За него ответит она

Эпилог. Четыре года спустя

Таша Эвер

За него ответит она

Москва — Ницца

Раннее утро. Дома было еще тихо. Наша десятилетняя дочь спала в соседней комнате — мы слышали это через полуоткрытую дверь. Мы с мужем проснулись почти одновременно. Без будильника, просто потому, что за много лет привыкли просыпаться рядом.

Он повернулся ко мне. Я ещё сонная, мои волосы были разбросаны по подушке. Он положил ладонь на мой живот. Я улыбнулась, не открывая глаз.

— Тихо, — прошептала я. — Разбудим Машу.

Но он уже целовал меня в плечо, в шею. Я повернулась и прижалась к нему. Андрей старался не шуметь. Он повернул меня к себе спиной, притянул ближе и вошёл в меня — осторожно, глубоко. Я кусала губу, чтобы не застонать.

Мы занимались любовью под этот запретный, сладкий шёпот: «только тише… … не разбудить бы…» Он обнимал меня за плечи, прижимался лбом к моему затылку. Мы дышали в одном ритме.

Когда всё закончилось, мы лежали, переплетённые, и тихо смеялись, потому что снова сделали это, пока ребёнок спит.

А потом из соседней комнаты раздалось:

— Ма-ам! Па-ап! Я не проспала? Мама ещё не уехала?

Я застонала, развернулась и уткнулась носом в плечо мужа, а он засмеялся уже в голос:

— Ну вот. Кто-то проснулся. Нет, не уехала, Маш, — крикнул ей Андрей.

— Но я уже встаю, — громко сказала я. — Самолёт меня ждать не будет.

Я поцеловала мужа в губы и встала.

Через несколько часов я вошла в самолёт и заняла своё место у прохода. Бросила сумку на соседнее кресло и уже собиралась достать наушники, когда в проходе появился мужчина — высокий, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с дорожной сумкой через плечо и с таким видом, будто он только что сошёл с обложки журнала «Кто летает бизнес-классом». Он мельком глянул в посадочный талон, потом на кресло у окна, потом на меня, и я, опомнившись, убрала сумку.

— Прошу прощения, — сказал он, улыбаясь. — Кажется, это моё место. Если вы не против соседа, который всю дорогу будет спать.

— Спать? — переспросила я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — В бизнес-классе? С таким меню? Вы шутите.

— А вы, я смотрю, знаток бизнес-класса?

— Нет, — честно призналась я. — Просто читала меню, пока ждала взлёта. Там шампанское.

Он засмеялся и сел в своё кресло у окна. Когда он убирал дорожную сумку под сиденье, его рука на мгновение коснулась моей руки, лежавшей на подлокотнике. Совсем лёгкое, случайное прикосновение — всего доля секунды. Но почему-то я его заметила. Тёплые пальцы скользнули по моей коже и тут же исчезли, а я задержала дыхание, будто произошло что-то большее, чем обычная случайность.

— Простите, — сказал он.

— Ничего, — ответила я

Самолёт уже набирал высоту. Я снова открыла меню, пробежала глазами по винной карте и поняла, что теряюсь. Bollinger, Ruinart, Laurent-Perrier, Moёt — все эти названия звучали для меня одинаково красиво и одинаково загадочно. Я нахмурилась, пытаясь понять, чем одно отличается от другого, и вдруг поймала на себе его взгляд.

— Проблемы с выбором? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство. — Честно говоря, да, — призналась я, захлопывая меню. — Какие-то незнакомые названия.

— О, — он оживился и чуть развернулся в кресле, чтобы лучше меня видеть. — Вы обратились по адресу. Я могу помочь. Это моя профессия, между прочим.

— Профессия? — я приподняла бровь. — Вы сомелье?

— Не совсем. Но в винах и шампанском я разбираюсь. Это часть моей работы. И моей страсти.

— Тогда спасайте, — я снова открыла меню. — Что вы мне посоветуете? Только без лекции на полчаса. Что-то одно, самое лучшее.

— Самое лучшее из того, что здесь есть, — он пробежал глазами по винной карте, — это Bollinger. Специальное кюве. Хотите, я для вас закажу? Думаю, вы будете приятно удивлены выбором.

— А почему именно Bollinger? — спросила я. — Чем он отличается от остальных?

— О, — он улыбнулся, и я увидела, как у него загорелись глаза — так бывает у людей, которые начинают говорить о том, что действительно любят. — Bollinger — это дом с историей. Он поставляет вино британскому королевскому двору с 1884 года. Королева Виктория лично дала им королевский ордер. А позже, уже в двадцатом веке, Bollinger стал любимым шампанским Джеймса Бонда. В фильмах он пил его в четырнадцати сериях из двадцати пяти. Согласитесь, если уж пить шампанское в бизнес-классе, то то же самое, что и британские монархи и самый известный шпион в мире.

— После такой презентации я просто обязана его попробовать, — сказала я. — Заказывайте. Я доверяю вашему вкусу, раз уж вы эксперт по Бонду.

Он подозвал стюардессу и заказал два бокала Bollinger, а когда она принесла их и шампанское заискрилось в свете ламп, он поднял свой бокал и сказал:

— Предлагаю выпить за знакомство. Меня зовут Михаил.

— Саша, — ответила я, поднимая свой.

— То есть Александра.

— Александра, — подтвердила я. — Но меня так никто не называет. Только когда я была маленькая и плохо себя вела.

— Значит, я буду называть вас Alexandrine, — сказал он с лёгким французским прононсом.

Я чуть не поперхнулась шампанским.

— Alexandrine? Это что, французский вариант?

— Именно. А вы можете называть меня Мишель. Для симметрии. Мы же летим во Францию. Какой смысл лететь во Францию и не иметь французских имён? Это всё равно что приехать в Италию и не съесть пасту.

— Логика железная, — согласилась я. — Ладно, Мишель. За знакомство. И за Джеймса Бонда.

Мы чокнулись, и я сделала глоток. Шампанское действительно было другим — менее резким, более глубоким, с каким-то тёплым послевкусием, которое оставалось на языке дольше обычного. Я посмотрела на него с удивлением.

— Шампанское просто бархатное, — сказала я.

— Я же говорил, — он улыбнулся. — Вам просто нужно было встретить правильного мужчину, который знает, что заказать.

Мы познакомились, выпили по первому бокалу шампанского и заказали ещё по одному. Стюардесса опять принесла нам два бокала, и мы снова чокнулись, и с этого момента разговор потёк сам собой — лёгкий, ни к чему не обязывающий, как это бывает с незнакомцами в самолётах, которым никогда больше не встретиться.

— Знаете, Alexandrine, — сказал он, делая глоток и задерживая шампанское во рту, как это делают профессиональные дегустаторы, — Bollinger — это, конечно, прекрасно. Но если бы я выбирал шампанское для этого рейса, я бы взял что-то более... солнечное. Например, Ruinart Blanc de Blancs. Оно

— Вы говорите о шампанском, как другие мужчины говорят о женщинах, — заметила я.

— А что, — он усмехнулся. — Шампанское и есть женщина. У него есть характер, настроение, послевкусие. Его нужно знать, чтобы понять. Его нельзя пить залпом. С ним нужно обращаться нежно.

— И много у вас было... шампанского?

— Достаточно, — сказал он. — Но идеальное я пока не нашёл.

— Может, плохо искали?

— Может, — согласился он. — А вы? Alexandrine, что вы пьёте? Кроме шампанского в бизнес-классе с незнакомцами?

— Я больше по посуде, — сказала я. — Знаете, бывает, смотришь на бокал и думаешь: из этого бокала даже вода будет вкуснее. А бывает наоборот. Всё дело в форме, в том, как свет преломляется, как губы касаются края. Я в этом немного разбираюсь.

— Посуда? — он приподнял бровь. — Вы что, гончар?

— Не совсем, — засмеялась я.

— Кстати, я могу не только о шампанском. Хотите, расскажу вам об ужине, который нам сейчас принесут? Я уже посмотрел меню. Это будет филе дорадо с соусом из белого вина и эстрагона. И к нему — ризотто с лимонной цедрой. Соус бешамель там, конечно, не предусмотрен, но если бы я готовил это блюдо, я бы добавил каплю бешамеля. Для сливочности.

— Вы что, шеф-повар? — я изобразила восхищение.

— Не совсем, — опять уклончиво ответил он.

Я с большим интересом посмотрела на своего нового собеседника.

— А ещё, — сказал он, — я могу рассказать вам о сырах. Или о вине. Или о том, почему мусс из манго, который нам подадут на десерт, идеально сочетается с этим шампанским. У меня лекция на двенадцать часов. Вы готовы?

— Готова, — сказала я. — Но только если вы позволите мне встречную лекцию о том, почему тарелка, на которой подадут ваше филе дорадо, могла бы быть более удачной, если бы была не белой, а цвета слоновой кости. Белый цвет убивает тёплые оттенки еды. А слоновая кость — подчёркивает. Это наука.

— Договорились, — сказал он. — Лекция за лекцию. Но сначала — шампанское. Потому что без шампанского лекции не работают.

И мы выпили ещё по бокалу, и он начал рассказывать мне о сырах — о том, что камамбер нужно есть только комнатной температуры, иначе он теряет вкус, а пармезан должен быть выдержан не менее двадцати четырёх месяцев, иначе это не пармезан, а подделка, — и я слушала его, открыв рот, и думала о том, что никогда в жизни не встречала мужчину, который с такой страстью рассказывал бы о еде. Это было странно, смешно и невероятно сексуально. А потом я рассказала ему о тарелках. О том, что диаметр тарелки влияет на восприятие порции: если тарелка слишком большая, еда кажется маленькой и несытной, а если слишком маленькая — наоборот. И о том, что цвет тарелки может изменить вкус блюда — это научный факт. И мы спорили о том, какой цвет идеален для десерта, и он сказал, что белый, а я сказала, что пастельно-розовый, и мы чуть не поссорились, но потом он признал, что я права, и мы выпили за это.

Где-то над Ереваном, когда мы уже пересели на стыковочный рейс и снова оказались в бизнес-классе, стюардесса принесла нам ещё шампанского, и он вдруг спросил:

— Alexandrine, а вы помните свой первый поцелуй?

Я чуть не поперхнулась.

— Что, простите?

— Первый поцелуй. Во сколько лет? Как это было? Это же важная информация. Я собираю досье.

— Досье? На меня? — я засмеялась. — Ну, допустим, в четырнадцать. На школьной дискотеке. С мальчиком, который ужасно пах одеколоном и наступил мне на ногу. А вы, Мишель?

— В пятнадцать, — сказал он. — В пионерском лагере. С девочкой, которая мне ужасно нравилась, но которая на следующий день сказала, что я целуюсь «как мокрая рыба». Я потом год комплексовал.

— Как мокрая рыба? — я расхохоталась. — Это же ужасно! Бедный Мишель! И что, с тех пор вы научились?

— Не знаю, — сказал он, глядя на меня. — Мне никто не жаловался. Но, может, они просто были вежливые. Или боялись меня расстроить.

— Или вы действительно научились, — предположила я.

— А вы? — спросил он. — Вы хорошо целуетесь?

— Я? — я сделала глоток шампанского, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Думаю, да. Но объективных данных у меня нет.

— Объективные данные можно получить только экспериментальным путём, — заметил он. — Это наука.

— И что вы предлагаете? Провести эксперимент?

— А что, — он развёл руками. — Мы оба выпили достаточное количество шампанского для чистоты эксперимента. У нас есть гипотеза. Точнее, две. Моя: мужчины целуются лучше. Ваша, я полагаю, противоположная.

— Абсолютно противоположная! — подтвердила я. — Женщины целуются гораздо лучше. У нас больше чувственности, нежности, тактильного понимания. Мы не торопимся. Мы чувствуем партнёра.

— А мужчины, по-вашему, не чувствуют? — он приподнял бровь.

— Мужчины слишком сосредоточены на результате, — заявила я. — Им нужно довести дело до конца. А женщина наслаждается процессом.

— Это самое нелепое обобщение, которое я когда-либо слышал, — сказал он. — И я готов доказать вам, что вы неправы. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — я обвела глазами салон. — Здесь? В бизнес-классе? На высоте десять тысяч метров?

— А что, боитесь? — он улыбнулся. — Боитесь, что я окажусь прав и ваша женская гордость пострадает?

— Я ничего не боюсь, — сказала я. — Особенно когда речь идёт о защите женской чести. Идите сюда, Мишель.

Он наклонился ко мне через подлокотник, и я подалась навстречу, и мы поцеловались — сначала осторожно, почти невесомо, как будто пробуя друг друга на вкус, а потом глубже, с языком, и его рука легла на мою щёку, а моя — на его плечо, и я забыла, что мы в самолёте, что вокруг люди, что у меня есть муж и дочь и обратный билет в Москву. Мы целовались так, будто это был наш первый и последний поцелуй одновременно, и когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба тяжело дышали, а я чувствовала, как мои щёки горят.

— Ну что, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз. — Кто победил?

— Ничья, — сказал он. — Боевая ничья. Требуется переигровка. Во Франции. На земле. Где больше пространства для манёвра.

— Договорились, — сказала я, и мы засмеялись, как два заговорщика, которые только что придумали что-то совершенно безумное.

Ницца

Самолёт коснулся земли мягко, почти незаметно, но я всё равно вздрогнула — то ли от того, что шасси наконец встретились с бетонной полосой, то ли от того, что его рука всё ещё лежала на моём бедре, и я не хотела, чтобы он её убирал. Мы просидели так все

— Alexandrine, кажется, мы прилетели. Вы всё ещё со мной?

— Кажется, да, — ответила я, и мой голос прозвучал немного хрипло после долгого молчания. — Только я, кажется, не очень твёрдо стою на ногах. Это всё Bollinger.

— Это всё шампанское и девять часов в воздухе, — сказал он, поднимаясь и подавая мне руку. — Давайте, я помогу. Вам нужно пройти таможню, получить багаж и добраться до отеля. И я вас не отпущу, пока вы не окажетесь в безопасности.

— Рыцарь, — пробормотала я, опираясь на его локоть и чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами.

— Мишель, — поправил он. — Во Франции я Мишель. А рыцари здесь называются шевалье. И я, кажется, один из них.

Мы прошли таможню — он по-прежнему держал меня под руку, и я была благодарна ему за это, потому что самостоятельно я бы, наверное, заблудилась в лабиринте коридоров или просто сползла по стеночке. Михаил был с дорожной сумкой, которая у него была с собой, поэтому мы забрали только мой багаж и наконец вышли из аэропорта в тёплую южную ночь. Воздух пах морем, бензином и какими-то незнакомыми цветами, и я на мгновение забыла, где я и зачем я здесь.

— Ну что, Alexandrine, — сказал он, останавливаясь на краю тротуара и поворачиваясь ко мне. — Вот мы и во Франции. Что будем делать?

— Не знаю, — честно сказала я. — Наверное, нам надо попрощаться. У вас свои дела, у меня свои. Мы ведь оба по работе. Помните? Вы — сомелье-шеф-повар-загадка, я — гончар-загадка.

— Это правда, — сказал он. — Но почему-то мне кажется, что мы знаем друг о друге всё, что нужно. А остальное — детали.

Мы стояли на тротуаре и смотрели друг на друга, и никто не хотел уходить первым. Где-то позади нас шумели такси, пассажиры катили чемоданы, кто-то обнимался, кто-то прощался, а мы просто стояли и не двигались.

— Alexandrine, — сказал он наконец. — Я не хочу с вами прощаться.

— Я тоже этого не хочу, Мишель.

— Тогда давайте не будем. Я сейчас скажу что-то, что может прозвучать слишком прямо, но мы оба уже достаточно взрослые и пьяные для этого.

— Говорите, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я сейчас снова докажу вам, что мужчины целуются лучше, — он шагнул ко мне.

— Это мы уже проходили, — я улыбнулась. — Была боевая ничья.

— Тогда, может, хватит этих споров? — он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне прямо в глаза. — Может, просто признаем, что мы оба хороши, и продолжим?

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю поцеловаться по-настоящему, — сказал он. — Без гипотез, без экспериментов, без подсчёта очков. Просто потому что мы этого хотим. Просто потому что мы во Франции. Просто потому что я этого хочу.

— И кто, по-вашему, выиграет в этот раз? — прошептала я.

— Никто, — сказал он. — Или оба. Какая разница?

И он поцеловал меня. На этот раз это был не спор и не эксперимент — это был настоящий поцелуй, глубокий, долгий, с языком, и я отвечала ему с той же страстью, забывая обо всём на свете. Мы стояли на краю тротуара у аэропорта Ниццы и целовались, как подростки, которые только что сбежали от родителей, и это было так неправильно и так прекрасно одновременно, что у меня кружилась голова.

— Alexandrine, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Кого мы обманываем? Мы же оба знаем, чего хотим. Я сниму номер в ближайшем отеле. Ты поедешь со мной. А завтра мы решим, что делать дальше. Согласна?

— Согласна, — выдохнула я.

Он выставил руку, и такси остановилось у тротуара через три секунды, будто только нас и ждало. Он открыл дверь, помог мне сесть, закинул наши сумки в багажник и сел рядом.

— В ближайший приличный отель, — сказал он водителю по-французски. — Желательно с видом на море.

Водитель понимающе улыбнулся и тронулся с места. Я сидела рядом с Мишелем, чувствуя его руку на своей — он просто держал её, не сжимая. Мы молчали. Водитель слушал французское радио, за окном мелькали огни Ниццы. Мишель повернулся ко мне. Я повернулась к нему. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он потянул меня за руку к себе, обнял и прижался губами к моим так, будто ждал этого весь полёт. Я ответила. Я не думала, не решала — я просто открыла рот и впустила его. Его язык скользнул внутрь, и я почувствовала, как его рука сжала мою талию, притягивая ближе. Я запустила пальцы в его волосы и прижалась к нему. Его дыхание смешивалось с моим. Мы целовались жадно, глубоко, теряя счёт времени. Я слышала, как он дышит, как его рука скользит по моей спине, сжимает ткань платья.

— Мишель, — прошептала я, отрываясь от его губ на секунду.

— Молчи, — сказал он и снова стал целовать меня.

Его пальцы впились в мои бёдра, и я чувствовала, как он хочет меня. И я хотела его так же сильно. Машина остановилась у отеля. Мы оторвались друг от друга. Михаил расплачивался за такси, а я смотрела на него, чувствуя, как мои губы ещё горят. Он достал наш багаж, взял меня за руку и повёл ко входу. Мы подошли к отелю, и я остановилась на мгновение, чтобы посмотреть на здание — белое, с коваными балконами, увитыми плющом, с тёплым светом, льющимся из окон. Где-то вдалеке слышался шум моря, и я закрыла глаза, чувствуя, как солёный ветер касается моего лица. Я не знала, сколько времени прошло с момента нашего приземления — может, час, может, два, — но я чувствовала, что я уже не та, что была в Москве. Я была другой. Я была здесь. И он был здесь. Он стоял рядом, и я слышала его дыхание, чувствовала его руку на своей талии, и я знала, что эта ночь изменит всё. Отель оказался именно таким, каким должен быть отель на Лазурном берегу: белые стены, окна от пола до потолка, вид на море, которое сейчас было чёрным и бархатным, с дорожкой лунного света, бегущей к горизонту.

Он взял меня за руку, и мы вошли в вестибюль отеля. Свет был тёплым, приглушённым, пахло деревом и морем. Он подошёл к стойке, быстро оформил заседание, и я стояла в стороне, чувствуя, как сердце бьётся где-то

— Alexandrine, — шептал он, расстёгивая мою блузку. — Ma chérie. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. С того самого момента, как ты спросила меня про Bollinger.

— Мишель, — отвечала я, путаясь в его рубашке. — Я тоже. Я тоже хочу тебя.

Я расстегнула его рубашку, провела пальцами по его груди, по животу. Он снял с меня блузку, стянул лифчик. Его губы коснулись моей шеи, ключицы, груди. Я запрокинула голову, чувствуя, как его язык касается моего соска, как его рука скользит по моему животу, опускается ниже. Он расстегнул мои джинсы, стянул их вместе с трусами, положил меня на кровать, и я лежала перед ним голая, и он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на свете.

— Ma chérie, ты очень красивая, — сказал он.

Затем быстро разделся сам и лёг на меня. Я почувствовала, как его член касается моего входа. Я не хотела ждать.

— Войди в меня, — сказала я.

Он вошёл. Медленно, глубоко, заполняя меня собой. Я выдохнула, обнимая его за шею. Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, сильнее. Я чувствовала, как его руки сжимают мои бёдра, как его дыхание становится глубже, как он говорит моё имя. Я кончила первой, содрогаясь под ним. Он кончил следом, прижимая меня к себе. Мы лежали в темноте, переплетённые. Его рука гладила мои волосы.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он.

— Я не уйду до утра.

И эта ночь была прекрасна.

Утро в отеле

Я проснулась от солнца — яркого, настойчивого, прованского, которое пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и падало прямо на моё лицо. Голова гудела, во рту был привкус шампанского и чего-то ещё — кажется, это называлось «бурная ночь с незнакомцем». Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь восстановить хронологию событий: самолёт, Bollinger, спор о поцелуях, такси, отель, его руки, его губы, его тело на моём. О боже. Я медленно повернула голову. Михаил — Мишель — спал рядом, раскинувшись на кровати, и выглядел до неприличия хорошо для человека, который вчера вместе со мной выпил несколько бутылок шампанского и провёл ночь с женщиной, чьей фамилии он даже не знал. У него были тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках, и во сне его лицо казалось моложе и беззаботнее.

Я тихо, стараясь не разбудить его, села на кровати и оглядела номер. Наша одежда валялась на полу вперемешку — его рубашка, моя блузка, его джинсы, мой лифчик, — и эта картина выглядела так неприлично и так по-киношному, что я чуть не засмеялась. Где-то в сумке зажужжал телефон. Я встала, поморщилась от головной боли и на цыпочках прошла к сумке, чтобы достать его. Шесть пропущенных вызовов от мужа. И сообщение: «Сашуль, как долетела? Надеюсь, всё хорошо. Позвони, когда сможешь. Люблю». Я посмотрела на спящего Михаила, потом на телефон, потом снова на Михаила. Господи, что я наделала.

Он пошевелился и открыл глаза. Увидел меня — голую, с телефоном в руке и выражением вселенской катастрофы на лице — и улыбнулся.

— Alexandrine, — сказал он хриплым со сна голосом. — Ты стоишь голая с телефоном. Это новая форма утренней гимнастики?

Я опустила телефон и закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания того, что я сделала. И вдруг, не открывая глаз, я услышала, как он встал и подошел ко мне сзади. Я почувствовала его руки на своей талии — тёплые, уверенные, с пальцами, которые скользнули по моему животу и задержались на нём. Я ощутила его член сзади, уже твёрдый, он прижался ко мне, обнял меня, провёл губами по моему плечу, взял за руку, потянув меня за собой к кровати.

— Alexandrine, — прошептал он, и я застонала, почувствовав, как он по-хозяйски раздвинул мои ноги и вошёл в меня, в то время как моя голова всё ещё была в тумане от вчерашнего шампанского и утреннего солнца. Я закрыла глаза, ощущая его внутри себя, и он двигался во мне медленно, нежно, как будто знал, что я ещё не проснулась, и не хотел меня будить. Но в то же время он заполнял меня, и это чувство было настолько приятным, что я не хотела, чтобы он останавливался. Я кончила быстро, сжимая его внутри, и он кончил следом, прижимая меня к себе и целуя в шею, а потом тихо сказал:

— Доброе утро, Alexandrine.

Я не ответила, я лежала перед ним голая, и чувствовала, как его пальцы гладят мою грудь, как его дыхание касается моей шеи, и я не хотела, чтобы это заканчивалось. Но я знала, что это заканчивается. Я встала с постели и повернулась к нему.

— Я пытаюсь понять, как мне теперь жить, — честно сказала я.

— Ну, для начала, может, вернёшься в постель? — он приподнял одеяло, приглашая. — Здесь тепло. И я не кусаюсь. По крайней мере, не сильно.

— Мишель, — я покачала головой, но уголки губ уже предательски ползли вверх. — Ты вообще понимаешь, что произошло?

— Было шампанское, — сказал он, садясь рядом со мной. — Был спор. Была боевая ничья. Была переигровка. И, кажется, мы оба выиграли. Или проиграли. Зависит от того, как посмотреть.

— Я замужем, — сказала я. — У меня дочь. Муж. Хороший муж, между прочим. Он мне сейчас написал: «Сашуль, как долетела?» А я стою голая в номере отеля с мужчиной, которого знаю меньше суток.

— Я знаю, — сказал он, и его голос стал серьёзнее. — Ты говорила вчера. Где-то между вторым и третьим бокалом. И ещё раз после

— Я помню, — сказала я. — И мне стыдно. И не стыдно одновременно. Это вообще нормально?

— Не знаю, — честно сказал он. — Я не эксперт по нормальности. Я эксперт по шампанскому и сырам. Но я знаю одно: вчера и сегодня было прекрасно. И я ни о чём не жалею.

Я посмотрела на него — на этого мужчину, который вчера был просто случайным соседом в бизнес-классе, а сегодня стал кем-то гораздо большим, — и вдруг поняла, что я тоже ни о чём не жалею. Мне было стыдно, мне было страшно, мне было неловко, но я не жалела.

— Мне нужно на встречу, — сказала я. — Я здесь по работе. У меня деловой партнёр ждёт в одиннадцать. А вечером я улетаю обратно в Москву. У меня рейс в семь.

— У меня тоже дела, — сказал он. — Дегустация у виноделов в двенадцать. Так что мы оба занятые люди. Но... Alexandrine, можно я тебя кое о чём попрошу?

— О чём?

— Не исчезай, — сказал он. — Я знаю, что у тебя муж и дочь. Я знаю, что это было безумие. Но я хочу увидеть тебя снова. В Москве. Если ты захочешь.

Я посмотрела на него — на его серьёзное лицо, на его глаза, которые вчера смеялись, а сегодня смотрели с такой надеждой, — и сказала:

— Я не знаю, Мишель. Я правда не знаю. Давай я сначала вернусь домой и пойму, что со мной происходит.

— Договорились, — сказал он. — Но я надеюсь. И я буду ждать.

Мы оделись молча, каждый думая о своём, и когда я уже стояла у двери, он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони и поцеловал — нежно прощаясь, потому что я не оставила ему свой телефон и не взяла его.

— Au revoir, Alexandrine, — сказал он.

— Au revoir, Мишель, — ответила я.

Весь день прошёл как в тумане. Я встретилась с деловым партнёром — милым пожилым французом, который показывал мне образцы текстиля и керамики, — и я кивала, улыбалась, делала пометки в блокноте, но мои мысли были далеко. Я думала о нём. О Мишеле. О его руках, о его голосе, о том, как он говорил «Alexandrine» с этим лёгким французским прононсом. О том, что я изменила мужу с человеком, которого знаю меньше суток. И о том, что я, кажется, не могу перестать об этом думать.

Вечером я села в самолёт и через несколько часов приземлилась в Москве. Андрей, мой муж, встречал меня в аэропорту — он стоял у выхода с маленьким букетом белых роз и улыбался той самой улыбкой, которую я знала уже двенадцать лет.

— Сашуль! — он обнял меня, прижал к себе, поцеловал в щёку, в лоб, в губы. — Я так соскучился! Два дня — это слишком долго. Как всё прошло? Как французы? Как текстиль?

— Всё хорошо, — сказала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Французы прекрасны. Текстиль ещё прекраснее. Я привезла образцы.

— Ты устала, — сказал он, забирая мой багаж. — Поехали домой. Маша тебя ждёт и гадает, что ты ей привезёшь из Франции.

Я засмеялась, и от этого смеха стало немного легче. Мы сели в машину, и всю дорогу домой он держал меня за руку и рассказывал о том, как они с Машей готовили ужин и чуть не спалили кухню, как он скучал. Я слушала его и думала о том, какой он хороший. Какой надёжный, тёплый, заботливый. И о том, что я его не заслуживаю.

Дома меня встретила Маша — она выбежала в прихожую в пижаме с криками: «Мама, а что ты мне купила во Франции?» Я обняла её, прижала к себе, и на мгновение всё встало на свои места. У меня есть семья. У меня есть дочь. У меня есть муж, который встречает меня с цветами и говорит, что скучал. И есть мужчина, с которым я провела ночь во Франции и которого не могу выбросить из головы.

Я протянула Маше коробку шоколадок, и она обрадовалась так, будто я привезла ей целый замок.

— Lindt! — закричала она, обнимая коробку. — Мама, ты самая лучшая! Это же мои любимые шоколадки! Папа, смотри, что у меня есть! Смотри, как их много! Хочешь я с тобой поделюсь?

— А это тебе, — сказала я Андрею, протягивая ему парфюм. — Я целый час его выбирала. Мне так хотелось для тебя что-то свежее выбрать, чтобы ты тоже почувствовал Ниццу и Прованс.

Он посмотрел на меня, взял флакон и улыбнулся.

— Ты серьёзно? — сказал он. — Сашуль, ты необыкновенная? Спасибо.

Он поцеловал меня в щеку, и я почувствовала, как его губы касаются моей кожи, и я закрыла глаза на мгновение, чувствуя его тепло. И я знала, что это — моя жизнь. Моя настоящая жизнь.

Ночью, лёжа в постели рядом с Андреем, я смотрела в потолок и думала о том, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И я ещё не знала, что мне делать с этим «после».

Le Château

Жизнь покатилась своим чередом. Лето пролетело быстро — слишком быстро, как это всегда бывает, когда много работы, — и осень встретила Москву затяжными дождями, серым небом и первыми жёлтыми листьями, которые прилипали к асфальту. Я с головой ушла в проекты: свадьбы, корпоративы, дни рождения, юбилеи — и каждый новый заказ требовал полной отдачи, что было даже кстати, потому что когда я работала, у меня не оставалось времени думать. О нём, о его руках, о его прикосновениях. О той ночи в Ницце. О том, как он сказал «Не исчезай». У меня не было ни его телефона, ни фамилии, ни адреса — только имя, которое, скорее всего, было ненастоящим, и фотография в телефоне, где мы оба пьяные и счастливые сидим в бизнес-классе и пьём шампанское. Иногда, когда Андрей уже засыпал, я доставала телефон и смотрела на этот снимок — просто чтобы вспомнить, что это было не сном. Что этот мужчина действительно существует. А потом я убирала телефон и говорила себе, что это был всего лишь эпизод. Красивый, пьяный, французский эпизод, который никогда не повторится.

В середине сентября мне позвонила клиентка — приятная женщина по имени Елена, которая хотела устроить юбилей мужу. Тридцать персон, французский стиль, шампанское, живая музыка, цветы, свечи, изысканная кухня, эксклюзивные десерты, торжественная атмосфера, безупречный сервис, ощущение роскоши — всё, что я тоже так любила. И ресторан она уже выбрала сама: «Le Château»,

— Говорят, там потрясающая кухня и очень аутентичная атмосфера, — сказала Елена по телефону. — Я забронировала дату, но всё остальное доверяю вам. Когда у вас будет информация по меню, позвоните мне, согласуем. Моё главное пожелание — французский стиль, который очень любит мой муж.

— Конечно, — ответила я, открывая планировщик. — Завтра же съезжу в ресторан и обо всём договорюсь.

Я позвонила в ресторан, поговорила с администратором — приятной девушкой по имени Софи, — и договорилась о встрече на следующий день.

Утром я загрузила в машину всё самое важное: планшет с мудбордом, где уже дышала та самая французская атмосфера, распечатанную схему рассадки с именами гостей, палетку цветов, которую перебирала до полуночи, рулетку, чтобы проверить каждый сантиметр, образцы тканей и салфеток, которые идеально легли бы на столы, и папку с контактами всех подрядчиков — на случай, если у Софи возникнут сомнения по декору или музыке. Сердце билось быстрее от предвкушения: я уже мысленно расставляла свечи, представляла, как заиграет живой рояль и как засияют лица гостей. По дороге прокручивала в голове каждую деталь — где поставить фотозону, чтобы поймать лучший свет, как обыграть вход, чтобы сразу окунуться в праздник, и как рассадить гостей, чтобы никто не чувствовал себя лишним. А главное — я должна была услышать заветное «да» от Софи на наши привезённые скатерти и живой декор. Припарковавшись у ресторана, я взяла второй телефон для десятка пробных кадров, блокнот для быстрых пометок и с улыбкой шагнула навстречу этому дню.

«Le Château» оказался именно таким, каким я его себе представляла: старинный особняк с башенками, увитый плющом, с высокими окнами и коваными фонарями у входа. Внутри пахло свежей выпечкой, деревом и чем-то ещё — кажется, лавандой. Интерьер был выдержан в стиле французского замка: каменные стены, деревянные балки под потолком, огромный камин в центре зала, хрустальные люстры. Я достала блокнот и начала делать пометки, прикидывая, сколько декора мне понадобится и куда лучше поставить фотозону. Софи — администратор — показала мне зал, рассказала о рассадке, о меню, о том, что ресторан может предоставить свой текстиль, но я предпочла привезти свой.

— Хозяин ресторана сейчас здесь, — сказала Софи. — Если у вас будут какие-то специальные пожелания по кухне или по сервировке, он сможет ответить. Он как раз на кухне, но через минуту освободится. Подождите, я его позову.

— Спасибо, — сказала я, продолжая чиркать в блокноте.

Я стояла спиной к двери и прикидывала, сколько метров ткани мне понадобится на драпировку, когда услышала за спиной шаги. А потом — голос. Тот самый голос, который я не слышала три месяца, но узнала бы из тысячи.

— Bonjour, мадам!

Я замерла. Блокнот чуть не выпал у меня из рук. Я медленно повернулась и увидела его. Михаила. Мишеля. С лёгкой небритостью и тем же самым взглядом, который я помнила с той ночи в Ницце.

— Мишель? — прошептала я.

— Alexandrine, — сказал он, и его лицо озарилось улыбкой. — Alexandrine. Господи, я три месяца пытался тебя найти. А ты просто взяла и пришла в мой ресторан.

— Твой ресторан? — я всё ещё не могла поверить. — Le Château — твой?

— Мой, — сказал он. — Я ресторатор, Alexandrine.

— Ты шутишь! — я засмеялась, и это был нервный, счастливый, совершенно дурацкий смех. — Ты говорил про сыры, про соус бешамель, про всё на свете — я думала, ты просто гурман!

— Я гурман, — сказал он, делая шаг ко мне. — И ресторатор. И я очень рад тебя видеть. Три месяца, Alexandrine. Три месяца я думал о тебе каждый день.

— Я тоже, — сказала я. — То есть... я не... Господи, Мишель. Я не знаю, что говорить.

— Ничего не говори, — сказал он, подходя ещё ближе. — Просто скажи, что ты не исчезнешь снова. Что ты рада меня видеть. На этот раз я возьму твой телефон. И адрес. И, может быть, паспортные данные. Чтобы ты не сбежала.

— Я не сбегу, — сказала я. — По крайней мере, пока не закончу проект. У меня тут юбилей на тридцать персон. Французский стиль. Ты, кстати, должен помочь мне с меню. Ты же эксперт.

— С меню? — он приподнял бровь. — Alexandrine, я готов помочь тебе со всем. С меню, с вином, с декором. И с чем угодно ещё.

Софи, которая всё это время стояла в сторонке, деликатно кашлянула и сказала:

— Я, пожалуй, пойду проверю бронь на вечер.

Она исчезла, и мы остались вдвоём в пустом банкетном зале, среди хрустальных люстр и зеркал. Он взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал.

— Alexandrine, — сказал он. — Я не знаю, что там у тебя с мужем. Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: я не хочу тебя терять. Снова.

Я посмотрела на него — на этого мужчину, который вошёл в мою жизнь пьяным рейсом Москва — Ницца, а теперь стоял передо мной в своём собственном ресторане, — и сказала:

— Я тоже не хочу терять тебя, Мишель. Но я не знаю, что с этим делать.

— Для начала — давай просто поужинаем, — сказал он. — Когда ты сможешь. Здесь. Я приготовлю для тебя то самое филе дорадо с соусом из белого вина. Помнишь, я рассказывал тебе в самолёте?

— Помню, — сказала я. — И ризотто с лимонной цедрой.

— Именно, — он улыбнулся. — И ризотто. И, может быть, бокал Bollinger. За старые времена.

Он вдруг посмотрел на меня — не так, как смотрел минуту назад, а иначе, глубже, тем взглядом, который я помнила с той ночи в Ницце. Потом обвёл глазами пустой зал, подошёл к двери банкетного зала и повернул ключ. Раздался тихий щелчок. Я замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Он повернулся ко мне и в два шага оказался рядом, развернул меня к себе, обнял и поцеловал — властно, глубоко, с тем самым голодом, который копился три месяца. Я ответила, чувствуя, как его язык проникает в мой рот, как его руки уже расстёгивают мою блузку, как мои пальцы путаются в его волосах. Он развернул меня спиной к себе, прижал к столу, задрал юбку, стянул трусы и вошёл сзади — резко, жадно, до конца, и я застонала, вцепившись в край стола, чувствуя, как он двигается во мне, как его дыхание обжигает мою шею, как его пальцы сжимают мои бёдра.

— Alexandrine, — шептал он, трахая меня в пустом банкетном зале, среди хрустальных люстр и зеркал. — Ma chérie. Ты

Я не отвечала — я только стонала, подаваясь ему навстречу, и кончила быстро, с громким криком, который эхом разнёсся по пустому залу. Он кончил через минуту после меня, прижимая меня к столу, а потом обнял, прижал к себе, поцеловал в затылок и прошептал:

— Теперь ты точно не исчезнешь. Я тебя не отпущу.

Я повернулась к нему, всё ещё дрожа, и сказала:

— Я и не хочу исчезать, Мишель. Но что нам теперь делать?

— Для начала — номер телефона, — сказал он, поправляя мою юбку. — А потом — посмотрим.

Я стояла у двери, чувствуя его руки на своей талии, его дыхание на своей шее. Мне нужно было уходить, но я не могла заставить себя сделать шаг. Он взял меня за руку, сжал пальцы и сказал:

— Alexandrine, я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я знаю, — тихо ответила я. — Но мне нужно. У меня встреча с клиенткой через час. Если я опоздаю, она решит, что я ненадёжная.

— Ты надёжная, — сказал он, касаясь губами моего виска. — Я знаю. Ты пришла.

Я почувствовала, как его голос проникает в меня, и поняла, что если я сейчас не уйду, то не уйду никогда.

— Ты веришь в судьбу? — спросил он вдруг.

— Не знаю, — честно ответила я. — Раньше — нет. Теперь — не уверена.

— Тогда давай проверим, — сказал он, и его глаза блеснули. — Ты уйдёшь, и мы не будем искать друг друга. Если судьба захочет, мы встретимся снова.

— Это нечестно, — сказала я. — Ты знаешь, что я найду тебя. У меня теперь есть твой ресторан.

— Но ты не знаешь, как я выгляжу в будни, — улыбнулся он. — А вдруг я ношу смешные носки? Это может изменить твоё мнение обо мне.

Я рассмеялась, встряхнула головой и взяла его за руку.

— Я не хочу ждать судьбу, — сказала я. — Я хочу знать, где тебя найти.

Он вырвал листок из моего блокнота и написал номер. А потом ещё взял мой телефон и занёс в записную книжку номер своего телефона.

— Так надёжнее. Звони, когда захочешь, — сказал он. — Я буду ждать.

Я взяла свой телефон и листок у него из рук, поцеловала его в губы и вышла из зала. Он смотрел мне вслед, и я чувствовала, как моё сердце колотится быстрее, чем должно.

Ужин

На следующий день пришло сообщение. Я как раз сидела на встрече с клиентами, когда телефон завибрировал и на экране высветилось имя, от которого у меня перехватило дыхание: «Мишель». Я нажала «сохранить» ещё вчера, когда он буквально выхватил у меня телефон и сам вбил свой номер со словами «на этот раз ты не исчезнешь». «Alexandrine, завтра вечером. Ужин. В моём ресторане. В семь. Буду ждать. Мишель». Я улыбнулась, глядя в экран, и тут же получила второе сообщение: «И да, я приготовлю филе дорадо. Ты же помнишь про соус из белого вина?»

— У вас что-то хорошее? — спросил мой гость, глядя на моё лицо.

— Да, — сказала я. — Кажется, очень хорошее.

Весь следующий день я думала только о предстоящем вечере. Я перемерила три платья, дважды переделывала макияж и в итоге выбрала красное платье до колен, которое купила ещё летом и ни разу ещё не надевала. Андрей, уходя на работу, поцеловал меня в щёку и сказал: «Ты сегодня какая-то особенно красивая. Важная встреча?» Я кивнула, чувствуя, как краска заливает щёки. Если бы он знал, на какую встречу я иду.

Ресторан был закрыт для посетителей — Михаил специально освободил вечер, чтобы мы могли побыть вдвоём. Он встретил меня у входа, взял за руку и провёл через пустой зал к столику у камина, где уже горели свечи, стояли два бокала и бутылка Bollinger в серебряном ведёрке.

— Alexandrine, — сказал он, отодвигая для меня стул. — Ты прекрасна. Это платье...

Он не отошёл сразу — он наклонился ко мне сзади, положил руки на спинку моего стула, и я почувствовала его дыхание у самого уха.

— Знаешь, что я хочу сделать? — прошептал он.

Я замерла.

— Я хочу снять с тебя это платье. Прямо здесь. Прямо сейчас. Но я не буду. Я подожду до конца ужина. Ты не представляешь, как я хочу тебя.

Он выпрямился, обошёл стол и сел напротив. Я смотрела на него, чувствуя, как его слова всё ещё звучат у меня в ушах. Мы начали ужинать. Филе дорадо действительно было приготовлено идеально — соус из белого вина и эстрагона таял на языке, ризотто было нежным и воздушным, а Bollinger искрился в бокалах. Мы говорили обо всём и ни о чём одновременно — о Франции, о его ресторане, о моих проектах, — но я знала, что главный разговор ещё впереди.

Когда тарелки опустели, а вторая бутылка шампанского была открыта, я сказала:

— Мишель, я замужем. У меня десятилетняя дочь. А ты женат?

— Я разведён. Уже три года. Я свободен.

Я молчала, глядя на наши переплетённые пальцы. Потом подняла глаза и сказала:

— У меня хороший муж. Андрей — замечательный человек. Он меня любит, он заботится обо мне и о Маше, он никогда не давал мне повода сомневаться в нём. И я его не разлюбила. Но то, что я чувствую к тебе... это другое. Это не отменяет его, но и не отменяет тебя. Я не знаю, как это объяснить. Это как будто во мне включили свет, о котором я даже не подозревала. И теперь я не могу его выключить.

— Я понимаю, — сказал он. — Я не прошу тебя выбирать. Я не прошу тебя уходить от него. Я просто хочу, чтобы ты была со мной столько, сколько ты сможешь.

— А если я не смогу дать тебе всё, что ты заслуживаешь?

— Alexandrine, — он поднёс мою руку к губам и поцеловал. — Ты уже дала мне больше, чем кто-либо за последние три года. Просто будь со мной. Когда сможешь. Как сможешь. Я согласен ждать. Я согласен делить тебя с ним. Я согласен на всё, лишь бы ты была в моей жизни.

Я смотрела на него, на этого мужчину, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Я не знала, что будет дальше. Не знала, к чему это приведёт. Но я знала одно: я не хочу его терять снова.

Мишель встал, обошёл стол, подошёл ко мне, взял за руку и сказал:

— Подари мне танец.

Я встала, и он повёл меня

— Поедем ко мне, Alexandrine. Пожалуйста. Я не хочу тебя отпускать.

Я застонала, чувствуя, как его руки бродят по моей спине, сжимают ягодицы, прижимают меня к нему. Я хотела его. Я хотела поехать с ним куда угодно, хоть на край света. Но я знала, что не могу. Меня ждали дома. И я простонала ему в губы:

— Мишель... я не могу. Мне нужно домой. Меня ждут.

Он на секунду замер, прижавшись лбом к моему лбу. А потом взял меня за руку и молча повёл через пустой зал, через коридор, в свой кабинет. Он закрыл дверь, прижал меня к ней спиной и, глядя мне прямо в глаза, потянул вниз молнию на моём платье. Красное платье скользнуло вниз и упало к моим ногам. Я осталась в белье, но и оно не задержалось на мне долго. Он засунул руку мне в трусы и начал трогать меня.

— Ещё хотя бы полчаса, — прошептал он, зарываясь лицом в мою шею. — Останься со мной ещё на полчаса. Я так долго тебя не видел, Alexandrine. Я так долго тебя ждал.

Я не ответила — я только застонала, чувствуя, как его пальцы трогали меня между ног, раздвигают мои губки, как один палец входит в меня, потом второй, как он начал трахать меня ими — сильно, ритмично, — а его большой палец давил на клитор. Я текла по его руке, я стонала, я подавалась ему навстречу, вцепившись в его плечи.

— Я хочу тебя, — прошептала я. — Пожалуйста, Мишель.

Я сама расстегнула его ширинку, достала его член — твёрдый, горячий — и опустилась перед ним на колени. Взяла его в рот. Я сосала его, чувствуя, как он запускает пальцы в мои волосы, как его дыхание становится громче, как он шепчет моё имя. Я старалась для него так, как не старалась ни для кого и никогда. Я хотела, чтобы он запомнил этот минет навсегда. Чтобы каждый раз, когда он будет думать обо мне, он вспоминал мои губы на своём члене.

Потом он поднял меня с колен, посадил на свой рабочий стол — тот самый, за которым он, наверное, подписывал контракты и считал прибыль, — раздвинул мои ноги и вошёл в меня. Я вскрикнула и обхватила его ногами, притягивая к себе. Он трахал меня страстно, горячо, сильно, и я кончила, судорожно вскрикнув, и он кончил в меня следом. Мы замерли так — он во мне, я на его столе, обхватив его ногами, обнимая за плечи, — и он прошептал, уткнувшись лицом в мою шею:

— Alexandrine. Как хорошо, что я тебя нашёл. Как хорошо, что ты пришла в мой ресторан. Как хорошо, что ты есть.

Я опустила ноги и встала со стола. Мишель помог мне одеться, застегнул моё платье, обнял и поцеловал в губы. Я вышла из ресторана, села в такси и поехала домой. Всю дорогу я думала только о нём. Я зашла в квартиру, и Андрей уже лежал в постели. Я приняла душ и легла рядом. Он обнял меня, притянул к себе, поцеловал и спросил: «Ты поздно, всё хорошо?» Я сказала, что была на встрече, и он поверил. Я лежала рядом с ним и смотрела в темноту, чувствуя, как его дыхание касается моей шеи. И я знала, что где-то там, в центре Москвы, в пустом ресторане, есть мужчина, который только что сказал мне, что согласен делить меня с другим. И я понятия не имела, что мне делать с этим знанием. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание. Андрей притянул меня к себе. Он поцеловал меня в губы, потом в шею, и я почувствовала, как его дыхание становится глубже, как его пальцы скользят по моей груди, по моему животу, опускаясь ниже, к краю пижамных шорт. Я замерла, чувствуя, как он касается меня, как его пальцы проникают внутрь и находят вход. Я была мокрой. Я думала о Мишеле. Я уже знала, что если я буду думать о Мишеле, моё тело будет откликаться на руки мужа. Он перевернул меня на спину и лег на меня, а я обхватила его ногами. Он вошёл в меня медленно, совсем не так, как сегодня это делал Мишель, и я закрыла глаза, чувствуя, как он трахает меня, как его дыхание становится глубже. Я обнимала его за шею и думала о том, что всего час назад я стояла на коленях перед другим мужчиной и делала ему минет. А потом я чувствовала его сперму внутри себя. А сейчас я просто лежала и позволяла мужу быть со мной, и когда он кончил, он поцеловал меня в губы и сказал, что любит меня. Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Рутина и фейерверк

Прошёл месяц. Целый месяц, наполненный встречами, которые я считала минутами, оправданиями, которые я придумывала на ходу, и ложью, которая становилась всё более привычной. За окнами уже уверенно стоял октябрь — серый, промозглый, с ледяным ветром, который задувал в щели окон и заставлял москвичей кутаться в пуховики и шарфы. По утрам лужи покрывались тонкой коркой льда, а по вечерам город тонул в тумане, который делал фонари размытыми и далёкими, как мои собственные мысли. Я научилась балансировать между двумя жизнями, между двумя мужчинами, между утренним кофе и вечерними поцелуями. Я перестала удивляться своей способности врать и перестала чувствовать вину — и это, наверное, было самым страшным из всего. Утро началось как обычно. Будильник прозвенел в семь, и я, ещё сонная, потянулась к телефону, чтобы его отключить. Мой iPhone, который Андрей подарил мне на прошлый день рождения, тускло светился в полумраке спальни. На экране — время, погода, ни одного сообщения от Мишеля. Я выдохнула

— Доброе утро, — прошептал он.

— Доброе, — я улыбнулась.

Его рука привычно легла на моё бедро, скользнула выше, задирая рубашку. Шёлковая пижама нежно-персикового цвета — я купила её в ЦУМе за одиннадцать тысяч рублей, когда поняла, что в нашей постели стало слишком скучно, и хотела добавить хоть каплю страсти. Андрей тогда заметил и сказал: «Красивая», — и поцеловал меня между лопаток. Это было частью нашего распорядка, такой же привычной, как утренний кофе. Он поцеловал меня в шею, потом в губы, и я ответила — без страсти, но с нежностью. Мы занимались любовью молча, без слов, без стонов, просто потому что так было всегда. Его руки были тёплыми, но без той лихорадочной горячности, которую я чувствовала с Мишелем. Его дыхание — ровное, спокойное, без той хрипоты, от которой у меня подкашивались колени. Он кончил, поцеловал меня в губы и сказал:

— Люблю тебя. Пойду варить кофе.

— Я скоро, — сказала я.

Он встал и ушёл на кухню, а я осталась лежать. Всё было хорошо. Всё было правильно. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где прячутся самые тёмные желания, я чувствовала, что мне этого мало. Что я хочу большего. Что я хочу, чтобы меня брали, а не просто любили. Я закрыла глаза на мгновение, и передо мной всплыло его лицо — Мишеля. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с золотистыми крапинками, которые я разглядела только при свете свечей. Его улыбка — чуть насмешливая, лицо с лёгкой небритостью, которая делала его похожим на пирата. Его голос, который шептал «Alexandrine» с таким акцентом, что у меня внутри всё переворачивалось. И я поняла, что утро прошло так же, как и все предыдущие, но я уже не была той женщиной, которая была счастлива просто от того, что её любят. Я стала той, кто ищет большего. И это пугало меня больше, чем ложь. Днём я сидела в своём офисе — небольшом кабинете, который я арендовала для встреч с клиентами, — и просматривала каталоги тканей для нового проекта, когда телефон завибрировал. Кабинет был маленьким, всего двенадцать квадратных метров, но я постаралась сделать его уютным: белые стены, светлая мебель из Икеи, фикус в углу и несколько дизайнерских журналов на кофейном столике. На моём столе стояла чашка с остывшим кофе — латте с овсяным молоком — и лежал телефон, который вдруг завибрировал. Я посмотрела на экран. Сообщение от Мишеля: «Alexandrine, ты сегодня прекрасно выглядишь. Я знаю это, хотя даже не вижу тебя. Просто потому что ты всегда прекрасна. Приезжай. Я соскучился. Мишель». Я улыбнулась и написала в ответ: «У меня встреча через два часа. Но до неё я могу заехать. Ненадолго. Только не корми меня — я не голодна. По крайней мере, не в гастрономическом смысле». «Я понял тебя, — пришёл ответ. — Жду. Дверь в кабинет открыта. Я один».

Я приехала в Le Château через двадцать минут на такси. Водитель всю дорогу рассказывал о своей дочери, которая поступила в театральное, и я кивала, не слушая. Я смотрела в окно на серый город, на мокрый асфальт, на прохожих, которые торопились по своим делам, и думала о том, что через несколько минут я буду в его кабинете, в его руках. Ресторан ещё не был открыт для посетителей, и Мишель ждал меня в своём кабинете. Он стоял у окна, когда я вошла, и обернулся с той самой улыбкой, которая каждый раз заставляла моё сердце биться быстрее.

— Alexandrine, — сказал он, подходя ко мне и беря моё лицо в ладони. — Я думал о тебе всё утро. Я не мог работать. Я не мог ни о чём думать, кроме тебя.

— Я тоже, — прошептала я.

Он поцеловал меня — и это было совсем не так, как утром с Андреем. В его поцелуе был голод, была страсть, была та самая искра, которую я не чувствовала уже много лет. Его губы были сухими и горячими, язык настойчивым, его руки уже расстёгивали мою блузку, а мои пальцы его рубашку — белую, накрахмаленную, пахнущую свежестью и его парфюмом. Chanel Bleu, я узнала его запах ещё в самолёте, когда он сидел рядом и пил шампанское. Через минуту мы оба были обнажены, и он прижал меня к своему рабочему столу и вошёл в меня — резко, глубоко, с тем самым напором, от которого у меня подкашивались колени. Я видела край его ноутбука, стопку бумаг с какими-то счетами, ручку Montblanc, которая стояла в стакане, — и думала о том, что он трахает меня прямо здесь, среди своих деловых документов. Мы трахались на его столе, на его диване, на полу его кабинета, и я кончала снова и снова, и каждый раз это был фейерверк — не рутина, не привычка, а взрыв. Мои колени были красными от ковра, спина — мокрой от пота, а на шее уже проступала лёгкая краснота от его щетины. Я знала, что вечером мне придётся придумывать оправдание для Андрея. Но сейчас мне было всё равно. Потом мы лежали на диване, переплетённые, и он гладил мои волосы, а я думала о том, что через час мне нужно быть на встрече с клиентом, и что моя блузка помята, и что я должна вернуться в свою обычную жизнь, где всё хорошо и правильно. Но сейчас, в этом кабинете, с этим мужчиной, я чувствовала себя живой. По-настоящему живой.

— Alexandrine, — прошептал он. — Я знаю, что ты должна идти. Но я хочу, чтобы ты знала: я считаю минуты до нашей следующей встречи.

— Я тоже, — сказала я. — Я тоже считаю, Мишель.

Я оделась, поправила макияж, поцеловала его на прощание и вышла из ресторана. В такси я смотрела в окно на серое октябрьское небо, на капли дождя, которые стекали по стеклу, и думала о том, что моя жизнь теперь разделена на две части: рутину — с Андреем, с домом, с утренним кофе и привычным сексом по расписанию, — и фейерверк — с Мишелем, с его руками, его губами, его голосом, который называл меня Alexandrine. Таксист включил радио, и оттуда лилась грустная французская песня — я узнала Édith Piaf, и у меня перехватило дыхание. Мишель любил её. Он говорил, что в её голосе — вся Франция, вся любовь и вся боль. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. И я

— Ты сегодня какая-то отстранённая, — сказал он.

— Просто устала, — ответила я. — Много работы.

— Отдыхай, — сказал он. — Я всё уберу.

Я посмотрела на него — на его спину, на его руки, которые мыли посуду, — и почувствовала, как внутри меня поднимается волна благодарности и вины одновременно. Я подошла к нему, обняла сзади и сказала:

— Спасибо тебе.

— За что? — улыбнулся он, не оборачиваясь.

— За то, что ты есть.

Он повернулся, поцеловал меня в лоб и сказал:

— Я всегда буду рядом.

Я улыбнулась и пошла в спальню. Лёжа в темноте, я слышала, как Андрей моет посуду, как Маша смеётся над видео в телефоне, как за окном шумит ветер. Я закрыла глаза и попыталась замедлить пульс. Но перед глазами всё равно стоял Мишель — его улыбка, его руки, его голос. Я люблю их обоих. И ненавижу себя за это. За то, что не могу выбрать. За то, что не хочу выбирать. За то, что каждое утро я встаю с одним мужчиной, а засыпаю с мыслями о другом.

Брат

Михаил приехал в клинику поздно вечером, когда посетителей уже не было, а коридоры опустели. Он знал этот маршрут наизусть: пост охраны на первом этаже, где нужно показать паспорт и пропуск, лифт на четвёртый этаж, длинный коридор с бледно-зелёными стенами, пахнущий хлоркой и лекарствами, и в самом конце — палата номер сорок два. Он приезжал сюда несколько раз в неделю уже целый год, и каждый раз его сердце сжималось, когда он видел брата. Этот запах — смесь дезинфекции и чего-то сладковато-горького, что витало в воздухе больничных коридоров. Медсестра узнала Михаила и кивнула: «Он сегодня в хорошем состоянии. Разговаривает. Ждет вас». Михаил открыл дверь и вошёл. Николай сидел на кровати у окна и смотрел на тёмное небо. Они были близнецами — одинаковые тёмные волосы, одинаковый разрез глаз, одинаковые черты лица, — но сейчас, глядя на брата, Михаил видел только тень того человека, которым Николай был когда-то. Он исхудал, под глазами залегли тёмные круги, а взгляд стал отстранённым, как будто он смотрел не на мир, а сквозь него. Вместо прежнего энергичного, всегда улыбающегося мужчины перед Михаилом сидел почти призрак — бледный, осунувшийся, с дрожащими руками, которые он прятал под одеялом. Михаил каждый раз думал, что привыкнет к этому зрелищу, но каждый раз его внутренности сжимались в тугой узел, когда он видел, во что превратилась жизнь его брата-близнеца.

— Привет, Коля, — сказал Михаил, садясь на стул рядом с кроватью. — Как ты сегодня?

— Лучше, — ответил Николай, не поворачивая головы. — Врач сказал, что я делаю успехи. Может быть, меня скоро выпишут. Ты веришь в это, Миша?

— Конечно, верю, — сказал Михаил, хотя оба знали, что это неправда. — Ты сильный. Ты справишься.

Он взял брата за руку — ту самую, которая раньше могла поднять штангу, а теперь была тонкой и почти прозрачной, с синими венами, просвечивающими сквозь бледную кожу. Николай слабо сжал его пальцы, и этот жест, такой привычный когда-то, теперь казался почти невесомым.

— Ты принёс новости? — спросил Николай, наконец поворачиваясь к брату. — Про него. Про Андрея. Про его жену. Ты говорил, что у тебя есть план.

Михаил вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. Он сам начал его год назад, когда впервые пришёл к брату в эту палату и поклялся, что добьётся справедливости. Тогда он ещё не знал, как именно будет мстить. Но теперь у него был план. И этот план уже начал осуществляться.

— Да, — сказал он. — Я познакомился с ней. С его женой. С Сашей. Точнее, с Alexandrine. Так я её называю. Это наша с ней игра. Французская.

— Французская? — Николай слабо улыбнулся. — Ты всегда любил Францию. Помнишь, как мы ездили в Прованс? Ещё до всего этого. Ты, я и мама. Лавандовые поля. Ты тогда сказал, что когда-нибудь откроешь ресторан и назовёшь его в честь того лета.

— Я открыл, — сказал Михаил. — Le Château. Ты бы видел его, Коля. Каменные стены, хрустальные люстры, камин в центре зала. Всё как мы мечтали. Но тебя там нет. И это несправедливо.

Он замолчал, чувствуя, как в горле встаёт ком. Они мечтали об этом ресторане ещё мальчишками, сидя на стареньком диване в квартире их матери, перебирая фотографии французских замков. Николай тогда смеялся и говорил: «Миша, ты слишком много читаешь. Ресторан — это бизнес, а не сказка». А теперь тот самый бизнес, о котором они мечтали, стоял в центре Москвы, но Николай мог видеть его только на фотографиях, которые Михаил показывал ему на своем телефоне.

— Расскажи мне про неё, — попросил Николай. — Про Alexandrine. Она красивая?

— Очень, — сказал Михаил. — Она организатор мероприятий. Имиджмейкер. Она пришла в мой ресторан, чтобы организовать юбилей для клиента. Но это не было случайностью.

Николай внимательно посмотрел на брата. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на тревогу — не ту, что была вызвана болезнью, а ту, что рождается из любви к брату.

— Что ты сделал?

— Я всё продумал, Коля. Я знал, что она летит в Ниццу — у меня есть свои источники. Её помощница бронировала ей билет и место в самолёте. Я купил билет на тот же рейс, в бизнес-класс, место рядом с ней. Я знал, что она будет сидеть у прохода, а у окна место будет свободно. Я всё рассчитал. Самолёт, шампанское, разговор — всё это было частью плана. Но этого было мало. Мне нужно было, чтобы она сама пришла ко мне в Москве. Чтобы это выглядело как случайность. Чтобы она ничего не заподозрила.

— И как ты это сделал?

— Через клиентов, — сказал Михаил. —

Николай долго молчал, глядя на брата. В палате было тихо — только шум дождя за окном и редкие шаги медсестры в коридоре. Потом он сказал:

— Ты же знаешь, что я не просил тебя об этом. Я не просил тебя мстить. Я просто хотел, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты жил своей жизнью, а не моей.

— Я знаю, — сказал Михаил. — Но я не могу иначе. Ты мой брат. Мой близнец. Когда они разрушили твою жизнь, они разрушили и мою. Её муж — Андрей — он был их юридической опорой. Он составлял документы. Он прикрывал их сделки. Он не марал рук, он просто делал так, чтобы всё было «законно». Но именно из-за него ты здесь. Именно из-за него ты смотришь на это небо и не узнаёшь его.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом шёл дождь, и капли стекали по стеклу, размывая огни города. Михаил смотрел на них и думал о том, как легко разрушить чужую жизнь — достаточно подписать несколько бумаг, поставить печати, и человек, который был сильным и здоровым, оказывается запертым в палате с видом на серое небо.

— А если ты влюбишься в неё? — спросил Николай тихо. — Что тогда?

Михаил не ответил. Он стоял у окна и молчал. А за окном шёл дождь, и капли стучали по стеклу, как будто отсчитывали время до того момента, когда правда выйдет наружу. Он слышал, как за спиной дышит брат, как тикают часы на стене, как где-то вдалеке сигналит машина. И в этой тишине его собственные мысли звучали оглушительно. Он думал о том, что его план начал давать трещину. Он думал о её глазах, когда она смотрела на него, о её голосе, когда она шептала «Мишель», о том, как она смеялась, когда он рассказывал ей о сырах и винах. Он думал о том, что она стала для него не просто пешкой в его игре, а чем-то большим. И это пугало его больше, чем любая месть. Потому что если он продолжит, он может потерять её. А если остановится — предаст брата. Впервые за долгое время Михаил не знал, что делать. Он смотрел на дождь за окном и чувствовал, как внутри него разворачивается война, в которой не будет победителей. Дождь всё шёл, и капли барабанили по стеклу, как будто сама природа отсчитывала секунды до того момента, когда ему придётся сделать выбор. А он всё стоял, глядя на своё отражение в тёмном стекле, и не узнавал себя. Он думал о том, что когда-то был другим — тем, кто верил в справедливость, кто не умел врать, кто не строил планов, в которых люди были просто фигурами на шахматной доске. Но год в больнице, год наблюдения за тем, как брат медленно угасает, изменил его. Теперь он умел врать. Теперь он умел манипулировать. Теперь он умел быть тем, кого ненавидел раньше. И он не знал, сможет ли вернуться к себе прежнему.

Дом Мишеля

Мишель пригласил меня к себе домой. Мы виделись почти каждый день — короткие встречи в его кабинете, быстрый секс на рабочем столе, переписка, от которой у меня горели щёки, — но я ещё ни разу не была у него дома. И когда я получила сообщение: «Alexandrine, сегодня в семь. Я приготовлю ужин. У меня дома. Я хочу, чтобы ты увидела, как я живу», — я почувствовала, что это новый этап. Не просто страсть. Что-то большее. Я перечитала его сообщение несколько раз, чувствуя, как внутри разливается тепло, и поняла, что этот вечер будет другим. Не просто встреча, не просто секс. Это будет приглашение в его жизнь. Я перечитала сообщение ещё раз, вчитываясь в каждое слово, и поняла, что он открывает мне дверь не просто в квартиру, а в ту часть себя, которую раньше прятал. Я посмотрела на часы — времени оставалось три часа, и я решила, что должна выглядеть идеально. Не для того, чтобы соблазнить его. Для того, чтобы он понял, что я тоже хочу быть частью этой жизни. Я перемерила три платья, остановилась на шёлковом миди-платье цвета бордо, которое подчёркивало талию и открывало плечи, добавила лёгкий макияж — только тушь и помада, чтобы выглядеть естественно.

Я приехала к нему в семь. Он жил в тихом центре, в старом доме с высокими потолками и лепниной. Подъезд пах старым деревом и воском — тем самым запахом, который бывает только в домах с историей, где каждый этаж помнит чьи-то шаги. Я поднялась на лифте, нажала кнопку звонка, и он открыл дверь. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, лёгкая небритость. Он выглядел расслабленным и одновременно собранным, и я поняла, что он тоже готовился. Квартира оказалась именно такой, какой я её себе представляла: просторная, с огромными окнами, книжными шкафами до потолка и минимумом мебели. В воздухе витал запах лаванды и чего-то цитрусового — он пользовался каким-то особым ароматом для дома, и этот запах был таким тёплым, что я сразу почувствовала себя уютно. На стенах висели фотографии — чёрно-белые снимки Прованса, лавандовые поля, старые улочки с каменными мостовыми. Я заметила, что все фотографии были сделаны в одном месте — там, где он был счастлив. И это многое говорило о нём. Я замерла у одной из них: два мальчика, похожие друг на друга как две капли воды, смеются в объектив. Их глаза одинаково блестели, а за спиной — бесконечное лавандовое поле. Я стояла и смотрела на них, чувствуя, как Мишель подошёл сзади, обнял меня за талию, прижался грудью к моей спине, и я почувствовала его дыхание. Его руки скользнули по моему животу, и я ощутила тепло, которое разливалось по всему телу.

— Это я и мой брат, — сказал Мишель, кивая на фотографию. — Мы близнецы. Это фото сделано в Провансе, когда нам было

— У тебя есть брат-близнец? — я повернулась к нему. — Ты не говорил.

— Я мало о нём говорю, — сказал он, и его лицо стало серьёзным. — Он... он болен. Он в клинике. Уже год. Но давай не об этом сегодня. Сегодня я хочу, чтобы ты просто была здесь. Со мной. Обещай мне, что хотя бы на один вечер ты выключишь голову и просто будешь рядом.

— Обещаю, — сказала я, и он поцеловал меня в висок, и я почувствовала, как его руки сжимают меня чуть крепче, чем обычно. Мы пошли на кухню, где уже ждал ужин.

Он приготовил утку с апельсиновым соусом — аромат стоял такой, что у меня закружилась голова. На столе уже горели свечи, и в хрустальных бокалах было налито красное вино. Мы сидели за столом у окна, и я смотрела на огни города, которые мерцали внизу. Я отпила вино, и оно было терпким, с нотками вишни и шоколада, и я поняла, что он выбрал его специально, потому что знал, что я люблю красное. Мы разговаривали обо всём. О его детстве, о том, как он учился во Франции, о том, как открыл ресторан. О моей работе, о том, как я когда-то мечтала стать дизайнером, а стала организатором мероприятий. Он слушал меня так внимательно, что я забыла о времени. Я рассказывала ему о том, как в детстве перерисовывала интерьеры из глянцевых журналов, а он смеялся и говорил, что я могла бы проектировать рестораны. Он рассказывал мне о Провансе — о том, как пахнет лаванда, когда жара спадает, и как ветер шевелит виноградные лозы. Это было странно — мы провели вместе уже несколько недель, но только сейчас, у него дома, я почувствовала, что узнаю его по-настоящему. Не просто любовника. Человека. Я смотрела на него, на его руки, которые двигались в воздухе, рассказывая о чём-то, на его глаза, которые становились теплее, когда он говорил о Провансе, и думала о том, как мало я знаю о нём, и как много хочу узнать. Я смотрела на его лицо в свете свечей и понимала, что этот вечер я запомню надолго. Он был другим — не страстным любовником из кабинета, а мягким, почти ранимым мужчиной, который показывал мне свои воспоминания, как драгоценности.

После ужина он включил музыку — ту самую французскую мелодию, под которую мы танцевали в ресторане, — и протянул мне руку. Я поднялась, и он притянул меня к себе. Мы танцевали в его гостиной, босиком на паркете, и это было ещё более интимно, чем секс на рабочем столе. Я чувствовала, как его ладонь лежит на моей талии, как его пальцы чуть сжимаются, когда музыка замедляется. Я уткнулась носом в его плечо и вдыхала его запах — тот самый Chanel Bleu, смешанный с ароматом утки и красного вина. Он прижимал меня к себе, гладил мои волосы и шептал: «Alexandrine, Alexandrine», — как будто это имя было молитвой. Он водил губами по моей шее, и я чувствовала, как моя кожа покрывается мурашками. Его пальцы медленно спускались по моей спине, останавливаясь на пояснице, потом ниже, сжимая ягодицы. Я запрокинула голову, и он поцеловал меня в ключицу. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как его эрекция упирается в мой живот, и знала, что он хочет меня. И я хотела его.

А потом мы оказались в его спальне. Там было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я успела заметить большую кровать с белым бельём, прикроватную тумбу с книгой на французском, и настенное большое зеркало. Он подвёл меня к кровати, и мы стояли друг напротив друга, всё ещё одетые, но уже дрожащие от желания. Я чувствовала его взгляд на своём платье, на своих руках, на своих бёдрах, и внутри меня разгорался огонь. Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, и его язык скользнул в мой рот, а руки уже расстегивали молнию на спине. Я чувствовала, как его пальцы касаются моей кожи, как он проводит ими по ключицам, спускается к груди, и от его прикосновений у меня подкашиваются колени. Он раздевал меня не спеша, смакуя каждый сантиметр открывающейся кожи. Платье упало на пол, за ним — лифчик. Я осталась в одних трусах, и он остановился, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд скользил по моей груди, по моему животу, и я чувствовала себя желанной, как никогда. Я прикусила губу, чувствуя, как его пальцы касаются моей обнажённой груди, как он гладит сосок, как нажимает на него, и я вздыхаю. Он наклонился и взял мой сосок в рот, обвёл языком, чуть прикусил, и я застонала, запрокинув голову. Его язык был тёплым и влажным, и он играл с моим соском так умело, что я почувствовала, как влага растекается между моими ногами. Я провела пальцами по его волосам и почувствовала, как он улыбается, не отрываясь от моей груди.

— Ложись, — прошептал он, и я послушно легла на его кровать. Бельё было прохладным и гладким, и я чувствовала, как простыня касается моей спины.

Он снял с меня трусы, и я осталась перед ним полностью обнажённой. Я немного смутилась под его взглядом, он заметил это и сказал: «Не стесняйся. Я хочу видеть тебя». И он смотрел — долго, изучая каждый изгиб моего тела. Он смотрел на мои руки, на мои бёдра, на тёмный треугольник между ног, и в его глазах было не просто желание — было восхищение. Я чувствовала себя не просто женщиной, а его женщиной. Он не торопился раздеваться сам — он сел у моих ног и просто смотрел, и я чувствовала, как мой пульс учащается от этого взгляда. Я раздвинула ноги, приглашая его, и он улыбнулся, проведя пальцем по внутренней стороне моего бедра.

— Какая ты красивая, — сказал он. — Я хочу попробовать тебя.

Он наклонился и провёл языком по моему животу — медленно, почти невесомо. Я выгнулась, когда его язык коснулся клитора. Я вцепилась в простыни, чувствуя, как он делает круговые движения языком, как он раздвигает мои губки пальцами, как его язык входит в меня, возвращается к клитору, снова входит. Он делал это так умело, так уверенно, что я чувствовала, как оргазм нарастает внутри меня, как волна поднимается и вот-вот накроет. Я слышала свои стоны, когда он снова и снова проходил языком по моему клитору. Его язык был

— Я хочу, чтобы ты кончила, — прошептал он, не отрываясь. — Кончи.

И я кончила — сильно, содрогаясь всем телом, с криком, который вырвался из самой глубины. Я чувствовала, как волны удовольствия проходят сквозь меня, как он продолжает лизать меня, пока я не затихла, и как его язык становится мягче, переходя в поцелуи на внутренней стороне бёдер. Он дал мне мгновение, чтобы прийти в себя, и я смотрела на него сквозь полузакрытые веки. Он улыбнулся. Потом он поднялся и быстро разделся сам. Его член стоял — большой, твёрдый, с блестящей головкой, которая уже увлажнилась от предвкушения. Я села на кровати, потянулась к нему, взяла его в рот. Я чувствовала его вкус — немного солёный, его запах, который я так хорошо знала. Я сосала его, помогая себе рукой, и слышала, как его дыхание сбивается, как он шепчет моё имя. Его пальцы сжимались на моём затылке, направляя меня, но не заставляя. Он не дал себе кончить — он отстранился, взял мои руки и сказал:

— Нет. Я хочу быть внутри тебя. Сейчас.

Он уложил меня обратно на кровать, сел между моих ног, раздвинул их шире. Я чувствовала, как его колени упираются в мои бёдра, как он проводит головкой члена по моему влажному входу во влагалище, дразня, не входя до конца. Я смотрела на него не отрываясь, в его глаза, которые горели желанием. Одной рукой он направил член ко входу, а пальцами другой раздвинул мои губки. Я чувствовала, как головка упирается в меня, как он медленно, сантиметр за сантиметром, входит. Я вскрикнула, когда он заполнил меня до основания, и обхватила его ногами, притягивая к себе. Он начал двигаться — сначала медленно, глубоко, выходя почти до конца и снова входя полностью. Я чувствовала каждое его движение, каждый его толчок, и это было не просто сексом — это было соединением, которое я не могла объяснить словами. Он смотрел на меня сверху, и его взгляд был таким открытым, что я забыла, как дышать. Он двигался сильнее, быстрее, и я чувствовала, как второй оргазм поднимается внутри меня.

— Я хочу, чтобы ты кончила ещё раз, — шептал он, вколачивая меня в матрас. — Я хочу это видеть.

И я кончила снова — на этот раз вместе с ним. Его оргазм накрыл меня в тот же момент, и я чувствовала, как его сперма вытекает из меня, смешиваясь с моими соками, и мы оба замерли, тяжело дыша, переплетённые. Я лежала, чувствуя его вес на себе, его дыхание на своей шее. Это было прекрасно. Это было то, чего я хотела.

Мы лежали в темноте, и я чувствовала, как он переплетает наши пальцы, как его дыхание становится ровным. Я слышала, как за окном шумит ветер, как где-то вдалеке сигналит машина, и все эти звуки казались такими далёкими, потому что здесь, в этой комнате, был только он. Я думала о том, что Андрей никогда не смотрел на меня так. Никогда не шептал моё имя как молитву. Никогда не раздевал меня так медленно, так нежно, так жадно. И я понимала, что то, что у нас с Мишелем, — это больше, чем я когда-либо ожидала. Позже, когда мы лежали в темноте, он вдруг сказал, повернувшись ко мне и проведя пальцем по моей щеке:

— Я хочу, чтобы ты знала, что я никогда не встречал никого, кто был бы похож на тебя.

Я не ответила. Я просто прижалась к нему и закрыла глаза. Внутри меня всё дрожало. Не от холода. От его слов. От того, что я знала, что за ними стоит не только страсть. Я чувствовала, как его рука гладит мои волосы, как его пальцы касаются моей шеи, и я знала, что это запомню навсегда. Я не знала, что сказать на это. Я только чувствовала, что его слова проникают в меня глубже, чем его тело, и что я не готова отпускать его. Даже если это неправильно. Даже если это больно. Даже если я знаю, что у этой истории не будет счастливого конца, потому что у меня есть муж и дочь. Я хотела быть с ним. Я хотела, чтобы этот момент длился вечность. И я знала, что это будет иметь последствия. Но сейчас, в этой темноте, я не хотела думать о них. Я прижималась к нему, слышала его дыхание, чувствовала, как его рука лежит на моей талии, и позволяла себе верить, что это может длиться вечно.

Женщина в чёрном

Я стояла перед открытым шкафом уже двадцать минут и не могла выбрать платье. Обычно я всегда знала, что надеть, — моя работа научила меня принимать решения быстро. Но сегодня я перебирала вешалки снова и снова, отодвигала одно платье, доставала другое, прикладывала к себе, смотрела в зеркало и откладывала. Красное? Слишком вызывающе. Чёрное? Слишком траурно. Бежевое? Слишком скучно. Я хотела, чтобы он смотрел на меня так, как смотрел в прошлый раз, когда я была у него дома. Чтобы в его глазах было то самое восхищение, от которого у меня перехватывало дыхание. Я хотела, чтобы он забыл обо всех женщинах мира, глядя на меня. В итоге я выбрала платье синего цвета — оно подчёркивало талию, открывало ноги и делало цвет лица теплее. Я посмотрела на себя в зеркало, поправила волосы, нанесла помаду — тот самый оттенок, который он однажды похвалил, — и услышала, как сзади скрипнула дверь. В проёме стояла Маша, моя дочь. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, чуть прищурившись, как будто знала какой-то секрет.

— Мам, а куда ты так наряжаешься? — спросила она, заходя в комнату и садясь на край кровати. — Папа сказал, что у тебя работа.

Я замерла, чувствуя, как внутри кольнула вина. Она была такой красивой в свои десять лет — с хвостиком, в смешной футболке с единорогами, с глазами, которые уже умели видеть больше, чем я хотела бы. Я натянула улыбку и сказала:

— Так и есть, Маш. Встреча с клиентом. Очень важная. Мне нужно выглядеть профессионально.

— А почему ты так улыбаешься? — спросила она, наклоняя голову. — Ты обычно не улыбаешься перед работой. Ты обычно вздыхаешь и говоришь, что у тебя тысяча дел.

Я не нашлась, что ответить. Я просто подошла к ней, поцеловала в макушку и сказала:

— Потому что сегодня я люблю свою работу. Иди

— Ладно, — сказала она и выбежала из комнаты, оставив дверь открытой. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри меня разворачивается война. Я люблю мужа. Я люблю дочь. И я еду к другому мужчине. И мне хорошо. И мне стыдно. И я ничего не могу с этим поделать. Я взяла сумочку, надела пальто и вышла из дома, оставив этот вопрос без ответа.

Я подъехала к ресторану за десять минут до назначенного времени, но вместо того чтобы сразу войти, задержалась в машине на пару минут, просто чтобы перевести дух. Я чувствовала, как сердце бьётся быстрее, как внутри меня разливается то самое ощущение, которое я уже научилась узнавать — предвкушение встречи с ним. Я взяла папку с документами, проверила, на месте ли образцы тканей и салфеток, и вышла из такси. Проходя мимо зеркальной витрины, я поймала своё отражение: серое пальто, собранные в небрежный пучок волосы, лёгкий румянец на щеках. Я выглядела так, как будто шла на свидание. И, по сути, так оно и было. Я толкнула дверь служебного входа и шагнула в тёплый полумрак ресторана. В зале было пусто — только приглушённый свет торшеров и свечи на барной стойке, которые уже зажгли к вечеру. Я сделала несколько шагов и услышала голоса. Его — низкий, уверенный, и женский — звонкий, с лёгкой хрипотцой, которая делала его интимным. Я замерла за колонной, не решаясь выйти вперёд. Я не хотела подслушивать, но ноги приросли к полу, когда я услышала, как она смеётся — открыто, легко, как будто имела на это полное право. Я выглянула из-за колонны и увидела её. Высокая, стройная, в чёрном платье-футляр, которое сидело на ней как вторая кожа. Тёмные волосы собраны в идеальный низкий пучок, ни одной выбившейся пряди. Дорогие серьги с бриллиантами вспыхивали при каждом движении. Её рука лежала на его предплечье, пальцы слегка сжимали ткань его рубашки. Это был жест собственницы. Или той, которая привыкла брать своё. Она что-то сказала, и он улыбнулся в ответ — не так, как улыбался мне, но достаточно тепло, чтобы я почувствовала, как внутри меня закипает ревность. Я сжала папку так, что край впился в ладонь. Кто она? Почему я ничего о ней не знаю? За эти недели он ни разу не упомянул ни одной женщины, кроме меня. И вдруг — она. Идеальная, ухоженная, уверенная в себе. Внутри меня вспыхнула злость, смешанная со страхом. Я боялась, что она — его прошлое или, что хуже, его настоящее. Что я — всего лишь эпизод, а она — главная героиня его жизни. Что он говорит ей те же слова, что и мне. Что она тоже слышала «Alexandrine» в темноте, тоже чувствовала его руки на своей коже. Эта мысль ударила меня под дых, и я на мгновение перестала дышать. Она повернула голову и заметила меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по моему пальто, по папке в моих руках. Она улыбнулась — вежливо, но я почувствовала, как её глаза изучают меня. В них было что-то похожее на любопытство и лёгкое превосходство. Она знала, кто я. Или, по крайней мере, догадывалась.

— Миша, — сказала она, не отрывая от меня глаз. — К тебе, кажется, клиентка.

Мишель обернулся. Увидел меня. Я заметила, как на мгновение его лицо потеряло привычную уверенность — что-то промелькнуло в его глазах, что-то, что он тут же спрятал за улыбкой. Он сделал шаг в мою сторону, и я заметила, что он чуть напрягся. Как будто я застала его за чем-то, чего он не хотел мне показывать. Я вдруг почувствовала себя лишней в этом ресторане. В его ресторане. И это было ужасное ощущение — быть чужой там, где привыкла чувствовать себя желанной.

— Alexandrine, — сказал он, и его голос звучал чуть более официально, чем обычно. — Здравствуй. Мы как раз... это Полина. Мой давний друг. Она юрист, помогает мне с контрактами.

— Очень приятно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри меня всё кипело. Я чувствовала, как краска заливает щёки, и ненавидела себя за это.

— Взаимно, — ответила Полина, и в её голосе послышалась лёгкая ирония. — Миша о вас рассказывал. Вы организуете юбилеи? Это чудесно. Вы, наверное, очень талантливы. Хотя, возможно, ваш талант не ограничивается организацией праздников.

Она улыбнулась, и я поняла, что она знает. Она знает о нас. Или, по крайней мере, догадывается. Её слова были вежливыми, но в них чувствовался тот самый холодный женский расчёт, который я узнавала мгновенно. Я сама им пользовалась сотни раз.

— Спасибо, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Я стараюсь, чтобы мои клиенты были довольны. Это моя работа.

Мишель кашлянул.

— Полина, мы с Александрой должны обсудить меню. Давай созвонимся позже?

— Конечно, — она улыбнулась, взяла свою сумочку — чёрную, с золотой цепочкой, — и, проходя мимо меня, добавила, чуть задержавшись:

— Рада была познакомиться, Александра. Надеюсь, ещё увидимся. У вас очень интересный взгляд. Я таких не забываю.

Я стояла, глядя ей вслед, и чувствовала, как её слова впиваются в меня, как заноза. «Я таких не забываю». Что это значит? Что она видела таких женщин, как я? Что она знает, чем это заканчивается? Я смотрела на её прямую спину, на её идеальную причёску, на то, как уверенно она цокала каблуками по этому полу, который принадлежал Мишелю. И я вдруг поняла, что она не случайно здесь оказалась. Она пришла к нему. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Эта женщина знала о нас больше, чем я хотела бы. И она не собиралась уходить просто так. Внутри меня поднималась волна ревности, смешанной со страхом. Я боялась её. Боялась того, что она знает. Боялась того, что она может сказать. Боялась того, что Мишель не рассказал мне о ней — а значит, она была важнее, чем я думала. Мишель подошёл ко мне, взял за руку, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои. Я отдёрнула руку.

— Не надо, — сказала я. — Я не хочу, чтобы меня успокаивали. Я хочу знать, кто она. Настоящая правда. Не «давний друг». Не «юрист». Почему она смотрела на меня так, как будто я у неё что-то отнимаю?

— Alexandrine, — сказал он, и его голос стал тише, спокойнее. — Я не знаю, что ты увидела, но поверь мне: между нами ничего нет. Полина — моя знакомая ещё со времён университета. Она действительно помогает мне

— Тогда почему она на тебя так смотрит?

— Потому что она женщина, а я мужчина, — он пожал плечами, и я видела, что он не понимает, почему я так бурно реагирую. — Она флиртует со всеми, Alexandrine. Это её манера. Это ничего не значит. Для неё это как разминка. Как утренняя чашка кофе.

— Для неё, может быть, — сказала я, чувствуя, как внутри меня закипает злость. — Но для меня это значит, что я не знаю о тебе ничего. Я не знаю, кто ты. С кем ты спишь. Кто эта женщина, которая смеётся над твоими шутками и кладёт руку на твоё плечо. Я ничего не знаю, Мишель. Я просто слепо доверяю. И это меня пугает больше, чем любая ревность. Я не хочу быть той, кого выбирают, потому что нет другого выбора. Я хочу быть той, кого выбирают, несмотря на выбор.

Он посмотрел на меня — долго, внимательно, как будто видел в первый раз. Потом взял моё лицо в ладони и сказал:

— Ты права. Ты ничего обо мне не знаешь. И это неправильно. Я хочу рассказать тебе всё. Правду. Всю правду. Но не здесь. Не сейчас. Сегодня вечером. Ты приедешь ко мне домой, и я расскажу тебе. Обещаю.

Я хотела что-то сказать, но он не дал мне. Он поцеловал меня — и этот поцелуй был не нежным, а голодным.

В нём была его страсть, и его отчаяние, и что-то ещё, что я не могла понять. Я почувствовала, как он сжимает меня в объятиях, как его руки скользят по моей спине, как он прижимает меня к себе так сильно, что я слышу его сердце. Оно билось быстро. Слишком быстро для человека, который просто обнимает женщину. Я не знала, что это значило. Но я знала, что от этого у меня перехватывает дыхание.

Я хотела его. Прямо здесь, у барной стойки. Прямо сейчас. Я хотела забыть о Полине, о её взгляде, о её смехе, о её руке на его плече. Я хотела чувствовать только его. Мои руки уже расстёгивали его рубашку, я уже тянулась к его ремню, когда он взял меня за запястья и мягко остановил.

— Не здесь, — прошептал он. — Не сейчас. Сегодня вечером. У меня дома. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне в гости, когда в моей голове не будет дел, когда я смогу просто быть с тобой. Обещай мне, что ты придёшь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня всё сжимается. Он обещал рассказать правду. Правду, которую он скрывал от меня всё это время. И я боялась её услышать. Потому что если он расскажет мне что-то страшное, я не смогу просто уйти. Я уже не смогу. Я слишком далеко зашла. Я слишком сильно его хочу. Я слишком сильно его люблю. И эта любовь пугала меня больше, чем любая ложь.

Я посмотрела на него и кивнула. Я не знала, что меня ждёт сегодня вечером. Но я знала, что пойду. Потому что я хотела знать правду. И потому что я уже не могла остановиться.

Я собрала папку с образцами, запихнула её в сумку и вышла из ресторана. На улице уже стемнело, и я смотрела на огни города, но в моей голове была только одна мысль: что он хотел мне рассказать? Что он скрывает? И почему я так боюсь услышать ответ? Я села в такси и сказала адрес. Сегодня вечером я узнаю правду. И мне было страшно.

В такси я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Но его образ стоял перед глазами — его руки, его губы, его глаза, которые обещали мне правду. Я сжимала сумочку, чувствуя, как дрожат пальцы. Внутри меня боролись две женщины: одна хотела знать всё, даже если это больно, а другая хотела остаться в неведении, потому что правда могла разрушить всё, что у нас было. Я не знала, какая из них победит. Но я знала, что через несколько часов я буду стоять на пороге его дома и слушать то, что он скажет. И я молилась, чтобы это не разрушило меня.

Визит к брату

Михаил выехал из дома в семь утра. За окном моросил холодный дождь, и дворники ритмично скользили по стеклу, стирая капли, но не стирая его мысли. Дорога до клиники заняла сорок минут — сорок минут, за которые он успел передумать всё, что только можно. Сорок минут, за которые он успел проехать через город, погружённый в серый ноябрьский рассвет, и заметить, как прохожие кутаются в капюшоны и торопятся в метро. Он снова прокручивал в голове свой план: шаг за шагом, деталь за деталью. Как он искал её, как выяснил все детали её жизни, как подстроил встречу в самолёте. Но теперь каждая деталь казалась ему чужой. Он думал о том, как всё начиналось — как он искал её, как нашёл, как начал игру, в которой она даже не подозревала, что участвует. Он думал о том, что тогда, год назад, он был уверен в своей правоте. Месть казалась ему единственным способом исцелить боль брата. Но теперь, сидя за рулём своей машины и глядя на мокрый асфальт, он понимал, что эта месть уже не кажется ему справедливой. Он вспомнил, как впервые увидел её фотографию в соцсетях. Тогда она была для него просто лицом, просто именем, просто целью. А теперь она стала чем-то большим — женщиной, которую он целовал, которую он ждал, которую боялся потерять. Он ехал к брату, чтобы признаться в том, что сам не до конца понимал. Он знал, что этот разговор будет трудным. Но он не знал, что Николай скажет. Зато он точно знал, что должен был услышать его голос, увидеть его глаза, чтобы понять, как жить дальше.

Он только приехал в клинику и опять почувствовал усталость, которая копилась в нём неделями. Он снова прошёл знакомый маршрут: пост охраны на первом этаже, где его уже знали в лицо, где охранник кивнул ему и махнул рукой, пропуская без лишних вопросов. Лифт на четвёртый этаж, где кабина всегда пахла металлом и дезинфекцией. Длинный коридор с бледно-зелёными стенами, на которых висели плакаты о здоровом образе жизни, и тусклый свет ламп, который делал всё вокруг каким-то призрачным. Но сегодня он шёл медленнее, чем обычно. Его шаги

В коридоре он встретил медсестру Анну, которая всегда улыбалась ему и говорила, как чувствует себя Николай. «Стабилен», — сказала она, и Михаил кивнул, но слово «стабилен» прозвучало для него как приговор. Как будто жизнь его брата свелась к этому холодному медицинскому термину. Михаил вспомнил, каким был Коля раньше — энергичным, весёлым, всегда с каким-то новым проектом в голове. Он вспомнил, как они сидели на кухне их первого ресторана — маленького, тесного, но наполненного светом, — и строили планы на будущее. Как они хотели открыть сеть, как мечтали о Мишлене, как верили, что всё получится. Тогда всё было просто. Тогда они были молодыми и бессмертными. А потом всё рухнуло. Бизнес Николая развалился. Жена ушла, забрав с собой деньги и надежды. И он оказался здесь — в этой палате, где единственным словом, описывающим его состояние, было «стабилен». И Михаил решил, что должен отомстить. Должен восстановить справедливость. Должен найти того, кто разрушил жизнь его брата. Он тогда ещё не знал, что эта месть разрушит его самого. Когда Михаил вошёл, Николай повернул голову и улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которая всегда напоминала ему их детство.

— Миша. Ты рано сегодня. Что-то случилось?

— Ничего, — сказал Михаил, садясь на стул рядом с кроватью. — Просто хотел тебя увидеть. Как ты?

— Всё так же, — сказал Николай. — Врачи говорят, что я стабилен. Это их любимое слово. «Стабилен». Как будто я не человек, а курс валюты.

Михаил усмехнулся, но улыбка быстро погасла. Он смотрел на брата и думал о том, что Коля всегда умел шутить, даже когда всё было плохо. Даже когда его бизнес рухнул, даже когда его жена ушла, даже когда он впервые оказался в этой палате. Юмор был его защитой, его броней, его способом не сойти с ума. А теперь он сидит здесь, шутит про курс валюты, и это разбивало Михаилу сердце. Потому что он знал, что его брат заслуживает лучшей жизни. Он заслуживает лавандовых полей Прованса, а не этих серых стен. Он заслуживает свободы, а не этой палаты и окон которые выходят на больничный двор. Михаил смотрел на него и чувствовал, как внутри него поднимается та самая злость, которая двигала им в последний год. Но теперь она смешивалась с чем-то другим — с виной, с сомнением, с любовью к женщине, которую он не должен был любить.

— Коля, — сказал он. — Я должен тебе кое-что рассказать. Про неё. Про Alexandrine.

— Я слушаю, — сказал Николай, и его взгляд стал внимательным, как будто он уже знал, что услышит.

— Всё идёт по плану. Она влюбляется в меня. Я вижу это по её глазам, по тому, как она ревнует, как ждёт моих сообщений, как смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Ещё немного — и я смогу сделать то, что задумал. Я смогу разрушить её брак, её семью, её жизнь. Я смогу отомстить.

— Но? — спросил Николай, потому что он слишком хорошо знал брата. Он знал его интонации, его паузы, его дыхание, когда тот говорил неправду.

— Но я больше не уверен, что хочу этого, — сказал Михаил, и его голос дрогнул. — Коля, она... она другая. Она не такая, как я думал. Я думал, она будет просто избалованной женой богатого юриста, которая скучает и ищет приключений. А она... она добрая. Искренняя. Она любит свою дочь. Она мучается от того, что изменяет мужу. Она не хотела этого. Это я её соблазнил. Я всё это подстроил. Я следил за ней, я узнал все её привычки, я подстроил встречу в самолёте. Я сделал её жертвой своего плана. А теперь я понятия не имею, как выпутаться.

Николай долго молчал, глядя на брата. Его глаза были спокойными, но в них читалась грусть. Он знал, что Миша всегда был упёртым, что его невозможно было остановить, когда он что-то задумал. Но теперь он видел его другим — растерянным, сломленным, влюблённым. Он покачал головой и сказал:

— Ты влюбился.

— Да, — сказал Михаил. — Кажется, да. И я не знаю, что теперь делать. Если я остановлюсь — я предам тебя. Если я продолжу — я потеряю её. И я не хочу терять ни тебя, ни её.

В палате повисла тишина. За окном шёл дождь, капли стучали по стеклу, и этот звук был единственным, что нарушало молчание. Николай смотрел на брата, и в его глазах была та самая теплота, которая всегда была между ними — неразрывная связь близнецов, которая не исчезала даже здесь, в этой палате. Потом он сказал, и в его голосе не было упрёка — только мягкая усталость:

— Ты знаешь, что я никогда не просил тебя мстить. Ты сам это придумал. Ты сам решил, что должен восстановить справедливость. Я не знаю, чем всё закончится, но если ты её любишь — какая тут справедливость? Ты станешь тем, кого ненавидишь. Ты разрушишь жизнь невинной женщины. И она тебя никогда не простит.

— Но ты мой брат, — сказал Михаил. — Ты — часть меня. То, что с тобой случилось...

— То, что со мной случилось, — перебил Николай, — случилось со мной. Не с тобой. Ты не обязан жить моей жизнью. Ты не обязан мстить за меня. Я не хочу этого. Я не хочу, чтобы ты приносил себя в жертву ради моего прошлого. Это моя боль, Миша. Не твоя.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказал Николай. — Ты мой близнец. Моя вторая половина. Если ты счастлив — я счастлив. Даже здесь. Даже в этой палате. Понимаешь? Я не хочу быть причиной твоей боли. Я хочу, чтобы ты жил своей жизнью. Не моей.

Михаил закрыл глаза и долго молчал. Ему казалось, что он слышит, как его брат дышит, как тикают часы на

— Я не знаю, как теперь всё изменить. Я уже слишком далеко зашёл. Если она узнает правду — она меня возненавидит. Она никогда меня не простит. Я обманывал её с самого начала. И я боюсь, что если она узнает, я потеряю её навсегда.

— Тогда не дай ей узнать, — сказал Николай. — Остановись сейчас. Пока не поздно. Просто будь с ней. Люби её. Забудь о мести. Ты не должен быть тем, кого ты ненавидишь. Ты должен быть тем, кого она любит.

Михаил открыл глаза и посмотрел на брата. Тот улыбался — слабой, но тёплой улыбкой. В этой улыбке было всё — и любовь, и прощение, и надежда.

— Я подумаю, — сказал Михаил. — Обещаю.

Он встал, подошёл к брату, обнял его и почувствовал, как худые плечи Коли дрожат под его руками. Он поцеловал его в лоб и вышел из палаты. В коридоре он остановился у окна и долго смотрел на дождь. Он вспомнил её глаза, её улыбку, её голос, когда она шептала «Мишель». У него был план. Был холодный, продуманный план мести, который он вынашивал целый год. Но теперь этот план трещал по швам. Потому что в его жизнь вошла женщина, которую он не должен был полюбить. И он не знал, что с этим делать. Он достал телефон. На экране высветилось сообщение от Саши: «Ты сегодня занят? Я скучаю». Он смотрел на эти слова несколько секунд, и в его груди что-то дрогнуло. Он хотел ответить, хотел написать, что скучает тоже, что он думает о ней каждую минуту, что она стала для него важнее всех планов на свете. Но он убрал телефон в карман, выдохнул и пошёл к выходу.

Девичник

В пятницу утром я сказала Андрею, что мы с девочками собираемся на даче нашей старой студенческой компанией — той самой, с которой мы когда-то сдавали сессии, пили дешёвое вино в общаге и мечтали о прекрасном будущем. Теперь мы виделись редко, и каждая такая встреча была событием. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, когда я произносила эти слова. Он смотрел на меня с той же доверительной улыбкой, с которой смотрел всегда, и я ненавидела себя за то, что обманываю его. Я стояла у кухонного стола, нарезая хлеб для Машиного завтрака, и старалась не смотреть ему в глаза. В горле стоял ком, и я боялась, что он заметит, как дрожит мой голос.

— Ты же знаешь, как это бывает, — сказала я, намазывая масло на тост и стараясь, чтобы мой голос звучал максимально буднично. — Будем пить вино, сплетничать, обсуждать мужей. Без мужей, разумеется. Чисто девичья территория.

Андрей улыбнулся и поцеловал меня в щёку. Он стоял в домашних штанах и с голым торсом, с ещё влажными волосами после душа, и пахло от него гелем для душа и утренним кофе. Я знала этот запах уже десять лет, и он был таким родным, таким привычным, что у меня сжалось сердце. Я чувствовала себя предательницей. Но я ничего не могла с собой поделать.

— Конечно, поезжай, — сказал он. — Давно вы не собирались. Только не пей слишком много — ты же знаешь, что у тебя с утра голова болит. И не забудь позвонить, когда доедете, чтобы я знал, что всё в порядке.

— Обещаю, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Я поцеловала его в щёку, и он улыбнулся мне той тёплой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе. Но теперь она вызывала только острую вину.

Он был таким... хорошим. Таким доверчивым. Он даже не спросил, кто именно едет и где находится дача. Он просто поверил мне, как верил всегда. А я врала ему, глядя прямо в глаза, и с каждым разом это становилось всё легче. И от этого было ещё страшнее. Я думала о том, что если бы он задал мне хоть один вопрос, я бы, наверное, сломалась. Но он не задавал. Он доверял мне. И это доверие убивало меня медленно, но верно.

Я действительно позвонила подругам — на всякий случай, чтобы если Андрей вдруг спросил, они могли подтвердить. Я набрала номер Иры и ждала, пока она ответит, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Ира ответила после третьего гудка, и я услышала в её голосе лёгкое удивление:

— Саша? Все нормально? У тебя ничего не случилось?

— Ир, все нормально, но мне нужно, чтобы ты прикрыла меня, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я сказала Андрею, что мы едем на дачу. Девичник. Если он вдруг спросит — подтверди, хорошо? Скажи, что я была с вами. Что мы пили вино и разговаривали до утра.

Ира помолчала, а потом сказала, и в её голосе появились нотки беспокойства:

— Это связано с тем мужчиной? С тем, о ком ты мне рассказывала? С Мишелем?

— Да, — сказала я, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я еду к нему. На ночь.

— Саша, — вздохнула она. — Ты влюбилась?

— Не знаю, — честно ответила я. — Я просто не могу без него. Я задыхаюсь. Я пыталась остановиться, пыталась забыть, но я не могу. Он в моей крови. Он в моих мыслях каждую минуту.

— Ладно, — сказала Ира после паузы. — Я прикрою. Но, Саша, будь осторожна. Ты играешь с огнём. Ты рискуешь всем — своей семьёй, своим браком, своей дочерью. Ты уверена, что оно того стоит?

— Я не знаю, — сказала я. — Но я уже не могу остановиться.

Она больше ничего не спросила и не стала давить — за это я её и люблю. Ира всегда была той подругой, которая могла молчать, когда нужно, и слушать, когда это было важно. Я положила трубку и почувствовала, что сделала ещё один шаг вниз по скользкой дорожке, с которой уже не было возврата.

В семь вечера я уже стояла у двери квартиры Мишеля с колотящимся сердцем. Я надела то самое бордовое платье, которое он уже видел, и добавила к нему тонкую золотую цепочку, которую он подарил мне на прошлой неделе.

Он открыл мне дверь, распахнул её пошире, приглашая меня войти, улыбнулся и сказал:

— Alexandrine. Ты приехала. На всю ночь?

— На всю ночь, — подтвердила я, входя в прихожую. — Я сказала мужу, что у меня девичник.

— Девичник? —

— Надеюсь, — сказала я, улыбаясь, хотя внутри всё дрожало от предвкушения. — Но это будет очень странный девичник. Всего одна участница. И один мужчина.

— Идеальный формат, — сказал он, обнимая меня за талию и притягивая к себе. — Я люблю эксклюзивные мероприятия.

Мы прошли на кухню. Мишель снова готовил для меня. Он двигался у плиты с той же грацией, с какой делал всё остальное, и я не могла оторвать от него глаз. Его руки уверенно резали овощи, переворачивали мясо на сковороде, и я смотрела на них и вспоминала, как эти же руки касались меня. Мы ужинали на его кухне, пили красное вино, и всё было так, будто мы уже сто лет живём вместе. Он был в светлой рубашке, с закатанными рукавами, и я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он рассказывал мне о своем ресторане. Мне кажется, что я могла бы слушать его вечно. Я смотрела на его губы, когда он говорил, на его руки, которые жестикулировали, на его глаза, которые становились теплее, когда он говорил о нас. И я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. И самой виноватой.

А потом, когда мы поужинали, он просто взял меня за руку и повёл в спальню. Он раздевал меня медленно, целуя каждый освобождённый участок кожи. Его губы скользили по моей шее, по ключицам, по груди. Он раздел меня и я осталась перед ним обнажённая. Он не спешил. Он положил меня на кровать и начал трогать. Сначала грудь — ладонями, губами, языком. Он мял её, целовал соски, обводил их языком, чуть прикусывал, и я стонала, закрывая глаза. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как его руки путешествуют по моему телу, и это было так, как будто он изучал меня заново.

Потом он спустился ниже. Широко Раздвинул мои ноги и стал целовать меня там. Его язык скользил по моим губкам, проникал внутрь, играл с клитором. Он делал это с таким упоением, как будто я была его любимым блюдом, которое он мог есть бесконечно. Я вцепилась в его волосы и выгнулась навстречу. А когда он ввёл в меня два пальца и стал ими меня трахать, продолжая ласкать языком клитор, я кончила — громко, с криком, чувствуя, как всё моё тело разряжается в его руках.

Потом он лёг на меня и стал входить своим большим членом медленно и глубоко. Я обхватила его ногами, притягивая к себе. Я чувствовала, как его член растягивает меня, как он двигается во мне, сначала нежно, потом всё более страстно. Я смотрела на него снизу, в его глаза, и видела в них отражение своего собственного желания. Мы кончили вместе — он в меня, сильно, с хриплым стоном, и я держала его в себе, не отпуская, пока он не затих. Я чувствовала его тяжесть на себе, и как его дыхание постепенно становится ровным. Потом он перевернулся на спину, лёг рядом, обнял меня и мы уснули.

Ночью я проснулась от того, что он трогает меня. Я лежала на боку, спиной к нему, ещё в полусне, но уже чувствовала его пальцы. Одна рука была на моей груди, мягко сжимала сосок. Вторая — между ног, раздвигала мои губки, уже влажные. Я не двигалась, только застонала сквозь сон. Он понял, что я проснулась, но ничего не сказал. Он просто вошёл в меня сзади — медленно, как будто боясь разбудить окончательно. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его член внутри, его руку, которая всё ещё ласкала мою грудь.

Он трахал меня в полудрёме — лениво, глубоко, и это было одно из самых эротичных ощущений в моей жизни. Я чувствовала его внутри себя, слышала его дыхание, и мне казалось, что мы слились в одно целое. Я кончила беззвучно, сжимая его член внутри, и он кончил следом, уткнувшись в мои волосы. Мы так и заснули, не разъединяясь.

Утром, когда свет уже пробивался сквозь шторы, я проснулась первой. Я смотрела на моего Мишеля — такого красивого во сне, с расслабленным лицом, с лёгкой улыбкой на губах, — и чувствовала, как внутри снова разгорается желание. Я не хотела уходить. Я хотела остаться здесь, в этой постели, в этом доме, навсегда. Но я знала, что меня ждут. Андрей. Маша. Моя другая жизнь. Я начала целовать его грудь, живот, спускаясь ниже. Он проснулся, когда я уже взяла его в рот. Он застонал, положил руку на мой затылок, и я почувствовала, как его дыхание сбивается.

— Alexandrine... что ты делаешь? — прошептал он.

— Я хочу тебя, — прошептала я, не отрываясь от него. — Перед тем, как уехать. Ещё раз.

Я сосала его, пока он не стал твёрдым, а потом сама села на него сверху. Я двигалась на нём, глядя ему в глаза, и он держал меня за бёдра, помогая. Это было наше прощание — страстное, глубокое, с криком и дрожью. Я чувствовала, как его член входит в меня, как он наполняет меня собой. Он кончил в меня снова, и я кончила следом, упав ему на грудь, чувствуя, как его руки обнимают меня, как он целует меня в макушку. Потом я встала, приняла душ, оделась. Он стоял в дверях ванной, всё ещё голый, и смотрел на меня. В его взгляде было что-то грустное, что-то, что я не могла объяснить.

— Когда я увижу тебя снова? — спросил он.

— Скоро, — сказала я, чувствуя, как внутри меня всё сжимается. — Очень скоро. Обещаю.

Я поцеловала его в губы — долго, нежно — и вышла из квартиры. Всю дорогу домой я чувствовала его внутри. Я чувствовала его запах на своей коже, его пальцы на своей талии, его дыхание на своей шее. Я сжимала руль, смотрела на дорогу и знала: я возвращаюсь к мужу, но моё тело — уже не моё. Оно принадлежит ему. Я думала о том, как буду смотреть в глаза Андрею, как буду целовать Машу, как буду делать вид, что ничего не произошло. И я не знала, как с этим жить. Но я знала, что вернусь к Мишелю снова. Потому что я уже не могла без него. И это было страшнее всего.

Воскресенье

Я проснулась от того, что Андрей целовал моё плечо. За окном моросил воскресный дождь — тот самый, уютный, который

— Сашуль, — прошептал он. — Ты чего? Ты не хочешь?

— Хочу, — сказала я, но мой голос прозвучал так, будто я соглашалась на чашку чая, а не на секс. — Всё нормально. Продолжай.

Он вошёл в меня и начал двигаться, пытаясь поймать мой ритм, но ритма не было. Я лежала, глядя в потолок, и думала о том, что моё тело больше не откликается на его прикосновения. Что я чувствую только давление, только движение, но не страсть, не желание, не любовь. Я думала о Мишеле. О его руках. О его губах. О том, как он смотрит на меня, когда я нахожусь под ним. О том, как он шепчет моё имя, когда кончает. Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в воспоминания, позволила себе представить, что это не Андрей, а он. Что это его руки на моей талии, его дыхание на моей шее. И в этот момент, когда Андрей уже был близок, я вдруг сказала:

— Давай, кончай.

Это было сказано без злобы, без упрёка, но я увидела, как его лицо изменилось. На мгновение он замер, посмотрел на меня, и я увидела в его глазах боль. Но он ничего не сказал. Он кончил, скатился с меня и лёг рядом. Он молчал. Я встала и пошла в душ, даже не поцеловав его. Мне не было стыдно. Мне было всё равно. Я стояла под горячей водой и чувствовала, как она стекает по моему телу, и понимала, что моя душа уже давно не здесь. Она там, в его спальне, в его руках, в его постели. Я выключила воду и посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела так же, как и раньше — те же глаза, те же волосы, то же тело. Но внутри я была другой. Я была чужой в собственном теле.

За завтраком всё было так же. Я сидела напротив, пила кофе и молчала. Андрей пытался шутить, рассказывать что-то о работе, но я отвечала односложно, глядя куда-то сквозь него. Я видела, как его улыбка становится всё более натянутой, как в его глазах появляется тревога. Он старался, но я не могла ответить ему тем же. В конце концов он не выдержал.

— Саш, что с тобой? Ты какая-то странная. Всё нормально? Ты почти не смотришь на меня. Ты как будто в другом месте.

— Всё нормально, — сказала я, не поднимая глаз. — Просто устала. Эта неделя была тяжёлой. Много работы, много встреч. Я просто вымотана.

— Может, съездим на дачу? — предложил он. — Проверим, всё ли в порядке, заодно прогуляемся. Погода, конечно, так себе, но зато воздух. Сменим обстановку. Может быть, тебе станет легче.

— Поехали, — сказала я, и мне действительно стало легче от мысли, что мы уедем из этой квартиры, где каждая стена напоминала мне о моей лжи, о моих секретах, о том, кем я стала.

Мы приехали на дачу после обеда. Андрей проверил краны, перекрыл воду на зиму, подмёл веранду. Я бродила по участку, кутаясь в куртку, и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё полгода назад я была счастлива здесь с мужем, мы сидели на веранде, пили чай, слушали дождь. А теперь я здесь с ним же, но мои мысли за сто километров — в квартире Мишеля, в его ресторане, в его постели. Я смотрела на мокрые листья, на серое небо, на дом, который когда-то казался мне убежищем, и чувствовала, что он больше не мой. Что я здесь чужая. Что всё, что было у нас с Андреем, ушло, оставив только привычку, только удобство, только страх перед тем, что будет дальше. Я смотрела на старые яблони, которые мы сажали вместе, на качели, которые он сделал для Маши, и понимала, что эти воспоминания уже не греют меня. Они просто картинки из прошлой жизни. Андрей подошёл ко мне сзади, обнял, поцеловал в шею, запустил руку под куртку, потом под свитер, нащупал грудь. Я напряглась, чувствуя, как его пальцы касаются моей кожи. Внутри меня всё сжалось, и я почувствовала, что не могу этого вынести. Не могу притворяться.

— Андрей, — сказала я, не оборачиваясь. — Не надо.

— Почему? — он не убрал руку. Я слышала в его голосе удивление, смешанное с обидой. — Мы же на даче. Никто не видит. Мы одни.

— Потому что мы уже были утром. Этого недостаточно?

— Для меня — нет, — сказал он, пытаясь меня поцеловать. — Ты моя жена. Я хочу тебя. Что в этом плохого?

Он засунул руку мне в джинсы, в трусы, и в этот момент я дёрнулась, вырвалась из его объятий и отскочила на шаг. Мои глаза горели. Я чувствовала,

— Ты что, не понимаешь слова «нет»?! — выкрикнула я. — Я сказала: не надо! Что ты ко мне лезешь?! Тебе что, одного раза в день мало?! Я устала! Я не хочу! Ты не понимаешь, что значит нет?

— Саша, — он стоял, опустив руки, ошарашенный. Его лицо было бледным, в глазах застыло недоумение и боль. — Ты чего? Я же просто... я думал, тебе приятно. Ты же никогда не была против. Что происходит? Ты ведёшь себя странно.

— Ну вот сегодня я против! — я почти кричала. — Сегодня я не хочу! Не хочу, понимаешь?! Оставь меня в покое!

Я развернулась и пошла к машине, оставив его стоять на веранде одного. Я слышала, как он сказал: «Саша, подожди», — но я не обернулась. Я села за руль, и мои руки дрожали. Я вцепилась в него так, что побелели костяшки. Я не узнавала себя. Я не узнавала этот голос, этот взгляд, эту холодность. Что-то изменилось во мне. И я знала, что именно. Это началось не сегодня. Это началось в самолёте Москва — Ницца. Это началось с того момента, когда я увидела Мишеля. И теперь я не знала, как это остановить. И хотела ли я вообще это останавливать. Я смотрела на дом, в котором мы провели столько счастливых выходных, на мужа, который стоял на веранде и смотрел на меня с недоумением и обидой, и чувствовала только одно: я хочу уехать.

Андрей закрыл дом, и сел рядом со мной в машину. Я не смотрела на него. Я завела двигатель и мы молча поехали домой. Дождь за окном всё усиливался, и капли стучали по крыше, как будто сама природа плакала вместе со мной. Я сжимала руль и знала, что этот день изменил всё. Что я больше не та женщина, которая может жить в двух мирах. Я должна выбрать. И я уже знала, кого выберу. Но я не знала, как сказать об этом Андрею. Я ехала по мокрой дороге, и в моей голове билась только одна мысль: я хочу к Мишелю. Прямо сейчас. Я хочу к нему. И я не хочу возвращаться домой.

Я с тобой

Я проснулась в своей постели, но не помнила, как легла. Я помнила только крик, помнила его лицо, помнила, как мы сели в машину и уехали. Я помнила, как ехала по мокрой дороге, как сжимала руль, и помнила эту звенящую тишину между нами. А потом я была уже здесь. Я лежала и смотрела перед собой, и внутри меня было пусто. Я не знала, что делать дальше. Я знала только одно: я не могу оставаться в этом доме. Я не могу сидеть напротив него за завтраком и делать вид, что ничего не произошло. Я не могу целовать его на прощание и желать хорошего дня. Я больше не могу притворяться. Я встала, приняла душ, оделась. Я не завтракала. Я не хотела есть. Я не хотела видеть его. Я вышла из спальни и увидела, что Андрей на кухне. Он стоял и смотрел в окно, на дождь, и в руках у него была чашка с кофе, но он не пил. Он просто смотрел в никуда. Я замерла в дверях, и на секунду мы оба застыли. Потом я сделала шаг к выходу.

— Саша, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты уходишь?

— Мне нужно на работу, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я позвоню позже.

— Ты не хочешь поговорить? — спросил он. — О том, что вчера случилось. Я не знаю, что я сделал не так. Почему ты так реагируешь?

— Не сейчас, — сказала я. — Потом.

Он повернулся и посмотрел на меня. В его глазах была та же боль, что и вчера. Он ничего не знал. Он просто чувствовал, что я ухожу от него, но не понимал почему. Я видела это по его лицу, по его дрожащим рукам, по тому, как он сжимал край стола. Он хотел спросить, хотел докопаться до правды, но он боялся услышать ответ. Он боялся, что я скажу то, что разрушит всё окончательно. Он не знал про Мишеля. Он просто знал, что я больше не его. И это разбивало ему сердце. Он не спрашивал про другого мужчину. Он не подозревал. Он просто мучился от того, что я стала чужой. Я вышла из квартиры, и я знала, что он смотрит мне вслед.

Я поехала в офис. Но я не могла работать. Я не могла сидеть в пустом кабинете и делать вид, что всё в порядке. Я набрала номер Мишеля.

— Ты можешь приехать? — спросила я, и мой голос дрогнул. — Прямо сейчас. Мне очень нужно тебя увидеть.

— Alexandrine, — его голос звучал встревоженно. — Что случилось? Я сейчас. Буду через пятнадцать минут. Спускайся. Я припаркуюсь у твоего офиса.

Я оделась и вышла на улицу. Я стояла под дождём, когда он подъехал. Я села на заднее сиденье, Мишель тоже пересел ко мне, и он сразу увидел, что я плакала. Он взял меня за руку, сжал её и не задал ни одного вопроса. Я заплакала снова. Я рассказывала ему о вчерашнем, о том, как я сорвалась, как мне стыдно и больно. Я говорила быстро, захлёбываясь словами, и он слушал, не перебивая, только гладил меня по руке.

— Я чувствую, что я разрушаю всё, — говорила я. — Я не хочу причинять ему боль, но я не могу продолжать так жить. Я не могу с ним больше спать. Я не могу когда он дотрагивается до меня.

— Ты не должна быть с тем, кого не любишь, — сказал он. — Ты не должна притворяться. Ты заслуживаешь быть счастливой.

— А если я сделаю это, я потеряю дочь? — спросила я. — Он хороший отец. Я не хочу, чтобы она страдала.

— Ты не потеряешь её, — сказал Мишель. — Ты её мать. И ты будешь бороться за неё. Я буду рядом. Я помогу тебе.

Я смотрела на него, и в его глазах была такая уверенность, что я поверила.

— Я живу с человеком, которого не люблю, — сказала я. — Я изображаю жену, мать, хозяйку, а сама думаю только о тебе. Я не могу больше. Мне кажется, я схожу с ума.

— Тише, — сказал он, обнимая меня за плечи и укладывая головой к себе на колени. — Тише, Alexandrine. Иди ко мне.

Я легла на

— Alexandrine, — прошептал он. — Не прячься. Ты же моя. Оставь.

И я убрала руку. Позволила ему делать всё, что он хочет.

Его ладони легли на мою грудь, и он начал ласкать её. Сначала нежно, почти благоговейно, едва касаясь сосков. Потом сильнее — сжимал, надавливал, и я стонала, чувствуя, как тяжесть последних дней уходит, смывается его прикосновениями. Я выгнулась навстречу. Он расстегнул мои брюки и опустил ладонь за резинку трусов. Его пальцы скользнули между моих ног, я раздвинула колени и застонала громче. Он гладил меня, раздвигал губки, вводил пальцы — один, потом два, — и его большой палец давил на клитор. Я кончила ему в руку, сильно, с криком, и мой крик заглушил шум дождя по крыше.

— Я люблю тебя, — сказала я, всё ещё дрожа. — Я люблю тебя, Мишель.

Он наклонился и поцеловал меня в губы, и я увидела, как его глаза блестят от желания.

— Я тоже тебя люблю, Alexandrine, — сказал он. — Я тебя люблю.

Я перевернулась на живот, расстегнула ему ширинку и взяла его большой член в рот. Я сосала его с той страстью, которую больше не нужно было прятать. Я чувствовала его вкус, его запах, его дыхание, которое становилось всё глубже, и я знала, что он хочет меня так же сильно, как я хочу его. А потом я сняла с себя брюки и трусы и села на него верхом. Он вошёл в меня сразу до конца. Я застонала и остановилась на несколько секунд, а потом начала двигаться на нём, глядя ему в глаза, и это было наше самое лучшее, самое полное, самое настоящее слияние. Он кончил в меня, и я кончила следом, содрогаясь в его руках. Я положила голову ему на плечо и мы просто сидели, обнявшись. Он был во мне и я обнимала его за шею, прижималась к нему всем телом и тихо плакала — но теперь это были другие слёзы. Не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения. Он гладил меня по спине, медленно, успокаивающе, и шептал:

— Всё пройдёт, Alexandrine. Всё наладится. Ты только не плачь. Я с тобой. Я всегда с тобой.

— Я знаю, — прошептала я, всё ещё всхлипывая. — Знаю.

И я действительно знала. Потому что в его объятиях, на заднем сиденье его машины, под шум дождя, я впервые за долгое время чувствовала себя не разбитой, не загнанной, не виноватой, а просто живой. И любимой. И это было всё, что мне нужно.

Я лежала у него на груди, чувствуя его дыхание, его руки на своей спине, и знала: я больше не хочу возвращаться в ту жизнь. Я хочу быть настоящей. И я готова за это бороться.

Рим

Всё началось с сообщения. Я сидела в офисе, устраивала очередной юбилей для нашего клиента, когда телефон завибрировал. «Alexandrine, я лечу в Рим. В четверг. По работе — виноделы, дегустации. Поехали со мной. На три дня. Ты, я и Вечный город». Я уставилась в экран. Рим. Три дня. Он и я. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Это было безумием. Я не могла просто взять и улететь в Рим. Что я скажу Андрею? И на работе много дел. Но мои пальцы уже набирали ответ: «Ты сумасшедший. Я не могу. У меня семья. И работа. И вообще, кто меня отпустит?» Ответ пришёл мгновенно: «Ты сама себя отпустишь. Придумай что-нибудь. Скажи, что летишь в командировку. Ты же имиджмейкер. У тебя постоянно какие-то проекты. Неужели никто не поверит? Я куплю билеты. Бизнес-класс. Bollinger. Всё как в первый раз. Только теперь мы долетим до конца и вернёмся тоже вместе. Пожалуйста». Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри борются страх и предвкушение. Страх проиграл. Я несколько минут сидела неподвижно, глядя на его сообщение, и думала о том, что если я скажу «да», то обратной дороги уже не будет. Это будет не просто измена — это будет шаг в другую жизнь. И я сделала этот шаг. Я закрыла глаза и представила его лицо, его улыбку, его руки, которые ждали меня в Риме. И я поняла, что не могу сказать «нет». Я просто не могу. Я взяла телефон и написала: «Да. Я лечу с тобой». Ответ пришёл через секунду: «Пришли мне свой загранпаспорт. Я куплю билеты. Ты не пожалеешь. Обещаю». Я отправила Мишелю фото загранпаспорта, улыбнулась и почувствовала, как внутри разливается тепло, смешанное с волнением. Я знала, что это безумие. Но я также знала, что это единственное правильное безумие в моей жизни.

Я собиралась в Рим два дня. Я перебирала вещи, выбирала платья, думала о том, как я хочу выглядеть перед ним. Я хотела быть идеальной для него и конечно для себя. Для той женщины, которой я становилась рядом с ним. Я хотела, чтобы он смотрел на меня и видел не просто женщину, а ту, ради которой стоит лететь через всю Европу. Я упаковала несколько платьев для прогулок, элегантное для ужина, и одно — вечерние, на всякий случай. Я взяла с собой туфельки на каблуках для вечера и удобные мокасины для улиц. Я хотела быть готовой к любому повороту событий. Вечером перед отъездом я сидела на кухне и смотрела, как Маша делает уроки за столом. Она что-то рассказывала о школе, о подруге, о том, как они хотят пойти в кино, а я кивала, но не слышала её голоса. Я смотрела на её руки, на её волосы, на её глаза, которые были такими похожими на мои, и думала о том, как я могу оставить её на три дня, улететь в другой город с мужчиной, который не её отец. Мне было страшно. Мне было стыдно. Но я знала, что если я не поеду, я никогда себе этого не прощу.

— Андрей, — сказала я во вторник вечером, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально буднично. — Мне нужно в Рим. На три дня. Поставщик текстиля приглашает на выставку. Это важно

— Конечно, мы всегда справляемся когда ты уезжаешь в командировку— сказал он, даже не отрываясь от ноутбука. — Когда вылетаешь?

— Послезавтра утром, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и восторга одновременно. Я не знаю почему, но Андрей не стал меня расспрашивать о поездке. Он даже не спросил, куда именно я лечу и с кем. Я смотрела на него и думала о том, как легко он верит мне. И как тяжело мне врать.

Перед отъезда, когда я прощалась с Машей, она обняла меня и сказала:

— Мам, ты скоро вернёшься?

— Через три дня, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я привезу тебе подарок. Что ты хочешь?

— Что-нибудь красивое, — сказала она. — Ты же знаешь, я люблю красивое. Может быть ты купишь мне новые джинсы или свитер, или платье. А ещё в Duty free конфеты или шоколадку.

Я пообещала что обязательно все привезу. А она мне пообещала, что будет хорошо себя вести и слушаться папу.

Я поцеловала её в макушку и вышла из дома, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я не знала, что я делаю. Но я знала, что я должна это сделать.

Мы сидели в бизнес-классе Boeing 777. Я — у окна, он — у прохода. Самолёт взлетел, и я смотрела, как Москва становится маленькой и далёкой, как облака закрывают землю, и я чувствовала, что оставляю там не только город, но и свою старую жизнь. Я смотрела в иллюминатор и думала о том, что всего несколько часов назад я целовала дочь, а теперь я лечу в Рим с мужчиной, который перевернул мою жизнь. И это было одновременно страшно и прекрасно. Мишель взял меня за руку, сжал её, и я повернулась к нему. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что я почувствовала, как мои страхи тают.

— Alexandrine, — сказал он, когда самолёт набрал высоту. — Ты летишь со мной в Рим. Ты понимаешь, что это значит?

— Что я сошла с ума? — предположила я.

— Это само собой, — он улыбнулся. — Но ещё это значит, что у нас есть три дня. Три полных дня. Никаких «мне нужно домой», никаких «меня ждут». Только ты и я. Ты готова к этому?

— Готова, — сказала я. — Кажется, готова.

Стюардесса принесла шампанское, и мы чокнулись.

— За Рим, — сказал он.

— За Рим, — повторила я.

И вдруг почувствовала, как внутри меня разливается тепло, смешанное с предвкушением. Я смотрела в его глаза и знала, что этот момент мы запомним навсегда. Мы пили шампанское, смотрели в иллюминатор на бесконечное небо и разговаривали о том, что нас ждёт в Риме. Он рассказывал мне о винодельнях, которые собирался посетить, о дегустациях, о том, какие вина он хотел бы привезти в свой ресторан. Он был увлечён этим, и я смотрела на него и думала о том, как же он красив, когда говорит о том, что любит.

В Риме мы остановились в маленьком отеле недалеко от Пьяцца Навона. Узкие улочки, увитые плющом, фонтан с мраморными фигурами, запах свежей выпечки из пекарни за углом — всё это было как в фильме. Мы заселились, и я вышла на балкон, чтобы посмотреть на город. Рим был огромным, шумным и прекрасным. С балкона было видно купола соборов, черепичные крыши, солнечные блики на стенах старых домов. Я смотрела на этот город и чувствовала, что я здесь не случайно. Что этот город, этот мужчина, этот момент — всё это часть какого-то большого плана, который я пока не понимала до конца. Мы гуляли, держась за руки, ели пасту в крошечных тратториях, кормили голубей на площади Святого Петра, и я чувствовала себя так, будто мне снова двадцать и весь мир лежит у моих ног. Я смотрела на него — на его улыбку, на его глаза, на его руки, которые он протягивал мне, чтобы помочь перешагнуть через лужу, — и я не могла поверить, что я здесь, что это происходит со мной. Узкие улицы сменялись широкими площадями, фонтаны журчали на каждом шагу, а воздух был пропитан ароматами пиццы, эспрессо и цветов. Я вдыхала этот воздух и чувствовала, что он наполняет меня новой энергией. Я чувствовала себя свободной. Я чувствовала себя живой. Я чувствовала себя той, кем всегда хотела быть.

— Знаешь, что я поняла? — сказала я, когда мы сидели на ступеньках Испанской лестницы с мороженым в руках. — Я никогда не была так счастлива. Никогда. Даже в детстве. Даже в медовый месяц.

— Это потому что ты со мной, — сказал Мишель.

— Это потому что ты меня украл, — я засмеялась. — Как итальянский мафиози. Увёз в Рим. Соблазнил.

— Я не мафиози, — он притворно обиделся. — Я ресторатор. И я не соблазнял. Я просто предложил Bollinger.

— Bollinger! — я закатила глаза. — Ты меня напоил и воспользовался моей слабостью к хорошему шампанскому!

— Это была стратегия, — признался он.

— Ах, вот как! — я стукнула его по плечу. — Значит, я была частью твоего плана?

— Ты была всем моим планом, — сказал он, и его глаза стали серьёзными. — Alexandrine, я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что эти три дня в Риме — лучшие в моей жизни. И я хочу, чтобы ты это знала.

Я поцеловала его. Прямо там, на ступеньках Испанской лестницы, с мороженым в одной руке и его ладонью в другой. Мы не обращали внимания на людей вокруг. Мы были в Риме, и нам было всё равно. Поцелуй был долгим, сладким, как тот сироп, которым было полито мое мороженое, и которое таяло у меня в стаканчике, а я таяла в руках Мишель. Я чувствовала его вкус, его дыхание, его руки, которые обнимали меня за талию. И я знала, что я хочу его сейчас, прямо здесь, но я сдерживалась, потому что знала, что ночью у нас будет всё.

Мы вернулись в отель поздно вечером, когда Рим уже горел огнями. Он закрыл дверь номера и повернулся ко мне. Мы стояли друг напротив друга, и я чувствовала, как колотится в груди моё сердце. Я смотрела в его глаза и понимала, что этот момент — один из тех, которые запоминаются навсегда. Он подошёл ближе, взял моё лицо в ладони и поцеловал — нежно, долго, как будто мы были не в отеле после долгого дня, а на краю света, где нет никого, кроме нас. Я чувствовала его руки, которые скользили по моей спине, его дыхание,

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Я хочу тебя всю. Медленно. Чтобы ты запомнила эту ночь.

Он раздевал меня так, как будто распаковывал произведение искусства, которое боятся повредить. Сначала платье — оно скользнуло вниз, и я осталась в белье. Его пальцы касались моей кожи, и от этих прикосновений у меня перехватывало дыхание. Потом лифчик — он расстегнул его одной рукой, не глядя, и моя грудь оказалась в его ладонях. Он мял её, целовал соски, играл с ними языком, и я стонала, закрывая глаза. Я чувствовала его дыхание на своей коже, его пальцы, которые скользили по моему телу, и я знала, что в этот момент я — его.

— Ты прекрасна, — шептал он. — Каждая часть тебя. Твоя грудь. Твой живот. Твои бёдра.

Он опустился ниже, стянул с меня трусы, и я осталась перед ним обнажённая. Он встал на колени и поцеловал мой живот, раздвинул мои ноги и начал целовать меня там, между ног. Его язык скользил по мне, проникал внутрь, играл с клитором. Он ввёл во влагалище пальцы и начал ими трахать меня. Я вцепилась в его волосы и застонала громко, не сдерживаясь. Мы были в Риме, и весь мир мог слышать нас. Мне было всё равно.

— Ты мокрая и очень вкусная, — прошептал он, не отрываясь.

Я кончила, сильно, с криком, а он держал меня в своих сильных руках и продолжал трахать пальцами и ритмично надавливать ими на переднюю стенку влагалища, пока я не затихла. Мои ноги дрожали, дыхание сбивалось, и я чувствовала, как внутри разливается тепло.

Потом он поднялся, разделся сам, и я увидела его член — твёрдый, горячий, большой. Я села на край кровати, взяла его член в рот. Я чувствовала его твёрдость на своём языке — горячую, пульсирующую. Я начала медленно, проводя языком по головке, обводя её по кругу, дразня, не давая ему того, чего он ждал. Я знала, что он любит, когда я не спешу, когда я играю с ним, когда я заставляю его ждать. Он запустил пальцы в мои волосы и сжал их, направляя. Он чуть надавливал на мой затылок, чувствуя мой ритм, и я слышала его дыхание, которое становилось прерывистым.

Я взяла его член насколько могла глубоко, потом сглотнула, сжимая мышцы, и он застонал. Я начала двигаться — сначала медленно, потом быстрее, скользя ртом по всей длине, помогая себе рукой у основания. Я чувствовала, как он пульсирует у меня во рту. Я облизывала его, водила языком по головке, по уздечке, по стволу, не давая ему опомниться. Он застонал, и я слышала, как он выдохнул: «Alexandrine... не останавливайся». Я не останавливалась. Я ускорилась, чувствуя, как он на грани, как его пальцы то сжимаются, то разжимаются на моём затылке, как его дыхание становится рваным. Я взяла его глубже, почти до горла.

— Нет, — сказал он. — Я хочу быть внутри тебя. Я хочу чувствовать тебя.

Он поднял меня, перевёл дыхание и сказал: «Ты... невероятна». Я не ответила — я просто поцеловала его в губы, чувствуя его вкус на своём языке.

Он уложил меня на кровать, раздвинул мои ноги и вошёл — медленно, глубоко, полностью. Я обхватила его ногами и выгнулась навстречу. Он двигался во мне, сначала нежно, потом всё более страстно, и я чувствовала, как его член заполняет меня, как я растворяюсь в этом ощущении. Его руки держали мои бёдра, его губы целовали мои губы, его голос шептал моё имя.

— Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — говорил он. — Твоё тело. Твои стоны. Твоя влажность. Я хочу быть внутри тебя всегда. Всегда, Alexandrine.

Он кончил в меня, сильно, с хриплым стоном, и мы замерли в объятиях. Он всё ещё был во мне, и я чувствовала его тяжесть, его дыхание, которое постепенно успокаивалось. Я гладила его по спине, по плечам, и чувствовала, как его тело расслабляется. Мы лежали в римской ночи, переплетённые, и я знала, что эта ночь изменила всё. Я больше никогда не смогу вернуться к прежней жизни. Я была его. До конца. Я закрыла глаза и почувствовала, как его руки обнимают меня, и я знала, что это мой дом. Не тот, в котором я живу в Москве, а тот, в котором я чувствую себя настоящей, в котором есть он. Я уснула с этой мыслью, чувствуя его тепло, его запах, его присутствие, и я знала, что завтра будет новый день в Риме. Новый день с ним. И я хотела прожить его так, чтобы запомнить навсегда.

Рим. День второй

Утро началось с солнца, которое пробивалось сквозь деревянные ставни, и с запаха кофе, который Мишель заказал в номер. Я проснулась, завернулась в простыню и вышла на балкон. Рим уже жил своей жизнью: где-то внизу гудели мотороллеры, перекликались продавцы, звенели чашки в соседнем кафе. Телефон на тумбочке завибрировал. Я подошла, взяла его и увидела имя Андрея. На мгновение я замерла, чувствуя, как внутри сжимается что-то холодное. Я не хотела отвечать. Я не хотела слышать его голос. Но я знала, что если не отвечу, он будет звонить снова. Я нажала «ответить».

— Саша, привет, — сказал он. — Как там Рим? Всё хорошо?

— Всё отлично, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выставка проходит хорошо. Много интересных поставщиков. Я уже подписала пару контрактов.

— Я рад, — сказал он. — Мы с Машей скучаем. Она спрашивала, когда ты вернёшься.

— Передай ей, что уже завтра вернусь, — сказала я. — Я позвоню, когда сяду в такси.

— Хорошо, — сказал он. — Береги себя.

Я положила трубку, чувствуя, как внутри всё дрожит. Я смотрела на экран и думала о том, как легко я говорю ему ложь. Как легко скрываю правду. И как тяжело возвращаться в ту жизнь, которую я уже не хочу. Я убрала телефон и повернулась к Мишелю, который стоял в дверях и смотрел на меня.

— Ты как? — спросил он.

— Всё нормально, — сказала я. — Это был Андрей. Спрашивал, как Рим.

— И что ты сказала?

— Что я на выставке. Что подписываю контракты.

— Ты врёшь ему всё лучше и лучше, — сказал Мишель. — Это пугает меня. И тебя. Но мы оба знаем, что правда будет стоить нам дорого.

— Я знаю, — сказала я.

Он подошёл обнял меня и поцеловал в губы. Мы снова вышли на балкон. Я

— Ты голодна? — спросил он. — Я заказал завтрак.

Мы зашли в номер и сели за столик — свежие круассаны, джем, эспрессо. Я смотрела на него, как он разламывает круассан, как пьет кофе, как он улыбается, как он смотрит на меня поверх чашки. Мы ничего не говорили. Нам не нужно было. Мы наслаждались этим завтраком.

— Сегодня у меня дела, — сказал он. — Но я не хочу оставлять тебя одну. Поехали со мной. Это будет не скучно. Обещаю.

Я улыбнулась и поцеловала его. Я знала, что он не хочет меня отпускать, и я не хотела его отпускать. Я хотела быть с ним, даже если это означало скучные деловые встречи. Потому что рядом с ним даже деловые встречи становились приключениями.

Мы быстро собрались, спустились в холл, и он заказал такси. Машина ждала нас у входа, и мы сели на заднее сиденье. Я смотрела в окно, пока мы ехали за город. Винодельня оказалась старинной виллой на холме, окружённой виноградниками, которые уходили к горизонту. Я смотрела на эти бесконечные ряды лоз и чувствовала, как ветер приносит запах земли и солнца. Хозяин, пожилой итальянец с седыми усами и руками, которые, казалось, всю жизнь знали только виноград и бочки, встретил нас у ворот. Мишель говорил с ним по-итальянски, быстро и уверенно, и я стояла рядом, ничего не понимая, но чувствуя, как моё сердце переполняет гордость. Это был его мир. Мир вина, вкусов, традиций. И он привёл меня сюда. Мы спустились в погреб — длинный каменный зал с бочками, которым было по сто лет. Воздух пах дубом и виноградом. Мишель дегустировал вино, делал пометки в блокноте, спорил с хозяином о кислотности и танинах. Я слушала, как они обсуждают купажи, и мне казалось, что я попала в какой-то фильм. Я смотрела на Мишеля и видела, как он преображается, когда говорит о вине. Его глаза загорались, жесты становились увереннее, голос — глубже. Он был в своей стихии, и я влюблялась в него заново каждый раз, когда видела его таким. В конце дегустации был подписан контракт — крупная поставка для Le Château, — и Мишель, довольный, обнял меня за плечи. Мы вышли на террасу, и я смотрела на виноградники, которые уходили к горизонту. Солнце уже клонилось к закату, и всё было залито золотом.

— Всё, — сказал он. — Дела закончены. Теперь — только мы.

Мы вернулись в Рим уже под вечер. Я смотрела в окно на пролетающие улицы и думала о том, как быстро летит время. Ещё один день в Риме, ещё одна ночь, и завтра мы улетаем. Я не хотела думать о возвращении, не хотела думать о Москве, об Андрее, о работе. Я хотела быть здесь, в этом городе, с этим мужчиной. Мы вышли из такси в центре и пошли по узким улочкам. Он взял меня за руку, и мы шли, не говоря ни слова, просто наслаждаясь друг другом. Мы зашли в маленькую тратторию, где не было туристов, съели по тарелке карбонары и выпили по бокалу местного белого. Я смотрела на него при свете свечей и думала о том, что я хочу запомнить его именно таким — расслабленным, счастливым, моим. А потом мы купили бутылку красного — простого, столового, — и пошли в отель. В номере он открыл вино, налил два бокала и сел на кровать. Мы выпили. Потом ещё. Вино было лёгким, почти невесомым, и мы болтали, смеялись, вспоминали нашу первую встречу. Я смеялась так, что у меня болели щёки. Я рассказывала ему, как восхитилась им ещё тогда, когда увидела его первый раз в самолёте. А он рассказывал, как думал о том, что я самая красивая женщина, которую он когда-либо встречал. А потом он поставил бокал на тумбочку и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я уже знала.

— Иди ко мне, — сказал он.

Мишель встал и протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его, и он повёл меня на балкон. Тёплый римский воздух окутал нас, как шёлк. Внизу переливался огнями Вечный город: где-то гудели мотороллеры, слышался смех прохожих, звенели бокалы в уличных кафе. Площадь Навона дышала ночной жизнью, и мы были частью её — двое влюблённых на балконе отеля. Я смотрела на огни Рима и чувствовала, как внутри меня разливается покой. Он встал позади меня, обнял за талию, прижался ко мне, и мы смотрели на город, и я чувствовала его дыхание на своей шее. Его руки лежали на моей талии, и я чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются, как он притягивает меня ближе.

— Посмотри, — прошептал он. — Это всё для нас. Этот город, эта ночь, эти огни. Всё для нас.

Потом он задрал мою юбку, медленно, наслаждаясь моментом. Его пальцы скользнули по моим бёдрам, и я замерла, чувствуя, как низ живота наливается теплом. Я знала, что он хочет меня, и я хотела его. Я хотела чувствовать его внутри себя, прямо здесь, на балконе, под римскими звёздами. Я хотела, чтобы весь мир знал, что я его. Он стянул мои трусы, и они упали на пол. Я оперлась на перила балкона, чувствуя прохладу мрамора под пальцами. Он расстегнул ширинку на своих брюках, и через секунду я почувствовала, как его член вошёл в меня — медленно и глубоко, до основания. Я выдохнула, чувствуя, как он заполняет меня, как внутри разливается тепло. Мы стояли на балконе, соединённые, и смотрели на город, который был свидетелем нашей страсти.

— Alexandrine, — выдохнул он. — Ты и я. И целый город под нами.

Он начал двигаться — сначала не спеша, лениво, как будто мы и правда могли заниматься любовью вечность. Его рука скользнула к моему клитору, и он начал круговыми движениями возбуждать меня. Вторая рука легла на мою грудь и ритмично сжимала её. Его губы целовали мой затылок. Я стонала, глядя на огни Рима, и это было самое красивое, самое кинематографичное ощущение в моей жизни. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как его движения становятся быстрее, и я знала, что мы оба близки к финалу. Мы были одни на балконе, но я

— Я хочу кончить, — прошептала я. — Пожалуйста, Мишель. Давай вместе.

Он ускорился, и я почувствовала, как волна поднимается внутри. Мы кончили одновременно — он в меня, сильно, сдерживая стон, а я вцепилась в перила, чувствуя, как моё тело разряжается в его руках. Мы замерли, всё ещё соединённые, и смотрели на город. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его ладонь на своем лобке, которая прижимала меня к нему. Я чувствовала его член, который был всё ещё во мне. И я знала, что этот момент я запомню навсегда. Он ещё крепче обнял меня, прижал к себе и поцеловал в висок. Я закрыла глаза и ещё сильнее прижалась спиной к его груди.

— Это лучший вид в моей жизни, — сказал он. — И я говорю не про Рим.

— Ты говорит про меня? — спросила я с улыбкой.

— Я говорю про нас, — сказал он. — Про нас здесь, сейчас. Про то, что мы есть. И что мы будем.

Я повернулась к нему и поцеловала его — нежно, долго, чувствуя его вкус на своих губах. Мы стояли на балконе и целовались, и смотрели на Рим, который сиял огнями, как будто тоже был частью нашего счастья. Я знала, что завтра мы улетим, и всё вернётся на круги своя. Но сейчас, в эту ночь, мне было всё равно. Я была с ним. И я была счастлива. Мы вернулись в номер, разделись и легли на кровать. Мишель обнял меня, и мы уснули, под шум вечернего Рима. Я проснулась среди ночи, почувствовала, как он целует мою спину между лопаток, и улыбнулась во сне.

Возвращение

Мы снова сидели в бизнес-классе самолёта, который совершал рейс Рим — Москву. Роскошные кожаные кресла, мягкий свет, стюардесса, которая принесла шампанское в хрустальных бокалах. В салоне бизнес-класса кроме нас было ещё два пассажира — мужчина и женщина лет сорока, похожие на супругов, которые сидели впереди нас через ряд. Так что в нашем салоне было почти пусто. Я сидела у окна, Мишель — рядом. Мы держались за руки, и я чувствовала его пальцы, переплетённые с моими, и не хотела его отпускать. Я знала, что через несколько часов мы приземлимся в Москве, и всё изменится. Но сейчас, в этом самолёте, я всё ещё была его Alexandrine. Я повернулась к нему и поцеловала — нежно, медленно, не торопясь. Он ответил, и его рука скользнула по моей щеке, по шее, опустилась на грудь. Я улыбнулась, чувствуя, как его пальцы сжимают ткань блузки. Потом Мишель обратился к стюардессе и попросил плед для нас. Стюардесса принесла красивый пушистый плед, и Мишель накрыл меня им от самой шеи и до колен. Затем он притянул меня к себе и запустил свою руку под плед, расстегнул верхнюю пуговицу моей блузки, потом вторую, и я не остановила его. Он наклонился и поцеловал меня в шею. Его рука спустилась ниже, к ключицам, к груди, которую он освободил от лифчика, и стал ласкать. Я запрокинула голову и закрыла глаза, чувствуя его губы на своей коже. Он приспустил мои брюки и запустил руку между ног. Его пальцы скользнули к моему входу, и я уже была мокрой. Он засмеялся, почувствовав это, и прошептал: «Ты даже в самолёте хочешь меня». Я не ответила — я только закусила губу, чтобы не застонать, чувствуя, как его пальцы проникают внутрь, как он медленно, ритмично начинает трахать меня ими. Я вцепилась рукой в подлокотник, стараясь дышать ровно, чтобы не привлекать внимание других пассажиров и стюардесс. Но в пустом салоне бизнес-класса, кажется, никто не обращал на нас внимания. Или им было всё равно. Он продолжал ласкать меня, его большой палец надавливал на клитор, и я чувствовала, как волна поднимается внутри. Я закрыла глаза и позволила себе кончить — беззвучно, содрогаясь, сжимая его пальцы внутри себя. Я схватила под пледом его руку и не давала ему выйти из меня. И только через несколько минут, когда моё тело стало успокаиваться, я вытащила его руку и вытерла его пальцы салфеткой. Я смотрела на него и думала о том, что никто и никогда не делал меня такой счастливой и такой несчастной одновременно. Он обнимал меня одной рукой за плечи, моя голова лежала на его плече. А его другая рука снова легла на мою грудь, и его пальцы то сжимали сосок, то гладили грудь, сначала одну потом другую, то застывали на месте. Мишель целовал меня в макушку и тяжело дышал. Я поделилась с ним пледом и накрыла его от пояса до колен. Он ещё раз ритмично сжал мою грудь, а потом накрыл мою руку своей и положил её себе на ширинку, под плед. Его член уже был твёрдым. Я чувствовала его сквозь ткань брюк, и это заставляло моё сердце биться быстрее. Я посмотрела на него, и он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ и начала медленно гладить его через ткань. Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, и я знала, что ему нравится. Я расстегнула его ширинку и пуговицу на брюках, просунула руку внутрь за резинку трусов и приспустила их. Его член вырвался наружу, и я взяла его в ладонь. Он был горячим, твёрдым, и я чувствовала, как он пульсирует у меня в руке. Я начала двигать рукой вверх-вниз, медленно, ритмично, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Я смотрела на него и видела, как его веки дрожат, как он кусает губу, чтобы не застонать. Я знала, что он близко, но я не ускорялась. Я выпустила член из рук и подсунула свои пальцы под яички. Я стала ласкать их, перекатывать между пальцами, слегка оттягивать мошонку. Я хотела продлить это мгновение. Я хотела, чтобы он запомнил мою руку, мои пальцы, моё прикосновение. Он открыл глаза, посмотрел на меня и прошептал: «Alexandrine, сжалься. Я больше не могу». Я не ответила. Я только улыбнулась и снова взяла его член в руку и сжала его чуть крепче чем до этого. Я чувствовала, как он пульсирует, как его дыхание становится рваным, как он сдерживается из последних сил. Я ускорила движение, чувствуя, что он на грани. Он кончил мне в руку, тихо, сдерживая стон, и я чувствовала, как его сперма тёплой струёй вытекает на мои пальцы. Он откинулся на спинку кресла, тяжело дыша, и я смотрела на

— На нашем борту обслуживание в бизнес-классе по высшему разряду. На время всего полёта можете пользоваться полным спектром услуг.

Мишель засмеялся, а я вытащила руку из-под пледа и вытерла её салфеткой, которую он передал мне. Он притянул меня к себе, поцеловал в макушку и прошептал:

— Ты невероятна.

Я не ответила — я просто прижалась к нему, уткнулась носом в его плечо и закрыла глаза. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его руки, которые обнимали меня.

— Alexandrine, — сказал он тихо, и я знала, что он чувствует то же, что и я. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Я не отпущу тебя.

— Я знаю, — сказала я. — Я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось.

Самолёт приземлился в Москве поздно вечером. Мы вышли из аэропорта, и Мишель, как всегда, держал меня за руку. В Риме мы были свободны, мы были вместе, мы были счастливы. Но здесь, в Москве, всё снова становилось сложным. Я смотрела на серое небо, на мокрый асфальт и чувствовала, как внутри сжимается что-то тяжёлое. Рим остался позади — с его свободой, фонтанами, узкими улочками и той самой ночью на балконе, когда город лежал у наших ног. Теперь я снова должна была стать той, кого здесь ждут. Я должна была переключиться, надеть маску и играть роль, к которой привыкла за последние годы. Но я чувствовала, что маска трескается по швам.

— Я не хочу тебя отпускать, — сказал он, стоя у такси. — Но я знаю, что должен.

— Я приеду к тебе завтра, — пообещала я. — После работы. Обещаю.

Он поцеловал меня на прощание — долго, крепко, как будто хотел запомнить вкус моих губ на несколько дней вперёд, — и я села в такси. Всю дорогу домой я смотрела в окно на осеннюю Москву и пыталась переключиться. Но переключиться не получалось. Каждый фонарь, каждая лужа, каждый прохожий напоминал мне, что я здесь — не там. Я смотрела на серое небо и думала о том, что всего несколько часов назад я дышала римским воздухом, а теперь возвращаюсь в свою прежнюю жизнь. Жизнь, которая перестала быть моей. Сейчас я увижу Андрея. Сейчас я снова стану женой, матерью, хозяйкой. Alexandrine осталась в Риме. Здесь — Саша. Я смотрела на фонари, которые проплывали за окном, и думала о том, как трудно возвращаться в жизнь, которая уже не твоя. Как трудно притворяться, когда внутри всё кричит о другом. Я знала, что это неправильно, что я должна быть здесь, с мужем, с дочкой, но моё сердце было там, в Риме, с ним. Всё, что я видела за окном, казалось чужим и далёким. Я вдруг поняла, что не знаю, как жить дальше. Я не знала, как снова войти в эту квартиру, как посмотреть в глаза мужу, как лечь с ним в постель, где всё пропахло моей ложью. Такси остановилось у подъезда. Я заплатила, вышла из машины и поднялась в квартиру. Андрей встретил меня в прихожей. Он обнял меня, прижал к себе, поцеловал в щёку. Он был таким привычным. Он пах знакомым парфюмом, и я чувствовала себя виноватой уже от одного этого запаха. Я ненавидела себя за то, что не могу ответить ему тем же.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Я соскучился. Прости, что не смог встретить, клиенты не отпускали. Как съездила?

— Хорошо, — сказала я, чувствуя знакомый укол вины. — Устала. Рим прекрасен, но дорога выматывает.

— Я приготовил ужин, — сказал он. — Ты голодна?

— Нет, — я покачала головой. — В самолёте кормили. Но спасибо.

Он помог мне разобрать чемодан, пока я принимала душ. А когда я вышла из ванной в халате, он уже ждал меня в спальне. Он лежал на кровати, опираясь на локоть, и смотрел на меня с той самой улыбкой, которая раньше заставляла моё сердце биться быстрее. Я подошла к кровати и легла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он провёл рукой по моему плечу, притянул меня к себе.

— Сашуль, — прошептал он, притягивая меня к себе. — Я так скучал. Три дня — это слишком долго.

Он поцеловал меня, и я ответила, стараясь вложить в этот поцелуй всё, что должна была чувствовать. Его руки уже развязывали пояс халата, гладили мою грудь, мои бёдра. Я позволила ему делать всё, что он хочет. Он целовал меня, ласкал, а потом вошёл и начал двигаться. Он был нежен, внимателен, и я знала, что он старается. Но я не чувствовала ничего. Буквально. Вообще. Он был во мне, он шептал моё имя, а я лежала и смотрела в потолок, и в голове была только одна мысль: «Почему это не Мишель? Почему руки не те? Почему запах не тот? Почему я не могу?» Я попыталась закрыть глаза и представить себе Мишеля — его лицо, его голос, его прикосновения, — но это не помогало. Андрей был здесь, он был реальным, и он был не Мишелем. Мне было плохо. Я чувствовала, как моё тело сопротивляется, как мышцы сжимаются не от страсти, а от напряжения. Мне было больно — не физически, а где-то глубже. Я хотела, чтобы это поскорее закончилось.

— Сашуль, — прошептал он. — Ты чего? Тебе не нравится?

— Нравится, — сказала я, не открывая глаз. — Продолжай.

Он продолжил. Он кончил, поцеловал меня в плечо и лёг рядом. Я повернулась на бок и закрыла глаза, притворяясь, что засыпаю. На самом деле я не спала. Я лежала и думала о том, что мой муж только что занимался со мной любовью, а я ничего не чувствовала. Абсолютно ничего. И я знала, что это только начало конца. Андрей лежал рядом и тоже не спал. Он смотрел в потолок и думал. Он не понимал, что происходит. Он чувствовал, что жена изменилась. Она была здесь, рядом, физически, но её не было. Она была далеко. Где-то в другом месте. Или с кем-то другим. Он не знал точно, но его интуиция — та самая, которая сделала его хорошим юристом, — кричала ему: что-то не так. Что-то изменилось за последние месяцы. Он должен понять, что именно. Прежде чем станет слишком поздно. Я слышала его дыхание, чувствовала его тепло. Я знала, что он не спит. И я знала, что он думает о том же, о чём и я. О том, что между нами

— Ты не спишь?

— Нет, — тихо ответила я.

Он помолчал, а потом его рука легла на мою талию, мягко, почти робко, как будто он боялся спугнуть меня.

— Саша, ты можешь мне сказать, что происходит? Я не знаю, что думать. Я вижу, что ты изменилась. Ты стала другой. Я не чувствую тебя. Даже когда ты рядом — ты далеко. Это связано с работой? Или со мной? Или с кем-то ещё?

Я закрыла глаза, чувствуя, как его слова проникают в меня, как они находят те места, где я прятала правду. Он имел право знать. Он заслуживал правды. Но я не могла сказать ему. Не могла произнести это вслух. Не сейчас. Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала — медленно, с той же нежностью, которой он касался меня, но внутри я чувствовала, что это прощание. Просто он ещё не знал об этом.

— Всё хорошо, — сказала я. — Просто устала. Давай спать. Завтра будет новый день.

Он ничего не ответил. Я лежала и смотрела в темноту, чувствуя его дыхание рядом. Я не знала, сколько ещё смогу так жить. Но я знала, что завтра я снова увижу Мишеля. И это было единственное, что держало меня на плаву. Завтра я увижу его. А пока я просто лежала и ждала утра.

Завтрак

Я проснулась от того, что Андрей уже не спал. За окном моросил утренний дождь, и в комнате было тихо. Он лежал рядом и смотрел на меня — наверное, уже давно. Я чувствовала его взгляд даже сквозь сон. Я знала, что он ждал, когда я открою глаза, чтобы увидеть мою улыбку. Я не улыбнулась.

— Доброе утро, — прошептал он.

— Доброе, — ответила я, ещё не до конца проснувшись.

Он наклонился и поцеловал меня в губы, но я не ответила. Не потому что не хотела — просто не могла. Моё тело больше не откликалось на его прикосновения. Оно молчало. Я чувствовала его губы на своих, но внутри было пусто. Я знала, что он ждёт моего ответа, моего тепла, моего «я тоже тебя люблю». Я не сказала этого. Я просто лежала и смотрела на него, и мне казалось, что я уже не здесь. Что я где-то далеко, в Риме, в его объятиях, в его запахе, в его голосе. Андрей встал и вышел из спальни. Я слышала, как он возится на кухне — достаёт апельсины, выжимает сок, поджаривает гренки. Я знала этот звук. Это был звук моего любимого завтрака. Того самого, который он готовил с особой тщательностью, как будто от этого зависело что-то важное. Он хотел, чтобы я улыбалась, уплетала за обе щеки и была счастлива. Я не могла дать ему этого. Я не могла дать ему ничего. Я слышала, как он напевает что-то себе под нос — мелодию, которую я когда-то любила, — и мне стало ещё больнее от этого звука. Он старался. Он делал всё, чтобы я была счастлива. А я не могла быть счастлива с ним. Потому что моё счастье было в другом месте.

Я зашла на кухню, когда он ставил тарелки на стол. Я была в длинной футболке, в которой спала, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные. Я смотрела на завтрак, который он приготовил, и почувствовала, как внутри всё сжимается. Это был мой любимый завтрак. Я должна была быть счастлива. Я должна была улыбнуться. Я не могла.

— Твой любимый завтрак готов, — сказал он, улыбаясь. — Садись.

Он взял меня за руку, потянул к себе, обнял. Я была тёплая, сонная, и он прижимал меня к себе так, будто хотел защитить от всего мира. Одной рукой он гладил меня по спине, а другой поднял край футболки, засунул ладонь за резинку трусов, между ног. Он начал трогать меня там, медленно, ласково. Я чувствовала его пальцы на своей коже, и внутри меня всё сжималось. Я не хотела этого. Я не хотела его прикосновений. Я хотела только одного — чтобы он остановился.

— Раздвинь ножки, — прошептал он. — Давай начнём утро приятно.

Я вздрогнула. Я попыталась оттолкнуть его, вырваться, а потом — слёзы. Настоящие, горячие, отчаянные. Я сама не ожидала от себя такой реакции. Я чувствовала, как слёзы текут по моим щекам, как я задыхаюсь от них, как я не могу остановиться.

— Зачем?! — закричала я. — Зачем ты опять?! Ты же вчера вечером… Неужели тебе мало?! Я не хочу! Я не хочу, чтобы ты так делал! Мне не нужен секс так часто!

У меня началась истерика. Я плакала, кричала, отталкивала его руки, а он стоял растерянный, не понимая, что происходит. Я видела его глаза — в них было недоумение, боль, страх. Он не понимал, почему я так реагирую. Почему я плачу. Почему я кричу на него. Он хотел, чтобы я улыбалась. Он хотел, чтобы мне было хорошо. А я плакала и не могла остановиться.

— Сашуль, — сказал он, опуская руки. — Успокойся. Мы можем всё обсудить. Что с тобой происходит? Почему ты так бурно реагируешь? Я же просто... я люблю тебя. Но я уже выбежала из кухни. Закрылась в ванной, включила душ и стояла под тёплыми струями воды, а слёзы всё текли и текли, смешиваясь с водой. Я не могла остановиться. Я смотрела на свои руки, которые дрожали, и не узнавала себя. Я ненавидела себя за эту истерику, за то, что не могу быть нормальной женой, за то, что моё тело больше не откликается на его прикосновения. За то, что я люблю другого. Я стояла под водой и думала о том, как я дошла до этого. Как я, женщина, которая всегда знала, чего хочет, превратилась в ту, кто не знает, как жить дальше. Я думала о том, что я уже не та Саша, которую он любил. Я была другой. И я не знала, как вернуться к той, прежней. Я выключила воду, вытерлась, высушила волосы феном, привела себя в порядок. Я смотрела в зеркало и видела другую женщину — ту, которая больше не принадлежит этому дому, этому мужчине, этой жизни. Я вышла из ванной и пошла в гардеробную, оделась для рабочей

— Прости меня, — сказала я тихо. — Я просто устала. Я не хотела так реагировать. Я сама не ожидала от себя такой реакции. Мне очень жаль.

Я нагнулась и поцеловала его в висок — нежно, виновато, — и вышла из кухни. Потом обулась и ушла на работу. Я шла по мокрой улице, и дождь бил в лицо, смешиваясь со слезами, которые я не могла остановить. Я смотрела на серое небо и думала о том, что он остался там. С моим завтраком. С моей виной. С моей ложью. Я знала, что он не будет звонить. Он никогда не звонил после ссор — он давал мне время остыть. И я знала, что я не позвоню ему. Потому что я не знала, что сказать. Я не знала, как объяснить ему то, что я сама не понимала. Я не знала, как сказать ему правду.

Андрей остался сидеть за столом. Он смотрел на остывший завтрак, на апельсиновый сок, на гренки, которые так старательно готовил, и понимал: ему не показалось. Что-то сломалось. Что-то изменилось за последние месяцы. И он должен понять, что именно. Прежде чем станет слишком поздно. Он смотрел на стул, на котором должна была сидеть его Саша, на её чашку, которой она даже не коснулась, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Она ушла. Она ушла, оставив его с этим завтраком, с этой тишиной, с этим чувством, что он теряет её. И он не знал, как её вернуть. Он не знал, что делать. Он не знал, стоит ли звонить, писать, ждать. Он просто сидел и смотрел на её чашку, и чувствовал, как внутри него разрастается холод, который он не мог прогнать. Он встал, убрал тарелки, вылил остывший кофе, вымыл чашку. И в этот момент он увидел её загранпаспорт, который лежал на полке в прихожей. Она всегда оставляла его там, когда возвращалась из поездок. Он взял его в руки. Зачем? Он не знал. Просто взял. Открыл. Перелистнул страницы. Там было всё правильно — Рим, даты, штампы. Она действительно была там. Но он вдруг задумался: а что, если она была там не одна? Он сел за компьютер, вбил в поисковик выставки текстиля в Риме и даты. Ничего. Ни одной выставки. Вообще. Он проверил ещё раз. Другие даты. Другие названия. Ничего. Он проверил несколько раз — в Риме в эти дни не было никакой выставки текстиля. Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё замирает. Выставки не было. А она была. В Риме. Она была в Риме, и выставки не было. Он закрыл ноутбук и долго сидел неподвижно, глядя на пустой экран. Он не знал, что думать. Он не знал, что делать. Он просто сидел и чувствовал, как холод, который начал разрастаться внутри него с утра, становится ещё сильнее. Он закрыл ноутбук и долго сидел неподвижно. Потом достал телефон и начал листать её страницы в соцсетях, не зная, что ищет, просто проверяя, просто ища следы. Но она была осторожна. Она не оставляла следов. Он не нашёл ничего. Но он знал: что-то не так. Он чувствовал это каждой клеткой. Она ушла. Она оставила его с этим завтраком, с этой тишиной. И он не знал, что делать.

Я ехала к Мишелю. Я смотрела в окно такси на серое небо, на мокрый асфальт, на прохожих, которые спешили по своим делам, и думала о том, что через несколько минут я скажу ему правду. Я скажу ему всё. О моём муже, о моей дочери, о том, что я не могу больше так жить. Я скажу ему, что я люблю его. Всю дорогу в такси я прокручивала в голове слова, которые хотела сказать. Я придумала целую речь — о том, как я жила раньше, о том, что я чувствую сейчас, о том, что я хочу быть с ним. Но когда я вошла в его кабинет и увидела его, все слова вылетели из головы. Я стояла перед ним и просто смотрела в его глаза. Он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони и сказал:

— Alexandrine. Что случилось?

— Мишель, — сказала я. — Я не могу больше так жить. Я не могу притворяться. Я не могу делать вид, что я счастлива с мужем, когда я люблю тебя.

Он молчал. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах всё — понимание, страх, надежду.

— Я хочу быть с тобой, — сказала я. — Я знаю, что это сложно. Я знаю, что у меня есть дочь. Но я не могу больше жить ложью. Я хочу быть с тобой.

Он подошёл ближе, обнял меня и поцеловал — медленно, глубоко, так, как будто он тоже ждал этого момента. Потом отстранился и сказал:

— Ты знаешь, что я всегда буду рядом. Я говорил тебе это в Риме. Я говорю это сейчас. Что бы ты ни решила — я буду рядом.

— Я знаю, — сказала я. — И я хочу, чтобы мы попробовали. Вместе. Я не знаю, как всё сложится. Я не знаю, как отреагирует Андрей. Но я хочу попробовать.

Он поцеловал меня снова, и я почувствовала, как он прижимает меня к себе, как он не хочет меня отпускать.

Встреча

Я вышла из переговорной, проводила клиентов до лифта, улыбнулась, пожала руки, сказала что-то про «созвонимся в четверг», и когда двери лифта наконец закрылись, я выдохнула и прислонилась к стене. Это была долгая встреча. Я устала. Но усталость эта была приятной, рабочей. Я уже собиралась вернуться в кабинет, когда заметила его. Мишель сидел в кресле в углу приёмной — в том самом тёмно-синем костюме, который так ему шёл. Он не смотрел в телефон, не листал журнал. Он смотрел на меня. И когда наши глаза встретились, он улыбнулся, встал и пошёл навстречу мне.

— Мишель, — выдохнула я. — Что ты здесь делаешь?

— Я ждал тебя, — сказал он. — Я не мог больше без тебя. Мы не виделись целую вечность.

— Пять дней, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Пять дней — это и есть целая вечность, — он подошёл ближе, взял мою руку и поднёс к губам. — Я скучал, Alexandrine. Очень.

— Пойдём, — сказала я, взяла его за руку и повела в свой кабинет.

Я закрыла дверь, повернула ключ, и в ту же секунду он прижал меня к этой двери и поцеловал — глубоко, жадно, так, что у меня перехватило дыхание. Его руки уже скользили по моему телу — по спине, по бёдрам, по груди. Он расстегнул мою блузку, стянул лифчик, и его губы коснулись моего соска. Я застонала.

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Прямо сейчас. Прямо здесь.

Он развернул меня спиной к себе, задрал юбку, стянул трусы. Его пальцы скользнули между моих ног, я сразу начала возбуждаться, почувствовала, как он раздвигает мои губки, как входит в меня — сначала один палец, потом два. Я была мокрой, готовой для него.

— Ты скучала, — прошептал он, трахая меня пальцами. — Я чувствую, как ты скучала.

— Да, — выдохнула я. — Очень, Мишель, очень.

Я услышала, как он расстегнул ширинку, и его твёрдый, горячий член вошёл в меня. Он вошёл сразу глубоко, до конца, и я вскрикнула, опираясь руками о дверь. Он трахал меня сильно, ритмично, и его руки держали мои бёдра, а губы шептали моё имя. Я кончила быстро, содрогаясь, и он кончил в меня следом. Мы замерли, стояли так, не шевелясь. Я была счастлива. Он был здесь. Он приехал ко мне.

— Alexandrine, — прошептал он, целуя меня в плечо. — Мне так плохо без тебя.

— Мне тоже, — сказала я. — Мне тоже, Мишель. Ты даже не представляешь, насколько мне плохо.

Он развернул меня и крепко прижал к себе. Я ощутила его дыхание на своей шее, его руки, которые гладили мою спину, его сердце, которое билось так же быстро, как моё. Мы стояли так, обнявшись, и я знала, что не хочу, чтобы он уходил. Но он должен был уйти. Он всегда уходил.

Потом он отпустил меня, и мы оделись. Он поправил галстук, я застегнула блузку, провела рукой по волосам, чтобы привести их в порядок.

— Я позвоню тебе, — сказал он, открывая дверь. — Я позвоню тебе вечером.

— Я буду ждать, — сказала я.

Он поцеловал меня на прощание — быстро, но тепло, — и вышел в приёмную. Я слышала, как он попрощался с секретаршей, которая только что вернулась с обеда, и как закрылась за ним входная дверь. Я стояла посреди своего кабинета и чувствовала его запах на своей коже. Я смотрела на дверь, за которой он скрылся, и знала, что я не могу так жить. Я не могу продолжать притворяться. Я не могу делать вид, что всё хорошо. Я хочу быть с ним. Я хочу быть с Мишелем. Я села за стол и взяла телефон. Я знала, что надо сказать Андрею правду. Но я не знала, как он это воспримет.

В приёмной зазвонил телефон, и я услышала, как секретарша сказала:

— Александра, к вам посетительница. Говорит, что по личному вопросу. Не представилась.

Я нахмурилась. Я никого не ждала.

— Пригласите, — сказала я, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Полина. Высокая, стройная, с идеальной укладкой и безупречным макияжем. Синее платье-футляр, туфли на высоком каблуке, дорогая сумка, перекинутая через плечо. Она смотрела на меня с лёгкой, почти снисходительной улыбкой, но в её взгляде не было враждебности — только холодная уверенность женщины, которая привыкла получать то, что хочет.

— Здравствуйте, Александра, — сказала она, протягивая руку.

— Здравствуйте, Полина, — ответила я, пожимая её руку.

— Александра, я хотела, чтобы вы знали: я не просто юрист и давний друг Мишеля. Ещё не так давно мы были в отношениях. Сейчас правда мы не вместе, но я думаю, это ненадолго. Просто небольшой кризис. В любом случае, мы в очень добрых и хороших отношениях. Он говорил мне о вас. Не в подробностях, но достаточно, чтобы я поняла: вы для него не просто случайная женщина.

Я замерла. Значит, она была с Мишелем до меня. Поэтому тогда у барной стойки она так беспечно смеялась над его шутками, положив руку ему на плечо. И поэтому она в ту нашу встречу смотрела на меня так, будто знала что-то, чего не знаю я.

— Тогда в ресторане, когда мы первый раз встретились, Михаил представил вас как юриста и друга, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я не знала, что вы были с ним в отношениях. Он мне ничего не говорил об этом.

— Мы несколько лет были вместе, — сказала она, проходя в кабинет и садясь в кресло напротив моего стола. — До недавнего времени. Мы и раньше ссорились и расставались, но потом всё равно возвращались друг к другу. Он хороший человек, он очень дорог мне, Александра. И я хочу, чтобы у него всё было хорошо.

Она сделала паузу, и я чувствовала, что она подбирает слова.

— Я знаю, что у вас есть муж. И дочь. Я знаю, что вы пытаетесь сохранить семью. Я не пришла вас осуждать или угрожать. Я пришла сказать вам одну вещь.

— Какую? — спросила я.

— Мишель всегда был человеком, который хочет сильно. Он влюбляется ярко, быстро, без остатка. Но у него есть одна черта, которую я знаю лучше, чем кто-либо: он умеет только хотеть. И когда он перестаёт хотеть — он уходит. И неважно, как сильно он любил. Он просто уходит.

Я смотрела на неё, чувствуя, как её слова проникают в меня, как они находят те места, где я прятала свои страхи. Я хотела сказать что-то резкое, защититься, но не могла найти слов.

— Я не говорю, что он сделает так с вами, — продолжила Полина. — Может быть, с вами всё будет по-другому. Но я хочу, чтобы вы знали, во что ввязываетесь. Мишель — не идеальный мужчина. Он сложный, эгоистичный, иногда жестокий в своей честности. Но он — лучший из всех, кого я знала. Если вы войдёте в его жизнь — войдите до конца. Не играйте с ним. Потому что, если он вас полюбит по-настоящему, а вы уйдёте — это убьёт его.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня борются благодарность и растерянность. Она не враг. Она просто женщина, которая тоже любит его и хочет, чтобы он был счастлив.

— Я не собираюсь играть с ним, — сказала я. — Я люблю его. И я не собираюсь его терять.

Она посмотрела на меня, и на её лице появилась лёгкая, почти грустная улыбка.

— Тогда я желаю вам удачи, Александра. И да,

Она встала, взяла сумочку и направилась к двери. На пороге она обернулась и добавила:

— И ещё. Михаил не так прост, как кажется.

Она ушла. Я осталась сидеть за столом, чувствуя, как мои руки дрожат. Я смотрела на закрывшуюся дверь и понимала, что только что получила не угрозу, а предупреждение. Полина — не враг. Она — женщина, которая пытается защитить его. Она пришла не разрушить нас, а убедиться, что я не сломаю его. Я не знала, что думать. Я смотрела на телефон и пыталась успокоиться. Я знала, что Полина могла соврать. Она могла специально сказать мне всё это, чтобы я усомнилась в Мишеле. Но я решила, что не позволю ей разрушить то, что у нас есть. Я решила, что буду бороться за Мишеля. Даже если это будет трудно. Даже если это будет больно.

Знакомство с братом

Мишель пригласил меня на эту встречу неожиданно. Мы сидели у него в кабинете после очередного «рабочего совещания», которое, как обычно, закончилось вовсе не работой, и он вдруг сказал, откинувшись в кресле и глядя на меня с той серьёзностью, которая появлялась у него только в самые важные моменты:

— Alexandrine, я хочу, чтобы ты кое с кем познакомилась. Это очень важно для меня. Пожалуйста, поедем со мной. Сегодня.

— С кем познакомилась? Куда мы поедем? — спросила я, поправляя блузку и чувствуя, как внутри закрадывается любопытство. — Если это очередная Полина, я пас.

— Нет, — он улыбнулся, но улыбка была серьёзной, почти грустной. — Это мой брат. Николай. Я рассказывал тебе о нём. Он в клинике. Я хочу, чтобы ты его увидела.

Я замерла. Он действительно рассказывал — мельком, в тот вечер у него дома, когда я впервые увидела фотографию двух близнецов на стене, смеющихся на фоне лавандового поля. Но с тех пор он ни разу не возвращался к этой теме. И то, что он хотел меня с ним познакомить, означало что-то очень важное. Я знала, что Мишель не из тех, кто открывает душу первому встречному. И если он приглашал меня в это место, к этому человеку, значит, я перестала быть для него просто любовницей.

— Хорошо, — сказала я. — Поехали.

По дороге я решила спросить о том, что не давало мне покоя со вчерашнего дня. Я повернулась к нему и сказала:

— Мишель, вчера ко мне приходила Полина.

Он не удивился. Он просто кивнул, как будто знал об этом.

— Я знаю, — сказал он. — Она мне звонила. Сказала, что была у тебя. Я не хотел, чтобы она это делала, но она не слушает меня.

— Она сказала, что вы были в отношениях, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Что вы расстались, но это ненадолго. Что она всё ещё тебя любит.

Мишель вздохнул.

— Я не хочу тебе врать, Alexandrine. Да, мы были вместе. Несколько лет. Это было до тебя. Мы расстались, потому что я понял: она — не та, с кем я хочу быть. Она не может этого принять, но это факт. То, что она говорит «ненадолго» — это её фантазия. У нас с ней больше ничего не будет. Я люблю тебя, и только тебя. Ты должна мне верить.

— Я верю тебе, — сказала я. — Но она выглядела очень уверенно. И она сказала: «Михаил не так прост, как кажется». Что это значит?

— Это значит, что она злится и хочет тебя напугать, — сказал он. — Не слушай её. Она просто не может смириться с тем, что я ушёл.

Я кивнула. Мне стало легче, но внутри всё равно остался какой-то странный осадок. Я не могла объяснить его, но он был. Возможно, я просто устала. Возможно, это было просто напряжение.

— И всё-таки, — сказала я, стараясь улыбнуться, — она производит сильное впечатление.

— Да, — сказал он. — Это она умеет.

Дорога до клиники заняла около часа, она находилась за городом, в тихом месте среди сосен. Мы прошли через пост охраны, поднялись на лифте и оказались в длинном коридоре с бледно-зелёными стенами. Пахло лекарствами и чем-то ещё — может быть, сосновой хвоей. Мишель держал меня за руку и молчал. Я чувствовала, как дрожат его пальцы. Палата номер сорок два. Он открыл дверь и пропустил меня вперёд. На кровати у окна сидел мужчина. Он повернулся, и я чуть не ахнула. Это был Мишель. Точнее, его точная копия. Те же тёмные волосы, тот же разрез глаз, те же черты лица. Только этот человек был бледнее, худее, и в его глазах была глубокая, застарелая печаль. Он был тенью того, кем, должно быть, был когда-то. Но в его улыбке было что-то, чего я не видела у Мишеля — мягкость, которая делала его уязвимым.

— Коля, — сказал Мишель, делая шаг вперёд. — Это Alexandrine. Я тебе о ней рассказывал.

Николай посмотрел на меня, и его лицо осветилось слабой, но тёплой улыбкой.

— Alexandrine, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Французское имя. Миша любит всё французское. Вы, наверное, уже заметили.

— Заметила, — сказала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Он меня так назвал в самолёте. С тех пор и повелось.

— Он мне рассказывал, — сказал Николай. — Про самолёт, про Bollinger, про то, как вы спорили о поцелуях. Он рассказывал мне всё. Я рад с вами познакомиться.

Я села на стул рядом с его кроватью, и мы начали разговаривать. Николай оказался удивительно мягким, ироничным человеком. Он шутил, расспрашивал меня о работе, о Риме, о том, как Мишель готовит свою фирменную утку. Он даже пошутил насчёт того, что его брат всегда был слишком серьёзным, но с появлением в его жизни меня он стал другим — более живым, более весёлым.

Я улыбалась, но внутри меня росло напряжение. Мне казалось, что я вижу перед собой не просто больного человека, а человека, который много знает, но не может сказать. А потом он вдруг посмотрел на меня с той же тёплой, но какой-то отстранённой улыбкой и сказал: — Знаете, Alexandrine, я очень рад, что вы появились в его жизни. Он стал другим. Более... живым. Я уже год здесь, и всё это время он жил только местью. А теперь у него появились вы. И я надеюсь, что он перестанет.

— Местью? — переспросила я, и моё сердце пропустило удар. — О чём вы? Мишель напрягся. Я видела, как его плечи закаменели, как он сжал

Он сделал шаг к брату, будто хотел остановить его, а Николай смотрел на меня с той же мягкой улыбкой.

— Я не должен был этого говорить, — сказал он. — Это его история. Пусть он сам вам расскажет. Когда будет готов.

Я посмотрела на Мишеля. Он отвернулся к окну и теперь стоял к нам спиной, и смотрел куда-то вдаль, туда, где сквозь ветки сосен пробивался серый дневной свет. Я видела, как его плечи всё ещё были напряжены, как он сжимал пальцы.

— Мишель, — сказала я, и мой голос был тише, чем я хотела. — О чём говорит Николай?

Мишель молчал. Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но я видела в его глазах то, что он пытался скрыть: страх. Не передо мной, а перед тем, что я могу узнать.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Не здесь. Я расскажу тебе. Обещаю. Но не сегодня.

Я хотела возразить. Я хотела сказать, что имею право знать. Но я посмотрела на его лицо, на его глаза, и поняла: сейчас он не скажет. Он не готов.

Мы попрощались с Николаем, и Мишель обнял брата так крепко, будто боялся, что больше никогда его не увидит. Я видела, как его сильные руки сжимали плечи брата. Я видела, как он шепнул ему что-то на ухо — что-то, чего я не услышала, — и как Николай кивнул в ответ.

В машине мы ехали молча. Я смотрела на него и пыталась сложить картинку. Полина сказала: «Михаил не так прост, как кажется». Брат сказал: «Он жил местью». Что это значит? Я ничего не понимала. Я смотрела на его профиль, на его руки, которые держали руль, и чувствовала, как внутри меня разрастается холод. Я должна была спросить. Должна была знать, что имел в виду Николай.

— Мишель, — сказала я, нарушая тишину. — Что имел в виду твой брат, когда говорил о мести? Кому ты хочешь отомстить? И за что?

Он не ответил сразу. Его руки крепче сжали руль, и я увидела, как побелели костяшки на руках.

— Alexandrine, — сказал он наконец, и его голос был тихим и уставшим. — Я не могу тебе этого сказать. Не сейчас.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается злость. — Почему ты не можешь мне сказать? Я же тебе доверяю. Я отдала тебе всё. Я собираюсь разрушить свою жизнь ради тебя. Ты не можешь сказать мне правду?

Он повернулся ко мне на мгновение, и я увидела в его глазах боль, которую он пытался скрыть.

— Потому что если я тебе скажу, ты можешь меня возненавидеть, — сказал он. — А я не готов тебя потерять. Не сейчас.

Я замолчала. Его слова ударили меня сильнее, чем я ожидала. Я хотела продолжать, хотела кричать, требовать, но я увидела, как он смотрит на меня, и поняла: он прав. Он не готова. И я не готова потерять его. Пусть это лучше остается тайной. Я не хочу знать того, что может нас разлучить.

— Тогда скажи мне одно, — сказала я, нет отводя от него глаз. — Ты любишь меня?

Он не колебался ни секунды.

— Больше всего на свете, — сказал он. — И я сделаю всё, чтобы тебя не потерять. Чего бы мне это ни стоило.

Я смотрела на него и чувствовала, как его слова согревают меня.

Суббота

Я проснулась в субботу утром, и первым, что я почувствовала, была пустота. Андрей спал рядом, мирно, спокойно, а я лежала и смотрела в потолок, и внутри у меня всё сжималось. Я задыхалась. Мне не хватало воздуха. Мне не хватало его. Мишеля. Я не могла без него дышать. Я смотрела на мужа, и чувствовала себя предательницей. Но я не могла остановиться. Я не хотела останавливаться.

— Андрей, — сказала я, когда он открыл глаза. — Мне нужно съездить в офис. Срочная встреча с клиентом. Я забыла сказать вчера. Прости.

Он кивнул, даже не спросив, что за клиент и во сколько я вернусь. Он зевнул, потянулся и сказал: «Возьми зонт, на улице дождь». Я чуть не рассмеялась. Он волновался, что я промокну, а я собиралась изменить ему с другим мужчиной. Я встала, оделась и через час была у двери Мишеля.

Он открыл, в домашних штанах, с влажными после душа волосами. Увидел меня и улыбнулся.

— Alexandrine. Ты не предупредила.

— Я не могла больше ждать, — сказала я, входя. — Я задыхаюсь без тебя.

Он обнял меня и повёл в спальню. Мы разделись и легли. Он начал целовать меня — медленно, нежно, — и его руки уже сжимали моё тело, гладили грудь, спускались ниже. Я таяла. Я хотела его. Всегда.

— Alexandrine, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Как хорошо, что ты пришла.

— Мишель, как хорошо, что ты есть, — ответила я.

Он улыбнулся и поцеловал меня. Он возбуждал меня долго, терпеливо, не торопясь. Его язык ласкал мою грудь, его пальцы возбуждали мой клитор, раздвигали мои губки и входили в меня, он целовал мой живот. Я текла, стонала, подавалась ему навстречу. А когда я уже была на грани, он развернул меня и поставил на колени. Я оперлась руками о спинку кровати и замерла. Я чувствовала его позади — его дыхание, его руки. Он вошёл во влагалище членом — медленно, глубоко, — и я застонала. А потом я почувствовала его палец, скользящий между ягодиц.

— Расслабься, — прошептал он. — Дыши. Я рядом. Ты в безопасности. Тебе будет приятно.

Я задышала, стараясь расслабиться, сначала он просто надавил на вход, а через несколько секунд его палец был внутри. Он начал двигаться — и это было странное, новое, невероятно полное ощущение. Я была заполнена целиком. Я никогда такого не чувствовала. Я застонала, вцепилась в спинку кровати и начала кончать — мощно, сильно, с криком, который, кажется, слышали все соседи. Я содрогалась, сжимая его внутри, и он кончил следом, прижимая меня к себе. Когда всё кончилось, я застонала. Мишель засмеялся над моей реакцией и мы рухнули на кровать, мокрые, обессиленные.

— Ты как? — спросил он, улыбаясь.

— Это было что-то необыкновенное, что-то… — я не могла подобрать слов. — Я не знала, что так можно. Я не знала, что мне может быть так хорошо.

— Теперь знаешь, — сказал он. — Ты можешь получать это когда захочешь.

Я лежала в его объятиях, чувствуя, как моё тело всё ещё дрожит, и понимала: я пропала. Я

— Ты голодна? Давай я приготовлю завтрак.

Мы пошли на кухню. Он надел фартук — только фартук, больше ничего, — и я засмеялась.

— Ты похож на официанта из очень странного ресторана, — сказала я.

— Это мой коронный образ, — ответил он, разбивая яйца в сковороду. — Alexandrine, ты когда-нибудь пробовала омлет с трюфельным маслом?

— Нет. Но звучит пугающе.

— Звучит божественно, — поправил он. — Садись и смотри. Я покажу тебе, как готовит профессионал.

Я села за барную стойку, всё ещё голая, и смотрела, как он колдует над плитой. Он двигался легко и уверенно, как человек, который знает, что делает. Я видела его мускулистую спину, его сильные руки, его ягодицы, которые не прикрывал фартук. Это было самое эротичное и самое домашнее зрелище в моей жизни одновременно.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я мог бы готовить для тебя каждый день. Завтрак, обед, ужин. Всё, что захочешь.

— Ты меня закормишь, — сказала я.

— Я тебя люблю, — ответил он. — Это разные вещи.

Он поставил передо мной тарелку с омлетом — воздушным, золотистым, пахнущим чем-то невероятным, — и сел напротив. Мы завтракали, пили кофе, смеялись. Он рассказывал о своём новом меню, о том, как хочет переделать винный погреб, о том, что мечтает когда-нибудь открыть ресторан в Париже. Я слушала и думала: вот она, настоящая жизнь. Не та, которую я изображаю дома. А эта — с ним, с его фартуком, с его омлетом, с его мечтами о Париже. Я смотрела на него и думала: если бы я могла остаться здесь навсегда, я бы не ушла. Я бы отдала всё — квартиру, машину, даже свою работу — лишь бы каждое утро просыпаться с ним.

— Alexandrine, — сказал он вдруг, отставляя чашку. — Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Я никогда не был так счастлив, как сейчас. С тобой. И я хочу, чтобы так было всегда.

— Я тоже, — сказала я. — Я тоже этого хочу.

Он поднялся, снял фартук, бросил его на стул и, всё ещё обнажённый, подошёл к окну. За стеклом шуршал дождь, мелкий, монотонный, типично московский. Мишель постоял пару секунд, глядя на серое небо, а потом обернулся ко мне.

— Знаешь, что я люблю делать в такую погоду? — спросил он.

— Что?

— Слушать музыку. Настоящую. На виниле. Пойдём.

Он протянул руку, и я вложила пальцы в его тёплую ладонь. Мы прошли в гостиную, где у панорамного окна стоял старый проигрыватель — тяжёлый, деревянный, явно дорогой. Рядом на низком стеллаже лежала стопка пластинок в потёртых конвертах. Я заметила, что большинство подписаны от руки — неровным почерком, по-французски.

— Это моя коллекция, — сказал он, перебирая конверты. — Я собирал их пятнадцать лет. Кое-что привозил из Парижа, кое-что находил на блошиных рынках. Вот, например, Шарль Азнавур. А вот Эдит Пиаф. Это оригинальные издания, им больше полувека. Я когда слушаю их, чувствую запах того самого Парижа. Не туристического, с Эйфелевой башней и круассанами за десять евро. А настоящего. Того, который пахнет дождём на Монмартре и свежей типографской краской.

Он достал одну пластинку и бережно поставил её на проигрыватель. Комнату наполнил голос Эдит Пиаф — надрывный, горьковатый, невероятно живой. Я не понимала слов, но чувствовала каждую ноту.

— Мои родители обожали Францию, — сказал он, возвращаясь ко мне и обнимая сзади. — Отец был дипломатом, мы часто переезжали. Когда мне было десять, мы полгода жили в Ницце. Я ходил во французскую школу, ел круассаны на завтрак и говорил с соседскими мальчишками на смеси русского и французского. Это было лучшее время.

— Ты скучаешь по тому времени? — спросила я, прижимаясь к его груди.

— Скучаю по родителям. Они умерли пять лет назад, друг за другом. Отец от сердца, мама просто не смогла без него. И знаешь... Когда их не стало, ресторан стал для меня не просто бизнесом. Это мой способ сохранить связь с ними. Каждое блюдо в меню — это память о каком-то моменте. Луковый суп — как у мамы, она варила его в Ницце, когда мы все были счастливы. «Тарт татен» — яблочный пирог — папа заказывал его в каждом ресторане и говорил: «Когда-нибудь мой сын откроет своё место и будет делать лучший тарт татен в Москве».

Он замолчал. Я обернулась и увидела его глаза — они были влажными. Мишель, мой уверенный, страстный, ироничный Мишель, стоял голый у окна, слушал Пиаф и плакал. Я обняла его и крепко прижала к себе. Так мы и стояли — две голые души под звуки французского аккордеона.

— Прости, — прошептал он, вытирая глаза. — Я не планировал это показывать.

— Не извиняйся. Спасибо, что показал.

Он поцеловал меня в лоб и повёл обратно на кухню.

— Ладно, — он тряхнул головой, возвращаясь к своему обычному тону. — Я, кажется, слишком размяк. Нужно срочно что-то делать. Например, съесть что-то вредное.

— Мы же только что завтракали.

— Во-первых, это было час назад. Во-вторых, омлет — это не еда, это прелюдия к еде. А в-третьих... Когда ты в последний раз ела то, что тебе хочется, а не то, что можно по диете?

Я задумалась. Дома я следила за фигурой. Андрей говорил: «Ты должна выглядеть безупречно». А Мишель говорил: «Ты должна быть счастливой».

— Давно. Очень давно.

— Тогда сиди и смотри.

Он достал из холодильника сливки, шоколад, ягоды. Снова надел фартук — на этот раз уже для защиты, а не для соблазнения. Я сидела за барной стойкой и смотрела, как он колдует. Это было завораживающе. Он двигался как художник: точные, выверенные движения, ни одного лишнего жеста. Через десять минут передо мной стояла тарелка с горячим шоколадным фондю — густым, ароматным, — и вазочка со свежей клубникой.

— Это катастрофа, — сказала я, макая ягоду в шоколад. — Ты испортишь мою фигуру.

— Твоя фигура прекрасна, — ответил он, садясь рядом и забирая клубнику из моих пальцев. — Но ты прекрасна не из-за фигуры. Ты прекрасна, потому что ты — это ты. Alexandrine, Саша.

— Саша? — я поперхнулась.

— А что? Нельзя?

Я помотала головой. Дома меня так не называют. Дома я была либо «Сашуль», а на работе «Александра», строгая и собранная.

— Знаешь, о чём я мечтала в детстве? — сказала я, неожиданно для самой себя. — Я хотела быть смотрителем маяка. Жила бы себе на берегу океана, зажигала огонь для кораблей и ни от кого не зависела.

— Серьёзно? — он улыбнулся, но не снисходительно, а тепло. — Это чертовски красивая мечта. А я в детстве хотел быть

— Твой отец был мудрым человеком.

— Он был лучшим. Они с мамой были лучшими.

Мы доели клубнику, вылизали тарелку до последней капли и переместились на диван. Дождь за окном усилился. Мишель укрыл нас пледом — одним на двоих, — и мы просто лежали, обнявшись, глядя, как вода стекает по стеклу.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он вдруг. — Но это не здесь. Это нужно смотреть вдвоём. В другой стране.

— Что именно?

— Лавандовые поля в Провансе. И закат над Сеной. И маленькую пекарню в Марэ, где пекут лучший круассан в моей жизни. Я хочу показать тебе свой Париж. Не тот, что на открытках. Тот, который знаю я.

— Когда-нибудь, — сказала я, и голос дрогнул.

— Когда-нибудь, — повторил он. — Обязательно.

Мы замолчали. Тишина была уютной, как этот плед, как этот дождь. Я лежала головой на его плече и слушала его дыхание. Никакой музыки, только дождь и стук сердца. Это было лучшее, что я слышала за последние годы.

— Знаешь, что для меня самое сексуальное в мужчине? — спросила я.

— Моё фондю?

— Нет. Хотя фондю тоже. Умение молчать, когда слова не нужны. С тобой можно молчать, и это не напрягает.

— Я научился этому во Франции, — сказал он. — Французы болтают без умолку, но когда им хорошо, они замолкают. И просто наслаждаются моментом. Я рад, что с тобой мне тоже хорошо молчать.

Я подняла голову и поцеловала его — медленно, без страсти, но с огромной нежностью. Я хотела, чтобы этот день не кончался. Чтобы дождь шёл вечно. Чтобы реальный мир исчез и оставил нас здесь — в этой квартире, под этим пледом.

— Спасибо тебе, — прошептала я.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что показал мне Париж. За то, что назвал меня Alexandrine. За всё.

Он обнял меня крепче, и я закрыла глаза. До возвращения домой оставалось ещё несколько часов. У нас было время. Это самое ценное, что у нас было.

Навигатор

День начался с дождя. Я стояла у окна спальни, глядя на серое небо за стеклом, и думала, что эта погода — идеальное отражение моей души. Серая, промозглая, безнадёжная. Андрей уже уехал в офис — рано, как всегда. Маша была в школе. Квартира давила тишиной.

Я взяла телефон и написала Мишелю: «Я сегодня в твоём районе. Встреча с клиентом в обед. Могу заехать до?»

Ответ пришёл через минуту: «Приезжай. Я в ресторане с утра, принимаю новое оборудование. Будет шумно, но я найду тихий уголок».

Я улыбнулась. Одно его сообщение — и серый день становился цветным.

Le Château встретил менязапахом свежей выпечки и звуком работающего миксера. Зал был пуст — до открытия оставалось три часа. Мишель, в белом поварском кителе, стоял у барной стойки и разговаривал с каким-то мужчиной в униформе. Увидев, что я пришла, он кивнул и быстро закончил разговор. Через минуту мы уже сидели в самом дальнем углу зала, у окна, за которым шумел дождь. Перед нами дымились две чашки эспрессо.

— Ты сегодня бледная, — сказал он, вглядываясь в её лицо. — Опять не спала?

— Опять.

— Истерика?

— Нет. Просто лежала и смотрела в потолок. Думала.

— О чём?

— О нас. О нём. О Маше. О том, что я трусиха.

Я отпила кофе, обжигая язык. Мишель ждал. Он всегда ждал, когда я соберусьс мыслями.

— Мишель, — сказала она наконец, — я должна тебе объяснить. Ты ведь ждёшь, что я уйду от него?

— Я жду, что ты будешь счастлива, Alexandrine, — ответил он, и его пальцы легли поверх моейладони. — Где и с кем — это ты решаешь.

— Ты очень дипломатичен.

— Я сын дипломата, забыла?

Я усмехнулась, но улыбка вышла кривой, горькой. Я убрала руку и обхватила чашку обеими ладонями, будто пытаясь согреться.

— Знаешь, сколько раз я собиралась с ним поговорить? Десятки. Сотни. Я репетирую этот разговор в голове каждую ночь, пока он спит. Я прокручиваю слова, подбираю интонации, представляю его реакцию. Иногда я даже открываю рот, чтобы сказать: «Андрей, нам нужно серьёзно поговорить». И не говорю.

— Почему?

— Потому что у меня есть дочь.

Я замолчала. Мишель не торопил. За окном проехал трамвай, звякнув на повороте.

— Маше десять лет, — продолжила она глухо. — У неё своя комната, свои подружки, школа, к которой она привыкла. У неё есть мама и папа, которые живут вместе, и я смотрю на неё и думаю: какое я имею право разрушать её мир? Какое я имею право говорить ей: «Знаешь, милая, мама встретила другого дядю, и теперь мы будем жить иначе»? Она не поймёт. Она возненавидит меня. Или тебя. Или нас обоих.

— И тогда ты звонишь мне?

— Да. Я звоню тебе, когда больше не могу. Я набираю тебя. Потому что ты единственный, кто слышит. Кто понимает.

Он сжал мои пальцы. Крепко. До лёгкой боли — но это была нужная боль, отрезвляющая.

— Позавчера, — продолжила я, глядя в окно, — у меня была истерика. Прямо дома. Он сказал что-то невинное, какую-то ерунду про ужин, а я вдруг начала орать. Просто орать. Не по делу. Плакала, даже била посуду... Маша была у бабушки, слава богу. Он испугался. Обнял меня, сказал: «Сашуль, ты перерабатываешь, тебе нужно отдохнуть». Он ничего не понял. Он думает, я устаю на работе. А я устаю от того, что мне приходится притворяться его женой.

— Ты спишь с ним? — спросил Мишель прямо.

Я вздрогнула. Но он имел право знать.

— Да. Через силу. Редко. Я закрываю глаза и представляю тебя. Это отвратительно, я знаю. Я чувствую себя предательницей дважды — и по отношению к нему, и по отношению к тебе. Но я не могу отказать. Потому что если я начну отказывать, он начнёт задавать вопросы. И тогда всё рухнет. А я не готова, чтобы всё рухнуло.

Я наконец повернулась и посмотрела Мишелю в глаза. В его взгляде не было злости. Только боль — глубокая, спокойная, как море перед штормом.

— Мишель, я всё время говорю тебе, что уйду. Что завтра, через неделю, через месяц. Я обещаю, а потом ничего не делаю. Я вру тебе. Я вру себе. Ты должен это знать. Я не знаю, хватит ли у меня смелости когда-нибудь сделать этот шаг.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда это знал.

— И ты всё

— Я с тобой, потому что люблю тебя. Не за твои обещания. Не за твои планы. А за тебя — такую, какая ты есть сейчас. Испуганную. Разрывающуюся. Ту, которая бьёт посуду, а потом звонит мне. Я люблю тебя целиком, Alexandrine. И я никуда не уйду. Даже если ты никогда не решишься.

Я закусила губу, чтобы не зарыдать прямо здесь, в пустом ресторане. Получилось плохо. Слёзы всё равно потекли — горячие, злые. Он протянул ей салфетку и улыбнулся уголком губ.

— Знаешь, что я думаю про твою дочь? — спросил он.

— Что?

— Что она умнее, чем ты думаешь. Дети чувствуют ложь. Может быть, она уже сейчас понимает, что мама несчастлива. Может быть, ей нужна не идеальная картинка семьи, а счастливая мама. Подумай об этом.

— Ты говоришь как психотерапевт.

— Я говорю как человек, который вырос в семье, где родители любили друг друга. Я знаю, как это выглядит. Это не про то, чтобы жить вместе любой ценой. Это про то, чтобы быть настоящими.

Я молчала, переваривая его слова. Он не давил. Он просто предлагал другой взгляд — и давал мне пространство.

— Я когда-нибудь познакомлюсь с ней? — спросил он осторожно.

— С Машей?

— Да.

— Я не знаю. Я боюсь даже думать об этом.

— Это нормально. Не думай. Когда-нибудь. Если захочешь.

— Ты удивительный, — сказала я, вытирая слёзы. — Другой мужчина давно бы поставил ультиматум.

— Я не другой мужчина, — он улыбнулся. — Я твой мужчина. А ультиматумы — это для слабаков. Сильные умеют ждать.

Я допила уже остывший кофе и посмотрела на часы. Пора было ехать к клиенту. Я встала, поправила на талии юбку, поправила волосы. Мишель поднялся вместе со мной и на секунду прижал меня к себе — коротко, но так крепко, что я почувствовала, как его сердце бьётся напротив моего.

— Когда в следующий раз захочешь разбить посуду, — прошептал он мне в волосы, — позвони мне до того, а не после. Я приеду и подержу тарелки.

Я тихо засмеялась — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.

— Договорились.

Я вышла из ресторана под дождь и села в машину. Адрес клиента уже был забит в навигатор. Я нажала «Старт» и выехала со стоянки. Навигатор послушно проложил маршрут.

Вечером Андрей сидел в машине Саши и смотрел на экран навигатора. На улице было темно — поздний вечер, часов десять. Саша была в душе, когда он спустился на улицу. Он чувствовал себя предателем. Он никогда не думал, что будет проверять собственную жену, рыться в её вещах, как ревнивый муж. Но после её возвращения из Рима он не мог избавиться от ощущения, что что-то не так.

Она была другой. Отстранённой. Холодной.

Раньше она была другой или хотя бы притворялась. Улыбалась за ужином, спрашивала, как прошёл день, ложилась рядом и не отодвигалась, когда он клал руку ей на талию. Теперь же она словно выключилась. Отвечала односложно. Задерживалась «на работе» допоздна. А когда он пытался её обнять, напрягалась — едва заметно, но он чувствовал. Мужчина всегда чувствует, когда женщина терпит его прикосновения, а не ждёт их.

И ещё — она перестала смотреть ему в глаза. Вот так прямо, как раньше. Её взгляд теперь всегда скользил мимо — в телефон, в книгу, в окно. Куда угодно, только не на него.

Андрей включил зажигание, чтобы запитать навигатор. Экран загорелся. Он открыл историю поездок. Его пальцы дрожали, когда он прокручивал список адресов.

Офис. Школа Маши. Супермаркет. Снова офис. Салон красоты. Опять офис.

А потом — адрес, который повторялся снова и снова. Le Château. Ресторан. Французский ресторан в центре Москвы.

Она ездила туда почти каждый день на протяжении уже нескольких месяцев. Иногда утром, иногда днём, иногда вечером. Он листал историю, и записей становилось всё больше. Понедельник, 10:15. Среда, 16:40. Пятница, 21:10. Суббота, 09:20 — кто ездит в ресторан в субботу утром?

Он помнил, что у неё там был проект. Юбилей какого-то клиента. Она говорила об этом пару раз. Но юбилей должен был состояться уже давно. Почему она продолжала ездить туда? Так часто?

Андрей откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он не хотел верить в то, о чём думал. Но интуиция — та самая, которая делала его хорошим юристом, — выстраивала факты в цепочку. Отстранённость. Отказы в близости. Телефон, который она теперь всегда клала экраном вниз. И этот ресторан.

Он достал телефон и нашёл нужный контакт. Игорь Семёнович Круглов — бывший следователь, а теперь частный детектив, которого его юридическая фирма нанимала для деликатных поручений. Старая школа. Молчаливый. Профессиональный.

Гудок. Второй. Третий.

— Игорь Семёнович, — сказал Андрей, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Извините за поздний звонок. Дело срочное.

— Ничего страшного, Андрей. Слушаю.

— Мне нужно, чтобы вы узнали всё о ресторане Le Château. Адрес вышлю смс-кой. Кто владелец, кто персонал, кто из постоянных посетителей. Всё, что сможете накопать.

— Le Château? — в голосе детектива мелькнуло узнавание. — Знаю это место. Французская кухня, довольно дорогое. Владелец — молодой парень, лет тридцати пяти. Фамилию сейчас не вспомню, но уточню.

— И ещё, — Андрей сделал паузу. Слова давались с трудом. — Мне нужно, чтобы вы последили за моей женой. Куда она ездит, с кем встречается. Всё, что сможете узнать. Полный отчёт.

— Понял, — ответил Игорь Семёнович. Голос его не изменился — ни удивления, ни сочувствия. Профессионал. — Сделаю. Фото, адреса, время.

— Жду, — сказал Андрей и положил трубку.

Он вышел из машины и вернулся в дом. В спальне горел мягкий свет. Саша лежала на кровати, поджав ноги, и читала книгу в твёрдой обложке. Она подняла на него глаза и улыбнулась — той самой дежурной улыбкой, которая теперь появлялась на её лице вместо прежней, живой.

— Ты где был? — спросила она.

— Спускался на улицу. Документы забыл в машине, — он говорил спокойно. Годы судебной практики научили его врать без запинки.

— Забрал? — она перевернула страницу, даже не подняв глаз.

— Да, — сказал он.

Он разделся и лёг рядом. Саша не пошевелилась, чтобы подвинуться к нему. Он смотрел в потолок и чувствовал, как внутри всё сжимается — в тугой узел, который невозможно развязать. От неё пахло другим. Не духами — духи были те же. А чем-то едва уловимым, чужим, что он не мог назвать, но чувствовал звериным чутьём.

Теперь он ждал. Ждал, когда детектив соберёт информацию. Ждал, когда правда выйдет наружу. И он знал — той частью рассудка, которая привыкла просчитывать риски, —

Андрей повернулся на бок, спиной ко мне. Она продолжала читать. Между ними лежали двадцать сантиметров простыни, которые сейчас казались пропастью.

А навигатор в её машине продолжал хранить свои секреты — десятки адресов, которые вели не к офису, не к школе, не к супермаркету. Они вели к другому мужчине.

Сюрприз

Я не планировала заезжать к Мишелю в среду. У меня был рабочий день, расписанный по минутам: утренняя встреча в офисе, обед с подрядчиком, дневной показ зала для той самой молодой пары, которая хотела свадьбу во французском стиле. Администратор Le Château, Софи, согласилась принять нас в нерабочее время — с двух до трёх, когда ресторан закрыт для гостей.

Но где-то внутри я знала, что найду повод задержаться.

Всю дорогу до ресторана я прокручивала в голове наш последний разговор с Мишелем. Тот самый, когда я рыдала у него на плече, а он держал меня и говорил, что никуда не уйдёт. Я тогда выложила ему всё — про Андрея, про Машу, про свои страхи. И он принял это. Но кое-что осталось недосказанным. То, что сказал его брат Николай в больницы. «Месть». Это слово до сих пор жгло меня изнутри.

Что он имел в виду? Кому Мишель должен был мстить? За что?

И ещё эта Полина. Женщина, которая всегда появлялась в его жизни в самые неожиданные моменты. Красивая, уверенная, с холодными глазами и профессиональной улыбкой. Она была его юристом — это я знала. Но я также знала, что когда-то они были любовниками. Он сам сказал мне об этом, когда я спросила. «Это было давно, Alexandrine. Сейчас — только дружба и работа». Но мой женский инстинкт, обострённый до предела этой двойной жизнью, кричал: между ними до сих пор есть что-то. Может, не любовь. Может, не секс. Но что-то. Какая-то тайна, которая их связывала.

Я припарковала машину у ресторана за десять минут до встречи. Молодожёны — Антон и Вероника — уже ждали меня у входа, взволнованные и счастливые. Я надела свою рабочую улыбку и повела их в зал.

Мы прошли по залу, обсудили рассадку, меню, цветы. Антон хотел что-то классическое, Вероника — что-то необычное. Я предлагала компромиссы, рисовала схемы на салфетках, показывала фотографии из портфолио. Через час они, кажется, остались довольны. Вероника обняла меня на прощание, Антон пожал руку.

— Это будет лучшая свадьба, — сказала Вероника, сияя.

— Обязательно, — пообещала я.

Когда они ушли, я попрощалась с ними у дверей и, вместо того чтобы уйти, повернула в сторону кабинета Мишеля. Соскучилась. Хотела сделать сюрприз.

В коридоре я почти столкнулась с Полиной. Она выходила из кабинета Мишеля. Её лицо было спокойным, даже довольным. Увидев меня, она улыбнулась — всё той же вежливой, оценивающей улыбкой.

— Александра, — сказала она. — Снова вы. Приятно видеть.

— Взаимно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она прошла мимо, цокая каблуками, а я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как внутри снова поднимается волна ревности и тревоги. Почему она здесь? Опять? Что ей нужно от Мишеля?

Я знала, что Полина — его юрист. Знала, что у них общие дела. Но почему она выходит из его кабинета с таким лицом? С таким выражением — сытым, удовлетворённым, будто она только что получила то, что хотела? И почему Мишель никогда не говорит мне, что она приходила?

Я заставила себя выдохнуть. Не накручивай, Саша. Ты сама себе враг. Ты сейчас закатишь сцену ревности, а у тебя нет на это права. Ты замужем. Ты сама живёшь во лжи. Какое моральное право ты имеешь требовать от него отчёта?

Но от этих мыслей легче не становилось.

Я открыла дверь кабинета без стука. Он стоял ко мне спиной, надевал пиджак. Услышал шаги, обернулся — и на его лице промелькнула растерянность.

— Alexandrine? — он закончил застёгивать пиджак и пошёл мне навстречу. — Какими судьбами? Почему ты не предупредила?

— А если бы предупредила, ты бы попросил Полину уйти через чёрный ход? — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить.

Он замер на полпути.

— Что?

— Извини, — я замотала головой. — Прости. Это глупо. Я не должна была.

— Alexandrine, — он подошёл ближе и взял меня за плечи. — Что случилось?

Я ничего не ответила. Я просто подошла к нему и обняла — крепко, прижавшись всем телом, уткнувшись лицом в его грудь. От него пахло его парфюмом — и ещё чем-то другим. Женскими духами? Духами Полины? Или мне показалось?

— Я только что встретила её в коридоре, — прошептала я. — Полину. Она опять здесь. Мишель, пожалуйста, не мучай меня. Скажи мне правду. Между вами что-то есть? Ты что-то скрываешь? И что имел в виду твой брат, когда говорил про месть?

— Месть? — он нахмурился. — О чём ты?

— Николай сказал это. Когда мы навещали его вместе с тобой. Он сказал: «Ты уверен, что хочешь продолжать? А как же месть?». И с тех пор я не могу перестать об этом думать. Кому ты должен мстить? Это из-за него? Из-за его фирмы?

Он отпустил меня и отошёл к окну. Молчание длилось, наверное, секунд пятнадцать. Для меня — вечность.

— Это сложно, — сказал он наконец. — Когда-нибудь я тебе всё расскажу. Но не сейчас. Сейчас я могу сказать только одно: да, мой брат потерял бизнес. Я не могу рассказать тебе детали. Пока не могу.

Он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне в глаза.

— Alexandrine, послушай меня. Ты всё себе напридумывала. Полина — мой юрист. Это был просто дружеский визит. Между нами ничего нет. И никогда не было. Если ты думаешь, что у меня есть другая женщина, ты ошибаешься. Мне не нужна никакая другая женщина. Мне нужна только ты.

— Но план...

— Да, — перебил он. — Но это неважно.

Я смотрела в его глаза и видела там страх. Настоящий страх мужчины, который боится потерять женщину. Это не было игрой. Я знала, как выглядит игра. Слишком долго я играла дома, чтобы не распознать фальшь. А здесь её не было.

— Я так сильно люблю тебя, — прошептала я, и слёзы потекли по моим щекам. — Я не могу без тебя. Если бы не Маша, я бы ни минуты не осталась с Андреем. Я бы ушла к тебе. Я бы всё бросила. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — сказал он, вытирая мои слёзы. — Ну что ты, дурочка моя, что ты напридумывала? Иди

Он обнял меня, прижал к себе, поцеловал в лоб, в щёки, в губы. Его руки гладили мою спину, мои плечи, мои волосы. Он усадил меня на кожаный диван, сел рядом, одной рукой обнимал за плечи, прижимая к себе, а другой начал ласкать мою грудь — сначала через блузку, потом расстегнул пуговицы, спустил чашечки лифчика вниз и коснулся меня уже без всяких преград. Я застонала, чувствуя, как тяжесть и страх уходят, сменяясь желанием.

— Вот так, — шептал он. — Успокойся. Ты моя. Только моя. Никакая Полина мне не нужна. Никто мне не нужен, кроме тебя.

Его рука скользнула ниже, задрала мою юбку и была уже у меня между ног, отодвинула трусики в сторону. Его пальцы раздвинули мои губки, и я застонала громче, чувствуя, как он входит в меня пальцем. Потом он остановился, а я застонала, потому что хотела чувствовать, как он трогает меня, хотела, чтобы он трахал меня. Он добавил ещё один палец, потом ещё один. Он растягивал меня, сжимал пальцы во мне, надавливая на переднюю стенку. Я выгибалась ему навстречу, я уже умоляла его:

— Мишель, пожалуйста, — прошептала я. — Я хочу тебя. Трахни меня. Прямо сейчас. Пожалуйста.

Он задрал мою юбку до талии, стянул трусы и положил меня на диван. Он раздвинул мои ноги и вошёл в меня — резко, глубоко, даже немного грубо, и я кончила сразу, со стоном, вцепившись в его плечи. Он не остановился. Он вколачивал меня в кожаный диван, сильно, ритмично, и я чувствовала, как его член заполняет меня, как его тело прижимает меня к дивану, как его дыхание становится громче и чаще. Он лежал на мне всем телом, и мне казалось, что я растворяюсь в нём, исчезаю, становлюсь его частью.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептала я, когда он кончил и замер на мне, он был всё ещё внутри меня. — Ты знаешь это? Ты сводишь меня с ума. Если ты скажешь — я разведусь с Андреем. Мне уже всё равно. Я хочу быть с тобой. Только с тобой.

— Я тоже хочу быть с тобой, — сказал он, целуя меня в лоб. — Но не сейчас. Не принимай таких решений на эмоциях. Мы всё обсудим. Обещаю.

Я кивнула, всё ещё дрожа. Он помог мне одеться, поцеловал в губы. И я ушла — с ощущением, что он принадлежит мне. И что теперь уже ничто не сможет нас разлучить. Так мне тогда казалось.

Но когда я вышла из ресторана и села в машину, эйфория начала спадать. Я включила зажигание, но не тронулась с места. Руки всё ещё дрожали. На губах — его вкус. На коже — его запах. А в голове билась одна мысль: «Месть».

Меня затошнило. Я опустила стекло и вдохнула холодный воздух. Дождь кончился, пахло мокрым асфальтом и осенью.

Я выехала со стоянки и направилась домой. Мне ещё нужно было забрать Машу от бабушки. Приготовить ужин. Сделать вид, что всё в порядке.

Документы

Я припарковалась у ресторана, поправила макияж и вошла в зал с рабочей улыбкой. Мишель уже ждал меня — за нашим столом у камина. На столе стоял Bollinger. Он поднялся, поцеловал меня в щёку — официально, как целуют деловых партнёров, — но его пальцы на секунду задержались на моём локте. Дольше, чем нужно. Теплее, чем позволял этикет.

— Alexandrine, — сказал он, отодвигая для меня стул. — Ты прекрасно выглядишь. Клиент будет доволен.

— Клиент будет доволен, когда мы придумаем меню, которое впишется в его бюджет, — улыбнулась я. — А бюджет у него скромный, но амбиции большие.

— Как у всех москвичей, — усмехнулся он. — Ну, давай посмотрим, что можно сделать.

Мы снова сидели в Le Château, в том же зале, у того же камина, и на столе снова стоял Bollinger. Я приехала, потому что мы договаривались обсудить меню для моего очередного клиента. Мы говорили о закусках, о сервировке, о том, сколько человек рассадить за каждый стол.

— Смотри, — он подвинул ко мне лист с набросками. — Для фуршета я предлагаю три канапе на человека. Тарталетки с козьим сыром, профитроли с лососем и мини-киши с грибами. Это классика, это сытно, это не слишком дорого.

— А горячее?

— Горячее — утиная ножка конфи с карамелизированной грушей. Звучит дорого, но по себестоимости это дешевле, чем стейк.

— Ты хитрый, — сказала я, делая пометки в блокноте. — Утиная ножка — это звучит как ресторан высокой кухни, а по деньгам — средний сегмент. Клиент будет в восторге.

— Я не хитрый, — он подлил шампанского. — Я профессионал. И я хочу, чтобы твой клиент остался доволен. Потому что довольный клиент — это ещё десять клиентов по рекомендации.

— И потому что ты меня любишь? — спросила я с улыбкой.

— И поэтому тоже, — он улыбнулся в ответ. — Но бизнес есть бизнес.

Мишель был, как всегда, обходителен, шутил, наливал шампанское, и я уже расслабилась, когда в середине разговора у него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, быстро сказал: «Извини, рабочий звонок, я на минуту» — и вышел из зала.

Я проводила его взглядом. Рабочий звонок. Всегда рабочий звонок. Сколько раз я сама произносила эту фразу, когда отвечала на звонок Мишеля при Андрее? «Рабочий звонок, я на минуту». Мы с Мишелем были похожи больше, чем мне хотелось признавать.

Я отпила шампанского. Пузырьки приятно покалывали язык. Камин потрескивал. В зале было пусто и тихо — до открытия ресторана оставался час. Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Впервые за долгое время мне было спокойно. Просто сидеть здесь, в тепле, зная, что он где-то рядом. Что он скоро вернётся. Что мы закончим с меню, а потом, может быть, он закроет дверь кабинета и...

Он отсутствовал дольше, чем обещал. Сначала я просто сидела и потягивала шампанское, разглядывая языки пламени в камине. Потом мне стало скучно. Я встала, прошлась по залу и решила зайти в дамскую комнату.

Я взяла сумочку и вышла в коридор. В ресторане было тихо — только где-то на кухне гремели кастрюлями. Я прошла мимо гардероба, свернула к туалетам, но что-то заставило меня замедлить шаг. Его кабинет. Дверь была приоткрыта — буквально на ладонь. Я не собиралась заходить. Честное слово, не собиралась. Но ноги сами понесли меня туда.

Я заглянула внутрь. Его не было. Стол — большой, дубовый, заваленный бумагами. Ноутбук открыт, экран светится. На спинке кресла висел его пиджак. Я хотела уже развернуться и

Я могла бы пройти мимо. Могла бы. Но я не прошла.

Я зашла в кабинет, подошла к столу. Прямо на кожаной папке лежали какие-то бумаги. И на одном из них я увидела знакомое имя. Андрей Валерьевич. Мой муж.

Моё сердце остановилось. Буквально. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, как холодеют пальцы. Я оглянулась на дверь — пусто. В коридоре тишина. Я наклонилась ближе и прочитала название документа.

Я замерла. В ушах зашумело. Я ничего не понимала. Я стояла и смотрела на эту папку, и внутри у меня всё дрожало. Почему у Мишеля документы, связанные с Андреем?

Я наклонилась над столом. Это была копия судебного решения. «По иску группы компаний Legrand к ООО СтройИнвест…» Legrand — это компания, которую Андрей консультировал. Я помнила этот процесс. Муж мне рассказывал тогда подробно об этом деле. Процесс длился больше года и закончился победой его клиента и полным разорением ответчика. Он говорил, что выиграл крупное дело.

Ответчик. СтройИнвест. Я лихорадочно вспоминала детали. Андрей тогда вернулся домой поздно, открыл бутылку виски и сказал: «Сегодня мы их уничтожили. Они думали, что отобьются, но мы их уничтожили». Я тогда не спросила, кого — «их». Мне было всё равно. Меня не интересовали его дела. Я была поглощена своими проектами, своей жизнью. А теперь... теперь я стояла в кабинете любовника и смотрела на документы, которые связывали его с моим мужем. И связь эта была — война.

Я наклонилась ниже, чтобы рассмотреть документ, и вдруг рядом с папкой увидела записку от руки: «М. — восстановить хронологию. Связаться с юристами по новому иску». Ниже тем же почерком было приписано: «А. должна быть готова к октябрю».

Я застыла, чувствуя, как всё внутри холодеет. А. Alexandrine. Я, Александра. Я — А. «А. должна быть готова к октябрю». Готова к чему? Он знал, что я приеду в Le Château. Знал, что я — жена Андрея. Знал всё. И вся эта история — встреча в самолёте, шампанское, поцелуй, «я тебя люблю» — всё это была игра?

Я отступила от стола. Руки тряслись, перед глазами плыло. Я пыталась сложить пазл, но кусочки не сходились. «М.» — это Михаил, Мишель. «Восстановить хронологию» — значит, он собирает информацию о том деле. О том процессе, который выиграл Андрей и который разорил кого-то. Кого? Ответчика. СтройИнвест. Если это была компания его брата Николая...

Всё встало на свои места. Складный, логичный, жуткий пазл.

Николай потерял бизнес. Андрей сопровождал сделку. Мишель хотел отомстить. И для этого он нашёл жену Андрея — меня. Познакомился. Влюбил в себя. А дальше... дальше я должна была стать инструментом. Разрушить брак, уничтожить Андрея, довести дело до конца. «А. должна быть готова к октябрю». Я — А. Я должна быть готова. Готова к удару.

Я отступила от стола, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В висках стучало. Я не могла дышать.

Вдалеке послышались шаги. Я быстро вышла из кабинета и направилась обратно в зал. Когда Мишель вернулся, я сидела на своём месте с бокалом шампанского и делала вид, что просматриваю меню. На самом деле я не видела ни строчки.

— Прости, — сказал он, садясь напротив. — Поставщики. Иногда мне кажется, что они специально звонят, когда я занят.

— Ничего страшного, — мой голос звучал ровно. Я сама удивилась, насколько ровно.

— На чём мы остановились? Ах да, десерты. Я предлагаю...

Я не слышала, что он предлагает. Я смотрела на его губы, которые ещё вчера целовали меня, на его руки, которые держали меня, на его глаза, которые смотрели с такой нежностью. И не могла понять — настоящая эта нежность или нет? Если он играл с самого начала, то должен быть гениальным актёром. Потому что такую нежность нельзя подделать. Или можно?

Я боялась поднять на него глаза. Потому что если бы я подняла, он бы сразу всё понял. А я не была готова к разговору. Мне нужно было время, чтобы всё обдумать. Сейчас я ничего не понимала. В моей голове билась только одна мысль: «Он знал. Он всё знал».

Я выждала ещё пару минут, делая вид, что записываю его предложения в блокнот, а потом достала телефон, разблокировала экран и сделала вид, что читаю сообщение.

— О нет, — сказала я с досадой. — Мишель, прости, мне срочно надо ехать.

— Что-то случилось?

— Помощница пишет, что клиент перенёс встречу на сегодня. Надо встретиться с клиентом через полчаса.

— Может, закончим с меню? Осталось только десерты.

— Давай на почту, — я встала, натягивая улыбку. — Пришли мне варианты, я покажу клиенту.

— Как скажешь, — он поднялся, обошёл стол, чтобы поцеловать меня на прощание.

Я встала, оделась и быстро вышла из ресторана. Я даже не поцеловала его на прощание. Я сделала вид, что не заметила его наклонившуюся голову, и просто махнула рукой, уже отходя к двери:

— Созвонимся!

Он остался стоять у стола. Краем глаза я заметила его растерянное лицо. Пусть. Пусть думает что угодно. Сейчас я не могла находиться рядом с ним.

Я почти выбежала на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Я села в машину, заблокировала двери и просто замерла. Руки дрожали так сильно, что я не могла вставить ключ в зажигание. Я сидела и смотрела в лобовое стекло, а перед глазами стояла записка: «А. должна быть готова к октябрю».

Что это значит? Он собирался меня использовать? Влюбить, а потом бросить, чтобы я ушла от Андрея и разрушила семью? А когда цель была бы достигнута — что тогда? Вышвырнуть меня, как использованный инструмент? Почему сказал брату, что влюбился по-настоящему?

Я не знала, чему верить.

Я знала только одно: документы не лгут. Папка с делом Legrand против СтройИнвест — это не совпадение. И записка — не совпадение. И тот факт, что он знал, кто я такая, когда мы встретились в самолёте — это тоже не совпадение.

Я завела машину и выехала со стоянки. Мне нужно было домой. Нужно было обнять Машу, сделать вид, что всё в порядке, дождаться вечера. А потом, когда Андрей уснёт, я достану свой телефон и начну искать. Всё, что смогу найти о деле Legrand и СтройИнвест. О Николае. О компании, которую потерял брат Мишеля. О роли моего мужа во всей этой

Я должна была узнать правду.

Даже если эта правда уничтожит меня.

Видеокамеры

Михаил стоял в зале ресторана и смотрел на дверь, за которой только что исчезла Саша. Что-то было не так. Она ушла слишком быстро. Слишком резко. Сказала что-то про срочную встречу, про сообщение от помощницы, но он видел её лицо — она была бледна, растерянна, и она даже не поцеловала его на прощание. За все месяцы их романа она никогда не уходила, не поцеловав его. Ни разу.

Он стоял и прокручивал в голове последние минуты. Как она сидела с бокалом шампанского, когда он вернулся после звонка. Как смотрела не на него, а куда-то мимо, в стол, в меню, в камин — куда угодно, только не ему в глаза. Как натянуто улыбнулась, когда он спросил про десерты. Как сказала: «Пришли мне на почту». Они всегда обсуждали меню лично. Всегда. Это был их ритуал — сидеть у камина, пить шампанское и спорить о закусках, а потом целоваться, забыв о работе. А сегодня она ушла, даже не обернувшись.

Он проводил её взглядом, чувствуя, как внутри зарождается тревога, а потом медленно пошёл в свой кабинет. Сел за стол, рассеянно посмотрел на бумаги. И тут он увидел тот самый документ, где значилось имя Андрея Валерьевича. И записка — «А. должна быть готова к октябрю». Alexandrine.

У него похолодело внутри. Он смотрел на папку и не мог поверить, что оставил её на столе. Он всегда убирал эти документы в сейф. Всегда. Но сегодня утром приходила Полина, они обсуждали детали нового иска, и он, видимо, просто забыл. Забыл убрать папку в ящик. Забыл, что Саша может зайти. Забыл, что она имеет привычку искать его по всему ресторану, если он долго не возвращается. Одна ошибка. Одна дурацкая, непростительная ошибка — и теперь всё рухнуло. Он открыл ноутбук, запустил программу камер наблюдения и прокрутил запись на пятнадцать минут назад. Вот она выходит из зала. Вот идёт по коридору. Вот останавливается у его кабинета, заглядывает в приоткрытую дверь. Мишель смотрел на экран и чувствовал, как сердце проваливается куда-то в живот. Она не просто заглянула. Она вошла. На записи было видно, как она оглядывается, делает шаг внутрь и исчезает из поля зрения камеры. В кабинете видеокамер нет. Но все стало и так понятно. Потом Саша быстро выходит, почти бежит обратно в зал. Лицо белое как мел, губы сжаты в тонкую линию. Она не шла — она летела, прижимая сумочку к груди, как будто за ней гнались. Мишель откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Она всё видела. Она всё поняла. Или почти всё. Теперь эти бумаги уже не имели для него того значения, которое имели раньше. Он давно отказался от мести. Он больше не хотел разрушать жизнь Андрея. Он хотел быть с Сашей. Но теперь она знала. Или догадывалась. И это меняло всё. Он представил, что она сейчас чувствует. Представил, как она сидит в машине, глотая слёзы, и прокручивает в голове каждое его слово, каждый поцелуй, каждое «я тебя люблю». Как она пытается понять, где была ложь, а где правда. Как она ненавидит его в эту минуту. И как она имеет на это полное право.

Он схватил телефон и набрал её номер. Длинные гудки. Сброс. Он набрал снова — и услышал механический голос: «Абонент временно недоступен». Она выключила телефон. Он набрал ещё раз. И ещё. И ещё. Бесполезно. Он написал сообщение: «Alexandrine, пожалуйста, дай мне объяснить. Это не то, что ты думаешь. Точнее, то, но уже давно не то. Позвони мне. Просто позвони». Сообщение ушло, но галочка «прочитано» не загорелась. Телефон был выключен. Он вскочил, схватил ключи от машины и выбежал из ресторана. Он не помнил, как доехал до её офиса. Дорога выпала из памяти — остались только обрывки: красный светофор, который он проехал, визг тормозов встречной машины, чей-то гудок. Он не чувствовал ни страха, ни адреналина. Только глухую, давящую пустоту в груди. Через пятнадцать минут он уже был у её офиса. Помощница — та самая, которая всегда улыбалась ему и предлагала кофе, — посмотрела на него с удивлением.

— Михаил, добрый день. Вы к Александре? А её нет. Она не приезжала сегодня после обеда.

— Она написала мне, что у неё срочная встреча с клиентом, — сказал он. — Вы не в курсе, куда она поехала?

— Встреча? — секретарша нахмурилась. — Нет, у неё не было запланировано никаких встреч на сегодня. И она мне не писала. Странно.

Он кивнул, поблагодарил и вышел. Теперь всё было окончательно ясно. Она солгала. У неё не было никакой встречи. Она просто сбежала. От него. Из его ресторана. Увидела документы, испугалась и сбежала. И он не знал, куда она поехала. К мужу? К подруге? Просто кататься по городу, глотая слёзы? Он сел в машину и ударил ладонями по рулю. От бессилия. От злости на себя. Идиот. Какой же он идиот. Он столько месяцев скрывал правду, убеждал себя, что это не важно, что прошлое осталось в прошлом, что их любовь — это отдельная история, не связанная с тем делом. А теперь прошлое ворвалось в их настоящее и разорвало его в клочья. Он снова достал телефон и набрал номер Полины.

— Мишель? — её голос звучал удивлённо. — Что-то срочное?

— Полина, ты оставляла папку с делом Legrand у меня на столе?

— Да, я положила её утром. Ты просил подготовить документы для нового иска.

— Ты не убрала её в сейф?

— Нет, — в её голосе появилась тревога. — А что случилось?

— Саша её видела, — сказал он. — Папка лежала на столе. Она зашла в кабинет, пока меня не было. И всё видела. Имя Андрея, записку, всё.

В трубке повисла тишина. Потом Полина тихо выругалась.

— Мишель, прости. Я должна была убрать.

— Это не твоя вина. Это моя. Я должен был проверить. Я всегда проверяю. А сегодня — забыл.

— Что ты собираешься делать?

— Я не знаю, — сказал он. — Она выключила телефон. Я не могу ей дозвониться. Я не знаю, где она.

— Ты хочешь, чтобы я...

— Нет, — перебил он. — Это я должен сделать сам. Это моя женщина и моя ложь. Я сам.

Он сбросил звонок и завёл двигатель. Ехать было некуда. Он не знал, где её искать. Домой к ней он приехать не мог — там был Андрей. К её маме? Он не знал адреса. К

Он сидел в машине и думал о том, что, возможно, сейчас она где-то там, за этими окнами, плачет. Одна. Из-за него. И он ничего не может с этим сделать. Разве что ждать и надеяться на чудо. На прощение. На неё. Он снова достал телефон. Написал ещё одно сообщение: «Я знаю, что ты видела. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. И я не буду оправдываться. Я только хочу, чтобы ты знала: то, что между нами — это правда. Единственная правда в моей жизни. Я люблю тебя. Я буду ждать столько, сколько нужно. Позвони мне, когда сможешь. Просто чтобы я знал, что ты в порядке». Он нажал «отправить» и откинулся на сиденье. За окнами зажглись уличные фонари. В доме напротив погас свет в гостиной и зажёгся в спальне. Он представил, как она ложится в постель, как кладёт телефон на тумбочку, как смотрит в потолок и не может уснуть. Так же, как и он теперь не уснёт. Так же, как они оба не спали в те ночи, когда были порознь и мечтали быть вместе. Только теперь их разделяла не просто стена, не просто брак, не просто обстоятельства. Теперь их разделяла ложь. Его ложь. И он не знал, можно ли через неё перешагнуть.

Отчет

Андрей не спал третью ночь подряд. Он ложился в постель, закрывал глаза и слушал дыхание Саши — ровное, спокойное, чужое. Она засыпала мгновенно, отвернувшись к стене, на самой дальней стороне кровати, будто даже во сне старалась быть от него подальше. А он лежал и смотрел на её спину, и мысли, тяжёлые и липкие, не отпускали его до рассвета.

Он знал, что Игорь Семёнович должен прислать отчёт со дня на день. Детектив позвонил ещё вчера и коротко сказал: «Информация собрана, готовлю файл». И с тех пор Андрей не мог думать ни о чём другом. На работе он срывался на подчинённых, на совещаниях смотрел в одну точку, а вечером, вернувшись домой, поймал себя на том, что не помнит, как доехал от офиса до подъезда.

Саша в тот вечер была тихой. Она вообще стала тихой в последнее время. Не кричала, не спорила, не плакала. Просто молчала. Приготовила ужин, проверила у Маши уроки, поцеловала дочь перед сном. Андрею достался только дежурный взгляд и короткое «спокойной ночи». Когда она проходила мимо него в спальню, от неё пахло чем-то чужим. Не духами. Духи были её собственные. А чем-то едва уловимым — может быть, другим кондиционером для белья, может быть, чужим помещением, может быть, чужим мужчиной. Он не знал. Он сходил с ума от этих мыслей.

В половине двенадцатого ночи, когда Саша уже спала, он ушёл в кабинет, плотно закрыл дверь и сел за стол. Открыл ноутбук. Кофе, сваренный час назад, давно остыл, но он всё равно отпил — горький, холодный, противный. И тут увидел новое письмо во входящих. Отправитель: Игорь Круглов. Тема: «Отчёт по объекту». Андрей замер. Палец завис над тачпадом. Он вдруг осознал, что прямо сейчас — ещё до того, как он откроет файл, — у него есть выбор. Можно удалить письмо. Не читать. Остаться в неведении. Сохранить свой брак — по крайней мере, его иллюзию. Но он знал, что не сможет. Не потому что был смелым. А потому что неизвестность убивала его быстрее, чем самая горькая правда. Он нажал на вложение.

Отчёт был составлен профессионально, сухо, без эмоций. Фотографии. Даты. Адреса. Имена. Андрей листал страницы, и перед ним разворачивалась картина, которую он боялся увидеть. Первый лист — краткая справка. Михаил Николаевич Соколов. 39 лет. Разведён. Ресторатор. Владелец Le Château. Образование — высшее, Сорбонна, факультет гостиничного менеджмента. Сын дипломата. Владеет тремя языками. Финансовое положение — стабильное, активы оцениваются в несколько миллионов долларов. Андрей вглядывался в фотографию — красивое, волевое лицо, лёгкая небритость, дорогой костюм, уверенный взгляд. Так выглядит мужчина, который привык получать то, что хочет. Дальше — брат-близнец. Николай Николаевич Соколов. Бывший предприниматель. В настоящее время находится на лечении в психиатрической клинике. Причина госпитализации — нервный срыв, связанный с потерей бизнеса. Андрей замер. Он помнил это дело. Год назад. Рейдерский захват. Его фирма осуществляла юридическое сопровождение сделки, и его подпись стояла на документах. Клиент — группа Legrand — предоставил все необходимые бумаги, все обоснования, все экспертизы. Андрей просто сделал свою работу. Проверил законность требований, подготовил иск, выиграл процесс. Для него это был просто ещё один успешный кейс, ещё одна строчка в резюме, ещё один довольный клиент, который заплатил гонорар и порекомендовал его другим. Он не думал о том, что стоит за этими бумагами. Не думал о человеке, чей бизнес, чья жизнь, чьё будущее будут уничтожены этим судебным решением. Не думал о Николае Соколове. А теперь он смотрел на фотографию человека, чью жизнь разрушила эта сделка, и понимал, что его собственная жизнь сейчас тоже может быть разрушена. Он пролистнул дальше. Фотографии. Саша и Михаил вместе входят в Le Château. Вот они на стоянке — он открывает перед ней дверь

Разговор

Утром я проснулась поздно, чувствуя себя разбитой после бессонной ночи. Андрей ждал меня в гостиной. Когда я вошла — бледная, с отсутствующим взглядом, — он сидел на диване, и я сразу поняла: сейчас будет трудный разговор. Он готовился к нему всю ночь, с того самого момента, как получил отчёт от детектива. Отчёт, в котором было всё: фотографии, даты, адреса, имена. И главное — мотив.

— Саша, — сказал он, когда я села напротив. — Нам нужно поговорить. Я всё знаю.

Я не ответила. Просто смотрела на него, и в моих глазах он, наверное, увидел не страх и не удивление, а какую-то странную, пустую отстранённость. Я уже знала, что он скажет. Я уже прошла через это — одна, без него, ещё там, в кабинете Мишеля, когда увидела документы и записку.

— Его зовут Михаил Соколов, — продолжил Андрей. — Он ресторатор. Владелец Le Château. И он не случайно оказался рядом с тобой. Это не было совпадением. Он знал, кто ты. Знал, что ты моя жена. Он выбрал тебя специально.

Я смотрела на мужа и видела, как ему трудно. Он держался из последних сил — юрист, привыкший излагать факты сухо и чётко, сейчас с трудом подбирал слова. Его руки, лежавшие на коленях, слегка дрожали. Я никогда не видела Андрея таким. Он всегда был скалой. А теперь скала трескалась у меня на глазах. И от этого

Он рассказывал мне всё — спокойно, методично, как юрист, излагающий факты. Про брата-близнеца Николая, который потерял бизнес и попал в клинику после нервного срыва. Про судебный процесс, который он вёл. Про то, что юридическое сопровождение той сделки осуществляла его фирма. Про то, что это была месть. Холодная, продуманная месть.

— Саша, пойми, — он говорил всё более эмоционально, его голос срывался. — Ты стала жертвой. Тебя использовали. Он не любит тебя. Ему нужна была не ты, ему нужно было разрушить мою семью. Оставить Машу без отца. Чтобы у меня не было жены, а после развода он бы просто тебя бросил. Понимаешь? Он хотел сделать мне больно — и использовал для этого тебя.

Я сидела и смотрела в одну точку. Ни слёз, ни истерики, ничего. Потому что я уже знала. Я уже всё это поняла ещё там, в его кабинете, когда увидела документы и записку. «А. должна быть готова к октябрю». Я знала. Я просто ещё не нашла в себе сил, чтобы признаться в этом вслух. Но пока Андрей говорил, в моей голове проносились совсем другие картины. Не те, которые он рисовал — холодный расчёт, план мести, ловушка. А другие: как Мишель стоял у плиты в одном фартуке и готовил мне омлет. Как он плакал, слушая Эдит Пиаф и вспоминая родителей. Как он сказал: «Я никуда не уйду. Даже если ты никогда не решишься». Как он смотрел на меня, когда я засыпала в его объятиях — с такой нежностью, которую невозможно подделать. Я не знала, что из этого было правдой. Но я знала, что не всё было ложью.

— Саша! — Андрей схватил меня за плечи и начал трясти. — Очнись! Посмотри на меня! Мы справимся. Мы всё переживём. Я не сержусь на тебя. Я понимаю, что тебя заманили в ловушку. Ты не виновата. Мы всё обсудим, мы всё решим. Я не буду иметь к тебе претензий.

Я медленно убрала его руки со своих плеч и встала. Его прикосновения — они были чужими. Не потому что я его ненавидела. А потому что я больше не чувствовала ничего. Ни любви, ни злости, ни обиды. Пустота. Только пустота, которая образовалась внутри меня за эти дни, и которую не могли заполнить ни его слова, ни его прощение.

— Мне нужно подумать, — сказала я спокойно, почти безэмоционально. — Я не могу сейчас говорить. Мы поговорим, но потом. Сейчас мне нужно побыть одной.

Я оделась и вышла на улицу. Андрей остался стоять в гостиной, глядя на закрытую дверь. Он, наверное, хотел броситься за мной, остановить меня, но что-то удержало его. Может быть, моё спокойствие. Может быть, осознание того, что я уже всё решила.

Я села в машину. Я не знала, куда поеду. Я просто завела двигатель и поехала без всякой цели, чувствуя, как внутри что-то ломается. Дождь, зарядивший ещё ночью, барабанил по крыше. Я выехала на набережную и просто катилась вдоль реки, не разбирая дороги. Город был серым, размытым, как мои мысли. Мимо проплывали мосты, фонари, редкие прохожие под зонтами. Я не знала, сколько времени прошло. Час? Два? Я просто ехала, позволяя машине самой выбирать маршрут. Не из-за того, что сказал Андрей. Я уже это знала. Я знала, что Мишель — не тот, кем казался. Знала, что наша встреча не была случайной. Знала, что за всем этим стоял холодный расчёт. Но я также знала другое. Что-то, что не укладывалось в логическую схему моего мужа. Что-то, чего он не мог понять. Что где-то по пути — может быть, в Риме, когда мы гуляли по ночному городу и он держал меня за руку так, будто я была сокровищем; может быть, в его квартире, когда мы танцевали босиком на паркете под шум дождя и он назвал меня Alexandrine; может быть, в тот момент, когда он сказал брату, что план сломался, потому что он влюбился по-настоящему, — игра превратилась в реальность. Что он действительно полюбил меня. Я чувствовала это. Я не могла этого доказать, не могла предъявить как аргумент в суде. Но я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. И я должна была понять, что мне делать с этим знанием.

Я остановила машину у какого-то парка. Заглушила двигатель, опустила стекло. В салон ворвался холодный влажный воздух, пахнущий прелой листвой и осенью. Я достала телефон. Сообщения от Мишеля всё ещё висели в чате — непрочитанные, неотвеченные. Последнее было отправлено сегодня утром: «Я знаю, что ты всё знаешь. Я не буду оправдываться. Я только хочу, чтобы ты знала: то, что между нами — это правда. Единственная правда в моей жизни. Я люблю тебя. Я буду ждать столько, сколько нужно». Я смотрела на эти слова и пыталась понять, верю ли я им. И понимала, что да. Верю. Вопреки логике. Вопреки фактам. Вопреки всему, что только что сказал мне муж. Потому что фальшивую нежность можно изобразить один раз. Может быть, два. Но не на протяжении полугода. Не каждую встречу. Не каждую ночь. Не тогда, когда он плакал, вспоминая родителей. Не тогда, когда он смотрел на меня и говорил: «Ты — единственное настоящее, что у меня есть». Я не могла поверить, что это была игра. Я убрала телефон обратно в сумку. Я ещё не была готова ответить ему. Но я знала, что этот разговор неизбежен. Что мы встретимся — и я посмотрю ему в глаза, и задам все вопросы, которые жгли меня изнутри. И по его глазам я пойму. По тому, как он будет отвечать, как будет молчать, как будет смотреть. Я пойму, была ли это любовь или месть.

Визит к Николаю

Я не знала, зачем еду в клинику. Просто понимала: мне нужно услышать это не от Мишеля, не от Андрея, а от человека, который не будет мне врать. От того, кто знает всю историю с самого начала и кому уже нечего терять. От брата-близнеца, который, возможно, единственный, кто может рассказать мне правду.

Всю дорогу я прокручивала в голове наш первый визит сюда. Мишель тогда привёз меня знакомиться с Николаем, и я помнила, как волновалась. Помнила, как он сказал: «Коля — единственный человек, чьё мнение для меня важно. Если ты ему понравишься, я буду счастлив». Тогда я не понимала, почему это так важно. Теперь понимала. Николай был не просто братом. Он

Клиника встретила меня тишиной и запахом лекарств. Я прошла через пост охраны, где охранник узнал меня и молча кивнул, поднялась на лифте на четвёртый этаж и оказалась в длинном коридоре. Всё было точно так же, как в прошлый раз, когда Мишель привёз меня сюда знакомиться с Николаем. Только теперь я шла одна, и внутри у меня всё дрожало. Я не знала, захочет ли он со мной говорить. Не знала, что я ему скажу. В конце концов, я была женой человека, который разрушил его жизнь. Если бы он отказался меня видеть, я бы поняла. Если бы он выгнал меня, я бы не удивилась. Но я знала, что должна быть здесь.

Медсестра узнала меня и кивнула: «Он сегодня в хорошем настроении. Разговаривает». Я постучала, открыла дверь и вошла.

Николай сидел на кровати и читал книгу. Мне показалось, что он ждал меня. Когда я вошла, он повернул голову и улыбнулся — слабо, но тепло. Он выглядел так же, как в прошлый раз, но теперь я смотрела на него другими глазами. Я знала, что он — жертва. Что его жизнь была разрушена. И что мой муж был частью этого. Но глядя на него сейчас, я не видела ненависти. Только усталость. Бесконечную, глубокую усталость человека, который слишком много пережил и уже ничего не ждёт от жизни.

— Alexandrine, — сказал он. — Я знал, что вы придёте. Миша звонил. Он сказал, что вы, возможно, захотите поговорить. Садитесь.

Я села на стул рядом с его кроватью и несколько минут просто молчала, разглядывая его лицо. Оно было таким же, как у Мишеля, и в то же время совершенно другим. У них были одинаковые черты — тот же нос, тот же разрез глаз, та же линия губ. Но у Мишеля лицо было живым, подвижным, он постоянно улыбался, хмурился, подмигивал. А у Николая лицо было застывшим. Как фотография. Как будто жизнь поставила его на паузу, и он так и остался в том моменте, когда всё рухнуло. Более бледным, более уставшим. В его глазах была глубокая, застарелая печаль. Я смотрела на него и думала о том, что мой муж — Андрей, юрист, профессионал, — даже не знал этого человека. Не знал его лица, его голоса, его истории. Для него СтройИнвест был просто строчкой в отчёте. А для Николая это была вся жизнь.

— Расскажите мне, — попросила я. — Всё. С самого начала. Я хочу знать.

И Николай рассказал. Он говорил медленно, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Он рассказал о своём бизнесе — небольшом, но успешном. Строительная компания, которую они с партнёром поднимали с нуля. Десять лет работы, десять лет без выходных и отпусков. Он рассказал, как конкуренты решили его уничтожить — просто потому что он выиграл тендер, который должен был достаться им. О судебном процессе, который длился больше года. О юридической фирме, которая представляла интересы его врагов — целая команда дорогих адвокатов, которые методично, страницу за страницей, разрушали всё, что он построил. О том, как он потерял всё — деньги, компанию, семью. Жена ушла через месяц после суда. Не потому что разлюбила — она так сказала, — а потому что не смогла вынести позора и бедности. Она привыкла к определённому уровню жизни, а когда не осталось ничего, она просто собрала чемоданы и уехала, оставив его одного в пустой квартире. А ещё через месяц он оказался здесь.

— Я не мог спать, — сказал он. — Я не мог есть. Я не мог разговаривать с людьми. Мир стал серым и плоским, как будто кто-то выключил цвет. Врачи сказали — нервный срыв. Тяжёлая депрессия. Я здесь уже год. Миша приходит несколько раз в неделю. Он единственный, кто не отвернулся.

— Я не виню вашего мужа лично, — сказал он. — Он был одним из многих. Но его подпись стояла на тех документах. И когда Миша узнал, что у него есть жена, что у него есть слабое место... он решил ударить в ответ. Разрушить его семью так же, как разрушили мою. Он думал, что это будет справедливо.

— И он выбрал меня, — прошептала я.

— Да, — сказал Николай. — Он выбрал вас. Он изучил всё: вашу работу, ваши поездки, ваши привычки. Он знал, что вы полетите в Ниццу. Он купил билет на тот же рейс. И когда вы сели рядом в бизнес-классе, это не было случайностью. Это был план. Холодный, расчётливый план.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё рушится. Я знала это. Я уже видела документы. Но услышать это от его брата было всё равно что получить подтверждение из первых рук. Не просто догадка, не просто подозрение — а точное, выверенное знание. Тот мужчина, с которым я познакомилась в самолёте, который угощал меня шампанским и рассказывал о французской кухне, знал, кто я такая. Знал моё имя, мой адрес, мою семью. Знал о моём муже. И он выбрал меня не потому что я ему понравилась. А потому что я была женой его врага. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Но знаете, что случилось потом? — продолжил Николай. — Он влюбился. По-настоящему. Я видел, как он менялся. Каждый раз, когда он приходил ко мне, он рассказывал о вас. Сначала это было: «Всё идёт по плану, она клюнула». Потом: «Она другая, она не такая, как я думал». А потом: «Коля, я не могу. Я люблю её. Я не хочу ей лгать».

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Вы верите ему?

— Я знаю его, — сказал Николай. — Мы близнецы. Мы чувствуем друг друга. Я знаю, когда он врёт, а когда нет. В детстве он пытался меня обманывать — у него никогда не получалось. И я никогда не видел его таким. Таким счастливым и таким испуганным одновременно. Он отказался от мести, Alexandrine. Он уже давно не хочет мстить вашему мужу. Он хочет быть с вами. Но он боялся признаться. Боялся, что вы его возненавидите.

— Я не знаю, что чувствую, — сказала я

Николай кивнул. Он не перебивал. Он слушал так же, как слушал Мишель — внимательно, не осуждая, принимая всё, что я говорю.

— Я понимаю, — сказал он. — Я не могу вам советовать. Я не имею на это права. Но я могу сказать одно: он не идеален. Он совершил ошибку. Огромную ошибку. И он заплатит за неё — возможно, уже заплатил, потеряв вас. Но он любит вас. Правда любит. И если вы сможете его простить — он никогда вас не предаст.

Я сидела и молчала. За окном шёл дождь — тот же самый дождь, который шёл весь день, всю неделю, весь этот бесконечный, серый, московский день. Где-то в коридоре звучали шаги медсестры. А я думала о том, что моя жизнь только что разбилась на тысячу осколков, и я не знаю, как собрать её заново. Но, может быть, среди этих осколков есть что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит попробовать.

— Спасибо, — сказала я, вставая. — Мне нужно подумать.

— Думайте, — сказал Николай. — Только не слишком долго. Он вас ждёт. И ещё, Alexandrine... спасибо, что пришли. Спасибо, что выслушали. И спасибо, что не возненавидели моего брата сразу. Я боялся, что вы его возненавидите. Что вы не дадите ему шанса. А вы пришли сюда. Вы хотите понять. Это многое говорит о вас.

Я вышла из клиники и села в машину. Дождь барабанил по крыше, стекал по лобовому стеклу, размывая очертания деревьев и зданий. Я не заводила двигатель несколько минут. Просто сидела и переваривала всё, что услышала. Значит, это правда. Вся история, которую рассказал Андрей, — правда. Мишель действительно спланировал нашу встречу. Действительно хотел отомстить. Действительно использовал меня. Но то, что он влюбился, — это тоже правда. Его брат, самый близкий ему человек на свете, подтвердил это. И теперь я должна была решить, что для меня важнее: то, с чего всё началось, или то, чем всё стало. Я не знала, куда ехать. Домой — к Андрею, который ждал меня с прощением? К Мишелю — который лгал мне, но которого я всё ещё любила, несмотря ни на что? Или просто уехать куда-нибудь далеко, где никто меня не найдёт, и там, в тишине, попытаться собрать себя заново? Я завела двигатель и поехала. Просто поехала. Куда глаза глядят.

Поиски

Андрей проснулся рано утром, он всю ночь не спал, только под утро немного смог заснуть. Но через час уже проснулся. Сон был рваный, беспокойный, полный кошмаров, в которых Саша уходила от него по длинному тёмному коридору, а он не мог сдвинуться с места. Он проснулся с ощущением, что случилось непоправимое. Что её нет. И это было правдой — её не было. Кровать с её стороны была холодной и нетронутой. Она так и не вернулась.

За ночь он обзвонил всех кого знал. Её подруг — Иру, Катю, Ксюшу. Никто ничего не знал или отвечал одно и то же: «Нет, она не у меня. А что случилось?» Он не мог объяснить, что случилось. Не мог сказать: «Моя жена пропала, потому что я рассказал ей, что её любовник — мстительный манипулятор, и она просто вышла из дома и исчезла». Вместо этого он бормотал что-то про срочное дело, про то, что она забыла телефон, про то, что он волнуется. Подруги, кажется, не верили ему, но вопросов не задавали. Её коллег — помощница сказала, что Саша на работе не появлялась. Голос у нее был удивлённый и немного испуганный: «Андрей Валерьевич, а что-то случилось? У нас утром будет важная встреча с клиентом, Александра приедет?». Он сказал, что она заболела, и положил трубку, чувствуя, как ложь жжёт горло. Её родителей — он звонил им осторожно, стараясь не напугать, но они тоже ничего не знали. Мама Саши, услышав его голос в семь утра, сразу напряглась: «Андрей, что-то с Машей?» Он успокоил её, сказал, что всё в порядке. Он проверил её машину — на парковке её не было. Спустился в подземный гараж, прошёл до их парковочного места — пусто. Только его автомобиль стоял на соседнем месте, и капли конденсата на лобовом стекле напоминали слёзы. Он съездил в её офис — там было пусто и темно. Он стоял у закрытой двери и чувствовал себя беспомощным, как ребёнок. Он не знал, куда ещё ехать. Не знал, кого ещё спрашивать. Он сидел в своей машине у подъезда, сжимая руль, и чувствовал, как внутри разрастается ледяной ком. Она пропала. Его Саша пропала. И в этом был виноват только один человек. Человек, который всё это начал. Который влез в их жизнь с холодным расчётом и разрушил её. Михаил Соколов. Владелец Le Château. Ресторатор, брат-близнец, мститель. Андрей завёл двигатель. Он знал адрес.

Михаил сидел в своём кабинете и смотрел на телефон. Он тоже не спал всю ночь. Он писал ей сообщения — «Alexandrine, пожалуйста, ответь», «Я знаю, что ты всё поняла. Дай мне шанс объяснить», «Я люблю тебя». Она молчала, она не отвечала. Он набирал её номер и слушал механический голос: «Абонент временно недоступен». Он не знал, что делать. У него не было номеров её подруг. Он не знал, где живут её родители. Он не мог позвонить её коллегам — они не знали, кто он такой. Для них он был просто ресторатором, деловым партнёром, человеком, с которым Александра обсуждала меню для клиентов. Он вообще понимал, как мало знает о её жизни за пределами их тайного романа. Он знал её телефон, её офис, её любимый завтрак, её запах, её стоны, её глаза, когда она смотрела на него, но он не знал, где она сейчас. И это сводило его с ума. Он не знал даже, есть ли у неё место, куда она уезжает, когда ей плохо. Может быть, есть какая-то скамейка в парке, где она любила сидеть в одиночестве. Может быть, кафе, где она пряталась от мира. Может быть, маршрут, по которому она гуляла, когда ей нужно

Он сел в машину и поехал к её офису. Припарковался у входа, вышел и смотрел на тёмные окна. Никого. Он простоял там, наверное, минут пятнадцать, всматриваясь в тёмные окна, надеясь на чудо. Потом поехал к её дому — просто проехал мимо, не зная, что делать дальше. Замедлился у подъезда, вгляделся в окна. В гостиной горел свет — наверное, Андрей был там. Машина Саши отсутствовала. Он не мог подойти к двери. Он не мог ничего сделать. Он просто кружил по городу, надеясь на чудо. Он проехал по набережной, где они однажды гуляли вечером. По Тверской, где она как-то показывала ему здание, в котором организовывала свадьбу. По тихим переулкам, в которых они целовались в машине, не в силах расстаться. Её нигде не было. Чуда не было.

Потом он вернулся в Le Château, прошёл в свой кабинет, сел за стол и опустил голову на руки. Он чувствовал себя полностью разбитым. Он терял женщину, которую любил, и даже не мог ей ничего объяснить. Потому что объяснять было нечего. Она знала правду. И эта правда была ужасной. Он не заметил, как в зале хлопнула дверь. Не услышал быстрых шагов по коридору. Он услышал только, как дверь его кабинета распахнулась и ударилась о стену. Андрей стоял на пороге. Он был с красными от недосыпа глазами. Он нашёл адрес Михаила в отчёте детектива и приехал сюда без звонка, без предупреждения. Владелец Le Château. Михаил Николаевич Соколов. Тот самый человек, который разрушил его семью.

— Где она? — спросил он, и его голос дрожал от ярости. — Где моя жена?

Мишель поднял голову и медленно встал. Он ожидал этого. Рано или поздно Андрей должен был прийти. Он видел его фотографии в отчётах, которые собирал когда-то для своей мести. Но вживую он оказался другим — не таким, как на снимках. Более уставшим. Более отчаянным. Более похожим на человека, у которого отнимают самое дорогое.

— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я сам её ищу.

— Ты её ищешь? — Андрей шагнул вперёд. — Ты, который всё это устроил? Ты, который использовал её, как пешку в своей мести? Ты думаешь, я не знаю? Я знаю всё. Про твоего брата. Про тот процесс. Про то, как ты специально подстроил встречу в самолёте. Я нанял детектива. У меня есть отчёт. Ты разрушил мою семью. Ты разрушил мою жену. И теперь ты сидишь здесь и говоришь, что не знаешь, где она?

— Я люблю её, — сказал Михаил, глядя ему прямо в глаза. Это прозвучало просто. Без вызова. Без попытки оправдаться. Просто констатация факта. — Это начиналось как месть. Да. Я признаю. Я хотел отомстить тебе за брата. Ты разрушил его жизнь. Его бизнес. Его семью. Он до сих пор в клинике, и неизвестно, выйдет ли. Я хотел, чтобы ты почувствовал то же, что чувствовал он. Чтобы ты потерял всё. Но потом... она изменила всё. Я влюбился. По-настоящему. Я отказался от мести. Я сказал брату, что не буду продолжать. Что я люблю её и не хочу причинять ей боль. Я просто хочу быть с ней. И сейчас я хочу только одного — чтобы она была в безопасности. Чтобы она вернулась. Всё остальное неважно.

Андрей смотрел на него и чувствовал, как внутри всё клокочет. Он хотел ударить его. Он сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он представлял, как его кулак врезается в это красивое, уверенное лицо, как кровь заливает дорогую рубашку, как этот человек падает на пол. Он хотел разнести этот кабинет — сбросить со стола папки, разбить ноутбук, сорвать со стен дипломы и фотографии. Он хотел уничтожить человека, который разрушил его жизнь. Но что-то в голосе Михаила — в том, как он сказал «я люблю её», в том, как он не отвёл взгляд, в том, как он стоял, не защищаясь, принимая всё, что Андрей мог на него обрушить, — заставило его замереть.

— Если ты её любишь, — сказал Андрей, и его голос внезапно стал тихим, почти шёпотом, — помоги мне найти её. Потому что если с ней что-то случится, я тебя уничтожу. Не как юрист. Как мужчина.

Михаил кивнул. Он не стал ничего говорить. Не стал обещать, не стал угрожать в ответ. Он просто взял со стола ключи от машины и пошёл к выходу. Андрей последовал за ним. Они вышли из ресторана вместе. Два человека, которые ненавидели друг друга. Один — муж, второй — любовник. Один — причина катастрофы, второй — её жертва. Или наоборот. Они сели в разные машины, но договорились быстро: Андрей прочешет парки и набережные, Михаил — тихие улицы и переулки. Каждый поедет по своему маршруту, и они будут на связи. У них не было плана. У них не было гарантий. У них была только общая цель. Они стояли друг напротив друга — два мужчины, которые любили одну женщину, — и впервые за всё время у них была общая цель. Не месть. Не соперничество. Просто найти её. И вернуть. А всё остальное — потом.

Одна

Я не знала, куда еду, я просто вела машину, глядя на серое небо и мокрую дорогу, и в какой-то момент поняла, что Москва осталась позади. Это произошло незаметно. Только что вокруг были спальные районы, торговые центры и светофоры, а потом вдруг дома кончились, и по обе стороны дороги раскинулись мокрые поля. Я выехала на трассу и поехала на север, сама не зная куда. Мне нужно было уехать. От Андрея, который хотел меня спасти. От Мишеля, который меня предал. От всех. Я просто хотела тишины.

Навигатор я выключила ещё в городе. Просто нажала кнопку и позволила машине катиться вперёд, не задавая маршрута. Каждый раз, когда я видела указатель на какой-нибудь незнакомый город, я поворачивала туда. Не потому что хотела туда попасть. А потому что мне было всё равно. Дождь то усиливался, то стихал, дворники мерно скользили по стеклу, и этот ритмичный звук убаюкивал меня, погружая в странное оцепенение. Я не думала о том, что будет дальше. Я вообще ни о чём не думала. Я просто ехала. И

Через пару часов я оказалась в небольшом городке, названия которого даже не запомнила. Он был похож на сотни других российских городков: центральная площадь с памятником Ленину, трёхэтажные дома советской постройки и лужи на асфальте. Увидела вывеску «Гостиница» — простую, пластиковую, с мигающей буквой «т», — и свернула на парковку. Парковка была почти пустой: только старая «Нива» с грязными номерами и чей-то фургон. Я заглушила двигатель и несколько минут просто сидела, глядя на вход. Мне было страшно выходить. Потому что как только я выйду из машины, я признаю: я сбежала. Я бросила мужа, дочь, любовника, работу — и сбежала в никуда. Но оставаться в машине было тоже нельзя. Я взяла сумку и вышла.

Администраторша — пожилая женщина с усталыми глазами и крашеными в рыжий цвет волосами — посмотрела на меня с сочувствием, но ничего не спросила. Просто дала ключ от номера на втором этаже. Ключ был старый, тяжёлый, с деревянным брелоком, на котором выгоревшими цифрами значился номер «семь». Никакой электронной карты, никаких современных замков — просто ключ, который надо было поворачивать два раза. От этого веяло чем-то из детства, из тех времён, когда мы с родителями ездили в такие же гостиницы на юг.

Номер был маленьким, но чистым. Кровать с железной спинкой, застеленная бельём с мелким цветочным рисунком. Тумбочка с облупившимся лаком. Телевизор, который я даже не включила. На окне — ситцевые занавески в тон постельному белью. На стене — репродукция Шишкина, «Утро в сосновом лесу», чуть пожелтевшая от времени. Всё это было до слёз простым, до слёз обычным, до слёз далёким от моей московской жизни с её ресторанами, бизнес-ланчами, бокалами Bollinger и французскими рестораторами. Я сняла пальто, бросила сумку на стул и села на кровать. Пружины подо мной скрипнули — жалобно, по-стариковски. И только тогда, в этой тишине, в этом пустом номере, я наконец позволила себе думать.

Я думала о нём. О Мишеле. О том, как он впервые посмотрел на меня в самолёте — с интересом, с лёгкой улыбкой, как будто мы были давно знакомы. О его голосе, когда он сказал: «Bollinger — это дом с историей». Как мы сидели в бизнес-классе, как два заговорщика, пока остальные пассажиры спали. О том, как он придумал мне имя Alexandrine. О той ночи в Ницце, когда мы целовались на тротуаре у аэропорта, а потом поехали в отель, и я чувствовала себя героиней французского фильма. О том, как он готовил мне утку с апельсиновым соусом. О том, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу — с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание. О том, как он сказал: «Ты была всем моим планом». Я тогда не поняла. А теперь поняла — в самом буквальном смысле. Я и была планом.

И о том, что всё это было ложью. Нет, не ложью. Правдой, которая выросла из лжи. Как дерево, которое проросло сквозь асфальт. Корни — во лжи, а крона — в настоящем. Он действительно меня любил. Я знала это. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Я помнила, как он сказал: «Ты — единственное настоящее, что у меня есть». Как он прижимал меня к себе ночью и шептал что-то по-французски, думая, что я сплю. Такое не сыграешь. Такое не подделаешь. Но он также меня обманул. Он использовал меня. Он хотел разрушить мою семью. Он подстерёг меня в самолёте, как хищник подстерегает добычу. И если бы не та случайно увиденная записка, он, возможно, никогда бы мне не признался. Я бы так и жила в неведении, думая, что наша встреча — это судьба, а не чей-то холодный расчёт.

Я думала об Андрее. О том, как он смотрел на меня вчера утром, когда рассказывал всё это. Он не злился. Он не кричал. Он сидел на диване — мой муж, юрист, человек, который всегда держал всё под контролем, — и у него дрожали руки. Он пытался меня защитить. Даже после всего, что я сделала, он хотел меня спасти. Он говорил: «Мы справимся. Мы всё переживём». И я знала, что это правда. Мы могли бы справиться. Мы могли бы пойти к семейному психологу. Мы могли бы попытаться всё исправить. Ради Маши. Ради тех двенадцати лет, что мы прожили вместе. Ради той девочки, которой я была, когда выходила за него замуж — счастливой, влюблённой, уверенной, что впереди целая жизнь. Но я не знала, хотела ли я этого. Не знала, смогу ли я снова притворяться. Снова лежать рядом с ним и думать о другом. Снова отвечать на его прикосновения через силу. Снова улыбаться за ужином, когда внутри всё кричит.

Я думала о Маше. О её смехе, о том, как она обнимает меня перед сном и шепчет: «Мамочка, ты самая лучшая». О том, как она показывает мне свои рисунки — котиков, принцесс, радугу. О том, как мы вместе пекли печенье по выходным и она вся перемазывалась в муке. О том, как она бежала ко мне из школы, размахивая рюкзаком, и кричала: «Мама, я получила пятёрку!» Она ни в чём не виновата. И если я уйду от Андрея, её жизнь изменится навсегда. Она будет жить на два дома. Она будет спрашивать: «Почему папа не живёт с нами?» И что я ей скажу? Что я встретила другого мужчину? Что я полюбила его так сильно, что разрушила нашу семью? Или что он меня обманул, но я его простила? Как объяснить это десятилетнему ребёнку? Как объяснить ей, что взрослые иногда совершают поступки, которые невозможно объяснить?

Я просидела так до вечера. За окном стемнело. Я не включала свет. Я просто сидела в темноте, и комната постепенно погружалась в сумерки, а потом в полную тьму. Только уличный фонарь за окном отбрасывал на стену жёлтый прямоугольник света. Я смотрела на этот прямоугольник и думала о том, что моя жизнь сейчас похожа на эту комнату — тёмная, пустая, и только один тусклый луч откуда-то снаружи. Но даже этого луча достаточно, чтобы разглядеть очертания. А потом я достала телефон. Он был выключен всё это время — почти сутки. Я включила его, и на экран посыпались сообщения. Десятки сообщений. От Андрея: «Сашуль, пожалуйста, вернись. Я люблю тебя. Мы справимся. Маша спрашивает, где ты. Я сказал, что ты уехала по работе. Пожалуйста, позвони». От Мишеля: «Alexandrine,

Билет

Я вернулась в Москву на следующий день. Всю дорогу от той маленькой гостиницы до МКАДа я ехала в тишине. Радио не включала, телефон не доставала. Просто вела машину и смотрела на дорогу, которая сужалась до тонкой линии где-то у горизонта. Над Москвой висело холодное солнце, бледное, как разбавленное молоко. Оно не грело, а просто висело в небе. Я не стала звонить никому заранее — просто ехала по знакомым улицам, чувствуя, как колотится сердце. Вот наш район. Вот наш дом. Вот наша парковка, на которой я оставляла машину тысячи раз — когда возвращалась из офиса, из магазина, из школы Маши, из ресторана Мишеля. Тысячи раз я парковалась здесь и шла домой, к мужу, к дочери, к своей прежней жизни. Но сегодня всё было иначе. Сегодня я шла домой, чтобы разрушить эту жизнь до конца. Я приняла решение. Осталось только произнести его вслух.

Андрей ждал меня дома. Он вскочил с дивана, когда я вошла, бросился ко мне, обнял, прижал к себе так крепко, будто боялся, что я снова исчезну. От него пахло кофе и бессонной ночью. Рубашка была мятой — он, наверное, так и не переодевался со вчерашнего дня. Я увидела на журнальном столике три пустые чашки из-под кофе и его телефон с открытым чатом — он писал мне сообщения даже после того, как я перестала отвечать.

— Сашуль, — прошептал он мне в волосы, и его голос дрожал. — Господи, я так волновался. Я не знал, где ты. Я думал... я не знал, что думать. Я обзвонил больницы, морги, отделения полиции. Я чуть с ума не сошёл. Маша спрашивала о тебе. Я сказал, что ты уехала в командировку. Она ждала тебя вчера вечером. Стояла у окна и смотрела на дорогу. А ты не приехала. Сашуль, где ты была? Ты в порядке? Ты цела?

— Я в порядке, — сказала я, высвобождаясь из его объятий. Он почувствовал это — как я отстранилась, как я не ответила на его объятия, — и его руки упали. — Но нам нужно поговорить. Серьёзно.

Он посмотрел на меня и, кажется, всё понял по моему лицу. Так смотрят на врача, который выходит из операционной и ещё ничего не сказал, но уже всё ясно. Мы сели за стол — тот самый кухонный стол, за которым мы завтракали каждый день. За которым мы обсуждали планы на лето и выбирали, куда поехать в отпуск. За этим столом прошла наша семейная жизнь. И теперь за этим же столом я должна была её закончить.

Я рассказала ему что я была у Николая. Что я слышала его версию. Что месть была — да, в самом начале, — но потом она растаяла, как снег под солнцем, и осталась только любовь. Что Мишель действительно меня любит — так же, как и я его. Что это не просто интрижка и не просто месть. Что я пыталась с этим бороться, но не смогла. Что я не могу это игнорировать. Что я не могу к нему не вернуться.

Андрей слушал молча. Его лицо становилось всё более бледным — не белым, а каким-то серым, но он не перебивал. А когда я закончила, он долго молчал, глядя в стол, на свои руки, на наши обручальные кольца — моё ещё было на пальце, я так и не сняла его, — а потом сказал:

— Я знал. Я знал это с того самого вечера, когда ты вернулась из Рима. Ты вошла в дом — и я сразу увидел: тебя нет. Ты уже была не со мной. Ты была где-то далеко. С ним. Ты улыбалась по-другому. Ты пахла по-другому. Ты смотрела сквозь меня, как будто я уже стал призраком. Я просто не хотел в это верить. Я думал, что смогу всё исправить. Что это просто кризис. Что ты перебесишься и вернёшься ко мне. Что мы сходим к психологу, поедем в отпуск, начнём всё сначала. Но ты не вернулась. Ты уходила всё дальше и дальше, а я стоял на берегу и смотрел, как ты уплываешь.

— Прости меня, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Я не хотела, чтобы так вышло. Я не планировала этого. Я не искала приключений. Я вообще не думала, что со мной такое может случиться. Я была уверена, что у меня крепкий брак, что я люблю тебя, что мы навсегда. А потом он просто сел рядом в самолёте, и... и всё. Всё изменилось. Это просто случилось. И я ничего не могла с этим поделать. Я пыталась, правда пыталась.

— Я знаю, — сказал он. — Я не виню тебя. Ты не виновата. Ты стала жертвой. И я тоже в этом виноват. Если бы не моя работа, если бы не тот процесс, если бы я тогда вник в детали и понял, что мы разрушаем жизнь живого человека, а не просто выигрываем очередное дело... ничего бы этого не было. Мишель никогда бы не появился в твоей жизни. Он не искал бы мести. Он не влюбился бы в тебя. Это я запустил цепочку. Я. Моя работа, мои амбиции, моё желание победить любой ценой. Я думал, что защищаю интересы клиента. А я разрушал чью-то жизнь. И теперь расплачиваюсь за это.

— Дело не в процессе, — сказала я, и это была самая горькая правда из всех, которые мне приходилось произносить. —

Он кивнул. Медленно. Тяжело. Как человек, который только что принял неизбежное. Как боксёр, который пропустил нокаутирующий удар и ещё стоит на ногах, но уже знает, что бой проигран. Он смотрел на меня, и в его глазах — тех самых карих глазах, в которые я когда-то влюбилась двенадцать лет назад, — стояли слёзы. Крупные, мужские, которые он изо всех сил старался удержать.

— Что ты собираешься делать? — спросил он хрипло.

— Я не знаю, — сказала я. — Я знаю только, что больше не могу лгать. Ни тебе, ни ему, ни себе. Я не знаю, останусь ли я с Мишелем. Не знаю, будет ли у нас будущее. Не знаю, прощу ли я его до конца за то, что он сделал. Мне нужно время. Мне нужно побыть одной. Понять, чего я хочу на самом деле. Без тебя. Без него. Просто я. Просто Саша. Может быть, впервые в жизни.

Он снова кивнул. Потом встал — медленно, как старик, хотя ему было всего сорок лет, — подошёл ко мне и поцеловал в лоб. Нежно, почти по-отечески. Его губы были сухими и горячими.

— Я буду ждать, — сказал он. — Если ты решишь вернуться — я здесь. Если нет — я пойму. Я не буду тебя держать. Я не буду мстить, не буду угрожать, не буду пытаться разрушить твою новую жизнь. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье — не со мной.

Я обняла его и заплакала. Сначала тихо, а потом всё громче и громче, и слёзы текли по моим щекам, по его рубашке, по нашим рукам. Мы стояли так, обнявшись, посреди нашей кухни — кухни, на которой мы готовили ужины, пили чай по вечерам, обсуждали Машины оценки и планы на лето, ссорились из-за немытой посуды и мирились, целуясь у холодильника. Мы стояли так, и я знала, что это, возможно, наше последнее объятие. Наше прощание. Конец нашей семьи.

— А как же Маша? — спросил он тихо, и в этом вопросе была вся его боль.

— Я не знаю, — ответила я. — Я пока не знаю. Но мы что-нибудь придумаем. Мы оба её любим. Мы не дадим ей страдать. Обещаю.

Я поцеловала его в щёку — мокрую от моих и его слёз, — развернулась и вышла. Когда я закрывала за собой дверь, я слышала, как он опустился на стул и заплакал. Никогда раньше я не слышала, чтобы Андрей плакал. За двенадцать лет — ни разу.

Потом я оделась и вышла. Я села в машину и поехала к Мишелю. Я не помнила, как доехала до его дома. Просто вела машину, а потом оказалась у его двери. Улицы, светофоры, повороты — всё выпало из памяти. Я помнила только, как сжимала руль и повторяла про себя: «Ты должна. Ты должна это сделать. Ты должна сказать ему в лицо». Поднялась на этаж и позвонила. Он открыл сразу — как будто стоял у двери и ждал. Был без рубашки, в домашних штанах, босой, и выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза красные, на щеках щетина. Увидев меня, он замер. Ни шага навстречу, ни объятий. Просто стоял и смотрел, и по его лицу пробежала целая гамма чувств — надежда, страх, боль, любовь, — и всё это за долю секунды.

— Ты знаешь, — сказал он. Это был не вопрос. Он понял по моему лицу. По тому, как я стояла. По тому, что я не улыбалась.

— Да, — ответила я. — Знаю. Всё.

Он отступил вглубь квартиры, пропуская меня, и я вошла. Мы стояли в гостиной друг напротив друга — та самая гостиная, где мы слушали Эдит Пиаф и танцевали босиком на паркете, где мы говорили о детстве, где он впервые сказал, что любит меня, — и между нами повисла тишина. Тяжёлая, плотная, как вода на глубине. Тишина, наполненная всем, что мы не сказали за эти месяцы.

— Я хочу услышать это от тебя, — сказала я. — Без лжи. Всё, что ты скрывал. Всё, о чём молчал. Я знаю правду от Андрея. Я знаю правду от твоего брата. Теперь я хочу услышать её от тебя. Ты должен мне это.

И он рассказал. Про брата, который был его второй половиной — не просто близнецом, а частью души. Про бизнес, который они строили вместе, хотя формально компания принадлежала только Николаю. Про суд, который длился больше года и высосал из Николая все силы. Про разорение — не только финансовое, но и человеческое. Про жену Николая, которая ушла через месяц после приговора, забрав последние деньги. Про клинику, в которую Николай попал после того, как перестал есть, спать и говорить. Про клятву, которую Мишель дал себе у больничной койки брата: «Я уничтожу того, кто это сделал».

Про самолёт. Про то, как он изучил меня — мою работу, мои поездки, мои привычки. Про билет, который он купил специально, чтобы оказаться рядом. Про то, как он знал, кто я такая, когда впервые заговорил со мной. Про Bollinger и Джеймса Бонда, про лекцию о сырах и спор о цвете тарелок — всё это было домашней заготовкой. Всё, кроме одного.

— Я всё это начал как месть, — сказал он, и его голос дрогнул. — Но где-то по пути — не знаю где, может быть, в том самолёте, когда ты засмеялась над моей шуткой, может быть, в Ницце, когда ты уснула у меня на плече, может быть, когда ты впервые посмотрела на меня так, как никто никогда не смотрел, — всё изменилось. Ты перестала быть пешкой. Ты перестала быть женой врага. Ты стала женщиной, без которой я не могу. Ты стала всем. Я отказался от мести. Я сказал брату: «Я не буду этого делать, потому что я люблю её». И он понял. Он сказал: «Хотя бы ты будь счастлив». И я был счастлив, Alexandrine. С тобой. Впервые за много лет. Но я знал, что правда когда-нибудь выйдет

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри борются боль, гнев и — любовь. Да, любовь. Она никуда не делась. Она стояла здесь же, посреди этой комнаты, и не собиралась уходить. Я не могла её выключить. Я не могла нажать на кнопку и перестать его любить. Но я не могла и сделать вид, что ничего не было.

— Мишель, — сказала я, и мой голос звучал глухо, как из-под воды. — Я не могу сейчас. Мне нужно время. Я должна подумать. Я должна понять, смогу ли я простить тебя. Смогу ли я жить с этим знанием. Смогу ли я смотреть на тебя и не вспоминать, с чего всё началось. Я должна побыть одна. Просто одна. Понимаешь?

Он кивнул. Ничего не сказал. Не стал меня удерживать. Только смотрел на меня, и в его глазах — тех самых зелёных глазах с золотыми искорками, которые я так любила, — была такая боль, что у меня сжалось сердце. Я развернулась и вышла. Он не пошёл за мной.

Два дня я почти не спала. Не отвечала на звонки. Не читала сообщений. Я опять вернулась в ту гостиницу — маленькую, с ситцевыми занавесками и репродукцией Шишкина на стене. Администраторша узнала меня и молча дала ключ от седьмого номера, ничего не спросив. Я сидела на кровати, смотрела в стену и думала. Я перебирала в памяти каждую нашу встречу — от самолёта до его квартиры, от первого поцелуя над облаками до последнего разговора в его гостиной. Я пыталась понять, где заканчивалась месть и начиналась любовь. Я раскладывала наши встречи по дням, по неделям, по месяцам — и не могла найти эту границу. Она была размыта. Она исчезла. И в какой-то момент я поняла: это не имеет значения. Важно только то, что я чувствую сейчас. А сейчас я чувствую, что не могу без него. Что мир без него — серый и плоский, как тот городок, в котором я пряталась. Что я готова простить. Что я хочу попробовать. Что я выбираю его.

На третий день я открыла почту и увидела письмо. Тема: «Москва — Ницца». Я открыла его дрожащими пальцами. Внутри был билет. Бизнес-класс. Рейс через два дня. Тот самый рейс, которым мы летели тогда, в первый раз. Тот самый маршрут. И несколько строк:

«Alexandrine. Это наш рейс. Тот самый. Если ты приедешь — я пойму, что ты меня простила. Если нет — я буду знать, что потерял тебя навсегда. Я не буду тебя преследовать. Я не буду тебе писать. Я исчезну из твоей жизни. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. И всегда буду любить. Что бы ты ни решила. Мишель».

Я читала и плакала. Слёзы катились по щекам, капали на экран телефона. Я знала, что это безумие. Знала, что весь мир скажет мне «нет». Что мама меня не поймёт. Что подруги будут крутить пальцем у виска. Что Маша, возможно, не простит меня никогда. Что я бросаю стабильность, надёжность, двенадцать лет брака ради мужчины, который меня обманул. Но я уже приняла решение. Я выбрала любовь.

В день вылета он стоял у стойки регистрации и смотрел на часы. Он приехал за два часа до рейса — просто потому что не мог сидеть дома. Каждую минуту он проверял телефон, хотя знал, что она не написала. Каждую секунду он вглядывался в лица проходящих пассажиров. Её не было. Регистрация заканчивалась — её не было. Он зарегистрировался, прошёл контроль и встал у выхода на посадку, надеясь, что она зарегистрировалась раньше него. До окончания посадки оставалось пятнадцать минут. Десять. Пять. Поток пассажиров редел. Последние опаздывающие бежали по эскалатору. Её не было. Он прошёл на борт, сел в своё кресло — то самое, у окна, — пристегнул ремень и закрыл глаза. Он вспоминал, как она сидела рядом, как спорила о цвете тарелок, как смеялась над его шутками, как поцеловала его в первый раз. Он вспоминал и понимал: она не придёт. Он сам всё разрушил. И это был конец. И в этот момент в проходе появилась она. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с маленькой дорожной сумкой через плечо. Волосы растрепались, щёки горели, глаза сияли. Она остановилась у его ряда, посмотрела на него — долгим, глубоким взглядом, в котором были и боль, и прощение, и любовь, — и села в соседнее кресло. Он открыл глаза и увидел её. На секунду ему показалось, что это сон, что он заснул и видит то, чего хотел больше всего на свете. Но это была она. Настоящая. Живая. Его Alexandrine. Саша повернулась к нему, улыбнулась своей прежней улыбкой — той самой, которую он помнил с их первой встречи, — и сказала:

— Bonjour, месье. Меня зовут Alexandrine. Я очень плохо разбираюсь в шампанском. Не поможете мне выбрать?

Он смотрел на неё и чувствовал, как глаза наполняются слезами. Слова застряли в горле. Он хотел сказать так много — что он её любит, что он ждал, что он боялся, что он уже не надеялся, — но вместо этого он улыбнулся и сказал:

— Bonjour, Alexandrine. Меня зовут Мишель. И я знаю о шампанском всё. Доверьтесь мне.

Он обнял её, прижал к себе, и она заплакала. Они сидели, обнявшись, в бизнес-классе, и пассажиры оборачивались на них, но им было всё равно. Стюардесса уже закрыла дверь. Самолёт выруливал на взлётную полосу. Они летели в Ниццу. Туда, где всё началось.

И когда самолёт оторвался от земли, она взяла его за руку — крепко, как берут, когда не хотят отпускать никогда. Он переплёл свои пальцы с её и поднёс её руку к губам. Они летели в Ниццу. Туда, где всё началось. Туда, где всё ещё раз начнется заново.

Ницца встретила нас тёплым августовским вечером. Море было совсем рядом — я чувствовала его даже с закрытыми глазами: солёный воздух, запах нагретого камня, лёгкий ветер, который трепал волосы и приносил с набережной шум города. Я сидела на заднем сиденье такси рядом с Машей и смотрела в окно, а Мишель — рядом с водителем — время от времени оборачивался и поглядывал на нас.

Четыре года.

Иногда мне казалось, что это целая жизнь. А иногда — что тот самолёт Москва

Маша уже не была той маленькой девочкой, которую я когда-то оставляла дома, улетая в Рим. Ей исполнилось четырнадцать. Она выросла, вытянулась, стала удивительно похожа на меня в её возрасте, но при этом сохранила что-то совершенно своё — упрямство, независимость и привычку задавать вопросы именно тогда, когда взрослым хотелось бы от них уклониться.

Она смотрела в окно и фотографировала город.

— Мам, а куда мы едем? — спросила она.

Я улыбнулась.

— Не знаю. Сегодня Мишель опять что-то задумал.

— Опять? — Маша покосилась на него. — Ты ведь обещал, что сегодня никаких сюрпризов.

— Я обещал не говорить тебе о сюрпризах, — невозмутимо ответил он.

— Это одно и то же.

— Для меня — нет.

Такси остановилось, и мы вышли на улицу. Прямо перед нами, на небольшом здании, я увидела вывеску. На тёмном фоне золотыми буквами было написано: LE TOUCHER. Я медленно прочитала название.

— «Прикосновение»?

Я посмотрела на Мишеля, ничего не понимая.

— Мишель, что это?

Он ничего не ответил. Только протянул мне руку, и мы все трое вошли внутрь. Я остановилась и не сразу поняла, что именно меня так поразило. Наверное, всё сразу. Тёплый свет. Высокие окна. Светлое дерево. Белые скатерти. Огромные фотографии Ниццы на стенах. Они были чёрно-белыми, с выцветшими краями. На одной была набережная. На другой — узкая улочка. На третьей — море, уходящее за горизонт. А потом я увидела себя. Я подошла ближе. Это была я. Только совсем другая, как из старого кино. Я стояла на набережной в лёгком платье, ветер раздувал мои волосы, а солнце заставляло меня щуриться. Фотография была стилизована под старую, почти пожелтевшую от времени. Я совсем забыла, что Мишель в прошлом году, в наш медовый месяц, фотографировал меня. На другой фотографии я сидела в маленьком кафе и смотрела куда-то в сторону, не подозревая, что он держит в руках фотоаппарат. На третьей я стояла босиком у моря. Я провела пальцами по рамке.

— Я не знала, что ты тогда меня фотографировал.

— Теперь знаешь.

Я повернулась к нему. И вдруг поняла. Это не был просто ресторан. Это была наша история. Мишель подошёл ко мне и взял за руку.

— Мишель…

Он достал из кармана небольшой конверт.

— Сегодня годовщина нашей свадьбы.

Он открыл конверт и протянул мне документы. Я посмотрела на первую страницу. Потом на него. Потом снова на документы.

— Что это?

— Ресторан.

Я замерла.

— Что?

— Этот ресторан теперь твой.

Я несколько секунд просто смотрела на него, совершенно не понимая, что сказать.

— Ты… ты мне его даришь?

Он улыбнулся.

— Да. Я его тебе дарю.

Я закрыла рот ладонью.

— Мишель…

— Я хотел открыть ресторан во Франции ещё задолго до того, как встретил тебя. Ты знаешь это. Ницца всегда была моей мечтой. Нашей с Николаем мечтой. Мы приезжали сюда детьми с родителями, и я тогда ещё не знал, что когда-нибудь буду стоять здесь со своей женой.

Он сделал паузу.

— А потом жизнь пошла совсем не так, как мы планировали.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Но теперь я хочу вернуть эту мечту. Только уже не себе одному. Нам.

Я посмотрела на стены, на фотографии, на море за окнами.

— Ты всё это время готовил это?

— Почти год.

— Почти год?!

Он рассмеялся.

— Ты думала, почему я так часто летал сюда?

Я покачала головой, всё ещё не веря происходящему.

— Я думала, ты просто работаешь.

— В каком-то смысле.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты невозможный человек.

И в следующую секунду я бросилась к нему на шею. Я обхватила его руками, прижалась к нему изо всех сил и заплакала. Он засмеялся, обнял меня, поднял над полом и закружил, а я целовала его лицо — щёки, глаза, губы, снова щёки — и не могла остановиться.

— Я люблю тебя, — повторяла я сквозь слёзы. — Господи, как же я тебя люблю…

— Я знаю. Я тоже тебя очень люблю, моя Alexandrine.

— Нет, ты не знаешь. Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделал со мной?

— Надеюсь, что что-то хорошее.

Я снова его поцеловала.

— Ты подарил мне мечту.

— Нет, Alexandrine. Я подарил тебе возможность самой решить, какой будет твоя жизнь. Свой бизнес ты можешь перенести во Францию и заниматься им здесь.

Я прижалась лбом к его лбу.

— Мы что, будем здесь жить?

— Да, — ответил Мишель.

Я посмотрела на Машу. Она стояла неподалёку и с интересом разглядывала фотографии на стенах.

— Если ты действительно этого хочешь, — сказала я, — я хочу, чтобы мы остались здесь. Все трое.

Мишель посмотрел на меня так, будто именно этого ответа и ждал.

— Я этого очень хочу.

Я улыбнулась. Маша подошла к нам и обняла меня. В этот момент я вдруг подумала о том, что четыре года назад больше всего боялась именно за неё. Боялась, что мой выбор разрушит её жизнь. Что она однажды возненавидит меня. Что я отниму у неё семью. Но, наверное, дети иногда понимают больше, чем мы думаем. У Маши оставался отец. Андрей был частью её жизни и всегда им останется. За эти годы у него появилась новая семья. Он снова женился, и теперь у него был полуторагодовалый сын. Иногда Маша рассказывала мне о своём брате с такой любовью, что я понимала: у её отца счастливая семья.

Никто не получил ту жизнь, которую представлял себе четыре года назад. Но, может быть, именно поэтому каждый из нас получил возможность построить новую.

— Ну что? Я правильно понимаю, что теперь мы переезжаем во Францию? — хитро спросила Маша.

Я рассмеялась.

— Похоже на то.

— А школа?

— Найдём.

— А друзья?

— Будешь приезжать к ним. Или они к тебе. И у тебя появятся здесь новые друзья.

Она задумалась на несколько секунд.

— А море?

Мишель улыбнулся.

— Море будет каждый день.

— Тогда я согласна.

— Вот видишь, — сказал он. — Самый важный член нашей семьи согласен.

Мы засмеялись. И именно в этот момент из кухни вышел Николай. Я увидела его и улыбнулась. За эти годы он изменился. Не внешне — хотя, и это, конечно, тоже. Изменилось выражение его лица. В нём больше не было той тяжёлой пустоты, которую я когда-то видела в Москве. Он справился. Не сразу. Не легко. Но справился. Он снова научился жить. И теперь жил во Франции.

— Ну что, — сказал он, разводя руками, — хозяева приехали?

— Хозяйка, — засмеялся Мишель.

— С приездом, — приветствовал нас Николай.

Я рассмеялась и подошла к нему.

— Николай, я так рада тебя видеть.

Он обнял меня. И

Мы все вышли на террасу. Перед нами лежала Ницца. Море блестело в лучах вечернего солнца, набережная постепенно загоралась огнями, где-то вдалеке звонил велосипедный колокольчик, из соседнего кафе доносилась музыка. Мишель встал рядом со мной и взял меня за руку. Я посмотрела на него. Потом на Машу. Потом на Николая. И увидела счастливых людей, таких родных, таких близких. Мою дочь, которая смотрела на море и мечтала о новой школе, новых друзьях и новой жизни. А ещё я увидела себя и ресторан, на стенах которого висели фотографии девушки, чью судьбу однажды изменила любовь. Я повернулась к Мишелю.

— А почему всё-таки «Le Toucher»?

Он улыбнулся.

— Потому что всё началось с прикосновения. Но ты, может, этого даже не помнишь.

— Ты даже не представляешь, как хорошо я это помню. Просто тогда я подумала, что то прикосновение — случайность.