруг поймала себя на том, что колеблюсь.

Этого не хватало!

Но этого хватило Ниязу.

— Я сам, Алия.

Он произнёс это тихо, но до того весомо, что я не посмела ослушаться. Кивнула. И сжав пальцы в кулаки, опустила руки.

— Мы ещё не обедали толком, — сообщила также тихо. — Только шаурмой одной на двоих по пути перекусили.

Я не смотрела на Нияза, но ощутила на лице его внимательный взгляд. Но прежде чем он мог бы ответить, с улицы донёсся короткий лай.

Сперва я решила, что мне почудилось. Но лай повторился. Тонкий, звонкий и очень уж знакомый.

Только не говорите мне…

— Мурад? — закончил за меня мысль сын. — Мама, ты слышишь, это Мурад!

Завозившись на руках отца, он вынудил опустить его на ноги и тут же бросился к выходу.

— Скажи, что ты не…

«…сделал этого», — осталось лишь в моих мыслях.

Потому что сделал. Ещё как.

Очередной лай щенка овчарки сопроводил радостный визг Фархата, вмиг позабывшего о том, что одет он далеко не для игр с собакой.

Одним словом, выходному костюму этого хулигана пришёл конец.

Сын же кинулся не просто обниматься с щенком. Он с ним принялся валяться на земле. С учётом, что овчарки сами по себе крупные собаки, а этому уже почти три месяца, по размеру эти двое мало отличались. Так что Мурад легко сбил с ног моего мальчика и теперь радостно его всего облизывал. Двор наполнила их возня, лай, визг, смех.

Эта парочка вовсю наслаждалась их новой встречей.

Что сказать…

— Хорошо, что ещё не умылись.

Рядом хмыкнул Нияз, с улыбкой наблюдая за этой картиной. А вот вышедшие вслед за нами женщины дружно скривились.

— Это ещё что? Откуда в нашем доме щенок взялся? Нияз? — первой выразила своё недовольство Халиса Сабитовна.

— Я привёз, — безразлично отозвался Нияз.

— Зачем? Нам ртов мало? — продолжала полыхать свекровь.

— Так говоришь, будто я тебе его в кровать подкинул. Чуть позже сделаю ему вольер в саду, будет жить там.

— В саду? — чуть не схватилась за сердце его мать. — Чтобы он мне все цветы затоптал?

Не сказать, что её опасения напрасны. Мурад — щенок активный, а

Но я как подумала, так и промолчала. А ещё, ни за что не призналась бы в этом Ниязу, но я была благодарна, что он привёз щенка сюда, к нам. С ним Фархату будет проще привыкнуть к новому месту. Вон как заливисто хохотал, укатываясь от своего пушистого друга по каменной брусчатке двора.

И как ему только не мешают все эти неровности?

Всё-таки дети удивительно неприхотливые создания.

Хоть снег, хоть зной. Лишь бы не мешали играть.

С губ сорвался смешок. Это и стало моей фатальной ошибкой. Мурад повернулся на звук и заметил меня.

— О нет!.. — прошептала себе под нос. — Нет, нет, нет, нет, нет!..

Знаете, что я вам скажу?

Не думайте, что если щенку всего два-три месяца, то он безобиден. Он ещё как опасен! Как минимум способен перепачкать вас. А ещё их когти и зубы отлично рвут одежду!

И вот теперь это чудо, в сопровождении своего звонкого лая, неслось в мою сторону, готовясь атаковать всей своей радостью от нашей встречи.

Ну нет! Это платье я загубить не позволю!

Недолго думая, я шагнула за спину Ниязу.

— Учти, платье дорогое, если он его испортит, тебе же опять новое покупать, — оправдала свой поступок для него.

Правду, между прочим, сказала.

Нияз на моё высказывание весело усмехнулся, но спорить не стал. Возможно, потому что именно в этот момент Мурад до нас добежал и теперь прыгал вокруг, пытаясь достать меня. Я же, вцепившись в одежду на мужской спине, прикрывалась Ниязом как щитом.

В стороне хохотал мой мальчик, ему вторили тихие смешки отца, а я готовилась проиграть этот раунд и сдаться настойчивости щенка.

Милаха он всё-таки, а я не умела долго сердиться. Так что двор вскоре наполнил ещё и мой смех.

— Всё, Мурад, фу! Хватит! Иди к Фархату! — пыталась отбиться я от пса, бегая вокруг мужа. — Фу, сказала! Нияз, убери его, он же правда мне платье испортит!

Вон как зубами клацал поблизости от подола, пытаясь схватить его. Не объяснишь же ему, что это не игрушка, он не поймёт.

— Нияз! — вскрикнула в очередной раз, с хохотом уйдя от нападения Мурада.

И тут же подавилась последующим визгом, когда Нияз исполнил моё желание самым примитивным образом. Он поднял меня на руки.

— Так лучше? — уточнил с улыбкой.

И я заворожённо кивнула, уставившись в его чёрные глаза. Слишком близкие к моим.

Ох, Всевышний…

Не менее удивлёнными прозвучали выдохи наблюдающей в стороне женской половины семьи Караевых и их гостей.

Кажется, до вечера я не доживу.

Судя по гневному и мстительному взгляду Халисы Сабитовны, я не то что до вечера не доживу, умру в первые же минуты, как останусь одна, без защиты Нияза. Она меня собственными руками придушит.

А ведь если так подумать, в чём моя вина? Это ведь не я привезла щенка. И не я велела ему напасть на меня. И не я решила спасти меня таким уникальным способом. Но почему-то именно я опять осталась во всём виноватой.

Кто вообще мать? Сама так сына воспитала! Вот себя пусть и ругала бы. Я же, например, не вешала на других ответственность за проказы моего ребёнка. Ребёнка, который продолжал веселиться за счёт своего пушистого друга. Мурад же не остановился и, потеряв добычу в моём лице, быстренько нашёл её в другом.

Ой, Аллах!

Меня точно в скором времени ждала смерть. Причём очень мучительная. С последующим воскрешением и новым убийством.

Потому что, не сумев добраться до меня, малыш нацелился на… Азру.

Возможно, не шагни она к нам с Ниязом, не взмахни подолом, Мурад бы вернулся к Фархату, но вышло, что ему на глаза попалась колыхающаяся, как флаг, персиковая ткань, и он бросился её ловить.

Я мысленно взвыла.

Малыш, не надо! Только не её…

Но малыш меня не слышал, а потому продолжил навлекать беду на мою голову.

— А-аа! — закричала девушка, подхватывая подол и отпрыгивая от активного щенка. — Уйди! Уйди, сказала! Не смей трогать моё платье, паршивец! — топнула ногой по серой брусчатке.

Паршивец слушать отказывался. Азра же за неимением защиты в лице Нияза, принялась убегать от Мурада по всему двору, чем только раззадорила его.

С радостным лаем и под громкий смех Фархата щенок бросился за ней следом.

— Догоняй, Мурад, лови её! — выкрикивал мой мальчик подбадривающие слова в адрес своего друга, и тот послушно скакал следом за своей новой добычей, смешно перебирая лапками.

— Не надо! Уберите его от меня, уберите! Ния-яз! — продолжала голосить Азра на бегу.

Нияз в свою очередь что-то делать не спешил. По-прежнему удерживая меня на руках, он широко и довольно ухмылялся, наблюдая за тем, как его невеста носилась по двору, не зная, что делать. Да что уж там, я и сама едва сдерживала желание рассмеяться. Выглядело это всё ну очень забавно.

Увы, только для нас троих. Стоящие в стороне женщины наше веселье не разделяли.

— Нияз! Сейчас же останови это безобразие, — потребовала в какой-то момент Халиса Сабитовна. — Это уже выходит за все рамки приличия.

Сын посмотрел на мать, на невесту, перевёл взгляд на щенка, и… пожал плечами.

— Не вижу ничего неприличного, — заявил со всем спокойствием.

Но я-то чувствовала, как его тело сотрясал сдержанный смех. И едва держалась, чтобы тоже не рассмеяться.

Всевышний, помоги!

В этот момент Мурад всё-таки догнал Азру. Зацепившись зубами за подол её платья, с рыком потянул его на себя. Девушка вскрикнула и принялась отбирать у него ткань. Мурад не сдавался, ещё и усилил атаку на подол. Послышался треск нежной персиковой ткани.

— Нияз! — гневно прошипела мать моего мужа. — Сейчас же избавься от этого щенка! Не смей позорить нас и не унижай этим свою невесту!

Нияз устало вздохнул.

— Да кто её унижает? — проворчал.

Но веление исполнил. Ну как исполнил?..

— Фархат, — обратился к сыну. — Отзови Мурада. Ты же можешь?

Сын несколько раз покивал, а затем громко свистнул.

— Мурад, ко мне! — приказал.

И щенок, выпустив испорченную ткань из зубов, с самым гордым видом потрусил к своему маленькому хозяину. Добравшись до него, послушно уселся рядом и, высунув язык, стал вместе с ним наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Честно говоря, на Азру было жалко смотреть. Она держала порванный подол персикового шёлка и едва не плакала. И это она ещё не заметила, что на талии у неё тоже есть дыра. Ткань не

И как же они голосили…

Вот ведь!

— Нияз? — позвала я едва слышным шёпотом своего мужа, глядя на то, как гнев на лице Халисы Сабитовны проступает на лице алыми пятнами.

Как бомба в мультиках краснела перед взрывом, так и она едва сдерживалась, чтобы не прибить меня. По крайней мере, взгляды бросала очень красноречивые в нашу сторону.

— М-мм? — протянул муж, с задумчивым интересом рассматривая весь этот спектакль.

— А ты же больше не уйдёшь сегодня никуда, да? — поинтересовалась у него всё так же тихо.

— Вообще-то… — начал он.

И не закончил. Я не дала.

— Не уходи, — попросила.

Да, я опустилась до подобного унижения. Но совершенно о том не жалела сейчас. Гордость гордостью, а жить всё-таки хотелось больше. И если для этого мне надо было теперь находиться постоянно при муже, пусть. Тем более, я отлично знала, как его отвлечь. Сын мне в помощь. А вот тот серпентарий, что теперь, не таясь, бросал на меня дружные ненавидящие взгляды, мне точно ничем отвлечь не получится. Так что…

— Останься дома сегодня, — добавила, глядя на него уже в откровенной мольбе.

Наверное, Нияз решил, что я тронулась умом, потому что посмотрел на меня с таким видом, будто бы я внезапно обрела вторую голову.

А я что?

Я просто очень любила жизнь.

Глава 10

Особенно остро я её полюбила, когда его мать быстрым шагом направилась обратно к нам. Мои руки сами собой крепче оплели мужскую шею. Собственно, тогда-то до Нияза и дошла вся суть моей просьбы. Его плечи напряглись. А я вдруг подумала, что как-то долго мы находились в непристойной позе. То есть поза не то чтоб неприличная, но не для лишних глаз.

— Отпусти меня, — попросила тихонько, надавив на мужские плечи.

Но на том мои действия и завершились. Во-первых, Нияз никак на них не отреагировал. А во-вторых, Халиса Сабитовна как раз дошла до нас. И то, каким взглядом она одарила нашу композицию, прежде чем поднять голову и посмотреть в лицо своего сына, заставило меня прижаться к нему ещё ближе.

— Этому щенку здесь не место. Избавься от него, Нияз, — потребовала свекровь.

Холодный тон породил толпу неприятных мурашек. Они побежали по рукам, достигли шеи и разлились по плечам. Я бросила нервный взгляд на по-прежнему сидящих на земле Фархата и Мурада. Оба с интересом следили за тем, как Азра и другие причитали над испорченным нарядом. И если так подумать, то действительно нехорошо вышло, особенно в свете того, что и я, и Фархат могли остановить щенка, но не сделали этого, поддавшись веселью. И если Нияз сейчас послушает мать… Будет скандал. Крупный. И не только по моей вине. Фархат не оценит такого поворота.

— Нияз!.. — продолжила давить свекровь.

— Нет, — перебил он её. — Щенок останется.

Я едва слышно выдохнула, а Халиса Сабитовна угрожающе прищурилась.

— Этот щенок невоспитанный и дикий. Таким не место в доме, — привела новым аргументом.

— Он и не в доме, он во дворе, — мрачно парировал Нияз.

— И даже так умудрился напакостить! — махнула женщина в сторону Азры.

Бывшая подруга уже не причитала, а, кажется, тихонько плакала. Фазийя гладила её по плечу и что-то утешающе приговаривала. С нашего места слышно не было, но не удивлюсь, если тоже грозилась избавиться от Мурада.

А щенок всего лишь думал, что с ним так играли…

— Никто не заставлял Азру бегать от него. Стояла бы на месте ровно, он бы и не подумал к ней подходить, — как прочитал мои мысли Нияз.

И очень сильно удивил. Не столько ответом, сколько отношением к своей будущей жене. Слишком оно… безразличное, что ли. Даже ко мне, к изменщице и предательнице, коей он меня считал, у него и то было больше эмоций.

Так странно…

Вот и Халисе Сабитовне это не понравилось.

— Она твоя невеста, — напомнила с укором.

— Значит примет этого щенка, как и я, — отозвался Нияз всё с тем же тотальным равнодушием. — Или откажется от никаха, если не в состоянии жить с ним на одной территории. Правила этого дома не будут подстраиваться под женские капризы, мама. Ни под твои, ни под её, ни под чьи-то ещё. Я всё сказал.

И видимо, чтобы наверняка не продолжать этот спор, отвернулся от разгневанной женщины.

— Фархат, — позвал сына. — Идём обедать.

Халиса Сабитовна от такой наглости аж дар речи растеряла. Впервые на моей памяти. Смотрела на сына, как впервые видела. А потом её взгляд столкнулся с моим, и я мысленно обварилась в кипятке. Столько ненависти в нём светилось. Как наяву услышала её протяжное и злое “Ты!.. Это всё ты-ы!..” Стало очень страшно. Не оставалось сомнений — мне будут мстить.

На всякий случай, крепче обняла Нияза. И отвернулась, чтобы не видеть больше чужой ненависти. Нашла взглядом сына. Он поднялся на ноги, но идти не спешил.

— А как же Мурад? — спросил, бросив обеспокоенный взгляд на щенка. — Его тоже надо покормить.

Нияз призадумался. А я попросила осторожно:

— Можно он с нами пойдёт? Я приготовлю ему кашу с мясом. Обещаю, дальше кухни он не пройдёт.

Рядом ахнула Халиса Сабитовна, а муж поднял на меня взгляд, да так и замер, глядя на меня, не спеша что-то отвечать. И я запоздало вспомнила, что наша поза до сих пор не соответствовала нормам приличия. И даже хуже. Мы слишком близко друг к другу. Непозволительно. Вот будь мы наедине. Но мы не одни. Да и брак наш действителен лишь на бумаге, а в жизни его давно уже нет. Поэтому всё это очень и очень неправильно. Да только Нияз по-прежнему не спешил это как-то исправлять. Как и я. Почему-то…

Хорошо, рядом с нами была та, что отлично умела думать за других.

— Никаких собак в моём доме! — произнесла гневно свекровь. — Я не позволяю!

Я прямо ощутила, как Нияз каменеет всем телом на такое заявление.

— В твоём доме? — уточнил он пониженным голосом с нотами угрозы, медленно повернув голову в её сторону.

Даже мне не по себе стало. Халиса Сабитовна и вовсе побледнела, но и тогда не сдалась, повыше вскинув подбородок, гордо заявила:

— Да! Я в нём пока ещё обитаю! И я не стану делить его с какой-то шавкой!

С шумом втянув в себя воздух, я так и не смогла выдохнуть.

Назревала буря. Карие глаза мужа стали похожи на два бездонных колодца, слившись

— Значит не дели, мама.

Свекровь во второй раз за последние минуты впала в шок.

— Что? Что ты сейчас сказал? — прошептала недоверчиво.

— Я говорю, мой сын сам решит, где быть его щенку, — пояснил довольно грубо Нияз. — А если кто-то не согласен с этим, то я никого не держу. Ворота открыты.

Во дворе повисла тишина.

А я только теперь заметила, что пока длился их разговор, помимо Фархата, к нам подошли и Азра с остальными. И конечно же, каждая из них прекрасно расслышала последние слова. Судя по лицу Фазийи, она едва сдерживалась, чтобы не ответить. Но видимо, инстинкт самосохранения у неё всё же был развит, потому что голоса она так и не подала. Только на меня принялась смотреть так же злобно, как её мать. Сделала вид, что не заметила. Да и Нияз задерживаться на месте больше не стал, перехватив меня удобнее, вместе со мной пошёл в дом. За нами следом радостно вприпрыжку поспешил сын с Мурадом.

— Меня уже можно поставить, — произнесла тихонько, когда мы оказались за закрытыми дверями, вдали от всех любопытных глаз.

— Мурад ещё здесь, — ответил Нияз.

И так и продолжил нести на руках.

Я же не нашлась, что ответить на его слова. Да и побоялась, после того, что он наговорил собственной матери. Если уж он ей не постеснялся указать на её место, то со мной тем более церемониться не станет. Слишком зол. Именно поэтому я промолчала и позволила ему нести меня на руках дальше, до самой кухни.

При виде нашей композиции Зулейха и Саида тут же отвлеклись от своих занятий и замерли, во всю разглядывая открывшуюся им картину. Я в очередной раз смутилась и покраснела. Но прежде чем успела попросить поставить меня на ноги, Нияз сделал это сам.

— Зулейха, найди, чем щенка накормить, — велел, обратившись к женщинам. — Саида, накрой на стол. Фархат, умываться.

И так он сказал, что даже сын не стал спорить. Подбежал к ближайшему стулу и потащил его к раковине. Я было дёрнулась ему помочь, но Нияз удержал, одарив хмурым взглядом. И сам сыну тоже помогать не стал. Ему и не нужно было, мой мальчик умничка, со всем быстро справился без чьей-либо помощи. После того, как умылся, также самостоятельно вернул мебель на место.

— Молодец. Иди за стол. Мы с твоей мамой сейчас тоже умоемся и придём.

Фархат и в этот раз спорить не стал, улыбнулся, кивнул и побежал в соседнее помещение, где Саида уже накрывала на стол.

— Я помогу, — донёсся его голос уже оттуда.

Я покосилась на сына и под внимательный взгляд Нияза шагнула к раковине.

За то время, что мы умывались, остальная часть живущих в этом доме так и не вернулась. В окно я видела, как они садились в машину все вместе и уезжали. Видимо, обиделись на слова сына. Или скорее сильно разозлились. На меня. Но что уж теперь. Я в любом случае была рада этой передышке. Хотя и быстро о том пожалела. Ведь останься они, внимание Нияза не было бы занято исключительно моей персоной.

А он не просто смотрел. Изучал. Открыто. Пристально. Словно книгу читал. С учётом, что во главе стола сидел в этот раз Фархат, а мы рядом, напротив друг друга, то ему и головы поворачивать не надо было.

Так и тянуло спросить, что он такого искал во мне, но решила не углубляться. Захочет, сам скажет. Ни к чему провоцировать диалог. Тем более, его и без меня было кому начинать. От встречи с Мурадом сына прорвало, эмоции плескались через край, и на кого, как не на нас с его отцом, их было вываливать? Так я и оказалась втянута в совместный диалог с Ниязом. Который по итогу свернул куда-то не туда.

— Папа, а те злые тёти всегда с нами жить будут? — спросил вдруг Фархат, отламывая кусочек чуду с мясной начинкой.

Я так и замерла с не донесённой до рта ложкой шурпы, запоздало подумав, что надо было сообщить сыну о том, что эти злые тёти — тоже его семья, причём довольно близкая. Но поймала прищуренный взгляд Нияза и передумала, сунула себе в рот ложку с супом. Не моя вина, что его мать с сестрой отказались по-нормальному знакомиться со внуком и племянником.

— Почему они такие злые? — задал новый вопрос мой мальчик.

— Они тебе что-то сказали? — отмер наконец Нияз, отложив свою ложку, внимательно глядя на него.

— Они ругали маму. Особенно, та старая тётя…

О, Всевышний!

— Фархат, — перебила я сына, — не стоит повторять чужие слова. Ни к чему.

— Ну почему же? — с виду лениво вставил Нияз. — Я с интересом послушаю чужие слова. Продолжай, Фархат.

— Нет, — снова вмешалась я. — Если так хочется, спроси сам у своей матери и сестры, что они говорили, но сын подобного повторять не будет, — одарила мужа тяжёлым взором. — Не надо впутывать во всё это ещё и его. Я против, — добавила.

Приготовилась к очередной войне, но Нияз вдруг согласно кивнул.

— Ты права, — произнёс вслух. — Фархат, ты наелся? Тогда иди проверь, как Зулейха позаботилась о Мураде.

Фархат показательно вздохнул.

— Взрослые, — высказал усталым тоном.

Будто мы ему все надоели со своими секретами.

На губах против воли улыбка расплылась. Такой смешной он был в этот момент.

Но повеселило это лишь меня одну. А стоило сыну покинуть столовую, Нияз и вовсе посмурнел, уставившись на меня тяжёлым взглядом.

— Итак, я слушаю, — протянул угрожающе.

Стало очень не по себе, но я сжала ложку покрепче в руках, и… промолчала.

— Алия, не зли меня, — процедил сквозь зубы муж.

— Даже не думала, — сказала, как есть, сделав вид, что шурпа куда интереснее глупого разговора.

Но Нияз был бы не собой, если бы так легко повёлся и оставил меня в покое.

— Тогда рассказывай. Что мой сын имел в виду? — велел.

— Ничего такого, — пожала плечами. — Сам знаешь, мы с твоей матерью никогда не ладили.

Снова сунула себе в рот ложку с супом.

И едва не подавилась, когда из-за спины голосом сына послышалось:

— Они назвали маму кахбой. Только я не понял, что это значит.

Сердце ещё только раз ударило о рёбра и замерло. На Нияза я теперь вовсе не смотрела. И вообще возникло желание встать и уйти. Не знаю, откуда взялись силы остаться и продолжить есть, как ни в чём не бывало. В

Да и в целом…

Разве он сам не говорил того же про меня?

Я отлично помнила, как Нияз сказал в пацхе, что это место не столь и уважаемо, раз в нём работают такие, как я.

Так чего теперь злился?

Я не особо понимала и понимать не хотела.

Просто ела, делая вид, что меня это всё не касалось.

Слишком гордая? Возможно. Но лучше быть гордой, чем униженной. Хотя чем дольше Нияз смотрел на меня, тем меньше во мне оставалось этой уверенности. Взгляд чёрных глаз подавлял.

— Что ещё они говорили? — спросил он.

Я вновь промолчала. Зато Фархата, как прорвало.

— Старая тётя говорила, что её семье не нужен такой наследник, как я. И велела маме уехать. Браслет на пол кинула.

— Когда это было? — уточнил хмуро Нияз.

— В пацхе, — легко ответил мой мальчик. — После того, как ты ушёл, маме стало плохо, и…

— Хватит! — перебила я сына, не сдержавшись. — Фархат, иди к Мураду. Он ждёт. Если поел, то выведи его в сад, там поиграйте.

Не знаю, как отреагировал сын на мой строгий тон, но через миг послышались его удаляющиеся шаги.

— Прогнала, как маленького, — послышалось обиженное уже из глубин кухни.

Я же прикрыла глаза, поглубже втянула в себя воздух и наконец посмотрела на Нияза. Тот по-прежнему не сводил с меня взгляда.

— Мама приходила в пацху? — уточнил мрачно.

Я пожала плечами. Но есть продолжать уже не спешила. Аппетит пропал.

— Мы никогда с ней не ладили раньше, а после того случая и подавно теперь не будем. Так что, не обращай внимания. Обычные женские склоки.

— Обычные женские склоки не задевают детей.

Верно. Всё верно. Но мне совсем не хотелось в этом копаться. Тем более, мы оба знали, что даже если он вмешается, его мать от этого не подобреет ко мне. Она выбрала себе невестку и другую уже не примет. Не зря так избавлялась от меня и продвигала свою протеже. И ведь получилось. Нияз согласился жениться на Азре. И всё было бы хорошо, не подкинь судьба нам с Ниязом новую встречу. Теперь я снова мешала женской половине рода Караевых. Ожидаемо.

— Просто забудь, — вынесла вердиктом.

И на ноги поднялась. Чтобы уйти. Смысл копаться в том, что невозможно изменить? Никакого. Но, похоже, только для меня. Потому что я только и успела что отвернуться и шаг к дверям сделать, как в спину вдруг донеслось:

— Как это сделала ты?

Я так и замерла, не в силах пошевелиться. Не только от сути услышанного, но и от того, сколько яда было вложено в эти слова. К глазам подступили жгучие слёзы былой обиды. Но я проглотила. Пошла дальше.

— Алия, вернись, — послышалось предупреждающее от Нияза.

Ему совершенно не понравился мой побег. За спиной раздались быстрые шаги. И я сама прибавила в шаге. А у лестницы и вовсе перешла на бег. Поднималась вверх, перепрыгивая ступени, желая скорее остаться вдали от того, из-за кого в груди снова разверзалась болезненная пустота.

— Алия! — послышалось совсем рядом.

Руку выше локтя обожгла крепкая хватка. Я дёрнулась в сторону, но Нияз с силой дёрнул на себя. Нога соскользнула со ступеньки, и я со всхлипом упала в его объятия. Так и замерла, чувствуя, как скопившихся на глазах слёз становится больше.

— Отпусти, — прошептала, не поднимая головы.

— Чтобы ты опять сбежала? — грубо отреагировал Нияз.

Да! Потому что это лучше, чем обсуждать ссору с его матерью, которая затрагивала наше общее прошлое. Да и что обсуждать? Нечего. Он всё сказал ещё шесть лет назад. И вчера, когда перехватил меня в аэропорту. А я хоть и дура, но не глупая, и с первого раза поняла его. Но у самого Нияза, похоже, было своё мнение. Я только вдохнуть успела, а уже оказалась прижата к стене.

С учётом, что я стояла на верхней ступени, а он на нижней, наши лица оказались на одном уровне. Чёрные глаза впились в мои, и мне пришлось закусить нижнюю губу, чтобы не расплакаться по-настоящему.

— Что тебе нужно от меня? — выдохнула, сжимая руки в кулаки в попытке удержать себя от приближающейся истерики.

Она была уже на пороге. И я самой себе не могла объяснить, почему меня так крыло эмоциями.

Нормально же всё было. Даже хорошо. И часом ранее, когда Фазийя плевалась оскорблениями я тоже держалась. Мне было всё равно, что она говорила. Но вдруг оказалось не всё равно, когда это дошло до ушей Нияза.

Так глупо. И… глупо.

Какая мне разница, что он обо мне думал? Тем более, я и так знала. Он этого не скрывал.

Так почему меня это вдруг сейчас так задело?

— Я уже сказал. Хочу слышать правду.

Нияз нахмурился, а затем подхватил пальцем мою слезу. Жест вышел слишком нежным, отчего я поспешила отвернуться от него.

— Мне нечего тебе сказать, — сообщила как можно более безразличным тоном.

— Было бы нечего, не сбежала бы.

Тоже верно.

Проницателен, как и всегда.

И это очень сильно злило.

Он так легко считывал мои эмоции, поступки, но при этом не смог поверить моим словам в прошлом. В то, что я не виновата. В то, что я не предавала его. Почему?

Мне хотелось прокричать ему об этом. Найти те записи с распечатанными фотографиями и швырнуть их все ему в лицо. Но я и в этот раз промолчала.

Шесть лет прошло. Ни к чему ворошить прошлое. Он в любом случае не заслуживал моего прощения. И я не собиралась его ему давать.

— Говори, Алия, не вынуждай меня заставлять тебя, — велел Нияз, склоняясь ниже ко мне.

Как по мне, так слишком низко. Слишком близко. Непозволительно. И я не выдержала.

— Хорошо. Я скажу. Как только ты скажешь. Почему ты не расторг брак со мной?

Этот вопрос свербел в мозгу с момента, как я узнала об этом. И раз уж он решил затеять откровенный разговор, то пусть тоже отвечает.

Но если я что и получила в ответ, так это мрачное:

— Ты опять торгуешься со мной, Алия.

На моих губах сама собой расцвела усмешка.

— А ты опять уходишь от ответа, Нияз, — отозвалась язвительно.

Ему не понравились ни мои слова, ни мой тон. Он сощурился, не спеша отвечать.

— Ты изменилась, —

Наверное, это должно было мне напомнить, что стоило бы придержать свою дерзость и не нарываться на неприятности, но я не смогла. Или не захотела. А может просто устала молчать. В любом случае, я сказала то, что сказала.

— А ты — нисколько.

Ещё один мой ответ, который Ниязу не понравился. Но на удивление, спорить он не стал. Вместо этого, запустил руку в мои волосы, пропуская их через пальцы.

У меня аж перед глазами потемнело от сокрытого в этом жесте.

Нияз любил мои волосы. Постоянно трогал раньше, распускал, перебирал. Когда-то давно, когда они были очень и очень длинными. Теперь же это выглядело, как новая пощёчина. Именно поэтому я взмахнула рукой, избавляясь от его прикосновения.

Вышло слишком резко и как-то даже грубо, но что уж теперь.

Нияз замер. В чёрных глазах зрачок ахнул и сузился. Дыхания тоже больше не чувствовалось. Он затаился, как хищник перед прыжком.

— Если разговор окончен, я пойду, — произнесла хрипло, отведя взгляд. — Нужно проследить, чтобы Фархат с Мурадом в самом деле не потоптали цветы твоей матери.

Боялась, что Нияз воспротивится, заставит вернуться к былому, но он вдруг и правда отпустил.

Я не ожидала, и потому сильно растерялась в первое мгновение. А когда дошло, что действительно могу уйти, поспешила это исполнить. Вышло не особо уклюже, я зацепилась ногой за подол, но Нияз и тут проявил чуткость, поддержав за талию. Вот только обратно отпускать не стал.

Вдохнув-выдохнув, я подняла взгляд. И тут же утонула в его бездонном чёрном взоре. Опять слишком близком. Лицо обжёг его вздох, и я невольно вздрогнула. Зачем-то вдруг вспомнилось, как хорошо нам было в прошлом вместе. И как я таяла от нашего первого поцелуя. Постыдного. Запретного. Досвадебного. Рука на талии стала ощущаться явнее, чётче, горячее. Всё с приставкой слишком. Именно поэтому поспешила разорвать нашу близость. Но на деле загнала себя в ещё большую ловушку, когда Нияз шагнул ко мне ближе, а я оказалась вновь прижатой к стене. И всё это он проделал, не сводя с меня пристального взгляда.

— Нияз… что ты делаешь? — прошептала, выставив руки перед собой.

В разуме нарастала паника.

Неправильная ситуация. Очень. Как и моя реакция на неё. Слишком яркая и однозначная. Совсем не такая, какая должна быть к человеку, от которого получила столько боли.

— А что я делаю, Алия? — поинтересовался Нияз ответно.

Хороший вопрос. С виду будто и правда ничего, но внутри огнём полыхало от того, что он так близко рядом, трогал меня с таким видом, будто имел на это право. Рука буквально жгла талию через слой одежды.

Я попыталась отодвинуться, но Нияз выставил свободную руку, перекрыв возможность маневрировать. Сердце в груди сбилось со своего ритма и забилось сильнее.

— Отойди.

Старалась звучать требовательно, но вышло скорее жалко. Голос срывался на сип. А мои собственные руки, вместо того чтоб оттолкнуть, больше огладили сильные мышцы, чем действительно надавили. Нияз тут же напрягся на мою вольность, а взгляд чёрных глаз стал колючим.

— Не отойду, — произнёс он.

— Отойди, — повторила уже мрачно, давя сильнее на его грудь.

Но проще с Халисой Сабитовной договориться, чем мужа оттолкнуть. Более того, он прижался ко мне вплотную.

— Не хочу, — криво ухмыльнулся. — И не уйду. К тому же, ты обещала быть послушной. Но что-то я пока этого не вижу. Только и делаешь, что споришь.

— Какой хозяин, такая и рабыня, — съязвила недовольно.

И тут же пожалела о том, когда Нияз склонился ко мне ближе.

— Ещё немного и подумаю, будто ты хочешь…

— Я ничего не хочу! — перебила я его, не дав договорить.

Не знала, как именно он собирался продолжить фразу, но нутром чуяла, что ничего хорошего я не услышу. Вот и вмешалась.

— От кого угодно, но не от тебя! — добавила, чтоб совсем отбить у него охоту думать и говорить нелепости.

Нияз шумно выдохнул, а через миг и я, когда его губы коснулись моего уха.

— Тогда почему ты дрожишь, Алия?

И вовсе я не дрожала!

А если и дрожала, то по самым простым причинам.

— Ты меня пугаешь, — сказала честно.

— Когда боятся, не дерзят, как это делаешь ты, — противопоставил он всё тем же шёпотом.

Поджав губы, я подумала и промолчала. Но не он.

— Маленькая лгунья, — выдохнул.

Ухо опалил его выдох, отчего я в самом деле вздрогнула.

Уши моя слабость. Физическая. О которой я совсем забыла за эти шесть лет. А вот Нияз точно помнил и пользовался этим знанием в свою угоду.

— Хватит. Уйди, — попыталась увернуться.

Не ушёл, конечно же. Более того, к очередному выдоху прибавились губы.

Но лучше бы он меня ударил!

— Нет, — замотала головой. — Нет, — забилась в его руках, как пойманная птица. — Отпусти меня. Пусти. Я не хочу.

— Опять лжёшь, — криво усмехнулся Нияз.

Но отпустил. И отступил. Правда больше ничего мягкого в его лице по отношению ко мне не было. И не надо. Лишь бы он держался как можно дальше.

— Самой не надоела вся эта ложь? — поинтересовался муж уже грубо.

С моих губ сорвался всхлип. И я знала, что это ошибка, но не смогла смолчать. Не в этот раз.

— Я не лгала. Никогда. Это ты… ты так решил. Ты поверил. Им. Не мне.

Конечно же, я тут же поплатилась за эти слова. Нияз не просто оказался опять рядом, а заново прижал меня к стене.

— И снова ложь. Ты снова врёшь мне, Алия. Говоришь, не врала никогда, но именно это ты и сделала, — пророкотал на повышенных тонах.

Словно гром сотряс небеса.

— Неправда. Я не делала. Ничего. Я тебя любила. Любила, ясно тебе? Это ты… всё ты…

— Любила? — скривился Нияз, заставив замолчать. — Так любила, что бегала на свиданки к тому заезжему? Так ты меня любила, да, Алия? — грохотал не своим голосом.

— Нет! Никуда я не бегала! — воскликнула в сердцах.

— Не бегала? Я был там, Алия. В тот день. Я видел тебя. Видел. Собственными глазами. Как ты спешила к нему на встречу. И при этом нагло врала, что находишься у родителей.

— Ч-что? — переспросила я дрожащим шёпотом, глядя на него в ужасе.

— Что, теперь ты уже не такая самоуверенная? — съязвил муж, не скрывая брезгливости.

— Я… я не… не понимаю, — помотала головой.

На Нияза совсем стало страшно смотреть.

— Не понимаешь, значит? — ухмыльнулся зло. — Тогда я тебе с этим помогу.

Ещё не договорив, он схватил меня выше локтя и потянул за собой вниз по лестнице. И

Что он видел? Кого? Когда?

— Саида, присмотрите за Фархатом, пока нас нет, — бросил Нияз уже на пороге.

Я только и успела заметить, как женщина кивнула, после чего дверь захлопнулась. Мы прошли в гараж, где стоял его автомобиль. Нияз открыл переднюю дверцу с пассажирской стороны, буквально запихнул меня в разогретый жарой салон, а пока я поправляла задравшееся на ногах платье, обошёл капот и уселся за руль. Щёлкнула блокировка центрального замка, перекрывая любую возможность побега. Ничего не оставалось, как просто ждать, что будет дальше. И пытаться понять, что он имел в виду.

Как это он меня видел? Где? С кем? И…

Этого попросту не могло быть!

Но Нияз так уверенно выехал на дорогу, что мне против воли, стало очень и очень страшно.

Аллах, помоги мне!..

Глава 11

Нияз

Дверь машины закрылась с глухим звуком. Алия вздрогнула так, будто хлопок пришёлся не по металлу, а по её рёбрам. Не показательно — инстинктивно. Плечи дёрнулись, дыхание сбилось. На долю секунды она словно сжалась вся, а потом поспешно вцепилась пальцами в подол платья, сминая тонкую ткань. Будто могла спрятаться в ней, как в коконе. Будто платье было щитом. Или оправданием. Или последним, что у неё осталось между нами.

Глупо.

Я сел за руль и пристегнулся молча. Не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что, если я открою рот сейчас, — сорвусь. Скажу лишнее. Сделаю лишнее.

А я и так уже слишком много себе позволил.

Руки легли на руль. Кожа под ладонями была тёплой, знакомой. Как и всё в этой машине. Как и она. Слишком много знакомого за один день. Слишком много прошлого, которое я шесть лет пытался держать под замком, а теперь оно вылезало из всех щелей, цеплялось за меня её запахом, голосом, изгибом шеи. Её запах стоял в салоне слишком явно. Слишком близко. Тёплый, женский, до боли знакомый. Не духи — кожа. Та самая нота, которая когда-то впитывалась в мои ладони, в подушку, в шею по утрам. Запах женщины, которую я знал наизусть. Которую мог бы узнать с закрытыми глазами. И ненавидел себя за то, что всё ещё узнаю.

За то, что тело реагирует быстрее головы. За то, что память плоти не подчиняется ни времени, ни злости, ни принципам.

И этот новый шёлк…

Ткань скользила по её коленям, ловила свет, подчёркивала линию стройных бёдер. Я видел это боковым зрением и злился. На неё — за то, что до сих пор такая красивая. На себя — за то, что заметил. За то, что даже сейчас, даже после всего, меня тянуло к ней, как магнитом. За то, что шесть лет прошли, а она всё ещё умела выбивать из-под ног почву одним своим присутствием.

Я повернул ключ. Двигатель отозвался низким, ровным урчанием.

— Куда мы едем?.. — спросила дрожащим голосом жена.

Но и тогда спина осталась ровной. Прямой. Слишком прямой. Как всегда. Как и сама Алия.

Гордая. Упрямая. Та же самая.

Даже сейчас. Даже после того, как я прижал её к стене. Даже после того, как слышал её «не хочу». Даже после того, как почувствовал, как она бьётся в моих руках — не слабо, не наигранно, а по-настоящему, как пойманная птица, которой некуда деваться.

Я сжал челюсть до боли. Мышцы свело.

Сейчас мне было не нужно её «не хочу». И уж точно не нужно её «хочу». Мне нужна правда. Только она.

Иначе я точно умом окончательно тронусь...

Ну а вслух:

— Туда, где ты перестанешь делать вид, что ничего не понимаешь, — ответил я сухо.

Слишком сухо и ровно для того, что клокотало внутри, требовало выхода, требовало разрушений.

Её глаза метнулись к двери. Пальцы машинально легли на ручку в жалкой инстинктивной попытке оставить за собой хотя бы иллюзию выхода.

Щелчок блокировки она услышала сразу. И замерла. Я видел, как напряглись её плечи. Как она сглотнула. Как слова, готовые сорваться с языка, остались внутри.

Правильно.

Пусть экономит дыхание.

Ей оно сегодня ещё пригодится.

Я выехал со двора и сразу прибавил скорость. Колёса мягко зашуршали по асфальту. Город жил своей жизнью — громкой, беспечной, равнодушной. Люди шли по тротуарам, торговались, смеялись, прятались от солнца под навесами. На перекрёстках ругались из-за мелочи, дети визжали, арбузы катились по асфальту, оставляя влажные следы.

Очень скоро городской рынок был уже близко.

Запахи. Шум. Толпа. Всё это накатывало заранее, как волна. И только у меня внутри всё было как под крышкой котла: кипело, давило, требовало выхода.

— Ты не имеешь права вести себя со мной так, будто я, — она запнулась, резко вдохнула, — твоя пленница.

Я чуть повернул голову, не сбавляя хода.

Пленница.

Если бы она знала, сколько раз за эти шесть лет я представлял её как раз не пленницей, а свободной. Свободной настолько, что она могла уйти к любому, кто улыбнётся ей и протянет руку. Свободной настолько, что мой сын мог бы сейчас расти без меня, под чужой фамилией. И я никогда бы о нём не узнал. Свободной настолько, что все в моём доме были бы довольны, сыты, спокойны.

И я тоже должен был быть счастлив.

По их мнению.

— Всего лишь не хочу, чтобы ты опять сбежала. У тебя это хорошо получается. А мне надоело за тобой бегать.

Она дёрнулась, будто я не правду констатировал, как она есть, а ударил. И тут же вскинула подбородок.

Я усмехнулся — сухо, без радости.

Она так и не сказала ничего. Отвернулась к окну, будто меня рядом не существовало. Как будто можно вычеркнуть человека из реальности одним упрямым молчанием. Как будто толпа, к которой мы приближались, могла её защитить.

Хотя её гордости ненадолго хватило.

— Почему нельзя это всё просто обсудить? Зачем куда-то обязательно ехать? — спросила наконец. — Ты забрал сына. Вернул меня под свою крышу. Я согласилась на все твои условия… — голос дрогнул, но она продолжила: — Зачем ещё это? Выглядит, как очередное унижение...

Унижение.

Если бы она знала, что её унижают не мои поступки, не мои руки, не мои слова и даже не моя власть. Её унижает её же ложь. Та, которую она носит как броню. Недаром говорят, броня держит удар, но режет того, кто её носит, изнутри.

Я сжал руль сильнее. Кожа под пальцами в очередной раз тихо скрипнула.

— Обсудим всё, когда

Она повернулась. В глазах — злость и тревога одновременно. И что-то ещё. То, что отзывалось во мне слишком живо, слишком опасно и остро.

— Я же сказала, я тебе не врала. Не знаю, что и кого, где и когда ты видел. Но это не могла быть я, — прошептала жена, будто это в самом деле могло убедить меня. — Ты… ты просто поверил им. Не мне.

Вот тут внутри качнулось что-то тёмное.

«Им».

Она до сих пор делала вид, будто всё решили моя мать, сестра или та же Азра, которая когда-то в слезах первой созналась, что вынужденно покрывала подругу, пока та лгала, изворачивалась и обманывала свою семью. Будто я был слепым быком, которого могли повести за верёвку.

Нет.

Я мог закрыть глаза и уши, не обращая внимания на чужие языки. И закрывал. Ещё с того дня, как впервые увидел её и влюбился по уши с первого вдоха, решив что женюсь на ней. Но не мог закрыть глаза на то, что видел сам.

— Очередное твоё враньё, Алия, — резко перестроился.

Машина мягко встала в другой ряд. Жена инстинктивно вцепилась в сиденье при повороте. За окном уже мелькали навесы рынка, тенты, людские фигуры, движение. Я свернул с основной дороги туда, где начиналась старая парковка. Город здесь редел, шум растворялся, оставляя пространство, запах пыли и специй, наравне с рваными тенями навесов. Под таким небом любой человек чувствует себя маленьким. Уязвимым.

Молчание упало в салон тяжёлой плитой.

Я не хотел смотреть на неё, но всё равно видел, как побелели её пальцы, как дрогнули ресницы. Она пыталась удержаться, но с каждой пройденной минутой нервничала всё сильней. И от этого, как ни странно, мне становилось почти спокойно.

Потому что если ей страшно — это хорошо. Страх не врёт. Страх не играет. Страх вывернет наизнанку всё то, что я хочу вытащить на протяжении последних шести лет.

Давно пора...

Я свернул на узкую дорогу и остановил машину. На том самом месте, где внутри меня тогда что-то сломалось и больше не срослось.

Заглушил двигатель.

Секундная тишина ударила по ушам.

И только тогда я повернулся к Алие полностью.

Она сидела по-прежнему напряжённая, красивая до боли, чужая и своя одновременно. Притягивая взгляд к той же линии шеи. К тем же губам, от которых у меня сносило крышу. Прошли годы, а она… только прекраснее.

Как сплошное наказание судьбы.

— Выходи, Алия, — постановил мрачно.

Она посмотрела на меня так, будто я приказал ей шагнуть в пропасть.

— Здесь?.. — растерялась. — Почему здесь?..

Не собирался опять применять силу, наклонился ближе скорее по инерции, рефлекторно. Слишком близко. Так, что она снова почувствовала меня кожей, дыханием, памятью.

— Всё ещё не понимаешь? — произнёс тихо.

Она моргнула. А я не стал больше ждать. Вышел сам. Вытащил наружу и её. Крепко перехватив за руку, преодолел ещё с два десятка шагов. Остановился. Поставил её снова к себе лицом.

— А теперь? Начинаешь понимать? Давай, вспоминай, Алия. Шесть лет назад. Ты стояла на этом самом месте. Я позвонил тебе. Спросил, где ты. И ты ответила. Что ты ответила мне, Алия? Давай, повтори. Повтори всё то, чем ты меня заживо похоронила. В тот день. Под этим самым солнцем. Говори правду. Или, клянусь Всевышним, на этот раз я лично заставлю тебя.

Я смотрел на неё и видел, как в её голове что-то переворачивается, ломается. Не истерика. Не крик. Не слёзы.

Осознание.

То самое выражение, которое невозможно сыграть. Когда человек вдруг понимает, где он стоит. Не просто на рынке. Не среди людей, криков и запахов специй. А здесь. На этом куске пыльного асфальта между навесами и лотками, где шесть лет назад её голос в телефоне разрушил наш брак.

Её зрачки расширились. Губы дрогнули, будто тело первым вспомнило то, что разум ещё пытался отрицать. Дыхание сбилось, стало резким, неровным, болезненным. Не от жары. Не от толпы. От страха.

Настоящего. Глухого. Того, который поднимается из живота и сдавливает горло.

— Ну? — сказал я тихо.

Даже слишком тихо для того, что и самого рвало меня изнутри.

— Вспоминай.

Она моргнула. Раз. Второй. Я видел, как слово застряло у неё в горле. Как она силилась вытолкнуть звук, но не могла, словно язык намертво прилип к нёбу.

— Я… — начала она и тут же захлебнулась этим «я».

Я шагнул ещё ближе. Не резко. Медленно. Чтобы она как следует прочувствовала, пространства для увиливания и лицемерия больше нет. Путей отступления тоже больше нет.

— Громче, Алия, — сказал, наклоняясь к ней. — Здесь шумно.

Предательница-жена судорожно втянула воздух. Плечи напряглись, будто она ждала удара.

— Я… сказала, что… — выдавила сипло, надломленно, чуждо, будто голос не её вовсе. — Что была…

Она замолчала. А меня накрыло.

Прошлым.

В нём — толпа. Плотная. Давящая. Люди плечом к плечу. Запах пота, мяса, специй, дешёвых духов. Я стою рядом со старшими — братьями отца. Вместе с теми, при ком нельзя резко сорваться. Нельзя уйти. Нельзя показать слабость. Нельзя бросить разговор и рвануть следом.

А она...

В светлом платье. На ходу поправляющая тончайший платок. Спешащая. Лёгкая. Сияющая. И тогда, когда я знаю, что её здесь быть не должно. Уже в тот момент внутри что-то падает в душу тяжёлым камнем, выбивая дыхание.

Я звоню.

— Где ты, любимая?

И слышу спокойное, без запинки, без тени сомнения: «У родителей».

Я до сих пор слишком чётко помню, как у меня потемнело в глазах. Как я уставился на экран телефона, будто он мог солгать сам. Как медленно поднял взгляд и увидел, как она ускоряется, как её фигура растворяется в людском потоке.

Я собирался пойти за ней. И пошёл.

Сделал шаг. Второй. Третий. Ускорился.

Но не успел. Она исчезла.

А сейчас...

— …у родителей, — выдохнула Алия.

И это как выстрел в грудь. Как окончательное подтверждение того, что всё это время я не сходил с ума.

Я медленно усмехнулся. Челюсть свело.

— Вот, — сказал я хрипло. — Наконец-то.

Она подняла на меня взгляд. В нём плескалась голая, неприкрытая паника. Такая, от которой сводило всё нутро.

— Ты это сказала, — продолжил я, не отрывая от неё взгляда. — Здесь. В тот день. В тот момент. И теперь, наконец, признала, — наклонился ближе, почти касаясь лбом её лба. — А теперь признай и всё остальное, Алия. Просто признай. Это уже не так сложно.

Мать моего сына замотала головой. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Слишком резко.

— Нет.

— Нет?

Её голос дрожал. Но взгляд остался по-прежнему упрямым. Передо мной была всё та же Алия. Та же, которая когда-то смотрела на меня так же. И врала.

Но тогда я верил. Сейчас уже нет.

Потому-то и сорвало все жалкие остатки стопора.

Рука сама собой обхватила её за горло. Пальцы сомкнулись, чувствуя под кожей пульс. Я притянул её к себе так близко, что между нами совсем не осталось воздуха. Её грудь ударилась о мою, дыхание окончательно сбилось.

— Тогда почему ты обманула? Почему это сказала?! — рявкнул я ей в лицо. — Почему солгала мне, Алия?!

Её всхлип был коротким, сорванным. Ладони легли мне на грудь. Не чтобы оттолкнуть, а будто зацепиться, удержаться, не упасть, как если бы колени её не держали.

— Потому что… — выдохнула она. — Потому что меня попросили.

Я замер. Рука всё ещё оставалась на её горле, но давление исчезло.

— Кто? — процедил сквозь зубы.

Она зажмурилась, будто ныряя в ледяную воду.

— Азра.

Имя повисло между нами, как грязное бельё на ветру.

Поверил ли я?..

Вот уж вряд ли.

— Она умоляла, — продолжила Алия быстро, сбивчиво, захлёбываясь своими словами. — Плакала. Говорила, что, если кто-то узнает, отец её убьёт. Я… я не могла рассказать. Я просто… помогла ей. Поэтому солгала. Только поэтому.

Я медленно убрал руку с её горла.

Посмотрел на неё сверху-вниз.

И да, конечно, я всё ещё ей не верил.

Просто потому, что единожды солгавший...

— Ты правда думаешь, что я в это поверю? — спросил уже вслух.

Она покачала головой.

— Нет, — сказала честно. — Я знаю, что ты не поверишь. Потому и не говорила ничего. Какой в этом смысл?

Действительно…

Я отступил на шаг. Потом ещё.

— Значит, теперь у тебя новая версия, — произнёс я холодно. — Удобная. Почти красивая.

— Это не версия, — выдохнула жена. — Это правда.

Я усмехнулся.

— Правда, — повторил я. — Ты слишком виртуозно научилась пользоваться этим словом.

Она промолчала. Поджала губы. Отвернулась от меня.

А я смотрел, наблюдая за ней, за тем, как она поджимает губы — не демонстративно, а будто держит их изнутри, чтобы не дрожали, как опускает взгляд, пряча глаза, в которых ещё секунду назад была паника, а теперь что-то другое, не вызов, не дерзость, не страх. Усталость.

Вот это выбило на раз и самого...

Потому что к слезам я был готов. К истерике — тоже. К оправданиям, к крикам, к попытке снова сыграть жертву.

А к этому — нет. Не к тому, что она больше не станет пытаться меня хоть в чём-либо убедить.

Я стоял напротив и чувствовал, как внутри всё ещё бушует злость — резкая, колючая, жгучая. Она требовала выхода. Требовала продолжения. Давления. Крика. Чтобы я добил этот разговор до конца, до крови, до признания. Но вместо этого в голове застряла одна-единственная фраза.

«Какой в этом смысл?»

Не оправдание. Не защита. Приговор. Наш общий.

Я отступил ещё на шаг. Потом ещё. Воздух вокруг вдруг стал тесным, липким, тяжёлым. Толпа шумела, продолжала жить своей жизнью, кто-то рядом ругался, торгуясь, кто-то смеялся, кто-то тянул ребёнка за руку. А у меня внутри всё шло наперекос.

Я не поверил ей. Нет.

Я не мог поверить. Не после всего.

Но мысль…

Мысль всё равно пролезала. Маленькая, мерзкая, неудобная.

А если?..

Я сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль была нужна. Она возвращала в реальность.

— Поехали, — сказал я глухо.

Алия вздрогнула, будто ждала продолжения. Или удара. Или нового витка. Но я уже разворачивался к машине.

— Нияз.

— Что?

— Ничего. Забудь.

Дорога обратно прошла в тишине. Не в той, что бывает между людьми, которым нечего сказать, а в той, в которой слишком много сказано и каждое слово может стать последним гвоздём.

Я вёл машину жёстко, грубо, не жалея ни подвеску, ни собственные нервы. Алия сидела неподвижно, снова уставившись в окно, словно стараясь исчезнуть, раствориться в пейзаже за ним. Больше ни одного вопроса. Ни одной попытки заговорить. Или хоть как-то смягчить всё то, что случилось. И это тоже било по разуму хлеще адовой пытки.

Дом встретил нас... неожиданностью.

Я ещё не успел толком припарковаться и заглушить двигатель, как услышал грохот. Потом ещё один. Что-то звякнуло и разбилось, с характерным стеклянным звоном. Где-то внутри раздался визг — высокий, истеричный, до боли знакомый.

Я напрягся.

— Что за… — начал и осёкся.

Ещё полминуты и мы с Алиёй вошли в дом. На секунду я просто остановился в ошеломлении там же где был, у порога.

В гостиной царил хаос.

Опрокинутый стул лежал на боку. Один из цветочных горшков был перевёрнут, земля рассыпалась по ковру, листья валялись рваными клочками, будто по комнате прошёлся ураган. Тяжёлая ваза — та самая, с которой мать вечно пылинки сдувала, теперь лежала разбитой у стены. Осколки поблёскивали в свете люстры, отражая её холодный блеск. А по всему дому носился пёс — счастливый, возбуждённый, с распахнутой пастью и виляющим хвостом. Он явно решил, что сегодня праздник.

И, по сути, в какой-то мере так оно и было.

Я же сам привёз его сюда. Сам сделал его шкуру неприкосновенной, отстояв перед всей семьёй вопрос пребывания в закрытом вольере. Я и из пацхи забрал его, не спрашивая, не торгуясь, просто поставив перед фактом, потому что моему сыну это на пользу. И заодно расставил всё по местам. Разговор с Турсуном тоже вышел короткий и жёсткий. Без чая, без привычных обходных слов. Я предупредил его прямо: больше не лезть. Ни с советами, ни с помощью, ни с попытками «поддержать». Ни к Алие, ни к моему сыну.

Алия — моя жена. И что бы ни происходило между нами, это моя семья. И разбираться с этим буду я сам.

Хозяин пацхи слушал молча. Так слушают, когда понимают — граница проведена окончательно. Я ушёл, не дожидаясь ответов. Тогда мне казалось, что я всё закрыл. Вот только, судя по тому, как рьяно сейчас скакал пёс по гостиной, сметая всё на своём пути, закрыл я далеко не всё.

И на фоне всего этого — сестра.

Фазийя металась по гостиной, всплёскивала руками, кричала, причитала, хваталась то за голову, то за сердце.

— Это кошмар! Это просто кошмар! — вопила она. — Я убью его! Сперва его! А потом и её, когда она вернётся! Где эту паршивку вообще носит?! Я прикончу их всех! И брата тоже! Пусть только попадутся мне

Я медленно выдохнул. В этот момент пёс пронёсся мимо, зацепив лапой и хвостом ещё один стул. Раздался новый грохот падения.

Вот же...

Я закрыл глаза на секунду. И вдруг понял, что мне больше не хочется кричать или ругаться. Меня опять пробивало на смех.

Глава 12

Бесполезно. Всё это просто бесполезно. А ещё глупо и наивно. Знала ведь, что так будет, но всё равно пошла на поводу у эмоций. Опять. И вот результат. Нияз не поверил мне. Снова. Зачем только спрашивал?

Отвернувшись от него к окну, я всю обратную дорогу делала вид, что его здесь нет. Выходило плохо, но я не сдавалась, постоянно напоминая себе о том, что обязана быть сильной ради Фархата. Мой мальчик не должен видеть маму слабой и уж точно не сломленной. Хотя конкретно сейчас именно такой я себя и ощущала. Выброшенной на обочину более никому ненужной игрушкой.

Что сказать… Азра молодец. Красиво всё обставила. Пока я думала, что помогаю ей, она до смешного просто меня уничтожала.

Это ведь она встречалась с тем русским туристом. И прикрытие тоже выбирала она. А я просто доверчивая идиотка. Так легко поверила в её слезливую историю любви, что и не подумала о подставе. Да и с чего мне было о ней думать, если раньше меня никогда не предавали? Тем более в отношении той, с кем с детства дружила.

Она же была первой, кого я познакомила со своим бывшим мужем. Она поддерживала меня, когда Халиса Сабитовна унижала меня за спиной Нияза, советовала во всём признаться ему. А я, дурочка, отказывалась. Это ведь его мама. Я не хотела, чтобы он из-за меня ссорился с ней. А слова это всего лишь слова, они не важны. Гораздо важнее, что думал обо мне сам Нияз.

Так мне тогда казалось.

Неправильно.

Этим я себя и подставила. Этим Азра и воспользовалась. Моим упрямством и нежеланием заострять ситуацию.

Наверное, стоило её поблагодарить. Я больше не так наивна, как прежде. Хотя сомнительная то благодарность.

Лучше быть слепой, но счастливой дурочкой. Чем зрячей и несчастной.

Что толку от правды, если она не приносила ничего хорошего?

С каждым днём всё только хуже становилось.

А ведь и двух дней не прошло с нашего с Ниязом воссоединения. Но ощущение, будто вечность. Будто кто-то привязал камень мне на шею и столкнул в реку с моста. И теперь я медленно и верно опускалась на самое её дно без возможности всплыть когда-либо обратно.

Зря Нияз вернулся за нами с Фархатом. Только хуже сделал.

Да, у моего мальчика не было отца, но его все любили. Теперь у него есть отец, но вокруг ничего хорошего.

И эта безнадёга только шире становилась по мере того, как мы становились ближе к дому Караевых. А зайдя внутрь, я и вовсе подумала, что стоило остаться на рынке.

В доме царили хаос и разрушение. На полу валялась опрокинутая мебель, какие-то осколки. Кажется, вазы. Не уверена. На цветастом ковре расплылось тёмное пятно, подозревала, от кофе. На диване виднелись грязные отпечатки лап.

И в центре всего этого, схватившись за голову, металась Фазийя.

— Это катастрофа, — причитала она в ужасе. — Я убью их. Убью.

Желание свалить из дома во мне только возросло. Особенно, когда мимо неё, звонко лая и радостно махая хвостом, промчался Мурад.

Фазийя попыталась его поймать, но овчарка быстро увернулась и побежала дальше. Явно решила, что это игра такая.

А я подумала, подумала и развернулась обратно к выходу.

Нет уж, не буду я в этом участвовать. Пусть Нияз сам разбирается с произошедшим. В конце концов, это он привёз щенка сюда, он разрешил запустить его в дом. И он оставил его и сына без моего присмотра, увезя на рынок. Вот и здесь тоже пусть сам успокаивает всех теперь.

Правда на деле я только шаг успела сделать, как рука Нияза тут же легла мне на талию. А затем… затем он сам оттащил меня подальше от проёма в гостиную. При этом на губах его я заметила едва сдерживаемую улыбку.

До того поразительная эмоция, что я на ней буквально зависла. Похоже, его действительно веселила вся эта ситуация. Он даже о злости своей на меня позабыл. А вскоре о её остатках позабыла и я.

Нияз развернулся и, приподняв меня над полом, потащил в сторону кухни, где тихо о чём-то перешёптывались Фархат и домработницы. При нашем появлении все трое сразу замолкли, а на их лицах проступило испуганное выражение пополам с виной. Мой малыш и вовсе шагнул за широкие юбки женщин, прячась от нашего внимания. А меня одолело плохое предчувствие. Но ни сказать, ни спросить что-то я не успела. Нияз опередил.

— Ну и? Что моя сестра опять натворила? — поинтересовался обыденным и весёлым тоном, ставя меня обратно на ноги, но по-прежнему не отпуская от себя.

Стоило пошевелиться, как рука на талии сжалась крепче. Ничего не оставалось, как смиренно оставаться с ним рядом. Не устраивать же сцену на глазах сына и служащих?

А на вопрос мужа женщины окончательно поникли. Зато сын наоборот воспрял духом. Выступил вперёд, недовольно поджав губы.

— Она опять плохо сказала о маме, — проговорил, глядя на нас исподлобья.

Я же мысленно простонала.

Так и знала, что рано или поздно это всё очень плохо закончится.

Фархат не умел правильно реагировать на обидные слова. Он к такому отношению попросту не привык. В пацхе его все любили. Как и меня. Он вырос на примере, где все друг другу помогали и поддерживали. А теперь попал в мир, где всё совсем наоборот. Естественно, реагировал ярко и бурно.

— И ты за это натравил на неё пса? — хмыкнул Нияз на удивление и в этот раз не разозлившись.

Фархат, надо отдать ему должное, смутился. Опустил взгляд в пол. Шаркнул ножкой.

— Нет, — пробубнил недовольно. — Я отдал ему её новые туфли.

О, Всевышний!

Скажите мне кто-нибудь, что он пошутил. Ведь пошутил, да?

Судя по виду работниц, ни разу. И это… катастрофа. Полная. Из разряда «мы все умрём», даже если не сразу.

— Фархат, я ведь просила! — простонала, прикрывая глаза ладонью, раздумывая, не поздно ли ещё сбежать из этого дома.

Лучше на улице ночевать, чем под одной крышей с разозлёнными женщинами этого семейства. Повезло, что Халисы Сабитовны нет дома, а иначе… представлять страшно, что было бы. Она бы точно так просто это не оставила.

И зря я вспомнила о последней. То ли она услышала наши голоса, то ли решила просто пойти и найти виноватых, но факт оставался фактом — Фазийя объявилась на пороге кухни. А стоило ей завидеть меня, так и вовсе красными пятнами пошла от гнева.

— Ты! — шагнула ко мне ближе. — Это всё ты виновата! Дрянь!

Дальше я только и успела, что вздохнуть, как оказалась увлечена в сторону и крепко прижата к боку Нияза. Одной рукой. А вот второй он крепко ухватил запястье сестры, которая, похоже, решила излить на меня свои эмоции самым примитивным образом, ударив. И если бы не муж, представлять не берусь, что было бы тогда. Она ведь и его не испугалась. Вместо того, чтобы присмиреть, только больше разозлилась. Завизжала, топнув ногой.

— Пусти меня, я убью её! Это всё она виновата!

В мою сторону полетела испорченная туфля, которую девушка сжимала в свободной ладони.

Нияз и тут среагировал быстрее меня, отошёл в сторону вместе со мной. Обувь пролетела мимо, едва не коснувшись моего лица, и упала где-то в углу.

Я проследила за её полётом, после чего вернула ошарашенный взор к Фазийе.

Никогда прежде её такой не видела. В неё словно демоны повселялись. Причём сразу несколько. Растрёпанные волосы и местами стёртый макияж только усиливали это впечатление.

Аллах, да она же реально себя не контролировала сейчас.

Стало страшно. И если бы не Нияз, прикрывающий меня собой, неизвестно, чем бы всё закончилось. И всё из-за каких-то туфель, о которых, уверена, девушка не вспомнит уже завтра.

— Фазийя, хватит! — мрачно потребовал Нияз. — Ты переходишь границы.

— Я перехожу? Я? — недовольно вскричала она, не сводя с меня злого взгляда. — А она? Что она делает? — ткнула в меня. — Зачем ты вообще привёз её сюда? Всем известно, что ей здесь не место. Ни ей, ни этому…

Новый взмах рукой адресовался уже Фархату. Я по инерции дёрнулась к нему, но Нияз удержал. А мой мальчик, не будь глупцом, шмыгнул за спину Зулейхи, которая тут же поспешила ещё немного сдвинуться в сторону, чтобы его точно не было видно. Саида манёвр поддержала. Теперь сына оберегали сразу две женщины, спасибо им за это.

— Фазийя! — повысил голос Нияз. — Ты забываешься! Кому место в этом доме, а кому нет, решать не тебе. Фархат — мой сын, мой наследник. И, если уж на то пошло, это больше его дом, чем твой.

Нияз дёрнул рукой, таким образом встряхивая сестру, в глазах которой заблестели слёзы обиды.

— Поняла меня? — добавил уже тише, но куда весомее и злее.

— Они устроили разрушения в доме, испортили мои вещи, а я теперь ещё и виновата? Серьёзно, Нияз? — возмутилась она.

Нияз промолчал, продолжая гневно смотреть на сестру. Та не сразу, но вынужденно сдалась.

— Я поняла, — произнесла приглушённым голосом, не сводя с него взгляда. — Всё поняла, брат. Ты опять выбираешь эту падшую дрянь, а не нас с мамой, тех, кто любил и заботился о тебе все эти годы. Что ж, отлично. Пусть будет так. Только не строй потом из себя страдальца, когда она опять предаст тебя и сбежит от тебя с очередным чужаком. А именно так всё и будет, помяни моё слово. Один раз кахба, всегда кахба.

И прежде чем Нияз успел бы ответить, вырвала из его хватки руку и бегом припустила прочь из кухни. Через минуту за ней захлопнулась входная дверь.

В доме наступила удушающая тишина, которую никто не смел нарушить так сразу. На Нияза и вовсе страшно смотреть было. Я кожей ощущала исходящие от него эмоции гнева и едва сдержанной ярости. Покоящаяся на моей талии рука сжалась в кулак вместе с частью синего шёлка. Тяжёлое дыхание жгло макушку головы.

И я знала, что совершала ошибку. Стоило бы просто дождаться, когда муж возьмёт себя в руки и сам успокоится, уйдёт. Но я всё равно развернулась и обняла его. Обхватила обеими руками, прижавшись к нему вплотную всем телом. Чтобы знал, вовсе он не один. И выражая таким образом благодарность за то, что защитил. Снова. Хотя в этот раз Фазийя превзошла саму себя. На мгновение я даже подумала, что она и на брата набросится с кулаками. А ещё мне было стыдно перед сыном. Я не знала, как объяснить ему произошедшее и всё услышанное. Я очень не хотела поднимать с ним эту тему. Но, похоже, придётся. Он всё равно узнает правду, рано или поздно. Так пусть уж лучше от меня.

Я не зря задумалась о таком. И минуты не прошло, как от сына послышалось ожидаемое:

— Кто такая кахба? И почему она так маму называет?

Я тут же поспешила отстраниться от Нияза и отвернуться, делая вид, что всё произошедшее просто дурной сон.

— Нужно прибраться в гостиной, — оправдалась для него и протянула сыну руку. — Идём, поможешь мне, заодно поговорим.

Фархат не заставил себя ждать. Как только его ладошка коснулась моей, я направилась на выход из кухни. Правда сделать успела всего шаг. Нияз поймал меня за свободную руку, вынуждая задержаться.

— Ему всё объясню я, а тебе в уборке помогут Саида и Зулейха, — сообщил тоном, с которым обычно не спорят.

Но не я.

— Нет. Я сама.

— Алия… — протянул угрожающе муж.

— Нияз, — отзеркалила его тон.

Он тяжело вздохнул, поджал губы. На мгновение показалось, что готов уступить, но нет. Дёрнув на себя, тихо добавил на ухо уже для меня одной:

— У нас с тобой уговор, Алия.

Запрокинув голову, я так же тихо и на ухо ему ответила:

— И я его выполняю. Веду себя смиренно, глотая все оскорбления твоих родственниц, как ты и велел. Но ты не можешь мне запретить общаться с сыном. Я его пять лет без тебя растила, и мне лучше знать, как до него донести нашу ситуацию, чтобы он не продолжал в этом копаться.

Нияз вновь шумно вздохнул, слегка отстранился, устремлённый на меня взгляд потяжелел, потемнел. Хватка вокруг запястья усилилась, а я оказалась придвинута к нему вплотную. Так близко, что никакого расстояния между нами и вовсе не осталось. Это

— Я не запрещаю. Но если продолжишь в том же духе, так и сделаю. Не вынуждай меня, Алия. И не ставь мне ультиматумы. Встречные тебе не понравятся.

Наши взгляды скрестились. Его взгляд давил и заставлял сжиматься, мой — выражал спокойствие и упрямство. Я не собиралась уступать. Не в этот раз. Я сама должна была донести до сына правду. Настоящую версию происходящего, а не ту, в которую верили все остальные, особенно муж. Муж, который из-за того, что я не сразу ответила, решил, что я сдалась.

— Идём, Фархат, — протянул ему ладонь.

Мой мальчик замер, не зная, как быть. Маленький, но смышлёный, он прекрасно понял, что между его родителями происходило что-то не то. В детском взоре отражалось непонимание пополам с беспокойством. Именно это и заставило меня сдать назад. Не стоило ребёнку наблюдать такие ссоры. И без того в последние два дня вокруг него все только и делали, что скандалили.

Шумно выдохнув, я разжала пальцы на его ладошке.

— Если ты… — обратилась к Ниязу.

Не договорила. Муж криво усмехнулся и перебил:

— Что бы я ему ни сказал, уж точно не то, о чём ты только что подумала.

Задержался ещё только на миг, после чего отпустил меня и, подхватив Фархата на руки, пошёл на выход из кухни. А мне как никогда сильно, наверное, даже впервые в жизни, захотелось запустить ему чем-нибудь вслед. Или просто разбить что-нибудь с грохотом. Чтобы этот звук перекрыл те мысли, что сейчас буйно разрастались в моей голове.

Что он ему скажет? Сможет ли правильно всё донести? Поймёт ли Фархат? Что будет думать потом обо мне?

Всё это и многое другое вертелось в голове все последующие мгновения, что я смотрела в пустой проём. До тех пор, пока меня не окликнула Саида.

— Не волнуйтесь, — произнесла она мягким тоном. — Господин Нияз жёсткий, но справедливый. И он не станет наговаривать сыну на его мать.

Успокоили ли меня её слова? Нисколько.

Нет, отчасти я знала, что она права, но глубинный страх, что моего мальчика могли настроить против меня, не отпускал. Одна неверная фраза, и он навсегда решит, что его мать реально падшая. Это заставляло нервничать и ходить из угла в угол в ожидании его возвращения. Которое всё никак не происходило.

В итоге не выдержала и направилась их искать. Я должна собственными ушами послушать, что Нияз ему скажет. Вот только вместо ожидаемого разговора я получила совсем иное. Нияз с Фархатом вышли во двор и обсуждали постройку вольера для Мурада.

— Думаю, здесь, самое то, — говорил муж, указывая на место у забора возле входа в сад.

Фархат серьёзно кивал, внимательно слушая его. В стороне от них в клумбе с цветами копался щенок. Что удивительно, Нияз это видел, но не одёргивал. Я же, стоя в тени дома, продолжала незаметно следить за ними из-за угла.

— Тогда осталось решить, какого размера он будет и заказать, — постановил мужчина. — Идём, — протянул сыну руку, — посмотрим на компьютере, что есть из подходящего на маркете.

Мой мальчик радостно запрыгал, ухватил предложенную ладонь и так же вприпрыжку направился вслед за отцом в дом. Я уже собралась тоже сбегать и возвращаться в дом, но тут Фархат остановился.

— А мама? Ей тоже надо показать, — недовольно надул губы.

Я улыбнулась, глядя на него такого. Нияз — тоже.

— А маме потом сразу готовое покажем, хорошо? — предложил, потрепав сына по вихрастой макушке.

— Почему? — нахмурился мой мальчик. — Она могла бы нам помочь, — запрокинул голову, хмуро глядя на отца.

Муж усмехнулся и выгнул бровь в недоверии.

— Кто? Мама? Это вряд ли.

Я же закатила глаза на такую непрошибаемую уверенность. Впрочем, повод у него был. В прошлом я и молоток не могла в руки взять без боязни отбить себе пальцы. Но жизнь такая — непредсказуемая. А я давно уже не та неумёха, какой была. Теперь я могла не только стол собрать, но и табуретку сколотить, если пришлось бы. В пацхе за эти шесть лет чего только не случалось и не всегда мужчины были рядом, чтобы помочь в тот же миг. Пришлось адаптироваться.

— Да. Она мне стол для рисования сама собирала. Никому не дала помочь, — гордо возвестил мой мальчик, не представляя, как тепло становилось у меня на душе от этих слов. — И вообще много чего чинила в пацхе. Однажды даже трубу в ванной поменяла. Мужчины уехали по делам, а её прорвало. Трубу в смысле.

— Да ты что? — наигранно восхитился Нияз, но я видела каким недовольством сверкнули его глаза.

Интересно, ему не понравилось то, что я исполняла мужскую работу, или то, что у меня получалось?

Впрочем, не важно, что он обо мне думал. Моя жизнь давно уже не касалась его. И то, что теперь мы снова жили в одном доме, не делало его как-то причастной к ней. Всё это только ради Фархата, не больше.

Вот и Нияз, похоже, подумал точно так же, потому что промолчал. Я и вовсе собралась уйти и оставить их одних, раз уж ничего серьёзного они обсуждать не собирались больше, но замерла, когда от сына вдруг послышалось с надеждой:

— А ты правда женишься на той тёте? Ну той, за которой Мурад бегал днём. Она сказала, что будет мне новой мамой. Но я не хочу другую маму. Я хочу, чтобы со мной была моя мама.

И если начал говорить он уверенно, то под конец речи его голос стал едва различим, а у меня сердце защемило и слёзы на глазах собрались. Нияз и вовсе отвечать не спешил. Нахмурившись, с некоторое время смотрел на поникшего сына, и лишь через долгую паузу присел перед ним на корточки.

— Даже если и женюсь, это не значит, что твоя мама перестанет быть твоей мамой. Она всегда ею будет. Только она одна. Понял меня?

Фархат кивнул и, улыбнувшись, повис на шее у своего отца. А затем спросил то, ради чего я пришла за ними подсматривать. То есть не прям то, но очень близкое к волнующей меня теме

— А ты накажешь тех тёть, за то, что они маму обзывали нехорошими словами?

На мгновение Нияз крепче обнял ребёнка, но почти сразу отстранился. Только сказать что-то не успел. Сын его опередил.

— Мама вовсе не такая, как они говорят, правда, — горячо заверил, глядя на него с надеждой. — Она с чужими

В груди снова болезненно потянуло. От его слов, от той надежды, что в них сквозила, от собственной горечи и вины. Я должна была защищать его, а на деле это он защищал меня вот уже второй день. Не так всё должно было быть. Он должен веселиться, наслаждаться детством, а не думать о том, что будет завтра. Всё ли хорошо у нас с ним будет. Это проблемы взрослых. Но вот так неожиданно они рухнули на его хрупкие плечики, заставляя меня злиться на себя, на ситуацию и на всех, кто привёл нас к ней. В первую очередь на Нияза.

Он, кстати, так ничего и не сказал, поджал губы. Между бровей пролегла складка.

— Пап?.. — снова подал голос мой мальчик и запнулся, так и не решившись ещё что-то сказать.

Зато Нияз, наконец, отмер.

— Я с ними поговорю. Они больше не скажут ничего плохого твоей маме. Никто не скажет.

— Обещаешь? — посмотрел на него с надеждой Фархат.

— Обещаю, — отозвался он.

Ответом ему стали новые объятия сына. Я же решила, что хватит с меня. Тем более, совсем не поверила обещанию. То есть, уверена, он обязательно поговорит с матерью и сестрой, но это не принесёт никакого результата. Раньше не приносило, а теперь и подавно. Тем более, после того, как он открыто встал на мою сторону. Халиса Сабитовна наверняка уже придумала не одну кару, которую вскоре обрушит на мою голову. Иначе эта женщина не могла. Нияз своей несдержанностью и импульсивностью пошёл в неё. С той лишь разницей, что больше я не собиралась терпеть такое отношение.

Вернувшись в дом, я запоздало присоединилась к уборке гостиной. Саида с Зулейхой уже многое убрали, но фронт работ всё равно оставлял желать лучшего. Да и отвлечься мне не помешало бы. Хотя и тогда в голову нет-нет, но пролезали мысли о подслушанном разговоре и ближайшем будущем. И о том, насколько ещё хватит меня при такой жизни. Выходило, что ненадолго. А значит, стоило ещё раз обсудить с Ниязом сложившуюся ситуацию и договориться о новых условиях для нас с Фархатом. Муж упрям, но даже он не может отрицать, что нам с сыном будет лучше вдали от его семьи и их ненависти.

Что ж, решено. Сегодня же с ним переговорю об этом. Дождусь, когда Фархат уснёт, чтобы он снова не становился участником тяжёлой сцены, и схожу к нему.

Настроив себя таким образом, я не учла одного. Что у Нияза могут быть на вечер свои планы. А они были. И не просто планы. Мы с женщинами как раз закончили с уборкой, когда он вернулся в дом. Один.

— Где Фархат? — тут же напряглась я.

— Играет в саду с Мурадом. Он под присмотром, не волнуйся.

Кивнула. И решила, что это шанс. Но прежде чем успела что-либо произнести, муж развернулся к Саиде и первым сказал:

— Я ухожу на встречу со своей невестой.

Сердце пропустило удар.

— К ужину вернётесь? — уточнила работница, пока я старалась делать вид, что мне всё безразлично и пятна от лап собаки на диване меня волнуют куда больше его присутствия.

— Вряд ли, — ответил ей он.

И ушёл. И на ужин, конечно же, не вернулся. Вообще этой ночью домой не пришёл. Похоже, был слишком занят тем, что заделывал Фархату братика, как предрекала Азра.

Я зачем-то прождала его до самого рассвета, прежде чем сдалась и всё-таки заснула на полу рядом с сыном, повторяя про себя то и дело: “Мне не больно. Мне совсем не больно”.

К сожалению, слова не имели ничего общего с делом. Внутри всё горело и драло невидимыми когтями. Я ненавидела себя за эти ощущения, но избавиться от них, увы, не могла. От лап хищника проще уйти, чем от жгучего ощущения очередного предательства. Но ничего. Рано или поздно, Нияз вернётся. А мы с сыном уйдём. И плевать мне на обычаи и правила. Они все их первыми нарушили, в конце концов. Теперь мой черёд.

Глава 13

Нияз

Машина мягко шла по асфальту, городской шум остался позади, и в тишине салона мысли лезли сами собой. Цепкие, колючие, как репейник. Разговор с Фархатом никак не выходил из головы. Как и данное мной ему обещание наказать за злословие большую женскую часть нашей семьи.

А ведь я предупреждал мать.

И что? Она даже не попыталась унять Фазийю. Не одёрнула. Не напомнила, кто в этом доме хозяин.

Значит, придётся напоминать самому.

Мать тоже получит своё — за то, что не уследила. А Фазийя... Фазийе давно пора замуж. Я слишком долго закрывал глаза на её выходки. Стоило найти ей жениха в ближайшее время. И такого, чтоб подальше отсюда. Чтоб и духу её здесь больше не наблюдалось. Для всеобщего спокойствия. И чтобы как следует запомнила, как дорого обходятся злые слова. Отправлю туда, где свекровь быстро выбьет из неё эту дурь, раз у матери рука не поднимается.

Мысль о том, как младшая сестра будет орать и сходить с ума от обиды, когда узнает о моём решении, принесла неожиданное удовлетворение. Да и реально давно пора.

А пока...

Я свернул на знакомую улицу.

Дом Гаджиевых выделялся среди соседних свежим забором и ухоженным палисадником. Люди они были не бедные, но и не уровня Караевых. Обычные. Из тех, кто тянется к сильным, мечтая погреться в лучах чужого солнца.

Я припарковался перед воротами и вышел. Те были открыты — видимо, ждали гостей. Или просто вечер выдался тёплый, и семья собралась в саду, наслаждаясь последними лучами солнца.

Я прошёл через калитку и сразу услышал голоса.

Вся семья была в сборе: отец Азры — Магомед, грузный мужчина с тяжёлым взглядом и руками, привыкшими к работе; мать — суетливая Зухра с вечно озабоченным лицом; старший брат Аслан с женой Патимат и трое их детей, которые носились вокруг с криками, гоняя мяч. Ну и конечно, Азра.

Взрослые сидели в тени большого ореха за длинным столом, накрытым цветастой скатертью, где дымился чайник на фоне сладостей, наполненных пиал и ароматных лепешек.

Завидев моё появление, все дружно заулыбались.

— Нияз! Какая неожиданность! Садись, садись, таким гостям мы всегда рады! — первой подскочила Зухра.

Следом за ней бросилась навстречу мне и дочь. Мужская часть семейства осталась более сдержанной. Магомед поднялся, протянул руку. Я

Почему я прежде не замечал, насколько она фальшивая?

Всё просто. Чтобы заметить, нужно смотреть. А я не смотрел.

Я вообще не из тех, кто зарится на чужое.

— Чай будешь? — засуетилась хозяйка дома. — И лепёшки свежие, только из тандыра, с сыром. А может, шурпы хочешь? Я мигом…

— Чай, — коротко прервал все её метания я.

Она кивнула, ткнула локтем в бок дочь, и та тоже засуетилась, пододвигая ко мне чайник, пиалу, тарелку с выпечкой. Дети притихли, уставившись на меня во все глаза, всё же для них я чужак, всего лишь второй раз в этом доме. Аслан с женой переглянулись, Патимат улыбнулась мне с почтением. Всё семейство явно ловило каждое моё движение. Ещё бы. Жених пожаловал. Да не простой, а Караев. Не каждый день такая честь.

В конце концов, каждый из присутствующих здесь чётко помнил, что этот брак вообще не входил в мои планы. Это мать выбрала Азру. Мать договаривалась. Мать убедила меня, что хорошая, покладистая девочка родит мне наследника, будет сидеть дома и не отсвечивать. И я согласился. Потому что тогда мне было всё равно. Потому что Алии не было. Потому что внутри зияла такая дыра, что хоть волком вой. А теперь вернулась не только Алия. Теперь у меня был Фархат. А брак, навязанный матерью, с каждым новым днём становился не просто ненужным, но и невозможным.

И вот мы все здесь. В этом моменте.

Гостеприимно налитый ароматный чай глоток за глотком обжигал губы и горло, а я, помимо всего прочего не мог выкинуть из головы то, с каким отчаянием мать моего сына смотрела на меня, когда выдохнула тяжело, через боль:«Азра. Она умоляла. Плакала. Говорила, что, если кто-то узнает, отец её убьёт. Я… я не могла рассказать. Я просто… помогла ей».Когда-то сама Азра рассказала мне то же самое. Только про Алию.

Две правды. Две женщины. И одна из них лжёт.

Осталось лишь выяснить — кто.

Прежде я считал, что Алия. Теперь не уверен.

— Нияз, — проворковала Азра, отвлекая от мыслей. — Может, прогуляемся по саду? Там розы расцвели.

Поднял на неё взгляд. Оценил ладный силуэт, красивый изгиб шеи, тонкие запястья. А ещё подумал о том, что Алия никогда бы не ляпнула такую несусветную чушь. Наверное, именно поэтому машинально ответил:

— Не особо жалую розы.

На самом деле не собирался отказываться от предложения. Но внутри будто бес проснулся, поддевая узнать, как она теперь будет выпутываться. Сама девушка с этим, кстати, не особо справлялась. Выпрямилась. Оправила платье. Завела за ухо выбившуюся прядь. Поджала губы. Спряталась всю свою растерянность за кокетством. Улыбнулась шире.

— Можно просто прогуляться. Подышать свежим воздухом, — предложила уже не столь смело. — Я хотела обсудить с тобой кое-что важное.

Я допил чай одним глотком, поставил пиалу на стол и поднялся.

— Хорошо. Прогуляемся.

Мы отошли от стола под одобрительные взгляды её родителей. Зухра даже всплакнула украдкой, утираясь краем платка. Магомед смотрел на меня с важным видом, будто уже мысленно породнился. Им всем этот брак был нужен позарез. Статус, связи, покровительство нашего рода. Они заранее делили шкуру неубитого медведя. Им же невдомёк, что я пришёл его не убить, а натравить на них самих.

Сад у Гаджиевых был небольшой, но ухоженный. Чувствовалась женская рука. Дорожки посыпаны гравием, кусты подстрижены, в центре — маленький фонтанчик, вокруг которого и правда цвели розы. Красные, бордовые, белые.

Азра шла рядом, почти касаясь плечом. От неё пахло духами — приторно-сладкими до тошноты. Такие любят женщины, которые хотят казаться дороже, чем есть на самом деле. Она то и дело снова поправляла волосы, стреляла глазами, строила из себя нежную газель.

— Нияз, — начала она, когда мы отошли достаточно далеко. — Я так переживаю из-за всей этой ситуации. Из-за Алии.

Я промолчал. Пусть говорит.

— Я понимаю, она мать твоего сына, и это важно, — продолжала Азра. — Но, — она сделала паузу, шумно вздохнув, — ты же знаешь, какая она. Я не хочу говорить плохо, но…

— Но? — перебил я резко.

Она запнулась. Быстро моргнула, перестраиваясь.

— Я просто хочу, чтобы ты знал: я готова принять твоего сына, — выпалила она. — Я буду ему хорошей матерью. Лучше, чем… ну, ты понимаешь.

— Лучше, чем кто? — спросил я, останавливаясь у фонтана.

Вода журчала, разбиваясь о камни. Солнце почти село, сумерки сгущались, зажигая в небе первые звёзды.

— Чем Алия, — выдохнула она, глядя на меня широко распахнутыми глазами. — Я ни за что не опозорю тебя, как она. После всего, что ты для неё сделал…

— И как же именно она меня опозорила, по-твоему? — переспросил я.

Голос прозвучал ровно. Спокойно. Но Азра замерла, насторожившись моей реакцией. Гулко сглотнула.

И один лишь этот факт склонял чашу весов не в её пользу.

— Ну… та история… с тем туристом…

Я молчал. Смотрел на неё в упор. Без намёка на улыбку. Без попытки смягчить взгляд. И ждал продолжения. Моя невеста занервничала ещё заметнее. Это было видно по каждому движению: по тому, как дрогнули пальцы, как отвела глаза, как закусила губу. Можно было бы решить, что она просто не привыкла к моему столь близкому и дотошному обществу, как любая другая приличная скромная девушка. Но не после того, как я придвинулся ближе, а затем тихо шепнул ей на ушко:

— Я знаю, что ты соврала.

На самом деле нет. Мне оставалось только гадать. Ровно до этих пор. До её реакции. На самом деле, пока я пил чай, я выстроил в голове целый диалог и список вопросов, которые должен был задать, чтобы вычислить, насколько она честна. Но здесь и сейчас вдруг понял, что не хочу больше кружить вокруг да около. Просто скажу, как есть. И посмотрю, что будет после.

А после...

Азра вздрогнула. Всем телом. Так, будто я ударил её, а не просто сказал несколько слов. Повисшая между нами тишина оказалось настолько густой и плотной, хоть ножом режь. Я смотрел на неё и видел, как мелко-мелко трясутся её руки. Как пульсирует жилка на виске. Как расширились от страха зрачки.

И в этот момент меня накрыло осознание. Горькое, как полынь.

Когда я давил на Алию в пацхе, в аэропорту, в моём доме, на городском рынке — она не ломалась. Она сжималась, как пружина, но не ломалась. Её глаза горели, она огрызалась, спорила,

А эта... одно моё слово, даже не обвинение, просто намёк, и она уже почти рассыпалась. Не выдержала и минуты настоящего давления.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Не гнев даже — презрение.

— Что?.. — выдавила она из себя наконец севшим голосом. — Я не врала тебе, Нияз. Я никогда. Это всё Алия. Она тебя обманула. В тот день она умоляла меня молчать, и я молчала поначалу. Я же тебе уже говорила… — залепетала сбивчиво, опуская глаза в землю.

— Смотри на меня, когда говоришь, — приказал я тихо.

Она подняла глаза. В них плескался страх. Настоящий, животный страх. Тот, что бывает у загнанного в угол зверька. И я вновь отчётливо вспомнил Алию. Её глаза, когда она кричала мне в лицо: «Я тебя любила! Любила, ясно тебе?» В них тогда была боль. Была злость. Было отчаяние. Но не было этого липкого, тошнотворного страха.

— Расскажи мне всё ещё раз, Азра, — сказал я, намеренно растягивая слова, давя каждым звуком. — С самого начала. Как ты увидела мою жену с тем русским. Где это было? Во сколько? Во что она была одета? А он? Кого ещё ты встретила на пути, пока шла к ним?

— Я… я не помню… столько лет прошло…

Она заламывала пальцы. Тонкие, холёные пальцы, которые никогда не знали настоящей работы. Ни стирки, ни уборки, ни бессонных ночей, чтобы прокормить ребёнка и сберечь его, когда он болел.

— Не помнишь? — переспросил я, поравнявшись вплотную.

Она отшатнулась, врезалась спиной в куст розы, вскрикнула от боли, но даже не посмотрела на пораненную руку. Смотрела только на меня.

— А я помню, — сказал я тихо.

Очень тихо. И от этого тихого голоса она побледнела сильнее, чем если бы я закричал.

— Помню тот день от и до. И если ты тоже правда там была ровно при тех обстоятельствах, о которых рассказала, значит тебя видел кто-то ещё. Не только сама Алия, которую ты якобы покрывала. Так что давай, Азра. Вспоминай, кто именно мог бы подтвердить твои слова. Это в твоих же интересах.

Она открыла рот, но не издала ни звука. Только тряслась всё сильнее. Губы её дрожали, по щекам потекли слёзы — быстрые, мелкие, трусливые.

— Что, нет таких? — продолжил я, не давая ей опомниться. — Тогда выходит, ты в самом деле соврала мне? Выходит, Алия сказала правду? Она сказала мне, что это была ты. Что это именно ты встречалась с тем туристом. Что это ты умоляла её молчать, прикрыть тебя перед отцом. И она согласилась. Помогла тебе. А ты в благодарность подставила её. Сделала из неё кахбу.

— Это ложь! — выкрикнула Азра визгом. — Она всё врёт! Она всегда врала! Ты же знаешь!

— Знаю, — согласился я спокойно, даже равнодушно. — Поэтому и спрашиваю. Если моя жена лжёт — докажи. Скажи мне что-то, что подтвердит твои слова. Последний шанс, Азра.

Последний шанс Азра не использовала. Она молчала. Тряслась всем телом, крупной дрожью, зубы стучали так, что было слышно, но молчала.

И это молчание было громче любого крика.

Я смотрел на неё и снова думал об Алие. О том, как она шесть лет назад стояла во дворе моего дома, окружённая озверевшей толпой, смотрела на меня, и в её глазах не было этого страха. Была боль. Было неверие. Была мольба. Но не страх. Она не сломалась. Ни тогда, когда резали волосы. Ни потом, когда оказалась одна на улице. И наверняка не тогда, когда рожала в одиночестве, без поддержки своей семьи. Ни когда поднимала сына без моей помощи. Она держалась. Держалась, чёрт возьми, пока я, ослеплённый бескрайней ревностью идиот, верил вот этой дрожащей твари, которая сейчас готова была упасть на колени от одного моего взгляда.

— Ты не можешь, — закончил я за неё. — Потому что нечего подтверждать. Ты соврала. Оклеветала мою жену.

— Нияз, пожалуйста…

Она всхлипнула. В голос.

— Я… я не хотела… оно само так вышло… я испугалась… отец бы меня убил, если б узнал…

— Поэтому ты решила, что пусть лучше убьют Алию? — перебил я.

Голос сел, стал хриплым от ярости, которую я с трудом сдерживал. Руки сжались в кулаки сами собой. В висках застучало так, что, казалось, кровь сейчас из ушей брызнет.

— Поэтому ты подставила её? Сделала из неё кахбу на весь город? Чтобы спасти свою шкуру?

— Я не думала, что так выйдет! — зарыдала она в голос, размазывая слёзы по щекам. — Я думала, ты её просто прогонишь, и всё! Я не знала, что твоя мать… что она…

— Моя мать здесь ни при чём, — отрезал я. — Ты запустила этот камень. А он покатился и раздавил всё. Алию. Мою семью. Нашу жизнь. Все последние шесть лет, Азра.

Азра рухнула на колени. Прямо в гравий дорожки, не замечая, как острые камни впиваются в колени. Закрыла лицо руками. Плечи тряслись, по рукам сочилась кровь от порезов о розы, смешиваясь со слезами, но она не замечала.

— Прости… прости меня, Нияз… я не хотела… я дура… я всё исправлю, я уеду, я скажу всем правду, только не говори отцу, он убьёт меня, он правда убьёт…

Я смотрел на неё сверху-вниз. И во мне не было к ней ни капли жалости. Ни капли.

Пустота.

— Вставай, — сказал я.

Она подняла на меня мокрое, заплаканное лицо, не веря.

— Вставай, — повторил я. — И пойдём. К твоим родителям.

— Нет! — закричала она. — Нет, пожалуйста, не надо! Нияз, умоляю! Я сделаю что хочешь! Я уеду! Я исчезну! Только не к ним!

Я не слушал. Схватил её за локоть, рванул вверх, заставив подняться на подкашивающихся ногах. Она повисла на моей руке тряпичной куклой, но я держал крепко. И потащил обратно к столу, под орех, где всё так же мирно пили чай Гаджиевы, не подозревая, что их мир сейчас рухнет.

Она спотыкалась, плакала, пыталась вырваться, но куда ей против меня. Я тащил её, как нашкодившего котёнка, за шкирку, прямо к отцу. Магомед поднял голову и замер с чашкой в руке, увидев нашу процессию. Зухра вскрикнула, прижав ладони к лицу. Аслан вскочил, дети притихли, глядя во все глаза на трясущуюся, зареванную, окровавленную тётю Азру.

— Клянусь Аллахом, что здесь происходит? — рявкнул Магомед, отставляя чашку так, что чай выплеснулся на скатерть.

Я остановился напротив него. Не отпуская её локоть. Не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Свадьбы не будет, —

Магомед побелел.

— Твоя дочь — лживая тварь, — продолжил я. — Которая шесть лет назад подставила мою жену. Оговорила её, выставила перед всем городом кахбой. А сама в это время встречалась с чужаком. И умоляла Алию молчать, прикрывать её. А когда испугалась, что правда выйдет наружу, сдала её мне со слезами на глазах. И всё это время врала. Мне. Моей семье. Вам. Всем.

Гробовая тишина рухнула на сад.

Даже дети замерли, не дыша.

Магомед медленно наливался багровым цветом. Краска заливала шею, уши, лоб. Он смотрел на дочь, и в его глазах было не сомнение, не вопрос, а уже приговор. Потому что такие, как он, не терпят позора. Потому что честь для него дороже жизни. Дороже дочери.

— Это… правда? — прохрипел он.

Азра затряслась, замычала что-то сквозь слёзы, но ни одного внятного слова выдать не смогла. Только хлюпала носом и тряслась, вжимая голову в плечи.

И этого было достаточно.

Я разжал пальцы. Отпустил её локоть. Она пошатнулась, но устояла.

Что будет с ней дальше, меня уже не интересовало. Не прощаясь, не глядя больше ни на кого, я пошёл к воротам, где оставил машину.

Сзади почти сразу взорвался крик. Зухра голосила на одной высокой ноте, заламывая руки. Аслан что-то рявкнул, кажется, матом, за ним заголосила уже его жена. Дети заплакали. И всё это перекрыл истошный, звериный вопль Магомеда:

— Ты опозорила наш род! Я убью тебя собственными руками!!!

Я вышел за калитку, и крики стали тише. Сел в машину. Завёл двигатель. И только когда колёса коснулись асфальта, я позволил себе выдохнуть.

В салоне было тихо. Ровно гудел мотор. За окном проплывали дома, деревья, редкие прохожие.

А у меня внутри — пустота.

Я сделал это. Узнал правду. Виновная понесёт наказание.

Но что дальше?

Что мне теперь делать с этой правдой? Как смотреть в глаза Алие после всего, что я сделал ей? Как просить прощения за шесть лет, за неверие, за каждое грубое слово, за каждый суровый, полный ненависти взгляд?

Я представил её лицо. Те глаза, которыми она смотрела на меня в аэропорту, когда я вырвал у неё сына. В них была такая боль, что мне самому теперь становилось физически плохо. К горлу подкатил ком, такой горький, что я едва сглотнул.

Руль под пальцами задрожал.

Или это мои руки дрожали?

Я не знал.

Как и то, куда ехать. Домой? Там та, чью жизнь я разрушил.

Как я мог? Как, чёрт возьми, я мог так с ней?

И что теперь со всем этим делать...

Машина вывела за город сама собой. Я не выбирал дорогу, она сама меня привела. Побережье встретило ветром. Холодным, резким, пробирающим до костей. Я вышел из машины, бросил её прямо у обрыва и пошёл к кромке воды. Волны бились о камни, разбивались в белую пену, шипели и отступали, чтобы через секунду ударить снова.

Я стоял и смотрел на это бесконечное движение.

Сколько именно?..

Потерял счёт.

Потом вернулся в машину, достал из бардачка бутылку. Этот коньяк предпочитал и любил мой отец. Я возил его с собой скорее как память. На особый случай. Сегодняшний, вероятно, как раз такой. Самый особый.

Жаль, не в наилучшем смысле.

Я сделал первый глоток. Обжигающий, до рези в горле. Потом второй. Третий. Янтарный градус разлился по венам теплом. Но легче не становилось. Мысли не уходили. Наоборот — лезли, толкались, кричали самыми дурными голосами в моей голове. И все до одного сплошь чужие.

Голосом Алии: «Я тебя любила. Любила, ясно тебе?»

Голосом Азры: «Прости… прости меня, Нияз… я не хотела… я дура…»

Голосом сына: «Ты их накажешь?»

Голосом сестры: «Ты опять выбираешь эту падшую дрянь».

Я зажмурился и опрокинул в себя ещё. И ещё. Коньяк кончился быстро. Я даже не заметил как. Просто в какой-то момент бутылка оказалась пустой, а в голове не осталось ни одной связной мысли, сплошная бесконечная боль.

Гулкая, тягучая, накрывающая с головой.

Я выбрался из машины и побрёл обратно к обрыву. Сел на холодный камень, обхватил голову руками, попытался прийти в себя. Волны бились внизу, ветер трепал волосы, звёзды равнодушно смотрели сверху.

Я просидел так всю ночь.

Не знаю, о чём думал. Не помню. Помню только, что в какой-то момент горло сжало так, что стало невозможно дышать. И что-то мокрое потекло по щекам. Нет, не слёзы. Я же не Азра. Я не из тех, кто плачет, как последний слабак. Наверное, это просто ветер. Или дождь. Или…

Да и без разницы.

Важно было другое: я наконец понял.

Понял, что шесть лет носил в себе чужую ложь и собственную гордость, как камень на шее. Что позволил матери управлять своей жизнью. Что поверил словам, а не сердцу. Что выгнал единственную женщину, которую любил, даже не дав ей шанса оправдаться.

Понял, что я — чудовище.

И что теперь, когда правда всплыла, мне нечем загладить свою вину.

Никакое раскаяние, никакие слова, никакие поступки не вернут ей шесть лет жизни. Не вернут ей молодость, которую она провела в страхе и одиночестве. Не вернут ей веру в меня.

Безусловно не вернут.

Но я всё равно попробую всё исправить.

Глава 14

Просыпалась я в этот раз тяжело. Тело казалось невесомым. Нега так и манила погрузиться обратно в сон. Но в лицо бил луч солнца, и сколько бы я от него не отворачивалось, краем сознания всё равно фиксировалось, что уже утро, пора переставать валяться. Надо вставать и кормить Фархата.

Но как же было лень…

Мне было так удобно и хорошо, тепло и мягко, что сил открыть веки не находилось. А вот зарыться поглубже в одеяло очень хотелось.

Стоп. Одеяло?

Откуда на мне одеяло? Оно разве не должно быть подо мной? А ещё подо мной должно быть жёстко. Я же на полу спала. Но по факту было очень и очень мягко. Даже в пацхе так не было. Тут же я словно в облако провалилась. И я знала только одно место, единственную кровать с таким матрасом. С тем, который я когда-то лично с Ниязом выбирала. В нашу общую с ним спальню.

Глаза распахнулись раньше, чем я успела додумать. Несколько раз проморгавшись, я в растерянности и ужасе приподнялась на руках, медленно рассматривая до боли знакомое помещение.

Светлые стены, тёмный пол, на нём цветастый ковёр, шкаф в углу, стол у окна,

Но не только это удивило. Впечатлило совсем иное. Вокруг по всей комнате были расставлены вазы с розами. Просто целая куча. Самых разных. От строгих одиночек на длинных стеблях до буйно цветущих кустовых. Алые, белые, бордовые, розовые — они аккуратными букетами заполняли всё пустующее пространство. Ваз было штук сорок, не меньше.

Что за чушь?

Или это я всё ещё спала, а цветы являлись продолжением нелепого сна?

Ну точно! Как бы в ином случае я сама могла оказаться в бывшей супружеской спальне дома Караевых?

Я точно помнила, что засыпала в комнате Фархата. Не Нияз же перенёс меня сюда в самом-то деле? Это даже для него перебор.

В смысле, я ж его накануне жутко разозлила. Сомневалась, что он так быстро остыл, что решил позаботиться о той, кто его предала.

Или ночь с Азрой вышла настолько продуктивной, что он резко подобрел?

От последней мысли все остатки сна испарились из разума, как не было их. Меня накрыло знакомыми обидой и болью. А ещё я, наконец, осознала, что действительно находилась в своей бывшей спальне.

О, Аллах!

Да как так?

Я уселась на постели ровнее. Вновь обвела комнату взглядом. Уже напряжённым.

Я точно не сама сюда пришла. Да я бы под страхом смерти не переступила порог этой спальни. И всё же я как-то оказалась в ней. И несложно догадаться как.

Но зачем? Зачем Ниязу это делать?

Что он задумал?

А он точно что-то задумал!

Может и прошло шесть лет, но его уловки я все прекрасно помнила. Как и знала, что Нияз Караев никогда ничего не делал просто так. Он даже завтрак мне приносил по утрам в постель всегда с умыслом! Чтобы потом в самом конце обязательно пролить на меня кофе или сок, или чай, не важно что. Пролить и самому же переодеть со всеми вытекающими.

А тут аж целая кровать…

Закусив губу в волнении, я ещё раз осмотрелась, отмечая про себя, что всё в самом деле осталось, как при нашем расставании. Словно время замерло в этой комнате на все эти долгие шесть лет.

На стене висел свадебный портрет, а рядом с ним несколько фотографий поменьше. Я сама когда-то занималась их оформлением. Нияз когда увидел потом мои отбитые пальцы, громко и долго ругался на весь дом, после чего спрятал от меня молоток поглубже в шкаф и больше не позволял мне самой к нему прикасаться.

Тогда он ещё меня любил, заботился…

Поэтому происходящее сейчас казалось ещё более странным. Особенно, розы.

С чего бы ему мне их дарить? Он, что, головой где-то по пути от Азры ударился и память потерял? Иначе и не знала чем объяснить происходящие метаморфозы.

Нет, он точно что-то задумал!

Или это Азра ему что-то опять напела? Не зря ведь накануне вещала про то, что будет хорошей матерью Фархату. Решила перейти от слов к действиям? А эти розы, получалось, были призваны пустить мне пыль в глаза, заставить расслабиться, забыться перед новым ударом в спину.

Губы искривились в злой ухмылке.

Нет уж! Если этим двоим захотелось поиграть в семью, то пусть. Но без нашего с Фархатом участия. Я никогда не позволю Азре принимать участие в жизни моего сына. Пусть себе своего рожает, раз так желает стать матерью.

С кровати я не просто встала — вскочила. Практически слетела с неё. Чтобы через миг прийти в ещё большую ярость. Ведь Нияз не просто перенёс меня в супружескую постель, но и раздеть не погнушался.

Да как только совести хватило ко мне прикоснуться, после всего! В частности после того, как Азру трогал.

Да я убью его!

Клянусь Аллахом, удушу собственными руками!

Где он? Где этот бесстыжий шайтан?!

Он у меня сейчас своими же розами давиться будет.

Но сперва конечно же стоило одеться. Я даже наплевала на гордость и залезла в старый шкаф. Там, как я и предполагала, сохранилась вся моя одежда. В глаза бросилось пятно из алой ткани, и я решительно сорвала его с плечиков.

Платье было ярким и смелым в нём были видны ключицы и ложбинка груди, поэтому я носила его только дома, когда точно знала, что никаких гостей не будет, зато будет Нияз.

Но то раньше.

Сейчас я его выбрала не для соблазнения. Оно лучше всего отражало моё боевое настроение.

Захотелось войны? Я им устрою такие военные действия, что сами не рады будут.

Под него пришлось надевать другое бельё, но память и тут не подвела. Уже через минуту я держала в руках нужный комплект.

Да как он вообще до такого додумался?!

Решил, что если мы не развелись по бумагам, то всё можно что ли?!

Да хрен ему!

Вот прям так и скажу. Именно русскими словами. Чтобы точно дошло.

Ну а что? Зря я что ли с чужаком спала? Нахваталась вот всякого.

Это тоже ему скажу, если что-то про речь предъявит.

Интересно, Азра с ним?

Надеялась, что да.

Ей мне тоже было что сказать.

Приняв душ, высушив волосы и уложив ровными прядями с помощью утяжка, я оделась и быстрым шагом направилась на выход.

Но дойдя до порога, развернулась обратно, уже к трюмо, где располагалась моя косметика. Судя по всему, Нияз её регулярно обновлял. Срок годности указывал на то же самое.

Ну и отлично!

Пробежала пальчиками по десятку парфюмерных колпачков, выбрав тот, что с ванилью.

Помнится, Ниязу особенно нравились эти духи. Пусть наслаждается!

Всевышний, как я зла!

И раз уж пошла такая пьянка, помимо духов нанесла ещё и макияж — лёгкий, естественный, чтобы придать лицу свежести и сделать глаза выразительней, избавиться от кругов под ними.

Закончив, ещё раз осмотрела себя в зеркало и, убедившись, что выгляжу отлично, подхватила букет алых роз и всё-таки вышла в коридор.

Так, ну и где эти шайтановы дети? Я готова делиться с ними своей ответной безграничной любовью.

Голос Нияза я услышала ещё на середине спуска по лестнице. Ему вторил детский смех.

Ага, на кухне, стало быть.

Отлично!

Перехватив стебли цветов удобнее, прибавила в скорости.

Сейчас я ему на деле покажу, куда он может засунуть все свои подачки.

Как вообще додумался до такого?!

Реально охренел!

На кухню не вошла — влетела. Краем глаза зафиксировала покрытый

— Фархат, выйди, — велела, шагнув ближе к ним.

— Мама! Ты проснулась! — обрадовался сын.

Заулыбался широко-широко. А я даже мысленно ответить ему тем же не смогла. Меня колотило от ярости, а стебли в руке впились в кожу почти до боли.

— Выйди, — повторила для своего малыша, мысленно прося у него прощения. — Мне надо переговорить с твоим папой. Наедине.

Сын замешкался, не понимая как быть. Или скорее всего, просто никогда не видел меня в таком бешенстве, а потому растерялся.

— Фархат. Сейчас же, — прищурилась, оглядывая Нияза.

Он пребывал в простой домашней одежде, фартук, как и у сына, был перепачкан мукой. Чёрные волосы всклокочены и тоже покрыты белоснежной зерновой пыльцой. Он же первым пришёл в себя. Прищурился, медленно скользя своим тёмным взором по мне с головы до ног и обратно.

— Фархат, сходи посмотри, как там Мурад обживается в своём новом вольере. Вдруг ему одиноко. Сейчас мы с мамой поговорим, а потом ты вернёшься и продолжим готовить, — обратился к сыну.

Чем лишь сильнее взбесил. Ведь Фархат хоть и вздохнул ворчливо, но со стула послушно слез, поглядывая на нас с его отцом взволнованным взглядом. Из кухни выходил тоже неспешно, явно желая услышать и понять, что у нас опять случилось.

А вот я объяснять своё настроение не собиралась. Как только мой малыш покинул комнату, шагнула к Ниязу ближе. Через миг воздух разрезал хлёсткий удар длинных стеблей.

— Мерзкий подонок!

Муж едва успел руками прикрыться, чтобы цветы не оставили следов на его лице. Но мне было всё равно. В меня саму словно бес вселился. Всё то, что я долгие годы прятала внутри себя: гнев, боль, обида, — всё прорвалось наружу.

Хлёсткий удар сменил другой. Нияз отступил.

— Алия… — зашипел от неприятных ощущений, когда я нанесла ему третий удар.

С алых бутонов посыпались лепестки.

— Алия, успокойся, — нахмурился, перехватывая цветы.

Я дёрнула их на себя: раз, другой, третий, пытаясь вернуть орудие мести обратно себе, а когда не вышло, отпустила и схватилась за лежащее на краю стола полотенце.

Я не собиралась успокаиваться. Так что, пока он не опомнился, пустила в ход махровую ткань. Она била не так больно и прицельно, но не менее хлёстко.

— Успокойся? — повторила за ним. — Успокойся? — рассмеялась. — Я тебе сейчас покажу «успокойся». Шайтан неблагодарный!

Полотенце снова взвилось вверх, готовое опуститься на его безмозглую голову.

— Да что я сделал-то? — накрылся он руками, отпрыгивая в сторону.

— Ты ещё спрашиваешь?! — прошипела недовольно и на его слова, и на физический промах. — Уехал на всю ночь, вернулся один Аллах ведает когда, а потом я вдруг проснулась в нашей с тобой бывшей супружеской постели в окружении цветов и голая. И после этого спрашиваешь, что ты сделал? — окончательно вышла из себя.

Бросила в него полотенцем и схватилась за скалку.

— Ты совсем охренел, Нияз Караев?!

И да, снова замахнулась на него. Жаль, он опять увернулся. Но я и тогда не сдалась. Гнев внутри кипел, не желая утихать. Душа требовала возмездия. А сердце кровоточило старыми ранами.

Нет, на этот раз я так просто не сдамся. И не уйду. Сперва всех присутствующих облагодетельствую своими эмоциями. Чтоб на всю жизнь запомнили, что от меня лучше держаться как можно дальше. И больше никогда не возвращались в нашу с сыном жизнь.

Но каков гад, а?!

Козёл горный!

Хотя нет, не стоит этих благородных животных сравнивать с этим подобием мужчины.

Вскрикнув, я опять замахнулась на него скалкой. И вскрикнула повторно, когда она оказалась перехвачена сильной рукой.

— Алия, успокойся, давай поговорим, — нахмурился Нияз.

— О, теперь ты хочешь со мной поговорить! — издевательски рассмеялась я. — Шесть лет тебе было плевать на меня, а теперь ты вдруг решил поговорить. С женой своей второй разговаривай, если ей нравится беседовать с таким ничтожеством, а я видеть тебя не желаю!

И раз уж скалка была тоже более недоступна, пустила в ход голые руки. Со всей силы толкнула мужа в грудь, заставив отступить.

— Да как ты только додумался до такого! Как тебе не стыдно! Сперва выгоняешь, потом возвращаешь, затем ещё и трогаешь, хотя я тебе никакого разрешения на это не выдавала. Или, думаешь, если на бумаге стоит печать о браке, то всё можно? Ошибаешься, Нияз. Нельзя. Ничего. Не смей ко мне больше прикасаться! Не смей, понял?!

А чтобы точно дошло, схватила кусок теста и бросила ему в лицо. После чего, не дожидаясь реакции, развернулась и пошла к выходу во двор.

Сейчас же заберу сына и в самом деле уеду из этого проклятого места. Пусть Азра терпит все его выходки, если ей нравилось такое обращение.

Но каков наглец!

Да чтоб у него в штанах отсохло всё!

Вернусь в пацху, подам на развод, выйду ещё раз замуж за какого-нибудь нормального мужчину и заживу счастливо вдали от этого бесстыдника.

В конце концов, в этом городе меня никто больше не держал. Матери я показалась, теперь она знала, что со мной всё в порядке, и о внуке тоже знала. Захочет, сама сообщит отцу. Дочерний долг я исполнила. На этом всё. Пора и честь знать.

Но каков нахал!

От одной мысли о прошедшей ночи опять тянуло за что-нибудь схватиться и пустить в ход. И на этот раз не отступать. Колотить до победного, пока Нияз не упадёт и не начнёт молить о пощаде. Хотя и тогда вряд ли полегчает.

Никак не пойму, зачем Всевышний опять нас с ним столкнул. Хорошо же мы жили вдали друг от друга, просто замечательно. Он строил свою судьбу отдельно, я — свою. И всем хорошо было. А теперь вообще не понятно, что будет. И это так раздражало. Что в глубине души, я до сих пор жалела, что всё так получилось. И ждала, что Нияз когда-нибудь поймёт свою ошибку. Зачем? Не важно. Да хоть бы ради справедливости. Хотя кому она нужна? Точно не мне.

Да и пожалуйста!

— Алия! — донеслось мне в спину, а я чуть было не опустилась до унизительного жеста средним пальцем.

Сдержалась.

И зря.

Мгновения не прошло, как Нияз не только меня догнал, но и перехватил, толкнул обратно к столу. Я едва успела выставить руки, чтобы смягчить столкновение спины с мебелью. Вряд ли бы оно принесло боль, это было больше инерционное действие. Но его хватило, чтобы попасть в плен чужих рук.

Муж выставил их по обе стороны от меня, не позволяя и шага более ступить.

— Отойди от меня! — потребовала, толкая его обеими руками от себя.

Что, конечно же, не принесло никакого результата. Слишком неравны силы. Это тоже раздражало. Как и его излишняя самоуверенность.

— Сперва мы поговорим, — заявил, отчего мне снова захотелось смеяться.

— Не о чем. Ты уже всё сказал шесть лет назад, — скривилась брезгливо.

И вот чего не ждала, так это услышать:

— Я был не прав.

Чего?!

Что значило «был не прав»?

Спросить не успела. Нияз добавил:

— Я расторг помолвку с Азрой.

Вот теперь я и впрямь прекратила вырываться. Банально в шок впала. И снова в голове пронёсся глупый вопрос: «Что значит «расторг»?»

Совсем расторг? Почему? Из-за меня? Нет, это вряд ли. И всё же… действительно отказался от свадьбы с Азрой? О ней же уже всем сообщили. Все ждут, готовятся, а он взял и отменил? Серьёзно?!

Что сказать…

— Поздравляю.

Прозвучало наверняка странно, но я правда не знала, что ему ответить на такое признание. Как и не понимала, к чему оно. Тем более Нияз им одним не ограничился.

— Ты сказала правду, — сообщил хмуро. — А она соврала. В тот день. Теперь я это знаю.

У меня аж глаз задёргался от услышанного.

Сегодня, что, Сатурн в Марсе? Или оба с Венерой удачно встали рядом? Или что?

Я моргнула. Один раз. Другой. Незаметно ущипнула себя. Больно.

То есть мне это не послышалось.

Вот это да-а…

— Прости, — закончил Нияз совсем виновато.

Я опять ущипнула себя. И опять больно.

То есть он правда признал свою вину и попросил прощения…

С ума сойти!

И по-прежнему не верилось.

Просто…

Я так долго ждала этих слов. Когда-то и вовсе просыпалась по ночам от любого шороха с надеждой, что Нияз всё понял и пришёл за мной. Мечтала, что мы снова будем вместе.

Клянусь, приди он тогда за мной сразу, я бы простила. Я бы поняла. Приняла. Я бы забыла обо всём плохом. Отпустила. Заглушила собственную гордость. Ради него. Ради нас.

Потому что любила.

Я так сильно его любила, что была готова закрыть глаза на все жестокие слова и действия. На всё. Лишь бы мы снова были вместе.

Но время шло, а он так и не пришёл.

Зато теперь стоял здесь передо мной и говорил мне это своё долгожданное “прости”. В карих глазах блестели сожаление и вина. Но у меня в душе было тихо. Ничто не откликнулось на его извинения. Я вдруг поняла, что мне уже всё равно, что он обо мне думал и чего хотел. Слишком много времени прошло. И исправлять уже что-то тоже слишком поздно. Даже если глубоко внутри, в самом далёком закоулке сердца, истекала кровью моя любовь к нему.

Да, чувства к нему сохранились. Но позволять им вновь завладеть разумом? Никогда.

— Алия… — позвал Нияз.

Кажется, собирался добавить что-то ещё, но я не позволила.

— Хорошо, — поспешила произнести. — Я принимаю твои извинения. Рада, что мы всё прояснили. И раз уж ты теперь больше не злишься на меня, давай обговорим всё дальнейшее, — перешла на деловой тон.

Может теперь, когда ему известна правда, он перестанет упрямиться и отпустит нас с Фархатом. Если не в пацху, то хотя бы просто в отдельный дом или квартиру. Мне без разницы. Лишь бы подальше друг от друга.

— Дальнейшее? — сильнее нахмурился Нияз.

Кивнула.

— Да, — подтвердила словесно. — Я бы хотела уехать из этого дома. И прежде чем ты откажешься, подумай, что так будет лучше не мне, а твоему сыну. Текущая обстановка совсем не подходит маленькому ребёнку. Он должен расти в спокойствии и любви, а не в скандалах с тобой и твоими родственницами.

Нияз посмотрел на меня так, будто не поверил, что я это произнесла, после чего качнул головой.

— Это невозможно, — добавил вслух. — Ты и сама это знаешь.

С губ сорвался мрачный смешок. Он прав. Я знала, что так и будет. Но наивно понадеялась на обратное. Особенно теперь, когда ему известна правда.

Я же не отбирала у него сына, в конце концов. Просто просила предоставить нам с ним другое жильё. Но Нияз Караев был бы не собой, позволь себе уступить кому-то. Чем лишний раз доказал мне, что нам не по пути.

— Хорошо, — не стала и в этот раз спорить. — И что ты предлагаешь? Оставаться и дальше жить в доме, где твоего сына ненавидят, рядом с людьми, которые только и делают, что унижают его, оскорбляя и не считая за человека. Или что? Как ты себе всё это представляешь, Нияз? Или правда веришь, что твои сестра и мать успокоятся, если ты им расскажешь всю правду о подставе? Не успокоятся, Нияз. Ты и сам это знаешь. Они такие же, как ты. Упрямые гордячки, которым их желания важнее других. Твоя мать сразу дала понять, что никогда не признает Фархата наследником вашей семьи. И если раньше я могла закрыть глаза на её козни ради тебя, то теперь я этого делать не хочу и не буду. Я не позволю делать из сына разменную монету или мальчика для битья. Отпусти нас, Нияз. Ты и сам знаешь, это будет лучшим решением в текущей ситуации.

— Нет.

Вот же… упрямый.

Прикрыв глаза, я несколько раз вдохнула и выдохнула. Напрасно. В отличие от меня Ниязу не требовалось время, чтобы собраться с мыслями и не поддаться эмоциям. Обхватив ладонями моё лицо, он приподнял его вверх, вынуждая смотреть на него.

— Прости, — повторил уже с неприкрытым сожалением в голосе. — Я не знал ничего. И я знаю, что это меня не оправдывает. Но я… я не могу вас отпустить. Не после того, как только встретил вновь. Лучше правда умереть, Алия, чем ещё раз тебя потерять. И тебя, и Фархата. И я клянусь тебе, никто и никогда больше и слова плохого вам не скажет. Я не позволю. Тебе не надо этого бояться. Я уничтожу любого, кто на вас просто косо посмотрит. Я люблю тебя, Алия. До сих пор. Безумно. Только тебя одну.

Всевышний, скрути ему язык. Чтобы он больше никогда не говорил мне всех этих гадких речей. Потому что… мне бы очень хотелось верить в то, что я слышала. Что Нияз в самом деле раскаялся. Но если даже такое и произошло, он так и не понял основного. Но мне не сложно и самой его просветить. Перехватив его запястья, я крепко сжала их и, не сводя с него

— Но я больше не люблю тебя, Нияз Караев. Слишком поздно. Для всего.

Мой голос звучал тихо, непреклонно, но глубоко внутри было очень больно. Корни цветка любви корчились в агонии, пока я нещадно топтала их, уничтожая. Буквально заставила себя не обращать на это внимания. И видимо получилось. Потому что Нияз не просто растерялся от такого моего прямого заявления. Он ослабил хватку. Чем я и воспользовалась. Раздвинув его руки в стороны, шагнула от него в пустоту.

Прежний разговор продолжать было бессмысленно сейчас. Мы слишком на эмоциях. Особенно я. Нужно успокоиться, переварить все его слова и стереть их из памяти. Или хотя бы загнать в самые глубины сознания, чтобы не мешали трезво мыслить. Потому что сейчас в моей голове билось только одно: «Я люблю тебя, Алия. До сих пор. Безумно. Только тебя одну».

Нияз всё-таки ужасный человек. Так легко орудовал громкими словами, пока у меня едва дышать получалось. Хуже всего то, что я знала — он искренен. Он верил в то, что говорил. Действительно так считал и чувствовал. Действительно любил. И всё во мне тянулось ответить ему тем же. Не лгать, не увиливать, не прикрываться прошлым. Но я продолжала давить на корню эти стремления. Я попросту больше не могла позволить себе такой слабости. Не имела права. Если не ради себя, то ради Фархата. Пусть и прошло шесть лет, но я до сих пор помнила, какими холодными были его глаза, когда его мать остригала мои волосы, как он отвернулся в момент, когда меня выставляли за ворота, не удостоив прощальным взглядом, а я кричала, просила и молила верить мне. Но он не поверил. А теперь уже не верила я. Ему и его чувствам, от которых он однажды уже так легко отказался.

— Прости, — последнее, что ещё сказала, прежде чем отвернуться и быстрым шагом направиться прочь с кухни.

Найду Фархата, и мы с ним пешком уйдём из этого дома. У меня осталась сдача с денег Нияза, их хватит на такси. А если и нет, уверена, в пацхе помогут и добавят.

Значит сперва в комнату за сумочкой, а потом за Фархатом. Скажу, что хочу прогуляться. Без Нияза. Обдумать всё.

Да, этому муж должен поверить.

Как я буду перед сыном потом оправдываться? Потом и придумаю. Сейчас главное поскорее покинуть это место. Нельзя здесь оставаться. Опасно. Нияз теперь так просто не успокоится. А у меня на данный момент сил не осталось ему противостоять. Не после его признаний. Нужна передышка.

Всевышний, с чего он вообще решил проверить мои слова? Я думала, опять отмахнулся. И как это Азра во всём призналась? Он её пытал там что ли?

Впрочем не важно. Мне бы себя сохранить, а не о других переживать. Ибо будет сложно. Очень сложно.

Честное слово, лучше бы Нияз и дальше считал меня предательницей. Зря я выпендривалась. Надо было соглашаться со всеми его обвинениями и вести себя, как стерва. Чтобы у него и мысли больше не возникало сблизиться.

Он ведь не просто решил это сделать. Я только и смогла, что реально забрать сумочку, а вот выйти за пределы дома уже не успела. Нияз, как реальный демон, шагнул из пустоты наперерез, как только я спустилась обратно на первый этаж, а дальше я лишь пискнуть и успела, прежде чем осознала себя висящий на его плече.

— Нияз! Ты что делаешь? — вскричала, цепляясь за футболку на его спине.

Чуть сумочку не выронила, но удержала за тонкий ремешок в последний момент.

Нияз и внимания не обратил на мою возню и сопротивление.

— Ты же хотела прогуляться пойти, я правильно понял? — поинтересовался, как по мне, так чересчур любезно. — Вот, пойдём, вместе.

Чего?

Как это пойдём? Куда? С ним? Да ни за что!

Но то про себя.

— И вовсе я не собиралась никуда идти, — сказала вслух.

Мысленно повинилась у Всевышнего за враньё, но трудные времена требовали отчаянных действий.

— Да? Ну и ладно. Всё равно кое-куда съедим, — не проникся моими словами муж, продолжая куда-то идти.

Как оказалось, в гараж. Где нас уже ждал Фархат.

— Ты что задумал? — напряглась при виде этой картины.

Сын ведь не просто ждал, затаскивал на заднее сидение Мурада. Ещё и приговаривал с укором:

— Тихо, не скачи. Испортишь обивку, папа больше не возьмёт тебя на прогулку с нами.

Пёс звонко лаял и продолжал игриво прыгать по сидениям.

В любой другой ситуации я бы улыбнулась на столь забавную картину, но сейчас было совсем не до смеха.

— Фархат, залезай, мы готовы отправляться в путь, — велел ему Нияз.

На словах отца мальчик радостно подпрыгнул, но тут же застыл, глядя на меня с открытым ртом.

— А-аа, мама… — протянул растерянно.

— Она сегодня немного не с той ноги встала, но не переживай, скоро отойдёт и тоже будет счастлива отдохнуть с нами, — успокоил его мой тиран и деспот в одном лице.

Фархат хлопнул глазками, но согласно кивнул. А я со злости взяла и… укусила Нияза. Туда, куда достала в своём положении. За бок.

Муж зашипел, с губ едва не сорвалось ругательство, но он сдержался в последний момент. И меня, к сожалению, тоже удержал. А ведь я со всей силы зубы сомкнула. Наверняка след остался и пробудет с ним как минимум неделю теперь. Но, увы, обрести свободу мне это не помогло.

Зараза черноглазая!

Усадил меня в машину и склонился ниже под предлогом застегнуть ремень безопасности.

— В следующий раз лучше сразу в шею, — шепнул почти в губы.

Я едва отвернуться успела.

— Следующего раза не будет, — прошипела зло.

Нияз коротко и тихо рассмеялся.

— Люблю, когда ты злишься. Ты в такие моменты особенно красивая, — подмигнул.

И пока я переваривала его очередное наглое заявление, он уже отстранился и дверцу захлопнул, отсекая нас друг от друга.

Вот… гадёныш!

Да я ему!..

К сожалению, ничего не сделала.

За спиной уже уселся сын, Нияз как раз проверял крепления на детском кресле, так что пришлось сжимать кулаки и терпеть.

— Куда мы едем? — единственное, о чём ещё поинтересовалась.

— Тебе понравится, — подмигнул усевшийся за руль Нияз.

— Да, мам, тебе понравится, — повторил за ним Фархат.

И я вынужденно отступила.

В конце концов, сбежать от обнаглевшего мужа я могла и позже. Так даже лучше. Он утратит бдительность, и тогда я нанесу свой удар.

Ничего, Нияз Караев, ты у меня ещё попляшешь! А лучше я, на твоём бездушном трупике.

Глава 15

Нияз

Машина плавно вырулила со двора, и я покосился на сиденье справа от себя. Алия сидела, как каменное изваяние. Спина прямая, подбородок вздёрнут, взгляд устремлён в боковое окно. Красное платье, которое я помнил до последнего миллиметра, до последней нитки, облегало её фигуру так, что у меня пересыхало во рту. Ткань струилась при каждом движении, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию точёной фигурки. Глубокий вырез на груди открывал ровно настолько, чтобы хотелось смотреть ещё. И ещё. Чтобы забыть, что я вообще за рулём.

Я сглотнул. Вдохнул. Выдохнул.

Но легче не стало.

Наоборот.

Её волосы пахли ванилью. Тем самым оттенком, от которого у меня когда-то сносило крышу. И сейчас тоже сносило. Он въелся в подушки, в одежду, в память. Запах, который я помнил все шесть лет, как бы ни пытался забыть. И который она, судя по всему, нанесла специально. Чтобы напомнить. Чтобы мучить. Чтобы я опять и опять вдыхал, сходил с ума, пока она будет делать вид, что меня не существует.

Я сжал руль крепче, до хруста в костяшках, и перевёл взгляд на дорогу.

Игра началась.

И в этой игре у меня не оставалось права на победу. Потому что всё, что она сейчас выплёскивала — каждое ледяное слово, каждый презрительный взгляд — я заслужил.

Шесть лет.

Шесть лет она была одна. Без поддержки. Без защиты. Без меня.

Шесть лет я верил лжи, которую она не заслужила.

Если бы она сейчас приказала мне выпрыгнуть из машины на полном ходу — я бы выпрыгнул. Если бы захотела выколоть мне глаза — я бы сам подставил лицо.

Я заслужил каждую минуту этого ада.

— Мам, смотри, там коровы! — воскликнул с заднего сиденья Фархат, прижимаясь носом к стеклу.

Мурад тут же заинтересованно заскулил и попытался забраться на колени к мальчику, молотя хвостом по сиденью. Щенок ещё не понимал, что такое машина, но уже точно знал, что поездка — это весело. Его язык свешивался набок, уши смешно хлопали при каждом повороте.

— Вижу, солнышко, — холодно ответила Алия, даже не повернув головы.

В голосе не было ни тепла, ни раздражения. Абсолютное, идеальное равнодушие. От которого у меня внутри всё переворачивалось сильнее, чем от любого крика.

— Мам, а ты чего такая сердитая? — заметил и сын. — Мы же едем гулять!

— Я не сердитая. Я просто задумалась.

Она поправила прядь волос — медленно, плавно, как в замедлённой съёмке. А может, я слишком зациклился на том, как тонкие пальцы скользнули по шелковистым прядям, отводя их за ухо. Ванильный запах ударил с новой силой, заполняя салон, проникая в лёгкие, оседая на коже.

Я стиснул зубы. До скрежета.

Задумалась она. Ага. С таким видом обычно задумываются перед тем, как совершить убийство. И спрятать тело так, чтобы никто никогда не нашёл.

Но я не имел права злиться. Ни на грамм. Потому что каждое её слово, каждый взгляд, каждый жест — всё это было заслужено. Мной. Моей слепотой. Моей гордыней. Моим неверием.

— Фархат, усади удобнее Мурада, придержи за ошейник, чтобы не скакал, — сказал я, чтобы хоть чем-то занять мысли.

— Он не скачет, он просто смотрит! — возразил сын, но щенка всё-таки усадил поближе к себе и придержал за ошейник. — Правда, Мурад? Ты просто смотришь, да?

Мурад согласно тявкнул и тут же попытался лизнуть Фархата в нос. Сын засмеялся — звонко, заливисто, и этот смех на мгновение растопил лёд в салоне. Но потом в машине вновь воцарилась тишина. Тягучая, как мёд. Алия продолжала смотреть в окно, я — на дорогу. За окном проплывали дома, деревья, редкие прохожие. Обычный городской пейзаж. Ничего особенного.

Но я кожей чувствовал не только её присутствие. Но и каждый её вдох-выдох. Каждое движение. Каждый жест, от которого ванильный запах становился чуть сильнее. Тонкая ткань платья шуршала при малейшем шевелении. Этот звук сводил с ума не меньше, чем запах.

Прошло минут десять, прежде чем она подала голос.

— Пить хочу.

Я моргнул. Повернулся к ней. Она даже бровью не повела, продолжала рассматривать пролетающие мимо пейзажи.

— Что?

— Пить, — повторила она ледяным тоном. — Воды. Если, конечно, в этой машине предусмотрена такая роскошь, как вода для простых смертных.

Я сжал челюсть, чтобы не рассмеяться. Сдержался. Но внутри что-то ёкнуло — то ли от абсурдности ситуации, то ли от того, как она это сказала.

Терпи, Нияз Караев. Ты это заслужил.

Если бы она попросила сейчас принести ей луну с неба — пришлось бы искать лестницу.

— Там, сзади, в кармане сиденья, — кивнул я. — Фархат, достань маме воду.

— Я сама! — резко остановила его Алия, развернувшись всем корпусом.

В тесном салоне, где и так особо не развернуться, её локоть моментально врезался мне прямо в бок. Чуть ниже того места, куда она не столь давно вцепилась в меня зубами, пока я её нёс к машине. Боль вспыхнула мгновенно, пронзающая, как удар плетью. Я зашипел сквозь зубы, непроизвольно дёрнув рукой. Шины скрипнули по асфальту, но машина не вильнула, я вовремя удержал руль.

— Ой, — прокомментировала с обманчиво невинным видом Алия, даже не повернув головы. — Прости, случайно.

— Ничего страшного, бывает, — кивнул я.

А про себя повторил в очередной раз, как мантру: «Терпи, Нияз Караев. Ты заслужил и не такое. Помнишь, как она смотрела на тебя в аэропорту, когда ты вырвал у неё сына? Помнишь, как кричала, что любила тебя, а ты не верил? То, что происходит сейчас — ещё совсем цветочки».

Воды она напилась шумно, с чувством, с толком, с расстановкой. Сделала несколько глотков, задумчиво покрутила бутылку в руках, поставила обратно в подстаканник. Откинулась на сиденье и снова уставилась в окно. Я заметил, как её пальцы на секунду задержались на горлышке бутылки, но будто не бутылку, а меня за горло держала.

Так мы проехали ещё немного.

Стоило где-то остановиться купить кое-что в дорогу, а ещё обувь для моей строптивой жены, потому что когда я тащил её на плече к машине, а она вырывалась, била меня по спине кулаками, то её тапочки спали. Где спали, там и остались. Возможности переобуться я ей не предоставил. Надо бы исправить. В своё оправдание могу сказать лишь то, что все мои мысли в тот момент были заняты тем, что я, кажется, готов, если придётся, нести её так целую вечность.

Вместе с последней мыслью я увидел вывеску небольшого торгового центра. Аккуратное двухэтажное здание, цветочные клумбы у

— Мы пойдём в магазин? — насторожилась Алия.

— Нет, пойду только я, — ответил.

Жена демонстративно закатила глаза. И ничего не сказала. А я, припарковавшись, вышел из машины. Рука сама собой крепче сжала иммобилайзер, лежащий в кармане. Больших усилий стоило не нажать на кнопку блокировки, потому что становилось дурно от одной только мысли, что когда я вернусь, существовала вероятность, что их здесь уже не будет.

Не нажал.

Не потому что верил, что Алия сдержит данное мне слово и останется. Не хотел обижать её снова очередными своими загонами. Я ещё за все предыдущие не расплатился.

Воздух был тёплым, пахло бензином и цветами с клумб. В магазине оказалось прохладно, светло, играла приятная музыка. Я купил лепёшки — мягкие, ещё тёплые, мне завернули их в бумажный кулёк, затем взял сыр, помидоры, немного зелени, фрукты, сок в картонной коробке, несколько дополнительных бутылок воды и пару пледов — клетчатых, мягких, с бахромой по краям. На кассе задержался чуть дольше остального. За стеклянной витриной стояли женские туфли на небольшом каблуке: светлые, из мягкой замши, с аккуратным ремешком на щиколотку. Сразу понял, что никуда идти и искать больше не надо, эта обувь идеально подходит.

— И это, пожалуйста, — кивнул я продавщице. — Тридцать шестой размер.

Когда вернулся к машине, солнце начало перемещаться на другую сторону, отбрасывая длинные тени. Алия смотрела с подозрением то на меня, то на пакеты, которые я принёс. Её брови сошлись к переносице ещё заметнее, я открыл дверцу с её стороны, поставил продукты ей в ноги, а затем достал то, что куплено специально для неё.

— Что это? — спросила она ледяным тоном, сразу догадавшись.

Но облегчать мне участь, конечно же, не собиралась.

— Туфли, — озвучил очевидное.

— Я вижу, — сухо отозвалась жена. — И я не просила.

— Тебе и не обязательно меня ни о чём просить.

Алия нахмурилась, поджала губы, опустила взгляд на свои ноги, потому что вместе с последней фразой я присел на корточки, открыл коробку, вынул правую туфлю. Замша мягко легла в ладонь, каблук удобно устроился в сгибе пальцев.

— Я же сказала... — начала она.

Но я уже взял её ногу в свободную руку. И все её возражения закончились на этом самом моменте. Или скорее на моих последующих словах:

— Позволь мне хотя бы это, — сказал я тихо.

Жена замерла. Я без труда уловил, как напряглись её мышцы, как она вся сжалась, готовая дёрнуться в любой момент, как от укуса ядовитой змеи. Но не дёрнулась. Я осторожно надел туфлю. Замша мягко обхватила стройную женскую ножку. Застегнул ремешок, он тоже сел идеально, не жал, не болтался. Пальцы чуть дрогнули, когда касались её лодыжки. Слишком долго я не прикасался к ней вот так.

Вторая туфля наделась так же легко. Я поднялся, протянул ей коробку.

— Держи.

Алия посмотрела на свои ноги. Потом на меня. В глазах — всё тот же лёд, но под ним что-то дрогнуло.

А может, мне просто показалось...

— Вообще-то я терпеть не могу такой фасон, — заявила она, едва я закрыл дверцу, обошёл машину, а затем вернулся за руль. — И цвет у них ужасный. Мне не идёт.

Ничего не сказал. Лишь улыбнулся, прекрасно понимая, почему она вредничает. Пытается вывести меня из себя. Ждёт, когда я сорвусь, психану и оставлю её в покое.

Нет, милая. Не сегодня...

Тем более, что туфли реально сидели идеально. Как будто сшиты на её ногу. Хотя она и тогда продолжала упрямиться на манер маленького ребёнка:

— Верни их, откуда взял, иначе выброшу, — потребовала, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Только всё то же упрямство.

— Не верну, — ответил я. — И ты не выбросишь.

— Да? — ядовито протянула Алия. — Это почему же, интересно знать?

— Потому что тогда мне придётся вернуться и взять для тебя ещё одну пару. А потом, если всё повторится, то ещё. И ещё. И мы тогда отсюда вообще не уедем. А тебе придётся признать, что тебе просто нравится, когда я за тобой ухаживаю, — нахально усмехнулся под конец речи.

Нехитрый приёмчик сработал. Жена фыркнула и отвернулась к окну, продолжать спор не стала. Зато подключился Фархат, успевший подняться с сиденья и вытянувший шею, чтобы заглянуть к маминым ногам:

— Мам, тебе правда очень красиво! Правда-правда! — оценил увиденное мой смышлённый мальчик.

Алия поджала губы. Посмотрела на сына. Потом снова на меня.

— Это ничего не значит, — сказала она тихо, вынужденно принимая поражение в этой маленькой схватке.

— Я знаю, — не стал спорить. — Пристёгивайтесь. Поехали.

Вскоре мы выехали обратно на трассу. Солнце светило в боковое стекло, нагревая салон, и ванильный запах стал ещё гуще.

— Куда именно ты нас везёшь? — спросила Алия, косясь на пакеты с продуктами, которые я так и оставил у её ног.

— Устроим пикник, — сказал, как есть, я.

И ничуть не удивился, когда услышал встречно:

— Не хочу пикник.

Улыбка расползлась на моих губах сама собой.

— А чего хочешь? — спросил.

Размышляла Алия недолго.

— Хочу шаурму, — заявила.

Я посмотрел на неё. Она по-прежнему смотрела в окно, но уголок губ чуть заметно дёрнулся, давая понять, что я снова ошибся, ведь на самом деле она не сдалась. Похоже, для неё это уже почти война. И она будет сражаться до конца.

— Шаурму, значит, — вздохнул я. — Хорошо. Поищем шаурму.

Проехали ещё немного. Дорога пошла в гору, по краям встали сосны, пахнущие смолой. Воздух в салоне стал свежее, чище. Я увидел придорожное кафе с навесом и мангалом, над крышей вился дымок, пахло жареным мясом. Свернул, остановился.

— Фархат, выходим, — сказал я, вылезая из машины.

Открыл дверцу и для Алии. Вот только она даже не пошевелилась. Как сидела, сложив руки на коленях, так и осталась сидеть, смотреть теперь уже прямо перед собой.

— Не хочу туда идти, — заявила она. — Сам иди.

Хоть на ту же Луну, родная, если это поможет заслужить твоё прощение...

Ну а вслух:

— Фархат, идём, — позвал я сына.

— А Мурад? — спросил он, выбираясь из машины.

Щенок тут же высунул морду в окно, задышал часто-часто.

— Мурад подождёт с мамой.

Ребёнок вздохнул с самым трагичным видом, но возражать и упрашивать на обратное не стал. А я взял его за руку. Маленькая, тёплая ладошка крепко сжала мои пальцы. Мы пошли к ларьку. Гравий хрустел под ногами, где-то на вертеле шипело мясо, пахло специями и дымом. Фархат то и дело оглядывался на машину.

— Пап, а почему мама такая вредная

Я посмотрел на него. В его глазах было искреннее недоумение. Он не понимал, почему мама, которая, очевидно, всегда была тёплой и ласковой, вдруг стала колючей и далёкой.

— Она не вредная, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Просто так она проверяет мою выдержку.

Фархат захихикал. Глаза его заблестели.

— Но ты ведь крепкий, да? Ты пройдёшь проверку?

— Крепкий. Пройду, — подтвердил я, потрепав его по макушке. — Ты ещё сомневаешься?

В качестве ответа сын заулыбался шире. Мы подошли к ларьку. Я заказал шаурму — с курицей, без лука, с двумя соусами, в тонком лаваше. Для Фархата взял сок и пару пирожков — с картошкой, румяные, пахнущие маслом. Пока ждали, сын рассказывал про жизнь в пацхе, про Сабита, про фонтан, про то, как они с Мурадом бегали и что Мурад научился приносить палку. Глаза его горели, он подпрыгивал от нетерпения, а я смотрел на него и думал, что это моё. Мой сын. Моя кровь. И я чуть не потерял его навсегда.

Забрали заказ. Шаурма была тяжёлой, пахла мясом и соусом, лаваш хрустел в пальцах. Я снова взял Фархата за руку, и мы вернулись к машине, после чего открыл дверцу со стороны Алии, протянул ей свёрток.

— Твоя шаурма.

Она развернула, понюхала. Откусила маленький кусочек. Прожевала. С максимально вдумчивым оценивающим видом. На её лице не дрогнул ни один мускул.

— Невкусно, — вынесла она вердикт и сунула свёрток обратно мне в руки.

Я посмотрел на неё. Она уже отвернулась и опять смотрела в окно. Но я и в таком положении видел отражение её лица в стекле, то, как губы в очередной раз чуть поджаты, брови чуть сдвинуты хмуро. Сзади заскулил Мурад, потянулся носом к шаурме, застучал хвостом по сиденью.

— Мурад тоже хочет, — заметил Фархат.

— Пусть ест, — бросила Алия.

Я отдал свёрток сыну, который тут же скормил половину щенку. Мурад уплетал с урчанием, довольно повиливая хвостом, его розовый язык мелькал, ловя куски. Фархат же слопал другую часть шаурмы, после чего так же бодро эти двое поделили пирожки.

— Спасибо, мама! — поблагодарил в довершение.

— На здоровье, — сухо ответила она.

Я сел за руль, завёл двигатель. Мы поехали дальше. Город остался позади, потянулись поля, потом лес, потом горы. Дорога пошла вверх, серпантин вился между скал, открывая виды, от которых захватывало дух. С одной стороны — отвесная стена, пахнущая древностью, с другой — обрыв, за которым синело небо и зеленели бескрайние леса. Воздух становился чище, прозрачнее, ещё холоднее. Каждый вдох наполнял лёгкие чем-то живым, настоящим. Пахло соснами, влажной землёй, горной рекой, которая шумела где-то в стороне. Я искал подходящее место — ровную поляну с видом, чтобы можно было расстелить пледы и не сильно дуло. Нашёл через полчаса. Съехал с трассы на просёлок. Гравий зашуршал под колёсами, машину пошла тяжелее, мы проехали ещё немного и остановились на небольшой поляне. С одной стороны — сосны, высокие, стройные, их ветви шелестели на ветру, роняя иголки. С другой — обрыв, за которым открывалась долина. Яркое солнце золотило верхушки деревьев, воздух стал действительно прохладным, пахло нагретой за первую половину дня хвоей и горной свежестью.

— Приехали, — сказал я, выходя из машины.

Фархат вылетел следом, Мурад за ним, с радостным лаем. Щенок сразу же бросился исследовать поляну — носился по кругу, обнюхивал каждую кочку, каждый кустик, его хвост мелькал, как пропеллер. Фархат побежал за ним, смеясь.

— Только осторожнее! К краю близко не подходите! — выкрикнул я им вслед, пока открывал дверь для Алии.

Ожидал, что она и на этот раз не проявит желания выбраться наружу, но жена вышла, ступила на траву. И тут же остановилась. Посмотрела на свои ноги. Я тоже посмотрел. Туфли были на месте, но стоило ей повернуть ступню, как я понял, что одна — без каблука. Он каким-то немыслимым образом отвалился, и теперь туфля сидела криво, съезжая на бок.

— Как это? — озадачился я.

— Отвалился, — пожала плечами Алия. — Пока вы ходили за шаурмой. Качество, видимо, не очень.

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. В её глазах плясали прежние упрямые искорки, так что несложно догадаться, как именно отвалился каблук. Она специально его сломала. Пока нас не было. Чтобы продолжать войну.

Вопрос только... как?

Как-как... глубокая царапина на переднем бампере помогла разрешить и эту задачку...

Вдох-выдох, Нияз Караев! Ты же знал на что подписываешься.

Или не совсем?..

— Алия, — начал я.

— Что? — перебила она. — Хочешь сказать, что это я сделала? Туфли твои оказались некачественными, вот и всё, — скинула обувь с ног.

Та шлёпнулась на траву. А моя красавица-по-совместительству-вредина пошла дальше босиком. Красное платье полыхало на солнце, волосы развевались на ветру, ванильный запах плыл за ней шлейфом.

Я... ещё раз вдохнул. Ещё раз выдохнул.

Поглубже.

Подобрал туфли, убрал обратно в коробку. Потом достал продукты и пледы, расстелил их на поляне, придавил края камнями, чтобы не сдуло ветром.

Алия уже сидела на траве, в стороне от пледа, обхватив колени руками, и смотрела на долину. Ветер играл её волосами, платье облегало фигуру, в эту минуту она как никогда была прекрасна и недосягаема. Я перестелил плед поудобнее, выложил еду.

— Поможешь? — спросил я, вернув к ней внимание.

Она молча взяла первое, что попалось под руку, что было ещё не распаковано. Начала выкладывать на плед. Лепёшки — в центр, сыр — рядом, помидоры — аккуратной горкой, зелень — пучками. Делала это максимально сосредоточенно, не глядя на меня. Будто это занятие было самым важным в мире. Все движения выглядели быстрыми, ловкими, но я заметил, как тонкие хрупкие пальчики время от времени чуть подрагивали.

— Фархат, иди есть! — позвала Алия.

Сын подбежал, схватил лепёшку с сыром и снова умчался. Мурад за ним, довольный, счастливый, весь в репьях и сосновых иголках. Алия вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала. Мы ели молча. Она — свою лепёшку, я — свою. Фархат носился вдалеке с Мурадом, их смех и лай разносились по поляне, перекликаясь с шумом сосен.

— Алия, — начал я.

— Не надо, — перебила она, не поднимая головы.

— Я должен тебе что-то сказать.

— Ничего ты не должен. Всё уже сказано шесть лет назад, — непреклонно отчитала она меня.

Но я бы скорее удивился, если бы нет. Вот и продолжил:

— Я был не прав.

Она резко подняла голову. В глазах — боль, которую она пыталась спрятать за льдом в своём поведении. Вот только лёд таял. Я видел это.

— Не

— Я искал, — сказал я тихо. — Я искал тебя.

Она усмехнулась. Горько. Так горько, что у меня защемило в груди.

— Недостаточно хорошо, как видишь.

— Я знаю, — кивнул я. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я знаю, что сделал тебе больно. Но я хочу...

— А я не хочу. Не хочу я слушать, — перебила она.

Встала, отряхнула платье. Красная ткань колыхнулась, взметнулась, открывая колени.

— Я не хочу слушать, Нияз. Не сейчас. Может, никогда.

Она отошла на пару шагов, остановилась у обрыва. Смотрела на долину, на горы вдалеке. Ветер трепал её волосы, бросая ванильный запах мне в лицо.

Как же она прекрасна. И недосягаема.

Я поднялся, подошёл к ней. Встал рядом, но не касаясь. Чувствовал тепло её тела, слышал дыхание.

— Алия...

— Я сказала — нет, — отрезала она, даже не повернувшись.

— Я просто хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. И никогда не переставал.

Жена обернулась. В глазах — слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать. Они блестели, делая её ещё прекраснее.

— Слишком поздно, Нияз, — прошептала она. — Слишком поздно для таких слов, — шагнула в сторону, обходя меня.

И вдруг оступилась. Босые ноги скользнули по траве. Я успел подхватить её, прижать к себе. На секунду она замерла, глядя на меня снизу-вверх. Ванильный запах ударил в ноздри, её дыхание коснулось моих губ. Я почти чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно. Или это от гнева за то, что я так близко? Я не знал.

— Отпусти, — выдохнула Алия.

Я разжал руки.

— Не могу, — сказал я честно, вопреки собственному жесту. — Я не могу тебя отпустить. Никогда.

Она фыркнула, шагнула назад, пошла к машине. Не обернулась ни разу. А я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Красное платье мелькало на фоне сосен, ветер по-прежнему доносил ванильный запах, мучая меня им.

Фархат подбежал, запыхавшийся, счастливый, весь в репейнике и сосновых иголках. Мурад остановился у его ног — язык набок, хвост пулей.

— Пап, мы уже уезжаем? — проследил за мамой.

— Да, сынок. Собирайся, — кивнул я.

Сам свернул пледы, сложил остатки еды в пакеты. Фархат помогал, придерживая Мурада, чтобы тот не влезал. Щенок всё равно умудрился стянуть кусок лепёшки, но я сделал вид, что не заметил.

Через пару минут всё было готово.

Алия уже сидела в машине, на переднем сиденье, сложив руки на коленях, и делала вид, что забыла о моём существовании. Фархат забрался в салон сам, Мурад устроился у него на коленях, положив морду на плечо мальчика. Я сел за руль, завёл двигатель.

— Куда теперь? — спросила Алия, глядя прямо перед собой.

В её голосе не было ни льда, ни гнева. Только усталость.

— Скоро сама увидишь, — ответил я, выруливая обратно на трассу. — Но это тебе точно понравится.

Судя по тому, каким кислым стало выражение женского лица, она со мной была явно не согласна. Но промолчала. Не стала спрашивать, хотя явно хотелось как минимум съязвить.

Через какое-то время машина выехала обратно на асфальтированную дорогу, пошла серпантином, а солнце начало прятаться за горами, оставляя на небе закатные полосы розового и золотого. Впереди нас ждала ещё долгая дорога. Во всех смыслах. И много всего, что я должен сказать своей жене. Но не сейчас. Сейчас я просто вёл машину, слушая, как Фархат тихо напевает что-то на заднем сиденье, как Мурад посапывает во сне, как едва уловимо дышит Алия.

И надеялся, что когда-нибудь она всё же сможет меня простить.

Глава 16

«Я люблю тебя. И никогда не переставал», — гремело в мыслях то и дело, пока я старательно строила равнодушный вид, сосредоточившись на пейзаже за окном.

Любил он, как же…

Так любил, что поверил всем вокруг, кроме меня. А теперь, когда правда выяснилась, он вдруг вспомнил о своих чувствах.

Трижды “ха”!

Я, по его мнению, настолько дура?

Шесть лет ему не было до меня дела, а теперь вдруг “любил все эти годы” и не только? Искал. Смешно. Так искал, что решил по итогу на другой жениться. Хорош поисковик, ничего не скажешь. Вот пусть бы шёл, да с другой строил жизнь, а нас с Фархатом в покое бы оставил. Но нет, прицепился, как те же репьи, которые сын отдирал от одежды и шерсти Мурада и, весело смеясь, кидал в приоткрытое окно под звонкое тявканье пса.

Хвала Аллаху, Нияз молчал. Сосредоточенно вёл машину дальше по горному серпантину.

Куда? Не важно.

Достаточно того, что мне ещё долго терпеть его рядом с собой. И пусть вчера я сама попросила мужчину остаться дома, но то было вынужденной мерой. Сегодня я его подле себя видеть больше не желала.

Но, как назло, теперь Нияз непонятно с чего решил, что я нужна ему рядом.

Раздражающий тип.

Как так можно?!

Сперва унизил, бросил, другую нашёл, причём мою подругу, а потом вдруг опомнился и переобулся одним махом.

И реально ждал, что я его прощу!

Да никогда!

Пусть другой заливает о своей вине. Мне это больше не нужно. Я давно научилась обходиться без него, своими силами. Да, в какой-то степени мне повезло, что на пути встретился именно дядюшка Турсун, который принял меня в свою семью как родную дочь. Без него может и сгинула давно. И Фархат не родился. Именно дядюшка научил меня всему, что я теперь могла. А могла я многое. Например, самолично обеспечить семью всем необходимым. И никакой Нияз Караев мне больше не нужен, что бы он сам там не думал.

И подарки его мне тоже не нужны. Пусть другой жене дарит, не мне.

Ах да, другой жены у него нет.

Так и подмывало всё время спросить, почему он до сих пор одинок, но я не смела.

Да и какая разница? Это ничего не изменит. Даже если он все шесть лет монахом жил. Что, конечно же, неправда. Азра ведь не зря намекала, что скоро семью Караевых ожидает пополнение. Хотя с неё стало бы солгать.

Но где-то же Нияз эту ночь провёл, верно? Если не с Азрой, то с кем?

Да чтоб меня!

Дурная!

Зачем думала о таком? Какое мне дело, с кем он

А он ходил? Да по-любому! Если не прошлой ночью, то до этого — точно. В жизни не поверю, что он шесть лет целибат мне хранил.

Вот! Ещё и кобель!

Зачем мне такой муж?

Не зачем.

А раз не зачем, то и не будет его у меня.

Придя к таким выводам, я расслабилась. Всё же, когда у тебя есть план и конечная точка, жить и действовать проще. Тем более, мы, наконец, приехали. И не куда-то там, а в пацху к дядюшке Турсуну.

Я сперва глазам своим не поверила. Покосилась на Нияза, но тот с самым спокойным видом притормозил у обочины в первом подходящем месте. День был в разгаре и вокруг было полно туристов, так что машин было много и до пацхи предстояло пройти немного вверх по дороге. С учётом, что я была без обуви, так себе идея, но мысль о том, что скоро я окажусь в месте, где провела свои лучшие годы, затмила неприятие, когда босые ступни коснулись горячего асфальта, а в нежную кожу впилась мелкая каменная крошка, отколовшаяся от скалы рядом.

— Алия, — позвал Нияз предупреждающе, на что я просто хлопнула дверцей, отсекая себя от его укоризны.

К тому же, вслед за мной из машины выбрался и Фархат. На детском личике тоже читался восторг и предвкушение скорой встречи с друзьями.

— Осторожно, машина, — предупредила его, встав рядом.

— Я осторожен, — отмахнулся мой мальчик от моей заботы.

А как только транспорт проехал мимо, помог выбраться щенку и вместе с ним припустил к вратам пацхи. Я за ним, естественно. С губ сорвалось шипение, когда один из камешков особенно неприятно кольнул ногу, но я постаралась не обращать на это внимания, спеша догнать сына. Тот моими проблемами не страдал, я и опомниться не успела, как он уже был внутри двора. Шустрый такой!

Вздохнула и снова зашипела от неприятных ощущений. А потом тихо ойкнула, когда сильные руки подхватили меня на руки, прижав к твёрдой груди. Подняв взгляд, столкнулась с хмурым взглядом Нияза.

— Обязательно быть всегда такой упрямой? — укорил он.

Сделала вид, что не расслышала, сосредоточившись на том, чтобы выискать сына среди густой листвы и прочих построек.

В отличие от меня, Нияз не искал, целенаправленно шёл в центр пацхи, где находился фонтан.

И действительно, сын уже был там, захлёбываясь счастьем и множественными объятиями. Даже мелкие мальчишки не стали строить из себя важных персон и поддались всеобщему всплеску радости. К нашему приходу Фарид как раз подкидывал его в воздух, отчего заливистый смех моего мальчика наполнял всю округу, привлекая внимание присутствующих гостей.

До того знакомая и умиротворяющая картина, что на моих губах невольно расплылась такая же счастливая улыбка.

Как же я по всем ним соскучилась!

И не думала, что ещё раз свидимся.

Но раз уж я снова здесь…

— Отпусти меня, — попросила тихо Нияза.

Уж больно хотелось присоединиться ко всеобщему ликованию и обнять ту же Мадину. Она, кстати, первая же заметила наше присутствие. С широкой улыбкой шагнула навстречу, но так и не дошла, поняв, что никто меня на ноги ставить не собирался.

— Нияз, — зашипела недовольно.

— Нет, — отозвался он. — Ты без обуви.

Вот когда я пожалела о своей гордости и упрямстве. Ведь не испорти я подаренные им туфли, не приходилось бы сейчас находиться к нему так близко.

Но кто ж знал, что этот шайтан сюда меня привезёт? Знала бы, ветошью притворилась. Все подарки приняла с улыбкой. И шаурму ту скушала. И речи его лживые послушала.

Хотя нет, последнее — перебор. Привёз, спасибо. Но вовсе это ничего не меняло между нами. Хотя в глубине души я была благодарна ему за такой сюрприз. Я о таком и мечтать не смела.

— Принесу тебе сандалии, — предложила Мадина, и я благодарно кивнула.

Но то я. А вот у Нияза было своё мнение на сей счёт.

— Не стоит. Мы ненадолго. Сейчас дальше поедем.

Вся моя радость и благодарность сдулись, как воздух из шарика.

— В смысле “ненадолго” и “сейчас дальше поедем”? — уставилась на него, не скрывая мрачности.

Ещё бы этого демона проняло моё недовольство.

— В прямом. Мы здесь только, чтоб Фархата оставить, — равнодушно пояснил он.

Так и захотелось опять его чем-нибудь огреть.

— И на каком основании ты решил, что я соглашусь оставить своего сына где-то одного? — поинтересовалась, гневно прищурившись.

— Не где-то и не одного, — парировал Нияз. — Он остаётся в месте, которое долгое время считал домом. С людьми, которые его любят и с удовольствием за ним присмотрят. Турсун дал добро.

Тут я окончательно выпала в осадок. Особенно, когда поняла, что та же Мадина была в курсе задумки моего мужа. Вон как смутилась.

— Мы думали, ты разрешила, — улыбнулась виновато.

Думали они…

Я вот тоже много о чём думала, а оказалось…

И когда только успел?

— Утром позвонил и договорился, — сообщил довольно Нияз.

Так и повышал у меня желание его стукнуть.

— И куда мы поедем? — спросила угрюмо, сложив руки на груди.

— Приедем, увидишь, — усмехнулся муж.

Сказала бы я…

Но не успела. В толпе появился дядюшка Турсун, и я скоренько позабыла обо всех своих садистских наклонностях.

— Папа, — сорвалось с губ вперёд мысли.

Заёрзала на руках, желая получить свободу, и на этот раз даже удалось. Ну как удалось? На ноги Нияз меня поставил, да. На свои. В смысле, я стояла на его ступнях, чтоб не поранить ноги.

Тоже мне заботушка.

Тихо фыркнула, но спорить не стала. Мысли всё равно занимал один дядюшка. К нему я протянула руки, как только он приблизился. А следом почти расплакалась, когда меня оплели его крепкие объятия.

— Здравствуй, дочка, — проговорил он тихонько, удерживая возле себя.

Нет, всё-таки расплакалась.

— Я так соскучилась, — всхлипнула, усиливая собственную хватку. — Без вас так одиноко, — призналась, поймала тёплые взгляды остальных и добавила: — Без вас всех.

Дядюшка Турсун с шумом вздохнул и всё-таки отстранился. Внимательно оглядел моё лицо, после чего тыльной стороной ладони смахнул с щёк слёзы.

— Не плачь. Мы не в последний раз видимся, — улыбнулся.

Так по-отечески мягко и нежно, как мой родной отец никогда мне не улыбался. И эта улыбка по-настоящему согрела моё сердце. Слёзы потекли активнее.

Дядюшка Турсун качнул головой и снова обнял.

— Сказал же, не плачь. И не грусти. Аллах лучше знает, какой дорогой тебе идти.

Кивнула, хотя совершенно была с ним не согласна.

Я не хотела идти текущей дорогой. Хотела остаться

— Мы вернёмся послезавтра, но, если что, звоните в любое время, мы тут же приедем, — сказал дядюшке, после чего развернулся к сыну.

Фархат сразу понял, что от него требовалось, подбежал к нам ближе.

— Мне правда можно здесь остаться? — уточнил, радостно сверкая своими большими тёмными глазами.

— Правда, — кивнул Нияз. — Но с условием, что ты будешь слушаться и не станешь проказничать.

Мой мальчик быстро-быстро закивал. А я едва слышно фыркнула.

Не станет он проказничать, ага, как же. Проще Мурада научить вести себя примерно, чем этого хулигана. Весь в отца.

Сам Нияз впрочем его ответом удовлетворился, тоже кивнул, отпуская сына играть. Тот тут же с гиканьем бросился в гущу других мальчишек, и через минуту их шайки рядом не наблюдалось.

Вздохнула. И ещё раз, когда Нияз поднял меня обратно на руки, и понёс прочь из пацхи. Я только и успела, что помахать всем на прощание.

— Увидимся, — улыбнулась.

И опять расплакалась, да, чтоб эту мою сентиментальность. Утирая слёзы, продолжала махать, пока все не исчезли за очередным поворотом, ведущим к воротам пацхи.

— Можно было и задержаться, — сообщила обиженно мужу.

— Можно. На обратном пути, — согласился он по-своему.

Это вселило надежду. И пробудило затаённое любопытство.

— Так куда мы едем?

— Сказал же, приедем, и узнаешь, — не повёлся Нияз.

И я решила не оставаться в долгу.

Ну а чего он такой упрямый?

— Значит не поеду с тобой никуда, — сообщила угрюмо.

На губах Нияза расползлась так раздражающая меня усмешка.

— Уверена, что действительно хочешь со мной воевать, любимая? — поинтересовался ласково. — Фархата рядом больше нет, чтобы я сдерживался.

И я вынужденно прикусила язык. Но от нового фырканья не удержалась. Чтобы не думал, что я сдалась. Я обязательно придумаю достойную ответку. Просто не прямо сейчас. Тогда, когда он не будет ждать.

Мы ещё посмотрим кто кого, Нияз Караев!

А сандалии Мадина мне всё-таки принесла. В последний момент постучала в окно, тормозя наш отъезд. Через опущенное стекло передала обувь.

— Счастливого пути, — пожелала, сжав на мгновение мою ладонь в качестве поддержки.

Сжала её руку ответно. На том и расстались. В боковое зеркало я следила за тем, как она возвращается в пацху, а потом машина свернула, и я потеряла её из вида. Но смотреть не перестала, решив сделать вид, что пейзаж за окном меня интересует больше нашей поездки.

Куда мы ехали? Спрашивать больше не рискнула. Вообще не собиралась разговаривать больше ни о чём со своим бесячим мужем, который, чем дольше я его игнорировала, тем шире и довольней улыбался.

Явно испытывал моё терпение.

И я всё-таки не выдержала.

— Что такого весёлого ты во мне увидел, позволь узнать? — обернулась к нему, одаривая гневным взглядом.

С губ Нияза сорвался тихий короткий смешок.

— Ты особенно очаровательна, когда так забавно дуешься на меня.

Стукнуть его захотелось в тройном размере. Забавно ему, видите ли. Нашёл себе зверушку. Зараза черноглазая!

И смотрел ещё так, что злость на него с каждым мгновением полыхала во мне лишь ярче.

Кто-нибудь, скажите мне, как я в своё время могла влюбиться в этого гадкого человека? Чем я думала? Явно не мозгами. В нём же нет ничего привлекательного. Разве что глаза его чёрные с длиннющими ресницами. И всё. Всё! Ну ладно, может ещё густые волнистые волосы. У меня вот прямые, и я всегда восхищалась его мелкими завитушками. Мечтала, чтобы они передались нашей с ним дочери. И губы. Губы у него особенно притягательные. Пухлые, но в меру, с чётко очерченным контуром — они так и манили к ним прикоснуться. И плечи... Как я любила его плечи и руки когда-то… Сильные, крепкие, которые умели обнимать так, что все проблемы казались неважными. А если к объятиям прибавить его поцелуи, то и вовсе смертельное для сознания комбо собиралось.

Всевышний, как же он хорош собой!

И как же я себя ненавидела, что до сих пор замечала его красоту.

Не должна ведь. Даже смотреть на него. Но именно этим я и занималась, как самая последняя слабачка. И не просто смотрела, а откровенно любовалась.

Так плакать опять захотелось. Уже от своей бестолковости.

Ну почему я такая дура?

Но и отворачиваться не стала. Он всё равно уже считал мои действия, глупо делать вид, что ничего такого не вытворяла.

— Ещё немного и поверю, что ты научилась убивать одним взглядом, — заметил Нияз на моё пристальное внимание.

Настала моя очередь усмехаться.

— Если бы научилась, ты был бы убит ещё в нашу первую встречу в пацхе, — сообщила любезно.

И ох уж эта его улыбка, которая стала будто только радостней. С мыслей сбивала. Я даже головой на всякий случай тряхнула, чтобы не поддаваться этой глупой эмоции. Откуда только взялась, шальная…

— Осторожнее, любимая, ещё немного и решу, что ты так мне в своих чувствах признаёшься, — протянул муж с предвкушением, а в чёрном взоре вспыхнули игривые огоньки.

Едва не послала его прямым текстом, но вовремя сдержалась.

— Если только в чувстве ненависти к тебе, — ответила холодно, отворачиваясь от него обратно к окну.

Между нами ненадолго воцарилось молчание. Которое Нияз нарушил своим запоздалым ответом:

— Ненавидят лишь тех, на кого не всё равно. Тех, кто занимает значимое место в мыслях. А от ненависти до любви, как говорится…

Ей-богу, меня аж подбросило на сидении. Обернулась к нему, стреляя в него самым гневным взглядом из всех.

— Никогда! — пообещала и ему и себе.

Одного раза за глаза, в конце концов.

Муж снова улыбнулся. А я себе пообещала, что ещё одна такая дерзость с его стороны, и я точно его стукну. Глядишь, хоть немного собью, наконец, с него эту спесь. Он ведь на этом не успокоился!

— Помнится, когда мы с тобой только познакомились, и я пообещал, что женюсь на тебе, ты тоже сказала, что не бывать этому, — припомнил с весельем в голосе.

— Как знала, что не стоило этого делать, — съязвила в сердцах.

Как вообще только посмел мне это припомнить! Бесстыдник!

— Именно поэтому и сама до сих пор так и не подала на развод? — хмыкнул он.

Вот же… шайтан сутулый!

На развод я не подала…

Конечно не подала. Я ж и подумать не могла, что он сам этого не сделал! И мысли о подобном не возникало. Он

— А сам? — вернула ему хмуро. — Почему не развёлся со мной?

На этот раз отвечать Нияз не спешил. Сжав губы плотнее, какое-то время пристально следил лишь за дорогой. Я почти поверила в то, что и вовсе не ответит. Но он ответил:

— Если даёшь обещание раз и навсегда разделить свою жизнь с другим человеком, обещание стоит выполнять. Каким бы этот брак ни был. Ты ведь тоже обещала “и в радости, и в горе”.

На это я ничего не ответила. Опять отвернулась. Но в итоге всё же призналась:

— А я бы развелась, если б знала.

Не видела больше лица Нияза, но почти уверена, что он нахмурился. Да и в голосе больше никакого веселья не слышалось.

— Если бы знала… что? — уточнил угрюмо.

— Что ты сам не развёлся.

Тут Нияз даже на секунду не задумался.

— Нет, не развелась, — отозвался твёрдо и уверенно.

— Это почему? — снова повернулась к нему.

И вот уж чего не ожидала услышать, так это…

— Ты и сама знаешь ответ, — улыбнулся уже коварно.

Теперь хмурилась я, пытаясь понять выверт его логики. Дошло. Пусть и не сразу.

— Самодовольный мерзавец, — прошипела зло.

Не дал бы он мне развода, как же…

Да кто бы его спрашивал!

— А ты всё такая же упрямая и дерзкая, — вернул мне муж.

Фыркнула надменно, сложила руки на груди, и… промолчала.

Ну его. Лучше и дальше любоваться видами прекрасных гор и леса. Тем, какими близкими казались облака на той высоте, где мы сейчас находились.

И хорошо, что решила оглядеться!

Потому что до меня запоздало, но всё же дошло, куда именно мы направлялись. В домик высоко в горах, где мы провели нашу послесвадебную неделю. И где не было ровным счётом никого, чтобы спасти меня от сидящего рядом чудовища.

Да он, блин, издевается!

Глава 17

Небольшой деревянный домик находился почти на самой вершине горы, продуваемый со всех сторон. В форме треугольника, с панорамными окнами и маленьким балкончиком, с которого открывался восхитительный вид на окружающие нас горные массивы.

В прошлом я была влюблена в этот вид. Каждое утро выходила на балкон и сладко потягивалась в объятиях следующего за мной повсюду Нияза.

Несмотря на удалённость от цивилизации, в доме присутствовали все важные удобства: горячая вода, газ, тепло и электричество. Не было интернета, но в этом месте он и не нужен.

Сюда приезжали как раз отдохнуть от суматохи жизни, насладиться тишиной и спокойствием.

Клянусь, это наше маленькое путешествие стоило всех Мальдивов, Бали и других островов.

По крайней мере для меня.

Я обожала свою родину.

Она была великолепна. Красива, величественна, идеальна.

И сейчас, стоя перед входом в дом, я против воли испытывала воодушевление, оглядывая его.

Что у Нияза не отнять, он всегда умел мне угодить и порадовать. Как чувствовал, когда и что нужно сделать.

Но в данный момент это только снова разозлило.

Я не желала, чтобы он меня радовал. И уж точно я не хотела радоваться его сюрпризу.

— Увези меня отсюда, — потребовала, повернувшись спиной к строению. — Я здесь не останусь.

Не дожидаясь ответа, направилась обратно к машине. Ни за что не останусь в этом месте. Оно слишком напоминало о прошлом. В груди всё сжималось от чувства тоски. Ведь это больше никогда не повторится.

И не сразу поняла, что Нияз за мной не пошёл, оставшись стоять, где был. Ненадолго. Бросив на меня короткий взгляд, шагнул к дому.

Зараза!

И он ещё меня называл упрямой? Да сам он… баран упёртый.

Сказала же, не останусь здесь, а он?

Фыркнула в очередной раз и уселась обратно в салон его авто. Здесь останусь жить на следующие две ночи. Ни за что не стану ночевать с ним на одной территории, где никого больше нет. Я ж не враг себе! Я бы вообще уехала отсюда, но, во-первых, у меня не было ключа, а во-вторых — я не умела водить. То есть умела, но по ровным и свободным дорогам, а тут крутая гора и серпантин с резкими поворотами. Я ж не самоубийца, в конце концов.

И Нияз это знал.

Всё продумал, шайтан коварный.

В машине или нет, но мы заперты на этой горе, пока его надменное величество не решит иначе.

Аллах, дай мне сил!

Своих уже мало осталось.

Не сдержалась и пнула ногой корпус машины под бардачком.

Ну почему всё так несправедливо? Я разве многого просила? Всего лишь больше никогда не встречаться с бывшим мужем. Чтобы он не узнал о сыне. Чтобы больше никогда не чувствовать свою уязвимость.

Но Аллах решил с чего-то иначе.

Зачем?

Когда, где и как я нагрешила так сильно, что снова приходилось переживать этот ужас?

Нияз ведь теперь не отстанет, раз задался целью вернуть меня. А я, как уже выяснилось, до сих пор неравнодушна к нему. Слабачка. Как вообще можно испытывать что-то приятное к тому, кто обошёлся с тобой так жестоко? Да, у него было право ненавидеть меня. Да, я сама виновата, что подставилась под удар. Нельзя быть такой доверчивой. Но и он мог бы больше мне доверять. И не важно, какие доказательства против меня выдвигали. Да хоть сам президент бы ему приказал. Он не должен был так со мной поступать.

А я не должна такое прощать.

Но и злиться на Нияза, как прежде, тоже уже не получалось.

Да будь он трижды проклят!

Вскрикнув, снова ударила по дну бардачка. А тот возьми да откройся.

От неожиданности замерла, разглядывая тёмное нутро. Покосилась на дом, но Нияз как зашёл внутрь, так и не думал возвращаться.

Ну что ж, сам напросился!

Да и… интересно же, что он там такого хранил.

Раскрыв ящик пошире, я склонилась над ним ниже. И тут же раздраженно фыркнула. Внутри не нашлось ничего интересного. Тряпки для уборки, салфетки влажные и ещё немного бытовой мелочи. И ни единого компромата, к которому можно было бы придраться

Ишь какой! Хороший…

— Чтоб ты провалился, — проворчала, захлопывая бесполезный карман.

Музыку включила.

По салону разлилась классика, отчего я снова скривилась. Никогда не понимала, как он это слушал на постоянной основе. Мне она быстро надоедала и утомляла. Я предпочитала что-то более бодрое и активное. Со словами.

В общем, магнитолу я отключила.

Вздохнула. Поёрзала на месте, устраиваясь удобнее.

Удобнее не устраивалось.

Наверное, потому что я помнила, какая мягкая и приятная для сна кровать находилась на втором этаже снятого домика.

Да и вообще! Почему я должна ютиться в кресле тесного салона авто, а мой бесячий муж наслаждаться удобством целого дома?

Из машины я выбралась. Посильнее хлопнув дверцей, направилась к виднеющемуся впереди входу.

Нет уж. Никаких уступок. Уж точно не Ниязу Караеву.

В дом не вошла, шагнула с высоко поднятой головой. Не менее важно заявила:

— Я голодна.

Вот только слова мои упали в пустоту. Рядом никого не наблюдалось.

Та-ак, и что это значило?!

Я вообще-то пришла. Да он ноги мне должен целовать за такой подвиг! А он… пропал.

Нормально вообще?!

Фыркнув недовольно, ещё раз обвела взглядом комнату с кухонным уголком, чуть задержав внимание на чистом столе у окна, затем обратила внимание на диван у стены слева от входа. На нём лежала открытая с вещами сумка. Но обладателя её в поле зрения так и не нашлось.

Зараза!

И лишь через мгновение, сосредоточившись на тишине, я различила шум работающего душа в ванной комнате за лестницей.

Нет, ну это уже ни в какие ворота!

Не распаковался, стол не накрыл, о голодной жене не позаботился, зато в душ пошёл.

Вот кто он после этого?!

Во второй раз за последние минуты пожалела, что не могу уехать сама.

Зато кое-что другое я сделать очень даже в силах. И спустя минуту сомнений, исполнила.

Я пошла и отключила водонагреватель.

Ну а что? Я вообще-то пришла. Пусть идёт и встречает!

А пока он шёл, я в ожидании удобно устроилась на стуле во главе стола.

Итак, милый, любимый, единственный, посмотрим, насколько тебя теперь хватит…

В месте, где мы абсолютно равны по возможностям.

Прошло минуты две, не меньше, прежде чем озадаченный Нияз появился в общей комнате. Я в это время от безделья рассматривала выданные Мадиной босоножки. Красивые, плетёные, коричневого цвета, с яркими цветными бусинами в качестве украшения полоски на передней части стопы.

Очень миленько. И к красному платью подходили. Мне они очень нравились.

На появление Нияза отреагировала… никак.

Лишь краем глаза отметила, что он вышел. И лишь когда тот подошёл ближе, позволила себе оторваться от своего занятия и взглянуть на него.

Как подняла голову, так и замерла, в шоке глядя на этого мерзавца.

А он реально мерзавец! Бесстыжий причём! Ведь вышел из ванной, даже не подумав прикрыться чем-нибудь. Застыл передо мной, в чём мать родила. А я, похоже, реально мозгом двинулась, так как, вместо того чтобы отвернуться, принялась, как последняя маньячка, рассматривать его во все глаза.

Ну а чего он встал передо мной, почти тыкаясь своими причиндалами мне в лицо?

Парнокопытное!

Кто так делает?!

Я ж на стуле сидела, между прочим, так что взгляд волей неволей цеплялся за эти его… бубенчики. И никакая пена не спасала от того, чтобы не видеть их. Наоборот, только больше подчёркивала все нюансы его быстро растущей анатомии.

Какой кошмар!

Со стула я не поднялась — вскочила. И этим же стулом прикрылась, отходя от него от греха подальше.

— Совсем спятил? — не удержалась от возмущения. — Прикройся! — потребовала.

На губах Нияза расплылась кривая усмешка.

— А разве ты не этого добивалась, когда отключала водонагреватель? — поинтересовался он нарочито любезно.

Ещё и руки на груди сложил, отчего мышцы стали больше выделяться, а плечи казаться шире.

Тоже мне красавчик…

Я настолько больная, что ли, по его мнению?

То и вложила в свой новый взгляд.

— С чего ты вообще решил, что я что-то отключала? Ничего я не делала. Сидела просто, ждала тебя. Я… голодная!

Сперва сказала, потом пожалела. Кое-кто же жутко испорченный. Не зря заулыбался шире и довольней, почти с предвкушением.

— Голодная? — повторил Нияз вкрадчиво. — Это хорошо. Я тоже голоден. Очень голоден, любимая. Все последние шесть лет.

Последующий взгляд на меня не оставил простора для догадок, как именно он голоден. А его продолжающая расти анатомия это только подтверждала.

А я, между прочим, совсем не на это рассчитывала, когда отключала ему горячую воду!

В моём представлении он должен был взбодриться ледяным душем, выругаться и, недовольно ворча, укутаться в полотенце, выйти из ванной, увидеть меня и удивиться. А я бы велела приготовить мне обед. И он бы готовил.

А не вот это всё!

Кто вообще так поступает?!

Кто, кто…

Тот, у кого не только с терпением беда, но и с совестью. Полностью отсутствует, похоже. Чтоб его комары в зад покусали!

Он же совсем не ограничился словами. Ещё и шагнул ко мне ближе. Я, как держалась за стул, так и продолжила вместе с ним отступать. Ножки издали неприятный звук, и я невольно посмотрела, не испортила ли настил пола.

Зря. Нияз воспользовался этим, чтобы тоже ухватиться за стул. Затем и колено положил, перенеся на него весь свой огромный вес. А как только я попыталась отпрыгнуть, поймал меня за руку и притянул обратно к себе. Теперь мы стояли вплотную, разделенные одной лишь тонкой деревяшкой спинки столовой мебели.

М-мама…

— Пусти, — пискнула, дёрнув рукой.

— Я же уже говорил…

Он снова потянул меня на себя, отчего я буквально врезалась в него. Теперь мы не просто были близко друг к другу. Но почти соприкасались губами.

— Ни-ког-да, — повторил Нияз по слогам, тихо выдохнув.

Жар его дыхания опалил губы, отчего я отшатнулась в моменте. Уж слишком похоже на поцелуй вышло.

Нет уж! Не надо мне такого счастья! Убереги Аллах!

— Никогда, Алия. Я не отпущу тебя.

Вроде слова, а прозвучали, как самый настоящий приговор. Даже то, что он отпустил мою руку, не помогло избавиться от этого ощущения. Как и его уход обратно в ванную комнату.

Я проследила за ним, взглядом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ухватившись за стол, присела на стул.

Сердце колотились как сумасшедшее. Прижав руку к груди, я попыталась отдышаться, но перед глазами по-прежнему ярко стоял образ голого мужа, чтобы так быстро прийти в себя. Оставшаяся после него лужа на полу тому немало способствовала.

Ужас какой-то!

И он ведь специально это

Так и тянуло пойти за ним и утопить в том же душе, куда он вернулся.

Не пошла, конечно же. Вместо этого обратно на улицу вышла. Нужно было больше воздуха и пространства.

И вообще!

Не могу уехать, пешком уйду!

И почему я раньше до такого не додумалась?

Да потому что идти далеко. На ближайшие километры нет никого вокруг. Гостевые домики намеренно располагались так, чтобы не мешать друг другу. Соседних видно не было даже со второго этажа. Так что оставалось только догадываться, в какую сторону топать.

Но я всё равно пошла. По дороге вниз.

А то ишь придумал, не отпустит он меня. Как же!

— Никогда, Алия, — передразнила я его писклявым голосом.

Шайтан бесячий!

Себя пусть прикуёт к батарее! Всё лучше. И другим спокойнее. Мне — так точно.

У-уу, гад!

Под ногу попал крупный камешек, и я его пнула с досады. Тот отскочил в сторону, немного прокатился и замер. Дойдя до него, я повторила свои действия. Тем и продолжила занимать себя, пока за спиной не послышались чужие быстрые шаги.

Да ладно? Быть того не может! Как он так быстро понял-то?

И то, что я ушла. И то, куда направилась.

Вот же… реально шайтан!

И ведь спрятаться негде.

Не с обрыва же вниз сигать?

Я конечно отчаянная, но не настолько. И жить хотелось. Если не ради себя, так ради сына. Ни за что не позволю Ниязу воспитывать его в одиночку. Обязательно же вырастит ещё одного такого же парнокопытного. Нет уж!

Фыркнув, повыше задрала голову и спокойно продолжила идти дальше.

— Алия! — послышалось злое совсем близко, за оставшимся позади поворотом.

И что-то я как-то резко передумала встречаться с этим бесстыдником прямо сейчас.

Ну его! Злющего такого.

Пусть сперва остынет.

Осмотревшись, спряталась за первым попавшимся подходящим кустом. Благо, лето, всё пышно и зелено цвело.

Вовремя. И минуты не прошло, как на дороге появился Нияз.

— Что за упрямая женщина! Найду, выпорю! — ворчал себе под нос.

Я едва не выдала себя, так смешно вдруг стало. Брюзга какой, вы посмотрите!

Сдержалась. Но как только мужчина скрылся за нижним поворотом, всё же коротко рассмеялась.

И обратно наверх, в домик направилась.

Погуляла и хватит.

Есть уже в самом деле хотелось неимоверно.

А этот… пусть себе дальше ищет меня, сколько влезет.

И вообще! Спорт полезен для здоровья. И я, как жена, должна заботиться о том у мужа. А кардио нагрузки повышают выносливость и укрепляют сердечно-сосудистую систему, качают мышцы.

В общем, польза со всех сторон.

Ай, да я! Ай, да молодец!

В таком хорошем настроении я поднялась на гору и вошла в дом.

После удушливой уличной жары прохлада кондиционера показалась благословением.

Хорошо!..

А может так ощущалось из-за содеянной шалости.

На губах продолжала играть улыбка от мысли, что Нияз где-то там, искал меня, бедняга, волновался.

Наверное, мне должно было быть стыдно, но… он сам напросился!

Я ему говорила, что никуда с ним ехать не хочу. Сам настоял. Принудил. Заставил. Пусть теперь ловит ответку.

Успокоив свою совесть таким образом, направилась к холодильнику.

Нияз и правда готовился к нашему отдыху. Внутри нашлось полно продуктов. А в кухонных шкафчиках — посуды. Даже все нужные специи обнаружились. И орехи.

Вот и отлично!

Итак…

Поехали!

Конечно, существовала вероятность, что муж скоро вернётся, и вся моя задумка так и останется лишь задумкой, но я надеялась на его упрямство.

Не прогадала.

Этот ненормальный почти час шлялся по горным склонам, прежде чем сдался и вернулся в дом!

Я за это время не только стол накрыла, но и заждаться его успела.

В общем, долго думающий у меня муж, очень долго.

Но вот наконец он пришёл.

А там…

Я.

Живая, здоровая и румяная от готовки.

Ну просто умница-красавица-люблю-не-могу.

Нияз как увидел меня рядом с накрытым столом, так и застыл истуканом на пороге, пребывая в полной растерянности.

Ещё бы! Он же наверняка за это время надумал себе полно всего плохого. А вышло, что я никуда и не уходила, ещё и с пользой для нас обоих время провела.

Вот и стоял теперь, не зная, как реагировать на происходящее.

«Только не смейся, Алия. Не смейся», — повелела себе.

Очень уж забавное было у него выражение лица.

Не засмеялась. Вдохнув поглубже, произнесла капризным тоном:

— Ты там потерялся, что ли? Я устала тебя ждать.

И ничего, что он пришёл очень даже вовремя.

Я ж ждала!

— Мой руки и садись за стол, — велела следом.

Отвернувшись от него, первая направилась к столу. За такое малое время много не приготовишь, но я сообразила. Салаты, нарезки мясные и фруктовые, овощные и сырные, варёная картошка с маслом и укропчиком. По-хорошему, лучше бы что посущественней, но на это нужно больше времени. Так что сейчас обойдёмся малым. Остальное — потом. Хотя варить бульон для харчо я всё же поставила. Да и не голодать же теперь, раз так вышло?

Нияз от моей инициативности ещё больше выпал в осадок. Покосился на стол, на меня, обратно на стол.

— Я, между прочим, жутко голодная, — продолжала роптать.

Чтобы отвис уже наконец. А то прям прирос к порогу.

Помогло. Нияз шагнул внутрь, за его спиной хлопнула дверь, но он этого не заметил. Продолжал внимательно наблюдать за мной. И явно не верил в то, что видел.

— Я думал, ты ушла, — заявил через паузу.

Одарила его недоуменным взглядом.

— И куда бы я пошла? Нет, я бы с радостью, — махнула пустым половником, — но вокруг на многие километры ничего и никого вокруг. А по жаре идти в неизвестность — такое себе решение, не находишь?

Не находил. Нахмурился. Снова покосился на стол. Явно выискивал подвох. Вот только его не было. Зато был мой желудок, который уже громко и вовсю ругался на то, что его так до сих пор и не покормили. Нияз тоже услышал. Отмер. Разулся. И под мой пристальный взгляд пошёл к раковине. Помыв руки, уселся на предложенное место напротив меня.

— Приятного аппетита, — пожелала я ему чинно.

Расправила на коленях салфетку и приступила к еде. Перенесла себе на тарелку побольше мяса, к нему добавила отварного картофеля и салат с курицей.

Чуть позже, помимо харчо, я ещё и хачапури приготовлю. Но пока приходилось довольствоваться малым. Но ничего. Лично я была так голодна, что и простому бутерброду радовалась сейчас. Заглатывала всё, позабыв о приличиях. Но если что, это тоже Нияз виноват. Мог и раньше

— Ещё? — предложила ему любезно.

Нияз кивнул и сам потянулся за добавкой. Вторая порция осела в его животе не в пример быстрее. Я тайно улыбнулась.

Умничка какой, а?!

Я прям умилилась.

— Кофе? — поинтересовалась.

— Давай, — согласился муж.

И я с новой радостью отправилась исполнять его новую волю. Но сперва убрала всё лишнее со стола. Сложила использованные тарелки в мойку и принялась за подготовку кофейных зёрен. А пока молола их, старательно занимала супруга разговором.

— Где был, кстати?

Ответил он не сразу, но ответил.

— Решил, ты пошла по дороге вниз.

— М-мм, — протянула деланно задумчиво. — По-твоему, я настолько глупая? — спросила следом. — Чтобы пойти туда, где меня будут искать первым делом?

Зёрна к этому времени перестали быть таковыми, и я отставила кофемолку в сторону. Взялась за джезву. Высыпала на дно немного сахара и поставила на огонь.

— Так больше здесь и некуда идти, — возразил Нияз.

Сложив руки на груди, пристально наблюдал за моими действиями.

Явно пытался понять, с чего я вдруг стала такой доброжелательной.

Я и не стала. Но для моей задумки приходилось сдерживать свои желания. Поэтому я и теперь безропотно с ним согласилась:

— И то верно.

Сахар начал плавиться, и я поспешила его перемешать, а затем добавить кофе. Снова перемешав, я взяла чайник и неспешно стала доливать воду.

И очень старалась не обращать внимания на то, что Нияз поднялся на ноги и направился ко мне. Но когда он остановился аккурат за моей спиной, рука, держащая джезву, всё-таки дрогнула.

— Ты что-то хотел? — заставила себя поинтересоваться как можно безразличнее.

— Да. Помочь.

— Не надо!

Вышло слишком поспешно и на повышенных тонах, но что уж теперь. То, что я тут готовила ему, не значило, что простила и согласна на всё остальное. Вовсе это не так.

Но когда Нияз интересовался чьим-то мнением? Встал за моей спиной и нагло обхватил мою ладонь своей, уперевшись свободной рукой в край стола.

Я оказалась в капкане из его своеобразных объятий. Не отойти, ничего.

— Если хотел сам сделать себе кофе, надо было сказать, — проворчала, стараясь не шевелиться лишний раз.

И не обращать внимания на то, как плотно прижималось ко мне со спины его крепкое тело.

— Нет, сам не хочу. Хочу с тобой, — шепнул он, задевая губами ухо.

И это его неправильное действие отозвалось в моём теле ещё более неправильной дрожью.

«Так, Алия, а ну-ка соберись! Ты не для того это всё затеяла!»

Но тело-предатель продолжало дрожать от близости этого шайтана. Оно помнило, как хорошо ему с ним было.

Фу таким быть!

С напряжением следила за тем, как в джезве поднимается кофе, а затем опускается, ведомое рукой Нияза. И так ещё дважды, прежде чем огонь оказался выключен. Муж отпустил ручку и взялся за ложку. Собрал ею пенку и разложил по двум заранее приготовленным мной маленьким чашечкам. Следом разлил кофе.

— Отнесу тоже сам, — поцеловал меня в щёку.

И тут же отстранился. Прежде, чем я успела возмутиться.

Вот же зараза бесячая!

Ну ничего! Он ещё пожалеет о своей наглости. Или я не его жена!

Следующие десять минут между нами царила тишина. Мы неспешно пили кофе, не сводя друг с друга глаз, и улыбались. Но если я тихо бесилась про себя, источая благодушие только чтоб ему не показать истинных эмоций, то Нияз банально веселился, потому что знал, что скрывается за моим фальшивым довольством.

Впрочем, я не расстраивалась. Я ждала.

Допив кофе, мы также молча принялись вместе убирать со стола. Потом я мыла посуду, а Нияз её вытирал и убирал в шкафчик.

И уже после, когда я запоздало начала сомневаться, что всё сделала правильно, пришла она — сладкая-сладкая месть.

Сперва это были отдельные порывы, на которые муж не обратил так сразу внимания. Но я всё видела. И то, как его пальцы всё чаще касались сгиба рук в стремлении унять возникший зуд, который усиливался с каждой минутой.

Да ты ж мой умничка!

И нет, я не злая. Да и происходящее никак ему на самом деле не могло навредить. Зато меня веселило знатно.

Будет знать, как меня обижать!

Не он один тут помнил слабые места противника. Я тоже помнила их все очень хорошо.

До Нияза, спустя время, тоже дошло, в чём дело. Поджал губы, вперив меня грозный взгляд.

Я к этому моменту успела подготовить всё необходимое для супа, поставить тесто, и в возникшей паузе уселась на диван, почитать оставленный кем-то из прежних жильцов журнал о природе.

— Ты добавила орехи в салат.

Не вопрос. Констатация факта. И я тут же состроила удивлённое лицо.

— Где бы я их тут взяла? — спросила.

Вместо ответа муж пошёл шуршать по шкафам. Но я ж не дура оставлять такую улику на виду, да? Так что ничего он не нашёл. А я и здесь решила проявить благодушие. Отложив журнал, поднялась на ноги.

— Дай посмотрю, — подошла к нему ближе.

Нияз неохотно, но всё же позволил к себе прикоснуться.

На руках и правда пошли высыпания. Мелкие красные точки ярко выделялись под густой порослью волос на смуглой коже. Я провела по ним пальцам и едва заметно улыбнулась, когда муж зашипел от моих действий.

— Хм… и правда аллергия, — постановила сочувствующим тоном. — Наверное, в смеси специй был молотый орех. Выпей что там у тебя есть от аллергии, всё пройдёт в течении часа.

Нияз шумно и недовольно дышал. А затем ядовито сообщил:

— А нет у меня с собой ничего, Алия. Не взял. Не думал, что пригодится.

Вот тут я, надо сказать, напряглась.

Как это нет с собой ничего и не взял? Он же раньше никогда без подстраховки из дома не выходил. Мало ли, с кем и где пришлось бы обедать. А тут не взял? В место, где до цивилизации и аптеки несколько часов пути!

Ой, мама…

Глава 18

Нияз

Сначала это было терпимо. Лёгкое покалывание под кожей — будто кто-то провёл иглой, едва касаясь. Почти лениво, почти неощутимо. Я даже не сразу понял, что это оно. Просто отметил мимоходом, как досадную мелочь, как фоновую помеху, на которую пока ещё можно не обращать внимания. Но вскоре стало хуже.

Зуд. Нестерпимый.

Он не просто чесался — он жил под кожей.

Твою ж мать!

Я слишком хорошо знал это состояние. Знал, как оно развивается, где у него предел, как именно меня начинает ломать. Ничего по-настоящему смертельного. Но приятного всё равно мало. Очень мало. И даже зная всё это, я не двинулся с места.

Потому что она смотрела.

Алия сначала просто следила за мной внимательно, чуть склонив голову набок, как делала всегда, когда что-то вызывало у неё тревогу. Я помнил этот жест до последней мелочи. До того, как прядь волос скользнула по щеке, до того, как её ресницы чуть дрогнули, когда она начала что-то понимать раньше, чем это сформулировал разум. Потом в её взгляде проступила настороженность. Брови медленно сошлись к переносице. Губы приоткрылись. А потом… потом в её глазах появился страх. Не тот, которым прикрываются. Не тот, который можно разыграть. Настоящий. Живой. Тот, что ударяет сразу в зрачки и делает человека беззащитным.

— Скажи, что ты пошутил… — прошептала она так тихо, что я едва расслышал её сквозь стук собственной крови в висках.

Я усмехнулся, хотя удовольствия в этой усмешке не было ни капли. Горько, зло, почти устало.

— Ты как никто другой знаешь, что моя аллергия не выглядит весело, с какого ракурса её ни преподноси, — вернул я ей.

И этого хватило. Она побледнела мгновенно. Сразу вся, до самых губ, до кончиков пальцев, будто из неё одним движением вытянули всю кровь. Даже дышать, кажется, перестала на секунду.

— Нияз… — только и смогла выдохнуть моя жена.

А потом сорвалась с места.

Зашуршали шкафчики, хлопнула дверца, звякнула о стол ложка, что-то упало на пол. Она металась по кухне и комнате резко, почти хаотично, хватая вещи, бросая их, тут же забывая, что именно искала. В этом было столько неподдельного ужаса, что я, несмотря на зуд, несмотря на горящую кожу, смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Её движения были слишком быстрыми, рваными, не собранными — так двигалась не та Алия, которая умела держать лицо даже в аду, а та, которая по-настоящему боялась. За меня.

— Где ключи от машины?.. Не найду. Где… — бормотала она себе под нос, заглядывая на стол, под какую-то салфетку, в открытый ящик. — Надо ехать. Сейчас. Срочно. В аптеку.

Я наблюдал, как у неё дрожат руки. Как воздух врывается в её грудь короткими, быстрыми толчками. И чем дольше я смотрел, тем сильнее понимал одну простую, страшную вещь: видеть её такой было больнее, чем терпеть этот зуд. Больнее, чем весь этот жар под кожей. Потому что она действительно боялась. Не за себя. За меня. И в этой её панике было столько чувства, что мне самому стало трудно дышать уже по другой причине.

Но всё равно сказал то, что сказал:

— Мы никуда не поедем.

— Что? — опешила на миг жена.

— Я говорю, мы останемся здесь, любимая. Если и уедем отсюда, то только после того, как ты меня простишь.

Она замерла всего на секунду. И развернулась ко мне так резко, будто я ударил её по лицу.

— Ты издеваешься?! — вскрикнула в сердцах.

— Нет, — ответил я.

— Нияз!

— Мы покинем это место только после того, как ты скажешь, что прощаешь меня. И ни минутой раньше, — повторился.

Она так крепко стиснула только что найденные на столе ключи, что побелели костяшки. Я видел, как в ней кипит всё сразу: злость, страх, беспомощность, раздражение. Алия стояла напротив меня, такая живая, такая красивая в своей ярости, в своём ужасе, что у меня, несмотря на зуд, несмотря на состояние, пересохло во рту уже совсем по другой причине. Не в первый, и даже далеко не во второй раз за этот неимоверно долгий и непростой день.

— А если не прощу? — спросила она тише, но с вызовом. — Что, даже умереть за это готов? — закончила уже ядовито.

Всё это время я смотрел на неё — внимательно, жадно, запоминая каждую чёрточку её лица. И понял, что да, чёрт возьми, именно так всё и есть. То и признал:

— Я что угодно сделаю, лишь бы ты дала мне шанс.

Жена шумно выдохнула, почти с ненавистью.

— Не глупи, Нияз. Аллергия — это не шутки.

— Я и не шучу.

Несколько секунд она просто стояла, глядя на меня, и я почти физически ощущал, как внутри неё ломается сопротивление. Не потому, что она мне поверила. Не потому, что пожалела. А потому что страх оказался сильнее обиды. Сильнее злости. Сильнее желания оставить меня корчиться наедине с собственной глупостью.

— Ты упрямый баран, — выдохнула она наконец.

— Знаю.

— Идиот.

— И это знаю.

Она швырнула ключи обратно на стол так, что металл звякнул о дерево, как выстрел. Потом схватила их снова. И выдала сухо:

— Ладно, Нияз Караев. Я прощаю тебя. Всё? Доволен? Теперь едем?

— Нет.

Ключи опять рухнули на стол. Судя по тому, с какой яростью теперь смотрела на меня Алия, не только передумала меня спасать, но и начала задумываться о том, как бы ещё добить поскорее. Хотя в итоге не сделала ни того, ни другого. Лишь резко повернулась к раковине, открыла воду на полную и схватила полотенце. Холодная струя зашумела в тишине дома особенно громко. Я смотрел, как она смачивает ткань, как отжимает её дрожащими руками, как заставляет себя дышать ровно.

— Снимай рубашку, — повелела, не оборачиваясь.

— Зачем? — удивился встречно.

— Если не хочешь, чтоб тебя лечили, сама всё сделаю. Снимай, — повторила она с нажимом.

На этот раз у меня и мысли не возникло ослушаться. Машинально потянулся к вороту. Но так и не снял. Жена вдруг оказалась рядом и остановила меня быстрым движением пальцев.

— Нет. Стой. Я сама.

И вот тогда мне стало по-настоящему тяжело.

Она подошла слишком близко, и я это почувствовал раньше, чем увидел. Тепло от её тела накрыло, перебило даже жар под кожей. Пальцы коснулись воротника рубашки — осторожно,

Моя красавица жена расстёгивала пуговицы медленно. Слишком медленно. Я чувствовал каждое касание, как будто кожа стала тоньше, чувствительнее. Под пальцами зуд продолжал расползаться, жёг, тянул, требовал, чтобы я разодрал себя ко всем чертям, но стоило ей коснуться чуть ниже, и всё это отходило на второй план. Смешивалось. Перекрывалось чем-то другим.

Я чувствовал её дыхание на своей груди. Тёплое, сбитое. Она старалась держаться, но не получалось — дыхание выдавало её быстрее, чем любые слова.

Ткань распахнулась, и в какой-то момент её пальцы остановились. Я даже не сразу понял почему, а потом почувствовал её взгляд. Там, где остался след от её зубов.

Я не видел её лица, но понял всё и так. Как она задержалась. Как не отвела взгляд сразу.

— Сильно… болит? — спросила тихо.

Я усмехнулся, чувствуя, как губы тоже предательски пересохли.

— Уже нет.

Ложь. Но не совсем.

Благо, Алия не стала допытываться.

Зато стянула с меня рубашку до конца. Ткань упала куда-то вниз, а я остался перед ней наполовину раздетый. В этот момент зуд под кожей вспыхнул сильнее. Но я уже не мог сосредоточиться на нём. Слишком близко она стояла. Слишком явно чувствовалась.

Она отвернулась на секунду — коротко, будто спохватилась и вспомнила что-то. Но не отступила. Не сделала ни шага назад. И именно это выбило из меня остатки контроля.

— Садись, — сказала.

Я сел сразу. Потому что стоять рядом с ней было уже невозможно.

Холодное полотенце легло на запястье, и я выдохнул сквозь зубы. Холод обжёг, но сразу стало легче — зуд будто отступил, притих, ушёл глубже. Я даже на секунду закрыл глаза.

— Дыши ровно, — добавила моя спасительница.

Я на это лишь усмехнулся про себя.

Если бы дело было только в аллергии…

Алия действовала быстро, упрямо, решительно. Меняла полотенца, снова и снова. Прикладывала к предплечьям, к плечам. Её пальцы скользили по коже, придерживая ткань, и с каждым таким движением становилось только хуже.

Потому что зуд уходил.

А вот это — нет.

Она наклонилась ближе, и её волосы коснулись моей груди. Совсем лёгкое касание, но меня будто ударило. Вдох сбился. Я стиснул зубы, чтобы не выдать себя.

Ваниль.

Этот запах давно сидел в голове, в крови, в дыхании. Он был везде. Она была везде.

Я на секунду закрыл глаза, и сразу понял, что зря. Без взгляда всё стало сильнее. Её прикосновения, её дыхание, её близость.

— Ещё сюда… — комментировала собственные деяния она, разворачивая мою руку.

Я подчинился.

Без слов.

Алия продолжала заботиться обо мне с самым сосредоточенным видом, будто нарочно отрезала себя от всего лишнего. Компрессы сменяли друг друга, холод проходил по коже волнами, зуд отступал, возвращался, снова отступал… но я уже почти не чувствовал его.

Потому что чувствовал её.

То, как её пальцы задерживаются дольше, чем нужно. То, как она не смотрит мне в глаза. То, как её дыхание становится тяжелее.

Она это тоже чувствовала. Я был в этом уверен.

— Теперь масло.

Отступила. Взяла бутылку с оливковым. Налила немного на ладонь. Растерла. И снова подошла.

— Оно должно помочь.

Лично я сильно сомневался. Мне если что реально и могло помочь, так это выстрел в голову. Но оспаривать не стал. Только вцепился в стул покрепче, когда её хрупкие пальчики коснулись плеча. Тепло, скользко, неспешно и предельно аккуратно, ласково. Я резко втянул воздух, не сдержавшись. Алия начала медленно втирать масло. По плечу. К ключице. Ниже — по груди. Не спеша. Не отрываясь.

Кто-нибудь, реально убейте меня…

Каждое движение ощущалось слишком чётко. Слишком полно. Кожа стала слишком чувствительной. Зуд отступал, да. Но ему на смену поднимался другой жар. Глубже. Тяжелее.

Она провела ладонью по центру груди и спустилась ниже. Я сжал край стула так, что тот тихо скрипнул.

— Больно? — спросила моя красавица.

— Нет, — ответил, осознавая, как позорно хрипнет голос. — Нормально, — помолчал немного, а после сознался: — Приятно.

Алия замерла. Подняла взгляд. На секунду в её красивых глазах отразилось непонимание. Но оно быстро сменилось обратным.

— Нияз, — произнесла тихо.

— Что?

Её пальцы двинулись дальше — по рёбрам, по бокам, по спине, куда только могла дотянуться. Я сидел, сжимая стул и молился, чтобы она не заметила, как сильно я хочу её. Или чтобы заметила. Я сам не знал.

— Ничего, — ответила уже хмуро.

Враньё. И не только я, она тоже это знала. Заметила, когда взгляд всё-таки замер в районе моих брюк, где под тканью давно стало не просто тесно — невыносимо. Стояк упирался в молнию, пульсировал в такт сердцу, на каждое движение кончиков её пальцев. Всё отзывалось внизу живота острой, сладкой болью.

— Алия.

— Не говори ничего.

— Я…

— Я сказала, не говори.

Она снова провела пальцами по моей груди. Медленно. Очень медленно. Я закрыл глаза. Потому что если бы я продолжал смотреть на неё, если бы видел её лицо, её губы, её глаза, я бы не выдержал. Я бы схватил её, прижал к себе и уже не отпустил.

Никогда.

И моя красавица жена тоже это ощутила.

— Закончила, — выдала поспешно и отступила.

До того резко, будто обожглась. Села на край стула напротив, сложила руки на коленях. Смотрела на меня. Ждала.

Я тоже ждал. Знал, что компрессы и масло не помогут. Знал, что аллергия не отступит без нормальных средств. Но молчал. Потому что наслаждался. Каждой секундой, пока она смотрела на меня с этим беспокойством. Каждым вздохом, которым она проверяла, нормально ли я дышу. Каждым движением её пальцев, сжимающихся в кулаки и разжимающихся снова.

Прошло минут двадцать. Или сорок. Я потерял счёт. Красные пятна расползались по груди, поднимались к шее, к лицу. Зуд стал почти невыносимым, но я терпел. Ради неё.

Она молчала. Смотрела. Её пальцы продолжали сжиматься в кулаки, разжиматься, снова сжиматься. Я видел, как она борется с собой.

— Не помогает, — сказала она наконец глухо. — Ничего не помогает. Покраснение только сильнее расходится. Нужно ехать, Нияз. Сейчас же. Пока не стало ещё хуже.

Она встала, развернулась, снова схватила ключи со стола.

— Мы никуда не поедем, Алия, — только и сказал я.

Жена резко обернулась.

— Нияз, прекрати упрямиться, как маленький! Ты что, не видишь? Всё плохо! Мы уезжаем!

— Нет, — повторил я.

— Нет? — переспросила она, будто ослышалась, помолчала несколько секунд, а затем выдала ещё более

И даже к выходу шагнула.

— Не надо, Алия.

— Надо!

Я смотрел на её спину — прямую, напряжённую, такую хрупкую и такую сильную одновременно. И заранее сожалел о том, что скажу дальше. Но и молчать становилось уже невозможно.

— Ты меня не поняла. Не нужно ехать ни в какую аптеку, Алия.

— Что значит «не нужно»? Да ты...

— Антигистаминные есть в аптечке. В багажнике.

Она замерла. Повернулась ко мне. В глазах — шок, неверие, гнев. Лицо побелело ещё сильнее.

— Что? — выдохнула она.

— Таблетки и мазь. В аптечке.

— Ты... — её голос сорвался. — Ты соврал мне?

Технически — нет. Но имело ли это сейчас какой-нибудь вес? Сильно сомневался. Вот и промолчал. Об этом. Но не о другом:

— Я хотел убедиться, что я тебе небезразличен, — сказал честно. — Что тебе не всё равно.

Алия открыла рот. Но ни звука из себя не выдавила. Только стояла и смотрела на меня. Минимум с полминуты. В её глазах метались гнев, обида, страх и облегчение одновременно. А потом — что-то ещё. Что-то, что заставило её выдать тихое, но твёрдое:

— Ты идиот.

— Знаю.

— Ты просто идиот.

Больше на пороге она не задержалась, развернулась и выбежала из дома. Я слышал, как вскоре хлопнула дверца машины, как она возится в багажнике, как ругается себе под нос — отборными словами, которым, наверное, научилась в пацхе. Через минуты две она вернулась в дом вместе с аптечкой.

Дверь снова хлопнула, но уже входная, и я сразу поднял голову.

Алия подошла быстро, почти резко, открыла аптечку, не глядя на меня, но я всё равно видел, как по-прежнему дрожали её пальцы. Как она пыталась удержать себя, собрать, не дать чувствам прорваться наружу. И от этого только сильнее выдавала себя.

— Держи, — бросила коротко, но сама же тут же вытащила блистер, не дожидаясь, пока я что-то сделаю.

Я и не собирался. Я смотрел. Внимательно. Жадно. Ловил каждый её жест. То, как она выдавила таблетку, резко подняла взгляд и схватила меня за подбородок — жёстко, уверенно, не позволяя мне ни возразить, ни отвернуться. И это прикосновение отозвалось в моём теле совсем не там, где должно было.

— Открой рот.

Я открыл. Она вложила таблетку почти грубо, будто злилась на меня за всё сразу, и на секунду её пальцы задели губы. Этого хватило, чтобы дыхание снова сбилось, но уже не из-за аллергии.

— Пей, — подала стакан с водой.

Я сделал глоток. Вода потекла по подбородку, по шее, холодно, резко, смешиваясь с теплом кожи, с остатками масла, с этим проклятым зудом, который давно перестал быть главным. Я чувствовал только её. То, как она близко.

— Проглотил? — тихо, но требовательно, спросила жена.

— Да.

— Точно? — переспросила неверяще.

— Точно.

Она отпустила. Но не отступила. И я точно знал, что она собирается сказать что-то ещё. Уже открыла рот, набрала побольше воздуха, явно вознамерившись высказывать мне всё и больше, что думает по поводу моей выходки, которая заставила её так волноваться.

А я… Я понял, что больше не выдержу.

Хватит.

Не сейчас. Не после всего.

Рука поднялась сама. Легла на её лицо — осторожно, вопреки тому, что происходило внутри. И в следующую секунду… я не оставил ей ни шанса на ругань. Ни ей. Ни себе. Ни одному из нас.

Просто накрыл её губы своими. Заткнул.

Её. Себя. Всё.

Без разрешения. Без подготовки. Без права.

Её губы оказались тёплыми, мягкими, сладкими — такими, какими я их помнил. Алия моментально замерла. Полностью. На долю секунды, на одно короткое мгновение, но этого хватило.

Я углубил поцелуй, притянул её ближе, и в этот момент меня накрыло окончательно. Не аллергией. Ей.

Шесть лет. Шесть неимоверно долгих лет без этого. Без неё.

Она сначала дёрнулась, попыталась оттолкнуть — ладони упёрлись мне в грудь, но без силы, больше по инерции, чем по настоящему желанию. И это я почувствовал сразу.

Я целовал её жадно. Глубже, чем нужно. Так, будто если отпущу — снова потеряю. Так, будто от этого поцелуя зависело всё.

Оно ведь и в самом деле зависело.

Зависело. И изменилось.

Изменилось в тот момент, когда мой язык скользнул по её нижней губе, пробуя, запоминая. Алия ахнула — беззвучно, в мой рот, и этот звук ударил мне прямо в пах. Я провёл ладонью по её спине, прижимая ещё ближе, чувствуя, как её грудь вжимается в мою, как напрягается под тонкой тканью платья.

И на короткое мгновение…

Она ответила.

Едва. Почти незаметно. Но я почувствовал. Почувствовал, как её губы дрогнули навстречу, как она перестала сопротивляться.

В этот момент мир просто исчез.

Ни дома. Ни боли. Ни этих шести лет.

Во всей моей вселенной осталась только она.

Моя красавица жена, которая… отвесила мне пощёчину!

— Совсем с ума сошёл?! — выдохнула Алия, отталкивая меня.

Губы её были припухшими, дыхание сбитым, а глаза… глаза горели так, что у меня внутри всё снова переворачивалось.

— Ты… ты вообще понимаешь, что делаешь?!

Я понимал. Слишком хорошо. Но отступать уже не собирался.

Она отпрянула от меня назад, как от прокажённого. Сперва на шаг. Затем ещё на один. В попытке вернуть между нами дистанцию, которой уже не существовало. Её руки всё ещё дрожали, она пыталась скрыть это, сцепляя пальцы. Но я увидел. Я видел всё. Как подрагивали её ресницы. Как вздымалась грудь. Как покраснели и распухли губы. И это сводило с ума сильнее любого зуда.

— Иди целуйся с той, с кем прошлую ночь провёл! — бросила она резко, почти зло, будто этим могла отгородиться. — Со своей Азрой или с кем ты там был! Да с кем угодно! А ко мне никогда больше не подходи! Не подходи, слышишь?!

Я замер на секунду. Не потому что меня задела такая её реакция. Потому что наконец понял — вот оно. То, что грызло её весь день. То, что она носила в себе, не давая ни мне, ни себе шанса.

А ведь мог бы и сразу догадаться…

— Я был один, — сказал.

Жена усмехнулась. Резко. Недоверчиво.

— Конечно. Все вы всегда “одни”, — скривилась.

— На побережье, — добавил. — С бутылкой коньяка. До утра.

Она не поверила. Я понял это по тому, как прищурились её красивые глаза, как напряглись плечи, как побелели костяшки сцепленных пальцев.

— Сказки рассказывай кому-нибудь другому! — выплюнула, как прокляла.

— Я не

Сказал, а сам снова это прожил в моменте — ночь, когда воздух давил на грудь, когда бутылка в руках казалась единственным способом не завыть в голос, когда мысли шли по кругу: “Как ты мог? Как ты мог поверить не ей?”И сейчас это всё стояло между нами, как призрак, от которого невозможно избавиться.

Алия поджала губы.

— Вот именно, Нияз, — отрезала она. — Ты всё сломал. Уже ничего не исправишь. Поздно.

Поздно. Слово, от которого у нормального человека опускаются руки. Но не у меня. Не сейчас. Потому что, несмотря на её речь, на её упрямство, на каждую колючую фразу — она стояла передо мной и не уходила. И этого было достаточно, чтобы продолжать.

— Знаю.

Я не спорил. Не имел права. Но и отступать не собирался.

— Тогда зачем сейчас это всё? — махнула рукой по сторонам. — Зачем сейчас все эти твои слова, поцелуи, спектакль с отдыхом в горах? Думаешь, я в самом деле прощу тебя?

Она задыхалась от собственных слов, я это слышал, всем нутром ощущал. Видел, как грудь поднимается чаще, как пальцы сжимаются, будто ей нужно за что-то держаться, чтобы не сорваться. И я понимал, что дело уже не в прошлом. Не только в нём. Дело в том, что происходит прямо сейчас. Между нами.

— Не думаю. Надеюсь, — сказал, как есть.

И это была правда. Голая, как я перед ней пару часов назад. Без защиты. Без попытки выглядеть лучше.

— Зря. Не на что надеяться!

Она почти сорвалась на крик. Почти. Но удержалась. Как всегда.

— Разве? — не поверил ей. — Шесть лет, Алия, — ступил к ней ближе, не отводя взгляда. — Я шесть лет ждал, чтобы снова тебя коснуться.

Я говорил тихо, но внутри всё горело. Потому что это не красивые слова. Это правда, которая жгла каждый день. Каждую ночь.

— И теперь точно знаю, что их будто и не было. Всё, как тогда. Ты ведь тоже это ощутила.

— Мало ли, что я там ощутила, что с того? — не сдалась моя упрямица. — Уверена, у той же Азры ещё ярче всё ощущалось! Так может просто вернёшься к ней? Ещё не поздно пере…

— Нет, — перебил.

Резче, чем планировал. Потому что само имя — как нож. Не потому что к ней что-то есть. Потому что она — причина. Триггер. Всё, из-за чего мы здесь. Всё, что мы пережили.

Хотя у Алии было своё мнение на сей счёт:

— Что, нет? — фыркнула она встречно. — Не хочешь? Ну так…

— Нет, не хочу. И нет, не ощущалось. Я не трогал её, Алия.

Последнее сказал нарочно медленно. Отчётливо. Чтобы дошло. Чтобы не осталось места для сомнений. Но они, конечно же, не изжили себя.

— Прям уж не трогал? — переспросила с нескрываемым скепсисом моя красавица.

— Не трогал, — подтвердил.

Выдержал её взгляд. Не моргнул.

— А что так? — съехидничала жена. — Свадьбу ждал?

— Не ждал. Потому что не хотел.

Я буквально увидел, как её дыхание сбилось. Как грудь резко поднялась. Как зрачки расширились, поглощая цвет радужки. Как дрогнули губы, едва заметно, но сейчас это как крик.

— Врёшь…

— Нет.

И в этом «нет» было всё. Не только все последние шесть лет. Вся эта чёртова пустота без неё. Всё желание, которое я глушил, зарывал, давил — так неимоверно долго, и которое сейчас рвалось наружу, потому что она стояла рядом. Живая. Настоящая. Моя.

Именно поэтому подошёл ближе. Теперь между нами снова не осталось расстояния. Я чувствовал тепло её тела, слышал, как стучит её сердце — быстро, испуганно, как у загнанной птицы.

— Я мог бы. И не раз. С ней. Или с кем-то ещё, — продолжил я тихо. — Но не смог. Потому что… ты. Всё из-за тебя.

Она качнула головой, будто пыталась вытряхнуть это из себя.

— Перестань…

— Потому что ты единственная, кого я когда-либо хотел. И хочу.

Алия подняла на меня взгляд. И в этот раз там была не только злость. Там было слишком много всего сразу — боль, недоверие, страх, надежда. И желание. Желание поверить. Что всё ещё возможно. Горячее, дикое, такое же, как у меня. Она пыталась его спрятать, но я видел. Я чувствовал.

И не дал ей снова спрятаться за словами.

Снова поцеловал.

Но теперь медленнее. Не нападая. Забирая.

Провёл языком по её губам — медленно, нежно пробуя, наслаждаясь. Она выдохнула мне в рот, и этот выдох был слаще любого вина. Её губы сначала сжались, будто она ещё пыталась держаться. Потом дрогнули. И в следующий момент она снова ответила. Уже не случайно. Уже не по инерции.

Сама.

Её язык коснулся моего — несмело, но с каждым мгновением всё смелее. Я почувствовал, как её пальцы сначала упёрлись мне в грудь — слабо, почти ласково. Потом сжались. Потом… вцепились.

В мои плечи. В меня.

И я окончательно потерял остатки здравого смысла.

Я углубил поцелуй, провёл ладонью по её спине, притянул ближе, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Как её тело прижимается к моему — сначала напряжённо, потом всё более податливо. Как её дыхание становится неровным, горячим, как она всё ещё сопротивляется, но уже не так. Уже почти нет.

Я прикусил её нижнюю губу, и она тихо застонала. Этот звук ударил мне прямо в низ живота. В штанах стало теснее былого. Как же сильно я хотел её. Так, что темнело в глазах. Так, что готов был разорвать это платье прямо на ней.

— Ненавижу тебя… — выдохнула она.

— Знаю, — прошептал я ей в губы, обводя языком контур.

— Ненавижу…

— Знаю.

И снова поцеловал. Глубже. Жадно. Словно пытался выпить её всю.

Она ударила меня ещё раз — слабее, почти символически. Потом ещё. А потом руки моей красавицы просто остались на мне. Я провёл ладонью по её талии, ниже, снова вверх, чувствуя, как она напрягается и одновременно подаётся ближе. Как сама сокращает расстояние, которое так отчаянно пыталась держать. Её бёдра прижались к моим, позволяя ощутить моё возбуждение в полной мере. Алия замерла на секунду, потом выдохнула — длинно, дрожаще, и прижалась сильнее.

— Любимая… — выдохнул я.

— Не надо… — ответила она.

Но голос уже не звучал уверенно. Он был хриплым, срывающимся, полным того, от чего у меня сносило крышу.

Я не остановился.

Подхватил её на руки — резко,

Прижалась.

И это было всё.

Всё, чего я только мог бы пожелать.

Я понёс её вверх по лестнице, не отрывая взгляда, не отпуская. Сердце колотилось так, будто сейчас вырвется наружу, дыхание сбивалось, зуд всё ещё жил под кожей, но теперь он был где-то далеко, неважный и абсолютно ничтожный по сравнению с тем, что происходило между нами.

— Нияз…

— Что, любимая?

Она уткнулась лицом мне в шею. Я почувствовал её тёплое, сбившееся дыхание. Её губы коснулись моей шеи — случайно или нарочно, я не знал. Но я чуть не споткнулся на ровном месте.

— Не надо. Мы не должны. Это ошибка…

— Ошибкой было отпустить тебя. И больше я её не допущу.

Глава 19

“Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Не смей. Не делай этого”.

Я кричала про себя эти фразы снова и снова, но мозг отказывался их воспринимать.

Всего один поцелуй перевернул в нём всё вверх тормашками. Заставил разум отступить, отдав управление телом спящим доселе инстинктам.

Надо было садиться за руль и уезжать, наплевав на осторожность и неопытность. Всё лучше, чем то, к чему все шло. А шло всё к ужасным последствиям.

Поднявшись по лестнице, Нияз шагнул вперёд и аккуратно уложил меня на постель. Я вздрогнула, ощутив спиной прохладу белья. На контрасте с ним жар мужа стал казаться ярче.

— Нияз, не надо.

— Неправда.

Неправда — то, что он говорил. И делал.

А мне вообще стоило его снова ударить, отругать, потребовать отпустить.

Мне стоило уехать.

Да много чего стоило сделать, но точно не лежать под ним подобно покорной жене.

Но я лежала. И сама не знала почему. Просто смотрела в чёрный взор напротив и понимала, что всё — это предел. Наш общий. И когда губы мужа снова накрыли мои, я не оттолкнула. Наоборот, крепче вцепилась в его широкие плечи. Сильнее вдавила пальцы в смуглую кожу. И на поцелуй тоже ответила. Оправдала себя тем, что это ради того, чтобы поскорее избавиться от него. Глядишь, после он успокоится, и мы покинем, наконец, этот дом. А в городе гораздо проще будет избегать его.

Да, хорошее оправдание собственной глупости. Потому что умным происходящее было не назвать. Но я бы соврала, сказав, что не хотела этого. Хотела. Ещё как. Ненавидела себя за эту слабость, но и отказаться от неё не могла. Не тогда, когда Нияз был так близко и смотрел, будто я единственная во всём белом свете, на кого стоило смотреть.

Пальцы знакомыми движениями очертили линию моего подбородка, поддев его, чуть надавили, вынуждая повернуть голову набок. А затем, не разрывая взгляда, он медленно склонился надо мной ниже. Через миг его губы накрыли точку пульсации вены.

И всё, как прежде. Будто не было этих безумно долгих лет разлуки. Будто никогда не расставались. Я вздрогнула, прикрыла глаза, чувствуя, как падаю в эту пропасть из желания. Такого ослепительно-яркого, что на глазах слёзы навернулись. Нияз собрал их все. Губы скользили по горлу неспешно, ласково, порхающими движениями, почти неосязаемо.

— Прости, любимая, не плачь.

А меня от его шёпота только сильнее знобило. Я уже не дрожала, тряслась, как лист на осеннем ветру.

— Я ненавижу тебя, — повторяла то и дело. — Ненавижу.

— Я знаю. Знаю, — отвечал он, продолжая целовать.

А я цеплялась за его плечи, понимая, что не могу отпустить. Даже если мир начнёт рушиться, я и тогда буду за него держаться. Вопреки всему здравому, что подсказывал мне рассудок. Вопреки боли и обиде, что зрели в душе, вгрызаясь во внутренности. А он снова и снова скользил губами по лицу, шее, возвращался к губам. Словно пытался стереть всё плохое из моей памяти, заменив чем-то хорошим. И я велась. Как маленькая неопытная девочка. Позволяла ему себя отвлекать. Потому что… я хотела бы забыть. Тоже мечтала избавить себя от этой боли, что мешала нормально дышать и спокойно спать по ночам. Я хотела быть счастливой. Хотя бы на эти краткие мгновения. И когда губы Нияза достигли моих, я не сопротивлялась, ответила со всей дремлющей во мне к нему жаждой. Позволила страсти окончательно одержать верх.

Поцелуй из лёгкого и бережного перерос в неистовый и жадный. Нияз навалился на меня сильнее, вжимая в кровать глубже, позволяя прочувствовать каждый сантиметр его огромного тела. И немалое возбуждение.

Платье поползло с плеч, ведомое его рукой, поцелуи тоже сместились ниже. Язык прочертил линию вдоль ключицы, зубы прикусили кожу на надплечье. Судорожно вздохнув, я отвела голову дальше.

Я точно буду гореть в пламени преисподней, но то будет потом. Сейчас я всё выше поднималась на облаке растущего в теле удовольствия, выгибаясь навстречу каждому прикосновению.

— Расстегни. Сама. Или я его порву, — хриплым полушёпотом попросил Нияз, дёрнув платье.

Послышался треск, и я поспешила исполнить сказанное, пока и правда не осталась без одежды. Хотя всё равно в итоге оказалась без неё. Стоило молнии разомкнуться, алая ткань окончательно сползла на талию, оголяя такой же алый комплект кружевного белья.

Комнату огласил шумный выдох Нияза. Следом — мой, когда он склонился и провёл носом вдоль декольте, с шумом втягивая в себя мой запах. Пальцы поддели край лифа и потянули вниз, оголяя одно полушарие. Прохлада воздуха тут же заставила сжаться и затвердеть вершинку.

— Нияз… — сорвалось с губ против воли, когда он накрыл её ртом и втянул в себя.

Как током прострелило. Заставило выгнуться навстречу. И всё, с этого момента я уже вообще мало что соображала. Не осталось ничего, кроме его рук, губ, тяжести тела и шёпота. Тихого, искушающего, заставляющего сильнее кусать губы.

— Любимая…

А главное, ею я себя сейчас и ощущала. Нияз всегда умел сделать так, что я чувствовала себя особенной рядом с ним. Взглядом, словом, делом. Поцелуем…

Губы касались груди мягко, нежно, но с нажимом. Пальцы сжимали и гладили полушария. Сперва одно, затем другое. Щёлкнула застёжка лифа, а вскоре я окончательно его лишилась.

— Прекрасная, — шепнул Нияз, скользнув взглядом по оголившемуся верху.

Снова склонился, и под мой тихий всхлип обвёл языком ореолу.

— Нияз…

Неправильно. Всё это неправильно. Но и затормозить не получалось. Не тогда, когда он пустил главное оружие в ход — память. И наглое соблазнение. Пока губы ласкали грудь, пальцы проходились по всем другим эрогенным точкам, превращая тело в пластилин. Медленно скользили по бокам, затем за спину, вдавливающими движениями вели вдоль

Я уже и забыла, каково это…

А теперь все ощущения нахлынули на меня потоком сильнейшего удовольствия, пригвоздив к кровати не хуже самого Нияза.

— Маленькая моя… чувственная…

Всевышний…

Он решил свести меня с ума, не иначе.

Губы скользнули ниже. Оставили след на солнечном сплетении, под ребрами, над пупком. Язык обвел ямку, провёл дорожку вниз. Спущенное на талию платье поползло ниже, вместе с остатками белья.

Дальше я потеряла себя, остатки разума и просто потерялась в происходящем. В новых поцелуях и касаниях. На эти мгновения я позволила себе забыть о долгих годах разлуки, о причине этого и будущих планах. Обо всём. Остался лишь Нияз. Его руки, губы и глубокие размеренные толчки внутри меня.

С губ рвались стоны. Один, второй, третий. Каждый громче предыдущего. В теле росло удовольствие. Патокой растекалось внизу живота. Пронзало колючими всполохами молний. Всё острее и ярче. Пальцы до боли впивались в мужские плечи, как в спасательный круг. Ещё немного и утону.

— Тони. Я держу.

Пальцы на мгновение усилили хватку, после чего разжались, скользнув по его груди вниз. Наверняка оставили царапины, но я этого уже не видела. Прикрыв веки, я позволила наслаждению утащить меня на своё дно.

Обо всём остальном подумаю потом…

Потом наступило быстрее, чем я рассчитывала. Раньше, чем вообще смогла обдумать свершённое. Вместе с запахом горелого. Он вывел мозг из коматозного состояния, заставив вернуться в реальность. В ту, где я под натиском действий мужа забыла о главном.

— Бульон! — сорвалась с постели вперёд основной мысли.

Чуть не упала с кровати, зацепившись ногой за одеяло. Нияз придержал. Кивнув в качестве благодарности, я спешно натянула на себя его рубашку и как есть, босиком, побежала на первый этаж.

Вода к этому времени и впрямь выкипела, а кусок говяжьего мяса на кости оказался безвозвратно испорчен.

Вот же!..

Чуть не обожглась, снимая кастрюлю с огня. Вовремя одёрнула руку и схватилась за полотенце. Переставила посудину в мойку. Дно почернело, мясо к нему прилипло и источало неприятный аромат. Кое-как с помощью ложки отодрала его от него и бросила в мусорный пакет. Таким даже собаку не накормишь. Дальше пришёл черёд кастрюли. Не была уверена, что у меня получится её отмыть без специальных средств, но всё равно залила чистящим средством и горячей водой. Возможно, повезёт.

— Судя по твоему виду, всё плохо, — послышался со стороны лестницы голос Нияза.

Даже не обернулась.

— Ты виноват, — пробурчала со вздохом.

Ответом мне стал тихий смешок и последующие шаги. Через пару мгновений мою талию обняли сильные руки мужа.

— Что это должно было быть? — поинтересовался негромко, целуя в плечо.

Я едва сдержала желание отпрянуть. Тело хоть и включилось в работу по кухне, но оставалось до сих пор чувствительным к прикосновениям.

— Харчо, — призналась, стараясь не думать о нашей очередной близости.

Я от прошлой ещё не отошла, если уж на то пошло.

— М-мм… тогда и правда обидно, — отозвался супруг.

Хотя в голосе ни грамма сожаления не было. Его всё устраивало, как есть. А стоило мне потянуться к губке, как перехватил мою руку и прижал к груди.

— Забудь, — произнёс, целуя мою шею.

Я вздрогнула, попыталась уйти от прикосновения. Слишком яркое, чтобы его игнорировать. К тому же, до этого я на нервах была, вот и сорвалась, а теперь разум вновь был со мной. И прямо кричал, что всё происходящее неправильно. Такого не должно было произойти. Ошибка. И я была с ним согласна.

— Нияз, пусти, — попыталась вывернуться из его объятий.

Но куда там…

Муж держал крепко. Как и всегда.

— Не хочу, — отказался. — Мне так нравится.

И снова поцеловал в шею. Немного грубее, чем прежде. Всосал в себя кожу, наверняка оставляя на ней след.

— Нияз!.. — дёрнулась в сторону, накрывая потревоженное место ладонью.

— Что? — улыбнулся он.

Слишком довольно. Хитро. Так, как обычно улыбался нашкодивший Фархат. Виновато, но без сожалений. И я поймала себя на том, что мои губы тоже готовы разъехаться в стороны.

Нельзя, напомнила себе, оборвав свой порыв в последний момент. Затем и вовсе отвернулась. А через паузу сказала, как есть:

— Это ничего не меняет. Между нами.

О чём тут же пожалела. Уж слишком давящим стало последующее молчание Нияза. Говорящим лучше любых слов. Он был не согласен с моим мнением. Категорически. Но я не собиралась отступать.

Не важно, что ещё недавно было на втором этаже. Не важно, что я сама позволила такому случиться. Что хотела. Это ничего не значило. Всего лишь маленький срыв, ничего больше. Я по-прежнему была против возобновления этих отношений, хоть и понимала, что уживаться нам всё равно как-то да придётся. Ради Фархата. Исключительно ради него.

Нияз резко развернул меня к себе лицом, поддел пальцами подбородок, вынуждая запрокинуть голову и посмотреть на него.

— Разве? — спросил тихо.

Слишком тихо для того, в чьих глазах горело безумие и опасное предупреждение. Мужа разозлили мои слова, но он заставлял себя сдерживаться. Пока что.

— Да, — сообщила непреклонным тоном. — Ничего.

— Ты поэтому даже сейчас дрожишь, хотя я к тебе почти не прикасаюсь? Или скажешь это от страха? — сощурил свои красивые глаза, буром ввинчиваясь ими в мой мозг.

А я мысленно ругала себя за столь открытое проявление своей слабости. Он ведь прав. Действительно дрожала. И ни разу не от страха. Низ живота сводило от желания вновь ощутить его в себе, будь он трижды проклят. И я вместе с ним.

— Не от страха, — не стала врать. — Но я уже сказала, это ничего не меняет. Я не буду с тобой, Нияз. Даже если мы женаты. Даже если у нас общий ребёнок.

— Два, — перебил он меня мрачно.

Тут я запнулась, уставившись на него в растерянности.

— Я не предохранялся, — пояснил он с ядовитой усмешкой. — Так что, возможно, что детей уже двое. Что, скажешь, это тоже ничего не значит?

Скажу, что я полная дура! Я ведь до этого момента даже не думала о таком. Да я вообще ни о чём не думала! Я же не планировала ничего подобного. А теперь…

— Ничего, твоя мать это быстро поправит, — ляпнула раньше, чем успела обдумать свои слова.

Как сказала, так и замерла, мысленно надавав себе сразу с десяток пощёчин. Но поздно. Нияз не только услышал, но и сделал все верные выводы.

— Моя мать? Причём здесь моя мать? — посмурнел, а карие глаза совсем почернели.

Я же снова выругалась про себя.

— Алия, — продолжал давить Нияз, зацепившись за мою оговорку.

— Спроси у

— Алия! — повторил он с нажимом, пальцы на моём подбородке усилили хватку. — Говори.

И я не сдержалась. В конце концов, сам попросил.

— Твоя мать пичкала меня противозачаточными. С самого первого дня, как я вышла за тебя, — призналась. — Сообщила об этом, когда за ворота выставляла, в качестве последней милости.

От одного воспоминания на душе вновь гадко становилось. Что я такого сделала, что эта женщина так меня возненавидела? Я до сих пор не понимала. И просто благодарила небо, что оно смилостивилось надо мной и позволило родиться моему прекрасному мальчику. И не просто родиться, а вдали от этой страшной женщины. Именно поэтому, помолчав, я всё-таки добавила:

— Поэтому я и не вернулась, чтобы сообщить о беременности. И поэтому я не желаю жить под одной крышей с ней. И не желаю, чтобы с ней жил Фархат. И поэтому ещё раз прошу. Отпусти нас, Нияз. Я клянусь, что никуда больше не уйду, не стану отбирать у тебя Фархата. Просто мы будем жить в другом доме. Можно даже в квартире. Мне всё равно. Но отпусти. Я тебя очень прошу. Нияз?..

Сама не знала, на что рассчитывала, выдавая ему всё это. Зачем вскрывала правду, которую сама же давно похоронила, выбрав молчание взамен признания о беременности. Наверное, просто устала. И понадеялась, что хотя бы теперь Нияз, наконец, услышит меня, поймёт и уступит.

Как всегда, зря.

Не уступил. Но разозлился. И сильно. Пальцы на моей талии с хрустом сжались в кулак, а в глазах настоящая бездна разверзлась. Правда ответил он довольно спокойно для того, кто едва держал себя в руках, чтобы не начать крушить всё в диаметре десятка метров.

— Матери нет дома. Она с сестрой уехала договариваться по поводу свадьбы Фазийи. Это в другом городе. Вернётся не скоро. И не в наш дом. Его порог вообще больше никто не переступит без твоего на то согласия. За это можешь не беспокоиться. Никто, Алия. Только ты, я, наши дети и те, кого мы сами пригласим.

Удерживающая мой подбородок рука ослабила хватку, скользнула выше, мягко провела по щеке. И было в этом жесте столько нежности, что я невольно замерла, впитывая в себя эту нехитрую ласку.

Признаться честно, мне не хватало этого. Его заботы, поддержки и мягкости. Несмотря на жёсткий характер, со мной мой супруг был всегда очень нежен. Поэтому было так больно от его последующей холодности. Я не привыкла к ней. Я не умела противостоять такому Ниязу. Точно так же, как сейчас было непривычным опять принимать эту его нежность. Но в груди против воли зарождалась надежда. Расправляла свои призрачные крылья, осторожно встряхивая ими. Словно и сама не верила, что такое возможно. Конечно, это не значило, что я тут же с радостью соглашусь на все его условия, в том числе на то, что мы снова будем настоящей семьёй, но сам факт того, что он готов пойти на такой шаг, чтобы отдалить от себя родную мать… это подкупало. Хотя до конца так и не верилось.

— Не вернётся? — переспросила недоверчиво.

— Не вернётся. Будет жить в другом доме. А если и придёт, то только с твоего на то согласия. Тебя больше никто и никогда не обидит. Ни единого плохого слова не скажет. Ни единого косого взгляда не допустит. Я тебе клянусь, любимая.

Как закрепление слов губ коснулся продолжительный поцелуй. А я пребывала в таком потрясении, что и не подумала сопротивляться.

Это какое-то безумие. Не по-настоящему. Не со мной. Он ведь ещё вчера проклинал меня, а сегодня вдруг такие перемены. Голова кругом шла.

— Нияз… подожди, — надавила на его плечи, отодвигая от себя. — Подожди, — повторила. — Всё это слишком быстро и неожиданно. Мне надо… надо подумать.

Я встряхнула головой, заставляя разум отогнать розовую дымку, что заполнила его вместе с его обещаниями. Сейчас мне как никогда стоило мыслить здраво и трезво, думая не о текущем моменте, а о будущем. О том, что будет, если я вдруг приму его предложение. Он ведь не просто клялся, он ставил меня перед выбором. Если его одностороннее заявление можно таковым назвать. Последующая усмешка только утвердила меня в своих подозрениях.

— Хорошо, любимая, как скажешь, — сказал Нияз. — Думай. Столько, сколько нужно. Уверен, Турсун с удовольствием присмотрит всё это время за нашим сыном. Так что я тебя не тороплю. Думай.

И пока я переваривала его очередную наглость, пытаясь найтись с достойным ответом, сдерживая порыв рукоприкладства, вновь чмокнул меня в губы и, насвистывая, направился на выход из домика.

— Нияз Караев! — выдохнула потрясённо ему вслед. — Ты… Да ты!..

Я так и не нашлась со словами. Зато под руку попалась шумовка. Я её приготовила ещё когда бульон ставила, чтобы пенку снимать. В итоге не пригодилась, но сейчас это было как никогда кстати. Запустила её вслед оборзевшему супругу с гневным криком.

Да как только язык повернулся такое выдать!

Шайтан сутулый!

Который не только словесно изворотливый, но и физически ловкий. Увернулся со смехом в самый последний момент, выбежав за дверь, громко хлопнув той в спешке. Шумовка с глухим стуком упала возле порога, оставшись одиноко лежать на полу. А я смотреть на неё.

Аллах, дай мне терпения не придушить этого наглеца! Я уже едва держусь!

Подумать он дозволяет, видите ли. Столько, сколько мне захочется. Пока мой сын где-то там, без меня.

Как додумался только? И что хуже, он ведь так и поступит. Реально буду сидеть в этом доме, пока не соглашусь на все его условия.

А-аа! Бесит!

Как же он меня бесит!

Будь проклят тот день, когда мы встретились с ним впервые! Когда он подошёл и заявил: “Ты будешь моей женой”.

Вот не зря я его послала тогда! Ох не зря! Стоило сразу тогда бежать от него в другой город, а не вестись на наглые ухаживания. А теперь… Вот что мне теперь делать? Он же не отстанет. А если я реально забеременею?

Аллах, как я так умудрилась-то? Опять!

Зря я призналась в кознях его матери. Ой, зря. Надо было наоборот, к ней идти жаловаться. Она бы быстренько всё исправила. И избавила меня от совместной жизни с её мерзавцем-сыном.

Эх, умная мысля, что приходит опосля…

Но ничего, ничего, я обязательно придумаю способ избавиться от наглеца. На крайняк, снова вернусь к поведению капризного ребёнка. Рано или поздно муж всё равно не выдержит. Главное, самой выстоять под натиском его желания. Он ведь не просто вернулся

Сумасшедший!

Глава 20

— …и тогда Мурад как схватит его за штанину…

— А Сабит?

— А он не успел их придержать и оказался без штанов перед той девчонкой.

Мой мальчик заливисто рассмеялся, а я, качнув головой, мысленно посочувствовала Сабиту. Неприятная ситуация. А уж как он наверняка переживал. Такой позор испытал перед понравившейся девочкой. Бедный мальчишка.

Зато Фархату было очень весело. Шестилетний шалопай ещё не понимал, как это обидно — оказаться в такой нелепой ситуации. Будем надеяться, что и не узнает никогда.

Да и недолго я о том думала.

— А вы что делали без меня? Где были? — поинтересовался сын.

И я даже как-то не нашлась так сразу, что ему ответить. В отличие от Нияза.

— Думали над тем, кого тебе лучше подарить: брата или сестру.

Я как вдохнула, так и не выдохнула, уставившись на него в шоке.

Что он только что сказал?!

— Брата! Хочу брата! Можно? — тут же подхватил Фархат.

— Нужно, — ухмыльнулся Нияз.

Честное слово, не будь он за рулём, я бы его стукнула, а так пришлось терпеть и давить в себе убийственные наклонности.

Хотя не сказать, что этот демон неправ. Он же одним разом не ограничился, зараза! А я, видимо, окончательно поехала мозгами, раз позволила всё это. Но он буквально утопил меня в романтике. Не только цветами задобрил, закаты под вино и фрукты организовал, и был таким милым и обходительным, что я сама не заметила, как снова оказалась с ним в одной постели.

Дура! Идиотка махровая!

Зато, после того, как я вынужденно капитулировала, мы сразу покинули домик в горах. Собственно, только ради этого и сдалась. И без того две ночи там провели. Сколько можно злоупотреблять гостеприимством дядюшки и остальных?

В общем, мой муж коварный мерзавец, чего он сам же не отрицал.

«На войне и в любви все средства хороши», — передразнила его про себя.

Хотя тут дело больше в том, что он пообещал, что ни сестра, ни мать больше никогда не влезут в нашу с ним жизнь. А ещё припомнил, что я могу оказаться беременна. И у Фархата должно быть два родителя рядом. И он точно не будет воскресным папой.

Короче, со всех сторон обложил, зараза.

Да и сколько можно воевать? Свободы мне это точно не принесёт. Хотя самому Ниязу вот очень нравилось со мной бороться. Ничем иным я его вечные подначки оправдать не могла.

— Ну как только твою маму на это уговорим. Она пока против, — продолжал издеваться надо мной этот шайтан сутулый.

— Мам, а почему ты против? Ты не хочешь ещё одного ребёнка? — озадачился в свою очередь Фархат.

Простодушный вопрос застал в ещё больший расплох. Потому что я бы хотела, если честно. Ещё одного мальчика, а затем и девочку. Чтобы у моей принцессы были старшие братья и защитники. И я бы непременно научила их, что нельзя отказываться от семьи, чтобы ни случилось. Как тот же папа от меня.

В груди до сих пор свербело из-за этого. Что бы я ни говорила и ни думала, в душе я всё равно желала примирения с ними. Хотя бы чтобы можно было если не прийти к ним, то позвонить. Чтобы просто спросить, как у них дела.

— Мам? — дёрнул меня за рукав сын, возвращая к настоящему.

И его раннему вопросу.

— Зачем мне другой ребёнок, когда есть ты? — ушла от ответа, щёлкнув его по носу.

Фархат смешно насупился и вернулся обратно на своё место.

— Одному дома скучно, — погладил спящего рядом щенка между ушей.

— А как же Мурад? — кивнула на него.

— Вдвоём с Мурадом интереснее играть, — выдал мой мальчик после недолгих раздумий.

— Так братик или сестра ещё нескоро дорастут до ваших игр. Только лет через пять. А там уже вам с Мурадом они совсем не нужны станут, — привела я новым аргументом.

— Это почему? — возмутился уже Нияз. — Не слушай маму, Фархат. Она не ведает, что говорит.

— Будто ты прям ведаешь, — съехидничала. — Или скажешь, играл с младшей сестрой?

Я вообще сомневалась, что Фазийя хоть когда-то играла. Воображение пасовало.

— Не играл, — признался муж. — Но у нас и разница в возрасте куда больше.

— Всего на пять лет, — парировала.

— И это много. Поэтому всегда считал, что дети должны быть если не погодками, то с совсем небольшой разницей. Года два или три, не больше.

— Видишь, — зацепилась я за его слова. — А Фархату тоже уже пять. Всё, поезд ушёл, мы на него опоздали.

За спиной недовольно фыркнул сам Фархат, обиженно сложив руки на груди. А вот сидящий рядом Нияз непонятно чему заулыбался. Причину осознала, когда он переспросил:

— Мы?

И я мысленно побилась головой о стекло дверцы. Чтоб этот мой язык, который летит вперёд мозга.

— Рад, что ты больше нас не разделяешь, — довольным тоном заявил муж, не забыв одарить ласковой улыбкой.

Теперь уже я недовольно пыхтела, как ещё недавно сын. На что он только шире ухмылялся.

— Сын, заканчивай брать пример с мамы и пыхтеть. Так только девочки делают, — заявил вдруг нагло.

Меня аж подбросило на месте.

— Чего? — возмутилась тут же.

Вышло громче положенного, но да ладно. Что за чушь он только что сказал?

— Мужики не обижаются и не пыхтят, — пояснил Нияз спокойно. — Они придумывают другой способ получить своё, — подмигнул сыну в зеркало заднего вида и вновь сосредоточился на дороге.

— Нияз Караев, ты меня жутко бесишь в последнее время, не знаешь, почему? — вновь запыхтела я зло.

— Знаю, — весело отозвался он. — Потому что я тебе нравлюсь, но ты боишься в этом признаться.

— Чего? — повторила, опешив от такой наглости. — Причём здесь вообще это?

Оказывается, очень даже причём.

— Ладно, перефразирую. Просто не хотел при ребенке. Но раз ты настаиваешь, скажу. Ты меня хочешь, но внушила себе, что так нельзя. Вот и бесишься.

И пусть мне ещё кто-нибудь потом скажет, что я слишком ярко реагировала на его подначки. Как тут вообще можно такое проигнорировать? Нет, может кто-то и способен, но не я. Я шесть лет молчала, в конце концов! Правда со словами всё равно так и не нашлась.

— Да ты!.. — единственное, что смогла выдавить из себя.

И то не до конца.

— Тоже хочу тебя, — перебил он меня, обжигая горячим взглядом.

Да чтоб его!

Отвернулась от него от греха подальше. Заодно таким образом скрыла вспыхнувшие щеки.

Ну до чего бесячий! Каким был, таким и

— Запоминай, Фархат, если женщина говорит «нет», это вовсе не значит, что она действительно так думает. В пятидесяти процентов из ста всё как раз наоборот.

Повернулась обратно к нему в тот же миг.

— Зачем она тогда говорит «нет»? — озадачился сын.

И я не сдержалась.

— Потому что она не хочет иметь дел с этим мужчиной, но некоторым не дано это понять, — съязвила.

Нияз улыбнулся. Тонко, понимающе, предвкушающе. Так, что у меня сердце с ритма сбилось.

— Чтобы мужчина не расслаблялся, — противопоставил, одарив меня весёлым взором. — Женщины любят, когда их добиваются. И когда ими восхищаются. Собери это комбо вместе и ты победил.

Фыркнула и качнула головой на эту феерическую глупость. Женщины любят не когда ими восхищаются, а когда их любят и заботятся о них. Тоже мне учитель… Но на этот раз промолчала. Уж очень интересным стало послушать, чему ещё умному решит научить отец сына.

Должна же я знать, что и как потом исправлять?

— А ты тоже так маму добивался? — спросил Фархат.

— О, она мне такие испытания устраивала, страшно вспомнить! — наигранно ужаснулся Нияз.

Мой мальчик округлил глаза в удивлении.

— Какие? — подался вперёд, глядя на нас с любопытством.

— Да, какие? — сложила руки на груди, глядя на обнаглевшего мужа с деланной заинтересованностью. — Я вот помню как раз обратное. Как ты первым ко мне подошёл и нагло заявил: «Ты будешь моей женой». Это даже не вопрос был! — закончила с возмущением.

— Но ведь стала же ею, — пожал муж плечами.

— Да ты мне выбора потому что не оставил. Везде за мной таскался. Да я может замуж за тебя пошла, чтоб уже просто отстал.

Если думала пристыдить этого наглеца, то как обычно не вышло. Наглец же.

— Вот видишь, сын, — заявил он вместо этого, — действенный способ. Бери на вооружение.

— Даже не думай, Фархат. Способ ужасный, — вставила свою лепту.

— Но ведь ты же замужем, — не согласился со мной сын. — Получается, способ папы верный. Спасибо, пап.

— Обращайся, сын.

Я мысленно посочувствовала той, в кого влюбится мой сын. Сложно ей будет. Очень сложно. Но и лезть со своими возражениями не стала. Всё же эта та грань, где женским советам не место. Да и приятно было наблюдать за тем, как эти двое общались о своём мужском. Они ведь на этом не остановились.

— Пап, а как делаются дети? — задался новым вопросом сын.

Тут я прям порадовалась, что Нияз рядом. И что вопрос был задан именно ему. Тоже с интересом посмотрела на него. Но он и тут повёл себя спокойно, словно не ему тут задали такой сложный вопрос. Или как если бы он был готов к нему. Правда ответ вышел совсем не таким, каким я ждала.

— Легко, — заявил с широкой ухмылкой.

С губ сорвался смешок. И ведь не поспоришь. Сложного в этом точно ничего не было.

— Если так легко, то почему мама против?

Теперь уже Нияз косился на меня с интересом.

— А на это пусть сама мама и отвечает, — перевёл на меня стрелки.

Фыркнула. И сказала, как есть.

— Потому что не для всех это так уж и легко. Некоторым не дано убедить женщину в целесообразности этого решения, — съязвила.

Нияз вновь ухмыльнулся. А вот Фархат озадачился.

— Я не понял, — сообщил хмуро через паузу.

— Это твоя мама просто опять меня испытывает, — пояснил его отец.

— Может, будь моим мужем кто-нибудь другой, я бы так и не вредничала, — съязвила в очередной раз.

— Тогда бы у тебя вообще детей не было, — проворчал на это муж.

— Это почему?

Он промолчал, но посмурнел так, что слов и не понадобилось. Другого мужа у меня бы попросту не было. Либо он, либо никто.

Этот факт почему-то повеселил.

Тоже мне ревнивый собственник.

Фыркнула в очередной раз и отвернулась, сделав вид, что занята рассматриванием горных склонов, пока муж неспешно вёл машину дальше по серпантину, продолжая учить сына всяким своим премудростям.

— А братика всё-таки очень хочется, — вздохнул мой мальчик через некоторое время.

Да так расстроенно у него это вышло, будто реально большое горе случилось. Невольно улыбнулась.

— А как мне-то хочется, — поддержал его отец.

И тоже вздохнул с большим прискорбием. Я едва смешок сдержала, такими забавными они выглядели в моменте.

— А если сестренка будет? — не удержалась от вопроса, посмотрев на сына через зеркало.

Фархат призадумался.

— Ладно, пусть сперва сестренка будет. Но потом точно братика рожай, — повелел.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, — хмыкнула, качнув головой. — Хотя тут лучше папе велеть. За пол ребёнка отвечают мужчины.

Словила от Нияза ироничный взгляд и едва удержалась, чтобы не показать ему язык. Не все ему на меня стрелки переводить.

— Ну тогда у меня точно будет братик, — мигом расслабился Фархат.

А вот я нахмурилась.

— Это ещё почему?

— Потому что папа тоже хочет, чтобы у меня был братик.

Действительно, что это я?

Фыркнула и промолчала.

Ну этих мужчин.

Нияз кстати только больше повеселел. Ему явно нравилось, что Фархат принял его сторону. А мне нравилось, как эти двое спелись. Я могла сколько угодно сопротивляться отношениям с мужем, но не могла не признать, что он в чём-то прав. У сына должен быть папа. И не воскресный, а настоящий. Который всегда будет рядом, чтобы поддержать. И с которым можно обсудить то, что неудобно с матерью.

— Но будет всё равно сестренка, — не удержалась от вредного замечания, сложив руки на груди.

— Как скажешь, любимая, — не стал спорить Нияз. — Я совсем не против. Второго сына можно и потом родить.

Я в очередной поразилась его самоуверенности. Непрошибаемый тип.

— Нельзя. Больше двух рожать не планирую, — сообщила максимально сухим тоном.

О чём тут же пожалела.

Нияз воспринял мои слова как вызов.

— Посмотрим, — сказал с ухмылкой.

На этот раз продолжать спор не стала. Так, на всякий. А то с него станется начать переубеждать меня в самое ближайшее время. Нет уж. Я ещё от отдыха в горах не отошла. Глядишь, повезёт, и обойдётся без последствий. Вроде как раз безопасные дни.

Эх, жизнь моя бедовая…

Больше мы особо не разговаривали. Фархат и вовсе вскоре заснул, уронив голову на такого же спящего щенка. А затем и я последовала их примеру.

Очнулась от прикосновения к щеке. Пальцы ласково, едва осязаемо погладили скулу, скользнули

— Приехали? — выпрямилась на сиденье, скрывая за этими движениями эмоциональную слабость.

— Да, — ответил Нияз, но отодвигаться не спешил.

Наоборот подался ещё ближе.

— Знаешь… — протянул с улыбкой.

И я тут же его перебила.

— Отлично!

И пока он не опомнился, открыла дверцу и почти выпала из салона.

Не знала, что он собирался сказать, но точно очередную глупость, потому решила, что слушать её не обязательно.

А наверное стоило…

Потому что, стоило только осмотреться, я обнаружила себя стоящей не посреди двора дома Караевых, а рядом с воротами родительского. Нияз привёз нас к моим родителям.

Внутри дрогнуло и сжалось от нехорошего предчувствия.

— Что мы здесь делаем? — крепче вцепилась в дверцу машины, бросив на выбравшегося вслед за мной на улицу мужа хмурый взгляд.

— Подумал, им стоит знать, что ты вернулась. И что ни в чём не виновата, — сообщил негромко, аккуратно закрывая дверь со своей стороны, чтобы не разбудить Фархата.

Собственно, только это и заставляло меня тоже пребывать на месте и не бежать подальше от отчего дома.

— Неправильно ты подумал, — сказала, как есть, нервно косясь на закрытые ворота. — Тем более, маме известно о моём возвращении. И она прямо дала понять, что наши встречи с отцом нежеланны. Он… не остыл.

На последней фразе голос предательски дрогнул, выдав меня с головой. Нияз поджал губы и нахмурился. Но на этот раз ответил не сразу. Подошёл и приобнял за плечи. Мягко, но крепко, будто тоже опасался, что я сейчас побегу.

— А мне он сказал иначе, когда я ему звонил этим утром и просил о встрече, — сообщил тихо через паузу.

— Ты ему звонил? — уставилась на него в ужасе. — Зачем?

— Должны же у нашего сына быть хотя бы одни бабушка с дедушкой? — отшутился он с улыбкой.

Явно хотел успокоить и отвлечь от плохих мыслей таким образом, но я не поддержала. Внутри планомерно росла паника.

Нияз тоже осознал, что его трюк не сработал, вздохнул, объятия стали крепче.

— Всё будет хорошо, — шепнул он, прижимаясь губами к моей растрепанной после сна макушке. — Мы просто поговорим и уйдём, не станем задерживаться. Но они должны знать, что ты в городе. И про всё остальное — тоже. Ты и сама это понимаешь.

Возможно. Но это не значило, что я готова к такому прямо сейчас. В памяти до сих пор звучало голосом отца: «Мне не нужна такая дочь. Убирайся. Отныне это больше не твой дом». И Нияз хотел, чтобы я сама к нему пришла, после такого? Отец ведь даже не попытался выведать у меня, что именно произошло, правда ли то, что ему про меня наговорили. Что я сама об этом всём думала. Просто бросил в меня слова-камни, полные равнодушия, отвернулся и захлопнул передо мной дверь.

Да меня до сих пор трясло от одной мысли об этом. Это Нияз знал меня всего полтора года, плюс моё же собственное враньё ему, заставило поверить другим. Но папа растил меня, воспитывал, знал лучше, чем я сама себя, и так легко отвернулся…

Я никогда этого, наверное, не пойму. Почему он выбрал чужое мнение, а не моё. И потому же я не хотела с ним встречаться.

К маме прийти было проще. Она просто исполняла веление главы семейства. Но к папе… ни за что!

— Любимая…

Нияз будто поняв мои метания, обнял обеими ладонями моё лицо, заставляя посмотреть на него.

— Он тебе и слова плохого больше не скажет. Ничего не скажет. И не сделает. Просто… доверься мне, хорошо?

Смешно, с учётом, что он сам далеко не тот, к кому мне стоило проявлять веру. Но смешно почему-то не было. А вот страшно — очень. Стоило представить, в какое буйство отец впадёт при виде меня, так и тянуло всё-таки уйти. И собственно, почему не могла?

— Он сказал, я ему больше не дочь. Велел никогда не подходить близко к их дому. Я не пойду, — произнесла глухо. — Нет. И не проси.

Я мотнула головой, попыталась отойти, но Нияз не позволил. Прижал крепче к себе.

— Мы ненадолго. Покажемся и уедем. Дальше сама будешь решать, продлевать ли ваше общение. Зато в будущем избежим много неловкостей, если вдруг окажемся где-то в одном и том же месте.

Он снова говорил логичные вещи. Правильные. Но не понимал основного. Я не могла переступить через себя в этом вопросе. Просто не могла.

Снова качнула головой. И собралась уже оттолкнуть Нияза от себя, но не успела. Из салона авто донесся сонный голос Фархата.

— Мама? Папа? Мы приехали?

И я воспользовалась этим, чтобы вывернуться из объятий Нияза и отойти от него.

— Не совсем, мой хороший. Остановились ноги размять, — улыбнулась сыну, открыв дверцу с его стороны.

— А когда домой приедем? — задал он новый вопрос.

— Скоро. Хочешь прогуляться?

Фархат кивнул и выбрался из авто. Вслед за ним на улицу выскочил и Мурад. На как выскочил… скорее выпал, я едва успела перехватить этого негодника, чтобы не повредил себе ничего. Всё же до земли для щенка его возраста было высоковато.

Звонко тявкнув, он быстро посеменил к ближайшим кустам. А я, глядя на него, подумала, что и Фархату стоило бы посетить уборную. Вот только рядом, кроме родительского дома, не было ничего подходящего. Ни кафе, ни заправки, ни просто уличных туалетов.

— Хорошо, — сдался Нияз. — Я схожу один. Подождёте меня здесь? Машину закрывать не буду.

Я с радостью согласилась. А вот сын нахмурился.

— А ты куда? — поджал недовольно губки.

Посмотрела на мужа в панике. Если он скажет, к кому мы поехали, то зайти точно придётся всем вместе. Нияз одарил меня встречным укоряющим взглядом и качнул головой.

— Навещу знакомых и вернусь, — сообщил вслух.

И я облегченно выдохнула.

Да, я трусиха, знала это прекрасно и без него. Но не готова я была встречаться с отцом. Да ещё так внезапно, без предупреждения.

Но то я…

— Я хочу с тобой, — выпалил сын, подбегая к Ниязу. — И в туалет, — добавил уже чуть смущенно.

Я мысленно взвыла.

Ну Фархат! Ну почему сейчас?

Поймала на себе вопросительный взгляд мужа и едва не скривилась.

— Ладно, твоя взяла, — сдалась. — Родители так родители.

И пока не передумала, первая направилась к калитке.

Ох, что-то будет.

Глава 21

За прошедшие шесть лет дом родителей нисколько не изменился. Всё

Я замерла на пороге, осматриваясь вокруг и уже жалея, что поддалась эмоциями и переступила его. Нияз, словно чувствуя мои колебания, подтолкнул в спину.

В тот же миг из гостиной сбоку вышел отец.

В холле повисла продолжительная тишина, нарушаемая лишь нашим общим дыханием. Я и вовсе не дышала. Всё нутро застыло в готовности бежать из этого места прочь. И судя по тому, как замер отец, не спеша здороваться, он тоже не ждал, что Нияз будет не один. Переводил взгляд с него на меня с таким видом, словно сам не верил, что видел.

Одновременно такой, каким я его запомнила, и вместе с тем другой. Высокий, крепкий, сильный. Но на лице появилось больше морщин, да в глазах непривычная усталость. Волосы тоже заметно поседели у висков. В остальном, будто и не расставались.

— Позвонил значит, да? — процедила едва слышно сквозь зубы, полуобернувшись к мужу.

Тот повёл плечом, показывая, что услышал, и на этом всё. Впрочем, и так понятно. Опять не договорил, чтобы я не сбежала. Чтоб его осы покусали!

— Юсуф, давно не виделись, — протянул руку папе.

Тот не особо уверенно, но пожал, то и дело косясь на застывшую каменным изваянием меня, специально игнорирующую его.

Ну а чего смотреть? Чтобы в очередной раз увидеть на его лице презрение ко мне?

Спасибо, мне одного раза хватило.

— Простите, что не предупредил, что буду не один, сам не думал, — продолжал лицемерить Нияз. — Не против, если Алия с сыном посетят вашу уборную? Мы много часов на машине ехали.

Отец на его слова не сразу, но кивнул.

— Прямо и налево, — махнул рукой в нужную сторону.

Будто я могла забыть…

К сожалению, это не так.

Я помнила каждый поворот, каждую трещинку и скрип деревянных половиц. Обстановка нисколько не поменялась. Разве что обои обновились. Мебель же осталась вся та же.

Я взяла сына за руку, и, после того, как мы разулись, направилась в нужную сторону, спиной чувствуя, как лопатки жгли два пристальных взгляда.

— Где ты её нашёл? Зачем привёл сюда? — глухо спросил отец, когда я свернула за угол.

Что ответил Нияз я уже не слушала. Мне хватило этих двух вопросов, чтобы понять — я здесь нежеланный гость. И даже если он узнает правду, это уже ничего не изменит. Я не забуду, как он со мной обошёлся.

— Мам, этот дядя тоже плохой? — вдруг спросил сын.

И я невольно замедлила шаг.

— Почему ты так решил? — посмотрела него удивлённо.

— Ты грустная. И молчаливая, — заметил сын.

И я невольно улыбнулась.

— Просто я устала, хочу уже поскорее вернуться домой, — успокоила своего мальчика. — Не переживай, с мамой всё хорошо, — потрепала по тёмной макушке.

Фархат тоже улыбнулся.

— А мы когда приедем, сходим за твоим платьем, да? — воодушевился он.

— Сходим, — хмыкнула.

Признаться честно, уже и забыла об этом. Слишком много событий за короткий срок, чтобы помнить о таких мелочах. Да и заказывала я его для никаха Нияза с Азрой, а теперь оно и не особо нужно, получалось.

М-да…

— Ты вроде в туалет хотел, — напомнила сыну.

Он, как и присуще детям, легко и быстро переключился с одного на другое.

К тому моменту, как мы вернулись обратно, мужчины успели уже перейти в гостиную и усесться в кресла.

А ещё пришла мама.

Она же первая и заметила наше появление. Подняла на нас неожиданно заплаканные глаза, но сказать что-то не успела.

— Всё? — опередил её Нияз.

Я, молча, кивнула и крепче сжала ладошку сына, поймав на себе ещё и взгляд отца. Полный потрясения, боли и недоверия.

Похоже, Нияз им всё рассказал.

Внутри всё сжалось от их взглядов. Дрогнуло и пошло трещинами. Годами накопленная обида и гнев прорывались наружу. Хотелось кричать. И спросить. За что они так со мной? Но я не стала. Какой смысл? Это всё равно не изменит того, что они сделали. Не избавит от горечи обманутых ожиданий. И не вернёт упущенных лет.

Вот и отвела взгляд, крепче сжав ладошку сына.

— Мы тебя на улице подождём, — сказала для Нияза.

И уже было отвернулась, когда со стороны мамы послышался всхлип.

— Дочка… — выдохнула она едва слышно.

Я против воли замерла, так и не сделав спасительный шаг. Тело как парализовало. Пальцы сжимающие ладошку сына одеревенели.

Так давно я не слышала из её уст этого слова. Словно и не ко мне обращалась.

— Дочка, — повторила жалобно.

А через миг я пожалела, что не ушла, или хотя бы не зажмурилась. Мама поднялась с кресла, а затем, где стояла, там и упала на колени.

Комнату огласился слаженный выдох со стороны мужчин. Но мама не обратила на него никакого внимания. Смотрела исключительно на меня.

— Прости нас, дочка, прости! — принялась причитать, завывая в голос. — Мы так виноваты. Аллах свидетель, мы не хотели.

Ну да, не хотели, просто выгнали свою дочь на улицу, не став слушать.

Слова крутились на языке, но сказать их вслух не получилось. Горло вязкий ком перекрыл. На глаза слёзы набежали. Неожиданно и самой захотелось упасть рядом с ней и тоже заголосить. Чудом удержалась на ногах, не иначе. Да и то благодаря всё тому же Фархату, который от неожиданности вцепился в мою ногу, не зная, что делать и как себя вести в этой ситуации.

Бедный сынок, за последние несколько дней у него потрясений случилось больше, чем за все пять лет.

— Мам?.. — позвал он меня растерянно.

— Всё хорошо, малыш, — улыбнулась я ему натянуто.

Хотя на хорошее происходящее совсем не тянуло.

Мама продолжала причитать, отец — смотреть перед собой невидящим взглядом и тяжело дышать. Они будто враз постарели оба. А потом я и вовсе растеряла все мысли.

Папа поднялся с кресла и тоже встал передо мной на колени. И если от мамы такого ещё можно было ожидать в силу её более мягкого и уступчивого характера, то от него…

— Прости, дочка. Мы виноваты, — ударил он лбом о пол.

И я окончательно впала в ступор.

Покосилась на Нияза, но он на меня тоже больше не смотрел, хмуро разглядывая свои руки.

Я же подумала, что если сейчас ещё и он вот так упадёт…

Не придумала ничего лучше, чем развернуться и уйти. Сзади пискнул отодвинутый мной Фархат, но я едва соображала, если честно. Двигалась вперёд, не

Вышла на крыльцо и замерла, с шумом втянув в себя раскалённый летним жаром воздух. Он ворвался в лёгкие, но облегчения это не принесло. Наоборот, после очередного вдоха, те схлопнулись, не позволяя сделать новый. По щекам потекли жгучие слёзы. Смахнула, не глядя, но это тоже мало помогло. Накопленные годами, они прорвались наружу и теперь никак не желали униматься. Текли и текли, не переставая. А я смахивала их и смахивала, чувствуя, как из груди рвутся громкие рыдания.

Всевышний, дай мне сил!

Так нельзя. Просто нельзя. Сперва самым грубым образом выкинуть человека из жизни, а потом ждать, что он вернётся, простит, и всё будет как прежде. Нельзя.

Я мотнула головой. И ещё раз. Но не мысли отгоняла, а заставляла себя прийти в себя.

Я ведь сильная. Я шесть лет жила и справлялась без них. Пусть не одна, рядом со мной находилось много людей, что поддерживали и помогали во всём. И вот они моя истинная семья. Те, кто не бросили в беде. Не отвернулись. Люди, которых я даже не знала. Помогли, ничего не прося взамен. Они. А не те, что остались внутри дома, рыдающие и причитающие о прощении. Те, кто шесть лет назад вычеркнули меня из семейного древа и не вспоминали обо мне. А если и вспоминали, то как позорное клеймо на роду.

А теперь я должна их простить?

Но должна ли?

Я не знала.

Всевышний, прости, но я не уверена, что могла это сделать. Знала, что должна. Так было бы правильно. Гордыня не должна перевешивать. Как и обида. И они семья. В любом случае. Ею и останутся. Но как же это трудно — перечеркнуть день, когда моя жизнь рухнула по их вине.

Даже не шесть лет. Всего один. Но какой.

У меня не получалось.

Я и с присутствием Нияза смирилась только потому, что в действительности не могла просто развернуться и уйти. Он не позволил бы. Зато я могла уйти от родителей. Но всё равно продолжала стоять на крыльце, не шевелясь.

Я жалкая слабачка, да?

Рядом заскулил ожидающий нас Мурад. Словно чувствуя мою боль, он улёгся мордой на мои босые ноги и жалобно заскулил.

— Ох, Мурад, — выдохнула, усаживаясь на крыльцо рядом с ним. — Один ты меня понимаешь и жалеешь, — притянула щенка к себе.

И только тогда вспомнила, что Фархат остался в доме. Но с ним Нияз, ничего страшного. Даже хорошо. Не хватало ещё напугать моего мальчика ещё больше. Я ведь раньше никогда при нём не плакала.

Стоило Мураду оказаться на руках, как он принялся вылизывать моё лицо. Вот когда у меня высохли все слёзы. А им на смену пришёл первый смех.

Не зря говорят, собака — лучший друг человека.

Да и в целом животные намного лучше людей. Как минимум, честнее.

И я, крепче обняв щенка, позволила себе забыться на мгновение в моменте.

К тому времени, как дверь за спиной открылась, являя на пороге Нияза с сыном, я уже успокоилась. Лицо если и оставалось влажным, то от языка Мурада, а не слёз.

— Алия? — осторожно позвал меня Нияз, и я, нацепив на лицо беззаботную улыбку, обернулась к нему и сыну.

— Наобщались? — уточнила, спуская с рук щенка.

— Вроде того, — кивнул Нияз. — Твой отец просил передать, что он бы хотел с тобой как-нибудь потом отдельно встретиться и поговорить.

Сердце дрогнуло, но я заставила себя не показать этой слабости.

— Может быть, как-нибудь, потом, — поддержала его слова улыбкой и поднялась на ноги. — Поехали домой? Жутко устала и голодная, — подмигнула Фархату.

Сын, до этого хмурившийся, заметно расслабился и тоже широко заулыбался.

— Поедешь со мной сзади? — попросил.

И я согласно кивнула.

— С тобой хоть сзади, хоть спереди, хоть на попе, хоть на голове, — заверила.

А затем схватила его и принялась щекотать.

— А кого я сейчас съем? — сделала вид, что кусаю его шею.

Двор наполнил смех моего мальчика. Он же принёс окончательное успокоение мечущейся в панике душе.

— Щекотно! Мама! Папа! Спаси меня! — кричал громко.

— Не-а, никто тебя не спасёт, — выговаривала пониженным тембром. — Ты только мой. Омномном.

Взвизгнув, сын всё-таки выкрутился из моих рук и отбежал в сторону. Маленькая грудь быстро вздымалась, а детское личико светилось весельем и счастьем, заражая ими всех вокруг.

Нияз тоже усмехнулся.

— Поехали уже. Дома поиграете.

И я не стала возражать. Отряхнула платье, разгладила складки, но сойти с крыльца не смогла. То, о чём успела позабыть, помнил муж. Присел передо мной на корточки, ставя на ступень сандалии. Тогда же и я о них вспомнила.

— Спасибо, — поблагодарила, придерживаясь руками за его широкие плечи, пока он помогал мне обуться.

Нияз ничего не ответил. Лишь, поднявшись, притянул меня к себе на мгновение, сжимая в крепких объятиях. Показалось, хотел ещё что-то сказать, но не стал. То ли не решился, то ли передумал. А может и то и другое.

В любом случае я порадовалась. Говорить о случившемся не хотелось.

— Поехали, — повторила за ним, выпутываясь из объятий.

Фархат с Мурадом уже уселись и ждали только меня. Поспешила скорее к ним присоединиться.

— Заедем по пути в магазин? Хочу мороженое, — попросила, когда Нияз завёл двигатель.

— Заедем, — кивнул он.

Рядом радостно запищал сынок, оценив мою идею.

— А мы что-нибудь посмотрим? — спросил.

— Посмотрим. Что ты хочешь?

Фархат призадумался.

— Не знаю. Придём и выберем вместе. О, а пусть папа выбирает! Он с нами ещё ничего не смотрел. Пап, ты какие фильмы любишь?

Остаток пути мы болтали о кино. Нияз отказывался смотреть боевик про роботов, сын настаивал и расписывал все прелести его любимой франшизы. Я же сидела и с улыбкой слушала обоих, раздумывая, что может я и не рада тому, что Нияз нас нашёл и вернул в родной город, но мне нравилось, что эти двое так хорошо поладили.

— Ну и пожалуйста! Вот родится у меня братик, буду с ним смотреть, — обиделся по итогу мой малыш.

Я едва не рассмеялась, так забавно он щёчки надул. Ещё и руки на груди сложил, выражая таким образом всё своё недовольство.

— Не переживай, посмотрит папа твоих роботов. У него выбора нет. Я же тоже их люблю, — подмигнула расстроенному сыну.

Тот тут же повеселел. И язык отцу показал.

Я ахнула на такую наглость, а Нияз сделал вид, что недоволен. Но уже

Как будто и впрямь настоящая семья на отдыхе…

Но потом мы приехали.

И всё хорошее закончилось.

Вместо фильма и приятного вечера дома нас ждала новая битва.

Халиса Сабитовна вернулась.

Застыла посреди холла одинокой фигурой в чёрном, как настоящий предвестник бури. Стоило нам переступить порог, тут же обернулась. Окинула всех троих таким надменным взглядом, что я чуть обратно не вышла от греха подальше.

Почему она вообще здесь? Разве не должна быть с дочерью в другом городе?

— Мама? Ты почему здесь, не с Фазийёй? — тоже удивился Нияз и шагнул в сторону, скрывая нас с Фархатом от её недовольного взора.

Мысленно поблагодарила его. А следом едва не улыбнулась, когда сын повторил действия отца, тоже встав передо мной. Мой маленький защитник.

— А где ещё мне быть? — отозвалась тем временем женщина. — Это мой дом.

Она это произнесла с такой уверенностью, что мне ещё острее захотелось развернуться и уйти. Я даже ногу назад отставила, но так и не шагнула.

— Больше нет, — хмуро осадил её Нияз. — Теперь у тебя другой дом. Мы с тобой это уже обсуждали.

Последующая тишина прозвучала устрашающе. Хуже неё стало только последующее гневное шипение Халисы Сабитовны.

— То есть ты реально выставишь меня за порог как какую-то приблудную грязь?

Стало ещё больше не по себе. Сердце в груди гулко ударилось о рёбра и замерло в ожидании ответа мужа.

— Нет. Я просто переселяю тебя в другой дом, — спокойно ответил он, складывая руки на груди.

— В тот мелкий гадюшник? — одновременно изумилась, возмутилась и скривилась свекровь.

— Это дом твоего отца, — хмуро напомнил Нияз.

— Именно, — продолжила шипеть его мать. — И в нём невозможно жить.

— Значит выбери себе другой, — невозмутимо парировал он. — Но в этом доме ты тоже больше жить не будешь. Однажды я уже предупреждал тебя на этот счёт. И ты сама сделала свой выбор.

Сказал, как отрезал. И мне бы порадоваться, но стало не по себе. Вспомнилось, как когда-то меня вот так же выставили из этого дома, и стало даже как-то обидно за ту, что дала жизнь моему супругу. Она не идеальная, да, но я бы не хотела оказаться на её месте, когда бы мой сын выставил меня вот так же грубо за порог.

Ужасное ощущение.

— Что значит не буду? — изумилась Халиса Сабитовна. — А если я не хочу? Ты и меня замуж за какого-нибудь старика выдашь, чтоб заткнуть мне рот? Как сестру, — выдвинула претензией.

Тут наверное любая другая на моём месте, да та же Фазийя, позлорадствовала над услышанным, а мне снова стало жаль девушку. Так себе перспектива выйти замуж за неизвестно кого.

Но Нияза то не волновало. Он принял решение и сделал. Это одновременно пугало и восхищало.

— А что не так с женихом Фазийи? — изумился вслед за матерью. — Мухаммед достойный мужчина. Сестра рядом с ним ни в чём не будет нуждаться. Да и старше он всего на десяток лет, не преувеличивай.

— С матерью-инвалидом, которая даже поесть самостоятельно не может. А ухаживать за ней теперь предстоит твоей сестре, — выдвинула женщина новой претензией. — Я не для того её растила…

— А для чего, мама? — перебил её муж. — Для чего ты тогда её растила? Чтобы было с кем против Алии воевать?

В мужском голосе зазвучали гневные нотки. Пока ещё слабые, лишь отголоском, но я знала этот переход. Нияз находился на грани, когда спокойствие трещит по швам, но он заставляет себя держаться. Невольно потянулась к нему рукой. Чтобы успокоить. Но так и не дотронулась. Рука замерла в миллиметре от спины мужа, когда ему вторил не менее злой голос матери.

— Так вот в чём дело. Всё из-за этой, — махнула она рукой в мою сторону. — Что она тебе такого наговорила, что ты от собственной семьи отвернулся? Что ты ему сказала, дрянь? — шагнула в мою сторону, прожигая злым взглядом.

Я схватила Фархата за хрупкие плечики и отодвинулась с ним подальше. Как уже выяснилось, от женщин этого семейства лучше держаться подальше. Не ровен час, тоже швырнёт обувкой, или ещё чем-нибудь.

Не швырнула. И даже не дошла. Нияз передвинулся, вновь разделяя нас собой.

— В том и дело, мама, что, в отличие от вас с сестрой, Алия никогда и слова дурного в вашу сторону не говорила, — сообщил совсем мрачно. — Наоборот, всегда защищала. Чем вы и пользовались. Её добротой и воспитанностью. Как ты могла, мама? Как? Ты даже противозачаточными не погнушалась её поить, как выяснилось. Мою жену, мама. Зная, как я её люблю и хочу ребёнка. Зная, как для меня это важно. Ты!..

С каждым словом его голос становился громче и грубее, ему вторил хруст крепко сжатых кулаков. Но если он думал воззвать к совести матери таким образом, то увы, ничего у него не вышло. Наоборот.

— Я! Да, я это сделала! — вскричала она. — И сделала бы ещё раз, повторись всё. Ты не видишь, как она из тебя веревки вьёт? Ты же не мужчина рядом с ней. Тряпка. Она вытирает об тебя ноги, а ты с радостью подставляешь другой бок. И ладно бы какая семья была важная, так обычные портные. Твой отец не для того горбатился, поднимая гостиничный бизнес, чтобы потом ты обесценил всё женитьбой на простушке!

Если бы мне отвесили пощёчину, моё лицо и вполовину бы не пылало так жарко, как сейчас, после её слов. Вся жалость, что родилась к ней до этого, испарилась. Осталось лишь неприятное чувство разочарования, перерастающее в презрение.

Я не понимала эту женщину. Да и не хотела понимать. И только благодарила Аллаха, что наши пути с ней разошлись и больше никогда не сойдутся.

Ведь не сойдутся?

Я посмотрела на Нияза. Его плечи с виду оставались расслабленными и раскрытыми, но в них чувствовалось напряжение.

— Пошла вон, — тихо выдохнул он.

Никакого крика. Наоборот, почти шёпот. Но в нём царила неприкрытая угроза.

— Что? — округлила глаза Халиса Сабитовна.

— Нияз, — позвала я его, шагнула и положила ладонь на спину.

Хотела успокоить, но не вышло.

— Я сказал. Пошла. Вон. Мама. ВОН! — заорал он, указав на выход. — Пока я сам тебя не вышвырнул за ворота.

На Халису Сабитовну стало страшно смотреть. Она отшатнулась, побледнела вся, с недоверием покосившись на дверь.

— Да ты!.. — начала было опять возмущаться, прикрывая за этим свою растерянность, но замолкла.

Нияз окончательно вышел из себя.

— ВОН! — ударил кулаком по ближайшей стене. — И чтобы ноги твоей в этом

Если и не поняла, то всё равно вынужденно отступила.

— Предельно, — процедила сквозь зубы.

Вскинув голову повыше, направилась на выход.

— Чемоданы, — остановил её Нияз.

— Что? — обернулась она.

— Ты забыла чемоданы со своей одеждой, мама. Забери их.

Нияз ткнул в два незамеченных мной ранее чемодана у стены.

Халиса Сабитовна посмотрела на них и чуть не задохнулась от ярости. Сжала ладони в кулаки. И ничего забирать не стала.

— Выкини их, — не сказала, выплюнула. — Раз мой сын хочет сделать из меня затворницу, они мне больше не нужны.

Скривилась напоследок и с достоинством королевы вышла из дома, даже не взглянув на нас с Фархатом.

Нияз вздохнул, устало потёр лицо. После чего обернулся ко мне.

— Я отвезу её и вернусь, — сообщил хмуро.

Кивнула, молча, принимая услышанное.

Муж вяло улыбнулся, подхватил оба чемодана и вышел на улицу.

Мы с Фархатом остались одни. Мгновение тишины нарушил вопрос сына:

— Злые тёти больше не вернутся?

Он робко посмотрел на меня, и я заставила себя улыбнуться.

— Нет, любимый. Не вернутся. Папа нас от них защитил.

На детском личике отразилось облегчение.

— Мам? — позвал повторно.

— Что?

— Я есть хочу.

С губ невольно сорвался смешок. В текущей ситуации его заявление стало тем самым расслабляющим фактором, за который я с радостью зацепилась.

— Идём тогда искать, что здесь можно съесть, — протянула ему руку.

Он ухватил её крепко, я сжала пальцы в ответ. И мы пошли. А через час я впервые наслаждалась едой в этом доме. Без опасений. Без вздрагиваний от малейшего шороха. Просто ела. И чувствовала себя до странного счастливой. На сознание больше ничего не давило, на душе царила лёгкость, а за спиной раскрывала крылья призрачная надежда, что всё ещё может быть хорошо. Действительно. По-настоящему. Без всяких «если» или «вдруг».

Пожалуйста, Всевышний, пусть так и будет!..

Глава 22

Беременна.

Я всё-таки беременна.

Эта новость обрушилась на меня вместе с первой утренней тошнотой. Такой знакомой, что и тест не нужно было делать. Да и задержка в три дня это подтверждала.

Я беременна.

Чтоб моего коварного мужа подбросило и выбросило. Желательно куда-нибудь подальше от меня.

Хотя нет, не надо подальше. У меня идея получше. Рожу и скину на него всю заботу о младенце. Пусть наслаждается бессонными ночами, перепачканными подгузниками и прочими радостями отцовства. Он ведь так хотел!

Вот да! Так и сделаю!

Воображение в красках нарисовало всё это, и я невольно улыбнулась.

Пожалуй, на один денёчек точно стоит устроить ему такой марафон в будущем. Только сперва скрытые камеры во всём доме установлю, чтобы воочию наблюдать за его страданиями.

О да, будет весело!

Мне, конечно же.

Ну а что, не всё одному мужу коварствовать. И если что, он знал, с кем не разводился. Особо примерной я никогда не была. Разве что с сыном, но это не считается. С ним по статусу положено быть мудрой и правильной мамой. С Ниязом же себя сдерживать не обязательно. Так что… мне точно скоро будет весело.

Если конечно переживу ближайшие три месяца беспрерывной тошноты, что с каждым мгновением только усиливалась.

— И тебе привет, — положила ладонь на живот, стараясь дышать как можно ровнее и спокойнее.

Губы против воли разъехались в довольной улыбке.

Я буду дважды мамой.

Эта мысль согревала.

И пусть я не простила Нияза, но это и не важно. Я точно не собиралась из-за этого страдать.

В конце концов, мне не обязательно его прощать, чтобы счастливо жить с ним в одном доме.

Такая ерунда!

В отличие от той же тошноты, которая никак не желала утихать.

Я продолжала лежать, дожидаясь, когда приступ утихнет, но он словно в отместку лишь рос. Уже почти невыносимо. Кажется, пора бежать в уборную.

Или не кажется…

В этот момент щёлкнул замок, впуская внутрь Нияза с подносом. По комнате поплыл отвратительный аромат яичницы с беконом и гадкого какао.

Я всё-таки не выдержала. Под удивлённый взгляд мужа сорвалась с кровати и бросилась в сторону ванной комнаты. Едва успела добежать.

Последующие пять минут я стонала, плакала и плевалась, ненавидя эту жизнь. Застывший на пороге Нияз тоже взирал на меня хмуро и с долей растерянности.

— Алия? — позвал, когда я из-за накатившей слабости уселась на пол, облокотившись спиной о стеклянную перегородку душа.

Даже не посмотрела на него. По щекам продолжали течь слёзы усталости.

Убейте меня кто-нибудь.

А то я даже руку поднять не в состоянии.

— Я беременна, — просветила Нияза, кое-как шевельнув пальцами. — И я тебя ненавижу, — добавила следом.

А нечего так счастливо улыбаться от уха до уха, когда мне так плохо!

Ещё бы мужа проняло. Он заулыбался только шире, а следом и вовсе накинулся на меня с объятиями. Зря. Только успокоившийся желудок снова взбунтовался, из-за чего пришлось ещё пять минут потратить на общение с белым другом.

— Прости, — повинился Нияз, когда мне полегчало. — Хочешь отнесу тебя в постель?

Я бы мотнула головой, но боялась вновь шевелиться.

— Хочу умыться. Поможешь встать?

Не только помог. Поднял на руки и сам поднёс к раковине, усадив на столешницу рядом с ней. Сам же и умыл. Спасибо, зубы позволил самой почистить. Уже потом отнёс в кровать.

В комнате по-прежнему витали ароматы еды, но Нияз, словно предвидя мою реакцию, открыл окно и под мой изумленный вскрик выбросил поднос с тарелками прямо в него.

— Нияз! Ты что творишь? — обескураженно посмотрела на него.

Потом снова на окно. И снова на него.

— Ты зачем еду выбросил?

— Не хочу, чтобы тебя снова тошнило. И уходить не хочу, — пояснил, возвращаясь ко мне на кровать.

Уселся в её изголовье и аккуратно перетащил меня к себе. Через минуту я удобно полулежала на нём. Щекой прижалась к его крепкой груди, слушая как внутри бьётся сильное сердце. В итоге поймала себя на том, что мне нравится быть в этом моменте. Стук его сердца и объятия успокаивали и расслабляли.

— С Фархатом тоже так было? — спросил он тихонько, приглаживая мои растрепанные волосы.

— Да. На ближайшие три месяца я по утрам овощ, — призналась со вздохом.

Нияз помолчал, только рука

— Прости, — произнёс он виноватым тоном, — что меня не было рядом, когда ты так нуждалась.

Поморщилась. Но врать не стала.

— Не прощу, — сказала, как есть. — Я никогда тебе не прощу, как ты со мной обошёлся в прошлом. Но я дам тебе шанс не облажаться в будущем. Один. Первый и последний. Другого не будет, Нияз.

Муж с шумом втянул в себя воздух и крепче обнял за плечи, прижимаясь губами к макушке.

— Ты не пожалеешь, вот увидишь, — отозвался приглушённо из этой же позы.

На это я промолчала. Потому что слова — это всего лишь слова. А я с некоторых пор предпочитаю им действия. Время покажет, насколько твёрдо его обещание. Пока же я, прикрыв глаза, позволила себе замереть в этом моменте, раствориться в тепле его объятий. И сама не заметила, как снова заснула.

А проснулась от ощущения дикого голода. Словно мой организм сам себя уже есть начал.

Что ж…

Добро пожаловать во вторую стадию моего нового распорядка дня.

Еда. Вся. Любая. Главное, чтобы была.

На первый этаж не спустилась, сбежала. Так спешила, что едва вписалась в нужный поворот. Но вписалась.

— Сейчас я буду кушать, сейчас меня покорм…

Не договорила. Через шаг и вовсе застыла на месте. А все потому, что на кухне уже был Нияз. С заваленным лимонами столом.

— …мят — закончила запоздало, осматриваясь в непонимании и шоке. — Это что? — всё-таки выдавила из себя закономерный вопрос.

Нияз почесал затылок.

— Я позвонил знакомому, изучил интернет, везде говорят, что для снятия тошноты полезно кислое питьё и сухари.

Сухарей, хвала Аллаху, не было, но на соседнем столе, куда я сразу не посмотрела, высилась гора хлеба.

— Поэтому ты скупил в магазине все лимоны и хлеб? — хмыкнула нервно.

Представила, как на него смотрели другие покупатели и продавцы…

— Ну не то чтобы все… — протянул муж, но вышло уж очень неуверенно.

— А, то есть другим всё же чуточку оставил? — улыбнулась, подходя ближе.

Нияз пожал плечами, а я всё-таки рассмеялась.

— Отбой тревоги, — похлопала его по плечу, а на вопросительный взгляд пояснила: — Тошнота прошла. Теперь я наоборот очень хочу есть. Согласна даже на запечённого угря.

И тут же снова рассмеялась, когда Нияз растерянно уставился на холодильник.

Такими темпами я доведу его до ручки ещё до следующего триместра. А ведь это только первый день…

— Хинкал есть, будешь? — предложил он, запоздало взяв себя в руки.

— Буду, — кивнула. — А что ещё есть?

— Ещё есть шурпа. И хачапури. И…

Отлично!

— Давай всё, — перебила я его, усаживаясь за стол.

— Всё? — опять растерялся муж.

— Всё, — повторно кивнула. — Я жутко голодная. Аж руки дрожат, — протянула к нему эти самые руки.

Они и правда дрожали.

Нияз качнул головой, сжал на мгновение мои ладошки, коснулся каждой в поцелуе, а затем принялся исполнять мою просьбу. Вскоре передо мной на столе находилось всё, что он перечислил.

— Ты точно это всё съешь? — уточнил, прищурившись.

Вопрос актуальный, учитывая, что еды много, а я маленькая и одна. Но он просто не знал, что наш ребёнок хоть пока ещё и совсем крошечный, но питательных веществ ему нужно не меньше, чем мне. Поэтому да, всё не съем, но многое. И то потому, что это лишь начало беременности.

Вот дальше…

Там я начну тазиками есть.

Конечно оставалась вероятность, что вторая беременность будет протекать иначе, но судя по сегодняшнему утру и текущему моменту — вряд ли.

Так что ближайший год будет ну очень весёлым.

А пока я как раз ела. Нияз всё это время сидел рядом и внимательно за мной следил. Я честно пыталась игнорировать. Спокойно доела шурпу, закинула в себя четыре хинкала, затем принялась за хачапури.

— Тебе, кстати, не обязательно постоянно быть при мне, — заметила, отламывая кусочек выпечки и макая её в яйцо посерёдке. — Самый сложный период дня — это утро. Потом я просто ем, ем и ем. Так что, если тебе куда-то надо, самое время сходить.

Нияз одарил меня скептическим взглядом.

— А если тебе плохо станет? — нахмурился. — Опять затошнит, голова закружится, или ещё что-то?

— То я сама со всем справлюсь, — закончила за него, отламывая новый кусочек хачапури. — Это же не впервые. Я знаю, что надо делать в такие моменты. На крайний случай попрошу Зулейху или Саиду помочь.

И видимо, я что-то не то сказала, потому что Нияз поджал губы в недовольстве.

— Нет, — сообщил твёрдо, сложив руки на груди. — Я никуда не уйду.

— И что, теперь все девять месяцев при мне двадцать четыре на семь будешь? — хмыкнула, продолжая уничтожать выпечку. — Не глупи, я беременна, а не больна. И я уже сказала, что отлично справлюсь со всем сама. Фархата же выносила и родила без тебя.

И это я тоже сказала очень зря.

— Вот именно, — вконец разозлился супруг. — А должна была вынашивать и рожать под моим присмотром.

— Нияз… — попыталась урезонить я его.

Но куда там, он уже разошёлся, не остановить.

— Доела? Иди отдыхай, я сам здесь приберусь, — повелел.

М-да… кажется, всё-таки не я его доведу заскоками, а он меня своими.

— Я не хочу отдыхать. Я выспалась. Хочу гулять.

Я отодвинула от себя недоеденное хачапури и поднялась на ноги.

Лучше уйти, пока в самом деле не поссорились. Я понимала, что он беспокоился, но ещё знала, если сейчас не отстою своё право на самостоятельность, дальше только хуже станет.

— Ладно, сейчас переоденусь и пойдём, — сдался муж на свой лад.

Но в этом я спорить не стала. Уступил, уже хорошо.

Он ушёл. Я проводила его задумчивым взглядом и усмехнулась тому, что сделаю дальше.

А дальше я стала прибирать на кухне, заранее предвкушая реакцию своего гиперопекающего супруга.

Так и оказалось.

— Алия! Я же сказал, что сам приберу. На крайний случай, скоро вернётся Саида с Фархатом…

— А до этого времени всё будет вот так валяться на столе? Нет уж, — отказалась. — К тому же, мне полезна активность. Нельзя постоянно лежать и ничего не делать. Мышцы атрофируются, рожать сложнее будет, и больнее. А помыть посуду — дело совсем несложное. И быстрое. К тому же, нам всё равно ждать сына. Я без него гулять не пойду.

Нияз поджал губы в недовольстве, но спорить не стал. Молча принялся помогать мне. И таким милым он был в своём беспокойстве, что я не выдержала и обняла его по окончанию уборки.

— Со мной правда всё хорошо, — заверила, успокаивающе проводя ладонью по напряжённой спине. — Когда мне действительно будет

Нияз с шумом вздохнул, обнимая в ответ.

— Ты едва руку могла поднять этим утром. Это не похоже на хорошо, — произнёс негромко.

И я испытала капельку стыда, что отреагировала так резко на его заботу.

— Из-за тошноты, — тоже вздохнула. — Ей всегда сопутствует сильная слабость. Но потом она проходит. К тому же тебе придётся привыкнуть. В ближайшие три месяца всё только так и будет. Иногда даже хуже.

— Куда уж хуже, — проворчал он.

— Поверь, есть куда, — хмыкнула, поморщившись. — Но я буду надеяться, что до этого всё же не дойдёт, — посмурнела.

— До чего?

Вот тут я ответила не сразу. И не правду. А то его точно удар хватил бы, узнай он, как в прошлом я попала в больницу с обезвоживанием из-за долго непроходящей тошноты.

— Бывает, что тошнота длится дольше. В такие дни я с постели не встаю. Но возможно в этот раз повезёт, — отозвалась обтекаемо, как смогла.

Объятия мужа усилились.

— Очень на это надеюсь, — хмуро кивнул он.

И, по-моему, собирался ещё что-то сказать, но в этот момент хлопнула входная дверь и послышался голос сына. Я тут же поспешила отстраниться от него и встретить Фархата, используя как предлог в закрытии опасного разговора.

— Мама, ты проснулась, — кинулся обниматься мой малыш. — А мы с Саидой ходили в магазин, купили мороженое. Ты будешь?

— Буду, — согласилась конечно же. — А ещё гулять с папой сейчас буду. Пойдёшь с нами? — спросила, хоть и знала ответ.

Конечно…

— Да!

И мы пошли. Но сперва, само собой, съели мороженое.

Нияз то ли успокоился, то ли решил при сыне не показывать своих эмоций, но стал привычно весел и расслаблен. Даже позволил мне сесть за руль. Ненадолго и на более-менее пустой дороге, но всё же.

Мы съездили в пацху, навестили дядюшку Турсуна, обрадовали его новостью о пополнении в семье, заехали покататься на качелях над пропастью. Нияза чуть удар не хватил, но он стойко вытерпел этот мой каприз, но взамен я пообещала ему до конца беременности больше туда не лезть.

Смешной такой.

Окончанием нашей общей поездки стали термальные источники. Вот там мужу понравилось. Я лежала, балдела и ничего не делала в течении получаса, что радовало его самого.

Возможно, что и дольше бы пробыли, но Фархату надоело. Он захотел домой, есть и смотреть кино.

Пришлось возвращаться.

На фильме я и заснула. А проснулась уже следующим утром от очередного приступа тошноты, будь она неладна.

Не удивлюсь, если реально будет ещё один мальчик. Уж очень схожие симптомы беременности.

И с каждым днём они всё усиливались и усиливались.

Нияз по возможности был рядом, но и работа саму себя не сделает, а потому он часто уходил. Но всегда был на связи. Или присылал мне с курьером что-нибудь вкусное и сладкое. Каждый раз новое. Мороженое, пирожное и прочие сладости.

Это стало почти ритуалом.

Утром во время тошноты он был рядом, потом, как я засыпала, уходил. К моменту как я снова просыпалась и ела, приезжал курьер.

Таким образом, вместо меланхолии из-за плохого самочувствия, я испытывала воодушевление от ожидания очередного сюрприза.

Правда сегодня он вышел несколько странным. Вместо сладостей я получила записку.

«Увидимся в полдень в гостевом домике номер пять», — гласило в ней.

Ух, ты! Любопытненько.

Что он задумал?

Решил устроить свидание-сюрприз? Или квест с записками, где в конце меня ждал как раз тот самый сюрприз? Раньше мы постоянно так делали, это было нашей любимой игрой. Думала, больше не будет. А Нияз тоже похоже вспомнил и воплотил.

Ох, как интересно!

Воодушевление так захватило, что я даже не смогла сразу определиться, что же мне надеть на нашу встречу. Я перебирала вешалки, но всё казалось неподходящим. Либо слишком простым, либо вычурным. Я даже мамино платье, которое та сшила для никаха Нияза и Азры, примерила. Полюбовалась на своё королевское отражение, красиво мерцающее серебром, и сняла. Оно совершенно не подходило для простого свидания. Скорее для свадьбы, где я та самая невеста.

На мгновение даже жаль стало, что Нияз расторг помолвку. Я бы очень хотела посмотреть на лицо Азры и остальных, когда бы они увидели меня в этом элегантном наряде с длинным шлейфом. Ещё больше было интересно посмотреть на Нияза в тот момент. Он бы точно дар речи потерял и о второй жене позабыл.

Эх… так и быть, надену на годовщину нашей с ним свадьбы. Негоже такой красоте пропадать. Сейчас же я вернула его на место и продолжила дальше искать что-то более подходящее случаю.

В приоткрытое окно доносился смех сына, играющего с Мурадом в саду под присмотром Саиды, а я всё крутилась и крутилась у зеркала, никак не могла определиться.

Потратила не меньше полутора часов, прежде чем остановила свой выбор на простеньком ярко-бирюзовом платье длиной в пол, с короткими рукавами фонариками, закрытым декольте и широким поясом. Благодаря тонкой хлопковой ткани, в нём было комфортно даже в жару.

В общем, самое то для моего случая.

С причёской я тоже мудрить не стала, собрала в мальвину и завила кончики, придав образу романтичности. Его дополнил естественный макияж без стрелок.

Ну вот, вроде миленько.

Ещё немного покружившись перед зеркалом, я схватила сумочку, затолкала в неё всё нужное, начиная с помады и заканчивая телефоном, и направилась по указанному в записке адресу.

Любопытство зашкаливало.

Ну что, малыш, давай посмотрим, что нам приготовил твой папочка-затейник на этот раз.

Надеюсь, он связан с едой. А то я за эти три часа кажется снова успела проголодаться.

Нужный домик отыскался легко. Закрытая территория, небольшой дворик с мангалом и шезлонгами, уютное внутреннее убранство, что было видно через стеклянную стену и раскрытые шторы.

Я вошла внутрь осторожно, с любопытством оглядываясь вокруг. Стол у окна, диван у стены, мини-кухня в дальнем углу, коридор, уводящий вглубь, в спальню. Очень похоже на обстановку домика в горах, только этот одноэтажный.

— Нияз? Ты здесь? — позвала.

Мне никто не ответил. И записки не нашлось никакой. Значит, всё-таки свидание? И я немного поспешила прийти на него, так как самого Нияза ещё не было. Хотя до нужного времени оставалось всего десять минут. То есть не так уж я и рано.

Да и вокруг всё выглядело, как обычно. В смысле ни намёка на сюрприз.

Может всё-таки домом ошиблась?

Я обернулась на вход, скользнула взглядом по номеру на стене со стороны улицы. Вроде всё верно.

Что ж, подождём.

Так даже интереснее.

По итогу часы отсчитали пятнадцать минут от полудня, но Нияза как не было, так и не предвиделось будто.

— А вот это уже странно, — произнесла в пустоту.

И решительно полезла в сумочку за телефоном.

Не собиралась звонить, чтобы не портить момент с сюрпризом, но такая задержка начала напрягать.

Вдруг что-то случилось? Очень надеялась, что нет, но мало ли? Мой муж не из тех людей, кто забывал предупредить, если встреча срывалась. Тем более в моём положении. А раз не предупредил и не пришёл, значит точно что-то произошло.

Вот только по факту я даже разблокировать телефон не успела. Входная дверь отъехала в сторону и на пороге показался… нет, не Нияз. Но тоже мужчина. Совершенно незнакомый и совершенно неодетый, плавки не в счёт.

Мокрая массивная фигура застыла в проёме, заслонив собой солнечный свет, отчего его и без того тёмная внешность и смуглая кожа стали казаться ещё темнее. Широкую грудь покрывала густая растительность, а приспущенные плавки подчёркивали возрастной животик.

Я настолько растерялась, что не сразу сообразила отвести взгляд.

— Вы кто? — поинтересовалась, сосредотачивая внимание на так и неиспользованном телефоне в руках.

— Я Назар, — представился мужчина. — А ты Алия?

Он шагнул за порог дома, и я невольно напряглась. Не только из-за того, что он стал ближе ко мне в маленьком замкнутом пространстве, но и потому, что знал моё имя. Откуда?!

— Вас Нияз прислал? — спросила настороженно, неуверенная в том, как лучше действовать в подобной ситуации.

То есть я знала, что должна делать. Уходить. Но вдруг его и правда прислал Нияз?

«Ага, мужика в плавках прислал. Ты серьёзно, Алия?»— одёрнула себя тут же.

Мой муж скорее удавился бы, чем позволил какому-то другому мужчине приблизиться ко мне, да ещё в подобном виде. Я бы и сама отказалась с таким встречаться, даже будь Нияз рядом.

— Вроде того, — ответил тем временем незнакомец, шагнув ближе.

Сердце дрогнуло, нервы натянулись, мышцы напряглись.

— Тогда передайте ему, что я приходила, но не дождалась его. А теперь мне пора, — протараторила скороговоркой.

Схватив сумочку, я поспешила уйти. Внутри отчётливо билось беспокойство.

Что-то было не так.

Я не верила, что Нияз мог это подстроить. Скорее поверю, что он ошибся номером дома в записке.

В любом случае, надо уходить.

Вот только по факту я едва шагнуть успела к выходу, мужчина тут же преградил собой путь.

— Уже уходишь? Почему? Ты же сама хотела встретиться.

Я как смотрела на свои руки так и продолжила. Только отшагнула от него назад.

— Простите, но вы меня с кем-то путаете, — произнесла как можно ровнее.

А у самой внутри всё дрожало от страха. И чем дольше я стояла перед ним, тем страшнее становилось.

— Да нет, красавица, я точно тебя не путаю. Такую, как ты, не перепутать. Я две недели мечтал об этой встрече. О том, как прикоснусь к тебе. Как ты коснёшься меня в ответ.

Он говорил ужасные вещи. Просто кошмарные. По-настоящему пугающие.

Я попятилась от него, когда он протянул ко мне руку, чтобы дотронуться до лица.

— Вы точно ошиблись. Я не та, что вам нужна, — произнесла дрожащим голосом.

На мужских губах расплылась понимающая усмешка.

— Всё-таки хочешь поиграть в недотрогу? Хорошо. Давай поиграем. Так мне даже больше нравится.

А затем я только пискнуть смогла, когда он резко подался вперёд и схватил меня за руку.

Я завизжала. Попыталась вырвать руку, но незнакомец держал крепко.

— Отпустите меня! Пустите! Что вы делаете!

А делал он ужасные вещи. Сперва вырвал из рук сумочку с телефоном, откинув в сторону. Я бегло проследила за ними взглядом, как они закатились под стол неподалёку, а затем задёргалась сильнее, когда его вторая рука легла на талию, вжимая в его мокрое после плавания тело.

— Это не я! Вы путаете! Я замужем! У меня ребёнок! Я бы никогда не согласилась на эту встречу! Я мужа люблю!

Но мужчину мои крики только больше раззадоривали.

— Да, я помню. Ничего. Скоро ты и меня любить будешь. Ух, какая ты сочная!

Всевышний…

Кто-нибудь спасите меня!

Его руки грубо прошлись по телу, породив в нём дрожь отвращения. Я забилась в его объятиях с новыми силами.

— Нет! Не трогайте меня! Я запрещаю! Отпустите!

— Как скажешь, маленькая дрянь.

Он и правда меня отпустил. Но только чтобы развернуть к себе спиной и толкнуть на диван. По инерции я, спотыкаясь, дошла до него и упала. Тихо всхлипнув, попыталась встать и убежать, но он и в этот раз оказался быстрее. И сильнее. Навалился сверху всем телом, пригвоздив к мебели. Грудь сдавило от того с какой силой он вжал меня в спинку.

— Нет, пустите. Пустите меня.

Он не слушал. Наглые руки скользнули на шею, а через миг я задохнулась от ужаса, когда он потянул молнию на платье вниз.

— О, кружева, а ты готовилась, да?

— Нет. Отпустите меня. Пустите!

Но мужчина как не слушал до этого, так и сейчас не стал. Дёрнул за расстёгнутые половины платья в разные стороны, спуская их с плеч. Вышло слишком резко, ткань не выдержала, затрещала по швам. Я вновь протестующе вскрикнула. Попыталась ударить его, но из-за спущенных рукавов даже махнуть рукой толком не получилось. Попыталась сбросить его с себя, изворачиваясь телом, но тоже не помогло.

— А ты умеешь завести мужика, девочка. Одобряю. Продолжай.

А я не стала. Тяжело дыша, наоборот замерла.

— Отпустите меня. Пожалуйста. Вы правда ошиблись.

— Попроси ещё, меня это вставляет, — шепнул он на ухо, кусая за мочку.

С губ сорвался жалобный всхлип. А затем я вовсе забыла как дышать. Его руки принялись задирать подол. И в этот же момент дверь в дом снова открылась. И на этот раз это уже и правда был Нияз. Застыл на пороге, с хмурым видом уставившись на полураздетую меня под другим мужчиной.

Всевышний, за что ты так со мной?!

Глава 23

Нияз

Утро началось почти хорошо. Почти — потому что я всё ещё не мог поверить, что Алия дала мне шанс. Не простила — нет, до прощения было далеко, это чувствовалось в её взгляде каждый раз, когда жена смотрела на меня, но она согласилась попробовать, и это главное. Согласилась быть рядом. И под сердцем у неё росла новая жизнь — наша новая жизнь, которую я поклялся беречь. Я проснулся с этой мыслью, с запахом ванили от её волос,

А потом я оказался здесь. В этом моменте, где дверь была приоткрыта, поэтому я легко шагнул внутрь, даже не успев понять, почему сердце вдруг ударило слишком резко и слишком тяжело.

Где-то за стеной глухо работал кондиционер, но в маленькой гостиной туристического домика всё равно стояла духота. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался солнечный свет, ложась на пол жёлтыми полосами, и в этой тёплой, почти ленивой картине было что-то настолько неуместное, что у меня на миг закоротило мозг.

Мир перестал существовать.

Алия лежала лицом вниз. Её бирюзовое платье было стянуто с плеч, ткань перекрутилась жгутами по рукам, обнажая кружевной лиф. Я помнил этот комплект — алый, с тонкой вышивкой, дорогой. Когда она, смущаясь и отводя взгляд, показала его мне впервые, я сказал, что куплю ей всё, что она захочет, не только эту красоту. Теперь кружево выглядело пощёчиной судьбы. А её руки — тонкие, изящные, которые я целовал этим утром, были в красных полосах. Над ней нависал мужчина — огромный, мокрый, в одних плавках. Его спина блестела от воды, словно он только что вышел из бассейна или душа, и капли стекали по лопаткам, падали на ткань расстёгнутого наполовину стянутого вниз платья, впитывались в неё. Он прижимал Алию к дивану всей своей тяжестью, одной рукой вцепился ей в талию, второй тянулся к подолу, задирая его всё выше, оголяя её ноги, на которых тоже виднелись красные следы — там, где его пальцы сжимали слишком сильно.

Она не кричала. Не звала на помощь. Только тихо, надрывно скулила — так, как скулит загнанный зверь, когда уже понимает, что бежать некуда.

Я увидел их, а в ушах зашумело, кровь ударила в виски. Острая как лезвие ярость полоснула по сердцу. Я не мог дышать. Не мог думать. В голове осталась только одна мысль, дикая и первобытная: убить.

Убить того, кто посмел к ней прикоснуться. Убить того, кто мог погубить нашего ребёнка.

Это состояние приходило ко мне лишь однажды. Шесть лет назад, когда я решил, что Алия мне изменила. Тогда я нашёл того русского туриста. Выследил его, выбил дверь. Вскоре он ползал по полу, умолял о пощаде, клялся, что между ними ничего не было. Я не поверил. Бил до тех пор, пока он не перестал дышать. Потом вызвал скорую. Не потому, что сжалился. Я хотел, чтобы он жил, чтобы я мог всё повторить. И не раз.

Он выжил. Собрал вещи и уехал навсегда.

Тогда мне казалось, что я поступил правильно. Я мстил за поруганную честь.

Сейчас я хотел убить снова. Но не за честь. За неё. За них.

За моей спиной стояла мать. Она приехала сюда чуть меньше часа назад, потому что хотела помириться, просилась обратно в дом. Я не стал выслушивать, велел возвращаться. Разговор прервал один из служащих, сообщил, что моя любимая жена недавно вошла в пятый гостевой домик.

И одно это уже само по себе было странным…

Она не собиралась сегодня приезжать.

Я рванул к ней сразу же. Мать увязалась следом.

Я не стал спорить. Мне было всё равно.

И теперь она стояла у меня за спиной, тоже пребывая в шоке, хотя вряд ли я думал об этом. Я вообще ни о чём не думал.

— Ах, ты, дрянь! — завопила она, когда увидела картину. — Вот видишь, Нияз, ты её простил! А она!..

Я не слушал. Её голос был где-то далеко, на периферии, как шум ветра за окном. Зато мужик моментально обернулся на крик, осознавая, что теперь в помещении больше людей, чем планировалось. В его глазах мелькнуло сперва недоумение, затем страх, он инстинктивно отдёрнул руку от подола Алии и попытался подняться, но я уже был рядом. Вся моя реальность сузилась до одной точки — до его грязных рук, которые касались моей жены.

Я схватил его за мокрую скользкую шею, и с силой отшвырнул от дивана. Он полетел на пол, ударился спиной о журнальный столик. Столик опрокинулся, дерево глухо стукнуло о ковёр. Ваза разлетелась на осколки — звон был резким, почти музыкальным, и на секунду мне показалось, что это лопнула моя выдержка. Вода растеклась по ковру тёмным пятном, впитываясь в ворс.

А я смотрел на её живот — туда, где росла наша новая жизнь, и чувствовал, как внутри закипает новая волна ярости. Если бы этот ублюдок навредил ей… если бы что-то случилось с ребёнком… я бы не остановился. Я бы убил его своими руками. И не пожалел бы.

Алия не пошевелилась. Не поджала ноги, не отодвинулась. Просто сидела и смотрела в одну точку — пустым, остановившимся взглядом, будто её вообще не было здесь. Будто она ушла куда-то глубоко внутрь себя, оставив снаружи только тело.

Дальше я соображал ещё меньше…

Моя рука, зависшая над ублюдком, посмевшим прикоснуться к Алие, дрожала одновременно от ярости, от желания убивать, от того, что кровь стучала в висках так сильно, что грозилась разорвать артерии.

— Ты кто такой? — прорычал я сквозь зубы.

— Я… я Назар… — залепетал он, поднимая ладони в защитном жесте, пока по его лицу уже текла кровь из разбитой губы. — Она сама пришла. Сама захотела. Мы переписывались!

— Врёшь!

Кулак вошёл в его лицо с глухим, отвратительным хрустом. Кровь брызнула на ковёр, на мои руки, на его испуганное лицо. Он закричал — высоко, тонко, жалко, как слабая никчёмная баба. Я почти слышал, как хрустят его кости под моими пальцами, пока он пытается увернуться, закрыться.

— Да она сама пришла! — заорал он сквозь всхлипы. — Сама хотела!

— Не лги, мразь! — схватил его, приподнял над полом. — Кто тебя подослал? Говори!

Его голова дёрнулась, как у тряпичной куклы.

— Никто! Клянусь! — захлёбываясь кровью, кашляя, давясь, выкрикнул он. — Мы переписывались с ней, а потом договорились о встрече. Она сюда сама пришла! У нас всё обоюдно!

Обоюдно?!

Как же…

— С кем ты договаривался?

— С Алией! Она сказала, что её так зовут! Она и фотки свои присылала! Могу показать!

— Заткнись!

Я ударил ещё раз. Потом ещё. Потом снова. Его лицо превращалось в кровавое месиво, нос был сломан, губа разорвана, но я не останавливался. Ярость затопила всё — разум, тело, душу. Каждый удар был за неё. За её слёзы. За страх. За то, что он посмел. За то, что его руки касались её.

— Нияз! — пробился сквозь пелену, резкий, визгливый голос

Да, именно это я и собирался сделать.

Но ещё миг, и я замер. Рука застыла в замахе. Дыхание вырывалось хрипом, грудь ходила ходуном. Лёгкие горели, в висках стучало. Я смотрел на ублюдка перед собой, на то как он едва дышал, закрывая голову руками, весь в крови, в соплях, в слезах. А потом увидел не только его.

Мать была права. Ещё один удар, и всё. Он не встанет.

А мне сейчас вовсе не время отправляться по тупости в тюрьму…

Меня трясло. Всё тело дрожало крупной дрожью, как в лихорадке. Пальцы сводило судорогой. Я медленно разжал их, и он сполз на пол, забился в угол, скуля и вытирая разбитое лицо дрожащими руками.

Я выпрямился и повернулся к Алие.

Она сидела там же — на диване, поджав колени к груди, обхватив себя руками. Пальцы дрожали, вцепившись в плечи так, что побелели костяшки. Платье всё ещё висело на локтях, она не пыталась его поправить. Просто сидела, как есть. Маленькая, потерянная, раздавленная.

Её лицо выглядело очень бледным, почти белым. Неестественно белым, будто вся кровь ушла куда-то внутрь, спряталась, чтобы не видеть это. Только на щеках горели красные пятна — следы от пощёчин? Или от слёз? Или от того, что её с силой прижимали лицом к дивану?

Глаза — огромные и тёмные — смотрели в пустоту, и в них не было ничего, кроме выжженного ожидания.

Мать моего сына не оправдывалась. Не кричала, что не виновата. Не просила поверить. Просто ждала. Чего? Приговора? Нового удара? Моего презрения?

У меня разрывалось сердце.

Я видел по её взгляду, по тому, как она сжалась, как вздрагивала от каждого моего движения: не у одного меня, у неё тоже тотальное дежавю. Она не верила, что я встану на её сторону. Она привыкла, что её предают. Что я предаю. Сколько раз ей приходилось доказывать свою невиновность? Сколько раз её швыряли в грязь те, кто должен был защищать?

Я шагнул к ней. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, но не отодвинулась, видимо у неё уже не осталось сил. Только плечи напряглись ещё сильнее, будто она готовилась к новому удару.

Я опустился перед ней на корточки и положил ладони ей на колени.

Любимая вздрогнула снова, всем телом, так, будто мои руки оказались не тёплыми, а ледяными. Её кожа под пальцами горела, но сама она была бледной, как полотно, и я чувствовал, как мелко-мелко трясутся её колени.

— Очень испугалась? — спросил я.

Алия подняла на меня взгляд. В нём было столько недоверия, страха и боли, что у меня вновь болезненно сжалось сердце. Она смотрела на меня, как на чужого. Как на того, кто может ударить в любой момент. И это было страшнее, чем всё, что я увидел, войдя в этот проклятый домик.

— Что?.. — прошептала она.

Губы дрожали, голос сорвался на первом же звуке, словно горло перехватило спазмом.

— Очень испугалась? — повторил я тише, почти шёпотом.

Она не ответила. Но я не торопил её. Просто ждал, смотрел в её глаза и чувствовал, как внутри закипает новая, холодная ярость — не на неё, больше нет, никогда на неё. Но на того, кто посмел. На себя. На всех, кто когда-то заставил её перестать верить.

Алия молчала. Долго. Смотрела на меня, и слёзы катились по её щекам — медленно, тяжело, как растопленный воск. Я поднял руку, вытер одну слезу большим пальцем. Потом другую.

— Я здесь, — повторил я. — Никто тебя больше не тронет. Клянусь. Прости, что чуть не опоздал.

Она всхлипнула. Тихо, сдавленно, будто боялась, что этот звук обернётся против неё. Я видел, как она борется с собой — между желанием поверить и привычкой ждать предательства. В её глазах метались тени, и каждая из них была полностью моей виной.

— Иди сюда, — сказал я и раскрыл объятия.

Она не пошевелилась. Тогда я сам притянул её к себе. Осторожно, не быстро, чтобы не напугать ещё сильнее.

— Не бойся, — шепнул я ей в волосы. — Я здесь. С тобой.

Алия замерла на секунду. Всё ещё дрожала. Всё ещё не верила. А потом я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою рубашку — слабо, почти невесомо, но вцепились. И она разрыдалась.

В голос. Отчаянно, надрывно, выкрикивая что-то бессвязное, комкая ткань, цепляясь за меня, будто я был последним, что удерживало её над пропастью. Её слёзы пропитывали мою рубашку, а тело тряслось, и я чувствовал, как эта дрожь передаётся мне самому, как её сердце колотится где-то у самого моего сердца.

— Он знал моё имя… — выдохнула она наконец глухо и сдавленно, уткнувшись лицом мне в грудь. — Он знал, что я приду… Нияз, это… Я не писала ему… никогда… Я не знаю, почему так…

— Я понял, — отозвался ей в тон, помолчал немного, а затем повторил, чтобы она слышала, чтобы поверила: — Понял, любимая. Ты ни в чём не виновата. Я знаю. Не плачь.

Я провёл ладонью по её спине — медленно, размеренно, как успокаивают перепуганного ребёнка, чувствовал под тканью каждый позвонок, каждое напряжение. Её плечи были каменными, мышцы застыли, но постепенно, под моими руками, они начали расслабляться.

— Дыши, — сказал я. — Глубже. Со мной.

Она пыталась. Всхлипывала, задерживала дыхание, снова выдыхала. Я гладил её по волосам, по затылку, по щекам, не торопясь, давая ей время прийти в себя.

— Ты в безопасности, — шептал я. — Я здесь. Всегда здесь.

Она всхлипнула ещё раз, потом ещё. Потом её рыдания стали тише, перешли в прерывистое дыхание. Дрожь утихала — сначала в плечах, потом в руках, потом во всём теле.

— Встать можешь? — спросил я, когда понял, что она больше не рассыплется, если я отпущу.

Алия кивнула. Едва заметно. Но кивнула.

Я помог ей подняться. Её ноги подгибались, и она снова вцепилась в меня, но уже не так отчаянно. Я закутал её в свой пиджак. Чёрная ткань резко контрастировала с её бледной кожей и приспущенным платьем.

— Сходи в ванную, умойся, — сказал я. — Я разберусь здесь. Хорошо?

Она кивнула и, всё ещё держась за меня, медленно пошла к уборной. Я смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась.

Только тогда я позволил себе выдохнуть. И тут же поймал себя на мысли, что мои руки дрожат. Не от ярости — от страха. Страха за неё. За ребёнка. За то, что я мог не успеть.

Мать всё это время

Я вернулся к ублюдку, который поселился здесь на время своего отпуска.

Он был всё ещё у стены, прижимая руку к разбитому лицу и изредка всхлипывал. Кровь капала на ковёр, смешиваясь с водой из осколков вазы. Телефон валялся рядом, экран треснул, но ещё светился. Я поднял его, разблокировал, открыл переписку.

И увидел фотографии.

Алия — издалека, тайком. Кадры, где она выходит из дома, садится в машину, идёт с Фархатом по улице, сидит в саду с книгой, смеётся с Саидой. Кто-то следил за ней. Кто-то знал её распорядок, её привычки, её слабые места. Кто-то всё это время находился слишком близко. И выдавал себя в этой переписке за неё.

Чтобы уничтожить не только её, но и меня заодно.

Даже не знаю, как бы я жил дальше, если бы не успел…

Кто? Кто именно посмел так поступить с нами?

И ведь не в первый раз…

Мама? Нет. В этом случае её бы здесь не было. Она бы сделала всё иначе. Сестра? Та слишком занята тем, как сильно жалеет себя перед будущим замужеством.

И если не они…

Тогда кто?

Мрачно ухмыльнувшись собственным мыслям о том, что думать в первую очередь пришлось на собственную семью, я… нажал на номер из переписки. Вызов пошёл.

Какой смысл гадать, если сейчас узнаю наверняка?

И узнал.

Трубку взяли почти сразу. После второго гудка.

— Алло? — тихо, с едва заметной дрожью, спросили на том конце.

И я знал этот голос. Ошибиться практически невозможно.

Азра.

Внутри будто пропасть разверзлась. Затопило даже не гневом, чем-то пострашнее. Холодной, тягучей решимостью, от которой стыла кровь.

— Помнишь, что случилось с Алией, когда я решил, что она мне изменила? — единственное, что сказал.

На том конце связи повисло молчание. Было слышно только прерывистое, частое, испуганное дыхание. Но мне и того хватило, чтобы убедиться — она меня тоже прекрасно узнала и расслышала.

Тогда и добавил:

— Это цветочки в сравнении с тем, что станет с тобой. Жди. Скоро буду.

Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Мне не нужно было слышать её вопли. Её мольбы. Её попытки оправдаться. Я знал всё, что нужно.

— Убирайся отсюда, — сообщил хозяину телефона, швыряя гаджет в него. — Пока я не передумал.

Он закивал, забормотал что-то благодарное, пополз к выходу, оставляя на полу кровавые разводы. Я не смотрел.

Вернулся к двери ванной, подождал немного, затем постучал два раза.

— Алия, ты в порядке? Выйдешь?

Дверь открылась почти сразу. Она стояла на пороге, а на её щеках ещё блестела влага. Она всё ещё была бледной, но уже не такой, как раньше. Кажется, ей становилось чуть лучше.

— Поехали домой, — предложил.

Она не спросила ни о чём. Только коротко взглянула в тот угол, где прежде находился недавно убравшийся отсюда ублюдок. Кивнула.

Я вывел её из домика. Мать стояла у моей машины — бледная, растерянная. Она открыла рот, закрыла снова. Я прошёл мимо, не сказав ни слова. Усадил Алию на переднее пассажирское, сам сел за руль. Она сидела тихо, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Её руки лежали на коленях — тонкие, с красными полосами на запястьях и темнеющими синяками.

По дороге моя любимая жена молчала, смотрела в окно. Я смотрел на дорогу, но краем глаза следил за ней. Как она дышит. Как держится за живот, даже сейчас инстинктивно защищая жизнь внутри. И каждый раз мне до одури хотелось остановить машину, прижать её к себе и больше никогда не отпускать. Но я ехал. Только сжимал руль так, что костяшки белели.

И думал об Азре.

До дома мы доехали почти молча. Я проводил жену наверх, уложил в постель, накрыл одеялом.

— Отдохни, — заставил себя улыбнуться для неё.

— А ты? Ты куда? — моментально встревожилась она.

В глазах мелькнул такой страх, будто я сейчас уйду и оставлю её одну не на пару часов, а навсегда.

Но я не оставил.

— Никуда, — ответил, вопреки всему тому, что бурлило и кипело внутри, вопреки всем истинным намерениям. — Я здесь.

И я правда не ушёл. Лёг рядом, притянул её к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь, обхватила руками за пояс. Её пальцы дрожали, всё ещё дрожали, но она уже не плакала. Только дышала — тихо, прерывисто, прижимаясь ко мне всем телом, будто хотела стать частью меня, раствориться, забыться. Я положил руку на её живот — легонько, чтобы не давить, но чтобы чувствовать. Чтобы напомнить нам обоим: всё, что я делаю, я делаю для них.

Через минуту её дыхание выровнялось, она уснула.

Я лежал и смотрел в потолок. В доме было тихо, только часы тикали где-то внизу, да за окном шумел ветер. Я смотрел на луч света, который пробивался сквозь шторы, и думал о том, что сделаю с Азрой.

Телефон завибрировал ровно в тот момент, когда я, определившись с планами на ближайшее будущее, попутно удостоверившись, что Алия не проснётся, выскользнул из кровати. Прикрыв дверь спальни, я сразу вышел в коридор.

Только тогда взял трубку.

— Слушаю.

— Нияз, — поздоровался брат Азры.

На язык мигом прилип вопрос о том, успела ли она ему пожаловаться на моё обещание наказать её, попросила ли она у него защиты, или же в очередной раз соврала, выстроила очередную пакость, которая свернёт мне кровь. Но на деле я ограничился лишь кратким:

— Да.

И вот уж чего точно не ожидал, так это услышать встречно:

— Сестра… — запнулся Аслан, помолчал. — Азра скинулась с обрыва.

Признаться честно, я сперва не понял. Не поверил. Потом понял. Но всё равно не поверил. Так случается, когда к тебе в дом приносят весть, которой там совсем не место. А потом… внутри будто что-то оборвалось. Нет, это не боль. Не жалость. Не облегчение. Что-то другое — тёмное, тяжёлое, что не поддавалось названию. Что-то, сравнимое с привязанным к шее камнем, который тянул на дно, но теперь его больше нет. И наступила свобода.

— Тело нашли местные детишки, — продолжил Аслан. — Она… она лежала на камнях. Я… я не знаю, зачем тебе звоню. Но в руке она сжимала твою фотографию. Подумал, ты должен знать.

Теперь знал.

Больше не обязательно было куда-то идти.

Я остановился, прислонился спиной к стене. Холод проник сквозь тонкую ткань рубашки, но я его не

Я не желал ей смерти. Я не желал ей ничего — ни хорошего, ни плохого. Я просто хотел, чтобы она исчезла из нашей с Алиёй жизни. Чтобы поплатилась за свои грехи. Чтоб не смела больше никогда в жизни так гадить кому бы то ни было. Чтоб никогда больше не вставала между мной и моей семьёй.

И вот она ушла. Навсегда.

— Мои соболезнования, — сказал я.

Просто потому, что что-то да надо было сказать.

— Спасибо, — тихо ответил он и отключился.

Я убрал телефон. Постоял ещё несколько секунд, глядя в стену.

В голову полезли мысли. О том, что чуть не случилось сегодня. О том, как я чуть не потерял Алию. О том, что Фархат мог остаться без матери. О том, что наш нерождённый ребёнок мог не увидеть свет. О том, что я сам мог лишиться всего — за какие-то жалкие минуты. Всё это могло исчезнуть в один миг. Если бы я не пришёл вовремя. Если бы мне не доложил тот служащий. Если бы я не поверил собственной жене, как не поверил шесть лет назад.

Я закрыл глаза и заставил себя выдохнуть.

Не думать. Не сейчас. Потом.

Не знаю, сколько бы я так простоял, но Саида и Фархат вернулись с прогулки. Мой мальчик был весь в листьях и репьях, щёки раскраснелись, глаза горели. Он не знал, что сегодня мир для всех нас едва не рухнул. Не знал, что сегодня мог потерять мать. Не знал, что его будущий брат или сестра могли не родиться. Не знал, что его отец стоял на краю пропасти, готовый сорваться в бездну.

И я молил Аллаха, чтобы он никогда этого не узнал. Чтобы эти кошмары остались только в моей памяти. Чтобы мой сын никогда не узнал, что такое — жить без Алии.

— Папа! Мы с Мурадом в саду гуляли! Он за белкой гонялся, я его еле поймал!

Я присел и обнял его. От него пахло солнцем, травой и счастьем. Тем особым видом счастья, которое я чуть не разрушил своей слепотой шесть лет назад. И которое теперь буду защищать до последнего вздоха. Равно, как и ещё одну жизнь, которую вскоре подарит нам Алия.

— А мама где?

— Мама спит. Устала. Давай не будем её будить.

— А можно мы тоже полежим с ней? — шепнул сын. — Тихонько. Я Мурада возьму, он тоже не будет шуметь, обещаю.

Щенок в этот момент с упоением грыз тапок Саиды, так что я невольно усмехнулся сквозь ту горечь, что комом застряла в горле и пока не отпускала никак.

— Ладно. Идём.

Фархат разулся, быстро умылся, переоделся, а затем на цыпочках поднялся наверх и забрался на кровать с одного боку от матери. Мурад, которого тоже пришлось мыть, запрыгнул следом, устроился у ребёнка в ногах, положил морду на лапы, вздохнул громко, довольно, и закрыл глаза.

Я лёг с другой стороны, обнял Алию, прижал к себе. Фархат придвинулся ближе.

Мир медленно возвращался на свои места.

— Папа, — прошептал он.

— Что, сынок?

— Я люблю вас.

Внутри что-то дрогнуло до такой степени, что стало трудно дышать. Я посмотрел на Алию — она спала, её лицо было полностью безмятежным. Фархат доверчиво прижался к ней ещё крепче. Мурад посапывал в ногах.

— И мы тебя любим, сынок, — сказал я. — Очень.

Вскоре за окном начало садиться солнце. Оно золотило стены, мебель, наши лица. Дом наполнялся мягкой, тёплой тишиной, а мы лежали вместе, и в этой близости было что-то почти невыносимое по силе, будто всё, что ломалось годами, наконец-то начало собираться обратно.

По-настоящему.

Я закрыл глаза и впервые за много лет позволил себе просто быть.

Рядом с теми, ради кого стоило жить. И мы будем.

Долго. И счастливо.

Эпилог

— Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем!

Я набрала в себя побольше воздуха и дунула вперёд, задувая одну единственную свечу.

Сегодня нашему с Ниязом второму сыну исполнялся его первый год.

Он сидел у меня на коленях и довольно лопотал, хлопая в ладоши вместе с остальными.

Ему понравилось действие со свечкой. Хотя я подозревала, что ещё больше ему нравился его праздничный торт в виде большого футбольного мяча. Так и норовил его схватить.

— Подожди. Рано, — в очередной раз перехватила я его ладошки.

На этом моменте сын недовольно вскрикнул, после чего, не дождавшись от меня поддержки, подался вперёд и плюхнулся лицом в свой торт. Всё произошло так быстро, что я не успела среагировать, а он уже лежал лицом в разваленном бисквите.

— Хайдар!

Он только сильнее вжал голову в торт.

Все вокруг смеялись, фотографировали, я и сама не сдержала смешка. Стоило это предвидеть. Может малышу и исполнился только год, но он был уже довольно смышлёным. Особенно, когда ему что-то было нужно.

— Ай, хулиган! — качал головой сидящий напротив дядюшка Турсун.

Но тоже улыбался. Как и сидящие рядом Нияз с Фархатом. Последний и вовсе звонко хохотал. Но ему в принципе нравилось всё, что вытворял его младший брат.

— Я тоже так хочу, — заявил, сидя у отца на коленях.

— Прости, Фархат, ещё одного торта у нас нет. Мы не думали, что он пригодится, — отозвалась Мадина, разводя руки.

Она была беременна. Но ожидалась девочка.

Фархат на её слова уныло вздохнул. В этот момент и Хайдар поднял наконец голову. Весь в креме, с разводами персикового джема, но счастливый до умиления, что я подумала и решила его не останавливать. Сегодня можно.

— Давай его мне, схожу, умою его, — предложил Нияз.

Я не стала отказываться. Передала Хайдара ему и пересадила себе на колени Фархата, крепко обняв.

— Хочешь себе такой же торт на день рождения? — спросила тихонько его, когда муж ушёл.

Сын качнул головой.

— Хочу в виде папиной машины, — сообщил через паузу.

— Договорились, — чмокнула его в щёку.

Сын радостно заулыбался, и я свободно выдохнула.

На самом деле было сложно балансировать между сыновьями, так как забота о Хайдаре отнимала почти всё моё время, но я старалась уделять Фархату максимум возможного внимания, чтобы он не чувствовал себя обделённым. Ловила каждый подходящий момент, как сейчас.

— Я тебя люблю, — шепнула ему на ушко, обнимая крепче.

Фархат окончательно расслабился. Маленькое тельце обмякло, а улыбка на лице стала шире и радостнее.

— Я тоже тебя люблю, мамочка, — прижался он ко мне ближе.

Я растворилась в этом моменте. И не сразу сообразила, почему за столом вдруг стало тихо.

— Сабит,

Её сын втянул в себя побольше воздуха, затем шумно выдохнул. И уже более спокойно произнёс:

— К Лейле какой-то мужчина пристаёт. Кричит на неё. За руку хватает. Кажется, пытается увести из пацхи.

Только что хорошее настроение резко сменилось давно позабытым волнением за маленькую, напуганную девочку.

Конечно, спустя два года, маленькой Лейлу уже было не назвать, двадцать лет исполнилось недавно, но меньше беспокоиться о ней никто не стал. Повскакивали со своих мест всей дружной толпой. И таким же составом пошли смотреть, что произошло.

А произошло, видимо, много чего интересного, раз даже мой муж решил вмешаться. Застыл перед Лейлой каменным изваянием с Хайдаром на руках, а напротив него, источая неприкрытую злость, быстро тараторил какой-то мужчина.

— Что здесь происходит? — прервал его громкий и решительный голос дядюшки Турсуна, стукнувшего тростью по каменной дорожке.

Во дворике пацхи воцарилась тишина. Все обернулись к нам. Я посмотрела сперва на Лейлу, та, опустив голову, нервно теребила край туники. Потом перевела взгляд на Нияза с сыном.

— Он сказал, что он её отец. Но доказательств предъявить не может. А Лейла отказывается комментировать, правду ли он говорит, — кратко ввел в курс дела.

А дело вырисовывалось нехорошим.

Я до сих пор не знала, как Лейла попала в пацху, но когда она к нам пришла ей было уже восемнадцать и у меня не было причин ей отказать в работе, тем более лишние руки были нужны.

А теперь вдруг за ней явился отец. Спустя два года…

Он, кстати, за время минутного молчания немного подуспокоился и снова заговорил уже спокойнее, хотя возмущённые нотки всё равно прорывались наружу.

— Моя дочь пропала два года назад. Я её искал везде. Думал уже, что сгинула. А она оказывается здесь.

Все опять покосились на Лейлу, и я в том числе. Но она молчала, только сильнее сжимала пальцы на одежде. Да губы кусала в стремлении сдержать слёзы, которые повисли на ресницах тяжёлыми каплями.

Я шагнула к ней ближе.

— Лейла? — позвала тихонько, положив ладонь на её дрожащее плечо. — Это правда? Он твой отец?

Лейла едва слышно заскулила и медленно кивнула.

— Не отдавайте меня ему, — прошептала почти беззвучно. — Мне нельзя домой. Нельзя, — мотнула головой.

Рядом стоящий Нияз нахмурился. Бросил на меня предупреждающий взгляд.

— Он отец. Он имеет право, — произнёс также тихо, отчего бедную Лейлу ещё больше затрясло.

— Ей уже двадцать. Она совершеннолетняя по закону. Может сама распоряжаться своей жизнью.

— Пусть тогда сама ему об этом и скажет. Не лезь, — велел.

И тут же забыл о нас. На его руках захныкал Хайдар. Ему надоели наши скучные разговоры, он хотел действий.

Нияз перехватил сына удобнее и принялся качать на руках.

А я… не то чтоб прям собиралась лезть в чужие дела, но всё же спросила у Лейлы:

— Почему ты ушла из дома?

И тут же поперхнулась всеми звуками, когда она подняла на меня затравленный взгляд, полный паники и чего-то ещё такого, чему я никак не могла дать название. А потом и вовсе побледнела, когда за спиной Нияза послышался новый голос.

— Отец, всё готово, можем ехать.

Клянусь, я в последний момент удержала девушку от падения, так резко подкосились её ноги. А затем Нияз обернулся, и я увидела молодого мужчину лет двадцати. Высокого, спортивного телосложения, с коротким ёжиком светлых волос, одетого во всё белое. Черты его лица походили на славянские, а голубые глаза только подчёркивали его отличие от присутствующих. Но если смотреть непредвзято, парень был довольно симпатичным.

Он мазнул по нам всем безразличным взглядом и отвернулся. Но вот прошёл миг, он замер. Моргнул. Медленно вернулся взглядом к нам. Зрачок в его голубых глазах резко расширился, когда он заметил Лейлу. Смотрел с таким неверием, будто призрака перед собой увидел.

— Лейла? — шепнул, делая шаг вперёд.

А вот девушка тут же отошла от него на два. И без того дрожащее тело затряслось ещё сильнее.

— Она самая. Работает здесь, представляешь? Опозорила нас, а теперь даже объясниться не желает, — угрюмо вставил отец девушки.

Кто опозорила? Лейла?

Как эта милая, кроткая недотрога могла кого-то опозорить? Она же наоборот всегда старалась сделать всё, чтобы никого не подвести.

— Отец, — хмуро оборвал его парень. — Давай не здесь.

То есть он в самом деле брат Лейлы? Они совсем не похожи. Но мужчина к нему прислушался, замолк. А сам молодой человек вновь шагнул ближе, не сводя с девушки жадного взгляда. Такого по-мужски открытого, что даже мне не по себе стало.

— Лейла, ты его знаешь? — уточнила у неё, крепче сжимая хрупкое плечо.

— Да. Это… брат.

То есть действительно брат? Вот этот русский мальчик?

— Сводный, — подтвердил сам мальчик, расслышавший наши переговоры.

Остановился. Видимо, понял, что если продолжит наседать, девушка быстрее сбежит.

— Лейла, — выдохнул. — Давай поговорим? Клянусь, тебя никто не заберет из этого места, если не захочешь сама уйти. Просто давай всё обсудим. Пожалуйста.

И столько отчаяния в его словах слышалось, что даже я дрогнула. Что уж говорить о Лейле. Но она упрямо мотнула головой и крепко зажмурилась, но отступать больше не стала.

— Я не хочу. Я хочу остаться здесь.

— Останешься. Но… поговори со мной. Я прошу тебя. Почему ты сбежала?

А я вдруг подумала, что дело вовсе не в её отце, как я решила сперва. Дело в нём. В этом голубоглазом парне, что смотрел на неё с таким ожиданием и такой бурей чувств, что не приходилось сомневаться — он влюблен. Влюблен в Лейлу. Свою пусть не родную, но сестру.

Она поэтому сбежала? От этих неправильных чувств?

Бросила беспомощный взгляд на Нияза, но тот мотнул головой.

«Не лезь», — ответил одним лишь взглядом.

Я и не лезла, только сильнее сжала плечо девушки в качестве поддержки.

Почувствовала, как Лейла дрогнула под его напором, открыла рот, но так ничего и не сказала. Даже когда он сделал новый осторожный шаг к ней.

Не знаю, чем бы всё это закончилось, но тут вязкую тишину расколол звонкий женский голос, полный недовольства.

— Ну вы чего так долго? Ратмир, Азат?

На этот раз вздрогнула даже я. От неожиданности. А повернувшись, заметила в стороне женщину, очень похожую на застывшего рядом с нами парня.

— Мир, ты чего там? — обратилась она уже непосредственно к нему.

Он тихо, как-то раздраженно выдохнул. Обернулся. Но так, чтоб женщина не увидела Лейлу.

— Ничего, мама. Мы уже уходим. Просто уточнял кое-что по заказу.

Это было странно, и я сама того не ожидая,

Лейла за моей спиной тихо пискнула и сжалась, словно и сама пыталась спрятаться от чужого внимания.

— Но… — начал было её отец.

— Нормально всё у нас, — перебил его всё тот же парень. — Идёмте.

Больше не глядя ни на кого, он быстро прошёл к матери, обнял её за плечи и, не давая обернуться, повёл на выход из пацхи.

— Отец, не отставай, — бросил через плечо.

Но мужчина отставал. Продолжал сверлить хмурым взглядом дочь.

— Ражден был очень расстроен твоим побегом, дочь. А уж как мне было стыдно перед ним и его семьей. Как ты могла? Прямо в день свадьбы. И сейчас… опять. Я настолько плохой отец?

Лейла молчала. Уткнувшись лбом в мою спину, тяжело дышала.

Так и не ответила ничего. А мужчина, поджав губы в недовольстве, развернулся и тоже пошёл на выход. Если его неспешные усталые переставления ног можно назвать таковыми.

А как только троица скрылась за воротами, Лейла и вовсе упала на землю. Её тело сотрясали беззвучные рыдания.

— Лейла! — бросилась к ней вся наша женская половина.

— Лейла, ты в порядке? — уточнила Мадина, неуклюже опускаясь рядом с ней на землю.

А в порядке Лейла не была. Впала в настоящую истерику.

— Я принесу воды, — пробормотала и побежала на кухню.

И уже там поняла, что Фархат, всё это время стоявший в стороне, последовал за мной.

— Мама, а Лейлу теперь домой заберут, да? — спросил хмуро, пока я наливала воду в стакан.

— Не знаю, мой хороший. Сейчас как видишь не забрали. Возможно, что и дальше так будет, — отозвалась, ставя кувшин на место.

Схватила сына за руку и поспешила обратно.

— А давай тогда заберём её к себе? — вдруг предложил Фархат.

Я бросила на него мимолётный взгляд и покачала головой.

— В качестве кого? Здесь у Лейлы есть работа, друзья, а там не будет никого.

— Там будет папа. Папа её защитит.

Невольно улыбнулась на такую безоговорочную детскую веру в отцовское всемогущество.

— Но против папы Лейлы он не может пойти. Папа на то и папа. А в пацхе ей как раз безопаснее всего. Она здесь по договору проживает. То есть имеет все права. Так что никто её не заберёт.

Надеюсь.

По крайней мере, у неё нет ребёнка, которым бы её могли склонить к возвращению, как когда-то со мной провернул Нияз.

К нему я и направилась, как отдала воду Лейле. Забрала себе Хайдара и тихо вздохнула, думая о том, что заставляет людей уничтожать друг друга. И себя.

Вспомнила Азру.

Мы никогда не говорили о ней с Ниязом вслух. Но я знала, что он тоже иногда возвращается к тому дню. Аслан потом рассказывал, что незадолго до случившегося Азре кто-то звонил. Она после того звонка была сама не своя — белая, как мел, руки дрожали.

Я не спрашивала у Нияза. Но я знала. Это был он. Он позвонил ей и сказал то, от чего она поняла — наказание придёт. И она испугалась. Не его кулаков. А того, что все увидят. Что позор, которому девушка когда-то меня подвергла, теперь станет её явью.

Она не вынесла этого страха.

Я не испытывала к ней жалости. Даже спустя время. Она пыталась уничтожить мою семью. Она чуть не погубила меня. И я благодарна судьбе за то, что наши истории с Лейлой — не то же самое, что случилось с Азрой. Мы сильнее духом. Лейла сбежала, чтобы жить, а не для того, чтобы разбиться и закончить свою жизнь. И здесь, в пацхе, и у меня, и у Лейлы появился шанс начать заново.

— Начинаю думать, что Турсун намеренно пристраивает у себя заблудшие души. Чтобы потом наблюдать вот такие спектакли, — тихо хмыкнул муж, будто в отражение моих мыслей.

Я на это только улыбнулась. И сама о таком задумываться начала уже давно. Потому что, если так подумать, то все работники пацхи в самом деле так или иначе имели за спиной некрасивую историю жизни и любви. Те же Фархад и Мадина здесь жили, потому что их родители были против этого союза, поэтому парочка была вынуждена уйти и строить жизнь отдельно ото всех. Потом сюда пришла я. Затем Лейла.

Так что всё могло быть.

А ещё, раз уж у меня и Мадины вышло найти здесь своё счастье, то возможно и у Лейлы получится. Лично я буду в это верить. Эта девушка заслуживала его, как никто. Даже Фархат это по-детски понимал, гладя её плечо своей маленькой ладошкой.

— Всё хорошо, не плачь, Лейла, — приговаривал мой рыцарь.

Чем умилял всех вокруг.

— Нияз? — позвала мужа, целуя макушку Хайдара.

— М-мм? — отозвался он, тоже с улыбкой наблюдая за старшим сыном.

— Обещай, что если у нас вдруг будет дочь, ты не станешь выдавать её замуж против её же воли. И отказываться от неё, если она вдруг что-то натворит.

Кого удивила такими словами больше и сама не знала.

— Ты вроде не хотела третьего ребёнка, — напомнил Нияз.

И это правда. Двух за глаза. С ними бы справиться. Но глядя на Фархата и Лейлу, я вдруг подумала, что хочу дочку. И чтобы Фархат точно так же заботился о ней. Странная ассоциация возникла, но осталась в моей голове, не желая её покидать.

— Теперь хочу, — сообщила уверенно. — Дочку.

Ниязу дважды повторять не надо, вмиг оказался за моей спиной.

— Мне снова тот домик снять? — поинтересовался тихо на ухо.

Коварный соблазнитель. Но я подыграла.

— Сними, — кивнула. — Но сперва придумай, на кого оставить детей на эти дни.

— А я уже знаю. Твои отец и мать недавно звонили, изъявили большое желание посидеть с внуками.

Тут я призадумалась. Не о родителях, нет. С ними всё понятно. Я не запрещала им общаться с внуками, но сама продолжала выдерживать дистанцию, так что мысль моя была не про них. А про упомянутый домик.

— Ты его уже снял, да? — обернулась к нему, глядя с подозрением.

И они себя оправдали в полной мере.

— У нас в этом году юбилей. Десять лет. Конечно, я собирался его отпраздновать.

— Нет. Ты собирался снова заделать мне ребёнка без моего на то согласия, — ткнула пальцем в его грудь.

— Ты не права. Без твоего согласия этого бы точно не вышло, — качнул он головой. — Я ж не насильник какой-нибудь.

Да-да, а я такая наивная, что поверила. Может и не насильник, но тот ещё

И самое главное, ему ведь даже не стыдно! Нисколечко.

— Ладно, домик так домик, — сдалась.

И принялась придумывать свой ответный коварный план.

В конце концов, отдых должен быть запоминающимся для всех.

Вон, его сестра и мать прежде постоянно жаловались, как им скучно живётся. Теперь старшая может жить в своё удовольствие, поехать куда угодно, но в итоге живёт в одиночестве, как отшельница в изгнании, в доме деда, куда сослал её Нияз. У другой — дом, муж, маленький ребёнок. Нияз выдал Фазийю замуж, как и обещал. Муж у неё оказался человеком неплохим, но жить и правда пришлось с его матерью — женщиной с тяжёлым характером и больными ногами. Теперь Фазийя за ней ухаживает. Убирает за ней, кормит, купает, терпит её вечные придирки, которых с каждым днём становится только больше. Прямо бумеранг судьбы. Сама при этом беременна уже вторым, и конечно же ненавидит весь мир, как обычно, и всех, кто рядом. Говорят, у неё до сих пор даже глаз дёргается от злости при каждом упоминании моего имени. И каждый раз, когда я об этом слышу, я… не чувствую ничего. Ни злорадства, ни жалости.

Жизнь расставила всех по местам. Каждый получил то, что заслужил.

К тому же зачем зацикливаться на бедах прошлого, если куда важнее и ценнее брать от жизни всё, пока это возможно? Я предпочитала везде и во всём видеть преимущественно положительное. Наслаждаться каждым днём. И что уж кривить душой, обожала дразнить мужа. Это вовсе как отдельный вид удовольствия, сперва выбесить его, а затем самой же успокоить.

Весело же, ну?

А главное, ему это тоже очень нравилось.

Так что, домик, жди нас.

Мы скоро к тебе приедем.

И быть может даже не в последний раз…