Анна Шнайдер

Закрыть гештальт

Эпилог

Анна Шнайдер. Семейные ценности. Закрыть гештальт

Инна

Ресторан Прозоров, конечно, выбрал шикарный. Самый центр города, элитный район, рядом небоскрёбы, поддерживающие своими крышами вечернее летнее небо. Миллион разноцветных огней, весёлая музыка, запахи, доносящиеся до меня сквозь приоткрытое окно такси, из-за которых рот моментально заполнился слюной. Шашлык, м-м-м! Интересно, существуют ли на свете люди, которые не любят шашлык? Мне кажется, нет.

— Вы выходить-то будете, девушка? — устало вздохнул таксист. — Пятнадцать минут уже сидите.

Вот и какое ему дело, сколько я тут сижу? Я же потом и платить буду за насиженное. Или он сомневается, что оплачу?

Пятнадцать минут, ха! Да я на самом деле уже двенадцать лет сижу. Не в такси, а просто избегаю встреч одноклассников. А они — молодцы! — встречаются стабильно раз в год. И каждый раз ресторан выбирает Прозоров, будь он неладен. Не ресторан, конечно — Гришка. Выбирает, бронирует, и даже частично оплачивает наши посиделки. Может себе это позволить. Всегда мог.

— Буду, — ответила я таксисту хмуро. — Ещё пять минут. Наверное.

Ага, наверное. Или не пять, а десять. А может, и пятнадцать. Или вообще забить на эту дурацкую встречу и умотать домой?

Я сделала так в прошлом году. Приехала к ресторану, просидела в такси почти целый час, а потом умотала домой. Несмотря на все советы своего психолога.

В этом году она опять начала осторожно намекать мне, что пора бы закрыть гештальт, за пару месяцев до ежегодной встречи одноклассников. И старательно готовила меня к этому моральному потрясению.

Но разве к такому можно быть готовой? Разумеется, нет.

— Инна, вам это нужно, — так говорила мне Елена Вадимовна, мой постоянный психолог на протяжении вот уже больше пяти лет. Человек, благодаря которому я ещё до сих пор топтала эту землю. — Иначе вы так и будете ходить кругами.

— Кругами ходить не так уж и скучно, — пробурчала я тогда и вновь нарвалась на лекцию о том, как важно отпускать старые обиды. Вот только тому, что я чувствовала двенадцать лет назад — да и до сих пор чувствую, — меньше всего подходило слово «обида».

Когда-то очень давно я читала о таком понятии, как «тепловая смерть Вселенной». Пожалуй, отличное определение тому, что произошло со мной в выпускном классе, когда мне было восемнадцать. Я пришла в полное термодинамическое равновесие. То есть, заморозилась.

Не самое плохое состояние, на самом деле — жить можно. И если бы не перманентная депрессия, которая настигла меня через несколько лет после окончания школы, я бы даже не возражала быть Снегурочкой всю жизнь. Но что-то вот не получается. Такая тоска дерёт нутро, что невозможно. Всё — невозможно. Особенно строить отношения. Помогает лишь работа, но нельзя же работать круглыми сутками, верно?

Елена Вадимовна утверждает, что если я поговорю с Прозоровым — хотя бы просто поговорю для начала, — мне станет легче. Я очень в этом сомневаюсь. Но всё-таки в этом году я, пожалуй, последую её совету… Вдруг и правда получится?

Если наберусь смелости, разумеется. Пока у меня с ней было не очень. Поэтому я коротала время в машине, уставившись на ресторан с большой летней верандой, где должны были встречаться мои одноклассники, и пыталась собраться с силами.

Давай, Инна, не трусь…

Мимо такси, в котором я сидела, неожиданно прошла женщина, напомнившая мне Наташу Синеокову — главную красавицу нашего класса. Я быстро-быстро заморгала, не в силах поверить, что это действительно она. Лицо точно её… но остальное? Она же была такая стройняшка с золотой косой до пояса. А теперь мимо меня прошагала женщина минимум с тридцатью килограммами лишнего веса, лишним подбородком и коротким каре, зачем-то высветленным до безобразия.

Это что — карма такая? Когда-то Наташа была в лидерах среди тех, кто меня травил. Она, я думаю, в целом презирала всех, у кого был лишний вес или прочие физические недостатки, сама будучи, по её мнению, безупречной. А теперь, получается, играет в составе другой команды. Забавно, забавно…

Наверное, я плохой человек, потому что мне и правда стало смешно. А ещё — почему-то чуточку легче перед встречей с теми, кто меня мучил всё время учёбы.

Оплатив затянувшуюся поездку, я глубоко вздохнула и выбралась из такси.

Первый шаг сделан.

Инна

Когда я вышла из машины, звуки окружающего мира обрушились на меня, как огромная волна цунами на спокойный морской берег. В такси всё звучало приглушённо, а теперь я оказалась окружена музыкой, чужим смехом, шумом проезжавших мимо автомобилей… Я разом ощутила себя крошечной песчинкой на пути разбушевавшейся стихии и повела плечами — чувство было неуютным и моментально заставляло привычно замораживаться, отгораживаясь от происходящего. Чтобы никто и ничто больше не могли меня задеть. Чтобы больше никогда не плакать и не разочаровываться.

Я сделала шаг в сторону летней веранды ресторана «Серафим» — именно там, как мне сообщила Кира Татарская, единственная одноклассница, с которой я иногда общалась, должна была состояться встреча бывших выпускников. И судя по шарикам с цифрой 12, украшавшим веранду, и большой надписью над дверью в ресторан «Добро пожаловать, 11 "А"!» — я приехала по адресу. Не ошиблась.

Двенадцать лет, надо же. А будто вчера всё случилось.

Окна — они же стены — ресторана были прозрачными, отмытыми до блеска, и в них отлично отражалось всё, что находилось снаружи, в том числе и я. И собственное отражение заставило меня приободриться, а заодно мстительно прищуриться.

Интересно, меня вообще хоть один человек узнает?

Сомневаюсь. Всё-таки двенадцать лет назад я была гораздо толще, да и одевалась иначе — в мешковатые бесформенные вещи, которые покупала мне мачеха от всей широты своей заботливой души. И волосы распущенными я не носила, всегда заплетала их в косу или делала хвост.

Я одёрнула короткую кожаную курточку, которую накинула поверх своего

Пока не смотрели.

Наташа Синеокова, приняв соблазнительную позу — видимо, по старой привычке, поскольку сейчас это выглядело смешно, — покачивала бокалом с шампанским и что-то с улыбкой, из-за чего её глаза превратились в узкие щёлочки, говорила Рите Малышевой — своей лучшей подруге. В отличие от Наташи, которую прошедшие годы наградили лишним весом, Риту они иссушили, и смотрелись рядом подруги почти карикатурно. Тем более, что обеим не шли их наряды. Наташу ужасно полнило её ярко-зелёное, как стручок гороха, платье, а Рита в юбке в чёрно-белую полосочку казалась ещё худее, чем была на самом деле. Чёрный топ на ней был с открытыми плечами, и выпирающие худые ключицы выглядели жутко. Добавить в руку острую косу — и получится почти вылитая Смерть.

Рядом с Наташей и Ритой стоял Игорь Ломтев. Да уж, как говорится, на манеже всё те же. Все одиннадцать лет обучения в школе Игорь таскался за Наташей, как привязанный, смотрел в рот, заглядывал в глаза, носил портфель и исполнял её приказы. Небольшого роста, с взлохмаченными светло-рыжими волосами — он совсем не изменился. Разве что стал старше и теперь сильнее начал напоминать человека, который давно и упорно пьёт горькую. Почему-то даже не сомневаюсь, что так оно и есть, Игорь и в то время имел тягу к спиртному.

В метре от Наташи, Риты и Игоря стояла другая троица — Макс Малинин, лучший друг Прозорова (по крайней мере, был им в школе), Кира Татарская и Женька Шелехов — наши отличники. Они обычно не принимали участие в травле моей персоны. Не одобряли, но и не останавливали, предпочитая не вмешиваться. Их по большому счёту всегда волновала лишь учёба, не всякие скандалы и выяснения отношений. Внешне они не особенно изменились — Кира была всё такой же мелкой и худенькой, с тёмными волосами, заплетёнными в косичку, и раскосыми чёрными глазами, Женька так же казался парнем не от мира сего, поскольку единственный пришёл на встречу выпускников в спортивных штанах и мятой футболке, будто недавно вышел из спортзала. А Макс… ну, этот вообще всегда был красавчиком. Именно Малинин считался в нашем классе первым красавцем, а вовсе не Прозоров.

Где он, кстати?

Я обвела взглядом собравшихся на веранде. Нет, Гришу не видно. Наверное, ещё не пришёл.

Вновь посмотрела на Малинина. Хорош. В тёмно-синем костюме с иголочки, светло-кремовой рубашке, блестящих ботинках. На запястье смарт-часы, и пусть я не разбираюсь в технике, в случае с Максом даже не сомневаюсь — модель дорогущая. Он всегда тянулся к роскоши и всему самому шикарному. Может, поэтому и дружил с Прозоровым, а ещё пытался встречаться с Наташей, но не выдержал её замечательного характера.

Неподалёку от Макса, Киры и Женьки в стайку собрались девчонки, которые когда-то с наслаждением меня травили, повинуясь указаниям Наташи. Забавно, но сейчас я даже не могла вспомнить, кого из них как зовут. Вон та светленькая — Катя? Или Ира? А Катя — это шатенка? Ай, да какая разница. Я всё равно с ними разговаривать особо не собираюсь.

А с кем ты собираешься разговаривать, Инка? Да знамо дело, с кем, но его что-то не видно. Вдруг не придёт?

Должен прийти. Кира говорила, что Прозоров принципиально не пропускает встречи одноклассников.

Я сделала ещё пару шагов к калитке, и в этот момент откуда-то сбоку рядом со мной возник человек, которого я уже пару минут отыскивала взглядом среди собравшихся.

Инна

— Вы сюда? — с вежливой улыбкой поинтересовался Прозоров, легко касаясь ладонью моего локтя. — Прошу прощения, но на сегодняшний вечер весь ресторан забронирован. Должны были выставить объявление возле калитки, но, видимо, закрутились и забыли. Сейчас я скажу, чтобы поставили. Извините за неудобства.

Не узнал. Вполне ожидаемо.

А я вот его узнала.

Гришка Прозоров тоже не особенно изменился. Такой же обаятельный, как сам чёрт, выше меня на полголовы, в очках на тонких дужках, за которыми прятались серо-зелёные кошачьи глаза. Русые волосы на голове мастерски уложены в причёску, создававшую впечатление лёгкой небрежности — как будто Гришка недавно запускал пятерню себе в волосы. Спортивное, подтянутое тело, хорошо просматривающееся за белой облегающей футболкой, поверх которой накинут тёмно-синий пиджак в тон брюкам. Стиль вроде бы и деловой, и в то же время расслабленный, не подходящий для серьёзных дел и совещаний, но для встречи бывших одноклассников — вполне.

В груди на мгновение стало жарко и больно, как будто к коже прижали раскалённый утюг, но затем ощущения сменились привычным холодом.

— Мне сюда, — сказала я, поворачиваясь к Прозорову всем корпусом, чтобы он мог хорошенько меня рассмотреть. Если уж он и способен меня узнать, то исключительно по физиономии — иначе никак. — Привет, Гриша.

Да уж. Мне показалось, что я не просто сказала мужчине «привет, Гриша», а как минимум треснула его чем-то тяжёлым по голове. Дыхание Прозорова сбилось, глаза вытаращились, рот приоткрылся, а зрачки, кажется, моментально сузились, превратившись в крошечную точку.

— Инна? — выдохнул Прозоров с какой-то неожиданной для меня болезненностью, и я величественно кивнула.

Взгляд Гриши пополз вниз. Изучил мою фигуру, обтянутую алым откровенным платьем и лишь сверху скромно прикрытую кожаной курткой, длинные стройные ноги в чёрных лодочках на небольшом каблуке, задержался на самых соблазнительных частях тела — груди и бёдрах, — и я вновь ощутила, как на месте сердца запекло.

Я знала, что выгляжу прекрасно, если не сказать потрясающе. Но тот факт, что у меня давно не было лишнего веса, к сожалению, совершенно не помогал закрыть гештальт, открытый Прозоровым.

— Привет, — сказал Гриша, улыбнувшись с таким трудом, будто у него внезапно заболели все зубы. — Очень рад, что в этом году ты пришла. Идём дальше вместе.

Странная фраза у него получилась. «Идём дальше вместе». Понимаю, Прозоров наверняка подразумевал прохождение калитки, но звучало так, будто он немедленно собирается на мне жениться.

Я даже улыбнулась краешком губ от нелепости подобной мысли. Жениться! Нет уж, если я когда-нибудь всё-таки решусь довериться мужчине, то точно не Прозорову. Сейчас мне всего лишь нужно с ним поговорить. Правда, пока я не представляла, как начать этот разговор, но что-нибудь придумаю. Необязательно же бросаться в омут с головой прямиком с порога, верно?

Мы прошли на веранду, причём Гриша аккуратно и ненавязчиво поддерживал меня под локоть. И периодически косился — я чувствовала на себе его взволнованный взгляд. Настолько поражён моим внешним видом? Странно. Наташа Синеокова вон как поправилась, на неё же он не таращится? Или Прозоров читает, что я не могла похудеть? Глупости. Всякое бывает в жизни. Толстые худеют, худые толстеют, волосатые лысеют. Ничего особенного.

Хотя мне похудение, конечно, далось большим титаническим трудом.

Когда мы с Прозоровым шагнули на деревянный пол веранды, вокруг внезапно на пару мгновений прекратились все разговоры. Присутствующие синхронно посмотрели на нас, и я быстрым взглядом выхватывала выражения лиц — довольное, даже почти счастливое у Киры, удивлённое — у Макса, досадливое — у Наташи, любопытные — у остальных девчонок.

Первым заговорил Женька Шелехов.

— Салют, Гриш! — громко сказал он, приподняв бокал с шампанским. — Ты решил в третий раз жениться?

Я давно представляла из себя мисс невозмутимость, но в этот момент проняло даже меня.

— В третий раз… — пробормотала я в шоке. То есть за двенадцать лет Прозоров успел дважды побыть женатым? Ничего себе жизненный опыт.

Впрочем, если представить, что Гриша при этом спал только с жёнами, то это даже мало. По крайней мере у меня за последние годы было столько любовников, что я давно перестала их считать.

— Кхм, — кашлянул Прозоров, кажется, чувствуя себя неловко, но локоть мой не отпустил. — Не узнали, ребят? Это же Инна. Жарова Инна.

— Обжорова?! — с изумлением выдохнула Наташа моё школьное прозвище, точнее, свою любимую дразнилку, и я прохладным тоном протянула, красноречиво оглядев Синеокову с ног до головы:

— Теперь на Обжорову больше похожа ты, Наташ, уж извини. Поэтому, если не хочешь, чтобы я продолжала в том же духе, советую поменять линию поведения.

И вновь на веранде воцарилось молчание, в котором, кажется, было слышно, как жужжат комары. Даже музыка не была этому помехой.

Лицо Наташи заливало краснотой от возмущения, и кажется, Синеокова набирала воздуха в грудь, чтобы сказать что-нибудь ещё не очень умное — умом она и правда никогда не отличалась, — когда вновь заговорил Прозоров.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы сегодняшний вечер был посвящён скандалам, — произнёс он твёрдо, глядя на Синеокову с откровенным намёком. — Поэтому если кто-то хочет продолжать в том же духе, лучше сразу идите домой и не портите настроение ни мне, ни себе, ни остальным. Ясно?

Наташа поджала губы, но всё же промолчала. А я невольно подумала: кто же её надоумил надеть это жуткое зелёное платье? Она же в нём реально на жабу похожа. Толстую и к тому же ядовитую.

— Что будешь пить, Инна? — обратился ко мне с вопросом Прозоров, и я чуть повернула голову, чтобы видеть его лицо.

С первым изумлением он справился, и теперь выглядел привычным Гришкой. Серьёзным, уверенным в себе, с несгибаемым стержнем в характере. Точнее, так я думала о нём когда-то, считая, что он не способен на подлость, и жестоко ошиблась. Способен, и ещё как!

И вновь это безумное ощущение в груди — будто утюг прижали. Больно.

Закрывать гештальт — оказывается, дело неприятное.

— Сок, — кратко откликнулась я, освобождая свой локоть, и отошла к столу с напитками. Рядом находились и закуски — в основном это было канапе различных видов, пирожные и фрукты, — но есть я не хотела.

Взяла томатный сок. Когда-то я терпеть его не могла, но после истории с Гришей только его и пила, превозмогая неприязнь и тошноту. Зачем, я тогда не понимала.

Позже Елена Вадимовна объяснила мне, что физическим дискомфортом я пыталась победить дискомфорт душевный.

Дурацкий способ.

Инна

Минут десять ко мне никто не подходил. Я спокойно цедила сок, слушала музыку и смотрела по сторонам — то на возвышающиеся поблизости небоскрёбы, то на дорогу, по которой иногда проезжали шикарные и блестящие от чистоты и достатка автомобили, то на одноклассников. В их полку прибыло — пришли ещё несколько парней и девчонок. Точнее, теперь уже дяденек и тётенек. Все улыбались, начинали радостно переговариваться друг с другом, потом с вытаращенными глазами косились на меня, но никто не подходил, будто я была прокажённой.

Да уж, весело. Удивительно, как они не решили срочно поменять ресторан, чтобы ненавистная Инна Обжорова им внезапно ничего не испортила.

Но меня совершенно не волновали все эти люди. Одиннадцать лет обучения они являлись для меня чужими, таковыми остались и теперь. Мне нужен был только Прозоров, но он, к сожалению, ушёл внутрь ресторана и никак не появлялся. Видимо, следил за порядком. Скорее всего, это либо его ресторан, либо его отца.

Отец Гриши — известный ресторатор. Точнее, сейчас известный. Когда мы шли в первый класс, Прозоров-старший был владельцем всего одного кафе, но потом каким-то образом умудрился превратить его в целую сеть кофеен. Вслед за кафе пошли рестораны, и Гриша, выпустившись из школы, влился в бизнес отца. Он мне ещё тогда говорил, что ему нравится то, что занимается родитель, и он хочет, как говорится, принять наследство. Даже не сомневаюсь, что у него всё получилось.

Как же я им гордилась в то время! Как радовалась, что у него, в отличие от меня, есть что принимать, да и к кому прийти за советом. Родные люди — самое ценное, что есть на свете.

Увы, у меня их как не

Когда я уже думала пойти внутрь ресторана и попробовать поймать Прозорова там, ко мне всё-таки подрулили двое одноклассников. Конечно, Кира и Макс, больше некому. Остальные были подпевалами Наташи Синеоковой, а Женька Шелехов не тот человек, чтобы проявлять лишнее дружелюбие.

— Привет, Инн, — улыбнулась Татарская вполне искренне. В отличие от её улыбки, улыбка Малинина показалась мне натянутой. — Рада, что в этом году ты решила сделать исключение и встретиться с нами.

— Я тоже рад, — сказал Макс, кивнув. — И выглядишь так, что многие наши уже все глаза себе скосили. Замужем, наверное?

Ага, конечно. Три раза! Или даже четыре!

— Нет, — ответила я, не улыбнувшись. — А что, есть предложения?

Макс опешил. А потом усмехнулся, но как-то грустно, и глаза отвёл.

— Да, в школе ты была не такой ядовитой.

— Всё течёт, всё меняется, — я пожала плечами. — Как твоя дочь, Кир?

Татарская тут же оживилась и принялась рассказывать про Алису — трёхлетнюю очаровательную малышку, которую она на сегодняшний вечер оставила с папой на свой страх и риск. И постепенно, пока Кира говорила о проделках дочери, я расслабилась. Как только ко мне подошёл Макс, я почувствовала себя скованно, но постепенно это ощущение ушло.

Всё-таки, в отличие от Киры, которая не имела понятия про тот спор, Малинин всё знал. И если с Прозоровым мне было нужно поговорить, то с Максом — точно нет. С ним и так всё ясно. Он просто поддерживал друга. Привычно оставался в стороне, ни во что не вмешиваясь.

А вот Кире тогда ничего не сказали. Посчитали, что она может меня предупредить. Скорее всего, так бы оно и было, но этого мы уже не узнаем.

Минут через десять Татарская слегка выдохлась, да и Максу явно наскучило обсуждать чужого ребёнка, а своих отпрысков, чтобы поддержать диалог, у него не имелось. Любопытно, у Прозорова тоже нет детей? После двух-то браков.

— А вот и я, — послышался вдруг голос Гриши за моей спиной. — Прошу прощения, отлучался, были проблемы на кухне. Придётся нам сегодня обойтись без торта.

— Да кому он нужен, — отмахнулся Малинин. — Понимаю, у тебя бзик насчёт этого торта — традиция, все дела. Но один год можно и обойтись без него. Тем более, что в этом году сразу всё пошло иначе.

И Макс бросил на меня быстрый взгляд.

— Я вам сильно мешаю? — не преминула поинтересоваться я почти сочувственно, но вместо напрягшегося Малинина ответил Гриша.

— Нет. Наоборот. Я тебя каждый раз ждал.

В сердце неприятно кольнуло, но я не подала виду. Только усмехнулась с прохладцей.

— Скорее всего, только ты меня и ждал. Для остальных я — нежданчик.

— До остальных мне дела нет, — негромко произнёс Прозоров и тут обратил внимание на бокал в моих руках. — Томатный сок? — изумился Гриша. — Ты же его терпеть не можешь.

Помнит, надо же.

— Взяла в цвет платья, — иронично откликнулась, разворачиваясь к Прозорову лицом — и замерла, пойманная в ловушку его проникновенного серьёзного взгляда.

— Очень красивое платье, Инна, — сказал он тихо. — Но ты ещё красивее и…

Нет, стоп-стоп-стоп. Хватит!

— Ты опять с кем-то поспорил, что ли? — перебила я Гришу и поморщилась. — Извини, второй раз я на это не куплюсь. Давай без игр, пожалуйста. Мы уже не дети.

Показалось, или Прозоров и правда вздрогнул, будто я хлестнула его не словами, а ладонью по лицу? Нет, ерунда.

Не могла я его задеть. Не тот у меня уровень.

— Хорошо, давай без игр, — согласился Гриша слегка замороженным голосом. Будто боялся, что если выпустит сейчас эмоции, то разорётся на всю веранду. — Может, сядем?

— Мне и стоится неплохо, — я пожала плечами и потянулась за новым бокалом с соком, неожиданно поняв, что рядом уже нет ни Малинина, ни Киры.

Инна

Глядя в наполненные множеством самых разнообразных эмоций глаза Прозорова, я невольно вспоминала прошлое. Я ни капли не верила в то, что для него оно имеет особое значение — а вот Елена Вадимовна допускала, что у Гриши может быть свой гештальт по отношению ко мне.

В целом — плевать. Мне бы свой закрыть.

Моя мама умерла, когда мне было четыре года. Я плохо её помню, точнее, почти совсем не помню — осталось лишь общее ощущение, которое после её смерти исчезло из моей жизни навсегда. Ощущение, что ты в безопасности, что рядом родной человек, который сделает для тебя всё — победит всех врагов, повернёт реки вспять, свернёт горы, вылечит любую болезнь. Я помню теплоту маминых рук, нежный запах её волос, ласковость голоса, мягкость губ, но особенно — то чудесное чувство, которое приходило ко мне каждый раз, когда мама меня обнимала.

Она тяжело заболела и умерла от быстро развивающегося рака. Не знаю уж, что повлияло на моего отца сильнее — смерть жены или моя похожесть на маму (внешне я была почти полной её копией), но он с того момента закрыл для меня своё сердце. Быстро женился на другой женщине, у которой я всегда словно кость в горле стояла, и у меня стали стремительно появляться братья и сёстры. Ими отец и мачеха всегда занимались, заботились и любили, а мной интересовались не более, чем состоянием гардероба в коридоре. Дверцы открываются, не скрипят — ну и ладно.

Жаль, что у меня не было ни бабушек, ни дедушек. Будь они, возможно, всё сложилось бы совсем иначе.

Пухленькой я была всегда. Однако в первом классе — просто пухленькой, а вот к старшим классам я уже доросла до толстой. Я тогда весила около девяноста килограммов при росте чуть выше ста шестидесяти сантиметров. И меня это не так, чтобы слишком заботило,

Отец и мачеха меня не обижали, но и не давали мне достаточно тепла, необходимого для любого ребёнка. Да и времени не выделяли — всё их время поглощали два моих брата и две сестры-близняшки. «Ты старшая и самостоятельная», — так часто говорил мне отец, когда я пыталась вовлечь его в свои проблемы. Впрочем, подобные попытки можно пересчитать по пальцам одной руки. Я быстро смекнула, что проще и быстрее дождаться ответного письма от Деда Мороза, чем реакции от родителей, и перестала что-либо рассказывать отцу или мачехе.

В школе у меня не было друзей. Я спокойно и ровно общалась со всеми, потому что от природы была незлобным человеком, но не дружила. Может, если бы кто-нибудь задался целью стать моим другом, я бы поддержала эту идею, но увы — никому толстая Инна Обжорова, жрущая на переменках шоколадки, не нравилась. Хотя были ребята, относящиеся ко мне ровно, без насмешек.

Среди них был и Гриша Прозоров — наш староста.

Непререкаемый авторитет в классе. Да что там в классе — Прозорова знали во всей школе. Ответственный и серьёзный, умный, спортивный — он мне нравился. Нет, до определённого времени я не была в него влюблена, просто хорошо относилась, с радостью разговаривала, если представлялась такая возможность, и искренне считала его самым толковым мальчиком среди моих знакомых.

Именно ему я звонила, если мне нужно было узнать домашнее задание, и вовсе не потому что он был старостой — просто точно знала: Гришка единственный ни о чём не забудет и не подставит меня. Кира тоже никогда не подставляла, но она порой неспециально забывала о каких-либо домашних заданиях. И сама не делала, и мне не говорила. Это случалось редко, но всё же случалось, поэтому я предпочитала звонить Прозорову.

Кроме того, при нём меня никогда не дразнили — знали, что Гриша не одобряет любые конфликты, — и это тоже добавляло ему привлекательности в моих глазах. И уважения, разумеется.

В начале весны перед окончанием одиннадцатого класса Прозоров вдруг позвал меня на прогулку. Выглядел он при этом столь серьёзно и взволнованно, что я решила — что-то случилось. И едва не упала во время этой самой прогулки, когда Гриша сказал, что я ему нравлюсь.

— Шутишь? — улыбнулась я тогда и похлопала себя по бокам. — Я — нравлюсь?

— Не шучу, — ответил он невозмутимо. — Разве такими вещами шутят?

И я ему поверила. Потому что Гриша. Потому что он до этого ни разу мне не врал. Потому что я искренне его уважала. Я не верила, что он способен на плохой поступок. Наташа, кто угодно из одноклассников — да, но не Прозоров.

Несколько месяцев мы часто гуляли вместе, разговаривали обо всём на свете. Он за мной по-настоящему ухаживал, дарил цветы и нежно целовал, из-за чего у меня счастливо замирало сердце. И если поначалу я не была влюблена, то к концу одиннадцатого класса никого и ничего не видела, кроме Гриши.

Тот разговор я подслушала случайно. В кабинете нашей классной руководительницы шкафы специально были поставлены так, чтобы за ними находилось небольшое пространство, которое Антонина Николаевна использовала, чтобы складывать туда всё подряд — она была преподавателем ИЗО и черчения, помогала рисовать декорации к праздникам, поэтому «чулан», как она его называла, ей был очень нужен. И я втайне засела там после уроков, не предупредив Гришу — делала ему подарок к выпуску. В то время у моих братьев в попе вовсю играл подростковый возраст, и я боялась, что они всё испортят. Я хотела связать Грише свитер. Прозоров говорил мне, что любит связанные вручную вещи, вот я и пыхтела за шкафом с разрешения Антонины Николаевны.

Гриша и Наташа Синеокова, увы, об этом не знали.

— Последний звонок через неделю, — услышала я насмешливый и звонкий голос Наташи. — А ты всё ещё не закончил спор! Может, сдашься?

— Нет, — раздался ответный голос Гриши, и я от неожиданности едва не выронила своё вязание. — Я выиграю.

— Пф-ф-ф! — засмеялась Синеокова. — Я же говорила, что даже ты не сможешь затащить Обжорову в постель. А ты не верил! Она же толстое бревно! Желание мне проспорил! Я уже начинаю думать, что пожелать! Аха-ха-ха!

Наташа противно рассмеялась, а я внезапно почувствовала себя так, словно меня взяли за шкирку, как новорождённого котёнка, и бросили в ледяную воду. Чтобы замёрзла, а заодно и захлебнулась.

Я глупо хлопала ртом, как рыба, и таращила глаза.

Это ведь не может быть правдой, да?..

Ведь не может быть…

— Рано празднуешь победу. У меня есть ещё неделя, — невозмутимо ответил Гриша. — Если не получится, тогда и поговорим. А пока не мешай.

— Кстати, ребята в основном ставят на то, что у тебя ничего не выйдет! — вновь гнусно захихикала Наташа. — В твои возможности, мне кажется, верит по-настоящему только Макс и ещё пара мальчишек. Интересно, поверила бы Кира, если бы узнала о нашем споре? Думаю, нет! Сдавайся, Гриш! Не соблазнишь ты эту корову.

Больше Прозоров ничего не ответил, просто вышел из класса, и Наташа вслед за ним.

А я осталась. Разочарованная, растоптанная, униженная.

Я так ему верила. Вот дура! Лгал в глаза, обнимал, целовал, ухаживал — и всё это время думал только о том, чтобы выиграть какой-то дурацкий спор. Но зачем, зачем он вообще поспорил с Синеоковой?!

Я так этого и не узнала. В тот же вечер выбросила почти довязанный свитер в мусорный контейнер и решила, что не стану разговаривать с Прозоровым о подслушанном разговоре. Принялась изо всех сил избегать Гришу, даже на последний звонок не ходила. На выпускной — тем более не пошла, нечего мне было там делать. И на все экзамены являлась впритык по времени, чтобы он не успел меня ни о чём расспросить.

Прозоров звонил, пытался меня караулить,

Гриша, ставший после смерти матери первым человеком, которого я полюбила, напрочь убил во мне малейшую веру в людей. С тех пор, как я ни пыталась — не могла поверить окружающим, мне постоянно казалось, что вокруг меня все лгут и изворачиваются. Я с подозрением относилась даже к детям и женщинам, а уж мужчины… Единственное, что я им позволяла — секс, но больше ничего.

И если бы не депрессия, я бы и не подумала что-то менять в своём поведении. Так было во многом удобнее и проще жить, но сопутствующая моему состоянию жуткая болотная тоска меня достала. Не уверена, сможет ли разговор с Прозоровым что-то изменить для меня, но Елена Вадимовна права — надо попробовать.

Григорий

Иногда так бывает: один плохой поступок портит тебе всю жизнь.

Так было у Григория Прозорова, который всегда старался поступать по совести. Всегда. Кроме одного случая. И этот случай в итоге отравил всю его дальнейшую судьбу, как крошечная ложка дёгтя портит огромную бочку мёда.

Чёрт его тогда дёрнул пообещать… Затмение нашло, не иначе. А потом было уже поздно идти на попятный, а признаваться Инне — страшно.

Они в тот день тусили на квартире у Синеоковой. Был почти весь класс — просто дружеские посиделки, без алкоголя даже. Киры Татарской не было, она тогда болела. И в итоге в дальнейшем она оказалась единственным человеком, который был не в курсе спора до самого последнего дня, когда Синеокова при всех потребовала у Гриши свой выигрыш.

Кто-то предложил поиграть в фанты. За давностью лет Прозоров уж и не помнил, кто именно. И до определённого момента всё было несерьёзно — какая-то фигня, кукареканье да щелбаны. Но потом он проспорил Наташе фант, и она вдруг спросила:

— Слушай, Гриш, как думаешь, ты любую девушку можешь соблазнить?

Он решил, что Наташа имеет в виду себя, поэтому спокойно сказал:

— Да, конечно, любую. Кого-то быстро, кого-то медленно, но любую.

Уж Наташу-то точно не пришлось бы долго уламывать!

— А Обжорову смог бы?

Присутствующие хором глумливо заржали, а Прозоров поморщился. Он не любил, когда Инну так называли. Да, она была очень толстой, но как человек ему нравилась — милая, незлобивая и незлопамятная, улыбчивая. И кстати, если уж выбирать между Наташей и Инной, он бы предпочёл Инну.

Эта мысль была неожиданной, но Гриша не обратил на неё внимания. Просто пожал плечами и ответил:

— Смог бы, конечно.

— Тогда попробуй! — тут же предложила Наташа. — Потому что я думаю: ничего у тебя не выйдет.

— У Гришки — не выйдет? — удивился кто-то из присутствующих при этой позорной сцене. — Да ты что, Наташ!

— Не выйдет, точно тебе говорю! Она же бревно. Не расшевелит он её, зуб даю!

— Да прекрати!

— Фигня!

— Не сможет!

— Смогу, — возразил Гриша, сам не понимая, зачем ввязывается в этот спор. Наташа продолжала подначивать, мнение ребят разделилось, и Синеокова, когда вокруг уже стоял гвалт до потолка, предложила забиться. Соблазнит он Инну — Наташа выполнит любое его желание, не соблазнит — он её.

И чёрт его дёрнул, да… Как же он жалел потом! Каждую секунду жалел. И вовсе не потому что Инна ему не нравилась, совсем наоборот — она оказалась ещё лучше, чем он думал. В результате Гришу ужасно мучила совесть.

— Так признайся ей, — уговаривал его Макс, но Прозоров не мог. Трусил.

До последнего не знал, что делать. Он чувствовал, что способен выиграть спор — Инна в его руках всегда была податливой, как глина, и он останавливался сам, не желая использовать девушку. Было мерзко от себя, и возникало ощущение, что их где-то рядом снимает скрытая камера.

Получался замкнутый круг. С одной стороны, Гриша не мог признаться Инне. А с другой — выиграть спор он тоже не мог. И объяснять сей факт Наташе не собирался, делая вид, что у него всё под контролем.

В итоге Инна, по-видимому, как-то узнала обо всём сама. За неделю до последнего звонка она вдруг начала избегать Гришу, он совершенно не мог до неё достучаться. Даже пытался задействовать её отца, но тот только отмахнулся — дела старшей дочери волновали его чуть меньше, чем никак.

И несмотря на то, что Прозоров проиграл спор, он чувствовал небольшое облегчение, что всё разрешалось именно так. Наташа потребовала в уплату одно романтичное свидание — Гриша ей его подарил, стараясь не обращать внимания на неприязнь, которую после их спора вызывала у него одноклассница. Впрочем, эту неприязнь он и сам у себя вызывал, понимая, что его вина намного больше, чем вина Синеоковой.

Инна настолько отчаянно избегала Гришу, что он после выпускного решил больше не пытаться с ней пересечься. Вот только стыд и боль не отпускали, став его вечными спутниками на долгие годы. Понимая, что станет легче, когда он по-настоящему извинится перед хорошей девушкой, которую столь жестоко обидел, Прозоров, поступив в институт, осенью вновь попытался встретиться с Инной, но отец Жаровой послал его на кудыкину гору.

— Переехала она от нас, переехала, — заявил мужчина, буквально захлопывая дверь перед носом Гриши. — И слава богу, и без неё места в квартире мало.

— Куда переехала-то? — проорал Прозоров, пытаясь не дать отцу Инны закрыть дверь, но не вышло. И ответ парень так и не получил. Впрочем, он подозревал, что родитель девушки мог сам не знать, куда она переехала — какая ему разница, жива и ладно.

Встречи одноклассников Гриша каждый год организовывал только ради Инны. Ждал её безумно. Ждал и боялся. Что не придёт. Или что он не сможет нормально извиниться, как тогда, двенадцать лет назад — проглотит язык, да и всё.

И не зря боялся,

Григорий

Никогда, ни разу в жизни, Прозоров не думал о том, как сейчас может выглядеть Инна. В его мыслях она оставалась той же девчонкой — толстенькой, с круглым, как блин, лицом, пухлыми щеками, мощными бёдрами и рыхлым животом. Она очень стеснялась всего этого, а Гриша всё время говорил ей, что она для него красивая — и даже почти не врал. Конечно, он считал, что Инне лучше было бы похудеть, так она станет ещё красивее, да и для здоровья полезно, но не видел в ней уродину. Она была для него симпатичной несмотря ни на что — может, просто потому что он всё-таки смотрел на Инну больше сердцем, а не глазами.

Вспоминая, как они тогда целовались, Гриша всегда испытывал возбуждение пополам с жуткой тоской — потому что больше в его жизни не случалось подобных искренних и чистых отношений.

Чувство вины отравило не только его совесть, но и его способность любить. Каждый раз, когда у Гриши начинались отношения, если всё было хорошо, где-то внутри начинал звучать противный шёпот: «Ты не заслуживаешь ничего хорошего». И Прозоров мысленно соглашался с голосом своего подсознания.

Наверное, поэтому он нисколько не удивился, когда первая жена, обвинив его в холодности, ушла к другому мужчине. Она сама тоже не испытывала к Грише особенной любви, для неё их брак был больше сделкой — Элина была дочерью партнёра Прозорова-старшего. Но даже женщина, вышедшая замуж по расчёту, не выдержала ледяного отношения к себе. Ей хотелось хоть малейшей теплоты, но у Гриши не получалось его дать. Даже несмотря на то, что он неплохо относился к Элине, она ему нравилась. Но так обычно нравятся не люди, а просто милые вещи, с которыми не слишком жаль расставаться.

Со второй супругой получилось гораздо хуже. Гриша очень старался не быть холодным, выходило с трудом, но всё-таки понемногу он учился быть тёплым и сердечным — таким, каким когда-то был при Инне. И после того, как родилась его дочь, даже подумал, что вылечился от своего отчаяния и апатии. Маленькая Валя существенно смягчила сердце Гриши. Он стал реже мучиться виной и вспоминать прошлое, мысли об Инне почти оставили его. Алла, вторая жена, не вызывала сильных эмоций, но Грише казалось, что он тем не менее её любит. По крайней мере он был настроен прожить с ней всю жизнь и бросать или изменять не собирался.

Прошлый год должен был стать первым, когда Прозоров решил не проводить встречу одноклассников. Он думал, что закрыл гештальт и наконец отпустил вину перед Инной за свой подлый поступок. Однако…

В тот день Алла вместе с Валей поехала на такси в поликлинику к какому-то врачу. Автомобиль попал в аварию. На малышке не было ни царапины — как будто чья-то добрая рука отвела её от удара, — а вот Алла…

После похорон жены на Гришу вновь набросилось чувство вины. Он абсолютно всерьёз подумал, что супруга погибла из-за него. Из-за его незакрытого гештальта, из-за стыда перед Инной, отравлявшего его судьбу, его мысли и чувства.

Встреча выпускников всё же состоялась. Увы, на ней вновь не оказалась Инны, как и все прошлые годы, но Гриша решил не терять надежды.

А в этом году Инна пришла.

Красивая. Изменившаяся почти до неузнаваемости, до бешеного стука сердца в груди.

Холодная и неприступная. Сексуальная. В красном платье с соблазнительным разрезом сбоку, чёрной кожаной куртке, с распущенными тёмными волосами почти до попы. Эта самая попа вообще вызывала настоящий взрыв эмоций — потому что была просто потрясающей, на редкость выдающейся и фактурной. Когда Прозоров глядел на неё, у него все мысли растворялись в голове, как сахар в воде.

И глаза. Тёмно-карие, с пушистыми ресницами — по глазам он её и узнал. Только в прошлом они были тёплыми и смотрели на Гришу с трепетом и лаской, теперь же оттуда словно колкие льдинки выглядывали. Холодные и безжалостные льдинки.

Только сейчас, глядя на Инну, Гриша впервые в жизни признался себе в том, что должно было стать очевидным давно, но во что он упорно не верил много-много лет.

Он любил её уже тогда, двенадцать лет назад.

И продолжал любить сейчас.

Инна

Так уж получилось, что мы с Прозоровым стояли на этом празднике жизни отдельно от остальных. Народ тусил минимум метрах в десяти от нас — пил, ел, смеялся, кто-то даже принялся танцевать в центре веранды. Одноклассники перемешивались между собой, перебегая по одному или группами, а мы стояли возле столика, рядом с увитым каким-то виноградноподобным растением забором, и молчали.

Точнее, молчали мы первые несколько минут. Я собиралась с мыслями, и Гриша, подозреваю, тоже.

Потом он спросил, поставив на стол свой бокал из-под допитого апельсинового сока:

— А после школы ты на кого училась?

Я чуть слышно хмыкнула. Ну да, это сейчас важнее всего.

— На дизайнера ювелирных изделий.

Прозоров оживился.

— То есть, осуществила мечту?

Да, я рассказывала ему о том, кем хочу стать. Но не особенно верила, что у меня получится, даже несмотря на хорошие оценки.

Однако получилось. Я смогла поступить на бюджетное место и четыре года изучала основы профессии, потом сразу начала работать по специальности. Сначала трудилась в большой фирме, но мне там не слишком нравилось — никаких просторов для воображения, дизайн должен был быть максимально унифицированным, массовым, простым для изготовления. Были лимитированные украшения, но для их разработки привлекали других дизайнеров, опытнее, чем я. В итоге ушла в небольшую организацию, и не пожалела. Фирма, в которой я работала сейчас, создавала украшения не из драгоценных металлов — кольца, серьги, браслеты и так далее, — и за несколько лет я стала ведущим дизайнером. В прошлом году директор принял решение начинать осваивать серебро и назначил меня ответственной за новую линейку ювелирных колец.

Конечно, я не собиралась разглашать Прозорову подробности,

Никто из моих родственников об этом не знал. Впрочем, я давно почти перестала с ними общаться, не испытывая ни малейшей привязанности ни к отцу, ни к мачехе, ни к их детям. В глубине души мне было немного жаль, что не сложилось с братьями и сёстрами, но они всегда зеркалили отношение ко мне родителей. Я у них была кем-то вроде прислуги. За меня даже никогда не заступались в случае каких-то конфликтов — я априори была не права, потому что старшая, и точка.

В итоге я звонила отцу три раза в год. На его день рождения, Новый год и 23 февраля. Быстро поздравляла, слушала равнодушное «спасибо» и клала трубку, не понимая, зачем всё ещё продолжаю это делать — отец-то сам не звонил мне никогда, ни на один из праздников.

После того как я поведала Грише о своей профессии, он сам, не дожидаясь моих вопросов, принялся рассказывать про себя. Как поступил на факультет менеджмента, параллельно занимаясь бизнесом вместе с отцом, как постепенно въезжал в дела, как самостоятельно открывал свой первый ресторан, потом второй, третий… Сколько проблем их заведения отхватили во времена ковида, какие были убытки, однако закрылись далеко не все рестораны и кафе — малая часть. Просто пришлось переориентировать точки, многие перешли на доставку, другие стали готовить для ретейлеров, третьи — заниматься бизнес-ланчами. Но всё это требовало серьёзной реорганизации процессов, разумеется.

Слушала я с интересом. Прозоров всегда умел красиво и складно говорить — этого не отнять. Я даже едва не забыла, зачем сюда вообще пришла… Пока за соседние столики не принялись рассаживаться остальные наши одноклассники, почему-то косясь на сцену перед входом в ресторан. Я тоже покосилась туда и обнаружила, что на помостки заходит какой-то коллектив с электрогитарами.

— Сейчас будет живая музыка, — негромко заметил Гриша, незаметно оказываясь ближе ко мне, и осторожно коснулся локтя. — Концерт сорок минут. Может, всё-таки сядем? Талантливые ребята, я специально их позвал…

Концерт, значит. Давненько я не была на концертах.

— Ладно, давай сядем, — согласилась я, и мы опустились за ближайший столик.

Сразу после этого я поймала на себе злобный взгляд Наташи Синеоковой — в нём горела жажда убийства, — и подумала, что после выступления всё же стоит убраться отсюда куда-нибудь подальше.

Когда видишь подобные выражения лиц, поневоле начинаешь верить в порчу или сглаз.

Инна

Концерт и правда был отличный — Прозоров не сплоховал, заказал что надо. Ребята виртуозно играли на гитарах, а солист классно пел классические роковые композиции вроде «Беспечного ангела» и «Что такое осень?». Не знаю уж, всем ли по душе подобная музыка, но нам с Гришей она всегда нравилась. Я делилась с ним своими предпочтениями тогда, в одиннадцатом классе… да и он своими делился. Если, конечно, Прозоров говорил правду, отвечая на вопрос про музыку. Теперь я не была уверена в том, что он отвечал мне правдиво хотя бы на один вопрос. Если уж решил ломать комедию, то почему бы и по всем пунктам не пройтись?

Главное: запоминать, что врёшь, чтобы не попасться. Для меня это всегда была слишком сложная схема. Зачем обманывать, если можно просто промолчать?

После концерта я вдруг осознала, что пора бы наведаться в туалет, и встала из-за столика. Прозоров бросил на меня вопросительный взгляд, поднимаясь следом, но я остановила его, покачав головой. Он умудрился понять меня без лишних объяснений и молча кивнул, опускаясь обратно на стул.

Я начала медленно продвигаться ко входу в здание ресторана. Зашла, поинтересовалась у администратора, дежурившего за стойкой рядом с дверью, где у них туалет, нашла нужное помещение, сделала все дела, вышла… и тут же наткнулась на Наташу Синеокову, которая, судя по всему, поджидала меня под дверью.

Бывшая одноклассница, издав какой-то противный звук, похожий на хрюканье, опрокинула мне на грудь жидкость из своего бокала. Сам бокал она уронила на пол, но он на удивление не разбился, а только покатился по полу со звоном.

— Ой, прости, Инна! — Наташа злорадно округлила свои давно заплывшие не только жиром, но и завистью глазки. — Я тебя не заметила! Дать тебе салфетку?

Я покосилась на своё платье. То, чем Синеокова меня облила, судя по всему, было черничным морсом, если судить по цвету пятна. Хорошо выбрала оружие, ничего не скажешь. Любопытно, отстирается ли?

Вот только Наташа не учла одну крошечную деталь. Если такие, как я, жертвы многолетнего буллинга, выживают, их мало чем можно пронять. Тем более, у меня давно была прививка от чужой подлости. Прозоров поставил. Самолично.

— Не надо, так высохнет, — усмехнулась я и, обойдя зловредную дуру, пошла обратно на веранду.

Люди не меняются. Не в лучшую сторону, по крайней мере. В худшую — да. Что и произошло со мной. Но Наташа измениться не могла, вот и осталась такой же бешеной идиоткой, какой была в школе.

Впрочем, сейчас я могла её понять. Она вон как растолстела, да и муж у неё, судя по тому, что рассказывала Кира, периодически гулял по другим бабам и выпивал. А тут явилась я — вся из себя такая красивая и независимая, ещё и сразу привлекла внимание Гриши, по которому Синеокова все старшие классы сохла. Тогда я этого не понимала, кстати — осознала лишь спустя несколько лет, анализируя поведение Наташи в школе.

Но за что она взъелась на меня во время учёбы? Я не была для неё конкуренткой. Училась лучше, да, но я никогда не кичилась своими оценками, всем давала списывать без лишних слов. Ей в том числе. Я ничем не заслужила травлю с её стороны.

Тайну мне раскрыла Елена Вадимовна, объяснив, что я сужу о Наташе по себе. Я

— Кто? — раздражённо сощурился Прозоров, когда я вернулась к нему за столик, и красноречиво уставился на пятно у меня на груди.

— Это имеет значение? — Я вопросительно подняла брови. — Что ты этому человеку сделаешь? Пальцем погрозишь?

— Как минимум выставлю из своего ресторана, — с нажимом ответил Гриша, и я позволила себе скептически хмыкнуть.

— Ты? Не смеши меня. Ты по моему унижению впереди планеты всей и вдруг будешь выгонять того, кто всего лишь пролил морс на моё платье? Это анекдотично.

Прозоров внезапно побледнел почти до синевы, и в глазах яркой вспышкой мелькнуло что-то непонятное. Что-то, из-за чего мне вдруг вновь стало больно.

— Пойдем. Я тебя подвезу, — сказал Гриша, поднимаясь, и шагнул ко мне, протягивая руку, чтобы помочь встать. — Всё равно концерт уже прошёл, больше ничего интересного не предвидится.

Я ещё не дожила до самого интересного, но тут сама виновата.

У меня просто не поворачивался язык спросить у Прозорова, за что он со мной поступил подобным образом. Я, как могла, оттягивала этот момент.

— Я могу и остаться, — пожала плечами, но Гриша сам взял меня за руку и практически заставил подняться.

— Нет, пойдём. — И добавил, немного помолчав: — Нам нужно поговорить, и лучше это делать не здесь.

Я мысленно с ним согласилась.

Григорий

Как ни обидно слышать от Инны нечто подобное, она была права.

Гриша на самом деле был «впереди планеты всей» по унижению Жаровой. Остальные дразнили, насмехались, придумывали прозвища, открыто оскорбляли, но никто по крайней мере не притворялся, не втирался в доверие, чтобы просто выиграть спор.

Впрочем, Прозоров не притворялся. Он всего лишь был собой и относился к Инне так, как всегда к ней относился. Даже целуя её, он не пересиливал себя, не вызывал эмоции искусственно. Может, поэтому она так легко ему поверила…

«Интересно, что бы было с нами, если бы не тот спор?» — невольно думал Гриша, шагая рядом с Инной к выходу. Он чувствовал и замечал множество взглядов, направленных на них, особенно на Инну, но ответил лишь на один, кивнув Кире Татарской.

— Удачи, — шепнула она ему одними губами, и он благодарно улыбнулся. Если бы не Кира, возможно, Инна вовсе никогда не пришла бы на встречу одноклассников.

Много лет назад, спустя год после выпуска, Татарская сама подошла к Грише во время традиционной встречи выпускников и поинтересовалась, разочарованно глядя на него:

— Слушай, зачем ты так нехорошо поступил с Инной? Я всё это время хотела тебя спросить, но было так противно, что я не решалась. Когда Наташа при всех потребовала свой выигрыш, я от возмущения чуть не умерла! Мне до сих пор стыдно перед Инной, хоть я и ни при чём. Я ей об этом сразу написала, в тот же день, но не уверена, что она поверила… Я бы на её месте не поверила.

Кира явно была очень огорчена, и Прозоров понял, что она может стать его шансом всё исправить.

— Уговори Инну прийти на следующую встречу выпускников, — попросил он горячо. — Я…

— Ты свихнулся, я поняла, — шокированно выдохнула Кира. — Ни один здравомыслящий человек не пойдёт встречаться с одноклассниками после такого!

Истинная правда, Гриша это понимал.

— Я хочу извиниться.

— Мне кажется, Инне не нужны твои извинения, — фыркнула Татарская. Тогда она наотрез отказалась помогать, и ещё пару лет отвечала категоричным «нет» на просьбу уговорить Инну, однако со временем её мнение изменилось. Почему, Гриша не знал. Но Кира однажды пообещала, что попробует.

У неё много лет ничего не получалось. И вот, наконец…

Но теперь Татарская уже не могла никак помочь. Он должен сам. И да — удача ему понадобится.

Григорий

Инна молча дошла до его машины, окинула её равнодушным взглядом. Гриша открыл переднюю пассажирскую дверь, почему-то ожидая, что Инна предпочтёт сесть назад, но девушка спокойно скользнула внутрь и сразу деловито, привычно пристегнулась.

— У тебя есть машина? — поинтересовался Прозоров, садясь на водительское место. Стоянка была небольшой, конкретно для автомобилей сотрудников ресторана, и теперь ему требовалось аккуратно выехать на большой и широкий проспект.

— Нет, — отозвалась Инна с лёгкой прохладцей в голосе. И добавила насмешливо: — Меня возят мужчины.

Мужчины.

Это слово, ещё и во множественном числе, отозвалось внутри откровенным раздражением, как будто на рану сыпанули соль.

— Кстати. Ты адрес у меня собираешься спрашивать? — продолжала Инна с той же насмешливостью. — Или ты уверен, что я до сих пор живу рядом с нашей бывшей школой?

Адрес Гриша спрашивать не собирался, но Инне об этом знать пока не стоило.

Он понимал, что в будущем наверняка получит от неё по морде за подобные выкрутасы, но ничего, это даже хорошо. Возможно, им обоим как раз и нужно, чтобы она хорошенько его побила.

— Собираюсь, — соврал он, — говори адрес.

Инна быстро назвала улицу и дом, Прозоров кивнул и принялся медленно выруливать со стоянки.

— А навигатор?

— Так доеду, — буркнул Гриша, опасаясь, что Инна что-нибудь заподозрит, но она была поразительно беспечна.

Как и тогда, двенадцать лет назад. Сейчас она могла сколько угодно притворяться, строить из себя заносчивую стерву, но Прозоров верил, что на самом деле Инна осталась прежней, хрупкой и ранимой. Только в то время у неё не было иголок — ещё не отрастила, — но по

Выставлять иголки — единственное, на что Инна была способна. Никаких злых поступков, мстительности, желания обидеть — ничего, что отравило бы её суть солнечного и искреннего человека.

Неудивительно, что с тех пор, как он предал Инну, у Гриши ничего не складывалось. Карма…

— Ты не замужем? — зачем-то спросил он и услышал тихий хмык.

— Нет.

— И не была?

— Нет.

— Но встречаешься с кем-нибудь?

— Сегодня встречалась с одноклассниками, — ядовито протянула Инна. — Хочешь об этом поговорить?

— Хочу. Но не о сегодняшней встрече. Хотя… пока можно и о ней. Почему ты пришла? Столько лет не приходила и вдруг пришла. Почему?

Гриша в этот момент покосился на Инну и заметил, что она ужасно напряжена, натянута, как гитарная струна. Тронешь — и лопнет.

— Потому что я хочу узнать правду, — всё-таки отозвалась Инна тихим, но жёстким, как металл, голосом. — Хочу, чтобы ты объяснил мне. За что ты так поступил со мной? Что я тебе сделала?

Когда-то очень давно Прозорову снился сон, в котором он тонул. Он отлично помнил то ощущение: чёрная вода перед глазами, паника, жжение в груди, хочется вздохнуть, но не можешь.

Сейчас он испытывал похожее чувство.

Инна

Ну, вот я и сказала это.

И мир не перевернулся.

Почти. Мне резко стало легче — даже странно. Я ведь ещё не услышала ответ. Однако, оказывается, спросить — это тоже важно. Елена Вадимовна говорила, но я не верила.

— Ты поверишь, если я отвечу? — глухо откликнулся Прозоров, и я заметила, что его руки, лежавшие поверх руля, похожи на два до предела натянутых каната. — После всего… поверишь?

— Не знаю. Давай ты ответишь, а я потом решу, верить тебе или нет.

— Ладно.

Гриша помолчал несколько секунд, явно собираясь с мыслями, а заодно выруливая с оживлённого проспекта на более узкую и спокойную улицу. Я старалась не смотреть на него — почему-то каждый взгляд сейчас на Прозорова действовал на меня, как глоток крепкого алкоголя, горяча кровь и щёки.

— Ты ни в чём не виновата, Инн, — наконец заговорил Гриша. — Ты ничего не сделала. Никому — ни мне, ни остальным. Ты замечательный человек.

— Я не считаю себя виноватой. Но должна же быть какая-то причина…

— Эта причина не связана с тобой, — перебил меня Прозоров. — Я просто был идиотом. Наташа меня спровоцировала, я повёлся, а потом уже не знал, что делать. В общем, дело было так. Мы играли в фанты…

Я слушала рассказ Гриши о том, как он попался на подначки Синеоковой, и стремительно холодела.

Так просто. Элементарно. И безумно жестоко.

Какой-то дурацкий фант. Фант! Почему он просто не отказался?! Подумаешь, Наташа стала бы насмехаться. Надо мной насмехались все одиннадцать лет учёбы, поэтому я не видела в этом ничего катастрофического.

Я никогда не поступила бы так ни с кем. И плевать мне на все фанты мира. Даже если бы к моему виску прижали дуло пистолета, я бы отказалась. Лучше смерть, чем подобное лицемерие.

Наконец, Прозоров замолчал. Его монолог был недолгим — всего пара минут, и я узнала, по какой причине этот человек уничтожил меня, как личность. Чего он, кстати, до сих пор не понимал.

— Ты… — выдохнула я, покачав головой. — Ты отвратителен мне, Прозоров.

Мне показалось, что в эту секунду Гриша прошептал, что сам себе противен, но я его не слушала.

Меня начало трясти.

Впервые за много лет я испытывала настолько сильные эмоции, что была не способна загнать их внутрь и превратиться в привычную ледышку.

— Я всегда думала, что чем-то умудрилась тебя обидеть. Сказала или сделала что-то не то. Искала причину, не находила её, вновь искала. Я хотела понять, за что ты поступил со мной настолько подло. Мой психолог… да, я хожу к психологу… она говорила, что, скорее всего, нет такой причины, но я не верила. Я думала, что у тебя… Господи, какая нелепость! — Я нервно рассмеялась. — Даже после того, что ты сделал, и спустя двенадцать лет, я всё ещё в глубине души отделяю тебя от остальных одноклассников. А на самом деле между тобой и ими нет никакой разницы! А если и есть, то в другую сторону — отрицательная разница! Лучше бы ты просто начал называть меня Обжоровой и Жиринной, как остальные. Но не притворялся, не втирался в доверие, не обманывал!

Я остановилась, ощутив, что мне не хватает воздуха. Глаза болели, жглись… Господи, что это?..

Неужели слёзы?..

— Я полностью с тобой согласен, — сквозь ощущение ваты в ушах послышался горький голос Прозорова. — И не только я.

— Ты о чём? — пробормотала, пытаясь прогнать своевольные слёзы, которые спустя столько лет вдруг решили напомнить, что я всё-таки умею плакать. И неожиданно заметила, что машина Прозорова стоит на месте и не двигается. Причём не посреди дороги, а на какой-то незнакомой подземной парковке. — Где мы, кстати?

— Я привёз тебя к себе, — откликнулся Прозоров, и его можно было бы принять за абсолютно невозмутимого, если бы не шальной блеск в глазах.

— Зачем? Хочешь убить, расчленить, запихнуть в чемодан и выбросить в реку? — огрызнулась я, испытывая недоумение пополам со злостью.

— Что за глупости, Инна? — процедил Прозоров. — Я просто хочу поговорить. Это удобнее будет делать в моей квартире, а не в ресторане, под любопытными взглядами одноклассников, и не в машине. Я всю дорогу боялся куда-нибудь врезаться, не справившись с эмоциями.

— С какими ещё эмоциями? У тебя есть эмоции?

— Представь себе, есть! — неожиданно разозлился Гриша, и я, услышав этот

— Да пошёл ты со своими разговорами! — рявкнула, попыталась рвануть дверцу и выскочить наружу — там уж разберусь, куда мне податься, — но Прозоров вдруг снял очки, куда-то их забросил, схватил меня за руку и, дёрнув на себя, обнял.

Через секунду — я даже не успела возмутиться — на мои губы обрушился жаркий и отчаянный поцелуй.

Поцелуй — как прыжок в пропасть, где на дне — острые колья, которые только и ждут, когда у них появится возможность проткнуть твоё сердце.

Инна

В моей жизни было много мужчин и, соответственно, поцелуев. Правда, целоваться я не любила, и если была возможность избежать поцелуя — избегала.

Почему? Мне всегда казалось, что поцелуй ближе к сердцу, чем все остальные действия в постели. А я не хотела, чтобы кто-то добрался до моего сердца.

Внезапный поцелуй Прозорова сделал именно то, чего я вот уже много лет отчаянно избегала. Он пробрал меня до самого сердца, до глубины души, заставив задрожать от нахлынувших, словно огромная волна, эмоций, и резко зажмуриться из-за страха, что я вновь умудрилась вляпаться в позор и обман.

Вспыхнув от гнева и раздражения, я пересилила желание целоваться и со всей дури врезала Прозорову кулаком по груди. Он дрогнул, но не отстранился. Тогда я врезала ещё раз, другим кулаком, и едва не сломала пальцы о твёрдость мышц на мужском торсе. Мотнула головой, разрывая поцелуй, и прошипела:

— Прекрати! Сейчас же!

— Ударь меня ещё, — сказал Гриша и вместо того, чтобы отпустить, сжал ладонями мои ягодицы. — Давай, птица.

— Не называй меня так!

— Буду. Ну же, Инна…

Он хотел, чтобы я его ударила.

Понимание этого пришло ко мне в тот миг, когда мой кулак уже летел Прозорову прямиком в глаз. Они встретились со смачным звуком и резкой болью в кисти, и я тут же затрясла ладонью, испытывая желание подуть на неё, будто обожглась.

— Придурок, ты чего устроил? — возмутилась я, пока Прозоров, зажмурившись, пережидал собственную боль. Открыл второй глаз, отчего-то слезящийся, и посмотрел на меня столь виновато, что мне на мгновение стало не по себе.

— Ты сдерживаешься, птица, — заявил мне этот смертник. — Я заметил, что ты всё время контролируешь эмоции. Ты даже орала на меня не громко, а так, вполсилы. Не нужно, Инна. Поори от души, поплачь, избей меня.

— Зачем?!

— Станет легче.

— С чего вдруг?! Не станет мне легче! Не станет! — Я внезапно на самом деле разоралась до звона в ушах. — Мне ни от чего легче не становится, что бы я ни делала! Уже много лет! С тех пор, как я подслушала тот разговор! Я сидела в «чулане» нашей классной, а вы с Наташей ввалились и давай обсуждать, какая я лохушка. А я, между прочим, в это время готовила для тебя подарок! — Я расхохоталась, как бешеная, и слёзы, как река, прорвавшая плотину, полились из моих глаз. — Урод! Ненавижу!

Что я кричала дальше, я потом не могла вспомнить.

Но что-то точно кричала. И плакала. И тряслась от боли и застарелой обиды. Она была как старая рана, давно затянувшаяся, но под шрамом копился гной, и с каждым годом его становилось всё больше и больше. Теперь он, прорвавшись, выливался и на меня, и на Прозорова, который молча сносил всё, что я делала. И мой жуткий ор, и откровенную истерику, и даже бесчисленные удары, которыми я его то и дело награждала. Они не были сильными — так, просто хлопки ладонью то по голове, то по щекам, то по груди.

Не знаю, сколько это продолжалось. Но в один прекрасный момент я почувствовала, что больше не могу. Ничего не могу — ни кричать, ни плакать, ни драться. Я ощущала жуткое опустошение. Из меня будто внезапно, за несколько минут, вычерпали все до капли эмоции, которые я копила больше десяти лет, и на их месте осталась лишь безжизненная земля.

Я откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, сипло и быстро дыша, словно долго бежала кросс. Белки ощущались сухими и неприятными, губы тоже пересохли, ладони горели и болели, непривычные к избиению людей, а в груди словно появилась дыра.

Да-да, та самая, от копья на дне той бездны, куда нырнули мы с Прозоровым, когда он меня поцеловал.

Я ждала каких-то слов. Не знаю, наверное, новых извинений. Но Прозоров, судя по звуку, молча вышел из машины, захлопнул дверцу, обошёл автомобиль, открыть дверцу с моей стороны, наклонился и… взял меня на руки. Закрыл машину — не представляю, как, так как мои глаза всё ещё были закрыты, но возможно, ногой, — и куда-то понёс.

Я ничего не спрашивала.

В те мгновения мне отчего-то было совершенно безразлично, куда он меня тащит и что собирается делать.

Григорий

В отличие от отца, который всю жизнь занимался бизнесом, мать Гриши была хирургом. Она только недавно закончила практиковать и ушла на пенсию, решив, что трое внуков — детей старшей сестры Прозорова, — достаточная причина для ухода с работы.

И она всегда говорила: «Ни одна операция не обходится без боли. Боль — симптом не только болезни, но и выздоровления. Мёртвые ничего не ощущают».

Да, Гриша сейчас был жив — потому что у него ужасно болело. И не глаз, слегка заплывший от меткого удара Инны, и не остальное тело, которое она била, не слишком сдерживаясь, а сердце и душа.

Он всегда знал, что Инна страдала, когда узнала правду о его поступке. Но только сейчас, наблюдая за тем, как она плачет и кричит, чувствуя её резкие удары — не сильные, но ощутимые, — понял по-настоящему, насколько существенный вред ей причинил.

И от этого ему было больно.

Он не знал, что ещё сказать или сделать. Не понимал, как просить прощения, какими словами. Что произнести в своё оправдание, ведь оправданий нет и быть не может. Не в их ситуации.

Даже спустя двенадцать лет Инне было плохо, словно всё случилось вчера. Но Гриша её понимал — он чувствовал то же самое, не имея сил отпустить произошедшее перед выпуском. Неспособный принять собственную подлость по отношению к девушке, которая его любила.

— Что за подарок? — очень тихо, с большим трудом спросил Прозоров, поставив Инну на пол в лифте, чтобы нажать на кнопку.

Она ответила тоже почти неслышно, не открывая глаз.

— Свитер тебе вязала.

Сердце пропустило удар. И ещё один, и ещё, когда Инна продолжила с какой-то бесконечной усталостью:

— Оставалось немного, один рукав. Но я всё выбросила в мусорный контейнер в тот же день.

Очень хотелось вновь сказать: «Прости», — но Прозоров промолчал. Его тошнило от себя, от тех событий, оттого, что он понимал: ему стоило тогда признаться самому. Всего лишь признаться, и всё было бы по-другому. Возможно, Инна смогла бы его простить. Тогда — возможно, да. Но не сейчас, спустя столько лет, когда они давно стали друг другу чужими.

Двери лифта распахнулись, и Гриша вновь подхватил Инну на руки. Он не слишком понимал, зачем так поступает — до его квартиры оставалось буквально десять шагов, она могла бы дойти, — просто делал, и всё.

Хотел привычно открыть замок своим ключом и беззвучно чертыхнулся, вспомнив, что ключи от квартиры остались в машине.

Пришлось вновь опускать Инну на пол и нажимать кнопку звонка.

Плохо. Валя проснётся. Или повезёт, и дочь уснула крепко, не услышит?..

Он понял, что не повезло, как только замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в получившуюся щель просочился восторженный детский визг:

— Па-па-а-а пи-и-сс-о-ол!

Инна

На руках Прозорова я почти впала в анабиоз. Опустошение накрыло меня с головой, безразличие разливалось по венам и артериям вместе с кровью, поэтому громкий детский крик ввинтился в мой мозг, как саморез в стену.

— Па-па-а-а пи-ис-сол!

Я моментально распахнула глаза и в полнейшем изумлении уставилась в сторону двери, которая быстро открылась, едва не угодив в лоб пожилой женщине в уютном домашнем халате, а затем на лестничную площадку выскочила крошечная девочка лет двух.

Русые волосы, заплетённые в косичку, голубая пижама с белыми мишками, босые ноги…

Почти сразу вокруг возник гвалт и хаос, полностью выдёргивая меня из равновесного состояния.

Правда, в какое состояние я теперь погрузилась, пока мне было неведомо.

— Валя, ну я же просила оставаться в кровати! — строго журила девочку пожилая женщина.

— Валечка, ты что, ещё не спишь? — ужасался Прозоров.

А малышка просто счастливо пищала, прижимаясь к ногам отца и радостно подпрыгивая, а потом, заметив меня, широко улыбнулась.

Так, как умеют улыбаться лишь дети — чтобы до глубин души продрало от искренности и чистоты.

— Пиветь!

— Привет, — пробормотала я и, не в силах сопротивляться, улыбнулась девочке в ответ, почему-то подумав о том, что её зовут Валя. Валентина. Красивое имя и нынче, наверное, редкое.

— Валюш, отойди, дай папе и его гостье пройти, — сказала женщина, на мгновение мазнув по мне любопытным взглядом. Малышка послушалась, с трудом отлипнув от родителя, я замешкалась, не решаясь заходить первой, и Прозоров, подхватив меня под локоть, практически занёс в квартиру.

Что происходит?..

Ещё десять минут назад мы сидели в машине, я орала, плакала и била Гришу, он молчал и… терпел? Да, видимо, терпел. А теперь зачем-то притащил меня к себе домой, а тут у него дочь и… кто? Ну не жена ведь, этой женщине точно за шестьдесят, а у Прозорова наклонностей Максима Галкина вроде раньше не имелось.

— Инна, знакомься, — сказал бывший одноклассник, закрыв входную дверь. — Моя дочь Валя. И её няня Маргарита Павловна. Валя, Маргарита Павловна, это Инна.

Я ждала пояснения вроде «моя школьная подруга», но Прозоров никак не прокомментировал мой статус. Хотя Маргарите Павловне, судя по её очередному любопытному взгляду, брошенному на меня, было очень интересно.

А мне вот было интересно, где мама малышки. Няня тут, а мама? Они в разводе и Прозоров воспитывает дочь вместо матери? Как говорится: «Мать у них был Новосельцев».

Удивительно, но любопытство, как чесотка, принялось терзать меня со всей страстью, пока я переобувалась в заботливо поданные Маргаритой Павловной тапочки, вешала куртку в шкаф и устраивала сумку на пуф.

Валя при этом что-то почти без умолку лопотала, цепляясь за рукав Прозорова, а Гриша, дождавшись, пока я приведу себя в порядок, сказал, подхватывая дочь на руки:

— Маргарита Павловна, проводите, пожалуйста, Инну на кухню. Я уложу Валю. А вы можете идти домой.

— Я могу и остаться, если что. Вы же оплатили…

— Нет-нет, раз уж я вернулся, сам, — мягко улыбнулся Прозоров и унёс лопочущую дочь дальше по коридору.

— Пойдёмте на кухню, — тут же сказала няня, показывая рукой в другую сторону. — Будете чай? А может, вы кушать хотите? У меня и суп, и котлеты с картофельным пюре остались.

«Кушать».

Меня кольнуло одновременно болью и смехом. Да, вот такое противоречие. Смехом — потому что «кушать», по моим наблюдениям, говорили в основном лишь мамы и врачи пациентам. Маргарита Павловна не то и не другое — просто профессиональная няня.

А болью… Потому что много лет я не слышала это слово по отношению к себе. Вот с тех пор, как умерла мама, я его и не слышала.

— Кушать не буду, — ответила, улыбнувшись женщине, к которой ощущала безотчётную симпатию. — А от чая не откажусь. Но я могу заварить его сама, если всё покажете. Уже поздно, вам, наверное, надо торопиться домой?

— Торопиться мне особо некуда, — ответила Маргарита Павловна, вздохнув. — А что насчёт поздно… Гриша часто ещё позже возвращается. Работает много.

«Или по девкам гуляет», — подумала я почему-то, и так мне резко захотелось, чтобы это было неправдой, что аж досадно стало.

Досадно, что можно вот так — любить человека, даже будучи глубоко и навсегда в нём разочарованной.

Инна

Маргарита Павловна привела меня на очень уютную кухню. Светлую, даже несмотря на отсутствие дневного освещения, с диваном приятного салатового оттенка, деревянными шкафчиками и табуретками — оттенок был «белёный дуб», мой любимый, — прелестными занавесками с ярко-оранжевыми герберами и стеклянным столом, на котором, умилив меня до слёз, стоял большой ушастый плюшевый слон.

— Ах, вот ты где, проказник! — воскликнула Маргарита Павловна, хватая слона. — А Валя тебя обыскалась. Я и не догадалась на кухне-то посмотреть. Погодите, Инна, я схожу, обрадую нашу девочку. Она свою игрушку перед сном долго искала.

— А как его зовут? — зачем-то спросила я и улыбнулась, когда Маргарита Павловна ответила:

— Ушастик. Правда, у Вали пока получается «уфастик», но какие её годы.

Она ушла, а я опустилась на табуретку, разглядывая помещение, в котором оказалась.

Кухня удивительно подходила тому Грише, которого я себе придумала тогда, в одиннадцатом классе. И которого полюбила. Он в то время казался мне именно таким — светлым и позитивным, уютным. С ним рядом хотелось находиться, его хотелось обнимать и целовать. Каждый день я с трудом расставалась с Прозоровым.

Вздохнув, я потёрла лоб чуть дрожащей ладонью. Удивительно, но обычно, когда я думала обо всём этом, меня тут же начинали раздирать эмоции. Теперь же… их почти не ощущалось. Нет, что-то я чувствовала, но это было больше похоже на усталость и лёгкую досаду.

Значит, права была Елена Вадимовна. Я закрыла свой гештальт? Хотя вряд ли всё так просто. Она-то хочет, чтобы я вновь научилась доверять людям. Скорее всего, одного разговора с Прозоровым мало, но по крайней мере начало положено.

В коридоре раздались шаги, а через мгновение на кухню вошла улыбающаяся Маргарита Павловна.

— Почти уснула детка, — сказала женщина, подходя к электрическому чайнику, стоявшему возле плиты. — Скоро Гриша к вам придёт. А я пока чай сделаю. Вам чёрный, зелёный?

— Любой.

Я была неприхотлива. Пила и ела, что давали. Сложно быть другим человеком, до восемнадцати лет находясь в обществе тех, кому плевать на твои вкусы и желания. В отличие от Маргариты Павловны, ни отцу, ни мачехе никогда в жизни не пришло бы в голову спрашивать меня, какой чай я хочу. В лучшем случае они налили бы мне то, что под руку подвернулось, но скорее не стали бы угощать вовсе. Только продукты переводить.

Кстати, Елена Вадимовна говорила, что мне было бы неплохо помириться с родственниками — по отношению к ним у меня ведь тоже гештальт, и гораздо глубже, чем в истории с Прозоровым, — однако признавала, что это, к сожалению, невозможно: одного моего желания недостаточно. С той стороны тоже должно быть какое-то стремление, но я точно знала: с точки зрения отца и мачехи в наших отношениях всё в порядке. Полная благодать.

— Гриша упоминал, что сегодня встречается с одноклассниками, — между тем говорила Маргарита Павловна, наливая мне в чашку заварку из аккуратного керамического чайника. — Вы из их числа?

Не сдержала всё-таки любопытства. Впрочем, я её понимала.

— Да, мы с… — Я запнулась: чуть не назвала Прозорова по фамилии. — … с Гришей вместе учились в школе.

— Я так и подумала. Просто он впервые на моей памяти привёл домой гостью. Родителей и сестру с её детьми я не считаю, конечно…

Впервые, значит. Ну логично — если дома ребёнок…

Правда, непонятно, зачем было приводить меня.

— А где Валина мама? — вдруг нетактично брякнула я, когда Маргарита Павловна поставила передо мной кружку, полную ароматного чая. Он немного пах яблоками и мятой — замечательное сочетание.

— Вы не знаете? — женщина посмотрела на меня немного удивлённо, а потом качнула головой. — Тогда я не стану рассказывать, извините. Пусть Гриша сам. А то ещё заругает. Хотя вряд ли, он очень добрый человек. Но всё же…

Любопытно. Мне показалось, или Маргарита Павловна специально «сватает» Прозорова?

Мы ещё несколько минут поговорили с ней, больше не затрагивая семейное положение Гриши, а затем он сам вошёл на кухню. Поблагодарил женщину за компанию для меня, а затем вежливо, но непреклонно выпроводил из квартиры.

Григорий

Валя уснула почти моментально — всё-таки для неё нынешнее время было уже слишком поздним, на часах перевалило за одиннадцать вечера, — но Прозоров не сразу вышел из детской. Сидел возле кровати на маленьком пуфе, уронив голову в ладони, и думал.

Забавно, что ни дочь, ни Маргарита Павловна не заметили его чуть опухший глаз. Повезло — удар у Инны поставлен не очень хорошо, точнее, вообще не поставлен. И на внешнем виде эти своеобразные побои отразились не сильно. Иначе возникли бы вопросы. Хотя он, конечно, нашёл бы, как объяснить, не впутывая Инну.

Гриша не слишком понимал, что собирается делать дальше. Он принёс Инну домой, повинуясь спонтанному желанию, интуиции, но что теперь? В любом случае то, что она до сих пор не убежала, несомненно, хорошо.

И то, что она выплеснула на него свою обиду — тоже хорошо. Но нужно как-то двигаться дальше… Причём к тому, о чём он боялся думать, понимая, что не имеет на подобное ни малейшего права.

Прозоров хотел, чтобы Инна осталась с ним навсегда. В этой квартире, и в его жизни. Но это, наверное, нереально. Впрочем, мечтать ему никто не мешает… как и попытаться сделать так, чтобы эта мечта сбылась.

Но «так» — это как?

Что вообще можно сделать, если в прошлом ты поспорил на девушку и разбил ей сердце? Как заслужить доверие заново, вернуть любовь?

Гриша отдал бы всё — кроме Вали, конечно, — за то, чтобы Инна вновь смотрела на него так, как в конце одиннадцатого класса. Но это настолько же несбыточно, как нырнуть в жерло действующего вулкана и остаться в живых.

Он вновь вспомнил слова матери, которую боготворил и уважал ничуть не меньше, чем отца, а временами и больше. Для отца главным мерилом успешности человека всё-таки были деньги, а для матери — нечто иное. И она говорила, что в жизни всегда есть место чуду. Будучи прекрасным хирургом, она насмотрелась на всякие чудеса и любила шутить, говоря, что когда человек хочет жить, врачи бессильны.

Гриша был готов подарить Инне чудо, но прекрасно понимал, что его желания недостаточно. Нужно, чтобы она хотела этого тоже.

Тихо встав с пуфа, Прозоров приглушил свечение ночника и, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, пошёл на кухню. Внутри тугим жгутом скручивалось волнение, но он старался не обращать на него внимания. Вежливо, но непреклонно отправил домой Маргариту Павловну, чьи глаза излучали любопытство, как огонь — тепло, и вернулся к невозмутимо пьющей чай за его кухонным столом Инне.

Гриша на несколько мгновений залюбовался ею, пользуясь тем, что девушка смотрела в другую сторону. Тонкая и гибкая фигура с большой грудью и аппетитными бёдрами — просто ожившее воплощение мужской мечты. От длинных стройных ножек, видневшихся в разрезе алого платья, было невозможно оторвать взгляд. Распущенные и чуть вьющиеся тёмно-каштановые волосы хотелось поскорее потрогать. Пожалуй, они были единственным, что осталось в Инне прежним. В школе она их, разумеется, не распускала, а вот наедине с Прозоровым — да. И прятала за ними своё смущённое лицо.

Цвет глаз тоже остался прежним — насыщенно-шоколадным, — но только цвет. Взгляд у нынешней Инны был совсем другим. Прохладным и настороженным, как у человека, который никому не доверяет. Ни единой живой душе. И это было неправильно, больно и несправедливо. У каждого должен быть тот, кому доверяешь — но Гриша сердцем ощущал: у Инны не было. До сих пор.

— Сложно было похудеть? — тихо спросил Прозоров, подходя к столешнице. Налил себе чаю в кружку, развернулся и пошёл к дивану, на котором сидела Инна. Поколебавшись мгновение, всё-таки опустился на табуретку, решив не нервировать девушку своей близостью.

— Сложно, — пожала плечами Инна, явно не намереваясь больше объяснять, но Гриша уточнил:

— Расскажи. Мне интересно.

— Тебе не пригодится.

— И всё же.

Наверное, ещё пару часов назад Инна послала бы его на фиг с такой просьбой — но теперь, после истерики в машине, она была слегка заторможенной, как человек с болевым шоком.

— Мой лишний вес оказался следствием болезни, а не только неправильного питания. Я попала к хорошему эндокринологу. Она смогла скорректировать баланс моих гормонов, и вкупе с диетой это принесло результат. Однако с тех пор я много всего не ем. Сахар и мучное, например, под запретом.

— Совсем? — ужаснулся Прозоров. Он был жутким сладкоежкой.

— Совсем, — равнодушно откликнулась Инна. — Но мне и не хочется. В детстве переела, наверное.

— Ты молодец, — искренне отозвался Гриша. — Не каждый сможет настолько сильно похудеть, ещё и удерживаться в этом весе столько лет.

— Спасибо.

Ему хотелось узнать, есть ли у неё сейчас с кем-нибудь серьёзные отношения. А ещё — вот уж глупость! — выяснить, кто стал её первым мужчиной. Но Гриша решил, что не станет спрашивать ничего подобного — ничего, что касалось бы партнёров Инны. Да, он ревнует, но эта ревность не имеет значения. У каждого есть прошлое, и его нужно уметь оставлять позади.

— А где мама Вали? — неожиданно спросила Инна, и Прозоров замер.

Инна

Когда я задала вопрос, Гриша напрягся. Я заметила это по замершим ладоням, в которых он сжимал кружку с чаем, взбугрившимся мышцам, желвакам, появившимся на щеках. И по тому, как он на секунду прикрыл глаза, как человек, страдающий от боли.

— Она погибла, — ответил Прозоров, тем не менее, ровным тоном.

Я не ожидала подобного. Да, мне отчего-то совершенно не приходил в голову этот вариант. Развод или ещё что-то похожее, но не смерть.

И несмотря на то, что Прозоров в прошлом вёл себя со мной подло и жестоко, я невольно почувствовала жалость. Не только к нему, но и к маленькой девочке Вале, которая, как и я, лишилась матери. Только она наверняка совсем не будет её помнить. Я всё же была постарше.

— Как это случилось? — спросила я, хотя вопрос был бестактный.

— Автокатастрофа, — произнёс Гриша так же ровно, почти безэмоционально. — Алла ехала с Валей в поликлинику. В другой филиал, на приём к какому-то врачу. Я уже не помню, к какому. Чудо, что дочь тоже не погибла, машина была почти всмятку. И водитель такси, и Алла скончались на месте.

Господи, какой кошмар.

— Соболезную, — сказала я сдавленно, а Прозорова вдруг словно прорвало, как меня недавно.

Только он, в отличие от меня, не орал. Он просто говорил, но так, что у меня волосы на голове шевелились, в груди саднило, будто кожу царапали чьи-то острые когти, а ещё возникла жуткая и отчётливая мысль, что лучше бы Гриша орал.

Тогда мне было бы легче его слушать.

— Я заслужил. Сам виноват. Всегда знал, что следовало тебе признаться ещё двенадцать лет назад, а лучше вообще не влезать в эту мерзость. Но трусил, ужасно трусил. Помнишь, как у Булгакова было? Трусость — самый страшный порок. В детстве я не понимал, почему так, а теперь понимаю. Сколько всего можно было исправить, если бы я банально не струсил! И поплатился за всё. Ты знаешь, что у меня ничего не получается, птица? — Он вскинул на меня

Гриша с резким стуком поставил кружку на стол, вскочил с табуретки, подошёл к одному из шкафчиков, вытащил оттуда… коньяк и рюмку, налил себе немного и залпом выпил, не закусывая. Словно поминал.

А я, глядя на него, думала о том, что у всех нас, наверное, есть свои незакрытые гештальты.

Я мучаюсь от недоверия ко всем окружающим меня людям — из-за того, что единственный человек, в которого я верила и которого полюбила, предал меня.

А Прозоров настолько терзался чувством вины из-за своего поступка, что не мог простить сам себя и построить нормальные отношения, словно прокажённым себя считая. И как бы я ни была обижена на него за прошлое, в настоящем я хотела снять с него этот груз.

Пусть живёт. Пусть не мучается. Пусть будет счастлив.

— Помнишь, почему ты назвал меня птицей? — спросила я вдруг зачем-то, и Гриша замер, не успев налить вторую рюмку. Поставил бутылку обратно на столешницу, рюмку — в раковину, вернулся к столу, сел на табуретку и ответил, глядя мне в глаза:

— Конечно, помню. Потому что ты Жарова. Жар-птица. А жар-птица в наших сказках — как феникс в европейской мифологии. Бессмертная птица, способная восстать из пепла.

Я кивнула, а затем, не разрывая наших взглядов, протянула Грише руку ладонью вверх.

— Я думала, что после твоего поступка превратилась в пепел. Но ошиблась. Пеплом стала не только я. Ты тоже. Давай поможем друг другу возродиться?

Он вздрогнул, словно от неожиданности, и посмотрел на меня неверяще, но очень тепло.

А потом положил поверх моей ладони свою руку и робко, почти незаметно улыбнулся.

Григорий

Он не мог поверить своим ушам.

Инна… пошла навстречу. Сама.

Он не обольщался: конечно, её предложение не означает ничего романтического. Она просто хотела зарыть топор войны. И в её глазах он видел искреннее, настоящее желание помириться.

Что ж, пока ему хватит и этого.

Он ведь и не рассчитывал на подобный эффект, когда рассказывал Инне о своём состоянии. Просто исповедывался, как грешник священнику.

— Пойдём, — произнёс Гриша, вставая, и Инна, не сопротивляясь и не уточняя, куда он собирается её вести, послушано последовала за Прозоровым. Прошла по коридору, с интересом разглядывая стены, и тихо спросила:

— А кто обставлял квартиру? Ты или…

«Алла» она не произнесла, но Гриша понял и так.

— Ремонт делала организация, я заказывал дизайн-проект. Описывал, что хочу видеть. Потом корректировал. Но это было давно, ещё до того, как я встретил Аллу. Детская раньше была тренажёрным залом. Когда Валя родилась, переделали. Там очень красиво, я тебе потом покажу.

Хотел добавить: «Утром покажу», но промолчал. Спугнёт ещё…

Он привёл Инну в свою комнату. Здесь Гриша тоже сделал ремонт — через три месяца после смерти жены, поняв, что иначе сойдёт с ума. Остальную квартиру не трогал, но спальню переделал полностью.

Сейчас комната больше напоминала холостяцкую берлогу, чем семейное гнездо — этого эффекта Прозоров и добивался. Светлые, почти белые стены, покрытые фактурными обоями под покраску, тёмно-серый ламинат на полу, бирюзовые занавески — единственное яркое пятно в комнате. В углу — двуспальная кровать, застеленная вязаным белым покрывалом. Сначала Гриша хотел поставить её в центр комнаты, но потом вспомнил, что Валя любит прибегать к нему по ночам и решил, что лучше в угол — чтобы дочь, крутящаяся во сне похлеще любой юлы, не свалилась с кровати.

Два книжных шкафа в тон пола, рабочий стол с компьютером, беговая дорожка — всё, что осталось от бывшего тренажёрного зала, — угловой гардероб и комод, над которым, прикреплённые разноцветными кнопками к стене, висели Валюшкины рисунки. Отпечаток её ладони — аж в трёх экземплярах, — и отпечаток ноги — в двух, радуга, его портрет, который Гриша по секрету называл «По мотивам картины ʺКрик″ Мунка», белочка и зайчик, похожие друг на друга, как близнецы из фильма ужасов, просто какие-то каляки-маляки — иногда Валя даже не могла объяснить, что именно изобразила. Но Прозоров сохранял всё, и не просто сохранял — вешал на эту стену над комодом.

Инна первым обратила внимание именно на рисунки его дочери. Замерла, впившись напряжённым взглядом во всю композицию, рассматривая каждый листочек, и её губы дрогнули в слабой, но ласковой улыбке.

— Как замечательно. Ты ничего не выбрасываешь. Мама тоже всё хранила. А папа после её смерти всё отнёс на помойку. А что мог продать — продал. Хорошо хоть фотографии мне оставил.

Сердце защемило. Прозоров помнил рассказы Инны о её семье — и в то время он даже не сразу поверил,

— Так жаль твою дочку, — продолжала между тем Инна со слезами в голосе. — Знаю, ты её любишь. Но всё равно без мамы тяжело.

«Стань её мамой», — хотел предложить Прозоров, но проглотил собственные слова. Сейчас было ещё слишком рано.

Но он точно знал: если кто и сможет заменить Вале маму, то только Инна.

Девушка, внутри которой было столько нерастраченной и доброй любви, что Грише казалось, будто он сможет её осязать, протянув руку.

Инна

За отношение к дочери Прозорову можно было простить многое — и я старалась делать это, глядя на рисунки девочки. Каким бы подлым этот парень ни был в прошлом, сейчас он — всего лишь одинокий отец, который трепетно и нежно относится к своему ребёнку. И малышка Валя заслуживала, чтобы её родитель был счастлив и доволен — тогда он сможет дарить ей больше тепла и любви.

Малышка ни при чём. И я, отлично знающая, что такое жить без мамы в частности и родительской привязанности в целом, не желала Вале подобной судьбы.

А ещё…

Я неожиданно поняла, что хочу дочку. Да, я хочу родить вот такую девочку — милую и улыбчивую, рисующую яркими красками и карандашами радугу и мой портрет. Чтобы она обнимала меня маленькими ручками, целовала и любила — любую. Худую или толстую, грустную или весёлую, больную или здоровую. Любую.

Меня так никто не любил, кроме мамы. Но может, мой ребёнок будет любить?

Только вот где его взять? Дети из воздуха или капусты не родятся. Для того, чтобы появился ребёнок, я должна довериться какому-то мужчине. Перешагнуть через свои страхи, завести отношения…

Пока я слабо представляла, как это возможно. Но если я хочу дочку, должна постараться. И не просто дочку! Я хочу, чтобы моя девочка жила в полной семье. А не была как я — сиротой. Хотя пока я жива, не допущу, чтобы судьба моего ребёнка повторилась. Никаких равнодушных мужиков рядом не будет!

Едва не засмеявшись от собственных мыслей, я всё же отвернулась от рисунков Вали и оглядела остальную комнату.

Не могу сказать, что мне здесь понравилось. От помещения веяло одиночеством и душевной болью. Гораздо больше, чем от кухни, из-за чего я сделала вывод, что Прозоров тут всё перестроил после смерти жены.

Зачем он меня сюда пригласил? Рисунки дочери посмотреть? Или…

Я покосилась на кровать. Широкую и неожиданно уютную. Вспомнила слова Маргариты Павловны о том, что Гриша впервые на её памяти привёл домой гостью, и мне вдруг стало жарко, а внизу живота предвкушающе сжалось.

Да, моё тело явно предпочитало жить собственной жизнью, поскольку мозг никакого секса не хотел. Не с Прозоровым! У меня достаточно любовников и без него.

Хотя последние недели три я ни с кем не была. Слишком нервничала из-за встречи одноклассников — настроения на флирт не имелось.

На работе я отношений не заводила, даже необременительных — чревато. Довольствовалась обычно знакомствами в сети или в ночных клубах, куда периодически наведывалась. Мужиков я подцепляла легко и непринуждённо благодаря своей внешности, гораздо сложнее было от них отделываться. Моё правило «не больше пары встреч» устраивало далеко не всех.

И да, Прозоров — точно не кандидат для интима. Несмотря на то, что я теперь не подозревала его в новом споре на меня. Просто… Я не смогу быть с ним отрешённой и ледяной.

С кем угодно смогу, но не с ним.

— Не смотри так на кровать, Инна, — едва уловимо улыбнулся Гриша. — Я не для этого тебя сюда привёл.

— А для чего?

— Просто поговорить. Но главное — ночью мне лучше быть здесь. Валя иногда прибегает. Если не увидит меня здесь, испугается, а на кухню побежать она не догадается.

Я должна была почувствовать облегчение.

Должна была, конечно.

Но вместо этого ощутила странное и абсолютно дурацкое разочарование. С ума сошла, Инна? Это же Прозоров. Парень, из-за которого ты стала Снегурочкой.

«Он, — шепнуло подсознание. — А ещё он — тот, кого ты любишь».

«Иди нафиг», — огрызнулась я, подошла к кровати и решительно села на край.

— О чём будем говорить?

Инна

— О чём хочешь, — ответил Прозоров, подходя и садясь туда же. Но не рядом — между нами осталось примерно полметра, из-за чего я почувствовала одновременно и удовлетворение, и разочарование.

Я немного подумала, таращась в окно с неплотно задёрнутыми шторами — за ним ничего не было видно, кроме полнейшей черноты, поскольку квартира Прозорова находилась где-то на верхних этажах, — и зачем-то пробормотала:

— И какое желание потребовала у тебя Синеокова за проигрыш?

— Свидание, — ответил Гриша негромко. — Хотела пять свиданий, но я сказал, что это уже получается пять выигрышей, так что будет одно.

— Поздравляю.

— В смысле?

— Ну, неплохой выигрыш. Могла бы потребовать чего-нибудь более противного. Съесть кусок мыла, например.

— Я бы лучше кусок мыла сожрал, чем провёл с Синеоковой несколько часов, — с откровенной неприязнью произнёс Прозоров, но я ему не поверила.

— Да ла-адно.

— Правда, — сказал он жёстко и усмехнулся. — Наташа мне всегда не нравилась.

— И поэтому ты с ней поспорил.

— Поспорил я, потому что дебил. И потому что был влюблён в тебя.

Я сначала опешила, а потом рассмеялась.

— Новость одна другой невероятнее…

— Подумай, Инна, — вздохнул Прозоров, и я сразу поняла: не верит, что

— Прекрати, — я поморщилась, — думаешь, я поверю, что ты мог быть влюблён в жирную Обжорову?

— Мог. И был. Я всегда относился к тебе иначе, не так, как другие, разве ты не помнишь? Ещё до ситуации со спором.

Я помнила.

Пожалуй, я помнила это даже слишком хорошо. Потому и повелась изначально на всё, что говорил Прозоров.

А сейчас… тоже поведусь?

— Если бы ты… меня любил, то не спорил бы.

— Если бы осознавал это — да.

— Не верю.

— Я знаю. Но у меня есть ещё один аргумент. Помнишь, один раз мы с тобой едва не зашли слишком далеко?

Я почувствовала себя так, будто в лицо кто-то дыхнул жаром. Огнедышащий дракон, например.

Конечно, я помнила. Ещё бы не помнить… Сейчас, когда позади был существенный интимный опыт, я с уверенностью могла сказать, что никто и никогда не доводил меня до подобного состояния. Только Гриша.

— Кто в тот день остановился, ты помнишь? — спросил Прозоров, и я огрызнулась:

— Хочешь сказать, это доказывает какие-то твои чувства?

— Не доказывает. Мне кажется, в нашей ситуации мало что может это доказать. Но наводит на мысль.

Я фыркнула… однако червячок сомнений уже начал грызть моё сердце.

Инна

Я и правда хорошо помнила тот день.

Мы с Прозоровым, встречаясь, чаще всего просто гуляли. Могли сидеть в кафе или ходить в кино, но домашних посиделок у нас практически не случалось. Я была не способна привести Гришу к себе по понятным причинам, он мог, но только в те дни, когда у него дома никого не было. В дальнейшем я думала, что он просто меня стеснялся, но в то время он говорил, что родители тут же начнут задавать мне кучу вопросов и всячески мучить — мол, он не желает меня стеснять.

Но однажды Прозоров всё-таки пригласил меня к себе. Пристально посмотрел в глаза, мягко улыбаясь, и сказал:

— Пойдём ко мне?

Конечно, я не смогла отказаться.

Меня поразила его квартира — большая и просторная, со множеством комнат и огромной кухней. Как объяснил Гриша, его отец и мама не всегда хорошо зарабатывали, а когда начали получать приличные деньги и переехали, он не захотел менять школу. Родители махнули рукой — мол, главное, чтобы учился хорошо, а в какой школе, не так уж важно.

Но больше всего мне понравилась комната самого Прозорова. У меня в целом давно не было своей комнаты, лишь угол на кухне — раскладушка, на которой я спала, и небольшая тумбочка. Уроки я делала «на коленке» или где-нибудь на улице. Иногда оставалась в школе, в классе — наша классрук разрешала, зная, что дома мне бывает сложно сосредоточиться.

А вот у Гриши личного пространства было много. Достаточно даже для спортивных снарядов, двух больших книжных шкафов, широкой кровати, а не жалкой раскладушки, огромного окна… Да, мечта, а не комната. И его пёс, толстенький и улыбчивый маламут по кличке Лаки — удача, то есть, — меня совершенно покорил.

Сначала мы просто болтали. Гриша показывал мне всё — свою детскую коллекцию машинок, книги, даже любимую компьютерную игрушку показал, — а потом утянул-таки на кровать. Целоваться.

В подобной откровенной позе я ещё не целовалась и жутко смутилась. Гриша положил ладонь на мой живот, чуть погладил — и я сразу сжалась, подумав о том, какой он непростительно большой.

— Птица, я не обижу, — прошептал Прозоров, на несколько мгновений отрываясь от моих губ. — Обещаю.

Позже я вспоминала это «обещаю» и думала — соврал…

— Не стесняйся, — продолжал он, заглядывая мне в глаза. — Мне всё нравится.

— Сомневаюсь… — пробормотала я, и Гриша мягко улыбнулся. А потом просто без лишних слов взял и положил мою ладонь на свой пах. Я вытаращила глаза, а он засмеялся, заметив это. Тут же наклонился и продолжил целовать.

Я быстро забыла про стеснение. Потому что моя ладонь продолжала лежать там же, куда Прозоров её положил, и я была сосредоточена на изучении его физической реакции. Почти не двигая пальцами, я тем не менее всё чувствовала… и млела от осознания того, что Гриша сказал правду.

Наивная.

Он долго просто целовал меня в губы — и больше ничего. И только когда я, раскрасневшаяся, со сбившимся от ощущений дыханием, чуть осмелела и принялась осторожно гладить Прозорова, он, издав сдавленный и какой-то даже почти безумный стон, стал меня раздевать. Кофту и верх белья стащил почти моментально, а затем лёг ниже и принялся целовать мою грудь.

Не знаю, сколько минут это продолжалось, но когда Гриша запустил ладонь мне в джинсы и медленно провёл пальцами поверх трусиков, я уже почти ничего не соображала и была готова позволить ему всё.

Однако он неожиданно сказал:

— Надо остановиться.

Это прозвучало примерно так же, как если бы в космосе, куда я в этот момент стремительно улетала, вдруг оказалась стена.

— Зачем? — выдохнула я с непониманием. Гриша вытащил руку из моих джинсов, выпрямился, ласково поцеловал меня в губы, при этом положив одну ладонь на мою грудь и осторожно погладил оба острых соска.

— Не хочу торопиться, — пробормотал он что-то непонятное, зачем-то отводя взгляд. И добавил то, что было мне более понятно: — И презиков нет.

— Да, без презиков нельзя, — согласилась я, улыбнувшись. Гриша засмеялся, а затем поцеловал меня в нос.

У него тогда была возможность выиграть, это действительно так. И позже, когда я

Однако теперь эти воспоминания догнали меня и начали пинать от души, пытаясь доказать, что слова Гриши о его чувстве ко мне могут быть правдивыми.

Григорий

Конечно, Инна не верила. Но Прозоров знал, что сейчас он должен доказать ей свою правоту. Именно сейчас — иначе никак. И в таком случае это всё изменит.

— Я просто была неприятна тебе, — безапелляционно заявила Инна. — И поэтому ты остановился.

— Тебе самой не смешно? Когда человек неприятен, не возбуждаешься.

— Может, ты извращенец.

— А похож?

Она молчала, поджав губы — упрямая, прекрасная, сомневающаяся… Однако Гриша чувствовал, что Инна колеблется, и продолжил:

— Я тогда остановился, потому что мне не хотелось выигрывать спор. Пока ты была не в курсе моей договорённости с Синеоковой, всё, что я делал, словно записывалось на счёт. Я понимал, что мне нужно признаться, разрубить этот гордиев узел, но не решался. Единственное, что я тогда смог — прекратить тебя соблазнять.

Инна по-прежнему молчала, но щёки её слегка порозовели, и взгляд заметался по комнате, словно в панике.

— Ты мне нравилась. Я тебя хотел. Но при этом не желал выигрывать спор — и хорошо, что не выиграл, иначе никогда не смог бы себя простить.

Инна вдруг повернулась к Грише лицом, окинула его укоризненным взглядом, и произнесла:

— Ты и так не можешь.

— Да, — он кивнул, — не могу. Потому что знаю: ты не простила.

— Как будто ты просил прощения…

— Теперь попросил. Я трус и тугодум, птица. Знаю, что не заслуживаю…

— Замолчи! — прервала его Инна решительно. — Хватит уже посыпать голову пеплом. Да, ты поспорил на меня с Наташей, совершил ужасный поступок. Но что ещё в жизни ты сделал плохого, Гриша? Ты можешь ответить? Что ещё было в твоей жизни — кроме спора на меня?!

Прозоров чуть нахмурился.

— Ты хочешь навести меня на какую-то мысль, да?

— Как ты догадался? — насмешливо цокнула языком Инна, но в её глазах блестели слёзы. — Понимаешь, я, в отличие от тебя, много лет хожу к психологу. У меня огромные проблемы с доверием в том числе из-за того, что когда-то сделал ты, но я прекрасно знаю — жизнь не состоит из одного поступка. И кроме твоего предательства в моей судьбе были ещё события, которые и повлияли на то, что я стала гипернедоверчивой и ни с кем не способна даже дружить, не то, что строить семью. Ты — последняя капля, Гриша. Возможно, всё это я осознала благодаря терапии с психологом, сложно сказать. Но у тебя никакой терапии не было, а зря! Может, специалист смог бы объяснить, что нужно вспоминать хорошее. Ты ведь совершал хорошие поступки, разве нет? Ты не дразнил меня.

— Это не хороший поступок, — возразил Прозоров, испытывая к Инне в этот момент такую сильную любовь и благодарность, что едва удерживал себя от объятий. — Обычный.

— Для меня — хороший, — качнула головой Инна. — В том числе твоё отношение поддерживало меня в школе. Ты любишь свою дочь, заботишься о ней, стараешься компенсировать ей отсутствие матери.

— Это тоже…

— Нет! — внезапно рассердилась Инна. — Если так рассуждать, всё, что не плохой поступок — обычное дело. Ты честный человек, я уверена, и добросовестно ведёшь бизнес. Уверена, что ты не изменял своим жёнам. Ой, молчи! Это всё — не обычные поступки, а характеристика твоей личности. Если хочешь, жизненные весы, где на одной чаше — твой спор с Синеоковой, а на другой — остальное. Как думаешь, какая чаша перевесит?

— Пока перевешивает спор, — признался Гриша, а Инна горячо выпалила, сама не осознавая, что постепенно придвигается к Прозорову по кровати всё ближе и ближе:

— Это неправильно! Несправедливо! Неравноценно, понимаешь? Ты…

Больше сдерживаться не получалось, и Гриша, сократив оставшееся расстояние между собой и Инной, заключил девушку в кольцо своих рук и крепко поцеловал.

Григорий

Однажды, когда ему было лет десять, они всей семьёй отправились в лес за грибами и заблудились. Два часа отец, ругаясь на неудобную обувь, дурацкую карту, погоду и комаров, искал дорогу к трассе, где оставил машину. И когда Гриша вместе с родителями наконец вышел из леса, почувствовал невероятное по силе облегчение.

Нечто похожее он ощутил, когда узнал, что Валя выжила в автокатастрофе. Но то чувство всё-таки было отравлено горечью от гибели Аллы и было не настолько чистым.

Сейчас же — чистейшее облегчение. Приправленное возбуждением оттого, что Инна ответила на его поцелуй почти сразу. На пару секунд замерла, напрягшись всем телом, и Гриша даже успел подумать, что сейчас получит по морде, но нет — через мгновение Инна подняла руки, обвила ими его шею, раскрыла рот — и погрузилась в поцелуй с неменьшим удовольствием, чем он сам.

С каждым ударом сердца восторг всё сильнее растекался по телу. Кончики пальцев подрагивали, касаясь спины любимой девушки, нос щекотало приятным свежим запахом — удивительно, но точно так же от Инны пахло, когда им обоим было восемнадцать. Некоторые вещи не меняются, как ни старайся…

Вкус её губ тоже не изменился. Изменились движения — стали более раскованными, смелыми, откровенными… но возбуждало это не меньше, чем в прошлом.

Гриша не помнил, в какой момент перестал ждать удара. В голове было гулко и пусто от эйфории, мысли растворились в нахлынувшей страсти, и Прозоров, осмелев, увлёк Инну за собой на кровать, одновременно задирая подол платья.

Нежная, мягкая и тёплая кожа. Край кружевного чулка… Нащупав его, Гриша на миг задержал дыхание — столь

Девушка раздвинула ноги, позволяя Прозорову положить ладонь поверх её нижнего белья — там было потрясающе горячо, а под тканью, которую Гриша ласково сдвинул пальцами, ещё и влажно. Инна, почувствовав его прикосновения, издала протяжный тихий стон, и Прозоров стал действовать смелее. Стянул трусики целиком буквально одним движением, а затем вновь лёг поверх девушки и принялся целовать, одновременно с этим лаская Инну между её потрясающих ног.

Безучастной она не оставалась — подавалась вперёд, откликалась на каждое движение, шевелила бёдрами, стискивала его плечи, задирала футболку, чтобы погладить напряжённый пресс. И в конце концов запустила ладонь под пояс брюк, нашла сокровенное, сжала…

— Птица… — прошептал Гриша и тут же застыл, опасаясь, что звук его голоса может спугнуть Инну. Но нет — она только всхлипнула, изучая его возбуждённый орган, проводила пальцами по головке, и с каждым её движением в глазах у Прозорова будто что-то вспыхивало.

Где-то в глубинах подсознания проскользнула мысль о презервативах, но сразу исчезла — потому что Инна потянула вниз его брюки. Спускать их целиком Гриша не стал — нетерпение накрывало с головой, — просто подхватил ноги девушки, разводя их по максимуму, и вошёл в желанную глубину. На пару секунд остановился, чтобы Инна привыкла к нему, но она нетерпеливо хлопнула его ладонью по ягодице — и он задвигался, по-прежнему удерживая на весу ноги девушки и вглядываясь в её глаза. Ласковые, расслабленные и немного растерянные.

Вот так, в эту секунду, изучая затуманенное страстью лицо Инны, Прозорову отчаянно верилось, что у них и правда всё ещё может быть хорошо.

Инна

Гриша заставил меня пожалеть о том, что я много лет занималась сексом с другими мужчинами без малейшего чувства.

Потому что теперь я особенно остро ощутила разницу. Как между ароматизатором и настоящей клубникой. Между душным помещением и свободным ветром. Между настоящим кофе и растворимым…

Сравнений можно придумать много, но главным было то, что до этих мгновений я знала лишь суррогат. Что-то ненастоящее, поддельное, абсолютно не ценное.

Но я совершенно не осознавала этого — до сегодняшней ночи.

Как будто я жила в доме с грязными окнами, а Прозоров взял чистую тряпку — и хорошенько протёр их, заставив меня увидеть всю неправильность моего существования.

Мы не могли успокоиться долго, наверное, несколько часов. После первого раза медленно раздели друг друга целиком, не разговаривая, а затем легли в обнимку и принялись целоваться, обниматься и трогать всё, до чего могли достать руками и губами.

Я чувствовала себя жадиной, изучая тело Гриши. Никак не могла насытиться, целовала и целовала — и он тоже. Ничего не смущался, порой лаская меня настолько откровенно, что даже я со своим многочисленным опытом умудрялась покраснеть.

Продолжилось всё предсказуемо — Гриша усадил меня на себя, обхватил ладонями ягодицы и принялся направлять мои движения, сам тоже работая корпусом, чтобы заходить глубже. Иногда он менял положение рук, перемещая их с моих бёдер на грудь, играл сосками, сжимал и поглаживал, и в его глазах я при этом видела столько искреннего удовольствия и восхищения, что невольно загоралась и сама, падая в собственный восторг.

Но на второй близости мы не закончили. Немного отдохнув в объятиях друг друга и полном умиротворения молчании, продолжили…

Я потеряла счёт и позам, и оргазмам. Усталости я отчего-то не ощущала и поддерживала каждую инициативу Прозорова — а их было много. Неутомимый и страстный, он заставил меня кричать от удовольствия — впервые в жизни я настолько погрузилась в эйфорию, что забыла об элементарной осторожности. Хорошо, что Гриша вовремя зажал мне рот ладонью и прошептал, не прекращая резких, глубоких движений внутри меня:

— Тише, любимая. Валя спит…

Любимая?..

Наверное, я должна была возмутиться и не поверить. Но я в этот момент смотрела Грише в глаза, которые отлично видела из-за того, что свет мы так и не выключили — и понимала: он говорил искренне.

Понимание было нерациональным, каким, наверное, и должно быть всякое чувство — но я не могла его игнорировать.

И только когда мы оба успокоились, вновь обнялись и стала засыпать, я неожиданно осознала, что ощутила сейчас ничто иное, как доверие.

Впервые за последние двенадцать лет я поверила другому человеку.

Да что там — другому.

Я поверила Грише…

Инна

Ночью я проснулась от ласкового шёпота: «Птица, я люблю тебя» и осторожных прикосновений. Лежала, не шевелясь, понимая, что Гриша думает, будто я сплю, оттого и говорит едва слышно.

— Милая моя, любимая девочка, я так жалею. Если бы я мог всё исправить… Вернуться в прошлое, дать самому себе в рожу, встряхнуть, чтобы понял, осознал… Ведь это было так просто! Но я боялся. Боялся не только признаться тебе в споре, но и собственных чувств боялся. Чистых и сильных, как солнечный свет. Ты — мой свет, Инна. Как же я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда. И как страшно думать, что не захочешь, отвергнешь, оставив меня одного…

Я замерла, почти не дыша, пока Гриша, уткнувшись лбом мне в область лопаток, горячо шептал свои признания. Он не мог знать, что я проснулась, он же не видел моего лица сейчас. Значит, он разговаривал со мной спящей… зачем? Точнее, почему. Потому что вновь трусил? Боялся услышать от меня резкие слова в ответ на своё: «Я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда».

Наверное, не зря боялся. Возможно, я не сказала бы ничего ужасного, но обалдела бы точно. Я и сейчас лежала тихо, как мышка, в первую очередь именно из-за этих слов, пытаясь понять, что чувствую.

Ещё вчера я презирала Прозорова. А теперь?

Ещё вчера мне хотелось при встрече плюнуть ему в лицо.

Ещё вчера единственное, что я собиралась получить от Гриши — это нормальное объяснение его действиям в прошлом. Я хотела просто узнать, чем он руководствовался, когда спорил на меня. А теперь?

Я не знала. Действительно не знала, что чувствую.

Я поверила в искренность его слов. И сейчас, и чуть раньше, когда он утверждал, что влюбился в меня и именно поэтому не захотел выигрывать спор. Поверила! И не только потому что это было логично — другой правдоподобной причины, почему Гриша не стал «дожимать» меня тогда, не имелось. Брезгливость не считается. Он прав: нельзя одновременно относиться к человеку с неприязнью и возбуждаться от него же.

Но что дальше?

Чего я хочу теперь?

Я понятия не имела, поэтому молчала и не двигалась, ожидая, пока Гриша перестанет бормотать и уснёт. Так вскоре и случилось.

Следом уснула и я.

Инна

Вновь проснулась я на рассвете, когда в комнату через слегка раздёрнутые шторы уже проникал слабый утренний свет, золотя окружающее пространство. Тонкий луч прыгал по щеке Гриши, и я залюбовалась этой картиной.

Скользила взглядом по лицу, изучала знакомые-незнакомые черты, и замирала оттого, насколько мне нравилось смотреть на Прозорова. Сейчас, когда он спал и не знал, что я на него гляжу, можно было расслабиться и спокойно подумать о будущем.

Хм. Что это? Седые волосы?

Точно.

Я подняла брови, заметив, что у Гриши слегка серебрятся виски. Вчера я этого не замечала, поскольку был вечер, свет на веранде ресторана был приглушён, а сейчас, когда волос Прозорова коснулось рассветное солнце, увидела.

А затем, словно насмешка, ко мне пришла отчётливая мысль.

Я хочу знать, каким Гриша станет через год, десять или двадцать лет. Я хочу быть с ним рядом, когда седых волос на его голове станет больше, когда на лице появятся морщины, когда он станет совсем дедушкой.

Невероятно. Я сошла с ума?

Или нет?

Додумать я не успела — Прозоров открыл глаза. Увидел меня рядом с собой, поймал мой взгляд, легко улыбнулся и прошептал хриплым со сна голосом:

— Привет.

— Привет, — откликнулась я и зажмурилась от удовольствия, когда Гриша ласково и трепетно поцеловал меня. А потом сказал с весельем, обняв крепче:

— Я ночью проснулся оттого, что вспомнил: я дверь не закрыл. Хорошо, что Валя не проснулась и не прибежала.

— Да уж, — пробормотала я, на секунду ужаснувшись. — И правда хорошо. Закрыл?

— Конечно, — кивнул он, закидывая мою ногу поверх себя, и я тут же почувствовала нетерпеливое, но плавное вторжение. Охнула от неожиданности, подняла руки и положила их на плечи Прозорова, позволяя ему делать всё, что он хочет.

Наша утренняя близость отчего-то оказалась более проникновенной, чем вечером и ночью — и я говорю не про собственно проникновения. Просто утром всё видится как-то иначе. Ночные тени и сомнения уходят, обнажая самую суть, всё сокровенное и искреннее. И если накануне мы больше утоляли чувственный голод, соединяя обнажённые тела, то сейчас сливались душами.

Глаза в глаза. Рука в руке. Краткий ласковый поцелуй и тихий шёпот — на грани слышимости:

— Люблю…

Я не смогла ответить Грише тем же, но от очередного его признания у меня стало теплее на сердце.

И я почувствовала, что вновь верю ему.

Инна

После того как мы оба утолили своё утреннее желание, Прозоров заставил меня встать и одеться. Сам тоже нацепил трусы и простые шорты из хлопковой ткани цвета хаки, а мне выдал одну из своих старых рубашек, которая хорошо прикрывала все стратегические места вплоть до середины бедра.

И только потом Гриша открыл дверь.

Честно говоря, я, переодеваясь, слабо понимала, зачем всё это делатся — думала о другом. О том, что я буду предпринимать, когда сладкое утро закончится и мне придётся уходить. Как вести себя с Гришей дальше? И что он вообще предложит? Ночью это ведь было не предложение…

В общем, в то мгновение, когда входная дверь распахнулась и в комнату молнией залетела Валя во вчерашней пижаме с мишками, я абсолютно растерялась.

Зато не растерялась девочка. Залезла между нами, под бок к Грише, который лежал с краю, обняла своего папу и тут же засопела, блаженно жмурясь.

— Боже, какой котёнок, — прошептала я, умилившись до слёз в глазах.

Прозоров чуть развернулся, чтобы лучше видеть меня, мягко улыбнулся и сказал:

— Да. Даже не представляешь, какой. И ей очень нужна мама.

Я сглотнула слюну, ставшую вдруг какой-то неприятно-горькой, но ответить не успела — Гриша уже закрыл глаза, обняв Валю.

Впрочем, что я могла ответить?

Я ещё ничего не решила. И не представляла, как будет правильно. Наверное, утром надо уходить — в конце концов, гештальт закрыт, нечего мне делать в судьбе Прозорова. Двенадцать лет мы были друг другу чужими, не виделись, не разговаривали — сейчас-то что изменилось?

Мы поговорили, да. Переспали. Проснулись в одной постели…

Вообще-то и правда изменилось многое. Но достаточно ли для того, чтобы принимать настолько кардинальные решения? Вряд ли.

К моему удивлению, что Валя, что Гриша быстро уснули опять. А я лежала, вспоминала случившееся, каждое слово Прозорова, его взгляды, прикосновения, улыбки… Анализировала и понимала очевидное: резать, не дожидаясь перитонита, надо сейчас. Иначе я просто не смогу уйти!

Не от этого мужчины. И не от такого замечательного маленького ребёнка, которому нужна мама, коей очень хочется стать.

Я осторожно, почти бесшумно, сползла с кровати. Нашла на полу свою одежду, но переодеваться не стала — иначе всех разбужу. Стараясь ступать как можно тише, я проскользнула в коридор, дошла до прихожей и уже здесь сняла рубашку Прозорова и облачилась в своё

Нервно вздрогнув, я обернулась.

Прозоров, встревоженный, с полным паники взглядом, бежал ко мне по коридору, топая босыми пятками по полу.

— Птица, не уходи!

— Птицы не ходят, они летают, — зачем-то сказала я какой-то бред. Птицы-то разные бывают, пингвины вот больше плавают…

— Инна, пожалуйста, — взмолился Гриша, подходя ко мне, протянул ко мне руки и сжал обе мои ладони. Я вздрогнула и отвела взгляд, закусив губу до боли, пытаясь привести себя в чувство. — Не уходи. Я клянусь, не обижу. Никогда.

Я молчала, не представляя, что делать.

Уйти от Прозорова, когда он спит, по-тихому скрыться — он ведь не нашёл бы меня без помощи спецслужб! — это одно, а сбежать, когда он держит за руки и умоляет остаться — другое. Почти невозможное.

Щёки горели, мысли плавились, в глазах вскипали слёзы, и я с трудом дышала.

— Ты боишься, да? — прошептал Гриша, подходя ближе. — Боишься, что я вновь тебя предам? Не бойся. Помнишь, всё это случилось с нами, потому что я трусил признаться? Не надо бояться. Я не хочу вновь очутиться в одиночестве и верю, что ты тоже этого не хочешь.

— Ты не одинок. У тебя есть Валя. И родители, — сдавленно откликнулась я и всхлипнула, когда Гриша произнёс, чуть сильнее сжав мои ладони:

— Валя и мои родители с радостью примут тебя в семью.

Семья.

Боже.

Это слово отозвалось во мне лебединой песней.

И я наконец поняла, почему мучаюсь всю жизнь, с того самого момента, как не стало мамы.

У меня отняли семью. Любовь. Безопасность. Крепкие объятия, искренние улыбки, взаимное беспокойство, праздничные столы, свечи в торте на день рождения.

Я мечтала об этом всей своей сутью. Всем сердцем. Всей душой.

— Не решай за них…

Я всё ещё пыталась сопротивляться, потому что банально боялась — Гриша был прав.

Я боялась поверить, что у меня может быть семья. Что я могу быть счастлива и любима, а не только желанна. Всё это можно было получить, лишь доверившись Прозорову до конца, до самого дна — но я боялась. Потому что знала точно: я не выдержу, если вновь потеряю тех, кого люблю.

— Хорошо, я не буду решать. Спросишь позже у них сама, — произнёс Гриша тихо и ласково. — Но я точно знаю: они примут тебя, моё сердце, потому что иначе и быть не может.

Я, кажется, хотела что-то сказать — но слова застряли у меня в горле, потому что за спиной Прозорова вдруг послышался нежный детский голосок — словно кошачье мяуканье:

— Иня! Не аади!

Это она мне?..

Я выглянула из-за спины Гриши — и встретилась взглядом с сонно моргающей Валей, такой невыносимо сладкой, что мне сразу захотелось расцеловать девочку.

Но я не успела этого сделать. Малышка подошла к нам с Прозоровым сама, обняла наши ноги, уткнувшись лицом в область бёдер Гриши, и повторила:

— Не аади!

Почему она это говорила? Видела ведь меня всего один раз, вчера вечером. Почему она привечает незнакомую тётю?..

И вдруг меня осенило, да с такой очевидностью, что я аж пошатнулась от своей догадки.

Валя просто мечтает о маме.

Она была слишком маленькой, когда жена Гриши погибла. Она и сейчас слишком маленькая, чтобы осознавать — мама не вернётся. И раз Прозоров никого не приводил домой…

Я стала для неё ожившей возможностью получить свою мечту. Хотя Валя, конечно, не думала столь сложными категориями. Зато я — думала…

— Я могу уйти от тебя, Гриша, — прошептала я Прозорову на ухо, — но от неё — нет.

Он улыбнулся, совсем не обидевшись.

— А я не могу уйти вообще, — ответил так же негромко. — Ни от тебя, ни от Вали. Вы — мои девочки. Навсегда. Я вас люблю.

Я была не способна пока ответить тем же — но надеялась, что со временем всё-таки смогу.

Инна

Год спустя

— Мамоська, ты такая класивая, — восхищённо пропищала Валя, глядя на меня. Я засмеялась, села на корточки и обняла свою девочку.

Никогда не устану благодарить Бога, своего психолога и Киру за то, что год назад они привели меня на встречу выпускников. Если бы я так и продолжила колебаться, то не смогла бы стать счастливой и свободной от болезненного прошлого.

И Гриша тоже не смог бы.

— Спасибо, моя любимая птичка, — сказала я, расцеловывая Валины сладкие щёчки. Ей недавно исполнилось три года, и до чего же она была прекрасным ребёнком! Весёлая, не капризная, улыбчивая, она обожала обниматься и говорить мне всё самое хорошее, будто чувствуя, как я расцветаю в душе от её слов.

— О, обнимашки! — восхитился Гриша, заходя в спальню, где я наводила последние штрихи перед очередной традиционной встречей с одноклассниками. — А как же я?!

— Давай с нами, папа! — тут же согласилась Валя. Гриша со смехом присел и присоединился к нам. Мы тоже хохотали, особенно когда он принялся щекотать обеих. После помог мне подняться — на восьмом месяце беременности это было тяжеловато, — подхватил Валю на руки, и мы все вместе вышли из спальни.

Напоследок я ещё раз бросила на себя придирчивый взгляд в зеркало гардероба.

Год назад я искренне считала, что выгляжу прекрасно. Но сегодня моё отражение нравилось мне гораздо больше — потому что я сама была гораздо счастливее.

Намного счастливее, я бы даже сказала.

И пусть теперь я не была настолько стройной, как год

Прозоровой я стала спустя четыре месяца после прошлогодней встречи одноклассников. Почти сразу после того, как мы с Гришей узнали о том, что я жду ребёнка. Уговаривать меня не пришлось — к тому времени я была уже столь заласкана и изнежена отношением Гриши, его родителей и Вали, что предложение руки и сердца встретила искренним восторгом и слезами радости на глазах.

Как и говорил Гриша, его родители приняли меня хорошо. Даже больше, чем хорошо. Иногда у меня возникало подозрение, что муж рассказал им о моей ситуации в семье, которой никогда не было — потому что свёкры словно пытались компенсировать мне отсутствие мамы и папы, опекая и задаривая, — но точно я этого не знала, да и не спрашивала. Так или иначе, а родители Гриши за год стали для меня по-настоящему родными.

С отцом, мачехой и остальными родственниками я продолжала общаться в том же формате. О том, что вышла замуж, решила не сообщать — не потому что обижалась, а потому что не желала, чтобы отец с мачехой клянчили деньги не только у меня, но и у Гриши. К сожалению, был за ними ещё и такой грех — периодически я слышала упрёки в том, что совсем не помогаю ни «престарелым родителям», ни «младшим братьям и сёстрам». Такая вот я ужасная, да — но теперь, после того, как у меня появилась настоящая семья, я перестала переживать из-за упрёков по сути посторонних людей.

Валя тоже приняла меня с первого же дня. Сразу начала залезать на ручки, обниматься, делиться игрушками и требовала, чтобы я вместо папы укладывала её спать. В голове девочки, я думаю, быстро укоренилась мысль, что я её мама, которая просто где-то долго гуляла, а теперь вернулась. Нет, а какие ещё могли быть варианты, правда?

Гриша Валю не переубеждал. Наоборот, всячески поддерживал любое наше сближение. Так же поступала и Маргарита Павловна, которая искренне обрадовалась, что у её обожаемого работодателя, к которому она, мне кажется, относилась как к сыну или внуку, наконец появилась девушка. Ещё и такая, что сразу прониклась Валей и не брезговала проводить с ней время.

Эта девочка неожиданно стала для меня не просто ожившей мечтой об обретении семьи и дочери — она сыграла роль своеобразной терапии. Общаясь с Валей, завоёвывая её маленькое сердечко, я словно общалась через неё с собой в прошлом. Да, это была иллюзия — но мне казалось, что Инне-из-прошлого, чьё детство было практически одной сплошной болью, словно становилось легче с каждым днём.

Я окончательно отпустила свои детские комплексы утром первого января, когда Валя прибежала в нашу с Гришей кровать смотреть подарки. Обняла меня обеими крошечными ручками, прижалась и сказала:

— Самый подалок — ты, мамоська! Дед Молос не пейе… пей…

— Не переплюнул, — подсказал Гриша со смешком, и Валя подтвердила, с важностью кивнув:

— Да!

Я была полностью согласна.

Семья — лучший подарок из возможных, и я наконец его получила.

В этом году Гриша выбрал для встречи с одноклассниками другой ресторан из числа принадлежащих ему, тоже с верандой, но не рядом с деловым центром, а в исторической части города. Стоянок рядом там было мало, но мы кое-как приткнули машину и немного прошлись пешком до места назначения.

Гриша был в костюме сливочного оттенка, я — в нежно-голубом платье, подчёркивающим отсутствие талии благодаря облегающему фасону. Я аккуратно шагала вперёд под руку с мужем, поддерживая живот и ни капли не волнуясь перед встречей с людьми, которых не любила.

— Птица, я забыл тебе сказать, — вдруг произнёс Гриша, — Наташи Синеоковой не будет.

— А что так? — спросила я с удивлением. — Заболела?

— Нет. Она хотела прийти, но я ей не разрешил. Не желаю, чтобы она сверлила тебя своим презрительным взглядом.

— Да мне плевать на неё. — Я даже умилилась. — Пусть бы посверлила, я бы не развалилась.

— Нет, обойдётся, — покачал головой Гриша. А потом решительно добавил: — И в целом я всех предупредил, что если будут расстраивать мою жену, то я запеку их в печке вместе с тортом.

— Какой ты кровожадный, — засмеялась я, но, если честно, мне стало приятно, что муж так меня защищает.

Никто бы ничего не сделал, конечно. А взгляды… Подумаешь!

Когда внутри тебя — большое и яркое солнце, твоё счастье, уверенность в будущем, в человеке, который идёт рядом, не страшны ни взгляды, ни злые слова.

Любовь — как оберег от зла.

Теперь я это знаю.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге