Алина Устинова

Западная суть, Восточное начало

Глава 1. Вспышка

Алина Устинова

Обуянная смертным страхом

И отмщения зная срок,

Опустивши глаза сухие

И ломая руки, Россия

Предо мною шла на восток.

А. Ахматова

РедакторОльга Братцева

КорректорСергей Ким

ИллюстраторМаксим Литвинов

Дизайнер обложкиКлавдия Шильденко

ISBN 978-5-0069-1072-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Полный вспышек и теней,

Равномерно, неотступно

Рос губительный пожар.

К. Бальмонт

Закаты и рассветы завораживают всех людей равным образом, но красота всегда в глазах смотрящего.

Премьер-министр Канады Пол Блэквелл был человеком спокойным, последовательным. Семь раз подумает – один отрежет; никаких скоропостижных решений, а план – сразу на пять шагов вперёд. По крайней мере – в его внутреннем зеркале действительности. Впрочем, с ним никто обычно и не спорил. Импульсивность вообще была для него своего рода повреждённой чертой характера: он не ценил жесты, сделанные на эмоциях. Некоторые, конечно, говорили ему, что, наоборот, порывы содержат больше правды, чем чётко составленные планы. Но в мире Пола Блэквелла «импульсы» приводили к катастрофам. Которых он всячески пытался избегать.

До заседания оставалось несколько мгновений. Он и другие главы государств уже сели на свои места за огромным круглым столом, но пока что были заняты неформальным общением. Пол Блэквелл следил за всеми – наблюдение ему всегда нравилось больше активного участия, пусть его часто склоняли к последнему. Вот и сейчас его взгляд, блуждая из одного конца зала в другой, постоянно задерживался на одном конкретном человеке – женщине, которая для их «круга» была новичком. Всех остальных Пол видел десятки раз, но её впервые. Она сидела напротив него, за частью стола через большой «островок» в виде ровного круга посередине, и Блэквелл пытался смотреть в другую точку, но не получалось. Таращиться так было непрофессионально – он прекрасно это знал. Но она притягивала его взгляд, и Пол не понимал, почему. Он хотел бы объяснить свой интерес самым очевидным – любопытством, новизной. Но тогда бы он к ней давно подошёл, уже придумав идеальный план для знакомства, чтобы представить себя в лучшем свете. Однако плана в голове не было абсолютно никакого. Понимания тоже. Если честно, он хотел поддаться импульсу и заговорить с ней просто так, но боялся этой непродуманности – о чём им вообще разговаривать, какая повестка? Шатание устоев, никак иначе. Или нет?

– Она похожа на отличницу, да? Ну такая у каждого была в классе, всегда готова и конспекты лепит постоянно, – премьер Австралии, который сидел через одно кресло от него (в данный момент пустующее – глав государств рассадили по названию их стран, согласно порядку английского алфавита), вытянул канадца из своих мыслей. Он говорил шёпотом, наклонившись ближе, и очень странно на него смотрел, будто всё это время внимательно следил за его взглядом.

– Кто? – Полу пришлось повернуться в сторону австралийца.

– Новый российский президент.

Премьер Канады сделал удивлённое лицо и мельком взглянул на неё, будто последние пятнадцать минут не изучал каждое её движение. Тем временем его коллега по премьерству пересел в пустующее между ними кресло.

– Тебе что, нечем заняться? – раздражённо спросил Блэквелл.

– Скучный ты. Между прочим, я прочитал про неё всё, что нашел, и так ничего и не понял.

– Зачем?

– В смысле – зачем? Пол, ты же не можешь быть настолько глупым человеком.

Блэквелл несколько раз моргнул, после чего спокойно сказал:

– Я думал, что никто из наших не собирается с ней разговаривать.

– Вообще-то не знаю, что там решил Дядя Сэм, а я бы с ней поговорил. Не каждый день застаешь такую смену лидеров. Считай, новая Россия.

– Насколько она новая, покажет время, Стивен.

– Тут ты прав, конечно, – Стивен наклонился чуть ближе к нему. – Но не говори, что тебе совсем не интересно, кто она. И откуда взялась.

Пол нахмурился. На самом деле он до этого момента особо не задумывался над этим вопросом – российская действительность, такая далекая от его собственных забот, была ему безразлична. В конце концов, его список дел был и без того длинным. Он пропустил практически все новости предвыборной кампании, кроме той, что там было два тура и в финал гонки вышла женщина – впервые в истории России. Но даже тогда он не удосужился изучить кандидатов, или посмотреть дебаты, или прочитать те многочисленные справки, которые строчили его помощники, МИД и разведка. В своих оценках нового лидера России (которую он, кстати, поздравил с победой, правда, не лично, а простой телеграммой, написанной, конечно, не им) Пол Блэквелл решил полагаться на своего главного союзника и единственного сухопутного соседа – США, главой которых являлся его хороший друг (как он считал) – Оливер Уотерс.

Сейчас же, когда премьер-министр Австралии Стивен ван Клифф спрашивал лично его мнение, Полу Блэквеллу в действительности было нечего сказать. Не о ней самой, а в принципе о желании узнать что-то о ней. Удивительно, как он, бывший министр иностранных дел Канады, забыл о том, что есть какие-то иностранные дела в стране – самой большой головной боли Западного мира. Но так как Запад договорился игнорировать само её существование на определённое время (предположительно до смены руководства), в этом не было ничего предосудительного. Сверхъестественного. Если бы не одно «но»: оказалось, что Пол Блэквелл один из немногих, кто правда соблюдал это правило.

– Я знаю всё, что мне нужно знать, – уверенно сказал Пол и принялся читать бумаги у себя на столе.

– Например?

Блэквелл с недоумением посмотрел на своего соседа и было открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

– Имя, дата рождения и процент, с которым она выиграла, не считаются.

Пол лишь усмехнулся:

– Знаешь, из всего этого я знаю только имя.

– Мне казалось, что ты дальновидный политик, Пол. Но, возможно, я ошибался.

Стивен смеялся над ним, и Пол знал это. Серьёзность, с которой он говорил, превращала шутку в упрёк. Действительно, не очень продуманный шаг со стороны премьер-министра Канады. Но, в принципе, если подумать, у него особых нерешённых вопросов с Россией не было, так что какая ему, в общем, разница, кто конкретно там президент?

Он не смог себя пересилить и вновь посмотрел на неё. Светлые тона разбавляли общую строгость костюма. Тёмно-русые волосы аккуратно собраны в высокую прическу. Мягкие черты лица контрастировали с выраженными скулами. Для среды, где всё должно казаться бесполым (чтобы не навредить), она выбрала слишком женственное платье, чересчур хорошо сидящее на её фигуре. Она сама всё понимала – иначе не пыталась бы скрыть его за массивным пиджаком, если только это не тактика обескураживания мужского большинства, но тогда она ещё любопытнее, чем он думал. Тонкие длинные пальцы перебирали документы на столе, а не сильно объемные губы двигались, повторяя слова, написанные на бумагах. Это завлекало – он пытался понять, что она бормочет, но не умел читать по губам. И зачем тогда так пристально смотреть?

Она была похожа на венгерку, испанку, итальянку, шведку – на всех, кого он когда-либо видел. И ни на кого одновременно. Но на кого она точно не была похожа, так это на русскую. Точнее – на образ в его голове, на набор его стереотипов. Она не излучала жестокости, которую он ожидал в ней увидеть. В момент сосредоточенности её лицо было вполне спокойное, без какой-либо строгости, кроме нахмуренных бровей. Она даже мило прикусила нижнюю губу, когда задумалась. Правда, через пару мгновений резко выпрямилась и с идеально ровной спиной продолжила изучать свои бумаги. Наверное, не хотела нарваться на неудачный кадр от фотографов, подумал Пол.

Он видел, как

Его наблюдения за ней были слишком долгими, чтобы она это не почувствовала. Их взгляды на несколько мгновений встретились. Он не успел отвернуться, и от накатившей неловкости захотелось провалиться под землю. Но она лишь добродушно улыбнулась и коротко кивнула ему. Пол не нашёл никаких причин не улыбнуться в ответ. Он заметил, как она мельком посмотрела на табличку с надписью «Канада» рядом с ним, но Блэквелл сомневался, что она не знает, кто он такой. Возможно, просто сопоставила картинки в голове. Он бы так и не отвёл взгляда, если бы не бразильский президент:

– Добрый день, Пол, – тот прогнал австралийского премьера, который с очень недовольным выражением лица пересел обратно в своё кресло. С ним он, кстати, не поздоровался.

– Антониу, – Пол коротко кивнул.

– Антониу, – Стивен ван Клифф повернулся к ним двоим. – Что вы думаете о новом президенте России? У вас же была встреча БРИКС как раз пару недель назад. Первый выход в свет, так сказать.

– А что, моё мнение как-то повлияет на ваше, Стивен? Или вы собираете развединформацию? Неужели ваши пять глаз уже не справляются? – на последнем вопросе Антониу посмотрел и на Пола.

У Бразилии и Австралии сейчас был не простой период отношений. И всё вроде бы ничего, периоды бывают разные, но это усугублялось личной неприязнью бразильского президента к австралийскому премьеру. Правда, последний делал вид, что ничего подобного не замечает, и редко реагировал на какие-либо колкости в его сторону.

– Антониу, вы же понимаете, никакая разведка не сравнится с личным мнением. Вживую виднее.

– Ну так подойдите и сделайте оценку самостоятельно. Вы же вроде как умеете разговаривать.

Пол на это даже усмехнулся, чем привлёк к себе внимание Антониу.

– Станислава Филин – прекрасный политик и дипломат, – бразилец уже обращался к канадцу. – Редко встретишь настолько приятных людей в нашей среде. Очень рекомендую лично каждому с ней познакомиться. Невзирая на какие-либо…договорённости, – последнее слово он протянул будто специально.

Ответить на это никто не успел. Все расселись по своим местам. Началась рабочая сессия Группы 20, которую на правах страны-хозяйки в этом году открывала Южно-Африканская Республика.

Зима в Южном полушарии, конечно, значительно отличается от зимы в Северном. И дело было не в том, какой месяц здесь обозначает тот самый сезон года – на дворе стоял конец июня, середина зимы в ЮАР, но если сравнивать с январём в России, разница была очевидна. В Кейптауне светило солнце, и в пальто было жарко. Но погода была обманчива – стоило отойти в тень, как тут же становилось холодно. Станислава вышла во внутренний двор на свежий воздух, чтобы в уединении ответить на телефонный звонок. Её советница осталась разговаривать со своей коллегой из Индии.

Она могла бы позвонить позже, когда останется в номере отеля одна. Звонок был не срочный. Звонок был отговоркой. Но ей надо было перевести дух. Подышать. Для неё всё это было в новинку, в конце концов. Конечно, она привыкнет со временем. Но, к сожалению, времени, чтобы все привыкли к ней, у неё не было. Она сейчас должна держать планку, установленную предыдущим правительством. Планку, для достижения которой при иных обстоятельствах ей бы понадобилось лет пятнадцать. С одной стороны, было хорошо, что Станислава была чистым листом, новой переменной. С другой – это могло вызвать сомнения у стран, ещё не определившихся со своим отношением к новому руководству России, но привыкших вести дела с сильным и опытным лидером. Репутация в данном случае проигрывала её отсутствию. Даже если для некоторых стран репутация предыдущего правительства считалась разбитой в пух и прах.

Первое мероприятие международного масштаба – встреча стран БРИКС – не так сильно давила на неё, как «Группа двадцати». БРИКС был ближним кругом, можно сказать, союзническим. Там её избрание на пост президента России приняли как должное, как естественное течение вещей. Впрочем, она понимала, что доверять всем сразу не стоит. Однако со странами БРИКС она чувствовала себя в разы увереннее. К тому же у них по большей части совпадали интересы. И саммит проходил на её территории. Дома.

Здесь же, на «двадцатке», она сплошь и рядом замечала оценивающие взгляды. Кто-то смотрел с интересом, кто-то – с недоверием, но везде была подозрительность. Злое любопытство. Сравнение. Станислава старалась быть доброжелательной. В конце концов, она уже не в состоянии повлиять на прошлое, каким бы оно ни было. Она лишь пишет новую главу в летописи России.

Президент, где могла, улыбалась, не отказывалась от встреч и здоровалась со всеми, кто подавал ей руку. Впрочем, западные страны пока что оставались в стороне. По крайней мере, публично. Единственный, кто хоть как-то обратил на неё внимание, был канадский премьер-министр, который решил поиграть в гляделки, наверняка предполагая, что Станислава ничего не заметила. Хотя она до конца и не понимала, интерес это или умелый расчёт. Хотел ли он, чтобы она заметила его подглядывания? Или это была чистая случайность и он не проводил что-то вроде «маленькой разведывательной миссии»?

– Вы прячетесь?

От неожиданности Станислава вздрогнула. Обернувшись, она обнаружила перед собой того самого канадского премьер-министра, чьё повышенное внимание лишь пару минут назад было предметом её размышлений.

– Простите, что напугал вас, – добавил он вдогонку, прежде чем Станислава успела что-либо сказать.

– Господин премьер-министр, – приветствовала она.

– Госпожа президент. Я боюсь, мы официально так и не представились, – он подошёл ближе и протянул ей руку. – Пол Блэквелл.

– Я знаю, – она улыбнулась, ей показался смешным его жест. Пока что никто при знакомстве с ней так не сделал. Она пожала ему руку в ответ. – Станислава Филин.

Они пристально смотрели друг другу в глаза, то ли пытаясь прочитать мысли и понять истинные намерения, то ли загипнотизировать. Из-за этого их рукопожатие продлилось дольше необходимого времени. Станиславе даже почудилось, что Пол на секунду слишком сильно сжал её ладонь. Он и вправду это сделал, но сам себе не мог объяснить, с какой целью.

– Вы не поверите, но я тоже знаю, кто вы, – теперь оба засмеялись.

Неловкость была замята, они разомкнули рукопожатие. Правда, Пол от этого не перестал пристально вглядываться в её лицо.

– Не надо пытаться прочитать меня, – Станислава вновь улыбнулась. – Хотите узнать что-то – спросите.

– Я уже задал вопрос, – невозмутимо сказал он.

– Я не прячусь, – мгновенно ответила она.

– Что же вы тут делаете?

– Не думаю, что вас это касается.

– Вы всегда такая подозрительная?

– Замечу, что вопросы здесь пока что задаёте только вы. Поэтому кто более подозрительный, ещё не до конца ясно.

– У вас практически нет акцента, – сказал Пол, наверное, больше себе, чем ей. Они разговаривали на английском. – Очень необычно для русской.

Станислава ухмыльнулась и с недоумением посмотрела на своего собеседника. Пол же был искренне удивлён её прекрасно поставленному американскому акценту. В принципе, он, наверное, имел в виду больше это – что она использует американское произношение, а не британское. А не то, что она подумала. Но объясняться было поздно – её уже задели его слова.

– Понятно, – она поджала губы, явно сдерживая себя, чтобы высказать что-то более основательно. Небольшая пауза. – В целом неудивительно. Ведь практически все ваши представления о том, что такое Россия и как там живут люди, не имеют ничего общего с реальностью.

– А ваши – это чьи? – Пол всё ещё продолжал пожирать её взглядом. При этом Станислава успела посмотреть и за его спину, и за свою спину, и вообще обвести взглядом весь двор.

– Вы сейчас серьёзно?

– Вполне.

– Я имела в виду Запад. Но мне кажется, вы и сами всё поняли.

– Только его?

– А кого ещё?

– Может, Восток?

– Вы играете

– Вовсе нет. Я просто пытаюсь вас понять, – его голос не выражал и капли насмешки.

– Или проверить…

– У вас была хорошая речь, – перебил её Пол.

– Вам понравилась моя речь?

– Это не то, что я сказал.

– Вы такой загадочный человек, господин Блэквелл, – издевательским тоном начала она. – Уже третий раз переводите тему нашего разговора. Это ваша обычная манера общения или только когда вы что-то предлагаете?

Пол Блэквелл улыбнулся и посмотрел себе в ноги. Первый раз за всю беседу он отвёл от неё свой пристальный взгляд.

Станислава не могла не подметить, что на вид он был очень приятный и привлекательный человек. Высокий, широкоплечий – в свои сорок четыре года он определённо прекрасно выглядел – о таких людях обычно говорят, что с возрастом они становятся только лучше, прибавляется некая статность, но при этом процесс старения будто резко замедляется (а ей было с чем сравнивать, ведь её брат – почти ровесник Блэквелла – в отличие от канадца, уже седел). Ромбовидное, идеально выбритое лицо, тонкие губы и прямой нос – его черты добавляли ему обаяния. Но он не был лишён той холодности, которая свойственна всем людям Севера. Больше всего это отразилось в его глазах необычно яркого оттенка голубого цвета, которые сильно контрастировали с его тёмными волосами и довольно бледной кожей. Они скорее замораживали собеседника, нежели растапливали и располагали к себе. Заставляли терять бдительность и застывать в буквальном смысле этого слова. Станислава сама чуть не попалась, поэтому старалась избегать его напористого взгляда. В его движениях была некая медлительность, как будто он каждый раз просчитывал все возможные исходы любого своего шага. Филин заметила, что его мимика была настолько минимальна, если бы он вообще не видел в ней необходимости. Да и сам он был как образец минимализма, что подчеркивали ничем не примечательные часы у него на руке, на циферблате которых было только четыре деления и никаких цифр, и однотонный тёмно-синий галстук без каких-либо узоров. Впрочем, в совокупности со всем остальным этот образ лишь придавал ему шарма, парадоксально располагал к себе.

Она практически ничего о нём не знала, кроме того, что пару лет назад он был человеком года по версии Time. Но кого вообще интересует мнение этого журнала, правда? Станислава была не сильна в международных отношениях (по крайней мере, в западных), ей лучше удавалась внутренняя политика – в конце концов, она бывший губернатор Тюменской области – но даже она не могла не подметить лёгкость, с которой он общался с лидерами стран «Группы двадцати». Практически со всеми. Такая доброжелательность была мало кому присуща из представителей государств на этом мероприятии – чего стоило полное раздражения лицо бразильского президента каждый раз, когда с ним решался заговорить австралийский премьер. Но Пол Блэквелл будто не вызывал неудовольствия абсолютно ни у кого – все были, если не рады его видеть, то достаточно спокойно настроены по отношению к его компании. Она бы хотела такому научиться.

Впрочем, разве можно дружить со всеми? Или такой человек на самом деле не дружит ни с кем?

– Я всего лишь осторожен в высказываниях, госпожа Филин. Вы же поняли, что я имел в виду, – он с улыбкой посмотрел на неё.

– Видите, оказывается, мы оба считаем, что есть очевидные вещи, которые не обязательно произносить вслух, но почему-то задаём уточняющие вопросы. Не слишком умно с нашей стороны, правда? – Станислава сказала это скорее в пространство, нежели конкретно ему, но заметила, что эта фраза взбудоражила его, он даже набрал воздух в лёгкие, чтобы ей ответить, но так ничего и не произнёс.

– Вам стало скучно? – спросила Станислава.

– С вами?

– Нет, – она засмеялась и покачала головой. В её голове до конца так и не укладывалось, шутит ли он, может, даже насмехается над ней, над её ходом мыслей. Насмехается ли он вообще над всеми на этом мероприятии, играет ли он в эту лёгкость разговора. Или Пол Блэквелл всё же искренен в своих вопросах, в своих попытках проявить добродушие.

– Я имею в виду там.

Станислава указала на здание позади него. Он зачем-то обернулся, будто не знал, что там находится, и ожидал увидеть нечто обескураживающее.

– Вы хотите услышать честный ответ? – Пол прошёл мимо неё к ограде беседки и облокотился спиной о перила.

– Очень глупый вопрос. Но вы можете соврать, если хотите.

Пол ухмыльнулся. Он не понимал и не хотел понимать своё странное желание открыться ей, как будто иной исход был невозможен. Как будто из всех людей на этой ярмарке тщеславия она, которую он знает несколько мгновений, единственная, кто его поймёт.

– По большей части одни и те же люди каждый год. Иногда в разных должностях. Даже при смене людей – одни и те же разговоры. В последние пару лет было, конечно, необычно, даже интересно, но мне, как премьер-министру Канады, достаются не самые интересные разговоры и собеседники, если вы понимаете, о чём я, – он на мгновение замолчал. – Со временем вы привыкнете. Это как встреча одноклассников. Все приезжают и рассказывают, как у них всё замечательно. Самому нелюбимому припоминают все грехи, а грехи остальных списывают на детскость. Глобально как будто ничего не поменялось – все так и остались в «школе». Правда, в нашем случае – глобального лидерства, я имею в виду – помимо гордыни, страдают настоящие люди, которым не повезло попасть под благородные цели этих решателей проблем.

Станислава медленно подошла к нему, её лицо выражало настороженность и недоверие. Почему он говорит так, будто эти слова не относятся и к нему самому? Сам он считает себя выше этого? Неужели Пол Блэквелл пал жертвой собственного тщеславия и решил, что он здесь посланник исключительного благородства?

– Я даже не знаю, что меня поразило больше – что вы сказали правду или что действительно соврали.

– Поразило в каком смысле: в хорошем или в плохом?

– Этого я тоже не знаю.

– Почему вы сказали мне соврать?

– Я вам разрешила это сделать. Выбор был за вами. И полностью на вашей совести.

– Думаете, я соврал?

– Что вы от меня хотите, господин Блэквелл?

Станислава была немного раздражена. В этот раз она пересилила себя и смогла посмотреть ему в глаза. Пол уже вернул своё привычное лицо, которое выражало (или должно было выражать) серьёзную заинтересованность, обрамлённую показной холодностью.

– Если честно, я не знаю, – он нахмурился. – Я просто увидел вас и… Я думал, что подойду и скажу «здравствуйте».

Она внезапно засмеялась, но, увидев его смущение, закрыла свою улыбку ладонью, хотя Пол мог разглядеть усмешку в её глазах. Впрочем, не злую.

– И именно этого вы мне так и не сказали.

– Я помню. Глупо с моей стороны, не правда ли?

Станислава ничего не ответила. Они замолчали, вглядываясь друг другу в лицо. Каждый относился к своему собеседнику с нескрываемым подозрением. Правда, презрения между ними не было. Подозрение же порождало скорее взаимный интерес, азарт, а не страх или тревогу. Филин прекрасно понимала, что само их нахождение наедине, не говоря уже о разговоре (причём даже без журналистов) – это определённый репутационный риск. Впрочем, никто из них как будто ничего такого не боялся. Или просто не ждал.

– Я… Мне надо идти. Было приятно с вами познакомиться, господин премьер-министр, – Станислава прервала их уже ставшее неловким молчание.

– Мне тоже, госпожа президент.

Станислава кивнула и пошла в направлении здания резиденции, откуда выбегала её советница с недовольным выражением лица, как будто собиралась потребовать сатисфакции.

– Надеюсь, мы с вами ещё увидимся, – через несколько мгновений добавил Пол Блэквелл ей в спину.

Станислава

– О, не сомневайтесь, на протяжении как минимум шести лет я буду бичом вашего существования.

До неё донеслась его усмешка, и она улыбнулась на это – ей определённо удалось развеселить канадского премьер-министра.

– Очень на это надеюсь, – прошептал Блэквелл. И никто, кроме него, этого точно не услышал.

Есть такие люди, лица которых красивее в движении. Именно из таких и была советница российского президента по внешней политике и международным связям Анастасия Амурсанаева. За минуту на её лице можно было прочесть десятки эмоций, она никогда не скрывала своего отношения к тем или иным вещам: часто округляла или закатывала глаза, поджимала губы и активно жестикулировала. Подобные движения иногда запутывали её собеседников, они не могли угадать, что у неё на уме в глобальном смысле, не видели картины целиком. Особенно если плохо её знали. Хотя сама Анастасия уверяла, что главная эмоция для неё – это недовольство. В спокойном состоянии её лицо было не таким интересным, она не приковывала к себе внимание, если ничего не чувствовала. Стоило же ей просто улыбнуться, как она сразу начинала ощущать несколько пар глаз, обращённых на неё. Но эта же активная мимика была виновницей того, что она никогда не сможет стать хорошим дипломатом (ещё, конечно, из-за своего длинного языка, отсутствия хотя бы намёка на тактичность и излишнюю прямоту, но это уже совсем другая история).

Вот и сейчас на лице Анастасии можно было прочесть недоумение, раздражение и даже в некоторой степени интерес. При том что она ничего толком пока не сказала, Станислава уже знала все её будущие вопросы. В конце концов, они были знакомы больше десяти лет.

– Да, это был он, – сразу выпалила Филин, пока они шли по коридору на встречу с премьер-министром Индии.

– Только не говори мне, что канадский премьер-министр случайно на тебя наткнулся в этом прекрасном африканском саду, который так кстати оказался пуст.

– Может, и не случайно. Но какая разница? Мы толком ни о чём не поговорили, – в этот момент Станислава забрала у Анастасии папку с документами, которую начала быстро изучать на ходу. – Ничего нового? Мы об этом ещё в прошлом месяце договорились.

– На следующей странице, – Анастасия остановила Филин посреди коридора. – И что он тебе сказал?

– Что считает всё это мероприятие встречей одноклассников. Смешно, правда? – она не смотрела на неё, продолжая вчитываться в документы.

– Очень, – ни тени улыбки. – Зачем он подошёл?

– Поздороваться.

– Что-то тут нечисто, – Анастасия покачала головой. – Канада с нами несколько лет играет в игру «вы не существуете» и тут вдруг неожиданно заметила, что мы есть на карте?

– Неожиданно? В стране сменился президент. Это все заметили.

И даже больше, чем заметили. На Станиславу всё навалилось как снежный ком. Она не ожидала такого повышенного внимания к своей персоне на «двадцатке». Рассчитывала на ограниченный круг общения, а получила расширенный, если можно так сказать. Все твердили ей о какой-то перезагрузке, новой главе, обновлённых гарантиях, перспективах и остальных атрибутах прекрасного будущего, которое, оказывается, было доступно при смене главного персонажа. И если бы всё было так просто.

– В мире западных фантазий это работает не так. Канада фактически пятьдесят первый штат США и юридически под британской короной. Осталось только выяснить, чей стул сыграл сегодня. Я постараюсь, а ты пока, пожалуйста, больше с ним не разговаривай!

– Спасибо за совет, но я думаю, что смогу самостоятельно решить этот вопрос. К тому же ты даже не рассматриваешь вариант, что он решил подойти сам.

– Это вариант только для независимых государств.

– Очень оскорбительно с твоей стороны.

– На правду не обижаются, – Анастасия вскинула руки вверх.

– Почему ты никогда никому не доверяешь? – спросила Станислава, наконец обратив внимание на свою советницу.

– Потому что никому нельзя доверять. Особенно в этом болоте, – Амурсанаева закатила глаза. – Сама же всё знаешь.

– Я всегда лелею надежду. Даже если и небольшую.

Когда Станислава шла на этот пост, она не до конца понимала, что именно её здесь ждёт, особенно на международной арене. Кто друг, кто враг, а кто просто так? В чём великая загадка договорённостей, которые никто не соблюдает, и почему все продолжают о чём-то договариваться? С одной стороны, она верила, что уж теперь-то всё будет по-новому, с другой стороны – мир в сущности своей другим не стал. Каждый хочет свою долю, свою волю и своего вассала. И, конечно, нерушимый статус-кво, стабильность. Поэтому, наверное, и можно понять, почему она сенсация этой встречи, глоток свежего воздуха, о котором никто ничего не знает. Что уж там говорить – со своим отношением к ней всё ещё не определилась половина населения России, не то что половина мира, поэтому путь в отстаивании своего места под солнцем ей точно предстоит долгий.

– Твоя вот эта вера в людей, а особенно – в существование хороших политиков, всегда меня подкупала в некотором роде, – задумчиво сказала Анастасия. – И не меня одну, кстати. Я думаю, что в определённом плане она помогла тебе стать главой государства. А до этого губернатором. Если честно, она очень хорошо обыгрывается на выборах… Ладно, о чём я. На посту главы региона твоя вера не так опасна, как на посту президента. Внутри тебя страхует государственная граница, но здесь её нет. Не забывай это.

– Я не наивна, – твёрдо отрезала Станислава. Она даже немного обиделась на свою советницу за то, что та общается с ней как с ребёнком из детского сада.

– Я знаю. В конце концов, наивный человек никогда бы не стал президентом, – Анастасия улыбнулась. – Но ты добра. А иногда это гораздо опаснее наивности.

Станислава нахмурилась. Она не хотела видеть себя такой, какой её описывала Анастасия. Более того, она старалась избавиться от мягкости, которую чувствовала в себе из-за собственной «сердобольности» (а так Станислава с некоторым пренебрежением обзывала доброту). Ей казалось, что народ хочет видеть на президентском троне более жёсткого лидера, что слабина отвернёт от неё избирателя и что ей уже приписывают чрезмерную мягкость по одному лишь гендерному признаку. Она отчаянно пыталась всё это опровергнуть и поменять себя, стать похожей на Анастасию, которая действительно была жёстким и резким человеком.

Но Амурсанаева никогда не выигрывала выборы, а Станислава со своей верой в лучшее будущее делала это не один раз. Впрочем, Анастасия и не стремилась быть лицом власти, её вполне устраивала роль серого кардинала.

Что же до доброты, Анастасия считала это подарком свыше, Станислава – проклятием. Со стороны Филин даже казалось, что она выиграла в своей внутренней борьбе «добра и зла» и приобрела некоторые черты отъявленных мерзавцев, которые идут к своим целям напролом, не гнушаясь никаких методов. Но вот перед ней стояла Анастасия Амурсанаева и говорила, что ничего глобально не поменялось. Чего Станислава не знала – что под «добротой» Анастасия в первую очередь подразумевала её веру в налаживание контактов и мостов, которой часто так всем им не хватало. И которую, возможно, так хотела обрести сама Анастасия.

–«Великий политик должен быть злодеем, иначе он будет плохо управлять обществом. Порядочный человек в роли политика – это всё равно, что чувствующая паровая машина или кормчий, который объясняется в любви, держа рулевое колесо: корабль идёт ко дну», – внезапно с выражением произнесла Станислава, как будто читала стих перед классом.

Анастасия недоуменно посмотрела на неё.

– Кто это сказал?

– Бальзак.

– Не читай больше французскую литературу! – Настя вскинула руки в воздух и закатила глаза. – Боже! Столько понаписали, и как в итоге кончили со своими республиками, – она замолчала, а потом продолжила: – Доброта не делает тебя слабой, Стася. Не знаю, почему ты так считаешь. Разница в том, что жестокость мира всегда пытаются исправить добрые люди. Злодеи не жаждут изменений, они живут в том мире, в котором привыкли играть в свои грязные игры, прокручивая великие политические схемы. Потому что новый мир – новые правила игры. Порядочный человек в любом мире остаётся собой.

– Ты же сама не веришь в глобальные изменения.

– Стрелочки-то не переводи. У него было десять шансов стать злодеем, по версии Оноре де Бальзака, и он воспользовался каждым, поверь мне, – Анастасия улыбнулась. – Но у любого порядочного человека во власти всегда есть свой подручный злодей для великих политических телодвижений. Из нас двоих это я, так что не переживай. Даже по версии французской философской мысли, наш корабль под названием «Россия» вряд ли уйдёт на дно.

Филин не поняла странную манеру подбадривания своей советницы, но ничего не сказала, просто улыбнувшись в ответ. В конце концов, были темы, где они не сходились и никогда бы не сошлись во взглядах. Спорить с ней было бесполезно, Станислава не хотела тратить на это время. Она же всё решила: если ради своей страны ей придётся стать злодеем, она им станет.

Странный разговор, состоявшийся между ними, никак не выходил у него из головы. Позволил ли он себе больше, чем следовало? Может, вышел за пределы какого-либо из этикетов? С одной стороны, ему так не казалось, с другой – что-то внутри его волновало в достаточной степени, чтобы в принципе начать рефлексировать. Единственное, в чём он не сомневался – на протяжении своего президентского срока она определённо не раз всех удивит. Бразильский лидер также оказался прав в своих оценках: она и правда один из самых приятных политиков в их среде обитания. По крайней мере, точно на этом мероприятии. Пока что другие разговоры с участниками не вызвали у него столь необычную бурю эмоций и не оставили после себя настолько яркий след. Хотя, если подумать, они ни о чём конкретном и не поговорили, но это его и восхищало. Пол Блэквелл поймал себя на мысли, что вновь хочет увидеться с ней. Причём это был его личный интерес.

– …она, конечно, всю повестку собой перекрыла. Все говорят только о ней. С кем ни поздороваешься, один и тот же вопрос: «А вы с ней разговаривали?» Нет больше в мире проблем, что ли? Просто какое-то ходячее недоразумение. И так последние три года разговоры только об одной стране, теперь следующие шесть лет снова о ней, судя по всему…

– О ком ты говоришь? – Пол прервал рассуждения своего советника по внешней политике Лероя Макферсона, пропустив половину того, что тот сказал. Блэквелл, конечно, понимал, о ком идёт речь – у него самого только это и было в мыслях, но он зачем-то пытался делать вид, что думает о совершенно других вещах.

– О блистательной госпоже Филин, конечно же, – советник сделал небольшую паузу, а потом уточнение, в котором никто, впрочем, не нуждался. – Новом российском президенте.

– Хм, – только и выдал Пол, даже не взглянув на своего собеседника.

– Это всё, что ты скажешь? – Макферсон повернулся к нему, не в состоянии скрыть своё любопытство.

– Не обращай внимания, Лерой. Он вчера сказал мне, что вообще не знает ничего о Станиславе Филин и ему даже неинтересно, – Стивен ван Клифф усмехнулся, а его советник покачал головой. Они сидели в кабинете на двусторонней закрытой встрече глав правительств Канады и Австралии. Как оказалось, посвящённой рассуждениям о новом российском лидере.

– Вообще-то я с ней разговаривал. Вчера после заседания.

– И ты сидишь молчишь? – голос Стивена аж подскочил на полтона.

– Прости, я забыл, что это было у нас в повестке, – съязвил канадский премьер.

– Пол, ты издеваешься? Это главная тема в повестке! В конце концов, общая стратегия выстраивания взаимоотношений с Россией и тому подобное в рамках союзнических обязательств или, не знаю, под эгидой Содружества. Придумаем что-нибудь. И вообще, у нас в повестке разговоров на пятнадцать минут, а забронирован целый час! Мы же с тобой ещё месяц назад всё решили, – австралийский премьер явно пытался уйти от обсуждения их двусторонних отношений всеми правдами и неправдами, при том что месяц назад они как раз ничего и не решили, а должны были разобраться сегодня. – Ну и как она тебе?

– У неё очень хороший английский, – Пол заметил, как Лерой нахмурился – тот явно не был доволен ответом. Или чем-то большим – например, тем фактом, что он до этого не слышал про какой-либо разговор с российским президентом.

– Многословно. Как и твоё предыдущее замечание, – австралийский премьер покачал головой и поджал губы в недоумении.

– Ты ждёшь подробную характеристику на неё или что? Мы разговаривали ровно пять минут.

– А о чём? – в дело уже вмешался Лерой. – И почему?

– Да ни о чём. Я просто увидел её и решил поздороваться.

– Просто решил? – Лерой всё ещё пребывал в каком-то царстве недоумения, но его вопрос остался незамеченным, так как Стивен был напористее в своих попытках узнать больше о Станиславе Филин.

– Как это, пять минут ни о чём? Такого не бывает. Что она тебе сказала?

– Что я ничего не знаю о России…

– Здесь с ней не поспоришь, ты о ней-то ничего не знаешь.

– …как и весь Запад.

Стивен пожал плечами, мол, принимается.

– Она…

Пол резко оборвал свою фразу и решил не продолжать разговор. Он хотел сказать им, что она очень красивая женщина, но посчитал это неуместным. Более того, опасным. В первую очередь для собственной репутации. Да, для его профессиональной репутации подобные рассуждения были опасны в своей сути: что за мысли он себе позволяет о лидере другого государства? Это вредно не только для его карьеры, но и для концентрации внимания.

– Что?

– Очень молода. Для президента, – Пол вышел из ситуации, хотя его это волновало в меньшей степени.

– Да, ей тридцать семь, – Стивен сказал это как-то горделиво. Как будто он единственный сделал домашнее задание и ждал поощрения за это. – Не то чтобы мы не в курсе, это и в интернете почитать можно. А есть какие-то более эксклюзивные данные, которыми ты хотел бы поделиться с классом?

Блэквелл повернулся к австралийскому премьеру с лицом, выражавшим полное недоумение его вопросом. Самому Полу было, в принципе, нечего сказать. Однако его настораживала явная нездоровая заинтересованность Стивена ван Клиффа российским президентом. Причём с самой первой его минуты пребывания на этом саммите. Пока ни один западный лидер не был столь увлечён новым лидером России, как австралиец. Даже учитывая слова Лероя о вездесущности Станиславы Филин, которые, впрочем, были гиперболизированы.

– Чем больше ты задаёшь вопросов, тем больше я убеждаюсь, что у тебя какой-то особый интерес к её персоне, – отметил канадец.

Если честно, то Полу казалось, что он находится в старшей школе, в которой появилась новенькая, и каждая группа по интересам пытается понять, кто она и сможет ли прижиться в коллективе. Выросли ли все они со времён старшей школы или в глубине души так и остались там? Чем верхний уровень социально-политических контактов отличается от начального уровня подростково-приятельских? Даже здесь, на серьёзном саммите, все как будто знают своё место в пищевой цепочке иерархических процессов глобальной политики.

– Ну… – Стивен цокнул. – Не сказал бы, что особый. Профессиональный! Хочу провести с ней двустороннюю встречу. Поэтому мне нужно понимать, насколько она сговорчивая.

– О боже, – прошептал Лерой, который до этого момента никак не участвовал в их разговоре.

– Ты сказал Оливеру? – Пол поднял брови вверх, обращаясь к австралийцу.

– Я ничего ещё не решил, – выпалил Стивен. – И вообще не собираюсь с ним это обсуждать.

– Ты же знаешь, что эффекта можно добиться только совместными усилиями… – начал Лерой.

– Ой, Лерой, не строй из себя идиота. На словах мы все здесь едины и всё такое, но скажи это нашему прекрасному «лидеру свободного мира» Оливеру Уотерсу. Ты знаешь, что они постоянно что-то выводят из-под санкций, на месяц, на два, навсегда. Создают исключения, обходят собственные запреты. Они исходят из своих интересов, я хочу исходить из своих. Нельзя играть в игру «единство», где сам нарушаешь правила. Нет… – Стивен внезапно рассмеялся. – Почитай закрытые доклады о закупке нефти и других природных ископаемых, там такая умора. Единственный, кто у нас правильный, так это Пол. И то потому, что у самого всё есть.

Канадский премьер-министр ухмыльнулся. На самом деле в торговых отношениях Канада

– Не могу тебе ничем помочь. Ты явно знаешь больше меня, – спокойно сказал Пол.

– А что у тебя вообще за дела с ней для двусторонней встречи? – Лерой нахмурился и серьёзно посмотрел на Стивена.

– Государственная тайна, – ван Клифф улыбнулся, явно не собираясь и дальше продолжать этот разговор.

– Оставь его, – отрезал Пол своему советнику, когда понял, что тот действительно собрался допрашивать австралийца. Лерой недовольно кивнул, но успокоился.

– Может, мы вернемся к нашим делам? – предложил Макферсон.

– Замечательное предложение! – внезапно с воодушевлением сказал Стивен, как будто до этого не пытался отсрочить их разговор всеми возможными способами.

Как Пол и предполагал, они даже чуть превысили отведённый лимит времени на встречу, но вроде бы им удалось договориться. Хотя, зная Стивена, он понимал, что пока на документе не будет стоять его подпись, они ничего не решили. Но это разговор уже на другое время.

После встречи Пол подозвал своего советника, который тут же начал выражать недовольство тем, что не был осведомлён о разговоре с российским президентом. Канадский премьер-министр спокойно его выслушал, ни разу не перебив, а потом так же спокойно попросил у Лероя назначить ему неформальную встречу со Станиславой Филин. Без прессы. И желательно без внесения в официальное расписание.

Макферсон окончательно перестал понимать суть происходящего, так как Пол даже не дал ему повестку или хотя бы небольшой намёк на предмет разговора. Впрочем, ослушаться своего непосредственного начальника, к тому же главу государства, он не мог, но предупредил, что это сулит проблемы. И попросил Пола ещё раз подумать.

– Это не обсуждается, – коротко отрезал тот и запросил у Лероя подробную справку на неё.

– Я даже не уверен, что они согласятся, – Макферсон решил достать свой последний козырь.

– А ты спроси, – Пол загадочно улыбнулся, похлопал Лероя по плечу и удалился в неизвестном направлении.

Пол Блэквелл ждал её в одной из небольших комнат, выделенных для переговоров. Самым интересным в интерьере была странная картина на стене, которую он внимательно изучал, как будто это был потерянный шедевр Моне. В действительности премьер-министр пребывал в своих размышлениях и даже толком не понял, что там изображено и подходит ли это под определение «шедевр». Как только Пол услышал звук открывающейся двери, тут же повернул голову в её сторону.

Она зашла вместе с неизвестной ему женщиной североазиатского фенотипа – явной представительницей малых народов России – примерно её же возраста, которая крайне неодобрительно на него посмотрела. Пол улыбнулся, Станислава же ему кивнула, а женщина рядом даже бровью не повела. После российский президент что-то шепнула ей на ухо, и та сразу же удалилась, закрыв за собой дверь.

– Представляете моё удивление, когда моя советница, – Филин указала на дверь, подразумевая, как понял Пол, ту женщину, которая только что была здесь, – сообщила мне, что вы просите о личной встрече?

Вопрос риторический, ответа не требовал, поэтому Пол лишь пожал плечами. Он сделал несколько шагов в её сторону и жестом пригласил присесть на два стоящих рядом друг с другом, но на достаточном расстоянии кресла, будто он здесь хозяин.

– Знаете, мы с вами не виделись практически один день, а как будто и не расставались со вчера, – начал Пол.

– Значит, снова не поздороваетесь? – Пол на это даже хмыкнул, а Станислава нахмурила брови.

– Просто такое ощущение, – продолжил он, – что вы везде: в каждой гостиной, в каждом помещении… Ведь все разговоры только о вас. Или с вами.

– Покрутив глобус, тоже можно часто попасть пальцем в Россию, – сегодня она смотрела ему в глаза, будто уже не боялась его пристального взгляда. Он же попал в её ловушку впервые: оказывается, она тоже могла обескуражить собеседника. Если очень этого хотела. У неё, как и у него, были глаза человека Севера – холодные, серые, на свету отдававшие зелёным.

– Я вроде бы говорил не о России.

– Я её олицетворяю, представляю. Разве это возможно – говорить обо мне без неё?

– Естественно. Вы же были личностью до того, как стать президентом России. И будете ею после.

Она усмехнулась, даже рассмеялась и отвернулась от него. Глупо было предполагать, что он сразу поймёт её. А ещё глупее – что Пол Блэквелл наивный чудак и простак. Станислава не верила, что простые люди могут стать лидерами и быть ими долгое время.

– Никакого «после» не будет. Моя личность станет частью истории России, а значит, в каком-то смысле я всегда буду олицетворять её, просто в определённый период времени, – она на мгновение замолчала и вновь посмотрела на него. – Не знаю, как у вас там в Канаде, но у нас в стране нельзя быть лидером России, а потом просто личностью. Ты всегда будешь ассоциироваться с чем-то плохим и чем-то хорошим, с противоречивым. И навсегда будешь неотделим от России, ведь она стала частью твоей же личности.

– Конечно. В конце концов, почти все ваши лидеры умирали на своём посту. Прямо как в истинных монархиях, – Пол продолжал играть со Станиславой в гляделки.

– Что же, значит, называете меня императрицей? – Филин игриво улыбнулась.

– Монархия не равно империя, – он нахмурился, а потом уже тихо и быстро продолжил: – Ровно как и империя не всегда монархия. Вы…

Её пронзительный взгляд заставил его замолчать. Он всё сразу понял: дело не в ассоциации с монархией, скорее – с империей. Но означает ли это, что Станислава сама жаждет иметь абсолютную власть? Что она тщеславна, если не авторитарна? Страдает ли она реваншизмом или её империализм – порождение исключительной географии страны, масштабности, которая заставляет мыслить слишком крупными категориями, которые не понятны другим?

– Из нас двоих в монархии живёте только вы, господин Блэквелл.

Пол следил за ней: как она закидывает ногу на ногу, убирает прядь волос за ухо и, словно исследователь далеких галактик, изучает его. Как вглядывается в каждую деталь, чуть ли не заглядывает ему в душу, пытаясь составить его портрет, исходя из своих наблюдений. При этом он сам не мог видеть полной картины – она парадоксально слишком интриговала его, чтобы он сосредоточился.

– Почему вы так стараетесь доказать мне, что не личность? – он вернулся на круг первый. – Что не человек? Вы же остаётесь просто дочерью для своих родителей. Вряд ли они произвели на свет государство, не так ли? – он смотрел, как выражение её лица меняется от раздражения до понимания. Конечно, она не собиралась раскрываться ему через пять минут после начала их увлекательной беседы, но не могла скрыть некоторых эмоций на своём лице.

– Быть личностью – это привилегия. Людям в нашем положении она недоступна, – она улыбнулась, увидев растерянность на его лице. – А почему вы так жаждете увидеть во мне личность? Я настолько интересна вам?

Ему была непонятна её коллективизация действительности или одушевление неодушевлённого. Избегание любых личных разговоров. Она ведь толком ему ничего о себе не сказала. Все её высказывания обезличены, если присмотреться, – их мог бы озвучить любой лидер России. Где во всём этом она, а где – её позиция? Продираясь сквозь невообразимую тайгу, Пол Блэквелл не знал, кем ему надо стать, чтобы найти необходимую тропинку к её доверию.

– Вы интересны всем, – у него пересохло в горле.

– Хорошо вы скрываете себя за обобщением. «Я интересна всем», «моя речь понравилась всем», «все хотят»… Но не вы, – она покачала головой. – Вы очень хитрый человек, господин Блэквелл. Хотя, может быть, за вашим обобщением скрывается не сложная политическая игра, а глубокое одиночество.

– Почему я одинок? – Пол смотрел на неё с искреннем любопытством, не в состоянии разгадать ни её игры, ни её саму.

– А что вы делали вчера в том саду, подальше ото всех? Почему я часто вижу вас одного? Я наблюдала за вами: все вас знают, вы отлично со всеми ладите. Мы тут всего лишь пару дней,

– Вы теперь умеете смотреть на мир моими глазами? – Пол улыбнулся. – Вы мне не враг.

Её позабавил тот факт, что из всей плеяды вопросов он зацепился за самый невинный. Хотя, с другой стороны, он же и был самый поверхностный из всех, не требовал копания в себе и излишнего раскрытия. Более того, это даже был не вопрос. Получается, он вновь не собирался ни на что отвечать.

– Тогда кого вы ненавидите по ночам?

– Я вас недостаточно знаю, чтобы ненавидеть. Тем более по ночам.

– Очень жаль.

Они замолкли. Станислава безучастно изучала интерьер помещения, пока Пол Блэквелл участливо изучал её. Он было хотел спросить у неё, действительно ли ей жаль, что он её не ненавидит, но сдержался, понимая, что тогда этот вечный круг вопросов не прервётся. Что они вновь и вновь будут уклоняться от прямого столкновения, прикрываясь остроумными, на их взгляд, замечаниями. Никто не получит нужные ответы, никто не задаст нужные вопросы. Этот словесный морской бой даже не потопит ни одного корабля просто потому, что они играют не на той карте, где они стоят. И вот Пол смотрел на неё и не мог понять, что с ним происходит и почему вся ситуация кажется ему такой забавной.

Её молчание было для него сродни пытке громкой музыкой. Голос Станиславы Филин уже поселился у него в голове. Он проигрывал пять, десять, пятнадцать разговоров про себя, каждый раз изобретая новые исходы воображаемых диалогов. Это было настолько реалистично, что Полу казалось, будто он разговаривает с ней часами, будто он никуда не может деться, будто этот голос вскоре станет его внутренним голосом. Блэквелл страдал по собственной инициативе, потому что был падок на собирание пазлов, где не хватает нужных элементов и многое приходиться додумывать.

Станислава специально не поворачивала голову обратно в его сторону. Проверяла, насколько его хватит. И когда он уже отведёт свой взгляд. Она была уверена, что он всё ждёт, когда она превратится в демона. Или самого дьявола. Что он тайно на это надеется. Потому что тогда его любопытство, его пребывание здесь уж точно обретёт смысл. «Это и правда сам Сатана», – удовлетворенно будет рассказывать Пол в кулуарах после их беседы, а все будут восхищаться его смелостью и тем, как ловко он вывел российского президента на чистую воду.

Да и в его слова про не врага она не поверила ни на каплю. Кого он, в конце концов, пытается обмануть: себя, её, мировую систему?

– Даже не спросите, зачем я вас позвал? – Пол не выдержал, его распирало от собственной значимости.

– Мне кажется, в вашем вопросе уже заложен ответ, – она так глубоко погрузилась в размышления из-за их долгого молчания, что его голос немного обескуражил её, и она не сразу осознала, что происходит.

– Не понял.

– Вы меня позвали. Рано или поздно вы бы сказали, зачем.

– Ваше время не ценно для вас?

– Я думала, что речь должна идти прежде всего о ценности вашего времени.

Станислава предполагала, что Пол в некотором роде был нетерпелив. Особенно сейчас, когда ему так хотелось рассказать о причинах их встречи, как будто это был какой-то глубоко продуманный план. В фильмах таким нетерпением обычно страдают злодеи, пытаясь донести свои извращённые мотивы под соусом праведности (что в конце концов заводит их в сюжетный тупик, где развитие героя заканчивается). Пол Блэквелл же не услышал от неё главного вопроса, и он не понимал, почему. Интересно ли ей? Если нет, то зачем она пришла? Почему постоянно молчит? В какую игру она играет, в чью игру они сейчас в принципе играют? Кто здесь ведущий, а кто – ведомый? Столько вопросов проносилось у него в голове только для того, чтобы он ни один не задал.

– Вряд ли вы выделили целый час просто, чтобы смотреть на меня, – Пол наклонил голову набок.

– А выхотите, чтобы я просто на вас смотрела? – Станислава сделала акцент на слове «хотите», тем самым поставив Пола в смысловой тупик.

Он немного растерялся, даже смутился, что было заметно по его лицу. Более того, он замешкался и не сразу взял себя в руки, хотя Станислава совершенно такого не ожидала. Чтобы как-то смыть с себя дипломатический позор, как он сам считал, Пол решил поставить её в некомфортную ситуацию. Блэквелл улыбнулся и чуть наклонился вперёд, таким образом нарушая её личное пространство. Станислава, впрочем, снова его переиграла: она не шелохнулась, не попятилась назад, а в её взгляде не было и капли растерянности.

– Чтобы вам лучше было видно, – прошептал Пол. Говорить громче казалось глупым, учитывая, что он и так наклонился слишком близко.

– У меня прекрасное зрение, – Станислава тоже шептала и подалась ему навстречу, будто действительно собралась изучать его вблизи, а потом добавила: – Соблюдайте дистанцию. В конце концов, у меня есть ядерный чемоданчик.

– Мы с вами один день знакомы, а уже угрожаете? – их словесные полубаталии всё больше нравились Полу Блэквеллу. Ему давно не было настолько интересно во время встреч «Группы двадцати».

– Я просто констатирую факты. Если вы факты воспринимаете как угрозы… – она всё ещё не смела отвести от него взгляд.

– Знаете, мы в своё время и без ядерного оружия надрали США задницу. Вы вроде как таким похвастаться не можете.

Станислава улыбнулась и даже ухмыльнулась. Оказывается, он умел неплохо шутить. Наконец, она отодвинулась обратно в безопасную зону, он последовал её примеру.

– Что ж, один – один, – она встала, ещё одна потенциально неловкая ситуация с нарушением личных границ ей была совершенно ни к чему.

– Я знал, что вам понравится.

– Почему?

– Интуиция.

– Значит, уже разгадали меня?

В каждой своей фразе она как будто бросала ему вызов, заставляла его разговаривать с ней дальше, при этом не ища общения. Он не до конца понимал, как именно это работает, а главное – почему он на это ведётся. Пол еле сдержался, чтобы вставить свои пять копеек и сказать, неужели она считает себя настолько открытой книгой, но понял, что это принесёт очки в её пользу, и он только замял неловкую ситуацию.

Станислава играла на его самолюбии, на его эго. Пол всегда считал себя умнее всех в комнате, а своё молчание – признаком истинного интеллекта. Он обычно точно знал, что и где надо было сказать, где надавить и как подойти к тому или иному лидеру. Пола Блэквелла часто показывали в новостях, он был любимчиком публики, символом западной дипломатии и её «праведного» пути. Появлялся тогда, когда уже, казалось, всё пропало, и договаривался. Не то чтобы он был искусным миротворцем, которого никогда не видела планета, вовсе нет. Блэквелл окучивал диктаторов, тех, которые, по мнению Запада, отбились от рук и мешали работе существующей системы. Это была его специализация. Он умел находить точки соприкосновения, слабые места правителей и выпытывать их тайные желания одной лишь силой своего обаяния. Добивался того, чего хотел Запад (чаще – только Вашингтон) – и не всегда это был мир. Главное, чтобы визуально на определённое время, пока обо всём не забудет пресса и общественность, всё выглядело хорошо, а дальше вновь звучали пулемётные очереди, но это уже было неважно. Иногда (а в последнее время – всё чаще) его отправляли на переговоры и к союзникам Вашингтона, обычно по экономическим вопросам. И вот здесь он был абсолютным любимцем. За свои заслуги Пол Блэквелл получил обложку Time, лайки в соцсетях и всемирное признание. В принципе, так он и стал премьер-министром Канады. Вполне возможно, что с такой репутацией он мог бы стать

Конечно, подобная слава не могла не сыграть с ним злую шутку – он ещё сильнее уверовал в собственную дипломатическую всесильность. Новый российский президент же ломала его картину мира – прошёл уже день, а он, на самом деле, ничего и не разгадал, хотя раньше ему хватало куда меньше времени. В их разговоре он строил свои выводы и пытался искать подходы к ней только лишь на предположениях, догадках, где не знал точного результата. Впрочем, предыдущего российского лидера он тоже так до конца и не понял.

– У меня есть для вас предложение, – наконец, вымолвил он.

– Неужели? – саркастически спросила Станислава и посмотрела на него, оторвавшись от той картины, которую Пол разглядывал, когда она вошла в помещение.

– Знаете, такое ощущение, что вы встретились со мной, лишь бы не встречаться с кем-то другим, – он вновь отсрочил объявление причины их разговора. На самом деле он просто хотел, чтобы она перестала над ним издеваться. При этом почему ему это было важно, Пол не понимал. Разве он не привык к показному безразличию и даже презрению?

– Вы будете этим заниматься, пока я вас прямо не спрошу? – Станислава разочарованно выдохнула. От её игривого настроения не осталось и следа. – Что вам от меня нужно?

Филин считала себя терпеливой и неконфликтной женщиной. Если тщеславному человеку нужно удовлетворить своё эго, чтобы они быстрее перешли к делу, она уступит. В конце концов, для неё это ничего не стоило, её самооценка не страдала от «сдачи». Иногда у неё было настроение для подобных игр, когда она принципиально не шла на уступки, и в начале их разговора она уже было подумала, что сегодня как раз такой день. Но чем дольше шла эта встреча, тем больше она понимала, что Пол Блэквелл ставит пьесу, где для неё нет роли.

Канадский премьер-министр слегка улыбнулся и опустил глаза, ликуя в глубине души, как маленький мальчик, которому только что купили последний шарик его любимого зелёного цвета. Он вновь посмотрел на неё.

– Я хочу помочь вам. Помочь всё исправить. Наладить взаимоотношения со странами Запада. По крайней мере, начать новую главу.

Станислава округлила свои глаза на его тирады, больше напоминающие успокоение для психически больных людей. Таких предложений она точно не ожидала, но день явно переставал быть томным. По крайней мере, для президента России.

– И с чего вы решили, что мне это нужно? Что я преследую подобные цели?

– Разве это не то, что вы говорили в своей речи вчера? Что конфронтация никому на пользу не идёт и что надо всегда оставлять заготовки для построения мостов?

– А, вы про ту речь, которая вам на самом деле понравилась, но вы этого не сказали, потому что такое признание поставило бы вас в неловкое положение?

Пол улыбнулся и чуть наклонил голову набок, не ответив на её замечание, но и не разрывая зрительного контакта. Хотя он и смотрел на неё снизу вверх, потому что сам сидел, она этого не чувствовала – более того, ей казалось, что всё совсем наоборот. И дело было вовсе не в том, что она ощущала себя некомфортно рядом с ним, а потому, что он владел искусством правильного взгляда гораздо лучше неё.

– Как я и сказал, я не желаю вам зла, госпожа президент. И я преследую такие же благородные цели, что и вы. Я согласен, что конфронтация никому на пользу не идёт. По правде говоря, все от неё уже устали.

Станислава положила руки на бёдра и сделала несколько шагов назад в сторону своего кресла.

– А с чего вы взяли, что Западу нужна новая глава? – Филин села, закинув ногу на ногу.

– Мне кажется, вы вновь задаёте очевидные вопросы, на которые сами знаете ответы, – Пол улыбнулся.

Станислава лишь пожала плечами: вряд ли ему бы понравились её ответы. Он продолжил:

– Я много с кем общаюсь и много кого слышу. Предполагаю, что выражаю народные чаяния.

– Я думала, что в вашем «сообществе» эта миссия возложена на Оливера Уотерса, – Станислава не могла воспринимать его слова всерьёз. Не считала необходимым.

– Во-первых, я хочу, чтобы вы поняли. Я назначил эту встречу по своей личной инициативе. У меня не было такого в планах, когда я ехал сюда, я вообще не собирался с вами разговаривать. Но потом я вас послушал… Я вас услышал. И не только я.

– А во-вторых?

– Во-вторых? – Пол тут же вспомнил. – Во-вторых, Канада – независимая страна. У нас есть и свои собственные интересы.

– Невероятно, – она издевалась над ним, и он это прекрасно понимал.

– Я притворюсь, что не слышал этого явного оскорбления, – лицо Пола при этом оставалось невозмутимым.

– Почему я не могу поверить ни единому вашему слову? – Станислава сузила глаза и покачала головой.

Пол усмехнулся и в конце концов засмеялся. Со стороны это действительно выглядело как отчаянная попытка склеить чашку, при том что нет клея и не хватает осколков. Как бред сумасшедшего. Как первоапрельская шутка.

– Вы абсолютно правы в ваших доводах. Вам не стоит мне верить. Я бы не поверил. Но что есть история, если не список людей, которые сделали что-то не благодаря, а вопреки?

Станислава улыбнулась: его попытки попасть в историю и играть на её самолюбии были смешны, если не оскорбительны. Хотя, может, он говорил о себе.

– Не могу пока что найти конкретно вашу выгоду от этого. Какие независимые интересы заставляют вас встать на пути этого скоростного поезда истории и кинуть себя на амбразуру?

Услышав её метафоры, Блэквелл нахмурился, но выбрал не комментировать их.

– Канада могла бы быть посредником в данной ситуации, для нас это было бы несложно, в конце концов, нам много кто доверяет. Запад бы принял такой вариант, вопрос только, примете ли вы. – Пол замолк ненадолго, обдумывая, сказать ли дальше то, что он собирается. Видя, что его предыдущие аргументы её явно не впечатлили, решил продолжить: – Скажу вам откровенно: для Канады это было бы выгодно, особенно если восстановление отношений по оси Россия – Запад увенчается успехом. Дипломатическая победа подобного масштаба определённо положительно отразится на репутации любого причастного. Возможно, даже, знаете, с какого-то рода премиями. В том числе и за личный вклад.

Филин не смогла сдержать усмешку и поджала губы. Он явно жаждал получить Нобелевскую премию мира за свою гениальную идею.

– Вам не кажется, что мы придаём слишком большое значение оценочным мнениям непонятных людей, которые выдают всякого рода атрибуты «праведного» пути: обложки Time, Нобелевские премии мира, награды фондов борьбы за что-то или против кого-то? Так много раздают ненужного барахла, а мир как разваливался на части, так и разваливается.

Пол Блэквелл не до конца понял, говорила ли она в целом или пыталась задеть его, ведь многие из этих «атрибутов» – от премий всяких фондов до обложки Time – у него имелись. Более того, он ими гордился. В любом случае Пол не угадал: она совершенно не интересовалась индивидуальными наградами. И судя по её тираде и выражению лица, вообще их презирала. Это не совсем входило в его планы: он надеялся сыграть на тщеславии, с ним быстрее всего получается добиться своих целей. Как оказалось, из них двоих тщеславным был именно он. В конце концов, поощрение своих трудов он очень и очень любил.

– Вы не совсем беспристрастны для посредника. Вы такая же часть конфликта, как и весь остальной Запад, – сказала Станислава. – А если посмотреть на список санкций… Можно сказать, что вы даже более враждебны, чем некоторые.

– Возможно, вы правы. Но у нас поменялось правительство, и у меня более нет желания продолжать то, что начали до меня. Предполагаю, что здесь мы с вами похожи, – Пол смотрел на неё, но она на него – нет. И молчала. – Я даже из другой партии.

В этот раз Станислава обратила на него своё внимание – хотела проверить, верит ли он сам в убедительность этого аргумента или вопрос партийной принадлежности пришёлся к слову. Филин вообще разницы не видела: консервативная партия, либеральная партия, зелёные,

– Не делайте этого, – внезапно сказал Пол.

– Что?

– Я предлагаю вам выход из тупиковой ситуации, фактически вырезаю дверь в стене. Между прочим, в некоторой степени во вред собственной репутации. Не отказывайтесь только потому, что я вам не нравлюсь. Я смогу донести вашу позицию до всех западных стран и помочь достичь компромисса. Не думаю, что от попытки что-то нормализовать станет только хуже. Куда уж хуже… – он добавил это шёпотом и на секунду замешкался, после чего, впрочем, бодро продолжил: – Понимаю, мои мотивы вам не совсем очевидны, но тут вопрос национальной безопасности. У нас всего один сухопутный сосед, а тот враждует с вами, своим морским соседом. И с другим условно морским соседом. В любом сценарии развития событий мы – первая страна в категории «сопутствующий ущерб».

Станислава задумчиво закивала, намекая на то, что в некотором роде он был прав. Впрочем, это не отменяло её озабоченности его предложением, но, по крайней мере, стало яснее. Очевидно, что Филин – непредсказуемая переменная в их уравнении, непонятно, что она хочет и какие цели преследует. Так что, может, этот десант с Полом Блэквеллом – какого-то рода прощупывание почвы, чтобы понять, на что можно рассчитывать в ближайшие шесть лет.

– Мне нужно подумать над вашим предложением, – наконец, ответила Станислава.

– Конечно.

– Позвоните через неделю. Надеюсь, вы помните номер?

– Я смотрю на него на своём столе практически каждый день, – саркастически заметил Пол.

Станислава усмехнулась и встала. Пол последовал её примеру.

– Спасибо за интересный разговор, – Филин протянула ему руку для рукопожатия.

– Спасибо, что согласились прийти, – Пол пожал ей руку, но не сразу отпустил. – Знаете, вам бы она пошла. Нобелевская премия мира.

Станислава вскинула брови наверх и разомкнула их руки, но ничего не сказала на его странное замечание, направившись к выходу. Около двери она на секунду остановилась и повернула голову в его сторону.

– Я никогда не говорила, что вы мне не нравитесь, Пол, – впервые Филин назвала его по имени, что даже в некотором роде напрягло канадского премьер-министра. Но прежде, чем он придумал, что ей ответить, она уже закрыла за собой дверь.

Глава 2.

Теллурократия

Русская женщина всегда одинакова: и в городе, и в деревне она что-то вечно ищет, какую-то потерянную булавку, и никак не может умолчать,

что находка этой булавки может спасти мир.

М. Салтыков-Щедрин

Вид из окна в Кремле никогда не был таким мрачным.

Станиславе всегда казалось, что если она выиграет эту гонку за место именно в этом кабинете, именно в этом московском Кремле, то вид из этого конкретного окна будет совсем другим. Но вот спустя несколько месяцев она окончательно поняла, что особых фильтров у окна нет. А значит, что вся реальность была доступна и никто волшебные розовые линзы ни в какие башни Кремля не вставлял. Тогда почему они находятся в такой мрачной точке действительности, где начинается очередная глава «всех против всех» в мировом масштабе?

Бесконечные круги по кабинету не дали ответа на вопрос, что и зачем она здесь делает. У неё не было возможности над этим подумать: ни во время предвыборной кампании, ни во время переходного периода, ни во время всех её многочисленных встреч. С одной стороны, всё было вполне естественно и объяснимо. Даже предсказуемо. Своеобразный карьерный рост, вершина её политической карьеры, о которой она могла бы только грезить. Тем не менее её очень беспокоил тот факт, что она не до конца была уверена в правильности своего пути (особенно после оконных откровений). Хотя и не могла себя представить где-либо ещё.

Мир, привычный ей, менялся со стремительной скоростью. Не то чтобы он рушился. История ведь любит баланс – одно заменяется другим. Но Филин казалось, что при огромном желании что-либо исправить она лишь сторонний наблюдатель всей вакханалии вокруг. Что она может лишь оберегать от хаоса, а не остановить его и что в конечном итоге всё случится так, как положено.

Фатализм был очень русской чертой, по её мнению, и со всей своей русской противоречивостью он был ей присущ. Она верила в судьбу, но ровно до той степени, пока судьба не начинала мешать её планам. Две вещи были для неё предрешены: однажды она перестанет быть главой государства, и однажды она умрёт. Это может произойти в один день, чего она ни в коем случае не боялась. Но вот что она умрёт прежде, чем поможет этому миру – такого исхода событий она не могла бы простить року ни в коем случае. И кругами огибая свой кабинет с опущенной вниз головой, она лишь думала о том, что выход из всей этой тупиковой ситуации, конечно, есть. Станислава просто пока его не видит.

Двери распахнулись, и к ней в кабинет буквально вплыл глава Службы внешней разведки – а по совместительству её сводный брат – Олег Илларионов. Он был человеком статным, одетым всегда даже чересчур опрятно, дорого и с иголочки: на его пиджаке нельзя было обнаружить и пылинки, ботинки были вычищены до блеска, рубашки идеально выглажены. При этом Олег был достаточно крупным мужчиной, высоким, часто сутулился, будто за столько лет не привык к своим размерам и стеснялся их. У него были грубые черты лица, на котором постоянно присутствовала лёгкая щетина. Он рано начал седеть, но категорически отказывался краситься, отчего на его тёмных волосах были очень хорошо заметны серебристые вкрапления. И с каждым свиданием с ним Станислава отчётливее замечала, как время безжалостно обыгрывало его, и седина была здесь ни при чём: морщины, мешки под глазами и общая усталость в самих глазах. Дело было, конечно, в его работе, которая с каждым годом пребывания на посту становилась всё сложнее, и позиции главы СВР, которая в определённой степени отягощала его, хотя Олег никогда бы себе в этом не признался.

Они были совсем не похожи внешне (и внутренне), да и с чего бы им быть похожими: их родители поженились, когда Станиславе было три года, а Олегу восемь лет. Кровное родство их никогда не связывало, кроме общей сестры, которая, впрочем, давно уже не на этом свете.

– Канадский премьер-министр набивается тебе в друзья? – он сразу начал с главного. Олегу не нравилось говорить что-то не по делу, задавать проходные вопросы о погоде и вообще общаться на работе не о работе, если бы он навязывал свою компанию.

– Вижу, Настя тебе уже и докладную написала…

Станислава вовсе не обижалась на Анастасию и не переставала ей меньше доверять из-за того, что та часто выполняла роль агента её брата. В конце концов, когда Амурсанаева ей сказала, что «выяснит, чей стул тут играет», она прекрасно понимала, с кем та будет это выяснять. Это частично происходило из-за желания Анастасии обезопасить Станиславу от необдуманных шагов, частично – из-за боязни совершить ошибку. «Все мы команда и боремся за общее дело», – говорила Станиславе её советница, оправдывая своё поведение. Конечно, это правда, и, конечно, Анастасия её человек. Но иногда, а в последнее время – всё чаще, Станиславе казалось, что она лишь пешка в большой игре, где все дороги и узлы не замыкаются на президентском кресле.

Олег развёл руками.

– Зря ты, она очень верна тебе, – это звучало несколько разочарованно. – Мне она сказала мало. Просто спросила, не слышал ли я о каких-нибудь подвижках в рядах западных партнёров.

Олег прекрасно умел работать с информацией и считывать людей, о чём любил каждый раз упоминать через точные предположения. И последнее, что делали люди вокруг него, – сомневались в компетенции главы СВР.

Станислава рукой указала на стул около её стола, приглашая Олега присесть. Они расположились друг напротив друга и сразу же продолжили разговор.

– И что ты знаешь? – она сомкнула руки в замок, положив их перед собой.

– Немного. В их рядах вечно кто-то, знаешь, подаёт странные сигналы. Например, недавно звонил австралийский коллега…

– Интересно, и что хотел?

– Да так, условно спрашивал о погоде. Есть ли подвижки по делу Макдауэлла, не замечали ли мы его передвижение и так далее.

– По делу о терроризме столетней давности? – Станислава нахмурила брови, чтобы вспомнить, что имеет в виду Олег. Тот кивнул. – А разве Макдауэлл вообще когда-либо был на нашей территории? При чём тут мы?

– Нет, но когда-то давно, в другие времена, мы обещали им помочь, – Олег ненадолго замолк и пожал плечами. – Я же говорю, странные сигналы. Правда, они обычно очень быстро затухают. Кстати, не без помощи Пола Блэквелла. Поэтому я и удивлён, что он сам начал их подавать.

Олег всегда выглядел умиротворённо, Станиславу это в некоторой степени восхищало. Как будто его покой вообще ничего не могло нарушить – граната рядом с ним взорвётся, а он не моргнёт лишний раз. Даже было ощущение, что он скучает и вот-вот зевнёт от невыносимой серости окружающей его действительности. Причём он был таким задолго до того, как стал главой разведки. Станислава была уверена, что жизнь ему наскучила ещё в утробе матери.

Она продолжила:

– Так что ты о нём думаешь?

Президент поёрзала на стуле – она не могла скрыть своей заинтересованности в Поле Блэквелле. Всё-таки их две неоднозначные беседы стали самыми запоминающимися событиями её первого саммита «Группы двадцати».

– Очень тёмная лошадка. Ты же знаешь, почему он на обложке Time?

Станислава кивнула: в самолёте, на обратном пути из Кейптауна, она успела о нём почитать. В особенности статьи, которые его критиковали, – в них Пола Блэквелла называли чуть ли не разжигателем конфликтов и псевдомиротворцем на службе у дьявола, который готов уничтожить любую страну ради интересов Вашингтона. Лояльные ему издания же восхищались умением канадского премьер-министра находить язык с отъявленными (по их мнению) негодяями и возвращать их на путь истинный. Или – что более часто – обманом заставлять принять «более справедливые» (по мнению изданий) условия для государства и народа, отказавшись от части власти и допустив демократию (точнее – то, что получалось). Правда, конкретные примеры лучшей участи стран после появления там Пола Блэквелла со своей ложью во благо почему-то не приводились. Обычно после уступок страна не попадала в список процветающих. Скорее в список несостоявшихся.

– Думаешь, его послал Оливер Уотерс?

– О, я в этом уверен. И я думаю, что есть глубинная причина, посложнее «нормализации отношений с Западом».

Станислава изначально не верила в искренность намерений Пола Блэквелла. Но слова главы разведки разочаровали её.

– Пол Блэквелл хочет приехать в Москву с неофициальным визитом.

– Как мило.

– Я ещё не дала своё согласие. Сказала, что мне надо подумать, но он позвонит на днях для…

– Пусть приезжает.

Ответ Олега несколько обескуражил Станиславу. Она думала, что он будет всячески её отговаривать от любых контактов с ним. Что будет протестовать. Отчасти она этого хотела – чтобы её отговорили. Ведь сама она решила разрешить ему приехать, ещё когда они стояли в той комнате со странной картиной. Она пыталась оставаться бесстрастной. У неё получалось плохо.

Станислава всё ещё ощущала себя неуверенно на своём посту. Не до конца чувствовала собственную позицию, собственную власть. В минуты сомнений и внутренних противоречий она обращалась за советом к брату. Хотя часто сама прекрасно знала ответ.

– Разве это не покажет мою слабость? Что я так просто… буквально через считаные месяцы после инаугурации готова принять посланника Запада с сомнительной репутацией для развивающихся стран, чтобы он рассказал мне, как нам лучше жить? – она приложила два указательных пальца ко рту, оставив руки в сомкнутом положении.

Олег улыбнулся и посмотрел на неё как на любимую ученицу, которая допустила ошибку в элементарном задании, хотя решила самое сложное.

– Ты интригуешь его, правда? – вопрос был обращён в пустоту, а не конкретно ей. Олег не ждал ответа, но внимательно наблюдал за реакцией своей сестры. Станислава напряглась и нахмурилась, не понимая, к чему идёт разговор. – Искреннее любопытство нельзя подделать. Я это уже видел… в нём.

Олег замолчал. Он глядел в одну точку, будто пытаясь найти в своём архиве памяти тот самый момент, о котором внезапно вспомнил. Перебирал папочки. Станислава заметила его мимолётную улыбку, ожидая услышать историю, но он лишь продолжил:

– Пол Блэквелл падок на сложности, ему нравятся загадки. Возможно, он пока сам этого не понимает, но его интерес к тебе можно использовать в нашу пользу.

Теперь настало время Станиславы смотреть в одну точку. Она до этого момента как-то не особо задумывалась о глубине интереса к ней канадского премьер-министра. Как и о произведённом на него впечатлении. Ей было не до этого. Или некогда это проанализировать. Она не могла сказать наверняка. Пока что её больше будоражили отчёты вице-премьеров.

– Он же не глупый человек. Сколько подобных переговоров было в его жизни? Сотни? То, что он, по твоему мнению или по его мнению, не разгадал меня за один день, ничего не значит. Если я буду играть с ним в его же игру, то угадай, кто проиграет.

– Я думаю, что ты задела его самолюбие, сама того не желая. Теперь ему интересно, кто ты. Он просит встречи на твоей территории с надеждой, что ты расслабишься и он найдёт пружинку. Тут очень сложный аспект – если он поверит, что разгадал тебя сам, без подсказок, что нашёл эту пружинку… Или если он будет в достаточной степени одержим её поиском… То тогда открывается дверь в удивительные возможности.

– Ты хочешь, чтобы я стала его другом?

– Очеловечивание врага всегда приводит к сомнениям в правильности его уничтожения, – Олег вновь улыбнулся и сложил руки в замок.

Станислава не видела смысла добиваться расположения Пола Блэквелла. Или пытаться втереться к нему в доверие. Или подружиться. И что они этим достигнут? Какое конкретно влияние можно через Пола Блэквелла оказывать хоть на кого-то, а тем более на Оливера Уотерса? И можно, а главное – нужно ли вообще? А если нет, что тогда? Сливать через него дезинформацию? Мелко, да и вскроется быстро. Она просто его выслушает, чтобы понять. Чего он хочет. Чего все они хотят.

Иногда ей казалось, что Олег оперирует категориями ей недоступными, что он знает что-то, о чём она даже не догадывается, и что где-то там, в штаб-квартире СВР, уже все всё давно решили. Без неё.

– Он сказал, что я ему не враг.

– А никто вообще никому не враг. Все лишь соперники.

– Тогда кто кого очеловечивает?

– Поймала, – Олег усмехнулся. Это было ему не свойственно – шутить. Тем более на серьёзные темы.

– Ладно. Я так понимаю, у тебя есть какого-то рода план?

Олег наклонился ближе к ней и игриво подмигнул.

– Ну-у, – протянул он и пожал плечами. – Можно и так сказать.

Инородный предмет. Декорация. То ли она здесь лишняя, то ли всё вокруг неё. Он здесь, конечно, определённо не вписывается. Но Станислава Филин-то что забыла в этом месте?

Лёгкое рукопожатие. Лживая доброжелательность. И её улыбка, как будто он нежеланный дальний родственник. Не может не пригласить из вежливости. Не может прогнать из жалости. Её согласие на эту встречу само по себе парадоксально-подозрительное.

Станислава Филин вводила его в заблуждение. Вводила его в свой императорский двор через почётный караул, красивые флаги, огромные золотистые двери. Никакой помпезности, никакого проявления высокомерия. Богатство

Никакой прессы, они же договорились. Его визит настолько тихий, что он мог бы сойти за её нового сотрудника. Но что значит сокрытое в мире информационных технологий? Отследить самолёт через открытые источники не составит труда, а интересующиеся всегда найдутся. Все уже знают, что он здесь. Никто не знает, зачем. Конспирологические теории будут множиться.

– Давайте сразу перейдём к делу. Чего он хочет? – она сказала это, как только за ними закрылась дверь.

Показывать свои эмоции – не его конёк, но он был ошарашен. Он ей привёз заключённого на своём самолёте, священном канадском Борте номер один, а она даже спасибо не сказала. Да, это прикрытие. Да, он заберёт отсюда такого же заключённого. Но дерзость!

– Кто? – Пол пытался удивиться, но вместо этого улыбнулся. И надеялся, что она не подумала, что он над ней смеётся.

– Оливер Уотерс.

Она, впрочем, ни о чём вообще не подумала. Ни о насмешке, ни о его глупой попытке сделать вид, что он не понимает, о чём речь. Ей столько раз уже врали из убеждения, что она наивна и не видит очевидного. Она просто привыкла не обращать на это внимание.

– То есть я, по вашему мнению, почтальон.

– А это не ваша обычная функция?

Пол мог и оскорбиться – если бы было на что. Если бы в её интонации была желчь или намёк на пренебрежение. Но там этого не было. Наоборот – похоже лишь на любознательность. Станислава спрашивала из чистого интереса, из собственного понимания действительности, не желая нанести урон, пусть и незначительный, его эго.

Он поджал губы и опустил свой взгляд. Хотел ответить остроумно, как-то пошутить, отмахнуться, но ничего не смог придумать. Её невраждебность сразила его, хотя она и пыталась вести себя вызывающе, поскольку была в этом плоха. Впервые за долгое время он в действительности задумался о своём положении в пищевой цепочке.

– Зачем вы приехали? – Станислава не отступала.

– А зачем вы меня приняли?

– Я не буду играть в ваши игры.

– Так я в ваших глазах кто: почтальон или гроссмейстер?

Она еле сдерживала себя от того, чтобы рассказать ему о его истинном положении в её глазах. Он – никто. Нет навешанных ярлыков, которые она ему бы придумала, нет удивительных умозаключений, которые нарисовали бы его психологический портрет – нет вообще никаких дополнительных характеристик. Смешно: Пол Блэквелл решил, что его остроумно-колких замечаний хватит для места в её голове.

– Вы – премьер-министр Канады, – Станислава Филин смотрела на него, сквозь него, подсознательно или даже сознательно отказывая ему во власти. Здесь, над этим помещением, над этим разговором и над ней.

Не говоря ни слова больше, она жестом пригласила его сесть за небольшой стол. Отсутствие этого предмета интерьера в прошлые их разговоры ей совсем не понравилось. Пол ещё раз обвёл взглядом помещение, в который раз отметив для себя неестественность Станиславы в этих декорациях. Она же, положив руки на стол, терпеливо ждала завершения его визуальной экскурсии.

– Это не ваш рабочий кабинет, да?

Станислава не понимала смысл его дружелюбия, смысл его любознательности, мнимой или искренней. В ответ она лишь отрицательно покачала головой.

– Очень заметно. В этом помещении вы как бы есть, но вас как бы нет.

Пол Блэквелл сам не до конца осознавал, что и зачем несёт, но уже не мог остановить поток своего сознания. Его продуманность, его сдержанность давали трещину. Он не то что пять шагов наперёд не видел, даже следующий предугадать не мог. Подступиться превращалось в оступиться. И он просто приехал, чтобы узнать размер её шага и понять, кто в итоге кого догоняет.

– Вы сами-то этого хотите? Вернуться? – его попытки разговорить её постоянно упирались не в стену, а в некое скрыто-открытое препятствие. Как приехать в страну с другой розеткой и упорно пытаться вставить туда свою вилку, которая даже визуально не подходит. Больше глупость, нежели смелость и целенаправленность.

– Куда? – Станислава играла в растерянность, непонимание. Даже наивность. Он не купился.

Конечно, она знала, о чём он. Вернуться в «цивилизованный мир». Или в Западный мир. Или в мир, основанный на правилах. Или любой другой мир, который Пол Блэквелл считал правильным и хорошим. Но как можно вернуться туда, где ты никогда не был полноправным членом? Чему ты, по сути, никогда не принадлежал? Да и сколько уже утекло воды, а сколько ещё утечёт. Зачем он вообще говорит о неосуществимых идеях, если сам, конечно, не считает, что непринадлежность к правильному равно изоляция.

– Я вас понял, – ему стала очевидна ошибочность своего вопроса. И недостаток собственных знаний. Абсолютная некомпетентность. А Стивен ван Клифф его предупреждал.

– Я хочу прежде всего снизить накал напряжения, господин Блэквелл. Эскалация… – она покачала головой. – …знаете, миру не поможет. Очень просто жить в идеологии вечного противостояния с политической точки зрения. Все ошибки легко прощаются из-за этого, всё выстраивается вокруг этого. Сильные эмоции заглушают рациональность. Потому что всё ясно: вот враг, а вот друг. Ненависть и любовь. Это, конечно, соблазнительно. Но далеко на этом не уедешь, долго на этом не проживёшь, – Станислава на секунду задумалась о собственных словах, и Пол даже заметил некую грусть в её глазах.

– Многие бы предпочли простую жизнь. Чёрно-белую.

– Простая она в одностороннем порядке, когда ты живёшь в пузыре. Противостояние – это всегда сложный механизм с точки зрения взаимоотношений. Для вас моё чёрное – это белое, а моё белое – это чёрное. И наоборот. Получается, вне зависимости от наших попыток строить нормальный диалог без оглядки на собственное происхождение, мы всегда будем считать, что лжём друг другу. Хотя у нас просто разное мировосприятие. Но чтобы это понять, нужно проделать очень кропотливую работу над собой и научиться слушать. Проще не слушать. Проще – закидать помидорами, заклеймить, определить лагерь, назвать врагом. Это же интереснее. Людям сложно свыкнуться с мыслью, что они включают репрессивный аппарат, пытаясь подвести всех под единый стандарт, который невозможен без полного уничтожения сторон с противоположным мнением.

Она отвернулась. То ли вновь задумалась, то ли не хотела на него смотреть. А вот Пол очень хотел на неё смотреть. Вглядываться в каждый сантиметр её тела. Вдруг совершенно случайно он найдёт брешь в её самозащите.

– Думаете, я не смогу вас услышать и понять? Думаете, я хочу вас уничтожить?

– Вы уже меня не понимаете. А уничтожение… – она повернулась к нему обратно и покачала головой. – Это не вопрос желания.

– Но я… – он резко сам себя оборвал. Она ставила его в тупик. В смысловой и обычный. Пол чувствовал себя дураком, но сам не понимал, с чего бы. Если Станислава Филин действительно была наполнена меланхолией сверху донизу, то почему ему так сложно было её поймать?

Станислава не давила на него, предоставляя время продумать свои следующие слова очень тщательно. В её взгляде не было злости, раздражения или даже заинтересованности. Там было простое, обыкновенное безразличие. Казалось, что она очень далека от их разговора, спряталась в своих мыслях или проблемах, о которых Пол Блэквелл просто не мог знать.

Сколько «если бы» проносилось в его голове. Сколько вариантов этой беседы он прогнал уже перед их встречей. Сколько придумал замечаний, остроумных комментариев и шуток для разряда обстановки. Сколько репетировал, как будет представлять ей свой – как он сам считал – гениальный план, которым настолько доволен, что не мог не перестать улыбаться. Правда, теперь он даже и не знал, что ей сказать. Потому что получилась, что Станислава ему не верит. Заранее.

– А какие ваши желания? – он впервые спрашивал это у неё. Станислава Филин постоянно интересовалась о том, чего он хочет, но он – никогда.

– Исполнение моих желаний вам недоступно, – с ответом она не медлила.

– И узнать их я не могу?

– Зачем вам их узнавать, если не в состоянии воплотить в жизнь? – Станислава посчитала, что это прозвучало грубо

«Суеверная», – подумал Пол и усмехнулся. И оскорбился. В глубине души. Отчего-то очень сильно он совершенно не хотел, чтобы Станислава Филин думала о нём как о немощном человеке. Точнее, мужчине. Его мимолётное желание оказалось проще некуда и сложнее всех задач одновременно: чтобы она увидела в нём всесильного мужчину. Но кому и зачем это было надо, он пока не готов был понять.

– Так что, вы так, поболтать приехали или по делу? – своим вопросом она спасла его от провала в бездну внутренних терзаний.

Пол сразу улыбнулся – упоминание дела вернуло его к жизни.

– Я всегда восхищался вашими успехами в Африке. Вашим влиянием. России, я имею в виду. Конечно, благодаря…

– Благодаря, – она его прервала, намекая на то, что не надо ей объяснять причину.

– И я долго думал. О том, как возобновить диалог России и Запада. Мне кажется, я нашёл потенциальную точку соприкосновения, которая может превратиться в тропинку возврата.

Она сразу поняла, о чём он. Но молчала. Пол Блэквелл видел в её взгляде некое разочарование, насмешку. Он хотел, чтобы она сама спросила его, высказала предположение. Ему нравилось говорить намёками и подтекстами, но она, удивительный знаток скрытых смыслов, заставляла зачем-то всё разжёвывать.

– Мафазиму, – наконец, сказал Пол Блэквелл. Филин улыбнулась. Впервые с тех пор, как они начали разговор.

Небольшое государство в самом сердце африканского континента. Из-за него может посыпаться весь регион и начаться большая война. Пару лет назад там обнаружили огромные залежи редкоземельных металлов. Естественно, сразу нашлись заинтересованные в их добыче транснациональные корпорации (в основном западного происхождения). На кону стояли большие деньги. И большие контракты, которые были успешно заключены с правительством Мафазиму на разработку месторождений, где властная верхушка получала неплохие дивиденды (простые люди остались, конечно, в стороне, их благосостояние практически не изменилось). На этом фоне страна пережила пару государственных переворотов, утонув в коррупционных скандалах. И Запад они не волновали, пока соблюдались контракты. Но последние изменения во власти оказались кое-кому совсем не по нраву. Новый глава государства Сесиль Макамбо национализировал месторождения и в одностороннем порядке разорвал контракты со всеми зарубежными предприятиями. Он предложил заключить их снова, но на новых условиях. Или покинуть рынок Мафазиму. На это согласились пойти только китайские компании, которые стали единственными зарубежными игроками в стране (в дополнение к этому в Мафазиму готовилась начать работу и российская компания).

Теперь страна находилась на грани гражданской войны, так как против новой власти выступали местные военизированные группировки, имевшие контракты с зарубежными транснациональными корпорациями на охрану предприятий и получавшие неплохой процент – официально – для «поддержания безопасности». По данным российской разведки, Запад до сих пор платит таким вот ЧОПам для «охраны» своих вложений – к месторождениям компаний не подойти, так как «охранники» сразу же открывают огонь на поражение. И, как следствие, незападные компании не могут зайти на эти месторождения и начать их разработку (хотя в этом заинтересованы несколько компаний из Латинской Америки), а выгнать военизированные банды с рудников, чтобы те прекратили обстрелы, у самого Мафазиму возможностей и ресурсов нет. Конечно, западные компании всё отрицают и обвиняют правительство в рэкете, утверждая, что это люди Макамбо захватили месторождения и никому не дают там работать. Дополнительная проблема заключалась в том, что некоторые месторождения находились на границе с соседними странами, а там контракты никто не разрывал. Но все работы на них сейчас приостановлены из-за невозможности спокойно вести дела в регионе. Поэтому теперь на Мафазиму обижены ещё и соседи, готовые под эгидой Африканского союза ввести на территорию страны войска – для общего блага, естественно, чтобы снести действующий военный режим и назначить тот (конечно, на время), который позволит западным компаниям работать дальше. А военизированные группировки из Мафазиму тем временем, как говорят, воспользовавшись ситуацией, успели осесть на некоторых временно неработающих месторождениях в соседних странах. И собирались отбиваться.

Станислава понимала, что предлагает ей Пол Блэквелл. Помочь западным компаниям вернуться. Через организацию переворота или договорённость с властью – было не совсем ясно.

– А ваша способность заклинателя диктаторов уже не работает?

Пол Блэквелл ухмыльнулся. «Заклинатель диктаторов» с её стороны звучало почти как комплимент. Хотя он вновь не понимал, издевается ли она над ним или же вообще не вкладывает в свои слова никакого особого смысла.

– Везде есть свои ограничения. Макамбо наслышан обо мне и видеть меня особо не хочет. Более того, он очень враждебно настроен по отношению к любому западному посланнику. Но вы…

– И что вы от меня хотите?

– Выступите посредником, – Пол на секунду замолчал, но потом решил объяснить всю логическую цепочку своего предложения. – Как я уже сказал, я долго думал над тем, что теоретически может сыграть условную роль в примирении. Мафазиму сейчас очень взрывоопасная тема. Лично знаю, что в США большой кипиш по этому поводу – все ищут любое решение, всё-таки в основном там были американские компании. Напрямую к вам президент США никогда не обратится из гордости, хотя и знает, что вы самый простой и короткий путь решения проблемы. Но мне кажется, что в данном вопросе он ведёт себя не совсем рационально. Вы хотя бы донесёте до Макамбо озабоченность компаний, и, может, он послушает вас и пойдёт на попятную. Никто не хочет, чтобы это в итоге закончилось кровопролитием.

Странно, что он это упомянул, ведь об этом они пока не говорили от слова «совсем».

– Господин Блэквелл, эта «проблема», как вы её назвали, очень легко решается. Вы заключаете новые контракты на условиях нового правительства. Наши китайские партнёры так и сделали. И, как видите, спокойно работают. Мы сами скоро начнём там работу.

– Госпожа президент, смею заметить, что тут вы говорите о разных обстоятельствах. Всё-таки вы и ваши китайские коллеги не перезаключили контракты, а подписали новые, потому что, насколько я помню, не успели подписать свои с предыдущей властью. Условно вы ничего не потеряли, потому что не успели ничего вложить. В случае с американскими компаниями вопрос вложений огромных средств стоит особенно остро. Это естественно, что они не хотят нести убытки.

Станислава разочарованно выдохнула.

– Убытки американских компаний – не моя забота. Из-за действий США российские компании в своё время потеряли сотни миллиардов долларов. Не вижу никакого смысла и желания защищать интересы западных ТНК, а не Мафазиму. Давайте по-честному: условия ваших компаний для страны такие себе, все сливки получаете вы. Попахивает неоколониализмом.

Пол пожал плечами. Конечно, он понимал слабость своего аргумента в её глазах. Понимал он и то, что действующая власть в Мафазиму вполне выгодна для российского президента. А также осознавал, что даже перспектива снятия санкций для неё конкретно не та сладкая конфетка, за которой она тут же побежит. Но в силу своего характера всё равно был уверен, что план у него был отличный и очень соблазнительный.

– Станислава, – фамильярность как провокация, как будто они старые друзья. – Вы же понимаете, что на кону стоит больше, чем деньги. Во-первых, контракты не должны зависеть от тех, кто там сидит в правительстве. Во-вторых, если США не смогут восстановить работу своих компаний в Мафазиму на прежних условиях, то это создаст неприятный и опасный прецедент. Получается, любая страна в текущих условиях может уверовать в национализацию, не боясь ответных мер со стороны американцев. Это рискует превратиться в эпидемию. Тут вариантов в целом немного. Договорённость или защита репутации и интересов. Любыми способами.

Он намекал на бомбёжки, если не на вторжение, она прекрасно осознавала это. Голосование в ООН по вводу войск провалится, Россия и Китай наложат вето. Остаётся одно из двух – пара «миротворческих» операций или гражданская война, развязанная через свои прокси. И то и другое приведёт регион в запустение. Хаос. Гуманитарная катастрофа. Ещё одна страна-невидимка. Расхлебывать придётся десятилетия. Добывать редкоземельные металлы там не сможет никто примерно столько же.

– Я думала,

– Это было бы эффективно, если бы не было бессмысленно. Хотя не отрицаю, что пара списков может нарисоваться.

Бессмысленность и беспощадность этих мер заключалась в том, что любое введение запретов ставило под сомнение возможность продолжать там работу для самих американских компаний. Они же всё-таки ставят перед собой цель вернуть вложения, а введя санкции, с вероятностью в девяносто девять процентов они их больше не увидят. Как, впрочем, и месторождения, на которые окончательно и бесповоротно присядут компании из стран поумнее. А это ещё не учитывая тот факт, что США уже пытались сместить Макамбо, но у них не вышло: оказалось, что его поддерживает гораздо большее количество людей, чем казалось на первый взгляд.

Кроме всего прочего, насколько Станислава понимала ситуацию, вопрос ТНК ещё как-то связан и с избирательной кампанией самого Оливера Уотерса.

– Пока что я слышу от вас одни угрозы, а не конструктивные предложения, – Станислава нахмурилась.

– Если вы решите ситуацию с Мафазиму, то официально для общественности станете миротворцем, остановившим потенциально крупнейший современный военный конфликт в Африке. А неофициально окажете большую услугу президенту США по сохранению лица. Это дорогого стоит. А я договорюсь с ним о том, чтобы Запад пересмотрел свой внешнеполитический подход к России. Со всеми вытекающими. Если вы беспокоитесь по поводу моей выгоды, то здесь всё очень просто. Вы будете выступать посредником со стороны правительства Макамбо, а я – со стороны западных компаний, ну или оппозиции. А мы уже с вами договоримся.

Станислава рассмеялась. Тихо, закрыв лицо руками. То ли чтобы ему не было так неловко, то ли потому, что сама не ожидала от себя такой реакции. На лице Пола же была растерянность: он совсем не понимал, как ему на это реагировать. А президент России просто осознала, что он приехал к ней с пустыми руками. И хотя ей казалось изначально, что Пол Блэквелл действительно выполняет роль почтальона, теперь она даже не была уверена, что почтовое отделение в лице Оливера Уотерса в курсе этого отправления.

– Пол, – успокоившись, сказала Филин, скопировав его манеру лживого сближения. – Я всё-таки президент России, а не губернатор американского штата. Если у вас нет никаких предварительных договорённостей, я не буду с вами обсуждать гипотетические действия. Мы помним, чего стоят ваши «обещания», поэтому я не понимаю, зачем вы мне сейчас всё это рассказывали. Не надо меня только пугать вот этими вот «любыми способами», «защитой интересов». Если какие-либо западные войска ещё не там, значит, есть причина, почему. Значит, на данный момент эта опция недоступна. Не исключаю её возможность в дальнейшем, но тем не менее… Я ничего делать не буду, пока вы мне не покажете серьёзность своих намерений.

Она говорила очень спокойно, как будто заранее всё обдумала и придумала. И как будто была готова ко всем возможным исходам. Если бы она была акулой, которую так неожиданно выпустили из неволи в открытое море.

Пол не ожидал от неё такой прыти и такой уверенности. Он считал себя опытнее неё, особенно – в вопросах международных отношений, учитывая, сколько он ими занимался, а она буквально вчера взошла на свой престол. И теперь оказалось, что она умеет вести и переворачивать с ног на голову переговоры не хуже него, и он был даже готов забрать назад свои слова о том, что она не вписывается в это помещение и его реальность.

– И что вы хотите?

– Даже не знаю. У вас есть несколько тысяч предложений, и все они перечислены где-то в списках американского казначейства. Я вас ограничивать не буду. Попрошу только что-нибудь для людей, ну, и помасштабнее, понимаете? Чтобы заметили. После этого мы с вами будем уже разговаривать предметно.

Станислава не верила в его способности, поэтому не давала конкретики, чтобы не обозначать точки давления, актуальные для её правительства. В любом случае это всё равно была идея Олега. Услуга за услугу, если он что-то попросит.

– Я подумаю над этим, – только и сказал Блэквелл.

Его победоносный настрой несколько спал, когда она почему-то стала ставить ему условия, хотя он и был уверен, что стоит лишь показать красивую, блестящую вещь, и Станислава, словно сорока, тут же полетит её хватать. Следовало бы догадаться, что ей импонирует совершенно другая птица.

Впрочем, она не отвергала его предложение, не отказалась от него из-за гордыни или мнимой убеждённости, что ей и России ничего такого не нужно. Пол знал, что санкции портят жизнь. Он просто не думал, что Станислава Филин захочет авансирование. Всегда в любых переговорах Блэквеллу по большей части хватало обещаний – они работали вне зависимости от того, с кем он разговаривал – с новоявленным диктатором или новоизбранным лидером. Обещать он умел красиво, а исполнять всё это было необязательно. И как люди продолжали ему верить?

– Я так понимаю, личные санкции вас не интересуют, – вообще-то он не собирался говорить это вслух. Внутренние размышления вырвались наружу.

– Вопрос привилегии личности мы с вами уже обсудили в прошлый раз.

Пол странно улыбнулся, словно у него в голове родилась какая-то навязчивая идея. Станиславу искорки безумия в глазах канадского премьер-министра не просто смущали – пугали. На самом деле Полу Блэквеллу показалось, что он наконец-то что-то уловил. Отдалённые очертания её характера.

– А можно задать вам личный вопрос? Как неличности?

Станислава усмехнулась. В Поле Блэквелле всё же было нечто привлекательное, располагающее к себе. Она начала понимать, почему он не вызывал раздражения у столь многих людей. Почему с такой лёгкостью находил общий язык с разными лидерами мнений и государств.

– Попробуйте.

Она пыталась отказать себе в мысли, что ей было интересно наблюдать за его попытками докопаться до сути. Что он её интриговал. Что он был ей любопытен. В голове Станиславы на секунду даже пронеслось опасное – что она подтолкнула бы его к правильному пути для раскрытия собственных тайн, из-за увлечённости процессом его мышления. Из-за любопытства, какие же шаги он предпримет дальше.

– Вы всегда хотели быть главой государства?

– Разве это имеет значение? – ответила вопросом на вопрос, что было для неё не очень остроумно.

– Значит, не хотели, – Пол Блэквелл всегда умел отлично считывать подтексты. Хотя с ней это получилось в первый раз.

– Думайте что хотите, – ей стало некомфортно, что он так быстро всё понял, что так виртуозно залез в одно из её слабых мест. В признании которого она сама себе отказывала.

– Почему вы им стали?

– Потому что меня выбрал народ.

– То есть это выбор народа, а не ваш? Народ привёл вас в это кресло?

– А разве не так работает демократия? Мнение людей превыше всего. Большинство заглушает голоса меньшинства.

– А вы – меньшинство?

У Станиславы внезапно образовался ком в горле. Она не уверена, понял ли он сам, что задал самый страшный вопрос в её жизни, практически подобравшись к её секрету. Которого она стыдилась больше всего на свете и из-за которого порой просыпалась в холодном поту. Она и правда была меньшинством.

Станислава Филин не голосовала за себя на выборах. В первом туре она отдала голос одному из своих оппонентов, потому что не верила в свои силы. Во втором туре она испортила бюллетень, так как не считала себя подходящим человеком на это место, как и своего соперника. Она все ещё отчётливо помнила, как отправила бумагу в урну для голосования, вышла к журналистам и на вопрос, за кого вы проголосовали, с улыбкой сказала, что есть тайна голосования. В ответ кто-то крикнул ей: «За себя?», а она не нашла ничего лучше, кроме как улыбнуться ещё шире и зачем-то кивнуть, шепнув: «Это будет наш секрет». Людям такое заигрывание почему-то понравилось, а ей было тошно.

Её пугало не само действие, а собственные мотивы. Когда-то давно она очень хотела стать президентом, потому что искренне верила, что точно знает, что и как делать,

Неуверенность в себе и своих силах оставалась её главной слабостью, которая порождала бесконечные размышления о собственной судьбе в контексте мира. Она не понимала, что ей делать с историей, потому что не понимала, что сама делает в этой истории. И почему из всех возможных кандидатов на пост президента выбор пал именно на неё.

Однажды Станислава спросила у Олега, что она делает в Кремле и почему Георгий Чернов, предыдущий глава российского государства, выбрал именно её. На что глава СВР ответил, что её выбрал народ Российской Федерации и ей нельзя об этом забывать. Филин самой так было в некоторой степени проще: муки выбора – в руках народа, а она – фаталист. Ведь тогда получалось, что вне зависимости от решения бывшего президента, её брата и его связей, предвыборной кампании, её галочки в бюллетене и даже собственного желания, Россия всё решила за неё. Значит, так тому и быть. Значит, это было предрешено.

Но насколько предрешено? Возжелала ли она стать губернатором Тюменской области, потому что кто-то этого захотел? Как долго за ней следили и как быстро приняли решение? Кто был её конкурентом? Может, Анастасия тоже появилась в её жизни не случайно? Ведь это именно она убедила её идти на губернаторские выборы. И так каждый раз. Станислава задавала эти вопросы самой себе постоянно, пытаясь понять, сколько выборов принадлежали лично ей и не является ли её путь к власти с самого начала особым проектом, автора которого она даже не знала лично. Проектом, над которым она не имеет власти.

Подсознательно, не голосуя за себя, она и отказывалась от позиции «проекта». Не голосовать был её собственный выбор. Но теперь на её плечах было слишком много ответственности, чтобы принимать единоличные решения, а она не абсолютный монарх.

Пол ждал её ответа, а Станислава молчала и смотрела сквозь него. В этот самый момент он бы очень хотел прочитать её мысли, чтобы понять, куда ударил его вопрос. Вместе с этим он боялся спугнуть её, ведь первая линия обороны начала падать.

Станислава через некоторое время усмехнулась и опустила глаза.

– Я была меньшинством, большинством, всем и никем. Зависело от времени. От возраста. От целей. В конечном итоге, чтобы стать президентом России, нужно быть разной. И одинаковой, – она вновь посмотрела на него с серьёзным выражением лица, и в её глазах даже можно было заметить раздражение и неприязнь, пусть она и пыталась это скрыть. – А вопрос ваш глупый. И неуместный.

– Всё-таки я не хотел… – Пол начал было оправдываться, но остановил себя. В первую очередь он не хотел, чтобы она на него так смотрела. Как на нападающего, на врага, на злодея. Но разве он мог, посмел бы сказать ей такое – чтобы она смотрела на него так, как он хочет, а не как сама видит?

При этом, парадоксально, его прельщало такое внимание. В конце концов, если она так подробно его рассматривает, то ему тоже можно изучать её. А негативные эмоции – яркие эмоции. И факт, что из-за этого Станислава будет думать о нём чаще, пусть и не в самом благожелательном контексте, давал ему определённое удовлетворение.

Он продолжил:

– Вы знаете, я тоже к власти не стремился. Я получил её, пытаясь доказать свою ценность. И иногда я совсем не понимаю, что с ней делать.

«Мог бы и промолчать», – подумала Станислава, ведь она совершенно не желала становиться его другом. А он совершенно желал не оставить ей выбора, отдавая свою личную жизнь в её добрые руки. Склонение к дружелюбию – это ли не преступление?

– Хотите мне понравиться? – Станислава особо не церемонилась, и острые углы она тоже не собиралась обходить.

А он безумно хотел ей понравиться. Вообще подсознательно Пол всем хотел нравиться, хотя и не признавался в этом, но ей – особенно. Потому что она слишком долго отказывала ему в одобрении.

– Много кто бы желал.

Он снова обобщал, а Станислава снова не понимала, единичный это случай по отношению к ней или привычка по отношению ко всем. Она хотела сказать ему, что пока у него не выходит ей нравиться. Но, во-первых, это бы его очень сильно задело. А, во-вторых, это было не так.

– Так с ценностью или с властью? – она перевела тему.

– Что?

– Вы не понимаете, что делать с вашей ценностью или с вашей властью?

Пол Блэквелл ликовал внутри себя, но снаружи лишь легко улыбался. Он до конца не верил, что смог привлечь её внимание к своей персоне, пусть и искусственное. Так как не был уверен даже в фальшивом интересе.

– Взаимосвязано. Моя власть стала моей ценностью.

– И чьё же одобрение вы так старались заслужить, что для него вам пришлось стать аж главой государства? – Станислава почти прошептала это. Ей не нужен был ответ, она просто хотела нащупать его слабость. У неё просто получилось.

Пол нахмурился и поджал губы. Ему стало некомфортно, по телу пробежал холодок, как будто её холодные пальцы пытались залезть ему за воротник рубашки. Впрочем, он быстро восстановил свой уверенно-отстранённый взгляд, пытаясь доказать Станиславе Филин, что полностью контролирует ситуацию.

– Своё, конечно же, – сказал Пол, натянуто улыбнувшись.

– Конечно же, – вторила ему тихо Станислава, совершенно не поверив этому ответу, о чём он догадывался. – Вы самолюбивы, но не настолько.

– Рад, что вы такого высокого мнения обо мне.

– Ну и что, получилось? Заслужить одобрение? – их взгляды встретились, и он отрицательно покачал головой. – Возможно, дело в том, что нельзя приобрести искреннюю ценность там, где вас никогда не ценили, что бы вы ни делали и кем бы вы ни становились. Понимаете, о чём я?

Он понимал. Она говорила и о себе, и о нём, и о Западе, и о Востоке. Пол пытался стать ценным в глазах собственного отца, бывшего премьера Альберты. Но тому было всё равно, даже если бы он стал властелином мира, ведь Пол не тот сын. А теперь получалось, что Блэквелл выступает в роли своего отца для Станиславы, которая зачем-то должна оказаться ценной в его глазах, в глазах Запада, хотя он прекрасно понимал, что любое одобрение действия будет лживым. И как у неё так получилось? Не залезая к нему в душу, залезть туда?

– Давайте вернёмся к Мафазиму.

– Я уже сказала вам всё, что об этом думаю.

– Да, но поймите же, что дело тут даже не в моих личных амбициях. И не в ваших каких-то там возвращениях. Уотерс же пойдёт на всё, чтобы добиться своего. Мафазиму – это разменная монета, не более. Ему всё равно, что там будет. Даже если страна исчезнет. Даже если захлебнётся в собственной крови, интересы своих компаний он отстоит, вы же понимаете? – казалось, будто Пола Блэквелла действительно беспокоила судьба Мафазиму и его народа. Его голос звучал уже не так уверенно, как раньше, и в нём присутствовала нотка раздражения. И паника. Она чувствовала панику. Он на мгновение закрыл глаза и выдохнул, а потом вновь заговорил: – Простите. Давайте начнём сначала. Сейчас я опишу вам проблему и скажу, как бы я гипотетически её решил. Я не прошу вас помочь себе или Оливеру Уотерсу, я прошу вас помочь народу Мафазиму. Вы просто послушайте и поправьте меня, если надо. Чтобы, когда я это преподносил как вашу идею, звучало правдоподобно, хорошо?

Станислава улыбнулась. Её это позабавило: его резкая смена тактики. Взывание к её совести, давление на жалость, хотя она

– Хорошо, – она сыграет в его игру. В конце концов, причины нахождения Пола Блэквелла здесь настолько сомнительны, что могут оказаться правдой. А Мафазиму действительно практически на грани гражданской войны.

– Что, выгнали?

Лерой Макферсон обернулся. Перед ним, скрестив руки на груди, стояла и ухмылялась Анастасия Амурсанаева. Она держала достаточную от него дистанцию, не нарушая ни личного, ни окололичного пространства.

– Добрый день, Анастасия, – Лерой хотел бы закатить глаза, но сдержался.

В последний раз он видел её несколько месяцев назад в Кейптауне, когда договаривался о встрече между главами их государств. Ещё тогда она показалась ему высокомерной и острой на язык, впрочем, он разделял её скептицизм и подозрительность по поводу общения Филин и Блэквелла. Теперь же, на своей территории, она как будто пыталась показать Лерою, что он кто-то вроде школьника, а она – директор. Анастасия и была в некоторой степени похожа на работника образовательного учреждения: юбка-карандаш, блузка с завёрнутыми по локоть рукавами и строгая причёска в азиатском стиле, которая только подчеркивала её восточное происхождение.

– Вы понимаете, что стоите в этом коридоре только потому, что я это разрешаю?

– Не знал, что вы глава президентской службы безопасности.

Лёгкий смешок. Анастасия смеялась над его шуткой, его невежеством и своей шалостью. Впрочем, Лерою было всё равно. Он просто хотел поскорее уехать отсюда.

– Ладно, хватит вам тут торчать и раздражать наших коллег. Давайте мы с вами лучше чаю попьём.

Макферсон был крайне удивлён таким развитием событий. Он предполагал, что она отпустит пару шуток, чтобы ещё немного над ним издеваться, и уйдёт. А через пять минут выйдет Пол Блэквелл, скажет Лерою, что тот был прав и не стоило им приезжать, потому что Станислава Филин лишь оболочка, а не сущность и ничего не поменялось. Потом они быстро уедут в аэропорт, сядут в самолёт, и он больше никогда не увидит Россию.

И, кстати, почему чай?

– Мне кажется, что премьер-министр скоро выйдет, – уверенно сказал Лерой.

– Нет, не выйдет, – и спустя некоторое время добавила: – Они там надолго.

Вот так легко и просто Анастасия разрушила его мечты, чаяния и воздушные замки. От безысходности он глубоко вздохнул и, полный разочарования, посмотрел на неё.

– Не переживайте. Я не кусаюсь. По крайней мере не сегодня, – она улыбнулась.

Анастасия долго вела его по красивым и не очень коридорам, пока наконец они не зашли в одно из маленьких помещений. Там сидели какие-то люди, но, как только увидели Анастасию, то быстро ретировались, словно растворившись в воздухе, хотя та ничего им и не сказала.

– Чай, кофе, потанцуем?

Лерой не понял ни её шутки, ни её фамильярности, поэтому даже не улыбнулся. Сам налил себе чай (удивительно, что она его не обманула и они действительно пошли его пить) из так удачно оставленного на столе чайника и молча сел. Анастасия же стояла, опершись на стоящий вдалеке маленький столик, внимательно наблюдая за ним. Она только сейчас заметила, что он, скорее всего, канадский метис: смуглая кожа, широкое лицо, достаточно крупный нос, а также тёмные, как воронье оперение, волосы. При этом в нём было что-то типично европейское, что не давало ей повода подумать, что он чистокровный индеец.

Наконец, Лерой заговорил:

– Вы же тоже считаете это всё идиотизмом, почему не пытались убедить своего президента в этом?

– Кто сказал, что я не пыталась? – от его дерзости она опешила и перешла в оборону.

– Ну, мы же здесь.

– А вы тогда на что?

– Я пытался…

– Но вы же здесь! – передразнила она его. – И потом, когда она что-то решила – она решила.

– Да, я понимаю, – закивал Лерой. Анастасия даже удивилась, что он так быстро согласился с ней. В чём был смысл тогда начинать этот спор?

– Хотите сказать, что дело не в Оливере Уотерсе?

Макферсон усмехнулся и шёпотом несколько раз повторил это имя.

– Думаете, он такой всемогущий? Думаете, мы здесь по его просьбе? – он слегка повысил голос.

– Как знать, – Анастасия пожала плечами.

– Он бы такого не допустил. Он видит вас насквозь, – последнюю фразу он произнёс сквозь зубы.

– А что видите вы?

– Вам не место в нашем обществе. Вы навсегда должны остаться в своём коконе.

– Как жестоко, – наигранно сказала она.

– Это не жестокость. И даже не ненависть, а простая рациональность.

– Понятно, – она снисходительно улыбнулась, хотя и хотела ответить ему не очень цензурно. – Ну, наш кокон-то побольше будет.

Анастасия не удержалась от последнего комментария: уж очень хотела спровоцировать его. Чтобы он начал атаку, а она бы словесно уложила его на лопатки и оставила там лежать и захлёбываться собственной неоправданной ненавистью. Причём сама она не испытывала ненависти ни к нему, ни к Канаде, ни к канадцам. Просто Лерой Макферсон казался идиотом. А как можно ненавидеть идиотов? Им можно только сочувствовать и насмехаться над ними.

– Учитывая ваше постоянное стремление к расширению, это не удивительно. Возможно, это ваша главная проблема. Из-за своего гигантизма вы не считаетесь с другими. Воспринимаете всё исключительно с позиции «Сибирь – это пять Франций», – он кипел.

– Конечно, лучше же быть как вы! – она вскинула руки вверх и начала своё театральное представление. – Да, Вашингтон. Нет, Вашингтон. Конечно, мы выбрали губернатора вашего большого штата, которого вы просили. Только подождите немного, надо согласовать его с британским монархом.

Анастасия демонстративно приложила к уху свою ладонь, изображая разговор по телефону. Лерой непроизвольно улыбнулся этому, хотя было очень оскорбительно выслушивать сарказм относительно независимости его страны от представителя государства, которое ты не очень любишь. Но он воспринимал это всё как глупость, детскость, стереотипные шутки. Как можно относится к этому серьёзно?

– По-вашему, мы так вопросы решаем? А надо как вы? – он повторил её движение и приложил к уху руку-телефон. – Нихао! Да, Пекин. Нет, Пекин. Новый президент? Не волнуйтесь, китайские интересы будут учтены. Слава партии!

Анастасия аж уронила челюсть от такой дерзости и тут же приложила свою ладонь ко рту. Она смотрела ему в глаза, полные раздражения, не до конца понимая, как на всё это реагировать. А потом внезапно рассмеялась. От их общей глупости. Их мировосприятия, понимания действительности. На удивление Лерой подхватил её задорный настрой и тоже залился смехом.

– Н-да, – протянул он, когда они успокоились. Его глаза гуляли по абсолютно непримечательному помещению, в котором они сидели. Он хотел перевести тему, чтобы они снова не скатились к оскорблениям, и искал зацепки.

– Вы из первых народов? – она опередила его. Он аж подпрыгнул на месте из-за её неожиданной прямоты. И выбора верного термина. Она не сказала «коренные народы» или «индейцы», она использовала именно тот термин, который был принят в Канаде.

При всей дерзости и относительной нетолерантности Анастасии, когда было надо, она всегда использовала правильные слова. Хотя часто презирала их лицемерие. Да и в целом политкорректность. Но не в этот раз.

– Ну… да. Моя мать из народа кри.

«А отец из народа шотландцы, надо полагать», – подумала про себя Анастасия.

– Саскачеван?

Он не смог скрыть удивления на своём лице от её осведомлённости вопросом. Мало кто из иностранцев вообще знал названия канадских провинций, кроме Онтарио и Квебека, что уж говорить об этническом составе регионов. И тот факт, что она была в курсе, где проживает больше всего кри, обескураживало.

– Манитоба. Но я вырос в Альберте. Откуда вы…

– О, я делаю свою домашнюю работу, – она усмехнулась. – Знания – сила, и всё такое. Не думайте, что я какой-то канадофил или вроде того. Просто…

– Держите своих врагов ближе? – предположил Лерой.

– Нет. Это полезно, знаете. Читать книги.

– Очень смешно.

– А если серьёзно, то вы же наши гости. Это некрасиво – знать только базовые вещи. Как мне тогда

Лерой улыбнулся, но в глубине души ему стало стыдно. Его презрение не дало ему возможности изучить страну. Он знал что-то о России, но вряд ли погрузился в тему так глубоко, как она. Да и времени на историю у Лероя Макферсона тоже не имелось – были дела поважнее. Из-за этого он даже не смог нормально сформулировать вопрос об её этническом происхождении, ему не хватало точности, деталей: фактически он не знал, откуда зайти, чтобы не казаться полным идиотом.

– Простите, а… – Лерой посмотрел на неё. – …кто вы? Я имею в виду…

Он рукой показал на неё, а потом обвёл пальцем своё лицо и снова указал на неё, так и не сказав слово «происхождение». Анастасия вскинула брови вверх и скрестила руки на груди. Лерой, приметив её суровый настрой, сразу же стал извиняться и почему-то попросил забыть об его глупом вопросе. И не отвечать на него.

– Ой, какой вы пугливый, – она усмехнулась. – Сразу извинялку включаете. Думаете, нажму на кнопку «отмена»? Я так-то русская.

Они замолчали. Лерой очень внимательно вглядывался в её лицо, пытаясь понять, издевается она над ним или серьёзно отвечает.

– Снова шутите? – неуверенно спросил он.

– Вовсе нет, – Анастасия задумчиво покачала головой. – Это ведь состояние души, ну знаете, культурная принадлежность. Она может отличаться от биологии, может – совпадать. Может работать в симбиозе. Понимаете?

Он понимал, но не принимал. Не понимал и принимал. Он не знал, что ему делать. Он запутался в её словесных сетях. Анастасия улыбнулась.

– А у вас вообще как с этнографией народов России?

– Честно? Не очень, – он пожал плечами, намекая на то, что ему вроде как стыдно это признавать, но не в такой степени, чтобы долго сожалеть.

– Если бы вы сказали честно, то ответ был бы «никак», – заявила она. Она радовалась из-за осознания факта собственного превосходства и подкованности. – Я родилась в Сургуте, это крупный нефтедобывающий центр в азиатской части России. Ну, знаете, там, где Сибирь. Мой отец бурят, а мать – якутка. Дома почитаете, кто это.

– Про якутов я знаю, – горделиво сказал он.

Анастасия наигранно удивилась, открыла рот, громко охнула, приложила руки к своим щекам и покачала головой из стороны в сторону. После она залезла в ящик стола, который стоял позади неё, достала оттуда конфету и кинула ему. Лерой поймал её и покрутил в руке, рассмотрев со всех сторон.

– Стремление к знаниям должно поощряться.

– А откуда мне знать, что она не отравлена? – он сузил глаза.

– Мне её откусить? – шутливо сказала она, а потом внезапно серьёзно посмотрела на него. – Или облизать?

От этой фразы Лерою стало резко неудобно. Ему показалось, что у него загорели щёки. И что в помещении вообще очень жарко. Хотелось открыть окно. Больше всего его пугала мысль о том, что она может с ним заигрывать, хотя его догадка не имела никаких подтверждений и доказательств, кроме доводов в собственной голове. Конечно, он понимал, что подобные провокации могут быть её тактикой. Обескуражить и ударить под дых.

Пока он думал, что ему делать с собственной разгоравшейся фантазией, она села за стол напротив него. В обычных условиях, если бы он встретил её где-нибудь в Ванкувере, возможно, он бы заинтересовался ей как женщиной: в конце концов, она привлекательна в его глазах, остроумна и умеет шутить. Но он видел в ней российского политика. А российский политик – существо бесполое, которое ни в коем случае не может нравиться.

– Видели бы вы сейчас ваше лицо. Как будто я вам предложила секс прямо на этом столе. Я думала, вы поинтересней будете. Там с шутками идиотскими хотя бы. А вы… – она помотала головой, но, заметив, что страх из его глаз никуда не делся, закатила глаза и продолжила: – Ой, да ладно вам. Юмор non comprandre? Я вообще-то замужем. Марьяж, ю ноу?

Анастасия продемонстрировала ему свою правую руку, где на безымянном пальце сверкало кольцо из белого золота. Лерой выдохнул, хотя, казалось бы, почему он вообще так испугался? После он усмехнулся её попыткам смешения корявых английского и французского, причём в этих моментах она специально сильно коверкала свой акцент (который был, но не такой заметный), превращая его в максимально стереотипный русский. Ему даже казалось, что она разговаривает скорее на русском, чем на другом языке.

– Значит, вы полноценный представитель азиатской части России? – он резко сменил тему, вернувшись к тому, с чего всё начиналось.

– О да. Поворот на Восток, и всё такое.

– Не знал, что вы отворачивались.

– Умника из себя строить только не надо, ок? – она странно произнесла последнее междометие. Очень по-русски, сказав не «окей», а именно «ок», ещё и протянув согласную.

Лерой улыбнулся, и они на какое-то время замолчали. Каждый думал о своём. А разделявший их стол казался большим Атлантическим океаном, который никто из них не решался переплыть.

– А вы не боитесь, что они и вправду договорятся? – внезапно прервал их тишину Лерой.

– Почему я должна этого бояться?

– Ну как же. Мне казалось, что наша враждебность толкает нас к прогрессу. Желание обогнать друг друга заставляет что-то делать. Конкуренция полезна, – он на мгновение замолчал, а потом заглянул ей прямо в глаза. – Да и потом, если мы больше не враги, что же нам тогда делать? Что мне с вами делать?

У Анастасии не было ответа на его вопрос. Точнее, был. Она хотела сказать «жить», но знала, что его это не утешит. Его, да и её жизнь висят на тонком волоске понимания, кто враг, а кто друг. И что несмотря на всю их открытость и якобы желание сблизиться, они совершенно не готовы к изменению своей реальности. Ведь он прав, вопрос остаётся открытым: что же им тогда всем остаётся делать после? И насколько долго их хватит? А главное – неужели вражда для них даже лучше дружбы?

– Мы хорошие враги. Не хотелось бы это терять, – уже шёпотом дополнил Лерой. И Анастасия была с ним согласна.

Прошло два или три часа их беседы – Станислава не считала время – прежде, чем они вышли, так до конца и не договорившись о собственном плане, хотя и имея смутные представления о нём.

Она проводила Пола до выхода, где его уже поджидал Лерой Макферсон, чтобы уехать в аэропорт. Когда они пожали друг другу на прощание руки, канадский премьер-министр как-то странно ей улыбнулся. Совсем как в их первое знакомство. Он вновь изучал её, будто нескольких часов один на один было недостаточно, будто последние секунды для него, для неё, для всех вокруг значили гораздо больше, чем всё время, проведённое тет-а-тет до этого.

– Я вам позвоню, – напоследок сказал Блэквелл. Станислава лишь коротко кивнула.

Она медленно дошла до своего кабинета, села за рабочий стол, упёрлась в него локтями и накрыла лицо ладонями, если бы более не желала видеть этот мир. Как же она устала. От бесконечных игр, мутных схем, лицемерных обещаний. Станислава устала от Пола Блэквелла, который пытался стать её другом. От Олега, который пытался стать серым кардиналом. От Анастасии, которая пыталась заигрывать со всеми, чтобы якобы помочь Станиславе, а на самом деле вела собственную игру.

Её окружало так много людей, а она чувствовала бесконечное одиночество, где ей было нельзя, да и совершенно не с кем поделиться собственным страхом поражения. Президентское кресло не приносило то счастье, которого она ожидала. Если честно, то она и не помнила, что в последнее время вообще доставляло ей счастье. Что она делала из удовольствия, а не по инерции.

Она увела ладони наверх, к волосам, медленно опуская голову ниже и ниже к столу, пока её лоб не коснулся деревянной поверхности. Собственные мысли придавливали её к земле: она хотела лечь на пол и смотреть в потолок, ни о чём не думая, чтобы голова хотя бы на пару часов перестала весить больше тонны.

– Как прошло? – раздался знакомый голос.

Станислава вздрогнула от неожиданности, хотя давно должна была привыкнуть

– И давно ты здесь сидишь? – она тут же выпрямилась и вернулась к серьёзности, забыв поводы для собственной жалости.

– Ну как сказать…

Олег, как герой нуарного детектива, вышел из скрывающей его тени и сел напротив неё. Он странно ухмылялся, будто бы уже всё знал, но пытался словить Станиславу на лжи или какой-либо несостыковке.

– Ты был прав, – начала она. – Он очень проникся. Теперь ему кажется, что он всё понял. Что я отвергнутый философ во главе государства, который хочет только хорошее. И ему очень надо помочь мне в моих начинаниях.

– В эту игру можно играть вдвоём. Что он хотел?

Станислава вздохнула. Она тут же набрала по интеркому номер Анастасии и попросила её зайти к ней. Олег до прихода советницы молча наблюдал за всеми её действиями, не проронив ни слова.

– Олег Дмитриевич, добрый вечер, – наигранно сказала Анастасия, войдя в президентский кабинет. – Станислава Алексеевна, вызывали?

Амурсанаева редко использовала такие официальные обращения, только когда рядом был кто-то посторонний. Они все давно уже были на «ты» и никогда не произносили отчества. Поэтому её явная игривость была неуместна, хотя и вызвала улыбку у всех сидящих в помещении.

– Садись, – Филин указала ей на стул за столом напротив Олега.

– Какие новости в нашем зоопарке? – Анастасия улыбнулась, а глава разведки усмехнулся.

Станислава внимательно смотрела на них, её глаза метались из стороны в сторону. Она пыталась собраться с мыслями, чтобы как-то правильно преподать информацию. Сначала она думала пересказать их разговор с Полом Блэквеллом полностью, без утаивания деталей, со всеми интонациями и подтекстами, но испугалась, что тогда выдаст себя с головой. Точнее, свою заинтригованность канадским премьер-министром. Это помимо того, что Олег мог узнать о её тайне, к которой так красиво подкрался господин Блэквелл. Поэтому она лишь выдала одно слово:

– Мафазиму.

– Можно было догадаться, – как-то разочарованно сказал Олег и поджал губы. Будто он ожидал нечто обескураживающее, не такое пресное и предсказуемое.

– Он напуган. Пол Блэквелл, я имею в виду. Или… Не знаю, так только кажется, – Станислава принялась коротко описывать то, о чём они разговаривали, сделав особый акцент на замечаниях канадского премьер-министра о «создании контролируемого хаоса» имени Оливера Уотерса, где Мафазиму рискует превратиться в Сомали.

– Капец они там на бабки присели! – не скрывала выражений Анастасия. – Нет, ну, в принципе, логично. Залежи на сотни миллиардов юаней, потенциал – даже не посчитать. Кто сорвёт карт-бланш, получит фактически новую чип-базу. А это технологические прорывы, заводы, суверенитет и, конечно, деньги. Понятно, что они не хотят, чтобы это всё в руки Китая перешло. Ну, или в наши. Хотя странно, что нам поступило такое предложение, они же знают, что мы там тоже собираемся работать.

Анастасия сознательно в последнее время считала всё в юанях, вырабатывая в себе новую восточную норму. Сначала она пыталась переводить в рубли, но потом решила, что это звучит слишком регионально, и перешла на глобалистку с китайским уклоном.

– Поэтому и поступило. Косвенная угроза: хотите работать дальше – помогите нам. Мы же по договорённости с китайцами обеспечиваем безопасность их предприятий. Сами знаете, с помощью кого. Не поможем – конфликт с Пекином. Конфликт с Мафазиму. Полный политический провал. И гуманитарная катастрофа в центре Африки, – спокойно дополнил Олег.

– Ну просто флеш-рояль. С другой стороны, вот тебе пряничек, добрая семья европейских народов открывает свои объятья. Хотя пока никто не договорился, конечно, – Анастасия фыркнула.

– Меня немного беспокоит его странный настрой, – продолжила Станислава. – Создалось ощущение, что это не Уотерс его отправил, а он действительно сам приехал. По собственной инициативе и с таким «великолепным» предложением. Оно абсолютно непродуманное. Мы три часа бились в конвульсиях, пытаясь сделать из этого нечто похожее на план, но я не знаю… Надо ли нам вообще это? Зачем нам спасать их компании? Зачем нам обратно? – Станислава вновь задумалась об абсурдности всей ситуации.

– Надо хорошенько всё обдумать, конечно. Если в Вашингтоне такой серьёзный настрой касательно Мафазиму, как говорит Блэквелл, то, боюсь, всё движется к жуткому кризису и военным столкновениям. Предотвратить это и повысить свою репутацию в Африке было бы неплохо. Сами понимаете, что списать вину на нас за не предотвращение конфликта будет очень просто. Все же знают, что мы там косвенно есть. Так что поиграем в миротворцев, но придётся играть в грязную, конечно. И им, и нам.

Олег размышлял прагматически: главная задача для него была избежать репутационного риска для России, а не войны в регионе. Его можно было понять, в конце концов, где Мафазиму, а где Москва, но Станислава разрывалась на части. Она хотела бы мыслить хладнокровно, но о себе вновь давала знать её сердобольность. И Пол Блэквелл, конечно, угадал, когда пытался на это давить.

– Помочь африканцам турнуть американских колонизаторов? Запишите меня в группу быстрого реагирования, – воодушевилась Анастасия. На её комментарии, впрочем, никто не обратил внимания. Олег и Станислава серьёзно смотрели друг на друга, пытаясь прочитать мысли и просчитать риски. Как на одной маленькой стране могло быть завязано столько судеб?

– Надо звонить в Пекин, – через несколько минут молчания сказала Станислава.

– Я позвоню, – согласился Олег. – По своей линии. Ничего не делай пока.

Филин кивнула. Ей самой надо было много о чём подумать – она до конца не решила, что делать. Возможно, Олег мог бы ответить на её вопросы, но Станислава хотела всё сделать сама. Наедине с собой обдумать без лишних комментариев. Принять правильное решение, взвесив все за и против. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что здесь именно она глава государства и за ней последнее слово.

Как так получилось, что всего через несколько месяцев «царствования» ей нужно было тушить пожар в центре Африки без возможности отказаться? Что в этом конфликте окажутся замешаны чуть ли не все кому не лень из лагерей разного мировосприятия? Почему всё не может быть по-другому? Она просто хотела заняться экономикой, просто хотела помочь своему народу. Почему теперь ей надо спасать другой?

Станислава просто хотела, чтобы мир не был таким жестоким, потому что сама не умела быть жестокой. Она пыталась научиться, но каждый раз маска хищника в её руках превращалась в маску сакральной жертвы. Кинуть себя на амбразуру ради страны? Да. Кинуть кого-то другого туда же ради страны? Нет. Благородство было ни при чём: она просто не осознавала ценность своей жизни, если та не была пожертвована во благо.

Филин безнадежно верила, что найди она мать всея хаоса, злополучный ящик Пандоры, то сможет закрыть его на ключ, а ключ превратить в безвозвратную утрату. И тогда она скажет всему миру, всему человечеству, что оно спасено, если только не будет искать этот ключ. Но кто она, чтобы решать, чего хочет человечество? Да и вдруг этот ключ и есть мировое спасение?

Глава 3. Катастрофа

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилой

Без руля и крыла совладать.

О. Мандельштам

– Это всё так смешно, Пол. Зачем ты вообще в это ввязался? У тебя других дел не было? – Макферсон задавал ему одни и те же вопросы. Отвечать было, кстати, необязательно. Их беседа была похожа скорее на монолог.

Лерой отчаянно пытался ему доказать бесперспективность не то что его идеи, а вообще всей коммуникации с Кремлём. Сначала в самолёте по пути в Оттаву. Потом с помощью регулярных визитов к Блэквеллу в его кабинет и любое другое помещение, где тот появлялся. Со стороны это выглядело отчаянно и бесполезно: стоило Лерою Макферсону сказать: «Москва» или упомянуть любые другие атрибуты, связанные с президентом России, премьер-министр Канады тут же поднимал вверх ладонь, приказывая советнику замолчать. Вербально выражать это у него сил уже не было.

Прошло уже около двух недель с этого разговора, но ответа из Вашингтона так и не последовало. Пол Блэквелл не мог знать, что цепочка событий уже была запущена. Задолго до их беседы с Оливером Уотерсом, задолго до того, как они со Станиславой вообще познакомились. Он чувствовал, что Мафазиму неминуемо приближалась к катастрофе, но как её остановить, Пол Блэквелл не имел никакого представления. В некоторой степени он наделся, что Станислава Филин умнее его и что ей под силу потушить не только этот, но и множество других пожаров на планете Земля. Но почему он вкладывал столько власти в её руки? Почему перекладывал столько ответственности на её плечи? Почему он вообще решил, что она хочет что-то тушить?

Канадский премьер-министр подавлял в себе странное желание позвонить ей. Чтобы поделиться новыми мыслями о Мафазиму. Чтобы рассказать, как прошёл его день или разговор с американским президентом. Чтобы пошутить свои неудачные шутки и почувствовать стрелу её колкости.

Он многого у неё не спросил. Например, знает ли она, что человечество, возможно, уже уничтожало себя и сейчас проживает лишь циклы событий, которые неминуемо приведут его к гибели. А если знает, то есть ли смысл всё исправлять? Чувствует ли она себя во власти судьбы? Правда ли, что все русские – фаталисты? Верит ли она в мировую обречённость? Почему она позволила ему приехать?

Последнее его, конечно, интересовало больше всего. Отец Пола, человек эмоционально отстранённый и расчётливый, обязательно бы отчитал его за такое поведение. «У политика не может быть друзей, Пол. У политика не может быть близких союзников, только временные. Зато у политика должно быть много врагов, явных или скрытых. Если у тебя их мало, значит, ты плохой политик», – постоянно повторял его отец, чья репутация зиждилась на симбиозе страха и уважения. Человек, пробывший премьером Альберты более десяти лет, а потом проигравший федеральные выборы, что фактически уничтожило региональную консервативную партию, которую он возглавлял, винил в этом именно недостаточное количество страха вокруг себя.

У Пола было другое мнение. Он не верил в концепцию «врага», он верил в соперничество. Его вокруг и везде окружало лицемерие – оно было словно религией, которую он преданно исповедовал. Умение располагать к себе людей, красноречие, а где надо – словоблудие, открыли мир удивительных договорённостей, о которых отец вряд ли бы узнал в силу своего характера. При этом Пол никогда не получал того, что имел его отец, – уверенности в собственной правоте, прямых ответов на вопрос, да и сам он часто уходил от ответа, ведь являлся проводником чужих взглядов, а не своих. Полу не была доступна и твёрдость, стойкость убеждений. Его просьбы могли игнорировать, если они исходили прямо от него, а не, например, от Оливера Уотерса. Опору чувствовали за ним, а не в нём. Но Пол Блэквелл, в отличие от своего отца, никогда не шёл напролом. Он брал умом и хитростью, а не стойкостью позиции и фразой «я так решил».

Блэквелл создал максимально выгодное положение для страны из имевшихся у него ресурсов на международной арене. За это его народ был ему благодарен, и его это устраивало. В конце концов, его отец был лишь главой одной из канадских провинций. А Пола Блэквелла знает весь мир. Чего отец ему, кстати, так и не простил.

Дело было вовсе не в зависти, просто путь Пола предназначался другому сыну. Старший брат Пола, Дэниел Блэквелл-младший, был повесой. Ему все преподносили по щелчку пальцев на блюдечке с голубой каёмочкой, а родители, в особенности отец, в нём души не чаяли. Все всегда говорили, что Дэниела ждёт великое будущее и что его отец сделает для этого всё возможное. Вся их семья, по сути, жила ради этого великого будущего Дэниела Блэквелла-младшего. Сам же Дэниел ничего не хотел: ни учиться, ни становиться политиком, ни тем более воплощать в жизнь мечты отца. К двадцати трём годам он уже успел попасть в неприятности, которые грозили тюремным сроком, а также пройти реабилитацию в клинике для наркозависимых, но отец постарался, чтобы нигде об этом не было записи. Дэниел с горем пополам закончил университет (не без помощи Пола), а потом его устроили в мэрию. И вот, когда всё, казалось бы, было улажено и мечта отца о великом сыне-политике была почти осязаема, Дэниел разбился на машине. Он был под наркотиками, но в отчёте о вскрытии ничего подобного не написали.

Вложив столько сил в старшего сына и обнаружив себя в окружении дочери-актрисы и среднего ребенка, которого он никогда не замечал, отец Пола не нашёл ничего лучше, как обвинить во всех грехах самого Пола, мол, не досмотрел за братом. Почему младший брат должен был присматривать за старшим, его не волновало. Все мечты Блэквелла-старшего рухнули. Но самое страшное началось, когда Пол стал членом парламента от Консервативной партии. На тот момент он уже несколько лет не разговаривал с отцом, но это не помешало последнему позвонить Полу, чтобы под предлогом сухого поздравления в воплощении «чужой мечты» сказать одну единственную вещь: «Ты никогда не будешь достоин его места». И именно в этот момент Пол, всю жизнь стремившийся заслужить уважение своего отца, понял, что в глазах Дэниела Блэквелла-старшего он так и остался никем. Точнее, он был узурпатором и вором, а не гордостью семьи, фамилию которой он вписал в историю.

Публика ни о чём не знала, ведь оба Блэквелла, как настоящие политики, играли в любящую семью, не вынося сор из собственной избы в городе Эдмонтон. Они общались, очень отстранённо и очень не по-семейному. По требованию.

Он безумно хотел рассказать ей об этом: как вопреки собственной семье стал премьер-министром Канады. Полу казалось, что это поможет ему добиться её уважения, расположения и, возможно, доверия. Что они станут ближе. Что она увидит в нём человека без политической оболочки. Мужчину, который добивается своего, несмотря на преграды.

Его терзания прервал влетевший в кабинет Лерой Макферсон. Пол закатил глаза, ожидая очередную лекцию по истории политической мысли России, но советник, как бы предсказывая его реакцию, тут же покачал головой.

– То есть косвенно всё связано, но… – Лерой глубоко вдохнул. – В общем, в Мафазиму полная задница.

Макферсон включил и передал Полу свой телефон, где шёл репортаж из африканской страны. Он был на французском, но Блэквелл не вслушивался, а внимательно смотрел на видео, где показывали задымлённое здание. И в этом дыму словно призрак покачивался обгоревший российский флаг.

Тишину пронзил телефонный звонок.

Станислава Филин отрешённо смотрела в экран компьютера. Точнее, сквозь него. Чувства, которые она подавляла весь вчерашний ужасный день, волной накатили на неё только утром следующего. Но бессонная ночь давала о себе знать – у неё уже не было сил выплёскивать хоть что-то наружу. Её охватила апатия. Она не понимала, что ей делать. Не понимала, что говорить.

Канадский премьер-министр вчера несколько раз пытался отчаянно до неё дозвониться. Только сейчас она позволила ему это сделать.

– Вы знаете, сколько сейчас времени? – раздражённо сказала она в трубку, не поздоровавшись.

– У вас семь утра. Я вас разбудил? – спокойным тоном ответил он.

«Какой идиотский вопрос именно для сегодня», – подумала Станислава.

– Нет, – она выдохнула. – А вы почему не спите, разве у вас не полночь?

– Работа не ждёт.

– Вы что-то хотели?

– Я… Хотел узнать, как вы.

– Не поняла.

– Я слышал, что случилось. Мне жаль, – его голос действительно казался сочувствующим.

Станислава закрыла глаза, глубоко вздохнула и потёрла пальцами переносицу. У неё в горле стоял ком, от которого она никак не могла избавиться.

Конечно, он всё слышал. Все уже всё слышали. И наверняка видели по телевизору. Как во время очередных беспорядков и антиправительственных протестов группа неизвестных ворвалась в российский культурный центр в Мафазиму и расстреляла всех, кто был внутри. Как потом подожгли здание, и зарево стояло такое, что на тушение ушло несколько часов.

Не слышал он, наверное, только, как она два часа разговаривала с Сесилем Макамбо, который клялся ей, что найдёт всех, кто это сделал, а она ему не верила, но молчала. Как ей весь день звонили и выражали соболезнования, хотя она никогда не понимала, почему в таких случаях глава государства их принимает. Как сорок человек стали жертвами ещё даже не начавшегося конфликта, приняв ужасную смерть, полную страха. Как Олег предположил, что за этим стоит одна из тех самых неподконтрольных военизированных группировок, хотя официально вину на себя никто не взял. Не знал он и что уголовное дело, возбуждённое по факту произошедшего, переквалифицировали со статьи «Убийство» на «Террористический акт».

Как она оказалась совершенно не готова к такой трагедии, в отличие от остальных. Вчерашний день был худшим днём с начала её президентского срока, а ему было жаль.

– Спасибо, – лишь вымолвила она.

– Как вы? – Пол повторил свой вопрос.

– Я…

Станислава не знала, что ему сказать. Правду? Что она вчера разрывалась и до сих по разрывается на куски оттого, что не смогла это предотвратить, от собственного бессилия? Что ей больно за каждого, кто умер в здании, которое её страна обещала охранять: за семь граждан России и тридцать три гражданина Мафазиму? Что теория Олега добавляла только больше сожаления? Что ей нужно притворяться сильной, хотя она никогда ей не была? И что она одновременно чувствует опустошённость и гнев?

– Я в порядке, – наконец сказала Филин. – В конце концов, меня там не было. И я жива.

– Это не отменяет того… Того, что вам может быть нелегко. Всем было бы нелегко.

– И даже вам?

– Вы считаете меня настолько сильным человеком, чтобы меня подобное не трогало? – ему в некоторой степени даже было лестно.

– Нет, я считаю вас бессердечным, – её слова прошлись по нему как нож по телу (но не по сердцу). Он даже вздрогнул. В любом другом случае это был бы комплимент, но с ней как будто нет.

А Станиславе было всё равно, что он подумает. Пол Блэквелл позвонил в очень плохой момент – когда её горечь постепенно превращалась в гнев.

– Вы плохо меня знаете.

– Я с этим не спорю, – быстро ответила она. – Вы что-то ещё хотели? Мне просто надо…

– Что?

Она на секунду замолкла. Решала, говорить ему или нет. Признаваться ли в собственной слабости. Доверять ли ему это сакральное знание, достоин ли он его?

Станислава ещё не сталкивалась с терроризмом лицом к лицу. Её родную Тюменскую область – слава богу – подобные трагедии обходили стороной. По крайней мере, пока она была там губернатором, у них практически не было трауров. С маленькими происшествиями (которых вряд ли избежишь) она прекрасно умела справляться – ей помогало искреннее сочувствие, за которое её любили. Она хорошо умела находить слова поддержки. В национальных же трагедиях главной была не она, а президент, Следственный комитет, ФСБ и ещё пару человек в вертикали власти, так что ей не надо было думать, что и как делать – всё давно решили за неё в протоколах. Она отчитывалась наверх, а не наоборот, и это отвлекало от размышлений о скоротечности жизни. И каждый раз она с удивлением обнаруживала, как умело эмоционально отстранялась от всего, активизируя режим хладнокровного лидера.

В конце концов, в её регионе главным виновником бед оставалась природа, а не человек. С природой сложно спорить. Природные катаклизмы Станиславу не так волновали, как преступления особой жестокости вроде терроризма. Где были мотивы и высказывания, где было сознательное действие. Она совсем этого не понимала и не хотела понимать. Но позиция главы государства не оставляла ей выбора – чего бы она там ни хотела, ей придётся хладнокровно решить вопрос, раздать приказы, успокоить и утешить население. Казалось бы, она росла в жестокое время, но жестокость свойственно забывать, если она не становится ежедневной. К тому же в разные периоды её жизни находились люди, стремящиеся отгородить её от всего неприятного, – её родители, брат, Анастасия, бывший президент Российской Федерации, в конце концов – по крайней мере, ей хотелось так думать. Плохое она старалась и вовсе не запоминать.

А ещё Станислава Филин никогда не принимала соболезнований. Точнее, они были адресованы родственникам погибших и пострадавших, но Пол Блэквелл почему-то сочувствовал именно ей.

– Мне нужно позвонить родственникам погибших. Выразить соболезнования, – наконец, сказала она. – Это была моя личная инициатива, но теперь я… Я совсем не понимаю, как это сделать. Я не знаю, что им сказать.

Пол Блэквелл опешил от такой искренности. Почему она ему это говорит, неужели она способна на ложь и притворство в такое время? А если Филин взаправду не та, кем он её вообразил?

Он крепче прижал трубку к своей щеке, пытаясь сделать их разговор более интимным. Пол слышал её прерывистое дыхание и мог поклясться, что она на грани эмоционального срыва.

– Скажите, что вам жаль и что вы сделаете всё, чтобы найти тех, кто это сделал. И наказать их.

– Господи, какая банальщина, – прошептала она.

– Не банальщина, если вы верите в это. Если вам не всё равно, а я слышу, что вам не всё равно.

– Да? И что ещё вы слышите?

– Что вы корите себя. Не стоит. Так вас на другие вещи просто не хватит. Научитесь отстраняться.

– Чтобы стать как вы?

– Я просто хочу, чтобы вы не занимались самобичеванием.

– Вы не знаете меня.

– Это у нас взаимно, – он улыбнулся. – Но я хочу вас узнать. Вы позволите мне?

– Сегодня не самый лучший для этого день, – Станислава бы посмеялась над ним, но у неё не было на это никаких сил. Она по-хорошему не должна была и вовсе с ним разговаривать в таком уязвимом состоянии. Он ведь мог этим воспользоваться.

А Пол сам думал об этом: что мог бы легко обвести её вокруг пальца именно сегодня, что-то пообещать, что-то попросить, сделать своим «другом», но ему была противна эта мысль. Он не хотел делать это с ней. Он хотел утешить её, потому что слышал разбитость, слышал обречённость.

– Вы хороший человек, Станислава.

– Почему вы мне это говорите?

– Я не знаю. Мне кажется, что вы думаете, раз допустили такое, то вы плохой человек, плохой лидер. Но это не так. Вы не можете предвидеть всё. Предотвратить.

Она глубоко вдохнула.

– А себя вы считаете хорошим лидером, Пол?

– Я точно не считаю себя плохим.

– Вы сказали в прошлый раз, что не желали власти, а хотели лишь доказать свою ценность. Но зачем?

Пол улыбнулся. Ему было лестно, что она запомнила его мимолётные замечания, что она проявляет интерес.

– Я хотел… – он прервал сам себя и ухмыльнулся. – Так не честно, Станислава. Вы не пускаете меня в свою душу, но снова пытаетесь залезть в мою.

Повисла тишина, которая говорила сама за себя.

Блэквелл был рад, что их разговор происходит не лицом к лицу, иначе он бы точно провалился сквозь землю из-за своих слов. На расстоянии он мог бесшумно легко удариться головой об стол и тихо выругаться, закрыв рукой микрофон телефона. Его словоблудие никогда ещё не было таким откровенным и опасным одновременно. Пол боялся, что слишком сильно давит на неё, слишком фамильярничает, что его слова выходят из его рта без какого-либо обдумывания.

Он правда имел в виду то, что сказал. Он правда очень хотел залезть к ней в душу.

– Простите, если нарушила правила этикета. Я не всегда понимаю… что говорить, – Станислава казалось взволнованной, но вряд ли из-за своих слов. Она говорила отстранённо, звучала отдалённо. Он хорошо её понимал – в сложившихся обстоятельствах никто бы не хотел оказаться.

– Вам не нужно извиняться.

Она оправдывалась, а он внезапно вспомнил, зачем звонил ей. Ему стало стыдно, что он на секунду забыл о трагедии, её чувствах и протоколах. Пол хотел бы передать Станиславе часть своей «бессердечности», как она выразилась, чтобы ей стало легче.

– Если… Если вы позволите, я могу помочь вам, – внезапно произнёс Блэквелл, тут же испугавшись своих слов.

И тут Станислава вспомнила: их разговор, Оливера Уотерса, теории Олега, военизированные группировки и редкоземельные металлы с ТНК. Её обуял гнев. Он ведь тоже мог быть в этом виноват, хоть и косвенно. А если не косвенно?

– Если подтвердятся наши предположения, то спасибо, вы и так уже помогли, – её слова были пропитаны ядом, но Пол не понимал, почему. Причина на самом деле была на поверхности, но канадец отчаянно не хотел её замечать, списывая всё на перенапряжение и её эмоциональное состояние. Мысль о некой причастности руки Запада ко всему и правда проскальзывала у него голове, но он старательно отгонял все непрошеные выводы.

Она сбросила звонок и вновь закрыла глаза. Смотреть на телефон, который ей предстояло поднять ещё семь раз для, наверное, самых сложных звонков в её карьере, не было никаких сил. Станислава сама не знала, зачем так резко оборвала их разговор, так отыгралась на нём. В этом не было абсолютно никакого смысла. Всплеск, буря совершенно ненужных эмоций. Но в некоторой степени это ей помогло: вылив весь негатив на него, у неё будто появилась энергия двигаться дальше.

А Пол так и остался сидеть с телефоном в руках, слушая прерывистые гудки, как если бы они что-то значили. Ещё немного, и он начал бы воспринимать их как азбуку Морзе, будто телефонная трубка зачем-то пытается донести до него, что он дурак.

Её слова не давали ему покоя.

Пол посоветовал ей не принимать ситуацию близко к сердцу, но сам не следовал этой тактике. У него была своя ситуация. Которая должна была находиться как можно дальше от его сердца, но вместо построения ограждения он занимался самоанализом.

– Помогли как? – шептал он сам себе, пригубив стакан виски.

Пол не мог найти себе места: то сидел, то стоял, облокотившись на оконную раму, то ходил по кабинету, играя в словесные поединки с самим собой.

Он помнил в мельчайших подробностях все свои действия с момента их первой встречи. Но был не в состоянии построить причинно-следственную связь, так как не знал всех составляющих уравнения. Ему было неведомо, что российская разведка подозревала в нападении на культурный центр военизированную группировку «Дети саламандры». Он не знал и то, что «саламандры» являются частью зонтичной структуры, во главе которой стояло так называемое объединение «Всерадетель», курировавшее многие группировки в Мафазиму и соседних странах и выступавшее в сегодняшнем конфликте в Мафазиму в качестве оппозиционных сил действующему правительству. «Всерадетель» получал финансирование (в том числе плату за некоторые услуги частного характера) через юрлицо под названием «Cooperation for good, LLC. Mafazimu». Если тщательно отследить денежные потоки, пару раз оказавшись в тупике, то через несколько подставных фирм можно обнаружить, что его основным спонсором являлся Фонд Кайла Левенфорда. Кто такой Кайл Левенфорд, никто точно не знал, хотя в СМИ периодически фигурировали материалы о нём, его цитаты и фотографии, на которых, однако, не было видно лица (он всё время его закрывал). Многие сомневались в существовании данного человека, в его реальности, считая выдумкой нейросети. Однако Пол Блэквелл прекрасно знал, кто это. Это псевдоним одного доверенного человека Оливера Уотерса, который часто появлялся там, где нужны были способности канадца как «заклинателя диктаторов».

Сложив весь пазл воедино, Пол понял бы, почему Станислава Филин так резко отреагировала. И что его звонок Оливеру Уотерсу, возможно, и стал причиной трагедии. Но из-за отсутствия самого первого важного компонента – российских подозрений – Пол мог лишь смотреть в стену и думать, что он сказал не так.

Помимо личных причин, у Блэквелла были и профессиональные поводы для беспокойства. Он переживал, что провалил дипломатическую линию и фактически закрыл возможности для каких-либо переговоров с Россией. У него и раньше были неудачные опыты, однако в этот раз всё казалось в разы масштабней, к тому же он не придумал план восстановления статус-кво. Получается, что он ничего не мог поделать, только ждать, пока всё уляжется, и попробовать снова.

Кроме себя, он подводил и Оливера Уотерса. Кстати, да, он её обманул. Тогда в Кейптауне подойти к ней не было личной инициативой Пола Блэквелла. После общего заседания у него состоялась беседа тет-а-тет с американским президентом, который предложил Полу наладить связь с новым российским лидером, потому что она «кажется приятным человеком». Отказа он не принимал, ведь это было нужно для их общего атлантического блага, иначе Китай победит. Да ещё и с такой ресурсной базой.

– И надоело мне всё это, ссоры, конфликты. Понимаешь? – спросил его тогда Оливер. А Пол не очень понимал. Зачем Оливеру Уотерсу внезапно сдалась Россия, если он последние пару лет так бодро от неё отказывался? Какие конфликты ему надоели, если он сам их устроил? Зачем ему ресурсная база, если есть вот он, Пол Блэквелл, и есть Канада, совсем рядом, с огромным запасом природных ресурсов? Да и сами Штаты не бедствуют. Зачем ему нужна Станислава Филин? Почему она внезапно захочет уйти от Востока-союзника к Западу-недругу? А нельзя как-то по-другому обыграть Китай?

Но вместо того, чтобы задать все эти вопросы, Пол Блэквелл только кивнул и сказал, что он «всё понял». Оливер попросил его придумать способ естественно возобновить диалог России и Запада, узнать, что за человек Станислава Филин, и сообщать ему о подвижках. В дополнение он в типичной наигранно легкомысленной манере сказал, что их договорённость «должна остаться между ними» – их ближайшим союзникам не стоит знать о канадско-американских проектах, так как «они могут нас неправильно понять».

Кое о чём Оливер, впрочем, не догадывался: что интерес Блэквелла к ней был искренним. Что единственная, на кого он смотрел до заседания, была именно она. Что он уже изучал каждое её движение, хотя никто об этом не просил. Что он был заинтригован, не понимая, почему. И что поэтому он очень надеялся, что ему не придётся с ней общаться.

А ещё Оливер Уотерс не знал, что Пол звонил ей весь день и что наконец-то дозвонился, чтобы выразить соболезнования, которые мог направить в письменном виде. Потому что это было очень надо именно ему, а не ей. Потому что он давно так никому не сочувствовал. Потому что ему надо было понять, насколько она притворяется обычным человеком.

Ему пришлось признаться самому себе, что после этого звонка он впервые увидел в ней женщину, а не президента России. Почему – было не совсем понятно. То ли из-за её голоса, полного сожаления, то ли из-за манеры общения, то ли из-за отчаяния. Такая смена восприятия была для него опасна и удивительна, он сам её испугался, но, к сожалению, ничего не мог с этим поделать. Ему вдвойне было тошно, что он заметил в ней женщину именно в момент её наибольшей слабости, будто отказывая ей в силе.

– В чём твоя проблема, Пол? Тебе хочется кого-то спасти? Как насчёт спасти себя от падения в политическую пропасть? – продолжал он разговоры сам с собой.

Глубокий вдох, глубокий выдох. Залпом осушенный бокал виски. И надежда на спокойную ночь без сновидений.

После тяжёлого утра и нескольких часов разговоров с родственниками погибших Станислава отправилась из Кремля в загородную резиденцию. Лес московских многоэтажек постепенно переходил в лесной массив близлежащего Подмосковья, а её мысли превращались из тревожно-потерянных в хладнокровно-аналитические.

Компанию в машине ей составила Анастасия, которая хотела обсудить недавнее происшествие, но при этом настаивала на скорейшем отправлении Станиславы в резиденцию, чтобы та

– Есть вести от Олега? – спросила Станислава отстранённым голосом, смотря на пейзаж за окном.

– Пока нет. Когда мы прощались, он собирался снова позвонить Чжэнь Юншэну, главе китайского ГРУ, ну, сама знаешь. Я буду держать тебя в курсе, если что-то изменится. Просто ему уже немного надоело, что я всё время торчу с ним в его Лесу. Говорит, что если я не хочу отправиться сама в Мафазиму выяснять все обстоятельства, то тогда мне надо валить, а наша дальнейшая коммуникация может осуществляться по телефону, – протараторила Анастасия.

Станислава кивнула, но не повернулась к ней. Она поморщилась, вспомнив, как не любила, когда Олег назначал ей встречи в Лесу – штаб-квартире СВР, – потому что он вечно заставлял её ждать и в итоге встреча могла не состояться. Но это было очень давно – во время её губернаторства, когда она приезжала в Москву.

– Он точно уверен, что это дел рук «Детей саламандры»?

– Улики у него косвенные, но он направил группу из Конго в помощь Мафазиму. До конца дня они должны дать уже окончательный ответ. То есть он надеется.

– А сама что думаешь?

– Ну есть только один самый очевидный ответ, откуда ноги растут, – Амурсанаева усмехнулась.

Станислава не совсем верила в то, что кто-то ради своих интересов может так хладнокровно натравить террористическую группировку на ни в чём не повинных людей. Точнее, она не хотела в это верить, хотя и понимала, что подобное случается повсеместно. Что есть пешки, есть ферзи, а есть те, кто за этой шахматной доской управляет фигурами. Станислава не была наивна, но, как постоянно повторяла Анастасия, она была добра. До последнего отказываясь верить в уродство людей. Потому что она сама такой не была и мерила всё на себя: ей было сложно предать собственное слово, нарушить обещание и заставить кого-то, кроме себя, расплачиваться за ошибки и просчёты.

– Я не очень понимаю конечной цели. Зачем это Блэквеллу?

– Тебе может показаться, что я брежу, но не думаю, что Пол Блэквелл в данном случае виновен, – Анастасия пожала плечами, а Станислава наконец-то повернулась к ней лицом. – Мне кажется, что он сдержал своё слово и передал твои слова Оливеру Уотерсу. В каком виде, без понятия, но вряд ли без искажения. А вот Уотерс… – она покачала головой. – Решив, что твои требования вредят его репутации жёсткого лидера, или, не знаю, там великого стратега с твёрдыми убеждениями, он пошёл на хитрость. Через прокси создал контролируемую катастрофу, ну или через Левенфорда. Тут у него две цели. Первая – окончательно втянуть тебя в разборку в Мафазиму. Культурный центр не диппредставительство, он не защищён Венской конвенцией, и казус белли не создаст, но этого хватит, чтобы втянуть тебя в конфликт. То есть требования он твои может и не выполнять, ведь теперь тебе придётся вмешаться, иначе ты проявишь мягкотелость, оставив без ответа направленную на Россию террористическую угрозу. А это репутация, которую тебе надо нарабатывать: в России и мире. Вторая цель – сомнительная, конечно, – рассорить нас с Китаем и Мафазиму. Думаю, что это был предупредительный выстрел. Потом ещё какие-нибудь идиоты из «Всерадетеля» нападут на предприятие китайцев, а там Левашин со своей частной армией стоят, не отобьют – всё, до свидания. Группа, небось, ещё будет состоять из бывших приспешников Макамбо, типа там военные, которые легли под «Всерадетеля». Ну, условно оппозиция.

Анастасия говорила очень быстро, когда была возбуждена и увлечена процессом, поэтому Станислава не сразу ей ответила. Переваривала сказанное и пыталась понять направление её мысли.

– Но если нападут, то китайцев тоже в это втянут.

– А я вот не знаю. Они ведь могут китайцев не трогать, а так, перебить левашинских. Ну с расчётом на то, что тот психанет и уберёт своих ребят. Или с нами поконфликтует. А китайцы такие: «Эй, что за дела?» А Левашин такой: «У них были нашивки армии Мафазиму, они люди Макамбо!» А мы такие: «Ой, блин, нас предали!» Ну, и занавес, – Амурсанаева выдохнула.

– План не очень хороший, если ты его так просто раскрыла. Мы всех предупредим, и дальнейшие мероприятия будут бессмысленны, – Станислава развела руками.

– А они особо умом никогда не отличались, – Анастасия скорчила физиономию. – Да и не угадаешь, что они там на самом деле придумали. Я же так, размышляю, теории строю. Всё в гипотетической плоскости.

Теоретические способности Анастасии часто оказывались сверхъестественными. Она много что предсказывала, а кое-что сбывалось и вовсе точь-в-точь. Станислава иногда задумывалась, что такой гений аналитической мысли и специалист широкого профиля по внешней политике, как она, забыла сначала в качестве политтехнолога на региональных выборах, а потом в офисе губернатора Тюменской области. Получается, Анастасия просто видела в Филин небывалый потенциал, который и её саму в итоге привёл к кремлевским звёздам.

Станислава с Анастасией зашли в резиденцию. Советница сказала, что пойдёт в свою «каморку, чтобы держать руку на пульсе» – так она называла небольшое помещение, специально выделенное для неё в доме, – а самой Филин посоветовала отдохнуть. Президент коротко кивнула и направилась в сторону собственной спальни. Пока она шла по коридору, к ней навстречу выбежал мальчик лет шести с криками:

– Мама приехала!

Филин села на корточки и поймала его в свои объятия. Он обнял её и, хихикая, начал показывать рисунок, который нарисовал.

– Смотри! Это ты, это я, это дядя Олег и тётя Настя, – он показывал пальцем на непропорциональных человечков, которые были разукрашены очень странным выбором красок.

– Какая красота. А это кто? – Станислава указала на странное серое пятно рядом с «дядей Олегом».

– Это – Эскимо! – восторженно закричал мальчик.

Так звали щенка сибирского хаски, которого Станиславе подарил предыдущий российский президент Георгий Чернов в честь её победы на выборах. Он был частью потомства собаки Чернова, которая, по его же словам, «родила именно в нужный момент». Георгий посчитал символичным подарить именно ей одного из щенков как знак законной передачи власти.

– Теперь в вашем доме будут жить одни сибиряки, – сказал он тогда.

Правда, больше всего в восторге от подарка был именно маленький Всеволод. Он же и дал имя щенку.

Шестилетний мальчик на самом деле был не её сыном, а её племянником. Их общая с Олегом сестра, Ирина, погибла через несколько месяцев после рождения Севы, и Станислава его усыновила. Кто был отцом Всеволода, никто не знал, кроме биологической матери ребёнка, но она ничего не говорила о нём.

Ирина была антропологом, специалистом по коренным малочисленным народам Севера России (в основном – Сибири), изучала быт отдалённых поселений, которые вели традиционный образ жизни, и часто ездила в экспедиции, в том числе вместе с кочевниками. В одной из таких поездок Ира забеременела, наотрез отказавшись сообщить, кто отец ребёнка.

– Разве это так важно? – спрашивала Ира у Станиславы.

Филин не понимала её логики, но не могла спорить. Когда родился Всеволод, стало понятно, что отцом был выходец из малых народов Сибири, а не коллега-учёный, как предполагала Станислава: у мальчика были явные антропологические черты североазиатского типа, хоть и смешанные с материнскими славянскими генами.

Через несколько месяцев после родов неугомонная Ирина отправилась в очередную экспедицию, потому что не могла долго находиться вдали от своего научного интереса, оставив ребёнка своей сестре. В итоге она сорвалась со скалы, и Олег ещё долго говорил, как же это глупо, ведь она обычно путешествовала по Западно-Сибирской равнине. Станислава пыталась сначала найти отца мальчика, но поняла, что это бесполезно: она даже не знала, из какого конкретно народа он был, поэтому с благословления Олега решила воспитать Всеволода самостоятельно. Так он стал её сыном. И она больше никогда не воспринимала его как своего племянника.

Всеволод уже тянул её за руку в свою комнату, чтобы показать, какого робота из подручных материалов он собрал вместе со своей няней, которая одновременно была для него кем-то вроде учителя подготовительного

Филин думала о Мафазиму, людях внутри культурного центра, страхе и выгоде. Ей казалось, что вся ситуация похожа на робота её сына: он заработает, только если правильно присоединить провода и детали. Значит, кто-то пытается собрать этого самого робота из Мафазиму? Или из неё? Какая роль Пола Блэквелла во всем этом? Он конструктор, архитектор или, как и она, часть этого робота, которым в конечном итоге должен кто-то управлять?

Ей и без этого африканского робота постоянно кто-то управлял: то Олег, то Анастасия, то невидимая рука Георгия Чернова, которую она чувствовала чуть ли не повсеместно. И не могла понять, кажется ей или в Кремле действительно нет «её людей», а есть только тени бывшего президента России. И сначала всё это её устраивало, так как давало лишнюю опору, своеобразное право на ошибку, ощущение, что тебя всегда подстрахуют. Но теперь она уже не хотела доказывать кому-то, что достойна этого места под солнцем. Хотя и продолжала воспринимать Мафазиму как некий экзамен. Где она не могла провалиться.

Помимо кукловодов в окружении, вокруг своей шеи она всё чаще ощущала африканскую удавку, которая обязательно станет её погибелью, если она прежде всего сама себя не примет в роли президента.

Каждый раз покидая Кремль, она пыталась оставить там все дела, не перенося их за свой воображаемый МКАД. Ей было легче дышать в резиденции, легче быть. Всеволод заставлял почувствовать себя простым человеком, обыкновенной женщиной, которая находится очень далеко от самого важного поста в стране. В её руках была сосредоточена огромная власть, но именно в этом помещении рядом со своим сыном она совершенно не ощущала этого.

Пол сказал ей, что она хороший человек. Хороший ли она политик? Хорошая ли она мать? Хороший ли она президент?

Позволено ли ей быть кем-то, кроме президента?

Минула ещё одна неделя после «катастрофы в Мафазиму», как её окрестили в СМИ. Ответственность за этот теракт никто на себя так и не взял. Российская сторона продолжала молчать про исполнителей, но Пол Блэквелл от своей разведки узнал, что присутствие частной армии россиянина Геннадия Левашина в Мафазиму увеличилось. В частности, появились специалисты «особого профиля»: то ли политтехнологи, то ли универсальные солдаты.

Левашин отлично умел скрывать, чем именно занималась его организация. Все считали, что это наёмники, однако работа его конторы явно не ограничивалась простыми охранно-военными задачами. Они действовали только в Африке и присутствовали практически в каждой стране континента. Так как её нахождение обычно было согласовано с правительством африканских стран (хоть часто и тайно), никто из коллективного Запада ничего не мог с этим сделать. Официально никто даже не мог доказать связи между всеми отделениями организации и, собственно, российским правительством: группы Левашина носили разные имена, выполняли разные задачи, отчитывались разным людям, а сам Левашин выступал в роли частного лица, обыкновенного бизнесмена. Неофициально на Западе все называли эту сборную солянку «Хакуна Матата» в честь расхожего выражения на языке суахили, обозначавшего спокойное состояние души, где не надо ни о чём беспокоиться. Конечно, это была некая издёвка с намёком, что Левашин лишь создаёт вид деятельности, а на самом деле бьёт баклуши.

Оливер Уотерс так и не перезвонил в офис канадского премьер-министра. И Пол уже начал думать: неужели американский президент и катастрофа в Мафазиму как-то связаны? Наверное, он мог бы его понять: в конце концов, на кону стояли его репутация, доход его корпораций и, конечно, честь и слава Соединенных Штатов. Блэквелл любил прагматичные решения, и с точки зрения американского президента цель оправдывала средства. И жертвы. А с точки зрения Пола? Сделал бы он так же? Принёс бы кого-нибудь в жертву ради своих целей? Блэквелл соврал бы, если бы сказал нет. Его «жертвы», впрочем, обычно не умирали в прямом смысле этого слова. Больше – в политическом, моральном. Никакой физики.

Играя в международные политические игры, он постепенно терял способность проявлять сочувствие, а позже – разучился удивляться. Какая катастрофа тебя удивит, если они происходят каждый день? Только с точки зрения нарушения личных планов. В конце концов, он перестал злиться и что-либо порицать. Оливер всегда использовал своё любимое дурацкое слово, которое Блэквелл ненавидел. «Не играй со мной в анимадверсию, Пол», – злобно говорил он ему, когда канадец изображал из себя великого морализатора. Или пытался это делать. Так его стремление к правильному и закончилось. И он подумал: кто вообще в мире точно знает, что правильно, а что – нет, если всем управляет выгода? Пол был выгоден Канаде, Пол был выгоден Оливеру, Пол был выгоден всем. А кто был выгоден ему?

Станислава Филин стала первой за многие годы, к кому он проявил сочувствие, потому что считал происходящее нечестным. Хотя Пол считал, что растерял и чувство справедливости где-то на шоссе рациональных схем и выгодных предложений.

Из мыслей его вырвала фраза, которую он отчаянно ждал услышать всю последнюю неделю: «Кремль просит звонок».

– Госпожа Филин, – тут же произнёс Пол в трубку, стараясь скрыть своё возбуждение.

– Здравствуйте, господин Блэквелл.

Станислава была спокойна и непоколебима. Холод в её голосе несколько обескуражил Пола, особенно после столь откровенного предыдущего звонка. Он тешил надежду, что сумел растопить хотя бы часть её неприступной ледяной крепости.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – ответила она и, задумавшись, добавила: – Лучше. Спасибо, что спросили.

– Чтобы вы знали, я сделал это не из вежливости.

Она медлила с ответом. Как будто у неё в телефон был встроен детектор лжи, и она следила за его показаниями.

– А почему мне нужно это знать?

И правда, Пол об этом как-то не подумал.

– Я… Оливер Уотерс мне так и не ответил, если вы звоните по этому поводу, – тут же выпалил он, переводя тему. Не хватало ему ещё одной оплошности.

Станислава ухмыльнулась – Пол слышал смешок.

– А он ваш кумир, да?

– Вы знаете, я вообще не сторонник кумиров. Я стараюсь не возносить никого на пьедестал и никем не восхищаться.

– Да что вы? – вновь эта издёвка в голосе, которую именно от неё он совершенно не переносил.

– Вы мне не верите?

– Вы пока что не заслужили моего доверия. Но правильно. Все признанные великими личности были сомнительны, если не тираничны и аморальны в своей сути.

– Потому что мы оцениванием их с позиции сегодняшней морали. Для своего времени они были вполне себе ничего, – парировал Пол.

– Конечно, а с какой позиции нам ещё смотреть? Люди любят и ненавидят своих кумиров одинаково страстно. Противоречивость – вот что запоминается и остаётся в истории. Пресность стирается, исчезает. Поэтому я не удивлюсь, что ваше восхищение Оливером Уотерсом состоит из противоречий.

– Я уже сказал вам, что не люблю концепцию «кумира». Вы пытаетесь меня поймать?

– Нет, что вы. Как вы сказали тогда? Я пытаюсь узнать вас получше, – Станислава растворилась в попытках спародировать его интонацию, но у неё ничего не получилось.

Пол рассмеялся, его действительно это позабавило – её сарказм, смена тактики, даже некоторое позёрство. Но все это звучало так неестественно для неё, притворство ощущалось сразу же, но Блэквелл не знал, нарочно она сделала это настолько фальшивым или нет. В конце концов, вряд ли такой опытный политик, как она, не умела врать.

– Отрадно, что вы всё-таки меня слушаете.

– Не знала, что для вас это такая редкость, – она ухмыльнулась.

– Вы позвонили родственникам?

– Конечно. А вы думали, что я не справлюсь?

– Простите, если кажется, будто я пытаюсь вас как-то задеть, – ретировался он. – Я спросил, потому что это было важно для вас.

– Я не… Спасибо за беспокойство и… советы,

– Рад, если помог. И если смогу помочь ещё. У меня ещё много советов. Вы… обращайтесь, если что, – Пол ухмыльнулся.

На секунду Станиславе показалось, что он не премьер-министр Канады, а она не президент России. Что они два совершенно обыкновенных человека, давние знакомые, которые разговаривают о чём-то простом. О человеческом.

– Как лидер государства к лидеру государства? – спросила она, имитируя заинтересованность.

– Ну или как страна к стране. Вы же любите олицетворения.

– В данном случае мы вряд ли бы с вами близко общались, – Станислава покачала головой.

– Значит, есть случай, при котором это возможно? – в его голосе теплилась надежда, хотя он и не хотел делать её видимой для неё.

«Ну и вопросы у него, ну и уловки», – думала Филин, пытаясь каким-либо случайным звуком не выдать своё напряжение. Пол же улыбался в трубку: ему нравилось ставить её в неловкие ситуации, заводить в тупик собственных высказываний. Он охотился за ней, пытаясь поймать в свои заранее расставленные ловушки. Изначально Пол хотел добиться её расположения ради своих корыстных целей: потешить эго, обрадовать Уотерса, доказать всем вокруг, что он и не такое может. Но чем больше Блэквелл с ней общался, тем больше его затягивало в ситуацию, где правила устанавливал далеко не он.

– Ладно, хватит с вас светских бесед, – Станислава кашлянула. – Я хотела обсудить с вами произошедшее в Мафазиму.

Улыбка покинула лицо Пола, и в мгновение на него вернулась серьёзность. Даже некая траурность, хотя зачем? Она бы всё равно не увидела его актёрские способности, притворное сожаление и общую грусть в глазах.

– Я так понимаю, вы ещё ведёте расследование и не знаете, кто это сделал? – Пол был заинтересован, сведений у него самого было не так уж и много.

– О нет, что вы. Мы прекрасно знаем, кто это сделал. Поэтому в нашей договорённости появились новые условия.

Пол выпрямился. Она застала его врасплох.

– Что… Какие? Кто это сделал? – речь Блэквелла была несколько сбитой.

– «Дети саламандры», – коротко ответила она. – А знаете, что самое интересное? Что представители этих «саламандр» почему-то находятся в составе управленческой структуры «Всерадетеля».

Дальше ему не надо было рассказывать. Всё собралось воедино. Пол прекрасно понимал, что это значит, и даже почему Россия официально так и не назвала никого в качестве исполнителя.

«Всерадетель» был изначальным планом Оливера Уотерса по смене правительства в Мафазиму на прозападное. Несмотря на то что в основном это объединение состояло из военизированных группировок, которых использовали для охраны добывающих компаний до смены власти, а теперь спонсировали для продолжения надзора за национализированными объектами. Они были хорошей ударной силой, состоявшей из бывших военных и способной в результате переворота получить власть в Мафазиму. Однако «Всерадетелю» мешала левашинская «Хакуна Матата», которая не давала даже близко приблизиться к Сесилю Макамбо, а также переманивала некоторые группировки на свою сторону. В итоге «Всерадетель» мог только мелко пакостить и устраивать диверсии, антиправительственные шествия и беспорядки. Контролируемый хаос. Официально, конечно, Запад не поддерживал «Всерадетель», заявляя, что это абсолютно автономная группировка (она в действительности и была такой изначально, её просто «купили») с «антиколониальной риторикой». А месторождения они захватили по принципу «отдадим только национальной компании Мафазиму» (которой не существует). Да и со стороны казалось, будто «Всерадетель» больше вредит Западу – захватил месторождения и никого не пускает. А связь с Фондом Кайла Левенфорда действительно было сложно обнаружить. Хотя именно после прихода к власти Макамбо «Всерадетель» стал политической силой, которую Запад как раз признавал и требовал «считаться с ней».

Пол всегда говорил Оливеру, что план обречён на провал, потому что «Всерадетель» неуправляем и никаких гарантий нет, что потом он же не укусит руку, которая его кормит: это сотрудничество основывается на деньгах, а не лояльности и высоких идеях, которые можно было бы подпитывать и без денег. Да, пока их цели совпадали – свержение действующего режима в Мафазиму, но что начнётся после? «Всерадетель» не мог предложить стабильной идеи для страны, кроме борьбы с колонистами, которых точно сделает из Запада. А значит, закончится всё ситуацией, подобной той, что была Афганистане с «успешным» свержением «Талибана». Уотерс не был с этим согласен, так как считал, что в данном вопросе деньги действительно решат многое, а антиколониальная риторика – это лишь популизм.

В случае, если выяснится, что «Всерадетель» причастен к теракту на мирный объект иностранного государства, он с большой долей вероятности потеряет финансирование – особенно если Россия запустит процедуру включения «Всерадетеля» в список террористических организаций ООН, а, значит, и шансы Запада вернуться на рынок Мафазиму без Станиславы Филин сведутся к нулю. Оливеру Уотерсу придётся во всех смыслах откреститься от «Всерадетеля», дабы избежать публичного линчевания накануне собственных выборов из-за собственных призывов признать организацию официальной оппозицией. Которая как некстати окажется в списке террористов. А какой смысл Оливеру держать на балласте такую бесполезную организацию, которая после этого вряд ли сможет прийти к власти в Мафазиму?

– Знаете, мы же не ироды. Так подставлять вас, – Станислава здесь лукавила. У них были только косвенные доказательства прямой связи «Всерадетеля», Кайла Левенфорда и Оливера Уотерса, но Полу не обязательно об этом знать. – Передайте господину Уотерсу, что у меня для него три условия, если он хочет что-то получить от пирога Мафазиму и не слыть спонсором террористов. Первое – выдать нам все данные о местонахождении «Детей саламандры». Особенно интересуют главари. И снять с них прикрытие со стороны «Всерадетеля». Мы их сами поймаем. Второе – снятие санкций с компаний из списка, который я вам направлю. Всего сорок позиций – столько, сколько людей погибло в нашем культурном центре. И последнее – с этого момента урегулированием вопроса в Мафазиму мы будем заниматься официально, а не подпольно. Правительство Мафазиму попросило меня выступить посредником. Кого будете представлять вы – «Всерадетель», американские компании, Санта-Клауса – выбирайте сами. Детали и как это будет выглядеть для остального мира сможем обсудить по прибытии вас с официальным визитом в Россию. Предложение действует ровно сорок восемь часов, по истечении которых мы объявляем «Детей саламандры» террористической организацией, и если она на тот момент ещё будет значиться как часть «Всерадетеля», то, что ж, думаю, ваш намёк о невозможности нашего сотрудничества будет вполне ясен. Тогда вопрос буду решать я самостоятельно, и, поверьте, этот путь кое-кому совсем не понравится.

Пол опешил. От её уверенности, продуманного плана и чёткой речи. Он как будто узнавал её заново. Вот она меланхолично философствует на тему власти, а вот ставит ему условия, адекватные её запросам. И времени. Как будто он ожидал чего-то другого от президента России. Как будто оттого, что недавно разглядел в ней женщину, она перестала быть главой государства.

А Станислава надеялась, что у неё получилось сыграть роль ультимативной королевы Севера. Получилось показать свою жестокость, стойкость, непреклонность. Не хватало только, чтобы Пол Блэквелл считал её лёгкой целью для манипуляции или проявления силы своего красноречия. Эти условия они разработали втроём: она, Анастасия и Олег. Причём Филин больше слушала их советы, чем что-то предлагала сама. Хотя идея снятия санкций с сорока компаний принадлежала именно ей.

– Значит, зовёте меня в Москву?

– В первую очередь это всё надо вам. Я сама никуда не поеду решать ваши проблемы.

– Но теперь это и ваши проблемы.

– И кто же в этом виноват? – она подкипала, но понимала, что Пол специально задевает её за живое. Провоцирует.

– Вы правда считаете, что он способен на такое? – осторожно спросил Блэквелл.

– Разве не вы мне сказали, что ему всё равно, захлебнётся Мафазиму в крови или нет? – Станислава на некоторое время замолчала. – Я бы не хотела, чтобы так было. Но как показывает история…

– А вы не считаете это предубеждением? Что из-за нашей вражды вы сразу считаете, что виновата противоположная сторона? – Пол немного был раздражён. Что она использовала его же слова против него.

– Как будто вы делаете

Она зачем-то пыталась ему что-то объяснить. Позицию народа через себя или свою позицию через народ – в её голове всё слишком смешалось. Станислава очень хотела, чтобы он её понял. Ей казалось, что если она будет разъяснять позицию чётче, то тогда можно будет предотвратить катастрофы большего масштаба. Если бы все баталии были словесными, то никому не пришлось бы умирать. Боевое ораторское искусство.

– Вы так говорите, будто белые и пушистые. Будто всё случилось просто так. Будто вы сами нас не ненавидите, – Полу было очень важно сказать именно это. Он очень хотел, чтобы она вся захлебнулась в желчи, в ненависти. Ему так было бы проще, он бы развидел в ней женщину и – что важнее – человека. Она бы осталась просто российским политиком. Как он изначально и хотел. Кем изначально она для него и была. До того, как Пол увидел её в Кейптауне.

– Почему вы вообще считаете, что мы испытываем какие-либо сильные эмоции относительно вас? Большей части населения как минимум не до вас. Мало кто просыпается каждое утро с отъявленной ненавистью к Западному миру. Людям безразлично. У них свои проблемы, свои жизни. Разочарование? Возможно. Но ненависть? Вы сами создали образ, в который поверили. Иллюзия взаимной ненависти. В глубине своей души мы очень сердобольны. Особенно женщины. Возможно, это минус. Возможно, я сужу по себе.

Пол на несколько мгновений затаил дыхание. Он хотел у неё спросить, а она лично испытывает ненависть? Он её раздражает? Не хочет ли она каждый раз во время их разговоров послать его куда подальше? Но сдержался.

– Почему вы считаете это минусом?

Она долго молчала. Собиралась с мыслями и обобщениями, чтобы не выдать себя с головой. Станислава уже сама запуталась, где она играла в игру, придуманную Олегом, а где была сама собой. Где она пыталась поймать канадского премьер-министра в ловушку, а где сама оказывалась в его сетях. Он почему-то всё время заставлял её откровенничать, ничего не говоря про себя. Филин сама ему рассказывала о своих страхах. Ей казалось, они чем-то похожи. Что он её поймёт. Что он с ней не играет.

– Мы… Очень хочется, чтобы люди вели себя справедливо и честно. Но в нашем положении проявление милосердия чревато ужасными последствиями. Люди уважают только силу. Что бы кто ни говорил.

– Я всегда честен с вами, Станислава. И я очень хочу, чтобы вы верили мне, – голос Пола был успокаивающим, как у переговорщика во время захвата заложников.

«Да при чём тут вы?» – хотела спросить российский президент. Она ему пыталась рассказать о высоком, а он снова опускался до личностей. Неужели Пол ничего не понял и она зря перед ним так извивалась, словно английская буква S, стараясь донести до него российскую народную философию. Это разочаровывало. Даже обескураживало.

И его слова. Они были такими общими, такими отстранёнными. Как будто у них очень мало времени, а ей надо поверить ему прямо сейчас. Ей было тошно, что за две фразы он перечеркнул её представление о нём. Разве люди, которые честны, просят, чтобы им поверили?

Блэквелл же не знал, что ему сказать. Она вновь застала его врасплох, но он не чувствовал правдивость в её словах. Ему казалось, что она тоже врёт ему и что ему нужно доказать свою надёжность, чтобы двери в мир Станиславы Филин наконец-то действительно открылись ему. Однако он же и начал их знакомство со лжи, сказав, что сам решил к ней подойти. И вот он вновь врёт ей, что никогда не врал. Хочет, чтобы она зачем-то верила. То ли ему, то ли в него.

– А как мне проверить ваши слова?

Она была хитра, а он обречён попасться.

– Вы спрашивали, зачем я стремился к власти. Я хотел стать достойным сыном своего отца, но он… Он так и не увидел хоть что-то достойное во мне.

«Что сделало с ней его откровение? – думал Пол. – Теперь она пустит его в свою душу? Теперь-то он прошёл её детектор лжи? Этого достаточно для завоевания её доверия?»

– Возможно, ваш отец сам недостоин такого сына, – лишь сказала она через несколько минут молчания.

– А ваш отец гордится вами, госпожа Филин? – внезапно спросил Пол.

– Позвоните господину Уотерсу, – и звонок прервался.

Блэквелл уже проклял себя за последний вопрос, который явно был задан слишком рано, за его внезапный и разрушающий интерес. На долю секунды ему показалось это логичным, ведь Пол говорил о своём отце, но он же сам начал данный разговор. Никто не просил его откровенничать. Просто он хотел хоть как-то подтвердить свои слова о честности, сказать ей правду, чтобы она сказала правду ему.

А что ему делать, если она ещё более искусный лжец, чем он?

Глава 4. Враг

Карфаген должен быть разрушен.

Катон Старший

Ещё ни к чему в своей жизни Пол не готовился так скрупулёзно и, казалось, так долго. Тщательно спланированное перемещение строго по графику, замечания на полях которого лишь усугубляли серьёзность его намерений и присутствия в России. Путь расписан, будто они играли в морской бой: попадание не в тот квадрат грозило не то ранением, не то смертью. Он не мог позволить даже одной простой детали, в сущности – оплошности, разрушить мост, который так страстно пытался реконструировать. И так отчаянно.

В Россию официально он ехал не по делам Мафазиму: как это будет выглядеть в глазах мировой общественности, если два белых человека сядут решать вопросы одной африканской страны, да ещё и без её участия? Пол ехал выполнять свою часть сделки, «налаживать отношения» с Москвой, а уже там, на месте, Станислава Филин должна была представить ему свой план по урегулированию ситуации в Мафазиму. Но что значит свой? Она, насколько ему было известно, вела переговоры с ООН, Африканским союзом, Сесилем Макамбо, соседями Мафазиму, Геннадием Левашиным… Задача же Пола была в том, чтобы «Всерадетель» знал своё место, а «Дети саламандры» – его потеряли, подвергнувшись остракизму.

Оливер Уотерс клялся Полу, что не имел никакого отношения к произошедшему в Мафазиму. Клялся и приводил доводы.

– Там всё и так плохо, и делать ещё хуже? Для чего мне, по-твоему, это нужно? – спрашивал Пола американский президент и пронзительно смеялся.

Его смех прорезался сквозь слои противолицемерной обороны Пола и достигал сознания, заставляя ухмыляться. Оливер смеялся, а потом очень натурально выражал сожаление о случившемся, уверяя Блэквелла, что более потрясенного событиями в Мафазиму человека, чем он, вряд ли можно было бы найти во всей Северной Америке.

Уотерс говорил ему, как тот был прав про «Всерадетель». Что это нельзя полностью контролировать, что это нельзя поймать, нельзя купить. Что если бы он знал про террористическую ячейку внутри «Всерадетеля», он бы сам с ней давно разобрался, ведь война с терроризмом всегда была его приоритетом. И как он благодарен Полу за посредничество с президентом России, которая оказалась «таким замечательным человеком». Сам бы познакомился,

– Не было смысла втягивать Россию, да ещё и так открыто, это ведь лишает подпольных манёвров, Пол… Неужели ты сам не видишь, Пол?.. «Всерадетель» уверяет, что «Дети саламандры» сделали всё сами, это была их идиотская инициатива, и как же ты был прав, Пол!.. А Станислава Филин? Что ты от неё хочешь? Ты бы по-другому подумал, будь у тебя такие же данные? Я могу её понять, почему же не можешь ты, Пол?.. – Оливер Уотерс продолжал его уверять, хотя канадский премьер-министр не понимал, зачем.

Его повторения были для него ad nauseum. Он ведь не считал своего соседа в чём-либо виноватым, совершал он или не совершал нечто подобное. В конце концов, есть цель, есть средства, есть оправдания. Но это не мешало Полу задумываться о ролях в этом спектакле, о намерениях сторон и о морали. Задавать внутренние вопросы о сути вещей. Чтобы не терять аналитические способности.

– Она, конечно, интересный персонаж, хоть так сразу и не скажешь. Но, Пол, что бы она тебе ни говорила, ты должен помнить, что из нас двоих только я твой друг, – сказал ему напоследок Уотерс.

К чему был этот заключительный аккорд, осталось загадкой, ведь весь их разговор, помимо постоянного повторения тезиса о невиновности США, Оливер Уотерс пытался внушить Полу намёками и полунамёками, что Станислава Филин не столько соперник и враг, сколько их общий друг и товарищ, которому надо открыться, но не совсем, чтобы завладеть, но тоже не всем.

Метаморфозы отношений несколько запутывали Пола Блэквелла. Движение вслепую вряд ли могло помочь ему понять, как быть и что делать. Он вступал на трап самолёта с невыносимым чувством дежавю: он снова летел в Россию, надеясь на понимание и исключительный ум Станиславы Филин. Правда, в этот раз в самом себе он был уже не так уверен, хоть и считал, что в состоянии завоевать северный дворец, полный снега и льда.

– Скажи честно, это Оливер тебя попросил? – осторожно спросил в самолёте Лерой Макферсон.

Пол лишь усмехнулся и покачал головой. И задумался о том, сколько вещей в жизни он вообще сделал по просьбе Оливера Уотерса.

– Что именно?

– Согласиться на эту поездку.

Канадский премьер-министр не думал, что его советник окажется так любознателен, хотя и не удивлялся. Всё-таки он ничего ему не рассказывал о разговоре в Кейптауне, но почему-то решил, что Макферсон догадается сам. В конце концов, из-за своего упрямства и нежелания признавать искренний интерес Пола к Станиславе он должен был придумать причину, зачем и почему происходят их контакты. С другой стороны, определённая неосведомлённость Лероя означала, что и российский президент могла отбросить свои подозрения о начальной инициативе, а, значит, он хорошо сыграл свою роль.

– Лерой, не будь дураком, – достаточно грубо ответил Пол и принялся ему объяснять, что именно попросил его сделать Оливер Уотерс. После рассказа советник даже немного повеселел. Ведь в таком случае Пол Блэквелл лишь выполнял чужую просьбу, а не сходил с ума из-за собственного, личного желания склеить невозможное. С этим Лерою было жить намного легче.

Впрочем, не знал Макферсон, что Пола разрывали противоречия. Что его заполняли опасные желания, опасные идеи. Что он сгорал от нетерпения увидеть Станиславу Филин, но одновременно не хотел бы никогда с ней больше встречаться. Его мечты упирались в решимость, эгоцентризм – в благодетель. Иногда Полу казалось, что он очень слаб, особенно – политически. Но так как такое состояние было для него фатально, он закрывал его постоянными разговорами о собственном превосходстве.

– Только оставь это между нами, – вдогонку сказал Пол.

Лерой коротко кивнул.

– А ты молодец! – советник рассмеялся. – Хорошо всё разыграл. Я же с пеной у рта в кабинете у этой Анастасии доказывал, что мы тут по своей инициативе! Видишь, тоже вклад в общую легенду.

Пол фальшиво усмехнулся, но Лерой не заметил ни лжи, ни задумчивости в его глазах. Он вообще часто не замечал вещи, которые не вписывались в его картину мира. Но в данном случае Блэквеллу это даже было на руку.

– Кто такая Анастасия?

– Советница Филин. Ты, скорее всего, видел её, она постоянно рядом трётся.

– М-м, точно. Не знал её имя.

Пол удивился сам себе. Сколько они ходят вокруг друг друга, а не знают такие банальные вещи. Хотя здесь он и обобщал. Интересно, знает ли она, как зовут его советника, или из них двоих только он строит из себя не пойми кого?

– У тебя всё хорошо? – внезапно спросил Лерой.

– Да. Просто мне кажется, что… – Пол посмотрел на своего советника. Он хотел сказать, что ему кажется, будто всё плохо закончится, но интуиция не была сильной стороной его натуры, поэтому он прервал сам себя. – Кажется, я забыл, что хотел сказать.

– Наверное, это было не так важно.

Пол пожал плечами и вновь посмотрел в иллюминатор, за которым была глубокая ночь, и только сигнальные огни самолёта и звук двигателей напоминали о том, что это всего лишь темнота, а не бесконечная пустота.

Его глодало внутреннее чувство вины, которое он испытывал заранее за то, что едет то ли её вокруг пальца обводить, то ли обманывать сам себя. Но почему? По всем своим моральным компасам, он не делал вообще ничего плохого, даже больше – он относился к ней с гораздо большим уважением, чем к некоторым другим лидерам государств. Да и Уотерс не то чтобы просил его её уничтожать, а совсем обратное. И тем не менее где-то внутри ему было противно переманивать её и что-то там доказывать, чтобы она сделала так, как хочет кто-то другой. Хотя Пол сам искренне верил в правильность как своего пути, так и их с американским президентом общего плана.

– Как думаешь, она позовёт ООН? – спросил Лерой, вновь выводя Пола из его глубоких размышлений. Прежде чем повернуться к советнику, Блэквелл закатил глаза. Иногда ему казалось, что его собеседник похож на раздражающую муху, которая постоянно жужжит у уха и её никак не удается прибить.

– Конечно.

Макферсон сделал недовольное, даже раздражённое лицо. Что конкретно его бесило в данном случае – сама организация или факт её привлечения, – сказать было трудно. Лерою точно не нравилось, что в этой схеме присутствовала Станислава Филин, а всё остальное было лишь дополнительным раздражающим фактором.

– Как глупо-глупо. Могли бы всё и без них решить, – советник покачал головой.

– Да? Я думал, тебе нравятся игры в международное право.

– В них интересней играть, когда тебе в рот смотрят, а не говном поливают с головы до ног. И знаешь, в последнее время вся вот эта конторка со штаб-квартирой в Нью-Йорке напоминает огромную схему по отмыванию бабла, – Лерой улыбнулся, а Пол не понял, это он так шутит или взаправду. Ведь раньше он не слышал таких радикальных настроений по поводу ООН, хотя Макферсон был далеко не преданным фанатом организации.

– Тебя бесит, что тебе ничего не досталось, что ли? – Пол подтрунивал над ним.

Лерой залился смехом и похлопал премьер-министра по плечу.

– Вот что мне в тебе нравится, Пол, так это чувство юмора.

Блэквелл, впрочем, слышал в его голосе внутреннюю обиду на ООН. В своё время советник хотел там работать, но его не взяли. Сказали, что Лерою Макферсону не свойственна беспристрастность: он всегда выбирает сторону, за которую нужно болеть. А в ООН нужны люди, которые, несмотря на внутренние предпочтения, способны отстраняться и относиться ко всем одинаково. Равнодушно и сочувственно одновременно. Надгосударственность была не для него, поэтому Макферсон умело встроился в государственность, где выбор стороны был одной из важных составляющих частей карьерного успеха.

– Скажи мне, только без вот этих своих гневных выпадов, почему ты всю эту затею

– Что с тобой, Пол? Захотел соскочить? Уже поздно, мы пролетели Атлантику, – Лерой улыбнулся.

– Я же вроде попросил тебя нормально ответить, – Пол был серьёзен как никогда, совершенно не принимая лёгких шуток своего собеседника.

Советник глубоко вздохнул. Понял, что в этот раз придётся ответить действительно развернуто и настолько беспристрастно, насколько он бы только мог. По стандартам ООН, которые он так ненавидел.

– Ладно. Если отбросить мои предрассудки, раздражённость, убеждения о сущности зла и даже некоторые обиды… Обратимся к истории, – Макферсон и правда стал лучше разбираться в России, хотя бы потому что почувствовал себя приниженным идиотом в разговоре с Анастасией и решил, что при следующей встрече с ней должен иметь пару-тройку весомых аргументов, дабы заткнуть её. – Россия никогда не воспринималась как западная страна. Так что она здесь, с нами, забыла? Солдаты Наполеона описывали её при своём походе на Москву как далёкое варварское восточное государство. А это было через сто лет после того, как Россия стала империей вполне себе европейского типа по всем канонам. Ещё через сто лет образ «восточности» укрепился из-за русского балета, который с успехом шёл по Европе. Почему? Потому что в постановках были задействованы восточные костюмы. И все между словами «русский» и «восточный» практически поставили знак равно. Потом СССР, друг всех униженных и оскорблённых восточных народов. Что из этого дает нам полагать, что это Запад? Последние тридцать лет истории, где Россия открывала себя заново? Посмотри на карту, Пол. Большая часть этой страны находится вообще в Азии. Хочет стать колонией Китая? Прекрасно. Замечательно! Нам-то с этого что? Они наконец-то перестали себя отрицать и примкнули к своим собратьям по пониманию смысла жизни. Да, возможно, чисто визуально они близки к Западу. Но мы живем в эпоху глобализации, и это поправимо. Через сто лет никто, небось, и не вспомнит, что Россию с Европой объединяет что-то, кроме географии.

Пол долго молчал. Он видел в мимике Лероя некое превосходство, даже – пренебрежение. Тот действительно считал свои выводы сродни гениальности, при этом субъект изучения – ниже своего достоинства. Сам всё себе придумал, сам во всё поверил. И хотел, чтобы Пол тоже стал частью его мировоззрения.

– Ты так во всём этом уверен. А тебе не кажется, что ты специально подбирал свои аргументы, чтобы они подтверждали именно необходимую тебе точку зрения? – Пол сузил глаза.

– Все мы подвержены этому, конечно. Собственной предвзятости, я имею в виду. Но, в конце концов, кто я такой, чтобы отрицать историю? Кто я такой, чтобы её создавать? Может быть, французы были правы, а может быть, всё решилось, когда пала Византия. Ведь если в конечном итоге вся Россия обретёт счастье, какая разница, что мы тут с тобой обсуждаем? – Лерой в непривычной для себя манере начал философствовать.

– Не знал, что тебя так волнует, счастливы ли русские.

– Знаешь, за время моего погружения в тему я понял одно: чем дальше мы находимся друг от друга, тем лучше для всех. Нам не по пути. Всецело желаю обрести России счастье в восточной семье народов. А нам – в западной. Таким образом мы сможем оставаться прекрасными соперниками и врагами, что нам всегда шло. Что, мне кажется, давало нашим отношениям некий… шарм.

– А что, если ты не прав? Что, если смысл не в поиске счастья? Что, если мы все вообще не способны на счастье? – Пол с надеждой посмотрел на Лероя, как будто у него были ответы на все его вопросы.

– Тогда получается, что это самая несчастная планета во Вселенной, – Макферсон отшутился, явно не желая продолжать их разговор.

Лерой не понимал всю серьёзность ситуации и внутреннюю дилемму Пола Блэквелла, который хотел бы найти своё счастье в отделении России от Запада, но почему-то был уверен, что, несмотря на всю враждебность и взаимные укоры, это принесёт ему только одно сплошное несчастье. И пустоту.

Лопасти вертолёта разрезали воздух.

Станислава щурилась, пытаясь вглядываться в небо. Резкий солнечный свет ослеплял её. Встретить его лично у вертолётной площадки была её инициатива. Она считала, что так возвращает ему воображаемый долг. За поддержку во время личного шторма, вызванного атакой в Мафазиму.

Анастасия Амурсанаева же была против и предупреждала так не делать.

– Он может подумать, что это «сближение», – говорила она.

Что у них теперь «особые отношения». Или – чего она боялась больше всего – прощение. Но Станислава сомневалась, что Пол Блэквелл подумает что-то лишнее. Она сомневалась, что он вообще обратит внимание на её жест.

Филин находилась в некотором возбуждённом состоянии, ожидая его появления. Её глаза бегали из стороны в сторону, а губы иногда двигались. Про себя с разными интонациями и акцентами она произносила одни и те же предложения, которые несколько недель формировались в стенах всех внешнеполитических ведомств страны и конкретно в голове Анастасии Амурсанаевой. Станислава знала их вдоль и поперёк, но всё равно повторяла, боясь забыть даже одно слово. Сегодня они, впрочем, должны были говорить не о Мафазиму, но если вдруг он спросит, то Станислава сможет ответить.

Журналистов решили держать на определённом расстоянии от всех событий (сделать это было просто: в конце концов, они находились в загородной резиденции президента России в Завидове – буквально посреди заповедника глубоко в лесу. Впрочем, это и была одна из причин выбора Завидова в качестве места встречи). Минимум фотографий, минимум сообщений. Короткий релиз от их пресс-секретарей про сегодняшнюю встречу. И только в конце трёхдневного визита должна была состояться общая пресс-конференция по итогам российско-канадских переговоров, где и планировалось объявить о начале работы международной группы по Мафазиму.

Пол Блэквелл выходил из вертолёта со смехом. Она всегда считала его позёром, но с каждой подобной сценой её убеждения по этому поводу только усиливались. Он выходил из вертолёта и искал её взглядом. И самодовольно улыбнулся, когда нашёл. Станислава вовсе не хотела быть предсказуемой. Или оправдывать его ожидания.

– Рад вас видеть, – Пол Блэквелл, как всегда, не поздоровался.

Их рукопожатие длилось достаточное количество времени, чтобы Станислава начала чувствовать себя некомфортно. Поэтому она аккуратно дотронулась до его предплечья, приглашая пройти дальше.

– Вы очень остроумны, – сказал Пол, когда они вошли в один из комплексов резиденции в Завидове.

– Простите?

– Отправить встречать меня в аэропорт замминистра иностранных дел, а по совместительству бывшего посла России в Канаде, которого предыдущее правительство вынудило покинуть свой пост, почти объявив персоной нон-грата? Нет слов.

– Ах, это. Я знала, что вам понравится, – она улыбнулась и мельком посмотрела на него. – В свою защиту хочу сказать, что он был там не один. И исключительно по своей инициативе. Буквально в последний момент всё решилось.

– Поощряете креативные идеи, значит?

– Даю пространство для творчества.

– Он не мог замолчать практически всю дорогу.

– Надеюсь, это помогло вам почувствовать себя в своей тарелке.

Станислава слышала, как где-то позади неё Анастасия выдавила из себя смешок. Но поборола желание обернуться, чтобы одним лишь взглядом отчитать за такое школьное поведение.

За ними закрылись двери. В небольшом помещении, выделенном для переговоров, осталось четыре человека: Пол, Станислава, Лерой и Анастасия. Они расположились друг напротив друга за длинным деревянным столом, ставшим визуальной преградой любой непреднамеренной лести.

– И снова не ваш кабинет, – Пол обвёл взглядом всё помещение. – Интересно, когда вы мне его уже покажете?

– Будете приезжать с такой же частотой, уверяю, однажды мы дойдём до него, – Станислава поддержала его несколько игривый настрой.

– Мне кажется, наоборот, с каждым приездом я всё дальше от него. Уже выгнали меня из Москвы. В следующий раз отправите во Владивосток?

– Ну, вам до него ближе.

– То есть насчёт «следующего раза» не спорите?

Станислава усмехнулась.

– Фотографии моего

– Да, но я хочу, чтобывыего мне показали, Станислава, – он сделал особый акцент на местоимении «вы», пытаясь выбить её из колеи.

Его пристальный взгляд смущал её. Его присутствие смущало её. Каждое слово, сказанное им в её адрес, выбивало и без того шаткую землю у неё из-под ног. Ей всё сложнее было давить на него, притворяться уверенной в своих силах.

– И зачем? Не поделитесь с классом?

Блэквелл хитро улыбнулся и повёл бровями, но ничего не ответил. Он забрал у Лероя папку и положил на стол со словами:

– Приступим? Мы выполнили почти все ваши требования, кроме некоторых пунктов из санкционного списка. Предлагаю их сейчас обсудить и, возможно, прийти к некому компромиссу. Господин Макферсон взял на себя смелость составить список потенциальных замен тех пунктов, которые вызывают определённые негативные реакции, – Пол пододвинул документ ближе к Станиславе, но, прежде чем та успела что-либо прочитать, его тут же схватила Анастасия, жадно изучая каждую запятую.

– А говорили, что не почтальон, – прошептала Станислава.

Пока их советники изучали документы, они оба своими взглядами прожигали друг в друге дыру. Казалось, что если кто-то отведёт взгляд, то где-то рядом что-то взорвётся.

– Почтальоны разные бывают. Например, Гермес. Ну, знаете, греческий бог, – он вновь самодовольно ухмылялся, будто провоцируя Станиславу. – Но я предпочитаю термин «посредник».

Станислава хотела было спросить, неужто он возомнил себя богом, но сдержалась. Ей было совсем не нужно, чтобы Анастасия и Лерой заметили хоть толику странных полутонов в их разговоре. Хотя бы намёк на вызов или философскую дискуссию. Иначе Анастасия начнёт думать, что план Олега по близкому общению медленно летит в тартарары, а Станислава совершенно не различает деловое и личное, вражду и дружбу.

– И много у вас предпочтений?

– Все так сразу и не вспомнишь.

Предмет их беседы был, в сущности, не важен. Они оба уже в который раз пытались взглядами пробить доспехи народного лидера друг друга, чтобы обнажить скрывающегося за ними обычного человека. Им было одновременно интересно и страшно заглядывать за кулисы допустимого. Будто кто-то мог обвинить их в предвзятости.

Анастасия нагнулась к Станиславе и шепнула на ухо, что предложения канадцев «полнейший цирк», добавив несколько нецензурных выражений. Выслушивая недовольную тираду своей советницы, Филин не сводила взгляда с Блэквелла и при этом никак не реагировала на её слова, сохраняя безразличное выражение лица.

– Говорит, плохо поработали, – через какое-то время сказала Станислава.

– Правда? – Пол повернулся к Лерою. Его тон был такой наигранный, что Филин даже стало тошно.

– Я попытался привести этот санкционный список из категории «воображаемый мир» в категорию «реальность», – тут же ответил Лерой.

Станислава нахмурилась: ей показалось, что советник Блэквелла слишком резок и груб. Анастасия заметила это.

– Это замечательно, ведь я могу перевести этот список в категорию «о, время лететь обратно в Канаду», – Анастасия улыбалась, но была готова чуть ли не кинуться на Макферсона с кулаками, что было заметно по злобе, нарастающей в её голосе и на её лице. Станислава тут же легонько похлопала перед ней по столу, приказывая успокоиться и замолчать.

Филин взяла в руки бумагу и моментально прошлась по ней глазами, наконец перестав пристально изучать лицо канадского премьер-министра. Хотя и не отказывала себе в удовольствии постоянно поглядывать на него из-под ресниц. Она могла поклясться, что Пол Блэквелл вздохнул с облегчением, как только Станислава стала читать документ и избавила его от своих глаз.

Ей самой было трудно держать на своём лице маску слишком уверенного лидера. Выдавать лёгкие безобидные колкости и разговаривать недонамёками и междустрочиями. Станислава с удовольствием бы сейчас выдохнула, закрыла глаза и ударилась пару раз об этот стол головой, чтобы почувствовать облегчение. Но она лишь пристально вглядывалась в бумагу, пытаясь в третий раз прочитать одну и ту же строчку, потому что не могла сосредоточиться. Потому что чувствовала, что целых три пары глаз смотрят на неё с нетерпением и ожиданием. Потому что ощущала гуляющий по ней сверху донизу взгляд Пола Блэквелла, которому было мало просто ждать – он хотел довести её.

Она не понимала смысл того, что читала, ибо в один момент забыла весь английский, который знала. И буквы на этом листке бумаги казались не чем иным, как набором непонятных символов, изредка напоминавших кириллицу. Чтобы скрыть свою тревогу, накатившую на неё так неожиданно и беспощадно, Станислава очень умело разыграла спектакль «От обеспокоенности до недовольства путь лежит через реку разочарования». Она вздыхала и качала головой, время от времени произнося:

– Да уж…

Вернув на лицо самоуверенность и безразличие, а также вспомнив алфавит, она передала документ Анастасии. Та посмотрела на президента с надеждой и губами произнесла: «Можно я?» Филин одобрительно кивнула.

– Ну что ж. Раз уж мы пришли сюда договариваться, так давайте попробуем разрешить данный конфликт интересов, – Станислава улыбнулась. – Госпожа Амурсанаева тоже подготовила список. У нас вообще-то много списков. Предлагаю её выслушать.

Анастасия выпрямилась и с очень уверенным выражением лица начала объяснять, что и где конкретно не устраивает российскую сторону.

Спустя несколько часов самых утомительных переговоров в её жизни, большую часть которых разговаривали Лерой и Анастасия, она чувствовала себя выжатой как лимон. Это было похоже на досудебное разбирательство, где Филин и Блэквелл выполняли роль истца и ответчика, а советники – их адвокатов. Они постоянно возвращались к одним и тем же аргументам, реже – избирательным оскорблениям. Но в итоге им удалось достичь понимания и даже прийти к согласию по многим пунктам.

Тщательно спланированный график визита канадского премьер-министра в Россию уже летел в мусорку – они слишком долго общались. Даже Станислава поняла, что опаздывает на личную встречу, хотя планировала её с учётом того, что переговоры с канадским премьером могут затянуться. Она с некоторым нетерпением смотрела на Пола Блэквелла, который почему-то не хотел покидать кабинет, рассматривая его убранство. Она слышала, как он сказал, обращаясь к своему советнику, что-то вроде «охотничий домик».

Анастасия, заметив беспокойство Станиславы, подошла к Лерою Макферсону и что-то тихо сказала ему, после чего тот так же тихо передал сообщение Полу Блэквеллу. Было похоже на игру в сломанный телефон. Филин даже ждала, что Пол подойдёт рассказывать к ней то, что услышал. Замкнёт круг.

– Вы идёте в церковь? – на лице Пола было то изумление, то заинтригованность.

Станислава, явно не ожидая такого вопроса, повернулась к Анастасии, недоумевая, почему та раскрыла канадскому премьер-министру столь много подробностей её личного расписания. Амурсанаева лишь сделала вид, что не понимает, что происходит, и развела руками. А потом начала смотреть в потолок.

– Да.

– А я могу пойти с вами? – каждый его новый вопрос заводил её в тупик непонимания всё больше.

– Зачем?

– Я никогда не был в русской церкви. Мне интересно, – Пол завел руки за спину и немного нагнулся в её сторону.

– Я пойду туда со своим сыном и… – Станислава, как могла, пыталась избавиться от его компании. Но он, если и понимал её намёки, не хотел слышать.

– Уверяю вас, я не ем детей, – он тепло улыбнулся.

Пол раньше не особо задумывался о том, что у неё могут быть дети. Что она чья-то мать. Возможно, это было подсознательно. Возможно, он не хотел, чтобы она всё больше превращалась для него в человека, оставляя слишком мало возможностей для резких манёвров.

Станислава долго вглядывалась в его лицо. О чём он думает? О чём грезит? Не переход ли это невидимой черты в их взаимоотношениях? Не пытается ли он зайти дальше положенного и допустимого? Каковы риски, если она скажет да, каковы – если скажет нет? Как далеко бы Олег позволил впустить Пола Блэквелла в её жизнь, чтобы переиграть его? Как далеко она сама готова его впустить?

Как далеко он сам готов зайти?

– Хорошо, – в конце концов, хозяйка здесь всё равно она

Филин кивнула, приглашая его идти вперёд. Это спасло её от лицезрения самодовольной ухмылки на его лице.

Перед самым выходом Пол внезапно остановился и повернулся к Анастасии.

– А вы с нами не пойдёте?

– Нет, – Амурсанаева покачала головой.

– Почему? – казалось, ему и правда было интересно, хотя Станислава сомневалась.

– Я буддистка, – Анастасия улыбнулась, а Филин хотела усмехнуться.

Анастасия Амурсанаева меняла религиозные предпочтения в зависимости от ситуации. Сегодня она была буддисткой, завтра – последовательницей шаманизма, послезавтра – находила в себе частицы православия, а в некоторые дни – ислама. Её религиозность была так же пестра, как и её семья. Сама выросшая на стыке разных культур, она изобрела свою собственную, где все религии сливались в одну, потому что, как она любила повторять: «Бог един, разве нет?» Это помогало ей скрывать собственное «я»: никто не понимал, во что она истинно верит. И кто она на самом деле.

– Думаю, я пока структурирую все наши сегодняшние идеи, – продолжила Анастасия.

– Господин Макферсон вам в этом поможет. Лерой, – Пол посмотрел на советника, и тот коротко кивнул.

Филин и Блэквелл вышли из помещения. Они оба молчали, и Станиславе казалось, что он очень громко дышит. Это даже раздражало. Будто назло.

У входа в здание резиденции, где проходили переговоры, их встретил Всеволод. Он мирно стоял рядом со своей няней, а когда увидел Станиславу, то улыбнулся. Но, заметив рядом с ней незнакомого мужчину, не побежал навстречу. Мальчик с любопытством смотрел на Пола, наклонив голову набок, в чём канадец увидел манеру его матери.

Когда она сказала, что у неё есть сын, Блэквелл почему-то представлял себе подростка. Даже – юношу. Он никак не ожидал увидеть совсем ребёнка, мальчика дошкольного возраста. Ему казалось, что она должна была родить давным-давно, чуть ли не когда ей было лет двадцать, чтобы это не помешало в тридцать семь стать президентом. Пол всегда считал себя прогрессивным мужчиной, поэтому пытался логически оправдать свои размышления. Например, тем, что отец ребёнка взял на себя большую часть забот по воспитанию. Или у неё всегда было много помощников. Или она здесь вообще ни при чём, а дело в его восприятии мира из-за собственных детей, которые учатся в старшей школе. Но с другой стороны, Пол сам был и старше её почти на семь лет.

Он пытался выйти за рамки своих предубеждений, но не мог. В конце концов, они находились в очень большом мужском мире, где каждая молодая женщина во главе государства считалась исключением из правил. Особенно с таким большим ядерным чемоданчиком.

Станислава села на корточки позади Всеволода и положила руку на его спину. Теперь они оба смотрели на Пола снизу вверх, отчего тот чувствовал себя не в своей тарелке.

– Всеволод, – начала Станислава. Она говорила с ним на русском, и Пол не понимал ни слова. – Это Пол Блэквелл, наш гость. Он приехал из Канады, помнишь, мы с тобой смотрели на карте, где это? Он хочет сопроводить нас в церковь.

Полу показалось, что когда Станислава начала говорить на родном языке, её голос изменился. Он стал будто ниже, хотя при этом сама женщина стала звучать мелодичнее. Естественнее. Нежнее. Возможно, впервые Блэквелл услышал её настоящую. Впервые он видел, как она разговаривала с кем-то очень близким.

Мальчик спросил у неё что-то, она ему ответила. Он различал только слова «президент» и «премьер-министр», так что думал, что примерно понял суть разговора. После этого Всеволод несколько грозно посмотрел на него и протянул руку.

– Здравствуйте, – робко сказал он на английском. – Меня зовут Всеволод.

– Как? – Пол чуть нагнулся. Он не понимал, как из этих звуков можно было сделать имя. Мальчик к тому же явно проглотил несколько букв.

– Сева, – вмешалась Станислава, поняв, что Полу будет сложно произнести полное имя.

– Приятно с тобой познакомиться, Сева, – Пол пожал маленькую руку мальчика, а тот улыбнулся. – Ты учишься в школе?

Мальчик испуганно посмотрел на свою мать. Та выпрямилась и взяла его за руку.

– Боюсь, что его запас английского исчерпан. Но нет, он пока не учится в школе, – ответила Станислава.

Всю дорогу до церкви они молчали. Всеволод убежал немного вперёд и через какое-то время принёс показать, какую он нашёл палку для сражений с травой. Он спросил у Пола – через Станиславу, – есть ли в Канаде такие палки. На что Пол усмехнулся и покачал головой. Ответ очень понравился юному Всеволоду, и он с ещё большем рвением начал крушить траву.

Они остановились перед относительно небольшой церковью. Пол молча наблюдал, как Станислава достала из кармана своего пальто большой светлый платок, который бережно надела на голову. Как перед самим входом в храм она три раза перекрестилась и поклонилась. Как её ребёнок сделал то же самое, чётко повторяя за свей матерью все движения, предварительно сняв с себя шапку.

В храме пахло ладаном и свечами. Помещение было вроде просторным, а вроде – совсем камерным, а они втроём как будто делали его ещё меньше, хотя кроме них там больше никого и не было. В канделябрах догорали свечи, создавая лёгкую дымку. Золото отблёскивало от света и погружало всё помещение в желтизну. Было темно и светло одновременно. И очень тихо. Так что он слышал треск воска.

Пол не без любопытства рассматривал убранство храма: иконы, позолоченные подсвечники, росписи под потолком. Краем глаза он заметил, как Станислава дала Севе несколько жёлтых длинных свечей, и тот тихо пошёл изучать иконы в храме. Сама Филин подошла к квадратному мраморному столику слева от входа, где было изображено распятие Христа, два раза перекрестилась, подожгла свечу от соседней и поставила её рядом с остальными. Потом она склонила голову, закрыла глаза и что-то прошептала.

Блэквелл быстро обогнул весь храм и вернулся к Станиславе, которая теперь стояла в центре, наблюдая, как её сын ходит от иконы к иконе, внимательно рассматривая каждую из них. Пол встал почти вплотную к ней.

– А вы сами-то верите в Бога? – тихо спросил он её, слегка нагнувшись.

Она несколько опешила от его вопроса и с лицом, полным негодования и непонимания, повернулась к нему, но ответила не сразу.

– Мы в церкви.

– И что? Это как-то шатает вашу веру?

Её поражало его неуважение к чужой культуре и прежде всего к ней. Он сам навязался, а теперь задаёт такие провокационные вопросы в совершенно неподходящем для его игр месте.

– Нет. Я верю в Бога.

– На самом деле или потому, что вам надо в него верить?

– На самом деле. Что значит «надо»?

В церкви стояла такая тишина, что их тихий разговор казался очень громким.

– Как глава страны с православным большинством, люди ожидают от вас того, что вы будете религиозны. Вот я и спрашиваю, на чём основана ваша вера.

Станислава не видела в его глазах насмешки или провокации. Возможно, это был лишь плохо выраженный искренний интерес. Возможно, он снова лез в её душу.

– Моя вера основана на собственном выборе. Моя религиозность ограничена собственными желаниями. Соблюдение ритуалов всё же остаётся за человеком, и их частоту можно регулировать… – она сама себя прервала и закрыла глаза, ругая за излишнюю открытость, а через мгновение продолжила: – Я росла в семье атеистов. И сама в двадцать два года прошла обряд крещения. В этом есть определённые плюсы – например, осознанность и… Я сама выбирала себе имя. Не скажу, что моей семье это понравилось. Они считают религию атавизмом, но мне она в своё время очень помогла, – Станислава отвернулась от него.

– Вы выбирали имя?

– Станиславы нет в списке православных имен.

– И как вас крестили?

– Таисия.

– У них одинаковое значение? У Станиславы и Таисии?

– Нет. Станислава значит «устанавливать славу» или «становиться славной». Это славянское имя. Таисия же – имя египетского происхождения и значит «принадлежащая Исиде».

– Египетской богине-матери? Жене Осириса?

– Она ещё

Ему показалось интересным, что она упомянула про трон. Символ власти. Значило ли это, что она уже в двадцать два знала, что хочет иметь власть, подобную фараону? Что она хочет сесть на трон или, наоборот, стать троном, стать самой властью, где не имело бы никакого значения, кто есть фараон. Ведь она была бы тем, кто его контролирует.

– Помню, – Пол улыбнулся. Он тоже пытался незаметно наблюдать за ней. Платок закрывал часть её лица сбоку, и она казалось куда более недосягаемой, чем была на самом деле. Хранительницей мистического знания. Тайны, которая никогда не будет ему доступна. Тайны, которой он недостоин. – И теперь у вас два имени.

Станислава была словно реликвия этой небольшой церкви: Пол видел в её образе нечто сакральное.

– Как и у вас. Но я вашего второго имени, например, не знаю.

– Томас, – тут же ответил он. Даже слишком быстро. Как если бы он толкал её к себе. Если бы пытался уравнять их в знании, хотя ему и вечно казалось, что она будто бы знает о нём гораздо больше. Ведь Станислава ничего не спрашивает.

– Значит, вы – Фома Неверующий. Это многое объясняет.

Пол усмехнулся и опустил голову. Он понял, что если вдруг сейчас не продолжит беседу, то она резко оборвётся. Станислава ничего у него спрашивать не собирается, думал он, ведь он сам напросился на эту небольшую экскурсию. Вряд ли она хотела прогнать его – Пол сомневался в жестокости её сердца, что, в свою очередь, очень подкупало его. И, наверное, именно поэтому он не хотел, чтобы их разговор оканчивался. Отдаляя как можно дальше причину своего приезда – грубый расчёт и подлый обман.

– Я ходил в христианскую школу, если вам интересно, – Пол смотрел на неё, но она даже не повернулась в его сторону.

Она хотела улыбнуться, но сдержалась. Канадец пытался найти точки соприкосновения так нелепо. Искал не в тех местах, цепляясь за отдалённое и несущественное. Притворяясь тем, кем не являлся. Хотя всё было на поверхности. Он подобрался к их точке соприкосновения ещё в самом начале, неужели Станислава только одна это заметила? Что в своей современной абсолютной власти они оба глубоко несчастны. И одиноки.

– Вера не чужда мне, – он продолжал свой напор.

Станислава посмотрела на него:

– Вера во что?

Она заметила некую грусть в его глазах. И сомнение. Как если бы он хотел соврать, но не мог. Или выбирал, говорить ли правду. Ей и вообще. Ведь в собственном обмане он тоже часто запутывался, уже не понимая, где прожил сам часть своей истории, а где – выдумал. Чувства путались, эмоции видоизменялись, а разум хладнокровно превращал людей в цифры. Как здесь во что-то верить, кроме выгоды лжи?

Вне зависимости от того, хотел он что-то ответить или нет, Пол ничего сказать не успел. К ним подошёл Всеволод, взял Станиславу за руку и отвёл к иконе, которая больше других привлекла его внимание. Он тянул свечу к позолоченному подсвечнику, однако был слишком мал, чтобы достать до него. Станислава собралась взять его на руки, чтобы помочь, но Пол внезапно для неё вмешался.

– Позвольте, – тихо сказал он, едва коснувшись её руки, но этого было достаточно, чтобы заставить её посмотреть на него. И кивнуть в оцепенении. На небольшой миг она что-то заметила в нём. То, что не видела до этого. То, что явно не должна была в нём видеть. То, что её мозг пока не воспринимал в должной мере, оставаясь лишь частью подсознательного. И она изумлялась себе и изумлялась ему.

Пол, увидев взгляд Станиславы, затаил дыхание и не решился ничего больше сказать. Чтобы самому не провалиться в пропасть непонятного положения, на грани которого он явно находился, Блэквелл быстро взял мальчика на руки.

Только сейчас он внимательно присмотрелся к иконе. На ней была изображена Богородица, пронизанная семью стрелами: тремя с одной стороны и четырьмя с другой. Пол не понимал, почему мальчик выбрал такой трагический лик. Мог только догадываться. Связано ли это с тем, что он видит собственную мать в этом образе, находящейся под постоянным ударом? Неужели он – одна из стрел, направленных чуть ли не в самую её душу? Неужели она это поняла и поэтому так на него смотрела? Что скрывалось в её взгляде?

Он смотрел на икону, даже сквозь неё, и думал только о Станиславе, которая давно уже отвернулась от него, и боялся даже краем глаза взглянуть в её сторону.

Всеволод с признаками явного мастерства поджёг фитиль о соседнюю свечу, а потом ловко расплавил воск на другом конце свечи и вставил её в подсвечник. После он посмотрел на Пола, чтобы тот опустил его, но канадец слишком увлёкся своими мыслями, проносящимися сквозь икону, значения которой он не знал. Он очнулся, только когда Станислава положила руку ему на спину. Очень легко и почти незаметно, но её ладонь будто что-то прожгла в нём. Он чувствовал каждую секунду их псевдоблизости, каждый миллиметр её пальцев. Ему очень хотелось выйти на улицу, чтобы избавиться от этого ощущения.

Пол аккуратно поставил мальчика на землю, не сводя со Станиславы взгляда. Она явно это чувствовала, но избегала его настойчивости.

– Семистрельная икона Божьей матери, – сказала она в итоге. – Есть похожая, называется «Умягчение злых сердец». Говорят, помогает закончить вражду.

– Может, мне тоже стоит тогда поставить свечку? – он пытался выдать это за шутку, но из его уст вопрос звучал как мольба.

– Я думала, я вам не враг. Сами говорили.

– Конечно. Разве это возможно, враждовать с вами?

Их вновь сломила подмена интонаций и запутанность чужих мыслей. Он хотел выразить восхищение её дипломатичностью и открытостью – она слышала лишь насмешку над её слабостью. Станислава не показывала свою горечь, чтобы он не наслаждался собственной правотой. А Пол пытался не позволить своим словам нарушить хрупкий баланс их взаимоотношений.

– Простите, – внезапно сказал он. – Я не хотел…

– Думаю, вы хотели, – она посмотрела на него, и Пол заметил в её глазах обиду и оскорбление. Но на что?

Собственные доводы подводили их к непониманию. Они стояли по разные стороны одного моста и не могли ступить на него, потому что не знали, где тот пересекался и из чего сделан на противоположном берегу.

Пол считал всему виной своё непреодолимое желание близости, хотя оно никогда не было ему присуще. Близости именно с ней. И пусть они фактически стояли плечом к плечу, Станислава и Пол были очень далеки друг от друга, и он пытался неестественно быстрым образом сделать так, как ему хотелось. Что могло, конечно, обидеть Станиславу Филин. Особенно если брать в расчёт его бескрайний эгоизм, ведь это было надо в первую очередь именно ему. Или ещё хуже – только ему.

Станислава же разрывалась. Ей было досадно, что она не смогла скрыть свою неуверенность в должной степени. Что по итогу он всё понял и теперь не воспринимает её как равного партнёра. Что он насмехался над ней. И что приехал сюда с чёткой установкой победить её.

Мимолётное чувство, которое несколько мгновений назад завладело ей, испарилось. Она больше не видела в нём ни таинственности, ни доброты, ни понимания. Иллюзорность восприятия пропала. Пол Блэквелл снова стал просто премьер-министром Канады, всего лишь одной фразой, которую она неправильно поняла, разрушив зарождающееся в ней опасное влечение. Но сам от него Пол избавиться не мог. Хотя пока и не признавал.

Всеволод подошёл ещё к двум иконам. Канадец, как и в прошлый раз, помог ему поставить свечки. Все молчали, в том числе и мальчик, который сам был будто в своих мыслях. Через некоторое время они вышли на улицу, и Блэквелл глубоко вдохнул свежий осенний воздух, который помог ему прийти в себя.

Станислава и бегающий вокруг них Всеволод направились

– Скажите, я чем-то обидел вас?

– Нет, господин премьер-министр, – она улыбнулась, но её формальность, впрочем, говорила об обратном.

– И всё же?

– Обида – это часть восприятия. Я не могу на вас обижаться, ведь это бы значило, что я воспринимаю ваши слова и мнения обо мне всерьёз, что мне не всё равно, что вы чем-то задели меня. А вы не должны ничем меня задевать, – она посмотрела ему прямо в глаза.

– Вы не…

«…ответили на вопрос», – хотел сказать он, но вспомнил, что она ответила. И понял, что ответ, который ему был нужен, не прозвучит.

– Тогда вы не будете возражать, если мы немного прогуляемся по территории?

Почему он вел себя здесь, в этой резиденции, как хозяин? Станислава не понимала, как у него получаются эти лёгкие словесные манипуляции, как он склоняет её к действию, апеллируя подсознательно к её чувству хорошей и гостеприимной принимающей стороны. Как он заставляет её не говорить всей правды, чтобы потом воспользоваться её словами в свою пользу. Как она каждый раз будто не может ему отказать, потому что это бы значило, что он победил в их маленьком поединке, где первый моргнувший становится уязвимым.

Филин посмотрела на Всеволода, который копал своей палкой землю и совершенно не обращал на двух взрослых людей внимания. Она уже не могла воспользоваться сыном как предлогом: его присутствие не смущает Пола Блэквелла. На улице было прохладно, но не так, чтобы можно было списать отказ на погоду. В конце концов она выдохнула и кивнула. Он улыбнулся.

Довольный Всеволод, поняв, что прогулка продолжается, убежал немного вперёд и стал размахивать палкой как мечом, а после копаться в опавших осенних листьях, из которых собрал для своей матери самый красивый (по его мнению) букет. Потом радостно хихикнул и вернулся к своей палочной баталии с воздухом.

– Да у вас джентльмен растёт, – пошутил Пол, наблюдая за этой картиной.

Они медленно шли позади Всеволода. Интересно, как бы начал разговор канадец, если бы не выходки её сына?

– Он хороший мальчик. Любит познавать мир, – только и сказала она.

– А где же его отец?

Станислава улыбнулась. Как любопытно, что Пола Блэквелла так это волнует. Ведь только глубокий интерес мог бы объяснить подобную бестактность. В такие моменты Филин чувствовала, что сорвала куш. Ведь канадский премьер-министр, конечно, сгорал от нетерпения залезть в её жизнь. А нетерпение открывает двери в интересные мысли. И действия.

– Без понятия, – честно ответила Станислава.

Пол опешил. Это был один из тех случаев, когда он совершенно не ожидал подобный фразы. Блэквелл вопросительно на неё посмотрел, а она пожала плечами и развела руками.

– Никогда не встречали матерей-одиночек? – она продолжала подтрунивать над ним.

Конечно, он встречал. Но не во главе государства. Ему казалось, что где-то на её пути восхождения к власти должен был быть влиятельный мужчина. Потому что он оставался глубинным заложником своих убеждений, что не позволяло ему верить в её самостоятельность во власти. Он не мог себе представить, чтобы её кандидатура устраивала все тени российской власти: от силовиков до бизнесменов. И если кто-то из последних не отец мальчика, то кто же он тогда?

Она прекрасно знала, о чём он думает. И не хотела вмешиваться или что-то доказывать. В конце концов, Станислава сама не понимала, чьим конкретно преемником она является и не хорошо ли разыгранная шахматная партия вся её карьера. Но ученик всегда может восстать против собственного учителя. Как и превзойти его.

– Наверное, это непросто. Для него.

– Дети адаптивны. Он привык.

– А вы?

Станислава улыбнулась, но не ответила.

– Вам ли не знать, каково восходить к власти, когда люди вокруг только и говорят, что вы занимаете чьё-то место, – Филин прекрасно понимала, что делает. В конце концов, он сам всё ей рассказал.

Пол же вновь поразился её памятью на детали и остроумием. Ловкостью заканчивать неприятные разговоры, надавливая на болевые точки собеседника. Он думал, что умеет делать так же, но почему-то с ней ничего не получалось. Её искусство двусмысленности и междустрочия, скрытых эпитетов и сравнений в разы превосходило его собственное. И дело было не в навыке, а скорее в культуре. В том, чему научиться было нельзя.

– А у вас есть дети? – она быстро перевела тему.

– Да. Двое, – он подтвердил своё утверждение поднятыми вверх двумя пальцами правой руки. – Мальчик и девочка.

– А их мать? Я не заметила кольца на ваших руках.

– Рассматриваете мои руки? – Пол игриво улыбнулся и посмотрел на неё. Ему даже понравилось, что она имитировала его бестактность. Специально или нет, он не знал.

– Не льстите себе. Я лишь наблюдательна.

– Я не женат.

– То есть разведены?

– Одно не противоречит другому.

– Ну, разница существенная.

– Для кого?

– Для меня.

– Почему?

Она посмотрела на него, театрально развела руками и поджала губы, изображая явно наигранное недоумение. Пол обогнул её и встал прямо напротив, вновь преграждая путь.

– Это для вас какая-то чёрная метка? – он почему-то начал раздражаться. Как будто её замечание что-то значило для его политических целей или их отношений. Как будто сам он не вступал с ней в полемику лишь бы раззадорить, вывести из колеи эмоционального баланса.

– Это вы сказали. Не я.

– Если мне не изменяет память, то вы и вовсе замужем не были.

– В укор мне это ставите? Как подло, – она улыбнулась. – Я вижу, вы тоже активно интересуетесь моими руками. Уже второй раз что-то пытаетесь выяснить о моём семейном положении.

– Мой советник составил о вас справку и… – зачем-то начал оправдываться он и посмотрел себе под ноги.

– Ну тогда здесь одно из двух: либо вы плохо читали и не дочитали, либо ваш советник плохо поработал, ведь именно в этой, как вы сказали, справке должны быть ответы на все ваши вопросы, – в её тоне чувствовалась скрытая агрессия, но он не обращал внимания.

– Вам не кажется это нечестным? Что мы можем прочитать всё в какой-то справке, хотя обычные люди должны задавать вопросы? Это же не знакомство получается, а допрос, – он не возмущался, но вопрошал. Хотя сам знал ответы.

– Получается, – она грустно улыбнулась, понимая, как их общение может сводиться к обезличиванию до одного листа бумаги. – Но так же проще. Справка очень хорошо нас с вами разграничивает. Помогает сформировать предубеждения раньше мнения. И вообще выбрать стратегию развития взаимоотношений.

Она иронизировала, хотя Пол считал, что в её словах есть некая правда. Что в глубине души она сама в это верит.

– Справка не дает полной картины. Например, там не написано, что вы на самом деле думаете о Мафазиму.

– А что я думаю? Вы с американцами от неё что-то хотите, французы от неё что-то хотят, соседи от неё что-то хотят, китайцы от неё что-то хотят, мы от неё что-то хотим, все от неё что-то хотят… Несчастная страна. Несчастные люди.

– И всё?

– Я и так вам слишком много рассказываю, – Станислава покачала головой. – А вы что думаете?

– Что они всегда будут так жить. Что им нравится. Вечный полувоенный переворот. Приходят со справедливостью, а уходят с мешком денег. Мне кажется, нужно всегда решать вопросы с рациональной точки зрения. А рациональностью в Мафазиму и не пахнёт. Всё какое-то эмоциональное. И подобные кризисы удовлетворяют спрос жителей на запредельные ощущения.

Они уже дошли до скамейки у реки и сели на неё, пока Всеволод продолжал кружить вокруг них. Пол сидел вполоборота к ней лицом, а Станислава вглядывалась в водную гладь, прижавшись своей спиной к спинке скамейки.

– Если вам не понятны их мотивы, это ничего не значит. С их точки зрения, они могут быть самыми рациональными людьми на планете. Просто у вас, как всегда, какое-то двуполярное понимание мира. Рационально/эмоционально. Чёрное/белое. Запад/Восток. А есть же Юго-Запад, Северо-Восток. Есть углы, есть восприятие, есть эволюция, есть симбиоз. Аспекты. А вы всё упрощаете, – каждый раз, когда она уходила в философию, на её лице появлялась некая

Неужели он наконец-то добрался до всем известной концепции таинственной русской души или снова поддаётся предубеждениям и стереотипам, и нет ни души, ни грусти, и это просто иллюзия? Просто личное проявление характера и чувств, где нельзя судить о всех и сразу.

– Вы говорите так, будто стремитесь спасти их.

Станислава резко повернулась к нему.

– Как я могу спасти того, кто спасения не хочет?

– Думаете, они не хотят?

– Думаю, что только сам народ может себя спасти.

– У вас получается, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Тогда почему вы стремитесь помочь?

– Исторический опыт, – Станислава пожала плечами. – Вот вы, например, думать самим им не даёте. Точнее, как: вам нужно, чтобы они думали определённым образом. Вот они и привыкли считывать настроения. Но это не равно думать или хотеть. Возможно, они вообще ничего не хотят. Уже. Возможно, Сесиль Макамбо – единственный человек, который хочет спасти Мафазиму, а вы со своими контрактами мешаете ему, – она улыбалась, понимая, что Под Блэквелл совсем потерял нить её полусмыслов. – Но он лишь один человек. И ему нужно убедить остальные сорок миллионов граждан Мафазиму, что его желания – желания народа Мафазиму, а не кого-то ещё, ведь практически всё время они выполняли чужие просьбы и приказы. Вот они и не знают, нужна ли им вообще Мафазиму, которая была сформирована колониальными властями в не совсем верных границах. Хоть за шестьдесят лет независимости и привыкли к существующему статус-кво. Или видимости независимости. Теперь их раздирают противоречия: впервые за столько лет Сесиль Макамбо даёт жителям Мафазиму выбор решать самим, что делать с собственной страной. Спасти или уничтожить. И пока они сами не поймут, я им ничем помочь не смогу, – она замолчала, а потом тихо добавила: – Разве что… может, если они узнают, что их ждёт при нежелании спасения, они всё же захотят спастись.

Станислава говорила о далёкой африканской стране, а сама думала о себе. О том, что её независимость будто так и остаётся иллюзорной, помещённой в вымышленные границы предыдущих властей. Чтобы было больше манёвров для создания искусственных конфликтов, а главное – контроля. Ведь её единственное желание – стать главой государства – в конце концов может оказаться не её желанием вовсе. А лишь одним из звеньев цепочки событий, приведшей к этому моменту.

Пол ухмыльнулся и покачал головой. Он не понимал, что его забавляло больше всего: её вера во всесильность добрых намерений или некая наивность. Он чувствовал себя познавшим жизнь и ставшим от этого чёрствым дедом-мудрецом, к которому пришёл ребёнок, полный надежд. И его задача была в том, чтобы разрушить её воздушные замки. Хотя, опять же, зачем разрушать, если можно воспользоваться, достроить?

– Не знал, что заставить человека что-то делать так просто.

– У страха глаза велики. И на самолёте во время сильной турбулентности все начинают верить в Бога. Восприятие, – она ухмыльнулась.

– Но вы ведь тоже додумываете за них. Разве это не колониальная риторика? Не имперскость? – он улыбнулся, намекая на то, что поймал её на лукавстве.

– Никто не идеален. Я лишь наблюдатель. Это у вас там экономические интересы на волоске висят, – Станислава не хотела нападать на него, но не смогла скрыть свои пассивно-агрессивные пассажи. Он вновь раздражал её, потому что пытался вклиниться в её мысли.

– Я ведь такой же наблюдатель. Почему вы постоянно сомневаетесь в моей независимости? – он спросил доброжелательно, хотя ситуация Пола и не очень радовала. – Всё время говорите «ваши интересы». Но моих интересов там нет. Канадских интересов там нет. Я лишь выполняю просьбу. Своего союзника и друга.

– И вам не надоело? Решать чужие проблемы, а не свои?

– Сомневаетесь в моём патриотизме?

Она вскинула брови вверх, поджала губы, но не ответила. Станислава отвернулась от него, вглядываясь в водную гладь.

– Я вообще-то живу ради Канады, – сказал он ей, пытаясь вновь что-то доказать, хотя и не надо было стараться.

– Да? А я ради России умираю.

Станислава не повернулась к нему и почему-то усмехнулась. Пол сидел в полном недоумении, потеряв дар речи. Теперь он окончательно в ней запутался. Особенно – в её жертвенности. Получается, что все эти сравнения со страной были не развлечением, а лишь преддверием того, что перед ним политический камикадзе.

Блэквеллу казалось, что его где-то обманывают, что всё это не может быть правдой и что она просто шутит. И теперь, как она втайне желала спасти жителей Мафазиму, он очень хотел спасти её – похоже – от себя.

Сама Станислава наблюдала за Всеволодом, краем глаза поглядывая на сидевшего в замешательстве Пола Блэквелла, и думала лишь об одном: неужели она гораздо лучшая актриса, чем сама себе представляла? Да и играла ли она вообще?

Олег ждал свою сестру у неё в кабинете.

Станислава давно перестала злиться на необъявленные появления главы СВР почти в каждом помещении, где она хотела побыть в одиночестве и подумать, поэтому даже бровью не повела. Точнее, она каждый раз пыталась скрыть на своём лице недоумение и раздражение. Особенно когда ей нужна была тишина.

– Когда ты приехал? – только и спросила Станислава.

– Час назад, – ответил он. – Гуляла?

В его тоне были и насмешка, и удивление, и явное знание о том, с кем была эта прогулка.

– Да.

– Надеюсь, что ты теперь не думаешь, что он тебе кто-то ближе, чем просто глава почти соседнего государства?

Станислава удивлённо посмотрела на него и нахмурила брови.

– Откуда такие выводы?

– Я вижу твоё лицо.

Некоторое время в воздухе повисла тишина: Станислава решала, отвечать на его колкость или нет. И вообще, как на всё это реагировать, учитывая, что всего лишь на мгновение она действительно подумала о странном сближении. Получилось, что Олег не так далёк от правды.

– Как дела в Мафазиму? – Станислава решила перевести тему.

– Всё нормально. Гена передаёт привет и сообщает, что его люди уже занимаются обучением армии Мафазиму на случай бунта «Всерадетеля». Ну и пытаются что-то сделать с самим «Всерадетелем». Пока безуспешно, – быстро отчитался он и сразу же вернулся к своей главной теме. – Как всё прошло с Блэквеллом?

– Он поверил мне. Точнее – в мою загадочность и непредсказуемость. И запутанность. Как ты и хотел.

– Что ты сказала ему? – Олег наклонил голову набок.

– То, что я думала, когда училась в университете. Или даже раньше, не помню. Знаешь, когда ты ещё не напоминал мне, что мир циничен и жесток.

Станислава не смотрела на него. Она раскладывала бумаги, которые Анастасия вручила ей по возвращении, как выразился Олег Илларионов, с «прогулки». То, что они с Лероем наработали за время отсутствия двух глав государств.

Филин не до конца понимала, где врала Полу Блэквеллу, а где говорила правду. В последнее время убеждения ускользали от неё всё чаще, принимая форму неких античных божеств или мифических существ, меняясь в зависимости от запросов общества. И чтобы призвать их обратно, приходилось приносить что-то в жертву. Но чем ей нужно пожертвовать, чтобы её личные убеждения всегда оставались с ней в разговорах с канадским премьер-министром? Свою честь? Свою душу? Его душу? Ответ ускользал от неё так же стремительно и бесследно. И единственное, что помогало удерживать связь с землёй под ногами, – это чувство долга и сила воли.

– Я тебе продолжаю это напоминать, а ты продолжаешь со мной спорить, – Олег в глубине души любил эти споры. Ему даже нравились мысли Станиславы. Они спасали его от падения в циничную яму собственного мировосприятия.

– Да, но… Я вижу, но не хочу верить. А тогда я и не видела. В общем, ты понял, – Станислава нахмурилась, явно не желая продолжать эту тему. – Ты хотел что-то, что нельзя было обсудить по телефону?

– Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

Станислава выпрямилась и серьёзно посмотрела на него. Она была оскорблена, её обуяла даже некая обида на Олега. Что

– Я не ребёнок, Олег, – твёрдо сказала она. – Не надо контролировать каждый мой шаг.

– Об этом и не было речи.

Она молчала и просто смотрела на него, что заставило того встать и подойти ближе. Олег облокотился плечом на оконную раму, засунув руки в карманы, и пристально вглядывался в Станиславу.

– Я просто переживаю за тебя. Как твой брат. Мне кажется, ты приняла трагедию в Мафазиму очень близко к сердцу. И я хочу убедиться, что ты не угробишь себя, пытаясь решить сложившуюся ситуацию, – он был спокоен и очень убедителен.

Станислава скрестила руки на груди, обогнула стол и присела на его край.

– Олег, скажи честно, это тебя Чернов послал? Чтобы я не разрушила его какие-то там планы, которые он строил много лет где-то там у себя в голове? – в голосе Станиславы чувствовалось раздражение. – Передай ему, что произошла смена в президентском кресле, если он вдруг не заметил.

– Не надо так о нём. Человек всё-таки отдал стране почти двадцать пять лет своей жизни.

– И страна очень благодарна ему. Но он больше не её глава, – Филин покачала головой.

Она заметила, что Олег даже не стал отрицать причастность Георгия Чернова к своему пространному визиту. Но что смущало бывшего президента? Боялся потерять контроль? Или что мост с Западом будет действительно возведён? К чему был странный вопрос Олега в начале? Чернов думает, что между ней и Полом Блэквеллом уже не совсем рабочие отношения, а что-то вроде дружеско-приятельских? Почему бывший президент вообще сюда лезет, ведь при их давнишнем разговоре после выборов он сам говорил, что устал и навсегда отходит от дел, но если у Станиславы будут вопросы, она всегда может к нему обратиться. Не отошёл? Или резиденция в Сочи уже не доставляет столько радости, как раньше?

– Это, конечно, правда, – Олег играл с ней в игру «центральное управление», и она знала об этом. Когда старое руководство по привычке считается единственным, потому что так было всегда. А новое что-то непонятное и недолговечное. И как же она устала всем доказывать, что вообще-то сидит в этом кресле не просто так. И главное – не в качестве временной замены ушедшего в отпуск «начальника».

– Я вообще могу тебе доверять? Или ты навсегда останешься человеком Чернова? И чуть что, побежишь к нему?

– Ты должна понять. Я многим обязан ему. Ты… – «тоже», – хотел сказать Олег. Но потом понял, что, по сути, это он сам рассказал тогдашнему президенту о стремлении своей сестры стать губернатором, прекрасно понимая, что делает. И зачем. – Просто ему интересно. Он звонит иногда. Спрашивает, как дела.

– Стучишь, получается?

– Всего лишь разговоры старых друзей. Я не говорю ничего плохого. В конце концов, ты отлично справляешься.

– Но…

– Но Мафазиму его беспокоит, – он пожал плечами, мол, ничего не может с этим поделать.

– Мафазиму или твой план?

– Я и сам думаю, не много ли от тебя прошу. Вдруг ты не сможешь… контролировать ситуацию.

Станислава усмехнулась. Она иногда задавалась этим вопросом. Не много ли взвалила на свои плечи. Не много ли сама от себя хочет. Не ошибка ли всё это. Вдруг она ничего не сможет.

Не хватало ей, чтобы к собственной неуверенности и самопожиранию прибавились ещё и страхи её брата.

– А где-то конкретно написано, что я питаю слабость к канадским премьер-министрам, или это твои личные домыслы из-за каких-то там предубеждений? – она улыбнулась, пытаясь превратить всё в шутку.

Станислава хотела бы злиться на него, но у неё никогда это не получалось. Потому что он столько раз верил в её возможности больше, чем она сама. И Филин не могла принять, что Олег сейчас взаправду кидается в стереотипы. Или пытается насмехаться над её профессионализмом.

– Пол Блэквелл очень хитрый и опасный человек. У него нет твоей благодетели или благородства. Он воплощал самые идиотские и мерзкие идеи Уотерса и потешал этим своё эго. Я не хочу, чтобы ты пала жертвой его пустых обещаний, – прямо сказал Олег.

– Я прекрасно понимаю, кто такой Пол Блэквелл, Олег. Я всё-таки в состоянии составить представление о человеке без ваших подсказок. Хотя он и сложнее, чем ты себе представляешь. Или чем говорит Настя. Вы считаете, что он отъявленный злодей, но это слишком однобоко. Всё совсем не так.

– Не защищай его. Он умеет представлять себя в выгодном свете, – Олег был непреклонен.

– Я тоже. В конце концов, разве заставить его поверить в нашу дружбу не было частью твоего плана? Разве я не стала жестокой при восхождении к этой позиции? Путь к президентскому креслу явно требовал этого от меня.

– Ты не жестока, – Олег улыбнулся, а Станислава закатила глаза. – И да, я говорил про притворство, а не про претворение всех чувств в реальность – не обязательно проживать свою игру.

– Иногда мне кажется, что притворство здесь чаще заменяет быль.

– Так бывает. Главное, чтобы ты не забывала, где что, – Олег усмехнулся, пытаясь сгладить углы своих резких, хотя и обоснованных, подозрений.

Не знал он, конечно, что Станислава уже начинала путаться. А главное – увидела в Поле Блэквелле едва уловимые очертания самого главного страха Олега Илларионова, – родственной души. Хотя должна была врага. И она понимала, что её представления могут быть ошибочны, опасны и даже разрушительны, но ничего не могла с собой поделать. Где-то в глубине души теплилась надежда, что Пол с ней искренен и что даже в состоянии посмотреть на ситуацию её глазами. Что проницательность ему не чужда. И несмотря на свой вечный безэмоциональный и крайне саркастичный настрой, он сможет сочувствовать Мафазиму и лично ей.

Их философские размышления о жизни и политическом устройстве прервала Анастасия, без стука влетевшая в помещение.

– Ой, простите, – она сказала это скорее по привычке, нежели из чувства неловкости и стыда. – Не знала, что вы тут болтологией занимаетесь. Обсуждаете наших гостей?

Амурсанаева странно подмигнула Станиславе, на что та нахмурилась и непонимающе посмотрела на свою советницу.

– А у тебя как прошли переговоры? – прервал кривляния Анастасии Олег.

– Ой, цирк такой. Смешной Лерой этот, конечно. Я, кстати, что зашла, – она положила на стол Станиславы ещё один листок бумаги, полностью исписанный её пометками. – Забыла главное! Это основные выводы нашего спора. Выпал в той комнате, вот нашла.

– А что в нём смешного? – спросила Станислава, мельком взглянув на новую бумагу.

– Такой неповоротливый. Никакого креатива. Шаг вправо, шаг влево он почему-то делать не умеет. Не проявляет гибкости. Так скучно. Но! Требует гибкости от меня. Думает, я ему тут фокусы переобувания показывать буду. Ага, щас, – у Анастасии, как всегда, на лице был весь спектр эмоций, и активная мимика только прибавляла экспрессии.

– Ну, а что ты хочешь? У них тут свои задачи, – Олег пожал плечами.

– На каждую задачку найдётся математик. Не зря я училась в математической школе, – Амурсанаева самодовольно усмехнулась. – А что там начальник этого клоуна? Чё хотел?

– Хлеба и зрелищ, – отшутилась Станислава. – Хотел залезть ко мне в душу и выпотрошить её в поисках того, что ему нужно, – признания.

– Политического убийства? – отшутилась советница.

– Скорее собственного величия.

– М-м-м, нарциссы, как романтично, – саркастически заметила Настя, которая в действительности пребывала в прекрасном настроении.

– О чём вы там договорились? Давно я тебя такой радостной не видела.

– Просто так люблю международные переговоры. Они всегда поднимают мой боевой дух. Особенно когда я знаю, что права и у меня пятнадцать аргументов в подтверждение своей позиции. Ну и высокомерных идиотов люблю ставить на место, – Анастасия плюхнулась в стоящее в углу кресло. – О чём болтали-то в итоге?

Станислава очень коротко рассказала им двоим о разговоре с Полом Блэквеллом, опустив сцену с иконой и некоторые сомнительные аспекты вроде собственных размышлений. В конце Олег будто бы выдохнул от облегчения, что ничего серьёзного не происходит, а Анастасия была несколько разочарована.

– Я-то думала, он снова какой-то

– Он пытается играть со мной в дружбу, – отметила Станислава.

– Н-да, но пока получается только в дурака, – Амурсанаева развела руками.

Впрочем, кто из них двоих в итоге останется в дураках, было ещё не до конца понятно.

Время тянулось удивительно долго. Станислава слышала секундную стрелку висящих на стене часов, хотя в помещении одновременно разговаривали несколько человек. Она зачем-то считала эти постукивания про себя, чтобы убедиться, что в минуте всё ещё шестьдесят секунд.

Их переговоры каждый раз перерастали в споры двух человек – Лероя и Анастасии. Они, как церберы, сцеплялись, начиная схватку за Подземное царство. Каждый пытался отгрызть для своего хозяина кусок побольше. Пол и Станислава, конечно, были далеки от Аида и Персефоны, но их союз тоже можно было назвать навязанным, причём по большей части со стороны канадца. Однако ни о каких похищениях пока речи не шло. Если только времени.

Филин пыталась вслушиваться в их беседу, но уже не могла уловить нить происходящего. Она заметила, что с самого начала их переговорного процесса Пол очень странно на неё смотрит. С жалостью и виной на лице. Он бросал на неё мимолётные взгляды, когда она молчала, будто проверяя, что с ней всё в порядке. Думал, что делал это незаметно. Но она всё видела и чувствовала. Каждый раз.

– Руанда? Почему Руанда? – Станислава заставила себя вновь включиться в беседу.

– Географически близко, но не граница. Символически это было бы тоже приемлемо, кстати, – ответила Анастасия.

– И нас устраивает с точки зрения безопасности, – сказал Лерой.

– И идеологически, – уже тише дополнила Амурсанаева. Остальные промолчали.

– А кто будет договариваться?

– Как уже и обговаривалось ранее, мы предлагаем передать основную роль и инициативу ООН, – наконец, сказала Станислава, на что Лерой поморщился. – Нам кажется это закономерным и правильным. Если вы предлагаете Руанду в качестве площадки, то вы тогда и договоритесь с ней о выдвижении инициативы переговоров от ООН?

– А зачем мы сразу выносим это в мир? Может, сделать через Африканский союз? – спросил Пол.

– К сожалению, это не предоставляется возможным. Африканский союз приостановил членство Мафазиму в организации. Макамбо вообще против их участия, но мы обсудили это с АС и договорились, что они смогут участвовать при двух условиях: не делать острых политических заявлений и в случае успешных переговоров восстановить членство Мафазиму в Союзе, – объяснила Станислава.

– Мы так понимаем, что нажаловались соседи. Сказали, мол, там военная хунта, никто никого не выбирал. Хотя с момента последних выборов в Мафазиму сменились три президента. И хоть бы один провёл выборы.

– А кто виноват в том, что в Мафазиму чрезвычайное положение из-за холодной гражданской войны? Вы думаете, «Всерадетель» просто так появился? – начал возмущаться Лерой.

– Действительно, кто виноват? – с претензией спросила Анастасия, явно намекая на своих собеседников.

– Это уже неважно, – Филин выдохнула. – В общем, Африканский союз не вариант. Они будут участвовать как наблюдатели, как и ООН. Основная инициатива от Руанды и…

– И от вас, – прервал её Пол. – Как постоянного члена Совета Безопасности. Это будет приемлемо. Я просил Лероя представить эту идею вашей советнице.

Станислава вглядывалась в его лицо и не могла понять, кто стоит за этой идеей: Пол Блэквелл, Оливер Уотерс, Канада, США? Почему запросить заседание не может Руанда, как и мирный саммит? Что она вообще делает на этих переговорах?

– Это бы легитимизировало ваше присутствие без прямого указания на то, что вы в чём-то здесь участвуете. В Мафазиму произошла трагедия, все её осудили, прошло какое-то время, вы обсудили ситуацию с Макамбо и решили, что она требует кардинального решения. Договорились с Руандой, нейтральным наблюдателем, о проведении переговоров между оппозицией в лице «Всерадетеля» и правительством в лице Макамбо.

– Это всё красиво, конечно, но вы что там забыли в таком случае?

– Мы будем выбраны независимым наблюдателем от международного сообщества. С этим Макамбо спорить не сможет, он несколько романтичен в отношении международных организаций и мнения большинства. Таким образом, официально вопросы ТНК будут в контексте решения всего кризиса в стране, как один из аспектов, но не самый важный. Макамбо не обязательно терять свою репутацию жёсткого лидера с национализацией, а вам – признавать выгодный обмен этих переговоров на санкции. Способы решить эти вопросы тайно для общественности… есть, – Пол хитро улыбался, явно восхищаясь собой и своими гениальными идеями.

– Вы, конечно, уже придумали, как и ваш визит сюда объяснить.

– Как и условились ранее, на пресс-конференции мы с вами расскажем о путях возобновления диалога России и Запада, что мой приезд – это первый шаг, работаем, всем надо жить мирно, конфронтация никуда не ведёт и бла-бла-бла. Нам просто нужен кто-то, кто задаст вам вопрос про Мафазиму. У вас же есть кому его дать? – канадец посмотрел на Анастасию, а та начала разыгрывать сцену удивления с пожиманиями плеч и разводами рук. – Вот и отлично. Свой ответ вы знаете: Сесиль Макамбо попросил вас помочь с ситуацией в стране. Идёт работа над мирным саммитом в Руанде. Я удивлюсь и скажу что-то вроде: «Это отличная инициатива, и я восхищен, что президент России участвует в таком сложном процессе, который нужен региону. Канада сама заинтересована в том, чтобы помочь такой благородной цели, если это возможно. И мы обсудим это с ООН». Через пару недель мы официально присоединимся к процессу. Неофициально – сами понимаете.

У Блэквелла было очень выразительное лицо, когда тот понимал, что придумал нечто неоспоримое и вполне себе достойное. Станислава была уверена, что он жаждал услышать аплодисменты именно в этот момент и получить какую-нибудь статуэтку, где было бы написано «посредник года по версии всей планеты». Возможно, в кармане у него уже лежала бумажка с заготовленной речью с благодарностью, конечно же, себе.

Филин ухмыльнулась и задумалась. Конечно, в его словах было благоразумие, как и холодный расчёт. Нельзя было отрицать заманчивость его плана, ведь все получали то, что хотели: кто тайну, кто гласность, кто более материальные призы. Она начала понимать, почему его решения кризисов с развивающимися странами были столь соблазнительны. Почему многие попадались. Всё на бумаге выглядело притягательно, а главное – очень просто.

Очевидно, что от Мафазиму напрямую зависел второй шаг переговорного процесса по диалогу с Западом. Таким образом убивали двух зайцев, а Канада получала двойную дипломатическую победу: сначала она предотвращала войну региональную, потом – глобальную. И для мира это были не слишком связанные события. Великие миротворцы.

– Мы подумаем, – сказала Анастасия, чтобы прервать звенящую тишину.

– Конечно, – довольно сказал Пол. – Времени у нас с вами, впрочем, не так много. Завтра пресс-конференция.

– Угрожаете? – прошептала Станислава и улыбнулась.

– Напоминаю.

– В любом случае сыровато. Мы внесём пару изменений и штрихов, – заключила Филин, передавая Анастасии бумагу с надписью «обговори с МИДом», на что та кивнула. – Ну что ж, господа, тогда мы на сегодня закончили?

Все участники переговоров встали со своих мест и начали двигаться в сторону выхода, как внезапно Лерой робко спросил:

– А как же Геннадий Левашин и его участие?

Все головы тут же повернулись в его сторону.

– А у вас есть какие-то бизнес-интересы, господин Макферсон? – Станислава не верила своим ушам, что сегодня поймала удачу за хвост.

– Нет, но он же тоже там.

– Господин Левашин – известный бизнесмен. Он развивает свои проекты по всему миру, в том числе в Африке. Мы не указываем своим бизнесменам, как и где вести бизнес, у нас всё-таки не диктатура, – Станислава наигранно улыбалась. – Но уверена, если у вас есть что ему предложить, он с радостью обсудит это с вами. Он человек открытый, увлечённый, любит новые идеи.

Краем глаза Филин видела, что Пол на мгновение закрыл глаза, явно сгорая от стыда за вопрос своего советника. Возможно, эта тема поднималась отдельно на переговорах с Анастасией, и тот решил, что будет уместно перенести её на обсуждение в их расширенную группу.

Лерой коротко кивнул, натянуто улыбнулся, решив не продолжать неловкий

Он преградил ей путь своей рукой, оставшись стоять, прижавшись плечом к двери.

– Я могу переговорить с вами буквально пару минут?

– Вам не хватило нашего вчерашнего разговора? – она наклонила голову набок и легко улыбнулась.

– Не хватило. Но дело не в этом, – его откровенность пугала её. Она рассчитывала на колкость, а не на правду. Пол к тому же не улыбнулся, хотя явно не был настроен враждебно. – Я хотел бы попросить прощения.

– За что?

Воцарилось молчание. Станислава сначала подумала, что дело было в Лерое и его заключительном замечании, но потом он добавил «за вчера», и тогда всё встало на свои места. Любопытство всё-таки выиграло битву за разум Пола Блэквелла: он прочитал о ней справку. Или спросил у своего советника. И теперь чувствовал себя неловко. Даже мерзко.

Его мотивы оставались для неё тайной: где проходила его грань между искренностью, стыдом и данностью?

– Почему вы не сказали, что вчера была годовщина смерти вашей сестры… Поэтому вы и пошли в церковь? – грусть на его лице перекрыла лицемерие.

– Потому что это моё личное дело, – спокойно ответила Станислава.

Они оба стояли как вкопанные. Пол боялся нарушить хрупкую атмосферу этой комнаты и этого момента, а Станислава – своё душевное равновесие.

Её объяснение было в некотором смысле очевидно. Но он всё равно не понимал. Как она могла вчера и за всё время их общения сказать ему столько личных вещей, но не сказать о главной личной вещи, которая полностью меняла настроение того вечера?

– Я бы не пошёл с вами, если бы знал.

– Вы не помешали.

Пол в этом сомневался. Он был так ослеплён собственными желаниями, что не увидел её прозрачные намёки не сопровождать её никуда. Но Блэквелл просто не мог с собой справиться: ему обязательно нужно было навязаться и преследовать её, чтобы поставить в неловкую ситуацию. Но теперь он сам в ней оказался.

– Мне очень жаль, что так произошло, – Пол и правда сочувствовал ей. Её личной трагедии. И надеялся, что она правильно его поймёт.

– Не говорите того, чего не чувствуете. Даже из вежливости. Лучше молчите, – она была разочарована, и он видел это.

Станислава действительно не любила соболезнования из долга, как и поздравления. Для галочки. Всё это ей было не надо, и она всячески от такого пряталась. Конечно, по долгу службы приходилось выслушивать много подобного, но они с Полом Блэквеллом как будто уже перешли эту грань официального общения «из вежливости» и «по надобности»

– Нет, я… понимаю вас. У меня ведь тоже погиб брат. Я бы сказал вам, если бы… – он прервал себя. – Вы были близки?

– А вам зачем эта информация? – она выдохнула. – Простите, возможно, это грубо, но, мне кажется, это глупый вопрос.

– Конечно, вы же воспитываете её сына.

Пол не забыл узнать и о происхождении ребёнка, отчего уже много раз пожалел, что задал все свои идиотские вопросы. Ведь без этого знания он определённо не смог бы уснуть. А с ним не сможет точно. Ему давно не было так стыдно перед кем-то, хотя он очень много раз говорил неподобающие фразы или переходил воображаемые грани учтивого общения.

Но вчера он не мог остановиться: читал и читал эту небольшую справку – наверное, самый предвзятый документ в его жизни, – которую подготовил его советник, чтобы убедить, что Станиславе Филин нельзя доверять. А потом он полез в интернет, потому что ему было мало. А потом вспомнил, что не хочет судить о ней по слухам, а тем более – видеть в ней лишь список пунктов. И закрыл поисковик.

Вторая часть справки была похожа на страницу жёлтого журнала под редакцией Лероя Макферсона: непроверенные слухи «из проверенных источников», теории заговора, вымышленные схемы управления и, конечно, предписывание несуществующих сексуальных связей. Лерой частично добился нужного ему эффекта: Пол и правда начал думать, что она не та, кем кажется. Но с другой стороны: кто из людей так прост?

– Это и мой сын тоже. Может, биологически я не его мать, но во всём остальном… – Станислава угрожающе на него посмотрела: за своё право называться матерью она явно готова была биться с ним не на жизнь, а на смерть.

– Естественно, я просто… – Пол поднял ладони вверх, демонстрируя, что не собирается более её атаковать.

– Я поняла, – она ещё некоторое время смотрела на него, пока раздражение и негодование на её лице не сменились на безразличие. – Вы закончили?

Станислава уже собиралась повернуться в сторону дверного проёма, чтобы выйти наконец из комнаты, но он вновь остановил её, достаточно спокойно сказав: «Подождите», хотя на лице она считывала панику.

– Мне кажется, мы с вами не равны, – сказал Пол. Он определённо нарушал её личное пространство, и она пыталась увернуться от него. – Я прочитал за эту ночь о вас очень много. А вы…

Блэквелл с надеждой смотрел на неё, как будто взаимное любопытство облегчило бы его внутренние метания. Как будто её признание интереса сделало бы их одинаковыми.

– А я ночью предпочитаю спать, господин Блэквелл, – Станислава чуть отодвинулась от него, а Пол улыбнулся.

– То есть мою справку вы не читали, – он опустил голову на мгновение, а потом резко выпрямился. – Вы также задаёте мне мало личных вопросов.

– А вас это задевает? – Станиславе даже нравилось издеваться над ним, это помогало ей справиться с внутренней неуверенностью в политических силах. С неравенством в их положениях. С его настойчивостью, которая сбивала с ног.

Он предательски молчал. Она задевала его. Но её любопытство было ни при чём.

– Я читала про вас. В первый же день после нашего знакомства.

– И?

– Мне этого хватило.

– Почему?

– Вы хотите что-то рассказать мне, господин Блэквелл? – она сказала это словно учительница, которая заранее знает, что ученик провинился, но даёт возможность явки с повинной.

– Я… – нет, он так не хотел. Он хотел, чтобы она спросила у него. Чтобы интересовалась им. Пол не понимал, как у неё нет вопросов, если у него по три к каждой строчке её биографии. Ему было больно признавать себе, что ей может быть просто всё равно.

У Станиславы же на самом деле было к нему много вопросов. В основном про мораль. Зачем он всё это делает? Неужели считает себя праведным? Ему самому не противно всех постоянно обманывать и танцевать под чужую дудку? В чём причина такого восхищения Оливером Уотерсом? Связано ли это с глубокой обидой на своего отца? Считает ли он себя в глубине души ничтожеством? Хватило ли ему уверенности проголосовать за себя на выборах?

– Я просто хочу в дальнейшем избегать подобных ситуаций. Недопониманий, – у него пересохло в горле.

– Таких ситуаций больше не будет, – холодно отрезала Станислава. – Насчёт недопониманий не обещаю.

Пол усмехнулся и опустил глаза. Она смотрела на него внимательно, пытаясь что-то уловить.

– Видите во мне угрозу? – шутливо спросил канадец.

– Нет, – Станислава была серьёзна как никогда. – Себя.

Он несколько опешил от её слов и собирался было спросить, что это значит, но она быстро с ним попрощалась и исчезла в коридорах резиденции. А Пол Блэквелл слишком долго стоял в оцепенении, не зная, что ему теперь делать с новыми открытиями и самим собой.

Глава 5.

Тысяча холмов

Вавилонские башни, которые стали мостами.

Г. Аполлинер

–Ты это видел? – со смачным грохотом на стол Пола приземлился журнал Time, на обложке которого красовалась Станислава Филин.

– Конечно, – Пол взял журнал в руки и посмотрел на эту обложку в очередной раз. Они не использовали фотографию, а нарисовали её как в каком-то комиксе, поместив сбоку остроумный (как им показалось) заголовок – «Царица Севера отправляется на Юг». – Нейросеть какая-то.

– И, по-твоему, всё отлично? – Лерой был вне себя и вне сегодняшнего понимания действительности.

Он грозно смотрел на Пола и тяжело дышал, если бы только что пробежал марафон. Его глаза бешено сверкали, почти как у мифического страшного зверя, которым в своё время пугали детей перед сном.

– Она определённо хороший выбор, – спокойно ответил Пол, вглядываясь в изображение. – И приятный для глаз.

Макферсон закатил глаза и поставил руки в боки.

– Что за хрень, Пол? Что с тобой происходит?

– Мы изначально планировали дистанцироваться.

– Это не дистанцирование, это – захват территории! А что дальше – ей дадут Нобелевскую премию мира? Назовут «Человеком года»?

Пол внимательно наблюдал, как глаза его советника бегают из стороны в сторону, как он находится на грани некой истерики и готовится упасть в пропасть гнева и паники.

– Ты воспринимаешь всё слишком близко к сердцу, – Пол улыбнулся. Он с изумлением обнаруживал, что его абсолютно не задевала данная ситуация. Одно сплошное удивление собственному спящему тщеславию.

– Если бы не ты, ничего этого вообще бы не было: ни переговоров, ни Руанды! – Лерой продолжал сокрушаться и возмущаться.

– Да, но об этом знают сколько? Пять человек? Для мира она – герой этой пьесы.

– Нет, Пол, для мира мы вообще-то совершаем благородное дело. Канада – равноправный участник процесса. Если они и хотели кого-то поместить, то могли бы, не знаю, Макамбо или правительство Руанды. Почему она? – Лерой грозно тыкнул пальцем в лицо Станиславы на обложке.

Пол пожал плечами. Никакие аргументы не вразумят его советника. Он был ослеплён своей предвзятостью, своим непониманием. Но завтра это всё уже будет неважно. Завтра они уже окажутся в Руанде, где у них будет ровно три дня, чтобы остановить военный конфликт. Или хотя бы его замедлить. И какая тогда разница, кого поместили на обложку Time? В конце концов, у него такая уже была. И не одна.

– По обложке может показаться, что они льстят ей. Но ты почитай статью. Проходятся знатно, – сказал Блэквелл, пытаясь внушить Лерою, что ситуация под полным контролем.

– Да большая часть людей этот журнал вообще не открывает! Какая, в жопу, статья, Пол? Сейчас все решат, что они нас нагнули! И потом эта Анастасия с самодовольной улыбкой будет тыкать мне в лицо этот журнальчик, а я буду делать вид, что мне всё равно, – Макферсон кипел.

– А сейчас можешь сделать вид? – тихо спросил Пол.

– Что?

– Что? – премьер-министр сделал невинное выражение лица и повернул голову набок.

Его грубость и резкость были продиктованы усталостью от вражды и ненависти. Почему обязательно нужен антигерой, которого необходимо победить? Почему существование вечного врага – единственный путь к прогрессу? Лерой Макферсон верил в концепцию «вопреки», Пол Блэквелл хотел концепцию «благодаря». Две несовместимые системы. Отсутствие выбора. У них демократия, а он не в состоянии услышать глас народа и свой собственный.

Макферсон всматривался в его лицо, потом перевёл взгляд на обложку и снова на премьер-министра. Он начал быстро водить указательным пальцем с журнала и обратно на своего собеседника, тихо посмеиваясь.

– Не может быть! – смех Лероя становился чем-то страшным, совмещая дерзкую усмешку и безграничное отчаяние. – Пол, она тебе нравится, да?

Блэквелл молчал, но угрожающе смотрел на Лероя. Он не понимал корни своего напряжения и желания самозащиты. Готовность обороняться от угроз советника приводила к единственной мысли: подозрения были не беспочвенны. Но правда пока была слишком страшна, страшнее каких-либо идиотских вопросов и подколов Лероя. Страшнее коридоров власти и решения конфликта в Мафазиму.

– Новости, если ты не заметил, в наше время быстро забываются. Пару месяцев, и об этом всём никто ничего не вспомнит. Начнётся другой кризис, потому что у нас век такой. Кризисный, – Пол отстранялся.

– Кризисы регулируются. И она, – советник в очередной раз ткнул пальцем в журнал. – Она может стать регулировщиком.

– Лерой, ты так говоришь, будто мы с тобой вчера зашли на этот весёлый проспект и не можем разобраться, как работает светофор. Успокойся, – достаточно жёстко сказал Пол.

Тот глубоко вдохнул и разочарованно выдохнул, сев напротив премьер-министра. Хладнокровие Блэквелла в некоторой степени восхищало его – он не был на него способен в такие моменты, как сейчас. Собственное понимание справедливости делало голову советника слишком горячей и тяжёлой. Воспринимать всё вокруг себя как игру, – не это ли высшая степень политического искусства?

– Ну, хорошо, решаем мы проблему с Мафазиму. За мировое соглашение со «Всерадетелем» Филин продавливает Макамбо, и он разрешает американским компаниям работать дальше, возможно, с перезаключением договоров. Китайцы в ауте, конечно, Москва с ними разговаривала, но это бизнес, и ничего больше. Два раза подумают теперь, прежде чем вести с Россией дела, да?

– С Пекином разберётся Уотерс. Не лезь туда, пожалуйста. Наша забота – Россия, а о чём там между собой коммунисты с капиталистами договорятся, тебя волновать не должно сейчас, – Пол на мгновение закрыл глаза.

– Ладно, – советник продолжил. – Я к чему. Решаем мы все эти вопросы, все счастливы. Дальше что? Снимаем все санкции? Возвращаем Москву обратно в райский сад? Целуем Филин в лобик?

– Целовать ты будешь? – Блэквелл ухмыльнулся, а Лерой закатил глаза. – Постепенно отделяем от Китая, разрушаем авторитет среди униженных и оскорблённых: смотрите, Россия не примкнула к борьбе, а вернулась к властелину, как только стало возможно, – Пол пожал плечами.

– Звучит как сказка о потерянном времени.

– Она пытается делать вид, что она другая. Она и другая, – Пол замолк на секунду, в его мыслях, словно вспышка, возникло её лицо. – Но люди вокруг неё такие же идиоты. Увидят рыбку – побегут. Как только поймут, что Уотерс снял сорок несчастных санкций не в качестве жеста доброй воли и одноразово, а действительно сделал пару шагов навстречу, то всё. Продавят её до конца. У неё не хватит стойкости надавить на окружение. И снова начнётся эта погоня за золотыми миланскими слитками. Вот тебе и игла, – премьер развёл руками. – Оливер думает, что это сработает, по крайней мере. Снимать санкции дальше будем, конечно, исходя из обстановки. Но он хочет в случае успешных переговоров снять ещё пакет и европейцев прогнуть.

– А ты что думаешь?

– Я не знаю. Я не специалист по России. Неважно. Риски минимальны. Не получится – наложим обратно все ограничения, проблем-то, – Пол улыбнулся.

Проблемы были. Правда, его личные. Он искренне не верил в план Оливера Уотерса, считал его устаревшим и абсолютно нереализуемым. Но Блэквелл молчал. Он хотел провала, хотел быть обведённым вокруг пальца, хотел увидеть ошибку Оливера. Ему было интересно обжечься и обмануться. Чтобы Станислава Филин в итоге утопила его в собственных предубеждениях и предрассудках.

Дело было только в ней и её способностях. Полу было абсолютно плевать, чем закончится саммит в Руанде, выиграют ли в итоге американские компании, сколько денег потеряет или обретёт Уотерс, что случится с Россией и что случится с Мафазиму. Ему было интересно только то, что будет делать она лично. Тактика, слова, возможности, способности.

Но сколько в ней было именно её, сколько шагов сделает лично она? Что вложили в этот образ Олег Илларионов, Георгий Чернов и Анастасия Амурсанаева? Что он в ней видит, кого конкретно? Сколько в ней лжи? Сумел ли он растопить лёд, открыть оболочку и изучить её душу, чтобы разглядеть неминуемую пустоту?

Лерой должен был верить, что проблем нет, ведь тогда рано или поздно Пол Блэквелл бы тоже в это поверил. И его политическое самоубийство в холмах Руанды превратилось бы в политические воскрешение. Избавление. От неё и своей волевой импотентности. Ведь тогда героем спасения мира от неё и России стал бы именно Пол, что позволило бы не думать о смысле этого действия. Чествование победителей всегда сбивало с толку самих победителей.

Но его знакомство со Станиславой Филин уже сбивало и с курса, и с ног, роняя самооценку ниже некуда. Чем дальше в лес переговоров они уходили, тем сложнее ему было совладать с собой и следовать плану Оливера Уотерса. Он многого не говорил про неё американскому президенту.

Обложка Time, Нобелевская премия, мировое признание, всенародная любовь – он бы отдал ей всё, чего сам так страстно желал, лишь бы она ещё раз посмотрела на него так, как в той церкви. Лишь бы разглядела в нём мужественность за занавесом хитроумного политического деятеля.

Как так получалось, что Пол Блэквелл всегда страстно желал именно самые недоступные вещи на планете?

Станислава смотрела на Кигали из окна своего номера. Она пыталась успокоиться, чувствуя груз ответственности, лежащий на её плечах. Ощущала, как ей всё сложнее держать этот груз и как он медленно сползает ниже, становясь народным бременем.

Люди ходили по улицам, редко проезжали машины. Ей сложно было поверить, что пару десятков лет назад эта небольшая страна была кровавой баней. Но если народ Руанды смог это пережить, значит, сможет и народ Мафазиму? Или это просто значит, что любое, даже самое ужасное, действие можно исправить? Или это значит, что история исчезает быстрее, чем все думали, и что память более обесцененный товар, чем все представляли?

Перед собственным отъездом она, долго боровшись с собой, решила набрать номер своего предшественника. Как того желал её брат и, скорее всего, человек на том конце провода.

Георгий Чернов был, как всегда, уверен и очень спокоен. Станислава не знала, приходит ли это с опытом или всё-таки корни такой безмятежности лежат в биологии. Сама она не обладала такими качествами. Но пока или совсем? Только вечно опаздывающее и ускользающее время смогло бы ответить на этот вопрос.

Каждый раз она всё больше подмечала схожесть характеров своего брата и бывшего президента. Подражал ли Олег поведению собственного кумира или это просто совпадение? Его восхищение Черновым в некоторой степени пугало Филин, и она не могла понять причину. Иногда казалось, что Георгий ближе Олегу, чем собственный отец. Что до Чернова, Станислава всегда вопрошала: была ли это всего лишь изощрённая игра в «отеческое дружелюбие» одного из величайших политических деятелей России? И сколько таких последователей в его окружении? И не хочет ли он, чтобы она была одной из них, членом его ближнего круга, приёмной семьи политической элиты?

Прелюдия длилась недолго: несколько минут в качестве вежливости они поинтересовались личными делами друг друга, самочувствием и погодой, а потом Чернов задал наиболее волнующий его вопрос:

– Значит, летите в Руанду?

Повисло молчание.

У Чернова была привычка утверждать что-то в форме вопроса. Так он давал своему собеседнику иллюзию выбора. Мнимое чувство контроля и уверенности. Как если бы он не был до конца осведомлён, что происходит. Если бы хотел, чтобы человек сам рассказал ему. Сверял версии.

Станислава ничего не ответила. Впрочем, если бы она что-то сказала, он бы даже разочаровался.

– Геннадий Николаевич тоже там будет, – продолжил Чернов. – Он очень хочет встретиться с вами лично. Я бы посоветовал прислушаться к его замечаниям и идеям, он человек опытный, плохого точно не скажет.

Брови Филин на мгновение взметнулись вверх. Она не ожидала упоминания Левашина так скоро, неужели всё настолько плохо? Он ей совсем не доверяет или просто нетерпелив? Почему маленькая африканская страна стала проблемой для столь большого количества людей?

– Георгий, после выборов вы сказали мне, что отходите от дел и не собираетесь более заниматься политическими вопросами. Но вам звонит господин Левашин, докладывает о своих планах. Вам отчитывается Олег о моих действиях и шагах. Почему у меня такое ощущение, будто вы мне солгали?

– Я отошёл от дел, – он сделал небольшую паузу. – С Геннадием Николаевичем мы старые друзья. С вашим братом, как вы сами знаете, у нас тоже достаточно тёплые, дружеские отношения. Они звонят мне по собственной инициативе. И я сказал, что вы тоже можете обращаться ко мне в любой момент, если вам понадобится мой совет. Разве вы не для этого позвонили? – ей показалось, что он в этот момент улыбается, хотя проверить и не могла.

Станислава мысленно ругала себя за излишнюю эмоциональность. Она точно знала все его ответы на подобные замечания. У него на всё есть аргументированная причина. Его сложно переспорить. В конце концов, по сравнению с ним в политической жизни она лишь ребёнок.

– Конечно, – её жизнь превращается в сплошное притворство. – Но не по Мафазиму. Я боюсь, что в Кремле меня не видят президентом в достаточной степени. Лишь как временную фигуру.

Может, если она покажет ему свою уязвимость, то он сам отступит. Может, всё, что ему нужно, – это признание собственного авторитета. Но она не хотела говорить ему, что его тень преследует её повсюду, куда бы она ни пошла. Что она сражается с ней и каждый раз проигрывает, потому что люди вокруг зачем-то пытаются уберечь её от больших потрясений. Что ей кажется, будто у брата власти больше, чем у неё, будто это он – наследник империи, а не она. И народ выбрал её лишь из-за теней у неё за спиной. Из-за теней, в чьей власти никто сомневаться не смеет.

– Президент всегда временная фигура. Но время – понятие относительное, – его метафоры смешили и пугали одновременно. – Когда вы дойдёте до моих годов опыта президентства, вы взглянете на ситуацию по-другому.

– Я не хочу быть лидером столько, сколько были вы, – тут же отрезала она.

– Иногда это не вопрос вашего желания, Станислава. Вас выбрал народ России, разве вы можете с этим спорить? Разве вы можете отказать народу, если тот в вас нуждается?

– Но вы же отказали, – его же оружием Филин пыталась отразить атаку. Даже в такой простой беседе она чувствовала себя под ударом.

В конце концов, это он досрочно сложил с себя полномочия и ушёл в отставку. И мотивов такого решения она до сих пор не поняла. А Олег никогда ничего ей не говорил. Возможно, он и сам не знал.

– Моё время прошло. Это тоже важно – понимать, когда надо уйти, – спокойно ответил он, хотя она и не верила, что Чернов принял этот факт. – Я уже не молод, я знаю, что, возможно, не доживу даже до конца вашего первого срока. Я лишь хочу, чтобы у нашей с вами страны было счастливое будущее.

– А почему вы думаете, что после вас его не будет? – Филин поражало его высокомерие. Хотя, возможно, это лишь издержки власти, и через какое-то время она сама станет такой.

– Я такого не говорил. Но у работы на благо страны нет пенсионного возраста, понимаете? Я не угроза вашей власти, я лишь пытаюсь помочь вам обеспечить счастливое будущее страны, которого мы все желаем, – с этим было сложно спорить, и Станислава не собиралась вступать с ним в полемику, чтобы Чернов вновь продемонстрировал своё безграничное превосходство над ней.

– В таком случае почему вас так беспокоит Мафазиму?

– Проблема Мафазиму больше, чем кажется на первый взгляд. Думаю, вы понимаете. Одна Мафазиму стоит дороже всего Запада. Блэквелл и Уотерс будут пытаться толкнуть вас на предательство, на сделку с двойным дном. Не позволяйте себя обмануть.

– Я не обмениваю Родину на сомнительные ценности. В отличие от… – она хотела сказать «ваших знакомых», но сдержалась. – В отличие от некоторых.

Георгий Чернов усмехнулся. Она не поняла: ему была смешна она или её высказывание. Или это было признание её правоты?

– Всё-таки я передал страну в хорошие руки, Станислава. Я чувствую, что вы, как и я, ради России готовы положить на алтарь свою жизнь.

– Разве жертвенность – это всегда

Он долго молчал.

– Как знать, Станислава. Как знать, – протянул бывший президент. – Удачи в Руанде. Мы все на вашей стороне, – и Чернов повесил трубку.

Она вновь и вновь прокручивала у себя в голове этот разговор, пытаясь найти скрытый подтекст в каждой его фразе. Кто такие «мы все»? Знает ли Чернов о предложениях Блэквелла и Уотерса больше, чем она сама? Происходят ли закрытые переговоры без её участия с какими-то иностранными элитами? Хочет ли Чернов контролировать не просто ситуацию, а лично её, каждый шаг, каждый вздох? Если он так не доверяет ей, то зачем дал шанс на президентское кресло?

От очередного падения в экзистенциальную пропасть её спас стук в дверь. В помещение вошли трое: Анастасия Амурсанаева, Олег Илларионов и Геннадий Левашин. Последний очень дружелюбно с ней поздоровался и выразил восхищение, добавив, что его всегда поражали женщины, сумевшие добраться до вершины власти и при этом не потерять женственность. Станислава сочла его комплимент сомнительным, но промолчала, лишь сухо улыбнувшись.

Она видела его вживую первый раз в своей жизни. Последнее время он редко бывал в России. Африка полностью завладела им, и она не знала даже о половине того, чем он здесь занимался. Олег сказал, что это к лучшему, в конце концов, для этого у главы государства есть доверенные лица, и забивать голову множеством проектов, половина из которых вряд ли дойдёт до непосредственного исполнения, – не стоит. Нужное, конечно, сообщат. И, конечно, в нужное время.

Жизнь в Африке определённо отразилась на нём. Было очевидно, что Левашину нравится быть непосредственно «в поле»: неравномерный загар ровно по майке, выгоревшие светлые волосы, да и одет он был, как будто только что вернулся с военной базы в Конго. На вид никто бы и не сказал, что это – один из богатейших людей России. К тому же внешне он был больше похож на наёмника, чем на бизнесмена: крупные руки, испещрённые шрамами и лёгкими ссадинами, достаточно развитая мускулатура и взгляд хладнокровного убийцы. Станислава не исключала, что это был лишь образ для работы в регионе. Возможно, иначе здесь было нельзя. Вряд ли Геннадий Левашин кого-то убивал собственными руками. Хотя она и не исключала, что он знал, как это сделать.

Левашин был лет на десять старше Олега, но они казались ровесниками. Здесь играла роль совокупность факторов: бизнесмен выглядел младше своего возраста, а глава разведки – старше. К тому же, в отличие от брата Станиславы, Геннадий явно пытался скрыть тот факт, что ему уже за пятьдесят, всячески борясь с признаками старения.

– Как вам Руанда? – Левашин улыбнулся.

– Любопытно, – Станислава пожала плечами.

– Скучно, да? Атмосфера как на кладбище. Хотя это и есть одно большое кладбище, – тактичности ему было не занимать. – Но я и побольше знаю. Устройте как-нибудь африканское турне в качестве главы государства. Такие места вам покажу, с такими интересными личностями познакомлю, открою вам сторону медали, с которой я имею дело каждый день.

Геннадий резко засмеялся. И так же резко замолчал.

– Напугать меня хотите?

– Я уверен, что такую женщину, как вы, не может испугать столкновение с реальностью.

Станислава усмехнулась. «Смотря что считать реальностью», – подумала она. Вряд ли сафари с автоматами Калашникова доставило бы ей удовольствие.

– Срок у меня большой, – ответила она.

Геннадий одобрительно кивнул.

– Кстати, про Мафазиму. Знаете, был у меня там один человечек. Называл себя инвестором. Правда, инвестиции у него были интересные – ну там, свинца в человеческое тело. Пришлось тоже сделать инвестицию. До сих пор валяется где-то в конголезских лесах, зато ребята его поумнее оказались, вон во «Всерадетель» не вступили, Макамбо охраняют.

Станислава предполагала, что подобные вставки должны были сбивать собеседников с ног. Обескураживать, внушать страх и ужас. Додумывать несказанное. Но Филин испытывала лишь недоумение. И лёгкое отвращение. Впрочем, она понимала, что Левашин – это её окно в Африку, и отрицать его успехи было бы недальновидно. Даже глупо. Однако его власть пугала её, ведь она не понимала её масштабов и одновременно пределов собственного влияния.

Они принялись обсуждать Мафазиму. Геннадий коротко рассказал о ситуации с безопасностью: общество накалено, каждый подозревает другого в связи со «Всерадетелем», особенно после последней трагедии в приграничном поселении, которая так некстати произошла прямо накануне их саммита – буквально пару дней назад. Вырезали всех жителей, но ответственности никто так на себя и не взял. Макамбо обвиняет «Всерадетель», «Всерадетель» – отколовшихся и оставшихся в живых «Детей саламандры», которые прячутся в конголезских лесах. К тому же «Всерадетель» считает, что Сесиль Макамбо специально натравил бывшую ячейку на поселение, чтобы очернить их последователей. Сам Левашин не верит в то, что это сделали «Дети саламандры», им сейчас не до этого, на них ведётся охота. Они лишний раз не высовываются.

– Я не исключаю, что может быть втянута некая третья сила. Для разжигания ненависти под соусом этнической чистки. Все знают, что «Всерадетель» достаточно мононационален, в основном он состоит из народа мобунди – самого многочисленного в Мафазиму, поэтому такое преобладание вполне естественно. Но всё же дело в словах и интерпретации, понимаете? Правильно расставить акценты и… Разве неспециалисту что-то объяснишь? На границе и около месторождений живёт народ мситу. В вырезанной деревне тоже были они, сами сложите два плюс два. Кому-то нужна веская причина начать защищать свободу и демократию.

– Я думаю, что в данном случае мы можем предотвратить вмешательство. Право вето никто не отменял, – сказала Станислава.

– Ой, – Левашин сморщился. – Обход решений Совбеза в наше время дело житейское. Так сказать, деньги счёт любят, а не процедуры ООН, так что вы сильно не рассчитывайте. Проходили – знаем, чего нынче стоит слово международной организации. Все повозмущаются, поозаботятся – и дело закрыто. Впрочем, как и страна. Полное обнуление. А была ли чистка, уже никого волновать не будет.

Геннадий покачал головой, ненадолго задумавшись, а потом продолжил:

– Одним словом, опасно. Всё очень хрупко. Кто-то неосторожно моргнёт – начнётся веселье. Макамбо из резиденции фактически не выходит, боится, что у него сразу отберут власть. Вместо него, кстати, будет премьер-министр, но вы же в курсе, да? Мои ребята делают что могут, конечно, для сдерживания. Посол Нечаева нам помогает, очень опытная женщина, много рассказала. Экономика тоже на грани коллапса. Последние пару лет инвестиции в месторождения гарантировали доход государства, но сейчас из-за нестабильной ситуации практически все инвестиции приостановлены, половина объектов просто не работает из-за страха попасть под раздачу «Всерадетеля». В итоге имеем что имеем, – Левашин развёл руками.

– И что вы посоветуете?

– Как главе государства? Не строить культ личности. На своём примере скажу, что африканский проект будет работать вне зависимости от того, кто его возглавляет. Везде сидят проверенные люди. Способные. Сетка, так сказать. Вам тоже нужна сетка, – Геннадий улыбнулся.

Повисло молчание. Станислава внимательно посмотрела на него, усмехнулась. Он же явно понял, что вопрос был только про Мафазиму. Почему все вокруг норовят дать ей советы в управлении государством? Почему все считают себя умнее её? Или это какие-то идеи Чернова, которые он передаёт через Левашина? А, может, это провокация? Он тестирует её самообладание, тщеславие, эго? Но Филин привыкла мириться с принижением и постоянными колкостями, такая мелочь не могла её вывести из себя. По крайней мере, не сейчас.

– А вы что, хотите быть в моей сетке, Геннадий?

Левашин внезапно громко рассмеялся. Его смех в полной тишине был даже страшен. Анастасия и Олег переглянулись. Станислава уже и забыла, что они тоже находятся в этом помещении.

– А она хороша! Олег, где ты раньше скрывал такое чудо? – все ещё посмеиваясь, Гена хлопнул Илларионова по плечу. Тот поморщился – ему явно не была приятна компания бизнесмена. Левашин снова повернулся к Станиславе и продолжил: – Давай на «ты», хорошо? В твоей сетке, я боюсь, пока места для меня нет. Но не переживай, если не срастётся с президентством, у меня для тебя

Геннадий внимательно смотрел на неё, пытаясь понять, насколько она уловила глубинный смысл его слов. Оценивающий взгляд пробирался Станиславе под кожу, заставляя вновь усомниться в себе, ведь Левашин только что сказал, что для лояльности ей он слишком крупный игрок, до которого она просто не доросла. Или нет? Или она вновь себя недооценивает и сомневается в собственных силах? Но тогда что он хотел ей сказать, если совершенно не хотел оскорбить?

– Для такого таланта, как ты, Гена, поверь, место и в кремлевской стене найдётся, не то что в президентской сетке, – Станислава подмигнула, подыгрывая ему. Она всё же не любила столь фамильярные разговоры со странными подтекстами. Старалась их избегать, но иногда по-другому было нельзя.

– Ну-у, – протянул Левашин, шуточно погрозив указательным пальцем. – Хоронить меня раньше времени всё же не стоит. Я в этом плане суеверный.

– Геннадий Левашин верит во вселенскую кару – вот это новость, – в разговор включилась Анастасия.

Бизнесмен с интересом посмотрел на неё, как будто видел в первый раз, как будто до этого они полчаса не разговаривали в коридоре, и улыбнулся.

– А я вспомнил. Мужа твоего знаю, да. Марат? Классный парень, пару раз пересекались по… Неважно. Фамилию его не брала, значит. А что, современно, поддерживаю, – он скакал с темы на тему, как человек по раскалённой лаве, опасаясь сказать лишнего про себя и острые темы. – Побываешь на грани жизни и смерти столько, сколько я, Настюш, и не в такое верить начнёшь. Тут каждое божество на счету. Не знаешь, какое сегодня на службе.

Левашин демонстративно перекрестился, а в конце соединил ладони в жесте «намасте» и низко поклонился. Анастасия покачала головой и усмехнулась.

– Гена, а мы можем… – Олег поднял вверх папку с документами и ткнул в неё пальцем. Он был крайне недоволен затянувшейся светской беседой и всеми способами это показывал.

– Мафазиму. Да, конечно, – тот коварно улыбнулся и взял в руки папку, которую принёс с собой. – Мои ребята дали пару рекомендаций на основе текущей политической ситуации. В общих чертах я уже всё объяснил, но если читать на ночь нечего, то можно и полистать. К тому же надеюсь, что скоро мы получим результаты геологоразведки по залежам редкоземельных металлов, чтобы было понятно, что делить. Ну, и на что там претендует наш канадский друг и его уважаемые партнёры. У западных компаний только первичные результаты, оценку объемов они сделали впопыхах, поэтому по повторной углубленной проверке полагаться придётся только на наши данные. Наши и китайские.

– Но если они потребуют допустить… – начала Станислава.

– Мафазиму – страна опасная, но я лично гарантирую безопасность любого представителя компании, который захочет что-либо проверить, – на этих словах он положил ладонь себе на грудь, ближе к сердцу, как знак искренности. – К тому же «Всерадетель» контролировал каждый наш шаг, думаю, что их пристальное внимание за нами должно убедить Блэквелла и Уотерса, что мы ни в какие игры не играем.

Левашин вёл себя подозрительно, и Станислава это заметила, однако не стала заострять внимание. В конце концов, он сам по себе был странный человек. Таинственная открытая книга. Удивительно.

Настало время технических деталей завтрашней встречи. Станислава продолжала незаметно подглядывать за Левашиным, который будто бы отключился от не столь интересного для него фрагмента беседы.

Анастасия кратко рассказывала о планах на первый день, а Олег иногда давал собственные комментарии. В основном вопросы касались безопасности, продвигаемых позиций и условий решения конфликта. Когда они почти закончили, Геннадий горделиво добавил, что его люди «за ней присмотрят», не углубляясь в тему. Что это значило – Станислава не совсем поняла, ведь у неё в распоряжении была целая ФСО.

– А можно нескромный вопрос? – внезапно спросил Левашин, уже стоя в дверном проёме, когда все вышли из помещения.

– И тут ему понадобилось разрешение, – Станислава посмотрела на него снизу вверх и наклонила голову набок.

Геннадий усмехнулся и пожал плечами, мол, он так лишь завязал разговор, совершенно не подразумевая ничего под этой фразой.

– А этот Пол Блэквелл, он тебе доверяет?

– Думаю, да.

– Насколько?

– Ну, он явно не считает меня лгуньей, если ты об этом, – Филин буравила его взглядом, а Левашин поджал губы, ухмыльнулся и задумался. – К чему это?

– Только без обид, – Гена улыбнулся и на мгновение опустил глаза. – И не подумай ничего, но мне кажется, что для позитивного исхода для нас и вообще всех тебе придётся подобраться к нему очень близко.

– Не знала, что необходима особая близость для построения конструктивных деловых отношений, – Филин пыталась увернуться, но сама занервничала. И не понимала, почему.

– Он ведь должен защитить тебя перед Уотерсом. Фактически встать на твою сторону, представить твой план с правильной точки зрения. С той, где интересы американских компаний уходят на второй план. Для этого он должен верить тебе не как деловому партнёру. А как другу. Видеть в тебе человека, понимаешь? Чтобы он захотел помочь Станиславе Филин больше, чем себе или Оливеру Уотерсу.

Станислава закивала и усмехнулась. Где-то она уже слышала нечто подобное. Неужели они с Олегом успели что-то обсудить и теперь Левашин решил прочитать ей лекцию об основах человеческих и международных отношений? Почему он вообще говорил с ней так, будто это она в его подчинении, будто он здесь самый главный?

– Думаю, что разберусь, Гена, спасибо, – спокойно сказала она, гордо подняв голову. Она хотела добавить, что всё-таки не просто так стала президентом, и съязвить что-нибудь резкое, но умное, достаточное для того, чтобы поставить его на место и одновременно показать своё превосходство. Сдержалась.

Левашин вновь мимолётно улыбнулся. Он вообще часто улыбался, но никогда не сверкал своими зубами. Он улыбался ей как ребёнку, который мало знает, но которому прощают глупость, называя её наивностью. Или Станислава это так видела. Или она была так не уверена в себе, что в каждой возможной претензии к ней как к главе государства видела угрозу, чувствовала обиду, воспринимала всё как издевательство над ней и президентским креслом.

– Объективно, Станислава, у тебя не очень много опыта. Особенно – здесь. Я тебе помогу, но только если ты будешь следовать моему плану и правилам. Твоя власть пока хрупка, поэтому лучше всё-таки прислушиваться к моим советам. Тогда многое получится. И у тебя, и у меня, и у России. Я подскажу правильный курс для корабля, – в конце он хлопнул её по плечу, как какого-то приятеля, что окончательно вывело Станиславу из себя.

Она долго смотрела на него, ожидая, что он засмеётся, улыбнётся или скажет что-то, что развеет этот запах превосходства. Филин абсолютно не понимала, как он вообще решился сказать нечто подобное и почему считает, что в его словах нет ничего предосудительного, ничего неправильного. Его неуважение не только к ней, а к президентскому креслу было для неё непростительно. Ей как будто плюнули в душу, назвав некомпетентной, а после этого сказали слушать взрослого дядю, потому что он лучше знает, как строить замки из песка. И где этот песок брать.

Проблема оказалась глубже, чем думала Станислава. Он не просто считает её малым игроком – он не воспринимает её власть как президента, не уважает её мнение, относится как к воспитаннику детского сада. Её амбиции для него лишь пустой звук, юношеский максимализм. Левашин считал (хотя Станислава и не могла не признать – определённое право у него на это было), что он тут главный, что всё вообще организовано благодаря ему, что любое действие в Африке – его личная заслуга, ведь это его территория. Что Африка – его персональная песочница и другие дети с лопатками тут ничего строить не могут. Интересно, позволял ли он такие слова с Георгием Черновым? Или его смелость продиктована протекцией бывшего президента?

– Любая власть хрупка, Гена. Взгляни хотя бы на себя. Ты построил состояние на лояльности к тебе государственного аппарата, тендерах и подрядах. «Хакуна Матата» – такой же подряд, госзаказ, не иначе. Разве нет? Ты талантливый человек,

Левашин явно не ожидал увидеть в ней жёсткость, и это удивление застыло на его лице на несколько мгновений. Возможно, за эти секунды ему пришлось пересмотреть всё своё впечатление от знакомства с ней и сделать иные выводы. Но потом Станислава увидела, как он медленно закипает, как в нём бурлит негодование. Она явно нашла самую болезненную точку, на которую к тому же и правильно надавала. Неужели признание очевидного «я сделал себя не совсем сам» было для него так чувствительно?

– Стася, вот ты вроде красивая баба, скажи мне, зачем ты сюда полезла? Зачем тебе всё это? Тебе мало было губернаторского кресла? Нашла бы себе хорошего мужика и сидела бы с ним, Тюмень развивала. Ты мне очень нравишься, но не лезь, пожалуйста, на рожон, если не хочешь, чтобы я принял меры, – гнев и ярость лезли из него, как огонь из печи, желчь стекала, как лава. Извержение вулкана.

– Ты угрожаешь мне, Гена? Мне, президенту Российской Федерации? – Станиславу почему-то это всё очень рассмешило, или это было лишь предохранительным механизмом, истерикой. Она пыталась убедить себя, что Геннадий Левашин лишь казался страшным человеком, но не был им.

– Да ты президент без году неделя, а я здесь, в Африке, сижу уже десять лет, Станислава! Десять! И все меня здесь знают! Тебя вообще никто не знает, не уважает. Иди выйди без меня на улицу, давай! Покажи, какая ты умная и сильная женщина, обнажи свои мечи власти. Если бы не я, не было такого влияния у России в Африке и не будет, если будешь пытаться вставлять мне палки в колёса и управлять. В один момент всё разрушу, всё до последнего кирпичика, ты даже не представляешь, что я могу сделать. Я сам решу все вопросы здесь, а ты можешь и дальше развлекать канадского премьер-министра своими анекдотами про жизнь, – с каждым предложением его тон повышался, и в конце он даже отвернулся от неё, чтобы перевести дух.

Его столь резкая реакция всё же застала её врасплох. Взбудоражила и обеспокоила. Переход на некий ор немного пугал, она не любила конфликты на повышенных тонах, особенно с мужчинами вдвое крупнее неё. Филин сжала правую руку в кулак и попыталась успокоиться. Скрывать страх ей всегда хорошо удавалось.

– Ты очень милый человек, Гена. Так и пахнет профессионализмом, – разговаривать с его спиной оказалось гораздо проще, и она смогла взять себя в руки.

Левашин долго молчал и тяжело дышал. Она бы хотела залезть ему в голову, чтобы узнать, насколько теперь он держит на неё зло. Ей даже стало несколько стыдно, что она начала эту полемику, провокацию, но решила молчать до последнего. Не хватало ещё, чтобы он считал её мягкой дурой.

Он развернулся, сделал шаг в её сторону, а потом ткнул указательным пальцем в направлении её лица, но тут же опустил. В этот момент первая её мысль была шагнуть назад, подальше – ей действительно было не по себе, – но она лишь ещё больше сжала кулак и грозно (как могла) посмотрела на него. Страх не должен управлять ей, думала она. Иначе слова Левашина окажутся правдой, и её власть хрупка. Ведь она не в состоянии управлять собой, не говоря о государстве.

– Прости, Стася, но я бываю резким, да. Я вообще человек вспыльчивый, – в итоге сказал Гена, несколько успокоившись. Оправдывался. – Особенно когда речь заходит о деле всей моей жизни. Здесь ты-то должна понять меня. Впрочем… Не недооценивай меня. Я сделаю всё в лучшем виде, а ты… отвлеки внимание. Я думаю, что с этим ты прекрасно справишься. Я бы отвлёкся.

Левашин долго смотрел на неё, его взгляд блуждал по ней в поисках потаённого клада, но, похоже, он так и не смог найти его, поэтому начал рассматривать стену. Станислава посчитала, что внешне она была в его вкусе, поэтому он уже не в первый раз позволяет себе подобные замечания. Она промолчала.

Удивительно, как он так быстро успокоился и как внезапно стал конструктивным собеседником. Неужели его просто было необходимо поставить на место или такое состояние мимолётно, и уже через пару часов он будет собой? Или сейчас и есть он, а тот образ на переговорах настолько стал ему близок, что уже невозможно отделить правду от лжи, ложь от правды, просто человека от власти?

Она заметила некую грусть в его глазах. Геннадий Левашин на самом деле был несколько похож на неё: заложник системы, своей мечты и амбиций. Кем он хотел стать в детстве? Вряд ли главой непонятной организации, держащей в страхе африканские ОПГ. Но все оказались там, где оказались, и надо было как-то с этим жить. Он одинаково отдал свою страсть и энергию как чужому континенту, так и своей стране. Придумал себе образ, а потом стал образом. И где эти настоящие личности? Фактически на алтарь страны они со Станиславой положили равноценные подарки – жизнь. Оценит ли в конце концов кто-то их заслуги или всех героев своего времени похоронят в братской, но безымянной могиле?

– Буду держать тебя в курсе новостей, – он коротко кивнул ей и развернулся. – Ещё увидимся.

– Пока, Гена, – спокойно сказала она.

Только когда дверь за ним закрылась, она разжала кулак, который будто был тем самым предохранителем от страха, и поднесла к лицу свою руку. На ладони виднелись чёткие следы от ногтей, а сама она никак не могла перестать дрожать.

Пол вышел из зала конференц-центра Кигали, где только что завершилась первая фаза их переговоров. Они были длительны, утомительны и пока что зашли в тупик. Впрочем, Блэквелл и не ожидал иного исхода. Длительное безумие – вот их судьба. И хорошо бы Оливеру Уотерсу хватило терпения.

Ни одна из сторон не хотела идти на попятную, обвиняя другую в подстрекательстве и всевозможных преступлениях против человечности. «Всерадетель» хотел мало того что полную амнистию, так ещё и возможность участвовать в выборах под контролем международных наблюдателей. Представители Макамбо были с этим категорически не согласны, в особенности – первым пунктом. Они продолжали уверять, что «Всерадетель» повинен в смерти тысяч граждан Мафазиму и называли его «террористической организацией».

Канадский премьер-министр считал обе стороны несколько идиотами. Бьющимися за эту непонятную страну столь рьяно, будто она была огранённым алмазом, хотя все понимали, что в итоге подпишут то, что скажут. Неужели они верят, что им позволят быть услышанными? Позволят что-то решить, иметь последнее слово? Бесполезная демагогия томила. Он часто смотрел на часы и часто смотрел на неё.

Станислава Филин вновь удивляла его. Она неожиданно для него много знала о добыче полезных ископаемых в целом, он мог бы и догадаться, почему, но мало того, что плохо разбирался в экономической географии России и был не очень сведущ в делах Тюменской области, так ему ещё и стало стыдно узнавать что-то дополнительно о ней после того разговора в Завидове – поэтому эти переговоры она вела по-другому. Живее, жёстче, легче, опаснее. Для него. Затыкала фактами рот «Всерадетелю» и ему лично. Правительство Макамбо явно бы потонуло без неё. Особенно без её экономических моделей. Легитимизировала новую власть одним лишь своим присутствием. Адвокат дьявола или адвокат совести?

Единственное, о чём удалось договориться, это создание национальной компании Мафазиму по добыче ископаемых, где основная доля принадлежала бы государству. Эту идею предложила Станислава Филин, и Пол даже удивился, что до сегодняшнего дня никто ничего не сделал в данном направлении. Кому достанутся остальные доли – оставалось нерешённым. По крайней мере, на бумаге и в том зале.

Изумление перерастало в восхищение. Хотелось

Осталось пережить пресс-конференцию, совместный обед с президентом Руанды и двусторонние переговоры между условными посредниками и сторонами. И ещё два дня круговых движений и политического танго.

Она стояла недалеко от выхода из зала, читая что-то в своём телефоне. Пол заметил, что впервые за всё время видит её в брючном костюме. До этого она представала пред ним исключительно в нарядах с юбками и платьями. Более того, она распустила волосы, хотя всё равно соблюдала правила делового этикета. Это было некое смягчение образа. Определённая неформальность. Ему очень нравилось.

– Как вам Руанда? – спросил он, незаметно подкравшись к ней сзади. Она вздрогнула. – Простите, что напугал вас.

Станислава посмотрела на него недоумевающе. Ей была явно непонятна его игривость, его несколько приподнятое настроение. Чему он так радуется? Тому, что за три дня они ничего не решат?

– Замечательно, – Станислава натянуто улыбнулась. Её раздражали его самоуверенность, его спокойствие. Одна страна на грани войны, другая – на грани скандала. Мир шатается под ногами всех переговорщиков, а он улыбается ей, будто они старые друзья.

Пол внимательно изучал её лицо, пытался залезть под кожу, под корку головного мозга, протиснуться сквозь поры и ушные раковины, но потом просто на миг заглянул в глаза. Он никогда раньше не замечал, как красиво солнечный свет меняет их цвет. Странно. У него перехватило дыхание. Он тут же кашлянул и отвёл свой взгляд. Как стыдно. Как страшно. Что с ним?

– У меня для вас подарок, – сказал он, опустив глаза.

Филин посмотрела на него с любопытством. И подозрением.

– По какому поводу?

– Предположим, с днём рождения, – он продолжал загадочно и очень самодовольно улыбаться. И вновь взглянул на неё.

– Я родилась в октябре. Сейчас декабрь, – Станислава не переставала подозрительно смотреть на него.

Пол в ответ лишь пожал плечами, намекая, что никогда не поздно получать поздравления. Он достал из кармана своего пиджака небольшой конверт и протянул его ей.

– Что это? Новый пакет санкций? – отшутилась Станислава.

– Я бы не посмел. Но вы близко.

Он сверкнул зубами и отдал ей конверт. Её пальцы быстро нашли внутри открытку с салютом на обложке, а внутри было написано следующее: «Поздравляю со снятием почти ста канадских санкций». Она была в курсе ведущихся переговоров по данному треку, но ей ещё не доложили, что всё настолько финализировано. Конечно, Канада не Штаты, но всё же. Но послабления были достаточны, чтобы на миг восхититься им. И в то же время подозревать его.

Филин усмехнулась, ещё раз осмотрев обложку открытки – множественность салютов и сомнительные шрифты, – и подняла на него взгляд. Интересное у него чувство юмора.

– Снимут сегодня или завтра, – добавил он.

– Это очень щедро. Разве мы договаривались не на пятьдесят? – отметила она.

– Я же сказал: это подарок, – он на мгновение отвёл взгляд, будто смутившись.

Пол знал, что она о нём думала. Что поверить в искренность гораздо сложнее, чем в сделку с двойным дном. Он сам себе не верил. Он и ей не верил. Политика превыше всего, правда?

– Что вам надо? За это? – Филин скрестила руки на груди.

Пол набрал в грудь воздух, чтобы что-то сказать, но вместо слов осмотрелся. Как если бы кто-то мог их услышать.

– За это – ничего. Но в остальном… Давайте не здесь, – шёпотом сказал он. – Вы не подумайте, мой жест искренен, это благодарность за… всё. Но нам с вами и правда надо кое-что обсудить. Конфиденциально.

Станислава усмехнулась. Она вновь убеждалась в своей правоте – ничего просто так не бывает. В благородные жесты она уже давно не верила, и действия Пола Блэквелла вряд ли можно было подвести под эту категорию, но отчего-то… Она надеялась, что просьба и вознаграждение всё же не связаны. Такие мысли нельзя было себе позволять.

– И где?

– Я могу сопроводить вас на обед с президентом Руанды? – спросил он.

Станислава сначала не поняла, что он имел в виду. Они и так туда ехали всей делегацией и в любом случае бы встретились на месте, но ни о какой конфиденциальности там речи быть и не может. Или он хочет устроить разговор на троих с руандийским лидером?

– Вы хотите, чтобы я поехала с вами до резиденции? В вашем кортеже? – поняла она. – А вы не большой фанат протоколов и безопасности.

– Я буду очень признателен, если вы подарите мне эту вольность. Мой день рождения, кстати, был в ноябре, – вновь эта хитрая улыбка. Зачем он добавил последнюю фразу? Чтобы застыдить её, чтобы она не смогла отказаться? – К тому же больше сегодня у нас возможности переговорить с глазу на глаз не будет.

Он, конечно, был прав про единственный момент для разговора тет-а-тет. Однако неужели это не могло подождать до завтра? Его обмен подарками так же не радовал: она будто бы была ему теперь должна что-то дать взамен. И почему он родился осенью? В ином случае Станислава смогла бы тогда избежать этой неловкой ситуации.

Пол знал, что загнал её в ловушку, что в силу своего характера она не сможет ему отказать. И ей явно интересно, что он хочет сказать. Что за тайное послание от Оливера Уотерса у него припрятано и как это повлияет на дальнейшие переговоры? Было ли у него вообще что-то или это лишь уловка, проверка? Способна ли она распознавать его ложь? Зачем он подарил ей сто снятых санкций, масштаб которых гораздо больше, чем казалось на первый взгляд?

– Мне нужно уточнить, – сказала она.

На самом деле ей нужно было бежать. И подальше.

– Конечно, – он кивнул.

Станислава ещё раз посмотрела на него и ушла искать собственного брата. Он видел их разговор издалека. Как Олег Илларионов ухмыльнулся и косо посмотрел на него, как она что-то рассказывала ему, жестикулируя, а он успокаивающе положил руку ей на спину и только кивал, ничего не говоря в ответ. Как потом шепнул ей что-то на ухо, и она в изумлении посмотрела на него. И перевела взгляд на Пола Блэквелла. Канадец подумал, что Олег сказал Станиславе соглашаться. А та, в свою очередь, с надеждой ждала запрета.

Медленным шагом она вернулась к нему. Немного раздосадованной.

– Что ж, – начала она. – Господин Илларионов заверил, что ваша охрана ничуть не хуже моей.

– Видите, ваш брат тоже не большой поклонник протоколов безопасности. Иронично, – Пол старался сдерживать свои эмоции, но в глубине души был очень рад, что она согласилась, поэтому отшучивался. – Не переживайте, если что, я лично встану на вашу защиту.

– Как благородно. Не поранитесь? – ему показалось или её глаза сверкнули?

– Только если ради вас, – он положил ладонь себе на грудь, подыгрывая ей. Или это уже была не игра. – Прошу.

Он указал рукой в сторону выхода из здания. До машины они шли молча. Пол иногда поглядывал на неё. Она же смотрела вперёд и шагала достаточно быстро. Он едва успел нагнать её, чтобы открыть дверь машины.

Она посмотрела на него, слегка придерживая дверь.

– Знаете, вы не обязаны… – «так себя вести», – хотела сказать она, прежде чем сесть в автомобиль. Его жесты обескураживали его. Вводили в заблуждение.

– У всех свои слабости, – прервал он её, усмехнувшись. И надеялся, что она ничего не поймёт.

Станислава всматривалась в его лицо ещё пару мгновений, но в итоге села в автомобиль. Пол закрыл за ней дверь, выдохнул и обогнул транспортное средство, чтобы сесть с другой стороны. Он уже начал сожалеть о своём приглашении. О чём он вообще думал?

– Как приятно снова вас лицезреть, Лерой, – сказала Анастасия, как только тот приземлился на соседнее кресло.

Макферсон совсем не ожидал увидеть её именно в этой

Она не посмотрела на него: читала журнал, который крепко держала в своих руках.

– А вы что здесь делаете? – раздражённо спросил он.

– Вообще-то, Лерой, вы в российском кортеже. Поэтому вопрос скорее в том, что тут делаете вы.

– Вы прекрасно знаете, почему я здесь. Потому что она там, – его лицо искривилось. Он явно был гораздо больше раздражён этим фактом, чем встречей с Анастасией.

– Вы так говорите, как будто это я придумала, – её это всё забавляло. Она даже усмехнулась. Его эмоциональная несдержанность заставляла её чувствовать себя вполне хладнокровным человеком, который и не знает, что такое острая реакция.

– Вам смешно?

– А что надо делать, плакать? – она посмотрела на него, а потом показала обложку журнала Time, который читала всё это время. – Хотя, может, вам и надо.

Лерой закатил глаза, увидев, что она ему демонстрирует. Выводить из себя Анастасия Амурсанаева отлично умела, этого ей явно было не занимать. Но тут есть и его вина.

– Дешёвый ход. Ждал от вас большего, – спокойно сказал он.

– Статья плохая, сами знаете. Ничего не поменялось.

– Вот тут вы ошибаетесь. Всё уже начало меняться. А после Руанды… – он покачал головой, но не договорил. Лерой прекрасно понимал, чем – а точнее кем – становилась Станислава Филин для африканских и не только стран. Вестником надежды на мир и спокойствие. Пол Блэквелл проигрывал ей в этом. Уже пару месяцев как. Хотя, может, и всю жизнь. Статусность в их профессии очень важна. Как бы её не растерять?

– Переживаете? – она над ним издевалась.

Лерой проигнорировал её сарказм. Хоть он и знал того, чего, как думал, не знала Анастасия. Макферсон никак не мог отпустить мысль, что Пол Блэквелл гораздо больше притворяется в своей попытке обкрутить Станиславу Филин вокруг пальца, чем это кажется на первый взгляд. Что он становится слишком заинтересованной стороной. И что, несмотря на планы Оливера Уотерса, канадский премьер-министр может предать их.

– Я думал, у нас с вами уговор.

– Уговора не было. У нас просто сошлись взгляды.

– Удивительно, правда?

– Ничего удивительного. Мы на самом деле с вами очень похожи. Инструменты в чьих-то руках. Чужие просьбы, чужие цели. Огромные просторы, вечные холода, постоянный поиск себя… Вот и встретились два одиночества, – она пожала плечами.

– Вы о странах? Или о людях?

– Это уже вам решать, – Анастасия улыбнулась. – Как вам переговоры по Мафазиму?

– Думаю, что шанс есть.

– У Мафазиму?

– У вас. У Мафазиму его никогда не было.

– Шанс на что же? – на самом деле она знала ответ. Но он был настолько уверен в своём моральном превосходстве, что она не смогла упустить такую возможность поиздеваться над ним.

– На искупление. Ну, знаете, за всё, – Лерой был вполне серьёзен.

Она еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

– Так просто? Прямо за всё? Очень щедро, – её ироничный скептицизм заставил его поджать губы. Почему он вечно пытается ей что-то доказать? Почему она постоянно смеётся над ним, над его очевидной правотой?

– Не суди, да и не судимым будешь. Мы все здесь не без греха. Мы даём вам право на прощение, на возвращение. Вам выбирать, воспользоваться ли им.

– А как же ваши обещания? Ваши союзнические обязательства?

– Лишь некоторые государства мира не пешки, Анастасия. А пешки правила не диктуют.

– Пешка может стать королевой. Насколько мне известно, – в её голосе чувствовалась лёгкая издёвка, которая с каждым его новым утверждением становилась всё тяжелее.

– Конечно, если дойдёт до конца шахматной доски. Но кто же ей это даст?

– Смешно, что у вас есть – как бы это сказать – убеждение, что Канада – не пешка, – она издала тихий смешок и повела бровью.

– А мы разве говорили о Канаде? – он наконец-то улыбнулся. Она сделала это в ответ. Пусть думает, что умнее её. – Вы знаете, я много читал про Россию. После того разговора.

Ей было лестно, что её слова заставили его заняться самообразованием. Чувствовать себя полным идиотом никому не нравилось. Да ещё и в глазах соперника, если не врага. Возможно, не всё потеряно для государственных связей.

– Да? – она несколько воодушевилась. – И что вы думаете?

– О вашей истории?

– О том, о чём вы читали.

– Я считаю, что ваше место не на Западе. Ваше место и не на Востоке. Я считаю, что вы должны быть изолированы как можно дольше и как можно дальше от истории и мира.

Желчь стекала, как потоки ливня по водосточным трубам. Анастасия знала, что он не лжёт, чтобы задеть её, – это его искреннее мнение, продиктованное убеждениями, заблуждениями и определённого рода контентом, потребляемым в неконтролируемых количествах. Её такое не оскорбляло. В конце концов, столь яркие высказывания – ещё один из показателей глубокой заинтересованности.

– Вы все так говорите, а потом каждый раз «стоите» под стенами Москвы, требуя вынести вам ключи. И вместо этого вам надирают задницу, – улыбка, похоже, сегодня не покинет её губ.

– Завоевание лишь азарт, не более. Инструменты и ещё раз инструменты. Что же до вашей истории, так это просто палата психиатрической больницы.

– А история Канады в таком случае – это что, концлагерь?

– Вы думаете, что выглядите остроумной, говоря нечто такое. Поверьте, это не так.

Впрочем, тут он лукавил. В отличие от Лероя, Анастасия явно глубоко изучила историю страны-соперницы и про Канаду знала достаточно. Макферсон искренне не мог понять, когда она всё это прочитала и как её подкованность отразится на общем течении их диалога, но одно он знал точно: Амурсанаева прекрасно отдавала себя отчёт в том, что и зачем она говорит. И чётко знала, что он понял её отсылку к законам об отношениях с коренными народами Канады, в частности закону об индейцах. И дебатах вокруг его наследия, которые сейчас происходили в стране.

Поэтому в его глазах Анастасия, конечно, была остроумна. В своём своеобразном стиле. Но сказать ей об этом – признать своё поражение. Разве он мог такое позволить?

– Вы такой напряжённый. Расслабьтесь! Наслаждайтесь погодой, солнцем. Почитайте журнал, в конце концов, – она протянула ему Time, который он зачем-то резко выдернул из её рук.

Лерой открыл его на развороте. Он в очередной раз вглядывался в фотографию Станиславы Филин, пытаясь понять, почему она так всем им нравится. Много внимания, постоянные упоминания, некая очарованность неизвестным – это он понимал. Но восхищение, предрасположенность, признание? Она же толком ничего не сделала.

Его мир сходил с ума. А сам он летел в пропасть.

– У Мафазиму, говорите, нет шансов? Пешки. Шахматы. Ваши предки гордились бы вами. Из колонизируемого в колонизатора за пятнадцать секунд. Это в вас говорит кровь отца? Или думаете, что, выиграв в соревновании самого циничного и отбитого представителя этих переговоров, вы и правда станете колонизатором?

– Моя страна хотя бы не пытается построить новую колониальную империю.

– Конечно, а как? Вы были доминионом, и остались им. Правда, чьим? – она улыбнулась ему, а потом наклонилась ближе и заговорила шёпотом: – Скажу по секрету: приём заявок в наше царство всегда открыт.

– Язык у вас и правда без костей, – Лерой ухмыльнулся.

Прощупывание почвы, манипуляция, не имеющие смысл разговоры. Она вкидывала слова словно дрова в огонь. Конечно, чтобы поджечь его, чтобы найти точку раздражения. Но Лерой ещё в прошлый раз понял её тактику и с самого начала не воспринимал её острые высказывания на грани приличия и толерантности всерьёз. Она была слишком умна, чтобы говорить вещи без последствий, хотя и слишком безумна, чтобы соблюдать чувство такта. Как всё же хрупки история, авторитет и личностные качества.

– Мир, знаете, летит в бездну именно из-за вас, – продолжил он. – Теперь каждый маленький диктатор думает, что закон ему не писан. Что международное право – это бумажка для разжигания костра, а простые правила миропорядка – филькина грамота.

– Они смотрят не на нас.

– Правда? – раздражённо спросил он. – Это как же?

– Дыма без огня не бывает. Когда-то давно вы создали отличную лазейку в правилах. Просто великолепную, уникальную. Мы лишь ей воспользовались и показали остальным, где она находится, – она цокнула языком, а он с интересом смотрел на неё. – Оказывается, чтобы защищать свои национальные интересы без оглядки на правила, надо лишь поверить в собственное право это делать. В исключительность. А как может быть исключителен народ в мире, где исключительны все?

Лерой сузил глаза.

– Не несите чушь. Вы нарушили баланс. Своими деяниями. Своими желаниями. Своим вот этим вот реваншизмом. Мы не смогли вас остановить, а теперь расплачиваемся, – он вздохнул. Конечно, Лерой злился. В том числе и на неё как на олицетворение его главного раздражителя, затейника хаоса.

– Осуждаете? А говорили, не судите, да и не судимы будете. И снова обман! – тихо, но наигранно возмутилась она. – Я и говорю: вам грустно оттого, что вы потеряли исключительность. Это страшно, конечно, жить в мире, который начинает работать по-другому. Но возможно. Мы, знаете, сколько раз это делали? И вы переживёте, – она издала лёгкий смешок.

Ей смешно? Она в себе?

– Мир работает так же, – твёрдо отрезал он. – Это всё временное помутнение.

Анастасия и правда смеялась над ним. Но добро. Ей было даже жаль его. Перемены – явно не сильная сторона Лероя Макферсона. От этого его носило из одной крайности в другую: то он понимал, что изменения неизбежны, хотя бы в отношении мира к Станиславе Филин, то отказывался признавать перемены большего масштаба – в правилах и сознании человечества.

Его глаза метались из одной стороны в другую. Он подкипал, хотя и не показывал этого.

– Видите, в этом у нас с вами позиции расходятся. Время – самая обманчивая субстанция. Правильный вопрос здесь – что именно является временным явлением? Может, как раз существующий миропорядок? А, может, вся история состоит из временных явлений и постоянство лишь миф? – Анастасия на мгновение замолчала. – Мы в России с временем дружим по-другому. Это вы спринтер, вам надо быстро: результат – и побежали. Мы никуда не спешим. Десять, пятьдесят, сто, двести, триста лет – время не имеет никакой ценности. Любая цель плавно, медленно, но будет достигнута. Отступать не проблема – можно обойти. А приспосабливаться мы умеем.

Лерой вновь запутывался в её словесных сетях: в чём смысл её изречений? Вновь намекала на скудность знаний о России? Он и так прочитал уже больше среднестатистического жителя Канады, что она от него ещё хочет? Какие ещё цели? Что за гонки со временем? Что за философия? Почему её острота сменяется глубиной, и наоборот? Это уловка? Он попался?

Поскорей бы закончились эти переговоры и вся история с Мафазиму, чтобы он вновь забыл о существовании России на карте.

– Снова умничаете? – Макферсон ухмыльнулся. – Мы с вами в этой машине сидим не потому, что система рушится, а как раз наоборот – она вполне себе работает. Вы здесь не ради народа Мафазиму, а ради интересов России.

– Так дело же не в интересах России, а в ваших интересах. Говорите, Оливер Уотерс нас насквозь видит и точно знает, что нам не место в мировой системе. Но оглянитесь – без России ваша система не работает. Мы посредники в переговорах. Из-за маленькой африканской страны, вопрос которой вы оказались решить не в состоянии, вы призываете нас, по вашему заверению, изгоев общества. И теперь, помимо Мафазиму и решения этой проблемы, вы вынуждены ещё и мириться с позицией России. А потом уже решать свои задачи. То есть из-за нас вам приходится наконец-то слушать кого-то, кроме себя.

– Вы ставите себя выше меня для чего? Это показное благородство? – теперь улыбался Лерой. – Вы не народ Мафазиму спасаете, а собственную задницу. На переговорах вы боретесь за интересы России, а не Мафазиму. Вы чётко знаете, что от успеха переговоров будет зависеть количество снятых санкций с вашей экономики. Поэтому на переговорах мы с вами обсуждаем не будущее народа Мафазиму, а будущее американских компаний в Мафазиму и России в мире. Потому что вот эта якобы разрушающаяся система загнала вас в угол и существование вне системы, под ограничениями, радости не приносит. Попытка доказать обратное – лицемерие. Это тошно.

Лерой скривил лицо, пытаясь всеми фибрами души показать, насколько ему неприятна Анастасия Амурсанаева. Та же глубоко вздохнула и разочарованно выдохнула, покачав головой. Но при этом с пониманием посмотрела на него. Его мнение было ясно, переубеждать его она не собиралась.

– Конечно, убеждения – это точка зрения. Но не ограничивайте себя рамками собственного понимания действительности, – в итоге сказала она.

– Вы тоже.

– Я стараюсь, – она улыбнулась. – Это как с мировой системой. Адаптивность, понимаете? В конце концов, любая революция – это государственная программа. Не забудьте её ввести.

Он промолчал, потому что совсем не понимал. Причём уже очень давно. Чтобы перестать чувствовать себя дураком в её присутствии, Лерой решил сменить тему их беседы.

– А эта ваша жизненная философия – последствия религии? Вы же буддистка?

– Я не буддистка. Я шаманистка, – уверенно ответила она.

– В смысле? Тогда в Завидове вы говорили господину Блэквеллу…

– Ну, это было тогда, – перебила она его. – Сейчас время другое.

Хотел почувствовать себя умным, а она сделала из него ещё большего дурака.

– Но…

– Какая вам разница? Буддистка, шаманистка, мусульманка? Это всё напускное. Если хотите о религиях поговорить, то я обо всех что-то да знаю.

– Если вы не религиозны, то зачем тогда соврали и сказали, что буддистка?

– Я не говорила, что не религиозна.

Лерой посмотрел на неё как на умалишённую. Нить происходящего разрывалась, ему уже самому казалось, что эти переговоры заведут его в могилу, а благодаря Анастасии промежуточная остановка, похоже, будет в дурдоме.

– Знаете что, давайте уже… – закончить Макферсон не успел.

Они замолчали от внезапного громкого звука. Нечто похожее на взрыв. Автоматные очереди. Лерой и Анастасия переглянулись. Водитель обернулся и сказал им не выходить из машины. Двери заблокировали.

Станислава чувствовала себя несколько некомфортно. Её тело было напряжено: нахождение в машине Пола Блэквелла не давало ей расслабиться, она ощущала себя на его территории. Под пристальным надзором. И неким прицелом.

К тому же он так странно на неё смотрел. Как будто видел впервые. Как будто знал всю жизнь. Что ему надо?

– Вы очень много знаете про полезные ископаемые, – с чего-то надо было начать их разговор. Подступаться к ней для него всегда было сложно. А сразу переходить к делу было будто грубо.

– Да, я… – она улыбнулась и опустила голову. – Я думала, что вы уже всё прочли про меня. А тут не знаете?

– Я прочёл не всё, – честно ответил он. – Лишь то, что мне дали. Там ничего не было про ископаемые.

Она усмехнулась. Не верила ему. Либо он не обратил внимания, либо изображал из себя незнайку в Руанде. Неужели увлечённость угасла? Ему стало скучно?

– Помимо того, что я была губернатором главного нефтедобывающего региона России, я ещё и по образованию нефтяник, – только и сказала она, повернувшись в его сторону.

Пол искренне удивился – его брови вздернулись вверх. Станиславу это несколько обескуражило.

– Химик?

– Нет, – она усмехнулась. – Я скорее экономист. По большей части управленец. Просто специализируюсь в нефтегазовой промышленности. Я знаю базовые вещи в области нефтехимии, но новый способ переработки нефти я вам не придумаю.

– Почему вы решили пойти в эту сферу?

Она молчала и всматривалась в его лицо. Здоровый интерес? Что она теряет? В конце концов, ничего нового она ему не рассказывала: при желании всю информацию можно прочитать где-то на просторах интернета. Может, он уже всё и читал. А теперь проверяет её честность, насколько она правдива. Не превышено ли допустимое количество лжи во флаконе лидера нации. Интересно, различаются ли их флаконы. Что для него вообще ложь? Сколько он врёт сам себе?

– Мои отец и мать были нефтехимиками. Отчим работал

– Династия? – он повернул голову набок.

– Вам должно быть это знакомо.

На мгновение она заметила в его глазах лёгкую грусть. Как будто семья не была столь большой ценностью. В карьере или вообще. Как если бы он очень сожалел о выбранном пути и желал если не исправить прошлое, то хотя бы изменить настоящее.

– А я по образованию профессиональный военный, – наконец, сказал он. – И с отцом, знаете, мы не разговариваем.

Пол пытался задобрить её своей искренностью. Не без корысти. Чтобы она тоже говорила прямо и открыто. Чтобы открыла ему своё сакральное знание. Разве он столь многого хочет?

– Вы служили в армии? – откровенность пугала её, она старалась увернуться от его увлечённости ей и желания посвятить в семейные драмы, чтобы случайно не увлечься им самим.

– Я хотел быть политиком, но дорога мне туда была закрыта. Мой старший брат был наследником престола, не я, – Пол улыбнулся, вспомнив брата. – Я был невидимкой для своего отца. Балластом. Сам по себе. И тогда я подумал, что обману его, найду обходной путь. И я поступил в военную академию. Это не роняло тень на карьеру моего брата, рука отца туда бы не дотянулась, чтобы помешать мне, если что, но было рядом с политикой и международными отношениями. Меня устраивало.

– Разве вы пришли к власти через министерство обороны? – Станислава нахмурилась.

– Вы следите, – Пол широко улыбнулся.

Конечно, она следила. Не имеет значения, что она ему говорила ранее. Ведь знать многое о собеседнике, который претендует на роль вынужденного соперника-союзника, важная часть понимания действительности. Базовые знания, очевидно. На большее внимание он мог не рассчитывать. Правда же?

Она закатила глаза, а Блэквелл продолжил:

– Когда погиб мой брат, планы поменялись. Я закончил академию, несколько лет прослужил в канадской армии, а потом ушёл в политику, – Пол не спускал с неё глаз. – Начал работать в предвыборной кампании у одного кандидата из бывших военных и одновременно получал степень магистра по международным отношениям. Кандидат выиграл, и я вместе с ним.

– И ваш отец не смог вам этого простить?

Пол ухмыльнулся и опустил голову. Знание или нет, но била она всегда ровно в цель.

– Вы очень проницательны, – сказал Пол, вновь посмотрев на неё. Выглядел он несколько разбито.

Тема явно была болезненная, но он почему-то позволял ей копать глубже. Ожидал ли чего-то в ответ? Не прячет ли он где-то за спиной лопату, чтобы сначала откопать её душу, а потом выкопать им обоим политическую могилу?

– Простите, если…

– Вы здесь ни при чём, – прервал он её и посмотрел в окно.

Он и сам думал, что рано или поздно перерастёт это. Что если о нём напишут учебник истории, то тогда не нужно будет что-то доказывать своему отцу. Что его достижения однажды перекроют эту немыслимую пустоту. Но вечерами Пол всё ещё ждал того самого звонка. Чтобы отец сказал всего лишь одну фразу: «Я всегда знал, что это был ты».

Удивительно, насколько на самом деле ему было легко открываться ей, когда он не пытался изображать из себя следователя по особо важным делам. Но смотреть в этот момент на неё было излишне. Он и так чувствовал себя абсолютно нагим, со всеми обидами наружу. Без прямого зрительного контакта меньше страха. А почему он боится её или того, что она увидит в нём? Зачем он вообще это рассказывал? Что на него нашло? Как такая искренность поможет ему?

Станислава же молчала. Она не знала, что ему сказать. Почему-то она очень хотела его утешить, как-то уменьшить печаль. Его реакция поистине тронула её до глубины души. В тот же момент из достаточно влиятельного и опасного для неё политика он превратился в обычного человека, который нуждался в поддержке. Сердобольность действительно однажды погубит её.

Не зная, что с собой делать, она инстинктивно протянула руку и аккуратно положила её на его плечо. Утешительный жест. Очень лёгкий – Станислава старалась едва касаться его, но её рука будто весила целую тонну. И ей казалось, что она напирает всем весом, что сжимает слишком сильно, что это всё неправильно. И отдёрнуть она её тоже не могла. Вдруг он неправильно поймёт её. Или – наоборот – поймёт правильно.

Пол медленно повернул голову в её сторону. Он внимательно посмотрел на её руку на своём плече, а потом перевёл взгляд на неё и заглянул в глаза. Ей хотелось провалиться на месте. А лучше – выйти из машины на ходу и больше никогда не встречаться с ним. Заметил ли он её смущение и всю абсурдность ситуации?

Она взяла волю в кулак и – будто под напором его взгляда – наконец оторвала свою руку. Ещё несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, боясь что-либо сказать. Станислава прервала это зрительное мучение и отвернулась, решив изучить городские африканско-холмистые пейзажи. Начала считать возвышенности. Успеет ли она дойти до тысячи, пока их молчание не прервётся?

Пол хотел ей что-нибудь сказать. «Спасибо», или «Не берите в голову», или «Пожалуйста, никогда больше не смотрите на меня так, как будто я жалок, я не вынесу ещё одного такого взгляда от вас». Он совершенно не хотел, чтобы жалость была единственной причиной, по которой она… Впрочем, какая уже разница. Лёгкое помутнение. Скоро забудется.

Она чувствовала его взгляд на своём затылке. Он может не прожигать в ней дыру?

– Напомните, а почему я здесь? – спросила Станислава, всё ещё не смотря на него.

Пол нахмурился, пытаясь вспомнить. Это оказалось не так просто. Какие разговоры о делах, когда он только и может думать о своём имидже в её глазах. Как же душно в этой машине.

– А, да, – тихо сказал он и прочистил горло. – Вырезанная деревня мситу случилась совсем некстати – портит всю атмосферу этих переговоров. Я так понимаю, что из-за неё фактически не удастся договориться о примирении правительства Макамбо и «Всерадетеля». Нужен мальчик для битья.

И вновь эта деревня недалеко от месторождения. Они уже обсуждали это с Левашиным, который подозревал третью силу. Не верить ему у Станиславы причин не было. Она сама читала материалы и выводы по происшествию. Понятно, что правительство Макамбо определило «Всерадетеля» в качестве злодея, а те в свою очередь обвинили официальные власти в сговоре с «Детьми саламандры». Всё действительно выглядело странно. Выгоды эта резня не приносила ни одной из сторон конфликта, тогда зачем её совершать? Значит, и правда был кто-то ещё? Но кто? И зачем?

– И что вы предлагаете? – она повернулась к нему.

– Обвинить «Детей саламандры». Самый простой вариант. Группа вышла из-под контроля, совершила абсолютно ужасный, бесчеловечный акт геноцида. И будет уничтожена, – твёрдо сказал он.

– То есть поддержать версию «Всерадетеля». Минус сговор с Макамбо, – Пол лишь кивнул на это. – Я к ним симпатий не питаю, но даже я понимаю, что они этого не делали.

– А какая разница? Если вы боитесь, что Макамбо встанет в позу, то я могу договориться принести в качестве сакральной жертвы пару человек из самого «Всерадетеля». Так сказать, спящая ячейка. Отсюда и якобы версия с причастностью самого «Всерадетеля». Неблагополучные элементы, сочувствующие саламандрам, подкинули пару дров в костёр безумия. И получилось то, что получилось.

Она внимательно всматривалась в его лицо. Как он может быть двумя разными людьми одновременно? Уязвимым и циничным, разбитым и жёстким, открытым и холодным?

– Скажите, а вы всегда так просто распоряжаетесь чужими жизнями? – несколько зло спросила она его. Он не ответил. – А как же справедливость? Разве вы не хотите привлечь к ответственности действительного виновника?

– А меня сюда не за справедливостью послали, – ответил он. – Вас, кстати, тоже.

Она резко выпрямилась.

– Меня сюда никто не посылал,

– Вы поможете. Поверьте, госпожа Филин, иногда правдой вымощена дорога в ад. И на пути к мирному соглашению она больше вредит, чем помогает. Уж я-то знаю.

Ей показалось, что последняя фраза звучала несколько уничижительно по отношению к ней. Что вот, мол, специалист с небывалым опытом работы в области разрешения конфликтов, а она зашла сюда чай попить и взрослых послушать. Оскорбление. Снова.

– Я не хочу создавать видимость мира.

Пол усмехнулся и покачал головой. Что это, идеализм или идиотизм? Может, и то и другое.

– Ладно, госпожа президент, хотите правду? Она очень проста. Эти переговоры пронизаны ложью с головы до ног. И вы прекрасно это знаете. Вы пытаетесь убедить Сесиля Макамбо обманом продать свою страну и душу дьяволу. Дьяволу, с которым вы, кстати, заключили сделку. Не надо делать вид, что я один здесь его адвокат, – он говорил достаточно спокойно, хотя и казался грубым. – Я, как и вы, пытаюсь остановить кровавую баню, которая разразится со стопроцентной вероятностью, если эти переговоры провалятся. А они провалятся, если вопрос с виновником по деревне мситу решён не будет. Поэтому лично для меня принести в жертву пару человек из «Всерадетеля», одну террористическую ячейку и эту вашу правду не кажется такой большой ценой для остановки войны регионального масштаба. Уж простите.

Конечно, с одной стороны, он был прав, думала Станислава. Вполне логично. Но тогда угроза неназванной третьей силы сохраняется, и кто знает, к чему может привести их фальшивая жертва. Возможно, лишь отсрочить конфликт. Сплошные сделки с совестью, чтобы в конце пути стать Полом Блэквеллом?

– Ваши доводы понятны и резонны, господин премьер-министр, я не совсем глупая. Но что, если вне зависимости от принесённых жертв, эта война не будет остановлена? Что, если есть кто-то ещё?

Её вопрос поставил его в тупик. Он нахмурился и задумался. Станислава Филин знает что-то, чего не знает он? Откуда такие подозрения? В чём подвох?

Ответить, впрочем, ему было не суждено. Совсем рядом с ними, впереди, возможно, через одну машину, прозвучал взрыв. Жёлтые огни пламени отразились на их лицах, а в зрачках вспыхнуло зарево. На мгновение машиной и миром вокруг завладела зловещая тишина. Дальше всё происходило слишком быстро.

Она видела, как на улице начали бегать люди. Перестрелка. Тела. Как не успевший до конца открыть дверь сотрудник службы безопасности в их автомобиле был убит ровным выстрелом в лоб. Как хаос путал всех и вся.

Станислава забилась в угол, плотно прижавшись спиной к промежутку между дверью и сиденьем, совершенно не ощущая боли от некомфортной позы. Чувствовала, как паника берёт её в заложники. Пока Пол Блэквелл зачем-то забирал пистолет у убитого офицера. Он что-то говорил их водителю, тот что-то отвечал ему, но она ничего не слышала, кроме стрельбы. И странного шума в ушах. Водитель вышел из машины и скрылся, они остались втроём: два главы государств и безжизненное тело безопасника на переднем сиденье. Из-за него передняя дверь оставалась полуоткрытой, отчего звуки стрельбы были намного громче, чем могли бы быть. Она сейчас сойдёт с ума.

Пол перезарядил пистолет и посмотрел на неё. Откуда у него такая выдержка? Армия была в его жизни двадцать лет назад, если не больше, почему он ведёт себя так, будто каждый месяц находится в эпицентре боевых столкновений.

– Вы не ранены?

– Я… – она забыла английский, поэтому только покрутила головой из стороны в сторону.

Страх полностью завладел ей. Она оцепенела. Когда же по машине начали стрелять, она и вовсе сползла в пространство для ног между передними и задними сиденьями. Пол ещё раз внимательно вгляделся в неё, а после зачем-то потянулся через подлокотник вперёд. Она опустила голову на колени и зажмурилась, но слышала, как закрылась передняя дверь. Он вытолкнул тело наружу?

Станислава почувствовала, как Пол положил свою руку на её. И она ухватилось за него, как будто он был её единственным шансом на спасение. Не сильно ли она сжимала? Не делала ли ему больно? Какие же глупые вопросы у неё сейчас в голове.

Она посмотрела на канадца, но на его лице ничего не было, кроме спокойствия. А её трясло.

– Всё будет в порядке, – сказал он, посмотрев ей в глаза. – Это бронированная машина.

Как будто это спасёт их от РПГ, подумала Станислава. И ей стало ещё страшнее. А вдруг сейчас приедет танк и просто раздавит их? Она старалась считать, чтобы успокоиться. Один. Интересно, а он убивал кого-нибудь? Два. А как главе государства ему можно убить кого-то? А ей? Три. А если его охрана мертва? Четыре. Где Олег? Пять. Сколько нужно пуль, чтобы пробить бронированную машину? Шесть. Сколько они уже здесь сидят? По ощущениям – вечность. Семь. Кто это сделал? Восемь. Их хотели убить, или похитить, или что-то ещё? Девять. А что будет со Всеволодом, если её сейчас убьют? Кто о нём позаботится? Десять…

– Станислава, – он немного потянул её на себя, чтобы она поднялась из своего маленького «безопасного пространства».

К машине приближалось несколько мужчин в военной экипировке и с автоматами, а также в костюмах с пистолетами, он видел их в окно. Станислава обернулась и присмотрелась. Она знала нескольких – это были её офицеры. Внутренняя радость спасения.

Двери открылись. Перестрелка не прекращалась, но будто происходила уже не так близко. Её вытащили из машины, за ней последовал Пол. Она вновь уцепилась в его руку. Старалась не смотреть под ноги: там были гильзы, обломки и пятна крови. Недалеко пару тел и все ещё пылающая машина сопровождения. Где-то показался БТР. Или это уже она придумала?

Вдруг Пол повалил её на землю, несколько придавливая собой, а сопровождающие люди начали стрелять будто в пустоту, где никого не было. Она полностью потеряла ориентацию в пространстве. Не чувствовала боли от резкого падения и даже вес канадского премьер-министра. Всё смешалось. Паника, безумие, страх, растерянность.

Снова подъём с земли и уже быстрый шаг. Ноги отказывались слушаться, Блэквелл фактически волок её на себе. Новая машина. Прыжок на заднее сиденье.

– Ну-у, Стася, умеешь ты в говно всякое вляпываться, – по голосу показалось, что это был Левашин. Или это снова её галлюцинации?

Она ничего не понимала. Единственная связь с реальным миром у неё была через руку канадского премьер-министра, на которой она уже буквально повисла и обвила обеими своими руками. Как будто он придавал ей уверенность в правдивости происходящего.

Станислава посмотрела на него. Он выглядел несколько бледно, но молчал, стараясь смотреть прямо перед собой. Она заметила красные пятна на его рубашке и как он странно прижимал левую руку к телу. Дотронулась до чего-то мокрого на его тёмном пиджаке и поднесла ладонь к собственному лицу.

– У вас кровь… – прошептала она и посмотрела на него. Станислава не осознала, что он её не понял. Ведь она говорила на русском.

Пол посмотрел на неё, слабо улыбнулся, но молчал. Он закрыл глаза и положил голову на спинку сиденья. Она несколько ослабила свою хватку вокруг его руки, чуть приподнявшись. Но тут же почувствовала, как он цепляется за неё, как и она за него, сжимая ладонь, чтобы Станислава не отдалялась.

Когда его ранили? Он же всё время был рядом с ней, на ней… Она мельком осмотрела себя и поняла, что не ранена. Что произошло? И тут к ней пришло осознание. Тогда, когда повалил её на землю. Его подстрелили. Но…

Пол Блэквелл только что спас ей жизнь, закрыв собой?

Глава 6. Самаритянин

…люди же таковы, что, видя добро

со стороны тех, от кого ждали зла,

особенно привязываются к благодетелям.

Никколо Макиавелли

Станислава окончательно пришла в себя в больнице. Она не теряла сознание, но самообладание вернулось к ней только после осмотра врача. Постепенно приходило спокойствие и уходила паника.

– Стася, – она открыла глаза.

Над ней нависал Олег. Он подал ей руку и помог подняться.

– Ты зачем здесь? – спросила она, сев на кушетку.

Олег не понял её вопроса. А смотрела она будто не на него, а сквозь него. Пустой взгляд.

– Я хотел проверить…

– Я нормально, – перебила. – Ты знаешь, кто это сделал?

– Нет, я…

– Так иди выяснять, – спокойно сказала она. – У тебя чёрная дыра в системе безопасности, а ты по больницам ходишь.

– Что с тобой? – Олег не узнавал собственную сестру. И это пугало его.

– Это приказ, – но её взгляд пугал его больше, поэтому он коротко кивнул и, прежде чем исчезнуть в коридорах больницы, сказал, что когда она закончит, машина будет ждать её на улице.

Она пыталась не думать о состоянии Пола Блэквелла, но не могла. Потерял ли он много крови? Насколько серьёзная у него рана? Не жалеет ли он, что так поступил? Что он думает об этом? Может, у него есть подозреваемые?

Да, теперь придётся проводить совместное расследование. Кого назначать? Олега? Что-то он плохо справляется со своей работой. А кого тогда? Левашин был в той машине или… Кстати, надо ещё переносить переговоры. А куда? Может, в Мафазиму? Шутница. Провал. И что, Оливер Уотерс не может потерпеть? Господи, о чём она вообще думает? Её голова словно атомная боеголовка.

Станислава встала и походила из стороны в сторону с опущенной вниз головой. Она не знала, сколько конкретно прошло времени (её мысли бежали явно быстрее секундной стрелки), но предполагала, что находится в этой палате уже несколько часов. Когда поняла, что окончательно успокоилась, что сердце не пытается вырваться из груди, а руки уже вроде и не трясутся, то решила выйти в коридор. Там почти никого не было, кроме нескольких людей в костюмах с обеих сторон коридора. При всей опасности ситуации они смотрели друг на друга с нескрываемой подозрительностью, пусть у них и была сейчас задача общая – охрана лидеров государств. Двое из них коротко кивнули Станиславе, увидев её, а их иностранные коллеги даже бровью не повели.

Одна из дверей была приоткрыта – оттуда раздавались голоса. Когда она подошла, то наткнулась на выходящего из небольшого помещения врача, который ей улыбнулся. В палате был Пол Блэквелл. Он стоял к ней спиной и одной рукой поправлял воротник своей рубашки. Новой. Явно принесённой ему его охраной или помощниками. Ни пятен крови, ни грязи. Как будто ничего и не было.

Она несколько мялась, прежде чем зайти внутрь. Наблюдала за ним не дольше минуты, пытаясь собраться с духом. Глубоко вдохнула и толкнула дверь, медленно войдя в помещение.

– Вы живы, – сказала она, выдохнув.

– Сомневались? – он повернулся к ней и улыбнулся. – А вы, я вижу, вспомнили английский.

Станислава всматривалась в него и молчала. Как он может шутить, когда… И она вот здесь перед ним. И что ей сделать? Как отдать долг, который невозможно оценить никакими существующими способами? Сколько проблем из-за… Зачем он… А что он, с другой стороны, должен был сделать? Бросить её под пулю? И теперь Пол Блэквелл стоял перед ней, а она даже не знала, что сказать ему, кроме простого «спасибо». Но почему-то не произнесла и этого.

– Рад, что с вами всё хорошо. Вы же не ранены? – спросил он. Филин в ответ отрицательно покачала головой.

Она смотрела на него как-то иначе – он сразу это заметил. Сначала Пол подумал, что это жалость из-за его травмы, но потом понял, что вовсе нет. Это была тревога и вина, даже в какой-то степени раскаяние.

– Вы ничего мне не должны.

Необходимость в этой фразе мрачным безмолвием висела над ними. В глубине души Станислава хотела её услышать, и где-то там же она в это и верила, но всё остальное нутро говорило ей совершенно об обратном.

– Это неправда. Я обязана вам своей жизнью.

– Вовсе нет. Из-за меня вы её чуть не лишились. Я лишь исправлял ошибку.

– Но вы… – она не договорила, уставившись на то, за что могла зацепиться – его перевязанную руку, которая плотно прилегала к телу с помощью фиксирующей повязки.

– Со мной всё хорошо. Мне повезло, легко задело, неглубоко, – он улыбнулся, проследив за её взглядом, желая добавить, что это почти как царапина, хотя это было и не так. Для успокоения её души, хотя было очевидно, что это не поможет. – Вы были на моей территории, в моей машине, и я нёс полную ответственность за вашу безопасность.

Она посмотрела ему в глаза, пытаясь найти то, чего ей самой так отчаянно не хватало, – стойкости. Он был так спокоен, так безмятежен. Как будто это происходило с ним не в первый раз. Станислава подошла ближе – ближе положенного по этикету – и протянула свою руку к месту травмы, но тут же отдёрнула её назад, будто боясь прикоснуться. Вдруг ему станет…

– Больно? – спросила она, продолжая рассматривать его руку.

– Знаете, сколько во мне обезболивающего? – он улыбнулся, будто это была какая-то шутка для разрядки обстановки. Хотя он и говорил правду.

Его слова взбудоражили её – она резко вздёрнула голову и посмотрела на него с лицом, полным тревоги и сожаления. Прощения. Ему в некоторой степени льстило подобное внимание, он чувствовал себя настоящим героем и чуть ли не спасителем. Впрочем, он понимал – её разрывали внутренние противоречия о долге, стойкости и простом человеческом беспокойстве. Пол хотел бы утешить её, помочь справиться с навалившимся, чтобы она перестала думать, что в долгу у него, но не знал, как.

Станислава обратила внимание на небольшой металлический поднос, на котором так неосторожно оставили покорёженную пулю (или её часть?). Скорее всего, вынутую из его плеча, или куда она там ему попала. Район бицепса вроде бы. Но она не была уверена, всё как-то смешалось. Филин взяла в руки маленький холодный предмет и начала осматривать. Как нечто столь миниатюрное может… А ведь она могла оказаться у неё в руке, или груди, или сердце, или… Так вот как выглядит смерть? И теперь её тень вечно будет у неё за спиной, хотя там и так почти не осталось места.

Собственные мысли напугали её. Она вздрогнула и уронила предмет обратно на поднос, медленно начав пятиться назад.

Станислава спиной упёрлась в Пола Блэквелла, который как-то незаметно подкрался к ней. Она чувствовала его дыхание у себя на шее и совсем не понимала, зачем он встал так близко. А он не мог ничего с собой поделать. И надеялся, что его непозволительная смелость – это лишь последствие принятых лекарств.

– Спасибо, – сказала она ему, повернувшись вполоборота.

Что-то странное было в его взгляде. До этого ей неизвестное. Она нахмурилась, стараясь понять его. Кто из них двоих уж точно не в себе: Станислава, Пол? А, может, оба?

– Вы знаете, если… Я бы без колебаний сделал это снова, – почти шёпотом сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Ради вас.

Станислава резко отвернулась от него. Все чувства разом начали сваливаться на неё: паника, страх, непонимание, шок, стыд, благодарность. Она сделала пару шагов прочь от Пола, ближе к стене, всё ещё оставаясь к нему спиной. В груди что-то сдавливало, и она положила на неё свою руку.

К горлу подступал комок. Ей казалось, что она вот-вот расплачется – глаза начинали слезиться, хотя она и не видела серьёзной для этого причины. Вряд ли именно его слова произвели на неё такое впечатление, но, похоже, они стали последней каплей в сегодняшней буре событий. Она начала глубоко дышать, расставив локти вбок, а потом поднеся

– Вы в порядке?

– Да, – в её голосе было что-то не так, и Пол это слышал. Да она и сама понимала, что её состояние сложно скрыть в помещении, где находятся только они вдвоём.

– А мне кажется, что нет.

Она не могла позволить себе слабость. В принципе никогда и в особенности – с ним. Пол Блэквелл не имел права видеть её уязвимости, чтобы потом ими так выгодно воспользоваться. Он же для этого здесь, не так ли? Но было смешно думать о таком после пережитого, разве нет? Разве она не была уязвима во время нападения, когда он оказался её единственной поддержкой? Или там можно, потому что уязвимы все? А теперь всё вернулось к статус-кво? Или там она была не уязвима, потому что молчала, не орала и не плакала под воздействием шока? «Где эта линия?» – вопрошала она сама у себя. И не могла ответить.

Пол вновь подошёл к ней и легко, почти незаметно дотронулся до её плеча. Это заставило её взять последнюю волю в кулак и повернуться к нему.

– Поправляйтесь, – коротко сказала она, постаравшись улыбнуться, после чего буквально выбежала из помещения, устремившись подальше от него, от себя и от всех вокруг.

За Станиславой не поспевала собственная охрана – так стремительно она мчалась в сторону машины. Сев в неё, она пыталась успокоиться, глубоко дыша и смотря в окно. И думала, думала, думала… Сколько жизней стоит её жизнь? Почему канадский премьер-министр так легко падает под пулю ради неё и почему делает на этом акцент? Она настраивалась на то, чтобы стать жертвой самой, а не приносить в жертву других. Даже если они добровольно идут на алтарь. Сколько боли и сколько страдания может принести один благородный поступок?

Только захлопнув изнутри дверь своего номера, наконец оставшись одна, Станислава прижала руку ко рту и заплакала. Она хотела избавиться от всей своей слабости, страха и уныния через эти рыдания, через никак не утихавшие слёзы, которые так горько мчались по её щекам. Избавиться от сегодняшнего дня, пережитого покушения и пробежавшей совсем рядом смерти. Избавиться от внутренних противоречий, метаний и ощущения ничтожности. Именно в этот момент она почувствовала своё глубокое одиночество, когда абсолютно никто в этом мире не мог ей помочь. Возможно, она бы и хотела, чтобы её успокоил Пол Блэквелл. Возможно, даже именно в тот момент, когда она от него сбежала. Но мир, в котором ей позволялось быть уязвимой рядом с кем-либо, был явно не этот мир.

– Стася? – рядом раздался знакомый голос. Испуганный. Советница, наверное, ждала её возвращения в номере, чтобы удостовериться, что всё в порядке.

Анастасия, видевшая Станиславу впервые в таком разбитом состоянии, не знала, что сделать. Она лишь опустилась на колени рядом с ней и обняла её.

– Ты же знаешь, проходит всё, пройдёт и это, – говорила она, успокаивающе поглаживая её по спине.

Станислава знала. Но не верила. Как? Если её гнетущее одиночество – это не выбор, а долг. И самая большая страна на планете не могла заполнить её внутреннюю пустоту.

Пол Блэквелл в очередной раз потёр свою руку. Она иногда ныла, хотя вроде бы, как он и сказал Станиславе, препаратов в него вкачали как в слона. Всё ощущалось странно.

Он снял с себя повязку для фиксации руки и кинул подальше. В конце концов, ему не так уж и больно. И пуля ничего важного не задела. И забинтовали ему руку даже чересчур сильно. И лишний раз он её напрягать тоже не будет. Спасибо, что прострелили левую. И вообще – всё это совершенно несерьёзно. Если бы было серьёзно – он бы был сейчас в лучшем случае в реанимации. Но он же не там, не так ли?

Боялся ли Пол смерти? Это было даже смешно. Мысль ни разу за этот день не посетила его. Блэквелл искренне считал себя баловнем судьбы, поэтому совершенно не верил, что может умереть в какой-то там Руанде в самом расцвете своих лет. Ещё и от рук непонятных головорезов, трупы которых, скорее всего, уже по частям собрали на месте происшествия. Какая смерть? Кого она пыталась насмешить?

Другое дело – Станислава Филин. В её удачливости он не был столь убеждён. Даже желал в некоторой степени отдать ей часть своей суперсилы.

– Пол, вот скажи мне, что происходит у тебя в голове, если ты полез под пулю, да ещё и без бронежилета? – сказал Лерой, влетев в комнату и хлопнув дверью.

Снова проблемы советника с агрессией вылезали наружу быстрее, чем детские травмы. Ах да, бронежилет. Какая глупость. Знал бы он сам, что происходило у него в голове.

– Сделал что сделал, – твёрдо сказал Пол.

– Это тебе врач сказал, когда отпускал из больницы?

Пол закатил глаза, а Лерой сам посмеялся над своей несмешной шуткой.

– Ты хочешь сказать, что на ней был бронежилет?

– Не знаю. Это ты у нас её к земле прижимал. Ничего не почувствовал? – злобно спросил советник.

Пол молчал. Почувствовал. Не на земле, а ещё когда они ехали в машине. И когда она схватила его за руку, он тоже что-то почувствовал. И когда они уже подъезжали к больнице, он всё ещё чувствовал. То, что давно должно было в нём умереть.

– Может, ты и думаешь, что это героизм, но это идиотизм. Твоя работа страной управлять, а не под пули бросаться. Для этого вам всем выделяют специально обученных людей. Которые, кстати, готовы и, ну знаешь, жизнь отдать. И твоя помощь здесь не требуется, – выпалил он.

Премьер-министр не слишком прислушивался к словам собственного советника – застрял в своих мыслях. Они были лишним шумом, назойливым жужжанием, но этот осуждающий тон вперемешку с нравоучениями заставил вернуться в реальность.

Пол посмотрел на него. Взгляд у него был тяжёлый и властный. Каким был каждый раз, когда он был с чем-то не согласен или кем-либо раздражён. Лерой сразу ощутил себя маленьким и беззащитным человеком.

– Во-первых, я ничего не думаю. Во-вторых, нотации я выслушивать не буду. Твои хвалёные специальные люди, между прочим, проморгали целое покушение на двух глав государств. А из машины меня вообще доставали русские. Аргументы не принимаются, – на некоторое время Блэквелл замолчал, всматриваясь в испуганное лицо Лероя. – В-третьих, оправдываться я тоже не буду. Я всё сделал правильно. Хочешь – соглашайся, хочешь – нет.

На мгновение в помещении повисла тишина. Оба мужчины вглядывались в лица друг друга, ожидая, кто же первым моргнёт. Лерой не выдержал и опустил голову.

Сам Пол долго не думал, прыгая под пулю перед Станиславой. Это всё были отточенные навыки. Краем глаза заметил движение недалеко от них, отблеск прицела – всё произошло за долю секунды. Он повалил её быстрее, чем смог бы об этом подумать. А слова Лероя глупы и эмоциональны.

– Прости, – сказал он. – Я на самом деле очень рад, что с тобой всё в порядке. Я места себе не находил. Думал, что… А где твоя повязка?

– Я её снял.

– Зачем?

Пол пожал плечами, мол, и так очевидно. Лерой на секунду приподнял брови и поджал губы. Он с осуждением смотрел на премьер-министра, не понимая его упрямства, но восхищаясь силой воли. Продолжать эту тему он не собирался – было бесполезно. В конце концов, если у Пола Блэквелла отвалится рука, то это совсем не помешает ему руководить страной. Зато преподаст главе государства урок.

Советник положил руки в карманы и начал ходить по помещению, разглядывая предметы интерьера.

– С другой стороны, – начал он, – везде есть плюсы. Например, теперь Станислава Филин – твоя должница. Это можно использовать.

Блэквелл тихо, про себя, усмехнулся и покачал головой. Как много цинизма, думал он. Как много правды. Раньше он бы сказал то же самое. Особенно учитывая состояние Станиславы, которая явно была потрясена пережитыми событиями и разрывалась на части от неспособности в должной мере отблагодарить его. Её хрупкое эмоциональное равновесие давало отличный шанс для манипуляции. И теперь

Он поморщился.

– Она ничего не должна мне, – твёрдо сказал Блэквелл.

Лерой на мгновение обомлел. Он с ужасом смотрел на Пола и ничего не понимал.

– Что?

– Ты слышал.

– Пол, но это шанс закончить эти переговоры быстрее, чем мы планировали! Она сделает всё. Ей, очевидно, теперь перед тобой неудобно. И она совестливая, а значит, сама себя сжирает и грызёт, понимаешь? Буквально протянуть руку, и всё – ты в шоколаде, я в шоколаде, Оливер…

Блэквелл резко ударил кулаком по столу, рядом с которым стоял. Не сильно, но достаточно, чтобы Макферсон подпрыгнул и замолчал. Они вновь смотрели друг на друга в тишине, но теперь в глазах Пола было не раздражение, а настоящая злость.

– Ты не слышишь меня, Лерой, – его выдержка пугала больше, чем ор. Спокойный, ровный голос, хотя в глазах читалась буря эмоций. – Станислава Филин ничего мне не должна. Упомянешь об этом ещё раз – твоя карьера закончится в тот же момент. Без возможности восстановления. Мы друг друга поняли?

Лерой потерял дар речи, поэтому лишь несколько раз кивнул. Взгляд Пола немного смягчился, и премьер сел за рабочий стол. Советник даже не пошевелился.

– Кто-то ещё знает об этом? – Блэквелл указал на свою руку.

– Врачи в больнице и несколько человек из охраны. Ну, и русские, – Лерой стоял, как нашкодивший школьник в кабинете директора с виноватым видом.

– Журналисты?

– Они знают, что вы были в больнице. Но детали – нет.

– Хорошо. Ограничим распространение подробностей узким кругом. Больше никого в него включать не стоит. Кроме моего личного врача. И скажи всем, кто знает, чтобы не болтали. Русских возьму на себя.

– Но как же… Кто-то мог видеть, что ты выходишь с повязкой.

– Придумай что-нибудь. Ударился, поранился. Любую травму, оправдывающую перебинтованную руку. Но ни слова о пуле, долге или Станиславе Филин.

– Но почему ты не хочешь, чтобы об этом знали? – Лерой не понимал, как привычно тщеславный Пол Блэквелл мог отказаться от такого шанса стать героем месяца, а возможно, и этого года.

– Не надо сейчас задавать вопросы. Просто сделай. Не лезь только, куда не надо. У меня свои планы на эту ситуацию, более тонкие, до которых ты, конечно же, додуматься не в состоянии в силу ограниченности восприятия реальности.

– Хорошо.

Пол надеялся, что сбитый с толку, униженный и испуганный Лерой не проведёт в своей голове глубокий анализ его поступков и не построит причинно-следственные связи. Ведь в ином случае шифрование напрасно. Его главный страх заключался в том, что обо всём слишком быстро прознает Оливер Уотерс. Со своей-то сетью информаторов. И логика действий там мало будет отличаться от Макферсона. Долг, давление, эгоизм. Да и противостоять Оливеру это не Лероя отчитывать, фактически мелкую сошку. В случае американского президента он бросал вызов себе, своим идеалам и ролевым моделям. Здесь было сложнее. Он бы прогнулся. Уотерс умел убеждать. Умел очаровывать.

И Полу надо было, чтобы Оливер узнал обо всём как можно позже (канадец был убеждён, что у него есть на руках все карты для придержания информации), чтобы у Блэквелла появилось время придумать план, зачем он это скрыл от широкой публики. Не ради же спасения Станиславы Филин от морских чудищ североамериканской политической арены, в конце концов? Здесь только один вариант – чтобы воздействие на неё было ещё сильнее. Чтобы непубличное долженствование ещё больше уничтожало её, оставляя наедине со своими мыслями и чувствами. Насколько правдоподобно? Он поверит? Не сдаст ли Лерой Пола с потрохами со своими пересказами его слов? Не поверит ли Пол сам в придуманные отговорки своих поступков, что и правда начнёт её уничтожать?

Он стал в последние время слишком часто бояться своих мотивов. Любых действий, связанных с российским президентом.

– Переговоры придётся переносить, – советник решил перевести тему, чтобы хоть как-то снизить градус напряжения между ними.

– Очевидно. Есть идеи?

– Канада. В России мы уже были.

– Они к нам не поедут.

– Откуда такая уверенность?

Какую глупость несёт Лерой, думал Пол. Ведь очевидно, что люди Макамбо боятся, что их не впустят обратно, а ещё – что самого Макамбо снесут, пока они катаются по враждебным государствам. Да и сама российский президент вряд ли захочет посещать страну, которая внесла многих российских деятелей в санкционный список.

– Интуиция. А на когда переносить будут?

– Мы с Анастасией дали варианты на февраль-март. Сегодня должны решить.

– Подружился с советницей Филин? – Пол улыбнулся Лерою.

– Мы ехали в одной машине, когда… Неважно. Я предлагал ей Эдмонтон как площадку.

– Эдмонтон в феврале? – премьер-министр поморщился. – Жаждешь провала переговоров?

– А что лучше – Новосибирск? – Лерой развёл руками. – Домой съездишь. У тебя там дети живут, если не забыл. И, ну, все остальные.

Блэквелл с вызовом посмотрел на Макферсона. К чему он это говорит вообще? Почему решил вспомнить о его семье в столь внезапный день и час? Он дурак? Или вздумал его подколоть за испытанные унижение и страх?

– Я помню. Я не то чтобы не вижусь с ними. И не надо эту карту разыгрывать сейчас. – Пол закрыл глаза и потёр переносицу. – Если взвешивать, то самый реалистичный вариант – Россия. Со «Всерадетелем» можно договориться, поедут, куда денутся. Шавки Макамбо тем более. Остальные – по желанию.

Лерой пожал плечами. Ему совсем не нравилась такая перспектива.

– Завтра днём устроим пресс-конференцию и по домам. Вопросы стандартные: что, кто, какие планы. Ты отдыхай, мы с Анастасией всё решим, я тебе доложу.

– Вдвоём? – брови Пола взметнулись вверх.

– Думаю, там Левашин с Илларионовым тоже будут. Я возьму с собой главу разведки с замом, всё равно какой-то хренью заняты. Может, что новое узнают на встрече. Например, кто это сделал.

– И как идёт расследование?

– Так себе. Как раз на встрече и обсудим. Совместная комиссия, как-никак. Хотя я считаю, что солировать должны мы.

– Почему?

– Потому что целью был ты.

Пол Блэквелл удивлённо смотрел на него. Возможно, впервые за всю их работу Лерой Макферсон застал его врасплох.

– Атаковали твой кортеж, он отъезжал первым, – продолжил советник. – Филин села в него в последний момент. Никто бы не успел так быстро переделать планы. Значит, дело изначально было в тебе. Совпадение, что вас там было двое. Конечно, нельзя отрицать, что они могли как-то узнать, что она тоже там, но… Вряд ли.

Премьер-министр лишь ухмыльнулся. Однако это было удивительное открытие. Он упустил такую важную деталь, хотя всё было вполне очевидно. Кортеж, без сомнения, был его. Станислава – случайность. Но его спасли её люди. И лишь потому, что она там находилась. А если бы нет, чем бы всё закончилось? И кто теперь кому обязан жизнью?

Разве это всё похоже на совпадение?

Лерой посмотрел на часы.

– Надевай повязку хотя бы не на публике. Врач не дурак всё-таки. Раз дал – значит, надо. Обезболивающие я попросил положить на тумбочку, там же инструкции, – Макферсон подошёл к двери. – Я зайду утром. Поправляйся.

Пол вновь остался в одиночестве.

Значит, цель – он? Как всё ново. Он не помнил, чтобы на него совершали покушений. По крайней мере, даже если кто-то и задумывал, то планы не доходили до таких стадий, когда он бы читал об этом в отчётах. Ему даже стало лестно. Что он настолько кому-то мешает. Своеобразное признание. Отцу бы такое точно понравилось, ведь покушения совершают в том числе и из-за страха перед жертвой и властью, которую она имеет. Пол считал, что тайно отец хотел бы быть убитым. Мёртвые бывают гораздо влиятельнее живых. А в этом мире Блэквеллу-старшему явно не доставало признания. Или призвания.

Почему он, а не Станислава? Макамбо не хочет переговоров? Но его представители были слишком заинтересованы. Больше, чем… «Всерадетель»? Вряд ли. Слишком зависят от всего. От него – тем более. Их уничтожение – вопрос одной кнопки на телефоне. Но кто тогда?

Перед самим взрывом она сказала ему, что может быть

Ещё и эта деревня. Междоусобица теперь накладывалась на пару покушений. Времени оставалось не так уж и много. Голова просто раскалывалась от всех неучтённых переменных, новых вводных и нерешённых уравнений.

Ему сейчас крайне не хватало собеседника для собственных теорий и простого разговора о чём-то обыденном. А подходящий кандидат был всего один. Так близко и так далеко.

Станиславе потребовалось пару часов, чтобы прийти в состояние относительного душевного равновесия. Или того, что можно было этим назвать. Всё это время Анастасия молча читала документы и всегда выходила из номера, если ей надо было поговорить о чём-то по телефону. Тишина помогла Филин. Как и ручьи слёз.

Амурсанаева не смела и спросить о её самочувствии. Она знала, что Филин чувствовала себя паршиво, и не хотела ставить её в позицию обманщицы лишь для демонстрации статуса сильного и хладнокровного лидера. Поэтому советница никогда никому не расскажет о том, в каком состоянии она обнаружила российского президента в её гостиничном номере. Хранить тайны – часть её должностной записки. Как и создание образа великого правителя.

В дверь постучали. Советница подскочила, чтобы впустить внутрь Олега и Геннадия. Они с несколько виноватыми лицами вошли в номер и встали перед столом Станиславы, которая, скрестив руки, грозно смотрела на них.

– Рассказывайте, – сказала она, переводя взгляд с одного на другого.

Самоуверенность и некая властность обоих улетучились. В их глазах читалось раскаяние, а сами они никак не могли собраться с мыслями, чтобы подобрать нужные слова. Переглянулись. Олег начал первым.

– Прости нас…

Но Станиславе это было совсем не нужно. Всё было уже неважно. Она подняла руку вверх, прерывая своего брата. Левашин отчего-то усмехнулся и на мгновение опустил глаза.

– Ладно, Стася, мы поняли, – сказал он и улыбнулся. – Можешь не говорить про дыру в системе безопасности.

– Дыра, Гена, у тебя в голове, – ответила Станислава. – «Не переживай, мои ребята тебя прикроют».

– Ну, так прикрыли же! Кто вытаскивал тебя из той машины? Пока абсолютно импотентная канадская служба безопасности…

– Хватит стрелки переводить, – Станислава чуть повысила голос. – Все хороши. Вы вдвоём особенно. Вы же понимаете, что это всё значит? Переговоры переходят в плоскость репутации. Все будут вовлечены не из-за Мафазиму, а из-за покушения. Так что их успешность напрямую зависит от вашей результативности в поисках виновных.

– Мы…

– Кстати, советов от вас двоих я тоже больше не принимаю.

– Будь благоразумна, Станислава, – Олег с надеждой посмотрел на неё.

– Я и пытаюсь.

Пыталась она очень упорно. Конечно, президент не была наивна в вопросах влияния Олега на её собственные решения. Ему не нужно было давать ей советы, чтобы проводить собственную линию, – слишком много рычагов было в руках, слишком много было завязано только лишь на нём. И идти против него напрямую было бы глупо, если не самоубийственно. Она и не хотела. Вопрос лояльности силового блока новой власти и ей лично, в конце концов, полностью лежал на Олеге.

Они оба знали, что этот спектакль разыгрывался прежде всего для Геннадия Левашина, который должен был убедиться в том, что вертикаль власти не нарушена. Чтобы он там себе не настроил воздушных замков и не начал вписываться в новую властную систему, наделяя себя несуществующими полномочиями. Только потому, что считал себя истинным спасителем президента, который так удачно вывел её из-под обстрела.

Станислава буравила взглядом Олега, изредка поглядывая на Левашина, пытаясь считать его реакцию. Тот лишь на мгновение от удивления поднял брови, но в целом сохранял привычный агрессивно-позитивный настрой.

– Ладно, давайте к делу. Что слышно по поводу расследования? – вмешалась Анастасия, которая всё это время сидела в кресле позади мужчин и быстро набирала текст у себя в телефоне.

Олег и Геннадий обернулись. Станислава поставила локти на типичный деревянный отельный стол, который мерзко поскрипывал каждый раз, когда к нему прикасались, и сомкнула ладони, предоставляя мужчинам слово.

– Да, об этом, – Олег опустил взгляд и запустил руку себе в волосы. – Нашли кое-что. Вам не понравится.

Станислава закатила глаза и отвернулась. Вряд ли в этом расследовании было что-то, что могло бы кому-то понравиться, так что к чему он делал эти ремарки, ей было не ясно. Левашин внимательно смотрел на главу разведки, ожидая разъяснений. Даже Анастасия из-за затянувшегося молчания оторвала взгляд от смартфона, отложив его в сторону.

Илларионова же совершенно не смущала ничья реакция – он, странно поглядывая на Левашина, упорно молчал, отчётливо не желая рассказывать о своих находках.

– Ну? – нетерпеливо вырвалось у Станиславы.

Олег выдохнул.

– В общем, мы вышли на их условную «базу». А там были нашивки твоих ребят, Гена. И не только.

– Чего? – Левашин открыл рот от удивления.

Глава разведки набрал воздух в лёгкие и начал раскрывать детали. Всего в группе нападавших было до двадцати человек. Почти все оказались ликвидированы, несколько сбежали. Поймать хоть кого-то живым не удалось, поэтому допрашивать некого. Но по найденным телефонам удалось найти штаб-квартиру нападавших. Там было не так много вещей, практически никаких зацепок, но при обыске обнаружили вещи с отличительными знаками подразделения «Хакуна Мататы», действовавшего в центральной Африке. То есть того самого, которое в том числе находится и работает в Мафазиму.

– Я не хотел тебе рассказывать, пока не будет понятно наверняка, – Олег пристально смотрел на Левашина.

– Только не надо мне говорить, что ты думаешь, что это я всё устроил, – Геннадий сузил глаза.

Олег наклонил голову набок и пожал плечами. Станислава задумалась.

Пазл начал складываться в единое целое. В конце концов, странное появление Левашина в нужный момент для спасения двух глав государств – это, конечно, эффектный ход. Но и подозрительный. Как он так быстро смог оценить ситуацию и вывести их? Будто бы знал, где слабое место или дыра в системе защиты преступников. Будто бы всё было разыграно по ролям. Но зачем? Чтобы Станислава была ему должна за спасение и стала его верным сторонником? А откуда он знал, что она поедет в канадском кортеже? Об этом она сказала только Олегу, но тот мог и передать Левашину. Или Станислава тут вообще ни при чём, а Геннадий хотел лишь атаковать канадца, чтобы сорвать переговоры или сближение с Западом? Может, ему наказал это сделать Георгий Чернов? Он же ему подчиняется, да? Или ему просто не понравилось, как Станислава тогда поставила его на место, и он решил показать ей, кто здесь главный? И кому принадлежит Африка?

Но если он придумал такой гениальный план, то как можно было оставить следы и не почистить за собой? Ведь он понимал, что рано или поздно «базу» обнаружат и всё вскроется. Упущение? Или всё-таки подстава?

Все предательски молчали, поглядывая друг на друга. Сам Гена закипал от злости.

– Вы что, думаете, я конченый мудак, что ли? – он перешёл на ор. – У вас совсем кукуха поехала у всех?

Левашин начал метаться по комнате, подскакивая то к Олегу, то к Анастасии, выкрикивая ругательства и вскидывая вверх руки. Зрелище напоминало картину, где пойманная в банку ящерица отчаянно пытается найти выход, но натыкается лишь на стеклянные стенки. В данном случае – подозрения и непонимание. Наблюдать за этим безумием было даже уморительно.

Наконец, он подошёл к столу Станиславы и громко положил на него руки, буравя её взглядом.

– Геннадий Левашин никогда – запомни – никогда не предавал Родину, – он зачем-то погрозил ей пальцем. Станислава откинулась в кресле и закрыла лицо рукой. – И никто не смеет меня в этом обвинять! Вы слышите все? Смотрите на них, сидят здесь, разгадали преступление века…

Олег подошёл к нему и попытался отвести подальше от стола Станиславы, чтобы успокоить, но тот вырвался и отошёл от главы разведки. Олег от такого резкого движения споткнулся и чуть не упал.

– Не надо меня трогать! – возмутился он. – Думаешь, я её кокнуть тут хочу? Мне

– Гена, успокойся. Никто тебя ни в чём не обвиняет, – наконец, сказала Станислава, взглянув на него. – Давай мы просто сядем и подумаем, откуда там могли появиться отличительные знаки твоих ребят.

Он тяжело дышал и пару раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но в итоге так и не решился. Лицо у него стало красным от злости, превратив его в большой и недовольный помидор. Несколько раз он сокрушался сам про себя и грозил окружающим кулаком, произнося гневные звуки вместо слов. В конце концов, совладав с собой, он сел в кресло рядом с Анастасией и схватился за голову.

– Это подстава, вы же понимаете, – тихо произнёс Гена. – Суки, одни суки вокруг…

– Скорее всего, – успокаивающе сказала Анастасия.

– Но мы не можем пока что отметать версии, что кто-то из твоих там всё-таки был. Возможно, идейный. Возможно, перекупленный. Деньги, знаешь, часто достаточно серьёзный аргумент для предательства. Тебе бы проверить всех, – предложил Олег.

Левашин поднял на него глаза и угрожающе посмотрел. В воздухе повисло опасное, даже в некоторой степени преступное, молчание. Казалось, будто все четыре человека перестали дышать.

Подтвердись подозрения Олега, это бы определённо всё осложнило. Как доказать, что человек Левашина – действительно предатель, а не проводник воли Геннадия, «Хакуна Мататы» или Георгия Чернова? В чём они вообще все уверены? В чём она уверена? Удивительно, но Станислава не настолько доверяла владельцу сомнительного военизированного образования, чтобы со стопроцентной вероятностью исключить его подковёрные игры на данном направлении.

Через пару мгновений Геннадий резко вскочил с кресла и кинулся в сторону Олега. Станислава подумала, что тот хочет ударить главу разведки (и не она одна, так как Анастасия попыталась схватить Левашина за руки, бросившись вслед за своим соседом по сидячим местам), но одиозный российский бизнесмен сам остановился в паре миллиметров от лица её брата.

– Ты же знаешь, Олег, я предательств не прощаю. Если узнаю, что кто-то… Разговор у меня короткий, – его слова звучали грозно. По коже Станиславы пробежал холодок.

Предательство в «Хакуна Матате» действительно было сродни смертному греху. В прямом и переносном смысле. Левашин был сторонником самосуда, позволяя своим наёмникам разбираться с предателем самостоятельно. Каждый член его конторы знал, какой конец его ждёт в случае выбора неправильной стороны в какой бы то ни было истории. Станислава слышала о случае, когда один его бывший сотрудник скрывался почти десять лет, пока его не настигло возмездие. Причём каждый раз предатели молили о быстрой встрече с Богом. Но каждый раз им устраивали ад на земле.

Интересно, присутствовал ли Левашин лично при этих актах возмездия? Или всё решали его специалисты, которым он доверял? Как вообще обстояло у него с доверием? Не подозревал ли он всех и каждого в предательстве или каждый раз для него это оказывалось серьёзным ударом?

Станислава не была столь жестока, как Геннадий, и не одобряла его методов сведения счётов с предателями. Но она не могла не понимать его. Возможно, в его бизнесе это был единственный способ контроля ситуации. Но нужно ли ей привыкать к этому? Нужно ли ей внушать страх, чтобы никто даже не посмел думать о предательстве в её круге? Насколько все верны ей? Насколько все верны стране?

– Но кто мог так тебя подставить? – осторожно спросила Филин.

Левашин всё ещё буравил взглядом Олега, но вопрос Станиславы заставил его посмотреть на неё.

– Кто-кто… Я знаю, кто. Конечно, этот сучёныш Левенфорд, кто ж ещё. Тварь, – ещё чуть-чуть, и Гена начал бы плеваться слюной.

– Зачем?

– Потому что он говнюк, вот зачем. Рынок хочет захватить. Не нравится, что я ему все карты попутал, – Геннадий опустился на стул рядом со столом Станиславы.

– Это глупо. Столько усилий ради этого? Ещё и в такое время? – Филин покачала головой.

Очень нелогично. Более того, нашивки явно оставили неспроста. Вне зависимости от изначального плана по кортежу и конкретной жертве, расследование быстро должно было вывести на эту так нелепо оставленную «базу». Чтобы там так удачно лежали обличающие Геннадия Левашина улики. Вовлечение «Хакуна Мататы» раскрывало бы это покушение с новых углов.

– Вот вам конспирологическая теория, – начала Анастасия. – Всё было организовано, чтобы обвинить русских в срыве переговоров. Если нападали на кортеж канадского премьера, то, значит, русские не хотят окончания переговоров, так? Покушение – дело серьёзное. Если бы он был в машине один, то это полная заморозка всех последующих этапов переговоров и фактически остановка решения проблемы Мафазиму. А так и до войны недалеко. А если бы Блэквелл ещё бы и сдох там, то… – Анастасия развела руками.

Президент поморщилась от мысли, что Пол Блэквелл мог умереть.

– Но нам невыгодно это делать, – отметила Станислава. – В конце концов, мы сами не без корыстных интересов.

– О которых знает только узкий круг. Для общественности… Это была бы полная потеря репутации не только в глазах Запада, но и в глазах африканцев. «Ослеплённые ненавистью к западному миру, русские приговаривают Мафазиму к катастрофе и кровавой гражданской войне!» И вообще…

Станислава задумалась. Выгода одних, выгода других. Как всё усложнялось с каждым витком этих переговоров.

– С другой стороны, это всё слишком запутано и умно. Не каждый ещё к таким выводам придёт. Но вот Мафазиму… «Хакуна Матата» же работает на Макамбо, так? Возможно ли, что обвинить в срыве хотели именно его, а Гена просто удобный инструмент? А с такими лидерами долго не разговаривают. Таких бомбят, – предположила Филин.

Ей стало не по себе от своих же слов. Неужели от большой африканской войны их спасла случайность? Неужели, пригласив Станиславу к себе в машину, Пол Блэквелл совершил чуть ли не миротворческую миссию? Получается, они в равной степени взаимосвязаны: спасение жизни, души, репутации. Знал ли он, что так будет? Что выигрывает – интуиция или импульс?

Как хрупок их мир. Хрупче только их союзы.

– Вопрос в таком случае только, кому именно это всё выгодно. Левенфорд? Не складывается. Это человек Уотерса. А Уотерс заинтересован в разрешении конфликта. По крайней мере, он мог бы начать военную кампанию в любой момент, а тут уже переговоры, вот-вот решение будет на столе. Глупо, – добавил Олег.

– Вы не думайте, что Левенфорд бегает на поводке у Уотерса. У него своя повестка. Свои амбиции, свои цели. Мало ли что ему там в голову взбрело. Здесь ещё неясно, кто собака, а кто – хвост, – напомнил Левашин, не скрывая своего отвращения при упоминании столь нежеланной фамилии.

– Версии пока никакие не откидываем. Ну, кроме твоей причастности, Гена. Левенфорд, Макамбо, кто-то ещё. Уверена, что вы с Олегом сможете во всём разобраться, – Станислава впервые за их разговор улыбнулась.

Олег и Геннадий уверенно кивнули. Им явно польстили слова Станиславы, особенно после столь громкого фиаско с её защитой. Возможно, думала Филин, они рассматривали поиски виновного как своего рода искупление. Перед ней. Или перед страной.

– А теперь, когда мы все тут помирились и не хотим набить друг другу морду, давайте решим главный вопрос: что будем говорить канадцам? – Анастасия с неким издевательством посмотрела на всех.

Присутствовавшие задумались. Выбор состоял из плохого и очень плохого решения. В любом случае канадцам, а Полу Блэквеллу особенно, вряд ли понравится новость о том, что они все стали частью если не внутренних разборок «Хакуна Мататы», то противостояния теневых фигур власти. Конечно, это всё были теории, но… С другой стороны, молчание будет знаком, что Левашин точно причастен к нападению и русские его просто покрывают. Станислава лично его покрывает или, ещё хуже, все обо всём знали с самого начала и просто хотели убрать Блэквелла из поля зрения.

Три пары глаз устремились на Станиславу. Ответственность за принимаемые решения и ход переговоров – её. Но что же в этом странного? Она сама об этом попросила.

– Скажите всё как есть. Пусть знают. И думают, – твёрдо ответила Филин.

– Мыслители они те ещё, – тихо добавил Гена.

Анастасия посмотрела на часы.

– Нам

У самого выхода, когда Левашин и Амурсанаева скрылись в коридоре, Олег обернулся.

– Стася, я… – он опустил голову. Станислава подошла ближе. – Когда я услышал взрыв, я подумал, что… Я больше никогда не допущу подобной ситуации.

На лице её брата, как всегда, нельзя было ничего прочесть, но она прекрасно понимала, какого рода самоедством он мог заниматься. И как ненавидит себя за то, что сказал ей поехать в канадском кортеже. Главное, чтобы он не стал ещё больше опекать её из-за покушения, тем сам фактически лишая возможности даже дышать без его ведома.

– С другой стороны, кто бы знал, что бы произошло, если бы я не села в ту машину, – задумчиво сказала Филин.

Олег проигнорировал её слова и продолжил свою мысль:

– Я понимаю, что Пол Блэквелл спас тебя. А я чуть не погубил. Но мир всё ещё не перевернулся с ног на голову.

Президент удивлённо уставилась на него, совершенно запутавшись в его подтекстах. Олег же улыбнулся и внезапно крепко обнял её, будто они не виделись пару десятков лет. Напоследок он пожелал крепче спать и хорошо отдохнуть.

Мир Станиславы, впрочем, перевернулся. И она теперь совершенно не понимала, что ей делать с собственной совестью. И жизнью.

Глупые-глупые вопросы. Ответы были бы ещё глупее.

Пол ждал пресс-конференции в соседнем от зала её проведения помещении. Этой ночью он долго не мог уснуть. Помимо того, что у него жутко разболелась рука, он ещё решил терзать себя навязчивыми мыслями. Сначала о возможной причастности Левашина или Левенфорда к покушению на них (о чём ему так осмотрительно сообщил Макферсон после переговоров). Он, конечно, не верил в эти версии, но всё равно решил предаться теоретическим развитиям ситуации.

По сути, две стороны одной медали. Что один, что другой, так что… Его странным образом это не слишком шокировало, как будто всё было чересчур очевидно. Хотя, казалось бы… Что всё-таки лучше – умереть от рук непонятной африканской группировки или людей с претензией на величие? Лучше быть жертвой или заказом? Но откуда ему-то знать со своим везением. Пол прикасался только к золоту. Сам был золотом, ископаемым североамериканской пещеры, где его взращивали, чтобы потом так радостно кормить почестями и подсадить на честолюбие. Какой же всё-таки великий человек Оливер Уотерс! Вот от чьей руки Блэквеллу и умереть-то было совсем не глупо. Даже почётно.

Он думал о том, кто в принципе мог желать ему смерти. Под перечисление имён можно было бы медленно засыпать, как под подсчёт овец. Но желание не равно намерение или даже возможность. Своими пустыми обещаниями и убеждениями в выборе лучшего будущего Пол успел много кому перейти дорогу в Африке (и не только там), но все эти люди давно канули в Лету. Были растерзаны собственным народом или эго. В конце концов, память – всё, что от них осталось. И то это была сомнительная субстанция, подверженная определённому искажению.

И, конечно, он думал о ней. Её взгляд в больнице, её безмолвная благодарность и раскаяние. Он никогда не видел, чтобы человек испытывал стыд и глубокую досаду за своё спасение, но Станислава Филин в очередной раз поразила его.

Она вошла в помещение, и он тут же зачем-то встал, будто приветствуя её. Как в старые времена, уже стирающиеся меж страниц истории, когда появлялась женщина. Их взгляды встретились, Станислава легко улыбнулась, а Пол не мог перестать её разглядывать, словно она – призрак.

– Станислава, – тихо сказал он, когда она приблизилась.

– Пол, – она вторила его фамильярности, пытаясь найти себе место средь столь незнакомых ей моделей поведения.

– Как вы себя чувствуете? – слишком беспокойный тон для такого хладнокровного человека.

– Хорошо. Благодаря вам, конечно же, – Станислава прошептала последнюю фразу, перевела взгляд на его плечо и только тогда заметила. – А вы?.. На вас нет повязки.

– Да, об этом, – он опустил глаза, посмотрел на свою левую руку, которая внезапно заныла, будто вспомнив, что познала пулю, и вновь на неё. На самом деле она была очень даже забинтована и, насколько было возможно, зафиксирована, но под одеждой, и невооруженным взглядом это было совершенно незаметно. – Мы решили, что будет лучше, если об истинных причинах моего ранения никто не будет знать.

Она молчала. Думала о мотивах, наверное. О целесообразности. «Зачем скрывать это? Чтобы никто не спрашивал?» Он тоже сначала предполагал, что проще сказать, что подстрелили, и всё. «Но как так вышло?», «Что вы сделали?» – Пол совершенно не хотел отвечать. Не хотел, чтобы люди в принципе копали. Кто-то бы да рассказал. Окружение, врачи, его советник… Все и так не понимали, почему они ехали в одной машине, – не хватало, чтобы его обвинили в пренебрежительном отношении к собственной жизни. К её жизни. К своей позиции. К статусу. Лерой Макферсон не принимал сути его «героического» поступка – примут ли другие? Примет ли он сам себя?

Но главное, что копаться в причинах и последствиях, долгах и обязательствах какое-то время не станет Оливер Уотерс. И так лучше. Для неё и для него. Пусть и придётся временами терпеть боль. И местами – скрывать её. Поэтому он просто сильно ушиб руку от резкого падения во время спасения. А для этого повязка не нужна. Очень правдоподобно. Ему уже верили.

Он боялся, что она всё же задаст ему этот злосчастный вопрос «почему» и ему необходимо будет назвать истинную причину лжесвидетельства, совершенно глупую причину, связанную прежде всего с его страхом – страхом и восхищением перед американским лидером, которые он сам совсем не мог объяснить – потому что отчего-то совершенно не хотел ей врать. То ли чтобы она оценила его поступок, то ли чтобы стала принимать его за своего и прознала о великом стратегическом мышлении. Но президент лишь кивнула:

– Если вы так хотите.

Пол заглянул ей в глаза, которые сегодня казались тёмно-зелёными, и ужаснулся от того, сколь многого он хотел и не мог себе позволить. Станислава смутилась, как будто бы смогла прочитать его мысли, ухмыльнулась и отвела свой взгляд.

– Значит, Сочи? – Блэквелл быстро перевёл тему.

– Сочи, – подтвердила она.

– Поедем к вашему предшественнику. Он же там живёт?

– Да, там. Но его не будет в это время.

– Почему?

Она очень странно смотрела на него. Даже сквозь него. Слова выходили из неё по инерции: вряд ли она разделяла то, что ему надо было слышать и что не надо. Нужную информацию от ненужной.

– Господин Блэквелл, я… – она нервничала.

– Станислава, вам не кажется, что после всех пережитых событий мы давно с вами перешагнули стадию вежливых обращений? Моего имени будет достаточно.

Она занервничала ещё больше и обвела взглядом помещение. Улыбка и игривый настрой тут же покинули его – он начал переживать, что пугает её. Давит. Может, слишком много усердствует в попытках понравиться. В момент он стал серьёзным, дабы не смущать её.

– Хорошо, Пол, – она сегодня слишком быстро с ним во всём соглашалась. Ему казалось это подозрительным. – Я просто хотела сказать, что тогда, в больнице…

– Больница, – он прервал её, стыдливо опустив глаза. – Давайте всё, что там произошло, там и останется.

Ему было неловко за своё поведение тогда, нарушение личного пространства, слова, хоть и искренние, но всё же неуместные. Но Станислава лишь удивлённо на него посмотрела, будто не понимая причину его смущения.

– Я не об этом, если честно. Уже и… – она прервала сама себя. – Я надеюсь, что не обидела вас, когда так внезапно ушла. И в достаточной степени выразила, как я вам благодарна за…

– Прошу вас, – он перебил её. – Не стоит.

Почему она так себя ведёт? Что с ней? Зачем так расстилается перед ним? Ему совершенно не нравились её слова, подобранные специально, чтобы, наверное, попахивать лицемерием. Его тщеславие давно было перекормлено, чтобы радостно съесть ещё и это. Или,

Станислава вопросительно смотрела на него. Она сказала что-то не так? Почему он вновь отказывается от её «долга», слов, титулов, которыми она готова была бы его наречь? Всё относительно даже в их мире. Честолюбие иногда даёт трещину. Филин и не думала, что может стать такой трещиной.

– Я вас ещё тогда услышал. Вы не обязаны повторять благодарность каждый день. Мне лестно быть спасителем в ваших глазах, но… – «но я не заслуживаю вашего восхищения», – хотел сказать Пол. – Давайте закроем тему. Вы хорошо спали?

Станислава отрицательно покачала головой.

– И я тоже.

Они ненадолго замолчали, вглядываясь друг в друга. Ему казалось, что их мысли в последнее время часто имели точки соприкосновения. Что они почти что вторили друг другу. Страх, влияние, ассоциации, власть, планы, группировки, уничтоженное поселение… Всё их мнимое сближение – это же лишь часть большой картины, правда? Большого эмоционального взрыва, поделённого на множество ощущений близости смерти?

Когда она перестанет на него так смотреть, в конце концов? Почему её благодарность похожа на жалость? Он же снял свою идиотскую повязку, а у неё в глазах неизлечимая печаль. По нему.

Недолго думая, Пол достал из внутреннего кармана пиджака небольшую бумажку и ручку. Легко облокотился на стоявший рядом высокий столик, поморщившись от неприятного болезненного напряжения в левой руке, и быстро написал цифры. Оторвал кусок бумаги и передал этот листочек Станиславе.

– Сохраните себе где-нибудь. Только между нами.

– Что…

– Это мой номер. Звоните, если вам надо будет поговорить. Когда угодно. О чём угодно.

– У меня есть ваш номер.

– Нет. Это мой личный номер.

Она долго смотрела на него, потом на бумажку и снова на него. Не верила, думал Пол. Или верила и считала в голове риски. Её советницу было проще читать.

Станислава перевела взгляд на комбинацию цифр, будто пытаясь запомнить её наизусть, и затем убрала листок в свой внутренний карман. Она наклонилась ближе к нему, облокотившись на этот же столик, фактически прижав его к стенке. Подобная близость уже не столь смущала его, в конце концов, даже казалась естественной. Филин начала писать свои цифры его ручкой на его же куске бумаги. Как всё это выглядело по-идиотски, однако. Пол подглядывал. В конце концов, куда ему было смотреть?

– Раз у нас новый уровень откровенности, – она выпрямилась и протянула ему бумажку. – Это мой номер. Когда угодно не надо.

Пол улыбнулся, взял этот порванный клочок из её рук, бережно сложил пополам и положил в карман. Рассматривать не стал. Он даже и не ждал, что она решит ответить ему взаимностью в данном вопросе.

– Зря вы это сказали. Теперь я горю исключительным желанием звонить вам именно по ночам, – пошутил Блэквелл.

– Осторожно, а то я могу ответить.

Премьер-министр засмеялся, а она улыбнулась. Он боялся, что на время она потеряла свою способность шутить и вообще воспринимать жизнь с некоторой долей юмора. Почему её сила духа продолжала удивлять его?

Станислава уставилась на дверь, за которой скрывалась пресса и куда им предстояло выйти буквально через несколько мгновений. Пол проследил за её взглядом, отметив беспокойство на её лице.

– Переживаете? – искренне поинтересовался он.

Станислава ухмыльнулась и посмотрела в пол. Интересно, он задаёт этот вопрос, чтобы поиздеваться или потому, что считает, что ей нужна поддержка?

– Не из-за них, – ответила Филин, взглянув на него.

– Тогда из-за чего?

Она вздохнула и вновь улыбнулась, но в её глазах уже виднелась стремительно надвигающаяся грусть. Колебалась. Решала, говорить ему или нет. На её душе был камень, если не гора, и неужели он ничем не мог ей помочь?

– Обещаю, что это останется нашей с вами тайной, – продолжал он, склоняя её к открытости.

– Вам не кажется, что в последнее время у нас с вами становится их слишком много?

Ему не нашлось что ответить, и он просто молчал, совершенно глупо уставившись на неё. Станислава вновь наносила ему урон своей проницательностью, будто бы это для неё ничего не стоило. Но хотела ли она его уничтожения каждый раз, когда так делала?

– Из-за Мафазиму. Мы подвели их, – сказала она и на пару мгновений замолчала. – Мы должны выйти туда и сказать… Я должна сказать, что консенсуса не удалось достичь. Переговоры вчера зашли в тупик. А сейчас и вовсе переносятся из-за произошедшего инцидента. Фактически останавливаются на три месяца. И что положительный исход – не со стопроцентной вероятностью – может быть достигнут только в марте в Сочи. Возможно, даже позднее. А значит, что всё это время будут погибать люди.

Пол смотрел на неё и не понимал, зачем необходимо посыпать голову пеплом. Что за юношеский максимализм, смешанный с инфантилизмом, проснулся в ней? Или это странное стремление в поисках виноватого, чтобы в итоге выйти лишь на себя.

– Но вы чуть не погибли сами, пытаясь спасти Мафазиму. Думаю, что они высоко оценят ваши усилия по достижению мира.

Станислава вызывающе посмотрела на него. Неужели он и правда считал, что кому-то в Мафазиму будет интересно слушать про то, как смерть подышала на неё, если старуха с косой уже прописалась почти во всех провинциях этой страны?

– Кого это интересует, – она ухмыльнулась. – Видите ли, мы с вами не совсем в равных позициях. На первый взгляд кажется, что мы представляем интересы просто двух человек: Оливера Уотерса и Сесиля Макамбо. Бизнес, так сказать. Однако в случае вашей неудачи что потеряет Уотерс? Свою позицию, деньги? В случае моей неудачи Макамбо лишится родины. В прямом и переносном смысле. То есть у нас здесь с вами разные уравнения. Моя неудача грозит исчезновением сорокамиллионной страны, ваша – сменой руководства в Вашингтоне и недополучением американскими ТНК пары десятков или сотен миллиардов долларов. Есть ли справедливость в этом? – она вновь посмотрела на него. – Вот о чём я переживаю. Если вам было интересно.

Филин считывала его реакцию на её слова. Как недоумение превращалось в ухмылку, а потом усмешку. Как он, наверное, думал о её наивности или даже глупости. Бессмысленном благородстве, беспощадной благодетели, изменчивой сердобольности и просто непонятной фиксации на правильности. Как он пытался понять, шутит ли она, а может, притворяется или на самом деле считает себя столь выше него. Из чего состоит её уравнение? Где все составляющее его политического круга: цинизм, холодность, смирение, отречённость? Почему он не может поверить, что её личность имеет право на существование, если отчаянно в этом нуждается?

– Отчитываете меня за безразличие? – спросил он. – Мне не наплевать на Мафазиму

– При чём тут вы? – его эгоизм вновь поразил Станиславу, она совсем не ожидала этого вопроса.

Она с вызовом смотрела на него. Её взгляд всегда заставлял его путаться в своих выводах и показаниях. Российский президент не сказала и слова о его личном отношении к ситуации, а он сразу воспринял всё в штыки. Разве это говорит о нём как об умном человеке, великом переговорщике и считывателе лиц и людей? Почему он спрашивает о себе, если надо было спросить о ней?

– Мой провал тоже грозит исчезновением Мафазиму. Или вы думаете, что Уотерс не решит вопрос радикально, если поймёт, что второй срок ему не светит? Или вы думаете, что бомбардировщик в небе над Африкой остановит фрустрация от возможного поражения в выборах? В конечном итоге его решения и выводы будут напрямую зависеть от того, что я ему скажу. Самое ужасное, что вы можете сделать для Мафазиму, это назначить меня своим врагом, – её отношение несколько разозлило его, однако он старался говорить спокойно. Почему рядом с ней его самообладание так быстро терялось?

Он слышал некоторое разочарование и даже грусть в её голосе. Его внезапный выпад и атмосфера нотаций определённо ей не понравились. Станислава и не собиралась говорить ему, что его убеждённость в существовании её враждебности абсолютно беспочвенна, даже преступна в контексте нынешних обстоятельств. Меньшее, что она могла для него сделать – навсегда вычеркнуть из списка врагов.

– Я не собирался грубить. Простите, – тут же ретировался он.

– Вы и не грубили, – Станислава пожала плечами. – Вы даже в чём-то правы.

– Правда?

Станислава ухмыльнулась, но не ответила. Хотя это и не изменяло её задумчивого состояния, в которое она была погружена явно задолго до их разговора, Полу от её реакции стало гораздо легче на душе. Он бы не хотел, чтобы она держала на него зла. Или обиды.

К Филин подошла Анастасия Амурсанаева, которая незадолго до этого вошла в комнату ожидания, коротко поприветствовав Пола, и шепнула что-то на ухо. После чего российский президент попрощалась с канадским премьер-министром и отошла со своей советницей в другой конец комнаты. Он долго смотрел на неё, пытаясь понять, в какой момент российское общество решило, что ему нужен именно такой лидер. Но зачем ему-то это знать?

В помещение ворвался резкий шум, состоящий из вспышек фотокамер, гула голосов нескольких десятков людей и постукиваний каблуков. Двери в зал с прессой распахнулись. Станислава шла первой и, глубоко вздохнув, напоследок обернулась на Пола Блэквелла. В этот момент он машинально подался вперёд, как будто хотел сделать шаг ей навстречу.

По возвращении в Россию её встречали как триумфатора. Даже – героя. Ещё пару хвалебных од, и она бы ожидала увидеть в честь себя салют в небе. Но Станислава совсем не понимала этого. Почему внезапная близость к смерти сделала из неё идола? Почему геройство приписывали именно ей?

Она чувствовала, как народная неопределённость превращается в народное обожание. Особенно это ощущалось после предновогодней прямой линии – первой для неё на этом посту. Из-за Мафазиму она сама забыла, как легко и естественно ей давалась внутренняя политика. Вече постепенно склонялось на её сторону.

Анастасия была права, утверждая, что присущее ей самопожертвование однажды заставит страну пасть к её ногам. Хотя Филин считала, что причина такого поведения в другом. Ощущение внешней угрозы. Разрозненность России всегда сменялась удивительным единством, если кто-то желал покуситься на нечто сакральное: например, родной дом и своего лидера. Какими бы они ни были.

Ей снова было тошно. Сначала от ощущения внутреннего обмана. В момент покушения Станиславу и язык не повернулся бы назвать храбрым человеком: забившаяся в угол женщина, думающая лишь о том, как ей страшно (другое дело – Пол Блэквелл, без которого она бы точно сошла с ума, но об этом никто не знал. Приходилось притворяться героем – не канадского премьера же выгораживать, правда?). Потом ей было противно от самой себя. Слабость, беспомощность – все воспоминания разом накатили, она не хотела помнить себя такой. Она не хотела быть такой. Внутренняя сила – приобретённый навык? Суждено ли ей в один прекрасный день обрести столь необходимую стойкость или весь свой срок она лишь будет тонуть в собственных рыданиях из жалости к себе?

Как так получалось, что Станислава Филин была милосердна ко всем, кроме себя?

Огни новогодней ёлки удивительным образом отражались в окне. Они просачивались сквозь стекло, выводя мутные цветные разводы на снегу. Станислава исключительно долго всматривалась в сугроб, погрузившись в некий транс. Иногда, по ночам, ей снилась та машина в Руанде, звуки выстрелов и что Пол Блэквелл не успевает её оттолкнуть. Пуля проходит сквозь неё, и она лежит в луже собственной крови, ощущая металлический привкус на языке и задыхаясь от беспомощности. Канадец же смотрит на неё сверху вниз и почему-то смеётся. А потом рядом с ним вырастает её убийца – стрелок. И сначала она не видит его лица, но потом понимает, что это тоже Пол Блэквелл. Их смех сливается в один, чтобы эхом отдаваться у неё в голове после пробуждения, и именно на этом моменте она просыпается.

Она поморщилась и потрясла головой, пытаясь избавиться от странной грёзы, преследовавшей её уже пару недель. Готова ли Россия признать героя своего времени, страдающего от ночных кошмаров? Можно ли отречься от власти во имя общего блага? А если во имя себя – это эгоистично или правильно?

В её размышления и гостиную, где она стояла у окна, найдя опору у стены, влетел Всеволод. Он со звонким смехом подбежал к своей матери и стал прятаться у неё за спиной. Вслед за ним появился и преследователь – Олег. Его поведение в кругу семьи, особенно с детьми, никогда бы не выдало в нём того холодного и жёсткого руководителя разведки, не раз совершавшего морально сложные сделки с совестью. И главное – что он нигде не притворялся, оба проявления были в равной степени частями его личности.

Всеволод использовал мать как живой щит, а Олег делал вид, что никак не может его поймать, пока тот попеременно выглядывал то из-за одного, то из-за другого бока Станиславы. Оказавшись посреди этого преследования, она улыбнулась, но не вмешивалась. Наконец, Сева выбежал и тут же был схвачен Илларионовым.

– Попался! – победоносно воскликнул Олег.

– Ну всё, отпусти, – мальчик не был сильно огорчён своим «проигрышем», но ему явно не нравилось оставаться схваченным. Как только дядя разомкнул объятия, Сева обернулся.

– Мы ещё поборемся! – Всеволод шутливо погрозил указательным пальцем и умчался в другую комнату.

Глава разведки посмотрел на свою сестру и заметил серьёзность и обеспокоенность в её глазах.

– Всё хорошо?

Станислава кивнула.

– Тебе снова снились кошмары? Мне позвонить Боровицкому?

При упоминании фамилии своего личного врача Станислава скривила лицо и помотала головой. За последнее время они вместе с Олегом ей жутко надоели. Особенно после того, как Боровицкий прописал ей снотворное. Которое она, к слову, не хотела принимать и часто не выпивала таблетку. Предпочитая не спать или видеть кошмары. Полное погружение.

– Нет. Я… думаю, что мне надо съездить к отцу.

– К своему?

– Да. В Тобольск. Я обычно всегда ездила к нему на Новый год.

– Ну, ты раньше и жила в Тюмени, – Олег улыбнулся. – Летом время будет, я думаю. И там не так ужасно холодно.

Станислава пропустила замечание мимо ушей. Ей нравился холод. Он помогал сохранять ясность ума.

– Да, заодно можно навестить нового губернатора. Он мне не нравится.

Илларионов засмеялся.

– Что же поделаешь, лучший губернатор России уже ушёл на повышение, – он пожал плечами и развёл руками.

– Н-да, сладких речей тебе не занимать, – она цокнула языком и медленно помотала головой.

– И всё же о чём беспокоишься? – проницательности Олегу тоже хватало.

Какие сложные вопросы, однако, он сегодня задавал. Не могла же Станислава ему сказать, что думает о том, как хорошо бы было сдать Мафазиму к чёрту. Как того и хочет Пол Блэквелл, строго следуя его плану, а не проводя скрытую игру под руководством Олега, чтобы произвести впечатление то ли на китайцев, то ли на африканцев. Отправить Макамбо в утиль, отдать на милость Западу и получить за это пряник для собственного народа. Ведь она сомневалась в способности победить в этой схватке, и принести спокойствие небольшой африканской стране. По сути, в вариантах «бороться» и «сдаться» разница была лишь в способах и временных рамках смерти Мафазиму. Вот она одним движением руки передаёт ключи от африканского клондайка редкоземельных металлов Оливеру Уотерсу и разбивает сердце Сесилю Макамбо. И гибель Мафазиму откладывается до тех пор, пока ТНК не выжмут из неё всё, что могут. Замедляется. Или ради Мафазиму она ставит под удар и Макамбо, и себя, и собственную страну. В случае раскрытия их подковёрных интриг (вероятность чего росла с каждой минутой) – недостижение мирного плана. Далее для предмета спора наступала бы быстрая гибель – от эскадрильи и крылатых ракет. Итог у всех вариантов один – она погубила страну. Какая разница тогда, каким способом?

Национальные интересы и вненациональное милосердие. Плохо быть символом веры, особенно когда на неё возлагают столько надежд,

Но как она всё это ему скажет? Она знала все его ответы заранее. И про месторождение, и про выгоду, и про репутацию, и про то, что это всё большая политика, где противостояние – лишь состояние, а не недуг. И что всё важнее, чем кажется на первый взгляд. Станислава прекрасно это понимала – не была обделена рациональным мышлением. Просто её беспокоили другие вещи. И шахматы ей тоже не нравились. Долженствование, сплошное долженствование.

Как ей обманывать Пола Блэквелла, если она себя обмануть не в состоянии, в конце концов?

– Да так, – Станислава пожала плечами и скрестила руки на груди. – Надеюсь, что Чернова не будет в Сочи.

Олег ухмыльнулся. Вряд ли он поверил, что бывший президент – реальная причина её задумчивости. Но давить не стал.

– Его не будет, – достаточно уверенно произнёс Илларионов.

– Даже отрицать не будешь? – Филин разочарованно посмотрела на него.

Олег поднял вверх брови, делая вид, что не понимает, о чём речь.

– Ты докладываешь ему обо всём или только об этом? – её возмущению не было предела, хотя она и пыталась это скрыть. – Это всё конфиденциальная информация, у него больше нет к ней доступа, ты же понимаешь?

– Я не рассказываю ему всё, только лишь необходимое. Не получит информацию через меня – получит через кого-то другого. Лучше же контролировать потоки входа, правда?

Она долго смотрела на него. Вглядывалась в черты его лица: до боли знакомые, но одновременно такие далёкие. Правильным решением было бы с ним согласиться и закрыть тему, но почему-то именно сегодня вся ситуация зацепила самые потаённые ниточки её душевного неблагополучия.

– Серьёзно думаешь, что ты – его единственный собеседник? Ты лишь самый высокоранговый. Так пытаешься перед ним выслужиться, аж тошно.

– Я делаю ту необходимость, которую ты не в состоянии сделать, – уже немного раздражённо сказал он. – Страна многим обязана ему. Человек заслужил…

– Хватит это повторять, – она подняла вверх ладонь. – Страна всё даёт ему. Но государство это делать не обязано. Он мешает, создаёт двоевластие, нестабильность. И это плохо не для меня. Это плохо для России.

– Он всегда получит своё, лучше так, чем…

– И млеешь ты перед ним вполне искренне, Олег, не стоит врать, что там есть страх. Твоё восхищение им всегда было за пределами моего понимания. Его власть ограничена, и ты сам об этом знаешь. Всё лишь иллюзия. Держится на долгах, обязательствах людей. Пока. Не станет людей – не станет и власти.

Станислава злилась. На брата за то, что выбирал не её. На страну, которая выбирала её. На себя, которая не понимала, закрытая дверь её клетки – лишь видимость или существует пространство для манёвров. На Георгия Чернова, которого бы очень позабавили её выпады и обвинения, а главное – попытка сопротивления. Он создал образ лидера, до которого было очень сложно дотянуться, которого, как она думала, все хотели видеть в ней. А она не желала быть ни его последовательницей, ни его наследницей. И им было легко восхищаться, когда он был далеко, но не когда стоял за её спиной.

Поэтому да, она понимала Олега: быть почитателем Чернова проще, чем конкурентом. Даже привычнее. И Филин завидовала брату, что тот может себе такое позволить, а ей надо мало того что завоевать сердце России, так ещё и обратить соперников в сторонников. При том что даже её брат не хотел им становиться.

– Станислава, – Олег рассмеялся. Так искренне, что ей захотелось провалиться под землю. – Ты не начнёшь чистки.

Она убрала руки за спину, сцепив пальцы в замок, взяла всю волю в кулак для выдавливания чего-то вроде злобной улыбки на своём лице и уверенного взгляда.

– Думаешь, мне не хватит духа посадить тебя?

– Меня? Это за что?

– За измену. Родине.

Олег закивал и опустил глаза. Глубоко вздохнул и вернулся в серьёзное состояние, вновь взглянув на собственную сестру, чьи метаморфозы начинали пугать его всё сильнее. Хотя и не были удивительны.

– Во-первых, Станислава, «сажает» в тюрьму у нас суд. А, во-вторых, наша с тобой основная проблема в том, что, если потребуется, то, скорее всего, ты посадишьсебя, а не кого-то другого. И как бы нам со страной было проще, будь причина этого самопожертвования в твоей глупости, – достаточно спокойно сказал он и подошёл к ней ближе. – Понимаю, за последние две недели на тебя многое навалилось. Больше, чем… Знаешь, даже Чернов за столько лет не переживал покушения «в прямом эфире», не говоря уже, так сказать, о напарнике в этом деле. Я думаю, что пару дней тебе надо передохнуть, проветриться без отвлекающих факторов. Страна не развалится, я… мы подстрахуем. Сейчас Новый год, самое время. Подумай об этом.

Он положил руку ей на плечо, но она стряхнула её, что вызвало лишь понимание с его стороны. Олег пожал плечами и вышел из комнаты, оставив её одну. Предоставляя пространство.

Станиславе хотелось кричать от отчаяния и этой несправедливости, даже плакать, но она не собиралась этого делать. В конце концов, всё было ожидаемо. Предсказуемо. Ей было некого винить, кроме самой себя в завышенных ожиданиях от исхода данного разговора. Обида пройдёт, президентское кресло останется.

Её телефон, лежавший на журнальном столике, завибрировал. Личный. Обернулась, удивлённо уставившись на причину шума. Потом вспомнила, что так и не позвонила отцу. Но вместо него на экране высветился совсем другой абонент.

– Пол, – она сказала это даже несколько вопросительно, будто не до конца верив в его звонок.

– Станислава.

Он сразу замолчал, хотя она ждала продолжения. Будто сомневался в правильности этой беседы. Или в её существовании.

– Вы что-то хотели? – немного раздражённо спросила она.

– Вы не звонили, и я подумал…

– Я была занята.

– Неужели? – он взбодрился. Лёгкая усмешка и появление задора в голосе.

– Да, знаете, управлением государством, слышали о таком?

– Ах, вы глава государства? Не знал, – Пол решил подыграть ей. – То есть, получается, мы с вами коллеги.

– И у вас есть государство? – она изображала удивление. – Расскажете?

– Ну, оно, знаете, занимает полконтинента: леса, равнины, немного ледников. Суровый холодный климат, но ничто не сравнится с его природными красотами.

– Знаете, звучит очень похоже на моё. Не претендуете?

– Ни в коем случае, – он засмеялся. – Впрочем, мы в некотором роде соседи.

Станислава не понимала, почему этот небольшой разговор оказался в состоянии мало того что вызвать улыбку на её лице, так ещё и снять раздражение и злость, вызванные коммуникацией с Олегом.

– Как ваша рука? – спросила она.

– Лучше, спасибо, – ему это польстило. Он даже сжал и разжал руку, будто в подтверждение, хотя она и не могла этого видеть. – Я хотел…

Он вновь замолчал.

– Да?

– Я думал…

– Пол?

Казалось, он нервничал, но отчего?

– Следствие зашло в тупик, вы же знаете?

– Конечно, – она получает доклады от Олега и Левашина чуть ли не каждый день.

– А вы?

– Зашла ли я в тупик? – она рассмеялась от такой иронии. Как его вопрос попал в самую точку.

– Нет, – Пол улыбнулся. – Как вы? Вообще.

Она бы хотела ему всё рассказать: и про кошмары, и про Олега, и про Георгия Чернова, не дающего ей покоя. Про сомнения и благодетель, которая уже становится её погибелью. Про всевозможные тени, строящиеся заговоры и постоянные малые предательства близких ей людей. Но разве

– Хорошо, – ответила она и тут же добавила: – Насколько это возможно.

– Рад это слышать, – он вновь затаился. Но лишь для того, чтобы уверенно атаковать её. – Я бы сказал: «С Новым годом», но мне в старом жить чуть подольше, чем вам.

– А я бы сказала: «С Рождеством», но моё ещё не наступило, – ответила она, что заставило его улыбнуться.

– Удивительные у нас с вами часовые пояса, не так ли? – она молчала, впрочем, он и не ждал её ответа и продолжил: – В любом случае, вне зависимости от времени, у меня для вас кое-что есть. Подарок.

– Ещё один? Если честно, я после предыдущего не могу опомниться.

Блэквелл усмехнулся. Она заставляла воспринимать его малые жесты достаточно широкими. Малый список снятых санкций большим… Или она про то, что села в его кортеж тогда, в Руанде? Но он же сам обставил это как её подарок на его день рождения. Всё по его просьбе. А последствия?

– Ну, наверное, он больше понравится вашему сыну.

– Собака? – тут же догадалась она. Было достаточно предсказуемо. Какого ещё блистательного подарка не хватало в их межгосударственных отношениях, если антисанкционный пакет он уже безвозмездно отдал ей?

– Да, – он не был удивлён её проницательностью. – Я привезу щенка в марте.

– И кто у вас?

– Ньюфаундленд.

– Естественно, – самая канадская собака из всех возможных именно у него, подумала она.

– Что это значит?

– Да так, ничего. Новый член вашей семьи?

– Скорее – вашей. Но да, это новорождённый щенок моей собаки. Вы же не против, что я дарю его вам?

Станислава улыбнулась. Вовремя он решил об этом спросить. Когда уже вроде всё и решил. Причём – самостоятельно. Она начинала собирать политический зоопарк с животными как некими памятниками её правления. Кто знает, какие породы ещё здесь окажутся, ведь Пол Блэквелл был первым – никто из мировых лидеров ей пока животных не предлагал. Действующих мировых лидеров.

– Как я могу отказаться от такого? Фактически отрываете от сердца, – сарказм. Или нет, она сама не поняла. – Но я вам предложить щенка не могу – у меня у самой только подрастает хаски.

– Я ничего у вас не прошу, – заверил он. В который раз. – Это просто… жест доброй воли.

Или это просто очередной способ загладить вину, которую он так и не перестал чувствовать перед ней. В конце концов, кто в этом разбирается?

– Спасибо, – ей показалось, что это звучало слишком сухо, но добавлять ничего не стала. Хотя и хотела. Сдержанность – лучшее решение.

– Мне лишь в радость.

Их разговор зашёл в тупик. Они оба молчали в трубку, совершенно не в состоянии подобрать какие-либо слова. Станислава, впрочем, особо не церемонясь, решила идти напролом:

– Это всё, зачем вы звонили?

– Нет, – твёрдо сказал он. – Это вообще не то, зачем я вам звонил.

– Тогда…

– Если честно, Станислава, мне просто очень нравится с вами разговаривать. И я подумал, что, может быть, вы тоже не считаете меня таким уж ужасным собеседником.

Филин усмехнулась, ужаснулась, испугалась, растерялась, а потом быстро взяла себя в руки. С такой властью непозволительны колебания. Как, однако, и несвоевременны его признания. Особенно когда она хотела бы сказать то же самое.

Блэквелл пытался лишний раз не дышать – он боялся её ответа, но она не заставила его долго ждать:

– А это важно?

– Вы бы стали разговаривать с неприятным вам человеком?

– Ну, по долгу службы приходится общаться с разыми людьми.

– Намекаете на меня?

– Не знаю, что изучают в канадских школах, но планета всё ещё крутится вокруг Солнца, а не вокруг вас, Пол.

Блэквелл залился смехом: ей в действительности ничего не стоило рассмешить его. Она оставалась самым удивительным и в то же время загадочным открытием его карьеры в большой политике. Самым непредсказуемым.

– Вы знаете, нет ничего стыдного или унизительного в том, что вам снятся кошмары, – внезапно сказал он.

Улыбка тут же сошла с её губ. Паника овладела ей, глаза начали бегать из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда он всё знает. Кто ему всё рассказал. Кто дал право в принципе поднимать такие темы.

Она молчала.

– Это вполне естественная реакция, – продолжал он. – Долго длиться не должно.

– Зачем вы мне это говорите? – наконец, спросила Станислава. Очень тихо. Хотела позлиться, но получилось только испугаться.

– Потому что они всегда снятся. Уж я-то знаю.

Он определённо был осведомлён об этом вопросе больше неё. Скорее всего, ему тоже снились кошмары. Может, и не сейчас. Может, когда-то давно. Несколько раз. Снились, а потом исчезали, как будто по своему особенному плану. И он, наверное, искренне хотел ей помочь. Рассказать. Объяснить.

Но почему он решил, что она стыдится этого или считает чем-то плохим? Судил по себе?

– Думаете, я не справлюсь без ваших советов? – получилось резко. Как она и подразумевала.

– Я такого не говорил. Но я могу помочь вам, если вы этого хотите.

Может, она бы и хотела, но не могла принять эту помощь ни при каком раскладе.

– В моём состоянии сейчас нет ничего предосудительного. Но тогда…

– Вы не слабы, Станислава, – оборвал её он, предугадывая дальнейшие выводы.

– Вы даже не моргнули.

– Не сравнивайте. Я уже был в подобных ситуациях. У нас с вами совершенно разный опыт. Вы вели себя очень храбро…

– Вы спасли мою жизнь.

– А вы – мою. Если я всё правильно понял.

Она сжала в руках телефон и закрыла глаза. Как у него всегда всё складно получается. Как легко поверить его спокойному и рассудительному тону, который будто гипнотизирует. Повышение самооценки через убеждение в героизме – так он решил с ней поиграть? Такую тактику выбрал? Но она ему… что?

– Это были мои люди. И всё лишь предположительно. Вы…

– Что конкретно вам снится? – он резко перевёл тему. Не дал ей даже привести аргументы в собственной растерянности и его бесконечной благодетели. Может, он и не играл?

– Не думаю, что…

– Я не столь жесток, чтобы использовать это против вас. Если дело в этом, – он даст сегодня договорить ей хотя бы одно предложение?

– Многие бы поспорили с этим утверждением.

– Их право. Не верите мне? – Пол Блэквелл, как понимала Станислава, часто задавал вопросы, на которые совсем не хотел слышать ответа.

– Не знаю. Вы бы поверили?

– Вам – да. Я не жесток…

– Вы уже говорили это, – настало её время перебивать.

– Я бы не навредил вам.

Она прекрасно понимала это. После произошедшего не посмела бы и думать иначе. Но проблема была в том, что ей не мог навредить именно Пол Блэквелл, но премьер-министр Канады – мог. И Станислава не понимала, где проходила в голове у него и у неё эта тонкая грань между двумя этими личностями.

– Вред – понятие растяжимое.

– Я не хочу, чтобы вы ждали подвоха от меня, потому что…

– Мне снитесь вы, – резко вставила она желанно-нежеланный ответ в их разговор. Он тут же замолчал и, похоже, перестал дышать. Она ввела его в ступор или просто в курс дела? – Что вы в итоге стреляете в меня, и я умираю. А вы смеётесь.

– Вот как, – спустя несколько мгновений бесконечного молчания тихо сказал он.

Станислава ждала большего, чем это. Она страстно желала услышать нечто ещё, ведь он так упорно пытался достать из неё суть её кошмаров, а теперь ограничивался какого-то рода наречиями. А что он хотел услышать? Что ей снится Геннадий Левашин или Кайл Левенфорд, которого она никогда не видела? А, может, она видит Оливера Уотерса, который добавляет пятьдесят первый нож в её тело, направляя его прямо в грудь, потому что он не скрывает себя и своей цели. И она превращается в американский флаг, порезанный ещё на тринадцать полос.

– Вам нечего сказать, – она не спрашивала, но будто просила его ответить.

– У меня в голове много слов. Но нам с вами они не помогут, – тут же парировал он.

– Помогут?

– Я слышу вас лучше, чем вам кажется.

– Нам?

– Вы говорили, что

– Тогда вам стоит бояться своих желаний, господин Блэквелл. Ведь вам будет некого винить, кроме себя.

– Я никогда не страдал от чувства вины.

– Вам повезло.

Они проговорили ещё около часа. Он рассказал ей несколько историй из его бытности министра иностранных дел, а она ему пару забавных случаев, произошедших с ней во время руководства Тюменской областью. Всё было вполне невинно, можно сказать, что забавно и даже поучительно. Как разговор двух старых друзей, которые вспоминают давние времена. Ничего предосудительного, а главное – им обоим нравилась та лёгкость, с которой лилась беседа. Блэквелл перестал тщательно подбирать слова и думать о последствиях каждого сказанного оборота, а Филин уже не пыталась скрыть свои мысли, дабы не быть неправильно понятой.

При безграничных возможностях, которые предоставляли их позиции, было достаточно сложно разобрать, кто из собеседников являлся влиятельной фигурой лишь по долгу службы. Или из страха, тщеславия и некого поклонения статусу. Искренность была редким гостем в их коридорах власти, особенно в обыденных вещах. Неважных темах.

Подозрение, двусмысленность, недосказанность, театральность – всё присущее их обычным ежедневным разговорам в статусе «лидер нации» – Станиславе и Полу казалось, что в момент их разговора ничего из этого не было. Что именно сейчас они были самыми настоящими, вполне живыми и посредственными. Без груза ответственности и падающего небосвода. Без необходимости притворства.

Их разговоры продолжились и дальше – они стабильно созванивались раз в несколько дней. Вопрос снов никогда больше не поднимался, как и ситуация в Руанде. Они вообще старались не говорить о ключевой причине их столь близкого взаимодействия – Мафазиму. Настолько плавный переход мог бы посеять некоторые сомнения, но они лишь пожимали плечами. В конце концов они быстро сменили тему разговоров на что-то из прошлого. И абстрактное. Что-то далёкое. Практически недостижимое.

По сути, если они и не стали друзьями, то были достаточно близкими приятелями, способными каждый раз находить новые темы для беседы, при этом не раскрывая государственные тайны. В конце концов, как далеко они могли зайти как люди, чтобы не подвергнуть риску собственные страны?

Её спасала только одна мысль: они рисовали личные границы ровно по государственным, а Россия в два раза больше Канады.

Глава 7. Рубикон

И всё же внешним чувствам не дано —

Ни всем пяти, ни каждому отдельно —

Уверить сердце бедное одно,

Что это рабство для него смертельно.

У. Шекспир

Торжественный приём российского президента был совсем не к месту.

В Сочи подходил к концу очередной международный форум, чтобы на следующий день там начался очередной этап мирной инициативы. Она выступала там и договаривалась здесь, а потом – соединяла всех в своём доме, будто знакомя друг с другом. Высокие гости двух событий сталкивались в коридорах государственной резиденции, а обычные – в залах аэропорта. Строго в рамках протокола. Нигде не было лишних людей: все чётко знали свои места, позиции и роли, распределяясь по городу словно фигуры шахматной партии. Даты никогда не выбираются случайно.

Резиденция наполнялась лидерами государств и организаций, которые не собрались бы в иных условиях. Которые были здесь первый и последний раз. Они входили в зал в дорогих нарядах, обнажая собственные пороки и желания и гордо поднимая голову, будто доказывая своё право находиться здесь. Списки нужных фамилий. Эксклюзивная массовость, но вновь никакой вычурности. Гости подстраивались под лидера государства-организатора, предпочитая молчать о собственной власти, влиянии и богатстве.

Все ждали хозяйку вечера, для которой подобный приём был в некотором роде бенефисом. Два мероприятия высокого уровня – один званый ужин. Новая государственная дача – новый президент. Символично, что предыдущий глава государства выбрал в качестве положенного ему по закону места жительства единственную резиденцию в Сочи, поэтому пришлось строить новую. Или – точнее – реконструировать залежавшийся в госсобственности особняк, чтобы сделать из него место, достойное лидера нации. В воздухе всё ещё стоял запах недавной стройки. Дом скрывался в лесах, но выходил к морю. Закрытая открытость характера поражала своей прямотой.

Его никогда ещё не выводило из колеи прикосновение к русскому гостеприимству. Он вообще до конца не понимал, что делал здесь. Посещение было не обязательным, но его же пригласили. Она его пригласила. Для этого вечера он даже приехал на день раньше положенного. И обрадовался, что был такой не один. Они все сделали так же: представители Макамбо, «Всерадетеля», ООН, Африканского союза, всех приграничных государств и даже президент Руанды, которому было неловко быть приглашённым из-за трагических событий трёхмесячной давности. Пол Блэквелл старался затеряться среди них, чтобы очевидное не стало видимым.

Это был явный социальный эксперимент – их поместили внутрь иностранных лидеров-гостей другого мероприятия с вкраплениями главных лиц российского процесса принятия решений, предоставив при этом отдельное помещение. При желании с гостями форума можно было встретиться лишь на входе по нелепой случайности, но все выбрали быть только в этом зале, потому что знали – она выйдет именно сюда.

Не было ни журналистов, ни зевак – в соседнем помещении столов двенадцать от силы, небольших, круглых, но донельзя заполненных парламентариями, министрами и, конечно, лидерами наций. Создать правильную рассадку в этой обители власти было сродни проходу по минному полю. Представителей «Всерадетеля» и Макамбо рассадили по разным концам зала, чтобы, наверное, гражданская война не началась прямо в Сочи. А служащих Африканского союза и ООН отправили за отдельный стол международных организаций, где в круговорот бесед об особом юридическом статусе оказались заключены ещё и структуры БРИКС. Полу Блэквеллу как одному из самых высокостатусных досталось место за главным столом этого вечера – со Станиславой Филин. Там же расположился президент Руанды, единственная цель присутствия которого была, наверное, развеять мифы об обидах и обвинениях. И ещё четыре главы государства – по одному от Африки, Юго-Восточной Азии, Южной Америки и арабского мира. На этом собрании чествования Глобального Юга он – практически единственный представитель Севера, если не считать Станиславу, – чувствовал себя не в своей тарелке и части света.

Никто из гостей не сидел, блуждая между столами-гвоздиками по задней части зала, будто ища повод для беседы и ожидая, когда их, наконец, пригласят внутрь соседней комнаты непосредственно на торжественный ужин. Пол Блэквелл стоял, прислонившись к оконной раме, которая впивалась прямо в пол, и смотрел, как волны разбиваются о скалы. Сегодня Чёрное море не грешило спокойствием, впрочем, как и он сам. Желания проявлять обаяние совершенно не было – это понимал даже Лерой Макферсон, решивший не докучать ему. Вместо этого он выбрал в качестве жертвы одного из представителей Латинской Америки, с которым делился последними наблюдениями.

Как же сны бывают обманчивы. Она видит его в кошмарах, а он… Неважно. Или важно, ведь Станислава стала сниться ему достаточно часто. В совершенно иных декорациях, нежели в её психологическом триллере. Как прозаично. Он не на это рассчитывал. Он совсем не этого хотел. Великое бессознательное. Страх перевешивал всё остальное. Она ждала от него подвоха, угрозы, покушения, смерти. Он ждал от неё чуда. Он ждал от неё…

Пир во время чумы. Чума во время пира. Бытие утаскивало его в грёзы и… Он не понимал. Вообще много чего в жизни он не понимал, но её – особенно. Образ затмевал реальность, и становилось совершенно неочевидно, что он придумал лично сам. Как просто отказываться от настоящих фактов, когда у тебя есть собственные. И они лучше.

Наверное, она думает о том же. Она должна думать о том же. Самообман тоже обязан быть ей свойственен, как и облачение канадского премьер-министра в личные желания, особенно когда последние два месяца они так часто беседовали по телефону, не видев лиц друг друга. Время всегда смазывает впечатления, погружая их в туман памяти.

Последние пару месяцев и правда казались чем-то вымышленным. Множественность лиц, поделённая на истинность намерений. Он слишком часто улыбался, чтобы это не заметили, но ему было всё равно. История звонков стиралась, но кого это должно было обмануть. Причина пока была скрыта. Даже в некоторой степени от него самого.

Макферсон всё это время ходил вокруг него кругами, боясь лишний раз назвать одну фамилию и лишиться головы. Его аккуратность смешила Пола, даже забавляла. И он смеялся из-за него, из-за себя, из-за непонятного чувства эйфории, которое к нему иногда приходило, чтобы завладеть на небольшое количество времени, а потом оставить до следующей беседы. Ему это нравилось. Ему это не нравилось. Работоспособность зашкаливала, и потому что он хотел забыться, и потому что иногда не мог уснуть по ночам. Он старался держать себя в руках. И у него почти получалось.

Она спускалась медленно – он заметил это краем глаза, но все ещё не хотел оборачиваться, будто не желая спугнуть её и напугать себя – по своеобразной парадной лестнице. Никто не объявлял об этом, но внезапное падение громкости бесед и перешептывания говорили сами за себя. Все постепенно отрывались от своих собеседников и оборачивались на эту лестницу, и он знал, что через пару мгновений ему придётся сделать то же самое, если он не стремится заработать плохую репутацию.

Пол Блэквелл не хотел и хотел на неё смотреть. Он находился в несколько возбуждённом состоянии – так долго ждать эту встречу, чтобы, когда остались считаные секунды, совершенно не желать её компании. Вдохнув полной грудью, он, наконец, обернулся. Чтобы обомлеть.

На ней было тёмно-зелёное атласное платье в пол с открытыми плечами, которое как нельзя кстати подчёркивало её фигуру и в очередной раз доказывало ему и всем, что она, помимо ума и власти, является обладательницей природной красоты. Волосы были убраны в высокую причёску, чтобы обнажить изящную длинную шею, на которой красовалось бриллиантовое колье, заметное даже ему из отдалённой точки комнаты. Весь наряд был подобран так, чтобы подтверждать её статус хозяйки в этом помещении, на этом мероприятии, на этой планете… Чтобы на неё смотрели и не смели отвести взгляд. Пол с удовольствием попался, хоть и знал, что лишь следовал правилам её игры.

Он прожигал её взглядом, и на секунду ему показалось, что она это заметила. И посмотрела ровно на него, встретившись с ним глазами. Но они были слишком далеко друг от друга, чтобы он мог сказать это наверняка. Пол ещё никогда не видел её в вечернем наряде – кажется, не было повода, – но это вряд ли могло оправдать его. Блэквелл понял, что пропал, ещё в тот момент, когда только слышал её приближение, но не видел его. Как было некстати. Но он сам в этом виноват.

Станислава Филин начала торжественный обход всех гостей: с каждым поздороваться, задать общий вопрос, личный вопрос, проявить любопытство и интерес, заставить поверить собеседника в собственную важность. Улыбка и ещё одна – улыбалась она всегда искренне, потому что не могла по-другому. Да и все присутствующие ей были в той или иной степени приятны. Необходимости во лжи не было, в притворстве. Если только…

Запланированный разговор с канадским премьер-министром пугал её. Филин заметила его почти сразу, хоть он и стоял так далеко. Она общалась с гостями, но думала лишь о том, как Блэквелл смотрел на неё. Как из всех взглядов в зале она встретилась только с его. Было ли в нём что-то особенное? Или она стремилась найти именно его? Лишь мимолётное касание глазами, но ей вполне хватило, чтобы тут же обжечься.

Межу ними было несколько человек, огромный зал и целых три океана, но она чувствовала его взгляд на себе, куда бы ни пошла. Станислава не понимала, каким образом никто другой этого не замечает и почему Лерой Макферсон до сих пор не сказал ему, что с его стороны это неподобающие поведение. Впрочем, она не до конца была уверена в своих доводах, потому что принципиально не смотрела ни на него, ни в его сторону. Филин не знала, в действительности ли он всё ещё смотрит на неё. Или она одержима, и это лишь плод её разыгравшегося воображения.

Его слишком много в этом помещении и её голове… Ещё одна улыбка и вопрос. Что ей ответили?.. Он заполоняет собой каждый угол этого зала. Неужели никому здесь не душно?.. Ответы на вопросы кажутся ещё более глупыми, если в них вслушиваться, главное – не усмехнуться в неправильный момент. Почему все главы государств считают себя утончёнными собеседниками? А она разве лучше? Он всё ещё смотрит или… Ещё немного, и её самообладание выйдет из-под контроля. Она хотела рвануть к окну и открыть его, чтобы вдохнуть свежий воздух без его присутствия в нём.

С виду она была так спокойна – Пол вряд ли бы угадал, какие страсти бушевали в ней. Как она разрывалась на части и желала уйти лишь только потому, что он находился в одной с ней комнате. Ему и самому было не по себе, потому что казалось, что она давно всё поняла и избегает его взгляда исключительно, чтобы не объясняться.

Станислава медленно приближалась к тому месту, где он стоял, но Пол решил облегчить ей задачу и внезапно исчез из поля зрения. Президент несколько раз обвела глазами помещение, но не могла его найти. Ни у стены, ни у окна, ни у столов – она ожидала, что он внезапно выплывет прямо перед ней, будто так и было задумано, но в этом аквариуме, похоже, не было скатов. Сплошные имитаторы больших хищных рыб.

Его исчезновение играло с её эмоциональным состоянием: раздражало и в некоторой степени разочаровывало. Словно детские игры в прятки, которые она в своё время не любила. Чтобы не заниматься самокопанием в поисках истинных причин его ухода, которое можно было бы приравнять к неуважению или вовлечению в очередную политическую шараду, она решила всё же подышать воздухом. Вышла на небольшой балкон, вход на который был несколько скрыт от публики и специально неприметен, что создавало иллюзию частной жизни.

Она опустила руки на мраморное ограждение, вдыхая морской воздух. На улице было прохладно, но она не собиралась здесь задерживаться. Ровно до ста, она должна досчитать ровно до ста, а потом вернуться как ни в чём не бывало. Как раз настанет время приглашать всех к столу.

Ей всегда нравилось неспокойное море – это делало его живее, чем при штиле. При штиле она ожидала подвоха, но в этих бушующих волнах видела умиротворение. Потому что, наверное, всё было на виду. И никто ничего не скрывал. Какой контраст с людьми в соседнем зале – они все что-то скрывают, хотя и прикрываются умиротворением и безразличием. А лицемерие называют дипломатичностью.

Падая всё глубже в свои мысли и счёт, она вряд ли могла заметить фигуру за своей спиной, которая появилась там через считаные мгновения после того, как она вышла на балкон. Пол стоял на некотором отдалении, чтобы не напугать её. Он прятался от толпы, когда заметил, как она направляется ровно в сторону балкона, который он приметил уже давно, но никак не мог найти на него выход, решив остаться в тени зала.

Пол Блэквелл наблюдал за ней как вкопанный. Ни слова, ни звука, ни движения – он бы и не дышал, если бы мог. Им одолевало желание впиться губами в эту самую обнажённую шею и открытые плечи, словно упырь, одержимый собственной жертвой. Он мог преодолеть расстояние между ними за считаные секунды и несколько шагов, но сам впечатал себя в этот пол, боясь лишний раз пошевелиться, пока искал самообладание где-то в глубине своей личности.

Сколь многого непозволительного он в последнее время желал. Сколько раз представлял себе и их встречу, и разговоры, и… Нет-нет-нет. Если он вновь позволит своим желаниям возобладать над собой, то какой из него вообще стратег. Но это Пол же

Станислава выпрямилась, сделав глубокий вдох. Обернулась. И заметила его. Хищный взгляд, обращённый прямо в самое сердце. У неё появились мурашки, и погода здесь была ни при чём.

– Добрый вечер, Пол, – спокойно сказала она.

Её голос как холодная вода. Он тут же моргнул, будто возвращаясь в реальность. Сделал шаг. И ещё один.

– Станислава, – улыбнулся. Почти доброжелательно, но будто искусственно.

– Вы прячетесь?

Пол Блэквелл рассмеялся. Очень искренне. Она повторяла сценарий их первого знакомства, а он вновь удивлялся её памяти на маленькие детали.

– Мы тогда не поздоровались.

– Вы и сейчас не поздоровались.

Канадец пожал плечами и ухмыльнулся. Филин же указала на место рядом с ней, приглашая его присоединиться. Не сопротивляясь, он быстро преодолел расстояние между ними и вполоборота встал сбоку от неё, облокотившись на ту же мраморную ограду, на которую она положила свою ладонь.

– Вам не холодно? – тут же спросил он, почувствовав лёгкое дуновение ветра.

Станислава усмехнулась и отрицательно покачала головой. Ей было зябко, но не до такой степени, чтобы отвечать положительно. Она повернулась лицом к нему, так же встав вполоборота.

– А вам? – шутила, он понимал. Улыбнулся.

– Разве это холодно… Тоже прячетесь?

– Вы не ответили, – парировала она.

– Я… – он опустил голову. Это был гораздо более откровенный вопрос, чем казалось на первый взгляд. Ему нечего было сказать ей, он сам и не знал, почему решил вести себя так неуважительно. И посчитал необходимым. – Ну, вы же нашли меня.

– Я вас не искала, – наглая ложь и совсем чуть-чуть грубость. Чтобы не расслаблялся.

– Конечно, – почти шёпотом подыгрывал он. Пока абсолютно бесстыдно рассматривал её с ног до головы.

– Что-то не так? – ей пришлось обратить своё внимание на этот блуждающий взгляд, который вряд ли можно было бы назвать безобидным. Для их карьер.

Пол тут же стал внимательно изучать свои ботинки, а после долго молчал, прежде чем заглянуть ей в глаза и абсолютно спокойно сказать:

– Вы завораживающе прекрасны.

Она ожидала, что он скажет нечто такое. Пол не первый человек, сделавший ей комплимент в этой жизни, да и за этот вечер. Но почему-то его слова несколько выбили её из колеи, хоть она и не подала виду, стараясь ничего не додумывать. Они вроде привыкли к другому – к недоговариванию. К умалчиванию. К «всё понятно без слов», а тут он так нагло шатает устои. И всё же – случайность, не более. Ничего не происходит, думала она. Ничего и не должно произойти. О чём она?

– В этом платье?

– Нет. То есть да, но… нет. Не совсем. Вы всегда прекрасны. От вас у меня буквально перехватывает дыхание, – он уже пожалел, что сказал последние несколько слов, но было поздно.

В воздухе повисло неловкое молчание. Он смотрел на неё, непонятно чего ожидая, но боясь отстранить взгляд, будто это выдаст его с головой. Она же тепло ему улыбнулась.

– А сейчас-то вы дышите? – Станислава свела всё к шутке, даже не пытаясь как-то оскорбить его чувства. Хотя могла бы устроить танец на его сомнительных комплиментах.

Он кивнул и улыбнулся ей в ответ, тихо благодаря за то, что она тактично выбрала не заметить очевидного.

– Не хотелось бы быть повинной в вашей смерти, – добавила она. Если бы Станислава только знала, как близка к истине, как она в одно мгновение могла стать его погибелью, по крайней мере, на политическом поприще. Нужно было лишь желание.

– Многие не отказались бы стать вашей жертвой, – он снова сначала говорил, а потом думал. Его способность к самоконтролю, которую он тренировал годами, магическим образом испарялась каждый раз, когда он открывал свой рот рядом со Станиславой Филин. – Простите.

В этот раз он не мог не извиниться. И поругаться с самим собой в глубине души за взбалмошное поведение. А она и не обратила на это внимания, её заинтриговало его первое предложение.

– Что, и вы?

Пол усмехнулся и опустил глаза. Не хотел ей ничего говорить, она ведь и сама, должно быть, догадалась. Что его от эшафота отделяет лишь её показная холодность и, наверное, собственная трусость. О наличии которой он и не подозревал, называя её осторожностью.

Подождите, а это в её голосе была надежда, или ему…

– Почему вы делаете из меня какую-то чёрную вдову? Я не безжалостна. Я никого не убивала в своей жизни.

– Вы не можете знать наверняка.

– Что вы имеете в виду? – она немного напряглась.

Он не хотел тревожить её или вводить в заблуждение, но с формулированием мыслей у него сегодня не складывалось.

– Катализатор тоже к чему-то приводит. Сколько всего вы начали, что в конечном итоге привело к чьей-то гибели? Не прямо, но… Косвенно вы могли кого-то убить.

– Косвенно… Косвенно я могла много чего сделать: и империи разрушить, и государства развалить, и народы соединить, и троянского коня создать, – она пожала плечами. – Вы, кстати, тоже.

– Ваше влияние сложно оценить в полной мере, – он продолжил. – В конце концов, разве не вы самая влиятельная женщина планеты?

Ах это. Столь глупое признание заслуг, о котором теперь напоминал ей чуть ли не каждый встречный. Она становилась девушкой с обложки, кто бы мог подумать.

– Так говорит ваш любимый журнал Time, – Станислава повернула голову налево, всматриваясь в горизонт.

– Вы не согласны?

– Это смешно, вы знаете. Они составляют эти списки: самый влиятельный человек, женщина, предприниматель, изобретатель… И вот я тоже в него попала, но что мне это даёт? Я президент самой большой страны в мире, главнокомандующая одной из крупнейших армий, одним приказом я могу превратить город в чистое поле или ядерный пепел, а где-то моё присутствие может помочь завершить конфликт. Это власть, да. Сила. Но собственную жизнь я не контролирую – она расписана моими помощниками, советниками и так далее. Какие единоличные решения я принимаю? Даже эту одежду выбирала не я, лишь согласовывала. Получается, что я лишь образ влиятельности. Самая влиятельная женщина в мире не контролирует свою жизнь. Потому что у меня есть обязательства. А обязательства всегда уменьшают силу.

В её глазах таилась определённая грусть, чьё происхождение было достаточно непросто определить. Но Пол на удивление прекрасно знал корни её выводов и размышлений. И за эту искренность, которую она бы вряд ли себе могла раньше позволить с ним лицом к лицу. Он был очень благодарен ей. Потому что разговаривать по телефону было проще, ведь в голосе очень сложно распознать ложь, но не в глазах.

– Я очень хорошо понимаю вас.

– Не верю, что вы можете чувствовать собственную беспомощность.

– Каждый день.

В очередной раз подул ветер, и она поёжилась. Не говоря ни слова, он тут же снял с себя пиджак и накинул ей на плечи, встав для этого позади неё. Его руки задержались на её плечах дольше положенного: он несколько раз разглаживал воображаемые складки на пиджаке, прежде чем застыть. Станислава медленно повернула голову назад настолько, насколько могла, чтобы не разворачивать весь корпус. Её взгляд прожигал его правую руку, которая уже спустилась ниже на её плечо, почти достигнув локтя. Она не знала, что сказать, растворяясь в его парфюме с древесными нотками, которым был пропитан пиджак, и чувствуя его дыхание у себя на шее.

Это сводило её с ума. Это сводило его с ума. Секунды ощущались словно вечность, которую невозможно оборвать.

Она думала о том, чтобы развернуться полностью, сказать ему что-то вроде «хватит» или «что происходит», но на это у неё не было ни смелости, ни желания. Станислава не была уверена, что, развернувшись, сможет остановить неизбежное или вообще что-либо сказать. Сомневалась в себе и сомневалась в нём. В его намерениях и случайностях, в предрассудках и додумываниях. Станислава бы спросила прямо, но боялась самого вопроса больше, чем ответа. А Пол и так запутался в себе, что вряд ли смог бы что-то ответить.

– Спасибо, – тихо сказала она. Так тихо, что была не уверена, услышал он её

Пол молчал. Ему в последнее время казалось, что за молчанием можно много чего спрятать, поэтому старался меньше разговаривать. Шум разбивающихся волн позволял забыть о последствиях собственных действий и счёте времени. Он закрыл глаза, пытаясь запомнить собственные ощущения, запомнить её и себя в этом моменте. Чем больше деталей, тем проще ему потом будет. Или всё же нет. Интересно, а если он прямо сейчас дотронется губами до её шеи, то она удивится? Что она подумает? Пола пугало, что он не мог найти аргументы против этого действия. Но именно этот страх и позволил ему убрать руки.

Как только Станислава почувствовала, что плечи вновь обрели лёгкость, то тут же обернулась.

Чтобы как-то уровнять непристойность в их поведении, она легко провела тыльной стороной ладони по его щеке, но тут же отпрянула. Он изумлённо, в некоторой степени – испуганно посмотрел на неё.

– Хотите, чтобы я извинилась? – всё так же очень тихо спросила она.

– Нет, – Пол голоса не повысил. – А вы?

Она лишь усмехнулась в ответ, развернувшись обратно к морю.

Он вглядывался в неё ещё несколько мгновений, прежде чем встать сбоку и обратить свой взор к линии горизонта. Они оба молчали, иногда пытаясь краем глаза вскрыть черепную коробку друг друга, чтобы познать суть и прочитать мысли. Но удивительное открытие – она не очень поддавалась открывашке в виде человеческого органа зрения, пусть и очень напористого.

Пол отчаянно пытался подобрать слова, как криптограф, разгадывающий очередной шифр тайной коммуникации. Ему не нравились предложения в его голове – все были пресными, глупыми, неуместными. Молчать тоже не хотелось, особенно – после её телодвижений. По-хорошему, слов и не нужно было – язык тела решил бы много проблем для них. Кроме одной – их положений.

– Собаку привезли? – она его опередила.

Он ответил не сразу, так как этот простой вопрос занял у него больше времени для обдумывания. Потому что он его не ожидал, а в мыслях было другое.

– Отдам вам её завтра, – улыбнулся. – Ваш сын приехал с вами?

– Да.

– Не взяли его на приём?

– Ему это не надо.

– А вам?

Она резко обернулась на него. Он смотрел в ответ, но вместо ожидаемой злобы и гнева видел только любопытство. Непонимание. Изумление.

– Что у вас в голове, господин Блэквелл? – прошептала она. Её возвращение к формальному обращению почему-то резануло ухо, но он не показал этого.

– Надеюсь, то же, что и у вас, – очень самонадеянно, но от похода ва-банк осталось буквально пять предложений.

– Мы не похожи.

– А я и не про это.

– Не знала, что политический опыт даёт способность чтения мыслей. Я вот не знаю, о чём вы думаете.

Он чуть было не сказал «о вас», но сдержался. Грустно улыбнулся.

– А вы хотели бы?

– Нет, – ответ буквально убил его.

– Почему?

– Если бы вы желали чем-то поделиться, то давно бы уже сделали это. Вряд ли вам нужно моё разрешение. А заставлять вас я не буду. И вытягивать что-то – тоже.

А резать она умела хорошо. И отправлять стрелы прямо в его самолюбие и сердце. Он и сам понимал, что она права. Но одно дело – думать, другое – слышать. Ещё и из её уст. Каким же самоуничтожением он занимался. К тому же по собственной воле. Упивался этим. Дурак.

Он ничего не ответил. Смысла подтверждать истинность её слов не было никакого. Они ещё несколько минут молча смотрели на волны, прежде чем она сказала, что пора идти. Войдя в закрытое помещение, Станислава сняла пиджак и отдала ему обратно, ещё раз поблагодарив его.

– Позовёте меня, если захотите снова выйти?

– Мы сидим за одним столом, Пол. Вы заметите.

Посчитав её слова завуалированным согласием на его вопрос, он улыбнулся. Хотя предаваться иллюзиями в их профессии – не совсем мудрое решение.

Вечер тянулся невообразимо долго. Каждая минута отстукивала в его голове словно час. Он совершенно не знал, чем себя занять, сидя за этим идиотским столом. Задав абсолютно идиотские вопросы всем своим соседям, глупость которых никто из них, конечно, не понял, посчитав остроумием, Пол Блэквелл не понимал, о чём она может так долго с ними беседовать. Слышал лишь обрывки фраз – гул помещения заглушал даже разговоры напротив.

Президент Руанды справа от него уже пятый раз пытался что-то ему сказать, но всё никак не решался. Он посматривал то на неё, то на него, но всегда выбирал Станиславу. Пол его не осуждал: он бы сделал то же самое.

– Я не хотел приезжать, вы знаете, – наконец, руандиец заговорил с ним.

– Почему?

– Мне казалось это неуместным.

– И всё же…

– Отказ был бы более неуместным. На моём месте вы бы как поступили?

– Сэмюэл, – Пол усмехнулся. – Вам не нужен мой совет.

– Знаю, вы бы тоже ей не отказали.

Блэквелл сглотнул.

– Какая уже разница в исходах, если мы все здесь, – парировал он. – Я слышал, что господин Левашин и его люди активно помогают вам в обучении солдат.

– Он хороший человек, – только и сказал Сэмюэл, улыбнувшись.

– Не боитесь?

– Чего?

– Последствий, – Пол сделал глоток виски из стакана, стоявшего на столе.

– А вы? – они оба рассмеялись. – Страх свойственен всем. Выбор состоит в том, принимать ли решения под его давлением.

– По-вашему, игра стоит свеч.

– Знаете, какой один из признаков империи?

– Просветите меня, – Пол улыбнулся.

– Решать несколько кризисов одновременно. Посмотрите вокруг, Пол. Что вы видите?

Он зачем-то последовал его совету и действительно обернулся, оглядывая помещение в поисках ответов, прежде всего на свои вопросы.

– Мир вспыхивает как спичка. Вы думаете, у неё на столе только папка по Мафазиму? Помимо собственной страны, посчитайте, сколько папок за эту неделю упало именно на её стол. И да, они знают цену своего выбора. И всё же они здесь. Как думаете, почему? Выгода тяжелее страха. Действия тяжелее слов.

Пыль, думал он. Всё иллюзорно. Это игра. Он правила знает.

– Не думаю, что народ Мафазиму согласился бы с вами. Выбор совершается без них.

– По вашему мнению. Но если бы это было так, на этом месте были бы не вы, – Сэмюэл уже сидел к нему вполоборота.

– А кто? – Пол ему подыгрывал. Не ожидал, что за его столом начнутся такие интересные беседы.

Сэмюэл лишь улыбнулся, но на этот вопрос не ответил, продолжив свою изначальную мысль:

– Независимость очень дорогая вещь. Если вы в неё, конечно, верите.

Пол не знал, почему Сэмюэл сказал именно это и был ли он прав, ставя под сомнения его взгляды. Не то чтобы он не верил в независимость. Индивидуализм для человека он считал важным этапом развития. Другое дело – страна. Разве он мог позволить себе, исходя из собственного индивидуального выбора, кинуть страну в одиночное плавание, чтобы она ни к чему не принадлежала. В конце концов, что такое Канада, если не часть Западного мира? И достаточно значимая? Коллективизм был здесь ни при чём, но интеграция. Единое пространство и цивилизация, общие идеалы. Пол просто не мог понять, почему президент Руанды считал, что стремление быть, как Запад – не единственное верное решение.

А ещё он не мог понять, почему Россия, по его мнению, достаточно коллективистская страна, так безболезненно переживает изоляцию. Количество иностранных гостей для него аргументом не было, ведь они все – лишь разрозненные представители разных культур. И как Россия могла посметь отказаться от общества мечты, даже – предать его, будучи в него почти приглашённой, почти частью. Ради чего? Неколлективного Востока?

Почему она не хочет встать на путь истинный, ведь тогда им обоим было бы проще, разве нет? Если бы она была его союзником, частью их прекрасного коллектива,емубыло бы проще. Он бы понимал, что всё происходит не вопреки, а из-за естественности цикла. Его влечение не ощущалось бы предательством. Пороком. В конце концов, они бы чаще виделись. На встречах союзников.

Как забавно получилась: Пол всегда обижался, когда она прямо

– Я выходец из бывшей колонии, – зачем-то сказал Пол, чтобы, наверное, утвердить свою позицию веры в независимость и борьбу за неё.

– Нет, Пол. Вы – выходец из колонизаторов. И если бы не эпоха великих географических открытий, то вы были бы, наверное, простым жителем Британских островов. Если бы вообще были, – Сэмюэл в последнее время стал слишком уверен в себе.

А Блэквелла ситуация очень забавляла, он вновь улыбнулся, ничуть не оскорбившись. Вообще редко какие слова на исторические темы могли задеть его. По большей части потому что ему была чужда такая вещь, как излишняя национальная гордость.

– Вы – увлекательный собеседник, Сэмюэл. Почему мы с вами так не общались раньше? – добродушно спросил он.

– А вы почаще заезжайте к нам на континент. Я – один из немногих друзей, которые у вас там остались.

– Ничто не вечно, – ответил Пол, намекая на расширение круга друзей, но прозвучало двояко.

Сэмюэл лишь пожал плечами. В конце концов, он не собирался предсказывать будущее. Но Пола заставили задуматься его слова. До текущего момента он не особо разделял панические настроения собственного советника, который вот уже несколько месяцев ему твердил, что они на пороге грандиозной катастрофы цивилизационного масштаба. Не то чтобы Блэквелл стал разделять их теперь, но корни этих высказываний он, наконец, увидел воочию. И причину роста нервозности Лероя Макферсона – тоже.

Рефлексировать долго на тему борьбы цивилизаций и подходов Пол не собирался. И убеждать президента Руанды в чём-то – тоже. В конце концов, он здесь вообще не для этого. А Руанда и вовсе никогда не являлась целью его дипломатических изысканий. Всё остальное – лишь разговоры за столом. Которых будет ещё неисчислимое множество. И которые в большинстве своём ни к чему не ведут.

Сэмюэл быстро переключился на другого лидера мирового большинства, оставив Пола в уже привычном ему одиночестве этого вечера. Ещё ни на одном международном мероприятии он не находился в таком положении, где вынужден был бороться за внимание. К тому же с таким сильным соперником. Поэтому ему и не оставалось ничего, кроме как наблюдать за ней. И слушать, пытаясь вставить хотя бы несколько своих фраз.

За этими беседами Пол и не заметил, как почти все гости исчезли, а само мероприятие близилось к завершению. В какой-то момент в этом огромном зале они остались с ней почти одни. Недалеко доносился очередной спор Лероя и Анастасии. Странно, что они заговорили только сейчас.

Станислава неожиданно предложила ему провести экскурсию по резиденции. Он, хоть и отчего-то слегка сбитый с ног её предложением, лишь кивнул в ответ и улыбнулся, будучи не в состоянии придумать нечто остроумное. Они направились к выходу, обменявшись многозначительными улыбками со своими советниками, которые ради этого на секунду отвлеклись от своего высокоинтеллектуального спора о роли стран в истории.

Филин вела его по коридору и, каждый раз заворачивая за угол, зачем-то проводила рукой по стене, будто поглаживая её. Пола завлекало это движение, и он внимательно всматривался в то, как её пальцы слегка поигрывают на поверхности стен и рисуют волнистые символы на ней. Она что-то ему говорила про историю поместья, а он даже что-то ей отвечал и задавал вопросы, но ничего из этих слов не задерживалось у него в голове. Иногда ему казалось, что это просто набор звуков.

Вся резиденция была выполнена в некой современной интерпретации неорусского стиля, где минимализм соседствовал с величественностью, а брутализм с концепцией русского терема. Это разительно отличалось от того дома, который выбрал для проживания предыдущий президент России. Он был выполнен в стиле неоклассицизма. Пол не знал, утверждала ли она проект или это здание изначально было таким, и его лишь «осовременили», но считал символичным, что именно она живёт в подобном доме. Пол хотел бы увидеть, на что похожа её резиденция в Москве.

В одном из коридоров они остановились напротив достаточно известной картины. Это уже не первый шедевр мирового искусства, который он заметил в этом доме.

– Любите искусство? – спросил он у неё.

– Нет, – ответ показался ему неожиданным. – Изобразительное – нет. Я даже не знаю, кто это написал.

– Караваджо. «Семь деяний милосердия», – ответил он, посмотрев на неё. – Но я думаю, что это реплика. Пусть и очень хорошая.

– Отчего такая уверенность? – она склонила голову набок, вглядываясь в картину.

– Потому что оригинал находится в Неаполе.

– Значит, вы разбираетесь в искусстве, – протянула она.

– Ну, я…

– А это кто? – перебила, подойдя к другой картине.

Он игриво улыбнулся, предпочитая пока игнорировать произведение искусства и изучать лицо Станиславы. Для него она определённо была красивее любого шедевра живописи. Вряд ли хотя бы один его любимый художник мог создать нечто хотя бы отчасти напоминавшее её. О чём он?..

Но ему определённо льстило то, что хотя бы здесь, в этой теме, он может быть её проводником.

– Не знаете? – вопрос вывел его из размышлений и заставил глаза оторваться от её лица.

Станислава с вызовом посмотрела на него, и только тогда он взглянул туда, куда указывал её палец. Вздохнул.

– Рембрандт.

– А…

– «Возвращение блудного сына».

– Оригинал?

– Не знаю. Он у вас в Эрмитаже.

Станислава улыбнулась, но ничего не ответила. Она провела его чуть дальше, в огромный зал, где уже располагались различные пейзажи.

– Васнецова вы не можете не знать, – он указал на одно из полотен.

– Конечно, могу. Он же умер, – её безмятежность и прямота заставили его рассмеяться. Но он не знал, уместно ли это было: вдруг она совсем не шутила.

Через несколько мгновений тишины она подвела его ещё к одной картине Рембрандта, которую он никогда не видел в своей жизни.

– Эта для вас, – сказала она. Он нахмурился. – «Неверие Фомы». Тоже у нас. Но в Москве.

Пол улыбнулся, вспомнив, как проболтался о своём втором имени, хотя она и не просила его. Долго вглядывался в картину, пытаясь, наверное, найти там себя.

– Подарить? – и вновь резкое прерывание его мыслей.

– Шутите?

– Возможно.

И тут он понял.

– Вы меня обманываете. Вы разбираетесь в искусстве. Я не знал название этой картины.

– Я не разбираюсь в нём – я знаю лишь то, что расположено в резиденциях. Глупо было бы не знать, правда? Вдруг вы спросите, – она пожала плечами. – Но это реплики.

– У вас только реплики?

– Картинам лучше в музеях. Я разницы не вижу: копия или оригинал. И мне не важно. Удовольствие от картин никогда не получала. Поэтому пусть ими наслаждается ценитель. В музее.

– То есть искусство – в массы.

– Вы за элитарность?

– Возможно. Это прежде всего вопрос статуса. Какой смысл смотреть на копию, если я знаю, что могу повесить оригинал. Кого я должен пытаться обмануть? Ведь ценность определённой картины именно в том, что её написал конкретный художник. Не притворщик.

– В притворстве нет ничего страшного. В конце концов, время никого и ничего не щадит. Краска теряет свои оттенки и осыпается, слова теряют смысл и значение… Чем вы докажете, что оригинал и есть оригинал, если для этого вам нужно подтверждение другого человека, специалиста? Почему он не может вас обмануть, как и всех? Кто может подтвердить, что под картиной имя того живописца, который её написал? Если все его современники мертвы, – Станислава таинственно улыбнулась.

– Так можно подвергнуть сомнению всё, даже нас с вами, – зачем-то он сказал это достаточно тихо, почти шёпотом.

Она повернулась к нему всем корпусом и сделала шаг навстречу, оказавшись почти вплотную. У него пересохло в горле, а она аккуратно поправила воротник его пиджака, заведя руку за шею. После прошлась ладонью по его плечу, отчего по его телу со скоростью света пронёсся заряд тока, и отошла обратно.

Пол прекрасно понимал, что она играет с ним. Или проверяет. Или пытается найти его красные линии. За сегодня они уже несколько раз ходили по этой тонкой грани дозволенного, и он не знает, каково ей, но с каждой попыткой дышать и сдерживать себя ему становилось тяжелее.

– Знаете,

– И часто вы себя обманываете? – прошептал он.

– Последнее время всё чаще, – в глазах Филин на секунду стала заметна тревожащая её последняя время меланхолия, но она тут же поспешила сменить тему. – Почему вы разбираетесь в изобразительном искусстве?

– Потому что оно мне нравится. Успокаивает, – недолгое молчание. – В чём разбираетесь вы?

– В литературе.

– Значит, текст. Буквы, – подбор слов сегодня определённо подводил его.

– У меня очень хорошее воображение, Пол. Мне не нужны визуальные стимулы, – она сказала это, вновь чуть приблизившись к нему, но потом тут же отошла. Он на мгновение задержал дыхание. Сглотнул. Однажды она доиграется.

– Театр?

– Иногда.

– Опера?

– Ни в коем случае.

– Консерватория?

– Определённо да. А что вы любите?

– Мне всё нравится.

– Так не бывает, Пол. У всех есть предпочтения. Вкусы.

– Я люблю «Шахерезаду».

– Подмазаться хотите? – она сузила глаза.

– Это красивый балет. Считаете, Римский-Корсаков написал посредственность?

– Кто я такая, чтобы оценивать его гениальность? Музыка-то волшебная.

– Но?

– Но я не думала, что вам понравится это произведение.

– А что тогда?

– Не знаю. «Гамлет», например.

– Любопытно. Читали? – спросил Пол, но Станислава лишь улыбнулась и кивнула. – Шекспир, значит.

– Не ценитель?

– С рифмами у меня никогда не складывалось, – Пол пожал плечами.

Наконец, они зашли в помещение, напоминающее библиотеку. По крайней мере, об этом говорили огромные шкафы с книгами, расставленные по боковым стенам, и своеобразный читальный зал с несколькими креслами и такими же рядами шкафов. Она проходила между ними, поглаживая корешки книг так же, как и стены своего замка. Пол остановился, наблюдая за ней, за её изящными движениями в царстве словесных изысканий. Как она брала памфлеты, будто впервые видя их, открывала на случайной странице, читала буквально пару предложений, аккуратно закрывала и ставила на место. Сродни какому-то ритуалу, она то ли что-то искала, то ли пыталась составить из вырванных фраз единую историю.

Он молчал, спрятавшись в открытой части комнаты, где Станислава была видна лишь сквозь небольшие промежутки между полок и книг. Про себя он всё уже давно понял, про свои мысли, желания, вряд ли осуществимые фантазии, но вот что было у неё в голове, оставалось загадкой. Неужели ему придётся пинцетом вытаскивать её мотивы? Или она никогда ему не позволит переступить эту черту, навсегда оставшись лишь созданным образом, иллюзией в его разуме, где слишком много его правды, чтобы назваться вымыслом?

Станислава следила за ним, за движением его глаз, за взглядом. Там скрывалось что-то, чего она пока не могла понять. Точнее, то, что она подсознательно чувствовала, но не могла вообразить без добавления своих оценочных суждений, чьё сито оставляло лишь капли изначальных выводов подсознания. Ей нравилось слегка поддразнивать его и то, что он совершенно не обижался. Хотя, казалось бы, и на что. Что он иногда подшучивал над ней, очевидно не зло. Он вообще очень ей нравился. И это, наверное, было одной из самых страшных её тайн.

– Почему я единственный, кто остановился в резиденции? – внезапно спросил он, когда она уже вышла из-за полок.

– Это не общежитие, – буднично сказала она, будто это был вполне себе традиционный и ожидаемый ответ.

Пол ухмыльнулся.

– Что это у вас? – он указал на книгу в её руках.

Она хотела несмешно пошутить, посчитав, что сказать очевидное будет остроумно, но сдержалась.

– Гадали когда-нибудь на книге?

– Знаете, суеверность не самое лучшее качество мирового лидера.

– Зато это одно из основных качеств русского народа, – Станислава села на диван, приглашая его составить ей компанию.

– Правда? И вы?

– Это больше похоже на привычку. Например, не перехожу дорогу после чёрной кошки. Или, если я уроню нож, то всегда постучу им три раза об пол и три раза сплюну через плечо, – объяснила она.

– А что случится, если вы этого не сделаете?

– Придёт мужчина, – Станислава улыбнулась. – А если вилка, то женщина. Ложка тоже.

– А если вам нужно, чтобы он пришёл?

– Тогда придётся ронять больше ножей, – она засмеялась.

– А загадывать можно? Кто придёт? – он зачем-то начал шептать, то ли боясь, что их кто-то услышит в этом пустом помещении, то ли соблюдая правило тишины при посещении библиотеки.

– Это же не падающая звезда. Вы не выбираете.

– Как жаль.

Он, внезапно набравшись смелости, подвинулся к ней ближе на диване, фактически нарушая её личное пространство. Она всматривалась в его лицо, пытаясь предугадать дальнейшее действие, при этом совершенно не обращая внимание на их излишнюю близость. Станислава думала, это проверка. Он специально испытывает её терпение и выдержку. Как и она его ранее. Но в его холодных голубых глазах человека Севера совсем не было привычного любопытства. Привычной дерзости. Скорее – серьёзность. И в некоторой степени – страх, который Пол пытался скрыть за сосредоточенностью.

– Скажите, кого вы видите во мне, Станислава? Вы видите во мне мужчину?

Вопрос поставил её в тупик, и на миг она даже потеряла дар речи. Филин сделала удивлённое выражение лица, будто бы совсем не догадывалась, о чём он спрашивает.

– Я не… Ну вы же мужчина, разве нет? Или уже сомневаетесь в своей гендерной принадлежности? – её защита подсказывала ей отшучиваться любыми возможными способами.

– Перестаньте. Вы же поняли, о чём речь.

Она со всей серьёзностью посмотрела на него, пытаясь не выдавать свою растерянность и панику. Её игривое настроение растворилось примерно там же, где до этого его деловой этикет.

Молчание не заканчивалось, а только росло, заполняя собой каждый угол этого помещения. Ещё чуть-чуть, и она услышала бы в ушах звон общего безмолвия и беспомощности. Подбор слов занимал чересчур много времени, хотя для такой профессии, как лидер государства, у них обоих должны быть фразы на всякий случай. Выводящие их из состояния стазиса и потери в пространстве.

Они слишком долго с опаской смотрели друг другу в глаза, ожидая непонятно чего. Станислава испугалась, что он вот-вот увидит всю правду, и поэтому прервала этот опасный зрительный контакт, отвернувшись.

– Станислава, – в его голосе было что-то не так. Он звучал совершенно по-другому, и она не хотела поворачивать голову обратно, чтобы узнать причину. – Почему вы так жестоки?

– Я? Жестока? – она резко посмотрела на него. Из-за удивления и абсурдности вопроса.

– Да. По крайней мере, по отношению ко мне.

– И в чём же выражается моя жестокость?

– Вы разрушаете мою репутацию. Она падает всё ниже и ниже с каждой минутой, проведённой в вашей компании, за переговорами с вами. С глазу на глаз. Надо мной уже насмехаются, зачем мне ездить к вам, если нам с вами не удаётся ни о чём договориться?

– Ну, и зачем вы тогда приезжаете?

Он на минуту замолчал. Заглянул ей в глаза, чтобы убедиться, что она действительно не понимает его. По крайней мере, в данный момент.

– Наверное, чтобы усложнить себе жизнь, – это он сказал уже на русском. Она с улыбкой посмотрела на него.

– Я думала, вы не знаете русский.

– Я и не знал. До того, как встретил вас.

Станиславе хватило минуты, чтобы выстроить логическую цепочку. Её чувства метались от смущения до прельщенья, от страха до облегчения, но на лице, на её лице было будто удивление. Точнее, растерянность. Казалось, понимание действительности давно постигло её: сложно было не замечать очевидное, особенно – сегодня, но слова Пола Блэквелла стали холодным душем. Фантазия может и разыграться, может оставить приятное послевкусие и чуть-чуть потрепать нервы. Реальность может погубить.

Она собрала всю свою волю в кулак и безмолвно встала. Медлила и ещё раз посмотрела на Пола. Казалось, будто она хочет что-то сказать, но не понимает, что именно. Вместо этого Филин направилась к выходу.

– Станислава! – он окликнул её практически у двери. Уже снова на английском. Она обернулась. – Вы же не посчитали это неуместным?

– Нет, что вы. Я даже польщена.

– Тогда почему вы уходите? – он встал.

– Чтобы избежать… Потому что я знаю, что вы скажете

– Я понимаю.

На какое-то время в воздухе повисло молчание. Они стояли друг против друга в абсолютном недоумении, что именно следует друг другу сказать. Тогда Пол решил вставить дополнение к своим словам. Совершенно, кстати, неуместное в их ситуации:

– Я просто не знаю, что с этим делать.

Станислава смотрела на него, боясь лишний раз моргнуть. Всё её тело сжалось в напряжении, она не могла пошевелиться, так как не хотела выдавать своё состояние, хотя и была уверена, что Пол всё заметил. С одной стороны, его слова в некотором роде разозлили её. Пол как будто пытался манипулировать ей, застать врасплох, вывести из колеи. Была ли это его тактика? Хотел ли он таким образом получить её расположение? Ещё большее расположение? С кем он согласовывает свои действия и согласовывает ли с кем-либо? С другой стороны, его признание глубоко тронуло её, но безэмоциональность Пола немного пугала, обескураживала, ведь он вроде как фактически объяснялся в чувствах. Как можно этому поверить при такой сдержанности, при такой холодности? Может, это лишь обманка? А, может, это правда, и он держится из последних сил, чтобы не выдать глубинные переживания, признать фактическую капитуляцию перед ней, и поэтому так себя ведёт.

Что она должна ему сказать и зачем? Ей очень бы хотелось объясниться с ним на русском, но вряд ли он бы понял её сложные обороты и метафоры, её интонацию. На английском всё казалось каким-то официальным и бесчувственным, а Станислава желала, чтобы он осознал трагичность её ситуации. Про трагичность его ситуации она почему-то не задумывалась. Впрочем, оно и ясно: Пол был в тупиковом положении, потому что думал, что это не взаимно. Станислава была в тупиковом положении, потому что думала о том, что он не должен знать, что это взаимно. Однако желание беседы на родном языке противоречило её рациональным доводам – она не хотела просто сказать ему, что это неуместно. Он должен был услышать её по-настоящему, ведь они всегда говорили на его родном языке, а не на её, а разве можно увидеть истинную сущность человека через призму иностранного языка? Она хотела объяснить ему, что при других обстоятельствах всё могло бы быть иначе, но они не в том положении, чтобы выбирать, с кем и как быть. Через её «не получится» должна была пройти целая плеяда чувств, о которых нельзя говорить. Но вложить эти идеи в английский она бы не смогла. Ей нужны были обороты с конкретными оттенками, которых там никогда не было.

И потом – правдивость. В этой профессии было так много лжи, что она и сама не была уверена в их способности на высокие чувства. Что кто-то что-либо делал искренне, без задней мысли. Она, впрочем, начала их сближение, потому что считала, что дружеские отношения позволят добиться большего, а он? Каковы его мотивы? Зачем он выучил русский? Зачем решил всё сказать именно сейчас, накануне важнейшего саммита в её жизни, когда спасти Мафазиму кажется уже не мечтой? Чтобы она завтра уступила ему – этого он хочет? Или…

Столько мыслей и вопросов проносилось в голове, ей казалось, что они уже вот так вот час стоят молча напротив друг друга. При этом скрывая бушующие ураганы сомнений, противоречий и чувств внутри себя за дипломатично каменным лицом. Станислава полностью потерялась: она очень хотела ему верить, но не могла позволить себе затуманенный разум и ловкий обвод вокруг пальца.

– Зачем вы это делаете? Вы знаете и последствия, и урон, и… – в ней понемногу закипала злоба. На него, на всю ситуацию, на этот абсолютно неуместный драматизм. По большей части из-за собственных мыслей, ведь она сама себя убеждала в том, что он лжёт. А его ложь в такой трепетной теме вдвойне оскорбляла её. – Это какой-то… Вы подставляете и меня, и себя под буквальный каток! Сейчас, когда всё и так нестабильно, и я просто не понимаю… Я просто… Зачем?

Станислава отошла к окну и уставилась в него, чтобы немного перевести дух. Она не хотела говорить ему ничего, о чём потом пожалеет.

Пол долго молчал, внимательно наблюдая за её метаниями по помещению, лишь предполагая агонию, но не видя её. Она чувствовала его взгляд, такой пронзительный, и с некоторой злобой, но посмотрела на него. Только тогда Пол Блэквелл заговорил.

– Было бы проще, если бы я вас ненавидел, правда? О, как бы я хотел вас ненавидеть, – он говорил тихо, чтобы скрыть эмоциональность, и медленными шагами стал приближаться к ней. По шагу на предложение. – Ненавидеть всей своей душой, чтобы это чувство обжигало наши с вами переговоры и заставляло меня настаивать и наступать. Но как бы я ни пытался, как бы ни уговаривал себя, я не смог этого сделать. Уже тогда, во время нашей первой встречи, я понял, что просто не в состоянии вас ненавидеть.

– Пол, – из её уст его имя всегда звучало диковинно, хотя в нём не было сложных звуков. Просто она слишком старалась сказать его правильно по-английски, хотя часто получалось что-то странное. Наверное, было бы проще говорить простое русское слово «пол» вместо попыток изобразить американский акцент.

Он не дал ей продолжить.

– И я подумал, что ничего страшного. Ненависть – ослепляющее чувство, оно не даёт видеть картину целиком. Но и другом я вашим быть тоже не хотел. И не мог. Дружба справедливее ненависти, она не такая ослепляющая, ты обычно выбираешь принимать недостатки своего друга. Без гиперболизации, без отрицания. Дело даже не в моём желании… Дружба не ослепляет, но вы… Вы, Станислава, меня ослепили. И как бы я хотел быть ослеплён ненавистью к вам, но к нашему большому сожалению… – Пол скривил лицо, как будто ему было очень больно и неприятно это говорить. Блэквелл уже практически вплотную к ней подошёл.

Она вздёрнула голову, обращая свой взгляд на него. Он был выше её где-то на голову, хотя она была на каблуках и сама достаточно высокая. Мало кто из окружавших её мужчин в силу этих обстоятельство оказывался выше неё настолько, чтобы ей приходилось придавать этому значение. Раньше Станислава особо не обращала внимания на это, но вследствие сказанных слов и их общего отчаяния такая разница в росте заставляла её чувствовать себя ещё более уязвимой.

– Что ты от меня хочешь? – она прошептала это, для более громких звуков они были слишком чувствительны.

Пол выдохнул и на мгновение закрыл глаза. Ему нечего было сказать ей. Он и сам-то не до конца понимал, что от неё хотел. Понимания? Взаимности? А дальше-то что? Какой финал этой истории? В каком-то смысле он хотел, чтобы она его растоптала, разбила, отвергла. Чтобы он возненавидел её, чтобы не испытывал иллюзий насчёт неё, чтобы он перешагнул через неё и пошёл дальше. И где-то в глубине души он надеялся, что она скажет ему, что он идиот, если возомнил себе, что она может его полюбить. Ведь Пол Блэквелл – её враг.

Станислава стояла перед ним совершенно безоружная, в ожидании, что он сам всё поймёт, что он уже всё понял. Что она всё время поддавалась ему, запуская неосознанно цепные реакции, ведущие к этому моменту. Что её действия были предсказуемы, взгляд выдавал истину, а слова она слишком тщательно подбирала, чтобы не навредить им обоим. Своим вопросом она сняла свою последнюю защиту, разрушила последнее сознательное укрепление, пытаясь подтолкнуть его к действию. Полу было достаточно дотянуться и взять, она уже была готова сдаться добровольно, потому что была не в силах сделать первый шаг. Она и так много уступила – в конце концов, ради него стала уязвимой. Но он

Всю жизнь считавший себя храбрым человеком, Пол Блэквелл осознал, что в этот самый момент ему совершенно не хватало этой храбрости. Он был не в состоянии что-либо требовать от неё, просить или спрашивать. Она стояла в нескольких сантиметрах, но была как будто недостижима. Он слышал капитуляцию в её тоне, в некотором смысле признание в потере контроля над желаниями (что он сам уже давно утратил). И в любом другом случае всего этого было бы достаточно для действия, но именно сегодня Пол совершенно не понимал, чему равняется сумма, хотя знал все слагаемые.

– Ты так часто задавала этот вопрос. И я никогда не знал на него ответа. Думаешь, я знаю его сейчас?

Станислава закивала и отвернулась от него. Момент был упущен, она уже разозлилась. На него и на себя. На их глупость, слабость и беспомощность. Но больше всего – на трусость. Черту, которую она ненавидела всей душой и которой сама обладала. Особенно в личных отношениях. Возможно, могло показаться, что наоборот, их бездействие – признак силы, победы разума над чувствами. Но Станислава знала, что это не так: если бы победил разум, она бы здесь не стояла, а он бы не говорил. Победила трусость и нежелание брать ответственность.

– Я думаю, что ты знал ответ с самого начала, – она встала к нему спиной, но всё равно не смогла удержаться от того, чтобы подглядывать за ним через плечо. – А ещё я думаю, что этого разговора никогда не было, господин Блэквелл.

Она не была до конца уверена, что делает, хотя уже постепенно возвращалась к разумному пониманию вещей. Но надеялась, что, может, страх заставит его действовать. Страх потерять этот момент, потерять её. Но Пол, опустив голову и скрестив руки на груди, медленно стал от неё отстраняться, пока не упёрся в письменный стол. Им одолел страх потери, но он приводил не к действию, а к отчаянию. К сожалению. Ведь это он всё начал, а мог бы проглотить и постараться пережить, но он не хотел страдать от бессилия один. Пол знал: он признался ей из собственных эгоистических побуждений, потому что ему надоело сидеть в лодке одному. Правда, о последствиях он не подумал. И о том, что она умеет плавать, – тоже. Теперь Станислава выпрыгивала из лодки и направлялась к берегу. Пока он, как идиот, сидел в тонущем транспортном средстве, дыру в котором сделал сам.

– Конечно, – наконец, вымолвил он. Разбитость в его голосе чуть было не заставила её передумать и развернуться, но она не хотела его жалеть. И себя. И их ситуацию.

– Спокойной ночи, Пол.

Он ничего не сказал в ответ. Станислава же открыла дверь и вышла в коридор.

Анастасия Амурсанаева вглядывалась в потолок зала, где совсем недавно было даже слишком много людей, по её личному мнению. Она разглядывала люстру, морщившись от надоедливого бубнежа Лероя Макферсона, на которого она уже даже перестала обращать внимание.

– Повторите, – скучающим тоном сказала она.

– Вы вообще меня слушаете?

– А надо? – Анастасия посмотрела на Лероя с нескрываемой издёвкой на лице.

Канадец закатил глаза и глубоко вдохнул, специально показывая всё своё раздражение, однако в то же время стараясь держать себя в руках и рамках приличия. Провокации – зло, и он каждый раз на них попадался.

Мимо них прошли непосредственные руководители в рабочем и гражданском плане. Обменявшись простыми любезностями вроде кивка головы, улыбки и «до свидания», они скрылись в коридорах особняка, оставив двух советников в компании персонала, оперативно разбирающего столы и декорации.

– Как думаете, куда они пошли? – спросил Лерой, устремляя свой взгляд на дверь.

– А вам не сказали? Они за ядерным чемоданчиком, будут бить по Вашингтону, – Анастасия улыбнулась, и на долю секунды Макферсон не был уверен, шутка ли это.

– Не смешно, – он бы попытался пристыдить её, если бы это не было так бесполезно. – А если честно?

– Без понятия. По кроваткам.

На самом деле Анастасия ничего не думала, произнеся эту фразу. Скорее имела в виду, что Станислава показывает Полу особняк, а экскурсия закончится как раз прощанием и отходом ко сну. Но, увидев испуганное, почти что паническое лицо Лероя, Амурсанаева закатила глаза и тихо на русском сказала: «Боже». Его способности додумывать и уходить в крайности можно было только позавидовать. Хотя скорее и не стоило.

– Разным, – зачем-то уточнила она. Звучало достаточно грубо, как будто он что-то сказал конкретно в её адрес, а она ставила его на место.

– Я понял, – тут же ответил он и поднял руку, чтобы она не продолжала.

Анастасия на несколько секунд взметнула вверх брови в неверии и закатила глаза.

– Мне иногда кажется, что мы с вами уже несколько лет ведём переговоры, – продолжил Лерой.

Анастасия молчала. То ли подтверждая его точку зрения, то ли не желая ничего отвечать.

– И что это всё в итоге ни к чему не приведёт, – Лерой скрестил руки на груди.

– Вам не надоедает всё время слушать свой голос? – Анастасия сегодня была крайне жестока по отношению к нему.

– Я вас раздражаю, – он не спрашивал, но отчего-то улыбнулся.

– Нет, что вы, – сарказмом были пронизаны почти все её звуки.

– Не переживайте, ещё три дня, и вы меня больше никогда не увидите.

– А вы что, уходите на пенсию? – Анастасия вновь подняла брови вверх.

Лерой закатил глаза и отвернулся. И почему она себя так ведёт? А почему ему это важно? Разве он не делал то же самое или вдруг проснувшееся дружелюбие требует добиться расположения? Амурсанаева, конечно, раздражала его, но раз они всё равно в том же беспросветном туннеле идиотских переговоров, то можно попробовать и ладить. Хотя бы временно.

– Как вы познакомились с госпожой Филин? – он решил перевести тему. Но зачем?

– О, как резко, – она улыбнулась. – Я работала в правительстве Тюменской области, а она – в местной нефтедобывающей компании. Занималась связями с органами государственной власти. Мы часто встречались на переговорах.

– Любопытно.

– А вы с…

– Мы – однокурсники.

– И какое у вас звание?

– Доктор философских наук. Ну, с уклоном в политику, – он знал, что она намекала на военную академию, но Лерой там не учился.

– А, вы из этих, – звучало уничижительно – он проглотил.

– Что, у вас лучше?

– Доктор исторических наук, – Анастасия подмигнула. – Но у вас это тоже доктор философских наук.

– Страшно-то как. За историю. Что вы с ней сделали?

– Изучила. Кстати, полезное занятие. Советую.

Лерой скорчил лицо, усмехнувшись. Намекая всем телом, что у неё ужасное чувство юмора и такта.

– Почему вы пытаетесь постоянно доказать своё превосходство?

– Интересно, что вы воспринимаете это именно так. Мы на самом деле очень похожи.

– Я уже это, кажется, слышал.

Анастасия пожала плечами.

– Я не пытаюсь вас унизить. Если что, – небольшое молчание. – Я просто так разговариваю.

– Вы провоцируете, – он скрестил руки на груди.

– А вы ведётесь, – Анастасия улыбнулась. – Почему?

У Лероя не было ответа на её вопрос. За все эти долгие годы в политике он так и не научился в должной степени контролировать свою вспыльчивость. Его часто задевали слова. Особенно «врагов», по его мнению. Чтобы не показывать лишний раз своё раздражение, он скрывался в кулуарах миропорядка, пытаясь укротить свой пыл и эмоциональный фон, но в случае Анастасии… Лерой хотел показать ей своё отношение во всей красе. Злость, гнев, может, – ненависть. Всё плохое было именно в ней. И он не верил, что она могла это как-то исправить. Потому что это ощущение было не на поверхности, а где-то внутри. Там, куда никогда не добираются объективность и факты, куда не доходят аргументы. Потому что он всё решил заранее. До того, как они познакомились. До того, как он сюда приехал. Лерой Макферсон невзлюбил её как часть России, потому что он давно решил, что ему не нравится Россия. Потому что ему очень долго об этом говорили. И потому что она очень далеко. И потому что он ничего о ней не знает, а ненавидеть неизвестное всегда проще. О чём им тогда разговаривать? Если всё было предопределено?

Макферсон поджал губы и склонил голову набок.

– Значит, человек года по версии…

– Вам не надоело постоянно упоминать этот

– Ни в коем случае.

– Настолько важно его мнение?

– О, мне вообще-то нет, но вам – определённо да.

Лерой усмехнулся и покачал головой. Он скрестил руки на груди, пытаясь защитится от её колкостей, но его оборона давала трещину. Лучшая защита – это нападение. Но он никак не мог придумать контратаку.

– Вы говорили, что время для России не имеет значения. Почему?

Анастасия с улыбкой посмотрела на него. Её искреннее удивление его вопросу заставило Лероя расслабиться. Он куда-то попал. В образованность, наверное. Или энтузиазм. Скорее всего, она готова была бы говорить об этом часами. По крайней мере, Макферсон на это очень рассчитывал.

Амурсанаева лишь отмахнулась:

– Вы не поймёте. Это сложно.

– Природа меня умом не обделила, – он сел на край стола и внимательно посмотрел на неё.

Она взметнула брови вверх и ухмыльнулась, расставив руки по бокам. После чего рассмеялась и начала расхаживать по помещению, что-то бурча себе под нос. Резко остановилась и уже достаточно серьёзно посмотрела на Лероя. Впрочем, тот видел в её глазах отголоски задора. Ей всё это было смешно. Он был ей смешон.

– Понимаете, Лерой, люди всегда надеются, что завтра будет лучше. И живут в ожидании этого чуда. А потом понимают, что завтра – это очень далеко. И начинают жить сегодняшним днём, который растягивается до невообразимых масштабов, – она явно отвечала на какой-то вопрос, но точно не на его.

– То есть вы живёте в сегодня?

– О, нет, мы живем во «вчера», – и снова ему было ничего непонятно. – Саморефлексия. Возможно, в некоторой степени мы вам завидуем, ведь вы всегда живёте в будущем, где нет места прошлому. Но для нас прошлое – это святое. Мы очень боимся его оскорбить, а ещё больше мы боимся его повторить. Но так как вы прошлое не уважаете, то нам приходится его повторять. И хоть вы обвиняете нас в реваншизме, мы на историю не обижаемся. Мы её чтим. Хотя бы потому, что всё, что происходит сегодня, уже было вчера. А значит, всё уже решено.

– Фатализм, – только и сказал Лерой. – Фатализм нам тоже не чужд.

– Это не фатализм, а дежавю. Ваш фатализм несколько другой. Я бы сказала, фантастический, по мне – дурацкий. Вроде как «всё написано на звёздах». Наш – «история – движение по спирали». Мы очень хорошо её знаем. Но каждый раз надеемся ошибиться и поверить вам. И каждый раз история доказывает нам обратное. Подсознательно, впрочем, мы знаем, чем всё закончится, – Анастасия как-то тяжело вздохнула.

– Почему вы не можете опираться на настоящее, на текущее положение дел? Оставить прошлое – в прошлом. Не оглядываться. Так же дышать становится легче, – подметил Лерой.

– Мы же не в пустом мире рождаемся. Нас формируют среда, предрассудки, культура и история. Генетическая память, в конце концов. Мы тянем за собой столетия и тысячелетия. Всё началось до нас. И продолжится после нас. Пока, условно, один исторический соперник не поглотит другого. И выигрывает всегда тот, кто не спорит со временем.

– Я с вами категорически не согласен. Выигрывает тот, кто сильнее. У кого хватает ресурсов одолеть противника. Кто может подчинить противника. Или лучше – использовать другого для этого.

– Видите, как вы говорите? Это блицкриг. Вы находитесь в концепции блицкрига. И долгосрочные последствия вас не интересуют. Это работает с обычными противниками. Кратковременный эффект. Но не с экзистенциальными. Вопрос своего существования нельзя отдавать в чужие руки. И в скоротечность, – Анастасия улыбнулась.

– То есть мы – экзистенциальные противники? – ему был интересен и аспект блицкрига, но наконец-то услышать от неё признание его истины было важнее.

– Вы для нас – да. Но мы для вас – нет. У нас нет задачи вас уничтожить.

– Как интересно. Мы – плохие, вы – хорошие. У вас только благие намерения. У нас – эгоистические. И всё, что вы делаете, это для всемирного блага.

– Я такого не говорила. Это скорее ваши аргументы. Исходите от знакомого.

– Кто в вашем понимании «мы»? Я из Канады, например.

– Не стройте из себя идиота. Каким бы патриотом вы ни были, тем не менее знаете, что вы – никто без коллективного Запада и его предводителя. Канада – склад полезных ископаемых с лояльным правительством. Или я не права? – Анастасия ухмыльнулась.

– Вы недалеко ушли. Склад полезных ископаемых с нелояльным правительством. Или с лояльным, кому надо. Вассал побольше и вассал поменьше, в вашей терминологии, – Лерой нахмурился, когда говорил это. Ему не нравилось принижение своей страны.

– Вижу, я вас задела, но это лишь факты. Переводом стрелок меня не оскорбишь. Россию называли бензоколонкой дольше, чем следовало бы. Мы похожи, но здесь мы с вами разные.

– Потому что у вас другая задача? – советник решил, что пока они не подрались на почве национальной гордости, самое время вернуть тему на круги своя.

– Да. Переварить.

По лицу Лероя было очевидно, что он совсем не понимал, что она имеет в виду. Он нахмурился и уже открыл рот, чтобы задать ей вопрос, но она его опередила.

– Вы знаете, что Монголия была чуть ли не самым ближайшим союзником СССР во время Второй мировой войны? Вы знаете, какую непосильную для себя помощь в своё время оказала эта небольшая страна? – внезапно спросила она. – Наследница империи, которая когда-то могла раз и навсегда сделать из русских княжеств лишь небольшую историческую оплошность?

– К чему это?

Анастасия загадочно улыбнулась. Её мимика пугала Лероя – он считал Амурсанаеву в некоторой степени одержимой. Идеей или своими желаниями. Или, может, своей паутиной лжи, в которой она сама уже начинала запутываться. Советница ему не ответила. Это только и делало, что злило его.

– Мы уважаем наше прошлое, – зачем-то сказал он.

– Нет. Вы его переписываете, исходя из текущей ситуации. Выбираете определённые части. И уважаете то, что вам выгодно в настоящий момент. Вы быстро принимаете решения, потому что вас ничего не сдерживает. Мы медлительны, потому что думаем о последствиях, в которых нам даже не придётся жить.

– Обвиняете нас в импульсивности? Мы много о чём думаем.

– Но в основном о себе.

– А вы – нет?

– Я же сказала, вы не поймёте.

– Так вы и не объясняете. Говорите загадками. Может, потому что сами не знаете ответ? Может, потому что ваша загадочность не что иное как неспособность к рациональным решениям, которую вы прикрываете какими-то там историческими последствиями. Вы медлительны, хотя при этом каждый раз принимаете неверное решение. Наступаете на те же грабли. Вас так легко завлечь раскаянием и дружбой. Как страна с такой многолетней историей, которую, по вашим же словам, вы столь уважаете и так тщательно изучаете, может быть настолько наивна? Или скажете, что и эта наивность – аспект, уловка тщательно выверенного плана, которого, я уверен, вообще не существует, – он сказал это быстро, даже слишком, и теперь пытался отдышаться. Будто сходил в атаку, в словесный блицкриг.

Анастасия же долго молчала. Лерой не мог не отметить тот факт, что она вообще сегодня мало говорила, часто задумываясь, как он надеялся, о его словах. Её взгляд всё время был направлен вдаль, будто Амурсанаева обладала способностью смотреть сквозь стены или даже дальше – сквозь границы и страны. Она никогда не пыталась ему ничего доказать, но ей явно доставляло удовольствие рассказывать о себе в контексте страны и истории. Лерой давно это понял. Поэтому и задавал вопросы. Ведь тогда про себя он мог молчать.

– Всё уже было, господин Макферсон, – спокойно сказала Анастасия через некоторое время их молчания. – Вы считаете наше огромное терпение и неповоротливость слабостью, но в вопросе времени – это сила. Для того, чтобы время было на вашей стороне, ему надо принести огромные жертвы. И время, знаете, всегда очень требовательно. Семьсот лет, раздробленность, падение династии, гражданская война – какая разница? Это судьба.

Она была вполне серьёзна. В её глазах была заметна та решительность, которую он до сей поры не замечал. Очень страшная решительность, почти безумная. Как будто жертва

– Не надо меня запугивать, – твёрдо сказал Лерой.

Анастасия некоторое время смотрела на него, а потом рассмеялась. Её звенящий смех эхом разносился по помещению, и некоторые из сотрудников в зале даже обернулись, пытаясь понять, в чём дело. Она сложилась пополам и не могла успокоиться, а он чувствовал себя идиотом. Впрочем, это было уже его привычное состояние в её присутствии.

– У вас хорошая мина при плохой игре. Уповаете на время? Так можно и страны лишиться, – он пытался её задеть и стереть эту насмешку с её лица. – Вы ввязались в битву, в которой вам не победить. И поэтому пытаетесь уничтожить мою уверенность, чтобы я оступился.

– Какая мелочность, Лерой, – она нахмурилась. – Но вы правы. Эту битву мы проиграем. Уже проиграли.

Макферсон не мог поверить своим ушам. Как спокойно она об этом заявляла, если бы ей было совсем не обидно, не принципиально это признавать. Откуда такая лёгкость в её словах?

– Рад, что вы понимаете очевидные вещи. Но вам настолько всё равно? – не смог удержаться.

– Когда-то для победы в войне мы сожгли Москву, господин Макферсон. Когда вы осознаете истинную цену этой жертвы, вы поймёте, что Наполеон проиграл именно в тот момент, когда подумал, что в шаге от триумфа, – заключила она. На некоторое мгновение воцарилось молчание, впрочем вскоре прерванное Анастасией столь же искусно и внезапно, как и всегда. – Посчитаете?

– Что?

– Сколько шагов осталось вам?

Анастасия вполне доброжелательно улыбнулась ему, коротко кивнула и вышла из помещения, даже не попрощавшись. Он слышал стук её каблуков и зачем-то их считал, как будто это и были те шаги до его мнимой победы.

Что задумали Анастасия Амурсанаева и Станислава Филин? Не может ли получиться так, что они сами принесли в жертву свой культурный центр в Мафазиму? Что они устроили погром, а может – даже покушение на собственного президента? Что они готовы были отдать им Мафазиму в качестве жертвы, чтобы победить в чём-то другом? Об этом говорила Анастасия? Всё не то, чем кажется.

Или она хочет казаться, а не быть. Выстраивает образ хладнокровной северной принцессы, способной принести в жертву собственную королеву или главный козырь ради чего-то большего. Ради времени. Он не видел общей картины. Всё было очевидно, но она специально его запутывала, чтобы он ставил под сомнение каждое действие. Ну уж нет. Она его не проведёт.

Они не будут входить в Москву и ждать ключей. Они возьмут её в окружение.

Ночь поглощала её целиком. Рассвет всё не наступал, а значит, ранняя весна издевалась, кидая Станиславу под амбразуру собственных душевных терзаний. Темнота всегда скрывала тайны, позволяя размышлять о сокровенном и прожигать дыру в этой бездне секретов. Если бы только это помогло ей меньше думать.

Она повторяла их разговор вновь и вновь, предполагая, что это раскроет ей новые грани их лирических прерий. Филин думала, что была слишком груба с ним. Что была недостаточно груба с ним. Что была слишком откровенна. Или, наоборот, практически ничего не сказала. И, наверное, ей стоило выйти сразу же, как только он начал говорить. Как и хотела. Как и подсказывало ей рациональное мышление. Но это подсознательное желание дослушать, убедиться, подтвердить догадки – оно выиграло. И теперь во всём остальном она проигрывала. Ему, самой себе, Канаде, Вашингтону, Оливеру Уотерсу, Геннадию Левашину… Списку не было конца, зато собственный исход она видела вполне отчётливо. Знал бы Олег, в какую грязную лужу она угодила. Хотя, может, он был бы лишь рад утопить её в ней.

Солнце взошло быстрее, чем она предполагала, и ей не удалось сожрать себя до конца. Пришлось переносить сей пир на следующие бессонные ночи, которые, как казалось, совершенно не собирались отступать.

За столом переговоров чувствовалось напряжение. Все участники дискуссии определённо не ждали ничего хорошего, будто подхватив странное настроение глав государств. Станислава старалась не смотреть на Блэквелла, но постоянно, как назло, задерживала на нём свой взгляд, пока представитель Макамбо что-то пытался ей донести. Пол же буравил Станиславу взглядом и не церемонился. Заметившая странное напряжение Анастасия нахмурилась, но молчала.

Канадцы и «Всерадетель» сегодня были особенно жестоки к российским предложениям и к Мафазиму, отвергнув почти всё, на что заочно согласились. Казалось, этой ночью произошло что-то ещё, помимо опасных откровений глав двух государств. А, возможно, канадский премьер-министр просто приехал не договариваться, а уничтожать. Останавливать сделку. И у неё больше нет иллюзий по этому поводу. Глаза широко открыты. Они никогда не хотели сделку. Они тянут время. Но для чего? Станислава Филин была в очень плохой ситуации. Пол Блэквелл был в ещё худшей ситуации. Они оба об этом знали. И оба собирались об этом молчать. И оба пытались взрастить в себе ненависть друг к другу. Не выходило.

В глазах Пола Блэквелла на самом деле не было ни злости, ни обиды. Скорее невыносимая грусть. Он очень не хотел её сегодня видеть, потому что не мог совладать с собой и своими чувствами. И её невысказанный отказ (или нечто похожее на него), пусть он и ждал его и надеялся на него, глубоко ранил его душу. Ничего лучше, чем погрузиться в документы по Мафазиму, этой ночью он не нашёл. И ему не нравилось то, что он читал. Ему не нравилось, что он всё это пропустил. Ему не нравилось, к чему это привело. Ему не нравилось, куда они зашли. Чтобы спасти ситуацию, надо всё сжечь. Или он так решил.

В конце концов, именно в эту ночь Лерой Макферсон решил показать ему свои наработки. Почему-то именно вчера его советника посетило внезапное осознание, будто всё встало на свои места. Он был необыкновенно воодушевлён и даже возбуждён, постоянно повторяя, что он «всё понял». Пол совершенно не понимал его, но и не пытался углубляться в эту яму. Он сам не сидел сложа руки. Всё было оговорено заранее, а это значит, что, невзирая на его чувства, взгляды и желания, переговоры были обязаны сдвинуться с мёртвой точки. И он сделал, что было для этого необходимо, за несколько дней до этой поездки. А вчера ему пришли результаты.

– Вы же понимаете, что всё упирается в деревню мситу. И у нас для вас есть кое-что, – Пол забрал из рук Лероя папку и кинул её на стол.

Станислава вздрогнула от неожиданно резкого звука, но это был больше рефлекс. Она перевела взгляд с папки на него, и он мог поклясться, что она тут же поняла, о чём он. Пол позволил себе заглянуть ей в глаза, желая увидеть гнев и злость, но заметил лишь разочарование. Он не хотел, чтобы она на него так смотрела – пусть лучше избегает взгляда, как раньше. Но было поздно – этой папкой он, похоже, окончательно отрезвил её после прошлой ночи.

– Мы провели расследование и выяснили, что это дело рук «Детей саламандры», – продолжил Пол, переведя взгляд на Анастасию, а потом – не представителей Макамбо. – «Всерадетель» пошёл нам навстречу, – в этот момент он осмотрел представителей этой группировки и одобрительно кивнул им, будто благодаря, – и вместе мы смогли найти предателей в их рядах.

Станислава внезапно улыбнулась, потом тихо засмеялась и покачала головой. Никто особо не обратил на это внимания, потому что Анастасия тут же начала задавать уточняющие вопросы, а Лерой – на них отвечать. Но Пол всё заметил. И смотрел только на неё, пока Макферсон рассказывал во всех подробностях, кто это были, как конкретно «Дети саламандры» напали на деревню, и с какой целью, и как им в этом помогли «предатели» из «Всерадетеля», которые были не слишком рады

– И что же с ними случилось? – спросила Станислава, когда рассказ закончился.

– Справедливость восторжествовала, – ответил один из представителей «Всерадетеля», злорадно улыбнувшись.

– То есть вы их казнили, – Филин продолжала давить.

– Мы такого не говорили, – улыбка мгновенно покинула лицо одного из представителей «Всерадетеля». – Но можете быть уверены, что такого больше не повторится.

Конечно, все поняли, что он имел в виду. Исполнителей уже нет. Или тех, кого они выдавали за исполнителей резни в деревне мситу. Вот он, суд, закон в котором не имел верховенства. Однако это будто бы волновало стороны в этих переговорах в меньшей степени, как если бы всё было лишь пылью, ненужным хламом, который можно было выкинуть и не оборачиваться. Торжество справедливости.

– И вы хотите, чтобы после таких утверждений мы вам поверили? – внезапно голос подал представитель Сесиля Макамбо. – Где доказательства того, что это не выдуманная история? Что «Дети саламандры» сделали это сами или вообще сделали? Что это не ваших рук дело, потому что мы знаем, что вы и не на такое способны?

– Следи за своим языком, Пьер, – злобно сказал представитель «Всерадетеля», после чего перешёл на французский, которого Станислава, увы, не знала, но вполне могла понять, что произносились достаточно нелицеприятные вещи. Вмешаться пришлось Полу, который французский, очевидно, знал. Явно раздражённый поведением своего «клиента», он очень резко что-то сказал ему, после чего произошла небольшая словесная перепалка, закончившаяся разгромной победой Пола. Его собеседник поник и больше не произнёс ни слова за этим столом.

Пьер же упивался собственным величием, понимая, как именно унизили его оппонента. Впрочем, это не имело никакого значения, ведь сути вопроса не решало.

– Мы ясно дали понять, что не одобряем действий «Детей саламандры», – в разговор тут же вступил другой представитель «оппозиции». – Они были исключены из «Всерадетеля» сразу после нападения на российский культурный центр, – в этот момент он посмотрел на Станиславу, будто ему и правда было совестно за это. – Мы и наш лидер не стремимся к насилию, нас интересует процветание Мафазиму. Как и вас, я предполагаю. «Дети саламандры» перешли все возможные грани и поплатились за это. Они – изгои, преступники и террористы, – было видно, что последние пару слов дались ему с трудом. Называть своих некогда соратников именами, которые вызывали в других людях ненависть и ставили под сомнение общую репутацию, было, конечно, нелегко.

– Правда? – Пьер усмехнулся. – Как складно получается. Вы не виноваты. А все беды можно спихнуть на раскольников. Если я открою эту папку, увижу ли я доказательства или торчащий лживый нос вашего предводителя?

Столь резкие высказывания привели к очередной перепалке. И менять переговорщика уже потребовалось стороне Сесиля Макамбо.

– Я понимаю, что это сложно, но мы не сможем продолжать эти переговоры без определённого градуса доверия, – заговорил Пол. – У нас нет цели вводить вас в заблуждение.

– Простите, господин Блэквелл, но ваша репутация говорит об обратном. У нас нет причин доверять вам или «Всерадетелю». Однако господин Макамбо доверился госпоже Филин. И если она скажет, что вы достойны нашего доверия и что ваши предложения – не попытка обвести нас вокруг пальца, то тогда мы договоримся. Но на сегодня я не вижу доверия в её глазах. И на вашем месте я бы занялся этим аспектом, а не убеждением нас в обратном. Мы не верим вам. Но мы готовы отпустить свои предрассудки ради будущего Мафазиму. Последнее слово за нами, но госпожа Филин – ключевая фигура на наших весах, – после этих слов все обернулись на сидящего почти в конце стола достаточно возрастного мужчину. Необычная картина для этой делегации, где средний возраст был около тридцати – тридцати пяти лет. Он говорил спокойно и размеренно, явно не собираясь поддаваться на провокации.

Пол мельком взглянул на Станиславу. Её лицо было непроницаемо, не задетое гордостью или правотой. Она никак не реагировала на эти слова, на обозначение своей роли. Её только что сделали крайней. Мафазиму переложила ответственность на её хрупкие плечи, и Пол, наконец, понял, что она имела в виду тогда в Руанде, когда говорила ему, что они не в равных положениях. Если Мафазиму исчезнет, то она будет виновата не просто в глазах Макамбо. Она будет виновата в своих глазах. И возможно ли переступить через это и пойти дальше, наслаждаясь своим статусом лидера нации, как прежде? Как народу уважать её, если она не сможет уважать себя?

– Ну что ж, на этой замечательной ноте мы закончим на сегодня. Нам – и мне конкретно – необходимо изучить новые документы и детали, а также обдумать всё, что было сказано сегодня. Так что, господа, всем спасибо и до завтра, – сказав это, Станислава тут же встала из-за стола. Никто не протестовал. Остальные последовали её примеру, собирая бумаги. Один лишь Пол Блэквелл сидел на своём месте, совершенно не обращая внимания на людей вокруг. Он буравил её взглядом, пока она не обернулась, и попросил остаться.

Людей становилось меньше. Последней уходила Анастасия, и она, заметив, что Станислава никуда не спешит, улыбнулась Блэквеллу. От этой улыбки у Пола кровь в жилах застыла, потому что ни доброжелательности, ни даже простой вежливости в ней не было. Было что-то страшное, вполне безумное и маниакальное. С этой же улыбкой она провела указательным пальцем у своего горла, будто перерезая его, а после направила на него, намекая, что канадскому премьер-министру не поздоровится. Пол опешил и даже успел удивиться, прежде чем Анастасия закрыла за собой дверь.

– Станислава, – он не стал долго ждать. – Я…

– Как много лиц может иметь человек, правда? – она прервала его.

– Я сделал то, что посчитал правильным. И необходимым, – он сразу понял, что весь их разговор будет крутиться вокруг деревни мситу.

– Правильным, Пол? Как мне теперь доверять тебе? Ты сделал единственную вещь, которую я просила тебя не делать! Но этого было мало, поэтому ты отправился за мою спину, чтобы, наверное, это было ещё более правильным, – она несколько повысила голос.

Пол раньше не слышал такого тона от неё. Ни в одном из разговоров. От столь эмоциональной реакции он сжался: ему хотелось защищаться, набрасываться в ответ, но он сдерживался.

– Ты знаешь, что рано или поздно…

– Я выглядела как дура за этим столом переговоров! – она буквально наорала на него, но тут же успокоилась, вернув голосу привычную интонацию. – Ты сказал, что тебе не безразлична судьба Мафазиму, но теперь ты своими действиями дискредитируешь все переговоры, что были до. Макамбо посчитает, что вы обманываете его, потому что ты обманул меня. И потому что действуешь, не посоветовавшись со мной. А нужно всё делать деликатно, чтобы таких ситуаций не происходило!

В её глазах была злость, и он действительно увидел её там впервые. Однако злость – не ненависть. И направлена она была вовсе не на него. А на ситуацию и, похоже, на саму себя. За оплошность.

– Ты думаешь, Макамбо не сумасшедший? По сути, они с Оливером Уотерсом стороны одной медали. Думаешь, он вам просто так страну отдаст? Вот так, на тарелочке, не устроив при этом финальный акт. И ты всё загоняешь его в угол и загоняешь… Потому что раньше это у вас везде работало, но время… – она продолжала причитать, уже будто разговаривая сама с собой, чем с ним. Озвучивала мысли вслух.

– Ты можешь этого не понимать, но это правильно…

– Правильно? – она вернулась к нему. – Ты только что одним движением руки закрыл дело о геноциде, обвинив в этом людей, которые его не совершали. Знаешь, сколько стоят такие сделки? Что ты пообещал «Всерадетелю»?

– То, что они и так получат. Место в правительстве, – твёрдо ответил он. – И ты не знаешь наверняка, совершили они это или нет.

Она долго молчала, наверное, обдумывая

– Да что с тобой не так, Пол? – она сказала это тихо, но её слова были наполнены ядом. Она не вопрошала, а обвиняла. – Я очень стараюсь остановить войну, а ты очень стараешься её начать.

– Это неправда, и ты это знаешь, – тут же парировал он. – Так будет лучше.

– А что, если есть…

– Третья сторона? Откуда ты это взяла?

– И кто же тогда пытался убить нас с тобой? «Дети Саламандры»? Такой вывод ты нарисуешь в своём расследовании?

– Не соединяй одно с другим, – он покачал головой. – Поиск ответов на эти вопросы, как и третьей стороны, нам не поможет. Ведь если её нет, ты хочешь застрять в этих переговорах ещё на год? И ничего не получить в конце? Уотерс…

– Хватит прикрываться его именем! Ты что-то делаешь во имя себя? Своих интересов? Или только притворяешься кем-то другим по указке Оливера Уотерса? Или есть ещё кто-то в твоей формуле личности?

Он на несколько мгновений замолчал, проглатывая её слова, словно в них было разбитое стекло. Они резали его изнутри, заставляя сомневаться в собственной выдержке.

– Уотерс уже наступает нам на пятки! – Пол продолжил свою мысль. – Нужно было сделать хоть что-то! Зато теперь в глазах Макамбо ты не будешь в роли заговорщика. Вы проверите доказательства, – а они очень хорошие, поверь мне, я профессионал, – и хотя бы этот вопрос будет закрыт вместо того, чтобы размазывать расследование на следующие несколько месяцев, – Блэквелл тоже несколько завёлся.

– А, то есть и Уотерс не в курсе твоих игр. Играешь в независимость? Когда ты это придумал? До или после того, как решил запудрить мне вчера мозги? – наконец-то она дошла до истинной причины своего гнева. И столь бурной реакции.

– После чего? Разве не ты сказала мне забыть об этом? – он обвинял, а она закатила глаза. – Это не имеет никакого отношения к ситуации. Я не врал тебе вчера.

– А когда врал, Пол? Я не понимаю, где ты настоящий: вчера, сегодня, может, завтра я, наконец, тебя увижу? Сколько у тебя лиц? Не запутался ли ты сам в них? Вчера ты говоришь, что я ослепила тебя, а сегодня размахиваешь папкой, где до капитуляции остаётся минута, а до моего уничтожения – секунда. И кто из них ты? – она так пристально смотрела на него, что Пол не смог выдержать этого напора и отвернулся.

Они молчали. Блэквелл хотел закончить разговор, но не на такой ноте. Надо было что-то ответить. Что понизило бы градус напряжения, её раздражения и взаимного непонимания. Он не понимал её, не понимал её реакций, не понимал её злости. Неужели долгая политическая карьера не подготовила её к таким ситуациям? Вопрос доверия? Да, он согласен, что нарушил его. Впрочем, он её предупреждал. Впрочем, он знал, что был неправ и сделал это из определённого желания насолить ей. Но она бесилась не из-за действия, а конкретно из-за него, несколько раз намекая на его лицемерие, а не на саму ситуацию.

– Почему тебе так важно, что я сказал тебе вчера? Ты дала ясно понять, что мои слова ничего не значат, – и тут его пронзило осознание. Он резко повернул голову обратно, всматриваясь в неё очень внимательно. – Если только они всё-таки что-то значат.

В этот раз прятаться от его взгляда пришлось Станиславе. Язык её – враг её. И это очевидно с каждым моментом их разговора. Где её осторожность, когда она так нужна? Но кого она обманывала, если специально подбирала слова так, чтобы он всё понял? Если не смог понять вчера.

Пол опёрся о край переговорного стола и скрестил руки на груди. Он опустил голову, будто обдумывая собственные выводы, пока Филин стояла как вкопанная. Она думала, что он сейчас прервёт молчание, хотя очередь говорить была как раз её. Но фраз уже не осталось, да и вряд ли они могли что-либо решить в их ситуации.

Она испугалась себя, его, всего этого разговора и к чему он ведёт. Инстинктивно метнулась к ручке двери с отчётливым желанием дёрнуть её и выбежать отсюда. Как она сделала в той больнице в Руанде, как делала уже много раз до этого. Когда понимала, что испытывает что-то странное. То, что не должна. Когда считает свои эмоции проявлением слабости, а отсутствие выдержки – подтверждением неумелости.

В последний момент она остановилась, так и не дотронувшись до ручки. Она смотрела на дверь, отчётливо понимая, что это не тот выход, который ей необходим. И что её побег ничего не исправит, а может – даже ухудшит. Пол Блэквелл хотел, чтобы она помогла ему вырваться из ловушки собственных желаний? Нет, она ему это не подарит. Он заварил эту кашу, ему и расхлёбывать.

А, может, дело всё-таки в её чувствах? И это вуаль мести, приправленная большой порцией соли, лишь мираж. Который она уже не контролирует. Оазис в пустыне, пустыня в оазисе. Перемена мест слагаемых не покажет новое число. И делать вид, что неизвестные здесь присутствовали, было глупо. Она должна воспользоваться им и ситуацией. Это правильно. И это не для неё, а для высшей цели. Правда же?

Всё лишь – дымка. Но почему она задыхается? Что разумно, то бессердечно. Что сердечно, то неразумно. Станислава обернулась, не до конца понимая, какое из двух зол выбирает.

Она без единого слова подошла вплотную к нему. Он поднял голову и вопросительно, но в то же время с надеждой посмотрел на неё, как будто ожидал ответа на все свои внутренние вопросы. Пол думал, что она сейчас скажет ему то, чего он так безумно желал. И на что у него самого не хватило смелости. Он не ожидал от неё действия, в конце концов, Пол сам не оказался на него способен. Но она смотрела на него и молчала, будто обдумывая следующие шаги. Он опустил руки на стол, снимая свою защиту. Если она решит уничтожить его, он не станет обороняться.

Она дотронулась ребром ладони до его щеки и провела по ней. Он затаил дыхание, опасаясь пошевелиться, и вглядывался в неё, пытаясь предугадать дальнейшие шаги. Станислава избегала его глаз, но проводила тщательный осмотр остального лица, решая что-то для себя. В конце концов она опустила ладонь на его грудь, упёршись в неё. Молчала, устремив взгляд за рукой. И в тот момент, когда он всё же решил спросить, что значат её телодвижения, она поцеловала его.

Пол обомлел, замер, растворился. Он совершенно не был к этому готов, к её храбрости. К несловесному признанию. Ему казалось, что это происходит не с ним, что всё мираж. Что его мучает жажда. Как во сне. И он очень боялся дотронуться до неё, замешкавшись, как если бы она собиралась исчезнуть. Её настойчивость, впрочем, обескураживала. Решив окончательно сдаться ей, Пол обвил одной рукой её талию, а второй захватил шею, притягивая ближе к себе, углубляя поцелуй. Он пытался забрать как можно больше, быть ещё ближе, словно для выживания ему требовалось отчаянно цепляться за неё. Движения становились напористее, в некоторой степени – развязнее, агрессивнее, руки блуждали по её телу – он уже и забыл, где они находятся и что за этим столом несколько минут назад сидели какие-то переговорщики из каких-то там стран. Это потеряло значение. Он мог думать только о том, что её губы лучше, чем он себе представлял, а её пальцы, которые замкнулись на его шее, почти напоминают удавку, которой он только рад. И что если кто-то из них остановится – лучше она, за себя он не ручался, – то переговорный стол станет алтарём, на котором они принесут в жертву сладострастия собственный суверенитет и, возможно, душу. Погибель до сего дня казалась ему чем-то отдалённым, но сейчас он не мог сказать, сколько должно быть выдержки, чтобы противостоять самому себе. И тому, чего он никогда

Пол точно не знал, сколько это длилось: минуту, пять, а, может, десять. Время – странный концепт, особенно когда теряешь его счёт. Для него в любом случае всё закончилось слишком быстро. Станислава оборвала их близость так же неожиданно, как и начала её, отстранившись на то же самое расстояние, с которого атаковала. Разница была лишь в том, что теперь она была в объятиях Пола.

Он смотрел на неё, всё ещё с непониманием и восхищением, пытаясь отдышаться, чтобы спросить, что это значит. Но Станислава приблизила свой палец к его губам и покачала головой, прося о молчании. От неожиданности просьбы он зачем-то послушался. Хотя, может, оттого, что никак не мог вспомнить, как говорить.

Стремительно, будто её никогда здесь и не было, в полнейшей тишине, которая почти звенела в ушах, она вышла из комнаты, оставив его в абсолютном недоумении, что вообще сейчас произошло. Он провёл пальцами по своим губам, дабы убедиться, что это точно был не сон.

Глухой стук её каблуков благодаря ковровому покрытию в коридоре позволял сосредоточиться. Она их считала, чтобы успокоиться. Сжала руки в кулаки. Ногти впились в ладони, возвращая к реальности. Что она наделала? А главное – зачем? Кто её просил?

Она почти бежала, причём – совершенно не понимая куда. Всё сливалось в одно. Как они перешли от Мафазиму к этому и обратно. У неё в голове был лишь туман, и ей необходимо было прийти в себя.

Пол Блэквелл, Пол Блэквелл. Пол. Блэквелл. Какое глупое имя, если подумать. Слишком много «л». Комичное смягчение для такого жестокого политика. «Станислава» будто лучше.

Интересно, что он теперь о ней думает. Хотя на самом деле совсем не интересно. Потому что она точно знает. Она раскрыла ему все карты. И если он лгал, то воспользуется её уязвимостью. А если нет?

Как ей, в конце концов, с ним разговаривать?

Вдох-выдох. Годы в большой политике не прошли даром. Она убавила шаг, одёрнула пиджак и в обычном темпе дошагала до своего рабочего кабинета. По пути ей встретились несколько человек из её охраны, которым она даже зачем-то улыбнулась, хотя обычно этого не делает. Их же лица остались непроницаемыми.

Войдя в кабинет, она прислонилась спиной к двери и потёрла глаза пальцами, после чего тихо выругалась, несколько раз повторив «дура». На большее самобичевание её не хватило – зазвонил телефон. Она зацепилась за него, как за спасительный сигнал, и достаточно быстро ответила.

– Гена! Привет! – интонация была странная, и на том конце провода это поняли.

– Всё в порядке?

– Да, просто только что с переговоров.

– И как прошло? – Левашин спрашивал будто из вежливости, совсем без интереса.

– Блэквелл скинул вину за деревню мситу на «Детей саламандры», – не вдаваясь в подробности, ответила Станислава.

– При всех? – казалось, это и правда поразило Геннадия. Она даже представила, как его брови взметаются вверх на мгновение.

– Да.

Он ухмыльнулся и на секунду замолчал. Её поражала его реакция – Филин предполагала, что он будет привычно вспыльчив и совсем не обрадуется такому ходу дел. Его явно волновало что-то другое, раз такой возмутительный шаг канадского премьер-министра он готов был спустить на тормозах.

– Впрочем, это не самая наша большая проблема, – наконец, сказал он.

– Что?

– Помнишь, я говорил тебе, что мы проводим геологоразведку по поводу тех ископаемых? – он вздохнул. – Так вот, пришли результаты.

– И?

– Там ничего нет, – слова эхом отдавались у неё в голове. Они падали, ударялись об пол и отскакивали от него, чтобы врезаться прямо в неё.

Земля уходила из-под ног, как и призрачные шансы на какое-то мирное решение. На секунду она успела обрадоваться, что всё закончится и делить ничего будет не надо. Но международные отношения так не работали.

– Гена, ты сейчас смеёшься надо мной? В смысле там ничего нет?

– Я тоже сначала не поверил, поэтому запросил повторную экспертизу. Ещё в Руанде. Но от перемены мест слагаемых… – он оборвал сам себя. – Там не то что совсем ничего нет. Просто уровень запасов не говорит о том, что там клондайк. Так, на пару заводиков хватит. Нам и китайцам. Но статус-кво это не поменяет.

– Так там что-то всё-таки есть?

– «Что-то» есть. Разбросанное по всем граничащим с месторождением странам. Повторюсь, не Эльдорадо. Не те промышленные масштабы, которые всем обещали.

Она задумалась. То есть он понял ещё в Руанде, что всё потенциально летит в тартарары. И поэтому так странно себя вёл. Или обычно? Может ли он её обманывать, чтобы всё решить самостоятельно? Но зачем ему это? Как столько компаний могли ошибиться, прогадать, поверить?

– Основная проблема в том, – продолжал Левашин, – что те места, где запасы наиболее сконцентрированы, где более-менее что-то можно сделать, уже осваиваются китайцами и нами. А там, где стоят эти дебилы, лишь вкрапления величия. Понимаешь, о чём я?

Конечно, понимала. Прямой путь к обвинению в заговоре. Как удачно всё совпало. В том, что западным странам ничего не досталось, виноваты, получается, русские с китайцами. А так дела не делаются. В этой игре победителей быть не может. Проиграть должны все, иначе справедливостью – по мнению Уотерса – пахнуть не будет вообще.

Её шестерёнки в голове двигались с усиленной скоростью. Станислава всегда умела придумывать нестандартные решения проблемы. И сейчас она пыталась найти ту самую дверь, в которую им всем нужно войти, чтобы с лёгкостью выйти из мафазимской мясорубки.

Левашин терпеливо молчал, наверное ожидая дальнейших указаний. Как если бы пару месяцев назад не ставил под сомнение суть её власти.

– Думаешь, Уотерс нам не поверит? – внезапно спросила Станислава. – Что это лишь совпадение, не обманка? Что ты там не нарисовал ничего в этих бумагах?

А если бы они всё подделали и показали ему запасы ещё ниже, он бы понял? Если бы скрыли истинные запасы в зонах России и Китая? Филин готова была пойти и не на такой отчаянный шаг. В конце концов, обману уже давно нет конца в их политическом лабиринте. Бумеранг. Расплата. От шантажа до ядерного взрыва не так уж и много ступенек.

– Думаю, тебе надо сказать об этом Блэквеллу, – спокойно ответил Геннадий. – Он умеет правильно лапшу на уши вешать. Если он не дурак, то поможет тебе. Это и ему тоже выгодно. Проблему внутриполитического кризиса в стране это не решит, но «Всерадетелю» и Макамбо будет проще договориться. Без отвлекающих факторов.

– А почему ты считаешь, что Блэквелл может остановить Уотерса от сравнения с землёй Мафазиму? Чисто из вредности?

Гена усмехнулся. По-доброму, как если бы она рассказала ему давно забытый анекдот, который он когда-то любил.

– Оливер Уотерс не эмоциональный человек. А рациональный. Война денег стоит вообще-то. Денег, которых у него сейчас нет. Это не выгодно. Затраты отбить надо. Один Левенфорд его тут не спасёт. Одно дело, если бы там реально было за что бороться, что-то существенное, а за пустоту?.. Мафазиму – лишь инструмент. Один из многих. Уотерсу надо понять, что это лишь везение – китайцы и мы на самых лакомых кусках. Хотя «лакомые» здесь преувеличение, просто на безрыбье… Но тебе он не поверит. А Блэквеллу – да.

– Риски?

– Страна всё ещё на грани гражданской войны. Западные компании всё ещё в минусе. У Уотерса всё ещё плохие рейтинги для переизбрания. Это, наверное, главное, – он подумал немного и всё же добавил: – А, и санкции вряд ли снимут.

Она поморщилась. Все усилия напрасны. Как будто изначально судьба была не на их стороне. Но не может всё закончиться так глупо. И так просто. Неужели простые стечения обстоятельств способны разжечь пламя конфликта такого масштаба, что его уже ничто не остановит? Первую мировую начала одна пуля, а Третью – геологоразведка? Быть такого не может. А что, если несколько сместить угол? Что, если….

– А где копия отчёта?

– Я уже отправил тебе на почту краткую версию.

– Подожди минуту.

Станислава поставила Левашина на ожидание и открыла на телефоне необходимый файл.

И именно в этот самый момент, когда руки уже почти опустились, а небосвод на её плечах затрещал по швам, она всё поняла.

Станислава выпрямилась, её зрачки расширились. Она не могла поверить своему счастью. Её паника испарилась, а вместо неё пришло до этого неведомое ей на президентском посту чувство полного понимания ситуации и уверенности в собственных решениях.

– Ладно, Гена, пришли мне полный отчёт, я его внимательно посмотрю и поговорю с Блэквеллом. Но тебе надо будет тоже кое-что сделать. Именно так, как я скажу. И так, чтобы никто не понял, что это ты.

Он усмехнулся и фыркнул.

– Знаешь, Станислава, я люблю, когда мне бросают вызов. Особенно такие женщины, как ты, – она представила его коварную улыбку.

– Лесть тебе не поможет, Гена, – Станислава покачала головой.

– А что поможет? Ты скажи, я специалист широкого профиля. Я был женат дважды, между прочим. И оба раза никто не жаловался. Вполне счастливо. Но Бог же троицу любит, правда? – его попытки заигрывать с ней, даже шуточно, смешили её. Хотя была ли здесь действительно шутка, она не понимала.

– Далеко так смотреть не будем. Посмотрим, как ты сделаешь то, о чём я прошу. И да, Гена, это – между нами. Ни Олег, ни Чернов, ни любой другой твой друг и товарищ не должны ничего об этом знать.

– Ну, заинтриговала.

Станислава улыбнулась. Тень за её спиной двигалась точно вместе с ней. Её собственная. Никаких призраков прошлого.

Филин начала медленно истолковывать свой план по спасению Мафазиму Левашину, который с каждой минутой понимал: первое впечатление бывает обманчиво. И так сильно в жизни он ещё не ошибался.

Ужин. Вечерний наряд. Они снова зачем-то это делают. Наверное, чтобы казаться недостижимыми членами общества.

За столом продолжилось обсуждение дел и переговоров. У неё так и не хватило духа что-либо ему сказать. Во-первых, она не знает, с чего начать, учитывая обстоятельства. Во-вторых, у них есть нерешённые вопросы личного характера. И как всё будет выглядеть? Часто она в последнее время переживает за вид собственных действий в чужих глазах.

Его помощь ей необходима. Она понимала это даже сквозь эйфорию от придуманного плана для Левашина и того, что оказалась умнее всех. Но умнее ли его?

Пол сидел рядом, подсматривал за ней и чего-то ждал. Всё вокруг него казалось искусственным, но она была вполне реальна. И он никогда не верил в чудеса, но в неё с каждым мгновением всё больше. И как он много хотел сказать ей, но слова упорно не хотели появляться у него во рту. Он был нем, слеп и убит. Он видел иллюзию, из которой соткал свою реальность. Блэквелл знал это. Упивался этим. У неё же всё так же? Или эта песчаная буря с отчаянным поиском оазиса присуща только ему?

Она ему что-то говорила, но он не понимал, что. Он просто думал в целом, каков шанс.

Станислава пыталась поднимать отвлечённые темы, чтобы не выдавать волнения. Мафазиму завтра. Она скажет ему всё завтра. Но сегодня до того, как он в ней разочаруется или обвинит во всех грехах… До того, как им обоим придётся столкнуться с новой реальностью, она бы хотела ещё немного побыть частью его грёз.

Женщина всегда чувствует, каким взглядом на неё смотрит мужчина. И каким бы искусным лжецом и притворщиком ни был Пол Блэквелл, тут он её не мог обмануть. Да она и сама делала всё, чтобы завлечь и завлечься.

Нож падает со стола аккурат, чтобы он заметил. Она поворачивает голову и смотрит на него в упор, и Пол понимает, что поднимать его она вовсе не собирается. Он хочет нагнуться, чтобы сделать это за неё, но она лишь отрицательно качает головой. Не отводя взгляда, он «случайно» задевает свои приборы. На полу оказывается вилка. Как он и хотел.

– Надо постучать три раза. Помните? – шёпотом говорит Станислава почти ему на ухо.

– Но вы тоже уронили.

– Значит, шесть, – она игриво улыбается.

– Я запомню.

Приборы никто так и не отстукивает. И даже не поднимает.

Около полуночи в пустом коридоре тихо звучат шесть стуков в дверь. На принятие решения доля секунды. Щелчок замка, и два силуэта растворяются в глубине комнаты. Но у стен в этой резиденции есть свои глаза и уши.

Жребий брошен.

Глава 8. Талассократия

Половина мира не знает, как живёт его другая половина

Ф. Рабле

Она рассказала ему обо всём на следующий день. После того, как всевозможные черты были преодолены и разрушены вовсе. И он сидел на кресле напротив неё, уперевшись локтями в колени, сомкнув ладони домиком, и придерживал этой крышей свою голову, становившуюся тяжелее с каждым вздохом. Изучал паркет. Пока она очень долго перебирала слова, объясняясь синонимами, но никак не доходя до сути. Станислава пыталась не смотреть на него, тоже опустив голову в пол. Жестикуляция должна была убедить её, что она разговаривает с полом, но не Полом. И что это только репетиция.

Блэквелл понял критичность ситуации по выражению её лица, сразу после фразы «Я не знаю, как…». Улыбка, не сходившая с его лица до сего момента, медленно сползла с губ. На секунду он думал – даже надеялся, – что дальше речь пойдёт лишь об их взаимоотношениях. Объяснениях. Оправданиях. Признании ошибкой того, что ошибкой не является.

Однако всё оказалось гораздо хуже.

Пол ни разу не прервал её полный лишних прилагательных, существительных и причастий рассказ, внимательно слушая краткий пересказ Оксфордского словаря. И, несмотря на некую путанность и подбор слов, суть происходящего он понял. Хотя в его же интересах было сделать вид, что он несколько обескуражен. Поражён. Удивлён. Не до конца осознаёт последствия. Но ему было неинтересно притворяться. Более того, Пол ожидал нечто подобное. Возможно, подсознательно, даже надеялся. Именно после вчерашнего вечера. Чем хуже в Мафазиму, тем лучше ему, ведь тогда этот кризис придётся разгребать дольше, а значит, и видеться с ней чаще. Эгоистично, да, но он ничего не мог с собой поделать.

Только после достаточно продолжительного молчания, когда уже было понятно, что больше она ничего не скажет, канадец поднял голову и посмотрел на неё.

На Станиславе не было лица. И он не понимал, как не заметил этого за ужином или чуть позже, когда… Страсть всегда отлично умела застилать глаза. Впрочем, сейчас это было не столь важно. Пол всматривался в неё, прекрасно осознавая, что она совсем не лучше его и вполне способна на обман ради выгоды. Но какая здесь выгода? Она на протяжении всего времени доказывала ему обратное – только истинное желание помочь Мафазиму, значит, и здесь… Или нет? Что он вообще о ней знает, кроме собственных фантазий?

И всё равно Пол Блэквелл верил ей. Точнее, нет. Она была гораздо правдивее всего, что он видел до сих пор. И почему в этот раз он не может сделать её правду своей правдой?

– Скажешь что-нибудь? – она нервничала, ведь для неё раньше не было проблемой молчать и ждать, пока он сам что-то скажет.

Может, Пол и хотел поиграть на её нервах. В память об их прежних взаимодействиях. Но в текущих условиях это казалось неправильным. Даже – паразитирующим.

Он не успел надеть пиджак, и его несколько помятая белая рубашка с раскрытым воротником, потому что галстук он тоже не надел, вводила в определённое заблуждение. Делая его почти простодушным добряком. Блэквелл улыбнулся. Вполне дружелюбно, успокаивающе. Не хотел, чтобы казалось, будто он насмехается над ней и ситуацией.

– Всё будет хорошо, – получилось наоборот. Он не знал, зачем сморозил столь очевидную глупость. Она точно не хотела услышать нечто подобное,

– Что? – звучало вполне спокойно, но лишь из-за неожиданности. Станислава была сбита с ног, поэтому эмоциональные реакции были замедлены.

– Да… Прости, – попытался смягчить и откатиться. Она не тот человек, который будет заводиться из-за такого, правда?

Станислава лишь ухмыльнулась, но он был рад даже этому. Отсутствие бурной реакции – тоже реакция. Не знала, что сказать, или просто не видела в этом смысла, но она молчала, скрестив руки на груди. Её хождения по комнате продолжились, пока она вдруг резко не остановилась. Садиться никуда не собиралась и смотрела на него сверху вниз. Это был определённый вызов его эго, его самообладанию.

Все карты были раскрыты, и смотреть друг другу в глаза они больше не боялись. Сложность теперь состояла в том, чтобы их тайны не раскрыл кто-то другой. Но определённая недосказанность и даже обман между ними оставались. В конце концов, их роли не давали им в полной мере чувствовать себя просто мужчиной и просто женщиной. Даже в столь интимных декорациях. И, может, они были равны в социальной лестнице: глава государства и глава государства. Но Пол знал, что её власть над ним как над мужчиной гораздо сильнее и страшнее, чем его над ней как женщиной.

И Пол смотрел на неё, но думал совсем не о Мафазиму и этой определённо критической ситуации.

– Боишься, что Уотерс тебе не поверит?

– То, что я тебе говорю, правда.

– Да, но в нашей системе координат правду и обман определяют другие критерии.

– Это не вопрос критериев. Это вопрос обязательств.

– Мне он поверит, ты же это хочешь сказать? – Полу нравилось, что она всегда заставляет его озвучивать то, на что намекает. – Под поезд кидаешь.

Она набрала воздух в лёгкие, а он прочитал в её глазах раскаяние и стыд. Ей было определённо неловко просить его об этом и вообще о чём-либо. Это не обмен и не бартер, больше – отчаяние. Он может взять за это всё, что пожелает. Но хочет ли? Кто выиграет: его человеческие желания или государственные интересы?

– Я знаю, как это звучит, но… – Станислава опустила глаза.

– Я шучу, Стася. Всё хорошо. Мне не сложно, – он вновь улыбнулся.

Ему на самом деле было сложно. И даже очень: он вообще не знал, как это всё представить Уотерсу, и не мог предугадать его реакцию. Пока. Но ради неё он готов пойти на риск.

– Стася? Ты никогда меня так не называл раньше.

– Да, я слышал, когда… И я прочитал… Я… Мне нельзя тебя так называть?

– Нет, но просто из твоих уст это так странно звучит, – она задумалась. – Слишком интимно.

– И теперь ты решила поговорить о личных границах, – он не подразумевал серьёзный разговор, лишь подтрунивал над ней. Над её забавной попыткой смены темы с очень важной на что-то вполне бытовое и примитивное. Но Филин шутки явно не поняла. Или не хотела уводить всё в юмор.

Ей было определённо не по себе, и Пол винил во всём самоедство. Свой же грех, к слову. Она никак не могла подобрать слова – даже села и стала втирать ладони в колени. Какая-то мысль, скорее всего, ужасная, которую он не хотел слышать – вертелась у неё в голове. Но сил и храбрости произнести это вслух Станислава не находила. И её метания, длившиеся минуты, казались вялотекущими часами, которые, словно зыбучие пески, затягивали их вдвоём всё глубже.

Её глаза бегали из стороны в сторону и, наконец, задержались на нём. И он увидел, как этот красивый оттенок серо-зелёного затухает с невообразимой скоростью, превращаясь во что-то мерзкое. Что-то, что никому из них не понравится.

– Что ты хочешь за это?

– Станислава…

– Нет, у всего есть цена. А за такое просят очень много.

Он долго молчал. Она его оскорбляла своими косвенными обвинениями, догадками, предположениями. Почему она решила, что имеет право оценивать мотивы с той точки зрения, которая нравится только ей? Может, ей и не нравится, а она лишь во всём видит подвох? Между ними нет доверия и сейчас, когда ему уже казалось, что он видит её насквозь? Или он, заполучив её тело, так и не смог не то что получить душу, а даже прикоснуться к ней и навсегда оставить след?

– Зачем ты это делаешь? Со мной? А самое главное – с самой собой?

– Пол, это не снять пару санкций в качестве подарка. Ты идёшь в логово зверя, рискуя в том числе и своей репутацией. Неужели ты делаешь это просто так, потому что…

– Потому что… что ты хочешь услышать?

– Господи, Пол! – она резко его оборвала, повысив голос на мгновение. У неё в горле стоял ком, который было сложно скрывать. – Просто назови цену.

Он молчал, долго всматриваясь в её лицо. Что ей двигало сейчас: страх разоблачения, сожаления, корысть? Может, нечто иное? Столько неизвестных в этом уравнении, что в его решении вряд ли поможет даже профессор по математике.

– Считаешь, я тебя шантажировать буду? Какое высокое мнение у тебя обо мне, однако. Мы с тобой здесь находимся в одинаковых условиях. Мы гаранты друг друга, – он начинал немного злиться на неё.

– Я вовсе не об этом…

– А о чём тогда? Может, думаешь, я всё расскажу Уотерсу при встрече, чтобы передать это ему или…

– Нет, нет, нет, – она качала головой из стороны в сторону, пока он перечислял ещё двадцать непростительных действий, которые смог придумать. – Просто я всё думала про Мафазиму, столько раз репетировала, как я буду тебе говорить это. И вот я сказала, а ты в обыденном тоне говоришь, что всё сделаешь. Ничего не просишь взамен. А я думаю, неужели ты попросишь потом, когда я этого ждать совсем не буду. Или ещё хуже – ты не попросишь никогда, потому что ты решил, что почему-то должен мне, или мы теперь должны друг другу, потому что… А я быть должной не могу.

Она продолжала бормотать что-то себе под нос. Слишком тихое, чтобы он мог чётко слышать, но слишком громкое, чтобы это казалось разговором лишь с самой собой. Пол терпеливо молчал, ожидая окончания её незамысловатых бредней, но она вовсе не собиралась останавливаться, повторяя по кругу одни и те же слова.

– Ладно, Станислава, – он спокойно прервал её, хотя был не в меньшем эмоциональном напряжении, чем она. – Хорошо, ты права. За разговор с Уотерсом я мог бы – даже должен был – настоять на равноценной услуге. Например, обеспечить «Всерадетель» стопроцентными гарантиями включения в новое правительство или проведение новых выборов с кандидатами оттуда. Но, во-первых, плевать я хотел на «Всерадетель». А, во-вторых, и ты, и я знаем, что это не будет иметь никакого значения, если я провалю свою часть сделки. И хоть я и хочу сказать тебе, что делаю это ради тебя, потому что это важно для тебя, потому что мне больно видеть, как ты отчаянно пытаешься спасти утопающего ценой воды в собственных лёгких, это лишь часть правды. Я ничего не прошу, потому что результат не могу гарантировать.

– И ты так каждый раз делаешь, когда результат не можешь гарантировать?

Конечно, она была права. И, конечно, дело было не в результате. Сколько раз он обманывал и лукавил, выдавал одно за другое, подменял понятия и ни разу не жалел об этом и не раскаивался. Сколько раз он оказывался в подобной ситуации, уверяя, что хочет лишь помочь. И его от себя не тошнило, и мерзко он себя не чувствовал. Совесть никогда его не мучала, и Станислава её не будила. В своих глазах он остался бы собой, если бы обманул её. Но в её глазах… В её глазах мерзавцем он быть не хотел. Он не пережил бы, если бы она его таким запомнила.

– Я ничего с тебя брать не буду. И в обратном меня убеждать не надо.

Она явно ожидала от него твёрдости, стойкости, даже в некоторой степени ультимативности, поэтому Полу показалось, что Станислава выдохнула с облегчением. Хотя это

Конечно, весь разговор лишь прикрывал истинную суть её вопроса.

– И сколько таких «услуг» ты сделаешь, Пол, до того, как возненавидишь меня? – она вновь сидела и уже чуть ли не шептала, ухватившись за голову.

– О чём ты?

Она грустно улыбнулась и усмехнулась, покачав головой. Пол мог только догадываться о том, что происходило у неё в голове. Какого рода мысли закрадывались, проходили сквозь извилины, запутываясь в них и погибая. Сколь много вопросов она задавала себе, о которых он не то что не смел, а попросту не успел помыслить.

– Я не могу дать тебе то же. Услуги, уступки… Я не могу.

– Так я ни о чём тебя и не прошу.

– Сегодня. А завтра? А послезавтра? Через неделю, месяц? Как скоро ты…

– Я никогда тебе не припомню наши отношения и не поставлю в упрёк.

– Не давай таких обещаний, – достаточно твёрдо сказала она, и он бы хотел поспорить, но понимал, что её слова не столь далеки от правды. – Сколько воды ещё утечёт, ты даже не представляешь. Не представляешь…

– Станислава.

Но она уже ему не ответила. Уперевшись локтями в колени, она пыталась скрыть от него своё лицо. Эмоции лились через край, и она вновь была готова сорваться вниз, прямо в неизвестную темноту. Никаких слабостей. Камень – и сердце, и лицо. Тишину разрезали лишь её глубокие вдохи и выдохи. Самоуспокоение не всегда плохой вариант. Если помогает, конечно.

Станислава слишком долго молчала: он уже не мог просто смотреть на неё. Пол встал со своего места и подошёл к ней, но она не обращала на него никакого внимания. Тогда он опустился на одно колено, чтобы их лица были примерно на одном уровне. Положил руки на её бёдра, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию.

– Посмотри на меня. Пожалуйста.

После долгих уговоров Филин послушалась. Убрала волосы назад, открыв своё лицо. Профессионализма ей не занимать – она и правда не выглядела как человек на грани нервного срыва или способного заплакать. В её глазах была некая грусть, но всё остальное за эти несколько минут она как-то успела спрятать. Хотя Пол был точно уверен, что её голос почти срывался и она…

– Так не может продолжаться, – твёрдо, даже без дрожи.

– Почему? Мы…

– Ты не понимаешь. Многого. Но и основного. Суть моей власти, Пол. Шаткость этого положения. Что я обещаю народу и что народ обещает мне. Это обмен. Всегда обмен. Равноправный или нет, решать не мне. Но…

– Но что?

– Я скована обязательствами, неписаным договором, – она улыбнулась и провела тыльной стороной ладони по его щеке, задержав её там на мгновение. – Тем, что нельзя нарушить. Я как глава государства ответственна за грехи своего народа, за их деяния отвечать мне. Но за мои личные грехи расплачивается народ. И все об этом знают, об этом незримом балансе сил. И я не могу… Я просто не могу им позволить нести бремя моих ошибок, расплачиваться за тебя.

Он не сразу понял, что ей ответить. Глубокая религиозность была ему не присуща, поэтому его всегда поражала её вера в какие-то сделки явно неземного характера. Во что-то, что должно было остаться далеко в истории. О чём она говорила, её где-то собрались судить? Перед Богом? Дьяволом? На ином суде, про который он никогда не слышал? Про какие грехи речь, почему он – грех и какого рода в её классификации. Как она, в конце концов, понимает, когда это народный грех, а когда – её собственный? Где критерии, где тонкая линия, разделяющая народ от правителя в искуплении?

– Ты действительно в это веришь? – только и придумал он.

Станислава резко посмотрела на него. Разочарованная его непониманием, даже – оскорблённая. Его неверие заставляло сомневаться в себе. Пол ни в коем случае не считал её сумасшедшей, но не верил, что её взгляды хоть чем-то обоснованы. Потому что его картина мира различалась. Потому что в его вертикали власти никакого суда не было и его грехи лишь его. А народ меняет правителей так часто, что непонятно, кому из них и как расплачиваться за деяния подданых, если их поступки копятся в какой-то таре. Немыслимо.

– У вас выборы – это поиск лидера среди немногих, – она начала объяснять, отчаянно пытаясь добиться понимания. – В России выборы – это национальный соцопрос. И, поверь мне, не пройти этот соцопрос – хуже любого поражения. Я победила с разницей в три процента. Это погрешность. Потому что ты должен быть уверен, что за все твои деяния ответит нужный человек. И что ты будешь готов ответить за него.

– Если тебя так тяготит эта ноша, то почему ты…

– Я прошла семь кругов ада к этому креслу и ради тебя бросать его не собираюсь.

– Я понимаю.

– Неужели? – столько яда в этом слове. Ему от самого себя противно стало. Как будто его невежество равносильно тяжкому преступлению.

– Я лишь пытаюсь помочь тебе.

– Я помощи не просила, Пол. И помочь ты мне не можешь. Я новый президент страны, которого эта страна не знала двадцать с лишним лет. Просила ли меня страна? Хотела ли страна именно меня? Как я могу соревноваться с властью, которая имела столько времени для завоевания популярности и доверия? А знаешь, когда в последний раз главой России была женщина? В XVIII веке, Екатерина II, – она на мгновение замолчала, глубоко вдохнув. – И мне иногда кажется, что, выиграв выборы, я их проиграла. Что этот небосвод не для меня. Что мои плечи не выдержат. Россия ненавидит так же страстно, как и любит. И шаг между двумя этими чувствами всегда ровно один. Поэтому твои советы мне не нужны, уж прости.

Тяжесть распределялась по помещению равномерно. Молчание давило, но не доводило. Он думал, что сказать ей, но оказался способен лишь на самооборону.

– Думаешь, у тебя тут у одной тяжёлая ноша? – её слова вывели его из колеи. Будто лишь она одна имела право на экзистенциальные метания в качестве главы государства. – Бремя власти… Борьба с собой. Оступиться и я боюсь каждый день. Только угроза у меня мимикрирует под дружественность. Борьба за независимость сегодня ведётся не в полях, а за столом. Ты пытаешься удержать равновесие, я – госграницу. Сегодня у нас на повестке дня существование Мафазиму, а завтра что? Сжирание Канады соседом? Думаешь, я не знаю, что все вокруг считают нас придатком США или Великобритании, чья независимость зиждется на каких-то общениях или даже лени что-то предпринять? Думаешь, я не задаюсь вопросом о том, а как страна проголосует, если завтра её независимость выставят на торги, которые в нашем времени именуются «референдумом»? Половина Канады живёт или работает в Штатах, о чём мы говорим… Поэтому твои страхи я очень хорошо понимаю, а разница между нами лишь в том, что народ меня знает дольше и поэтому уважает, даже любит, как ты думаешь. Но это поправимо, Станислава. Время решает очень многое.

Пол уже встал и расхаживал по комнате. Она же выпрямилась, и, мимолётно посмотрев на неё, он понял, что его слова попали в её совесть. Филин явно не хотела оскорбить его, но всегда очень резко реагировала на попытки контроля со стороны. Почему – он пока не понимал, но предполагал.

Президент встала. Как определённо присутствующие в ней твёрдость и стержень могли сочетаться с практическим отсутствием гордыни? Уотерс бы после таких слов ушёл восвояси, даже не попрощавшись, но она не бросала ему вызов. С другой стороны, при Оливере он бы никогда и не сказал таких слов. Потому что тот бы его не понял. Но Станиславе он раскрыться мог, ведь она никогда бы не осудила его слабости, так же?

Она подошла к нему – Блэквелл стоял к ней спиной – и положила руку на нижнюю часть его плеча. Тот резко обернулся, отчего Станислава тут же отдёрнула руку, хоть он этого и не хотел.

– Пол, я…

– Я поговорю с ним насчёт Мафазиму, не переживай, – перевод темы был слишком жёстким, и она почувствовала это.

– Когда? – не настаивала, подыгрывала настроению.

– Точно

Она коротко кивнула и опустила голову. Начала уходить, считая разговор оконченным, но он не желал её отдаления. Заканчивать всё так казалось неправильным, поэтому канадец схватил её за запястье, и на пару мгновений они застыли в этом положении, смотря друг на друга.

Пол никогда не считал себя человеком, способным к каким-то особенным чувствам, но, каждый раз попадая в омут её глаз, он бы поспорил с самим собой. Как так получалось, что, прожив столько лет на этой планете, повидав многое и испытав ещё больше, он оказался бессилен перед чем-то столь банальным, пусть и ярким? Стоит ли верить в судьбу, называя их встречу злым роком, или он сам выбрал пасть ниц перед ней в качестве душевного наказания?

Он бы хотел обладать ей в полной мере, и если бы ему было позволено, то ещё вчера она бы стала первой леди Канады. Но его соперником в заранее проигранной им битве был даже не человек – страна. И он бы попросил её отдать ему своё сердце, если бы оно уже не было обещано России. Пол знал это. И страдал от этого. И никогда в жизни он ещё так сильно не надеялся на существование жизни после смерти. Жизни, где нет границ и государств.

Злость обуяла его. Страхи, превращенные в мысли, брали над ним верх. Озлобленность на мир и свет, чувство небывалой несправедливости, которой он не ощущал, наверное, с момента того злополучного разговора со своим отцом после победы на выборах, просачивались буквально в каждую клетку тела. Почему именно у него есть всё и ничего? Зачем она стала главой государства, ведь тогда он её бы не знал и его мир не пошатнулся бы от невыполнимого желания? Как же он ненавидит Россию за этот выбор. Как же он ненавидит Оливера Уотерса за его просьбу. Как же он ненавидит её за то, что она всё, чем он не является и что он так страстно хочет. Что своими словами, местами – равнодушием, действиями, образом, ускользающим от него, а главное – поведением, неподдельными эмоциями смогла затронуть те струны его души, от которых он отчаянно отказывался, чтобы не навредить самому себе. Но самым ненавистным человеком для него оставался Пол Блэквелл – потому что тот всегда желал именно то, что никогда бы не смог получить.

И чтобы доказать что-то (наверное, России), он резко притянул её к себе и жадно впился в её губы, прижимая всё ближе. Сможет ли народ любить её так же, как любит он? Или нет? А страна? А самое страшное – любит ли он Канаду так же, как её? Или если на смертном одре задать ему этот вопрос, то выбор станет не столь очевидным? А она – что выберет она? Как бы он хотел знать. И не хотел знать. Вдруг это та правда, которую он принять не сможет.

Пол пытался вложить в поцелуй своё отчаяние и фрустрацию, как будто это можно было сделать. И будто для этого и были созданы поцелуи. Что самое страшное – он был уверен, что это чувствовал – в ней пребывало то же отчаяние, заставляющее отвечать на его действие столь рьяно. И если ночь была отдана страсти, то послевкусие казалось слишком горьким. Как всё было банально.

Окончательно захлебнуться в чувствах и сожалениях, сопровождаемых саморазрушением, им не дали одновременно завибрировавшие телефоны, пусть Пол и готов был снова забыться с ней в сладострастии. Она, будто ожидающая сигнал, тут же отпрянула от него, бросившись проверять уведомления.

– Замечательно, – сказала Станислава, возвращая его к реальности.

– Знаешь её? – спросил Пол.

– Косвенно. Она брала интервью у Макамбо в конце того года.

Они оба смотрели на опубликованное интервью российской журналистки Марены Лерокритовой с лидером «Всерадетеля» Жаном Каширом.

– Это ничего не поменяет, – уверенно сказал он.

– Да, я знаю. Но тайминг подобрала хороший. Как и всегда.

Через некоторое время они по очереди с разницей в несколько минут покинули покои российского президента.

Канадец вновь вспоминал их разговор, пытаясь понять, как выстроить беседу с Оливером Уотерсом.

Пол будто готовился к смерти: заканчивал дела, посетил всех родственников и даже поговорил с отцом. Вышло ужасно, но его отказ в восхищении уже не столь беспокоил Блэквелла. Другое дело – она. Здесь упасть в грязь лицом было равноценно душевному самоубийству. Но ему необходимо было поговорить с Оливером. Слов, впрочем, как объяснить ему всё, он пока не нашёл.

Вся прошедшая неделя казалась наваждением, миражом, неестественно образованным от жажды знаний. И превышенного лимита на непредсказуемость событий, часто ни от кого не зависящих. Это было с ним и не с ним. Он будто наблюдал за всем со стороны и одновременно принимал активное участие во всех процессах. Внезапный прилив сил после всех пережитых событий тоже сложно было не заметить.

Лерой косо смотрел на него после возвращения из России. На мгновение Полом даже завладела крамольная мысль, что он всё знает. Именно знает, а не подозревает. Что он ждёт, пока тот сознается первым, изучая реакции. Но ему было всё равно. И не всё равно. Простила бы его страна, если бы он признался в своей связи с российским президентом? А если бы он не раскаивался и не просил прощения за это? Если бы сказал, что это не влияет на его способность руководить государством, ему бы поверили? Вряд ли. Потому что он не верил себе сам. И если Россия любила Станиславу, то Канада… Канада её ненавидела. Не потому, что знала. А потому, что так было принято. Как Лерой. И он бы, наверное, не хотел бы, чтобы Канада её вообще любила. Это же конкуренция. А он с одной-то страной в борьбе за её сердце справиться не может.

Он сидел в Овальном кабинете, хотя не мог вспомнить, как здесь оказался. Ждал Оливера, пытаясь найти нужные слова, которые пока что растворялись как миражи в пустыне.

Уотерс всегда заставлял его ждать, показывая, наверное, положение в пищевой цепочке. И раньше Пола это раздражало, но сейчас он был даже рад. Появилось время хоть что-то придумать.

В кабинет влетел мужчина среднего роста – чуть больше метра семидесяти – в тёмно-синем костюме. На вид ему было немногим больше шестидесяти, но в реальности – почти под семьдесят. Его живость и моложавость помогали иногда обманывать время в глазах собеседников. Густые седые волосы и усы придавали ему вид добродушного дядюшки из глубинки, который любит рассказывать истории давних лет о собственном жизненном опыте внукам. Он всегда и всем улыбался, скрывая за этим своё истинное отношение к вещам, но проявлял мудрость бизнесмена. Пол никогда не чувствовал их разницу в возрасте и не воспринимал его как наставника, пусть Уотерс и годился ему в отцы, но всегда относился к американцу как к другу. В конце концов, они знали друг друга задолго до того, как стали лидерами собственных государств. Оливер Уотерс за кабинет до своего президенства шесть лет был министром финансов, а потом четыре года работал в частном секторе. Они с Блэквеллом часто пересекались по денежным вопросам.

– Пол, – Уотерс добродушно пожал ему руку, влетев в кабинет, словно птица.

Они сели на диваны напротив друг друга, принявшись обмениваться отвлечёнными новостями, в которых оба не были заинтересованы в должной степени. Специально обходя ту самую тему, ради которой они и собрались здесь.

– Ты знаешь, внук рассказал мне об одной теории, которую прочитал в каком-то блоге – не помню его название, если честно. Он у нас исследователь, вечно ищет что-то на сомнительных сайтах и много мне рассказывает интересного оттуда. Ну, пусть пока развивает любознательность, ещё пригодится ему в жизни, – Оливер замолчал на мгновение. – Жаль, у тебя пока нет внуков. Гениальное поколение. Но ты же со своими детьми общаешься? Они не сильно старше.

– Конечно. Постоянно, – спокойно ответил Пол.

– И отлично.

– Правда? – Пол улыбнулся.

– Конечно. Представь себе, что страны – это люди, – он нарисовал руками в воздухе какой-то силуэт – то ли очертания страны, то ли человека. – Смешно, да? Но мой внук считает, что это может работать в теоретической плоскости. Мы с ним, конечно, поспорили, но я делал это исключительно из вредности и азартного интереса, хотел проверить его в аргументации. Но вернёмся к делу. Если они люди, то у каждой страны есть семья. И мы с тобой – США и Канада я имею в виду – в одной семье. Ещё Австралия с Новой Зеландией. И у нас есть отец – Великобритания.

– Это вполне логично.

– Но это не самое интересное. В этой теории семья у нас с особенностями. Не развития, а взаимоотношений, – Оливер быстро усмехнулся, будто хотел рассмеяться, но передумал. – Канада и США – братья, и прямо не говорится, но мне кажется, что Австралия – сестра. Девушка.

– Наверное, – Пол не совсем понимал направление разговора и нахмурился. Оливер вел себя несколько странно: эпатажно, возбуждённо. Это было вовсе не в его стиле.

– Ладно, тянуть не буду. США – мертвы. Не в прямом смысле, а в переносном для Британии как сын. Потому что восстали против отца. Так что в нашей семье я – твой мёртвый старший брат. А ты – наследник Британии, но… Сам понимаешь. Не сравнится.

Пол сглотнул. Он не хотел проводить параллели, но они сами напрашивались. Почему Оливер говорил ему это, а главное – зачем? Он поёжился на диване, но молчал, в упор смотря на Уотерса.

Американец вдруг резко начал смеяться, а у Блэквелла зазвенело в ушах. Он уже его практически не слышал, хотя тот продолжал говорить. Полу казалось, что его голова сейчас разорвётся на части, но он пытался сохранять лицо перед Оливером. Отвернулся, посмотрел на окно и зажмурился, чтобы побороть эту невыносимую боль. Открыв глаза, он заметил, что небо очень странно выглядит. Вроде такое же голубое, но зловещее. Как и вся природа за окном.

– …я хочу Россию, – звон и боль внезапно прекратились.

Пол повернулся обратно к Оливеру, не понимая его слов. Хочет Россию в каком плане? Что он от неё хочет? Почему он так странно смотрит? Почему улыбается?

– Ты хочешь Россию? – голос Пола звучал почти жалко, очень тихо. Зачем он переспрашивал, если тот прямо ему всё сказал. Слабость. Или конкуренция. Что Оливер говорил до этого? Что…

– Да, – твёрдо сказал американец. – И ты мне её принесёшь. Как мы и договаривались.

Пол улыбнулся, но радости было мало. Он сжал руки в кулаки в попытках приободрить себя. Ногти впивались прямо в руки, но Блэквелл просто не мог успокоиться. Они договаривались, но разве об этом? Он обещал ему что-то, но Пол сам не помнит, что конкретно, и, если честно, вспоминать не хочет. Всё как-то туманно в его голове, хотя обычно его разум ясен. Что происходит и почему ему кажется, что его обманывают?

– Да, но…

– Но? Пол, ты что, хочешь Россию себе? – Оливер смеялся над ним, и тот знал об этом. – Разве Канаде позволено иметь нечто столь ценное, столь ресурсное? Разве ты её достоин?

Уотерс смотрел на него слишком подозрительно. Слишком издевательски. Неужели он всё знал? Неужели их со Станиславой тайна так быстро сбежала, оказавшись снаружи ящика Пандоры? И если они открыли крышку, то кто всё рассказал этому змею-искусителю, чтобы он доложил Богу о грехе в Эдемовом саду?

Но откуда, а главное – как? Неужели Лерой всё-таки понял и предал его? Вокруг появлялось слишком много ножей. Они впивались больно в его спину, а он был не в состоянии дотянуться, чтобы их вытащить. Правда, болело больше всего у него сердце. И голова.

– А, может, Пол, ты желаешь Россию не так, как я? Не как ресурс? – улыбка Оливера становилась шире, а сам Пол будто скукоживался на этом диване. У него вспотели руки, и он не мог избавиться от ощущения, что хочет поскорее уйти отсюда. Сбежать. – Кто она для тебя, Пол?

А Пол молчал. Её образ всплыл перед его глазами, но Блэквелл быстро отогнал его, чтобы не закопать себя окончательно. Он боялся лишний раз вздохнуть, выдав себя. Он боялся Оливера. Боялся своей тайны. Боялся своего влечения и своих фантазий. Но больше всего боялся себя, ведь он сам – свой худший враг. И в этой ситуации он только по своей вине.

– Как я могу желать страну, Оливер? – он нервно усмехнулся.

– Можешь. Если ты не человек.

– Но я человек, – только и сказал Блэквелл. Он сам себе почему-то не верил. – И ты тоже.

– Нет, Пол. Я – это ты. И мы даже не в Овальном кабинете.

Блэквелл резко встал: он был уверен, что Уотерс сошёл с ума и собирался позвать помощь. Обернулся. Вроде кабинет выглядел нормально, но разве стены были такого цвета? А где отсюда выход? Где дверь?

– И если я – это ты, но ты не человек, то кто тогда?

Осознание пришло почти мгновенно.

– Запад, – прошептал Пол. – Я желаю её, потому что я – Запад.

– Нет. Ты желаешь её, потому что ты…

И в этот момент он проснулся. Глубоко вдохнув, он опустил ладонь на своё лицо, почувствовав на нём липкую влагу. Несколько мгновений Пол лежал неподвижно, уставившись в потолок. Когда глаза привыкли к темноте, то встал и отправился умываться.

Пол давно не видел снов, даже – кошмаров, причём столь реалистичных. Он не считал кошмары слабостью, просто давно не находился под таким эмоциональным напряжением.

Несколько раз сполоснув лицо водой, он уставился в зеркало, вглядываясь в собственные черты. Что поменялось? Ничего? Или всё? Узнает ли он человека напротив себя? Странно, он давно так не изучал собственные черты – ему почти казалось, что он помнит себя наизусть, а сейчас будто смотрел на незнакомца. Пол потряс головой, отгоняя непрошеные мысли, и вышел из ванны.

Взглянул на часы. Три ночи. А в Москве утро. Он мог бы ей позвонить. Мог бы с ней поделиться. Она ведь поймёт его? Она единственная, кто всегда понимает. Правда? Или ему кажется, и он вновь плетёт эти иллюзии словно паутину, где она должна его съесть как истинная Чёрная вдова. И он был бы почти согласен, если бы не хотел становиться её жертвой. Пол знал, что она не уничтожит его. Не потому, что не может, а потому, что не в состоянии это сделать.

Он схватил телефон с полки и нервно покрутил в своих руках. Сколько можно страшиться собственных желаний и себя? Пол набирал сообщение, а потом вновь стирал его. Ему не хватало силы отправить. Ему казалось, что слова подобраны неправильно, хотя он просто планировал сказать ей, чтобы она перезвонила. Вдруг она занята. Пол бы не хотел нарушить её тонкое эмоциональное равновесие из-за какого-то дурацкого сна, особенно – в такой важный момент. Уже сегодня ему идти на Голгофу, чтобы подписать Мафазиму приговор, положив сверху оливковую ветвь с головы президента США. Как он скажет ей, что не смог спасти страну?

Да и сон. Не может он рассказать его вот так – там ведь и про неё тоже. И про то, что он якобы обещал. И про то, что он – не тот, кем кажется. Фактически – про предательство. Хотя о чём он. Какое предательство? Кого он предаёт – они же с ней не союзники. Другое дело – Оливер. Да и была там Станислава вообще или ему снова многое непонятно?

Он недолго ещё метался, прежде чем набрать знакомый номер. Как отец говорил: резать надо быстро. В конце концов, в его случае боли он уже не чувствует. Или не ощущает.

Гудок. И ещё один. Он уже даже обрадовался, что она не возьмёт трубку, потому что за эти пару секунд успел найти аргументы против разговора с ней

– Что-то случилось? – тон обеспокоенный. Интересно, она беспокоилась из-за него или из-за чего-то другого?

Блэквелл предательски молчал, хотя хотел сказать очень многое. Но все слова будто одновременно потеряли смысл.

– Пол? – она повторила. Осторожно, даже будто тише. Душевное равновесие ведь всегда такое хрупкое, да?

– Да, я… Не совсем.

Снова молчание. Она ждёт продолжения, но он мечется в поисках ответов на свои вопросы. Станислава могла бы их дать. Но больше всего он боится, что она права.

– Ты уже был у него? – Филин переводила тему. Заполняла пустоту. Ей бы стоило бросить трубку и оставить его – он, конечно, этого не хотел, но понял бы её. – У Уотерса? Что он сказал?

– Пока нет. Сегодня, – у него слишком короткие ответы для человека, который решил позвонить на тот конец света посреди ночи.

– Сегодня? – небольшое молчание. – Пол, у тебя три часа ночи, почему ты не спишь?

– Я… – почему же постоянно так сложно с ней разговаривать, не играя в дурацкие игры? – Не могу уснуть.

– Почему?

– Вообще-то мне приснился странный сон. Даже – кошмар. И я думал, что ты… Что ты можешь мне помочь.

Раньше он звонил ей, чтобы помочь с её кошмарами, а теперь он жаждет её помощи. В обоих случаях она ничего не просила и не предлагала. В обоих случаях это нужно ему. Но, может, она тоже не в состоянии просить о помощи? В конце концов, после всего, что между ними произошло, он имеет право позволить себе такие беседы. Имеет право на неё. Или нет?

– С чем? Я есть в этом сне?

– Нет, – пауза. – Возможно.

– Я убиваю тебя? – она искала схожести в их снах, но у них были разные страхи. Если бы она убила его во сне, это был бы не кошмар для него.

– Ты бы хотела? – он улыбнулся.

– Пол, – голос строгий, но он знал, что она оценила его шутку.

– Нет.

– Тогда как?

– Ты всегда задаёшь такие прямые вопросы. Как на допросе. Может, ты бы могла меня утешить? Кошмар всё-таки.

Он услышал смешок на том конце провода. Ему всегда было приятно вызывать у неё улыбку.

– Господин Блэквелл, неужели за столько лет в большой политике вы не научились утешать себя сами и теперь требуете от меня, президента огромной страны, сделать то, что вы и сами можете?

– Госпожа Филин, между желанием и возможностью – огромная пропасть. Например, я хочу сейчас быть рядом с вами. Но не могу. Вот такой вот парадокс.

Легкая заминка. Она кашлянула. Интересно, он заставил её покраснеть? Где она сейчас? С кем? Спрашивать он, конечно, не будет – она и не расскажет. И eё ответ ему тоже, скорее всего, не понравится.

– О чём был твой сон? – как она всегда так умело переводит темы. Хотя он и сам здесь дал повод.

На минуту Пол замолчал. Он вдруг понял, что не может сказать ей всей правды. Это компрометирует его. Поэтому начал издалека.

– Там был Оливер Уотерс. И мы должны были обсудить Мафазиму.

– Боишься, что всё плохо кончится?

– Дело не в этом, – он вздохнул. – Ты сказала, что правитель ответственен за грехи своего народа, а народ – за его. И что всех потом будут судить…

– Это лишь моё видение, Пол. Ты не обязан ему следовать. Или верить. Я просто хотела объяснить тебе, как устроена моя система. Прости, что запутала.

– Ты не запутала… Просто…

– Что тебе приснилось, Пол? – она задала этот вопрос уже в третий раз, но только сейчас он услышал искреннюю обеспокоенность. Станислава действительно переживала за него, и он бы лопнул от восторга, если бы не внутренние вопросы к себе.

– Мне приснилось, что я на грани греха. Но этот грех неизбежен.

– Почему?

– Потому что он происходил до этого слишком много раз. И заканчивался всегда одинаково.

Станислава глубоко вдохнула и выдохнула.

– Часто мы сами выбираем быть грешниками, Пол. Когда человек вступает на эту дорожку, он считает, что пути назад нет. Но это не так.

– Ты говоришь об искуплении?

– Не совсем. Но, например, если бы меня спросили, расплачивался бы ты за грехи своего народа, я бы сказала, что ты пока к этому не готов. Но это же не значит, что такой момент никогда не наступит.

Пол усмехнулся.

– Станислава, я безумно стараюсь понять тебя. Но если ты знаешь хороший переводчик, то он бы мне не помешал.

– Прости, иногда я забываю, с кем разговариваю, – сказала она.

Он не понял её тона: шутка, издевательство или признание какого-то факта? Может, он не столь умён для неё, не столь сильный философ? Почему её метаморфозы так сложны для него, хотя ему казалось, что до этого момента он примерно представлял, кто она. Но чем ближе они становятся – тем расплывчатей её фигура. Получается, чем больше она раскрывается, тем таинственней становится. Парадокс. Или состояние души.

– Не переживай. Ты поймёшь всё, когда придёт время. Сны – всегда подсознательное. Они помогают нам справиться с реальностью. Ты уже знаешь ответ, но пока не веришь в него. Или не можешь принять.

– Спасибо, – сказал он после недолгого молчания.

– За что?

– Ты всё-таки утешила меня.

Она засмеялась, и он тоже подхватил это.

– То есть обвёл меня вокруг пальца. Тебе вообще снился кошмар?

– Как знать. Я не кричал.

– Пол… – она замешкалась, пытаясь поймать нужную интонацию. – На самом деле спасибо тебе. За всё.

– Звучит так, будто ты прощаешься, потому что я умираю.

– Нет! – прозвучала взволнованно. – Ни в коем случае, но… Позвони мне потом. Если хочешь.

– Обсудить Мафазиму?

– Необязательно, – он услышал в трубке другие голоса. – Мне пора идти. И, Пол?

– Да?

– Удачи.

Она оборвала звонок, а Блэквелл никак не мог убрать с лица дурацкую улыбу. Хотя, казалось бы, он позвонил обсудить первый за десять или пятнадцать лет кошмар в своей жизни. Но так и не понял, что было страшнее для него: явь или навь?

Беседы с Оливером Уотерсом ему всегда давались легко. Казалось, будто они говорят на одном языке (технически это, конечно, было правдой), имеют общие цели, взгляды на жизнь и в общем понимание не только геополитических, но и вполне бытовых процессов. Что ещё нужно, чтобы поверить в дружбу? Ещё и на таком уровне. Но теперь он смотрел на Оливера и совсем не слушал его. Тот говорил про погоду, семью, другие несущественные вещи в контексте их встречи, но всё, что видел Пол, – это открывающийся и закрывающийся рот, из которого доносились английские слова, которые не доставляли ему удовольствия. И канадец улыбался, кивал и даже что-то отвечал. Но лишь потому, что боялся показать своё отличие. Страх исходил не из сомнения в своей лояльности или принадлежности, скорее из-за невидимого присутствия её руки в этом разговоре. Пришёл ли он к Оливеру спасти Мафазиму или помочь ей? Что более существенно для него в этом контексте?

И все «разговоры о погоде», которые Уотерс считал обязательной частью ритуала их встреч, чтобы расслабить собеседника, парадоксально напрягали его. Пол не знал, насколько это было заметно со стороны – дипломатической выдержки ему не занимать, – но надеялся, что американец не увидит его внутренних метаний по помещению собственного сознания. Блэквелл никогда его не обманывал, не потому, что не умел, а потому, что не было смысла лично для него. И желания. И из всех черт, которые он переступил за последнюю неделю, эта казалась уже не самой страшной. Но самой как будто невозможной.

Оливер, наконец, замолчал – отговорки были исчерпаны, прелюдия закончена. Он вздохнул и сказал «ну», ожидая от Блэквелла подробного рассказа об истинной причине их встречи.

– Тебе действительно нужна Мафазиму? – глупый вопрос ударил в самую точку.

Уотерс улыбнулся во весь рот, обнажая свои белоснежные зубы. Хотя Пол и знал, что такие прямые вопросы его не впечатляют. Теряется шарм, таинственность. Появляется дорожка к обвинительным заключениям. Но разве Оливер Уотерс может

– Продолжай, – лишь сказал он.

И аккуратно, слово за слово, Пол рассказал ему о данных геологической разведки, китайцах, русских, Геннадии Левашине и «Хакуна Матате». Единственная, кого он ни разу не упомянул, была Станислава. Она проходила у него под обобщениями, которые он так любил и за которыми так удобно было скрывать истинную суть вещей. Он представил всё случайностью, насмешкой истории, роком судьбы. Но верил ли Оливер Уотерс в судьбу? Можно ли было убедить его, что есть вещи, от нас не зависящие, или – что важнее – события, никем не предвиденные? Канадец сам не верил в предрешённость, но разве его это оправдывало?

Когда Пол закончил, Оливер долго молчал, пристально вглядываясь в его лицо. Он улыбался, будто пытаясь вывести Блэквелла из себя, чтобы тот раскололся в преступлении, которого ещё не совершил. Или рассказал о тайне, которую ещё не знал.

– Ну, и замечательно, – внезапно сказал Оливер и улыбнулся ещё шире, а после хлопнул в ладоши. – Наконец-то можно скинуть этот балласт в виде этой Богом забытой страны. Уже не знал, как от неё избавиться.

Пол молчал. Он не понимал, что конкретно значат его слова, и уже даже успел предположить самое страшное. Поражение столь банальное.

– Что предложишь им делать? – начал осторожно, издалека. Вдруг, если Оливер будет говорить постепенно, реальность окажется не столь очевидной и жестокой?

– Да мне всё равно, пусть продают – там же что-то осталось, я правильно тебя понял? Вот и хорошо. Там вроде бразильцы хотели. Отправишь же мне все бумаги по геологоразведке?

– Макамбо же всё национализировал.

– Пол, ты как будто вчера родился. Что с тобой сегодня? – Оливер на секунду всмотрелся в него и повернул голову набок, но тут же махнул рукой и встал. – Там осталось оборудование, какие-никакие исследования. Вещи денег стоят. Хотят – пусть покупают. Не хотят – будет утилизировано на месте, потому что не вывезешь эту красоту уже. Можно даже с фейерверком. Лучше, чем ничего. Идиоты.

Пол практически не моргая смотрел на него. Он не верил ему. Не до конца.

– А «Всерадетель»?

– Вот эти вообще как заноза в заднице. Надо было ещё тогда, правда, тебя слушать, у тебя чуйка, что ли, на такие вещи. В целом чаще надо с тобой советоваться, – ох, уже эти вставки преднамеренной лести посреди разговора – как их любил Оливер. – Мафазиму – это… теперь бесполезный кусок земли. Про «Всерадетель» сам додумай.

Хотя бы здесь всё было ясно: в текущих обстоятельствах организация была уже не нужна. Бросок на произвол судьбы, как это банально. Но неужели всё было так просто? Неужели этот конфликт, который Пол так отчаянно пытался разрешить, буквально на глазах исчезал сам, растворяясь в тумане истории? И Уотерс готов был отступить. А может, он знал что-то с самого начала, и это всё было лишь отговоркой?

– Страна всё равно на грани гражданской войны, – голос Пола внезапно приобрёл твёрдость, хотя тот просто озвучивал факт.

– И что? – Оливер пожал плечами и улыбнулся. – Ты становишься сентиментальным, Пол. Интересно на тебя влияет долгое общение с госпожой Филин.

Блэквелл сглотнул, но ни одна мышца на его лице не дрогнула. Какова вероятность, что… Но человек не может же иметь источник в каждом властном коридоре, особенно – враждебном, правда?

– Нет, если тебе это поможет в нашей цели, – продолжил американец, – если госпоже Филин претит мысль о военном конфликте в непонятной стране, если ей хочется миротворчества, то, конечно, разрабатывайте план, завершайте кризис в Мафазиму, назначайте гарантов… Я даже мешать не буду. И Левенфорду скажу не лезть. Только мне что-то нужно за это, Пол.

Наконец-то они дошли до сути дела, а то Блэквелл уже начал подозревать, что снова дремлет, но вместо кошмаров его грёзы превратились в невозможные утопии.

– В нашей цели? – Пол зацепился за единственные слова в речь Уотерса, которые были для него в дымке, не совсем ясны, и на его лице действительно было недоумение. Он пытался что-то вспомнить, но не мог. Воспоминания застилало нечто непонятное, как если бы мозг пытался забыть о страшном обещании из-за столь резко изменившейся ситуации.

– Нет, с тобой точно всё хорошо? Может, бессонница? – Оливер говорил это из вежливости, а не обеспокоенности. Из собственного непонимания. Он глубоко вздохнул. – Я тебя просил сблизиться с Россией, найти предлог для диалога. И ты нашёл! Мафазиму – хорошая причина для сотрудничества. Но мне Мафазиму не нужна: ещё когда Макамбо пришёл к власти, я понял, что это дорога в никуда. Что мы всё потеряем. Но спасибо, часть вопросов благодаря тебе я всё же снял.

Он, конечно, говорил правду. Именно Пол Блэквелл решил сделать Мафазиму точкой отсчёта новых отношений России и Запада. И канадец даже несколько опешил от этого. Ему всё же казалось, что Уотерс специально подталкивал его к единственному логичному пересечению для этой «операции». Что всё лежало на поверхности. Неужели нет? Неужели впервые за долгое время истинные мотивы Оливера Уотерса от него не просто скрыты, а специально засекречены?

К тому же столь глубоко увлёкшись конфликтом в этой маленькой африканской стране, Пол и правда забыл, зачем конкретно первый раз встречался с российским президентом и что предлагал. О Мафазиму там не было и слова. Хотя, может, причина его амнезии не страна, а всё же Станислава Филин?

– Я думал, что у тебя был какой-то план по Мафазиму до меня. Что ты что-то пытался сделать, – настаивал Пол.

– Это уже неважно. Минувшее. Смысл вспоминать? Ну и подумай: зачем мне этот клочок земли, где ещё ничего и нет, если есть целая цивилизация с огромными ресурсами понимаешь?

Но Оливер говорил это как-то странно. Пол чуял, что американский лидер ему что-то недоговаривал. Что-то очень важное, даже – внушительное. От чего бы поменялись не карты, а игра. Возможно, Уотерс и вовсе лгал ему, что Пол, к слову, не считал каким-то преступлением или проблемой в их отношениях. Впрочем, Блэквелл решил не озвучивать свои подозрения. Во-первых, у него не было доказательств. Во-вторых, он, наверное, был всё же несколько предвзят. Поскольку пытался найти двойное дно в словах Оливера, чтобы оправдать свою оплошность: недальновидность, умноженную на субъективность.

– А как же компании?

– Заладил ты с ними, – Оливер усмехнулся. – Скажем так, плакать не планировали. Конечно, если получат Хартленд в качестве моральной компенсации. Но я думаю, что с твоими уникальными талантами мы поможем госпоже Филин встать на истинный путь и вернуться на западную орбиту. Как и планировали, – и снова эта лесть. Неужели Оливер всегда так говорил? Как он раньше этого не замечал? Или пропускал мимо ушей? Полу это ещё и нравилось, а теперь тошнит.

Конечно, Оливер небось пообещал своему бизнесу Россию вместо Мафазиму ещё до их разговора со Станиславой. Поэтому и настаивал на общении с ней, на вовлечении. Ресурсная база, да? Всё упирается в неё?

Но он не мог отрицать, что мысль о Станиславе как о союзнике, а не противнике не посещала его. Что он не думал об их отношениях в ключе стран, тяготеющих друг к другу, а не отторгающих. Иногда он страстно хотел, чтобы она сдалась Западу, сдалась Канаде, сдалась ему лично, упав в руки. Разве она не видит, что это изменит всё в лучшую сторону? Что сделает их близость естественным следствием. Что никто и не посмеет сказать что-то против. И ей действительно лучше будет здесь. С ним. Может, это и есть конец её одиночества. Может, к этому всё и идёт?

Они самые очевидные с ней союзники, их дуэт мог бы стать новым местом силы и вообще… Его грёзы становились всё более изощрёнными и нереальными. Словно умирающему от жажды в пустыне человеку, ему мерещился оазис, способный его спасти, и он полз к нему с одним желанием – испить воды. Но как бы быстро он ни двигался, оазис не приближался. Приблизилась ли к нему Россия после всего, что он с ней сделал? После всего, что она с ним сделала? Или это лёгкое касание не оставило даже фантомных ощущений на её теле?

Впрочем, зная Станиславу,

Пол Блэквелл молчал. Молчал, потому что не знал, что хуже: предать родину или Станиславу? Потому что он не мог решить, ломать её или нет. Потому что он хотел для неё лучшего, понимая, что это значит быть вдали от него, но и хотел лучшего для себя, а значит – её. Эгоизм, один сплошной эгоизм. Но если он спасает её от одиночества, которое и его съедает изнутри, – это считается? Тогда она простит его?

И как, в конце концов, он может отказать Оливеру Уотерсу? Человеку, который ни разу не подводил его, у которого кредит доверия на века вперёд, который в их мире – идеолог? Это ведь пошатнет не только устои их мира, но и его личный фундамент. Землетрясение в девять баллов по шкале Рихтера снесёт его в океан, и что ему в этом океане делать? Кто укажет ему путь? Блэквелл же просто проводник в их мире, и никем иным ему быть не положено. Или нет?

Он в ловушке. Оливер поймал его. Но насколько Уотерс понимает, где конкретно оказался Блэквелл? Осознает ли, что Пол увяз не в ситуации, а в Станиславе? И выйти оттуда будет почти невозможно без потери себя. Хотел ли Оливер именно этого? Или он всё же считает, что канадец столь же категоричен и столь же верен?

– Ты хочешь, чтобы она отреклась от Пекина или что? – Пол задал вопрос, лишь бы не утонуть в потоке собственных мыслей. Ещё в их первый разговор, тогда, после «двадцатки», он понял, чего конкретно хотел Оливер.

– Предательство толкает людей на разные вещи. Где она уязвима? – Оливер смотрел на него внимательно, но дружески. Почти по-семейному.

Он не хотел говорить. Оливер Уотерс недостоин этой истины, которую он так старательно вынимал из неё. Которую он получил только в момент наивысшей слабости как её, так и своей. Чем американец её заслужил?

– Лояльность, – только и сказал он, зная, что это лишь полуправда.

– Ох, Пол. Это твоя специальность. Ты знаешь, что делать.

Блэквелл улыбнулся.

– К тому же мы так и не нашли заказчиков покушения.

– Найдёте, – спокойно сказал Оливер, но с такой улыбкой, будто знал больше, чем говорил. – И, Пол, ты же понимаешь, что если ты её не получишь…

– То что?

– То она получит нас. Ты же не хочешь быть в этом виновен?

О, как сладка была бы его погибель от её руки. Та, которая лишила бы его выбора меж двух зол. Та, в которой он сам был бы виновен и виновен с удовольствием. Не знал, Оливер, не знал, как Пол был близок к тому, чтобы отдать ей всё самостоятельно. Зачем завоёвывать? Но Уотерс давил не на те точки, задавал неправильные вопросы. Ему нужно было сказать, что если Пол её не получит, то её получит кто-то другой. А вот это Пола вообще не устраивало. Если уничтожение, то только взаимное и без третьих лиц.

В конце концов, уязвимость у них была одинаковая. Грех.

Анастасия отчеканивала каждый шаг. Её уверенная походка отдавала гневом, злостью, раздражением. Проницательность никогда её не подводила – лучшее качество, которое принесло ей, впрочем, немало бед. Не зря, не зря советница полезла в этот ларчик, теперь у неё были ответы почти на все вопросы. И это бесило её. Она желала набить кому-то морду, и у неё для этого даже был отличный кандидат.

Влетев в кабинет Олега Илларионова, она действительно застала его врасплох. Человек, которого учили сохранять лицо даже при виде ядерного гриба, явно не должен удивляться появлению советницы Филин. Пусть и внезапному. Но он удивился. Хотя и не показал.

– Конечно, присаживайся, – сказал он уже после того, как она приземлилась на стул напротив него, пытаясь даже этим своим действием сделать некое заявление. – Что-то случилось?

– А то ты не знаешь, – звучало как претензия. Причём конкретно к нему.

– Не поверишь, но нет, – Олег улыбнулся.

Анастасия начала смеяться. Сначала издавать лёгкие смешки, очень тихие, а потом становилась всё громче и звонче. И когда Олег, словно подражая некой защитной реакции, тоже издал небольшой смешок, тут же кашлянув себе в кулак, Амурсанаева резко замолчала. Строго посмотрев на него, без тени улыбки, она твёрдо сказала:

– Не смешно.

– Это я уже понял, – прошептал Олег.

– Скажи мне, пожалуйста, а подкладывать свою сестру под лидера враждебного государства – это новая тактика внешней разведки или так, тебе просто скучно стало?

Повисло молчание. Илларионов внимательно вглядывался в Анастасию, пытаясь залезть ей под черепную коробку, чтобы отгадать, как она проводит госграницу между реальностью и собственным искажённым представлением о юморе. Но она не дрогнула. И почти не моргала.

– Что? – голос ровный. Никогда Олег не посмел бы даже самой ужасной новости отразиться на его лице.

– Она ведь тебе доверяет больше, чем мне, пусть и не говорит. Ценит советы, даже следует им. Не всем, но… – резко прервала себя, нагнувшись чуть ближе к его столу. – Ты ей намекнул, зная, что она тебя подвести не сможет, или прямо сказал? Типа дал задание, да? Президенту России! Она для тебя кто вообще – лидер государства, или младшая сестра, или, я не знаю, объект отправки в тыл врага? И я напомню, что присягал ты ей как лидеру…

– Я сейчас вообще не понимаю, о чём ты, – Олег потёр собственную переносицу и поморщился. Прервать её было не столь плохой идеей. Может, ему стоит ущипнуть себя и проснуться?

– Какой на самом деле был у тебя план, когда ты говорил Станиславе сблизиться с Полом Блэквеллом? – Анастасия продолжала давить, не подразумевая передышки в их словесном противостоянии.

– Да ничего, кроме дружбы, Настя, боже! – он немного повысил голос, не выдержав, но тут же взял себя в руки. – Ты в чём-то меня обвиняешь? Я попросил её завоевать его доверие, только и всего. Аэтоуже, знаешь ли… – Олег повёл руку вверх, подразумевая, что и эта просьба казалась ему переходом всех границ деловых отношений канадца и его сестры. Точнее – лидера России.

– Хм, – только и произнесла Амурсанаева, продолжая пожирать его глазами. – Интересно.

У Анастасии не было причин не верить ему. Уж кто-кто, а Олег всегда отлично понимал последствия и всегда просчитывал риски. Он вряд ли бы дал задание столь противоречивое, столь разрушительное не то что для своей сестры – для России. Но она не могла не проверить его, не убедиться, что… Вдруг то, что произошло, было лишь рациональностью, неправильно понятой задачей. Вдруг в этом не было ни эмоций, ни чувств, а лишь вездесущая рука Олега Илларионова, управляемая, конечно, Георгием Черновым. Но, как оказалось, не в этот раз. Впервые за долгие годы Анастасия знала, видела гораздо больше, чем глава разведки. И, если честно, ей это не нравилось.

Олег же улыбнулся и повернул голову набок.

– Ты что-то знаешь? – спросил он.

Анастасия же легко, несколько театрально ударила себя рукой по лбу.

– Ну наконец-то мы дошли до главного вопроса этой политической дискотеки! Я всё думала, когда же ты его задашь.

– Не ёрничай, – Олег нахмурился.

– Вернёмся к этому замечанию после сводки недельных новостей о результатах переговоров в Сочи, – она откинулась на спинку стула.

– Я знаю про Левашина, если ты об этом. Геологоразведка. Блэквелл уже должен был сходить к Уотерсу. Станислава ждёт его звонка, – буднично сказал Олег.

– М-м,

– А что ещё?

– Ну, я не сомневаюсь, что у них темы и поинтересней для разговора найдутся, – она подмигнула Олегу.

– Это какие?

– Возвращаясь к началу нашего разговора, ты же помнишь, что Пол Блэквелл останавливался в Сочи у нас в резиденции?

– Помню.

– А ты знаешь, где конкретно он там останавливался?

– Хватит ходить вокруг да около, – раздражённо сказал Олег.

Анастасия улыбнулась и придвинулась ближе к столу, положив на него руки. Она приманила пальцем Олега, чтобы тот тоже нагнулся к ней ближе, будто она собиралась сказать тайну. Очень опасную. Но очень интересную. Или просто дать Олегу пощёчину. За их старые и добрые отношения.

– Во второй день, после первого этапа переговоров и званого ужина, – она начала говорить очень тихо, – господин Блэквелл вошёл в комнату к Станиславе после шести характерных стуков. – Анастасия постучала по столу. – В 23:17. А знаешь, когда он оттуда вышел?

Она внимательно смотрела на него. Ни один мускул не дрогнул на лице Олега, но они оба знали ответ. Илларионов уже всё понял, но молчал – ждал, пока она скажет это вслух. Вдруг это ошибка. Вдруг он неправильно понял.

– Думаешь, через час? – спросила Анастасия и сама же покачала головой на этот вопрос. – Или через два? А, может, Олег, он всё же вышел под утро? Незадолго до неё? Это был, кстати, правильный ответ.

Илларионов всё ещё молчал. Анастасия отодвинулась от него и вновь откинулась на спинку своего стула. Он же не пошевелился, обдумывая каждое её слово. Выражение его лица не менялось – сосредоточенность и запугивание. Не знавшие его люди точно почувствовали бы себя некомфортно, смотри он на них так грозно. Но Анастасии было всё равно.

– И чем, по-твоему, они там занимались, Олег? – поддразнивая, продолжала советница. – Может, играли в шахматы? Или рассматривали карту Мафазиму в поисках этого месторождения? Отмечали редкоземельные металлы на контурной карте. Где же они, где эти сраные металлы…

– Хватит, – наконец, подал голос Олег. Он выпрямился, положил ладони на стол, но лица на нём уже не было. – Кто ещё знает?

– Очевидно, Пол Блэквелл, – юмор – её оборонная стратегия, но ему он совершенно не помогал.

– Настя…

– Людмила, – быстро назвала советница имя главы личной охраны Станиславы Филин.

– Она тебе сказала?

– Она мне ничего не сказала. Такая партизанка. Откуда ты её достал? Я думала, в ФСО не работают женщины.

– Работают, – коротко ответил Олег.

– Ну, теперь очевидно! Если Людмила работает, значит, и… – сарказм изливался фонтаном.

– Как ты тогда узнала, если не Людмила?

Анастасия закатила глаза. И глубоко выдохнула.

– У меня очень хорошее зрение.

– Ты следила за ними.

– Какой ты проницательный.

– Зачем?

– Вообще, у меня закрались подозрения ещё после покушения в Руанде. Очевидно, что такой жест доброй воли, как спасение Станиславы из-под пули целым премьер-министром Канады, не мог не отразиться на их взаимоотношениях. Так что я следила. Они начали созваниваться после, ты знал? Разговаривали. Я не знаю, о чём и как часто, – она пожала плечами.

– И ты молчала?

– А надо было к тебе побежать, чтобы ты хуже сделал? Запретный плод слаще, чем эта морковка на расстоянии, понимаешь? Я думала, это будет полезно для неё. Чтобы кукуха не полетела. К тому же ты просил её стать его другом, разве нет? – Анастасия подняла и опустила брови.

– Не надо меня крайним делать только, – Олег покачал головой.

– Не воспринимай близко к сердцу. Но вернёмся к сюжету. Тебя не было в Сочи, но я видела, как он на неё смотрел. И там пахло чем угодно, кроме дружбы. Но ты бы, кстати, и не заметил. Вы, мужчины, часто такие вещи не замечаете.

Илларионов скрестил руки на груди. Защищался. От её колкостей и явной демонстрации превосходства. Имела право. В конце концов, он даже не подумал о таком исходе.

– И я решила, – она продолжила, – ну и отлично. Так легче на него воздействовать. Но потом я увидела Станиславу. Не в тот же вечер. На следующий день, за столом переговоров. Я почувствовала это напряжение. Не знаю, что произошло накануне между ними, но это явно привело к тому, что произошло тем же вечером в её покоях, так сказать.

На мгновение повисла тишина. Олег внимательно обдумывал эти новости. Но что теперь им делать? У него не было ответа. Он вообще пока не понимал дальнейшие шаги. Как выпутываться. Что предпринимать. А главное – что вообще делать со Станиславой?

– В чём ты их обвиняешь? – на самом деле она так ничего конкретного и не сказала.

– Хороший вопрос ты задал, – Анастасия погрозила указательным пальцем. – Да ни в чём. У меня нет никаких доказательств. Только предположения. Спекуляции. Наблюдения.

– А что знает Людмила?

– Что-то, но делает вид, что ничего. Но не переживай, женщина – могила. Я от неё слышала только односложные предложения.

– А что она тебе сказала?

– Что она подчиняется приказам Президента Российской Федерации, – Анастасия отдала честь, пародируя Людмилу.

– Станислава приказала ей молчать?

– Скорее всего, – она пожала плечами. – Но я не думаю, что Людмила до конца понимает, о чём конкретно. Станислава хитрая: она попросила снять охрану в том коридоре. На двадцать минут. Предполагаю, что именно в эти двадцать минут Пол Блэквелл там прошёл. Его вообще никто не видел. Я даже думаю, что Людмила тоже его не видела.

– А камеры?

– Записи зациклены на всю ночь. Думаю, Людмилой. А те, что около её библиотеки и комнаты, вообще никогда не работали. Если честно, то большинство камер в резиденции – это бутафория.

– Откуда тогда у тебя такое точное время?

– Это я сказала для эффекта. Звучит солиднее, правда? И перед тобой выпендриться можно. Но Станислава сняла охрану и утром. На те же двадцать минут.

– То есть ты хочешь сказать, что она прекрасно понимала, что делает.

– Или я могу ошибаться.

– Это редкое явление, – заключил Олег.

Анастасия пожала плечами. Ошибалась она действительно нечасто, пусть во многих случаях и хотела заблуждаться. Но Грибоедов был прав, что горе приходит от ума.

– И что ты предлагаешь делать? – он был сегодня нетерпелив, но его можно было понять.

– Ты губу-то не раскатывай, Олег, – Анастасия цокнула. – Я тебя поэтому в начале и спросила, не ты ли там прячешься за их спинами.

– Что ты…

– Не лезь. Понимаю, сложно, но я тебе рассказала только, чтобы ты обеспечил тылы. Я в своей нише, ты – в своей. Мы с тобой на страже информации, как в старые добрые времена. Это не должно никуда выйти. Или ты сомневаешься в её лояльности? – Амурсанаева сузила глаза.

Илларионов напрягся. Он очень хотел размазать Пола Блэквелла по стенке и даже знал пару способов, как это сделать. Все с последствиями, но ему было всё равно. Как он посмел не то что прикоснуться к президенту России, а прикоснуться к его сестре? Кто позволил ему быть вхожим в эту семью?

Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, он, впрочем, сказал:

– Это то же самое, что сомневаться в России.

– Вот именно. А кому, как не России, разбить сердце Западу, правда? – она таинственно улыбнулась.

– И кому, как не Западу, разбить сердце России? – Олег постучал пальцами по столу. Риторический вопрос. И он бы не хотел отвечать.

– Я буду за ними наблюдать, а ты… ну, сам знаешь, – Анастасия подмигнула ему.

Она встала и направилась к выходу. Олегу не нужно было знать, что у неё гораздо больше доказательств, чем было сегодня представлено в его кабинете. Но он бы её не понял, не так ли? Есть вещи, которым хорошо в тени. А есть уши и глаза, которые лояльнее грешнику, чем прокурору.

Глава 9.

Грешник/Грешница

Я спросила: «Чего ты хочешь?»

Он сказал: «Быть с тобой в аду».

Я смеялась: «Ах, напророчишь

Нам обоим, пожалуй, беду».

А. Ахматова

Станислава наблюдала за разрывающими лёд игроками, облокотившись на перила ограждения ложи. С такой высоты интенсивность, напряжённость

С момента последнего разговора (и не только) с Полом Блэквеллом лицом к лицу прошёл месяц. Они созванивались, но никогда не говорили о том, что произошло в Сочи. И как это пересечение рубежей отразилось на их восприятии друг друга. Их взаимодействие совсем не выдавало слияний границ, особенно – со стороны. Или им так казалось. Да, был флирт, была игра – всё то, что они и так делали до этого. Но Станислава внутренне чувствовала перемену, чувствовала, что напряжение лишь усилилось и что Пол Блэквелл практически прописался в её «серой зоне», куда она заводила только свои самые сокровенные желания. Рассказать нельзя чувствовать. Куда ни ставь запятую – всё плохо. Интересно, у него так же? Впрочем, о чём она.

За этот месяц она успела посетить своего отца. Станислава слишком давно его не видела – с самой своей победы на выборах, и для неё это было не столь привычно. Будучи губернатором Тюменской области, она навещала его раз в несколько месяцев в их родном городе, Тобольске. Но сейчас, когда у её ног была целая страна, маленький Тобольск казался слишком далёким, а в контексте её внутренних переживаний и статуса ещё и слишком спокойным. Не могла же она просто так взять и нарушить своим ураганом тихую жизнь некогда её «безопасного пространства»? Да нет, могла. Потому что сама загнала себя в опасную ситуацию. Ей нужно было спасение. Но кто мог его дать?

Отец всегда помогал разговорами. Он отлично умел слушать и наталкивать на нужные мысли, и после того, как они с матерью переехали в Тюмень, ей часто не хватало разговоров с ним. Проведённые в Тобольске летние каникулы не могли покрыть все вопросы, поэтому приходилось отбирать лишь самые важные. Вот и сейчас она приехала к нему, чтобы после долгих раздумий задать самый важный для себя в этот момент вопрос.

– Как думаешь, Россия может любить кого-то, кроме своего народа? – Станислава пронзительно посмотрела на своего отца, пытаясь отыскать в его лице скорее сочувствие, чем ответ.

Он снисходительно улыбнулся и сел рядом с ней.

– Я отвечу встречным вопросом: может ли мать любить кого-то, кроме своих детей?

Станислава усмехнулась и опустила голову. Этот вопрос казался ей ещё страшнее, чем предыдущий.

– Разве дети могут простить матери любовь к кому-то, кроме себя? – они разговаривали вопросами, но лишь потому, что она ни на один не хотела отвечать.

– Вот видишь, Стася. Тебя не интересует, может ли мать любить кого-то, кроме своих детей – ты знаешь, что может. Тебя интересует, что скажут дети, – отец легко приобнял её за плечи. – Дети ревнивы, да. Особенно к своей матери. Но их любовь так же безусловна. И часто иррациональна. Как и любая любовь. Мать не выбирают. Но любят. Несмотря ни на что.

На минуту повисло молчание. Станислава пыталась внушить себе его правоту, но у неё не получалось. Его спокойный тон только больше тревожил её. В голове было лишь сплошное предательство и стыд. Какой ребёнок простит свою мать за эту оплошность? Но она ничего не могла с собой поделать – её разрывало изнутри. От долга и собственных чувств.

– Но может ли Россияпозволитьсебе любить кого-то, кроме своего народа? – она вынырнула из отцовских объятий и вновь посмотрела на него.

Он тепло улыбнулся. Алексей Филин никогда не осуждал ни одну из своих дочерей, а у него их было три. Но Станислава из всех них всегда как будто бы ждала этого осуждения, какого-то наказания. Будто она была грешна до совершения греха. Будто должна была пройти некую инициацию через страдания и отречение от самых важных вещей в своей жизни. От отказа от личности ради общего блага. Возможно, такая самоотверженность и сделала её самым важным человеком в этой стране, но какой отец пожелает такую судьбу для своей дочери?

– Ты спрашиваешь о России или о себе? – вопрос в лоб застал её врасплох.

Она встала и начала ходить взад-вперёд по небольшой гостиной в доме своего отца, своём родном доме, опустив голову вниз. Он не прерывал её, лишь наблюдал за попытками самоуспокоения. Это было верное решение – через несколько минут она остановилась и села обратно рядом с ним на диван.

– Возможно, обо всём сразу, – набравшись смелости, сказала она.

Алексей улыбнулся, утешительно поглаживая её по спине.

– Да, может любить. И она любила. Много раз. Не всегда удачно, но… – он прервал себя, внимательно посмотрев на неё. – Станислава, статус лидера России не уничтожает тебя как женщину. Или как человека.

Эта фраза взбудоражила её: она резко выпрямилась и повернула голову в сторону своего отца. Её глаза были наполнены печалью и страхом – она явно боялась того, что испытывала, и не понимала, что с этим делать. Но откуда там была печаль? По чему она так страдала? Или из-за кого?

– Ты не понимаешь, папа, – тихо сказала она. – Не понимаешь. Я как женщина могу погубить Россию. Потому что я…

– Или ты можешь спасти её, – перебил её Алексей. – Станислава, Россия – это женщина. И, если честно, мне всегда казалось, что только женщина приведёт её к истинному расцвету.

Она улыбнулась. Её всегда поражало, сколько людей вокруг неё неоспоримо верили в её силы. При том что она в свои не верила вообще. Достоинство разве не надо заслужить?

– Но я…

– Полюбила? И это плохо?

– Это слабость. И это неправильно, потому что он… И потому что им за всё расплачиваться. За мои грехи. За каждую ошибку, – в её глазах стояли слёзы, но она не позволяла себе плакать.

– Они тоже не безгрешны.

– Это не так!

– Потому что для любой матери собственный ребёнок идеален. И сложно поверить в то, что он способен на нечто плохое, правда? – Алексей вновь погладил её по спине.

– Правда, – Станислава не могла спорить. – Но как…

– Ты ведь знаешь, что тебе не оказаться пред вратами Рая, – спокойно начал Алексей. – Ты знала с самого начала. Тебе за них расплачиваться, как ты говоришь. Но парадокс в том, что они сочтут за честь гореть вместе с тобой. Так дай им эту возможность. В конце концов, если ты подарила им лучшую из жизней, то какая разница, что произойдёт в посмертии? Особенно если они верят, что их сердца легче перышка.

– Это из Древнего Египта, – Станислава усмехнулась.

– Ты сама выбрала называться Таисией.

Этот разговор застрял у неё в голове. Она прокручивала его вновь и вновь в попытках отыскать где-то внутри себя покаяние. Обдумывая каждый шаг в тот злополучный день в Сочи, каждое слово. Пытаясь, наконец, понять, что ей двигало в тот вечер, а главное – кто к ней в итоге пришёл? Пол Блэквелл или премьер-министр Канады? Представитель Запада или всего лишь канадец, фактически морской сосед? И что им теперь делать?

Помимо этого, головной болью продолжала быть Мафазиму, где ситуация только и делала, что ухудшалась. Кто-то нашёл и убил предыдущего главу государства, скрывавшегося где-то в Европе. Были ли это и правда сторонники Сесиля Макамбо, на которых пытались всё спихнуть, или лишь подставные лица – неясно. Впрочем, скандал удалось замять. Не без помощи Пола Блэквелла, который сделал всё, что мог, чтобы спустить ситуацию на тормоза. Однако внутри самой страны струны были натянуты так, что одно лишнее движение, и они бы лопнули, зацепив каждое государство центральной Африки.

Внезапная смена риторики Оливера Уотерса тоже играла на руку, но Станислава совсем не понимала, что происходит. Всё казалось слишком подозрительным, слишком нереальным. Она пыталась найти скрытые смыслы и мотивы и разгадать дальнейшие шаги самого

Сзади послышались шаги, и это заставило её вырваться из собственных мыслей, прежде чем она объявит войну Канаде. Выпрямившись, она охватила перила своими пальцами. Станислава знала, что это Пол – в ложе больше никого не было. По крайней мере, в данный момент.

– Завораживает, правда? – он встал рядом, повернувшись к ней вполоборота и опёршись одним локтем на то же ограждение, что и она.

– Если честно, я не любитель хоккея, – она посмотрела на него и повернулась боком, оставив только одну руку на перилах.

– Не может быть! – он театрально прикрыл рот ладонью в знак удивления. – А русские знают?

Это заставило её улыбнуться. Он всегда умел её рассмешить, и это раздражало. Как и то, что он видел в ней женщину. Как и то, что она в его глазах и хотела быть женщиной.

– Играешь? – Станислава указала головой на лёд. Она знала, что вопрос, наверное, идиотский для канадца, но вдруг её предположение – это ошибка?

Он глубоко вздохнул и усмехнулся так, будто совсем не хотел говорить. На секунду опустил голову вниз, а потом вновь посмотрел на неё.

– Знаю, звучит банально, – наконец, выдал Пол.

– Разве банальность – это плохо? – просто спросила она. Никаких издевательств. Она искренне не понимала, чего он стыдится.

Пол ненадолго замолчал, будто обдумывая её слова, а потом выдал:

– Я играл в школе.

– А сейчас?

– Редко.

– Жаль. Я бы посмотрела на тебя на льду, – она мысленно ругала себя за этот комментарий, но её осторожность давала трещины в последние несколько недель.

Его глаза тут же загорелись, он подошёл чуть ближе к ней.

– Правда?

Она снова улыбнулась и легко пожала плечами, но не ответила на его вопрос. Развивать тему не стоило, они и так ходят по тонкой грани личного и интимного. Вместо этого она сказала:

– Хоккей похож на твою игру.

Он ухмыльнулся.

– Потому что это командный спорт?

– Потому что это агрессивный спорт.

– Вот как ты меня видишь, – его губы изогнулись в грустной улыбке.

Она на самом деле не хотела грубить, но ей нужно было нарисовать эту дистанцию, иначе им обоим конец.

– Скажешь, что играл в защите? – продолжила наседать она.

– Не скажу. Потому что это неправда.

– Вот видишь.

– Нападение и агрессия – не одно и то же, – он крепче сжал перила. Злился?

– Зависит от угла обзора, части света и стороны истории, – Станислава глубоко вздохнула. Она явно говорила не про хоккей.

Пол с интересом рассматривал её лицо, как будто до этого не насмотрелся. Как будто вообще видел её в первый раз. А для него каждый раз был как первый. Он не знал, как так получалось – как она каждый раз была другой, но той же. Как он, завоевав её, ничего не завоевал. Что она на самом деле думает о нём? Что она думает о них?

– А ты знакома со льдом? – он решил перевести тему.

– О, очень близко, – Станислава улыбнулась. – Я занималась фигурным катанием.

– Одиночным, – это было сказано слишком утвердительно.

– Как ты угадал?

– Я бы хотел сказать тебе что-то умное, чтобы показать, как хорошо я умею читать людей…

– Но это правда.

Они ненадолго замолчали. Станислава снова не издевалась – она восхищалась. Но как могла она, думал Пол, если её он не разгадал? Как он мог хорошо читать людей, а её – нет? Или она всё-таки не человек, что упорно пыталась доказывать ему с самого первого их разговора? Почему она вообще так отчаянно пытается повысить его самооценку сегодня? Играет с ним? Играет с собой? Или нет?

Блэквелл смотрел ей в глаза в бесконечных попытках отгадать её мотивы, чувства, мысли, постоянно, впрочем, натыкаясь на непредсказуемость. А потом сказал:

– По росту, Станислава. Фигуристок твоего роста редко берут в пары – партнёру будет сложно тебя поднимать.

– Ты бы поднял, – она улыбнулась, метнув двусмысленный взгляд на его руки, что заставило его почувствовать себя даже несколько неловко. И в этот раз она себя не ругала за сказанное. В этот раз она отдавала отчёт в том, что говорит.

Они оба вновь замолчали. Пол уже давно не понимал, как реагировать на её слова, а теперь и подавно. Что это: флирт, провокация или она теперь так с ним разговаривает, потому что они вовлекли себя в близость слишком интимную, чтобы её просто игнорировать? Но Пол не улыбался и даже не смущался – он напрягался. Что ему с ней делать? Что ему с собой делать?

– Я бы точно не уронил, – наконец, вымолвил он, усмехнувшись. Юмор как защита никогда не подводил их обоих.

Станислава улыбнулась и вновь повернулась всем телом в сторону льда, вглядываясь в игру. Они давно договорились о товарищеском матче между Россией и Канадой. И сейчас, на его территории (а игра проходила в Калгари), она чувствовала себя не очень комфортно. И, наверное, её попытка сбить его с толку была обоснована лишь желанием взять контроль в свои руки. Но надолго ли её хватит? Сколько он ей позволит хозяйничать в границах своей же страны?

– И что, у тебя как у фигуристки, конечно, был парень хоккеист? – через несколько минут спросил Блэквелл, усмехнувшись. Он все ещё стоял, повернувшись к ней всем телом, с одной рукой на перилах.

Пол был доволен собой. Сколько раз он отчаянно пытался узнать про её личную жизнь. И сколько ничего не узнавал. Она удивительно умело всегда уходила от ответов на подобные вопросы. А он лишь хотел подтверждения собственной исключительности, пусть и знал о ней. Но Блэквеллу мало было чувств, ощущений – ему зачем-то были нужны слова, а вот ей… Для неё слова ничего не значили. И при всём её трепетном отношении к своему прошлому его прошлое её не интересовало. Станислава знала факты, последовательность и даже причинно-следственную связь, а вот его интерпретация оставалась за кадром. Впрочем, если честно, Пол не хотел бы обсуждать с ней свою бывшую жену. И почему тогда требовал от неё какой-то откровенности, пусть часто и не прямо? Но сегодня он был слишком уверен в себе. Наверное, потому что родные канадские прерии предавали ему сил.

– Нет, – она загадочно улыбнулась. – Но, может, теперь есть.

Столь явный намёк не смог ускользнуть от него – Блэквелл вмиг стал серьёзным. Как она смела обыгрывать его в его же игре? И Станислава, уверенная в своей победе в этом словесном раунде, уже собиралась уходить, как Пол вдруг схватил её за запястье и придвинул ближе к себе, всматриваясь в её лицо. Ни тени страха или неожиданности. Она прекрасно понимала, что и зачем говорит.

– Не играй со мной, Станислава, – он хотел, чтобы это была почти угроза, но она улыбнулась.

– Разве тебе это понравится?

Его хватка на её руке усилилась, и он придвинул её ещё ближе. Она мельком взглянула по сторонам, а после – вновь уставилась на него. И Пол мог поклясться, что в её глазах был задор. Ей это нравилось. Провокация. Но откуда в ней это? Почему он не заметил этого раньше?

И имеет ли он право прикасаться к ней так? Заслужил ли такую привилегию или ему всё равно надо делать вид, что даже этот жест – нарушение её личного пространства, хотя он уже нарушил его гораздо более изощрённо, ещё и с её активного согласия? Как можно вернуться к обратным границам, если их больше нет?

– Боишься, что нас кто-то увидит? – издевательски спросил он.

Она покачала

– Бояться должен ты.

– Я думал, что близость – это твой страх.

– А мы не близки.

Пол очень хотел ей что-то доказать, поэтому спустя мгновение они оказались у стены в глубине ложи. Одной рукой он удерживал её за талию, сохраняя близость между ними, а другой упирался в саму стену, тем самым будто отдаляя Станиславу от себя. Лица разделяли миллиметры, и кому-то со стороны было бы сложно спутать их намерения, а он, наконец, почувствовал, что она задержала дыхание. Ненадолго. Но достаточно. Чтобы он поверил, что ей тоже не всё равно. Что она лишь защищается. То ли от него, то ли от себя.

– Боже, сколько энергии, – сказала она, издеваясь над ним. Смеясь над ним. Но он уже не верил ей – та секунда слабости говорила больше, чем все её слова.

– Что за игра, Станислава, напомни, а то я правил не знаю, – шептал он ей. Подыгрывал. Пусть думает, что он купился.

– А я тоже. Но твой настрой мне нравится, – и она рассмеялась.

– Не страшно? – он чуть сжал свою руку на её талии.

– Очень страшно, – Станислава шептала. – Боюсь, придётся звонить в полицию.

– Могу подсказать номер, – он поддерживал её уровень громкости.

– Или… – она положила руку ему на грудь, а потом медленно повела её вверх, за воротник его пальто. – …ты можешь совершить преступление, а я никому не скажу.

Она сводила его с ума, и Пол начал приближаться ближе. Стадион, люди – в глубине ложи, в тенях власти, их всё равно никто не увидит, или он лишь уповал на это. Если честно, ему было даже всё равно. Да, на долю секунды он был готов совершить преступление. Особенно если она сохранит это в тайне.

Пол едва коснулся её губ, как послышался глухой стук каблуков где-то вдали. Кто-то шёл прямо в их ложу. Канадец тут же выпрямился и быстро отошёл от неё, вернувшись обратно к перилам. Он глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь прийти в себя.

В помещение, впрочем, никто так и не зашёл, но послышалось, как открылась соседняя дверь. Станислава оттолкнулась от стены и направилась в сторону Пола с издевательской ухмылкой на лице. И была крайне собой довольна. Она не остановилась около него, но бросила кое-что, прежде чем встать ближе к другому концу ложи:

– Боишься, что нас кто-то увидит? – дразнила, и он это знал. Впрочем, сам дурак.

Но вместо злости он рассмеялся. Звонко и почти безумно, но всё же искренне. А когда успокоился, решил продолжить их разговор.

– Откуда столько смелости, Станислава? Ты всегда так осторожна, – он стремился задеть её. Вывести на чистую воду. Она пыталась сегодня быть рациональной, но её противоречивость говорила об обратном. Разрывалась изнутри. Впрочем, как и он.

Она резко повернула к нему голову и усмехнулась.

– Осторожность закончилась в Сочи, – прозвучало почти цинично, но в её словах слышалось отчаяние.

– Хочешь поговорить о Сочи? – он улыбнулся, но она не отреагировала. – В Сочи много что закончилось. И много что началось.

– Например?

– Я не буду подсказывать тебе варианты ответов. Ты и так всё знаешь, – улыбка ушла. – Молишься, чтобы это никогда не повторилось? – он хотел звучать отстранённо, даже – издевательски. Не получалось.

– Не знаю, Пол, может, наоборот, – она ухмыльнулась.

– Не надо играть со мной, я же сказал тебе.

Она подошла ближе, пристально вглядываясь в его лицо. Столько всего она хотела сказать ему, чего не должна была. Столько всего приходилось скрывать под покровом переносных смыслов.

– Я… Почему? Через игру тебе не видно намерений?

– Мне всё видно, и даже хорошо. Меня ты не обманешь, – он взял её руку ненадолго и сжал её, прежде чем отпустить.

– Ох, обман, Пол. Обман, – Станислава закрыла глаза на мгновение. – Мы только и делаем, что живём в нём и будем жить всю жизнь. Поэтому ты знаешь, что слова значения не имеют. Но глаза? Глаза никогда не врут. Вот в твоих, например, страх.

– Я тебя не боюсь, – тут же выпалил он.

– Разве я говорила про себя? – она не издевалась уже, а скорее сочувствовала ему. Они оба боялись не друг друга, а самой ситуации, последствий, как будто могли что-то изменить.

Пол напрягся и поймал её взгляд. Красивые у неё всё-таки глаза. И долго смотреть в них он никогда не мог.

– А в твоих – провокация, – он нахмурился.

– Ты раскрываешься только внутри неё.

– И что, Сочи – тоже провокация? – он усмехнулся, пытаясь скрыть свою боль.

– Нет, Сочи – переход госграницы, – спокойно сказала Станислава. – И теперь там разрыв. Который разрастается с каждой близостью.

– Ты сама позвала меня, – решительно заявил он.

– Да, и я ни о чём не жалею, но зачем пришёл ты?

Пол молчал. Он считал, что она прекрасно знает, почему он пришёл: потому что хотел. И воспротивиться своему желанию уже было невозможно – контроль становился сложнее с каждой секундой, особенно после того, как он понял, что с ней происходит то же самое. Да, Пол сначала предполагал, что напряжение в их отношениях может быть снято самым простым способом. Но чем глубже становилась ночь в Сочи, тем очевиднее становилось то, что худшее лишь впереди и они проваливаются всё дальше в кроличью нору нежданных чувств и ощущений. И он бы спросил, что двигало ей, если бы не знал ответа на этот вопрос: они оба боролись сами с собой и проиграли, отдавшись моменту, случайности. Или судьбе? Злому року?

– Ну, знаешь, что говорят: русские женщины могут свести тебя с ума, – Пол усмехнулся, пытаясь увести всё в шутку, хотя и не понимал, как.

– А, то есть ты сошёл с ума? Буду иметь в виду, – она улыбнулась и положила свою руку на его руку, но как только он попытался сплести их пальцы, она тут же отстранилась и ушла вглубь ложи – почти в тень помещения, где было сложно что-либо разглядеть издалека. Села на небольшой кожаный диван, перекинув ногу на ногу и положив свои ладони сверху.

Медленными шагами Пол приблизился к ней и опустился рядом на этот же диван.

– Смотря что ты имеешь в виду под словом «сумасшедший», – продолжил он, взглянув на неё. – Я могу быть без ума от тебя, а могу просто заблуждаться и пребывать в иллюзиях.

– А можешь делать и то и другое.

– А ты?

– А как ты думаешь?

Пол рассмеялся. Как умело она никогда не отвечала на его вопросы. Всё приходилось додумывать самому.

– Я думаю, что ты та женщина, которая начинает войны, Станислава. Но главная трагедия в том, что победитель никогда тебя не получит, – он был предельно серьёзен, и она это знала. Сама была с ним согласна.

– Нельзя иметь всё, Пол, – она наклонилась ближе к нему и положила руку ему на плечо, сдавливая его, а потом прошептала на ухо: – Как офицер канадской армии, ты должен понимать, как устроены войны.

– Я не офицер, Станислава. Я верховный главнокомандующий, – он тоже шептал ей это на ухо.

– Разве? Я думала, что у вас для этого есть корона, – она чуть отстранилась, вернувшись к привычному тону.

А оборачивать формальности против него, будто его монархия – порок, а её царство – благословение, было её сверхспособностью.

– Но в итоге армия будет выполнять мои приказы.

– Значит, мы одинаковые, – она вновь неизбежно приблизилась к нему.

– И это, пожалуй, наша главная проблема, – и он не понимал силу этого притяжения. И не хотел. Потому что единственным его желанием было наслаждаться им.

– Наша главная проблема, Пол, это то, что один раз я тебе сдалась. И ты не можешь это забыть.

– Почему это плохо?

– Потому что теперь ты будешь отчаянно пытаться повторить этот раз, хотя даже тогда я не была полностью твоей.

Он потянул её на себя, и она, легко поддавшись, оказалась гораздо ближе положенного этикета. Пол положил руку ей на бедро, будто пытаясь удержать от мнимого побега. Филин не пыталась

– Мне не нужна твоя капитуляция, Стася, – сказал он, глядя на неё.

– Да, ведь тогда это всё закончится. А ты не хочешь, не правда ли?

Пол сглотнул. У него резко пересохло в горле, и он не знал, почему.

– Я не хочу, чтобы ты страдала.

– Только если по тебе.

Станислава почти прошептала эти слова и усмехнулась из-за их очевидности и судьбоносности, мимолётно посмотрев на него. Потом вновь опустила свой взгляд на пуговицу. И осторожно положила свои руки на его грудь, туда, где под пальто виднелся небольшой участок рубашки, и начала поглаживать её ткань. Очень легко, почти невесомо. Сама не понимая, зачем или почему. Наверное, потому что голубой цвет успокаивал. И потому что рубашка слишком хорошо сочеталась с его цветом глаз. Тогда какая разница, на что смотреть, если здесь тебе никто хотя бы не бросает вызов?

Пол же ничего не говорил, но она чувствовала, как он прожигает её взглядом, борясь с самим собой. Его рука то сжималась на её бедре, то вновь ослабевала. Он будто давал ей шанс уйти прежде, чем всё-таки решится что-то сделать, а она каждый раз им не пользовалась. Но почему? Почему она, пытаясь контролировать себя, никогда не думала о том, каково ему?

Впрочем, через пару минут этого безмолвия, где громко дышать уже бы считалось нарушением атмосферы, она отдалилась. И, наконец, заглянула в его глаза. Он смотрел на неё с некой надеждой, будто она должна была указать ему путь. То ли истинный, то ли ложный. Но тот, по которому он непременно должен был пойти, чтобы либо вознестись, либо погибнуть. Испугавшись возложения на себя роли праведника, Станислава быстро встала, чуть ли не отталкивая его от себя, и села в соседнее кресло.

Прозвучал свисток. Наступил конец первого периода. И как им ещё целых два сидеть в этой ложе?

– А какой счёт, напомни? – спросил Пол, пытаясь прочистить горло.

– Один-один, – сказала Станислава, взглянув на табло.

Как удивительно: канадцы сумели сравнять счёт, ведь когда она смотрела на табло в последний раз, там у Канады был ноль.

Перерыв быстро заканчивался, и команды вновь оказались на льду.

Станислава разговаривала по телефону в закрытой части ложи, пока Пол разговаривал с самим собой у себя в голове, стараясь в то же время следить за перемещением шайбы. С такого расстояния делать это было достаточно сложно, но ему казалось, что столь непосильная задача отвлечет его от неё. Её запаха – этих духов, которые он уже ненавидел, потому что они навсегда будут связаны именно с ней. Её голоса с нотками насмешки и провокации. Её взгляда, бросающего ему вызов. Её образа, растворяющегося между иллюзией и реальностью… Нет, она правда решила, что существует мир, в котором он, попробовав нечто столь желанное и опьяняющее, не захочет испить этот сосуд до дна?

Пол опасно проигрывал ей. Все его попытки удержать над ней верх проваливались слишком быстро и слишком отчаянно. Но он не верил, что в её защите нет трещины. Блэквелл сам лично создал эту трещину, прорубил фактически сквозь лёд, обнажив воды Байкала, чтобы испить из них. И да, он сделал это, чтобы спасти её от Оливера Уотерса. И от себя самой. Пол обещал Оливеру Россию, но там не было ничего про Станиславу.

Она закончила свой разговор и вернулась на холод, устроившись в кресле рядом с ним. Пол даже бровью не повёл, однако внутренне напрягся. Его руки всё ещё помнили слишком многое, и дело совсем не в том, что пару минут назад она сидела так близко. Он не говорил ей, но очень сложно забыть обладание чем-то столь ценным, почти нечеловеческим. И она права, когда говорит, что он отчаянно стремится к повторению.

О какой Мафазиму они собрались договариваться, когда здесь происходит битва почти исторического масштаба?

– Расскажешь что-нибудь об Альберте? – внезапно спросила Станислава.

Он медленно повернул голову в её сторону и улыбнулся. Её вопросы и их смысл часто ставили его в тупик. Потому что он не понимал, откуда они брались в её голове. И для чего задавались. Чтобы не молчать?

– Об Альберте? Например?

– Разве ты не отсюда? Должен знать пару интересных фактов.

Пол тихо рассмеялся. Хорошо, если она вдруг решила выучить историю Канады, то кто он, чтобы ей отказывать, правда?

– Интересных, значит, – сказал он, когда успокоился.

– Ну хотя бы чем она знаменита, – не унималась Станислава. Она повернулась в кресле в его сторону и положила голову на спинку, будто приготовившись слушать самую захватывающую историю в своей жизни.

– Я думаю, ты знаешь. Нефтью.

– Любопытно, – протянула она. – Я тоже из нефтяного клондайка России.

– Удивительное совпадение, – тихо сказал он.

– О нет. Совпадений не бывает.

Пол на мгновение вскинул брови вверх.

– Может, ты лучше расскажешь о своём родном городе? – предложил он.

– О Тобольске? – она приподнялась на локтях на кресле. – Это маленький город в Тюменской области. Той самой, с нефтью. Но Тобольск гораздо меньше Эдмонтона.

– Не то что я не воспринимаю города меньше Эдмонтона, – он улыбнулся. – И чем знаменит твой город?

– Когда-то он был столицей Сибири.

– И что случилось?

– Как и обычно. Торговые пути потеряли актуальность, – задумчиво сказала она, обведя взглядом всю ложу и вновь посмотрела на него. – Так что насчёт Эдмонтона?

– Ты же хотела об Альберте, – Пол улыбнулся, но Станислава пожала плечами. – Это самый дальний крупный город от границы с США.

– Прячетесь. Получается.

– А, может, эта запасная столица, – Пол пожал плечами. – В сердце Канады.

– То есть ты родом из сердца Канады? – она почти невесомо приложила указательный палец к его груди – к тому самому месту, где, по идее, должно быть сердце.

– Хочешь разбить его? – он наклонился ближе.

– А ты позволишь? – прошептала Станислава, убрала палец и чуть отдалилась. – И зачем тебе запасная столица?

– Ну, знаешь, на всякий случай. Мало ли, что там у соседей, – он указал головой в сторону льда, намекая на направление, в котором находится этот сосед.

– На всякий случай, – она вторила ему. – Может, на всякий случай ты ещё и из НАТО выйдешь? – Станислава придвинулась ближе к нему, чтобы почти прошептать ему это на ухо, будто они обсуждали секретные разведданные, о которых узнали буквально секунду назад.

Пол продолжал вглядываться в неё, оказавшись непозволительно близко, и улыбнулся. Она тут же вернула лицо на приличное расстояние и закинула ногу на ногу, но при этом положила руку на его предплечье.

– Интересно, – он тоже говорил достаточно тихо, смотря ей в глаза. – Чтобы ты поставила пару баз в Северо-Западных территориях?

– Как далеко ты меня отправил, – она смахнула несуществующую пылинку с его плеча свободной рукой. – Может, рассмотрим вариант, где я ставлю пару баз в Гамильтоне и Торонто? Прямо через озеро от штата Нью-Йорк?

– А я смотрю, географию ты хорошо выучила, – он усмехнулся. – Но раз мы торгуемся, то, может, ещё одну в Су-Сент-Мари?

– Мичиган понравился? – Станислава улыбнулась. – Можем об этом подумать. Положим на стол переговоров этот замечательный полуостров. Собирай папку. Но на будущее.

– Может, мне ещё понравилась Аляска, – Пол вскинул брови вверх и пожал плечами, играя в удивлённость.

Повисла небольшая пауза. Станислава и Пол смотрели друг на друга не моргая. Ни один не собирался уступать. Ни один не собирался проигрывать. Но как же определить ставки в этой игре, где победитель даже не может получить приз?

– Максимум, что могу предложить в данном случае, – совместная опека, но у нас ребёнок обычно всегда остаётся с матерью, – наконец, сказала она.

– Я хороший отец. И ты могла бы узнать, насколько.

– Такое потомство тебе никогда не простят. Особенно если узнают, кто мать.

– Ну, а если это судьба, – Пол играл на её фатализме, словно на флейте, намекая на неизбежность.

– А могу ли я в таком случае сразу получить хотя бы пару ядерных боеголовок? – Пол наклонил голову набок.

– О, конечно. Поставлю их под Эдмонтоном для тебя.

– В каком-то конкретном месте?

– Прямо под этим вычурным зданием, где сидит провинциальное правительство. Такой маленький Капитолий, – она улыбнулась. – И направим его прямо на Вашингтон.

– Ну, конечно. Только это парламент, – теперь уже он пытался вывести её из равновесия физическими взаимодействиями: завёл прядь волос ей за ухо.

– Ещё лучше. Законодательная-законодательная. Видишь, что я сделала? – впрочем, она не подавала виду, что обратила внимание на его телодвижения. – От Капитолия к Капитолию.

– О да, сложно было не заметить, – подыгрывал он ей слишком хорошо – кто-то бы даже подумал, что он ей верил. – Ну, и я тогда отправлю тебе во Владивосток пару кораблей.

– И что они будут там делать?

– Стоять. Пугать.

– Меня? – Станислава улыбнулась.

– Наших общих врагов. Но могут и тебя, если захочешь испугаться, – он внезапно положил руку ей на колено и сжал его.

Станислава на мгновение замолчала, всматриваясь в его лицо. Её задор не испарялся, но он всё равно заметил небольшое волнение, незаметную утрату понимания в глубине её глаз.

– Не надейся.

– А можем сделать ещё проще, – он переместил свою руку с колена на её щёку, легко коснувшись, но она быстро убрала её. Однако Пол успел перехватить её ладонь и сплести их пальцы. – Ты просто вступишь в НАТО.

– Да? И против кого мы тогда будем дружить? – игривый огонёк в её глазах каждый раз, когда они говорили о геополитике, одновременно пугал и очаровывал его.

– Столько кандидатов… Например, Китай.

– Ну уж нет, – она начала медленно отрицательно качать головой и цокать, аккуратно выпутывая свою ладонь из его. – Для Китая придумайте что-то другое, так нечестно. НАТО – это моя игрушка, у нас с вами эксклюзивные отношения. Третьи не нужны.

Они, наконец, не выдержали и рассмеялись над абсурдностью своих мыслей.

– Если тебе нужна организация против Китая, – продолжил Блэквелл через несколько мгновений, – то я могу её сделать. И ты можешь вступить, – Пол улыбался, и Станислава уже не понимала, шутит он или нет.

– Китай позвал меня дружить против вас первым, – она говорила игриво и серьёзно одновременно.

– Может, время выбирать новых друзей?

– Мне кажется, в нашем случае дружба уже недоступна.

– У нас особые отношения. Мы что-нибудь придумаем.

Подступающие шаги заставили их обоих вернуться на исходные позиции: разъединённые лидеры государств на соседних креслах.

В ложу зашли Лерой и Анастасия, которых вряд ли можно было назвать людьми, наслаждающимися компанией друг друга. Однако сегодня они будто отпустили свою взаимную раздражительность погулять в лес в поисках подосиновиков.

Не сказав никому ни слова, они расселись по бокам от своих лидеров. И пока Лерой с Полом активно обсуждали хоккей, Анастасия подозрительно разглядывала Станиславу. Пусть и делала это краем глаза, будто скрывая свои намерения. Но Филин была не первый год в этой сфере и в дружбе, чтобы не заметить очевидные попытки начать разговор в поисках ответов на терзающие советницу вопросы.

– Придумала? – начала Станислава;

– Что?

– Что спросить.

– Пока нет, – выражение лица Анастасии не поменялось. Оно оставалось таким же напряжённо-подозрительным.

В этот раз она уже полностью повернула голову в сторону Станиславы, перестав заниматься подпольными гляделками. Филин, впрочем, не хотела на это реагировать, продолжая активно следить за игрой. Анастасия же перевела взгляд на Пола, внимательно осмотрев и его, будто пытаясь найти изъян, который всё бы объяснил или уничтожил. Но его уверенность, а также тени игривости, которые она заметила на лицах их обоих, лишь обескураживали.

– Как думаешь, кто выиграет? – наконец, спросила Анастасия у Станиславы.

Президент улыбнулась и повернулась в её сторону, предполагая, что это совсем не главный мучащий её вопрос.

– Не знаю, – та пожала плечами. – Не думаю, что это важно.

– Тебе всё равно?

– Ты же знаешь, я не люблю хоккей.

– Вопрос не в этом, – тихо ответила Анастасия, наморщившись. – Дашь ему победить?

Советница слегка дёрнула головой, указывая в сторону соседа по ложе.

– Он не на льду, – уверенно сказала Станислава.

Губы Анастасии вдруг расплылись в улыбке, но лишь на несколько мгновений, после чего она вернула то самое подозрительное выражение лица. Она не хотела добыть подтверждение своих теорий ни в каком виде, но выводы сами лезли в голову. Неужели нельзя было всем оставаться на своих местах, в границах собственных территорий и не играть с огнём?

Амурсанаева одновременно чувствовала раздражение и сочувствие. Бремя Станиславы было сложно переоценить, а ещё сложнее – нести, и вряд ли на свете найдётся много людей, желающих заменить её, но разве… Разве она не знала, что Гея и Уран лишь древнегреческий миф, где Атлант, возможно, единственный, кто удерживал мир от катастрофы? Да, мифология всегда на чём-то основана, но это не значит, что современность тоже в ней нуждается.

– Это дружеский матч, – добавила Станислава.

– Интересный выбор прилагательного для описания собственного нежелания выигрывать, – парировала Анастасия.

– Почему?

– Потому что игра товарищеская.

Филин усмехнулась.

– Я не говорила, что не хочу победить.

– Лишь что тебе всё равно, – Настя кивнула, будто подтверждая.

– И от меня здесь мало что зависит. Я и клюшкой-то пользоваться не умею.

– И шайбу найти не можешь, конечно, – советница поддразнивала. – Ещё скажи, что на коньках стоять не научилась.

– В крайности-то не уходи, – Станислава сквозила ответным сарказмом.

– Надеешься на ничью? – вновь надавила она.

– Я ни на что не надеюсь.

– А у него спрашивала? На что он надеется? – Анастасия очень внимательно разглядывала лицо Станиславы, но та не дёрнулась под её натиском.

– Вот ты и придумала свой вопрос, – ответила Филин. Она, если и не понимала, о чём действительно спрашивала её советница, то отлично догадывалась о направлении её мысли.

Анастасия наклонилась ниже, чтобы за Станиславой разглядеть Пола Блэквелла, и окликнула его. Пол, не ожидавший столь повышенного внимания к своей персоне от российской советницы, не без интереса повернулся в её сторону, пытаясь в то же время избегать испытующего взгляда Станиславы, которая тоже смотрела на него.

Канадский премьер-министр был всем тем, что так не любила Анастасия Амурсанаева: западный золотой мальчик, продолжатель династии, чей язык позволил ему стать любимцем публики, а холодность создала таинственность, которую все так любят. Причину влечения Станиславы было нетрудно найти – он, небось, ещё и всегда знает, что и когда сказать, а это подкупает – но разве она не научилась контролировать порывы? Что он такого сделал, что заставило целого лидера России пасть ему в руки? Или он всё же пал в её, и тогда Станислава – его роковое влечение? Как две крупнейшие страны мира, которые будто специально разделили Аляской и целой Арктикой, предвидя нечто подобное, решили, что способны обмануть судьбу?

– У госпожи президента к вам вопрос, – внезапно сказала Анастасия, указав на своего лидера.

– Это правда, госпожа Филин?

– Правда, – Станислава никак не показала тот факт, что Анастасия действительно застала её врасплох. Она игриво выпрямилась и даже чуть вильнула в его сторону. – Господин Блэквелл, на чью победу вы сегодня ставите?

– Глупый вопрос, не находите? – он улыбнулся.

– Вовсе нет. В конце концов, реальность может отличаться от истинных желаний. Никто вас не осудит, если ваше сердце хочет одного, но ставите вы на другое, потому что рациональны, – она хитро смотрела на него.

– Я считаю, что в дружеских матчах ничья – наилучший исход, – пытался выкрутится Пол, никого не обидев.

– А если мы не друзья? – сказала Станислава, облокотилась на подлокотник кресла и положила лицо на свой кулак.

Напряжение чувствовалось слишком явно. И Анастасия не знала, что видел Лерой, но для неё всё было чересчур очевидно. Так же как и факт того, что Станислава переигрывала ради неё – пыталась сделать так, чтобы Анастасия нервничала, перебирала варианты и строила догадки и теории. Она провоцировала и Пола, и Анастасию одновременно. Но если с Полом у них были свои договорённости, то зачем она так явно играла

– Тогда не надо было начинать играть, госпожа Филин, – тихо отметил он, провоцируя её в ответ.

– Ну почему. Счёт мы открыли. Это вы в догоняющих, – её голос был слишком нежен для угроз, а издевательства служили лишь ширмой для флирта.

– Это плохо?

– Это – не дружба.

– Осторожнее с ярлыками, госпожа Филин. В конце концов, ваша хорошая защита тоже дала трещину, – тактика Пола была не лучше – избегать лишь физического контакта, но не эмоциональных уколов.

– Один раз.

– Где один, там и второй.

– Вы очень самоуверенны, – она сказала это тихо и покачала головой. – Посмотрите на табло, господин Блэквелл.

– Середина второго периода, госпожа президент. Посмотрю в конце третьего.

– Надеюсь, цифры вам не понравятся.

– Надеюсь, вы готовы проиграть.

– Разве вы не ставили на ничью? – её удивление слишком театральное, чтобы он ей поверил.

– Я не сказал вам, на что ставил, – играл в серьёзность, оставаясь в рамках игры.

– Знаете, лёд пусть и холодная материя, но может обжечь не хуже огня.

– И что прикладывать к месту ожога?

– Вряд ли вам что-то поможет, – Станислава напоследок коварно улыбнулась и встала. Мельком взглянув на хоккейное ледовое побоище в низине стадиона, она вошла в закрытую часть ложи, прикладывая телефон к уху.

Молча наблюдавшие за всей сценой Анастасия и Лерой никак не реагировали, но пару раз переглянулись. Амурсанаева, на мгновение взметнув брови вверх, решила подойти ближе к ограждению, чтобы обдумать происходящее в одиночестве.

Советница смотрела на трибуны, избегая льда как места действия, будто самое интересное происходило вовсе не там. Она знала – пока все заворожены игрой, правда вскрывается в других местах. Например, в секторе слева от неё, где в одном из рядов происходила драма островских масштабов, или здесь, в этой ложе, где искры не уловил разве что Лерой (и то она в этом сомневалась).

Основная загвоздка всей ситуации заключалась в том, что Анастасия поверила бы Станиславе, если бы не знала про Сочи. Она бы поверила в её игру, переигрывание, провокацию, доведения до абсурда – да, это было не совсем в её стиле, но Филин умеет адаптироваться к своему противнику, – чтобы поставить Пола Блэквелла в неловкое положение, чтобы взять над ним верх. И теперь получалось, что спектакль двух актёров, разыгранный по ролям чуть ли не с филигранной точностью, будто они только и делали, что обсуждали его до их прихода, лишь фикция. Чтобы скрыть самое страшное, ужасающее и невозможное. Она бы поверила ей, да. Потому что как может быть иначе, не правда ли?

И сама игра… Анастасия видела лишь доступный ей пласт, но уверена, что у этих уколов был более глубокий слой, что ещё хуже. Потому что метить слишком глубоко и знать, куда конкретно вставить иглу, может только тот, кто уже прошёл все слои защиты. Кого впустили добровольно. И, скорее всего, – желанно.

Медленными шагами к ней приближался Лерой Макферсон. Краем глаза Анастасия заметила, что его «начальник» ушёл вслед за Станиславой во внутреннее помещение ложи. И она пусть и не подумала, но подсознательно надеялась, что у него есть какое-то другое дело в глубинах стадиона. Которое развело бы их максимально далеко друг от друга. Желательно ещё и на разные континенты.

– Вы знаете, какой приз за победу в этом матче? – внезапно спросил Лерой, когда уже встал рядом с ней.

– Ванкувер? – Анастасия даже не повернулась в его сторону.

Макферсон усмехнулся.

– А почему мы боремся за канадские города?

– А почему вы разговариваете вопросами?

– Мы вообще-то на нашей территории.

Но Амурсанаева его не слушала. У неё не было особого настроения продолжать их перепалки, ведущиеся с периодической сменой высоко- и низкоинтеллектуальных шуток. Её, конечно же, были исключительно высоко, но они с Лероем часто друг друга не понимали, так что ощущения могли быть взаимными.

– Вы ничего не заметили? – она перевела тему.

– Подскажите, где искать.

– Между ними.

Лерой обернулся, будто позади него кто-то сидел, но там было пусто. Он прекрасно понимал, о ком она говорит, поэтому просто смотрел на дверь. За которой, по идее, и скрывались их лидеры.

– «Двусмысленны и шатки изреченья. Словесность не приносит облегченья», – только лишь и сказал Лерой. Причём очень тихо. И улыбнулся.

– «Отелло», да? – сразу угадала Анастасия. – Вот тогда вам тоже из Шекспира: «Бурное начало будет иметь бурный конец».

– На что вы намекаете, Анастасия? – Лерой сузил глаза.

Ему на самом деле не нужна была подсказка. Он и сам всё понимал, просто предпочитал находиться в определённом незнании. Отрицании. Лерой уже давно заметил, что что-то не так, но связывал это с чем-то другим. С внутренним конфликтом. С определённой привязанностью. С каким-то очарованием. Что это всё игра. Пол любил игры – они заставляли его чувствовать себя живым, искать ответы на загадки, раскрывать людей и потом щёлкать их как орешки. Но «бурное» предполагало нечто страшное, определённо сомнительное, невозможное.

– Если вы ещё не поняли, то я начну сомневаться в вас как в специалисте, – съязвила она.

– И что они, по-вашему, сбираются сделать?

– Вопрос неправильный. Нужный – что они уже сделали?

Лерой резко выпрямился и ухмыльнулся. А как ещё на это реагировать?

– Анастасия, в каком мире у лидеров двух не скажу, что враждебных, но всё же противостоящих друг другу государств может быть какая-либо связь, кроме рабочей? Какие-либо отношения, кроме деловых? Вы же понимаете, что это просто абсурд? Вы путаете обычный политический флирт с…

– Это вы путаете. Влечение с провокацией. Одержимость с интересом. Страсть с ненавистью. Близость с… притворством.

– Вы говорите о невозможных вещах.

– Знаете, в чём главный парадокс мира? У невозможных вещей малый процент вероятности, но всё же не нулевой. И в последнее время то, что мы считали немыслимым, происходит почти с той же частотой, что и предсказуемое, – Анастасия вздохнула.

Лерой на минуту замолчал. Защитная реакция в виде отрицания так и сыпалась из него. Что он мог с этим поделать? Бессознательное не хотело переходить в сознательное. Пусть в её словах и была доля правды. Наверное. Он же до конца не знал, провоцирует ли она его или хочет сказать правду.

– Великие в желаниях не властны – вы это хотите сказать?

– Перешли на «Гамлета»? Шекспир что, ваш любимый писатель? – она ухмыльнулась, а Лерой пожал плечами. – Я хочу сказать, что мы с вами свидетели истории, которая никогда не будет написана.

– Лучше бы она вообще никогда не происходила.

– Вы любите свою страну, Лерой?

– Очевидно.

– Ничего очевидного. Если вы любите свою страну, то должны простить его. И ничего не делать.

– Как вы? Сидеть и наблюдать? Как…

– Мы можем их уничтожить, – твёрдо сказала она.

– Или они – друг друга, – парировал он.

– Несомненно. Но не будут.

– Почему вы так уверены?

– Что вы на самом деле видите между ними, Лерой? – спросила Анастасия и повернула голову набок. Она была несколько раздражена. Как будто Макферсон строил из себя дурачка.

Но канадский советник не ответил на её вопрос, а лишь опустил глаза. Сложно было признавать, что он не замечал многое. И подсказки Анастасии сильно не помогали. Он видел верхушку айсберга, но не видел глубины. Потому что не хотел. Макферсон не был плохим специалистом, но есть вещи, на которые проще закрыть глаза, чем признать их. Конечно, Россия была ему ненавистна, но из-за неё он не собирался уничтожать Канаду.

– Почему из всех кандидатов вы выбрали именно её? Ту, которая падка на… – внезапный перевод темы, но он не закончил.

– Почему из всех кандидатов вы выбрали единственного, который столь падок на загадки, что увлёкся одной из них? – тут же выпалила она. – Потому что рождение никогда не бывает простым. Потому что так было предопределено.

– Я не фаталист.

– Если вы молчали до сих пор, это значит, что где-то глубоко внутри вы верите в судьбу. И знаете, что есть вещи, которым суждено произойти.

– Роли у каждого свои. Я – ведомый, но не ведущий. И вы тоже.

В воздухе повисло непродолжительное молчание. Он не стал с ней спорить. По крайней мере, в данном аспекте.

– Меня, например, к вам не тянет, – советник вздохнул после своих странных слов.

– А нас с вами народ и не выбирал, – грустно отметила Анастасия и пожала плечами.

Она была, конечно, права, но Лерой Макферсон никогда и не хотел становиться избранным народным лидером. Парадокс власти получается. Или её логическое продолжение. В конце концов, закрути он роман с той же Анастасией, это было бы, наверное, менее болезненно для мировой истории. Но был бы в этом какой-то смысл?

Лерой обернулся на дверь, ведущую в закрытое помещение ложи, за которой не должно было ничего происходить. Анастасия проследила за его взглядом и коротко кивнула, будто соглашаясь с ним, будто понимая его. Если правда субъективна, то и историю можно придумать. Чтобы что-то перестало существовать, достаточно лишь уничтожить всех свидетелей. Или чтобы свидетели отказались от своих ролей.

В неизбежности судьбы лишь молчание о ней – выбор. Единственный, который доступен человеку в таком положении.

За закрытой дверью действительно ничего не происходило. По крайней мере, так казалось со стороны. Пол Блэквелл в абсолютном одиночестве совершенно стеклянным взглядом смотрел в стену, сжимая в ладони стакан с виски, к которому даже не притронулся губами. Лёд в нём подтаивал, и это, наверное, уже вовсе не стоило пить – да Пол, скорее всего, и не собирался. Просто стакан в руке успокаивал – приближал к чему-то, что он понимал. Чему-то постоянному, даже – традиционному.

Он сделал пару звонков и уже давно закончил свои дела, но решил подождать её возвращения. Она вышла в коридор, чтобы их разговоры не пресекались, хоть и происходили на разных языках. Впрочем, конфиденциальность никто не отменял. Пусть Пол, скорее всего, ничего бы и не понял из её слов, чего не скажешь о ней. Его знание русского языка было на уровне: «поразить собеседника», но Блэквелл вряд ли бы внёс этот навык в своё резюме.

Матч медленно сводил его с ума. Почему они вообще о нём договорились? Дополнением к его головной боли служили размышления о Мафазиму, обещания Уотерсу, сделки с двойным дном и собственные внутренние метания, с которыми ему ещё предстояло столкнуться сегодня в одном из отелей Калгари, где у них запланированы деловые переговоры. Вечерне-ночные. Самое подходящее время же, да? Когда границы дозволенного стираются, а мораль приобретает призрачное значение. Все должны спать, а они только и делают, что беседуют в поисках истины, которая отражается по-разному в зависимости от угла обзора.

Дверь хлопнула. Станислава вернулась из коридора. Их взгляды пересеклись. Молчали. Пол поставил на столик стакан и встал. Станислава же стояла на месте, будто ожидая его дальнейших шагов, но он больше ничего не предпринимал.

– Что… – было начала она, но Пол тут же прервал её:

– Так почему ты никогда не была замужем?

Вопрос ударил под дых. Филин настолько не ожидала его, что стушевалась и на мгновение потеряла дар речи. Но на её лице был лишь немой вопрос. Со стороны казалось, что она отвечает молчанием, а не обдумывает ответ.

– Пол, ты всегда задаёшь такие вопросы, ответы на которые знать на самом деле не хочешь. Это даже не провокация – какой-то мазохизм.

Но он не слушал её, точнее – не вслушивался в значение её слов.

– А ты всегда пытаешься уйти от ответа. Так, чтобы унизить собеседника за интерес, – Пол сделал шаг ближе. И ещё один.

Станислава не шевелилась, но его внезапная решимость докопаться до какой-то правды именно в этом аспекте несколько пугала её.

– Твой интерес сомнителен. И ты сам знаешь ответ.

– В этом и суть. Я строю твой образ у себя в голове на догадках и домыслах. И я думал, что, может, кто-то…

– Мужчины начинают себя странно вести, когда понимают, что власти всегда будет больше у меня, а не у них, – она не дала ему закончить. Будто боялась услышать конец фразы больше, чем собственного ответа.

Он улыбнулся. С грустью. Опустил голову, а потом вновь поднял и заглянул ей в глаза.

– И это всё?

– У всего есть цена. Я заплатила её сполна. Ты не поймёшь.

– Объясни. Понять тебя – всё, что я хочу.

Повисла небольшая пауза. Станислава молчала, не в состоянии найти слова. Не зная, как продолжить их разговор.

– Может, наши роли предопределены с самого рождения. А, может, страна сама выбирает, кого уничтожить в определённый момент жизни. Наверное, исключительная лояльность – мой порок. И, наверное, власть не требует столько жертв, но мне казалось, что иначе мне никто не поверит. Иначе я её не заслужила. И многих – особенно мужчин, – это пугает.

Она опустила свой взгляд, пытаясь найти на полу поддержку, но это не помогало.

– Твоя власть никогда не пугала меня, – внезапно сказал он.

Станислава посмотрела на него и улыбнулась. Вполне искренне.

– Я знаю, – она вздохнула. – Но мы с тобой равны.

– Мы с тобой не равны. Страны разного порядка, – он усмехнулся, будто произносил нечто слишком очевидное. – Лидерство нас не уравнивает.

– Всё зависит лишь от восприятия. Я вижу в тебе равного. А что ты видишь во мне?

– Женщину, – твёрдо сказал Пол.

– И всё?

– А что ты хочешь, чтобы я увидел?

Но она вновь молчала. Станислава совсем не хотела, чтобы он видел в ней женщину. Потому что она тоже видела в нём мужчину. И именно это их уравнивало. Уравнивало слишком опасно. Опасность такого масштаба разрушала судьбы, государства и историю. Но кто бы в это поверил?

– Тебе раньше делали предложение? – он зачем-то вернулся обратно к начальной теме, пытаясь что-то сделать с затянувшимся молчанием.

– Делали. Два раза.

– Кто? – ей показалось, что она уловила нотки раздражения.

– Какая разница?

Он не показал и пожал плечами, но тень ревности была за его спиной.

– Согласилась?

– Угадай, – решила съязвить, чтобы хоть как-то вернуть себе контроль над ситуацией, который почему-то стал явственнее ускользать от неё.

– А если бы это был я, ты бы согласилась? – Пол был слишком серьёзен в своих провокациях, что заставило её нервничать.

– Не надо, – она нахмурилась.

Его желания были то ли отчаянными, то ли противоестественными. Или Станислава просто не хотела в них верить, поэтому собиралась уйти, но Пол схватил её за руку.

– Что бы ты ответила?

Она внимательно на него посмотрела, пытаясь найти столь необходимое ей притворство, которого почему-то совсем не было в его глазах. Ни игривости, ни забавы – ничего. Лишь глубинная тяжесть искреннего желания познать истину.

И страх завис в ней. Страх, что они пытаются своими танцами на углях разбудить что-то, что пробуждения не требует и не жаждет. А страх всегда толкает людей на странные поступки, необъяснимое поведение и даже отчаяние.

– Сделай и узнаешь, – тут же выпалила она, бросая ему вызов.

– Что?

– Давай прямо здесь. Спроси! И проверишь.

Но Пол ничего не делал. Не собирался. Только всматривался в её лицо, понимая, что задел какую-то ниточку, которую долго никто не трогал. И её сдержанность давала трещину только рядом с ним, не правда ли? Нашла коса на камень – его искренность на её высокую стену обороны. А он искал лестницу, чтобы перекинуть через неё. Или снаряд, который проделает в ней дыру.

– Что, кишка тонка? Сам ничего не делаешь, но кидаешься с вопросами и обвинениями. Сам боишься своей тени, – продолжала наседать она. – И себя ты тоже боишься! Трус, не правда ли?

Она пыталась загнать его в ловушку, чтобы тот вспыхнул. И этот разговор бы прекратился.

– А ответ-то какой? – совершенно спокойно реагировал Пол.

– Ты ничего не спросил.

– Я давно всё спросил.

Он отпустил её. Молча, но усмехаясь.

– Со своей бывшей женой ты так же разговаривал? – резко спросила она. Ему в спину, ведь он отвернулся от неё.

Впервые она решила затронуть столь личную тему. Станислава никогда не интересовалась его личной жизнью до неё. Да и вообще его семьёй. Знала только то, что он говорил сам. И Блэквеллу всегда было непонятно: она сдерживает себя или ей вовсе всё равно?

– Я ни с кем так не разговаривал, как с тобой, – Пол улыбнулся.

– Отчего же?

Но канадец лишь ухмыльнулся.

– Сколько тебе повторять, что это было всего лишь раз, Пол? И это больше никогда не повторится, – через несколько минут продолжительного и многословного молчания сказала Станислава.

– Почему?

– Есть тысяча причин, почему.

– Назови хотя бы одну, и я скажу, насколько она убедительна.

– Как насчёт того, что мы главы двух противоборствующих государств?

– Субъективное суждение. Всё меняется.

– Ты знаешь главную причину сам.

Пол быстро закивал и усмехнулся. Несколько удручённо, даже – сардонически.

– А, ну да. Грех. Как я мог забыть? – он смеялся ещё громче. Но отчаянно. Впрочем, недолго. – Но это не грех, Станислава. Зачем ты пытаешься убедить себя в обратном? Они не дети, чтобы следить за ними. Ты не обязана нести это бремя.

– Перестань, – ей было больно, обидно, невозможно, и он это видел. Но уже не мог остановиться.

– И ты будешь вечно бежать, да? Потому что народ сгорит в аду за что-то настоящее, что-то твоё в твоей же жизни? – Пол повысил голос. – Ты кладёшь на алтарь их благополучия свою жизнь, а они не могут для тебя пять минут повариться в котле, Станислава? Что это за народ такой?

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел договорить. Она уже дала ему смачную пощёчину. И злобно смотрела на него. Он никогда раньше не видел в её глазах столько гнева, ненависти и горечи.

Щека жутка горела – никто не пытался смягчить удар, но он к ней не прикасался. Пол даже был рад. Значит, попал в самое сердце. Значит, она знала, что он прав. Самая болезненная точка.

– Не смей так оскорблять меня, – она пыталась держать голос ровным.

Его взгляд, в отличие от её, впрочем, не выражал гнева или раздражения. Она не делала ему больно своими физическими выпадами, но эмоциональными – да. И эта её злость лишь подводила к очевидному. Пол забрался слишком глубоко под её кожу, чтобы она просто это игнорировала. И да, это пугало её. И да, она защищалась. От него. От себя.

Станислава выдохнула и направилась к выходу. Он всё-таки добился своего – она резко открыла дверь и хлопнула ей, пытаясь показать ему, как сильно он задел её. Столь эмоциональная реакция была ей не свойственна, но подобные оскорбления она терпеть не намерена. Кем бы он ни был.

Шаги отдавались в пустом коридоре, создавая ненужное эхо. И она слышала, что он идёт за ней. Нагоняет. Он не бежал, но она и сама не старалась от него слишком отдалиться. Пол стремительно приближался.

– Постой, – спокойно сказал он, схватив её за локоть. Развернул к себе. – Прости, я знаю, что не должен был…

– Ты хотел это сказать, – она всё ещё злилась на него.

– Да, хотел, – он отпустил её. – Потому что ты всегда такая правильная. Такая жертвенная. И ради чего?

– Не стоит, Пол, – она поморщилась, пытаясь отвернуться, но он вновь схватил её за локоть, не позволяя это сделать.

– Нет, стоит, – он будто заставлял её разговаривать с ним, слушать его – его правду, которую он хотел сделать и её тоже. – Неужели ты не видишь, что я… Я пытаюсь… И мне больно видеть, как ты вешаешь себя на этот крест, чтобы в конце тебе даже спасибо не сказали.

– Но я сама это выбрала, Пол. Ты не можешь помочь мне, – прошептала она.

Он вздохнул, мимолётно улыбнувшись от безысходности, и опустил голову вниз. Она машинально, почти в утешительном жесте потянулась рукой к его щеке и провела по ней тыльной стороной ладони.

– И я не должна была… – она задержала руку. – Больно?

– Удар у тебя сильный, но нет, – Пол улыбнулся и перехватил её ладонь и поцеловал её.

– Перестань, – она вздохнула и выдернула ладонь из его рук. – Сам знаешь, что это всё неправильно.

– Так же неправильно, как нести бремя чужих ошибок?

Она отвернулась от него, опустив голову. Сначала Пол не совсем понимал, что с ней происходит, но потом услышал, как тяжело она дышит. Он легко положил ей руку на плечо, и она не сбросила. Потому что не хотела. А потом он медленно развернул её к себе. Станислава поддалась очень легко, и Пол заметил тонкую струйку на её щеке, которую она, впрочем, быстро вытерла. С улыбкой. Но глаза никогда не лгут же, правда? Разве не она это ему сказала?

В тот момент Пол чувствовал, как его сердце разбилось на много маленьких осколков. Он не знал, что необходимо сделать, и поэтому не нашёл ничего лучше, как притянуть её к себе, чтобы она уткнулась ему в грудь. Она не плакала, потому что не могла себе позволить, но он чувствовал напряжение в её мышцах, как каждая клетка её тела боролась и с собой, и с ним – с его заботой, нежностью и защитным рефлексом. Пол поглаживал её по спине до тех пор, пока она не выпрямилась и посмотрела ему в глаза. «Спасибо» застряло где-то в её лёгких – впрочем, ей никогда и не нужно было что-то ему говорить. Её взгляд заколдовывал, завораживал, будто она – ведьма, колдунья Севера, явившаяся, чтобы проклясть его, обречь на вечные муки в аду. И если это неизбежно, то какая разница, что будет дальше?

Пол не мог ничего с собой поделать – медленно потянулся к ней, чтобы легко прикоснуться к её щеке, где только что протекла едва уловимая глазами единственная слеза – всё, что она могла себе позволить. И он почувствовал этот солоноватый привкус запрещенной слабости во власти. А потом поцеловал её ещё. И ещё. Спускаясь медленно к её губам, пока не накрыл их полностью своими. Пока она не сдалась, размякнув в его объятиях. Пока она не ответила ему с той же нежностью и отчаянием. В поисках утешения. Пока они не попытались заглушить всю свою боль, забывшись друг в друге.

Третий период подходил к логическому завершению. На табло была ничья – три-три. Исход почти идеальный, ведь секунды на часах отбивали последнюю минуту. Но именно в таком стремительном виде спорта на мгновениях до финала и происходят самые неожиданные повороты. Все устали, ждут последнего свистка, чтобы хотя бы один из боёв на общем фронте противостояния двух цивилизаций был завершён.

Особенно это ощущалось в ложе, где весь третий период стояла столь звонкая тишина, о которую можно было точить ножи, а потом ими же и резать пространство вокруг. Молчали советники, молчали лидеры – все были зарыты, закопаны в глубине своих дум. Станислава и Пол даже не смотрели друг на друга: то ли из-за страха, то ли из-за смелости. Хождение по грани превратилось в переваливание из одной канавы в другую, и ни одна не давала им удовлетворения.

Пол размышлял о сущности бытия и его влечения, которое почему-то перерастало в спасение. Он будто пытался вернуть Станиславу в Плерому, но его тщетные попытки не то что не работали, а были в некоторой степени смешны и постоянно упирались в стену непонимания. Возможно, оттого что Плерому они понимали по-разному. Возможно, оттого что он не совсем осознавал смысл её падения, стремления или желания. Пол лишь давил и давил, потому что страстно хотел, чтобы она его послушала, услышала, открылась истине и вернулась туда, откуда… Не приходила? Так же? Пришла ли она из Плеромы-Запада или была порождена отдельной Плеромой-Россией, существование которой он вместе со своими сородичами отказывается признавать? И Станислава, выкинутая на землю, сушу, наверное, и пытается вернуться обратно. Но не к Полу Блэквеллу. И не к Логосу. И не к Архонту. Или самое страшное – она вообще никуда не собирается возвращаться, потому что ей необходимо что-то породить, ведь как изгнанная она лишь стремится к новой эманации. Да и изгоняли ли её или она пала сама, чтобы создать себя и мир заново? Он не понимал, кто перед ним: София, или Ахамот, или всё сразу и через сколько страданий она прошла, чтобы стать Станиславой Филин, выкинутой из всех цивилизаций одновременно, чтобы создать новую.

Она его запутывала, заколдовывала, вводила в заблуждение лишь потому, что он сам это допустил, и он не знал, какие роли ему

Станислава, услышь раздирающие мысли канадца, вряд ли смогла бы его утешить, ведь их финал, в конце концов, предрешён. Вопрос был лишь в совокупности греха, который они на себя брали, в глубине падения. Насколько количество влияет на качество? Если она уже совершила грехопадение, то важно ли, сколько раз это было после, если её уже изгнали? И от этой мысли она отделаться не могла. Что ей хочется отдаться снова и снова, чтобы утолить невыносимую жажду по чему-то человеческому. Но разве символу столь низменные желания должны были быть доступны? Её сердце не должно было трепетать от союза с противником. Особенно если он посланник чуждой Плеромы – то ли Логос, ставший Демиургом, то ли Демиург, стремящийся стать Логосом, ведомый Архонтом – чьего спасения она не просила. Пол этого не понимал, потому что двойственность, даже – множественность бытия была ему недоступна. Пока. Ведь Станислава могла показать ему, что ипостасей у человека может быть больше, чем одна. Особенно у тех, кто выпал из Плеромы, словно из колыбели. Особенно – по собственному желанию.

К тому же Станислава считала Плерому ересью. Пусть и очень интересной.

Россия забила Канаде на последних секундах, не оставив даже времени на возможный ответ. Четыре-три – филигранная победа. И Станислава, никогда не любившая хоккей, не смогла не ухмыльнуться под впечатлением и в знак восхищения.

Трибуны не очень ревели, скорее – грустно свистели. В конце концов, подавляющее большинство зрителей этого матча были канадцы. И чему им радоваться, если они на своей же территории потерпели поражение от фактически врага их мира? К тому же идти с поднятой головой в окружении ненавистников – сильная черта России. И игрокам на льду было всё равно на мнение зрителей, ведь, помимо маленьких вкраплений россиян, прыгавших с национальными символами в руках, за ними наблюдала главная зрительница. После победных объятий и радости они все посмотрели наверх, чтобы проверить, смотрит ли она. Видит ли она. Рада ли она. И будто в подтверждение своей приверженности ей они пели победный гимн очень громко – чтобы Станислава Филин точно услышала, что они дарят этот матч прежде всего ей, а потом всем остальным. Трясли бы они ей вместо национального символа, словно она – флаг, если бы президент позволила?

В ложе же, кроме пары искромётных комментариев Анастасии, сохранялось молчание. Они начали собираться, и Станислава не смогла сдержать себя, проходя мимо Пола. Улыбалась.

– Вы проиграли, – шепнула она ему, приблизившись перед тем, как уйти.

– Вечер только начался, госпожа Филин, – таинственно улыбнулся он.

Станислава не знала, что для Пола Блэквелла есть трофеи гораздо ценнее сегодняшней победы в хоккейном матче. А Пол Блэквелл не знал, что единственный трофей, который мог достаться ему в качестве выигрыша, он уже проиграл. Бессознательное, спрятавшее всё от очей разума, – лучшее, что придумал человеческий мозг. Чтобы, наверное, не сойти с ума.

Полуночный мрак отельного коридора. Тени, скрывающиеся за дверями даже не зала, а отдельного люкса. Безлюдный этаж и звенящая тишина. Тишина как будто стала гимном их союза, ведь иначе в словах и музыке можно найти скрытую суть, потаённый смысл.

– Никакой охраны? – спросила Станислава тихо, чтобы никто другой не услышал, пока они шли по коридору. И почему в отелях всегда столь мерзкие ковры?

– У вас в Сочи я их тоже не заметил, – Пол тоже сохранял тайну исповеди.

– Они профессионалы.

– Ну, и у меня, знаешь, не клоуны работают.

– Я могу и убить тебя, – только ей он прощал такие угрозы. Пусть и шуточные.

– Боюсь, есть смерть, от которой они меня вряд ли спасут.

– Намекаешь, что я опасная?

– Слишком. Но я справлюсь.

– Уверен? – Станислава, конечно, иронизировала, и Пол улыбнулся, сжав губы, но не ответил.

Лёгкий обмен колкостями перед тем, как они вновь начнут обсуждать одни и те же пункты, был завершён. Забудут про личные роли, оставив только официальные, снова перейдут к формальному обращению и вспомнят собственные фамилии и титулы. Есть ли в их случае всё же разделение между личным и рабочим или переплетение неизбежно, как слияние душ и тел в общем круговороте цивилизационной предрешённости?

Станислава, Пол, Анастасия и Лерой существовали в парадигме переговорной петли, которая затягивала их всех одновременно и по отдельности. Пол Блэквелл вроде и хотел помочь спасти Мафазиму, но также он и хотел спасти Станиславу от самой себя, а одно будто противоречило другому.

Она же должна была хотеть победить Пола, и она хотела, но эта победа будто бы означала и его уничтожение, а этого она не хотела. И они ходили вокруг да около, обходя все острые углы, без которых проблему решить было невозможно. Кто-то должен был их задеть, принести себя в жертву и отправиться на эшафот, чтобы познать силу холодного оружия.

Слова повторялись и искажались, как круги на воде, отдаляясь всё дальше и дальше от эпицентра. Они обсуждали ископаемые, редкоземельные металлы, «Всерадетеля», Макамбо, убийство предыдущего президента Мафазиму, санкции и снова Макамбо, «Всерадетеля», металлы и ископаемые. Парабола.

Мотивы сплетались, причины скрывались. Убийство ушедшего лидера – лишь очередная жертва для того, чтобы раскочегарить конфликт. Сторонникам Макамбо незачем было его убивать – ведь за ним нет реальной силы и он не угроза действующей власти. Но кто тогда? И зачем? Вопросы без ответа, пусть официально это считалось решённой проблемой. Как с покушением на Пола и Станиславу: истинный виновник так и не был найден, потому что Пол Блэквелл нашёл ложного. Почти лжепророка в их греховном мире.

А для Пола Мафазиму медленно отходила на второй план, ведь Оливеру Уотерсу оказалось нужно совсем не это. Но почему он следовал его воле столь рьяно? Разве всё дело было в том, что Оливер – отец, которого он хотел бы иметь? Или в другом? Может, в страхе разоблачения, а, значит, – потенциальной гибели не только себя, но и Станиславы Филин. А, может, потому что подсознательно Пол хотел, чтобы Станислава осталась с ним, вернулась с ним в его Плерому. И да, он, конечно, знал, что этому никогда не бывать, но сколько у него попыток, чтобы доказать обратное? Может ли он вообще остаться с ней и сам никогда не возвращаться?

Он был не религиозным человеком, но молился, чтобы она не пала в объятия его ловушки. Пол уже не мог себя остановить, но она ещё могла не попасться.

– Значит, верите Геннадию Левашину, госпожа президент? – спросил её Пол после часового обсуждения общего соглашения, которое должно было развести «Всерадетель» и Макамбо по разные стороны света. И предотвратить их столкновение.

Спросил именно в тот момент, когда Лерой и Анастасия стояли в другом конце комнаты, сравнивая документы. Станислава нахмурилась.

– Что вы имеете в виду?

– Просто интересуюсь, – сказал он.

– Считаете, что он врёт? По поводу геологоразведки?

– Я такого не говорил. Но он делает ровно то, что от него ожидают.

– Он лоялен, – твёрдо сказала она.

– Разве вам? – Пол улыбнулся. – Или всё же системе?

Но Станиславу не напугал этот вопрос. Она лишь усмехнулась и звонко рассмеялась.

– В России так не работает. Вы, господин премьер-министр, должны это знать, – сказала она, успокоившись.

Пол не стал продолжать тему – Анастасия и Лерой возвращались обратно к ним – но ему и не надо было. Зерно сомнения он всё же в Станиславе посеял. Точнее даже, что оно и так там было, но получило дополнительную подпитку. Впрочем, кому это было сейчас интересно, если они пытались договориться о том, чтобы «Всерадетель» с Макамбо не убили друг друга, пытаясь бороться за то минимальное, что у них осталось на этой земле. Да, внешнего вмешательства не будет, но никто не хотел второй Руанды в декорациях редкоземельных гор, оказавшихся золотом дураков. Почти русско-британская разграничительная комиссия Ирана и Османской империи. Граница, кстати, с оговорками, но до сих пор на месте. Может, получится так же.

Но всё это было лишь прологом перед тем, как Пол Блэквелл сбросит

Анастасия и Лерой покинули комнату достаточно быстро, прихватив с собой несколько бумаг. Молча, даже не оборачиваясь. Никто уже давно не задавал никаких вопросов, и если бы Станислава не была столь отвлечена ситуацией и увлечена Полом, она бы заметила, что все тайны уже становились явными. Впрочем, на долгое хранение она вовсе и не рассчитывала.

Когда они остались один на один, он сначала долго на неё смотрел, улыбаясь достаточно искренне.

– У меня определённое чувство дежавю, – протянул он, обводя помещение глазами. Его, безусловно, всё забавляло, пусть до этого момента он и казался Станиславе поникшим, но сейчас воспрял.

– Ты ничего больше не получишь, – тут же выпалила она, ожидая какого-то странного предложения.

– Не бросай мне вызов, Станислава. Я же могу и принять его.

– Ух, – она улыбнулась. – И что тогда случится?

Её не пугала его настойчивость – в такие моменты она лишь больше уходила в провокации. А ему это, похоже, нравилось.

– Не забывай, ты на моей территории, – сказал он, сузив глаза.

– Хозяин – барин. Но ты проиграешь. Снова. Я тоже умею принимать вызовы, – она простучала пальцами по столу.

– Да что ты? – Пол вскинул брови вверх. – Как насчёт такой игры?

В своём любимом жесте всезнайки он протянул ей очередную папку, лукаво улыбнувшись. Ожидая реакции. Станислава открыла достаточно объёмный фолиант, чтобы обнаружить всю суть этой массивности в кратком изложении на первых двух страницах. Она вчитывалась очень внимательно. И ей не нравилось, что она читала. И она не верила в то, что читала.

– Как любопытно, – сказала она, оторвавшись от текста и вновь подняв на него глаза. – То есть ты хочешь, чтобы я поверила, что китайцы пытаются перекупить «Всерадетель»? И что китайцы на самом деле стоят за покушением на тебя и на меня? Что они третья сила?

– Хочешь – верь, а хочешь – не верь. Но в этой папке та информация, которую собрал я.

– И что, как говорят в аэропорту – никто тебе не помогал собирать багаж? Сам упаковывал?

– О да, и с большим удовольствием, – Пол театрально приложил руку к сердцу.

– Предположим, они купили «Всерадетель». Зачем?

– Уничтожают риск-факторы для бизнеса.

– Макамбо им выгоден.

– Да, но это долго. Поддержка требует терпения. А часики тикают.

– Они знают про геологоразведку, – напирала Станислава.

– Тем более. У вас же на месторождениях всё хорошо. Или я ошибаюсь? – теперь улыбка Пола была почти ужасающей – вводила в определённый ступор.

– Значит, спешка ни к чему.

– Значит, спешка очень к чему. Побыстрее всё закончится – они быстрее начнут добывать. И «Всерадетель» с набегами на предприятия – не лучшая рекламная кампания.

Станислава пожала плечами и даже задумалась, но не позволила крамольным мыслям заползти к ней в разум.

– А что насчёт нашего с тобой покушения? Как ты это объяснишь?

Пол не стал отвечать сразу. Он сначала долго всматривался в её лицо. Как будто боролся сам с собой.

– Твоему окружению необходимо, чтобы ты повернулась к Китаю сердцем. Но неужели это единственный путь? – начал издалека.

– Не начинай.

– Может, им тоже не нравится Левашин. Хотят ли они, чтобы он и его солдаты удачи охраняли их производства – вот вопрос.

– То есть ни ты, ни я значения не имели? Конечная цель покушения на нас – он, Левашин, точнее – фабрикация его участия и вины, такой ты делаешь вывод? Слишком сложно и муторно для такого объекта.

– Создание иллюзии масштаба иногда важнее цели.

– Это непроверенные данные, – упиралась она.

– Проверь сама, – Пол был абсолютно спокоен, будто шёл к кульминации этого вечера с самого начала. – Спроси у своего брата, о чём он на самом деле разговаривает с Пекином.

– Ставишь под сомнение мою власть? – в её глазах читалась угроза.

– Наоборот, я пытаюсь вернуть её тебе. Интриги необходимо строить сообща, Станислава.

– С кем? С тобой? – она усмехнулась.

– Может, и со мной. Может, с нами.

– Вы же такие люди слова, так держите обещания, – саркастически заметила она.

– Всё меняется. И наши отношения тоже могут поменяться, – то же спокойствие в голосе.

– Сказка. Невозможное, – Станислава покачала головой.

– Прямо как мы с тобой?

Она на мгновение замолчала. Он задавал вопрос, зная, что невозможное уже произошло, хоть и сказкой произошедшее было назвать сложно. Что они вновь обманывали судьбу и стороны света, сохраняя намёки на контакты и… Этот чёртов хоккейный матч тоже не разводил их по разные стороны, а будто только усилил жажду по острым ощущениям.

Пол встал из-за стола, и Станислава последовала его примеру, чтобы они были несколько уравнены в положениях. Он приближался к ней, обогнув стол, а она продолжала неподвижно стоять на месте, перемещая только свой взгляд за ним. Блэквелл был медлителен, не признавая спешки. Через несколько мгновений он всё же оказался в её личном пространстве, где до неё самой совсем не осталось шагов.

– Тебе не кажется, что всё, что могло произойти, уже произошло? – тихо спросила она.

– Произошло лишь то, что должно было, – он накрутил одну из выбившихся прядей её волос себе на палец, а потом распутал её и завёл за ухо. – Но вряд ли всё, что могло.

– Не знала, что ты фаталист.

– Может, я заразился от тебя.

– Вряд ли это заразно.

– Оценка вероятности событий нас с тобой определённо подводит, так что не вижу смысла гадать, – Пол улыбнулся, взяв её за руку. Но Станислава тут же одёрнула её.

– Гадать, смысл… Мы тратим с тобой ценное время на какие-то глупости, – она опустила взгляд.

Пол усмехнулся.

– Твоя попытка обесценивания интересна. Но не надо притворяться, что тебе всё равно, – он наклонился к ней, и она чувствовала его обжигающее дыхание на своей щеке и шее. – Вот теперь это становится похоже на грех.

Она почему-то усмехнулась этому замечанию, положив ему руку на грудь и чуть отдалив от себя. Канадец не стал сопротивляться.

– Что, хочешь покаяться? – Станислава заглянула ему в глаза, но не увидела там и капли раскаяния.

– Вообще-то я думаю, что больше хочу попасть в ад, – честно признался Пол.

И он было потянулся к ней, чтобы в очередной раз за этот вечер поцеловать, но она ловко выпрыгнула из его объятий и прихватила с собой злополучную папку.

– Если это всё, что ты хотел сказать, то я пойду. Подумаю над документами, – она крутила папкой в руках, словно щитом, оберегающим её от неминуемого сближения.

Он молчал, пока она собирала свои вещи и шла к двери. Следил взглядом, что заставляло постоянно на него оборачиваться.

Хотела ли она останавливать его? Ни в коем случае. С самого первого периода этого хоккейного матча она предполагала, чем всё закончится и к чему всё ведёт. В их кошках-мышках помирают и кот, и мышь, но игре придётся отдаться полностью, а иначе зачем это всё? Станислава, конечно, хотела, чтобы он её поймал. Хотела с самого начала, боролась с собой и с ним. Наивысшая сложность – победить себя и сдаться себе же. Но одна она бороться тоже не хотела.

И тут, когда она уже приблизилась к двери, послышалось лёгкое, почти боязливое, но в то же время храброе. Одновременно просьба и приказ. То, чего она ждала и чего опасалась.

– Останься.

Буквы проносились сквозь неё, оставляя тысячу порезов на её тонком полотне бытия. Удивительно, какой силой и влиянием может обладать одно слово. Впрочем, возможно, дело лишь в том, что оно было столь ожидаемым. Или в том, что она слишком долго себя ограничивала почти во всём человеческом, и ключ подобрался сам собой. Или что она позволила ключу явиться именно сегодня.

Пол смотрел на неё решительно, но в то же время с мольбой, с сочувствием, со страстью, с пожаром, отбрасывая рациональность, но не смея настаивать. Он просил ответа, действия, хоть чего-то, пусть и знал, что в их ситуации лишний кивок – уже переход черты, если бы они не гуляли туда-обратно, словно демаркационная комиссия.

Это было неправильно, безумно,

Она осталась.

Глава 10.

Критерий Парето

⠀

Когда человек не знает, к какой пристани

он держит путь, для него

ни один ветер не будет попутным.

Сенека

⠀

Время просачивалось сквозь пальцы, оставляя позади слишком много песчинок, о которых никто не должен был знать. Сезон гастролей лидеров государств по увлекательным международным мероприятиям снова был открыт, что заставляло Пола и Станиславу пересекаться чаще во всех смыслах и даже вне контекста Мафазиму. Города становились похожи друг на друга, а внутренняя политика пыталась не слиться с внешней, пока региональные объединения перемешивались друг с другом. Чтобы понять, как жить в мире, который ещё не создан.

Бывший глава государства Георгий Чернов в последние годы своего правления редко куда-то выезжал за пределы страны, поэтому Станислава Филин будто пыталась наверстать упущенное за него и непрожитое за себя. Впрочем, возможно, если бы зарубежные визиты не были единственным способом так называемой российско-канадской двусторонки, она бы не летала столь рьяно. Её преследовала мысль, что это всё очень скоро закончится и закончится плохо. И чтобы запомнить это обязательно навсегда, она пыталась утопиться в талой воде с нехарактерным привкусом ила. Дабы потом воскреснуть с ней в лёгких. И выплюнуть на землю. Лишь бы она вызвала рвотный рефлекс и ощущение глины во рту.

Она знала, что ситуация в Мафазиму не становилась лучше. Как бы она хотела уже забыть про неё, борясь с собственными чувствами, грехопадением и демонами… Но будто назло, спокойнее не становилось. Тонкий баланс держался лишь на хрупких обещаниях, которые не гарантировали счастья, но пытались предотвратить трагедию. Разве этого мало? Что они ещё от неё хотят?

И папки Пола – столь красивые подачки ради веры в его (или их) правоту – заставляли Станиславу лишний раз вопрошать о его мотивах. О своих мотивах. О мотивах всех вокруг. Их разговоры почти превратились в политические шахматы, где дошедшая до конца доски пешка непременно превращалась в марионетку кого-то из сторон. Личное переплеталась с общественным, и она не знала, в чём конкретно он лгал ей, но знала, что лгал. Она и сама была нечестна, но Пол вряд ли даже догадывался, насколько глубок её обман.

Филин почти сожалела, что их отношения всегда будут лживы, просто потому что иначе нельзя. При этом Пол пытался заставить её поверить, что при определённых обстоятельствах они могут быть на одной стороне. Что при определённых условиях они лишь выиграют, при этом не нанеся ущерб друг другу.

– И что ты предлагаешь? – она задавала этот вопрос ему снова и снова в надежде, что однажды он скажет что-то реалистичное. – Одна ошибка – при этом пока не подтверждённая, – и надо сразу перечёркивать отношения и бежать в противоположную сторону?

– Закрывать глаза тоже, знаешь, недальновидно, – серьёзно бросил Пол.

– Мы раньше закрывали глаза и на большее с вашей стороны.

– И к чему это привело? Не лучше ли сразу выложить все карты на стол?

– Конечно, ведь это то, чего вы хотите, – шептала Станислава. – Ссоры, скандалы. Так же проще контролировать и настраивать против.

– Мне всегда нравилась твоя прямолинейность. Соседствующая при этом с удивительной скрытностью.

Он улыбнулся, а она лишь покачала головой.

– Ваша манера разговаривать ни к чему хорошему нас не привела, – она скрестила руки на груди, грозно посмотрев на него.

– Всё поправимо и меняется.

– Крайне смелое заявление для человека, который пытается ступить на новую спираль истории, повторявшуюся столь часто, что уже тошно. Желая при этом собрать что-то новое. Не лучше ли разорвать этот порочный круг?

Он замолчал, всматриваясь в её лицо. Она бросала ему определённый вызов и совершенно не делала его жизнь проще.

– Я и пытаюсь, – наконец, сказал он.

– Ты думаешь, что пытаешься, но, по сути…

– Что ты хочешь сказать? Что всё…

– Да! – она не дала ему договорить страшное слово, чтобы оно не казалось таким судьбоносным. – Сам же сказал, что заразился фатализмом – так узри эту истину у себя перед глазами.

– Но это не судьба – ты сама обрекаешь себя на вечные страдания в рамках придуманной системы. Я предлагаю тебе выход. Прощание с иллюзиями. Вступление на…

– На путь истинный, да? Мы с иллюзиями давно попрощались – я уж точно. Конечно, есть люди, которые ностальгируют, но чем дальше становится воспоминание – тем оно тусклее. И ты вспоминаешь всё реже. А потом наступает момент, когда тех, кто помнил что-то такое, не осталось. И это лишь байки, городские легенды, фольклор. Из уст в уста.

– Неужели ты не хочешь обрести толику счастья? – сокрушался он одними и теми же смыслами, но разными словами. – Неужели не желаешь обрести общность, стать частью чего-то, что близко тебе?

Станислава усмехнулась и опустила голову вниз, прежде чем поднять и с удивительной уверенностью вновь посмотреть на него.

– Как же вы презираете одиночество. Особенно как выбор.

– Из всего возможного это единственное, что ты не выбирала.

– Откуда тебе-то знать, – почти прошептала она. – Выборы тоже бывают судьбоносными. А судьба – избранной. И да, я на развилке, но ответ уже предрешён.

– И народ выбрал тебя, потому что так было суждено? – он говорил с иронией, издевался, но совсем не зло. В нём сквозили больше безысходность и смирение, а отсюда – сомнительная насмешка.

– Нет, Пол, народ выбрал тебя, а меня избрал.

– Большая разница, да? – он ухмыльнулся.

– Ты не чувствуешь фатализма. Избранными не рождаются, а становятся. И судьба – это тоже выбор. Прежде всего пути. И только после этого выбора начинается судьба, – она внимательно смотрела на него, осознавая, что Пол Блэквелл очень далёк от её слов, и удивляясь его желанию – искреннему – её понять.

– Я знаю, что я творец своего пути.

– Ты творец выбора пути, но сам путь уже существует, – прошептала она.

Они ненадолго замолчали, вдумываясь в сказанные слова. Боялись смотреть друг другу в глаза, поэтому изучали интерьер, чтобы не соприкасаться душами. Он раньше не задумывался о сути своей власти: всегда принимал её как форму временного служения. Как чиновник. Судьба постоянная и временная. Вечность и вахтовый метод. Но кто сказал, что нет ничего, кроме этих двух моментов?

Пол сдался первым – посмотрел на неё, думая лишь о том, какое именно наступление уничтожит её теорию, чтобы она перестала верить в ту часть предрешённости, которую он был не в состоянии контролировать. Что заставит её сомневаться в выборе. Или он уже давно сделан? А он, Пол Блэквелл, имеет право на судьбоносный выбор или всё решили за него? Что больше разобьёт ему сердце – если она не выберет его или если окажется, что его идеалы лживы? Или ещё хуже – что он их совсем не выбирал? Но так быть не может – иначе вся его личность, суть, принципы не имеют смысла, иначе он не… Кто? А кто он, если не Запад?

– Думаешь, Восток тебя примет? Думаешь, они хоть чем-то отличаются от…

– От вас? Да, отличаются, – звучало слишком резко. – У всего свои плюсы и минусы. И я, если честно, Пол, очень бы хотела дать своему народу шанс хотя бы век побыть в тени истории, а не в её эпицентре. Стать зрителем, а не катализатором. Они… мы заслужили пожить для себя, а не для мировых новостей. И я постоянно думаю о том, когда историческая миссия будет закончена и как. Я пытаюсь сделать всё, чтобы с ней не исчезла и сама Россия, поэтому я ищу способы обезопасить…

Но она недоговорила, оборвав себя.

Наделение страны исторической миссией одновременно пугало Станиславу и заставляло её почувствовать себя исключительной – как часть этого процесса. Она не знала сути миссии, но была определённо уверена, что та существует. Россия могла погибнуть десятки раз, но была спасена самой собой. Значит, это зачем-то нужно? Так ведь? Кто бы

– Надеешься спрятаться в тени Востока? – Пол будто насмехался над ней. – Не смеши меня. Они лишь пользуются вами.

– А вы?

Её резкость всегда обескураживала его, хотя бы на пару мгновений. Он пытался скрыться за дипломатическим лицом, но вместо считывания и высчитывания следующих шагов ударялся лишь в боль.

– Я предлагаю равноправное партнёрство, – спокойно ответил он, выдержав паузу. – Знаю, тебе кажется это смешным и голословным, но я помогу тебе. Я могу поменять парадигму. Мы можем.

– Меня восхищают твоя вера и целеустремлённость, Пол, правда. И я бы очень хотела обратиться в твою странную религию. Но сколько раз вера подводила нас.

– Ты можешь спрятаться в тени Запада, – он говорил вполне искренне и даже доброжелательно. И она никогда не отвечала на это, лишь ухмылялась и качала головой.

Эти разговоры вечно заканчивались одним и тем же – невозможностью понимания в их ролях и положениях. Точнее, Станислава прекрасно понимала его, а он, наверное, её. Просто они не могли принять точку зрения друг друга. Потому что у каждого была своя истина.

Поэтому, зайдя в тупик, они быстро переключались на темы более понятные, земные, деловые. Чтобы не захлебнуться в онтологической сути вещей, которая их совершенно не сближала, а только разделяла.

– Ты узнала всё-таки про Китай и «Всерадетель»? – спросил он однажды.

– Нет, – отвечала она. – Нужно всё обдумать.

– С этим нельзя тянуть, Станислава, – серьёзно ответил он. – Ты должна знать.

– Я понимаю, Пол, но, если это правда, то… И Олег…

– Я знаю, но иначе никак, – говорил он, поглаживая её по спине.

Но это тоже была её ложь. Она не боялась ни правды, ни свидетельств, ни игр. Она задавала вопросы, когда надо и кому надо, чтобы потом разбираться с последствиями самостоятельно. Поэтому сразу же после изучения папки, которую ей дал Пол, она позвонила Левашину. Конечно, под другим предлогом. Чтобы встроить необходимые ей вопросы в их беседу.

– У тебя же нет проблем с китайцами? – спустя несколько вежливых фраз спросила она.

– Нет, – он усмехнулся. – С чего ты взяла?

– Ну, у них тоже своя игра. Думала, тебе такое не нравится.

– У всех своя игра, Станислава, – спокойно ответил он. – И я не всегда делаю то, что мне нравится. Иногда – то, что необходимо, вот и всё. Думаю, тебе такое знакомо.

– Непременно. Думаешь, они хорошие союзники?

– Они нам не союзники, но пока наши интересы совпадают.

– Каковы их отношения со «Всерадетелем»?

– Вижу, и до тебя слухи дошли. Не переживай – в целом никакие. Почву никогда не плохо прощупывать. В этом нет ничего зазорного.

Его слова звучали как обыденность, да и говорил он их так, будто видел сотни, если не тысячи подобных сценариев до этого.

– Что-то знаешь? – Станислава улыбнулась.

– Да я много чего знаю, только это всё пыль. И ни на что не повлияет.

Его слова звучали странно, очень подозрительно, но Станислава решила ничего не говорить. Слишком зацикливаться на этих мыслях она себе просто не позволяла. Иначе окажется, что её наивность погубила страну, а слепота обезоружила нацию. Кто мог себе такое позволить?

– И что ты предлагаешь? Агитировать за «Всерадетель»? – с иронией спросила Станислава.

– Если бы «Всерадетель» был таким плохим, его никто бы не поддерживал. Но это не так.

– Может, дело в усталости. Не за что-то, а против чего-то.

– Или в лидере. Харизму никто не отменял.

– То есть теперь мы возвышаем его? – скептично-иронично отметила она.

– Жан Кашир в качестве главы государства? Сделает из страны такой Заир, завидовать будем, – она могла поклясться, что Гена улыбнулся, когда произнёс имя лидера «Всерадетеля» в таком контексте. – Идея в целом супер, надо развивать.

Он, конечно, шутил, и Станислава это знала, даже усмехнулась, но кто не без греха? Кто б ещё вспомнил имя лидера Заира и чем он был известен, кроме жителей ДРК. И сколько времени потребовалось людям, чтобы забыть, что когда-то была такая страна? Удивительно, но забвение часто приносит больше прощения, чем раскаяние.

– И что тебя не устраивает? Разве ты и не с такими персонажами работал? – парировала Станислава.

– Его основная проблема – то, что он подлизывает Левенфорду, а в целом мы могли бы и подружиться, – цокнул Гена.

– Мораль, конечно, у тебя на высоте, – пошутила Филин.

– За мораль у нас вы отвечаете, госпожа президент. Я – за результаты.

– Это ты хорошо устроился.

– Стараюсь, – он легко посмеялся ей в трубку. – Не переживайте, Станислава Алексеевна, скоро вы увидите всё воочию и поймёте, о чём я.

Станислава никогда не сомневалась в способностях Геннадия Левашина, но всегда с некой опаской слушала его обещания. Конечно, иметь такого человека на своей стороне – определённая привилегия, но чем она её заслужила? Разве не он всего несколько месяцев назад сомневался в её праве на престол Священной Российской империи? Она не верила в его резкую смену риторики на абсолютную лояльность без того, чтобы Гена не пытался поставить во главе стола собственные интересы. В конце концов, его слепил Георгий Чернов, именно при этом президенте Левашин раскрылся, вышел на большую арену и затерялся в африканских лесах, пытаясь построить теневую империю на обломках былых цивилизаций. Это явно прибавляло больше очков Чернову, чем ей. Уважение к одному человеку могло формировать повестку и цели другого. Поэтому она не могла не спросить:

– Отчего столь сильное желание впечатлить меня, Гена? Неужто заделался в последователи? – она говорила иронично, чтобы в случае чего увести всё в шутку.

– Не обессудьте, госпожа Филин, но вы тогда, в Руанде, всё правильно сказали. Прежде всего я служу стране, а потом всему остальному.

– У нас обычно человек – это государство, – напомнила она.

– Нет, у нас государство – это человек, – исправил её Левашин.

– Есть разница?

– Разница существенная, – он хитро улыбнулся, пусть она и не видела этого. – Ты можешь не понимать, но я не верю, что ты её не чувствуешь. Иначе в тебя никто бы не поверил.

С ним она тоже могла позволить лукавство. И да, он был прав – подсознательно она понимала, о чём он. И её вопрос скорее проверка, срез мнений, чем попытка засомневаться в себе. Станислава не до конца видела мотивы Левашина, и именно поэтому он оставался для неё теневой фигурой. Конечно, люди на таких позициях должны быть верны стране больше, чем конкретным людям. Чтобы не нарушалась система. Но если речь идёт о человеческом факторе, разве здесь можно что-либо предсказать?

– Ты меня поразила, Станислава, не буду отрицать, – дополнил он. – Но у вас с Россией это общее. Вне зависимости от того, сколько я её знаю, она продолжает меня удивлять.

– Хитрый ты лис, Гена, – ухмыльнулась она.

– Не всем же быть филинами, как ты.

Она громко усмехнулась и попрощалась с ним. Геннадий напоследок передал привет Олегу и тоже повесил трубку.

Упоминание брата привело её, впрочем, к маленькой экзистенциальной задумчивости. Олег ей ближе по родству, но как будто дальше даже Геннадия по лояльности. Она стала не сомневаться, но задумываться: о его странных китайских схемах, в которые сама была не посвящена, о тайных беседах с Черновым, о тенях власти и тенях за его спиной.

Да и с чего она взяла, что Востоку можно доверять и что он лучше Запада? Почему вера всегда слепа, особенно если очень хочется? При Поле она таких сомнений себе не позволяла, но один на один с собой – постоянно. Она и до него задумывалась обо всём, каждом шаге и вздохе, Востоке и Западе, двуглавом орле и трёх коронах над ним. Они вдохновляли и пугали, все символы и скипетры власти. В Андреевском зале Кремля до сих пор висит старый имперский герб, и она, глядя на него, каждый раз думает, где кончаются границы её ответственности. Многие говорят: это экспансия, но вопрос совсем не в этом. Что определяет ответственность правителя – границы в Конституции, религии, вере,

Олег Илларионов всегда знал, что жертва – это форма, а не суть. Он не был на неё способен, поэтому стал лишь стражником инкарнаций и сакральных смыслов, но никогда – их воплощением. Тень привлекала его больше света, а иллюзии казались явственнее истины. Суть вещей ему была всегда понятна и даже – видна. Просто иногда – бессмысленна.

Он любил Россию больше всего остального на свете, а ещё он очень любил свою сестру. Поэтому чтобы его не разорвало, особенно – в вопросах лояльности, он сделал одну символом другой. Очень эгоистично, но он не один думал, чтоонабыла рождена для этого. Что судьба сама благоволит такой дороге. Что она сакральна как символ. И, несмотря на обвинения в восхищении Георгием Черновым или ностальгии по временам минувшим, он знал, кому отдал своё сердце. Следование отведённой роли – меньшее, что он ждал в ответ. Но тут появился Пол Блэквелл.

Змей-искуситель в его Эдемовом саду, дьявол в овечьей шкуре – он сам толкнул её в его объятия и знал, что виноват. Но кто же мог предположить, что она –ОНА– купится на такое? Это яблоко раздора, лжесвидетель, посланник еретиков и отступников… Сколькими эпитетами он бы мог его ещё наречь. И ни один бы не описал его суть. И ни один бы не позволил ему взглянуть на него её глазами.

У них был ровно один разговор. После того, как Анастасия всё ему рассказала. В тот тонкий момент, который – словно промежуточная станция, где не останавливается поезд – появился между конференциями, форумами и собраниями. Был всего один день, когда они оказались в одно время в одном месте. И он не упустил этот шанс.

Ночь. Небольшая терраса. Окончание высокостатусного приёма. Они были знакомы очень давно. Ещё когда тот был министром иностранных дел. Поэтому формальности уже не соблюдали. Никогда.

Предполагалось, что здесь должны были курить, но кто – не очень понятно. Илларионов и Блэквелл оба стояли на этой террасе, всматриваясь вдаль, но никто из них не любил табак.

– Ты когда-нибудь видел филина ночью, Пол? – внезапно спросил Олег.

Блэквелл повернул голову в его сторону. Сразу понял, на что тот намекает, но не подал виду.

– Сидят высоко. Наблюдают, – продолжил глава разведки и улыбнулся. – Терпеливые, бесшумные… Никогда не услышишь их, пока они не сделают свой ход.

– Вообще-то я не люблю птиц, – ответил Пол, пожав плечами.

Олег на мгновение опешил. Не знал, что на это ответить – почему-то он представлял себе развитие их разговора по-другому. Ничего остроумного в голову не приходило, поэтому он лишь выдал:

– А кого ты любишь?

– Трон, – улыбнувшись, ответил канадец. – Ну, как символ.

Илларионов закивал и опустил голову вниз. Он даже не мог предположить степень их близости, а теперь – она его ужасала. Явный намёк на Таисию-Станиславу не прошёл мимо его ушей, но и это было не столь возмутительно. Пол Блэквелл мало того, что знал её имя в крещении, так ещё и столь смело распоряжался им. Кто ему такое позволил? Говорить о ней в таком тоне прямо ему в лицо? О ней – его символе, России, сакральном…

– Не знал, что ты настолько властолюбив.

– Жизнь, как видишь, непредсказуема, – Пол почему-то грустно ухмыльнулся.

– Это не то качество, которое стоит в себе развивать, – дополнил Олег.

Теперь Пол рассмеялся, не раскрывая рта. Правда, было всего три или четыре смешка, прежде чем он покачал головой. Канадец считал, что Илларионов терял хватку. Из-за эмоций. Хотя он не мог его обвинять в том, чему сам был подвластен.

– Не то чтобы у меня был выбор, – прошептал он. – Знаешь, как оно бывает?

– Не знаю, – резко ответил Олег.

Пол поджал губы и медленно закивал. Он хотел сказать, что сочувствует, но сдержался и промолчал. В конце концов, было не совсем ясно, чья ситуация более выигрышная. И кто из них действительно жалок.

– А что насчёт твоего трона? Не шатается? – Олег бросил это даже несколько угрожающе.

– Хочешь пошатать? – Пол на него не обижался. В конце концов, они говорили не о власти. И даже не о лидерстве.

– Ни в коем случае. Я в чужие дела не лезу, пока не лезут в мои, – он всё ещё был грозен, но будто играл больше, чем проживал свои эмоции.

– У всего есть личные границы, это естественно.

– Иногда они пересекаются с государственными.

– И тогда погранпункты работают с перебоями.

– Не надо только безвизовый режим вводить, – Олег усмехнулся.

– Странно, что ты против, – Пол улыбнулся. – Обычно к этому все стремятся.

– Для этого нужны определённые условия. Их нет.

– Пока, – добавил Пол, с определённым вызовом взглянув на Олега.

Илларионов всматривался в него, в его черты, высказывания, глаза. Чары, призывы, привороты – жаль, что в колдовстве чаще обвиняли женщин, ведь Олег с радостью бы сжёг Пола Блэквелла на костре. Его сестра не могла на такое попасться, и она не могла не увидеть угрозу. Так почему? Единственный ответ, который его бы устроил, был волшебство, сглаз, порча.

Но Пол смотрел на него не как злой колдун, а как человек, полный сожалений и внутренних противоречий. Как трагедия во плоти, которая знает свой конец, но отчаянно к нему идёт. Атаковал сегодня, в конце концов, только Олег – Пол лишь защищался. И то будто нехотя.

– Знаешь, как ещё у нас называют филина? Пугач, – зачем-то сказал он. – Сам догадаешься, почему.

– Если ты думаешь, что я не знаю значения фамилии…

– Не стоит, – прервал его Олег, – на домыслах и спекуляциях строить долгосрочную стратегию. Всё же.

– А ты что-то слышал?

– Думаю, то же, что и ты.

Пол тихо усмехнулся.

– То же, что и я… Предположим. Ты ведь понимаешь, что у медали две стороны?

– Ты более рационален.

– Это не так, – тут же выпалил Пол.

Глава российской разведки утих, пытаясь подобрать нужные слова. Если честно, весь этот разговор – чистая случайность, смесь обстоятельств, которые так удачно переплелись между собой. Илларионов лишь увидел, как канадский премьер-министр в одиночестве дышит воздухом, и решил, что это его шанс. Однако эта беседа выводила из колеи с каждой минутой. Он не знал, что думать. Всё оказалось сложнее, необъяснимее, почти – парадоксальнее. И всё же они здесь.

Пол Блэквелл, конечно, не вселенское зло, и как человек он очень даже хорош собой, но такой порядок переменных им был недоступен. Для Олега он был угрозой почти национального масштаба как из-за статуса, так и из-за образа. Ненависти там не было, но настороженность, недоверие и даже презрение. Все могло бы быть иначе, но не случилось.

И именно от Пола – как человека, наделённого лучшими западными характеристиками – Олег требовал трезвого взгляда на вещи и логику действий. Хотя если бы Пол Блэквелл был лучшим представителем Запада, то разве нужен ли был бы этот разговор?

– Глупости, – только и сказал Олег после долгого молчания.

– Я не люблю птиц, Олег. Но почему-то когда я о них думаю, то в голову приходит только одна. Именно того подвида, который даже не обитает на моём континенте. А тот, который обитает, в голове не остаётся. Разве не глупо? – Пол позволил себе больше эмоций, чем требовалось, что ввело Олега в смысловой тупик.

Канадец встал и направился к выходу с этой небольшой террасы, но в последний момент обернулся и внимательно взглянул на русского.

– Я видел филина ночью. Очень много раз, – внезапно признался он. Звучало даже несколько агрессивно и вызывающе.

– Ты поэтому не любишь птиц?

– Нет, поэтому я ненавижу ночь, – Пол глубоко вздохнул. – Ещё увидимся.

Никогда в своей жизни до этого Олег Илларионов не сожалел, что

И теперь он сидел напротив неё в кабинете, где атрибуты власти перемешивались с символами, а потом вновь разделялись. Многократно прокручивал в голове разговор с Полом Блэквеллом, а до этого – с Анастасией Амурсанаевой. Он пытался понять. Не её, а что со своей стороны он сделал не так. Где допустил стратегическую ошибку, позволив произойти такому сближению?

Он не верил в её слабость. Она могла притворяться таковой, но никогда ей не являлась. Иначе он бы просто не смог сделать из неё символ. Хотя теперь он вообще сомневался в том, что сотворил из неё хоть что-то, ведьегосимвол просто не мог…

– Как там Пекин? – спросила Станислава невзначай, когда они уже завершили обсуждение формальностей. Это заставило Олега встрепенуться.

Он пару раз моргнул, склонил голову набок и улыбнулся.

– Я там давно не был, но говорят, что стремительно развивается. Или ты про погоду?

Станислава зловеще-доброжелательно улыбнулась, прикрывая этим своё раздражение, которого, конечно, не было видно, ведь это он научил её сдерживать эмоции.

– Лето. Жарко должно быть, – Станислава пожала плечами. – Смог, наверное, тоже есть. Впрочем, не знаю, никогда не была в Пекине.

– Может, скоро. В качестве государственного визита.

– Пока рано, не находишь?

– В Канаду это тебе не помешало поехать, – зачем-то вставил Олег.

– Это был не государственный визит, – спокойно ответила она. – И разве это была не твоя идея?

– Что именно?

Но Станислава лишь усмехнулась, ничего не сказав. Её брат, напротив, демонстрировал напряженность и даже раздражение. Иными словами, излишнюю для себя эмоциональность.

– Так как дела с Пекином? – она повторила. Настойчивее.

– Нормально. Хорошо. Почему ты спрашиваешь?

– Просто так. Вдруг что-то новое появилось, о чём ты хочешь мне рассказать.

Олег сузил глаза:

– Такое ощущение, что из нас двоих о чём-то рассказать хочешь всё же ты.

– Да нет, – она волной пару раз постучала подушечками пальцев по столу. – Я не умею долго держать что-то в себе, сразу бы выдала. Особенно тебе. Ты же меня знаешь.

Но нет, на самом деле Олег всё больше понимал, что не знал её. Точнее – не знал ту, кем она становилась или уже стала. И это становление происходило без его участия. Какой же Пол Блэквелл сукин сын, это он с ней сделал? Он же?

– Ты очень хорошо умеешь хранить тайны, – добавил он.

– Думаешь? Впрочем, неважно. Я лишь хотела попросить подключить меня в следующий раз к звонку с китайцами. Хочу больше вовлекаться. Не может же этот транзитный период вступления в должность длиться вечно, – она улыбалась ещё шире, чем до этого.

Олег сглотнул и долго смотрел на неё. Он поджал губы, но старался играть роль каменной статуи, где случайное подёргивание лицевых мышц – это уже выход из образа. Было сложнее с каждой минутой, ведь ни разу до этого момента она так не выводила его на эмоции.

– Я никогда не стремился занять твоё место, – сказал он, наконец, предполагая, к чему это всё вело.

Станислава ухмыльнулась и встала. Зашла за своё кресло и облокотилась на его спинку. Теперь она смотрела на него сверху вниз. В её кабинете он всегда ощущал себя её братом, но именно сейчас под тяжестью этого взгляда он впервые почувствовал себя её подданным.

– Да, потому что ты считаешь, что власть лишь там, где её не видно, Олег. Но правда в том, что ты просто не умеешь управлять видимой властью. Тени никогда не сильнее тех, кто их отбрасывает.

Её выпад – по его мнению, совершенно неоправданный – вывел его из колеи. Он не сразу нашел, что сказать ей, как ответить. Эмоциональная реакция притупилась совершенной неготовностью к подобным высказываниям. Он был шокирован в той же степени, что и абсолютно не удивлён её поведением. Она и раньше могла дерзить, быть жёсткой и даже жестокой, но дело всегда было в эмоциях. Теперь же она явно не была на взводе и говорила, понимая последствия и силу своих слов.

– Отрастила зубы, Станислава? – он тоже встал, даже – вскочил. – Не кусай руку, что тебя кормит.

– Кому ты служишь, Олег? – вопрос скорее риторический, и она задавала его больше себе, чем ему. Но его задело.

– Кому я служу? Это ты у меня спрашиваешь? – он тыкнул в неё пальцем и чувствовал, как кровь приливает к лицу. – Тебе Блэквелл про Китай что-то наплёл, ты поэтому проводишь такой допрос?

– При чём тут он? – она звучала как сама невинность, но Олега это лишь рассмешило.

– Не надо валять дурака.

Дополнений к его словам не требовалось – Станислава сразу поняла, на что он намекает. Что конкретно он знает. Но даже бровью не повела. А Олег, наоборот, напрягся. Филин же улыбалась, коварно и хитро, словно он привёл в действие какой-то её тайный план. Удивительно, что до сих пор их разговор не вёлся на повышенных тонах, пусть Илларионова и искушала такая возможность.

Станислава молчала – она не собиралась ни отвечать на это, ни защищаться, ни как-то бурно реагировать. Она просто смотрела на него, и Олегу даже казалось, что она смеётся над ним. Или над ситуацией.

– Я говорил с ним, – через несколько минут молчания сказал он. – Недавно. На мгновение мне даже стало жаль…

– Не надо никого жалеть, – резко и твёрдо прервала его она, опустив голову вниз.

– Зачем, Стася? – что-то надрывистое и жалостливое было в его голосе.

Она вздёрнула голову и посмотрела на него так, будто он сказал что-то очень очевидное или глупое. Её выражение лица быстро сменилось с уверенного и даже нахального на определённо сардоническое. Станислава была не в силах что-либо объяснить, потому что не верила в объяснения. Потому что это можно сделать, будучи рациональной, объективной, а она таковой уже давно не была. Не здесь.

Филин не нуждалась ни в жалости, ни в понимании, но Олег и не собирался ей это давать. Он хотел аргументов, рациональности, возвращения на круги своя и прошлого, которого больше не было. Брат тоже ничего не мог сказать ей, потому что думал, что теперь его слова для неё ничего не значат. Что она, конечно, выслушает его, но сделает по-своему. А смысл тогда открывать свой рот?

И они смотрела друг на друга в звенящем молчании.

Олег Илларионов очень любил свою сестру и очень любил Россию. Он знал, что когда одна станет другой, то место в её сердце будет только для народа, и он был готов слиться с народом и быть народом. Но Олег забыл, что история движется по спирали. Русский фатализм – бессмысленный и беспощадный – почему, чтобы стать собой, придётся наступать на одни и те же грабли? Почему эта спираль всегда спотыкается о Запад и почему Запад всегда спотыкается об неё?

Размышления прервала вбежавшая в кабинет Анастасия. У неё были несколько безумные глаза и обеспокоенный вид.

– У нас проблемы, – только и сказала она, нервно усмехнувшись.

Станислава и Олег взглянули на неё, забыв о своих противоречиях, готовые выслушать советницу. Но Анастасии не надо было идти к гадалке, чтобы понять, о чём конкретно они разговаривали до её прихода. Она бы не стала им мешать, но ситуация и правда была критическая.

Ночь в западном полушарии отличалась от ночи в восточном. Причины было сложно объяснить, как и суть разницы. Дело было в мироощущениях. Пол прекрасно это чувствовал. Особенно сейчас, когда он ненавидел ночи. Свои одинокие ночи в резиденции премьер-министра. И раньше они его никогда не смущали: чёткие планы и рабочие цели не давали времени для излишней рефлексии и для вопросов к мотивам своих действий. Всё, впрочем, имеет свойство меняться. Как и возвращаться на круги своя.

Лерой стал разговаривать с ним ещё меньше, чем прежде. Однако это выглядело столь органично, что Пол не сразу и заметил. Позже, размышляя о поведении своего советника, он понял, что что-то не так. Даже предполагал, почему. Спрашивать было излишне, дабы не потревожить хрупкий статус-кво. Блэквелл ценил то, что Лерой помалкивал и вряд ли собирался выступать в роли

И вот в очередную одинокую ночь, когда они вдвоём готовили типичный план взаимодействия с одной из множества стран мира (даже не связанной с Мафазиму), разговор медленно стал перетекать в сторону сначала России, а потом и Станиславы. Лерой, не желавший (на удивление) развивать обе темы, отвечал односложно и крутил головой, пытаясь сменить суть дискуссии. Но Пол не дал ему – больше беседовать ему всё равно было не с кем.

– И что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? – несколько раздражённо спросил Лерой.

Пол молчал. И ухмылялся. Опустил голову, а потом вновь поднял. Он погладил рукой свой подбородок, усмехнулся про себя, будто вспомнил какую-то шутку, и вновь опустил голову.

Они не говорили ничего напрямую: Лерой не признавал то, что знал, а Пол не заставлял его признаваться. Но они оба прекрасно всё понимали. Для этого не нужно было быть глубоко проницательным человеком или обладать сверхъестественными способностями – Блэквелл просто предполагал, что столь долго Макферсон не мог находиться в неведении, иначе он слыл бы плохим специалистом.

– Я вообще думал, что она не в твоём вкусе, Пол, – чуть тише добавил Лерой.

Это заставило того встрепенуться, и он вскинул голову вверх, грустно посмотрев на своего советника.

– Она и не в моём, – подтвердил он. – Но, может, в этом и смысл.

– Она совсем не похожа на Ребекку, – странное упоминание Лероем его бывшей жены вызвало у Пола лишь улыбку.

– Не похожа, – вторил он шёпотом.

Помимо очевидных внешних различий, Ребекка и Станислава кардинально различались по характерам. Представительница почётной и обеспеченной семьи нефтяных магнатов из Альберты (при этом франкофонной, что Полу в то время казалось обворожительным, ведь он чётко знал: его жена обязательно окажется франкоканадкой), Ребекка всегда знала, какой конкретно будет её судьба. Работать на дело своей семьи она не стремилась, а вот стать членом другой такой же статусной, но не обязательно столь обеспеченной? Даже очень. Покладистая, добрая, понимающая и до одури женственная – роль его жены ей так подходила, что он почти поверил в счастливый исход своей личной жизни. Она не пробивала себе путь к звёздам – да ей и не надо было – и никогда при нём не отстаивала свои границы, потому что Пол и Ребекка в этом плане даже не пересекались. В неё было легко влюбиться и легко любить, и она была бы прекрасной первой леди, ведь людям она тоже нравилась. А ещё она нравилась его отцу – тот к тому же хорошо знал её родителей – и это поднимало её и в глазах Пола, ведь отцовское одобрение было так сложно заслужить. Идеальная мама, жена, всегда поддерживающая и статная – казалось, нечто лучше было просто невозможно найти. И Пол думал, что это его мечта, что он такую и искал и такие ему всегда и нравились. В общем, считал, что это было навсегда. Пока не кончилось. И началось удушье. Его внутреннее.

Её излишняя правильность убивала его. Она чётко знала границы, распорядки и планы на жизнь. А ещё деньги… Да, деньги её семьи открыли ему путь в большую политику (и её родители на удивление остаются его сторонниками, несмотря ни на что) – он всегда будет за это признателен. И благодаря внутреннему стержню, воспитанности и общим детям они расстались даже на позитивной ноте, да и Пол вообще не помнит, чтобы Ребекка хоть когда-то злилась. В утешение за их развод родители подарили ей благотворительный фонд, а Пола отправили на федеральные выборы. И все говорили, что он дурак, если развёлся с такой женщиной. И он чувствовал себя дураком. Но по-другому как будто и не мог. А потом появилась Станислава и что-то изменила в нём. Теперь кажется, что типажа у него никогда и не было. Что он сам себя обманывал: выдумал идеал ради одобрения общества.

– Но и Софию, знаешь, просто любить. А вот Ахамот… Дано не всем.

Лерой внезапно рассмеялся. Прямо ему в лицо.

– Потому что это низшее проявление Софии, Пол, – твёрдо сказал он. – Падшее. Грешное.

– Но именно Ахамот рождает новый мир. Как ты можешь презирать её за это?

– Это угроза старому, разве ты не видишь? В нём всё искажается.

– Но ты так не можешь, – упрямился Пол.

Макферсон тяжело вздохнул. Этот разговор оказался гораздо сложнее, чем он мог себе представить.

– Мне и не нужно. Ведь если она рождает новый мир, то нам – тебе – там места нет, ты же это понимаешь? Ей не нужны Абраксас, Архонт, Плерома и, – он указал на него, – Логос ей тоже не нужен. Она создаст всё и всех заново.

– Я не Логос, – в защитной манере сказал Пол.

– А Ахамот мог полюбить только Логос. Отправленный, чтобы вернуть её, а в итоге…

– Я никогда не говорил, что…

– Не надо, – Лерой поднял ладонь вверх, намекая ему не продолжать. Это всё его тяготило. Недосказанность расслабляла. – Всё и так ясно.

Лерой встал. Глубоко выдыхая, будто поднимая с собой всю тяжесть этого разговора и их положения. Начал расхаживать взад-вперёд по тусклому помещению.

– Знаешь, – добавил он, – я вот думаю: если бы у тебя хватило ума тогда не уйти от Ребекки, спасла бы она тебя от… этого? – он обвёл рукой воздух, пытаясь изобразить какую-то сцену.

Пол усмехнулся и грустно посмотрел на Лероя.

– Мне льстит то, что ты думаешь, будто здесь можно или можно было что-то спасти. И в то же время это раздражает: что ты считаешь, будто я нуждаюсь в спасении.

Лерой молчал, но не уходил. Он не знал, что делать.

– Ты веришь в то, что нам суждено прожить что-то, чтобы стать кем-то? Что наши роли предопределены и мы никуда не можем от них сбежать, даже если постоянно пытаться? – спросил Пол.

– Нет, – твёрдо ответил Лерой.

– Я тоже, – Пол улыбнулся. – Но… Ребекка не спасла бы меня.

Советник вздохнул. Он хотел рассмеяться: то ли от безысходности, то ли оттого, что понимал, насколько глубоко Блэквелл обманывает себя, не то что его.

– Тогда и я ничем не могу тебе помочь.

– И не надо.

Лерой закивал и смиренно это принял, лишь подтверждая свои внутренние выводы. Советник сел обратно в кресло рядом с Блэквеллом, как будто этого разговора и не было. Он пообещал ничего не делать, и он сдержит обещание. В конце концов, у них осталась куча работы.

Возможно, Лерой всё же чего-то не знает. Возможно, всё закончится не так, как он чувствует. Возможно, ему просто не дано… Красивое падение. Красивое. Только чудо удержит Пола Блэквелла от отставки. По крайней мере, того Пола Блэквелла, которого он знал. А человека в этой комнате он не знал. Пока. И насколько живуч этот человек, только предстояло выяснить.

А у самого канадского премьер-министра оставалось критически мало времени, и он это осознавал. Оливер проявлял удивительное для него терпение, и канадец до конца не понимал, почему. То ли из-за предвыборной кампании, то ли потому, что ему было интересно досмотреть шоу со Станиславой до самого конца. Или вообще по иной причине, корни которой было бы сложно найти даже самому ближайшему его окружению. Да, всё выглядело подозрительно. И неправдоподобно.

И в очередной их разговор, когда развивать канадско-американские отношения стало уже некуда, потому что следующим логичным шагом, казалось, будет оккупация, Оливер так же деликатно, как и всегда, увел тему беседы в нужное ему русло.

– Слышал, что китайский заводик чуть не захватили? – Уотерс улыбался, и это самодовольство можно было почувствовать с другого конца провода.

Конечно, Пол об этом слышал – Лерой доложил ему. А тому сказала Анастасия, которая, впрочем – премьер-министр был уверен – проверяла Макферсона. Знает ли он что-то об этом как соучастник. И тянется ли след недоделанной работы прямо из Оттавы или, может, Вашингтона?

Мафазиму – страна, конечно, нестабильная, и случиться могло всякое, учитывая количество оружия в свободном доступе на руках у населения. Если бы не одно «но»: Анастасия уверила Лероя, что кто-то вновь хотел подставить Геннадия Левашина

– А что, претендуешь? – Пол зачем-то пытался дерзко шутить, чего обычно никогда себе не позволял с Оливером. В последнее время собственное поведение часто пугало его самого.

Вместо возмущения Оливер звонко рассмеялся. Пол тихо выдохнул.

– Конечно. Мне же больше нечем заняться, – саркастично ответил тот. – Я вижу, кто-то сегодня в настроении.

Пол тактично промолчал, но американец сразу продолжил:

– Мне тоже доложили добрые люди. Ищейки рыскают повсюду в поисках ответов, но знаешь что? Это нам на руку.

– Правда? – Пол вскинул брови вверх.

– Конечно. На кого бы ты поставил?

– На «Всерадетель», – серьёзно ответил Пол. А про себя подумал: «На тебя, Оливер, я бы поставил всё без сомнения». Но быстро отогнал от себя подобные мысли – они его ужасали.

Уотерс ещё раз залился смехом.

– На этих дебилов, которые только вчера узнали, что такое зонтичная структура? Ты думаешь, они способны придумать, организовать и срежиссировать операцию под чужим флагом?

– Так она же провалилась.

– Это заслуга Левашина, а не тупизма «Всерадетеля». Они бы напали, опозорились, обосрались, и их бы всех поймали с поличным – вот такой у людей уровень планирования, понимаешь? – Оливер усмехнулся, наслаждаясь собственными рассуждениями. – Нет, Пол. Думай шире.

Блэквелл молчал. Его широта приводила только к одному выводу, но озвучивать его вслух он не хотел. Оливер Уотерс может посчитать его даже не дураком, а ещё хуже – предателем. Кто он такой, чтобы не верить американцу, если тот давал ему слово не лезть?

– Эх, Пол, Пол… – цокал президент. – Всего одна женщина, а ты уже лишился когнитивных способностей. Вот и говори после этого, что это – слабый пол, да? Ещё и во главе государства…

– Я достаточно сообразителен, чтобы понять, что это был вопрос, на который ты хочешь ответить самостоятельно, – твёрдо ответил канадец.

– Да ладно тебе, не обижайся. Мы же старые друзья, и подшутить уже нельзя, – Оливер ухмыльнулся. – А как тебе такая версия: операция под чужим флагом – дело рук самих китайцев, а? Интересное развитие, не скажешь?

– И какой в этом смысл?

– Да какой угодно. Вот общались они со «Всерадетелем», да? И зачем? Может, они стоят дешевле, чем «Хакуна Матата» для охраны предприятий? Может, они ещё и таким образом нейтрализуют угрозу в виде этих же головорезов? Но как вытеснить Левашина, чтобы не обидеть Москву? Ну, чтобы типа не они виноваты были.

– Но план идиотский. Зачем «Хакуна Матате» нападать на объект, который она сама и охраняет? Который приносит доход? – Пол поморщился. – Это же выстрел в ногу. Подстава Кремля, и Москва бы поняла, что тут что-то нечисто…

– А ты много вопросов не задавай, Пол. Там тоже долго не думали. Мы же тут не следственные действия проводим, а так, лёгкую психологическую операцию. Левашин лишь сменная фигура, неофициальная рука Кремля. Как они могут обидеться на смещение какого-то «бизнесмена»? Рынок же свободный. Да и Пекин, наверное, не хочет лишних конкурентов в Африке. А на оставшемся скромном участке в Мафазиму – тем более. Там же теперь у нас три осинки, две апельсинки, Пол. Какие русские? Самим бы не уйти голодными, – его голос звучал коварно, и Пол уже понимал, к чему всё идёт.

– Предположим, эта версия имеет под собой основание, – осторожно сказал Блэквелл. – Но очень шаткое.

– Я думаю, тебе надо рассказать об этом нашей подруге Станиславе Филин. И убедить её в том, что китайцы России не товарищи, – Оливер даже снизил голос, чтобы звучало, наверное, ещё более заговорщически.

Пол долго молчал, обдумывая все его слова. Ему совсем не нравилась эта идея, особенно когда Блэквелл понимал, что пусть всё и звучало правдоподобно, было вымыслом, фактически – ложью. Да что с ним такое? Почему вдруг обман… Хотя сколько раз он уже задавал себе эти вопросы, и разве ответ не очевиден.

– Дуру из неё не делай, – только и сказал он.

– Что ты, в такую версию может поверить только высокоинтеллектуальный человек. Особенно если открывать все факты красиво. Как ты умеешь, Пол. И, главное, в нужный момент. Ну, знаешь, когда чувства, эмоции застилают глаза и фактов становится не видно, а вот мотивы…

И снова эта лесть. А теперь ещё и «факты». Он будто хотел, чтобы и канадец поверил в эту версию, а, может, так было бы проще.

– А я, – мечтательно продолжил Оливер, – для пестроты эффекта сниму с России пару санкций. Знаешь, чтобы Пекин подумал, что мы в сговоре. Что думаешь?

Идеи становились бредовее, и слава богу, что это был телефонный разговор: на лице Пола отразился весь спектр эмоций.

– Я думаю, это не очень светлая идея.

– Не очень светлая идея, Пол? – в голосе Оливера проскакивали нотки раздражения. – Время уходит, если ты не заметил, а Станислава Филин всё ещё витает где-то на восточной границе. Очерчивает её всё чётче, пока на нашей западной перекати-поле. У нас с тобой была договорённость, и складывается впечатление, что ты совершенно не стремишься её выполнить.

– Это не так, – тут же выпалил он. – Я делаю всё, что в моих силах.

– Значит, медленно. Или плохо! – Оливер редко выходил из себя, и это секундное помутнение, где он отчитывал канадца, словно нашкодившего школьника, произвело на Пола странное впечатление. Вина смешивалась с омерзением и превращалась в странный подростковый бунт человека, которому уже давно за сорок. Впрочем, Оливер достаточно быстро пришёл в себя и вернул тон уверенного в каждом своём шаге человека. – Такой шанс выпадает, а ты почему-то не хочешь им воспользоваться.

– Я просто считаю, что идею нужно доработать, чтобы госпожа Филин и правда поверила, – Пол пытался держаться уверенно и отнекиваться всеми возможными способами. Тянуть время.

– А я считаю, Пол, что ты немного заигрался с госпожой Филин. Невозможно пройти мимо русской женщины и не засмотреться, да? – Оливер звучал понимающе, будто намекал, что с ним случалось нечто похожее, но Пол сомневался в этом. – Так вот, Пол, послушай. Тебе не хватает какого-то стимула в наших с тобой делах. Я понимаю, что это лишь моё мнение и доказательств, конечно, у меня нет. Но в нашей профессии слухи при нужной раскрутке иногда всё, что требуется. Возможно, твоя карьера тебе не дорога, но подумай о её. Как думаешь, простит ли её Россия за такую связь с Западом? – лёгкий смех, низкий, говорящий.

Оливер Уотерс, как всегда, ничего толком не сказал, но всем всё стало ясно. Пол, до этого находившейся в серьёзном напряжении, сгруппировался ещё сильнее. Конечно, он не мог позволить американцу разрушить карьеру Станиславы из-за его ошибки, из-за их обмана, из-за… Как бы он после этого смотрел ей в глаза? Но, может, так они бы были свободны? О чём он думает…

Пол крепко сжимал трубку, погружённый в свои мысли, и молчал. Предположения Оливера должны были напугать его, но ему было всё равно, а вот угрозы Станиславе действительно заставили волноваться. С другой стороны, если Оливер только и додумался, что давить предположениями, значит, на руках у него ничего не было. Но это лишь пока. Доказательства находить он всегда умел. А ещё лучше он умел их подделывать.

Но поддаваться на провокации своего американского коллеги Блэквелл тоже не собирался. Что-то говорить было излишне – он бы вывернул любые его слова как признание чего-либо.

– Ну, и подумай, Пол, – продолжил Оливер, когда уже не ожидал услышать от него ответа. – Стал бы кто-то это осуждать, будь мы все на одной стороне?

А вот это было в самую точку. Здесь Уотерс нащупал слабейшее место Пола Блэквелла. То, чем он в последнее время всё чаще оправдывал свои поступки и что помогало ему обманывать её. Хрупкая, скользкая надежда, что нахождение на одной стороне всё

– Я сделаю, как требуется, – через несколько минут твёрдо сказал Пол. – Но так, как считаю нужным. И не стоит… лезть, если не хочешь навредить. Не стоит во мне сомневаться. Ради твоего же блага. Я позвоню, когда всё встанет на свои места.

Не дав возможности Оливеру ответить, Пол повесил трубку. Представлять лицо Уотерса он не хотел, но пытался понять, не перегнул ли палку. С одной стороны, американец любил формальности и уважительное отношение к себе, с другой – в редкие моменты действительности дерзость его вдохновляла. Возможно, в маленьком бунте Пола Оливер нашёл нечто забавное и именно поэтому захочет досмотреть все сцены до конца.

Пол же пытался убедить себя в том, что любые дальнейшие действия будут обусловлены лишь попыткой уберечь Станиславу. Защитой. Он даже готов был положить на кон свою карьеру, лишь бы она… Но они шли в связке, и если падёт один, то падёт и другой. Эгоизм, получается. Пусть он и правда думал только о ней. Кто бы ему заранее сказал, что всё будет так сложно, он бы послал Оливера Уотерса в тот же день на «Большой двадцатке». Но выбираем ли мы судьбу, или всё же она – нас?

В глубине души он знал концовку даже слишком хорошо. Она никогда не станет Западом. Но, с другой стороны, думал ли Пол когда-то о том, чтобы стать Востоком? Или ещё страшнее – чтобы стать Канадой, которую за руку не держит Запад?

В кабинете российского президента, как всегда, было слишком много голосов, которые почти сливались в унисон, но продолжали звучать хором. На громкой связи был Левашин, в углу стояла советница, а напротив Филин сидел Олег. Они все обсуждали недавний инцидент с китайским предприятием, из-за которого несколько дней назад Анастасия и прервала разговор Станиславы и Олега. Геннадий не сдерживал себя в выражениях, заявляя, что подобная частота случаев с его «конторой» вынуждает его прибегнуть не к самым приятным действиям. И что он заставит «кого надо» усомниться в своём выборе мальчика для битья.

– Гена, соберись, – вставила Анастасия, когда того вновь унесло в море нецензурных выражений. – Не может за всем стоять Кайл Левенфорд, это же идиотизм. Он же понимает, что концы в воду не спрячешь, это слишком очевидный подозреваемый.

– Настенька, – приторно начал он, – а я думаю, что это операция запугивания больше, чем всё остальное. Я думаю, что они нас так торопят.

– Но с чем? – вмешалась Станислава. – Уотерс дал понять, что Мафазиму ему не надо. Смысла же нет.

– Не бывает так, что никому ничего не надо, – хитро сказал Гена.

– Про «никому» это ты хорошо сказал, – ухмыльнулась Анастасия. – Кому ещё что надо?

– Много кому! Взять, например, Сесиля Макамбо…

– А, то есть теперь мы пойдём по шизоидным версиям? Отлично!

Станислава перестала вслушиваться в их пререкания. Гена и Настя гоняли все теории, вне зависимости от того, насколько те казались безумными, пытаясь таким незамысловатым мозговым штурмом выйти на нужный след. Олег тем временем, задумавшись, смотрел прямо перед собой, а Станислава поглядывала в окно.

Она вспоминала свой состоявшийся накануне разговор с Полом Блэквеллом. Он тоже хотел обсудить с ней китайский инцидент, что было даже несколько удивительно. Конечно, Станислава ждала, что рано или поздно Пол поднимет эту тему. Ей просто казалось, что произойдёт это уже при личной встрече. Хотя с чего бы? Ситуация неотложная.

– Как ты? – это был его первый вопрос. Как всегда, заходил издалека, словно нужно было нащупать верную почву для осторожных шагов.

Станислава усмехнулась, но ничего не ответила. Он же сам понимал, что вопрос глупый.

– Возьмёшь Всеволода с собой в следующий раз? – внезапная тема второго вопроса вывела её из колеи, а он только этого и ждал.

– С чего это?

– Полезно смотреть мир, пока есть такая возможность.

– А исчезнет она, потому что?..

– Дети быстро растут, вот и всё.

– Уж кто бы говорил. Моего сына ты знаешь, а вот я твоих детей никогда не видела, – звучало как упрёк. Она не хотела.

– Хочешь познакомиться? – он ухмыльнулся.

– Может быть, – если и играть в эту игру, то до конца.

– Я могу пригласить их в этом году на «двадцатку». В Оттаву. Если хочешь.

– Не делай это ради меня, – она не подразумевала издёвки или дерзости. Ей часто казалось, что он иногда забывает, что отец.

Пол ухмыльнулся.

– А ради кого?

– Себя, например. Или их.

– Ловко это ты.

– Не надо играть в семью, Пол. Мы с тобой ей никогда не будем, – Станиславе самой было горько это говорить. Может, ей этого и хотелось бы.

– Ну, а с кем мне ещё играть, с остальными приходится быть. Это, знаешь ли… – он рассмеялся. – Ладно. Прости.

– Тебе не за что просить прощения.

– Ох, это неправда, Стася. Мне за столько надо просить прощения, что аж тошно, – его выдох перетёк в какой-то обречённый смех, а потом резко прервался. – Но мы с тобой не на исповеди же, правда?

– Первый шаг к искуплению – признание ошибок.

– Не надо меня пугать только.

Станислава отчего-то рассмеялась, да и Пол будто шутил. Серьёзность темы всегда принято сглаживать юмором.

– Может, к делу? – не выдержала Станислава

– Да. Я по поводу китайцев.

Ловушка схлопывалась вокруг них обоих, и Пол не был исключением. Его правда смешивалась с ложью, а план по настраиванию Станиславы против Китая сокрушался о его дикое нежелание её веры в него. Он знал, что поступал неправильно, и знал, что рано или поздно она сама объявит его обманщиком и предателем. Но разве мог он предать её, если принадлежит к другой стороне? Разве он клялся ей в верности?

И он шёл, шёл на этот эшафот вполне сознательно. Прекрасно понимая, что должен принести что-то в жертву. Что-то очень живое и осязаемое, например, свою честь. Быть схваченным за руку – не самое плохое. В конце концов, она должна понять, что он защищает её от сил гораздо более страшных, чем она может себе представить. Это коллективное и очень сознательное сносит на своём пути всё, что мешает высшему плану.

– Думала, кто может за этим стоять?

– У Левашина есть пара версий, он их прорабатывает, – секундное молчание. – Есть идеи?

– Возможно. Мы ведь так и не обсудили, зачем «Всерадетель» встречался с китайцами. Ну, или наоборот.

– На что это ты намекаешь?

– Не утверждаю, что это правда, но! Сколько платили «Всерадетелю» за охрану западных предприятий, знаешь? И какая разница с «Хакуна Мататой»?

Станислава усмехнулась.

– Деньги во главе стола, значит.

– Лишь вариант.

– И что, ради замены одного на другое надо выбирать такой жестокий способ?

– Предположим, прикрытие. А рыба покрупнее зарыта в землях Мафазиму. Ресурсы, как выяснилось, скудные, делить особо нечего.

– Слово не держат, получается.

– Ещё раз, не утверждаю. Просто ничего нельзя отбрасывать в таких случаях. Сколько я видел случаев «брат на брата» ради… А, неважно. А тут такое. Сама подумай. Да и как хорошо ты вообще всех их знаешь?

Нельзя было не отметить, что крупица правдоподобности в словах Пола была. Она и правда мало что знала о российско-китайских договорённостях – этот трек всегда курировал Олег, а в последнее время – на пару с Левашиным. Один «в поле», другой – за кулисами. Поэтому поверить, конечно, было можно. И посадить зерно сомнения в голову Станиславы – тоже.

Конечно, принимать за чистую монету слова Пола сразу и без доказательств не приходилось, но за последние несколько месяцев она старалась усилить свои позиции во власти, чтобы её окружало больше

– Я понимаю, о чём ты говоришь, – сухо ответила она. – Я поразмышляю над этим. Это всё?

– Да, но… – он медлил. – Станислава, а как ты думаешь, в твоей тени Востока хватит ли места для ещё одного?

Она улыбнулась и постучала костяшками пальцев по столу.

– Прежде чем там появилась тень, Пол, пришлось посадить дерево. Тень должно что-то отбрасывать, понимаешь? И дерево не самое быстрорастущее растение. Особенно для того, чтобы укрыть таких больших по площади, как мы с тобой.

– Я гипотетически, – вставил он.

– Конечно.

И сейчас, сидя в своём кабинете в прекрасном окружении, её не могла вновь не посетить мысль о китайском следе. Который ей, да и всей России, так отчаянно навязывал Запад.

– А китайцы-то сами что говорят? – вдруг спросила она.

– Ну, подробности я им не говорил. Они знают, что кто-то хотел напасть и что всё предотвращено. Но что кто-то меня пытался подставить, я пока стараюсь не упоминать. Скоро всплывёт, конечно, но всё же, – ответил Гена.

– Почему?

– Они могут подумать, что партнёрство с нами несёт больше рисков, чем привилегий.

– Но там больше не с кем работать.

– Я бы не был столь категоричен. Работа с нами – скорее символический жест, некий смысл, а не безальтернативность.

– Ты намекаешь на кого-то конкретного?

– Нет, просто говорю как есть.

Станислава вспомнила их недавний разговор про прощупывание почвы и общение со всеми сторонами конфликта. А мог ли Левашин за её спиной плести свои интриги? Мог ли он говорить ей одно, а делать – другое? Мог, конечно. Вопрос лишь, было ли это во имя и благо России или нет.

– Хочу лишь предупредить, что количество инцидентов будет увеличиваться, – добавил Левашин. – «Всерадетель» на грани коллапса, а когда группа хорошо обученных и вооруженных людей теряет денежное довольствие, ничем хорошим это не заканчивается. У Китая большое терпение, но не бесконечное. Если мы не завершим конфликт в ближайшее время, то это сильно отразится на всех наших отношениях.

– А можно подробнее про «Всерадетель»? – спросила Анастасия.

– Уотерс обещал уйти, и он ушёл. «Всерадетель» потерял большую часть своего финансирования, а кушать всем хочется. Хитрый ли это план по ещё большей дестабилизации государства за счёт создания дополнительно очагов внутреннего напряжения – вопрос, конечно. Но вопрос, который требует решения. Вооружённым людям нужно найти занятие, иначе они найдут себе его сами.

Все на секунду замолчали.

– Значит, пока склоняемся к версии, что ради наживы «Всерадетель» сам всё придумал, – сказала Станислава.

– Да, это будет лучше для всех. А их вопрос я постараюсь решить.

– А что делать с реальным положением дел?

– Правда никого не интересует, но создание своего нарратива – запросто. Кто это хотел сделать и зачем – уже моё дело. Не хворайте, и, Станислава, думаю, две недели, и можно заканчивать.

– Спасибо, Гена.

Левашин повесил трубку. Олег и Анастасия внимательно посмотрели на неё.

– И что это в конце было? – не без подозрения спросил Олег.

Она пожала плечами, ничего не ответив, будто сама не понимала сути ремарки. Но, конечно, она всё знала. Дело было в просьбе, которую она озвучила Левашину сразу после появления того самого отчёта о геологоразведке. О которой знали только она и Гена, и пока так и должно было оставаться.

– Ладно, можете идти, – скомандовала она и указала им на дверь.

Олег вскинул брови вверх, но, не сказав ни слова, вышел. Впрочем, Анастасия не спешила покидать это прекрасное помещение. Она с хитрой улыбкой смотрела на Станиславу, а потом так же беззвучно села в кресло напротив неё, где до этого сидел Олег.

– Режим «стервятника»? – прямо спросила президент, слишком хорошо зная свою советницу.

– Как грубо.

Филин вглядывалась в свою советницу и так же хитро улыбалась ей. Наклонилась чуть ближе к столу, положив локти на него и наклонила голову набок.

– Что хочешь?

– Да так, вопросы есть. Накопились.

– Могу предугадать, о чём, – Станислава держалась уверенно.

– Просто интересно, почую ли я рядом вот с этим китайским цирком, который ты так аккуратно вплела в разговор с Левашиным, парфюм Пола Блэквелла.

Станислава громко засмеялась.

– Вообще, ты права, пованивает знатно.

– Главное, не изменять своей группе ароматов, – Амурсанаева подмигнула президенту.

– Здесь у меня всё в порядке, не переживай.

– На секунду можно засомневаться. Вы там сколько раз?.. – советница не договорила, но подрыгала плечами и странно пошевелила бровями, будто пытаясь изобразить то, о чём спрашивает.

– Я не считала, – Станислава пожала плечами.

– Значит, больше одного? – Анастасия не смогла скрыть удивление в своём голосе. Она вроде внутренне понимала, насколько всё глубоко и запущено, но прямо сказанные слова всегда открывают больше возможностей для интерпретации.

– Может, даже больше пяти? – Станислава ухмыльнулась, бросая своей собеседнице вызов.

– Считала всё-таки. Не хочешь – не говори, конечно. Это лучше вообще никому не знать.

– Осуждаешь меня? Считаешь, что надо было тогда соглашаться замуж выйти, да? Хорошие же ребята. Вон один даже министром иностранных дел скоро станет, – она нашла на столе папку и громко шлёпнула её на стол. – А второй – владелец главного неприродоресурсного налогоплательщика страны. Тихий гений, не претендующий на власть, как мы её понимаем. Как тут не почувствовать себя дурой?

– Одобришь его? – Анастасия указала на папку с кандидатом в главы МИДа.

– Не вижу причин, почему не стоит этого делать. Специалист он отменный.

– Будет заходить к тебе постоянно.

– Мы взрослые люди.

– Это конечно. Но взрослые часто хуже детей, – Анастасия грустно улыбнулась. – И я тебя не осуждаю. Я считаю, что ты всё сделала правильно.

Слова Амурсанаевой действительно шокировали Станиславу. Она всегда считала, что нужно обороняться, потому что люди думают о ней хуже, чем есть на самом деле. Или потому, что ожидают худшего. Даже такие близкие люди, как та же Анастасия. Да и после грехов Станиславы разве могла она на что-либо надеяться, кроме предания анафеме?

– Главный вопрос ведь в чём, Стася. Не могла ли ты выбрать другой путь, а могла ли ты не выбрать этот. Сожалеешь ли ты о чём-либо?

– Нет. Да и какой смысл, если прошлое не исправишь.

– А будущее тоже, знаешь, часто нельзя исправить. Получается, каждое действие было правильным.

– Каждое действие было нужным, Настя. Необязательно правильным. Необходимость порождает и зло.

– Зло, – та усмехнулась. – У тебя на руках все карты, чтобы закопать Канаду, а ты в окно смотришь.

– Всего лишь слабость.

– Творить зло – это слабость, самый простой путь из возможных. Все же любят месть. Не поддаться искушению тяжелее.

– Я уже и не знаю, что из всего этого искушение. А не судьба.

Повисло молчание. Оно обволакивало их, будто защищая от внешних угроз.

Глава 11. Спираль

⠀

Кто раздувает пламя ссоры и ворочает

головни, тот не должен жаловаться,

если искры попадают ему на лицо.

Б. Франклин

⠀

Её новый визит в Канаду не предвещал ничего хорошего. В этот раз, конечно, событие было более значимое, чем какой-то там хоккейный матч. И она, если честно, никак не могла понять, как так быстро пролетели эти почти полтора года. Ведь её первая встреча «Группы двадцати» была как будто вчера. Неловкое знакомство и странный разговор с Полом Блэквеллом. Отсчёт их политической катастрофы, завёрнутой в прекрасную обёртку мнимого сближения. Магниты притягиваются только противоположными полюсами, но с одинаковых сторон они всегда отталкиваются, он же понимает?

Она выходила из машины грациозно, поглядывая на окруженное зелёными кронами деревьев серое здание на Сассекс-драйв, 24, хозяина которого она знала даже слишком хорошо. Он стоял в дверях, пытаясь скрыть своё особое отношение к сегодняшней гостье. Саммит начинался только завтра, а это значило, что у него был дополнительный день для встреч. Одна из которых, естественно, должна была быть с российским президентом.

Формальное рукопожатие. Вспышки фотокамер. Улыбки для прессы. И чувство

– Что-то мало клёна, – шепнула она ему между звуками зазоров фотоаппаратов. – Непатриотично у вас, господин Блэквелл.

Он засмеялся.

– Я им скажу.

– А триколор откуда взяли? Я думала, вы его выкинули.

– Перевернули сербский флаг.

– Удобно, конечно.

– Да, но пришлось поставить так, чтобы не было видно герб, – он улыбнулся.

– Какие креативные люди в Канаде.

После окончания фотосессии оба лидера вошли внутрь здания. Дверь закрылась, и после непродолжительной экскурсии, в которой, не считая их, участвовала лишь пара человек, они скрылись в его кабинете на встречу один на один.

Станислава вела себя странно с самого начала. Во время турне по дому поглядывала на него исподлобья, на грани допустимого чуть ли не дотрагивалась, обнажая интимную суть их отношений, но в последний момент одёргивала себя. Она слишком хорошо владела собой, чтобы сойти с ума. И Пол знал это.

А ещё он знал, что она манипулировала им почти так же изящно, как и он ей. Недавно ему на глаза попался документ о компаниях, которые купили западные активы в Мафазиму. Там были и бразильцы, и индийцы, и даже южноафриканцы. Негласный запрет стоял лишь на китайские и российские компании, и те, как был осведомлён Пол, на торг не явились, как если бы знали, что вне игры. И канадец долго вглядывался в этот список и в какой-то момент заметил что-то странное. Он покрутил-повертел этот злачный листок бумаги, пока заглавные буквы названий не сложились в слово MORONS1. Пол Блэквелл сначала подумал, что ему почудилось и это просто совпадение, а потом он выписал их названия себе в блокнот и начал переставлять буквы, чтобы обнаружить целую фразу в виде анаграммы. Ёмкую, но нецензурную. Кого конкретно в ней посылали и называли «идиотами», не уточнялось, но догадаться было несложно. Канадец громко засмеялся и не мог остановиться несколько минут.

Конечно, в тот самый момент он понял, что она обвела его вокруг пальца. Что все активы западных компаний были скуплены пока непонятной ему группой заговорщиков. Может, во главе с Левашиным, а, может, кем-то ещё. Что она лишь тянула время, не веря ни единому его слову с самого начала, а он уж было возомнил себя искусным манипулятором, лжецом, архитектором. Да, ему было обидно. Но облегчение он тоже испытал.

Пол Блэквелл никому ничего не сказал. Ни о своей находке, ни о своих подозрениях. Оливер Уотерс был весь в предвыборной кампании и вряд ли бы заметил такую «пасхалку», если бы кто-то специально не обратил на это его внимание. Но Пол знал, что это было не для американца, а для него. Знал, что Станислава доверила бы только ему тайну так изящно. Какое право он имел кому-либо это рассказывать, особенно если она так поэтично и роскошно его обыграла? Чистейшая победа.

В его кабинете стояла тишина. Филин кругами ходила по помещению, тщательно рассматривая каждый предмет интерьера, но ничего не комментируя. Пол молча наблюдал за её движениями, прислонившись к своему письменному столу.

– Милая у тебя каморка, – наконец, сказала она, приблизившись к книжному шкафу.

– У тебя, знаешь, тоже не Версальский дворец, – ему не было свойственно язвить в ответ, Пол сам не понял, зачем это сказал. Но замечание Станиславы задело его, хотя он мог бы лишь усмехнуться.

– Был там? – она посмотрела на него, держа в руках какую-то книгу. – Я вот была. Такой себе сарайчик.

Теперь он уже не сомневался, что она просто издевается. Правда, над ним или над страной, было неясно. А если над страной, то над какой? Он скрестил руки на груди и грозно посмотрел на неё. Станислава улыбнулась, положила книгу на место и подошла к нему.

– Что с тобой? – спросил он, пока она изучала содержимое его рабочего стола. Глазами, ничего не трогая.

– О как! – она вскинула указательный палец вверх и взглянула на него. Хищнически, почти с издёвкой и вызовом одновременно. – А с тобой? Повеселился?

Конечно. Она тоже всё поняла. Про него, и про Уотерса, и про дезинформацию для Китая. Иначе не разыгрывала бы этот спектакль перед ним. Сложно было, впрочем, не догадаться, если Пол активно подкидывал ей улики как сознательно, так и бессознательно. Получается, они вдвоём разгадали тайны друг друга. Но никому легче не стало.

– Что ты хочешь? – теперь опасность их положения предполагала только прямые вопросы.

– Я вообще от тебя лично ничего не хочу. Ты абсолютно бесполезный элемент этой схемы, насколько я поняла. А вот твой подельник в Вашингтоне мог бы и переброситься со мной парой словечек.

– Наглость тебе не идёт, – её слова не задевали и не оскорбляли. Они сквозили обидой больше, чем она могла бы подумать.

– Не стоит со мной так разговаривать, – спокойно сказала она и отвернулась. – В конце концов, у нас с тобой не такого рода отношения, чтобы ты раздавал мне советы.

– А какого? – этот вопрос её раззадорил. Она приблизилась почти вплотную и стала водить пальцем по его плечу. Он даже не дёрнулся.

– Не знаю, – усмешка. Станислава сжала его плечо, подтянулась к нему и прошептала в ухо немного, правда, зло. – А какого бы ты хотел, Пол? Кем мы с тобой ещё не были друг другу?

– Хватит, – твёрдо сказал он и взял за запястье ту руку, которая была на его плече.

Блэквелл смотрел на неё, в её глаза, но не понимал, что происходит. На самом деле, по-хорошему, он вообще никогда её не понимал. Она так и осталась мистификацией, обманкой, уравнением. Он чуть ослабил хватку, когда увидел, что делает ей больно, хоть она старалась и не показывать. Только сморщилась на секунду.

– Прости.

– Я понимаю, ты в бешенстве, – Станислава потёрла запястье и спокойно продолжила.

– Разве я в бешенстве? Ты видишь что-то, что выражало бы это?

– Разве нет?

– Я не зол и не в бешенстве, Станислава. Я просто не понимаю, что ты хочешь. Конкретно от меня.

А что она от него хотела? Если бы знала. Олег бы на её месте сразу вручил список требований от имени народа России. Но это было вторично для них, особенно для Пола. Что он сможет сделать на это?

– Я хочу, чтобы ты извинился.

Он сглотнул. Пол слишком глубоко, слишком далеко зашёл, чтобы вот так просто начать лебезить перед ней. Пусть утопит его, скажет, как он неправ, какая он сволочь, и тогда он, может быть, перед ней извинится. Правда, должен ли он был? Разве не она должна перед ним извиниться за то, что разрушила его суть, выкорчевав смысл существования и запихнув туда программу по саморазрушению? Кем она себя возомнила?

– За что? – грубо спросил он.

Она промолчала.

– Тогда не надо, – Станислава отошла от него, явно не ожидая подобного ответа.

– За что?

– Ловко вы это с Уотерсом придумали, – быстро перевела тему. – Жаль, что Оливер такой мудак, что в людях не разбирается, хотя это даже смешно. Посмотрите, какая она неопытная и слабая, ей, наверное, стоит только на ушко правильные слова шепнуть, и она сразу же им поверит. Ты издеваешься? Вы правда купились на это? – она издала несколько смешков с закрытым ртом, а потом со всей серьёзностью продолжила: – Я президент России, как ты думаешь, кем я должна была стать на своём пути, чтобы взобраться на эту горку? От наивности и слабости там ничего не остаётся.

Её глаза сверкали. Она редко позволяла себе опускаться до гнева и злости, до низменной эмоциональности, но сейчас пыталась сделать именно это. Вспомнить всё самое непростительное, что он сделал ей, чтобы утонуть в этом. Она взывала к ненависти, но не находила её в себе. И тогда она начинала злиться на себя.

– Можешь носить эту маску, сколько тебе вздумается: я видел тебя насквозь с самого начала. И изучил каждую часть тебя досконально. В прямом и переносном смысле. Всё, что я вижу, – это женщина, которая пытается держать на своих плечах небосвод, – достаточно спокойно ответил он.

– А твой какой? Любовь? – Пол не понимал своего желания идти из обороны в контратаку, хотя знал, что виноват. Но это раскаяние нужно было будто заслужить. А, может, лучше, если она запомнит его мерзавцем. Станет же легче, да?

Станислава рассмеялась и медленно отошла от него, быстро двигая указательным пальцем слева направо.

– Не стоит себя переоценивать, Пол, – издевательски сказала она.

Это начало его даже веселить – он улыбнулся, оттолкнулся двумя руками от стола и встал прямо.

– А что же ты так отлетела? – спросил он.

Она лишь многозначительно улыбнулась, не давая ему привилегии этого ответа.

– О, сколько я лгал тебе. Не могу даже вспомнить первую ложь, – вдруг начал он атаку, в три шага преодолев весь кабинет, чтобы оказаться рядом с ней. – И мне даже нравилось. Так нравилось обманывать тебя, и ещё нравилось манипулировать. Особенно – когда ты верила.

Пол не понимал, зачем это говорит. Он не понимал, почему желчь сыпется из него, почему быть ненавистным в её глазах для него казалось очевидным решением проблемы. А она смотрела, и гнев копился внутри неё, злость бурлила, готовая в любой момент вырваться.

– Да, я лжец, но и ты, знаешь, не Пресвятая Дева Мария. Я нашёл твоё послание, так ловко спрятанное в списке компаний. Так умно, так умно… Но только потому, что можно было мне на ушко шептать, да, Станислава? Оба хороши. А сколько из этого ты делала, чтобы потянуть время? Всё же было для этого? Знала же, что я тебя обманываю, и что, обманывала в ответ, потому что можешь? Оливер давал мне много заданий, много… Но большую часть я выдумал сам. Сам, понимаешь? Чтобы ты непременно оказалась на орбите Запада. А сколько выдумала ты сама? Может, ты ещё и легла… – но он не закончил. Она отвесила ему пощёчину, и он довольно смотрел на неё, словно получил то, что хотел. Правда, совсем не улыбался.

– Давай ещё, – скомандовал он.

А она не хотела, но почему-то слушалась. И ещё раз. И ещё. Было совсем не больно, но после четвёртой он схватил её за руки и завёл их за её спину. А саму её усадил на ближайшую горизонтальную поверхность, коей оказался его рабочий стол. Она вовсе не сопротивлялась и не стремилась вырваться, с вызовом и интересом смотря на него. И поставив свои руки по бокам от неё так, чтобы она не смогла сбежать, он сконструировал для неё ловушку. И поцеловал почти так же требовательно и отчаянно, как до этого наступал.

И она перехватила этот настрой, достаточно настойчиво впившись ему в губы. Он передвинул свои руки со стола на неё: одна ушла на талию, а вторая жадно схватила шею. В такие моменты контроль и правда оставлял его. Он не знал, кто он. Кто-то другой, кого пока не мог признать. А кем была она в эти моменты?

Жадность, гнев, отчаяние, всепоглощающая страсть и, конечно, трагическая любовь смешивались в этом поцелуе, в котором задохнуться было гораздо проще, чем казалось на первый взгляд. Но Станислава всё ещё помнила, где они находятся. Что этот кабинет, это пространство – место принятия слишком важных решений, место силы и место страха, почти сакрально. И то, что она – то, что они оба хотели сделать на этом алтаре, было святотатством. Но каким!

Поняв, что больше не находится в самодельной тюрьме Пола Блэквелла, Станислава резко вскочила и оказалась на другом конце помещения, стирая ладонью остатки размазанной помады на своих губах.

– Не надо осквернять свой храм, Пол, – сказала она твёрдо. – Это низко.

Канадец засмеялся.

– Он был осквернён задолго до меня.

– Не так.

– Ну, откуда нам знать, правда? – он пожал плечами и развёл руками. В его голосе вдруг появилась хрипотца. – Может, ты его очистишь.

Впервые за сегодня в её взгляде не было насмешки, лишь – сожаление.

– Доволен? Наказал себя?

Он усмехнулся и опустил голову. Проницательности ей было не занимать, но его наказание было гораздо хуже каких-то её пощёчин, которых он просил сам. Хуже вкуса её губ, которые он пытался отчаянно захватить. Станислава медленно подошла к нему и внезапно начала нежно поглаживать одну из его щёк своей ладонью. Обе были красноватые, словно после мороза.

Пол на мгновение закрыл глаза. Он столько сказал ей, а она совсем не… Почему она просто не может возненавидеть его?

Он перехватил её руку и поцеловал её. Она же в ответ приблизилась и нежно поцеловала его в щёку. А потом в другую. А потом так же нежно накрыла его губы своими. Этот поцелуй казался успокоением, трепетом. Совсем не тем, на что рассчитывал Пол. Совсем не тем, что было между ними пару мгновений назад. Он хотел, чтобы она его растоптала, а она сама сдавалась ему, пусть и на пару минут. И это придавало ему больше уверенности, чем если бы в этой схватке выиграл он.

Блэквелл аккуратно опустил свои руки на её талию, придвинув ближе к себе, а она обвила руками его шею. Он углубил поцелуй, но старался не скатываться в жестокую страсть, в бездну которой в его состоянии было так просто упасть. И он даже очень хотел.

Через некоторое время они отстранились друг от друга, и Пол, смотря в глаза Станиславе, пока она поглаживала его шею, не смог не признаться:

– Твоя проблема в том, что ты мотылёк.

– А ты огонь, получается? – она потёрла рукой его другую покрасневшую щёку. – А что, если всё наоборот?

Пол лишь грустно улыбнулся, ничего не ответив. После непродолжительного молчания Станислава медленно отстранилась от него, одёрнула пиджак и села на диван. Он выбрал соседнее кресло, безмолвно поняв, что пора приступать к делам. Как быстро они, однако, умели переходить от личного к политическому и обратно.

– Может, теперь расскажешь в подробностях, что случилось с Мафазиму? – улыбнувшись, спросил он. Будто последней сцены не происходило.

– Говоришь, прочитал послание, – протянула она.

– Очень, к слову, грубо.

– Идея Левашина.

– Я не сомневался, – Пол усмехнулся. – Там всё-таки что-то есть?

– Я знала, что ты догадаешься.

– И что вы нашли?

– Уран, – она довольно и коварно улыбалась. – Ещё тогда я смотрела отчёт и думала, закрались подозрения: высокий фон циркония, тантала… А аномальные зоны? Ещё раз проверила состав пород, а там прямо суповой набор. Понимаешь, геологические пояса тянутся последовательно, и урановые залежи могут… Ладно, я увлеклась. В общем, я попросила Левашина сделать дополнительную разведку на уран. Но так, чтобы никто ничего не знал.

– Я чувствую здесь определённое «но».

– Какая проницательность. Да, ты мне тоже был нужен. Чтобы тянуть время, – у неё пересохло в горле. Оказалось, что признаваться в подобном ей тоже не нравилось.

Пол закивал и поджал губы. Его определённо ранило это, но он старался не подавать виду. В конце концов, разве он не поступал точно так же? Но всегда же обиднее, когда любящий человек обводит тебя вокруг пальца, а не наоборот.

– Скажи, а тогда, в Сочи… Тогда, когда я пришёл к тебе, в самую первую… А после остался, и ты тогда мне сказала, что «ничего нет», ты уже тогда всё поняла? Ты уже тогда дала ему задание?

Она молчала. Он ведь спрашивал её не об этом. Он спрашивал, ввела ли она его в эмоциональную зависимость, чтобы на следующее утро так красиво рассказать об обречённости в Мафазиму. Чтобы попросить его встать под удар Оливера Уотерса и рассказать, что там ничего нет. Сознательно ли она уже тогда вредила ему. Любила ли она его вообще.

– Я не знала тогда. Точнее, я догадывалась и действительно попросила Левашина провести разведку накануне, но это было лишь предположение, которое могло оказаться ложным, – она нагнулась к нему и положила руку на его колено. Он не шелохнулся. – Пол, я правда считала, что всё

– Возненавижу за что? – тихо спросил он.

А она закрыла глаза и вскочила с дивана, отвернувшись.

– Не знаю. За то, что потратил своё время, – ответила она, смотря в окно.

– А как ты думаешь, что проще – любить или ненавидеть?

Она резко повернулась к нему.

– Тебе, тебя или вообще? – Станислава скрестила руки на груди.

Пол печально усмехнулся.

– Ненависть всегда кажется простой, но у нас с тобой она плохо получается, – ответил он, пожав плечами. – А когда ты поняла, что я не чист на руку?

– С самого начала, – Станислава улыбнулась. – Такова твоя репутация. Но если говорить про наши дела, то когда ты подкинул ту китайскую папку, я сразу подумала, что пахнет плохо. Но ты особо и не старался скрыть это.

– Я подошёл к тебе год назад не по своей воле, – сознавался он.

– Я знаю.

– Но большую часть всего после этого я делал по своей.

– И это я тоже знаю.

– Ты не должна была верить мне с самого начала.

– Не должна была. Но я так решила. Я так хотела.

– Опрометчиво.

– Уж кто бы говорил, – она засмеялась. – Но и Олег думал, что сближение пойдёт на пользу.

– Прямо такое? Пошло? – он тоже залился смехом и тут же перевёл тему после того, как они оба успокоились. – Кто купил доли западных компаний?

– Левашин и его друзья из БРИКС, – прямо ответила она.

– Подставные?

– Да не совсем, – Станислава покачала головой из стороны в сторону, а в глазах забегали хитринки.

– Хочешь построить АЭС? – он сразу всё понял, и она улыбнулась во весь рот, подтверждая его теорию.

АЭС – дорогостоящий, но окупаемый проект. Энергии хватит не только для Мафазиму, но и для соседних стран, что решит проблему перебоев с электроэнергией и вечных разборок с соседями в борьбе за владение богатыми ресурсными клочками земли на границы стран. А ещё принесёт Мафазиму столь необходимой доход. Главная загвоздка была, конечно, в безопасности. Но вряд ли Станислава об этом не подумала.

– Эксклюзивный контракт Мафазиму с Российской Федерацией на пятьдесят лет. Сначала на постройку центра изучения мирного атома, а лет через десять АЭС – уже совместный проект БРИКС, между прочим. Но под руководством нас. Доля у каждой страны. Думаю, понимаешь, зачем.

Конечно, он понимал. Таким образом она создаёт дополнительную линию безопасности и интересов. Кто будет обострять отношения не с двумя странами, а с десятком? С новыми крупнейшими экономиками мира? Ещё и через ядерный объект. Это было гениально и в то же время свежо. Ему даже стало ревностно, что он сам такое никогда не придумывал.

– Но, понимаешь, сейчас-то там официально ничего нет, – продолжила она. – А что будет в будущем – кто знает. Геологоразведка часто ошибается.

Теперь уже улыбался он. Станислава продолжала удивлять и очаровывать его. Её решение, казалось, было идеальным выходом, чтобы никого не обидеть: скрыть залежи сейчас, а потом «случайно» их обнаружить при строительстве АЭС или изучения мирного атома.

– А что со «Всерадетелем»?

– У них скоро будет новая работа. Левашин этим занимается. Проект-то крупный.

Она намекала на охрану этого предприятия, но Полу такое совсем не нравилось.

– Это ошибка, Станислава, – достаточно серьёзно сказал он. – Я говорил это Оливеру, и скажу тебе: «Всерадетель» – нестабильная военизированная структура, которая в своём текущем виде остаётся фактором риска. Это не беззубая политическая партия. А Жан Кашир… Такой человек ничего хорошего в мир не несёт.

– Думаешь? – она будто издевалась над ним. – А у меня что, есть выбор? Предлагаешь их всех перерезать?

– Не всех, – твёрдо ответил он.

– Разве не вы их подпитывали и сделали такими, какие они есть?

– Все совершают ошибки. Их надо уметь исправлять.

– Покажи мне на карте страну, которая после такого исправления зажила лучшей жизнью, – она бросала вызов, он это знал.

Пол молчал и смотрел на неё. Правота, неправота, праведность, грешность. В конце концов, она спасла страну, а он её почти уничтожил. Мафазиму стала лишь поводом для него начать беседу, а Станислава в итоге подарила ей новую жизнь. И его, видите ли, что-то здесь не устраивает.

Определённая кровожадность ему была, конечно, несвойственна, но не то чтобы совсем не знакома. Он имел и средства, и возможности, и иногда – намерения. Нельзя сказать, что Пол никогда не пользовался этими услугами. Случаи были разные.

– Лишь прошу тебя подумать ещё раз, – добавил он.

Она сухо кивнула, явно не желая продолжать эту тему. Хотела слыть перед ним триумфатором, а он указал ей на главную проблему всего плана, ещё и так категорично. Станислава понимала, что он прав – она и сама много раз размышляла на тему того, что «Всерадетель» нужно выписывать из всей схемы. Но это не представлялось возможным. По крайней мере, пока.

Когда их молчание стало невыносимым, почти слившись с фоном, Пол вставил:

– Я никому не сказал про то, что нашёл. С Мафазиму. И про это я тоже не расскажу.

– Почему?

– Потому что я загадал желание, – он улыбнулся.

– Это очень глупое желание, Пол.

– О да, я глуп. Здесь я полный дурак.

– Мы оба дураки, – заключила она и вздохнула. – Как думаешь, состоится ли встреча между мной и Оливером?

– Оливер не приедет, – быстро ответил он.

– Почему?

– Потому что он проигрывает. В предвыборных опросах.

– Удивительно, – странно сказала она.

И тут его осенило:

– Ты что-то сделала? Для этого?

Станислава улыбнулась.

– Пол, как могу я, лидер региональной державы, страны-бензоколонки с экономикой в два процента от общемировой, что-то сделать с выборами лидера западного мира и сверхдержавы? Тебе не кажется, что даже предположение о таком – определённое оскорбление американского народа? – она иронизировала, он знал.

– Вот и я тоже ничего не делал, – заговорщически сказал он и улыбнулся. – Да и кто я такой?

Они оба рассмеялись, как будто в этом было что-то смешное. Никто из них двоих не мог знать, что совокупность несогласованных действий иногда даёт больше, чем согласованное, но одно.

На город опускались приятные сумерки, но количество дел на полке неразобранных вещей и структур как будто только увеличивалось. Анастасия была полностью погружена в документы, ожидая возвращения главы своего государства из лап коварного Пола Блэквелла. И чтобы не думать об их возможных занятиях в его кабинете, она предпочла отдаться работе.

Канадские коллеги любезно разместили её в каком-то полупустом помещении, впрочем, под строгим надзором, как они сказали, «нашего сотрудника», который вроде бы невзначай раз в десять минут проходил по коридору мимо её открытой двери. Определить его конкретное место работы было несложно – в конце концов, сколько таких людей она уже повидала. И нанимала.

Казалось, что сага с Мафазиму близилась к завершению – Анастасия могла сказать это по бумагам с упоминанием этой страны, количество которых стремительно уменьшалось. План Станиславы пока работал как часы, и Амурсанаева могла бы обидеться, что не была посвящена в него, но понимала Филин. И даже гордилась. Олег, конечно, был не столь всепрощающим, и ему нужно было время, чтобы принять меняющуюся реальность и потерю доверия своей сестры. Анастасия знала, что для Станиславы он оставался лучшим специалистом в своём деле и любимым братом, но понимала, что отныне решения будут приниматься по-другому. Что её инициация почти окончена и что иной судьбы она бы ей не желала.

Анастасия всегда знала, что коллективность однажды станет единым человеком, и была к этому готова. Решения должны принимать те, кто несёт за них ответственность. Те, кому народ вверил в руки свою судьбу. Она сама была частью народа, в конце концов.

Когда прошли очередные десять минут, она, услышав шаги приближающегося смотрящего, крикнула:

– Ну, может, уже зайдёте, хотя бы познакомимся.

– А что, возраст подводит? Забываете? – послышался знакомый голос, и она подняла на вошедшего свой взгляд. Им оказался Лерой.

– О, неужели это мой любимый представитель канадского народа? – она откинулась назад на своём кресле и улыбнулась. – Что же вы не заходите, не здороваетесь?

– Куда?

– Не завидуйте. Но можем пойти в ваш, если хотите, – Анастасия театрально нахмурилась.

– Нет уж, спасибо.

В этот момент в коридоре прошёл её надзиратель, и Лерой шикнул на него, после чего тот больше в их поле зрения не появлялся. А Макферсон сел на стул напротив.

– Она там? – спросил он у неё, указав головой в сторону кабинета Пола.

– Вы так спрашиваете, будто здесь я работаю, а не вы, – она скорчила рожицу-насмешку. – Но да, она там.

– Понятно. Надо было вам с ней пойти.

– Ну уж нет, – Анастасия округлила глаза и подняла ладони вверх, демонстрируя добровольную сдачу-отказ.

– Не хотите смотреть?

– А вы хотите?

– Сюрреализм, конечно.

– Вот именно.

– Как там в России, холодно? – решил быстро перевести тему.

– Мы с вами так-то на одной широте, – только и ответила она.

– С медведями вы дружите.

– Ну да, вы-то по деревьям.

Лерой издал лёгкий смешок. У них был похожий юмор, странно, что он раньше этого не замечал.

– Я, знаете, много думал. О вас.

– Ого, господин Макферсон, вы там давайте не разгоняйтесь, а то станет жарко ещё, как мне вас тушить-то? – она демонстративно помахала руками как веером, будто пытаясь снизить температуру.

– Влажные мечты при себе оставьте, – он улыбнулся. – Я про страну говорил.

Анастасия лишь улыбнулась, предоставляя ему право слова. Нет, если хочет высказаться и продолжить их многострадальную дискуссию – она только за. Правда, в сотый раз обсуждать одни и те же аргументы, с другой стороны, совсем не хотелось.

– Может, я был неправ в своей слепой ненависти, – осторожно сказал он.

– Интересно, – иронично сказала она и покачала головой. – У вас наконец-то придумали образование?

– Снова вы за своё, – советник цокнул.

Конечно, она могла не реагировать так резко и дать ему пространство для манёвров, а, может, ещё и взлётно-посадочную полосу, чтобы было, где развернуть свою великую мысль. Но Анастасии казалось, что это лишь затравка для их предстоящей философско-онтологической битвы, поэтому пыталась выстроить оборону заранее, настроив себя на нужный лад. Иначе, не дай бог, убедит её в чём-то страшном.

– Вы мечтали когда-нибудь куда-нибудь переехать? – внезапно спросил он.

– Куда, например?

– Не знаю, сюда, – он пожал плечами.

– В Канаду? – спросила она. Лерой кивнул, а Анастасия поморщилась. – Нет.

– А в другое место?

– Нет.

– А вас не оскорбляет, что многие не хотят приезжать к вам? Вы не очень привлекательная страна с точки зрения иммиграции, – а вот мы уже и на правильном пути, подумала Анастасия.

– Да мне всё равно. Это во-первых. А, во-вторых, вы не правы в своих оценках.

– А…

– Лерой, может, перейдём уже к сути дела, а то мы с вами так мячиком перебрасываться можем ещё лет пятьдесят, – она не звучала раздражённо, скорее устало.

Он вскинул брови вверх и как-то неоднозначно кивнул, будто соглашаясь с ней.

– Я просто хотел сказать, что, наверное, я вас никогда в жизни не пойму и не приму как человека противоположной мне цивилизационной модели, но вряд ли из-за этого обязан ненавидеть. Почему-то одно мне казалось связанным с другим, и я хотел бы извиниться за мои резкие слова в прошлом. Возможно, я вас оскорбил.

– Вы? Меня? – она указала сначала пальцем на него, а потом на себя.

Он звучал вполне искренне, но Анастасия искала подвох в его действиях. Чего она никогда не ожидала услышать из уст любого представителя Запада, так это нечто такое. Признания подобного уровня пугали её, поэтому она не могла скрыть, сколь ошарашенной оказалась в данный момент. И тут Лерой резко сказал «ха». Амурсанаева вздрогнула.

– Купились? – он растянулся в довольной улыбке. – Не жалею вообще ни о чём, что сказал вам.

– Ну слава богу! – она выдохнула и демонстративно схватилась за грудную клетку, выражая облегчение. – Не пугайте так больше.

– И как долго это будет длиться? – спросил он уже в более расслабленном тоне, указав пальцем в сторону двери.

– Ну, думаю, ещё полчаса. Они там уже час, так что…

– Нет, как долгоэтобудет длиться?

– А, вы про «это», – она изобразила кавычки в воздухе. – А что, переживаете? Осуждаете?

– Переживаю и осуждаю. Но молчу. По вашей просьбе, между прочим, – он указал на неё карандашом, который до этого взял со стола.

Анастасия же приложила обе ладони к щекам и изогнулась в позе героя картины Эдварда Мунка «Крик», а потом покрутила пальцем у виска. Лерой хоть и улыбнулся, но немного оскорбился. И всё же промолчал.

– Не переживайте, такое долго не длится, – заверила она.

– Откуда знаете? Из опыта?

– Я же вам объясняла, что история циклична. Сейчас вы снова предадите, мы снова разочаруемся и будем отстраивать своё одиночество заново. Пока не станет скучно. Вам, нам, всем. Потом снова геополитическое танго на трупе какой-нибудь давно забытой страны, мнимое, но приторное сближение, чтобы все поверили, и снова измена, предательство и разочарование. И так по кругу, – она сказала это так обыденно, что, казалось, будто перечисляет ингредиенты для популярного блюда.

– А кто вечно попадается в эту ловушку – мы или вы? – искренне спросил он.

– Оба, Лерой. Вот вы, например, задаёте мне одни и те же вопросы с желанием услышать другие ответы. А они… – Анастасия тихо ударяла друг о друга ладони, пытаясь ему что-то продемонстрировать. – Думаете, как много раз им надо соприкоснуться, чтобы понять силу отторжения? Тысячу лет уже выяснить пытаемся, а вы хотите, чтобы они за один час всё решили, – Анастасия развела руками.

Лерой ухмыльнулся и замолчал. Она, конечно, подавала это как какую-то шутку, с долей иронией и сарказма, но если присмотреться, то вся история выглядела трагически паршиво. Как если бы тебя всё время кусала ядовитая змея, которую ты страстно любил и не мог с ней расстаться. И пытался приручить заново. Противоядия не осталось, сил тоже, и ты пытаешься избежать смертельного укуса, а она всё равно кусает. В предсмертной агонии ты обещаешь, что в следующей жизни обязательно будет иначе, но ты уже не помнишь, чтобы умирал другой смертью.

– Ситуация тупиковая, получается, – тихо сказал Лерой.

– Не тупиковая, а фатальная, – поправила Анастасия. – Из тупика ещё можно выйти. А фатальности уже нельзя избежать.

– Но это всегда выбор, – возразил он.

– Тут я с вами согласна. Это именно тот редкий случай выбора, который всегда совершают. Потому что второй вариант всегда хуже.

– А какой второй?

– Одиночество.

– Вам же нравится, – Лерой ухмыльнулся.

– Потому что есть о чём вспомнить. Но мы научились с этим жить, – она трагично вздохнула.

Анастасия тактично умолчала, что её собеседник со своим коллективом ещё даже не начали познавать это одиночество. В конце концов, не её роль открывать истину противоположной цивилизации.

– Вы как будто прощаетесь, – с лёгкой грустью заметил Лерой.

– Что вы, – она улыбнулась и перешла на шёпот, если бы говорила какую-то тайну. – У нас с вами впереди ещё столько Мафазим, что станет тошно. И каждый раз будет как первый.

Лерой задумчиво улыбнулся в ответ, но промолчал. Её обещание в равной степени обнадёживало его и пугало. Он знал, что она права, и знал, что под «мы с вами» Анастасия имела в виду не их самих, а что-то большее. Вечное. Как реинкарнации. Как повторение.

Спираль медленно шла вверх, превращаясь в Вавилонскую башню. Им никогда не достигнуть её вершины.

Оказавшись в своём номере в одном из отелей канадской столицы, Станислава вглядывалась в людей, идущих по улицам в свете фонарей. Повсюду были развешаны баннеры предстоящей встречи G20, где-то даже были пикеты, как и всегда, а рядом с ними встречались хранители правопорядка. Жизнь текла своим чередом, и никто даже не знал, что на последнем этаже соседнего здания за ними наблюдала женщина, имеющая возможность перерезать горло их лидеру, но не способная это сделать.

Лёгкая вибрация телефона. Станислава достала его из кармана и тут же ответила. Никто на том конце провода не поздоровался или проявил хоть какие-то намёки на манеры, а перешёл сразу к делу.

– Сказала ему? – самодовольство Левашина можно было услышать через все вышки связи.

– Да.

– И?

– Он сказал, что ты очень креативный человек.

– Это я знаю. А по делу? – нетерпеливость Гены тоже часто давала о себе знать в их разговорах.

– Ничего он никому не скажет, – тут же выпалила Филин. – А так от плана он в восторге, конечно же.

– Предсказуемо, – в его тоне сквозило разочарование.

– Да, и про Жана Кашира.

– Передумала?

– Не знаю, – она замолчала на мгновение. – Просто…

– Чё сказал тебе наш друг Паша? Что Кашир – тварь?

Как быстро он её разгадал. Или Пола Блэквелла. Гена всегда задавал двусмысленные вопросы про их разговоры и отношения, и хоть Станислава никогда не отвечала прямо, предпочитая отмахиваться или отшучиваться, но она предполагала, что тот всё знает. Молчал ли он из-за лояльности или уважения, она не понимала. Столько тайн под стальной бронёй мог хранить только такой же скрытный персонаж. Или тот, кто может использовать эти тайны себе во благо.

– Да это все и так знают, – выдохнув, ответила она.

– Он тоже, знаешь, не…

– Гена, – Станислава поморщилась. – Это и моё опасение тоже. Он его просто озвучил.

– Если хочешь, он потеряется в конголезских лесах, дай только сигнальчик, – начал тот. – Только имей в виду, что это грозит разбалансировкой «Всерадетеля». Критикуешь – предлагай. Вот твой дебил что-то предложил или он умеет только возмущаться?

– Гена! – осадила его Станислава. Вне зависимости от его отношения к Полу Блэквеллу, она считала такие слова недопустимыми в адрес лидера государства.

– Ладно-ладно, – сразу стушевался Левашин. Он всегда делал шаг назад, даже если она только намекала на переход дозволенного.

– Я пока не решила. Но я решу.

Она действительно не до конца понимала пределов своих манёвров. До этого момента ей такие кости не выпадали. Подобного решения она никогда ещё не принимала и не была уверена, что имеет какое-то моральное право распоряжаться судьбами не просто чужих людей, а чужих людей из другой страны. Ей со своими бы справиться.

– О чём ещё разговаривали? – как бы невзначай спросил Гена.

– Уотерс проигрывает выборы, ты знал?

– Без понятия. Всё равно. Поменяется от этого что-то, что ли? – в чём-то он был, конечно, прав.

– Это и обсудили.

– И всё? – с сомнением спросил он.

Станислава усмехнулась, как если бы знала его намерения, но ничего не сказала.

– Ты это, слушай, – издалека начал он. – Если тебе нужно, ну… Прикрытие, что ли. Ты помни, что я человек отзывчивый. У меня даже кольцо осталось с прошлого раза. Да, мне, возможно, это больше выгодно, чем тебе, врать не буду. Но зато все будут спокойнее спать по ночам.

– Гена, это что, предложение? – она даже умилилась, пытаясь сыграть нежность в голосе с человеком, с которым подобная манера общения не предполагалась. Получился сарказм. – Очень приятно, но не стоило так утруждаться.

– Я могу и на колено встать, если надо, – продолжал он. В его голосе была как доля шутки, так и серьёзность.

– На горе Килиманджаро, надеюсь.

– Переоценена. Лучше на Столовой.

– Столько благородства, Геннадий. И всё в одном человеке. И как я раньше этого не замечала? – протянула Станислава. – Рыцарь на белом БТР.

– На песчаном танке. Так что?

– Спасибо, конечно, но вынуждена отказаться, – она улыбалась.

– Ну смотри. Если передумаешь – кольцо в сейфе.

– Храни. Может, когда-нибудь пригодится.

И тут Гену разорвало. Он так рассмеялся ей в трубку, что пришлось отодвинуть телефон от уха, иначе лопнули бы перепонки.

– Ладно, Станислава Алексеевна. Всегда приятно с тобой поговорить, но вынужден отклониться. Дела-с, – в сверхвежливой манере сказал он.

– Как и у всех.

– И… хороший план. Я бы не догадался.

Расщедрился сегодня Геннадий Левашин на комплименты.

– Не принижай себя, – подбодрила его Станислава.

– Это всего лишь факт. Не спорь с ним, – прямолинейно, но зато эффективно. – Хорошего вечера, или что там показывают в оттавском небе.

Звонок прервался, вновь оставив Станиславу наедине со своими мыслями.

Когда она придумывала гениальный – по собственному мнению – план по Мафазиму, она совершенно не думала о «Всерадетеле». Силовые и военизированные аспекты она отдала Левашину, надеясь на его профессионализм и знание дела. И да, он нашёл решение – то, которое мог. Практически перекупить «Всерадетель» – в чём Запад пытался обвинить Китай, – легитимизировав их одновременно в глазах правящей элиты. Конечно, с оговорками. Гена собирался провести внутри «чистки» и переобучить «Всерадетель» по методикам «Хакуна Мататы», чтобы те постепенно входили в лояльность действующей власти. И когда придёт время (а Гена был уверен, что американцы вернутся), их уже нельзя будет переманить на другую сторону. Не только из-за денег, но и из-за идеологии. Долгосрочный план, но глава группировки Жан Кашир создавал определённые трудности. И Гена, когда всё это рассказывал, конечно, не забывал упоминать о последствиях того или иного выбора. Его в целом, как он сам утверждал, устраивали оба варианта решения проблемы. Один был сложнее, другой – проще, но он мог работать с обоими. Просто вся тяжесть ответственности ложилась не на его плечи, а на её. Он оставался лишь исполнителем.

И поэтому тень Жана Кашира стояла прежде всего за спиной у Станиславы, превращая её стратегию в моральную дилемму. Аргументы за и против почти уравновешивали весы, и да, Гена был прав, утверждая, что во «Всерадетеле» начнётся хаос, но это лишь значит, что должен появиться альтернативный лидер.

С другой стороны, а что она вообще знала о Кашире, кроме слухов, домыслов и недоказанных обвинений в массовых убийствах? Хотя, казалось бы, дыма без огня не бывает. Она ни разу не видела его лично и не общалась с ним. Его, как и Макамбо, на всех переговорах представляли доверенные лица, а где он вообще находился в данный момент, мало кто знал. Какая гарантия, что весь его образ не миф для устрашения, карикатурный злодей, а настоящий человек, чья жестокость – лишь следствие историко-политических процессов Мафазиму, а не прихоть? Геннадий Левашин, например, тоже старался показаться ужаснее, чем он есть, лишь потому что этот образ был предельно понятен местному обществу.

Вопрос морали тоже её волновал. Она обещала стать кем угодно ради страны, но только своей. Мафазиму вопрошает о помощи, да, но не является частью её обязательств. Как она может отвечать за уничтожение вселенского зла, определяемого общепринятыми категориями, если это зло прямо не угрожает её стране? Кто ей такое позволит? Акт милосердия или акт жестокости – круг насилия не может быть прерван равноценным действием, если только оно не обусловлено ухудшением ситуации.

Да и если Жан Кашир действительно столь ужасен, может ли сам народ Мафазиму его нейтрализовать? Вопросы про моральную оправданность у неё здесь бы отпали, ведь в логику вписывалось: народ уничтожает тебя, когда ты больше его не представляешь. Или когда твоих личных грехов стало больше, чем количество жителей страны. Могла ли она в таком случае лишь подтолкнуть их в нужном направлении или это тоже вмешательство?

Может, ей надо довести дело до конца, ведь она дала обещание разобраться с делами Мафазиму. В том числе и такими? Вдруг Кашира можно было склонить на свою сторону, и он поменял бы лояльность без потери в конголезских лесах. Ведь мученика из него тоже делать не хотелось – такие фигуры всегда влиятельнее и опаснее после смерти, чем во время жизни.

Мяч снова на её части поля, и у неё есть только одна попытка, чтобы попасть в ворота.

Утро-день-вечер с перерывом на бессмысленно-осмысленные переговоры – саммиты разного масштаба и пошиба всегда проходили для него даже слишком быстро. Отсутствие Оливера Уотерса хоть и было облегчением, но в той же степени напрягало его. Пол не говорил Станиславе, но он продолжал проводить расследование покушения в Руанде, и ему совершенно не нравилось то, что

Конечно, слишком много концов уходило в воду и таинственным образом пропадало там, но пару камней ему удалось приподнять. И он искренне надеялся, что никто не заметил этого. Забытая тень Оливера Уотерса (или, правильнее сказать, Белого дома в целом) – Кайл Левенфорд – все чаще мелькала в его отчётах. В незначительных моментах, еле уловимых и ничего не доказывающих деталях, но это его смущало. И он стал задумываться. О том, с чего вообще началась Мафазиму. Что там делал Оливер до того, как Пол пришёл со своим предложением решить проблему с помощью России и Станиславы. И мог ли американский президент знать, что… У него не было достаточно фактов для причинно-следственных связей, но накопилось много вопросов. И, кончено, их можно было задать только лично. Но Оливер Уотерс вновь как будто предугадывал его шаги, не являясь на допрос, если бы заранее знал, что Пол хочет его провести. Канадец в любом случае обязательно всё выяснит.

И эти вопросы о «Всерадетеле» тоже не давали Полу покоя. Станислава умно обыграла его, но неужели её совсем не смущало, что… Конечно, всё относительно. Особенно в их мире. Пол Блэквелл упускал из виду и гораздо более жестоких игроков, по большей части потому, что ему было всё равно. Или по определённому «сигналу», с которым у него тоже не было желания спорить. Но здесь дело было совсем в другом. И Жан Кашир не имел к этому абсолютно никакого отношения.

Сколько раз сомнительные люди в их с Оливером схемах приходили к власти, потому что были легко управляемы. Скольким он лично создавал «человеческое лицо», обеляя или вовсе вычёркивая пункты их биографии, способные навести ужас на впечатлительных граждан. Ими пользовались как инструментами, а потом выбрасывали на свалку истории. Где гарантия, что кто-то снова не захочет провернуть подобную схему в Мафазиму, создав из Кашира образ праведника в лучших традициях системы «он – сукин сын, но наш сукин сын»? Канадец слишком хорошо знал себя и себе подобных, чтобы предугадать возвращение к фигуре опального лидера оппозиции, которая рано или поздно всплывёт в высоких кабинетах его западных коллег, или, точнее – одного конкретного соседа на юге. Когда надо будет внезапно найти руку, а не голову. Такие фигуры всегда опасно было оставлять не только во властных кругах, но жизни как таковой.

Пол размышлял обо всём этом, медленно расхаживая по коридорам резиденции генерал-губернатора Канады Ридо-холл после официальной части его торжественного приёма в честь саммита «Группы двадцати». Несколько часов болтовни без остановок его окончательно вымотали, и хотелось подышать свежим воздухом в одиночестве. Станислава, сидевшая практически рядом с ним за столом (через одного человека) сказала ему лишь пару фраз, наверное, чтобы их диалоги случайно не попали в объектив фотокамер. Потом внезапно куда-то пропала, и Пол даже подумал, что она мстит ему за то исчезновение в Сочи. Что, впрочем, было совсем ей не свойственно.

Его опасения были, конечно, напрасны, ведь, вернувшись обратно в зал, он обнаружил её стоящей у стены с бокалом шампанского. Она будто смотрела на кавер-группу, которая играла сейчас на сцене, но её взгляд проходил сквозь них.

Он всегда обращал внимание на её вечерние наряды, и она не раз лишала его дара речи, но сейчас ему казалось, что она превзошла себя. Изысканное тёмно-синее шёлковое платье в пол, которое переливалось на свету, создавая при этом эффект ночного неба. На нём были какие-то кристаллы или блёстки, которые заставляли его ещё и мерцать. И эти «звёзды» делали из неё мистерию, к которой безумно хотелось прикоснуться. Приталенный фасон подчёркивал идеальную линию талии и бёдер, а ассиметричный разрез сбоку, доходивший почти до середины бедра, добавлял ей опасности. И, конечно, одно открытое плечо. Это ни в коем случае не выглядело пошло – скорее желанно. Хотя, возможно, Пол Блэквелл – единственный, кто увидел в её наряде провокацию. Лично для него.

Пол медленно и бесшумно подкрался сзади, чтобы прошептать ей на ухо:

– Что, госпожа президент, играют ваши любимые копии?

Она улыбнулась его отсылке к их разговору про картины у неё в резиденции в Сочи и повернулась к нему вполоборота.

– Ах, господин премьер-министр, это, значит, концерт для меня? Очень приятно.

Пол усмехнулся.

– Что не сделаешь для соседей.

– Это в каком месте мы с вами соседи? – Станислава изогнула бровь.

– На севере.

– Через море, – уточнила она. – Ну-у…

– Нет. Сухопутная граница. Меньше километра. Где слегка соприкасаются арктические зоны.

– Никогда не слышала, – она покачала головой.

– В 1988 году была советско-канадская экспедиция из СССР в Канаду через Северный полюс. Они не заходили в другие страны, значит, граница есть.

– Нет, Пол, – она усмехнулась. – Это значит, что Северный полюс – очень скользкая географическая зона. Сегодня соседи, а завтра – кто знает? Льды тают нынче.

– Пессимистично.

– Не люблю обнадёживать.

Пол вскинул брови вверх и пожал плечами, мол, бывает. Она отвернулась обратно к сцене.

– Зимний сад здесь красивый, – отметила она.

– Так вот, где ты пряталась.

– Я разговаривала.

– С кем?

Станислава вновь посмотрела на него. Игривый огонёк в глазах.

– С твоим начальником, – она улыбнулась, имея в виду, конечно, генерал-губернатора Канады, который лишь формально стоял выше него. – Он уже пошёл спать?

Пол, впрочем, проигнорировал как её вопрос, так и лёгкую шутку в свой адрес.

–Онпоказал тебе? – с лёгким возмущением в голосе спросил он, но Станислава не ответила. – Могла бы попросить меня.

– Ты был занят, – тут же ответила она, но, увидев в его взгляде ревность, которую он пытался скрыть, добавила: – А мы разговорились с его женой, и она меня с ним познакомила.

– Понятно, – и тут же добавил: – И он мне не начальник.

Станислава многозначительно протянула букву «м», после чего снова отвернулась.

– О чём говорили? – не отставал Блэквелл.

– О тебе, конечно же. Как ты справляешься с обязанностями, – издевалась, а потом цокнула. – Ни о чём, Пол. Он рассказывал историю этого здания.

– Понравилось?

– У тебя лучше, – честно ответила она.

Пол улыбнулся и посмотрел себе под ноги. Станислава, конечно, не могла догадываться, что за одну минуту успела вызвать в нём бурю чувств и эмоций, хотя совсем ничего не сказала. Её удивительное воздействие на него становилось проблемой, и он прекрасно это знал.

Станислава обвела глазами зал. Все были заняты своими делами, на танцполе было несколько пар и одиночек, которые, впрочем, тоже не обращали друг на друга никакого внимания. Удивительное всё-таки место: лидеры сильнейших государств мира, их помощники, сотрудники, лица, принимающие решения… и всем всё равно. Но это лишь иллюзия.

– Ищешь порочность? – спросил Пол, проследив за её взглядом.

– Тут и искать не надо, – она ухмыльнулась. – Но, как думаешь, могут ли цивилизации быть свойственны человеческие пороки?

– Цивилизации состоят из людей.

Она резко обернулась на него.

– Значит, цивилизация может и совершать ошибки, страдать, злиться и любить? – продолжала напор Станислава. – Значит, она и есть человек?

– Про кого именно ты спрашиваешь? – он спросил это несколько тише.

– А какая ты цивилизация, Пол? Порочная или на пути к искуплению? – казалось, она вообще не требует ответов на свои вопросы.

– Я в ней не один, чтобы назвать что-то конкретное, – он пожал плечами.

Она посмотрела на него с грустной улыбкой, и ему даже показалось, что её глаза несколько блестят.

– Тебе повезло, – тут же отвернулась.

– Может, совсем не повезло. Может, рождаться и умирать одному гораздо честнее, – ответил он, опустив голову в пол. – Но откуда мне знать?

– Не скидывай себя со счетов, – прошептала она, но канадец всё услышал. – У человека, в отличие от цивилизации, есть выбор.

– Почему?

– Потому что человек рождает цивилизацию, а не наоборот.

Они замолчали. Пол Блэквелл никогда не думал, что имеет право создать цивилизацию. Ему всегда казалось, что его судьба – улучшать и защищать текущую. Запад отрицал коллективизм во всём, кроме цивилизационного развития. Каждый человек – личность, а личное важнее общественного. Но на его властном уровне это больше не работало. Чем они со Станиславой

– Прогуляемся? – спросил он через какое-то время.

Она улыбнулась, позволяя ему увлечь за собой. Выйдя в коридоры резиденции, они оба словили чувство дежавю. Совсем недавно они так же ходили по её дому, и это привело в итоге к необратимым, но как будто неизбежным последствиям. Он много раз думал, что было бы с ним, если бы она не позволила себе упасть в бездну. Не ответила бы ему ни взаимностью, ни пониманием, где бы они сейчас были? Во что бы верил Пол? Позволил бы ей обмануть себя и спасти Мафазиму и смогла бы она вообще провернуть свой план?

А сколько было правды в её словах? Он не мог поверить ей до конца и не сомневаться в чувствах. Не продумала ли она всё заранее, только чтобы он сыграл роль в её спектакле. Но, с другой стороны, откуда ей было знать, что Пол Блэквелл поведётся. Стечение обстоятельств, путей или судьбы… Она столько раз говорила о судьбе, что он почти в неё поверил, но фатализм – не его порок. Если эта связь была предсказана, предрешена и её невозможно было избежать, получается, он зря боролся с собой. Но если он выбрал падение, значит, он – человек. Сладострастие – человеческий грех, разве нет? Кощунство сводить всё к блуду, но любовь – грех цивилизационный, а он не… Или да?

Через несколько минут абсолютного молчания они оказались в Зимнем саду. Станислава медленно прогуливались сквозь растения, внимательно их рассматривая. Пол шёл за ней, внимательно рассматривая её. Он читал недавний отчёт по России: рост экономических показателей, новые энергетические проекты с восточными странами, социальные программы поддержки населения, новые национальные проекты, слухи о переносе столицы в её родную Сибирь… Пол Блэквелл вообще мало что знал о том, что она делает внутри страны, а не снаружи, а она многократно повторяла ему, что во внутренней политике сильнее, чем во внешней. Да, что-то досталось ей от прошлых властей, и вряд ли её эффективность можно было оценить по полуторагодовому периоду, но… Он не верил, что она – слабый лидер. Потому что Россия не терпит слабости, он прекрасно это знал. И потому что все вокруг привыкли к силе одного типа, маскулинного, забывая о том, что есть сила фемининного, не менее могущественная.

– Потанцуешь со мной? – сказал он уверенно, протянув руку.

– Здесь нет музыки, – улыбнулась Станислава.

– Она не нужна.

Филин усмехнулась и аккуратно вложила свою ладонь в его руку. Он тут же сжал её и привлёк к себе, положил другую руку ей на талию. Она же отправила свою руку ему на плечо. Они начали небрежно двигаться под звуки тишины, перебиваемые природой или далёким городским шумом. Их обоих совсем ничего не смущало, а Станислава даже смеялась. Пол не спрашивал, почему, вскинув голову вверх и посмотрев на небо.

– В больших городах совсем не видно звёзд. Всегда только свет фонарей, – неожиданно отметил он.

– Какая разница? Всё равно то, что мы видим на ночном небе, давно исчезло. Временное искажение отражения света.

– И тем не менее мы так любим смотреть и возвышать то, что неминуемо исчезнет.

– Ещё и желание загадываем, когда звезда падает, – добавила Станислава, усмехнувшись.

– Я никогда не загадывал.

– Почему?

– Боялся, что сбудется.

Станислава улыбнулась.

– Ты ведь знаешь: ничто не вечно. Где-то далеко мы просто оставшийся свет от звезды, которой давно уже нет, – сказала она.

– Я хотел думать, что в этот раз будет по-другому, – ответил он, подразумевая явно не планеты.

– Так и было. Но закончится одинаково, – смиренно сказала она.

Круг замкнулся. Сегодня всё произойдёт в последний раз, чтобы через сто лет повториться вновь.

Глава 12. Закат

Все люди находятся в состоянии

непрекращающегося поединка.

Новалис

Спустя несколько недель после саммита G20 Оливер Уотерс проиграл выборы на пост президента США, а Станиславе с Полом нужно было подписать окончательные документы по мирному разрешению дел в Мафазиму, где Канада и Россия, возможно, в последний раз совместно выступали гарантами выполнения соглашения.

По возвращении в Россию в своей сумке Станислава обнаружила флешку. Давно никто ей не передавал информацию в таком интересном виде. Покрутив её в руках, она усмехнулась и передала нужным специалистам. Не найдя на ней вирусов или иных вредоносных программ, они сообщили, что там находятся нелицеприятные сведения о Жане Кашире и фактически доказательства его причастности к резне в деревне мситу. Его лично, а не «Всерадетеля» как такового. Конечно, «Дети саламандры», которых так старательно пытался обвинить в этом Пол Блэквелл, были ни при чём. И Станислава прекрасно понимала, кто именно подложил ей этот носитель информации. Кто имел доступ к её личным вещам в Оттаве, потому что находился рядом с ней.

Но до разборок с Каширом ей необходимо было дать интервью о Мафазиму и достигнутых соглашениях. Это был первый индивидуальный разговор с корреспондентом после её избрания на пост президента, поэтому, естественно, не все вопросы были про африканскую страну. А учитывая положительное разрешение ситуации по Мафазиму, это была ещё и своеобразная информационная легитимизация победы, полную степень которой никто пока не знал. Официально – мирное соглашение, продолжение диалога между правительством и оппозицией, образование координационного совета по примирению сторон. Неофициально – договорённости, о которых были уведомлены лишь некоторые, и даже не все официальные лица Мафазиму.

Интервьюера Станислава нашла сама – ей стала молодая российская журналистка, военный корреспондент Марена Лерокритова. Известная, впрочем, тем, что, работая в разных горячих точках мира, умудрялась всегда узнавать мнение всех сторон конфликта. Мафазиму не стала исключением.

– Спасибо за интервью, госпожа президент, – Марена пожала ей руку, когда камеры выключились. – Очень содержательная беседа, с вами приятно разговаривать.

– С вами тоже, Марена, – президент улыбнулась. – У вас занимательное имя.

– Да, мама занималась славистикой. И выбрала для своей дочери богиню…

– Смерти, я знаю, – прервала Станислава, улыбнувшись. – Это ещё и перерождение. Не конец. Но занятие выбрали соответствующее.

Марена усмехнулась, но промолчала.

– А фамилия?

– Обрусевшие греки.

– Знаете греческий?

– Мои предки выбрали забыть его пару веков назад, так что… нет, – она пожала плечами. – Хотела ещё поблагодарить, что удостоили меня такой чести. Знаю, список был длинный.

– Не такой уж и длинный. Я видела ваши интервью с Сесилем Макамбо и Жаном Каширом. Мне казалось, что вы больше всех погружены в тему, разве я не права? – спросила Станислава, пока с неё снимали микрофон.

– Да, можно сказать и так, – Марена скромно пожала плечами. – А вы никогда не были в Мафазиму, да?

– Не доводилось. Осуждаете? – Филин улыбнулась.

– Что? Нет. Почему?

– Например, потому что я решаю проблемы государства, которое даже не удосужилась посетить.

– Станислава Алексеевна, после покушения в Руанде я прекрасно понимаю опасения вашей службы безопасности, – осторожно сказала Марена.

Президент ухмыльнулась и пожала плечами, но ничего на это не сказала.

– Не поделитесь в ответ вашим мнением о Мафазиму? – спросила президент. – Вы, наверное, там каждый угол знаете.

Марена усмехнулась и поморщилась.

– Страна была бы красивее, если б в её реках не пришлось смывать кровь.

Филин глубоко вздохнула и кивнула. Сложно было с этим спорить.

– Знаете, о событиях, произошедших там, можно было бы написать книгу, – добавила Марена в попытках снизить градус трагичности.

– Если напишете, то обязательно направьте копию. Хотелось бы узнать про всё из первых уст, – Станислава улыбнулась, но, прежде чем Марена отреагировала, тут же добавила: – Что вы скажете о Жане Кашире?

– Он сложный человек.

– Идейный?

– В некоторой степени, – Марена пошевелила ладонью туда-сюда. – Он верит в свою правоту. Но не в идею как таковую.

– Ох, сколько таких и у нас есть, – она усмехнулась. – Считаете, мы заканчиваем конфликт верно?

Марена пожала плечами.

– Я лишь писарь, госпожа президент. Записываю всё в повесть временных лет, – она указала ладонью на камеру позади.

– А мнение-то у вас есть?

– Я считаю, что Жан Кашир не тот человек, на которого стоит возлагать властные роли, – тут же

– То есть оставлять его во власти – ошибка?

Марена ответила не сразу, задумавшись, но потом коротко кивнула.

– Как вы думаете, может ли возмездие настигнуть человека во время полосы удачи? Как раз когда он думал, что всё получилось? – загадочно спросила Станислава.

– Может, – без тени сомнения ответила журналистка.

– Именно. Не всё то, чем кажется, Марена. У всего всегда есть последствия.

Станислава пожала ей руку на прощание и ещё раз поблагодарила за интервью, после чего её силуэт исчез в тенях и коридорах власти.

Пол Блэквелл ждал её в одной из комнат южноафриканского «Юнион Билдинга». Подписывать соглашение по Мафазиму в Претории показалось компромиссным вариантом для всех, учитывая, что ЮАР взяла на себя обязательства по восстановлению страны. Активное участие её правительства началось как раз после того, как пара южноафриканских компаний купила некоторые доли на месторождениях западных корпораций в Мафазиму. Пол, знавший, что это фарс, не до конца понимал, как в спектакле Станиславы Филин и Геннадия Левашина появились новые персонажи. И как они вообще убедили ЮАР войти в игру на таком высоком уровне. Но в любом случае многое было от него скрыто. Да и Оливер Уотерс вопросов больше не задавал.

Кстати, Оливер. Нельзя сказать, что поражение на федеральных выборах далось ему легко. Последний раз, когда Пол его видел – на каком-то ооновском форуме по технологиям – он выглядел не разбитым, но задумчивым. И разочарованным. Тогда же между ними состоялся и самый последний их разговор.

– Удачно всё скупили в этой дыре, – отметил Оливер. – Однако не помогло это мне, конечно, организовать себе ни план А, ни план Б.

Тот как-то безнадёжно ухмыльнулся. Ни одна из компаний, для которых он так старался, даже не пригласила почти бывшего президента к себе. А это с учётом его статуса и многолетнего опыта в частном секторе до Белого дома. Уотерс связал всё с неспособностью получить Россию, но Пол знал, что дело было в другом. Через свои источники он выяснил, что Оливер Уотерс был включён в условный «чёрный список» после разговора с какими-то людьми латиноамериканского происхождения. Кто-то говорил, что это были бразильцы, кто-то – аргентинцы. Явно лишь посредники в передаче информации. Кто настоящий заказчик, он догадывался. Вопрос был лишь в том, как удалось убедить все компании в том, что Оливер не заслуживает место в корпоративной структуре американского ресурсодобывающего частного сектора.

– Зато есть время написать автобиографию, – предложил Пол.

Оливер засмеялся и похлопал канадского премьера по плечу.

– Скажешь тоже, – ответил он сквозь смех.

– Можешь, например, поведать там про Мафазиму. Особенно про то, как ты хотел всех обмануть, – серьёзно продолжил Пол.

Уотерс перестал смеяться, но продолжал улыбаться.

– Нарыл всё-таки?

Пол пожал плечами и покачал головой из стороны в сторону, якобы не понимая, о чём он. Но да, Пол Блэквелл всё «нарыл».

– Я сразу понял, что что-то неладно в твоём таком простом и быстром отказе от Мафазиму. Теперь всё сходится.

Ведь Оливер Уотерс с самого начала знал, что там ничего нет. Геологоразведка давно была у него на руках, и он тянул время для себя. Чтобы Левашин как можно позже предоставил отчётность, а, значит, все тоже поняли, что бороться не за что. Чтобы больше втянуть Россию в игру и постараться перетянуть её на свою сторону. Но это было не самое страшное.

До того как Пол Блэквелл пришёл к нему с предложением о Мафазиму, Оливер собирался потопить страну в крови. Он через Кайла Левенфорда накачивал «Всерадетель» оружием (доказательств прямых у Пола не было, но он сумел построить причинно-следственные связи с имеющимися косвенными), чтобы в один прекрасный момент они начали насильный захват власти. Поэтому там и тут происходили странные и нелогичные резни в отдалённых поселениях близ территории добычи – эхо плана. Гражданская война как форс-мажор позволила бы компаниям выйти с минимальными потерями и даже покрыть что-то за счёт страховки или ассигнований от правительства, ведь они «так пострадали».

Но Пол поменял все карты. И тогда Оливер увидел другую цель. Пожирнее, чем какие-то страховые выплаты или дотации для компаний. Он предложил ТНК потянуть время и пообещал вместо пустой Мафазиму полную ресурсов Россию. И вот тогда началась их игра. А когда про геологоразведку стало всё же известно, он просто решил получить Россию через ссору с Китаем. Размежевание отношений.

И канадец предполагал, но не знал наверняка, что столь рьяный отказ всех компаний принять Оливера на борт связан как раз с этим. Что Станислава через Левашина, а тот через своих «партнёров» донесли западным ТНК одну простую вещь: поддержи они Оливера, потонут вместе с ним. Может, там были доказательства, а, может, было достаточно лишь слов: «Мы забываем о том, что вы были готовы развязать гражданскую войну, а вы – о том, кто такой Оливер Уотерс».

– Хороший был план, разве нет? – ответил американец.

– Особенно та часть, где Левенфорд даёт приказ «Детям саламандры» атаковать российский культурный центр? – Пол уверенно смотрел на него без тени сомнения в глазах.

– Он всегда был трудным человеком. Со своими методами, – ухмыльнулся Уотерс, хотя они оба знали, кто отдаёт приказы в их тандеме.

– В Кигали методы тоже интересные были, – Пол даже старался не моргать.

Станислава давно ему говорила, что в Мафазиму существует третья сторона, а он упорно отказывался ей верить. Кто же знал, что третья сторона окажется такой. Кто же знал, что покушение на них в Руанде – дело рук этой самой третьей стороны.

– Не принимай близко к сердцу. Не для тебя было, – цинично ответил он, будто и не удивившись, что канадец знает и это. – Разборка конкурентов. Кайл тоже не любит рынок делить. Иногда приходится.

Пол ухмыльнулся на это. Устранить Левашина было необходимо для затягивания переговоров, да и лишения Станиславы самого опасного источника информации в Африке. Способ, конечно, интересный, и до убийства не дошло бы. Он надеялся. Но все карты в любом случае спутались обыкновенным присутствием Станиславы в машине Пола.

– Низковаты методы, – добавил Блэквелл.

– Снова анимадверсия, да, Пол? – с усмешкой заметил Оливер. – Не тебе мне что-то говорить. Сам зашёл не пойми куда и не пойми зачем.

Его тонкий намёк на отношения со Станиславой не прошёл, конечно, незамеченным. Но какие у него были доказательства?

– Думаешь, помог ей «спасти» Мафазиму? Надеешься, что новая администрация забудет о существовании этого государства. Так не переживай, обязательно будет другое. Всегда будет другое. И этот бесполезный клочок земли тоже можно вспомнить, если необходимо. Нашептать на ушко. В нужный момент. Глобально-то ничего не поменялось.

– Я не переживаю, – спокойно ответил Пол.

Оливер усмехнулся, а потом воодушевлённо сказал:

– Ладно, поохраняй тут пока всё без меня, и увидимся через четыре года.

– Я так не думаю.

Оливер внимательно и несколько угрожающе посмотрел на канадца.

– Мы с тобой в одной лодке, Пол. Потону я, потонешь и ты, или ты про всё забыл? – начал угрожать он.

Конечно, они делали с ним много ужасных вещей. Много хороших вещей. Много сомнительных вещей. Он был проводником, наводчиком, переговорщиком – кем только не попросишь. Ему даже нравилось.

– Ну, а последняя твоя выходка тянет на конец карьеры и почти отлучение от власти, – продолжал давить тот.

– Не хуже твоей, – смело бросил Пол.

– Кто тебе поверит? И я-то от власти уже отлучён, как видишь.

– Как ты там говорил? Достаточно будет слухов, – Блэквелл улыбнулся. – Да, мы с тобой в одной лодке. Потону я, потонешь и ты.

Они оба молчали, с большим любопытством рассматривая друг друга. Будто знакомились заново. Уотерс, конечно, из них двоих гораздо больше не понимал, кто перед ним. Пол Блэквелл, если честно, и сам не знал, кто он. И откуда у него внутри столько уверенности в разговоре с Оливером.

– Так, значит, увидимся через четыре года? – повторил свой вопрос американец.

– Если только на пенсии, – самодовольно ответил Пол. – Но я гораздо моложе тебя.

Теперь Оливер

– Лучше подумай, Пол.

– Знаешь, говорят на пенсии самое время научиться печь. Очень успокаивает.

– Ты ведь тянешь и её за собой, – продолжал тот.

Пол незаметно сжал и разжал кулак, пытаясь не распыляться на эмоции.

– Думаю, что самый тяжёлый камень всё ещё у тебя, – Пол хлопнул его по груди и подмигнул. – Не принимай близко к сердцу.

– Ты ведь знаешь, как быстро расползаются слухи, – Уотерс пытался надавить в последней попытке.

Канадец улыбнулся и больше ничего не сказал, решив покинуть их беседу в сильной позиции. Пол Блэквелл знал, что Оливер ничего не будет распространять и даже пытаться, ведь тогда он навсегда лишится возможности появиться в качестве кандидата в президенты через четыре года. Премьер-министр уж постарается. Как обезопасить её карьеру, он тоже как-нибудь придумает, а за свою переживать и не намеревался. Но пока они оба будут молчать. И если Полу Блэквеллу повезёт, то через четыре года Оливер Уотерс растеряет весь свой аппаратный вес и потеряется во внутрипартийных разборках.

Теперь Пол стоял в комнате в Претории, думая, рассказывать ей всё это или лучше не стоит. Она, конечно, сделала большую часть работы по дискредитации Оливера Уотерса, но тот лишь сменяемая личность. Вместо которой в Белом доме сядет в целом такая же, но немножко другая. А Полу что делать с новым президентом США? Снова дружить?

Станислава почти бесшумно вошла в кабинет, и он поднял на неё глаза. Она улыбнулась и пригласила его присесть за стол, чтобы они ещё раз прошлись по тезисам пресс-конференции по итогам подписания соглашения.

– Оливеру не дали место в частном секторе, ты знала? – Пол не понимал, зачем это спрашивал. Какие-то очевидные вещи. То ли чтоб подловить её, то ли чтобы оправдать себя.

Станислава улыбнулась и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Лишь развела руками, мол, всякое случается.

– В интернете нынче популярны блоги про тихую размеренную жизнь пенсионеров, – добавила она через несколько минут.

– Да, я так примерно ему и сказал, – Пол улыбнулся.

Он решил не говорить. Ни про покушение, ни про культурный центр. Ведь тогда она обязательно это использует против Оливера (хотя зачем, если он повержен, но, наверное, чтобы не вернулся). Конечно, Пол не знал наверняка, но судил по себе. Он бы взял. Особенно если бы был не в курсе ответного компромата американца.

А если Станислава использует это, то они оба неминуемо канут в лету вслед за ним же. Допустить такое он, конечно, не мог. И надо быть честным с самим собой – не только из-за неё. Пол едва стал понимать свою суть и всё же не готов был отказываться от власти.

Станислава чиркала в бумагах и вздыхала.

– Всё почти закончилось, – достаточно обречённо сказал он.

– Да нет, путь ещё долгий. Эта бумага – простая формальность, – сказала она, пока вычёркивала очередное предложение на своём распечатанном листе, подписывая сверху что-то другое.

Он, конечно, говорил не про Мафазиму.

– Думаешь, не сработает? – уточнил Пол.

Станислава усмехнулась и покачала головой.

– Я не живу в иллюзиях. Прекрасно понимаю, что в наше время предельный горизонт планирования – год. И то с натяжкой. За десять лет успеет поменяться много чего, – ответила она, не отводя глаз от бумаги.

– Да и за год, как видишь… – пробормотал он, но она не обратила внимания.

– И ещё столько надо сделать. Построить, проинвестировать, обучить… Переучить «Всерадетель», в конце концов, – она посмотрела на него.

Здесь его безэмоциональная оболочка дала трещину. Лицевые мышцы напряглись, взгляд ожесточился – он не был согласен с ней никоим образом. И почему упоминание «Всерадетеля» вызывало у него такое отторжение?

– Не всем надо давать второй шанс, – только и сказал он.

– Да ты что? – с сарказмом в голосе спросила она.

Достаточно смело было с его стороны заявлять такие вещи. Ведь он представлял все эти долгие месяцы «Всерадетель». Чем он отличался тогда от них же? Какую моральную основу под собой имел?

– Не путай необходимость такого поведения с его выбором, – заметила она.

– Значит, так сложились обстоятельства?

– А какую жизнь тебе предлагают в Мафазиму, кроме очевидной? Чтобы исправить проблему, надо найти первопричину. Что толкает людей на такой путь: желание так жить или желание просто выжить? Это две совершенно разные мотивации.

Он почему-то безумно хотел с ней поспорить, что-то доказать. Ему совершенно не нравились её ответы и аргументы. Наверное, потому что он уже давно всё решил. И обратной дороги не было.

– Всех простить нельзя, – ответил он. – Даже если очень хочется.

– Это не прощение, Пол, а искупление. Народ Мафазиму сам решит, кто отправится в ад, а кто останется на земле. Мы тут бессильны.

Он отложил в сторону бумаги, которые держал в руках, и встал. Начал ходить по помещению из стороны в сторону, наполняя пространство тяжёлыми последствиями. Станислава молча наблюдала за ним, пока тот не остановился и, будто отчитывая её, заявил:

– То есть ты забыла, почему оказалась в Мафазиму и с чего изначально началось решение этой проблемы? «Всерадетель», сожжение российского культурного центра тебе ни о чём не говорят?

Да, он ей лгал. Но это всё ради общего блага. Она должна его понять.

Станислава тоже встала. Одёрнула своё платье и сгладила складки. Достаточно спокойно посмотрела на него. Улыбнулась. Коварно.

– Не надо из меня дуру делать, – она наклонила голову набок. – Я знаю, что культурный центр – это Левенфорд, а не «Всерадетель». Что «Дети саламандры» лишь инструмент. Даже не «Всерадетеля», – спокойно ответила Станислава.

Так она всё знала. И молчала. Припрятала для лучшего случая или уже что-то сделала? Она так сразила Оливера или было что-то ещё? Сколько ещё она знает и скрыла в своей светлой голове? И могла ли ничего не говорить по той же причине, что и он? Пол не понимал. Давно не понимал её мотивы.

– Что насчёт деревни мситу? Тоже Левенфорд? – продолжал настаивать он, даже не пытаясь как-то оправдываться.

– Ты же сам знаешь, что нет, Пол. – Станислава улыбнулась. – Это ты мне подсунул папку с разговорами Жана Кашира, разве нет?

Пол сглотнул. Да, это был он. Подкинул флешку ей в сумку в Оттаве, когда она уходила. Ради лучшего блага. Всё делается всегда ради лучшего блага. Он надеялся, что она поймёт его. Что она услышит его. Но она лишь проигнорировала. По крайней мере, он не знал ни о каких последствиях. Запланированных действиях.

– Его заместитель более травоядный, – ответил Пол, не реагируя на замечания Станиславы.

– Это правда. У него великое будущее, – Станислава отошла к окну и скрестила руки на груди.

– А у Жана Кашира?

– Боюсь, что его гордость и тщеславие станут для этого преградой.

– Может, ты и права, – она замолчал на секунду. – А, может, что-то другое.

Станислава медленно повернула голову в его сторону. Ей не нужно было читать его мысли. Всё было написано на лице.

– Что ты сделал, Пол?

Но он молчал, странно смотря на неё. Решительно и даже в какой-то степени жестоко, но в то же время с определённой грустью в глазах. И самодовольство там тоже было. Будто он хотел. И совсем не хотел. Она даже испугалась этого взгляда, как если бы узнала о скрытой части его души, тёмной части, страшной части. И тут до неё стало доходить, что, возможно, в первый раз за всё время он переиграл её. При этом он предупреждал её, как бы невзначай. Но Станислава, не предполагавшая, что он способен на обход всех по головам, не увидела угрозы. И теперь злилась на него. И на себя.

– Зачем? – раздражённо спросила она.

– Потому что это правильно, – спокойно ответил он.

Потому что в его искажённой версии справедливости исход был только такой.

– У Левашина была своя операция, – сквозь зубы сказала она. – Ты нарушил её ход.

– А у меня своя. Значит, он плохо работал, – звучало грубо, но она не проглотила. – Так будет лучше.

– Для тебя?

– Для всех.

Они на некоторое время замолчали. Станислава глубоко дышала, пытаясь прийти в себя. Слабость, снова эта слабость.

– Это мой подарок тебе, – он улыбнулся.

Она резко повернулась к нему.

– Мне такие подарки не нужны, Пол.

– Других нет, – прошептал он. – Всё остальное, что мог, я уже тебе подарил.

Она не знала, что ему на это ответить, и сама начала ходить кругами по помещению, раздумывая о тонких границах морали в их сложной работе. В конце концов, она остановилась рядом с ним. Вздёрнула голову, чтобы посмотреть прямо в глаза. Веяло холодом. Обречённостью.

– Ты сомневался в том, что я могу это сделать сама? Что у меня есть на это ресурсы? – она вскипала, но постепенно.

– Твои ресурсы больше моих, Станислава, я не питаю иллюзий по этому поводу. Я не сомневаюсь в твоей силе, лишь – в желании, – он всё ещё был абсолютно спокоен. Умиротворённая смиренность.

– Думаешь, не могу быть жестокой?

– Ты жестока, – просто ответил он. – Просто ты не видишь своей жестокости к себе же, поэтому думаешь, что нет.

Она пропустила его слова мимо ушей, пытаясь не зацикливаться. Сердобольность, милосердие – почему люди вокруг вечно возвращали её обратно? Она ведь тоже дала приказ.

– А теперь считаешь, что ты морально возвысился надо мной, – она тыкнула пальцем ему в грудь.

– Дело не в этом, – он покачал головой. – Если хочешь, они будут думать, что это сделала ты. Только скажи.

– Не надо делать мне одолжений. Мне не нужна чужая слава, – она качала головой.

– Здесь нечем гордиться, – грустно отметил он.

– Не будет Кашира – будет кто-то другой, – она ему что-то доказывала.

– Возможно.

– Если у тебя есть кровь на руках, это не значит, что нужно бросаться под…

– У меня до этого не было крови на руках! – он прервал её и на секунду даже повысил голос. – Но есть вещи гораздо хуже, которые могут быть на руках, уж поверь мне.

Она усмехнулась и погрозила ему пальцем.

– Мои руки не будут чисты, я тебе обещаю.

– Будут, потому что своими действиями ты пятнаешь их руки – руки своего народа – разве не так? Кто будет за это расплачиваться?

Она обомлела, с горечью посмотрев на него. Как он смел использовать её же природу против неё? Кто дал ему право распоряжаться её же словами и определять тот уровень ответственности, который она возлагает насвойнарод? Да, в порывах ненависти и вспышках злости она на мгновение забыла главное: её грехи – грехи народа. Но почему он это помнил? И пытался спасти не её, а её народ, так получалось? А про свой он не забыл?

– А кто будет платить за твои грехи? – язвительно бросила она.

Он трагично ухмыльнулся, прекрасно зная ответ на этот вопрос.

– Я не верю в твою Византию.

– Дело не в вере.

– Дело всегда в вере.

– Зачем тогда ты это сделал?

Он рассмеялся, но не ответил. Странно, что для него всё было очевидно, а для неё – совсем нет. Ему всегда казалось, что из них двоих она лучше считывает подтексты, потому что только из них и состоит. Но, возможно, его причина была настолько на поверхности, что Станислава была не в состоянии её разглядеть.

Пол медленно подошёл к ней и поцеловал в лоб. Она на мгновение закрыла глаза, но, когда снова их открыла, его уже не было в комнате.

Тяжёлые шаги Блэквелла не могли не остаться незамеченными. Лерой выпрыгнул совершенно из ниоткуда, что заставило Пола даже вздрогнуть. Советник улыбнулся, но на лице премьер-министра не дрогнул ни один мускул.

– Я думал, вы… – Лерой указал на дверь позади него и хотел сказать «вместе выйдете», но не успел.

– Ты что-то хотел? – раздражённо прервал его Пол.

– Да нет, просто…

Блэквелл коротко кивнул и, недослушав его, пошёл дальше. Лерой, несколько шокированный, остался стоять на месте, но потом быстро его нагнал. Они дошли до другой комнаты, в которой до недавнего времени как раз и сидел советник, и вошли в неё. Пол молча сел за стол и начал вчитываться в бумаги, полные заметок на полях, которые принёс с собой.

Макферсон чувствовал себя ненужным, но почему-то не мог уйти, поэтому ходил по комнате, трогая предметы интерьера.

– Значит, Жана Кашира больше нет? – ненароком спросил он, даже не смотря на Пола.

– Нет, – пресно ответил тот.

– И где ты его спрятал?

Блэквелл перестал читать и медленно поднял на него свой взгляд. Непонимание смешивалось со злостью, а властность с озадаченностью. Смысл вопроса был ему непонятен, а если это была шутка, то она казалась Полу странной.

– Ладно, – Лерой поднял вверх ладони и сдался. – Просто хотел разрядить обстановку.

Пол опустил свой взгляд обратно на бумаги.

– Интересная демонстрация силы в целом, – продолжил Лерой.

– Это не демонстрация силы.

– А что тогда?

– Уже неважно.

– Все так подумают.

– Пусть думают что хотят.

– Но и что, знаешь, там… Мы не умеем соблюдать союзнические обязательства. Сегодня союзник, а завтра прицел в голову.

Блэквелл снова оторвался от чтения и взглянул на советника.

– Это плохо?

– Смотря как посмотреть, конечно. Думаешь, хорошо?

– Это не первый раз, когда мы так делаем, – отметил Пол. – Задние ряды уже давно всё поняли, если дошло до передних, то замечательно.

Лерой вскинул брови вверх, но ничего не ответил.

– В целом это было необязательно, я вот что хотел сказать.

– Обязательно, – твёрдо ответил Пол. – Инструментом никто не воспользуется, если инструмента больше нет.

Лерой нахмурил брови, пытаясь понять смысл его слов. Но кто в его парадигме «инструмент» и у кого было «искушение»?

– Но обычно ты…

– Лерой, посмотри на меня внимательно, – спокойно, но при этом властно отвечал Блэквелл. – Когда я получил должность премьер-министра, я стал обладателем определённых обязательств, а также прав и возможностей. Если я не пользовался ими до этого момента, не значит, что я не мог или не должен был. Это то, что отличает меня от тебя. И достаточно сильно. Если придётся, то я один буду за это расплачиваться. Но не придётся, потому что я сделал всё так, как должно. Поступил правильно.

– Я бы ничего тебе не сказал, Пол. Жан Кашир не тот дьявол, который заслуживает адвоката, но ты не можешь отрицать… Признай, ты сделал это не только потому, что Кашир тебе не нравился. Твой основной мотив – это всё же она.

Пол усмехнулся и откинулся в кресле.

– Какая уже разница?

– Разница есть! И существенная, – начал спорить Лерой.

– Думай так, как считаешь нужным. И выбирай тот мотив, который тебе больше подходит – я не собираюсь что-то тебе доказывать. Действие уже необратимое, и копошиться в его целесообразности – глупо, – спокойно сказал Пол.

– Раньше ты бы так не сказал.

– Как раньше – уже больше никогда не будет, Лерой, – обречённо прошептал премьер-министр. – Неужели ты так этого и не понял?

Лерой обомлел. Эта мысль уже жила у него в голове, но он пытался её оттуда выгнать. До сей поры он продолжал считать всё лишь временным помутнением. Продолжал верить, что нужно только время, чтобы обратиться вновь. Хотя и подозревал, что такого никогда не будет. Но в его голове это всё касалось будто только взаимодействий, поведения, общения со Станиславой Филин и вообще чего-то приземлённого.

Пол Блэквелл же говорил ему о мироустройстве. И его судьбе.

Подписание и последующая пресс-конференция прошли достаточно серо и даже скучно. Никто не задал каверзные вопросы, никто не сделал нелестных замечаний. Все были спокойны и умиротворены, будто требовали окончания этого конфликта, потому что он уже приелся. Был необходим новый эмоциональный аттракцион, очередная сакральная жертва, на которую можно было отвлечься, дабы забыть о собственных проблемах.

Все хлопали, жали руки, улыбались и ставили подписи на бумаге. Вспышки фотокамер, надежды на счастливое будущее, обезглавливание «Всерадетеля», о котором никто пока не знал, но которое в итоге не разбалансирует организацию, потому что Станислава всё предусмотрела. Прежде чем отдать приказ, который так и не успели выполнить. (А подумал ли, например, Пол о том, что станет с едва наметившейся стабильностью в Мафазиму, когда «Всерадетель» потеряет лидера, или посчитал, что

Они с Полом Блэквеллом не сказали друг другу ни слова, разъехавшись в разные стороны. Канадец тут же направился в аэропорт, а Станислава должна была ещё на день задержаться для переговоров с южноафриканцами.

Она знала, что власть требует жертв. И знала, что ей придётся их совершать. Ради общего блага. Она была готова. Но люди вокруг почему-то постоянно отказывали ей в этом праве.

Государь монополизирует насилие, чтобы обеспечить безопасность граждан. А если государей много, кто из них главный монополист этой важной части истории человечества? Верховенство закона, права, морали – все философы были такими умными, потому что никогда не смотрели народу в глаза. Что их великие идеи перед толпой или хаосом? Кем конкретно заключается общественный договор в стране, чья верхушка добровольно слагает суверенитет государства ради продления власти?

Станислава не знала. Не знала, имела ли право экспроприировать монополию на насилие у Мафазиму, даже на один раз. Не знала, имела ли право давать приказы без суда и следствия, и не знала, имела ли право вмешиваться в естественный ход вещей. Неужели в попытках доказать что-то – себе, другим – в попытках утонуть в жестокости она забыла суть своей власти, а главное – степень полномочий, вручённых ей собственным же народом. Имела ли она моральное право заставлять народ платить за уничтожение зла, которое угрожает не этому народу, а другому? Впрочем, эти вопросы теперь не имели смысла, ведь их бремя на себя возложил Пол Блэквелл. Спрашивал ли он себя об этом или считал, что это право сильного, а кто сильнее – тот и прав?

Это было всего одно из тысячи сражений, с которыми Станиславе ещё придётся столкнуться на своём пути. Вместо Оливера Уотерса будет кто-то другой, а вместо Мафазиму – что-то другое. Круговорот, а потом ещё один такой же.

Из мыслей её выдернул телефонный звонок. Станислава вздрогнула, почувствовав вибрацию в своём кармане. Она вытащила телефон и увидела имя брата. Взволнованный и несколько разбитый Олег сразу же назвал причину беспокойства:

– Он умер.

Станиславе Филин не нужно было спрашивать, о ком шла речь.

Глава 13. Рассвет

Эпоха идёт вперёд, а каждый отдельный

человек начинает сызнова.

И. Гёте

В последний путь предыдущего президента России Георгия Чернова провожала вся страна. Государственные флаги были приспущены, а на лицах людей читался траур. Не по нему самому, а по жизни, которая была при нём. Многие люди часто не отделают правителя от эпохи.

Станислава знала, что начало её эпохи – конец его. Знала, что переход не осуществляется в один день и что на это потребуется пару лет. Её всё устраивало, и она была к этому готова. Но жизнь, или в данном случае – смерть, расставила всё на свои места.

Её борьба с тенями предыдущей власти не отменяла тот факт, что она в один миг почувствовала себя осиротевшей. Тени, даже откидываемые не по её воле и не её людьми, будто оставляли пространство для пробных манёвров, ошибок и страховки. К тому же до того, как стать президентом, она была частью народа эпохи Георгия Чернова, а значит, он нёс ответственность и за её огрехи. Интересно, что конкретно из всего, что она сделала за этот год, он забрал с собой? Несли ли они бремя вместе, пока он был жив, ведь однажды взошедший на трон навсегда остаётся правителем? Это ей предстояло выяснить только в конце её эпохи. Одно было ясно – теперь они с Россией остались совсем одни.

В её кабинете все сидели с мрачными лицами. Никто ни на кого не смотрел. Последняя подготовка к церемонии прощания. Цветами были завалена Красная площадь, Кремлевская стена, забор Белого дома и даже здание администрации Сочи (города, в котором он умер) – все символы власти, которые люди считали важными. До которых, по их мнению, могла дотянуться рука Георгия Чернова. Об умершем либо хорошо, либо никак. И эта логика в российском обществе работала как часы.

– Это речь. Поправь, если хочешь. Мне кажется, слишком трагично, – Анастасия положила на её стол лист А4. Немного, но больше и не требовалось. Станислава кивнула и начала читать.

– Жаль, я так и не успела спросить, почему он всё же спустя столько лет решил уйти в отставку, – сказала Станислава и вздохнула. – Может, узнала бы что-то для себя полезное.

Она иногда задумывалась о смерти на посту. Как тогда бы выглядел процесс смены власти большой и неповоротливой машины. Как раньше в монархиях или по-другому? Что бы делал премьер-министр, которому официально передаются бразды правления, и справился бы он с этим? Когда бы были выборы? Кто бы в них участвовал. Гипотетически это, конечно, было интересно, но в реальности она бы не хотела оказаться в такой ситуации.

Звенящая тишина в ответ на её замечание заставила её поднять глаза. Олег Илларионов, сидящий напротив неё, молчал громче всех. В его глазах можно было прочесть почти всё. И это заставило её задать ещё один вопрос:

– Повторишь, от чего он умер, Олег?

Тот прочистил горло.

– Я же сказал: остановка сердца. Он долго болел.

– Болел чем? – но Олег не отвечал. – Почему он ушёл в отставку, Олег?

Илларионов сардонически усмехнулся, но продолжал молчать. Станиславе уже не нужен был его ответ. Она всё поняла.

В безмолвности президент начала соединять все ниточки, все маленькие детали, приведшие её к этому креслу. Георгий Чернов знал, что скоро умрёт, теперь она в этом не сомневалась. Даже неважно, что конкретно у него была за болезнь, но явно на терминальной стадии, поэтому после отставки он так редко появлялся на публике.

Список кандидатов, Олег, голосование… Чернов искал преемника так быстро, что в первом туре было двенадцать кандидатов, и она – единственная женщина. Сложно было поверить в её победу, почти так же невозможно, как в его отставку, но разве судьба бывает не права?

В последний раз она приходила к нему перед выборами, чтобы сложить полномочия губернатора, и да. Получается, тогда. Тогда он сделал свою ставку на неё. Чернов ещё так странно смотрел. И улыбался. Они обменялись любезностями, протокольными фразами, а в конце он задал ей всего один вопрос: «Может ли народ быть грешен?» На что она ответила, что это всегда зависит от государя. Георгий ничего ей не ответил, и она ушла. А через несколько месяцев приносила клятву президента Российской Федерации.

Значит, все вмешательства, непрошеные советы, телефонные звонки и злополучная слежка от Олега были не попыткой удержать власть, а желанием научить? Значит, Мафазиму он воспринимал как её «экзамен», поэтому предупреждал, спрашивал и передавал послания. Георгий Чернов планомерно готовил Станиславу Филин к своему уходу. Странно, что она поняла это только сейчас.

Когда её избрали, они снова разговаривали по телефону, именно тогда он подарил ей щенка хаски. И между ними состоялся достаточно странный разговор:

– Надеюсь, вы теперь не думаете, что это пик вашей карьеры? – спросил он. – Всё ещё есть куда расти.

– Я прекрасно всё понимаю и не считаю, что что-то закончилось.

– Но помните, что первый год – это всегда передача дел. Вам никто не обещает быстрое восхождение звезды. Или великих решений, которые изменят страну.

– Я не ищу славы, – спокойно ответила Станислава.

– И зря. Значит, она сама вас найдёт.

Она посчитала тогда, что это были лишь очередные метафоры в попытках намекнуть, что нужно помнить о том, кто он.

А Левашин, интересно, знал, что Чернов одной ногой в гробу, поэтому поменял свою лояльность? Или причина была в другом? А Олег поэтому так отчаянно ей пытался

Из мыслей и объяснений их вырвал стук в дверь. Адъютант сказал, что пора выдвигаться, и все молча вышли. Не сказав ни слова, доехали до места проведения церемонии и разошлись по своим местам.

Речи и ещё раз речи, священник, кадило и запах ладана – всё смешивалось, а она сжимала кулаки. Ей никогда не нравились кладбища, а ещё отпевания и церемонии прощания. Она настраивалась на свою речь, которая была фактически ещё одним посланием Федеральному собранию. Здесь была вся верхушка, элиты, губернаторы, депутаты, все те, кто должны быть ей опорой и верными людьми, а также лидеры иностранных государств. И, несмотря на всё, она боялась. Боялась, что, невзирая ни на что, они никогда её не примут.

Станислава рассматривала огромный потрет Георгия Чернова, который стоял на подиуме. Знал ли он, что когда-то станет не просто символом эпохи, а эпохой как таковой? Что бы он сказал на этом пьедестале, окажись на её месте? О чём он думал вечерами, сидя в Кремле, с возложенной на его плечи ответственностью? Она никогда у него такое не спрашивала. Но, может, это даже и к лучшему.

Настала её очередь говорить. Зал в тишине приветствовал её, и она медленно взошла на трибуну, пытаясь не нарушать атмосферу некоего таинства. Положила руки на стойку, кашлянула и обернулась. Её взгляд на долю секунды задержался на гробе, и, словно в прощании, она коротко кивнула ему. А потом начала говорить. Она хотела донести им всем, что глава государства всегда любит страну больше, чем всё остальное. И что эту любовь ему часто не могут простить. Потому что она толкает на те поступки, которые кажутся иррациональными, иногда – даже безумными, но всегда необходимыми. И пусть сегодня они все прощаются с целой вехой, это не значит, что любовь закончилась. Это значит, что будет новая. Немного другая. Но такая же искренняя.

Весь зал, задержав дыхание, следил за ней, а она внимательно вглядывалась в их лица. Считывала реакцию. Они смотрели на неё по-другому. Не так, как до этого, и не так, как на Георгия Чернова. В их глазах была искра надежды и восхищения, а ещё какое-то облегчение, будто они возложили на неё бремя, которое сами не хотели и не могли нести. Будто клялись ей в верности. Теперь она их единственная императрица, и они будут всеми силами держаться за неё.

Станислава мимолётно улыбнулась уголками губ. Впервые за долгое время власть не страшила её. Она была на своём месте. Россия окончательно заняла её душу. И её сердце.

Несколько траурных часов подошли к концу, и Станислава дышала воздухом в саду недалеко от места проведения чего-то вроде поминок, куда были приглашены в том числе и иностранные лидеры. Была уже глубокая ночь, а все только начали разъезжаться, будто никто не хотел уходить первым, как если бы это было оскорблением. Как если бы уехать означало навсегда оставить прошлое – в прошлом. И она решила избавить их от мук выбора, отлучившись первой. Пусть и всего лишь на соседнюю улицу.

Она сидела в беседке с видом на море, которое, впрочем, сейчас было покрыто мраком ночи. Стояла поздняя осень, но холода не чувствовалось, ведь они были в Сочи – Георгий Чернов хотел, чтобы его прах развеяли над Чёрным морем. Наверное, из-за своей фамилии.

Подступающие шаги заставили её обернуться и встать. Пол Блэквелл молча шёл прямо к ней. Они не разговаривали с Претории, и он не звонил ей лично с соболезнованиями. Она была удивлена, что он вообще приехал, но, наверное, иначе было нельзя.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Повисло неловкое молчание, и Станислава опустила глаза.

– Хорошая церемония, – отметил канадец.

– Да.

– И соболезную.

– Спасибо, – искренне ответила она, а через пару мгновений добавила: – И спасибо, что приехал. Ты тут практически единственный представитель Запада.

Пол улыбнулся.

– Ну, я же посланник, посредник.

– Отправили? – она посмеялась.

– А кому теперь отправлять? – как-то обречённо сказал он.

– Не подружились? – спросила Станислава, намекая на нового американского президента.

Пол пожал плечами и махнул рукой.

– К слову, Макларсен тоже здесь, – заметил он.

Упоминание бывшего президента США заставило её задумчиво улыбнуться. Грегори Макларсен возглавил Штаты примерно в то же время, что Чернов – Россию, то есть очень давно, лет двадцать назад. Конечно, из-за разницы российской и американской систем он ушёл раньше, но в целом они с Черновым смогли тогда найти общий язык.

– Да, я видела. Удивилась.

– Ну, они же были друзьями. Вроде того. Насколько это возможно в нашем мире.

Об их интересной дружбе действительно слагали легенды. Правда, никто так и не понял, когда она началась и закончилась, и закончилась ли вообще. Как знать, насколько часто Чернов общался с Макларсеном и наоборот. Политическая конъюнктура так быстро меняется, что люди, бывает, не говорят правду, лишь бы избежать каких-либо обвинений.

– Думаешь, он скорбит? – спросила Станислава, положив руки в карманы.

– Думаю, он размышляет. О скоротечности жизни. Когда умирают люди, которые строили с тобой эпоху, ненароком задумываешься, а не следующий ли ты. И не уходит ли сама эпоха, – задумчиво сказал Пол и пожал плечами.

– Мне кажется, они друг друга уважали.

– А я что сказал? – он усмехнулся.

Вновь повисло молчание, но Блэквелл не хотел, чтобы оно затягивалось. Или не мог не выяснить всё до конца, поэтому задал свой главный вопрос:

– Ненавидишь меня теперь?

Станислава грустно усмехнулась и обречённо посмотрела на него.

– Я бы хотела тебя ненавидеть, но не получается. И каждый раз я думаю, что ты определённо сволочь, но ненавидеть тебя не получается.

Её прямолинейность ему нравилась. Очень. И то, что она не играет в его игры – тоже. Возможно, всё из-за этого. Из-за его отчаянных попыток увлечь собой, которые она не принимала. Что она, что его отец – все отказывают ему в восхищении. Неужели всё оказалось так просто? Он настолько предсказуем?

– И я, знаешь, много что бы хотел, а вот не получается, – он положил руки на ограждение и облокотился на него.

Станислава, не в силах что-либо ответить ему, подошла к другому краю беседки, разглядывая её стены. Они были исписаны цитатами из литературы. Кто-то явно постарался, и удивительно, что никто до сих пор ничего не стёр. Одна из них принадлежала Оскару Уайлду и гласила: «…Согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление – это путь к очищению».На это Станислава усмехнулась. Пол, заметив это, обернулся и спросил, в чём дело. Она объяснила и перевела фразу. Теперь они усмехались вдвоём.

– Скажи, а я разбил тебе сердце? – внезапно спросил Пол.

Она опешила, с непониманием посмотрев на него. Хотела сразу контратаковать и одновременно встать в глухую оборону:

– Если ты хочешь так думать…

– Станислава.

Но она молчала. Впрочем, и не надо было ничего говорить. Вопрос был риторический – Пол покачал головой.

– Я спрашиваю, потому что…

– Я знаю.

– Кто бы мог подумать, что под кучей лживого дерьма скрывается такое светлое чувство, как любовь, да?

Она начала смеяться. Отчаянно и сардонически.

– О, а любовь – это черта нашего вида, так ты думаешь? – сквозь смех спросила Филин.

– Вида?

– Политических животных, – она успокоилась и вздохнула.

– Ты тоже разрушила меня.

– Ох, Пол. Я рада, что смогла тебе помочь.

А что они могли ещё друг с другом сделать? В конце концов, они дали клятву Родине раньше, чем встретили друг друга.

– Знаешь, я думал, – начал он после непродолжительного молчания. – И ты там, когда говорила… Я подумал, теперь мы ведь можем начать всё по-другому. Мы отлично сработались же с Мафазиму, может, так будет и дальше? Может, когда Оливера нет, но есть кто-то другой, мы будем способны всё же переломить этот злополучный тренд и начать заново. Что думаешь?

Станислава Филин долго смотрела на него. Она понимала, что он искренен. И понимала, что потерян. Что его

– А положишь за это Канаду на мой алтарь? – она совсем не шутила.

– Я не…

– А если я очень попрошу?

Он долго молчал и покачал головой.

– Мне нечего тебе предложить.

– Потому что сначала тебе нужно найти её. Познать Родину. Обрести Канаду. Но сделать это придётся одному. Без Запада и без меня. Это непростой путь. И очень долгий. Но мы сможем с тобой друг друга понять только, когда ты станешь ей.

– Жестоко, – прошептал он в ответ.

– Иначе никак. Но это спасёт тебе жизнь.

Пол не очень понимал, что она имеет в виду. Пусть и сам знал, что ему нужно что-то с собой сделать. Отправиться на поиски маленькой цивилизации, субъектность которой даже он часто отрицал, было не самым плохим вариантом. Даже если в конце пути его будет ждать не Станислава.

– Я бы никогда не отдал её тебе. Канаду.

– Это хорошо. Но я бы и не взяла, – прошептала она. – Это слишком ценный подарок. И не верь никому, кто согласится его принять.

Пол улыбнулся. А она вновь отвергала его. Он столько для неё сделал, столько отдал, и всё ради того, чтобы услышать, что путь придётся продолжить в одиночку. Чтобы она отправила его в свободное и одинокое плавание на поиски себя.

– Получается, из всех женщин мира я выбрал ту единственную, которая никогда не будет моей, – посмеялся он.

Защита, всего лишь защита. Всё снова уходило в юмор.

– Карма.

– Или природа.

– Останемся друзьями? – в шутку предложила Станислава.

– Я никогда не хотел быть твоим другом.

– Я помню, – Филин улыбнулась. Впрочем, он им и не стал. – Ну, тогда в другой жизни.

– С тех пор как я встретил тебя, я только и делаю, что мечтаю о другой жизни. Но ты не задумывалась: вдруг во всех жизнях наши линии лишь пересекаются, но никогда не сливаются в одну? – в его глазах стояла грусть.

– А стала бы я для тебя такой особенной, будь иначе?

Он печально ухмыльнулся, но ничего не сказал. Она и сама всё поняла без слов. Они молча смотрели друг на друга, стоя так близко, насколько позволяли им их текущая мораль и правила этикета.

Прошло несколько минут, а, может, и часов – в их мире всё было так относительно, что иногда и время теряло своё значение. Тихое прощание никогда не бывает простым, а она знала, что они прощаются и, пожалуй, навсегда. Конечно, им ещё предстояло видеться на конференциях и форумах, встречах и в коридорах власти, но такой близости, как сейчас, им больше никогда не достичь. Их пути сошлись в одной беседке, а расходятся – в другой. Поэтому она очень хотела отдалить этот момент. Наверное, и он тоже. Чтобы обязательно запомнить, что когда-то всё было по-другому.

Начинало светать, и Пол взглянул на свои часы. Он взметнул брови вверх и последний раз улыбнулся ей так, как хотел, а не как положено было по протоколу.

– Пол, – она положила ему руку на предплечье. – Последний вопрос. Если бы у тебя была ещё одна дочь, как бы ты её назвал?

– В честь тебя, – не раздумывая ни секунды, сказал он.

– Не очень по-канадски, – посмеялась она.

– А что это вообще значит «по-канадски»? Может, даже очень. И кому какое дело.

Станислава покачала головой.

– Никогда не назвала бы в честь тебя сына. Но у меня и не было детей, которым я могла дать имя.

В конце концов, Всеволоду имя дала её сестра, а не она. Пусть и имя это ей нравилось.

– Ты ещё достаточно молода, – будто успокаивал он. – Никогда не знаешь, когда наступит этот день.

– Может, быстрее, чем ты думаешь.

Теперь уже улыбнулся он, не сводя с неё глаз, и наклонил голову. Будто поняв её тайный шифр, он приблизился к её уху почти вплотную, будто собирался сказать свой самый страшный секрет, но лишь прошептал:

– У меня, к слову, аллергия на кленовый сироп.

– Правда? – она улыбнулась, еле сдерживая себя, чтобы не рассмеяться. Пол тоже улыбнулся и пожал плечами. – Я запомню. Не знаешь, когда пригодится.

Он крепко сжал её руку у себя на предплечье и, собрав всю волю в кулак и игнорируя сильнейшее желание остаться, быстрым шагом удалился. Ни разу не обернувшись.

На их руках ещё долго чувствовались прикосновения друг друга. Они вряд ли смогут их когда-либо смыть.

Её одиночество в беседке, впрочем, продлилось недолго. Спустя несколько минут незаметно к ней подошёл китайский лидер Цзай Вэймин, безмолвно поздоровался и встал рядом. Он тоже был «новичком» в их деле, но пришёл к власти чуть раньше неё. Они обменялись любезностями и соболезнованиями, после чего тот неожиданно сказал:

– Эпохи сложно заканчивать, а ещё сложнее их начинать. Всё, что ни делается, к лучшему. Мы все в какой-то момент были очарованы Западом. Не всегда по своей воле, но… – он усмехнулся.

Она ошарашено на него смотрела. Не мог же он знать, что… Хотя какая уже разница.

– Время, значит, очаровываться Востоком? – в шутливой манере спросила она.

– Восток не так монолитен, как Запад. Некоторыми частями очаровываться проще, чем другими. Мы и внутри-то ещё не решили, кто из нас «тот самый Восток», – Вэймин тоже посмеялся.

– Может, в этом и смысл.

– Солнце в любом случае встаёт на Востоке.

– А кто с этим спорит? – Станислава улыбнулась.

Цзай Вэймин внимательно посмотрел на неё. Его хитрое лицо вряд ли позволяло узнать, о чём именно он думает.

– Впереди нас ждут великие потрясения и большие изменения. Умение отпускать – важнейшее качество для лидера такой крупной державы, – только и сказал он.

Станислава задумалась. Он действительно что-то знал, но, как истинный политик, не говорил ничего вслух.

– А что, если России не суждено обрести себя среди человечества? – внезапно спросила она, как будто именно он знал ответ.

– Вы уже обрели себя. Внепространствие – тоже место. Достаточно уникальное, – ответил он.

– Уникальное, но место там всегда только для одного, – мрачно сказала Станислава.

Теперь она всё поняла: её снова гнали прочь. Восток предоставит тень, временное пристанище, даст переждать, но никогда не пустит в дом. Никогда не назовёт Россию своей. Свой среди чужих, но никак иначе. Получалось, что истина всегда была перед её глазами. И она знала. Просто боялась признать.

Вэймин улыбнулся, и Станиславе показалось, что он хочет как-то её утешить, но не понимает, нужно ли.

– Адаптивность – самое ценное качество нашего мира. В конце концов, когда все закончатся, останутся только те, кто обладал именно им, – продолжил он.

– То есть судьба в одиночестве?

– Зато вы никому ничего не должны. Преподавать уроки миру – дело неблагодарное, но необходимое. Смотрите на это по-другому: вы точно останетесь.

Она ничего не сказала, лишь смиренно кивнув и пожав плечами. В принятии своей судьбы вряд ли есть что-то романтичное.

Вэймин ещё раз улыбнулся, протянул ей руку для рукопожатия и коротко простился, напоследок пригласив обязательно посетить Китай.

Станислава, наконец, осталась одна. Уже почти рассвело, и солнце начало придавать небу чистый голубой оттенок, от которого сложно было оторвать свой взгляд. Ни одного облачка. Ей раньше никогда не приходило в голову, что рассветы могут быть гораздо красивее закатов.

Она обязательно их полюбит.

Примечания

Идиоты (пер. с англ.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге