Я – твое сердце

Пролог. Это моя вина

Валентина Торкья

Я – твое сердце

Valentina Torchia

Io al posto tuo

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

«Как бы я хотел, чтобы кольцо никогда ко мне не попадало. Чтобы ничего этого не было!»

«Как и все, кому выпадает такой жребий, но решать не нам. Мы можем лишь решать, как распорядиться временем, что нам отпущено».

Властелин колец: Братство кольца. Режиссер Питер Джексон

Думаю я, пока какие-то люди вытаскивают гроб из катафалка и ставят его перед ямой.

Он такой маленький, как в нем может уместиться человек? Весь человек, со всеми своими мыслями, со всем тем, что он сделал и сказал в своей жизни. Со всеми своими мечтами.

Кажется, что это тоже моя вина, как и все, что происходит в последнее время.

Думаю я, пока гроб опускают в могилу.

И засыпают землей. Какой же он все-таки маленький. Как он может вместить человека?

Воздух застыл. Он застревает у меня в горле и не попадает в легкие.

Я сплетаю пальцы в тугой узел. Хочется на волю.

Я смотрю на гроб, и мое сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот разорвется.

Это несправедливо. Так не должно быть.

Сердце Бьянки

1

Он так и назывался – «Клуб 27».

Это был бар где-то на окраине Милана. Я, конечно, никогда там не была, но это не важно – все равно он уже закрылся.

Почему «Клуб 27»? Это такое выражение. Что-то вроде проклятия, которое навлекли на себя некоторые певцы лет сто назад, в 60-е и 80-е или что-то около того.

«Клуб 27» объединяет людей, умерших в возрасте двадцати семи лет. Курт Кобейн, Джими Хендрикс, Джим Моррисон. Вполне себе известные личности, к слову сказать.

Могу ли я стать членом этого клуба? Иногда мне нравится думать, что да. Ну, так, просто чтобы пофантазировать и представить себя в компании красивых и проклятых рок-звезд.

Но правда в том, что этого не будет.

Думаю, до двадцати семи я не дотяну.

Я питаю особую любовь к американским кладбищам. По сути, это такие зеленые зоны без заборов или стен, отделяющих их от остальной части города. По ним можно гулять, как по парку, вокруг также много деревьев, а надгробия растут прямо из травы. Не то что наши кладбища – один гравий да искусственные клумбы. Американские кладбища – это уголок свободы. Не уголок счастья или радости, разумеется. Но и не муравейник из могил, поставленных друг на друга, как какая-то многоэтажка для покойников.

Я вздыхаю. Кеды шуршат по гравию.

Я проскользнула в церковь прямо во время церемонии и заняла место на скамье почти у самого выхода. Впереди у алтаря сидели родственники покойного, знакомые, друзья и так далее. Я, разумеется, никого из них не знаю.

Знаю только, что церемония была ужасно скучной. Простосмертельноскучной.

Пение, проповеди, сморкающиеся люди – и отвратительная музыка.

Музыка на похоронах очень важна. На собственную кончину я бы выбрала лучший в мире саундтрек. Не знаю, что-нибудь вроде темы из «Звездных войн» или «Игры престолов». Героическое, одним словом.

От псалмов, которые исполняют на похоронах, меня просто тошнит.

После церемонии все вышли на улицу и отправились на кладбище пешком.

Я пошла за ними, но держалась на расстоянии. На меня иногда посматривали. Гадали, наверное, кто я. Дальняя родственница старика? Племянница? Любовница?

Я старалась ни на кого не смотреть, уткнувшись лицом в носовой платок и изображая нечто похожее в моем представлении на плач человека в полном отчаянии. Думаю, у меня неплохо получилось, потому что меня не только не прогнали, но и ничего не сказали.

После того как гроб опустили в яму и все разошлись, я осталась немного побродить среди могил.

Грустное какое-то кладбище. И церемония тоже грустная.

Не хочу себе такие похороны.

Хочу, чтобы меня похоронили по-другому. Чтобы люди запомнили мои похороны надолго. Может, даже навсегда.

В Новом Орлеане, к примеру, после похорон все танцуют под музыку какого-нибудь джаз-бэнда. Устраивают мегавечеринку, грубо говоря, только на кладбище.

А в некоторых странах покойников вообще не хоронят. Ну, то есть хоронят, но не сразу. На Филиппинах, вот, когда кто-то умирает, родственники надевают на него лучшую одежду и усаживают на стул у входа в дом… с сигаретой во рту.

Клянусь.

Я в интернете читала.

Ну, в смысле, я к сигаретам вообще никогда не притрагиваюсь – курение убивает. А таких, как я, оно убивает еще быстрей. Но если ты мертв, то тебе ведь все можно, да?

Интересно, что сказали бы соседи, увидев мою мумию, присевшую на лестничной площадке возле подставки для зонтиков с сигаретой во рту.

Еще одна очень важная вещь на похоронах – это, конечно же, гроб. Мне всегда казалось, что наши гробы какие-то… скучные. Ну вот скажите, кому охота лежать запертым в блестящем деревянном ящике, обложенном подушками? Я бы предпочла кровать с балдахином. Или космический корабль.

В Гане умершим делают гроб, который напоминает о том, чем они занимались при жизни. Это может быть что угодно: «мерседес», если умерший был бизнесменом или деловой женщиной; гигантская рыба – если рыбаком; банка кока-колы – если работал в баре.

Вообще, я еще не решила, какой гроб хочу. Хотя, наверное, самым подходящим для меня будет гроб в виде больничной койки, учитывая, что я на ней провела большую часть жизни.

Эти мысли крутятся у меня в голове, пока я иду мимо ровных рядов надгробий.

Лица, имена, даты рождения и смерти.

Обычно народ, глядя на фотографии, приклеенные к могилам, спрашивает себя, какую жизнь прожили эти люди. Что они любили, о чем мечтали и все такое. Романтичное.

Такэру точно думал бы о чем-то таком.

А я – нет.

Мне не интересно, как жили эти люди. Я бы хотела знать, как они умерли.

Почему никто не додумался писать об этом на надгробиях вместо никому не нужных слащавых фраз?

Такой-то и такой-то родился тогда-то, умер тогда-то: упал со скалы, делая селфи. Или такая-то растакая-то родилась в один день, умерла в другой,

Так было бы гораздо интересней.

А сейчас все так банально…

И снова одышка.

Надо найти скамейку.

Я сажусь и чувствую, как в груди странно и беспорядочно колотится сердце. Открываю сумку, которую ношу с собой, и проверяю провода. Вроде все в порядке, батарея заряжена.

Я наклоняюсь вперед, закрываю глаза и дышу.

Медленно вдыхаю носом и так же медленно выдыхаю через рот. Я делаю это несколько раз, пока сердцебиение не возвращается в норму – насколько оно вообще может быть в норме у таких, как я.

Усталость не прошла, но на меня, по крайней мере, больше не давит тяжеленный пресс.

Я вспоминаю про телефон и достаю его из кармана джинсов. Звук отключен еще с тех пор, как я вошла в церковь: нехорошо соваться на чужие похороны с включенной мелодией звонка. Иногда необходимо проявить немного такта.

У меня куча уведомлений, и почти все – от Такэру.

ТАКЭРУ

Привет, что делаешь?

16:05

Я пеку торт!

16:05

Эксперимента ради. Приедешь и увидишь.

16:06

Торт будет сладкий, пышный и ооочень жирный.

16:06

Ладно, шучу. Не особо жирный, я использовал растительные сливки и все такое.

16:08

Короче, полезный торт, во!

16:08

А ты где?

16:30

Торт готов!

16:30

Щас буду пробовать.

16:31

Ммм, божественно!

Представляю твое лицо, когда ты его попробуешь.

16:40

Ты где? Все в порядке?

17:01

Переживаешь из-за завтра?

17:01

Я улыбаюсь.

Уже почти 18:00.

Я вышла прогуляться. Извини, телефон был выключен.

17:58

ТАКЭРУ

Ты опять на похоронах?

17:59

…

17:59

Ты отключаешь звук только на похоронах и в операционной.

18:00

И под наркозом!

18:00

Ну, и как прошли похороны?

18:01

Господи, я уже совсем…

Спрашиваю, как прошли похороны…

18:01

Как обычно. Банально, скучно, ужасная музыка.

18:02

Ты ведь сейчас не о Бриджертонах?

18:03

Какой там. Здесь не было ни одного герцога с золотой задницей.

18:02

Я отказываюсь смотреть эту ерунду.

Ты домой вообще собираешься? Завтра в силе?

18:04

Я кое-как встаю и ковыляю дальше.

Может, и вправду домой пойти.

Мне здесь больше нечего делать.

Хотя, если честно, мне и дома нечего делать.

Но папа наверняка захочет провести вечер вместе.

Я просматриваю аккаунт Такэру, листаю его сторис и вижу, как он печет торт на огромной кухне в «бед энд брекфаст», а затем угощает им клиентов, расположившихся на веранде с видом на озеро и закат.

Даже не подозревала, как по всему этому соскучилась.

Вот так получается: Такэру готовит десерты в своем родном Кальде, крошечном городке на озере Маджоре, а я почему-то торчу здесь, в Милане. Среди серых могил на горячем гравии, впитавшем жар июньского солнца.

Школьный год еще не закончился, но мы уже практически на каникулах. Два дня назад произошел какой-то несчастный случай с девочкой из выпускного класса и ее парнем. Я толком не поняла, что там стряслось, но вся школа была в шоке, потому что этот парень, Эдоардо Маркони, был типа всеобщим любимчиком.

А ее звали Аврора Вольтерра, я пару раз видела ее в коридоре. Она очень странно одевалась. Хотя Кати вот нравилось.

Короче, после этого инцидента учителя пытались вести уроки, но получалось у них плохо. Все мы думали о другом.

Ну да ладно. До конца года осталось совсем немного, и, кажется, меня таки переведут в следующий класс. Из жалости, надо думать. В прошлом году учителя были менее милосердны. У меня было слишком много пропусков, и, хотя все они были по состоянию здоровья, меня все равно оставили на второй год.

Получается, через несколько месяцев я пойду в выпускной класс. Потом экзамены.

А потом?

Рано об этом думать.

Завтра меня ждет гораздо более важное испытание.

Я отрываю взгляд от экрана и понимаю, что забрела в незнакомую часть кладбища.

Надгробия возвышаются над обычными плитами, окаймленными узкими дорожками гравия, но вокруг никого. И не потому, что кладбище скоро закроется.

Я подхожу к одной из могил. Выгравированные слова наполовину сколоты, как будто кто-то соскоблил их наждачной бумагой.

И так на всех соседних могилах.

Работа времени.

В этой части кладбища похоронены люди, которые умерли в начале XX века и даже немного раньше. Блуждая среди теней, вытягивающихся вокруг меня, я замечаю, что здесь все еще более серое.

И тусклое.

Ни безделушек, которые родственники оставляют на могилах, ни цветов, даже засохших.

Сюда вообще кто-нибудь приходит?

Я останавливаюсь посреди дорожки.

На мгновение кажется, что у меня снова перехватило дыхание.

Но на этот раз дело не в сердце.

Это одиночество.

Не мое, я переписываюсь с лучшим другом.

Одиночество людей, которые здесь похоронены.

Все, я домой. Зацени, куда меня занесло.

18:15

Я снимаю на видео заброшенное кладбище и надгробия тысячелетней давности и отправляю Такэру.

ТАКЭРУ

И никто не принес этим бедолагам даже цветочка?

18:20

Мне хочется его обнять.

Любой другой человек сказал бы, что я вечно зацикливаюсь на какой-то ерунде. Они давно умерли, не все ли теперь равно и т. д. и т. п.

Шла бы лучше домой и занялась делами поважнее.

А вот Такэру сразу меня понял.

Ты знаешь язык цветов?

18:21

ТАКЭРУ

Я нет, зато Гугл знает!

18:21

Я захожу в поисковик.

И знаю, что Такэ делает то же самое за десятки километров от меня, на своей веранде с видом на озеро.

Каллы символизируют любовь.

18:25

ТАКЭРУ

А фиолетовые каллы – любовь, которая длится вечно.

18:25

На своей максимальной скорости я иду к цветочному киоску. У меня не так много денег, но хватает на приличный букет фиолетовых калл.

Когда я возвращаюсь к старым могилам, сторож уже закрывает ворота в эту часть кладбища.

– Пожалуйста… – говорю я, запыхавшись от ходьбы и показывая букет.

Тощий сторож с жестким вытянутым лицом недовольно фыркает, но не препятствует. Он встает у ворот, а я выбрасываю бумагу, в которую был завернут букет, и обхожу могилы. Все могилы.

И на каждой оставляю цветок.

Любовь, которая длится вечно. Даже если вас веками никто не навещает, вы не одиноки.

Ну, то есть мы все одиноки. Все вместе.

После моего обхода этот уголок выглядит уже не таким серым и пустым.

Я улыбаюсь сторожу. Он поджимает губы и кивает.

Пора домой.

И это не выпускной экзамен.

2

Проблемы с сердцем у меня начались еще в лицее.

Настоящие проблемы, это не какая-то тухлая любовная метафора.

Первый приступ случился во время тренировки по дзюдо. Мы бежали пару кругов по спортзалу для разминки.

Я сильно запыхалась, но подумала, что это нормально: я тогда была не в лучшей форме. Обычное дело, когда целыми днями сидишь на стуле. С утра за партой в школе, потом за письменным столом дома. Уроки, домашка, уроки, домашка, уроки, домашка. Мы только перешли в лицей, а на нас уже давили со всех сторон.

Папа переживал еще больше меня. Он преподавал математику в той же школе, только в другой параллели. Каждые десять минут он заглядывал в мою комнату под каким-нибудь нелепым предлогом, чтобы убедиться, что все в порядке и мне не нужна помощь.

Я отвечала сразу, как только его голова просовывалась в дверь. Наугад. То да, то нет. Черт побери, мне было четырнадцать. Я могла самостоятельно выполнять свои чертовы домашние задания.

Ему, кстати, не очень нравился мой лексикон. Он считал, что я говорю слишком вульгарно и архаично для четырнадцатилетнего подростка. Думаю, во всем виноваты книги. У меня всегда их было полно.

Я много читала.

Раньше.

А потом настал День Тренировки по Дзюдо. Мне нравилось заниматься, хотя дзюдоист из меня был так себе. Но, блин, какая разница, мне нравилось дзюдо! Кто сказал, что нравиться может только то, что ты умеешь делать идеально? Я и в Mario Kart люблю играть, хотя всегда прихожу последней.

В общем, в тот день я вместе со всеми, как обычно, бежала по периметру спортзала. Запыхалась. И еще у меня появилось странное ощущение в желудке, как будто я переела шоколада. Но я-то знала, что в тот день никакого шоколада не ела. Я продолжила бежать. А потом все вокруг меня вдруг почернело. Звуки отдалились, пол стал ближе.

Я потеряла сознание.

А когда пришла в себя, надо мной склонялись незнакомцы в флуоресцентной оранжевой униформе. Меня подняли, положили на носилки и втолкнули в машину скорой помощи.

Мы приехали в большую больницу.

И вот тогда я слегка занервничала. Вокруг суетились люди, я понятия не имела, что происходит. Только с ужасом понимала, что мне задрали футболку, а грудь, открытую четырем ветрам, утыкали бумажными дисками, подключенными к устройству, которое издавало странный сбивчивый писк.

Я была уверена, что сейчас меня жахнут электрическим током и кто-нибудь обязательно крикнет: «Еще разряд!», а кто-нибудь другой драматично завопит: «Мы ее теряем!»

Я попыталась сесть на каталке, пока меня везли по больничному коридору. До этого я даже не представляла, как выглядит больница внутри. Насколько знаю, я была там всего один раз, когда родилась.

– Мы позвонили твоему папе, – сказал кто-то, оказавшийся женщиной с коротко подстриженными седыми волосами и пронизывающими насквозь глазами. – Меня зовут Мария Келлер. Я врач. Нам надо тебя осмотреть.

Я смогла только сказать, что требую адвоката.

Адвокат, конечно, не пришел.

Зато пришел папа.

Один, без мамы. Мама, как всегда, была на высоте тысячи метров. Разносила коктейли на каком-нибудь авиалайнере в каком-нибудь бизнес-классе.

Когда тебе четырнадцать, твой папа определенно лучше любого адвоката на планете Земля. Он держал меня за руку все время, пока мы были в больнице. Я знала, что папа все уладит.

Но ошибалась.

Спустя несколько часов и кучу анализов доктор Келлер провела нас в свой кабинет.

Насколько я поняла, меня «стабилизировали» и мои «жизненные показатели» были в норме. У меня и вправду перестал болеть живот, не было и ощущения, будто я объелась шоколада. Честно говоря, в тот момент я бы от него не отказалась. По словам профессора Люпина из «Гарри Поттера», шоколад прогоняет страх, и я с ним полностью солидарна.

Из той нашей встречи с доктором Келлер я запомнила только три слова: семейная дилатационная кардиомиопатия.

С того дня моей семьей стали многие люди, которых я раньше не знала.

Доктор Келлер, медсестры, санитарки.

А еще я узнала, что такое анализы, электрокардиограммы (я тогда еще не умела выговаривать это слово, не сломав язык) и много других противных вещей.

Например, когда тебе дают подышать усыпляющим газом, а потом вскрывают грудную клетку, чтобы попытаться исправить сердце, которое работает не так, как надо.

Со мной такое проделывали неоднократно, и каждый раз папа уверял, что все хорошо. Думаю, он так говорил только потому, что после всех этих операций я не умерла. Но мы оба и доктор Келлер знали, что все становилось только хуже.

В ту первую встречу с Келлер я поняла, что папа не сможет меня спасти. Это просто не в его власти. Мой мир рухнул. И кажется, его тоже.

Болезнь была у меня с рождения, просто раньше никак не проявлялась. Я будто узнала, что внутри у меня была бомба замедленного действия, которая в конце концов взорвалась и унесла половину моего сердца. Моя сердечная мышца не работала как положено, и с этим надо было что-то делать.

Все закончилось тем, что мне установили одну штуковину. Такэру называет ее стальным сердцем. Я называю ее Польдо в честь плюшевого мишки, которого я потеряла в первом классе во время поездки в горы. А доктор Келлер называет ее VAD. Польдо-VAD заставляет мое сердце биться в нужном ритме.

Все это вдруг вспомнилось сегодня, когда я садилась с папой в машину.

Мне уже девятнадцать, я все еще не умерла, а внутри у меня вместо моего разбитого сердца бьется стальной прибор.

Сегодня мы с папой едем в больницу.

Вот это событие, да?

Мы пробираемся под арками, нависающими над входом, и попадаем в нечто вроде внутреннего дворика.

Нигуарда – это больше, чем больница. Это целый город со множеством зданий, разделенных дорожками и самыми настоящими асфальтированными дорогами.

Мы идем к северному корпусу в отделение детской кардиологии. Оно расположено в современном здании с белыми кирпичными стенами и большими окнами. Подняв голову, я смотрю на второй этаж, пробегаю глазами по окнам больничных палат и останавливаюсь на окне в дальнем углу с южной стороны. Это лучшая палата, в которой я когда-либо лежала. И не потому, что она какая-то особенная, все палаты в больнице одинаковые. Заслуженной славой среди пациентов (и медсестер) эта палата пользуется за вид из окна. Там, прямо перед зданием, растет огромная магнолия, а за ней стоит скамейка. Вот за эту скамейку и любят палату в

Войдя внутрь, мы проходим мимо регистратуры.

Кивком с нами здоровается охранник, невысокий коренастый парень. Папа отвечает ему тем же. Я направляюсь прямиком в амбулаторное отделение здесь же, на первом этаже. Я давно не смотрю на указатели – и без них прекрасно ориентируюсь. Я знаю здесь каждый поворот, каждый угол, каждую дверь. Эта больница уже много лет – мой второй дом.

Я подхожу к кабинету доктора Келлер, тому самому, в котором пять лет назад она сообщила мне о моей болезни.

Перед дверью стоит несколько стульев.

Один из них занят.

Увидев меня, Такэру вскакивает и идет мне навстречу.

Ноги у меня становятся как желе.

Он обнимает меня.

Я зарываюсь лицом в его плечо, которое на несколько сантиметров выше моего. Всегда думала, что из-за своей наполовину японской крови он так и останется маленьким и тощим, а он вырос в какого-то великана. Поджарого и худого, но все равно великана.

– Как дела, карлик? – спрашивает он.

– А у тебя, вкусная фрикаделька Такэ-яки?

Я кусаю его в плечо, и он отскакивает, улыбаясь.

– Боишься?

Я не хочу плакать. Не должна плакать.

Но я не хочу входить в кабинет Келлер.

– Вообще нет. Ты ведь все это уже проходил. Так что я точно знаю, что они со мной сделают.

Я хватаюсь пальцами за ручку кабинета. И опускаю ее вниз.

В кабинете я сажусь перед столом Келлер. Папа и Такэру садятся рядом со мной: один справа, другой слева.

Келлер приветливо улыбается.

По-хорошему Такэру здесь быть не должно. Он мне не родственник, а все беседы с врачами должны быть строго конфиденциальными, ну, или как там это называется. Но Келлер знает нас обоих так давно, что и бровью не ведет.

Ты готова, Бьянка? Готова услышать вердикт?

Келлер долю секунды смотрит на моего отца. Потом прочищает горло. Перед ней на столе лежит моя медицинская карта. Приличная такая папка, примерно той же высоты, что последняя книга «Сумерек», этот бесконечный кирпич, написанный от лица зануды Эдварда.

– Бьянка, – начинает Келлер, глядя на меня из-под очков. – Тебе хорошо известно твое состояние, поэтому обойдемся без ненужных вступлений.

Я никак не реагирую. На это нужно что-то отвечать? Я молчу.

Такэру вытягивает руку и сжимает мою ладонь.

Я не двигаюсь.

– Ты наблюдаешься у нас уже несколько лет, и за это время мы перепробовали все возможные методы терапевтического и хирургического лечения, – продолжает Келлер, открывая медицинскую карту и глядя на верхний лист. – В последние месяцы ты сдала множество анализов и прошла массу обследований, иногда довольно неприятных.

Вспоминается, как пару недель назад мне пришлось прийти в больницу, чтобы мне вставили трубку в пах. Врачи хотели добраться до моего сердца, перемещая трубку по кровеносным сосудам. В верхней части трубки была камера.

Не каждому выпадает такой шанс, да? Заснять свое сердце изнутри. Я спросила, можно ли выложить видео к себе на страничку, но мне не разрешили. Жаль, я бы набрала миллионы просмотров.

Доктор Келлер все говорит и говорит. От папы так несет напряжением. Он похож на фонарный столб, втиснутый в пластиковый больничный стул. Надеюсь, он не сломается.

– Вчера состоялся общебольничный консилиум. Мы решили, что лучшим вариантом для тебя будет трансплантация.

У меня подпрыгивает желудок.

Такэру крепче сжимает мою руку.

Все-таки трансплантация.

Келлер рассказывает, что меня ждет. Список ожидания. Туманные сроки. Необходимость найти подходящего донора.

– Ты готова к этому, Бьянка?

По сути, она спрашивает: «Ты готова надеяться, что кто-нибудь протянет ноги и любезно отдаст тебе свою сердечную мышцу, чтобы ты могла продолжать свое жалкое существование?»

Я готова?

Я смотрю на Келлер. Мы знакомы уже много лет. Она всегда была уравновешенной, холодной и рассудительной.

А сейчас у нее как будто слегка дрожат губы.

Рядом раздается сдавленный всхлип.

Папа сжимает мою руку и смотрит на меня. Он не осмеливается говорить.

Я готова?

Нет, думаю я.

– Да, конечно, – вылетает из моего рта, а потом еще: – Спасибо за вашу заботу обо мне.

Не могу сказать, что атмосфера в кабинете разрядилась. Хотя теперь, конечно, солнце светит в окно немного ярче. Так, наверное, должны думать все сидящие в этой комнате.

Все, кроме меня.

Келлер, воодушевившись, пускается в длинные объяснения и перечисляет шаги, которые нам надо будет предпринять. Обследования, ожидание. Она объясняет, что и после пересадки мне придется постоянно наблюдаться. Надо будет продолжать лечение и соблюдать определенные правила.

– Ты должна заслужить это сердце, Бьянка, – говорит Келлер.

Я киваю.

Так себя, наверное, чувствуют космонавты, запущенные в космос.

В полную пустоту.

Мы выходим из кабинета и сталкиваемся с родителями Такэру.

Они здороваются с папой и начинают болтать как старые приятели. Дети с сердечными проблемами – неисчерпаемая тема для разговоров. Тем более дети с сердечными проблемами, которые проводят вместе по два выходных в месяц.

– Ну вот, теперь мы официально в одной команде, – с улыбкой говорит Такэру.

– Только я во взрослом составе, а ты в списке сопляков, – отвечаю я. – Тебе вручили воздушный шарик, когда ты вступил в клуб? Или плюшевого мишку?

Такэру показывает мне язык.

Но я не успеваю ответить, потому что Келлер появляется в дверях кабинета и жестом приглашает Такэру с родителями войти.

– Можешь меня не ждать, – говорит он. – Мне все равно не скажут ничего нового. Опять что-нибудь про лекарства и дозировку.

– Какая скука, – фыркаю я. – Тогда спишемся позже!

Мы крепко обнимаемся.

И наконец расстаемся.

– Я в душ, – говорю я, едва за нами закрывается входная дверь.

Не хочу слушать очередную ободрительную речь от папы.

Я знаю, что ему это нужно. Знаю, что он хочет верить, что все будет хорошо. Знаю, что он думает, что я заслуживаю новое сердце, а кто-то заслуживает смерти – чтобы я могла жить дальше, а он мог забыть обо всем этом как о страшном сне. Может, он и прав.

Он заслуживает того, чтобы забыть обо всем и быть счастливым. И мама тоже.

Я запираюсь в ванной и открываю кран.

Потом достаю телефон и читаю сообщение от Такэру.

Всего одно, как ни странно.

Привет! КАК ТЫ?

12:25

Как человек, которому сказали, что его железное сердце нужно заменить на сердце из мяса.

12:25

Ну, чисто технически у тебя пока сердце из мяса, какое-никакое.

12:26

Я в порядке, мистер Лист ожидания для малых деток, а Вы?

12:27

Я не стану реагировать на твои искрометные шутки, потому что у меня есть предложение получше. И

12:27

А??

12:28

Давай поспорим?

12:29

?????????

12:29

Давай поспорим, что я получу новое сердце раньше тебя.

12:29

Я идеальный кандидат: у меня более серьезная патология и идеальная физическая форма. Не говоря уже о самурайской дисциплине.

12:29

То, что твой отец-вегетарианец держит тебя на хлебе и овощах, еще не означает, что ты в лучшей форме, чем я.

12:30

И в любом случае я не могу конкурировать с фрикаделькой Такэ-яки, я отказываюсь!

12:30

Перестань называть меня фрикаделькой, карлик.

12:30

В любом случае вегетарианская диета гарантирует более долгую жизнь. И потом, я ем мясо два раза в неделю, согласно диетическим предписаниям, которым я следую неукоснительно.

12:30

Я вспоминаю о пачке чипсов, спрятанной у меня под кроватью, и прикусываю язык.

В любом случае у тебя есть одно слабое место, которого нет у меня, так что я, скорее всего, выиграю пари. И вообще это глупо. На некоторые темы лучше не шутить.

12:31

Сказал человек, который ходит на чужие похороны и планирует свою Идеальную Похоронную Церемонию.

12:31

Это называется дальновидность, Такэ-яки.

12:31

А что у меня за слабое место?

12:31

Твой рост. Найти сердце твоего размера намного труднее.

12:32

Я всегда знал, что у меня слишком большое сердце для этого жестокого мира. Но я все равно выиграю.

12:33

Спорим?

12:33

Какое же ты надоедливое дитя.

12:34

Хорошо, хорошо.

12:35

Спорим.

12:35

Сердце Такэру

3

У человека частота сердечных сокращений составляет шестьдесят-семьдесят ударов в минуту.

В году больше пятисот тысяч минут, или тридцать шесть миллионов семьсот тысяч ударов сердца.

Средняя длина человеческой жизни равняется почти трем миллиардам ударов сердца.

Они кажутся бесконечными, но это не так.

Сколько ударов продлится моя жизнь?

А жизнь Бьянки?

В нашу первую встречу я ее не сразу увидел. Сначала я ееуслышал.

Это был крик, достойныйЛаудредас явной тенденцией в финале перерасти в вопльЭксплауда[1].

Я сидел в своей палате, тестировал разные способы распределения таблеток по группам. Сначала я рассортировал таблетки по цвету, но потом решил попробовать разобрать их по времени, в которое их надо принимать.

Я тогда еще не очень понимал, что у этих разноцветных дисков внутри, но мне нравилось перебирать их. Это давало мне ощущение, что я держу ситуацию в своих руках. В буквальном смысле.

Поэтому я не очень обрадовался, когда из-за этого крика выронил пузырек с красными таблетками и они рассыпались по одеялу, нарушив мою тщательно продуманную композицию.

Я фыркнул, сложил все обратно в три исходные упаковки и поставил на тумбочку рядом с бутылкой воды, заполненной на девяносто процентов, пластиковым стаканчиком и пакетом с десятью бумажными носовыми платками.

Пока я все это проделывал, крики продолжались.

На соседней кровати никого не было, а мама ушла к автоматам за кофе.

Поэтому я встал, надел синие тапочки и выглянул из палаты в коридор. По нему, как обычно, ходили туда-сюда медсестры и врачи. На первый взгляд – ничего необычного. А крик между тем не стихал. Разве в больнице не должны соблюдать тишину?

Я потянулся к стулу у кровати, взял свой зеленый в желтую полоску халат и аккуратно обернул его вокруг тела. Потом вышел в коридор и, нахмурившись, направился к источнику раздражающего шума.

Он исходил из комнаты в двух палатах от моей.

Подойдя ближе, помимо крика, который в несколько децибел превышал допустимый в помещении уровень шума, я услышал голоса мужчины и женщины, которые старались говорить приглушенно и сочувственно.

Я заглянул в палату. И увидел ее.

На кровати с закатанными рукавами сидела пухлая девочка с большими темными глазами и рыжими волосами, выбившимися из хвоста. Стефи одной рукой гладила ее толстощекое лицо, а в другой держала иглу с бабочкой, прикрепленную к длинной трубке от маленькой прозрачной бутылки. У девочки пытались взять кровь из вены.

В отделении детской кардиологии Стефи – что-то вроде ангела-хранителя. Она работает там целую вечность и сразу стала моей любимой медсестрой, потому что обожает сладкое и умеет избавлять от страха так, будто смывает грязь под проточной водой.

Но в тот день что-то пошло не так.

Девочка зажмурилась. По ее щекам и пижаме текли крупные слезы. Она была похожа на несгибаемого манекена. Точнее, на несгибаемого манекена в истерике.

– Милая, я знаю, это больно, – говорила Стефи. – Но, как только я найду вену, все тут же закончится. Одна минута – и все, обещаю.

Понятно.

Стефи нужно было взять кровь, но она не могла попасть иглой в вену. Может, потому что у девочки были пухлые руки.

«Со мной такого никогда не случалось», – подумал я, хватаясь за локти, выпирающие из халата.

В общем, ситуация явно зашла в тупик: девочка не давала себя уколоть, потому что боялась или потому что ей было больно, а Стефи нужен был образец крови.

Я шагнул вперед и кашлянул, чтобы обратить на себя внимание.

Стефи и девочка повернулись в мою сторону.

Я медленно подошел к столику у правой стены напротив кровати, а точнее – к диспенсеру для салфеток. Салфетки были квадратными и такими плотными, будто их делали из пластика. Я взял одну и подошел к девочке.

– Такэру, тебе что-нибудь нужно? – спросила Стефи, явно недоумевая, какого черта я делаю в этой палате и как разрешить проблему с пухлыми ручками, не разнеся при этом всю больницу звуковой ударной волной.

Я кивнул и повернулся к девочке. Вблизи стало видно, что она старше меня. Может, даже намного старше.

Во мне проснулась гордость: я, шестиклассник, утешаю старшеклассницу!

Я закатал рукав халата и пижамы и показал ей свое запястье. Его, как браслет, обхватывал кусок лейкопластыря, прижимая трубку, воткнутую в руку. Трубка для капельницы. Уж точно намного хуже, чем игла для забора крови.

Девочка – Стефи называла ее Бьянкой – смотрела на меня, сморщив плотно сжатые губы.

Я стал сгибать салфетку то в одну сторону, то в другую. Потом загнул вниз верхний угол.

Бьянка смотрела на меня и молчала.

А я продолжал складывать салфетку, пока она не превратилась в журавлика. Оригами получилось не то чтобы идеально, шея у моей птицы немного кривила вправо, но все же это был добротно сделанный журавль.

Я положил бумажную птицу на тумбочку и сказал:

Бьянка все так же молча смотрела на меня.

– У японцев есть легенда, что, если сделаешь тысячу бумажных журавликов, они исполнят твое желание.

– Что ты вообще знаешь о японцах?

– А ты посмотри, какие у меня красивые миндалевидные глаза.

– Действительно. Извини, – сказала Бьянка, все еще хмурясь. – Но на тысячу журавликов все равно нужно потратить уйму времени.

– Я их делаю очень быстро, – с улыбкой ответил я, выпятив грудь. – У меня на одного уходит всего три с половиной минуты, то есть двести тридцать ударов сердца. Вот, смотри.

Я взял еще одну салфетку и снова начал представление.

Бьянка подняла брови. Она, наверное, не поняла и подумала, что я чокнутый.

– Я уже выросла из того возраста, когда верят в легенды, – буркнула она. – Тебе легко, ты еще маленький.

– Я тоже не верю, – резко ответил я.

Хотя на самом деле я верил. Еще как верил. Я, может, и сейчас верю.

– Вот. Видишь? Их уже два. Если хочешь, я еще могу сделать.

Бьянка, кажется, по-прежнему ничего не понимала, но кивнула и наконец вытерла щеки.

Мужчина – по-видимому, отец Бьянки – протянул мне диспенсер с салфетками, широко растянув губы в благодарной улыбке.

Я взял салфетку, сделал еще одного журавлика и поставил его рядом с двумя другими.

Потом показал Бьянке, как их складывать. Она неловко и медленно орудовала пальцами, делая много ошибок. Но через несколько минут к трем моим журавликам присоединился еще один. Очень кривобокий.

Он был таким смешным и нелепым, что я не мог не рассмеяться. Бьянка тоже засмеялась.

– Мне очень больно, – призналась она. – Это все невыносимо. Я больше не могу.

И говорила она не только об анализах крови.

– Я тоже.

Бьянка убрала за ухо рыжую прядь. Потом вздохнула и протянула руку Стефи. Медсестра все это время не вмешивалась, наблюдая за нами.

Потом взяла руку Бьянки и поднесла иглу к коже.

– Смотри на журавликов, – сказал я. – Они, может, и не исполняют желания, но защищают сто процентов.

Я тоже смотрел на наши оригами, слушая журчание крови, стекающей в пробирку. Стефи управилась за пару минут.

Только когда она отпустила Бьянку на свободу с комком ваты, прижатым к руке, плакса-старшеклассница мне улыбнулась.

– Меня зовут Бьянка. Я здесь уже два дня. Несколько месяцев назад я потеряла сознание на тренировке по дзюдо, и теперь мне предстоит операция на сердце.

– Я Такэру. Я здесь уже неделю, и мне тоже должны сделать операцию на сердце.

Мы начали общаться.

С тех пор прошло пять лет. Семнадцать с половиной миллионов ударов сердца.

Все это время мы поддерживали контакт.

И делали журавликов.

Может быть, они и не могут исполнить наши желания, но с ними определенно спокойнее.

– Он бы идеально подошел. Он лучший на стометровке!

– Сколько ему?

– Девятнадцать.

– Эм-м-м…

– А что? По-моему, то что надо. Посмотри, какие у него кубики! Он же в отличной форме…

– Да, но ты сказала, что он туповатый, – бурчу я, выхватывая у Бьянки телефон.

Не знал, что ей нравятся качки.

– При чем тут это? Он же должен подарить тебе сердце, а не мозги!

– Ну, не знаю…

– Боишься, что его сердце слишком здоровое, чтобы поместиться в твоем тощем тельце?

Я бью ее подушкой по голове.

Мы смеемся.

Через минуту у нас начинается одышка.

У людей с больным сердцем бои на подушках почти всегда заканчиваются, не успев начаться.

Мы у меня дома на озере Маджоре. Бьянка приехала час назад, ее привез отец. Мы будем вместе все выходные. Мы столько лет проводим выходные вместе, что это уже не кажется чем-то необыкновенным. В моей комнате давно стоит вторая кровать, и она сразу стала «кроватью Бьянки», хотя иногда у меня на ночь остаются и другие друзья.

И все же эти выходные особенные. Бьянке только что сообщили, что ей сделают пересадку сердца. Это здорово, правда? Ну, то есть, наверное, в понимании нормальных людей это совсем не здорово. Но, когда она обзаведется новым сердцем, у нее больше не будет проблем со здоровьем. Никогда. Новое сердце, новая жизнь!

Мы лежим на моей кровати животами кверху. Телефон Бьянки, в котором мы просматривали профили ее одноклассников, валяется у моей правой ноги. Надо бы его подвинуть, он на самом краю кровати, в шатком равновесии. Но я ничего не делаю. Я могу думать только о том, что между моей левой ногой и ее правой ногой примерно три сантиметра.

Бьянка потягивается, и это расстояние исчезает. Теперь ее правая нога лежит прямо поверх моей. Сквозь джинсы ощущается ее тяжесть.

Только бы случайно не двинуться.

Бьянка ничего не замечает.

– Опять твоя старая привычка? – говорит она, указывая на приоткрытую дверь.

Мама с папой взяли с меня обещание никогда не закрывать двери. Где бы и с кем бы я ни был.

Отчасти так положено по фэншую: энергия должна струится свободно или что-то в этом роде. Отчасти я думаю, что они хотят быть уверены, что со мной все в порядке, что я не упал вдруг в обморок и всякое такое.

Надеюсь, что причина в этом, думаю я, глядя на Бьянку. Она ниже меня, у нее округлое гармоничное тело. И футболка с надписью: «Разве невнимание к окружающим – не лучшее доказательство влюбленности?»

– Да нет, понимаешь, это просто…

Бьянка переворачивается на живот и смотрит на меня. Ее лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Я не могу точно посчитать расстояние между нами, но знаю, что еще никогда не видел ее глаза так близко.

– Они боятся, что я могу развратить тебя? – шепчет она, подмигивая.

Потом отодвигается и садится. Теперь мы не соприкасаемся ни одной частью тела. Нас разделяют миллионы сантиметров.

– Тебе это не кажется оскорбительным? – спрашивает Бьянка.

– Что ты можешь развратить меня?

– Что они никак не могут смириться с тем, что мы с тобой практически брат и сестра. В смысле, это был бы инцест какой-то.

Я молча смотрю на свои пальцы. На одном носке – микроскопическая дырочка на месте большого пальца. Бьянка ее никогда не увидит, а меня она страшно раздражает. Я не могу больше думать ни о чем, кроме этой крошечной дырки.

Но лучше уж думать о ней, чем о том, что только что сказала Бьянка.

– И потом, – продолжает она, – ты еще маленький!

– У меня рост метр восемьдесят.

– Тебе шестнадцать! Ну, сам подумай. Ты ведь маленькая фрикаделька Такэ-яки!

– В Штатах я уже мог бы водить машину.

– В Штатах пасту едят

Я встаю и принимаюсь рыться в ящике стола: не хочу больше видеть дырявый носок. И не хочу думать о том, что Бьянка считает меня маленьким, как фрикаделька. Тем более что я не люблю фрикадельки, терпеть их не могу.

Бьянка копается в своей сумке. Как она умудрилась засунуть в нее все, что ей может понадобиться в выходные?

– А если тебе позвонят из больницы? – спрашиваю я, указывая подбородком на закрытый чемодан, стоящий у стола.

Он готов уже год, но я им еще не пользовался. Только менял в нем одежду с наступлением нового сезона.

Когда мне позвонят, я выйду из дома меньше чем через минуту.

Этот упакованный чемодан – лучшее, что есть у меня в жизни.

Может быть, он даже лучше, чем Бьянка.

Может быть.

– Не позвонят. Меня же только вчера внесли в список. Не думаю, что мой Идеальный Донор откинется так быстро!

– Не говори «откинется»…

– Черт, я забыла аптечку в машине.

Бьянка вскакивает и бежит вниз.

Я слышу, как она зовет своего отца, который болтает с моими родителями у стойки регистрации нашего «бед энд брекфаст».

Чуть позже в комнате материализуется фиолетовый пенал, набитый таблетками и разными лекарствами. Бьянка рассеянно швыряет его в тот же угол, в который втиснула свою сумку, между шкафом и столом.

Мне не нравится, как она хранит лекарства. Они у нее не рассортированы. Почему бы не разделить их по дням? Или хотя бы по цвету. Ума не приложу, как она в таком бардаке понимает, когда и как их пить.

Я вот приспособил для этой цели ящик для инструментов. Переделал его в органайзер для таблеток и прочих медикаментов. В нем есть семь отсеков с названиями дней недели. В каждом отсеке лежат таблетки в пластиковых пакетах. К каждому пакету приклеена этикетка, а на этикетке написано время, в которое надо принимать лекарство.

Иногда мне кажется, что я слегка перегибаю со всей этой систематизацией. Но мне становится спокойнее, когда я раскладываю таблетки по категориям. Это как выполнение домашнего задания. А человек, который все делает правильно, в конце концов получает награду, так?

Моей наградой будет новое сердце. Я жду его уже почти год, намного дольше, чем Бьянка.

4

– О, еще одна книга! Какой сюрприз.

После ужина в нашем «бед энд брекфаст» отец Бьянки сел в машину и вернулся в Милан. Мама начала играть на пианино в гостиной, папа устроился рядом с ней с книгой в руках.

Мы с Бьянкой сначала поели торта, который я приготовил по новому рецепту. Со сливками, но абсолютно невредный, без животных жиров. И разумеется, очень вкусный.

А потом вышли прогуляться.

И вот мы идем по центру Кальде. Хотя, честно говоря, называть центром четыре улицы, пересекающиеся у озера, – все равно что ставить в один ряд «Мандалорца» и «Звездные войны». Мы же все понимаем, что один из этих фильмов – шедевр, а другой – полный отстой.

Но да не важно. Важно, что мы в центре, гуляем у озера. У самой воды стоит несколько киосков с едой, разным барахлом и книгами.

– Смейся, смейся. Как будто я сама не знаю, что у меня весь дом ими завален, – сухо отвечает Бьянка, протягивая продавцу деньги за томик индийской поэзии с непроизносимым названием.

– И когда ты в последний раз читала книгу?

– А я никогда и не говорила, что собираюсь их читать.

– И какой смысл забивать дом книгами, которые ты не собираешься читать? Только не надо мне рассказывать очередную старую историю о…

– Слушай, моя антибиблиотека не обсуждается. Это моя торговая марка. И потом, – добавляет Бьянка, тыча пальцем в свою футболку, – как бы я создавала эти шедевры без своих книг?

На изумрудно-зеленой футболке красуется надпись: «Нельзя цепляться за мечты и сны, забывая о настоящем, забывая о своей жизни».

У Бьянки дома целая коллекция футболок. Она покупает их в интернете и потом печатает на них цитаты из книг. Сама она не читает, только пролистывает для того, чтобы выбрать цитату для очередной футболки.

– Тебе нельзя волноваться, у тебя слабое сердце, – говорю я.

– Ты попал в список на год раньше меня, так что не тебе говорить о слабом сердце.

Мы корчим друг другу рожи и, чтобы перевести дыхание, присаживаемся на скамейку перед небольшим каменным спуском к воде. Чуть впереди в вечернем свете маячат лодки, и качающиеся на ветру снасти издают гул, похожий на далекие удары колокола.

Бьянка собирает книги, которые никогда не прочтет. Такая вот у нее мания. Я этого никогда не понимал. Но и она не смеется над тем, что я складываю футболки в шкафу по цвету, так что я смирился с ее причудами, пусть даже и не понимаю их.

Мы сидим и смотрим на лодки, болтая о всякой ерунде. Здесь очень хорошо.

Между нами около десяти сантиметров.

А что, если я…

Бьянка вскакивает, засовывает книгу индийской поэзии в рюкзак и объявляет:

– Идем в Форначи!

Не сказав больше ни слова, она поворачивается и идет вдоль берега.

Я следую за ней.

У нее короткие ноги. Даже когда она «несется», я догоняю ее за пару минут.

– Туда лучше ходить днем, Бьянка…

– Да какая разница, мы знаем это место как свои пять пальцев! – бурчит она, перелезая через ржавый металлический шлагбаум. – Или темноты боишься, малыш?

За спиной слышны звуки города. Люди гуляют по набережной, смеются, разговаривают, сидят в ресторанах, едят мороженое или ужинают.

Слева вздыхают волны озера. Солнце давно закатилось за линию воды на горизонте. Уже почти ночь.

Прямо перед нами шлагбаум, через который только что перелезла Бьянка, и темнота парка Форначи.

Как и все в нашем городе, я знаю это место с детства. Форначи не совсем парк. Там нет деревьев, качелей и всякого такого. Эта заброшенная фабрика не знаю чего стоит прямо на берегу. Сейчас там все закрыто, здания лежат в руинах уже много лет. На самом деле это чья-то частная собственность, но всем будто бы все равно. Забора там нет, а когда городские власти пытаются ставить какие-то ограждения, люди просто перепрыгивают через них, обходят или ломают – кто на что горазд.

Я, конечно, не из тех, кто любит нарушать правила. В конце концов я ведь наполовину японец. Но парка Форначи это не касается. С ограждениями или без, это слишком красивое и проклятое место, чтобы его избегать. Вот и все.

Правда, сейчас темно, а фонарей там

Бьянка включает фонарик на телефоне и размахивает им у меня перед глазами.

– С этим я разгляжу твои прыщи даже в полной темноте. И его света уж точно хватит, чтобы не свалиться куда-нибудь по дороге. Давай, пошевеливайся. Я просто хочу пойти посидеть на мосту перед башней.

Это одно из самых романтичных мест, которые я знаю.

Оно не просто романтичное, там царит та атмосфера постиндустриального упадка, от которой сердце любого человека начинает биться быстрее.

Любого, кроме Бьянки, наверное. Она не из тех, кто дает волю чувствам.

Наверное.

Она уже двинулась по дорожке и даже не оборачивается, чтобы посмотреть, иду ли я за ней.

В итоге я, разумеется, сдаюсь. Включаю фонарик на телефоне и бегу следом. Ну, в смысле, быстро иду следом. Мое сердце не позволяет мне пуститься за ней бегом.

Мы пересекаем большую площадку, залитую лунным светом. По противоположной от озера стороне тянется длинное низкое здание. Стекла из больших окон давно исчезли, а двери вынесли лет сто назад. Внутри в окружении стен, украшенных граффити, лежат выброшенные на берег обломки старых автомобилей с покореженным каркасом. Их раскрасили флуоресцентным спреем в пурпурный, зеленый и синий цвет. При свете фонарика кажется, что интерьер здания специально задумали так, чтобы он напоминал дно озера: водоросли, рыбы, волны, странные существа, похожие на доисторических животных.

Наверное, при дневном свете выглядит очень эффектно. Но в темноте я чувствую себя так, будто пустился в какое-то психоделическое путешествие.

Мы с Бьянкой молча идем мимо обветшалых зданий, рассыпанных по берегу озера. Слышно, как в нескольких метрах от нас о каменные стены разбиваются волны.

Но когда мы приходим на мост, выясняется, что мы в парке не одни.

Прощай, романтика.

Людей немного – всего лишь Эудженио и Матильда, мои друзья со средней школы. И еще два или три человека, которых я не знаю.

– Такэ! – восклицает Матильда, подбегая к нам и обнимая меня.

Она в купальнике. Как и все остальные.

– Ребята, нырнете с нами? – кричит Эудженио с края моста.

Матильда бросает на него убийственный взгляд, и он бледнеет, понимая, какую глупость сморозил.

Мы с Бьянкой всегда носим с собой сумку размером с бельтбэг, но она не похожа ни на одну другую сумку или рюкзак, которые наши друзья когда-либо носили.

У нас в этих сумках не телефоны и не сигареты. У нас в них части наших механических сердец. В том числе аккумуляторы. Мы не можем оставить их дома просто потому, что они подсоединены к сердцу проводами, проходящими через кожу.

Купаться нам, конечно, нельзя. В душ тоже так просто не сходишь.

Эудженио на несколько секунд замирает в нерешительности. Наверное, он сейчас чувствует себя полным идиотом.

– Я плавки забыл, – весело отвечаю я. – Как-нибудь в другой раз. Идите, мы присмотрим за вашими вещами.

И показываю ему язык.

Матильда неуверенно смотрит сначала на меня, потом на Бьянку. И натянуто улыбается.

Бьянка отвечает ей тем же.

Мы садимся чуть в стороне, у башни. Она высокая, стянута ржавым железом и по форме напоминает перевернутый рожок мороженого.

– Мы никогда не были внутри, – говорит Бьянка.

– Не думаю, что туда можно войти.

– Если уж на то пошло, там, где мы сейчас, тоже нельзя находиться, идиот.

Я слегка толкаю ее в бок. Она мягкая, а волосы у нее пахнут ванилью и озером.

– А о ней ты что скажешь? – спрашивает Бьянка, указывая взглядом на Матильду, которая готовится к прыжку в воду.

– Э-э, в каком смысле? Она милая. Но у нас ничего не вышло, ты же знаешь.

Бьянка запрокидывает голову и смеется.

– Да я не про вашу историю любви! Я имею в виду сердце. Ее сердце тебе бы подошло?

Я часто думаю о своем сердце. В смысле – о новом сердце. Пытаюсь представить, каким оно будет. Как мне позвонят из больницы. Любой, кто ждет пересадки, всегда должен иметь наготове собранный чемодан и быть в зоне доступа 24 часа в сутки. Никогда не знаешь, когда объявится подходящее тебе сердце. И когда это произойдет, придется поспешить.

Я часто представляю себе этот момент.

Но не люблю думать о том, что будет до него.

Потому что до него кто-то умрет. Может, в результате несчастного случая, может, внезапно. И родственники решат пожертвовать его органы.

Я не хочу, чтобы кто-то умер, чтобы отдать мне свое сердце. Но сердце я очень хочу.

Хочу бегать, не выбиваясь из сил за пять секунд. И еще много чего хочу делать.

Просто я не люблю думать о моменте до пересадки. Не люблю думать о том, кому сейчас принадлежат сердце, которое станет моим. Хочу думать только о том, что буду чувствовать, когда оно начнет биться у меня груди.

А вот Бьянка легко говорит об этом. И даже шутит. Она крепкая, как скала. Она намного сильнее меня.

– Не знаю, – отвечаю я. – Может быть. Хотя, может, лучше пусть пожертвует собой тот парень с кубиками, который тебе так нравится.

– Он мне не нравится, он просто мой одноклассник, – говорит Бьянка, пожимая плечами. – А учитывая, что у него прекрасное здоровье, он не ест вредную пищу и все время занимается спортом, он мог бы стать Идеальным Донором.

– Знаешь, я тут подумал, – говорю я после минутного молчания. – Я не уверен, что хочу человеческое сердце.

– Ты бы предпочел фрикадельковое?

Бьянка смеется и пытается укусить меня за руку. Я снова слегка толкаю ее в бок и продолжаю:

– Я бы предпочел сердце черепахи, например.

– Черепахи?

– У черепах частота сердечных сокращений составляет около шести ударов в минуту. И они могут жить больше ста пятидесяти лет.

Бьянка присвистывает.

– То есть ты хочешь сказать, что будешь жить дольше или меньше в зависимости от того, как быстро бьется твое сердце?

– Вроде того. Вот обзавестись сердцем колибри было бы настоящей подставой.

– Почему?

– Сердце колибри бьется очень быстро. Шестьсот ударов в минуту.

– И сколько же они живут? Год?

– Шесть месяцев, – говорю я низким голосом, чтобы придать ответу драматизма.

– Обалдеть, – со вздохом произносит Бьянка, глядя на озеро. – Подсмотрел в каком-нибудь из твоих документальных фильмов?

Она зациклена на книгах, которые не читает, а я на систематизации вещей. И иногда на животных.

Я качаю головой.

– Нет, я еще в детстве прочитал об этом в одной книге.

Матильда с криком ныряет в темную воду озера.

– Честно говоря, не думаю, что она подходящий донор, – комментирую я. – Она подвергает себя опасности и делает всякие глупости.

– Купается в озере? Да, это ужасно.

– Ну, там ведь бывают водовороты. И вообще, это озеро не самое безопасное место для ныряния. Там на дне железные провода, мусор всякий, острые предметы.

У Бьянки появляется странный блеск в глазах.

Кажется, она бы сейчас с удовольствием искупалась. Но не двигается с места и молчит.

Потом снова поворачивается к башне.

– Мне так хочется на нее подняться.

Я тоже смотрю на башню. Лезть наверх совсем не хочется. Прям чувствую, как металл крошится у меня под ногами.

– А мне – нет. Мне и здесь неплохо. Мне нравится просто сидеть и ждать. Вот как сейчас.

«Сидеть и ждать, – думаю я. – Сколько мне придется ждать новое сердце? И главное, сколько ударов сердца пройдет, прежде чем Бьянка поймет, что я к ней чувствую?»

– Думаешь, оно найдется, да? – говорит она, по-прежнему глядя на башню.

– Конечно, – без тени сомнения отвечаю я.

Потом смотрю на Бьянку. Моя лучшая подруга собирает книги, которые никогда не прочитает, и ходит на чужие похороны, чтобы скоротать время и заодно идеально спланировать собственное погребение.

– А ты думаешь нет?

Бьянка поджимает губы и молчит.

– Не знаю, – отвечает она наконец. – Может, да, а может, и нет.

– У нас будет новое сердце, – уверенно говорю я. – И мы будем делать все, что не можем сделать сейчас. Вместе.

– И на башню залезем?

– Далась тебе эта башня!

– Мне нравится смотреть на мир издалека.

– Но издалека не видно деталей.

Бьянка бросает на меня хмурый взгляд.

– А они так важны?

Я думаю о том, что сегодня ночью она будет спать в моей комнате. Что ее кровать в двадцати сантиметрах от моей. Что мы знаем друг друга целую вечность и вместе ждем новое сердце.

А еще – о том, что я для нее всего лишь младший брат. И только потому, что я на каких-то три дурацких года младше нее.

В мире нет ничего важнее деталей.

5

– Так вы сделали это?

Матильда бросает карту «Обезвредить», чтобы заблокировать «Взрывного котенка», которого она только что вытащила из колоды на столе.

Эудженио присвистывает и берет новую карту.

– Пропускаю, – говорит он.

– Что? – спрашиваю я, вытягивая «Заглянуть в будущее».

Я могу посмотреть три верхние карты в колоде. Третья сверху – «Взрывной котенок». Я беру колоду, прячу ее под стол, чтобы никто не видел, и передвигаю котенка на одну карту вверх. Потом кладу колоду обратно на стол и беру верхнюю карту, которая оказывается обычной «Кошкокартой».

Матильда бросает мне «Нападай». Я отвечаю ей картой «Неть»!

– Спали вместе… – говорит она, вытягивая новую карту из колоды.

И, увидев «Взрывного котенка», издает отчаянный вопль. Как я и предполагал, у нее закончились карты «Обезвредить».

– Ты проиграла! – с ухмылкой констатирую я.

– А ты все никак не расстанешься с девственностью, – вставляет Эудженио. – Когда ты наконец решишься?

Я молчу.

– Если у тебя не хватает смелости сделать первый шаг, просто забудь об этом, – говорит Мати, потягиваясь на стуле и трогая пальцем цветок гортензии на живой изгороди, окружающей сад «бед энд брекфаста».

Мы сидим за столом в глубине, между живой изгородью и прохладной тенью акации. Отсюда не видно лужайку, на которой папа проводит занятие по дзен-медитации.

Сезон только начался, а наш «бед энд брекфаст» уже битком набит.

Папа преподает йогу и медитацию с двадцати лет. Это место – их с мамой воплощенная мечта.

Мама навсегда уехала из Японии, когда встретилась с папой, но решила дать мне японское имя Такэру. Иероглиф, которым оно пишется, означает «смелость». Так звали легендарного японского героя Ямато Такэру. Его статуями уставлена вся Япония – я видел фотографии в интернете. Похоже, мама, давая мне это имя, хотела выразить совершенно определенное пожелание, но я совсем не герой и вообще не смелый, как правильно заметила Матильда.

Горькая ирония состоит в том, что мое имя можно написать и другой идеограммой, означающей «здоровье». Смешно, да?

Меня зовут Такэру, но в Японии я был всего один раз, еще в начальной школе.

Я почти не помню ту поездку. Только ощущение сырого зноя и враждебности. Едва уловимое. Оно проникает под кожу, а ты даже не понимаешь, что происходит. И японский я тоже толком не знаю. Мама почти никогда не говорит на нем. Только когда сердится.

Некоторые слова я, однако, понимаю. И тогда я их понимал.

Мы остановились у бабушки с дедушкой в пригороде Осаки.

У них был двухэтажный дом, довольно большой для Японии и обставленный в западном стиле.

Но мы пробыли там всего несколько часов.

Бабушка и дедушка показались мне очень добрыми. Они все время улыбались.

Но потом я услышал это слово –гайдзин. Мама очень обиделась.

Мы ушли.

И никогда больше не возвращались в Японию.

«Гайдзин» значит «иностранец». Это уничижительное слово, немного расистское. Для бабушки и дедушки я не был настоящим японцем, потому что мой отец – итальянец.

Хотя сам я чувствую себя японцем. И итальянцем.

«Бед энд брекфаст» в Кальде – мой дом, и мне здесь хорошо. Но иногда мне хочется переехать в Милан. Чтобы мы с Бьянкой могли видеться каждый день, а не только пару выходных в месяц или в больнице.

Я смотрю на карты на столе. Матильда выбыла из игры, значит, ходить мне, но я никак не могу сосредоточиться.

Я вздыхаю и допиваю последние капли очищающего травяного чая, который нам приготовил папа.

Бьянка вернулась в Милан сегодня утром.

Прошлой ночью мы, как всегда, спали в моей комнате. Я на своей кровати, она на своей.

Мы немного поговорили, сделали пару бумажных журавликов. Потом Бьянка уснула.

А я не сомкнул глаз. Как я мог спать?

Я все пересчитывал сантиметры, отделяющие ее кровать от моей. И слушал ее дыхание в надежде, что она проснется.

По всему телу бегали мурашки. Я потел. Я не мог лежать спокойно, но и пошевелиться тоже не мог. И дело было не в сердце.

Ну, в смысле сердце у меня не болело.

В итоге, как мне только что услужливо заметили мои лучшие друзья, у нас ничего не было. Как

– Смелость тут ни при чем, – говорю я, сам не веря своим словам. – Просто…

Матильда хлопает меня по плечу так, что у меня карты вылетают из рук.

– Ой, только не надо, пожалуйста, снова причитать: «Я не хочу портить нашу дружбу»! Это неприлично!

– У тебя нет ни одной «Обезвредить», Борса-сан, – вставляет Эудженио, глядя на разбросанные по столу карты.

Я собираю их и встаю из-за стола.

– Я устал от вас! – бурчу я. – Игра окончена!

Матильда и Эудженио смеются.

– Это просто игра, Такэ! – говорит Эудженио, складывая колоду.

– А Бьянка просто девушка, – добавляет Матильда. – Если она тебе нравится, скажи ей об этом, и все. Ну или забей.

Забей.

Именно это я и собираюсь сделать.

Если бы у меня было новое сердце, я бы ничего не боялся. Я бы даже не боялся признаться Бьянке.

Может быть, я стал бы героем, чтобы соответствовать имени.

Может быть.

Но сейчас у меня в груди бьется эта неисправная штуковина.

Я захожу на кухню и направляюсь к одному из шкафов. Третий ящик снизу. Достав батарейки, я иду в ванную наверху.

Снимаю футболку и вздыхаю.

Ни одного кубика. Единственное, что заметно выступает у меня на животе, это ребра. И провода устройства VAD, которое помогает моему сломанному сердцу нормально работать.

Я вставляю в устройство заряженные батарейки и подключаю к сети разряженные.

Кто-то переживает из-за низкой зарядки телефона, а я должен периодически подзаряжать свое сердце.

Закончив с батарейками, одеваюсь и возвращаюсь вниз.

Проблемы с сердцем у меня начались в шестом классе.

Сперва все казалось банальным гриппом. Он гулял по школе уже несколько недель, им переболели почти все мои одноклассники. Температура, озноб, недомогание.

Я тоже заразился.

Сначала я не сильно переживал. И мои родители тоже.

Они вообще никогда не переживали из-за болезней, особенно папа. Он поил меня своими травяными чаями, устраивал мне сеансы медитации и прочие ритуалы. Мама не то чтобы соглашалась, но поначалу ничего не говорила. А потом втайне от папы стала давать мне тахипирин.

Папа вовсе не антипрививочник. Просто он не слишком доверяет классической медицине, поэтому не даст лекарства, пока не увидит, что ты при смерти.

А я не был при смерти, просто не выздоравливал.

Мне не помогали ни мистические обряды, ни травяные чаи, ни лекарства против жара. Время шло, а мне становилось все хуже.

В конце концов мама рассердилась, и папа капитулировал. А я оказался в больнице. Здесь, недалеко от нашего дома.

И там выяснилось, что у меня был вовсе не грипп.

У меня был цитомегаловирус. Да, я тоже долго не мог выговорить это слово. И очень гордился, когда научился произносить его лучше, чем мама. Ей все еще трудно даются некоторые итальянские слова.

В общем, этот вирус оказался страшной гадиной. По крайней мере, по отношению ко мне.

Заражение шло полным ходом и добралось до сердца.

Так мне пришлось выучить еще одно новое слово: миокардит.

Честно говоря, к тому моменту я уже не так радовался все этим новым словам. После нескольких недель в больнице, после бесконечных уколов, лекарств, которые не помогали, и кошмарных ночей в лихорадке.

Так продолжалось несколько месяцев.

Я не выздоравливал.

Меня перевели в больницу Нигуарда в Милане. Она была намного больше и белее, чем больница возле Кальде. Говорили, это одна из лучших больниц для людей, у которых, как у меня, проблемы с сердцем.

Там меня немного растрясли.

Температура спала. Я снова начал дышать. У меня перестали постоянно болеть мышцы.

Но было уже поздно: мое сердце работало не так, как раньше.

Мне наговорили кучу других трудных слов. Я начал принимать лекарства по несколько раз в день.

Теперь даже папа хотел, чтобы я их принимал. Похоже, он здорово испугался, когда понял, что я в буквальном смысле был при смерти. Папа, конечно, не перестал вливать в меня свои чаи, но теперь сам каждый месяц ездит в город в аптеку, чтобы купить нужные мне лекарства.

Я тогда уже не умирал, но дела у меня шли неважно.

Меня то клали в больницу, то выписывали из нее.

Там я и встретил Бьянку. Пять лет назад, во время очередного курса лечения.

VAD в меня вживили примерно год назад, когда мое сердце окончательно перестало работать самостоятельно. Затем меня поставили в очередь на трансплантацию.

Я с самого начала знал, что ожидание будет долгим.

Проблема в моем росте: метр восемьдесят. Я тощий, но высокий.

Мне нелегко найти подходящее сердце.

Мало найти совместимого донора – пресловутый размер тоже имеет значение.

Если мне пересадят слишком маленькое сердце, ничего хорошего не выйдет. Сердце должно подходить идеально, как очки.

И, как оказалось, найти большое сердце еще труднее, чем найти совместимое.

Чтобы я все же дожил до пересадки, мне вскрыли грудную клетку и засунули внутрь механический аппарат. После того как я пережил риск заражения и несколько недель мучительной боли, дело пошло на лад.

Мама с папой тоже успокоились. Со временем они перестали устраивать ночные бдения, на которых призывали мировую энергию исцелить меня.

С VAD я могу делать практически все. Конечно, мне надо быть осторожным и не перетруждаться. А еще нельзя плавать. Зато для душа у меня есть специальный набор, который защищает VAD от воды и поломки.

С ним, конечно, много возни, но оно того стоит.

Я хочу новое сердце. Я хочу снова жить нормальной жизнью.

Я хочу…

Но я ни о чем не жалею. Я бы не хотел ничего менять в своем прошлом.

Цитомегаловирус – страшная гадина, я знаю.

Но, если бы не он, я бы не встретил Бьянку.

Сердце Бьянки

6

Выходные с Такэру закончились.

Мы много спали, чуть-чуть гуляли (нам нельзя перенапрягаться), вкусно ели (только здоровую пищу в соответствии с диетой, назначенной в больнице).

Естественно, был и торт, о котором писал Такэру. Естественно, очень вкусный.

Мы также много болтали.

Такэру – мой дом. И неважно, что он живет в часе езды от того места, где живу я.

А еще мы делали бумажных журавликов. У нас это почти ритуал. Согласно одной японской легенде, бумажные журавлики исполняют желания. Желаний у нас много, и, бывая вместе, мы обязательно складываем оригами. Не то чтобы мы так уж верили в легенду (я-то вообще не верю, а Такэру, хоть и притворяется, что нет, кажется, верит). Просто когда нам становится тревожно, мы вооружаемся листами бумаги. Любыми,

Такая уж у него семья. У них есть свои традиции, и они их защищают, живя в странном пузыре спокойствия дзен.

В доме Такэру пьют только чай матча (на вкус он напоминает пропитанную водорослями рыбу, наспех перемешанную в блендере) и едят в основном вегетарианскую пищу (Япония здесь ни при чем; просто отец Такэру не ест мясо).

Мне нравится бывать у них. С ними у меня возникает ощущение, что можно делать что хочешь и быть кем хочешь.

Но, как бы то ни было, сегодня утром я снова проснулась в своей постели, в Милане.

Папа в школе на собрании. А может, у него экзамены?

Под дверь комнаты проникает запах кофе. У меня от него чешется в носу. Мама дома, никаких рейсов в ближайшее время. Кажется.

Чем бы заняться?

Я потягиваюсь в кровати и беру телефон.

Десять утра, но Такэру уже давно не спит. Он – жаворонок. Прислал мне фото собаки. Жирной черной собаки.

Не люблю собак.

Они воняют, у них вечно текут слюни, и они постоянно вертятся под ногами. Я навечно в команде кошатников. Кошки изящны, опрятны и проявляют должную долю чистейшего презрения к людям. Обожаю их. Всегда хотела кошку, но папа с мамой против.

Они, наверное, думают, что двуногое существо с больным сердцем и так доставляет слишком много хлопот. Не хватало еще пушистого четвероногого, за которым надо убирать лоток.

К тому же кошки живут еще меньше, чем человек. Здоровый человек, то есть. Интересно, как часто бьется сердце у кошек? Такэру точно знает. Он помешан на всяких подсчетах. И на животных тоже.

Я обдумываю, какими должны быть идеальные кошачьи похороны, но меня отвлекает звонок телефона.

Не моего. Домашнего. Да, да. Мои родители не желают отказываться от телефона с проводами. Им нужен этот антиквариат из 90-х. «Чтобы чувствовать связь с миром», как они говорят.

Как можно чувствовать связь с миром, пользуясь устройством, которое не подключено к интернету?

Я слышу голос мамы.

Потом наступает молчание.

У меня сжимается желудок.

Мы ждем звонка из больницы. Но Такэ ждет уже год, и ему еще не позвонили. А он в точности следует курсу терапии, диете и всем рекомендациям, которые ему дает Келлер. Даже самым абсурдным.

Такэ – Идеальный Пациент.

Я принимаю лекарства только потому, что родители кладут их мне на блюдце за завтраком. И проверяют мусор, чтобы убедиться, что я их не выбрасываю.

Может, стоит обидеться на такое откровенное недоверие? А может, они делают это потому, что рады, что у них есть я? В конце концов, я лучше кота. Я хожу в туалет, за мной не надо убирать лоток, и я не бужу их в четыре утра, потому что хочу есть. Хотя я, конечно, не такая ласковая, как кошка. И не мурлычу.

Иногда я думаю, что им стоит подумать о обмене. Обмене Бьянки на кошку.

Я напрягаю слух.

– Да, это я.

Молчание. Вздох.

– Нет, меня это не интересует, спасибо. До свидания.

Звук падения телефонной трубки на доисторический аппарат.

Желудок отпускает. Я замечаю, что сжимаю простыню. Отбой. В голове проносится едва уловимая мысль:Твое время еще не пришло.

Я встаю. Начинается мой обычный день.

В первую очередь я проверяю батарейки в Польдо. Вставляю те, что подзарядились за ночь, и ставлю на зарядку старые.

Потом иду в ванную и вожусь с набором для водных процедур.

Если мне позвонят и вызовут на трансплантацию, все это закончится?

Не хочу даже надеяться. Не верю.

Я одеваюсь и иду на кухню.

Мама приготовила легкий завтрак: фрукты, йогурт и хлопья.

Мне ужасно хочется объесться шоколадным тортом из кондитерской «Бинди», но его практически исключили из моей жизни. По крайней мере до тех пор, пока я не получу новое сердце.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как обычно. Наполовину Железный человек, наполовину Тейлор Свифт.

Мама смеется. Но не очень уверенно. И не садится.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она.

Я смотрю на нее.

– Типа железного здоровья и нежелезного сердца? – спрашиваю я в ответ.

Мамина улыбка исчезает.

– Я иду на почту, но это ненадолго, – начинает она, – а потом мне надо будет заскочить в швейную мастерскую, чтобы…

Мама работает стюардессой и почти не бывает дома. Большую часть жизни она проводит на высоте 10 000 метров. Наверное, трудно после такого спускаться вниз. Ну, мне так кажется. Кажется, что ей трудно находиться на земле. Она будто двигается под водой. Медленная, неуклюжая, с явным желанием смыться.

А может, ей просто тяжело с дочерью, которая может умереть в любой момент?

– Так я пойду? – спрашивает мама, глядя на меня.

Я киваю:

– Да, да, иди. Мне ничего не нужно.

Она не уходит и, похоже, напрягается.

– Какие у тебя планы на сегодня?

Я пожимаю плечами.

– У меня каникулы.

Мама продолжает буравить меня взглядом, поэтому я вздыхаю и наконец говорю:

– Наверное, встречусь с Кати.

– О боже, как бы я хотела быть этим микрофоном!

Я перевожу взгляд с телефона на телевизор. Какой-то кореец поет в каком-то клубе. И шепчет в микрофон так, будто это его единственная любовь. Или самое вкусное в мире мороженое.

– Он, наверное, весь его обслюнявил. Ты уверена, что тебе это понравится?

– Да! – не задумываясь отвечает Кати.

Мы смотрим на Netflix очередной эпизод корейской дорамы «День после расставания». Точнее, Кати смотрит, а я дремлю в кровати и едва вслушиваюсь в происходящее.

Кати обожает дорамы. Она годами втихаря скачивала пиратские копии японских фильмов, а с тех пор, как появился Netflix, подсела на корейцев. Для меня почти ничего не изменилось. Я даже рада, что нам больше не надо часами бродить по пиратским сайтам в надежде найти новый эпизод.

Серия заканчивается.

Кати вздыхает, потом поворачивается и пихает меня локтем.

Я бросаю на нее вопросительный взгляд.

– Тебе жарко? Хочешь, включим кондиционер?

Кати закатывает глаза.

– О да, еще как жарко, – подмигивает она, – но кондиционер мне не поможет. Я правда не понимаю, как ты можешь…

– Не возбуждаться при виде корейского актера, играющего сексистскую роль в сериале, полном гендерных стереотипов?

– Да кому какое дело до стереотипов! – давясь от смеха, говорит Кати. – Он такой милашка!

Теперь глаза закатываю я.

– В любом случае, – продолжает Кати, – я здесь уже несколько часов, а ты мне до сих пор ничего не рассказала.

– Умоляю…

Кати одержима не только корейскими дорамами.

– Я

– У нас ничего не было!

– Это невозможно! Даже Доусон и Джоуи в итоге поцеловались!

– Это ты про сериал, который вышел до твоего рождения? – поддеваю я.

– Какая разница? Он сейчас идет на Netflix. И вообще, хватит увиливать.

Кати влюблена в Такэ с тех пор, как впервые увидела его у меня дома. Ей плевать, что он на три года младше нас, практически ребенок. Главное, что он – двойник Кэнто Ямадзаки, актера, сыгравшего главного героя в «Алисе в Пограничье». И, как мне объяснила Кати, он же снялся в роли L в японском сериале «Тетрадь смерти».

Совершенно бесполезная информация. И зря Кати надеется, что мне это может быть интересно.

Для меня Такэ – это просто Такэ-яки, моя любимая фрикаделька: нежная, мягкая и надежная. Нельзя же, в конце концов, влюбиться во фрикадельку, какой бы вкусной она ни была, правильно?

Конечно, Такэ ни о чем не подозревает, Кати никогда ему не говорила о своих чувствах. Удивительно, что она вообще может разговаривать с ним, не заикаясь.

Моя подруга Кати – единственная одноклассница, с которой мне удается поддерживать какой-никакой контакт, хотя последний год она проучилась без меня.

И теперь, пока я жду новое сердце, она ждет выпускных экзаменов.

А еще Кати – неисчерпаемый источник знаний о Корее, Японии и, самое главное, о любви. Она может часами объяснять, какой подход лучше избрать в отношениях с парнем. Но сама с людьми противоположного пола даже разговор завязать не может.

– Хотя нет, кое-что между нами все-таки было, – терпеливо отвечаю я. – Мы поговорили о наших сердечных делах. Ты ведь помнишь, что я теперь в списке на трансплантацию?

– Как бы мне хотелось навещать его в больнице, – вздыхает Кати. – Он, наверное, даже сексуальнее, чем Коул Спроус в фильме «В метре друг от друга».

– А, так ты не только азиатские фильмы смотришь?

– Стараюсь не быть зашоренной, – отвечает Кати, потом кладет голову мне на плечо и закрывает глаза. – Знаешь, я очень рада, что тебя включили в список. Уверена, все будет хорошо и ты скоро заживешь новой свободной жизнью.

– Листы ожидания иногда бывают очень длинными, – говорю я, пялясь в погасший экран телевизора. – И еще неизвестно, как пройдет операция. А об отторжении я вообще молчу…

– Тебе надо набраться терпения, у тебя обязательно будет шанс.

Кати обнимает меня. Я не сопротивляюсь. Ее волосы пахнут малиной и упрямыми мечтами.

Мне вдруг становится дурно оттого, что в самый разгар июньского дня я сижу на кровати в комнате с зашторенными окнами и смотрю дорамы, до которых мне нет никакого дела.

Я отодвигаюсь от Кати и тихо говорю:

– Я устала.

Она таращится на меня и привстает с кровати.

– Ой, прости! Если ты хочешь отдохнуть, я уйду и вернусь завтра!

Я киваю и грустно улыбаюсь.

Она не поняла.

Она собирает свою матерчатую сумку Twice. Я провожаю ее до входной двери.

Усталость, о которой я говорю, никак не связана с моим слабым сердцем. Ну, то есть связана, конечно, но не в том смысле. Не так, как все думают.

Я устала пытаться. Устала ходить в больницу, устала от уколов в вену, устала глотать таблетки, пробовать разные методы лечения. Устала от операций, от рвоты после наркоза, от бесконечных выздоровлений.

Я устала надеяться, что все будет хорошо, когда все становится только хуже.

Кажется, никто и не пытается понять, что меня поставили в очередь на пересадку сердца только потому, что терапия в моем случае потерпела фиаско. Единственный способ вылечить меня – это выполнить полную перезагрузку и подыскать мне другое здоровое сердце. Мое уже совсем выдохлось.

Я почти ненавижу ее, эту дурацкую мышцу в моей груди. Я не хочу такое сердце. Я хочу, чтобы оно было другим, я хочу быть здоровой.

Мне говорили, что я поправлюсь, но я не поправилась.

И перестала верить.

Трансплантации не всегда бывают удачными. Иногда они не помогают. Иногда люди все равно умирают – через несколько недель или месяцев.

Почему пересадка должна пройти хорошо, если все эти годы мне становилось только хуже?

Я больше не верю в надежду.

Родителям я тоже говорю, что устала, и после безмолвного ужина запираюсь в своей комнате. Среди книг, которые я никогда не прочту, в единственном месте на земле, где я чувствую себя в безопасности.

Я открываю Spotify и включаю депрессивный, но нежный плейлист лоу-фай со звуками дождя и ветра. Перестаю думать.

И, должно быть, засыпаю.

Я не сразу понимаю, что меня разбудило.

Потом слышу звонок. Это домашний телефон.

Мама снимает трубку.

И молчит.

Потом начинает говорить очень быстро. Как будто пытается одновременно и произносить слова, и задержать дыхание.

Трубка падает на телефон.

К моей комнате приближаются быстрые шаги.

Дверь резко открывается.

– Дорогая! – выдыхает мама, глядя на меня своими большими карими глазами.

И прежде чем она успевает сказать что-то еще, я все понимаю.

Ничего не говори. Ничего не говори. Ничего не говори.

Но она говорит.

– Одевайся, быстро. Тебе нашли сердце!

7

Первое, о чем я думаю:Как сказать Такэ, что я выиграла наш спор?

Я не хотела его выигрывать. Нет, правда, Такэ должен был прийти к финишу первым, я этого не заслуживаю. Если честно, я даже не верила, что мне найдут сердце.

Второе, о чем я думаю:Как я организую похороны, если умру во время операции?

Я провела последние несколько лет, пробираясь на погребальные церемонии совершенно незнакомых мне людей. И не только католиков. Однажды я побывала на буддийских похоронах и даже проводила в последний путь японца синтоиста. Затесаться на чужие похороны не так уж трудно. Буддисты вообще пацифисты, они примут любого, кто знает, как правильно складывать руки, и каждые десять минут кланяется до самой земли.

С японцами было немного сложнее. Я, разумеется, не могла сойти за родственницу. Поэтому прихватила с собой Такэ – и его невинное азиатское личико. Когда мы появились, девушки приняли его за L, детектива-социопата из сериала «Тетрадь смерти», питающегося исключительно сладостями.

С того момента это стало больше похоже на автограф-сессию, чем на похороны. Какой-то старичок даже спросил у Такэ, не думает ли он, что покойный умер не своей смертью и его убила бывшая жена.

Короче, я провела последние несколько лет, документируя чужие похороны и представляя свою Идеальную Погребальную Церемонию. Правильная музыка, правильная одежда, самый необычный гроб, особенный ритуал и идеальное захоронение.

Проблема в том, что я еще ничего не решила. Слишком

Как я могу отдать концы, если не знаю, как меня будут хоронить? Что может быть пафоснее смерти в девятнадцать лет? Только смерть в девятнадцать лет и банальные скучные похороны.

Час настал.

22:30

ТАКЭРУ

???

22:30

Я сейчас умру.

22:31

В смысле, вполне вероятно, что сегодня я таки откинусь.

22:31

Ты с ума сошла? Что случилось? Ты забыла принять лекарства?

22:31

Мне позвонили из больницы.

22:31

О господи, Бьянка!.. О ГОСПОДИ!!! Сердце! Тебе нашли сердце! Я же говорил тебе! А ты не верила!

22:33

Я очень рад за тебя, хотя…

22:33

Хотя.

Такэру ждет уже год.

Я же – всего несколько дней.

Это несправедливо.

Хотя мне обидно, что я продул в нашем споре.

22:34

Вообще-то меня еще должны прооперировать. И пока непонятно, выживу я или нет.

22:34

Может, хватит уже шутить на эту тему?

22:34

Я знаю, что ты на это не годишься и у тебя отвратительный музыкальный вкус…

22:35

???

22:35

Но я все равно завещаю тебе организацию моих похорон. Не разочаруй меня, пожалуйста!

22:35

Я лечу в ванную и моюсь, стараясь, как всегда, не намочить VAD. Возясь с проводами, батарейками и чехлами, на мгновение замираю. Если пересадка пройдет успешно, у меня больше не будет механического сердца?

Телефон продолжают атаковать сообщениями, но у меня нет времени отвечать. Мама в комнате собирает чемодан. Тот самый, который у Такэру стоит собранным уже год и который он обновляет в зависимости от времени года.

Я свой так и не собрала.

У меня урчит в животе, пока я одеваюсь и в последний раз оглядываю свою комнату. Кто знает, вернусь я сюда живой или хладным трупом.

Блин, я даже не подумала о том, кому подарить все эти книги после смерти.

Пока мы с родителями выбегаем из дома, я думаю о своей эпитафии: может, стоит рассказать в ней о моей страсти к книгам? Вдруг никто так и не узнает, что я не прочла ни одного томика из своей антибиблиотеки.

Маленькой я много читала. До Дня Тренировки по Дзюдо. А после него не смогла больше открыть ни одной книги.

Ну, чисто технически-то я могла это делать. И даже очень успешно: брала книгу, проводила пальцами по обложке, читала название и открывала первую страницу. Напечатанные слова скользили перед глазами, но до головы не доходили. Как будто я смотрела в черный экран. Не то чтобы я не понимала написанного – до меня просто не доходили истории, рассказанные в книгах. Они были такими далекими, размытыми. Меня нисколько не волновали ни персонажи, ни их проблемы.

Мне было неинтересно жить их жизнью.

И тогда я начала понимать, что мне и своей жизнью жить неинтересно. Какой смысл жить, если ты точно знаешь, что через несколько лет все закончится?

Так я перестала читать. Но книги мне по-прежнему нравились, и я начала их коллекционировать. Я заполнила ими всю комнату, полки, место под кроватью. Это и есть моя антибиблиотека – книги, которые я покупала, заранее зная, что никогда их не прочитаю.

Бесконечное разнообразие жизней, которые я никогда не проживу.

По прибытии в отделение нас встречает Стефи. Так, наверное, выглядят тети на свадьбах любимых племянниц – взволнованные и со слезами на глазах.

Она отводит нас с мамой в пустую палату.

Мама закрывает дверь и помогает мне раздеться. Я остаюсь в одних трусах и надеваю привычный белый халат, распахнутый на спине и совершенно непристойный. Я краснею, как пойманный вор, всякий раз, когда мне приходится натягивать его.

Я хватаюсь за сумку с Польдо.Мы расстаемся навсегда, мой друг. Кто знает, буду ли я сейчас плакать, как в тот раз, когда в шесть лет потеряла в горах твоего плюшевого тезку.

Стефи возвращается и обматывает мне руку лентой, которая измеряет давление. Потом укладывает меня на кровать и прикрепляет к груди бумажные диски электродов. Подключив их к аппарату ЭКГ, ждет, пока выйдет бумажка, где будет написано, как бьется мое глупое сердце.

Стефи протягивает мне пластиковый стаканчик размером со стопку для шотов. Прям как на вечеринке какой-то. Жаль только, что в стакане не алкоголь, а вода, чтобы запить пару таблеток. Кажется, мне их дают, потому что я плохо переношу общую анестезию.

Доктора Келлер не видно.

– Тебя ждут в операционной, – говорит Стефи, убирая мне с лица потные волосы.

Стефи невозможно не любить. Я ненавижу это место больше всего на свете, но здесь, по крайней мере, есть Стефи.

У нее сухие и прохладные руки.

Если она так спокойна, может, и мне стоит серьезно рассмотреть вероятность того, что, кажется, есть один очень-очень маленький шанс, что я все-таки умру не сегодня.

Стефи вталкивает в комнату каталку. Я укладываюсь на нее.

Мама берет меня за руку. Папа улыбается. В глазах у него стоят слезы.

О боже. Я не могу умереть сейчас, не могу.

– Все будет хорошо, дорогая, – всхлипывая, говорит папа.

– Мы будем ждать тебя здесь, – говорит мама, сжимая мою руку.

– Нам пора, – говорит Стефи и катит меня по коридору.

Перед глазам пролетает потолок, перемежаясь неоновыми огнями. Потолок, светильник, потолок, светильник, дверной косяк, потолок, светильник, металлические раздвижные двери.

Мы в лифте. Он достаточно большой, чтобы вместить каталку.

Стефи смотрит на меня.

– У тебя будет невероятное лето, – говорит она, улыбаясь. – Первое лето твоей новой жизни.

Я больше не могу сдерживаться. Я плачу.

Мне страшно. Мне ужасно чертовски страшно.

Стефи гладит меня по лицу, смахивая слезы.

Лифт останавливается, и снаружи открывается новый коридор с обычным занудством: потолок, светильник, потолок и так далее.

Мы проходим через автоматическую раздвижную дверь и попадаем в предоперационную. Незнакомая медсестра подходит к каталке и втыкает мне в запястье иглу. Это для капельницы, говорит она.

Стефи на прощание сжимает мое плечо.

Щеки у меня все еще влажные от слез.

Незнакомая медсестра вытирает их салфеткой. Я не вижу, улыбается она или нет – пол-лица у нее закрыто маской.

– Смелее, – говорит она.

Какой нежный голос.

Мне снова хочется плакать.

Я лежу на каталке животом вверх. Потолок больше не двигается, но мое сердце бьется как бешеное. Что, если оно разорвется до того, как мне вставят новое?

Это будет очень глупая смерть. Интересно, смогу я посмертно получить премию Дарвина? За самую глупую смерть года.

Мне становится жутко холодно, даром что на дворе июнь. Я, не

Открывается раздвижная дверь.

Слышится гудение и пиканье оборудования в операционной.

Медсестра толкает каталку внутрь.

Я вижу трех человек в синих перчатках и с шапочками для душа на голове.

Один из трех – доктор Келлер. Она улыбается глазами. Губ не видно, потому что у нее тоже пол-лица закрыто хирургической маской. Она рада за меня?

Желудок сжимается до боли и становится тугим и твердым, как абрикосовая косточка.

Медсестра просит меня вытянуть палец. Я слушаюсь. Она надевает на него что-то вроде наперстка.

– Это чтобы измерить… – начинает она.

– …сатурацию, я знаю, – перебиваю я, пытаясь говорить снобистским тоном всезнайки и киношной дивы.

Один из тех, что в перчатках и шапочке, смеется.

– Бьянка уже знает почти столько же, сколько кардиохирург.

У меня замирает сердце. Я узнаю голос.

Это Массимо Франки, ассистент Келлер.

Тот самый, из-за которого палата на втором этаже с южной стороны стала самой желанной для всех пациенток. Дело в том, что Массимо Великолепный имеет обыкновение проводить свой обеденный перерыв за чтением книги на скамейке под большой магнолией, которая растет прямо перед окном той палаты.

– Как дела, Бьянка? – спрашивает он, и я понимаю, что мое бедное сердце не выдержит больше ни одной минуты и просто распадется на части.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь улыбнуться.

Теперь особенно остро осознание, что на мне отвратительная рубашка, расстегнутая на заднице, а лицо потное и перекошенное.

Медсестра, ничуть не смущаясь, продолжает как по накатанной.

– Сейчас мы тебя усыпим, – говорит она, подсоединяя капельницу к прозрачному мешку, который висит на палке рядом с каталкой. – Начинай считать вместе со мной. Десять… девять…

– Десять… девять… – повторяю я.

– Восемь, семь, шесть…

– Восемь… семь… шесть…

А что, если я больше никогда не проснусь?

Я чувствую странный привкус во рту. Как же я ненавижу анестезию.

– Пять, четыре, три…

– Пять… четыре… три…

Веки тяжелеют, дыхание учащается. А если анестезия не подействует, а если я не усну и меня начнут оперировать наживую, а если…

– Два, один…

– Два…

Меня куда-то дергают.

А потом – только тьма.

8

– Бьянка? Бьянка?

Первое, о чем я думаю:Зачем так громко? Можно потише? Я спать хочу.

Первое, что со мной происходит еще до того, как я открываю глаза, – меня рвет.

Голова раскалывается так, что я не могу даже повернуться на бок.

И меня рвет прямо на меня.

Но в желудке пусто. Поэтому я извергаю из себя только жалкие слюни.

Кто-то вытирает мне лицо и кладет что-то под подбородок. Слюнявчик?

Я поднимаю веки, похожие на расплавленный металл.

Как же я ненавижу анестезию.

Подо мной – мягкая кровать, солнечный свет в комнате срезан приспущенными жалюзи. Слышится жужжание и писк медицинских приборов. Мой палец все еще зажат штуковиной для измерения сатурации.

– Бьянка? – повторяет кто-то настойчиво все тем же невыносимо громким голосом.

Это Стефи. Она стоит у кровати в защитном костюме, похожем на скафандр космонавта. Такие носят в инфекционном отделении.

Обычно я обожаю Стефи, но сейчас я ее ненавижу. Я знаю, что она кричит, чтобы убедиться, что анестезия прошла и я проснулась. Но все равно ее ненавижу.

Оставь меня в покое, думаю я, не в силах произнести ни слова.

Не могу пошевелиться.

Стоит мне сдвинуться хотя бы на миллиметр, как все вокруг начинает кружить, а желудок сжимается от подступающей тошноты.

Я закрываю глаза и сжимаю губы.

– Попробую дать тебе что-нибудь от тошноты, хорошо? – говорит Стефи, на этот раз тише.

И, повозившись с капельницей, добавляет:

– Скоро должно подействовать.

Почему скоро? Почему не сейчас, сию минуту, немедленно?

Я ненавижу общую анестезию. У большинства людей наркоз проходит без последствий, а я просыпаюсь с таким ощущением, будто мой желудок запихнули в стиральную машину вместе с самой отвратительной едой, какую только можно себе представить. И меня постоянно рвет.

Когда включается мозг, в голове проносятся все мысли сразу.

Я жива.

Я знаю, что после операции меня должны были какое-то время держать в отделении интенсивной терапии. Но сейчас меня, наверное, уже перевели в общую палату.

Очень медленно я двигаю глазами.

В комнате только моя кровать. Других пациентов нет.

Я пытаюсь вспомнить, что говорила Келлер во время нашей последней встречи. Когда объясняла, как делают пересадку.

Но ничего не выходит.

Я чувствую только тошноту.

Я жива.

Не знаю, чем занять мозг. Меня может вырвать в любую минуту.

Ненавижу капельницу, засевшую в руке. Хочу ее вырвать и убежать.

Я делаю очень медленный вдох.

И только теперь понимаю. Меня не беспокоит ничего, кроме тошноты.

Тошноты и странного пощипывания в груди.

Я медленно вытягиваю руки. Там, где раньше на меня давил Польдо, теперь только огромные пластыри. Или бинты?

Когда я касаюсь этого места, пощипывание усиливается.

Мне вскрыли грудную клетку и вставили внутрь новое сердце.

Только сейчас я это понимаю.

Сердце бьется.

И бьется нормально. И дышу я тоже нормально. Я чувствую, что мое тело работает. Снова. Как будто ничего не случилось. Как будто все эти несколько лет у меня не было никаких проблем со здоровьем.

Мое сердце начинает биться немного быстрее. И все. Больше ничего.

Я жива.

Мое новое сердце работает.

9

Дальше один странный день сменяется другим.

Я много сплю.

И много ем. Все говорят, что в больницах отвратительно кормят. В общем так оно и есть, просто я и дома так же питаюсь. Уже пять лет.

Когда у тебя больное сердце, из твоего рациона удаляют все хоть сколько-нибудь вкусное. Шоколад, например. Или майонез.

Я смотрю много видео на планшете и ловлю себя на том, что подсела на дорамы. Кажется, даже немного скучаю по Кати.

У нее начались выпускные экзамены, так что она практически не выходит из дома. И разумеется, не может меня навестить.

Мы переписываемся. Точнее, я пишу, а Кати шлет мне бесконечные голосовые сообщения. Она любит болтать, когда мы одни. Забавно, что в присутствии хотя бы еще одного человека, даже Такэру, она замолкает, как на нежданном устном опросе по древнегреческому.

Такэру засыпает меня сообщениями.

Он попросил снять для него на видео палату. Как будто я тревел-блогер какой-то. Это они обычно показывают подписчикам свои номера в отелях.

«Представляете, у меня собственная ванная! Здесь все только для меня одной. Только посмотрите на эту кровать! Я могу поднимать и опускать ее с помощью пульта. И обратите внимание на звонок! Нажимаешь на него

И все из-за отторжения.

Трансплантация прошла успешно, но пока непонятно, уживется ли мое тело с новым сердцем. Оно ведь у меня теперь инородное. Не мое. Вот меня и пичкают лекарствами, чтобы моя иммунная система не возмутилась, решив, что это сердце не имеет абсолютно ничего общего с моим телом и лучше от него избавиться.

Иммунная система не отличается сообразительностью. И если она вдруг пойдет в атаку на мое новое сердце – то есть если у меня начнется отторжение, – вполне вероятно, что мы все плохо кончим: и сердце, и иммунная система, и я. Поэтому я пью иммунодепрессанты как воду.

А еще меня надо всячески защищать от бактерий, вирусов и тому подобной дряни. Мой организм сейчас не в состоянии с ними бороться.

Вот я и сижу в почти стерильной комнате, а любой, кто в нее входит, должен быть на сто процентов уверен, что ничем меня не заразит. Так что дресс-код в этом заведении – комбинезон, перчатки и маска.

Для всех, кроме меня. Я провожу весь день в пижаме. Кто-то о таком может только мечтать.

* * *

Я недавно проснулась и только что закончила завтракать.

В дверь стучат.

Родители.

Приходят ко мне каждый день. Даже мама. Она взяла отпуск на месяц и постоянно носит мне книги из моей антибиблиотеки.

Никто, кроме Такэ, не знает, что я их не читаю.

Книги постепенно скапливаются на тумбочке рядом с кроватью.

Как будто я снова дома в своей комнате.

– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спрашивает папа, садясь на кровать рядом со мной.

Как я себя чувствую?

По правде сказать, хорошо.

Как будто никогда не болела.

Кошмар, преследовавший меня последние годы, исчез, словно кто-то протер запотевшее стекло.

Я даже слабости не чувствую. Мне кажется, я могу забраться на гору или побиться с профессиональным борцом.

– Хорошо, – отвечаю я и улыбаюсь. – Когда мне разрешат выйти?

– Тебе надо еще несколько дней побыть под наблюдением, – говорит мама, глядя по сторонам. – Потом тебя переведут в другую палату. В нормальную, где не надо будет надевать вот это все.

Говоря, она тычет в комбинезон и улыбается.

Папа с мамой похожи на неуклюжих пряничных человечков, только не коричневых, а белых, как крем.

– У нас для тебя сюрприз, – говорит папа.

В дверь снова стучат. На этот раз робко, но нетерпеливо.

Дверь открывается, и входит Такэру. Видны только миндалевидные глаза. Они улыбаются. Такэ подходит к моей кровати и останавливается, высокий и неуклюжий.

Родители переглядываются.

– Мы пойдем поговорим с Келлер, – бормочет мама. – Там надо оформить кое-какие документы. Увидимся позже.

Они уходят. Теперь мы с моим лучшим другом одни в этой белой комнате.

– Так ты заразная? – говорит Такэ.

– Это ты заразный! – возражаю я. – Ты и прилипшие к тебе фрикадельковые бактерии из внешнего мира.

– Как хорошо, что мне выдали этот суперсекси комбинезон, – хихикает он.

А потом без всякого предупреждения тянется ко мне и крепко обнимает. Ткань комбинезона не пропускает его запах. Все равно что обниматься с упаковкой посылки, только что доставленной «Амазоном».

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Такэ, садясь на кровать.

Он внимательно осматривает меня. Я натягиваю одеяло на пижаму, купленную на рынке. В больницу ведь не кладут в вечернем платье.

Мы тысячу раз спали в одной комнате, когда я приезжала к нему в Кальде или когда он останавливался у нас в Милане. И еще больше времени мы провели вместе в больнице. Правда, в больнице мы спали в разных палатах, потому что взрослые иногда бывают на редкость недоверчивы. Как будто между нами могло что-то произойти.

Короче, Такэру знает наизусть все мои пижамы, а я его. Но теперь все по-другому.

Теперьядругая.

У меня в голове жужжит одна-единственная мысль:Мне вставили новое сердце, а он ждет уже год.

– Странно, – отвечаю я. – Не знаю. Наверное, хорошо.

– Ты понимаешь, что сделала это?

Такэру вскакивает на ноги. Кажется, он вот-вот пустится в пляс прямо в комнате.

– У тебя новое сердце. У тебя новое здоровое сердце! Все твои беды закончились.

Он задумывается на мгновение, а потом говорит голосом, которым обычно озвучивают рекламные ролики:

– Сегодня начинается новая глава твоей жизни.

Я хихикаю. До чего же неловко.

– Первое, что ты сделаешь, когда выйдешь из больницы?

– Слушай, все не так просто, – говорю я, глядя на книги на прикроватной тумбочке. – Отторжение…

– Ты шутишь? Это лучшая больница в стране! Тебя бомбардируют лекарствами. Какое отторжение?

– Ну, кто знает. И я пока не решила, что буду делать. Вернусь домой, буду спать, отдыхать…

– Ты можешь делать все, что захочешь… – говорит Такэру, а его отсутствующий взгляд блуждает по комнате, будто он созерцает далеко-далеко незнакомый пейзаж. – Можешь лазать по горам, пробегать марафоны, плавать… О, когда приедешь в Кальде, мы пойдем в Форначи, и ты сможешь нырять, сколько угодно.

– Разве это не опасное место для ныряния? Там ведь железные провода, острые предметы и эти… как их… водовороты, нет?

– Да. Иябы не стал там купаться, даже если бы у меня было тело Джейсона Момоа, – с усмешкой говорит Такэру.

– Тебе такое телосложение точно не грозит, худышка!

Он показывает мне язык. Я ничего не вижу под маской. Но, зная Такэ, уверена, что сейчас он показывает мне язык.

Папа с мамой возвращаются, и я этому очень рада.

В том, что происходит между мной и Такэру, что-то не так. В наших словах, в наших жестах.

Говоря с ним, я чувствую, что все неправильно. Я не должна быть здесь. Здесь должен быть он. Он ждет уже год, и у него под кроватью не спрятана пачка чипсов.

Такэ прощается с моими родителями, потом прощается со мной и говорит, что ему нужно зайти к Келлер.

– Похоже, мне придется снова лечь в больницу. Мне надо изменить дозировку лекарств.

У меня сжимается желудок.

– Зачем? Что-то не так?

Такэру театральным жестом подносит одну руку к груди, а другую ко лбу.

– Да, мое чуткое сердце больше не может выносить уродства этого мира…

– Ты идиот.

– А ты стала красивее с новым сердцем, бьющимся под этой ужасной пижамой.

Такэру выходит из палаты прежде, чем я успеваю

Я подношу руку к груди. Под тканью чувствуются выпирающие швы. А под ними – ровное биение моего нового сердца.

С каких пор Такэ делает мне комплименты?

– Ты знала, что мы в отделении делаем ставки на вас?

Стефи перевязывает мне рану очень нежно. Потом поправляет капельницу, помогает мне проглотить таблетки, измеряет температуру, давление и делает ЭКГ.

Пока бумага с треском выкатывается из машины, Стефи смотрит на меня и заговорщически подмигивает.

Что?..

– Вы делаете ставки на то, кто первым получит сердце? Или кто первым умрет? – резко спрашиваю я. – Знаешь, по-моему, это не очень профессионально.

Стефи тут же хмурится.

– С ума сошла? Мы ставим на то, когда у вас наконец начнется роман! И кто сделает первый шаг. Мы сходимся на том… – добавляет она прежним шутливым тоном, – что это будет наш Такэру.

Я сказала ей, что Такэ сделал мне комплимент. Сама не знаю почему.

Не знаю, почему сказала это ей, а не Кати.

Со Стефи всегда так. С ней почему-то легко говорить о любых проблемах. У нее есть удивительная способность: внушить мысль, что все наладится.

И потом, Стефи – мой персональный ангел. Сколько раз она смывала с меня рвоту после анестезии? Сколько раз помогала мне писать в утку посреди ночи? Она видела меня в мои худшие минуты, когда и родителям-то стыдно показаться.

Я знаю, что могу сказать ей все, что только придет мне в голову.

– Ему же шестнадцать! А мне девятнадцать! – возмущаюсь я. – Это хотя бы законно? Меня же могут арестовать! Какая ирония: оказаться в тюрьме сразу после вставки нового сердца!

Стефи качает головой и в последний раз проверяет устройство, измеряющее мой пульс, – сумку, которая висит над кроватью и монотонно пищит.

– Вы так давно знакомы и так хорошо относитесь друг к другу. Вместе пережили тяжелые времена. В каком-то смысле вы очень похожи.

– Больше нет, – резко говорю я. – У меня есть новое сердце, а у него нет. Теперь мы очень разные.

Стефи смотрит на меня и в первый раз с тех пор, как вошла сегодня вечером в палату, не оценивает мое клиническое состояние. Она берет меня за руку.

– Ты не должна так себя чувствовать, – говорит она.

– Как? Потерянно?

– Виновато, – вздыхает Стефи. – Ты не виновата в том, что получила сердце раньше него. Такие вещи нельзя просчитать.

Я с трудом сдерживаю слезы, мысленно уговаривая себя не плакать.

– Наслаждайся этим моментом, Бьянка, – продолжает Стефи. – У тебя в самом деле начинается новая жизнь. Но с этим нельзя шутить. Ты должна заслужить это сердце. Ты должна заботиться о нем. И наслаждаться этим подарком в полной мере.

Я молчу.

– Не омрачай свою радость, Бьянка, – шепчет Стефи. – Ты получила прекрасный подарок. И должна быть счастлива.

– Я знаю, – выпаливаю я. – И я счастлива.

– Тогда хватит всяких глупых мыслей.

Стефи гладит меня по щеке и улыбается. Потом подходит к двери и дает обычные рекомендации на ночь. Звонить, если что-нибудь понадобится, не отключать ни один из приборов, подключенных к моему телу, и сладко спать.

Когда она уходит, я сворачиваюсь в клубок под простыней.

И еще раз перед сном смотрю в телефон. Непрочитанные сообщения. От Такэру.

Я не должна чувствовать себя виноватой. Я не должна так себя чувствовать. Это неправильно. Я смотрю на уведомления и вдруг срываюсь. Да, я хочу насладиться моментом. Хватит думать о всяких глупостях, хватит!

Я отключаю звук и кладу телефон на тумбочку экраном вниз.

Я не читаю сообщения.

10

– А попробуй двигаться немного быстрее.

Я пробую. Двигаюсь быстрее. И чувствую, как протестуют мышцы. Они, бедняги, к такому не привыкли. Обычно для них максимальная нагрузка – прогулка быстрым шагом не больше получаса. И даже так у меня через несколько минут начинается одышка.

Я чувствую, что сердце бьется быстрее.

И жду момента, когда у меня перехватит дыхание и я должна буду остановиться.

С больным сердцем первое, что ты замечаешь, – тебе ни на что не хватает дыхания. Иногда даже одного лестничного пролета достаточно, чтобы у тебя началась такая одышка, будто ты пробежала шестичасовой марафон.

Я ускоряю шаг. Черная беговая дорожка под моими ногами движется быстрее. Цифры на экране растут. Пульс повышается.

Я сейчас задохнусь, я знаю.

Но нет.

Эрнесто внимательно наблюдает за мной и делает пометку в моей медицинской карте.

– Отлично! – говорит он. – Ты очень быстро идешь на поправку. Переходи на велотренажер.

Я спрыгиваю с беговой дорожки и чувствую легкое головокружение.

Ну конечно, все так и закончится. Что-то не так. С моим новым сердцем что-то не так.

– Все в порядке, чемпионка, – улыбается Эрнесто, поддерживая меня одной рукой. – Это нормально, что у тебя кружится голова. Ты слишком быстро шла по беговой дорожке, а потом слишком быстро спустилась. Со мной тоже такое бывает.

Это нормально? Реакция моего организма нормальна? Я несколько лет не слышала ничего подобного. Я думала, что уже больше никогда не узнаю, что такое нормальная реакция организма.

Я сажусь на велотренажер.

Оборудование в спортзале больницы не самое новое, но я быстро научилась им пользоваться.

Со дня трансплантации прошло больше недели. Меня перевели из стерильной комнаты в обычную.

И я прохожу реабилитацию с Эрнесто, физиотерапевтом с руками гризли и улыбкой Эда Ширана.

Я начинаю крутить педали.

Эрнесто проверяет параметры на дисплее. И говорит, чтобы я постепенно увеличивала скорость.

Потом я начинаю медленнее двигать ногами, но увеличиваю сопротивление.

Одышки почти нет.

Я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя сильной.

У меня все нормально. Нормально же?

– Весело, да? – усмехается Эрнесто, видя мое выражение лица. – Вот выйдешь из больницы и сможешь податься в велогонщики!

Правда? Я смогу участвовать в велогонках?

Похоже на то. Кажется, что я могу взобраться на небоскреб, прыгнуть с тарзанки и нырнуть на глубину 10 000 метров.

Это правда? Это все не сон?

Последние несколько лет я провела, ложась в больницы и выписываясь из больниц. На мне пробовали одну терапию за другой, и ничего не помогало.

Неужели все это закончилось? А что, если все снова пойдет не так?

А что, если отторжение?..

Я вдруг думаю о Такэ.

Уже несколько дней я стараюсь этого не делать.

Каждый раз, когда я думаю о нем, у меня сжимается желудок.

Стефи говорит, что у меня в животе порхают бабочки, потому что я влюблена. Но это не так. Это совсем не так. Такэ всегда был для меня просто братом. Младшим братом, которого я хочу

Но теперь, когда я думаю о Такэ, все не так, как раньше. Когда я думаю о Такэ, меня одолевают сомнения. Я точно выздоровела? Когда и у него будет новое сердце? А если никогда? А если у меня начнется отторжение и меня придется снова оперировать?

Что, если все пойдет не так?

Когда я думаю о Такэру, бабочки у меня в животе не порхают. Они мертвы.

После тренировки я возвращаюсь в палату.

При мне, как обычно, небольшая сумка, подключенная к датчикам, которые измеряют сердцебиение. Но это не та сумка, в которой я носила VAD. Никакого VAD у меня больше нет. У меня нет проводов, выходящих из груди. Только шрам, который со временем должен исчезнуть. Но все равно, пока я в больнице, я должна находиться под наблюдением двадцать четыре часа в сутки, поэтому ношу в сумке штуковину, измеряющую пульс и еще какие-то параметры. В общем, она мало чем отличается от Польдо.

Я иду по коридорам, и мне все кажется странным. Не таким, как раньше.

Впервые за много лет эта больница для меня не дом.

Хоть я и знаю ее наизусть. Каждый поворот, каждый угол, каждую комнату без таблички на двери. Помню, как один раз показывала дорогу стажеру, который заблудился на первом этаже.

А теперь все по-другому.

Потому что я больше не хочу знать эту больницу наизусть. Я хочу вообще больше ничего о ней не знать. Хочу забыть об этом месте.

Хочу выбраться отсюда и забыть все, что случилось за эти годы.

Хочу забыть, что мне сделали трансплантацию.

Хочу быть здоровой.

А здоровые люди в больнице не лежат. Они не знают планы всех ее этажей как свои пять пальцев, не знают кратчайший путь к буфету на третьем этаже, куда ходят только врачи и медсестры и где пекут фисташковые маффины. Мы с Такэ прокрадывались туда по ночам.

Я вхожу в свою палату.

У меня уже несколько дней нет личной палаты, я теперь в двухместной. В кардиохирургическом отделении все палаты двухместные. Соседнюю кровать занимает старушка размером со щенка пинчера. Она заплетает свои пастельно-розовые волосы в длинную косичку и поэтому немного напоминает одну из Винкс на пенсии. Винкс с больным сердцем, учитывая, что она в моей палате.

Старушка почти все время слушает музыку. Ей нравится «Металлика». Иногда «Нирвана». Она говорит, что пробовала слушать BTS, которых так любит Кати, но они ей показались бандой извращенцев, лишенных чувства ритма.

Вообще немного странно, что она лежит в нашем кардиохирургическом отделении. Обычно здесь лежат только дети. И я. Но я только недавно стала совершеннолетней, а она… непонятно когда. Хотя ладно, такое иногда бывает. Если у тебя с рождения больное сердце и ты дожил до зрелого возраста, то вполне возможно, что за тобой продолжат наблюдать те же врачи, которые лечили тебя в детстве. Похоже, моя старушка попала в больницу еще до Келлер и наблюдалась у другого врача. А потом, когда он ушел на пенсию, его место заняла совсем еще молодая Келлер. Наверное, они со старушкой знакомы всю жизнь.

Так или иначе, ее сейчас нет. Палата пуста.

Из коридора доносится шум.

Голоса, смех. Я смотрю на часы в телефоне: время посещений. Папа с мамой не смогут сегодня прийти, так что я никого не жду.

Кажется, я знаю, откуда исходит шум. Общая комната. Помещение с разноцветными наклейками на стенах и небольшим книжным шкафом, забитым детскими книгами и играми.

Мы с Такэру нечасто там бывали: предпочитали сидеть в палате одного из нас и болтать друг с другом. Ну, в смысле, я предпочитала. Такэру-то может хоть с камнями разговаривать. Но ему всегда больше нравилось проводить время со мной, даже если это означало изоляцию от остального мира.

Я не застенчивая. Просто мне нравится быть одной.

В общей комнате становится слишком шумно.

И кажется, что-тотявкает.

Я закрываю дверь, но шум без труда проходит сквозь стены. Тогда я вздыхаю и иду по коридору в общую комнату. Там только Стефи и старушка Винкс. И маленький мальчик с родителями. И еще какой-то парень, который стоит ко мне спиной, слегка согнув колени, и держит на поводке маленькую коричнево-белую собаку.

Я подхожу к Стефи.

– Собака? В больнице? Это разве не запрещено?

– Мы сделали исключение для синьоры, – с улыбкой отвечает Стефи, кивая на Винкс. – Все в порядке. Никогда не слышала о пет-терапии?

Собака замечает меня и виляет хвостом.

Я делаю шаг назад, а она продолжает смотреть так, будто я – огромный кусок бифштекса.

Потом встает на задние лапы и лижет мне руку.

Я с отвращением морщусь и вытираю руку о дверной косяк. Терпеть не могу собак.

– Его зовут Мирт. Это собака моей бабушки. А меня зовут Блю, – говорит парень и протягивает мне руку.

Он явно старше меня, ему точно больше двадцати. Глаза у него какого-то непонятного цвета. Лицом он похож одновременно на Дамиано из «Манескин» и Лили Коллинз из «Эмили в Париже». Густые, хорошо очерченные брови. Напряженный, но нежный взгляд. Губы изогнуты в мягкой улыбке. Громкий голос, черные волосы торчат во все стороны.

Я пожимаю его руку.

– Бьянка.

– Никто не может устоять перед этим милым псом, – раздается за спиной насмешливый голос. – Даже ты!

Это Такэру.

Бабочки в животе. По-прежнему мертвые.

Я не знаю, что сказать.

– Так он, значит, с тобой живет, пока синьора Балини в больнице?

Такэру пытается завязать разговор с Блю. Как обычно, хочет сразу со всеми быть своим в доску. Он выглядит усталым, у него темные круги под глазами. Что он тут делает? Как он?

Слова почему-то застревают в горле.

– Да, – отвечает Блю, – но Мирт меня недолюбливает. Вообще он любит только бабушку. И кажется, Бьянку.

Мирт тем временем упал к моим ногам животом кверху и теперь взглядом умоляет о ласке.

– Знаешь, я тебе даже немного завидую, – добавляет Блю и смеется. – Пожалуй, оставлю его здесь.

– В больнице нельзя держать собак, – машинально отвечаю я, отходя от Мирта. – И вообще я кошатница.

– А так и не скажешь.

Блю снова смеется, тыча пальцем в мою пижаму с большой собакой, поедающей мороженое. Когда долго лежишь в больнице, будь готов к тому, что у тебя могут внезапно закончиться пижамы, и тогда ты будешь вынужден ходить в нелепых вещах, которые твой папа покупает в последний момент в магазине

У меня вспыхивают щеки. Я тут же поворачиваюсь к Такэру, но говорю только:

– Что ты здесь делаешь?

Его улыбка немного тускнеет.

– Тебя пришел навестить. И принес фисташковые маффины. Я сам их сделал по новому рецепту. Это суперздоровая пища, тебе понравится!

Я чувствую, что все смотрят на меня.

И вспоминаю слова Стефи о пари.

– Пойдем, – бурчу я и выталкиваю Такэру из общей комнаты в коридор.

Мы останавливаемся перед моей палатой. Он входит внутрь, а я на мгновение замираю на пороге. Но потом все же следую за ним.

В палате Такэру достает маффины из бумажного пакета. Он принес даже приборы и тарелки. Я останавливаю его, когда он пытается сесть на свободную кровать рядом с моей койкой.

– Это место той странной старушки, которой принесли собаку. Видел ее, с розовыми волосами, как у Винкс?

Такэру кивает и отходит от кровати.

– Как ты? – спрашивает он после недолгого молчания.

Вообще-то это я должна задать ему этот вопрос. У меня новое сердце, а ему по-прежнему плохо. Это видно. Он бледен, у него испарина на лбу.

– Хорошо, – говорю я.

И откусываю маффин, не глядя на Такэру. Маффин, конечно же, очень вкусный. Я выдавливаю из себя похвалу и улыбаюсь.

– Ну, и… – начинает Такэру.

Я не хочу, чтобы он спрашивал меня об этом. Не хочу.Не надо, пожалуйста. Я не могу говорить с тобой об этом, это неправильно.

Но он все равно спрашивает.

– Как оно, с новым сердцем? Ты, наверное, уже привыкла… столько времени прошло…

И что сказать? Я роюсь в голове в поисках чего-нибудь, что не причинит ему боль.

– Я… это все странно, – выпаливаю я. – Но очень хорошо. И у тебя скоро тоже будет новое сердце, вот увидишь!

В его глазах мелькает тень. Всего на секунду. Но я успеваю ее заметить.

– Да, конечно! Не могу дождаться!

– Не можешь дождаться, когда кто-нибудь откинется и отдаст тебе свою сердечную мышцу, да? – говорю я, точнее, слушаю, как слова сами вылетают у меня изо рта. – Лучше всего какой-нибудь баскетболист! Я вчера тут видела одного парня. Он, кажется, приходил навещать кого-то. Вот он бы тебе подошел: высокий, мускулистый. Ну прям Идеальный Донор! А еще тебе бы подошел слон. Сколько живут слоны?

Что-то не то я говорю.

Раньше мы шутили над этим целыми днями. Ну, точнее, в основном шутила я, но смеялись мы вместе.

А теперь слова звучат как-то горько. И запыленно, что ли.

Такэру усмехается, а я чувствую, что вся горю.

– Почему ты пришел? – спрашиваю я, просто чтобы сменить тему.

– Ты не отвечаешь на сообщения. Мне хотелось тебя увидеть.

– Просто очень занята. То тренажеры, то обследования, то еще что-нибудь, – говорю я быстро,не переводя дух.

Такэру смотрит на меня и молчит. Он тоже это чувствует? Он тоже понял, что мы не такие, как раньше. Что я не такая.

– Меня на днях снова положат в больницу из-за дозировок, – говорит он.

Я киваю. Он это уже говорил. Так бывает. С больным сердцем приходится принимать много лекарств, а они не всегда действуют как надо. Поэтому иногда бывает нужно провести несколько дней в больнице, чтобы врачи попробовали разные дозировки и поняли, какие тебе подходят, а какие нет.

– Ты здесь еще надолго?

Надеюсь, что нет. Я хочу выбраться из этого места как можно скорее и сбежать за миллион километров отсюда.

Я и Такэру хочу забыть?

– Не знаю. Рано или поздно меня выпишут, – тихо говорю я.

Такэру проводит рукой по волосам и собирает посуду. Маффины закончились.

– Я знаю, что нехорошо так говорить… – начинает он.

Я замираю.Сейчас он скажет, что ненавидит меня, он сейчас это скажет, он сейчас это скажет…

– Я надеюсь, что тебя скоро выпишут… Но, с другой стороны, я надеюсь, что ты еще будешь здесь, когда я вернусь. Прости, такой вот я эгоист.

Я смеюсь, но внутри у меня что-то умирает.

– Мы скоро увидимся! – говорю я и обнимаю его.

Мы прощаемся.

Когда Такэру исчезает за дверями лифта, я возвращаюсь в палату. Общая комната пуста. Собака и Блю исчезли. Старушка Винкс сидит у окна и читает газету.

У меня вдруг перехватывает дыхание.

Сердце тут ни при чем.

Я просто больше не могу оставаться здесь ни минуты.

Я бросаю взгляд на пост медсестер. Никого. Голос Стефи доносится из какой-то палаты. Она, похоже, занята пациентом.

Я вхожу в лифт и нажимаю на кнопку верхнего этажа.

Оттуда еще один короткий лестничный пролет до двери с антипаникой, ведущей на крышу. Дверь подключена к пожарной сигнализации, но, если удерживать ручку чем-нибудь типа кошелька, ее можно открыть так, что сигнал не сработает.

Я поднимаюсь по лестнице и вижу, что дверь распахнута настежь.

Ручка заблокирована пачкой сигарет.

Я выхожу на террасу.

Сначала я вижу собаку. Это Мирт.

А потом вижу Блю. Он стоит на карнизе и собирается прыгнуть вниз.

11

Какого черта здесь происходит? И какого черта здесь делаю я?

Какого черта стою на крыше больницы и смотрю в спину человека, который вот-вот с нее спрыгнет?

Я тысячу раз представляла себе, как умру, но никогда не думала, что когда-нибудь стану свидетелем чужой смерти.

Меня точно парализует.

Блю стоит на карнизе. Лица не видно, только спину в широкой полосатой футболке. Он что-то держит в руках.

Может, он хочет сброситься из-за бабушки? Может, дела у старушки Винкс хуже, чем я думаю, и Блю понял, что не переживет эту потерю?

Потом я перевожу взгляд на собаку, которая бродит вокруг, обнюхивая растения в горшках, выстроенных в ряд вдоль одной из сторон террасы.

Зачем брать с собой собаку, если надумал покончить с жизнью?

Мирт замечает меня и с громким лаем бежит мне навстречу.

Блю поворачивается. Тоже меня заметил.

По его лицу не скажешь, что он решил свести счеты с жизнью. Нет ни слез, ни отчаяния.

Напротив – он улыбается.

– А, собачница. Ты тоже здесь? – спрашивает он веселым голосом. – Хочешь сюда?

И кивает на карниз.

Я поднимаю брови.

Он это серьезно?

Он только что спросил, не хочу ли я убиться вместе с ним? Разве он не должен кричать что-то типа «Не подходи ко мне, со мной все кончено!»?

Ну, или что-то вроде такого, нет?

Нет.

Я не знаю, что делать, поэтому медленно двигаюсь в его сторону. Подойдя на несколько шагов, понимаю, что он держит в руках селфи-палку, которой пользуются инфлюенсеры (или неудачники), чтобы снимать себя

– Вид отсюда потрясающий, – говорит Блю, бросая взгляд в пустоту.

С того места, где я стою, почти ничего не видно. Я невысокая, и парапет достает мне почти до глаз.

Блю выше меня всего на несколько сантиметров. Он взобрался на карниз, придвинув к парапету ящик.

И теперь показывает на него, жестом приглашая подняться.

В этот момент мой мозг выключается. В голове не остается ни одной мысли.

Я ставлю ногу на ящик и забираюсь на парапет.

Теперь я тоже стою на карнизе. Одной рукой я сжимаю широкую футболку Блю, другой – свою сумку. Датчики, отслеживающие биение моего нового сердца, работают нормально: слышно регулярный звуковой сигнал. Ну, может, чуть быстрее обычного.

Но в том, что происходит, нет ничего нормального. Я всем телом ощущаю пустоту перед собой, в нескольких сантиметрах от подошвы моих больничных тапочек. Воздух пощипывает босые пальцы ног.

Если шагну вперед – упаду. И ничто не остановит мое падение.

Я стою в нескольких миллиметрах от многометрового прыжка вниз. Сколько этажей в больнице? Семь, восемь?

У меня кружится голова.

– Не смотри вниз, – шепчет Блю легким, как ветер, голосом. – Смотри прямо перед собой.

Я смотрю.

И вижу деревья во внутреннем дворе больницы. Здания нескольких кварталов и узкие улочки, которые их соединяют. Вижу людей, прогуливающихся по этим улочкам. И дальше за домами – весь город. Крыши, трубы, небоскребы вдалеке, тающие в теплом мареве летнего дня.

– Дыши, – говорит Блю.

Я дышу.

Воздух наполняет легкие и беспрепятственно выходит из них.

Блю тихо смеется и разводит руки, будто собирается взлететь. На этот раз он ничего не говорит, но я делаю то же самое. Одной рукой я слегка задеваю худые плечи Блю, а другой касаюсь воздуха, пустоты.

Я стою на краю пропасти.

Достаточно дуновения ветра или слишком громкого шума, чтобы потерять равновесие, упасть и разбиться. И прощай, новое сердце.

С прискорбием сообщаем, что Бьянка Герарди оказалась недостойна своего сердца. Она его не заслужила.

Мы еще несколько мгновений стоим, раскинув руки. Потом Блю вытягивает селфи-палку вверх и говорит:

– Улыбнись.

Я смотрю в его телефон и кривлю лицо, изображая улыбку. Слишком уж этот абсурд напрягает, чтобы по-настоящему улыбаться.

Блю делает снимок и убирает палку. Потом очень медленным жестом показывает, что пора спускаться. Одним прыжком оказавшись на террасе, он протягивает руку и помогает мне повернуться в правильном направлении.

Спиной я все еще ощущаю пустоту. О меня разбиваются потоки воздуха.

Я прыгаю на террасу.

И вдруг все снова становится как прежде.

Мирт бежит к нам, радостно лая.

Я слышу, как быстро бьется мое новое сердце.

Собака прыгает на меня и лижет мне лицо.

Я смеюсь и не понимаю, как себя чувствую.

Я легче пуха.

Я жива. Жива так, как не была никогда прежде.

Мы с Блю обмениваемся номерами и подписываемся друг на друга.

Он говорит, что загрузит фото чуть позже.

Мы возвращаемся внутрь и осторожно закрываем дверь с антипаникой так, чтобы не сработала сигнализация.

Блю провожает меня до моего этажа. Я выхожу из лифта, и мы киваем друг другу, прощаясь. Его глаза светятся загадочным светом. Он улыбается.

Двери лифта закрываются. Я вхожу в свое отделение.

С поста медсестер доносится шуршание бумаг. Я пригибаюсь и бегу вперед в надежде, что меня никто не увидит.

Даже задерживаю дыхание.

И наконец добираюсь до палаты.

Старушка Винкс со своей кровати смотрит на меня с лукавой улыбкой.

– Маленький побег, да?

Интересно, знает ли бабушка Блю о его любви к опасным съемкам? Так-то она похожа на человека, который может подтолкнуть на странные или бунтарские поступки. Лучше ничего ей не говорить.

– Я ходила в буфет на третьем этаже.

– А, это там, где делают фисташковые маффины! – восклицает она. – В следующий раз прихвати мне один, пожалуйста!

– Так, значит, у вас сегодня были посетители… – говорю я притворно небрежным тоном.

Старушка Винкс кивает и широко улыбается.

– Блю – моя самая большая радость. Он живет со мной с двенадцати лет.

– А его родители?

Винкс вздыхает.

– Его мать никогда даже не пыталась понять его. Им очень трудно жить вместе.

– А отец?

– Он слабый человек, – говорит старушка Винкс с презрительным смешком. – Думает только то, что жена велит ему думать, и все. Поэтому Блю живет со мной. Нам всем так лучше.

Пожалуй, хватит на сегодня, думаю я, хоть и чувствую, что не совсем понимаю Блю. Я киваю и ложусь на кровать.

Едва тело касается простыни, меня, как цунами, накрывает огромная усталость.

Но спать не хочется.

Я беру телефон и просматриваю аккаунт Блю.

У него потрясающие фотографии.

То он стоит на вершине высокой лестницы. То балансирует на шатком мостике где-то над озером. То болтает ногами над самым обрывом.

Интересно, насколько на самом деле счастлив человек, который рискует жизнью только для того, чтобы сделать фотографию?

У него есть и видео.

Я смотрю их и переживаю все так сильно, что становится немного неуютно. Я как будто оказываюсь на месте Блю. И вижу опасность его глазами.

Меня вдруг как кипятком ошпаривает. А если бы я упала? А если бы Блю упал? Стоило сделать всего один неверный шаг. Или просто отвлечься на мгновение.

Одна секунда – и его нет.

Одна секунда – и я бы умерла.

На одно прекрасное мгновение кажется, я понимаю, что чувствует Блю.

Я закрываю глаза и снова оказываюсь на карнизе.

12

У папы немного дрожит рука, когда он пытается поставить подпись.

Ручка несколько раз скользит по бумаге.

– Ой, дай сюда! – вздыхает мама, забирая у него ручку и бумагу.

В итоге все документы подписывает она. За полсекунды, решительным и твердым росчерком. И отдает их Стефи.

Та гладит меня по волосам своими нежными пальцами. Потом обнимает – так нежно, будто держит в руках перышко. Я прижимаюсь лицом к ее плечу и чувствую запах больничного халата и лекарств. Как она пахнет на самом деле, когда приходит вечером домой?

– Я так горжусь тобой! – говорит Стефи.

Потом отодвигается от меня и, держа за плечи, смотрит мне в лицо блестящими от слез глазами.

Сегодня у всех блестят глаза. Даже у Келлер.

Она заходила полчаса назад. Проверила результаты анализов, положила папки на стол и сказала:

– Все идет хорошо, Бьянка. Трансплантация прошла успешно.

Вот в этот момент у нее на глаза и навернулись слезы.

Трансплантация прошла успешно. Успешно?

Папа с мамой, кажется, и не думают сдерживаться. Мама, обычно самая невозмутимая в нашей

А я совершенно ошарашена. В голове ни одной мысли. Новое сердце бьется как-то слишком быстро. Я то и дело кладу руку на грудь, и мне всякий раз странно, что я не нащупываю провода VAD. Странно, что со мной больше нет моего старого доброго Польдо.

Сегодня меня выписывают.

Утром пришло сообщение от Такэ. Он спрашивал, как я.

Я не ответила, завертевшись с анализами, посетителями и разговорами.

– Пойдем со мной, – говорит Стефи, мягко выталкивая меня с поста медсестер в коридор.

Родители не двигаются с места. Мама продолжает подписывать документы. У папы все так же трясутся руки.

Мы со Стефи заходим в общую комнату. Ту, что с наклейками на стенах и книжным шкафом.

В ней немного темно и тихо.

Но едва я переступаю порог, поднимается страшный шум.

Зажигается свет.

И я вижу, что все здесь.

Все. Доктор Келлер и ее ассистент Массимо Великолепный, оба в праздничных колпаках. К счастью, я сегодня выгляжу вполне сносно в футболке с надписью: «Мы все здесь сумасшедшие. Я сумасшедший, да и ты сама тоже».

Санитар Энрико, у которого мы с Такэру тысячу раз крали ключи, чтобы попадать в любой кабинет кардиологического корпуса во время наших тайных и строго-настрого запрещенных ночных прогулок. На нем тоже забавный колпак с разноцветными лентами, торчащими в разные стороны.

Доктор Анцулли, рентгенолог, которая по снимкам знает мою грудную клетку лучше меня. На ней сегодня смешные очки. Анестезиологи Марика и Симона. И Родольфо, который каждый день приносит нам еду из столовой. И подмигивающий мне физиотерапевт Эрнесто.

А еще – пациенты нашего отделения. Восьмилетний Джакомо, как всегда, при тележке примерно такого же роста, как он сам. В этой тележке за его больное сердце без устали бьется специальный прибор. Правда, без сети он работает только пятнадцать минут. Малышка Самира. Она учится в средней школе. У нее проблемы с сердцем из-за диабета, и она ни на шаг не отходит от своей мамы. Алессио и Сара с крошечной Алисой на руках. У нее порок сердечного клапана.

Я все это знаю, потому что здесь, в больнице, личной жизни не существует. Ты очень быстро узнаешь практически все о людях, которые лежат вместе с тобой. Знакомясь, ты сразу называешь болезнь, из-за которой попал в больницу. Потом, конечно, рассказываешь о своей жизни, о школе, о семье. Но первое и самое главное, о чем ты говоришь: почему ты здесь. И насколько тяжелое у тебя заболевание.

Обычно самыми безнадежными больными были я и Такэ.

Но сегодня все по-другому.

Сегодня меня выписывают.

И люди, с которыми я познакомилась в больнице, собрались здесь, вокруг стола, принесенного по случаю из столовой. В центре на белой бумажной скатерти я вижу прекрасный фруктовый торт.

А на стене – цветной баннер с надписью: «До несвидания, Бьянка!»

Кому-то это пожелание может показаться странным, но только не мне. Для меня это лучшее напутствие на свете: желаем тебе никогда больше не возвращаться в больницу.

Стефи гладит меня по щеке и наконец разражается слезами.

Мое новое сердце гулко стучит о ребра. В горле застрял клубок из стальной проволоки. Я хочу поблагодарить всех за все. Но вместо этого только улыбаюсь, как дурочка, не успевая стирать слезы, текущие по лицу.

Это почти как последний день в школе, когда прощаешься с одноклассниками, с которыми провел несколько лет жизни. В этот момент немного жаль расставаться даже с теми, кого терпеть не можешь. С учительницей, точившей на тебя зуб и принципиально не ставившей оценку выше тройки. С одноклассником, который ни на день не забывал обозвать тебя жирной.

Я основательно пропитываю слезами одежду тех, с кем обнимаюсь.

Здесь собрались все, с кем я познакомилась в больнице. Все, кроме одного. Самого важного человека. Да, я струсила и не сказала Такэру, что меня сегодня выписывают.

Я пыталась, клянусь. Я тысячу раз брала в руки телефон. Я открывала наш чат и начинала водить пальцами по экрану, набирая сообщение. Но так и не смогла. Не нашла правильных слов.

И итоге ничего ему не сказала. И сегодня его здесь нет.

Папа собрал мои вещи в чемодан. Я заглядываю в каждый угол палаты, которую делила с бабушкой Блю, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Я не хочу возвращаться, но знаю, что мне еще придется прийти в больницу. И не раз. Надо будет регулярно проходить осмотры, чтобы убедиться, что сердце работает как надо и мой организм его не отторгает. Уже на следующей неделе я приду на биопсию моего нового сердца. Но со временем осмотры станут реже.

Со временем я смогу оторваться от этого места?

Глаза сегодня блестят даже у бабушки Блю.

Мы не обнимаемся, потому что она вся в проводах и датчиках, которые соединяют ее сразу с несколькими приборами. Ее сердце работает, но слабо. У нее было несколько инфарктов.

– Поздравляю, детка, – говорит она и добавляет с улыбкой: – Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

Я смотрю на ее тонкие руки и гладкую кожу. Вглядываюсь в ее лицо, ища черты Блю.

Улыбаюсь ей и говорю:

– До несвидания.

13

– Сегодня ты выбирай, что смотреть!

Кати сидит на моей кровати. Она наконец дочитала только что вышедший вебтун про BTS, который пролистывала как безумная. С волосами, собранными в два хвоста, в белой блузке с черным воротником и короткой расклешенной юбке с бантом спереди, она похожа на помесь фарфоровой куклы с Сабриной Спеллман.

– Что-то мне не хочется ничего смотреть… – говорю я, бросаясь на кровать животом вверх.

Кати растерянно моргает. Кажется, не знает, чем еще можно заняться в субботу вечером, если не просмотром дорам.

Только что прошел дождь, и я выключила кондиционер. Через открытое окно комната наполняется влажным, остывшим после дождя воздухом. И гомоном людей на улице. Мой дом находится в районе Порта Венеция, полном баров и ресторанов.

Я наклоняюсь и смотрю вниз. Перед баром «Пиккьо», как всегда, клубится целая толпа. Все пьют, болтают, курят, кричат. Шум перекрывает резкий вой автомобильного гудка. На тротуаре уже нет места, и люди запрудили почти всю проезжую часть, не давая машине проехать.

Кати тоже выглядывает наружу.

– Не понимаю, что люди находят в этом месте, – говорит она, кивая на «Пиккьо». – Какой-то прогорклый бар. Там даже не делают бабл-ти.

Мы с Кати не ходим в бары по субботам. Как, впрочем, и в другие дни. Отчасти потому, что мне нельзя

А я даже не знаю, нравится ли это мне.

В любом случае мне не с кем было бы пойти, даже если бы я захотела. Я не очень сдружилась с одноклассниками. Если постоянно болеешь и большую часть времени проводишь в больнице или на осмотрах и анализах, то не совсем соответствуешь образу человека, которого зовут скоротать вечерок в баре. Не то чтобы меня как-то буллят в классе. Просто все относятся ко мне как к больной, и у меня ни с кем не сложились доверительные отношения.

Кроме Кати.

Она вцепилась в меня в первый же день учебы. С другими ей бывает не по себе, а со мной она не стесняется и говорит все, что взбредет в голову. Может, потому, что мы обе любим одиночество. Она немного застенчива, и ей не нравится, когда вокруг слишком много людей. Я не страдаю застенчивостью, просто всегда предпочитала быть одна, и все. С Кати мне спокойно: она никогда не попросит сделать что-то, чего я не могу, например пойти на дискотеку, танцевать и пить всю ночь напролет. Я всегда могу положиться на Кати. И Кати всегда могла положиться на меня.

Но теперь все изменилось.

Я смотрю на улицу, разглядываю веселую толпу. О чем они думают? Что будут делать, когда вернутся домой? Какая у них жизнь? Наверняка в ней нет больниц.

Мне вдруг становится душно в комнате.

– Может, пройдемся? – бормочу я неуверенно.

Кати смотрит на меня так, будто я только что предложила ей посмотреть нон-стоп все фильмы Marvel.

– Если не знаешь, что посмотреть, у меня есть масса идей! Недавно вышла новая дорама, и, кажется…

– Можно найти место, где делают бабл-ти! – не отступаю я.

– В такое время? – с сомнением тянет Кати, глядя в телефон. – Уже пол-одиннадцатого.

Помолчав немного, она добавляет:

– Вообще, знаешь, я и не заметила, как пролетело время. Мне пора домой.

– Но сейчас только половина одиннадцатого! Половина одиннадцатого субботы!

– Вот именно, и я не хочу идти одна.

– Я тебя провожу.

– Да, а кто проводит тебя?

Я фыркаю.

– Слушай, нельзя же вечно сидеть в этой норе перед экраном! Иногда можно попробовать заняться чем-то еще.

– Кажется, раньше ты ничего против не имела. Что случилось? Хочешь пойти похвастаться своим новым сердцем?

Я зависаю.

Кати прикусывает губу. Это первая колкость, которую она сказала мне за все время, что мы знакомы. Мы и раньше ссорились, конечно, но до таких подлых выпадов никогда не доходило.

– Мы все меняемся, – говорю я.

– Нам не обязательно меняться, – отвечает Кати. – Мне нравится сидеть с тобой и смотреть всякие глупости на Netflix. У меня нет никакого желания идти в толпу людей, которых я даже не знаю.

Я сжимаю пальцами подоконник.

Кати молча смотрит на меня, потом вздыхает и добавляет:

– Хорошо, в следующий раз сходим куда-нибудь. Можно пойти на аперитив, как истинная современная молодежь, мм?

– На Навильи?

– Только я останусь у тебя на ночь. Я в такое время одна домой не пойду. Договорились?

Я крепко обнимаю ее.

Она едва прикасается ко мне. Мы всегда так обнимаемся. Кажется, она боится сделать мне больно. Хотя со Дня Тренировки по Дзюдо меня все так обнимают.

Кати прощается и уходит. Я стою у окна и смотрю, как она выходит на улицу и быстро пробирается через толпу людей, которые едва ее замечают.

Когда Кати исчезает за углом, отворачиваюсь от окна.

И чем теперь заняться?

Спать совсем не хочется.

Я просматриваю предложения на Netflix и Amazon Prime. Миллионы фильмов и сериалов, и ни малейшего желания посмотреть хотя бы один из них.

Телефон звякает, оповещая об уведомлении.

Кто-то тегнул меня в посте.

Я кликаю на сообщение, и на экране появляется фотография: мы с Блю на карнизе больницы.

Я смотрю на наши лица и мысленно возвращаюсь к тому моменту: потоки воздуха вокруг меня, опасность, адреналин.

Под фотографией один за другим появляются лайки. И куча комментариев.

Кто знал, что у Блю столько подписчиков.

Я захожу на свою страницу. Всего три случайно сделанные фотографии. На одной мы с Кати что-то смотрим в моей комнате, на другой – моя антибиблиотека, на третьей – мы с Такэру на озере.

Да, меня трудно назвать инфлюенсером. Но количество моих подписчиков странным образом начинает расти.

Как и число сообщений в личке:

КАМИ05

Афигеть, ты дружишь с Блю? Классная фотка.

Вы сумасшедшие. Обожаю вас!

Хочу больше совместных фоток!

10:50

Я смотрю на сообщение, отправленное человеком с неизвестным ником. И не отвечаю. Что я могу ему ответить?

Вместо этого я пишу Блю:

Ты выложил фото!

10:51

Глупость какая-то…

Но Блю отвечает.

БЛЮ

Тебе нравится?

10:52

Нравится?

Я ставлю гифку смущенной девочки.

Блю отправляет смеющиеся смайлики.

Мне пишут твои фанаты. Требуют новых фоток.

10:53

Да, фотка залетела. Я еще никогда не собирал столько лайков и репостов за такое короткое время. Кажется, мы в тренде, крошка!

10:55

Мы продолжаем обмениваться сообщениями.

Когда я отрываю глаза от экрана телефона, уже почти полночь. Батарея вот-вот разрядится. Батарея телефона, разумеется. У меня больше нет искусственного сердца, которое нужно заряжать.

Я вставляю шнур в телефон и, только нажимая кнопку блокировки, вспоминаю, что так и не ответила Такэру.

Уже слишком поздно.

Сделаю это завтра.

Сердце Такэру

14

Частота сердечных сокращений может меняться в зависимости от настроения.

Как только я узнал о своей болезни, я решил научиться сам измерять себе пульс. Это несложно: на YouTube полно видео, объясняющих, куда класть пальцы и как считать.

Когда мы встревожены, сердце бьется быстрее. Иногда пульс бывает даже больше ста ударов в минуту.

Из-за тревоги мы теряем драгоценные удары сердца. А они не бесконечны.

Когда я их считаю, мне кажется, что у меня все под контролем.

Вода вот-вот закипит.

Я достаю комбу из кастрюли и засыпаю в нее кацуобуси. Ставлю таймер: ровно десять минут.

Потом вынимаю из упаковки собу. Ее надо будет отварить и только в конце добавить в бульон даши, который я готовлю.

На кухне никого нет. Я перевожу взгляд на сад за окном над раковиной. Перед столами, за которыми я, Матильда и Эудженио обычно болтаем и играем, простирается газон, где мой отец проводит занятия йогой или медитацией.

В гостиной рядом с кухней мама создает цветочные композиции для столов, за которыми едят отдыхающие. У нас обычно останавливаются люди, помешанные на медитации, восточной философии и ужасных травяных чаях моего отца.

Мама не хочет использовать слово «икебана», но букеты, которые она собирает, по-другому не назовешь.

Мама скучает по Японии. Но она слишком гордая, чтобы признаться в этом. Когда я был маленьким, она поссорилась с родителями и с тех пор вообще не говорит о своем доме.

Больше всего она скучает по японской кухне. И при этом совершенно не умеет готовить.

Так что несколько лет назад я научился готовить и японские блюда.

Я перепробовал самые разные рецепты. Даже делал такояки – такие шарики с начинкой из осьминогов. Готовить их и правда трудно, но у меня они получаются просто идеально. Точнее, получались.

До того как их попробовала Бьянка и стала называть меня дурацким прозвищем: Такэ-яки.

Я хотел быть ее героем, а не фрикаделькой.

С тех пор я больше не делаю шарики, начиненные осьминогом, хотя они очень вкусные.

Когда мама ест мои японские блюда, у нее блестят глаза. Видно, как сильно она скучает по Японии. Я готовлю, чтобы она меньше скучала. И еще потому, что мне нравится чувствовать себя японцем, хоть я и гайдзин, иностранец, как сказали бабушка с дедушкой, когда я единственный раз в жизни поехал в Осаку, чтобы познакомиться с ними.

Какэ соба – моя любимая комфортная еда. Кто-то объедается картошкой фри и шоколадом, а я балдею от японских спагетти.

Сейчас я готовлю их и для гостей, которые живут с нами в нашем «бед энд брекфаст».

Я выключаю огонь и смотрю, как стружки кацуобуси медленно опускаются на дно в остывающей воде. Я считаю их про себя, пока они планируют вниз. Счет помогает чувствовать, что у меня все под контролем.

В голове вертится клубок мыслей, в которых я не могу разобраться. Обычно в таких случаях я ищу спасение в готовке. Готовке или бумажных журавликах, которых мы делаем с Бьянкой.

Но сейчас Бьянки нет, а делать их одному ощущается не так.

Обычно, когда я раскладываю ингредиенты на столе, смешиваю их, нарезаю и готовлю, в моей голове все расставляется по местам.

Но только не сегодня. Я снова беру телефон и проверяю уведомления.

Почему она не отвечает?

Завтра я снова ложусь в больницу на несколько дней. Может, на неделю или больше.

Не могу дождаться, когда снова там окажусь. Но, с другой стороны, мне страшно. И совсем не из-за болезни.

Я рад за нее.

Очень рад.

Она это заслужила.

Это прекрасно.

У Бьянки теперь новое сердце.

Но.

Получив новое сердце, она стала вести себя по-другому.

Когда она написала, что ей позвонили из больницы, я прыгал от радости. Моя лучшая подруга скоро поправится! Навсегда!

Да, знаю, есть риск, отторжение и так далее.

Но, блин, у нее будет здоровое сердце! Все будет хорошо. Все должно быть хорошо.

Я рад за нее, правда.

Но…

Я прогоняю эту мысль, но она не уходит.

Звонит таймер. Десять минут истекли.

Все стружки кацуобуси опустились на дно кастрюли. Я вылавливаю их из воды ситом, потом процеживаю бульон даши.

Запах бьет в ноздри. Я вдыхаю и выдыхаю три раза.

Не хочу ни о чем думать.

Я ставлю собу на огонь.

Не хочу ни о чем думать.

Когда придет моя очередь?

Когда мне позвонят из больницы?

Когда на следующий день я приезжаю в больницу, новость сбивает меня с ног, как поезд на полном ходу.

– То есть как это ее нет?

Стефи смотрит на меня, не скрывая удивления.

– Ее вчера выписали. Ты не знал?

Я сжимаю пальцами ручку спортивной сумки, в которой лежат пять рубашек, три пары брюк, средства личной гигиены и таблетница.

Едва войдя в отделение, я первым делом пошел в ее палату.

Но Бьянки там не оказалось.

На ее кровати, на ее бывшей кровати лежали чужие вещи.

– Знал, конечно. Просто забыл, – лгу я и улыбаюсь старушке с розовыми волосами, сидящей на соседней кровати. – Простите, синьора Балини.

Старушка кивает и подмигивает мне.

– Ты заходи как-нибудь! – говорит она.

Стефи ведет меня в мою палату. Я слишком резко бросаю сумку на кровать.

– Все в порядке?

Взгляд у нее испытующий и обеспокоенный одновременно.

– Конечно! – уверяю я, обнимая ее. – Я тебя обожаю, Стефи! Ты лучший человек в больнице. Когда-нибудь я приглашу тебя в наш «бед энд брекфаст» и приготовлю идеальный итальянско-японский фьюжен-ужин специально для моей любимой медсестры.

Она обнимает меня и смеется.

– Располагайся. Доктор Келлер скоро придет и расскажет, что мы будем делать в ближайшие дни.

Пару часов спустя я сижу один в общей комнате. Осмотры закончились. Все как всегда. Я знаю здешний распорядок наизусть.

Сейчас начало девятого. Ужин тоже закончился. Все разошлись по своим палатам, готовятся ко сну.

В общей комнате – никого.

Очень хочется пробраться в буфет на третьем этаже и украсть вкуснейший фисташковый маффин. Мы с Бьянкой всегда так делали.

Но теперь ее здесь нет.

И она мне даже ничего не сказала.

Вдруг раздается легкий шорох. Кто-то открыл дверь в отделение.

Я выглядываю в коридор. В такое время это могут быть только медсестры или санитары. Если это наш санитар Энрико, я попрошу его сыграть со мной во «Взрывных котят».

Но это не Энрико.

В коридоре стоит девочка. Высокая и тоненькая.

Она немного похожа на подростковую версию Ванды из «Ванды/Вижн». До того как та стала сумасшедшей ведьмой и заперла целый город в параллельном измерении, сделанном из ситкомов и сериалов.

– Привет, – говорит девочка; голос у нее тоже тоненький. – Хочешь?

У нее в руке что-то очень знакомое.

– Я взяла их тайком, – объясняет она в ответ на мой недоуменный взгляд. – Это проще простого. В такое время в больнице почти никого нет, а буфет на третьем этаже практически пуст.

– Я знаю, – говорю я, беря фисташковый маффин из ее рук.

– Ты когда-нибудь ела что-нибудь вкуснее? – мычу я, замирая от удовольствия и доедая последние крошки.

Мы сидим, скрестив ноги, на разноцветном ковре в общей комнате. Я и девочка, похожая на Ванду. Мы поедаем маффины, не сказав друг другу ни слова. Я даже не знаю, как ее зовут.

Девочка что-то недовольно бубнит и поднимает бровь.

– Вообще-то они далеки от совершенства, – наконец говорит она, тыча в последний кусочек маффина, оставшийся у нее на ладони.

– Что,

Я чуть ли не давлюсь. Да как она смеет критиковать мои любимые фисташковые маффины? Я уже несколько месяцев пытаюсь достичь поэтичности этого воздушного, как облако, пирожного! Но у меня ничего не выходит. Нет, понятно, что мои маффины тоже очень вкусные, но им далеко до пенистой легкости маффинов из буфета на третьем этаже. Сделать точно такие же – мечта всей моей жизни.

После нового сердца, конечно.

– Они жестковаты. И в них многовато масла, – заявляет Ванда-подросток.

Это шутка такая, да?

– Хочешь узнать секрет идеального маффина? – шепчет она, наклоняясь ко мне.

– О, конечно! Очень интересно послушать, как можно усовершенствовать самые совершенные маффины в галактике.

Мои слова повергают Ванду-подростка в замешательство. О господи, она еще и краснеет.

Я был слишком груб? А, да, я ей нахамил…

– Ну, просто я люблю готовить, – говорит она тонко, как нить, которая вот-вот порвется. – И маффины – мой коронный десерт.

Кажется, я впервые в жизни встречаю сверстника, который любит готовить. Думаю, нужно взять паузу, чтобы насладиться этим моментом. Обычно о еде я разговариваю с нашей 60-летней соседкой Сабриной.

Ванда-подросток вдруг начинает казаться мне интересной.

– Ты это серьезно?

Она улыбается, запихивает в рот последний кусок маффина и протягивает мне руку.

– Приятно познакомиться, меня зовут Ирис, – говорит она так, будто присутствует на заседании клуба анонимных алкоголиков. – Готовка – мое лекарство. Помогает успокоиться.

Я пожимаю ей руку. Хрупкую и тонкую, как все в этой девочке.

– Привет, Ирис. Я Такэру. Кажется, у нас есть что-то общее.

Сердце Бьянки

15

Кати уехала.

Она сдала письменные выпускные экзамены и умотала на несколько дней к своим дяде и тете на Адриатическую ривьеру, чтобы немного отдохнуть перед финальным рывком в виде устных экзаменов.

– Поедем со мной! У них там огромный дом! Мы наконец-то сможем вместе пойти на пляж и поплавать! И потом, под зонтиком так хорошо читается!

При мысли о настоящем купании в море у меня приятно защекотало в животе. Хотя, честно говоря, «море» не самое подходящее слово для коричневой жижицы, которую представляет собой Адриатика в Романье. Но я так давно не купалась в море. В последний раз это было до того, как на меня повесили Польдо. Я уже и забыла, каково это, когда вода полностью обволакивает тебя и делает легкой, как перышко.

Но папа с мамой были непреклонны. Мне только что провели трансплантацию, и я должна постоянно проходить кучу осмотров.

Так что никаких каникул на море.

Июньские дни тянутся скучно, как первые эпизоды «Ведьмака».

Я залипаю перед экраном телевизора или компа.

Недавно я узнала о новом ритуале лос-анджелесских банд. Они едут за гробом на автомобилях. Разумеется, с пуленепробиваемыми стеклами. Вид, наверное, напоминает кинотеатр под открытым небом. Еще пару недель назад я бы над этим крепко задумалась. Но сейчас мне все это кажется просто скучным.

Мне не с кем гулять.

У меня новое сердце, но я не знаю, что с ним делать.

Такэру в больнице.

Я чувствую себя настолько виноватой, что не могу с ним нормально общаться. Просто шлю ему дурацкие гифки и ссылки на кулинарные рецепты, потому что он помешан на них.

А я вот ни на чем не помешана. Меня ничего по-настоящему не интересует. Ну разве что странные похороны. А так – понятия не имею, что делать со своей жизнью.

Хорошо, что до выезда в большой мир у меня есть еще целый год парковки в школе. Но кто знает, может, отторжение сделает свое дело и мне не придется беспокоиться о том, чтобы наполнить свою взрослую жизнь смыслом?

Под подушкой дивана, на котором я валяюсь уже несколько часов, вибрирует телефон. Родителей нет дома, и, пока они не вернутся, я не собираюсь двигаться с места.

Я беру телефон.

Сообщение от Блю.

Мы не списывались с тех пор, как он три дня назад запостил наше фото.

Я решила убрать тег. На всякий случай. На меня подписано не так много людей, но среди них есть Кати и Такэру. Не хочу, чтобы они знали, что я рисковала свалиться с крыши семиэтажного здания спустя неделю после пересадки сердца.

Но это не значит, что я не хочу общаться с Блю.

БЛЮ

Не хочешь сделать пару снимков? Мне нужен заряд адреналина, я умираю со скуки!

16:55

Я мысленно переношусь на крышу больницы.

Мне только что подарили новое сердце. Стефи говорит, что я должна доказать, что достойна такого подарка. Вряд ли она имеет в виду опасные снимки.

Но тут я представляю себе остаток дня: длинная, плоская и абсолютно пустая перспектива.

И решаю: пошли все к черту.

Где?

16:55

Полчаса спустя мы встречаемся в CityLife, напротив торгового центра.

На Блю – узкие брюки и гигантская толстовка. Назвать ее оверсайз – значит сильно приуменьшить ее размеры. На улице больше тридцати градусов. Как ему не жарко?

– Как ты? – спрашивает он, внимательно изучая меня глазами, цвет которых я так и не смогла определить.

Ненавижу, когда люди на меня так смотрят. С жалостью и беспокойством. Как будто я умру с минуты на минуту прямо у них на глазах.

Мне бы очень хотелось, чтобы Блю не смотрел на меня так. Но он смотрит.

Блю все знает. Он знает о трансплантации, хотя я никогда ему об этом не говорила. Это, конечно, работа его бабушки. Розововолосая старушка Винкс очень любит поболтать.

Я выдерживаю его взгляд и говорю:

– Лучше, чем когда-либо.

Что, в общем, сущая правда.

Мирт прыгает вокруг нас с таким энтузиазмом, будто мы идем на фестиваль сосисок. Когда я наклоняюсь, чтобы поздороваться, он ласкает мне лицо влажным языком.

– Ты знаешь, что он ни с кем больше так себя не ведет? – говорит Блю, протягивая мне поводок. – Я несколько месяцев потратил, чтобы он ко мне привык. Не могу дождаться, когда бабушка поправится и Мирт снова будет только ее собачкой.

Я замираю в нерешительности.

Я не люблю собак. Но у Мирта такие глаза. Карие, похожие на два шоколадных озера.

Блю наматывает поводок мне на запястье. Я вздрагиваю, но не одергиваю руку. Его пальцы касаются моей кожи. Они немного шершавые, но это даже приятно.

– Не хочешь пройтись по магазинам? – говорит он.

– Я думала, тебе нужен адреналин.

– Все зависит от того, насколько ты ловкая, – отвечает Блю, подмигивая.

Что за ерунда?

Блю идет к дверям, и я не успеваю ничего спросить.

Мы проходим через стеклянные двери, и нас встречает приятная прохлада.Да здравствует кондиционер! Гудбай, глобальное потепление.

Кажется, я была в CityLife один раз. Может, два. Мне он никогда особо не нравился. Какая-то странная смесь дорогих брендов и магазинов, доступных последнему бедняку. Идеальная иллюстрация нашего общества, основанного на социальном неравенстве.

Мы лениво движемся по центральному коридору, нерешительно поглядывая на Calvin Klein, Tommy Hilfiger, Apple и другие магазины, к которым мне с моим тощим кошельком не стоит даже приближаться.

Мирт торопливо перебирает лапами рядом со мной.

– Куда ты хочешь пойти? – спрашиваю я, когда мы проходим мимо магазина Tiger, единственного, который кажется мне более или менее доступным.

– Не знаю пока, – отвечает Блю, сканируя глазами витрины. – Скажем так, я изучаю охотничьи угодья.

Он достает телефон и снимает все, что нас окружает.

Я захожу на его страницу и вижу, что он выложил видео. С опросом:

«Куда нам зайти? Выберите магазин!»

Он это серьезно?

– Я считала тебя немного более самостоятельным, – говорю я с ухмылкой. – Твои подписчики и одежду тебе выбирают? Может, они ее и покупают?

– А кто говорил, что кто-то будет что-то покупать? – отвечает Блю, просматривая результат опроса.

Решение принято почти единогласно: Tiger.

Блю берет меня за руку и тянет за собой к витрине магазина, забитой бесполезными и очаровательными вещами.

У него твердая, теплая и надежная рука. У меня потная и скользкая ладонь. Но Блю, похоже, этого не замечает.

Мы заходим внутрь.

Блю берет тележку, и мы идем по спиральной дорожке, огибающей полки. Так как сейчас лето, вокруг нас все завалено самыми нелепыми предметами разных оттенков оранжевого, зеленого и синего: солнцезащитные очки, свечи, альбомы для рисования, наклейки на стены, акварельные краски, гигантские колоды карт, надувные мячи, пляжные тапочки в виде дельфинов и даже удочка с маленькой пластиковой ванной, чтобы рыбачить, сидя на унитазе.

Блю направляется к стене с украшениями для бриколажа: блестки, наклейки и куча других восхитительных мелочей, назначение которых мне совершенно неведомо.

– А сейчас, – говорит он, наклоняясь к моему уху, – мне нужно, чтобы ты широко открыла свои прекрасные карие глаза и сказала мне, когда никто из продавцов не будет смотреть в нашу сторону. И смотри не попадись.

Что? Мы что, на съемках «Воровок»? А я не заметила. Нет, ну в самом деле, неужели в двадцать первом веке по-прежнему круто красть вещи из магазинов?

– Ты спятил? – шепчу я. – Тебе что, двенадцать? Очень хочется сотворить что-нибудь противозаконное?

Блю бросает на меня укоризненный взгляд, хитрый, как у кошки.

– Положись на меня, – произносит он.

Я скрещиваю руки на груди и качаю головой.

Блю притворно хмурится, а потом показывает мне средний палец. И идет дальше по проходу между полками, оглядывая их как ни в чем не бывало. Я вижу, как его глаза бегают по сторонам. Потом он быстрым и легким движением хватает ручку, увенчанную зелеными перьями, и прячет ее под гигантской толстовкой.

Теперь понятно, почему он ее надел.

– Прости, – говорит Блю, возвращаясь ко мне. – Я не хотел ставить тебя в затруднительное положение. Если тебе все это не нравится, ты не обязана мне помогать.

Я киваю и немного успокаиваюсь.

– Просто я думал, нам тут будет весело. Поверь, это очень хороший заряд адреналина. Особенно, когда у тебя есть публика!

Блю кивает на телефон. Я и не заметила, что он ведет стрим для своих подписчиков. За нами следят сотни человек. Комментарии, сердечки и слова поддержки рекой текут под нашими лицами, уставившимися в экран.

Блю улыбается.

– Как думаете, отступит наша маленькая Бьянка или нет?

Я хлопаю ладонью по телефону и отхожу от Блю, таща за собой на поводке необычайно взволнованного Мирта.

На нас рассеянно смотрит продавщица с короткими черными волосами. Чему она улыбается? Наверное, думает, что мы просто два подростка, которые смеются и ссорятся без причины, как все подростки. А может, ей нравится Мирт.

И тут меня захлестывает волна адреналина.

Я чувствую каждую молекулу своего тела.

У меня в груди бьется новое сердце.

Интересно, как бы поступил его предыдущий владелец?

Он любил риск? Он был веселым? Или скучным и боязливым?

А я, Бьянка? Я какая?

Блю не сводит с меня глаз. Одно мгновение – и я решаюсь.

Не знаю, какая я. Знаю только, что яжива.

Блю продолжает стрим. Я подхожу к полке со свечами разных форм и цветов. Провожу по ним пальцами. Замираю в нерешительности. И что теперь?

Блю подходит ближе. Я чувствую ткань его толстовки на своей руке.

– Сейчас… сейчас… – говорит он, не глядя на меня. – Давай!

У меня нет времени думать. Моя рука тянется к маленькой круглой свечке. Пальцы смыкаются на добыче и исчезают в сумке.

Кондиционер работает на полную мощность, но я вся в поту.

Блю смотрит на меня с гордостью и улыбается.

Я оглядываюсь в поисках камер.

Когда мы подходим к кассе, у нас в тележке – только резинка в форме тропической пальмы.

От страха, что Блю и ее припрячет, я достаю кошелек и расплачиваюсь.

На кассе совсем юный парень со смуглой кожей и разноцветным лаком на ногтях осматривает нас с ног до головы. Сначала меня, потом Блю. Будто мне снова делают КТ в больнице.

Кассир улыбается Мирту, который приподнялся на задние лапы и обнюхивает кассу.

– Спасибо за покупку, до свидания! – говорит он, беря у меня деньги и протягивая чек.

– У тебя очень красивая улыбка, – подмигивает ему Блю.

Я хватаю его за руку и вытаскиваю из магазина.

В коридоре мне хочется только одного: убежать и исчезнуть. Но Блю останавливает меня.

– Надо держаться непринужденно, крошка, – говорит он с улыбкой. – Мы не должны вызывать подозрений.

Боже, разве я могу не вызывать подозрений!

Я смотрю на свое отражение в витрине магазина. Рыжие волосы, собранные в хвост, теперь торчат во все стороны. Лицо красное, как будто я только что пробежала марафон.

Сердце внутри скачет галопом. Оно же не вырвется наружу?

Блю проводит пальцами по экрану телефона и показывает мне.

Его подписчики как с цепи сорвались: сотни восторженных комментариев.

Я стала знаменитой! Я? Знаменитой?

Блю снова хватает меня за руку.

Мы улыбаемся друг другу и потом, не сказав ни слова, бежим по коридору. Все быстрее и быстрее.

Мирт лает на бегу. Его уши развеваются, как паруса.

За нами гонятся! Гонятся же?

Мы выпрыгиваем через стеклянные двери в удушающую

Я только сейчас понимаю, что смеюсь. Как сумасшедшая. Смех вырывается из меня сам собой.

Блю тоже смеется.

Я сейчас здесь, и я жива.

16

На тумбочке рядом с кроватью горит свеча Tiger.

Хватая ее с полки, я не знала, что она ароматизированная. Теперь у меня в комнате стоит запах клубники с химическим привкусом, напоминающим о том, что в какой-нибудь развивающейся стране кого-то нещадно эксплуатируют на производстве таких вот свечей.

Однако я совсем не чувствую себя виноватой. По сравнению с тем, что я присвоила себе чужое сердце, кража свечи кажется мелочью.

С нашего приключения в CityLife прошли всего сутки, а мой аккаунт уже пополнился десятками новых подписчиков. Они присылают сообщения, ставят лайки и строчат комментарии.

Все пишут одно и то же: мы с Блю сумасшедшие, но дико крутые, когда будет новое совместное видео.

Я поужинала, приняла лекарства и смотрю в потолок. Сейчас только девять вечера, а я уже надела пижаму.

Мама принесла мне смузи из арбуза и ананаса и спросила, не хочу ли я посмотреть с ними фильм. Я ответила, что устала. Это неправда, мне просто скучно.

Я сказала, что почитаю немного, а потом лягу спать.

Она кивнула и ушла. Сейчас до меня доносится звук телевизора и голоса папы и мамы. Они всегда комментируют происходящее на экране. Смотреть с ними кино довольно утомительно, а у меня завтра первый осмотр после пересадки. Надо как следует отдохнуть, верно? Мне сделают биопсию, чтобы убедиться, что не началось отторжение.

Интересно, этому новому сердцу хорошо в моем теле после того, что произошло вчера?

Оно радо испытывать такие острые ощущения?

Моему новому сердцу нравится адреналин?

Завтра я, возможно, увижу Такэру. Я сказала ему, что буду в больнице. Он там уже несколько дней. Ему меняют дозировки. Говорит, у него все хорошо. У него же точно все хорошо?

Снова загорается экран телефона, но на этот раз это не новые подписчики.

Это Блю.

Я сажусь и открываю сообщение в предвкушении новостей.

БЛЮ

Что делаешь сегодня вечером?

Не хочешь на тихую дискотеку на Арке Мира? ☺

21:12

Я никогда не была на тихой дискотеке. Как, впрочем, и на обычной.

Мама с папой всегда были против. У них представление о дискотеках не менялось с 70-х: рассадник разврата, секса, наркотиков и алкоголя. Смертельный микс для человека с больным сердцем.

Кати, понятно, тоже не предложит сходить на дискотеку. Да и меня, честно говоря, они никогда не привлекали. Смысл платить за то, чтобы оказаться в замкнутом пространстве с кучей пьяных незнакомцев, которые, стоит отвлечься хоть на секунду, так и норовят схватить тебя за задницу? Да и музыку дискотечную я никогда не любила, тем более на полную громкость.

Я пялюсь на сообщение Блю.

Потом открываю шкаф. Прежде чем ответить, надо оценить гардероб. Если бы я была худой, я бы, наверное, купила себе что-нибудь, наплевав на то, что не выхожу из дома по вечерам. Просто чтобы нравиться самой себе в зеркале. Но из-за круглых бедер и большой задницы я чувствую себя человеком-грушей.

Я достаю черную футболку длиной с короткое платье с надписью: «Дождь не может идти вечно». Вполне подходит для летнего вечера и, главное, для моего настроения.

Потом надеваю шорты, которые исчезают под футболкой.

Повязываю вокруг запястья маленькую сумочку. Мне ее подарила Кати. Что-то вроде носового платка с двумя ручками, куда помещаются только телефон и бумажник.

Я расчесываю не идеально чистые волосы. Лучше оставить их распущенными, так лицо кажется менее круглым.

Хочу!

21:35

БЛЮ

В 23:00 перед Аркой.

21:36

Ровно в одиннадцать я на месте. И боже, сколько же тут людей.

Я нервно сжимаю сумку-платок Кати.

Пришлось подождать, пока родители уснут перед телевизором, что происходит строго в 22:30, если только мама не смотрит матч «Интера». После этого я проскользнула к входной двери, пройдя за диваном. Я тогда почти не дышала. Но они ничего не заметили. Даже не услышали скрежет ключа в замке – так громко работал телевизор.

В общем, я ушла тайком. Впервые в жизни. Потом доехала на метро до площади Кадорны, а оттуда, обогнув парк Семпионе, добралась до мощеного открытого пространства, где и остановилась.

Идя по улицам Милана, я думала о Кати, которая боится ходить вечером одна. А я боюсь? Не знаю.

У меня в животе борется с десяток самых разных эмоций, и мне совсем не хочется их распознавать.

Впереди величественно возвышается Арка Мира, освещенная яркими прожекторами. Вокруг – группы юношей и девушек. Кто-то сидит на земле, кто-то на ступенях арки. Какой-то парень играет на гитаре.

Я не сразу замечаю тихую дискотеку.

Выглядит немного комично: люди танцуют под музыку, которую никто, кроме них, не слышит. В полной тишине. Ну, почти. Слышно только шуршание обуви по асфальту, тяжелое дыхание и смешки. На головах у всех – наушники с зеленой светодиодной лампочкой.

Я ищу Блю, лавируя между прыгающих людей. Через несколько минут, увернувшись от пары ударов локтями, я уже начинаю думать, что он меня кинул, как вдруг вижу Мирта.

Пес прыгает как сумасшедший вокруг группы парней. Все в наушниках, включая Блю.

Увидев меня, он машет мне рукой.

– Вот и ты, отлично!

Блю подводит меня к какой-то будке, где симпатичная девушка с жвачкой во рту протягивает мне наушники. Блю помогает мне их включить, и мы возвращаемся к его друзьям. Они танцуют, прыгают, смеются.

Музыка льется мне в уши. Неплохая, надо сказать.

Мирт подходит ближе, и я наклоняюсь почесать его за ушами.

Песня в наушниках мне знакома. Selfish love Селены Гомес. Кто-то касается моего плеча – это Блю жестом говорит мне встать и потанцевать.

Я танцевала всего раз в жизни – у Такэру дома. Как-то вечером мы врубили музыку на полную, потому что его родители уехали в город в кино, а через минуту, конечно, выдохлись и просто лежали на полу, слушая песни. Такие вот танцы.

Но теперь все по-другому.

Я встаю и закрываю глаза. Музыка заполняет голову. Сердце бьется, ноги покалывает. Я начинаю покачиваться. Мысли взрываются. Ритм ускоряется.

Сердце бьется быстрее. Я двигаюсь в такт музыке.

Кто-то берет меня за руку. Блю.

Голос Селены Гомес стихает, и начинается другая песня. Malibu Санджованни.

Мы двигаемся быстрее. И смеемся.

Один из друзей Блю, парень в белой рубашке и с длинными волосами, протягивает мне бутылку. Пиво, наверное,

С больным сердцем и тем более после трансплантации нужно соблюдать бесконечную кучу правил.

Эта бутылка нарушает минимум три. Или четыреста.

Во-первых, она содержит алкоголь.

Сердечникам алкоголь так же противопоказан, как Супермену криптонит. В детстве папа иногда давал мне попробовать каплю вина, смешанного с водой. Но после Дня Тренировки по Дзюдо в нашем доме запрещен любой алкоголь. Из напитков водятся только фруктовые соки, чаи и травяные настои.

Трансплантация в отношениях с алкоголем мало что меняет. Если очень хочется, можно, конечно, время от времени пропустить стаканчик, но только на свой страх и риск.

Во-вторых, бутылка явно нестерильная.

Из нее наверняка пил не один человек. А я между тем все еще принимаю иммунодепрессанты. Конечно, не в таких дозах, как сразу после пересадки, когда меня заперли в обеззараженной палате, но пить из горла вместе с людьми, которых я вижу впервые в жизни, все равно рискованно.

У меня в голове проносится длинный список других правил, противопоказаний, предписаний и рекомендаций.

Но в моих наушниках играет та же музыка, которую слышат все остальные.

Четыре утра,

Свет гаснет,

Сердца горят,

И летят искры…

– Окей, – говорю я, забыв о том, что меня никто не слышит.

Потом протягиваю руку и беру бутылку. Подношу ее ко рту и запрокидываю голову. Губы холодит влажное стекло. По телу пробегает легкая дрожь. Прохладная жидкость стекает по горлу. Горькая и немного шипучая.

Я делаю большой глоток, почти перестав дышать.

Парень в белой рубашке хлопает меня по спине и смеется.

– Давай, давай! – говорит он одними губами.

Я делаю еще глоток и передаю бутылку Блю.

Он смотрит на меня весело и немного удивленно.

Я в шутку бью его по плечу. Музыка в наушниках становится громче. Я беру его за руки, и мы танцуем, подпрыгивая на месте.

Его глаза все такого же непонятного цвета. Я чувствую себя малолеткой. Но мне плевать.

Есть только я и Блю и музыка.

17

– Метро закрыто, – объявляет Кристиан, парень в белой рубашке, угостивший меня первой бутылкой пива. За ней последовали другие. Не помню сколько.

Когда тихая дискотека закончилась, мы вернули наушники и пошли бесцельно слоняться по улицам. И вот дошли наконец до станции метро.

Только уже два часа ночи. Поезда не ходят. Я не знаю, как вернуться домой.

В такое время идти в район Порта Венеция пешком слишком опасно, тем более что я почти пьяна после всего выпитого пива.

При этом чувствую я себя просто отлично.

Мне все кажется приглушенным: звуки, мысли. Но мое новое сердце по-прежнему бьется. Значит, все хорошо. Ничего не случилось, я все еще жива.

Блю обеспокоенно смотрит на меня и спрашивает:

– Где ты живешь?

Я отвечаю.

– Порядок, – говорит Кристиан. – Мы тебя подвезем.

Мне вдруг страшно хочется оказаться дома. Немедленно, сейчас.

Я не хочу больше стоять здесь, на пустой улице, среди ночи с людьми, которых едва знаю.

Завтра у меня первая биопсия в больнице.

Кажется, я сделала чудовищную глупость.

Блю кивает вместо меня и берет меня под руку. Я что-то бормочу. Язык заплетается. Из меня вдруг вырывается смех, хотя мне совсем не смешно.

Мы подходим к «Фиату Пунто» Кристиана. Эта машина, кажется, старше моих родителей.

Мы с Блю садимся сзади, Мирт лижет мне лицо. Кристиан сидит за рулем, рядом с ним еще один парень. Не могу вспомнить его имя. Кажется, Чико? Он не расстается со своим телефоном. Он привязан к нему намного больше, чем я или Блю.

Кристиан включает музыку и открывает окна. Машина движется вперед в знойный ночной Милан.

Я думала, мне надоел шум, но меня будто подзарядили: я снова все ощущаю отчетливо и ясно.

Мы с Блю начинаем скакать на сиденье. Мирт радостно лает. Кристиан воет в окно. Машина летит по широкой полупустой улице, протянувшейся черной лентой между домами.

Мне больше не хочется домой.

Чико поворачивается к нам и смотрит на Блю. Тот кивает и достает телефон.

– Доброй ночи, ребята, – говорит он экрану, стараясь перекричать музыку.

Похоже, начался очередной стрим.

– Наша вечеринка в полном разгаре. И мы закончим ее на ура!

Блю протягивает мне поводок.

– Держи его крепко. Что бы ни случилось.

Я ничего не понимаю, но послушно киваю, наматывая поводок на запястье. Потом обнимаю Мирта и чешу его за ушами. Он это обожает. И прижимается ко мне.

Кристиан смотрит на нас через зеркало заднего вида. Он смеется. Он все понял. Я – ничего.

Кристиан увеличивает громкость и одновременно нажимает на газ.

Нас с Миртом вдавливает в спинку сиденья.

Блю передает телефон Чико. Тот разворачивается и начинает снимать.

А Блю открывает дверцу и приподнимается, наполовину высовываясь из машины.

Рукой он держится за дверь, а ногой цепляется за мою ногу. Остальная часть его тела парит в воздухе. Машина мчится все быстрее. Блю кричит и машет в камеру, двигаясь в такт музыке.

Все это длится несколько секунд. Или час.

Блю бросается на заднее сиденье, захлопывает дверь и валится на нас с Миртом. Пес снова начинает лаять, на этот раз от страха. Я чувствую, как его маленькое сердце колотится рядом с моим.

Блю выхватывает телефон из рук Чико и снова кричит своим подписчикам:

– Это было по-тря-са-ю-ще!

– Кики-челлендж: сделано! – смеется Кристиан, немного сбавляя скорость.

Блю смотрит на меня.

– Все в порядке?

Песня по радио закончилась, и мы погружаемся в тишину перед следующей.

Я не отвечаю. Просто не знаю, что ответить.

Блю качает головой.

– Наверное, это не для тебя. Прости.

Чико и Кристиан смеются. Блю тоже смеется.

Я вспоминаю, как мы стояли на крыше больницы. Вспоминаю ощущение пустоты. Страх. Электричество, пронизывавшее каждую клетку моего тела.

– Хотя, знаешь, ты могла бы стать даже популярнее, чем я, – продолжает Блю. – У тебя честное, открытое лицо, ты нравишься людям. Наша совместная фотка набрала в разы больше лайков, чем любая из тех, которые я постил раньше. Я тебе даже немного завидую.

Блю мне завидует. Мне, которая никогда ничего в жизни не делала. Только таскалась из одной больницы в другую и планировала свои Идеальные Похороны.

Я чувствую, как у меня что-то шевелится в животе. Бабочки?

– Как ты это делаешь? – спрашиваю я, передавая Блю собаку.

Он сразу понимает, о чем я, и улыбается своей кошачьей улыбкой.

– Только смотри, осторожно. Прижимайся крепче к краю дверцы там, где выступ.

Он показывает мне точку прямо над

Чико снова поворачивается к нам. Он так возбужден, будто готовится к стриму своего любимого ютубера.

Кристиан перестает смеяться.

– Слушайте, может, не стоит… – начинает он. – Это может быть опасно, и мне кажется, Бьянка не готова.

– Откуда ты знаешь, готова я или нет?

Кристиан снова смеется, но добавляет:

– Поступай как хочешь, только если упадешь, я уеду. Мне не нужны неприятности.

– Ты идиот, Крис, – говорит Блю и поворачивается ко мне. – Но в его словах есть доля истины. Может, тебе не стоит…

Я вдруг вскипаю.

– Кто ты такой, чтобы указывать, что мне делать?

– …делать это одной, – продолжает Блю, потом снова смеется и выставляет руки перед собой, будто защищаясь. – Все, все, все, не смею сдерживать твой боевой дух!

Я смотрю на его руки. Я касалась их, когда мы в наушниках танцевали под музыку, которую слышали только мы одни.

Они кажутся надежными.

– Ты уверена, что все в порядке? – снова уточняет Блю, и я замечаю беспокойство в его взгляде. – Ну, в смысле, сердце и…

– Тогда давай вместе, – громко говорю я, перебивая его.

Не хочу, чтобы Крис и Чико знали о пересадке. Я полжизни прожила с больным сердцем, но теперь я такая, как все. Нормальная. Нормальная же?

По радио играет новая песня. Я ее не знаю, но у меня от нее мурашки.

Блю кивает и придвигается ближе. Он смотрит мне в глаза. Я чувствую запах его кожи. От него пахнет солнечным лугом и ветром. У меня снова бешено колотится сердце.

Блю помогает мне поставить руки и ноги так, чтобы иметь опору внутри машины. Потом передает поводок Чико. Мирт садится у его ног.

Кристиан снова нажимает на педаль газа и делает громче музыку.

– Готова? – шепчет Блю над самым моим ухом.

Я чувствую спиной его грудь. Между нами – только наши потные футболки. Не знаю, была ли я когда-нибудь так близко к другому телу. Блю тянется к двери, и мы становимся еще ближе.

Наши руки сплетаются.

– Я с тобой, ничего не бойся, – шепчет он.

Я пытаюсь сглотнуть. В горле пересохло. Я киваю.

Дверь резко открывается.

Меня выкидывает из машины. Ветер бьет в лицо горячей ладонью. От испуга я чуть не разжимаю пальцы.

В нескольких сантиметрах от нас пролетает асфальт. Я закрываю глаза, защищаясь от бьющего в лицо воздуха, и пытаюсь смотреть вперед, за открытую дверь.

Сзади кто-то сигналит.

Нас обгоняет машина, проезжая почти вплотную к нашей. Ребята в ней смеются и что-то кричат.

Кто-то снимает видео.

Чико вопит, наведя на нас телефон. Блю громко смеется и машет пролетающей мимо машине.

Я тоже хочу помахать, но мои пальцы прилипли к двери. Мое тело как будто живет своей жизнью. Но не ослабит хватку, что бы ни пришло мне в голову.

Пальцы болят, но это неважно.

Я сильная и необъятная, как сама ночь.

На улице тридцать градусов, а меня знобит.

Воздух, ветер, музыка, скорость, асфальт, огни, запах Блю.

Всего так много, что я уже не понимаю, кто я. Я открываю рот и кричу в ночь.

Машина останавливается на моей улице.

Кругом почти никого.

Когда ноги касаются земли, я чуть не теряю равновесие. Через мое тело проходят быстрые разряды.

Блю берет меня за плечи и заглядывает в лицо.

– Слишком много для одного вечера, да?

Я вспоминаю, как проводила вечера раньше. Совершенно одинаковые, однообразные вечера. Кати, сериалы и сплетни про известных актеров и актрис. Переписка с Такэру. Я даже не могла танцевать – через две секунды перехватывало дыхание. Сидела и наблюдала с подоконника, как другие веселятся.

Нет.

Не слишком много.

Вообще нет.

Я думаю только о том, сколько вечеров потеряла.

– Я перешлю тебе видео, – говорит Блю, провожая меня до подъезда.

У двери мы прощаемся.

Прежде чем повернуться и уйти, он наклоняется и целует меня в щеку.

– Спокойной ночи, Бьянка.

– Спокойной ночи, Блю.

Я вхожу в дом и слышу, как машина Криса уносится прочь.

Еще в подъезде я достаю из кармана телефон и начинаю лихорадочно писать и выбирать опции. Аватаркой ставлю снимок Мирта. Терпеть не могу собак, но его просто обожаю.

Открыв дверь в квартиру, задерживаю дыхание. Только теперь я понимаю, что натворила. Одна тайком вышла вечером из дома. Я, которая ходит одна только на кладбище.

А завтра у меня биопсия…

В доме тихо и темно. Я иду по коридору мимо гостиной. Телевизор выключен, диван пуст.

Я очень медленно пробираюсь к своей комнате, осторожно делая каждый шаг. Кажется, на это уходит целый час. В комнате я бросаюсь на кровать и на время замираю, позволяя своему новому сердцу чуть успокоиться.

Я улыбаюсь в подушку.

Телефон вибрирует от нового уведомления. Блю прислал видео.

Я открываю его и смотрю на себя. Смотрю на нас.

Ощущение, что мы вот-вот вывалимся из машины. Это мы вот так прижимались друг к другу? Наши руки переплетены так, что не разберешь, где я, а где Блю.

Обычно я не нравлюсь себе на фотографиях. Тем более на видео.

Но на этом видео все так странно. Это я и не я.

Я – Бьянка, и в то же время больше не Бьянка.

Это другая я. Другая я?

Под футболкой бьется мое новое сердце.

Я сдерживаю смех.

Сегодня вечером что-то неуловимо изменилось.

Я выбираю ник и активирую новый аккаунт.

Потом загружаю видео, добавляю Блю и отмечаю его.

Сегодня ночью родился новый человек.

И имя ему ХартСтоппер.

18

Голова раскалывается.

Раскалываетсяраскалываетсяраскалывается…

Когда звенит будильник, в мозгу будто разрывается бомба. Я шарю руками по простыне, пытаясь дотянуться до тумбочки, но телефон почему-то оказывается на полу. Я хватаюсь за него, как утопающий за спасательный круг.

Звон прекращается.

И тут же за дверью раздается голос папы:

– Бьянка, собирайся. Нам пора в больницу!

О боже, в больницу.

Я пытаюсь привести мысли в порядок, но они ускользают от меня раньше, чем я успеваю их поймать.

По дороге в ванную я замечаю, что на мне все еще вчерашняя одежда, насквозь пропахшая алкоголем.

Я снимаю футболку и шорты, комкаю их и бросаю в корзину для стирки. Потом передумываю, раскладываю их на полу, распыляю полбаллона дезодоранта и только потом снова бросаю в кучу другой грязной одежды. Надеюсь, так я хотя бы немного перебила запах алкоголя. Как может что-то так вонять?

Проделывая все это, я тщательно избегаю смотреть на себя в зеркало над раковиной. Но оно такое большое

Под шрамами бьется мое новое сердце. Оно кажется спокойным. А чего ему волноваться? Ему не в чем себя упрекнуть. Это ведь не оно напилось прошлой ночью у Арки Мира. Не оно высовывалось посреди ночи из двери машины, несшейся на полной скорости.

Это было не оно. Или оно?

– Бьянка, все хорошо?

В комнату стучит мама.

Я в ужасе понимаю, что, несмотря на дезодорант, запах алкоголя наводнил всю ванную.

Не входи, не входи, не входи.

В нашем доме двери не закрываются на ключ по той же причине, по которой родители Такэру не хотят, чтобы он запирался в комнате. Мои родители тоже боятся, что я упаду в обморок или еще как-нибудь травмируюсь. Они хотят быть уверены, что всегда смогут мне помочь.

Я настежь распахиваю окно, впуская в ванную июньский воздух.

– Я принимаю душ!

Затем открываю кран и залезаю под воду.

Потратив неимоверное количество геля для душа, шампуня, маски для волос и других средств с сильным запахом, я выхожу из ванной.

Телефон все это время лежит в комнате. Разблокировав его, я вижу не меньше сотни новых уведомлений.

И только одно из них от Такэру.

Я открываю свой новый аккаунт. Вот откуда этот поток сообщений. Не знаю как, но у меня уже больше трехсот подписчиков. За одну ночь.

Все уведомления от людей, которые видели вчерашнее видео. Я боюсь читать комментарии, но все равно читаю.

«Вы с Блю просто супер, обожаю вас!»

«О Боже, ты сумасшедшая, красотка!»

«Афигеть!»

«Классная футболка, тоже такую хочу».

«Почему только одно видео? Я хочу больше».

«Когда запостишь новый видос? Подписался».

«Я вас шипперю, вы реально кьюти!»

Последний комментарий я перечитываю раз сто.

Шипперить? Блю и меня?

В дверь снова стучат. На этот раз папа.

– Иду! – отвечаю я слишком громко.

Вытираю волосы полотенцем и бросаю его на пол. С волосами у меня странные отношения. Они у меня рыжевато-блондинистые, почти как у Евы в «Стыде». Но я даже близко не такая красивая, как она.

Надеваю черные легинсы и голубую футболку с надписью: «Я – гений. Только об этом никто не знает. Никто, кроме меня». Собираю волосы в хвост. Встаю перед зеркалом и замечаю нечто, чего вчера не было.

Прыщ. Прямо в центре подбородка.

Как эта огромная штука могла выскочить у меня на лице всего за несколько часов?

Я осматриваю себя внимательнее и замечаю еще прыщи. Поменьше, но с явным намерением разрастись.

И тут в голове всплывают обрывки фраз. Что-то, что мне говорила Келлер, когда объясняла, что надо делать после пересадки.

Я плохо помню.

Я хватаю телефон и гуглю: иммунодепрессанты, трансплантация, побочные эффекты, прыщи.

Среди кучи результатов выбираю американскую страницу, которая кажется надежной. О подростках после трансплантации.

Я начинаю читать и застреваю на строках:

Для молодых людей иммуносупрессивная терапия может стать испытанием. Эти лекарства могут вызывать усиление акне и увеличение веса.

Акне.

Прыщи.

Набор веса.

Иммунодепрессанты могут вызывать увеличение веса и появление прыщей.

Я снова смотрю на себя в зеркало.

Подстава.

Если я не буду принимать иммунодепрессанты, у меня будет отторжение.

Если я буду их принимать, стану толще и прыщавее.

Я бросаю телефон на кровать и ложусь на пол.

Выхода нет: моя жизнь в любом случае будет полным отстоем.

Все было бы намного проще, если бы я умерла во время операции. Может, мое сердце досталось бы кому-нибудь другому. Не такому безнадежному и жалкому неудачнику, как я.

Правда, пришлось бы смириться с тем, что я бы осталась без достойных похорон, потому что Такэру никогда бы не смог устроить их как надо.

Я где-то читала, что в Штатах можно попросить, чтобы тебя похоронили вместе с семенами какого-нибудь дерева. Можно даже самому выбрать растение, которым станешь. Когда твое тело растворится в земле, ты станешь удобрением для семян.

Вот это был бы идеальный конец. У деревьев нет сердца, прыщей и проблем с весом. Они прекрасны без всяких усилий. Никто не требует от них делать то, что они не в состоянии сделать.

Как бы я хотела быть деревом.

Дверь с грохотом открывается, и в комнату в ярости врывается мама.

– Бьянка, мы опаздываем. Что, черт побери, ты делаешь?

Я все еще лежу на полу. Увидев меня, мама резко меняет тон. С я-сейчас-влеплю-тебе-пощечину на о-боже-моя-дочь-умирает.

Я сажусь и одариваю ее своей лучшей улыбкой типа сегодня-прекрасный-день.

– Я готова, просто… – бормочу я, указывая на книгу, по чистой случайности оказавшуюся в нескольких сантиметрах от моей ноги, – …просто хотела прочитать пару глав перед выходом.

Мама смотрит недоверчиво. Иногда мне кажется, она жалеет, что у нее не рентген вместо глаз. А что, удобно. И в больницу ехать не надо.

Мама головой делает мне знак пошевеливаться.

* * *

Когда мы переступаем порог северного корпуса кардиологического отделения, я понимаю, что мне страшно.

Ужасно страшно.

У меня возьмут кровь. Я это ненавижу, как мало что на свете, потому что обычно мне целую вечность не могут попасть в вену и успевают проколоть в нескольких местах. Потом мне сделают биопсию. Воткнут в шею иглу, чтобы добраться до сердца и вырвать его крошечный кусочек.

Это нужно, чтобы понять, нет ли у меня отторжения.

Но больше всего я боюсь, что все узнают, что я пила. Так и вижу разочарование на лице Келлер. И моих родителей. И Такэру, который уже год ждет новое сердце и в точности выполняет все предписания. Он и сейчас в больнице, ему меняют дозировки.

Я плохой и неблагодарный человек. Мне все говорили, что я должна бережно относиться к полученному от судьбы подарку. А я вместо этого напиваюсь вдрызг с незнакомыми людьми и висну на двери мчащегося на полной скорости автомобиля.

Мы заходим в лабораторию на первом этаже. Кровь для анализа у меня берет Диана. Я знаю эту медсестру, как знаю всех, кто работает в кардиологии. Мы часто встречались в палатах на втором этаже. У нее узкие плечи и нежность боксера.

Диана хватает меня за руку и повязывает жгут чуть ниже плеча.

Ненавижу эти минуты. Ненавижу чувствовать, как набухают вены, ненавижу постукивание чужих пальцев по нежной коже на сгибе

Когда Диана втыкает в меня иглу, я отвожу взгляд.

– Все никак не привыкнешь, да? – говорит она с усмешкой. – Столько операций перенесла, а все боишься маленькой иголки в вене!

Я растягиваю губы в подобии улыбки.

Вот зараза.

Папа, стоящий с мамой у двери, тихонько покашливает, словно извиняясь.

У меня сжимается желудок, но это не похмельная тошнота.

Я ненавижу, когда родители смущаются из-за меня. Ненавижу, когда кто-то указывает мне, что и как я должна чувствовать.

Мое это тело или чье? Если я боюсь уколов, почему это должно кого-то волновать? И вообще, где Стефи?

Я спрашиваю об этом вслух, не отвечая на глупую шутку Дианы.

– Повела пациентов на рентгенографию, – говорит она, не понимая, что я своим вопросом тонко намекнула:Стефи в тысячу и тысячу раз лучше, чем ты.

Да уж, Диана не из сентиментальных.

Игла неприятно движется в моей руке. Диана не попала в вену.

Никто никогда не попадает с первого раза, даже Стефи.

Мне страшно. Где бумажные журавлики Такэру?

Я хочу, чтобы он открыл дверь в лабораторию, как пять лет назад.

Я хочу, чтобы он, ничего не говоря, начал складывать первую попавшуюся под руки салфетку, как в тот день, когда мы познакомились.

Такэру, прости, что я получила сердце раньше тебя. Прости меня, пожалуйста.

Не ненавидь меня за то, что я выиграла наш спор.

Глаза наполняются слезами. Диана не понимает и хлопает меня по спине.

– Ну ладно тебе. Мы уже закончили, видишь?

Она машет у меня перед носом пробиркой с кровью.

Меня не стошнило с похмелья, но, боюсь, стошнит здесь. Прямо сейчас. Я до безумия боюсь вида крови. Диана, в общем-то, права. Мне вскрывали грудь столько раз, что я сбилась со счета, но я (почти) никогда не переживала из-за этого. Но покажите мне иглу и кровь, и я умру от страха.

До сих пор с ужасом вспоминаю день, когда у меня в первый раз пошли месячные. Теперь этот кошмар в моих трусах будет происходить каждый месяц? Вы издеваетесь? Я рыдала неделю.

Я отвожу взгляд от Дианы и пробирки с красной жидкостью.

– Давайте выйдем, – говорю я, умоляюще глядя на родителей.

Диана выводит нас из лаборатории и, показывая на стулья, велит подождать несколько минут в коридоре.

– Тебя скоро позовут на биопсию, – говорит она и удаляется с пробиркой моей крови.

Сейчас они узнают, что я пила. Узнают? Надеюсь, нет.

Отсюда видны лифты, курсирующие между разными этажами отделения. Каждый раз, когда кто-то спускается на первый этаж и открываются двери, у меня перехватывает дыхание.

Такэру сейчас здесь, на втором этаже с другими пациентами.

Я обязательно его увижу. Хочу ли я его увидеть?

Чтобы перестать думать, я достаю телефон из той же сумки-платка, которая была у меня прошлой ночью. Она почему-то не воняет пивом, как одежда.

Мама пододвигается ближе, чтобы рассмотреть сумочку.

– Красивая. Откуда она у тебя?

Я отодвигаю клатч подальше. Запаха алкоголя не чувствуется, но кто знает. Вдруг она догадается.

Мама удивленно хлопает глазами.

– Это Кати, – говорю я, будто извиняясь. – Кати подарила.

Мама улыбается и снова смотрит в конец коридора, откуда меня должны позвать на биопсию.

Я пролистываю уведомления и ищу Такэру среди десятков новых подписчиков, которых замьютила.

От него по-прежнему только одно сообщение. То, что пришло сегодня утром.

Фотка. Такэру с фисташковым маффином. Такие делают в буфете на третьем этаже, куда мы сто раз прокрадывались тайком.

Тоска сжимает желудок, когда я смотрю на его счастливое лицо и на губы, надкусывающие маффин.

Только теперь я замечаю, что Такэру на фото не один.

Рядом с ним – едва попавшая в кадр тонкая рука и длинные светлые волосы, спадающие по плечам кого-то, кого я не знаю.

– Ребята, дайте пройти человеку, это не наш этаж!

Голос Стефи эхом отлетает от белых стен.

Двери лифта открыты. Из него на лестничную площадку в нескольких метрах от нас, слегка горбясь, выходит мужчина средних лет.

Позади него в лифте стоит группа людей. Я быстро пробегаю глазами по лицам. Я знаю их всех.

Ну, почти.

К задней стенке лифта прислонилась высокая и тощая, как палка, девочка с длинными светлыми волосами, собранными в хвост.

Перед ней спиной ко мне видны плечи и коротко стриженные волосы, которые я знаю наизусть.

Недолго думая, я вскакиваю и иду к лифту, пока Стефи не успела нажать кнопку закрытия дверей.

– Такэру! – зову я.

С каких пор у меня такой тихий голос?

Он не слышит меня в суматохе, поднятой Стефи и Джакомо, рвущимся из лифта вместе с огромной тележкой, в которой бьется его механическое сердце.

Я подхожу и трогаю Такэру за плечо.

Он резко оборачивается.

И, увидев меня, пучит свои миндалевидные глаза так, что они становятся почти круглыми.

Я мучительно остро ощущаю огромный прыщ у себя на лице.

– Бьянка! Не знал, что ты придешь сегодня.

Он выглядит счастливым. Он рад меня видеть?

– Биопсия, – говорю я.

Хочется еще много чего сказать, но Блонди не спускает с меня глаз.

Я пытаюсь вытащить Такэру из лифта, но мне мешает Стефи.

– Бьянка, дорогая, я так рада тебя видеть! – говорит она, решительно отодвигая от меня Такэру и подталкивая его обратно в лифт, поближе к Белокурым Волосам, которая продолжает пялиться на меня. – Как ты, все хорошо, да?

Я киваю и повторяю, что пришла на осмотр.

Стефи быстро сжимает мне плечи и тараторит:

– Уверена, все будет хорошо. Надеюсь видеть тебя здесь реже.

Мне в первый раз становится не по себе от этих слов.

– Мы идем в рентгенологию. Доктор Анцулли уже ждет нас! Давайте, давайте! Пока, дорогая, удачи на осмотре, – добавляет Стефи и подмигивает.

Потом нажимает кнопку, чтобы отправить лифт вниз.

Так тут заведено. Собирают вместе пациентов, которым нужно сделать рентген, и отправляют на лифте в радиологический кабинет в подвале.

Я смотрю на знакомые лица. Они все так возбуждены, будто едут на школьную экскурсию. Джакомо перестал кричать и машет мне одной рукой, придерживая другой свою огромную тележку.

– Увидимся позже, если ты еще будешь здесь! – с улыбкой прощается Такэру.

Я киваю, пока они исчезают за серебристыми дверями лифта.

Такое чувство, будто меня бросили.

Хотя я знаю, что все наоборот. Знаю, что это я выздоровела и перестала быть частью больничной жизни.

И фисташковые маффины из буфета на третьем этаже теперь не для меня.

Если только биопсия не подведет. Если только у меня не будет отторжения.

Думая о Белокурых Волосах рядом с Такэру,

Может, у меня найдут небольшое отторжение? Совсем небольшое, просто чтобы снова побыть здесь вместе со всеми.

– Никакого отторжения, – вскоре говорит Келлер, широко улыбаясь.

Папа вытирает слезы платком, а мама громко, с облегчением смеется.

Мы в кабинете Келлер. Она только что закончила смотреть результаты биопсии. Которая, кстати, оказалась пустяком по сравнению со взятием крови. Я странная, я знаю.

– Все идет хорошо, Бьянка, – улыбается Келлер, глядя на меня поверх своих синих очков. – Ты следуешь рекомендациям? Принимаешь лекарства каждый день, да? Это очень-очень важно. Не забывай об этом, дорогая.

– Она не забывает, – говорит мама, кладя руку мне на плечо. – Бьянка очень ответственная.

Я опускаю глаза. У меня горят руки от чувства вины, когда я думаю о прошлой ночи.

Телефон в клатче вибрирует. Надо бы отключить уведомления на новом аккаунте. На аккаунте ХартСтоппера.

Никто так и не узнал, что я пила. Никто и не мог узнать. Я успела прочитать в интернете, что по крови можно определить, есть ли в организме алкоголь, только если делать специальный тест.

Никто не знает, что я делала прошлой ночью.

Никто, кроме сотен моих подписчиков.

По позвоночнику пробегает дрожь возбуждения.

Мне стыдно перед доктором Келлер, перед родителями. Перед другими пациентами в отделении. Перед Такэру.

Но я кое-что понимаю.

Мне совсем не обязательно следовать буквальновсемпредписаниям. Я могу делать что хочу. Я могу выплескивать адреналин, а потом ходить на осмотры в больницу, как пай-девочка.

И никто никогда ничего не узнает.

Я чувствую себя всемогущей, непобедимой, бесконечной.

Сердце Такэру

19

Есть вещи, которых нельзя избежать.

Как очищающие и бодрящие травяные чаи моего отца или анализы крови в больнице.

Или вопросы девчонок.

– Кто это был? – небрежно бросает Ирис.

Вот, я же говорил.

Мое бедное сердце начинает биться быстрее. На сколько ударов сократится моя жизнь из-за этого вопроса? Думаю, на миллион, не меньше.

Ирис не могла не заметить обожающего, щенячьего выражения на моем лице. Оно появляется у меня всякий раз, когда я вижу Бьянку.

Терпеть себя не могу за то, что у меня всегда все написано на лице.

– Одна моя подруга, – говорю я и молюсь, чтобы на этом все закончилось.

Но мы в лифте не одни, и понятно, что все не может на этом закончиться. Не тогда, когда рядом болтливая медсестра и половина отделения детской кардиологии.

– Она лежала в твоей палате до тебя вместе с розововолосой старушкой. Ее зовут Бьянка, она девушка Такэру, – отвечает Джакомо так уверенно, будто заявляет, что Земля круглая.

Я наступаю ему на ногу так, что он визжит от боли.

Плевать, что Джакомо еще маленький и наверняка устал возить тележку с сердцем. Мы все здесь в одной лодке. Точнее, в одном лифте. Так что никакой пощады.

Стефи хлопает меня сзади по шее.

– Такэру! – прикрикивает она, а потом добавляет, обращаясь к Ирис: – Бьянка лечится здесь уже много лет. Она лежала до тебя в твоей палате вместе с синьорой Балини.

– И она девушка Такэру, – настаивает Джакомо, спрятавшись за тележкой, позволяющей нормально работать его настырному маленькому сердцу.

– Бьянка и Такэру давно знакомы, – продолжает Стефи. – Я не должна этого говорить, но…

Не говори, не говори.

– …но мы всем отделением ждем, когда Такэру решится и признается ей в любви!

Весь лифт взрывается хохотом.

Жаль, что я не такой хладнокровный и язвительный, как Бьянка. Я бы им ответил как полагается. Я бы им сказал, чему, мол, смеетесь, когда мы все на краю могилы!.. Ну или что-нибудь в этом роде.

Но я не Бьянка и никогда такого не скажу. Поэтому лишь раздраженно вздыхаю и закатываю глаза.

Смех не смолкает. Джакомо тянет ко мне губы, изображая страстный поцелуй.

Не смеется только Ирис.

Она бросает на меня быстрый взгляд и отводит глаза, упрямо всматриваясь в кнопку лифта.

Когда мы наконец доезжаем до минус первого этажа, двери открываются, и мы направляемся в рентгенологическое отделение, где каждому из нас делают снимки.

Надеюсь, хотя бы сейчас все займутся своими делами.

ИРИС

Так у тебя есть девушка?

16:25

Я как могу прикрываю сообщение пальцами. Не хочу, чтобы кто-то прочитал его или заметил, что я что-то скрываю.

Спустя примерно два часа мы снова в лифте. На этот раз едем наверх, чтобы разбрестись по своим палатам.

Атмосфера гораздо более напряженная, чем два часа назад. Похоже, не всем сообщили утешительные новости.

Джакомо сосет конфету, которую ему дала Стефи. Самира уставилась в телефон. Только Алиса кажется спокойной. Она спит на руках отца, а он закусил губу и не смотрит ни на кого дольше трех секунд.

Ирис тоже молчит. Она стоит лицом к дверям лифта. Я вижу только ее узкие плечи и длинную тонкую шею.

Мы обменялись номерами телефонов в ту ночь, когда ели маффины в общей комнате. Но до сегодняшнего дня не писали друг другу.

Зачем писать, когда мы проводим вместе девяносто процентов времени? Здесь, в больнице, нет других пациентов нашего возраста, а так как, кроме осмотров, анализов и хирургических операций, делать здесь особенно нечего, то мы большую часть дня сидим в палатах или в общей комнате. И ждем. Нового осмотра, нового анализа, новой жизни.

Мне нравится Ирис. Она милая и умеет обращаться со словами так, что они никому не причиняют боли, даже ей.

Я, разумеется, рассказал ей о своей болезни. В больнице это что-то вроде неписаного правила, когда знакомишься с другим пациентом.

Но Ирис ничего не рассказала ни о себе, ни о том, почему она здесь. У нее нет явных признаков человека, перенесшего операцию на сердце. Честно говоря, если бы мы не познакомились в больнице, я бы никогда не сказал, что она больна.

Ирис просто кажется слабой, хрупкой и бледной.

Меня не обижает, что она не рассказывает о себе. Но я все время о ней думаю. Кто она и почему лежит в больнице? Думаю и смотрю на гладкую кожу шеи и на тонкие руки.

Хоть ты не начинай, пожалуйста…

16:25

ИРИС

Это да?

16:25

Я вздыхаю и вижу, как напрягаются плечи Ирис. Но она не оборачивается.

Я продолжаю печатать.

Нет, у меня нет девушки.

16:26

Надо бы добавить, что у меня никогда не было девушки, но я не хочу показаться лузером. Детали важны, и их

Я пару раз встречался с Матильдой в Кальде. Мы много целовались.

Но потом она меня бросила, потому что ей не нравилось мое страстное увлечение кулинарией.

Так я сказал Бьянке.

На самом деле Матильда бросила меня потому, что заметила, что я влюблен в другую. Мы остались друзьями, но она всегда злится, когда я говорю о Бьянке.

Понятно, что Бьянка об этом ничего не знает.

Глядя на гладкую кожу шеи Ирис, я замечаю, что у меня потеют ладони. Ее шея примерно в десяти сантиметрах от моего лица: мы в лифте, нас много и пространство не бесконечно.

ИРИС

Вот и хорошо.

16:26

Телефон чуть не выскальзывает у меня из рук.

Джакомо смотрит на меня с веселой ухмылкой. Я показываю ему язык.

Что вообще происходит? Ни черта не понимаю.

Не понимаю, о чем мы с Ирис переписываемся.

У нас не религиозная семья, но мои родители никогда не лишали меня радости любоваться елкой, украшенной огнями. И не лишали счастья, которое испытываешь, когда открываешь таинственные пакеты с подарками.

Короче, не знаю почему, но на меня вдруг накатило чувство, какое бывает только в рождественское утро.

Почему?

16:26

ИРИС

Потому что я не готовлю с парнями, у которых есть девушка.

16:27

А?

Она больше ничего не пишет и по-прежнему не смотрит на меня.

Лифт доезжает до нашего этажа, двери открываются, и мы разбредаемся по палатам.

Джакомо забирается на кровать и начинает смотреть видео в TikTok.

Я глотаю послеобеденные таблетки, запивая их стаканом воды, и взбиваю подушку, прежде чем лечь.

Потом бессмысленно тычу в телефон. Захожу в соцсети, открываю и закрываю приложения, не особо задумываясь о том, что делаю.

ИРИС

Не хочешь перекусить сегодня в полночь?

16:40

С полуночи прошло уже два часа.

Я не сплю, терпеливо дожидаясь, пока уснет Джакомо.

Но парень как будто напрочь забыл о сне. После ужина он полчаса болтал по видеосвязи с родителями. Потом целый час играл в Animal Crossing на Nintendo DS. Потом у него начался вечерний киносеанс на планшете. «Человек-Паук: Возвращение домой». Больше двух часов диалогов, трюков, подростковой паранойи, паутины и жизненных советов от Роберта-Дауни мадшего.

Потом на Twitch начался стрим какого-то чувака, которого я даже не знаю.

Разве дети не должны рано ложиться спать?

В итоге я сам чуть не заснул.

И Ирис, похоже, тоже, хотя я каждые полчаса писал ей: «Нет, еще не спит».

В общем, сейчас уже два часа ночи. Мой маленький сосед по палате наконец уснул. По палате разносится его ровное дыхание. Возле кровати тихонько жужжит тележка с его металлическим сердцем.

Иногда я представляю, как он превращается в Оптимуса Прайма и вытаскивает нас всех из этого места.

Я очень медленно беру телефон и прикрываю экран руками, чтобы свет не разбудил Джакомо.

Путь свободен.

Я выхожу!

02:10

ИРИС

☺

02:11

Я кладу телефон в левый карман пижамы, бесшумно выскальзываю из постели и всовываю ноги в тапочки, которые стоят в точке, отмечающей ровно две трети длины матраса.

Я готов.

Я поворачиваюсь к Джакомо. Глаза закрыты, дыхание ровное.

Я бесконечно медленно двигаюсь к выходу. Шаг за шагом, едва дыша.

Почти у цели.

Кладу пальцы на ручку двери.

– Ты куда?

О нет.

– Возьми меня с собой, или я закричу и разбужу всю больницу.

Я медленно поворачиваюсь к Джакомо. Он смотрит на меня зорким и пристальным взглядом. Сна ни в одном глазу. Не знаю как, но, похоже, он догадался о моем ночном побеге.

Я жестом приглашаю его присоединиться, и он тут же прыгает с кровати.

С треском провалив операцию «Выйти из комнаты незаметно от Джакомо», я надеюсь преодолеть хотя бы следующее препятствие. Намного более серьезное.

Стефи.

Если сегодня ее дежурство, шансы на побег резко уменьшаются. Потому что она, как ястреб, наблюдает за всем отделением не смыкая глаз. Никогда.

А если вместе со мной пойдет восьмилетний сосед по палате с механическим сердцем, упакованным в тележку больше, чем он сам, то шансы практически равны нулю.

Но Ирис любит риск. Может, даже больше, чем Бьянка. С ней мы и не думали сбегать в те ночи, когда дежурила Стефи.

Мы с Джакомо по-прежнему стоим за дверью палаты, когда в коридоре раздается слабое дребезжание. Звонок на сестринском посту!

Когда пациенту плохо, он может нажать кнопку на стене рядом со своей кроватью. Кнопка включает сигнал тревоги на панели перед постом медсестер. Сейчас он и звонит.

Слышно, как Стефи бормочет себе под нос. Потом из коридора доносится шуршание ее тапочек по полу.

Мы с Джакомо задерживаем дыхание.

На расстоянии пары палат от нас открывается дверь.

Я высовываю голову в коридор. Никого.

Я киваю Джакомо. Надо ловить момент.

Мы беремся за ручки тележки и медленно выталкиваем ее через порог палаты. Сердце Джакомо – большая металлическая коробка серого цвета, из одного конца которой торчат провода, крепящиеся под пижамой. Чем-то похожа на мой VAD, только намного более крупная и громоздкая.

В коридоре горят только лампочки сигнализации – голубые шарики, из-за которых отделение кардиологии напоминает огромный аквариум, а мы с Джакомо – двуногих рыб.

Я задерживаю дыхание, как будто и в самом деле двигаюсь под водой, и мы медленно идем вперед. К счастью, колеса тележки бесшумно скользят по гладкому полу.

Вокруг не слышно ничего, кроме приглушенных голосов Стефи и Ирис. Конечно, это она позвонила в звонок, выдумав какую-нибудь боль в животе или что-нибудь еще, чтобы дать нам пройти.

Когда мы подходим к двери в палату Ирис и старушки Винкс, мне кажется, что у меня сердце разорвется от страха. Если Стефи сейчас нас застукает… Лучше об этом не думать.

Я слегка сжимаю плечо Джакомо. Он хмурится. Надо поскорее подключить к розетке его тележку. Ее зарядки хватает всего на пятнадцать минут. Ох, неправильно все это. Может, отвести его обратно в палату и отказаться от побега?

Температура воздуха в больнице всегда поддерживается на уровне двадцати градусов, но я потею, как посреди лета в Токио.

Я не готовлю с парнями, у которых есть девушка.

Слова Ирис не выходят у меня из головы.

Джакомо смотрит на меня, улыбаясь до ушей, и я только сейчас замечаю, что у него нет переднего молочного зуба.

Я улыбаюсь ему в ответ.Вперед, говорим мы друг другу глазами.

Я подбородком показываю на металлический выступ на тележке в паре сантиметров от пола.

Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и толкаю вперед эту дуру на колесах вместе с прижавшимся к ней Джакомо. Мы несемся во всю прыть, проезжая прямо перед распахнутой дверью в палату Ирис.

Сквозь закрытые веки я чувствую справа от себя свет, слышу голоса Ирис и Стефи. Кажется, Винкс тоже проснулась.

Остановившись, чтобы отдышаться, я оборачиваюсь и вижу позади себя только пустой коридор.

Пронесло.

Джакомо хихикает, но тут же прикрывает рот руками.

Мы быстро движемся к двойным дверям с антипаникой, отделяющим палаты от лифта.

Определенно, это ночное бегство уже стоило мне кучу лишних ударов сердца и сильно укоротило мою жизнь.

И не только из-за волнения.

В первый раз я без разрешения покинул палату посреди ночи около четырех лет назад. Сам бы я в жизни на такое не пошел – это Бьянка сподвигла меня наплевать на правила. Уже и не вспомню, сколько раз мы сбегали тайком, тихонько проскальзывая под постом медсестер, пока никто не видит, и выбирались на террасу верхнего этажа или в спортзал.

Или в буфет на третьем этаже, чтобы украсть пару мягких и вкусных фисташковых маффинов.

Ночные налеты на этот буфет стали нашей особой гордостью. Своеобразной торговой маркой.

Поэтому теперь у меня такое чувство, будто я предаю Бьянку.

Но ее здесь нет. И когда я вернулся из отделения рентгенологии, ее тоже не было.

Я тихонько вздыхаю и, спрятавшись за колонну у лифтов, смотрю в коридор, из которого мы только что вышли. Джакомо со своей тележкой притаился дальше у стены.

Следующий шаг – дождаться Ирис. Стефи выходит из ее палаты и возвращается к сестринскому посту.

Ирис отвлекла ее, чтобы дать нам выйти. Но кто теперь будет отвлекать Стефи, чтобы Ирис тоже выбралась из отделения?

Ответ приходит мгновенно. В черной ночной рубашке, украшенной спереди огромным черепом, и с длинной розовой косой, заплетенной вокруг головы.

Старушка Винкс.

Она ковыляет из палаты и с сокрушенным видом подходит к сестринскому посту.

– Как же некстати меня разбудил этот звонок, – жалобно говорит она Стефи. – Я теперь до утра не смогу заснуть…

Стефи одаривает ее тем же материнским взглядом, каким смотрит на нас. Даром что старушка Винкс давно не ребенок. Ей, наверное, лет девяносто, не меньше.

– Не хотите поболтать за чашечкой ромашкового чая? – предлагает Стефи, указывая на общую комнату.

Старушка Винкс кивает, и они вместе идут в конец коридора, исчезая за входом в комнату с разноцветными стенами и детскими книгами.

Я не верю своим глазам.

Коридор пуст.

Ирис тут же появляется в дверях своей палаты. Наши взгляды встречаются. Она улыбается, и я, кажется, теряю еще с сотню ударов сердца.

Она быстро идет вперед, сокращая расстояние между нами, и подходит к двери с антипаникой. Я помогаю открыть и закрыть ее без малейшего шума. Мы двигаемся так осторожно, будто держим в руках хрустальную вазу.

Наши пальцы соприкасаются. У Ирис они тонкие и слегка влажные.

Отличная новость. У меня от волнения всегда потеют руки, и я сильно из-за этого переживаю. Но если руки потные у обоих, может, это не так противно.

Не знаю.

Так или иначе, Ирис не кривится, когда берет меня за руку.

Мы сворачиваем за угол и оказываемся перед лифтами и Джакомо, который тут же выпячивает губы, изображая поцелуй.

Мы с Ирис еще мгновение держимся за руки. Потом обмениваемся быстрым взглядом и одергиваем пальцы, будто их обдало кипятком.

Только теперь у нас хватает смелости произнести первые слова за весь вечер.

– Похоже, мы на свободе, – шепчет Ирис, нажимая на кнопку вызова лифта.

Еще несколько минут – и мы на третьем этаже. На нем нет палат, только кабинеты врачей, поэтому после восьми вечера здесь никогда никого не бывает.

Разумеется, все двери вдоль белых стен заперты. Но нам нужна только одна, та, которая никогда не закрывается на случай, если кто-то из припозднившихся врачей или из персонала, работающего в ночную смену, захочет перекусить.

Она небольшая, с иллюминатором по центру, как в школьных столовых в 90-е.

– О-о-о, маффины! – визжит Джакомо, толкая тележку и практически атакуя дверь, которая широко распахивается перед нами.

У стойки, как всегда, горит свет. Давно не виделись, буфет на третьем этаже.

Светлый, полный еды и совершенно пустой.

– Наконец-то! – восклицает Ирис.

Она перестала шептать, и ее голос эхом отдается от круглых конфетно-розовых столов и стен с картинами, написанными пастелью. Это место с легкой деревянной стойкой, шкафчиками в английском стиле, украшениями в форме сердечек и пластиковыми цветами в центре каждого стола кажется больничной копией «Бьянколатте» – моей любимой кондитерской в Милане.

Бьянка повела меня туда, когда я в первый раз приехал к ней в гости. И это была любовь с первого взгляда.

Хотел бы я там работать и целыми днями готовить сладости, которые делали бы людей счастливыми. И от которых я бы спокойно толстел, ни о чем не беспокоясь.

При мысли о Бьянке у меня сжимается желудок.

В первый раз я здесь без нее.

Для того чтобы сделать то, чего мы с ней никогда не делали.

Ирис садится на барную стойку, скрещивает ноги и бросает на меня лукавый взгляд.

– Хочешь узнать мой секрет?

20

– Главное – не смешивать, – говорит Ирис и смотрит на меня глазами цвета летнего неба в пушистых облаках.

Я стою перед ней и пытаюсь понять, что делать со своими руками. Они слишком длинные, неуклюжие и совершенно бесполезно свисают по бокам.

Иногда мое тело кажется мне чужим, неуправляемым.

Между мной и Ирис – примерно тридцать сантиметров.

Нас разделяет барная стойка.

Ирис деревянной ложкой перемешивает в миске мучнистую смесь.

Рядом с ней на высоком табурете восседает Джакомо и время от времени украдкой тянет руку к миске. Как только мы пришли, я подключил тележку с его механическим сердцем к розетке рядом с плитой, так что о нем теперь можно не беспокоиться.

– Секрет в том, – продолжает Ирис, отодвигая миску от жадных пальчиков Джакомо, – чтобы не смешивать жидкие и твердые ингредиенты. Ну и, конечно, делать все быстро. Только так тесто останется мягким и пышным.

– Вау, – говорю я немного обиженно. – Никогда об этом не думал.

– Как и здешние кондитеры, похоже, – ухмыляется Ирис, обводя ложкой больничный буфет.

Одна стена в нем полностью стеклянная. За ней виден внутренний сад больницы, темноту которого лишь изредка прорезают мигалки сирен скорой помощи.

Мы здесь

Я всегда считал себя хорошим поваром, но Ирис будто прилетела с другой планеты. Ее мягкие, нежные и очень белые пальцы двигаются ловко и быстро, как пальцы хирурга.

– Когда я готовлю, мне кажется, что у меня все под контролем, – говорит она, будто разговаривая сама с собой. – Я выбираю, куда идти, я решаю, что мне делать. Многие на кухне любят импровизировать, а у меня все наоборот. Потому что, точно следуя рецепту, ты всегда знаешь, что получишь на выходе. Я похожа на сумасшедшую, я знаю. Готовка должна быть делом творческим, креативным…

Она бросает на меня быстрый взгляд и умолкает.

Я прекрасно понимаю, о чем она. Я всю жизнь делаю то же самое. Держу под контролем, подсчитываю и измеряю все, что могу. Неукоснительно следую всем правилам. Потому что, если ты соблюдаешь правила, у тебя все идет по плану.

Если принимаешь лекарства и честно соблюдаешь диету. Если не подвергаешь себя опасности, если не перетруждаешься.

И тем не менее.

Я беру деревянную ложку из рук Ирис и начинаю смешивать молоко, масло и яйца. Она улыбается и делает то же самое в другой миске с мукой, сахаром и прочими сыпучими ингредиентами.

– На кухне ты всегда знаешь, что происходит, потому что сам выбираешь, что делать, – говорю я, не глядя на нее. – Я всегда думал, что это распространяется и на все остальное.

Ирис кивает.

– Ты имеешь в виду… что тебе все еще не позвонили, да?

– Кто не позвонил? – спрашивает Джакомо.

Он, конечно, знает, что мое сердце работает не так, как полагается. Но я никогда не говорил ему о трансплантации. Как-то у меня язык не поворачивается сказать ребенку, что я жду, пока кто-нибудь умрет, чтобы жить лучше.

Я яростно перемешиваю содержимое миски, крепко сжимая в руках деревянную ложку.

Я делал все, что мог. Я был, как говорит Бьянка, Идеальным Пациентом. И тем не менее я уже год жду свое новое сердце.

А она получила его меньше чем через неделю.

В голове поднимается торнадо.

Почему мне до сих пор не позвонили? Почему я снова в больнице, но не для того, чтобы получить новое сердце?

Почему между мной и Бьянкой все не так, как раньше?

Не хочу говорить об этом. Не сейчас, когда Джакомо смотрит на меня с полуоткрытым ртом без молочного зуба.

– Иногда невозможно контролировать все, – говорит Ирис.

Она забирает у меня из рук ложку и добавляет, смешивая содержимое двух мисок:

– И потом, есть вещи, которые нужно на время разделить, чтобы в конце они снова могли соединиться. Так бывает иногда.

Я думаю о нас с Бьянкой. О том, что мы познакомились в больнице сто лет назад. О времени, проведенном вместе. О том, что теперь она кажется такой далекой, что я не могу посчитать расстояние между нами.

Есть вещи, которые нужно на время разделить.

Я смотрю, как Ирис добавляет фисташки, прежде чем заполнить формочки. По буфету плывет сладкий запах маффинов.

Джакомо спрыгивает с табурета и ходит туда-сюда между стойкой и духовкой, помогая Ирис перенести формочки с тестом.

– Всему свое время, – продолжает Ирис, закрывая дверцу духовки. – Твое время тоже придет, вот увидишь.

Мы включаем таймер. Теплый аромат постепенно успокаивает меня. Мы убираем и моем посуду, двигаясь как небольшой конвейер. Джакомо облизывает ложки и миски. Я мою их и передаю Ирис, она все вытирает и кладет на место.

Кажется, она поняла, что мне не хочется говорить.

По крайней мере, сейчас.

И думать мне сейчас тоже не хочется. Сейчас мне хочется только сидеть в этом буфете, сосредоточившись на нашем общем деле, на наших руках, на уборке, на ожидании маффинов, на том, как проходит время.

– Почему ты попала в больницу? – спрашиваю я через несколько минут, надкусывая первый маффин, который мне протягивает Ирис.

– Потому что хочу вылечиться, – говорит она и тут же забивает рот своим маффином.

Хитрый ход: теперь она какое-то время не сможет говорить.

– У меня больное сердце, – продолжает наконец Ирис. – И я пытаюсь вылечиться. Как все. Но мне не хочется об этом говорить. Когда я не думаю об этом, я могу делать вид, что со мной все в порядке, да?

Какой же я идиот.

Ирис позвала меня в буфет в три часа ночи не для того, чтобы приготовить Идеальные Маффины. Джакомо пошел с нами не потому, что хотел наесться сладостей. Во всяком случае, не только для этого. Мы здесь для того, чтобы не думать. Чтобы забыть об остальном мире, забыть, что мы больны, что мы – пациенты.

Ненавижу об этом думать.

Ненавижу думать о том, что я болен.

Ненавижу думать о слове, которое начинается на букву «С» и о котором Бьянка так много говорит. Я не могу шутить об этом, как она.

На мгновение в голову закрадывается липкое и страшное ощущение пустоты.

Я гоню эту мысль, отталкиваю ее как можно дальше. Не хочу об этом думать.

Со мной ничего не случится, у меня будет новое сердце, и я буду жить.

– Да. С нами все в порядке, – говорю я Ирис, демонстрируя свою лучшую улыбку а-ля Кэнто Ямадзаки, парня, на которого, как все говорят, я ужасно похож. – А твои кексы просто волшебные.

Я беру ее руку и крепко сжимаю. На этот раз я не хочу отпускать ее так быстро, как в коридоре у лифта. Потом я беру руку Джакомо и добавляю:

– С намиможетбыть все в порядке. И будет.

Ирис кивает и улыбается. Но ее улыбка грустная.

21

На телефоне 6 июля.

Кажется, мне наконец подобрали новую дозировку и через пару дней должны выписать.

Часть меня хочет остаться в больнице из-за совершенно иррациональной мысли, что, если я буду здесь, мне будет намного легче собраться, когда мне позвонят и объявят о том, что прибыло мое новое сердце.

Я знаю, что это вот-вот произойдет, я чувствую это.

Но.

Доктор Келлер решила отправить меня домой, как только мне подберут лучшее лечение.

Другая часть меня, маленькая и далеко запрятанная, хочет остаться в больнице еще по одной причине.

Высокой худощавой причине с длинной шеей и грустным взглядом.

Ирис.

В последние дни мы почти все время проводим вместе.

Ирис так и не сказала, чем болеет. А я больше не спрашивал.

– А что, если мы представим, что находимся не в больнице, а где-нибудь в

Мы сидим в общей комнате и играем на телефонах в Among Us.

Кроме нас, здесь никого нет, если не считать соседку Ирис по палате, розововолосую старушку Винкс. Но она дремлет с блаженной улыбкой, слушая AC/DC в наушниках и не обращая на нас никакого внимания.

– Антильские острова? – переспрашиваю я, не очень внимательно слушая.

Я занят тем, что пытаюсь не выдать свою предательскую сущность и устроить крупную диверсию на корабле, на котором я, Ирис и другие неведомые нам члены экипажа отправились в космос.

– Не хочешь на Антильские острова, – вздыхает Ирис, пожимая плечами.

И добавляет после минутного молчания, во время которого она успевает решить одну из головоломок, а я незаметно убиваю одного члена экипажа:

– Куда же ты хочешь? В Японию, наверное?

– Не знаю. Я был там всего один раз, и тогда все прошло не очень хорошо. Но мне бы хотелось туда вернуться. Хочу побывать в квартале Асакуса в Токио.

Персонаж Ирис натыкается на труп только что убитого мной члена экипажа, пока я крадусь за угол коридора.

– Прежде чем вернуться в Японию, синьор Борса, – бормочет Ирис с усмешкой, – боюсь, тебе придется нас покинуть!

Сказав это, она запускает голосование, в ходе которого экипаж должен решить, кто из нас убийца и предатель.

Не знаю, как ей удалось меня вычислить, но она голосует за то, чтобы «казнили» меня. Видно, плохой из меня предатель. Кажется, все остальные тоже это поняли.

Меня вышвыривают с корабля и из игры.

Ирис заливается легким, как летний ветер, смехом. И тоже выходит из игры.

– Почему именно Асакуса? – спрашивает она. – Это самый туристический район Токио, кажется?

– Хочу попробовать собу, которую продают в киосках возле храма. Чтобы понять, насколько моя стряпня похожа на оригинал. Было бы обидно узнать, что я всю жизнь неправильно готовил не только маффины, но и японские спагетти.

Я показываю Ирис язык.

– Я не люблю японскую кухню, – говорит она. – Но с удовольствием съездила бы с тобой в Токио.

– Завтра седьмое июля. Может быть, твое желание сбудется.

Ирис подпирает лицо ладонью и с рассеянным видом заглядывает мне в глаза.

– Одно можно сказать точно. Ты странный тип. Я понимаю только половину того, что ты говоришь.

– Я не странный, я наполовину японец! – восклицаю я, делая вид, что обиделся. – Седьмое июля в Японии – традиционный праздник. Танабата, или звездный фестиваль.

– Звучит романтично, но при чем тут желания? Это как-то связано с падающими звездами?

– Нет, это связано с запретной любовью, которой препятствуют боги. Двое влюбленных, разлученных судьбой, могут снова встретиться раз в году, седьмого июля.

– Очаровательно, – бормочет Ирис. – Но все равно непонятно, при чем тут желания. И похоже, тебе потребуется вечность, чтобы это объяснить. Лучше Гугл, спасибо!

С этими словами она берет телефон, в считаные секунды находит то, что искала, и начинает читать.

Тем временем в общую комнату входят Джакомо и Самира и садятся рядом с нами, чтобы тоже послушать. Старушка Винкс, сняв наушники, молча наблюдает за нами, как мудрая кошка.

– Жила-была на свете прекрасная принцесса Орихимэ. Она была дочерью бога неба и повелителя всех богов, – читает Ирис, и ее легкий голос переносит нас в другое измерение. – Принцесса жила с отцом на берегу Небесной Реки и дни напролет ткала полотно, из которого потом шила драгоценные одежды для богов. Однажды Орихимэ встретила красивого юношу по имени Хикобоси. Он был пастухом и пас священных быков.

– А пастух это кто? – спрашивает Джакомо и получает от меня пинка под столом.

Я чувствую, как меня окутывает мягкая пелена звуков, и хочу, чтобы нежный голос Ирис никогда не смолкал.

– Орихимэ и Хикобоси сразу полюбили друг друга и стали неразлучны. Они были счастливы, наслаждаясь своей любовью и страстью, и совершенно забыли обо всем остальном, даже о своих обязанностях. Повелитель богов и отец принцессы разгневался на них и решил сурово наказать влюбленных. Орихимэ и Хикобоси были разлучены навек, оказавшись по разные стороны Небесной Реки.

– Какой ужасный отец! – вставляет Стефи, заглядывая в общую комнату.

Я киваю, но жестом прошу ее замолчать.

Ирис продолжает:

– Принцесса была в отчаянии, она не могла жить без любимого и постоянно плакала. Тогда отец, тронутый ее слезами, разрешил им встречаться, но только раз в году, в седьмой день седьмого месяца. С тех пор каждый год в этот день к Небесной реке слетается стая сорок. Своими крыльями они создают мост, чтобы Орихимэ могла перейти реку и снова обнять своего любимого Хикобоси.

В комнате повисает минутная тишина, пока мы представляем себе двух влюбленных, пересекающих Небесную реку, то есть Млечный Путь, чтобы снова обнять друг друга.

– Очень красивая история, – со вздохом говорит Ирис. – Но я по-прежнему не понимаю, при чем здесь желания?

– А ты погугли.

– Не хочу, тебе и так уже не терпится рассказать об этом…

Я улыбаюсь и театрально выпячиваю грудь.

– Так вот, – начинаю я, – в Японии каждый год в седьмую ночь седьмого месяца, то есть седьмого июля, отмечают годовщину встречи двух разлученных влюбленных. Считается, что в этот вечер могут исполниться любые желания, как исполнилось желание Орихимэ и Хикобоси.

– Что для этого надо сделать? – спрашивает Самира.

– Тандзаку. Ну, надо написать свое желание на листе бумаги и повесить его на дерево, сделанное из бамбуковых палочек.

– А если бамбука нет? – обеспокоенно спрашивает Джакомо.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

– Это неважно, тандзаку можно вешать и на дерево из других материалов. Подойдут самые обычные рейки. Из них легко можно собрать дерево. Это намного проще, чем складывать оригами.

– А оригами тут при чем? – спрашивает Ирис.

На этот раз я только пожимаю плечами, как бы говоря: «А, неважно».

Мне нравится Ирис, но рассказывать ей о бумажных журавликах почему-то не хочется. Это наш с Бьянкой секрет. Наш и ничей больше.

– Вот было бы здорово, – с улыбкой говорит старушка Винкс. – У меня как раз есть пара неисполненных желаний!

Ирис кладет свою руку на мою. Ее глаза сияют.

– А давай, – шепчет она, – давай сделаем дерево Танабата и загадаем желания!

22

Конечно, сделаем.

Стефи и остальной персонал отделения не возражает: разве можно запретить больным детям сделать дерево желаний?

Часть персонала в лице Энрико даже вызвалась нам помочь. Это тот самый санитар, у которого мы с Бьянкой крали ключи, чтобы беспрепятственно проникать куда захотим во время наших ночных прогулок по больнице.

Утром 7 июля Энрико принес в отделение крепкий раскидистый бамбук. Я понятия не имею,

Горшок с будущим деревом Танабата занимает почетное место в самом центре общей комнаты, которая кажется от этого еще уютнее. Теперь, после буфета на третьем этаже, это мое самое любимое место в больнице.

Родители Джакомо приносят коробку, полную листов цветной бумаги, идеально подходящей для тандзаку, и мы с Ирис принимаемся за работу.

Остаток утра мы разрезаем цветную бумагу на узкие длинные полоски. Потом я ножницами проделываю на одном конце полосок отверстие и вставляю в него цветную ленту, чтобы тандзаку можно было повесить на дерево.

Работать с бумагой мне нравится почти так же, как готовить.

Я прерываюсь только на получасовой осмотр. Врачам нужно проверить, как мой организм реагирует на новую дозировку.

– Похоже, мы решили головоломку, Такэру, – с улыбкой говорит доктор Келлер. – Думаю, ты скоро сможешь вернуться домой.

Мама с папой, специально приехавшие из Кальде, чтобы быть со мной во время осмотра, сердечно благодарят ее.

Когда мы выходим из кабинета Келлер и возвращаемся в мою палату, папа хлопает меня по плечу и подмигивает. Как будто это моя заслуга, а не «официальной медицины». За маминой спиной папа всегда пользуется только этим термином. Иногда так и хочется спросить, он и вправду уверовал в науку или просто старается не сердить маму.

На этот раз ответ приходит сам собой, когда папа протягивает мне пакет с маленькой ароматизированной подушкой.

– Тут целебные травы, – говорит он. – Держи ее у головы ночью: это способствует здоровому сну и защищает от негативной энергии.

Мама закатывает глаза и улыбается.

Думаю, она смирилась с папиными причудами, потому что папа смирился с тем, что меня должны лечить врачи, а не он со своими смесями.

Папа с мамой уходят и прощаются с родителями Джакомо, которые сидят вместе с ним в палате. Джакомо тоже только что вернулся с осмотра, и, кажется, у него тоже все неплохо.

– Мы уже можем пойти делать желания из бумаги? – спрашивает он.

Я киваю, и мы идем в общую комнату, чтобы продолжить работу, которую мне пришлось прервать из-за осмотра. Ирис там нет.

Вскоре к нам присоединяются Самира и ее мама, которая смотрит на нас так, будто мы совершаем какой-то темный языческий обряд.

Наступает время обеда, а Ирис так и не появляется.

После обеда я дремлю в палате, пока Джакомо играет в Animal Crossing на Nintendo DS. Я не хочу навязываться Ирис, поэтому не ищу ее.

Навязчивость – удел неудачников.

Я беру телефон и начинаю просматривать разные приложения, чтобы узнать, что происходит в реальном мире.

Матильда и Эудженио – на берегу горного озера недалеко от дома. Я пишу комментарий с кучей сердечек и каплей зависти.

И почти тут же получаю сообщение от Эудженио.

ДЖЕН

Такэ-сан, как дела?

14:50

Норм! Завтра, скорее всего, буду дома!

14:51

☺ Ураааааа!

14:51

А… как все прошло?

14:52

Я вздыхаю. Он, конечно, имеет в виду не дозировку лекарств, но я решаю сделать вид, что не понял.

Я же сказал, завтра возвращаюсь домой. Значит, все в порядке.

Все хорошо.

14:52

ДЖЕН

Брось прикидываться.

14:52

Ты ведь понял, о чем я.

14:52

Точнее, о КОМ!

14:52

Я снова вздыхаю.

Так и знал.

Если ты имеешь в виду Бьянку, ее здесь нет.

14:53

Но я думаю, у нее все хорошо.

14:53

Я думаю.

У нее и ее нового сердца все хорошо, я уверен.

Просто…

От нее уже пару дней ни слуху ни духу.

Я захожу в ее аккаунт и пролистываю фотографии. Новых нет, только старые, до трансплантации.

На последней мы с ней на озере несколько недель назад.

Я снова вздыхаю и решаю написать ей.

Бьянка – моя подруга, и она переживает странные времена.

Ну, наверное, очень странно чувствовать, как в твоей груди бьется чужое сердце.

Я мгновение обдумываю гипотезу о том, что ее отчужденность в последние дни связана именно с этим чужеродным органом.

Если покопаться в книгах в папиной библиотеке, уверен, можно найти как минимум одну, в которой будет сказано, что, завладев сердцем другого человека, ты становишься одержим его душой.

Привет, Бьянка, как дела?

14:58

У нас тут обычная больничная рутина.

14:58

Я делаю селфи. На заднем плане Джакомо увлеченно играет в Animal Crossing.

Бьянка в сети.

Она прочитала сообщения, но не отвечает.

Я несколько минут держу телефон в руках, пялясь в экран. Ничего.

Глупости все это.

Сердце – такой же орган, как все остальные. Просто деталь механизма, которая нужна нам с Бьянкой, чтобы быть здоровыми. Вот и все.

Если она ведет себя странно, это только ее вина.

Сердце ХартСтоппера

23

Я кое-что придумала.

14:35

БЛЮ

Тебя прям не остановить. Выкладывай.

14:35

Я улыбаюсь, глядя в экран компьютера и перечитывая статью, которую нарыла в интернете.

Я потратила кучу времени, чтобы найти что-нибудь интересное.

С тихой дискотеки у Арки Мира прошла уже неделя. Июнь перешел в июль, а я все еще жива. Никакого отторжения, мое новое сердце бьется не останавливаясь.

И жизнь тоже не останавливается.

С того вечера мы с Блю видимся практически каждый день. И каждый раз пробуем что-то новое. Новые фото, новые лайки. Реки адреналина.

И я все еще жива.

Мы с Блю все еще живы.

Иногда во время трюков с нами бывают его друзья, иногда только мы вдвоем.

Блю больше не спрашивает о моем сердце. Мы вообще не говорим о больнице. Вместо этого мы каждый день ищем новые трюки. В сети их сотни, но они все похожи друг на друга. Трудно найти новые, от которых адреналин подскочил бы как в первый раз.

Я с утра заперлась в комнате. Закрытые ставни защищают от жары. Кондиционер работает в режиме «Северный полюс». Единственный источник света – экран компьютера.

Мама со вчерашнего дня в рейсе. Она сказала, что пробудет дома месяц, чтобы ухаживать за мной, но в итоге ей все равно пришлось выйти на работу. Смены, замены и всякое такое. Правда, на этот раз у нее короткий рейс. И не международный.

Она пока боится дальних перелетов.

Как будто то, что она где-то рядом, как-то влияет на работу моего нового сердца.

Папа принимает выпускные экзамены. Он сегодня вернется

Приготовил мне обед, который надо будет только разогреть, и сказал, чтобы я писала ему время от времени. На самом деле я знаю, что он хотел бы, чтобы я писала ему каждую секунду и отчитывалась, что у меня все хорошо. Но, похоже, он понимает, что это невозможно.

Иногда я спрашиваю себя, каково моим родителям с такой проблемной дочкой, как я, которая может умереть в любую секунду. Каково родителям знать, что они ничего не могут сделать, чтобы спасти плоть от плоти своей?

Наверное, ужасно паршиво.

Вот поэтому я и не хочу детей, когда вырасту.

Я не знаю, как справиться со своей жизнью, а тут еще жизнь другого человека. Спасибо, не надо.

Я буду ждать тебя дома.

Принеси косметику.

14:36

Едва нажав на кнопку «Отправить», я кусаю пальцы и хочу удалить сообщение.

БЛЮ

Косметику? Ты начала пользоваться косметикой???

14:36

Ок, буду через двадцать минут.

14:36

Я первый раз пригласила Блю к нам домой. Обычно мы встречаемся на улице.

В моей комнате царит настоящий бардак.

Все завалено книгами. Они уже давно не умещаются в антибиблиотеке. Мне приходится класть их под кровать, под письменный стол, на комод.

У шкафа они громоздятся высокой и шаткой стопкой.

Некоторые книги я даже засунула прямо в шкаф вместе с одеждой.

Прям как в сериале «В плену ненужных вещей».

Блю точно решит, что я психопатка.

И это я еще молчу про абсолютно белые стены. Ни постера, ни открытки.

Или рисунка.

Или афиши фильма, ну или там меню пиццерии, не знаю.

Ничего.

Все потому, что мне всегда было плевать на место, в котором я живу. Зачем делать его уютным и красивым, если знаешь, что в любой момент можешь умереть?

Я не люблю всякие украшательства, которые что-то говорят обо мне. Точка. Я еще ничего о себе не знаю и, может быть, никогда не узнаю.

Я объясняю Блю, как до нас добраться, и неохотно убираю с пола грязную одежду.

Потом несусь в ванную и быстро принимаю душ.

Я до сих пор не совсем привыкла к тому, что у меня из груди не торчат провода VAD, слишком усложняющие любой процесс. Не привыкла, что могу мыться, как все нормальные люди.

Я целую вечность намыливаю себя шампунем и прочими средствами. Не сушу волосы и собираю их на макушке, прикрыв лицо двумя толстыми прядями по бокам. Без них я похожа на пухленьких ангелочков, которых печатают на винтажных футболках.

Когда я возвращаюсь в комнату, на экране высвечивается новое уведомление.

Такэру.

Я не писала ему дня два, наверное. Последним сообщением отправила какой-то дурацкий мем, даже не помню, по какому поводу.

А видела я его в последний раз, когда была в больнице. И с меня не сводила глаз Белокурые Волосы.

Я так хотела с ним поговорить, поделать бумажных журавликов, посидеть у озера.

Хотела. И хочу.

Но не знаю, как это сделать.

Не знаю, как могу быть ему другом, когда у меня есть новое сердце, которого я не заслуживаю, а он свое ждет уже целый год.

Как мне сказать ему, что я не уверена, что хочу это сердце? Что я делаю всякие глупости в компании людей, которых почти не знаю? Что я напилась и выделывала такие трюки, что чуть не умерла?

Как я могу быть ему другом и не рассказывать, что со мной происходит?

Я пялюсь в сообщение, в котором он спрашивает, как у меня дела. Смотрю на фото с ним и Джакомо в палате.

Они вместе. И где-то там еще Белокурые Волосы.

Я в сотый раз перечитываю сообщение Такэру, когда приходит еще одно уведомление.

БЛЮ

Я на месте.

15:03

А я все еще в трусах.

У меня нет времени думать. Тем лучше.

Я с грохотом открываю шкаф и долго роюсь в книгах и одежде.

Наконец выбираю черную футболку с надписью «Если хочешь испортить человека, начни его перевоспитывать» и бросаюсь к входной двери.

Блю стоит на коврике и ждет. На нем порванные на коленях штаны бордового цвета и черная футболка с маленькими черепами, извергающими радугу. Рядом – неизменный Мирт с высунутым от жары языком. Он прыгает на меня, одновременно визжа, лая и тычась мокрым носом.

– Я слишком рано, извини, – говорит Блю.

На мгновение я перестаю обнимать Мирта, замерев от ужаса. Еще не поздно сказать, что нам лучше пройтись, а не сидеть дома? Но Блю приглаживает рукой свои торчащие во все стороны волосы и криво улыбается.

Я кивком приглашаю его войти и веду их с Миртом на кухню. В раковине – грязная посуда после обеда. Я быстро двигаюсь, громко говорю и отчаянно жестикулирую в надежде, что Блю не заметит беспорядок.

Хватаю миску, наполняю ее водой и ставлю перед Миртом. Бедный пес бросается к ней так, будто не пил сто лет.

Блю стоит в дверях кухни. Он не то чтобы смущен, но как будто ждет чего-то. Я спрашиваю, не хочет ли он есть или пить. Он качает головой.

Поэтому, как только Мирт утоляет жажду, я выталкиваю их в коридор. Через тонкую ткань футболки я отчетливо чувствую кожу Блю.

Я всем телом ощущаю каждую молекулу в этом доме, нелепые папины безделушки на мебели, вечный мамин бардак, пятно на полу, оставшееся после того, как я в пять лет пролила гранатовый сок в гостиной.

Когда мы добираемся до моей комнаты, я чувствую себя еще более странно.

Блю в ней выглядит нелепо, абсурдно, неправдоподобно.

Раньше сюда входили только мои родители, Кати и Такэру. Больше никто.

Кажется, будто существо из другого измерения внезапно приземлилось в каком-то очень личном и секретном месте.

Будто Блю в моей комнате – результат фотомонтажа.

– Давай сфотографируемся? – вдруг говорю я, сама не знаю почему.

Блю кивает и подходит ближе. Меня окутывает его запах. От него пахнет солнцем, теплом, спокойствием и уверенностью.

Мы смотрим в экран телефона, и я взрываюсь.

Прошу Блю снять меня с Миртом, который развалился на моей кровати. Нежно обнимаю его и улыбаюсь в камеру.

Потом отправляю фото и пишу всякие глупости.

Если у Такэру есть Белокурые Волосы, и Джакомо, и Стефи, и все остальные, то у меня есть Мирт. И Блю.

И новое сердце.

– А у тебя ничего, – говорит Блю, оглядываясь по сторонам и скользя глазами по стопкам книг и голым стенам. – Не знал, что ты любишь читать. Хотя можно было

Я не знаю, что ответить, и, чтобы сменить тему, спрашиваю:

– Ты принес косметику?

Блю кивает и достает из рюкзака целую кучу всякой всячины: губная помада, тени для век, карандаши для глаз и что-то еще, чему я и названия не знаю.

Обалдеть. По сравнению с этим добром содержимое моей косметички кажется барахлом малолетней школьницы.

– У меня мама визажист, – оправдывается Блю, пожимая плечами.

Я киваю и быстро объясняю, в чем состоит трюк.

Мирт сначала принюхивается, но потом решает остаться на кровати и продолжить почесываться.

Блю смеется и хватает помаду.

– Ты первый, – говорю я и тянусь за банданой, висящей на спинке кровати.

Я завязываю Блю глаза, на мгновение касаюсь пальцами кожи его лица и чувствую, как у меня в животе что-то шевелится. Бабочки?

Блю, кажется, ничего не замечает. Он улыбается.

Я начинаю обратный отсчет и запускаю стрим одновременно в аккаунте ХартСтоппера и в аккаунте Блю.

– Всем привет! – здоровается Блю, повернувшись к камере завязанными глазами. – Сегодня у нас челлендж «Бюьти-гуру». Вы готовы?

Потом поворачивается ко мне и добавляет с хитрой улыбкой:

– Давай, ХартСтоппер, поведай нам, что ты задумала.

Я смеюсь, беру его руку, все еще сжимающую помаду, подношу к его лицу и громко говорю:

– Посмотрим, сможешь ли ты накраситься вслепую.

Блю слегка касается моих пальцев, застывших на его руке. Я, смеясь, выхожу из кадра, а Блю проводит помадой по губам.

Темно-красный цвет размазывается у него по рту и немного по щеке.

– Мне идет? – спрашивает Блю меня и своих подписчиков.

Я хохочу и просматриваю комментарии. Потом перевожу камеру на груду косметики. Нам начинают писать, чем краситься.

Так проходит полчаса.

Сначала Блю, потом я.

В итоге наши лица напоминают мурал пьяного граффитчика, а наши аккаунты пополняются двумя сотнями новых фолловеров. Двумя сотнями на каждого.

Мы бежим в ванную и умываемся.

Мирт лает, как будто тоже смеется.

Блю открывает кран и обдает меня струей горячей воды. Я визжу и отталкиваю его лицо, еще больше размазывая макияж, не смывшийся водой и мылом.

Блю открывает рот, кусает меня за палец и хихикает.

Я чувствую на коже его теплый язык и отдергиваю руку, будто коснулась поверхности солнца.

– Ты псих? Гадость какая! – кричу я, давясь от смеха.

Блю показывает мне язык и подмигивает:

– А ты ничего на вкус.

Через несколько минут мы наконец отмываем лица.

И собираемся закончить стрим, когда мое внимание привлекает комментарий.

«И это все? Покажите нам что-нибудь еще!»

«Выйдите с завязанными глазами на улицу. Интересно будет на вас посмотреть!» – читаю я другой комментарий.

Мы с Блю пялимся в телефон и просматриваем комменты в том же духе.

У меня что-то вскипает в желудке.

Они хотят большего.

Наши подписчики хотят большего.

И я тоже.

Не думая ни секунды, я сплетаю пальцы с пальцами Блю и вытаскиваю нас из ванной и из дома.

Мирт прыгает вокруг нас вне себя от радости.

Мы мчимся вниз по лестнице с банданой в руках. Мирт своим лаем уже наверняка перебудил мирно дремлющих пожилых соседей. Я только теперь вспоминаю, что собакам в наш дом вход воспрещен.

Плевать. Мы летим по лестнице вниз, и я начинаю громко лаять вместе с самой красивой собакой на свете.

На улице мы на кого-то наталкиваемся. Сиреневые балетки с бантиками такого же цвета, расклешенная юбка с кружевами по краю и вышитая светлая блузка. Я поднимаю глаза на собранные на макушке хвостики, и мое новое сердце замедляет свой бег.

Кати.

Блю тоже едва не сбивает ее с ног. Мирт обнюхивает сиреневые туфли, и Кати, вскрикнув, отскакивает назад.

– Я только что вернулась с моря и решила сделать тебе сюрприз, – говорит она, глядя сначала на меня, потом на Блю. – Прости, что бросила тебя здесь одну.

Выглядит донельзя смущенной.

– Ну почему же одну, – усмехается Блю, обнимая меня за плечи.

Мирт начинает лаять и ложится на землю животом вверх.

– О, – только и может выговорить Кати.

Во мне закипает раздражение. Почему нельзя сказать, что придешь? Зачем приходить без предупреждения? Она думает, что я несчастная больная, которой нужна сиделка?

Я поджимаю губы и, наклонившись, похлопываю Мирта по заднице, заставляя его подняться. Пес лижет мне руку и подпрыгивает на задних лапах.

– Спасибо, что пришла, – быстро говорю я. – Только я ухожу.

– О, – повторяет Кати. – А вы куда? Я могу?..

Я смотрю на ее наряд в стиле готической Лолиты. Кажется, так было модно одеваться в Японии в девяностые. Может, это ей нужно поискать друзей, а не мне?

– Извини, – бросаю я, беря на руки Мирта и быстро удаляясь по тротуару. – Как-нибудь в другой раз. Мы не корейские сериалы идем смотреть. Тебе будет скучно.

Кати не отвечает. И я хочу исчезнуть до того, как она начнет плакать.

Я двигаюсь к остановке метро «Порта Венеция», даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, идет ли за мной Блю.

Слышно, как он весело прощается с Кати, и мгновение спустя мы бежим вниз по ступенькам на платформу.

– Кто это был? – спрашивает Блю.

– Одноклассница. Вечно липнет ко мне. Но сегодня мне вообще не хотелось ее видеть.

Блю закатывается громким смехом.

– Не знал, что ты такая гадина. Мне нравится!

Гадина? Точно гадина.

Я не знаю, почему так себя веду. Я ведь не такая. Может, это ХартСтоппер, не я? Или, может, я просто не хочу, чтобы Кати знала о Блю и о том, чем мы занимаемся?

Никто не должен об этом знать. Кроме наших подписчиков, конечно.

Это как вторая жизнь. Дикая новая жизнь, в которой я могу быть свободной и всемогущей.

Мы смеемся и садимся на первый поезд в сторону Форланини. Выйдя из метро, мы оказываемся на самой окраине Милана среди высоких домов, больших парков и скоростных шоссе.

Я начинаю стрим в аккаунте ХартСтоппера.

– Друзья, вы просили чего-то большего, и ХартСтоппер прямо сейчас удовлетворит вашу просьбу! Смотрите в прямом эфире продолжение смертельного флэшмоба «Птичий короб»!

Я передаю телефон Блю и завязываю глаза банданой.

Мы стоим на тротуаре.

Я сжимаю руку Блю. Кажется, он нервничает – пальцы у него слегка дрожат.

Мирт улегся у его ног. Устал, наверное. Или боится машин, которые проносятся мимо слишком быстро для его маленького собачьего мира.

– Бьянка, может, не надо? Здесь такое движение…

Голос Блю звучит как-то странно. Неужели боится?

В этот момент в нескольких сантиметрах от нас пролетает автобус. Я не вижу его через повязку на глазах, но слышу

Мирт взвизгивает от страха.

Плевать. Обидно, что Блю испугался.

Но я уже приняла решение и не собираюсь его менять.

– То что надо! – кричу я, чтобы зрители услышали мой голос за грохотом проезжающих машин, а потом шепчу Блю на ухо: – Ты должен помочь мне дойти до разделительной полосы.

Блю крепко сжимает мою руку, и я чувствую, как он смотрит налево и направо, выбирая подходящий момент, чтобы перейти улицу. Пешеходных переходов здесь нет.

Мое новое сердце начинает биться быстрее. Кровь приливает к каждой клетке моего тела. Она пульсирует все сильнее.

Я слышу визг Мирта. Похоже, он остался на тротуаре. На этот раз Блю не захотел брать его с собой.

От всплеска адреналина я чуть не размыкаю хватку на руке Блю, когда он подталкивает меня вперед, к центру дороги. Я ничего не вижу, но слышу визг клаксона, разрывающий барабанные перепонки.

Кажется, мы дошли до разделительной полосы. Если бы я открыла глаза, то увидела бы машины, проносящиеся справа в одном направлении, а слева – в другом.

– Все в порядке? – спрашивает Блю.

Я киваю и говорю:

– Возвращайся к Мирту. Я останусь здесь!

Блю не уходит.

– Бьянка, не говори ерунды. У тебя завязаны глаза. Одно неверное движение, и тебя собьет грузовик.

У меня внутри все закипает. От злости, возбуждения и ощущения силы.

Я толкаю Блю.

– Иди, иди! Не порти мне стрим, – говорю я и добавляю примирительным тоном: – Со мной все будет хорошо, не беспокойся.

Блю сжимает мне плечо. Потом, кажется, ждет момента, когда не будет машин, и благополучно возвращается на тротуар.

– ХартСтоппер, сумасшедшая, ты мой кумир! – кричит он мне издалека.

Я улыбаюсь и машу рукой в его сторону. Я знаю, что он снимает меня на телефон.

Очень хочется почитать комментарии.

Но сейчас не время.

Я пару раз впускаю и выпускаю из легких воздух, будто впрыскиваю в себя целый баллончик выхлопных газов. И едва не закашливаюсь, как дурочка после первой затяжки. Я не курю. И никогда не курила. Курение убивает, детка. Тем более когда у тебя больное сердце.

Сюр какой-то думать об этом, когда стоишь в самом центре скоростной дороги, знаю. Но тут уж ничего не поделаешь.

Я стараюсь не двигаться.

Я ничего не вижу.

Только слышу движение машин в двух противоположных направлениях.

Я стою посередине.

Губы сами растягиваются в улыбке, ноги делают шаг вперед.

Все равно что идти по бревну, только не в школьном спортзале, где оно закреплено в нескольких сантиметрах от пола, а посреди одной из самых скоростных и загруженных улиц Милана. Это, конечно, не автомагистраль, но почти.

Мчащийся на меня автомобиль издает мощный гудок, от которого я чуть не теряю равновесие. Кажется, кто-то громко ругается.

Когда машина проносится мимо, воздух, будто какая-то прозрачная стена, отталкивает меня в сторону.

Но я не падаю.

Я делаю еще один шаг вперед, надеясь, что иду прямо и только по разделительной полосе.

Сзади на меня накатывает адский шум и горячая волна воздуха. Голова кружится. Мимо проносится что-то огромное. Это вполне могло быть какое-нибудь странное мифологическое существо.

Но, скорее всего, это просто грузовик.

Мое тело напряжено, как пружина, я почти чувствую, как оно дрожит.

Автомобильные гудки раздаются все чаще. Кто-то резко тормозит и снова уносится прочь, обложив меня парой очень крепких выражений.

До меня доносится голос Блю.

Я застываю на месте.

Сколько времени прошло?

Я поднимаю руки к голове и снимаю повязку. Бандана соскальзывает с лица. В глаза, привыкшие ничего не видеть, бьет яркий солнечный свет.

Я ошарашенно стою посередине дороги. Все кажется увеличенным в десять раз.

Мое сердце бьется так сильно, будто хочет убежать от меня. Может, оно тоскует по своему предыдущему владельцу.

Я поворачиваюсь к Блю. Он по-прежнему стоит на тротуаре. И рукой делает мне знак вернуться.

Челлендж окончен.

Я все еще жива.

Только не могу двигаться. У меня одеревенели ноги. Блю приходится снова перейти дорогу, чтобы забрать меня.

Но в стриме мы этого, конечно, не показываем.

Сердце Такэру

24

Когда я нажимаю на уведомление о сообщении, на экране появляется фотография Бьянки с собакой.

Странно. Она же терпеть не может собак. Говорит, они тупые, слюнявят все вокруг, лают и всякое такое. Я, если что, ничего против собак не имею.

Частота их сердечных сокращений достигает девяноста ударов в минуту, и живут они около пятнадцати лет. Я не против собак, но я бы не хотел такое сердце: слишком быстро бьется. Слишком короткая жизнь.

Неужели родители Бьянки подарили ей собаку?

Думаю я, а потом до меня доходит.

Я ведь уже видел эту коричнево-белую беспородную морду. В больнице несколько недель назад.

Я роюсь в памяти в поисках имени. Точно! Это собака Блю, точнее его бабушки. Синьоры Балини, розововолосой старушки Винкс, обожающей ретророк.

А вот лица Блю я не помню. В голове всплывает только широкая футболка, глаза непонятного цвета и темные волосы, торчащие в разные стороны.

Но почему Бьянка фотографируется с чужой собакой?

Я отрываю взгляд от экрана телефона ровно в тот момент, когда в общую комнату заглядывает Ирис. Выглядит напряженной. Она делает мне знак рукой, и я тут же откладываю ножницы, ленты и принимающее форму тандзаку и иду за ней в коридор.

– Что случилось?

Снова это липкое, холодное, страшное чувство.

Ирис сжимает губы и берет меня за руку. Ее тонкие прохладные пальцы ненамного больше, чем у Джакомо. Она тащит меня к двери своей палаты и кивком просит заглянуть внутрь. Там, рядом с пустой кроватью Ирис, стоит кровать старушки Винкс.

Она лежит с закрытыми глазами. Лицо у нее нехорошего сероватого цвета. Из носа выходит трубка, тянущаяся к прибору над кроватью.

– Она так тяжело дышит, – тихо говорит Ирис. – Утром ей стало плохо, но сейчас ее состояние стабилизировали. Я не могла уйти, не хотела оставлять ее одну.

Я смотрю на морщинистые руки, лежащие на покрывале. На наушники, брошенные на тумбочку. Странно видеть их там, а не в ушах старушки Винкс.

Ирис обхватывает себя руками, словно пытаясь согреться.

У меня сжимается желудок от липкого холода.

– Но теперь ведь все хорошо? – говорю я сдавленным голосом. – Ну, в смысле, не очень-очень хорошо. Но она ведь жива. Она выкарабкается.

– Она старая, Такэру, – отвечает Ирис, глядя на меня

Лед сковывает мое тело. Если я так и буду стоять, он схватит меня за горло. Я кладу руки на плечи Ирис.

– Мне очень жаль, – шепчу я. – Правда. Но мы ничего не можем сделать.

Глаза Ирис – озера, которые вот-вот разольются. Когда она успела так привязался к старушке Винкс? Они знакомы всего несколько дней.

– Я уверен, что она справится, вот увидишь, – настаиваю я.

И пытаюсь оттащить Ирис от этой двери – в коридор, в общую комнату, где полным ходом идет подготовка к нашему скромному звездному фестивалю.

– Ей непременно станет лучше, – продолжаю я. – Может, даже от того, что мы напишем это в одном из пожеланий!

По мере того как мы удаляемся от палаты Ирис, от серого лица старушки Винкс и наушников без музыки, липкий холод, кажется, отступает.

Я стараюсь оттолкнуть его еще дальше, показывая Ирис разноцветные тандзаку, разбросанные по столу.

В углу сидит медсестра Диана и, попивая кофе, играет с Джакомо в «ЛЕГО». Не люблю, когда она берет у меня кровь. У нее тяжелая рука.

У стола стоит Самира и смотрит на тандзаку так, будто хочет их съесть. Интересно, какое желание она напишет?

– Леди и джентльмены! – объявляю я, подталкивая Ирис вперед. – Мы можем начать наш особенный и неповторимый звездный фестиваль!

Потом, пока все аплодируют, я выдаю нечто достойное второсортной, если не третьесортной романтической комедии: шепчу на ухо Ирис:

– Ведь к нам наконец присоединилась самая красивая звезда.

Она улыбается, глотая слезы, которые еще несколько секунд назад готовы были пролиться из ее глаз. И легонько толкает меня в плечо.

Мы смеемся.

Я смотрю на Стефи, Диану, Самиру и почти все отделение, столпившееся в общей комнате, чтобы принять участие в фестивале. Что и говорить, праздники в больнице – большая редкость.

– Значит, так, – говорю я. – Каждый из вас берет по паре тандзаку, пишет на них свое желание и вешает на ветки бамбукового дерева, которое принес наш славный Энрико. Спасибо, ты наш герой. Праздник звезд начинается!

Энрико подмигивает мне, а я вспоминаю, как мы с Бьянкой воровали у него ключи, и горю от стыда. Если бы мы еще всегда их возвращали. Иногда мы бросали их где попало, и бедняге приходилось переворачивать небо и землю, чтобы найти их. И он ни разу не заподозрил нас.

Все аплодируют и начинают наперегонки развешивать бумагу на ветви дерева, возвышающегося в самом центре комнаты.

Я беру пару тандзаку себе и протягиваю еще пару Ирис вместе с фломастером.

– Что напишешь? – спрашиваю я.

– Не знаю, хватит ли мне двух листков, чтобы написать все, чего я хочу.

На столе не осталось ничего, кроме оборванных ленточек и сломанных фломастеров.

– Придется выбирать. Мы сделали двадцать два тандзаку, но все разобрали. Так что в этом году только два желания.

Ирис прикусывает нижнюю губу, и мой мозг на мгновение отключается.

– Одно желание я знаю точно: снова отпраздновать Танабату вместе. Только не здесь, – говорит Ирис.

Ее щеки заливает легкий румянец, и она быстро добавляет:

– А ты что напишешь, Такэру?

Мне казалось, я знаю свое желание.

Но теперь, смотря в ее глаза цвета неба и вспоминая фотографию, которую мне отправили несколько минут назад, я понимаю, что понятия не имею, чего хочу.

Праздник звезд закончился.

За окнами медленно садится солнце, и его золотой свет касается ветвей бамбука, усыпанных разноцветными тандзаку. Каждый листок сложен вдвое, чтобы сохранить в тайне загаданные желания.

Завтра мы соберем их и сожжем, чтобы освободить наши мечты и отпустить их во вселенную. Только так они смогут осуществиться.

По крайней мере, мы с мамой всегда так делали.

Танабата – единственный праздник, который она продолжает отмечать. Во всем остальном мама ведет себя так, будто не имеет никакого отношения к Японии. Иногда я спрашиваю себя, какой была бы моя жизнь, если бы мамина семья не отреклась от нас.

Но у меня все равно никто не отнимет японские традиции, легенды и тысячу журавликов, которые я пока не успел сложить. Ну, и японскую кухню, конечно.

Общая комната опустела. Мы разошлись по своим палатам и ждем Стефи с ужином. Ее смена заканчивается сразу после того, как мы поедим. Сегодня вечером в отделении будет дежурить Диана.

Глотая очередную ложку картофельного пюре, я хватаю телефон и пишу.

У меня в кармане до сих пор лежат мои тандзаку. Я так и не решил, что загадать.

Прости меня, пожалуйста.

18:15

ИРИС

За что???

18:16

Праздник звезд надо проводить… под звездами, а не в больнице!

18:16

Но это не твоя вина…

18:17

Я знаю…

Но все равно хочу все исправить

18:18

???

18:18

Увидимся через два часа перед лифтом.

18:20

Ты ведь теперь знаешь, как это делать.

18:21

Тем более сегодня Диана дежурит, так что все будет проще.

18:21

Диана просто обожает читать.

Вечером на дежурстве она большую часть времени проводит, уткнувшись носом в книгу. В отделении может начаться пожар, а она об этом даже не узнает.

ИРИС

Договорились.

Жду не дождусь услышать, что ты задумал.

18:22

Я задумал то же, что мы иногда проделывали с Бьянкой.

Вот только…

Раньше мы делали это с Бьянкой, а теперь ее здесь нет. Ее место рядом с кроватью старушки Винкс занимает Ирис.

А мне очень нужен свежий воздух. Срочно. Сегодня липкий холод чуть не завладел мной и моим мозгом. Я чудом увильнул от него, но хочу, чтобы он не возвращался как можно дольше.

Джакомо заснул. Сегодня после ужина обошлось без фильмов, только обычный видеосозвон с родителями. Похоже, энтузиазм во время праздника Танабата сделал свое дело, и мой маленький сосед на этот раз и вправду спит, а не притворяется. Тележка с его механическим сердцем включена в розетку у кровати и тихонько гудит, как будто рядом с Джакомо мурлычет огромный металлический кот.

Мы с Ирис без труда проскальзываем мимо Дианы.

И встречаемся у дверей лифта. На ней бледно-розовая ночная рубашка, мягко облегающая ее тонкое тело.

На мне пижама с логотипом «Звездных войн».

Ирис смотрит на меня и смеется.

– В больнице, по крайней мере, не нужно думать о том, что надеть на свидание, да? – говорю я, показывая язык.

– А вот я подумала, – отвечает Ирис, делая вид, что обиделась. – Между прочим, это наряд из коллекции Ферраньи.

А вот то, что это свидание, она

– Просто образец стиля, – ухмыляюсь я.

Тем временем вызванный лифт прибывает на наш этаж.

Я жестом приглашаю Ирис войти. Потом захожу сам.

– Как вам мой лимузин, мисс?

За нами закрываются двери лифта, и мы начинаем подниматься.

Ирис смотрит по сторонам, фальшиво морща нос.

– Ну, глядя на твой наряд, я ожидала чуть более дорогую машину…

– Ты ожидала тачку дороже лимузина?

– Тачку?! Мы что, во второсортном американском фильме для тинейджеров?

– Нет, глядя на меня, скорее можно подумать, что мы – персонажи из аниме.

– Это там, где маленькие девочки с большими глазами вздрагивают от любого взгляда?

– Нет, это, пожалуй, больше похоже на хентай…

Говоря это, я практически перестаю дышать. И кажется, становлюсь красным, как солнце на японском флаге.

Ирис заливается веселым смехом.

Двери лифта открываются. Мы оказываемся на верхнем этаже и по небольшой лестнице поднимаемся к двери с антипаникой. Мы с Бьянкой научились открывать ее так, чтобы не срабатывала сигнализация: надо просто чем-то заблокировать ручку.

Я использую одно из своих тандзаку с ненаписанным желанием, потом толкаю дверь, и нам открывается ночное небо.

– Вот теперь у нас настоящий праздник звезд, – театрально объявляю я.

– Жаль, что в Милане не увидишь других звезд, кроме Ферраньес.

– Ну, то есть звезд из пластика.

– Какой ты сноб.

– Какая ты мейнстримовая.

Ирис шаркает больничными тапочками по кафельному полу. Потом раскидывает руки и смеется, запрокинув голову и глядя в небо, которое отражает огни города и скрывает от нас звезды.

– Почему ты не загадал желание? – спрашивает Ирис, облокотившись о парапет и глядя на больничный двор.

Его пустынные дорожки освещены уличными фонарями, а тишину нарушает лишь шум кондиционеров.

Я повторяю за Ирис и упираюсь локтями в парапет. Между нашими руками примерно пять сантиметров.

– Потому что не знаю, что загадать, – говорю я со вздохом.

– Я думала, ты попросишь сердце.

– Сердце, мозг и смелость, как в «Волшебнике страны Оз».

– Я не смотрю старые фильмы. Ну, если только на Netflix. Но так навскидку смелости тебе действительно не хватает.

Я смотрю на нее и не понимаю. Или не хочу понять.

– Я хочу сказать, – продолжает Ирис, – что тебе не хватает смелости, чтобы признаться себе в том, чего ты хочешь.

– И чего же я хочу?

– Ты хочешь новое сердце. И сердце твоей подруги.

Ирис произносит слово «подруга», рисуя кавычки в воздухе. Она улыбается, но не выглядит счастливой.

– Иногда, чтобы признаться в чем-то, нужно время, – продолжает она. – Но оно у нас не всегда есть. И если сидеть и ничего не делать, можно упустить момент. И остаться в одиночестве. Без сердца и без любви. Разве это не грустно?

Я не знаю, что ответить. Не знаю, чего хочу. Я боюсь сказать это вслух, боюсь этого липкого чувства. Не хочу думать о том, что время проходит. Не хочу думать, что мне его не хватит.

Я никуда не иду, и у меня впереди уйма времени.

У меня в запасе – миллионы ударов сердца, а то и миллиарды.

У меня есть время спокойно все обдумать, я никуда не спешу. Не хочу никуда спешить.

Я не знаю, чего хочу, но сейчас я стою на крыше больницы.

И со мной Ирис.

С ее тонкой шеей, с ее привязанностью к больной старушке.

Это она предложила устроить Танабату.

Это она сейчас смотрит на меня глазами, которые в ночи кажутся темными, как начало вселенной.

Пять сантиметров, разделявших наши руки, исчезают. Я чувствую ее холодную кожу. Она не двигается с места. Я тоже. Мы смотрим друг другу в глаза.

У нас не осталось слов.

Но остались желания.

Она закрывает глаза и приоткрывает губы.

И все исчезает.

Остаемся только я и Ирис, на крыше мира, обдуваемые легким ветром. Исчезает больница. Исчезают болезни и холод. Время замерло, и у нас впереди целая вечность. Удары наших сердец бесконечны, как и мы.

Я закрываю глаза и целую ее.

Сердце ХартСтоппера

25

Я не вернулась домой к ужину.

Отправила папе сообщение, что гуляю с друзьями.

Он пытался мне звонить, но я отклонила вызов, написав, что на улице слишком шумно.

ПАПА

Только не допоздна.

20:06

Что будешь на ужин?

20:06

Я фыркаю. Надо бы попросить, чтобы раздобыл салат с курицей или что-нибудь полезное типа поке: авокадо, кукуруза, рыба и рис. Лучше без соевого соуса: он же такой соленый и так плохо влияет на сердечно-сосудистую систему.

Поке.

Здоровый и настоящий, лучше того, который готовишь ты.

20:08

ПАПА

Хорошая девочка. Только без соевого соуса, да?

20:08

Я закатываю глаза и посылаю смайлик. Потом кладу телефон в карман и иду к Блю, который уже занял место снаружи за столиками Макдоналдса на площади Обердан.

Меня ждут чизбургер и куриные наггетсы, обильно сдобренные кетчупом, майонезом, и кока-кола.

А чувство такое, будто я собираюсь ограбить банк или пробраться без билета на концерт Билли Айлиш.

– Все в порядке? – спрашивает Блю, когда я сажусь за стол.

Под его взглядом кажется, что все мои недостатки становятся огромными, отвратительными и непростительными.

Мятая футболка, далеко не худое тело, слишком белая кожа. И новые прыщи на подбородке и на лбу. Я серьезно подумываю о том, чтобы уменьшить дозу иммунодепрессантов. Интересно, Келлер заметит, если принимать их через день?

В конце концов, кто сказал, что у меня обязательно будет отторжение, если я стану пить меньше иммунодепрессантов?

Уж лучше прожить месяц с гладкой кожей, чем тридцать лет с лицом, обляпанным фурункулами.

– Все в порядке, – отвечаю я, пытаясь улыбнуться и прикрывая прядью волос щеку и часть подбородка. – Родители немного… достали, но это ничего.

Блю кивает, и я вдруг ловлю себя на мысли, что он никогда не говорит о своей семье. Все, что я знаю о нем, мне рассказала розововолосая старушка Винкс. Он даже не рассказывает, чем занимается днем, когда мы не видимся. Работает, учится? Блю никогда не заговаривает о себе. Но зато почти ничего не спрашивает.

– Как твоя бабушка?

Блю надкусывает свой макчикен и хмурится.

Я верчу в руках чизбургер и решаю начать с наггетсов, предварительно полив их майонезом, который заполняет все поры хрустящей корочки.

В последний раз я такое ела… даже не помню когда.

Я беру наггетс и, затаив дыхание, будто собираюсь прыгнуть со скалы, отправляю его в рот.

Если бы я была фуд-блогером, то могла бы во всех подробностях описать взрыв

– Не очень, – наконец отвечает Блю, отпивая кока-колы. – Мне звонили из больницы, сказали, что у нее сегодня был очередной инфаркт или что-то вроде того.

Я вспоминаю розововолосую старушку Винкс с вечно орущей в наушниках музыкой.

– И?..

Блю пожимает плечами, озабоченно хмуря брови.

– И ничего. Сейчас она в стабильном состоянии, но меня предупредили, что ей может стать хуже.

Будто поняв наш разговор, Мирт издает из-под стола протяжный жалобный визг, привлекая к нам внимание нескольких посетителей.

– Что ты будешь делать, если…

– Уеду, – не задумываясь отвечает Блю, – мне двадцать два, я могу делать все, что захочу. Продам дом и уеду куда-нибудь в Европу, может, во Францию. А потом… не знаю. Хочу посмотреть мир. Может, стану каскадером, чтобы испытывать острые ощущения, не рискуя своей шеей, как мы делаем сейчас.

Я молчу, и Блю добавляет, смеясь:

– У меня с родителями отношения не очень. При первой же возможности я свалил к бабушке и с тех пор живу у нее. Она классная. Именно она научила меня курить и чувствовать музыку.

Я киваю, но ничего не говорю. Не люблю лезть в чужие дела, а этот разговор уходит в сторону, в которую мне совсем не хочется.

– А ты? – спрашивает Блю, держа во рту соломку, как сигарету. – У тебя ведь теперь совсем другая жизнь после пересадки, да? Есть планы на будущее? Какие-нибудь тайные мечты?

Ну вот, этого я и боялась. Я пожимаю плечами и бормочу:

– Не знаю.

Блю глазами буравит мой лоб, силясь прочитать мои мысли, но больше ни о чем не спрашивает.

– Как ты начал снимать эти видео? – спрашиваю я, чтобы прервать молчание. – Ты ведь довольно давно этим занимаешься, да?

Блю пожимает плечами.

– Все началось с одного видоса Чико. Он в свободное время снимает фильмы и как-то решил сделать боевик. И там, ну, было несколько, скажем так, экстремальных сцен, – Блю улыбается, пожевывая соломку. – Так я понял, что мне это нравится. Мне нравится ощущение, что всего одно мгновение, и – пуф, ты можешь раствориться в воздухе. Звучит странно, но мне кажется, что только в эти моменты я и живу по-настоящему.

Я киваю. Мне знакомо это чувство.

– Мы чем-то похожи, да, ХартСтоппер?

Блю смеется.

– Возможно, – говорю я.

Возможно?

Я вспоминаю, как мы стояли в самом центре запруженного машинами бульвара Форланини. Вспоминаю, как мне послышался испуг в голосе Блю.

Я не похожа на Блю.

Я не боюсь.

Ничего.

Блю смотрит на меня и говорит очень серьезно:

– Главное – вовремя остановиться.

Я ничего не отвечаю.

Мы некоторое время молчим. Я наслаждаюсь пищевым мусором, а Блю большую часть со своего подноса отдает Мирту. К счастью, он больше не задает вопросов. Я и раньше не любила говорить о будущем, а с новым сердцем и думать о нем не хочу. Я уже почти свыклась с тем, что умру молодой, а теперь не знаю, как быть.

У меня вдруг появилось будущее. Что мне с ним делать? Оно у меня действительно появилось?

Сметя все с подноса, Блю встает и делает мне знак идти за ним.

– Хочу показать тебе кое-что, – говорит он. – Мое особое место.

– Где?

– У тебя есть билет на метро?

Я показываю свой ученический проездной. Блю кивает.

Мы спускаемся по ступенькам станции «Порта Венеция» и садимся на поезд в сторону «Бишелье». Кондиционер не работает, и от жары у меня голова идет кругом. А может, это мое тело протестует против того, что я съела. Или против того, что несколько часов назад рисковала жизнью в потоке мчащихся машин.

Я чувствую, как тяжелеют веки, и, сама того не замечая, кладу голову на плечо Блю. Вдыхаю запах солнца и свежевыстиранных простыней и смотрю на его руки. Они такие же маленькие, как мои, но кажутся крепкими и надежными. Я хочу коснуться их, но сдерживаю себя.

Блю не отодвигается и кладет свою голову на мою.

Я закрываю глаза и шепчу:

– Разбуди меня, когда приедем.

Мне все равно, куда он меня везет.

Если бы не шум метро и болтовня людей, можно было бы представить, что мы сидим на скамейке у моря.

Блю слегка трясет меня за плечо, и я резко просыпаюсь.

«Бишелье». Конечная.

Кажется, я еще никогда не уезжала так далеко от дома. Милан большой, и в некоторых его районах я никогда не была.

Мы выходим из метро и идем к автобусной остановке, к которой подъезжает «63-й» «Мерседес».

Я едва успеваю заметить многоэтажки и деревья, как подходит автобус.

Когда мы выходим на улице Вооруженных Сил, я почти убеждаюсь, что мы на другой планете.

Здесь другой воздух – пахнет цветущей акацией, и возникает ощущение, что ты в деревне. Широкие улицы, магазины почти все закрыты, светится лишь несколько вывесок, видавших лучшие времена.

Людей немного. Наверное, десятая часть толпы, что ходит по улицам возле моего дома.

Мы молча идем между домами, пока дорога не заканчивается лугом. Перед нами широкий простор, над головой – высокое небо. Запах травы ударяет в нос, слышится кваканье лягушек и возня насекомых, спрятавшихся в кустах.

Мирт дергает поводок, будто увидел кошку.

Парк карьеров.

Здесь когда-то добывали… что-то. Потом карьеры забросили, и за несколько лет это место превратилось в публичный парк. Старые карьеры заполнились водой и стали похожи на небольшие озера посреди города.

Здесь нет фонарей, но Блю знаком велит мне не включать фонарик на телефоне.

Мы идем по тропинке, глаза быстро привыкают к темноте, которая оказывается совсем не темной. Путь подсвечивают луна и яркие огни, доходящие из города. Впереди виднеются чьи-то силуэты. Группка людей будто смотрит на что-то в кустах у тропы. До нас доносится смех и восторженные крики.

– Что они делают?

– Смотрят, – отвечает Блю.

Но когда мы подходим к ним, он берет меня за руку и тащит обратно.

– Я знаю место, откуда их лучше видно, – говорит Блю, ухмыляясь.

– Кого видно? – пищу я, хватаясь за его теплую руку.

Вдруг приходит осознание, что я одна в парке без фонарей, в неизвестном районе Милана с человеком, которого знаю меньше месяца.

Мне бы запаниковать. Мне надо паниковать?

Не хочу об этом думать. Хочу думать только о том, что моя ладонь в ладони Блю и что наши пальцы переплетены. Боже, пусть мои ладони не будут потными. Вот бы

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться на том, что иду за Блю через ряд темных деревьев, образующих над головой туннель. Сюда не доходит свет луны и уличных фонарей.

Но здесь совсем не темно.

Я взвизгиваю, передразнивая девушек из группы, которую мы только что видели.

Мирт заливается радостным лаем.

Вокруг нас в теплом воздухе мерцают и качаются крошечные огоньки. Будто звезды, которых никогда не видно в небе над Миланом, спустились на землю, чтобы потанцевать вместе с нами.

– Светлячки! – только и могу выговорить я, чувствуя, как один светлячок касается моих пальцев.

Блю улыбается.

– Я знал, что тебе понравится мое особое место.

– Я думала, они бывают только в деревне или в снах.

– Так, может, мы спим? – говорит Блю, поднимая руки и приглашая меня на танец.

Я беру его за руку, и мы танцуем под аркой из деревьев, куда не доходит свет луны. Светлячки танцуют с нами в такт сверчкам, поющим в тени.

Я тихо смеюсь. Я боюсь, что, если скажу что-нибудь, все исчезнет.

Даже Мирт затаил дыхание. Он притаился где-то справа и смотрит на нас, высунув язык.

Глаза Блю сияют, а мое сердце колотится быстро-быстро, стараясь поспеть за нашими телами, которые то сближаются, то отдаляются, как морские волны.

Мое новое сердце уже испытывало что-то подобное в своей предыдущей жизни? Я – никогда, ни в какой жизни.

– Как будто мы среди звезд…

– Мы и есть звезды, – говорит Блю, продолжая танцевать. – Мы – звезды, горящие в черном небе.

Я запрокидываю голову, Блю держит меня за руки, и мы кружимся, пока все вокруг не превращается в сплошные яркие огни в кромешной тьме.

Немного кружится голова, и кровь стучит в венах.

Я жива. Жива?

Я оступаюсь, и мы с Блю чуть не падаем в журчащую где-то рядом воду.

Он подхватывает меня.

Я закрываю глаза и чувствую его дыхание на своих губах.

26

Нас разлучает звонок.

Блю достает телефон из кармана и отвечает, не сводя с меня глаз.

– Я не знаю… Может, заедешь за нами?

Смотря на Блю, я жестами спрашиваю: «Куда поедем?»

Блю корчит мне рожицу и не отвечает.

Я отворачиваюсь и сажусь на корточки рядом с Миртом. Пес раскрывает пасть, будто улыбается, и нежно лижет мне руку. В его карих глазах отражаются пляшущие огни светлячков. Он не издал ни единого звука, пока мы с Блю танцевали, будто не хотел разрушить чары.

Меня вдруг захлестывает такой прилив любви к этому маленькому созданию, что едва не разрывается сердце.

Я крепко прижимаю его к себе, и Мирт тихо скулит.

Я поворачиваюсь к Блю, который ходит взад и вперед.

Кажется, от того, что должно было случиться минуту назад, нас отделяет несколько световых лет.

Вибрации в сумке напоминают, что у меня тоже есть телефон. Я достаю его и просматриваю уведомления в аккаунте ХартСтоппера. У меня уже больше пяти тысяч подписчиков. Неплохо. Я пробую снять светлячков, но камера недостаточно мощная, чтобы передать свечение насекомых.

В этот раз не получится поделиться в сети прекрасными впечатлениями.

Обидно. Обидно?

Блю заканчивает разговор и возвращается ко мне.

– Это был Чико, – говорит он, проводя рукой по волосам. – Он живет тут недалеко, предлагает забрать нас и вместе поехать к Крису.

– Зачем? – спрашиваю я скучающим тоном. – Здесь так хорошо…

– Ну, не знаю, – фыркает Блю, – они позвали. Мне показалось, тебе с ними было весело в прошлый раз.

В прошлый раз – это когда я висела на дверце машины Криса. Мой первый трюк ХартСтоппера.

В голову ударяет адреналин.

Еще пару мгновений назад, когда меня обнимал Блю, казалось, что лучше не бывает. Мы вдвоем, как звезды в черном небе.

Но, может, с Чико и Крисом и вправду будет веселее.

– Пойдем, – говорю я, вставая и похлопывая Мирта, чтобы он тоже поторапливался.

Через несколько минут мы уже сидим в машине Чико и едем в сторону станции метро «Ромоло», где живет Крис. В машине жарко без кондиционера и жутко воняет.

Чико, кажется, идеально соответствует стереотипному образу южноамериканца: огромные динамики, установленные в самых неожиданных местах, и латиноамериканская музыка.

Но это только кажется: ведя машину, он говорит о работе. Он, оказывается, SMM-менеджер в небольшой компании, выпускающей модные бренды.

Понятно, почему он практически не выпускает из рук телефон.

Может, и мне заняться чем-нибудь подобным в будущем? В конце концов аккаунт ХартСтоппера развивается с бешеной скоростью. Интересно, что бы на это сказал Такэру?

Я проверяю переписку. Он так и не ответил на мою фотографию с Миртом. Может, понял, что я с Блю. Но какое ему до этого дело? Мне ведь нет дела до того, что с ним в больнице Белокурые Волосы.

И вообще, мы с ним просто друзья, так что плевать.

Когда мы подъезжаем к вокзалу «Ромоло», мне приходит в голову суперидея. Крис ждет нас на тротуаре и курит. Он протягивает нам сигарету. Блю делает затяжку, я нет.

Я смотрю на Блю и думаю. А мы подходим друг другу?

Никто не знает, как провести вечер. Предложения – одно хуже другого.

– Можно снять видео, – небрежно бросаю я, пытаясь удержать Мирта, который тянет меня за поводок к крошечному прямоугольнику газона.

– Будем снимать, как собака ссыт? – спрашивает Крис, глядя на Мирта, поднявшего в траве лапу.

– Нет. Будем снимать, как пытаемся не попасть под поезд, – говорю я.

– А ты девушка ничего, с характером! – усмехается Чико, уже снимая меня на телефон.

Мы оставили машину на парковке у вокзала, на большой заасфальтированной площадке, обнесенной невысокой стеной с выгоревшими на солнце граффити.

Вокзал. Жарким июльским вечером здесь практически никого нет, если не считать курьера с огромным рюкзаком и прислоненным к стене велосипедом. Наверное, возвращается домой после того, как несколько часов доставлял ужин миланцам, которые поленились донести свои задницы до ресторана.

За турникетами – перрон. У нас нет билетов. Для того, что мы хотим сделать, билеты не нужны.

Мирт, принюхиваясь, подходит к рюкзаку курьера. Тот с улыбкой наклоняется и гладит его.

Я вожусь с телефоном, пытаясь разобраться в расписании поездов.

Мы стоим на первом пути.

– В общем, как вы поняли, сегодня у нас классика, – говорит Чико, наведя на меня камеру. – Сейчас вы увидите, как наша ХартСтоппер исполнит один из самых известных трюков в мире.

– И один из самых тупых, – мрачно добавляет Блю.

Я пропускаю его комментарий мимо ушей и продолжаю искать, пока

– Через пять минут будет, – говорю я скорее себе, чем в телефон Чико.

Потом сажусь на край платформы за желтую линию, которую нельзя пересекать, и свешиваю ноги. Подо мной – гравий и железные пути.

Я смотрю налево и направо, как если бы переходила улицу. И прыгаю вниз. Жар от мелкой гальки проникает сквозь тонкую подошву черных «конверсов». Я в нерешительности делаю несколько шагов вперед, двигаясь к центру путей.

Потом сажусь на деревянную шпалу и тут же жалею об этом. Она впитала в себя слишком много солнца за день и еще не успела остыть.

Проклятое глобальное потепление.

В аккаунте ХартСтоппера начинается новый стрим.

– Всем привет, – говорю я. – Сегодня я сделаю вам очередной подарок: новый свеженький стрим, и только для вас. Угадайте, что я задумала на этот раз?

Я кружусь вместе с камерой и показываю железнодорожные пути.

Комментарии уже льются рекой.

Подписчикам – ожидаемо – нравится моя идея.

В конце концов, летние вечера бывают такими тоскливыми, а новое видео в телефоне – какая-никакая новизна.

С платформы раздается резкий крик.

Я навожу камеру на курьера, который вскочил со скамейки и рукой делает мне знаки вернуться назад. Крис и Чико смеются. Блю стоит неподвижно с непроницаемым, как у сфинкса, лицом.

Мирт лает на меня, подбегает к краю платформы, пересекает желтую линию и останавливается у самого края.

– Наш друг немного нервничает, – говорю я своим подписчикам, засыпающим меня лайками. – Но ХартСтоппера это не остановит.

Я показываю курьеру средний палец и смеюсь ему в лицо.

Чико издает что-то вроде протяжного воя, а Крис качает головой.

Блю подходит к курьеру и хлопает его по плечу. Что-то объясняет. Курьер продолжает жестикулировать. Похоже, Блю его не очень успокоил. Может, потому, что Блю и сам не выглядит спокойным.

По рельсам вытягивается свет приближающегося поезда. Я снова навожу камеру на себя, чтобы мои подписчики видели меня и поезд за моей спиной, который с каждой секундой становится все ближе и ближе. Сначала его свет похож на светлячка. Танцующая точка. Яркая, далекая и стремительно растущая.

Приближаясь к платформе, поезд замедляет ход.

Наверное, это тот самый поезд, которого ждал курьер. Я встаю и делаю несколько шагов в сторону, переходя на соседние рельсы прямо перед идущим на меня, но все еще довольно далеким локомотивом.

Мирт лает и скулит одновременно. Похоже, он вот-вот спрыгнет с платформы.

Блю дергает его за поводок и тянет назад, подальше от опасного края.

Поезд свистит так, что я вся дрожу. Меня захлестывает адреналин, хоть я и знаю, что со мной ничего не случится.

Большой металлический зверь подходит все ближе. Я вижу лицо машиниста. Не знаю, заметил ли он меня. Поезд тормозит и останавливается у платформы, на которой все еще кричит курьер.

Слышно, как открываются и закрываются двери. Потом снова раздается свист и визг колес по рельсам.

Поезд едет дальше.

Мой аккаунт наводняется раздраженными комментариями.

«Почему ты отошла? Надо было стоять до конца».

«И эта туфта у тебя называется опасным трюком?»

«Не умеешь рисковать – не берись».

Я сжимаю телефон и показываю в камеру средний палец.

Не очень элегантно, согласна, но они меня бесят.

И Мирт все никак не успокоится.

– Окей, – говорю я. – Будем считать, что это была репетиция.

Из громкоговорителя раздается объявление о прибытии следующего поезда. Через три минуты. На второй путь. Тот, на котором я стою.

– Теперь все будет по-взрослому.

Я улыбаюсь и снова сажусь на пути между двумя рельсами.

Блю что-то кричит с платформы. Мирт лает как сумасшедший и с силой тянет поводок.

Снова включается громкоговоритель. Я ничего не слышу.

Земля подо мной слегка дрожит, как перед землетрясением. Я кладу руку на рельсы и чувствую, что они тоже дрожат. Все сильнее и сильнее. И издают странный звук, который сливается с другим звуком.

Я слышу за спиной скрип резины по путям. В паре сотен метров.

Снова свет поезда, который издалека похож на светлячка. И который быстро увеличивается.

Я встаю и визжу в телефон:

– Вот, смотрите! ХартСтоппер не боится и проживает свою жизнь на все сто!

Я выбрасываю руку вверх и складываю пальцы буквой V.

С платформы слева от меня Мирт продолжает лаять, а Чико смеяться. Но я больше не слышу ни смеха Криса, ни криков Блю.

Поезд все ближе. Он замедляет ход, но едет слишком быстро, чтобы успеть остановиться.

Если я не сойду с путей, меня раздавит.

Но еще рано.

Свист паровоза разрывает уши, и я на секунду закрываю глаза.

Снова открыв их, я через камеру вижу, что головной вагон с грохотом подкатывает к платформе.

Поезд идет слишком быстро.

Еще пару секунд.

Мое сердце бьется, бьется, бьется. Быстрее, чем летят секунды, быстрее, чем летит поезд, который вот-вот раздавит меня.

Я чувствую, как у меня напряжены ноги. Адреналин зашкаливает. Я сгибаю колени, готовясь к прыжку, и продолжаю снимать все на телефон.

До столкновения остаются считаные секунды.

Я вижу мельтешение внутри поезда, кто-то лихорадочно жестикулирует и пытается затормозить.

Потом, ровно за секунду до того, как мои ступни отрываются от путей, что-то бьет меня по ноге.

Маленький коричнево-белый торнадо, состоящий из языка и карих глаз.

Я теряю равновесие.

Лая не слышно. Его перекрывает визг тормозов и крики Блю.

Мимо проносится волна воздуха, и меня раздавливает гигантская рука горячего ветра.

27

– Бьянка? Бьянка?

Первое, о чем я думаю:Зачем так громко? Можно потише? Я спать хочу.

Первое, что со мной происходит еще до того, как я открываю глаза: меня рвет.

Кто-то просовывает руки мне под мышки и поднимает на ноги. Грубые, сильные, злые руки.

Я открываю глаза. Первое, что я вижу, – это кровь. На футболке, на джинсах. И на путях.

– Это что ж вы такое творите? – спрашивает кто-то грозным, но дрожащим голосом.

Начальница поезда спустилась на пути и смотрит на меня, уперев руки в бока. Лицо у нее красное, а глаза почти вылезают из орбит.

– Я сейчас полицию вызову! Куда это вы идете?!

Руки тянут меня на платформу, под навес. Это не Блю. Я вижу его спину. Он склонился над путями напротив меня. Что-то накрывает.

Я не слышу лая.

Мирт.

Я хочу что-то сказать, но не могу разомкнуть губы. Они из расплавленного свинца, совсем не поддаются.

– Быстро, быстро, быстро! – кричит чей-то голос мне в ухо.

Чико. Он поднимает меня и, спотыкаясь, бежит к другим путям. Крис

Пальцы словно ватные. Где мой телефон?

Платформа первого пути.

За нами – крики проводника и пассажиров, высунувшихся из окон стоящего поезда. Оскорбления, угрозы.

Лица людей, которых я не знаю и не запомню.

Среди них нет моих подписчиков.

У меня размыкаются губы, и я шепчу:

– Мирт?

Крис отвечает каменным лицом. Потом похлопывает меня по спине и наклоняется к путям, чтобы помочь Блю подняться на платформу.

На футболке Блю тоже красные пятна.

Кровь. Кровь?

– Мирт!

Чико хватает меня за плечо и снова кричит:

– Быстро, быстро, быстро!

Блю, шатаясь, двигается к выходу. Он покачивается и идет неровно, точно пьяный.

Через несколько минут мы уже в машине. Чико давит на газ, и мы срываемся с места.

Блю сидит рядом со мной на заднем сиденье. Между нами старое одеяло. На одеяле – Мирт.

– Едем к ветеринару! – кричит Блю, не глядя на меня.

Кажется, я никогда не слышала, чтобы он кричал. Даже не думала, что он может кричать. У него трясутся руки.

– К ветеринару! Срочно! – снова кричит Блю.

Он повторил бы это и в третий раз, но Чико успевает ответить:

– Да едем мы, едем к ветеринару!

Блю так и остается сидеть с полуоткрытым ртом. Он не сводит глаз с темной ленты перед собой. Мы почти летим.

И скоро выезжаем на объездную дорогу, длинную, скоростную и безликую полосу асфальта. Впереди – огни Навильо. Чико поворачивает направо, потом снова направо на маленькую, узкую улицу. Паркуется на аварийке перед подъездом невысокого здания. Мы выходим из машины под светящейся вывеской с крестом и надписью: «Ветеринарная клиника». Снова кажется, что мы на другой планете.

Я едва не падаю. Блю видит это, но даже не пытается мне помочь. Он звонит в домофон, ударяя кулаком по кнопочной панели. Крис поднимает меня на ноги. Лицо у него уже не каменное, но очень обеспокоенное. Чико остается в машине бормотать себе под нос что-то об арестах и заявлениях в полицию.

Через минуту мы входим внутрь.

Ветеринар по комплекции примерно такая же, как я. Но, в отличие от меня, она знает что делает. Я никогда не была в ветеринарной клинике. Здесь все как в больнице, только нет медсестер и пахнет по-другому.

Ветеринар осматривает Мирта.

Он еще дышит, но карие глаза затуманены и будто глядят в другое, не доступное нам измерение.

Мы около часа сидим в приемной.

Блю даже не смотрит в мою сторону. Между нами сидит Крис.

Когда ветеринар снова зовет нас в кабинет, Блю рукой делает мне знак не входить, но я все равно вхожу.

– У него множественные переломы задних лап, – говорит ветеринар. – И задета почка.

– Что нужно, чтобы его вылечить? – спрашивает Блю. – Мы сделаем все что нужно, только скажите что!

Взгляд ветеринара нежный, почти материнский. Я знаю этот взгляд. Так смотрят, когда собираются сказать, что сделать ничего нельзя. На меня так смотрели тысячу раз.

Я могу вынести этот взгляд на себе. Но не на Мирте.

Он лежит на стальном столе.

Его переломанные лапы кажутся кривыми, неправильными.

Он стонет не переставая.

Блю гладит его по шерсти и свирепо смотрит на ветеринара.

– Это очень дорогое лечение, – говорит она, понизив голос. – И не факт, что псу после него станет лучше… Надо хорошо подумать о последствиях. Скорее всего, его жизнь изменится навсегда. Операция потребует длительной реабилитации.

– Нет проблем, – отвечает Блю чистым и ровным голосом. – Времени у меня завались. Деньги я найду.

– Подумайте как следует, – говорит ветеринар, подойдя к Блю и положив руку ему на плечо, – операция действительно очень дорогая. И чем дольше мы ждем, тем хуже будет псу. В идеале его надо прооперировать в течение недели. Ждать дольше – значит обрекать его на большие страдания и медленную смерть.

Блю меняется в лице. Он смотрит сначала на Мирта, потом на ветеринара, потом снова на Мирта, который не перестает стонать.

– Заберите его домой, – продолжает ветеринар. – Побудьте с ним ночью. И решите, что делать. Нехорошо заставлять его мучиться. Помните, он ваш лучший друг.

Блю отталкивает ее руку, но не отвечает. Я вижу, как под холодной маской на его лице шевелится гнев. Как будто наблюдаю за надвигающейся грозой.

Крис благодарит доктора, подходит к Мирту и заворачивает его в одеяло. Блю отталкивает его и сам берет Мирта на руки.

Мы снова выходим в ночь.

Садимся в машину, Чико трогается с места.

Мы не говорим ему, куда ехать, потому что не знаем.

Блю вдруг начинает плакать.

– У меня нет денег, – шепчет он. – И я не смогу собрать их за неделю. Как я скажу бабушке, что Мирта надо усыпить?

Я всю жизнь шучу над смертью. Но не могу слышать слово на букву «у». Не тогда, когда его произносят, имея в виду моего длинноухого друга.

– Мы найдем деньги, вот увидишь! – говорю я Блю, касаясь его руки.

Он толкает меня, и я ударяюсь спиной о дверцу. Он наконец смотрит мне в глаза. Но ощущение такое, будто он ударил меня кулаком в лицо.

– Это ты во всем виновата, – шипит он срывающимся голосом.

– Я не…

– Ты и твои идиотские идеи! Если ты хочешь умереть, потому что тебе жить надоело, умирай на здоровье! Только не впутывай меня в свои тупые забавы!

– А как Мирт вообще там оказался? – возражаю я.

– А как там оказалась ты? Как мы там оказались?! Как мы оказались рядом с такой, как ты?!

– С какой «с такой», прости?

Меня разрывает злость и боль. Хочется пнуть весь этот мир, чтобы он летел куда подальше.

– С такой, которая жить не хочет, – тихо говорит Блю. – С такой, которой подарили вторую жизнь, а она хочет спустить ее в унитаз.

– Знаешь, не я начала все эти трюки. Это ты…

– Я все делаю осторожно. Я не схожу с ума. Я просто хочу повеселиться.

– А я нет?

Блю качает головой и улыбается. В темноте машины его улыбка блестит, как стальное лезвие.

– Ты ищешь веселый способ умереть.

Я кричу.

Я не могу говорить, не могу произносить членораздельные слова. Просто выпускаю воздух. Гнев, разочарование и страх.

Я колочу кулаком в дверцу машины и кричу:

– Выпустите меня!

Мой крик перекрывает протесты Чико, молчание Блю и страшные стоны Мирта.

Наконец машина останавливается. В одном из самых оживленных районов Милана, Порта Дженова. На улицах полно людей, весело проводящих летний вечер.

Когда я с рычанием выпрыгиваю из машины, многие прохожие оборачиваются.

Одна.

Сердце Такэру

28

Наши губы размыкаются, и, кажется, до меня доходит.

Мы стоим в тишине и смотрим в ночь.

Я чувствую, что близок к какому-то открытию. К какой-то Главной Истине. Но никак не могу ухватить ее, не знаю почему. Я стараюсь изо всех сил, но как только подбираюсь к ней, к этой истине, она ускользает от меня как песок сквозь пальцы.

Я хочу стоять здесь на крыше с Ирис или нет?

Меня вдруг охватывает странное беспокойно, будто я объелся сладкого и у меня теперь несварение желудка. Или будто вдруг стало слишком жарко. Или будто я очень хочу спать. Мое тело кричит, но я не понимаю, что оно хочет мне сказать.

Я смотрю на Ирис. Она кажется спокойной.

Она точно все знает, у нее нет сомнений.

Ирис улыбается и кладет голову мне на плечо.

– Нам, наверное, надо вернуться, – говорит она тоном маленькой девочки, которой сказали, что ей нужно пораньше лечь спать, а она хочет посмотреть свой любимый фильм.

Я киваю.

Мы возвращаемся в отделение и говорим друг другу всякие милые и нежные глупости. Так разговаривают влюбленные?

Во мне по-прежнему шевелится что-то странное, но я не могу понять что.

Ирис берет меня за руку и открывает дверь, отделяющую нас от коридора в общую комнату и наши палаты.

На мгновение мелькает мысль, не ждет ли Ирис, что я пойду к ней в палату. Ну… Вряд ли. Все-таки там на соседней кровати лежит при смерти старушка с розовыми волосами.

Едва за нами закрывается дверь, как раздается сердитое рычание. Мы отрываем глаза друг от друга и встречаемся с широко открытыми и очень черными глазами Дианы.

– Упс, – говорю я.

Нас застукали.

Минуту спустя мы оба сосланы в наши палаты. Каждый в свою.

У Дианы дрожали руки, когда она тащила нас по коридору. Думаю, она бы с удовольствием нас поколотила, ведь кричать ей было нельзя – перебудила бы все отделение.

– Прости-прости-прости, – всю дорогу шептал я.

В палате я упал на кровать, но очень медленно, чтобы не разбудить Джакомо. Прежде чем закрыть глаза, я вспомнил слова Ирис: «Иногда, чтобы признаться в чем-то, нужно время. Но оно у нас не всегда есть».

Мой воспаленный мозг снова затягивает липким холодом. Я закрываю глаза и заставляю себя заснуть, чтобы снова убежать от него.

Не знаю, что меня разбудило.

В коридоре шум и суета.

Джакомо сидит в полумраке на кровати с широко открытыми глазами.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Кому-то стало плохо, – шепчет Джакомо.

Вид у него такой, будто у нас в палате динозавр, но, если мы будем хорошо себя вести и сидеть тихо, возможно, он нас не заметит и не сожрет.

Я тянусь к тумбочке и нащупываю выключенный телефон – всегда выключаю его перед сном. И кладу рядом со стаканом, на две трети наполненным водой.

Я включаю телефон и проверяю время. 4 часа утра.

Кому-то плохо.

Я перебираю в голове людей, которые лежат в отделении вместе со мной и Джакомо, и вспоминаю диагноз каждого. Вроде никому не должно было внезапно стать хуже. Кроме старушки в палате Ирис. Всего несколько часов назад она перенесла очередной инфаркт и даже не смогла принять участия в Танабате в общей комнате. Ирис очень за нее переживала.

Да, наверное, это она.

Из коридора доносится взволнованный голос Массимо, врача, в которого влюблена почти вся больница. И Дианы. Ну и ночка у нее выдалась. Сначала два возбужденных подростка, теперь старушка с инфарктом.

Шум каталки, которую выкатывают из отделения. Хлопающие двери. Пиканье аппаратуры. Кого-то повезли в реанимацию или в операционную.

Вот только.

По шее ползет липкий холод.

Я вскакиваю с кровати.

– Пойду схожу к Ирис, – говорю я Джакомо.

Он едва заметно кивает и остается сидеть с испуганным выражением лица.

Надо его успокоить, я знаю. Может, попробовать трюк с бумажным журавликом? Он, конечно, предназначается только для Бьянки, но один разок можно сделать исключение?.. Нет, не могу.

Я несусь по коридору, чтобы убежать от холода, подступающего к желудку и горлу.

Дверь в палату Ирис все еще широко открыта.

Внутри горит только лампа возле тумбочки.

Одна кровать не заправлена и пуста.

– Ей стало плохо, – слышу я женский голос.

Но не тот.

– Она начала как-то странно дышать. У нее внутри что-то шипело.

Нет.

– Я вызвала Диану, и ее увезли в операционную.

Нет. Нет.

– Ты, наверное, не знаешь, – продолжает голос. – У нее рак.

Нет. Нет. Нет.

– Точнее, у нее был рак костей, но терапия не помогла, и, кажется, у нее началась саркома сердца. Ее поэтому и перевели в наше отделение. Последние несколько дней у нее все было хорошо, но сегодня вечером что-то пошло не так… Надеюсь, она выкарабкается, бедняжка.

Холод сжимает горло. Я не могу дышать.

29

Розововолосая старушка Винкс с трудом встает с кровати.

Подходит ближе и внимательно смотрит на меня.

Потом пытается меня усадить.

Я стою у самой кровати Ирис, но ни старушке Винкс, ни мне и в голову не приходит, что я могу сесть на нее сейчас.

Я падаю на стул у окна.

Липкий холод все-таки настиг меня. Я не могу говорить. И думать толком тоже не могу.

Ирис стало плохо. У Ирис рак. Ирис может не выкарабкаться.

Ирис может…

Не надо об этом думать.

Все будет хорошо.

Если все делать правильно и следовать всем рекомендациям. Если принимать лекарства. Если соблюдать диету. Если заниматься спортом, но не перетруждаться. Если рано ложиться спать. Если ходить на все осмотры. Если соглашаться на операции, если не возражать, что тебе вставят стальное сердце.

Если согласиться встать в очередь на трансплантацию.

Если ждать.

Если все это делать, если следовать всем рекомендациям, если хорошо себя вести, то все будет хорошо.

Но нет.

Можно оказаться в реанимации.

Там могут оказаться и другие люди. Которые еще совсем недавно были рядом и с которыми еще мгновение назад все было хорошо.

С Ирис все было хорошо. Она не хотела рассказывать о своей болезни, но с ней все было хорошо.

Хорошо?

Ирис может умереть.

У

М

Е

Р

Е

Т

Ь

Буквы этого слова, которое я боялся произносить, от которого пытался убежать, крутятся в голове. Смеются надо мной.

Бедный Такэру. Он верил, что все будет хорошо. Он думал, что у него

А нет. А вот не так все просто.

– Это должны были быть вы, – выпаливаю я.

Слова вырываются из меня сами собой, и я слишком поздно понимаю, что надо было держать их внутри.

Раздается смех.

Я поднимаю глаза и смотрю на пожилую женщину с розовыми волосами. Мысленно я отправил ее в отделении интенсивной терапии.

А она здесь.

Стоит и смеется.

– Ой, прости, – говорит она, прикрывая рот рукой и сдерживая смех. – Смешно, как ты совершенно бестактно это сказал.

– Извините, – машинально говорю я и снова опускаю глаза.

Но потом передумываю. Встаю и вываливаю на старушку Винкс все, что скопилось внутри, лишь бы избавиться от липкого холода. И от того, что я отказывался признавать все это время.

– На месте Ирис сейчас должны быть вы! Вы старая. Вы можете умереть. Все когда-нибудь умирают, но не в возрасте Ирис. И не в моем возрасте!

Старушка Винкс садится на кровать со странной, сочувствующей улыбкой. Так смотрят на ребенка, ни с того ни с сего закатившего истерику.

– Ирис вообще не должно быть здесь. Она не должна болеть. Дети не должны болеть. Ноги их не должно быть в больнице. Ни одного ребенка, никогда. Это несправедливо!

– И тем не менее вы все здесь, – говорит старушка Винкс, разводя руками. – Хоть вам здесь и не место. Вашей самой большой проблемой должна быть безответная любовь, плохая оценка в школе или новый телефон, который вам не хотят покупать родители. Но вы в больнице. Вместе со старухой вроде меня. И можете умереть, так же как я. Жизнь несправедлива, и ей все равно, кто ты и сколько тебе лет. И смерти тоже все равно. С этим ничего не поделаешь.

Я сжимаю кулаки.

– Думаешь, в старости по-другому? – продолжает старушка Винкс. – Думаешь, если я старая, мне не страшно умирать? Думаешь, человек моего возраста заслуживает смерти только потому, что уже прожил много лет? Я ничуть не хуже тебя. Никто не хочет умирать. И никто не заслуживает смерти. Но все умирают. И с этим ничего не поделаешь.

В палате воцаряется тишина, хотя дверь по-прежнему открыта. Но за ней ничего нет. Вся вселенная, вся моя вселенная здесь: ночь, палата и старушка с розовыми волосами, которая любит рок-музыку и говорит со мной о том, в чем я не хотел себе признаваться.

Я этого не заслуживаю, я еще так юн, я соблюдаю все предписания.

И все равно могу умереть.

Я это знаю.

Я всегда это знал.

Просто не хотел себе в этом признаться.

Потому что, если это так, то что мне делать?

У меня нет власти над тем, что происходит со мной или с теми, кого я люблю.

И я ничего не могу с этим поделать.

– У нас нет выбора. Мы можем только решить, как распорядиться отпущенным нам временем, – говорит старушка Винкс.

И что мне делать с отпущенной мне жизнью? Она может закончиться сегодня, или завтра, или через девяносто лет. Это невозможно узнать.

Пока я стою и размышляю о собственной глупости, до меня наконец доходит. Это похоже на то, как после кучи эпизодов Эрен из «Атаки Титанов» узнает, что собой на самом деле представляют монстры, с которыми он сражается. В такие минуты чувствуешь себя тупицей, ведь не понял этого раньше. Только мое открытие, в отличие от открытия Эрена, приятное.

Я сделал его, когда целовал Ирис. Та самая Главная Истина, которую я не мог уловить. То, что сказала Матильда, когда бросила меня. То, что я всегда знал. С тех пор, как пять лет назад сложил из бумаги журавлика, чтобы успокоить большую девочку, которая не хотела сдавать кровь.

Я и сейчас это знаю. Я наконец понял.

И знаю, что написать на моем тандзаку.

Знаю, что могу найти в себе храбрость, даже без нового сердца.

В общей комнате тихо и пусто. В такое время никто не читает книги из маленькой библиотеки, никто не болтает, никто не играет в «ЛЕГО». Никто не плачет.

В общей комнате стоит только одинокое дерево Танабата.

Как герой, упорно спасающий мир от разрушения.

Я достаю из кармана одно тандзаку, беру брошенный на столе маркер и пишу. Потом привязываю тандзаку к ветке дерева. Высоко, куда не смогут добраться другие пациенты педиатрического отделения.

Потом достаю из кармана последнее тандзаку и кладу его на стол.

Стискиваю зубы и пишу.

Подхожу к дереву, начинаю вешать тандзаку.

И передумываю.

Кладу тандзаку обратно в карман и выхожу из общей комнаты.

На самой макушке дерева Танабата остается мое желание: «Хочу, чтобы Ирис не умерла».

А в кармане лежит еще одно: «Хочу сказать Бьянке, что люблю ее».

Сердце ХартСтоппера

30

Первое, о чем я думаю:К черту светлячков, к черту видео, к черту все.

Я спускаюсь в метро, и плевать, что сейчас июль и поезда полупустые, потому что все уехали из Милана на каникулы или в отпуск. Если ко мне посмеет приблизиться какой-нибудь грабитель или маньяк, я ему так вдарю, что он еще долго будет мучиться вопросом, почему просто не остался дома.

Второе, о чем я думаю:Я очень хочу домой. Я хочу сидеть в своей комнате на своей кровати и смотреть корейские дорамы с Кати. И еще хочу сидеть на берегу озера с Такэру.

Добравшись до нашей улицы, я, как обычно, долго лавирую между людьми, толпящимися на тротуаре. Очевидно, никто не уехал из Милана в отпуск. Все решили провести отпуск под окнами моего дома.

Я ловлю на себе озадаченные взгляды и только теперь понимаю, что у меня вся футболка в крови. В крови Мирта.

С тех пор как я бросила Мирта, Блю и его друзей, мое сердце не перестало биться. Оно по-прежнему колотится очень быстро. Потом притормаживает, потом снова бежит. Вслед за моими мыслями.

Я не знаю, что делать. В голове торнадо.

Я просто хочу оказаться дома, в своей комнате.

Дверь открывается. Из гостиной мне навстречу выходит папа.

– Где ты была? – спрашивает он сердитым и взволнованным голосом. – Уже так поздно! Я пытался дозвониться до тебя тысячу раз, но ты была недоступна.

Я выдыхаю и говорю:

– Я потеряла телефон. Поэтому не отвечала.

Папа переводит взгляд с моего лица на футболку. Она не только в пятнах крови. Она еще порвана в нескольких местах. На правой

Из-за папиной спины выглядывает мама. Она, наверное, только что вернулась, на ней все еще форма стюардессы.

Так начинается конец света.

Час спустя мне удается укрыться в комнате.

Я не знала, что отвечать на их вопросы.

Я наврала, что взяла напрокат дурацкий самокат. Из тех, что носятся по городу, будто мы в фильме «Назад в будущее». Сказала, что упала. И прямо на стол, за которым какие-то парни пили пиво, спритц, вино и не знаю что еще. Поэтому у меня пятна на одежде.

Телефон, наверное, выпал из кармана, и я с испугу не сразу это заметила, а когда заметила, было поздно возвращаться. Его наверняка уже кто-то прикарманил.

Мне закатили страшный скандал.

Не из-за телефона и одежды, понятное дело. Совсем по другой причине.

Тебе только что сделали пересадку сердца. Ты должна осторожнее обращаться со своим телом. Тебе подарили новую жизнь. Ты должна больше любить себя. А о нас ты подумала? Мы чуть не умерли от страха. Никогда больше так не делай. Мы тебя любим. Ты выпила лекарства?

Не хватало только чего-нибудь типа «Твое тело – это храм». Вот тогда бы меня точно стошнило.

Но меня не стошнило. И я даже что-то говорила в ответ.

Я знаю. Я знаю. Спасибо. Я буду осторожнее. Простите. Я не хотела вас пугать. Не буду. Я тоже. Да.

Кстати, последний ответ – сущая правда. Я сегодня выпила все лекарства. И даже вовремя. Хотя всерьез подумываю послать все к черту.

Я не хлопаю дверью, когда захожу в комнату.

Не хочу, чтобы они думали, что я злюсь. Они должны верить, что все в порядке, что я раскаиваюсь, что я страшно огорчена случившимся и т. д. и т. п.

Я валюсь на пол, даже не сняв грязную одежду.

Не хочу слушать музыку. Хочу просто лежать здесь, пока не исчезну.

Что я наделала?

Я не про одежду, конечно, и не про телефон.

Я про Мирта.

Перед внутренним взором все еще стоят его карие глаза, большие, блестящие, затуманенные.

Его неестественно изогнувшееся тело, закутанное в одеяло. Кровь.

Я тихо открываю дверь и на цыпочках бегу в ванную.

Меня тошнит.

Из меня выходит все, что я съела несколько часов назад в Макдоналдсе. Ну вот, теперь, по крайней мере, я не умру от нездоровой пищи.

Вот бы и все остальное туда же, в унитаз.

Я думаю о Блю и о старушке с розовыми волосами. Мирт – их собака.

И из-за меня она умирает.

Я практически убила свою любимую собаку.

И человека, который отдал мне свое сердце.

Ну, чисто технически я его, конечно, не убивала, так как он уже был мертв, когда мне сделали пересадку. Но такое чувство, будто это я во всем виновата.

Я чудовище. Я хуже Дарта из «Очень странных дел». Да я даже хуже Демогоргона. Я отвратительна. Лучше мне просто исчезнуть.

Я возвращаюсь в свою комнату. Родители, к счастью, ничего не заметили.

Я включаю компьютер, открываю аккаунт ХартСтоппера и смотрю стрим с поездом.

Видео обрывается, когда ко мне подбегает Мирт, и телефон падает у меня из рук. Количество просмотров практически бесконечно и продолжает расти. Даст фору Хаби Лейму.

А потом я читаю комментарии.

«О Боже, она умерла?»

«Да это все фейк, конечно».

«Типичный кликбейтный видос. Печалька».

«Там что, собака?!»

«Если ты решила покончить с собой, вперед, только оставь животных в покое!!!»

Я провожу пальцами по клавиатуре.

Мне надо ответить. Мне надо ответить?

А что ответить?

Что я не хочу жить.

Что мне подарили вторую жизнь, а я хочу спустить ее в унитаз.

Слова Блю вертятся в голове.

О чем я думала, когда создавала этот аккаунт? Почему я все это делаю?

Потому что чувствую, что живу, только когда стою на краю смерти.

Потому что хочу умереть. Я хочу умереть?

Жить я точно не заслуживаю. Какой нормальный человек будет виснуть на дверце мчащегося на всем ходу автомобиля через несколько дней после пересадки сердца?

Все эти лайки, все эти комментарии.

Весь этот адреналин.

Это ощущение собственной силы, всемогущества, бесконечности.

Что мне со всем этим делать?

Я хочу со всей силы ударить кулаком по клавиатуре. Хочу выкинуть компьютер в окно.

Не могу даже закричать. Если начну кричать, родители снова придут читать мне наставления. Я в клетке, сделанной из лекарств и органов, которые мне не принадлежат.

Если хочу жить, я должна следовать их правилам. Если нет, то я не достойна этой жизни. Не заслуживаю «подарка», который мне сделала жизнь.

Я зарываюсь головой в подушку и начинаю выть. Выть и плакать.

Заливаю подушку слезами и потом.

Что мне делать? Чего я хочу?

Я не знаю. Я ничего не понимаю.

Я возвращаюсь к компу и открываю свой старый аккаунт. С моим настоящим именем. Аккаунт Бьянки Герарди. Пялюсь на фотографии и сообщения.

Куда делась эта девочка, что сидит на берегу озера со своим лучшим другом? Куда подевались эти двое, которые делают оригами, чтобы успокоиться?

Я хочу подержать в руках бумажного журавлика, хочу, чтобы сложенная несколько раз бумага сотворила чудо.

Я пять лет храню журавлика, которого Такэру сделал мне в тот день, когда мы познакомились.

Взгляд сам падает на комод. На нем только стопка книг и лампа. А где журавлик?

Я бросаюсь к книгам, двигаю их, сбрасываю на пол. Журавлика нигде нет.

Я переворачиваю вверх дном всю комнату, стараясь не шуметь, чтобы меня не застукали.

И наконец нахожу его.

Он весь помялся и запылился. Застрял между изголовьем кровати и стеной. И как он туда попал?

Он почти порвался, но это он.

Никуда не делся.

Я сжимаю его в руке, как снежинку, стараясь не раздавить.

Я знаю, что не заслуживаю этого. Знаю, что я чудовище.

Знаю, что не должна была так быстро получить новое сердце. Знаю, что на моем месте должен быть он.

Я знаю, что это несправедливо.

Но снова хочу делать наших бумажных журавликов.

Хочу к Такэру.

Сердце Такэру

31

Джакомо еще не спит, когда я возвращаюсь в палату.

– Что там? – спрашивает он, обнимая колени руками.

Я сажусь на кровать рядом с ним.

– Кому стало плохо? – не успокаивается Джакомо.

Может, просто соврать ему?

– Ирис. Ее перевели в другое отделение. Там ей будет лучше.

– Она не умрет?

– Все когда-нибудь умрут.

Джакомо елозит на простыне.

– Носейчасона не умрет?

Просто

– Не знаю, – отвечаю я.

Джакомо смотрит в потолок. Кажется, я могу прочитать в его широко раскрытых глазах все его мысли. Он наверняка спрашивает себя, что можно сделать, чтобы Ирис не умерла. Как ее спасти.

– Я повесил желание на дерево Танабата. Это все, что мы можем сделать для Ирис.

– Это поможет, – без тени сомнения в голосе говорит Джакомо и тут же добавляет: – Может, еще назвать именем Ирис моего нового персонажа в Animal Crossing?

* * *

Уже 4 утра, а я все не могу уснуть. И не знаю, чем заняться. Таблетки мне принимать не надо. Батарейки в VAD я проверил уже десять раз. Они, конечно же, заряжены, я менял их перед ужином.

Ирис еще не вернулась в свою палату. Не знаю, где она. Нам никто ничего не говорит, а я не хочу спрашивать. Я уже несколько часов верчу в руках телефон. Открываю и закрываю сообщения, захожу в свой аккаунт, потом в аккаунт Бьянки.

Наконец решаюсь.

И отправляю ей фотографию дерева Танабата.

Тебе бы понравилось.

04:10

БЬЯНКА

Какое желание ты загадал?

04:11

Я улыбаюсь.

Похоже, ей тоже не спится.

Секрет. Если скажу, оно не сбудется.

04:11

БЬЯНКА

Жаль, что меня там не было.

04:12

Вот уж не думала, что когда-нибудь буду скучать по нашей общей комнате.

04.12

А по фисташковым маффинам не скучаешь?

04:12

До смерти.

04:13

Но еще больше я скучаю по нашим бумажным журавликам.

04:13

Они бы мне сейчас очень пригодились.

04:13

Что случилось? Ты в порядке?

04:13

Не спрашивай, пожалуйста.

04:14

Но я в порядке, сердце по-прежнему при мне и делает свою работу.

04:14

А твое как?

04:14

Немного не в форме, как всегда.

04:15

Но пока бьется.

04:16

Когда я кладу телефон на место, часы показывают 6 утра. Спать совершенно не хочется.

Есть вещи, которые я не могу контролировать, это правда.

Но я могу решить, что делать с отпущенным мне временем. Что делать с ударами сердца, которые у меня остались. Я хочу провести их все рядом с Бьянкой.

– Не могу же я признаться ей в любви сообщением. И потом, вдруг она прочитает и не ответит?

Эудженио и Матильда пришли проведать меня сегодня утром. Мы сидим в общей комнате и пьем кофе. Они приехали в Милан, потому что Джен хотел побывать на дне открытых дверей в университете Боккони, а Мати поехала с ним.

Мы с Бьянкой так и продолжаем переписываться со вчерашней ночи. Мы уже обменялись 253 сообщениями и 10 фотографиями. Кажется, у нас все опять как раньше. До того, как ей сделали пересадку. До того, как у нее появилось новое сердце.

Но на этот раз я решил открыто сказать ей, что люблю ее. И плевать, что я на три года младше.

Матильда закатывает глаза.

– Ну, чисто технически это тоже ответ, – говорит она.

– Ты прав, бро, – кивает Джен. – Только неудачники признаются в любви в сообщениях. Ну, то есть некоторые вещи надо говорить, глядя друг другу в глаза.

Матильда заливается хохотом.

– Во-во, вместо того чтобы тегать котенка на картинке с надписью «Хочу быть твоим котеночком», да?

Джен краснеет до ушей и хочет хлопнуть Матильду по плечу, но она на лету хватает его руку и придвигается ближе. Они целуются.

– Ведите себя прилично! – возмущаюсь я. – Здесь больница, а не гостиница.

– Может, одолжишь нам свою палату?

– Не будем отвлекаться от главной проблемы, – говорю я, подаваясь вперед. – Как мне признаться Бьянке?

Матильда явно не хочет об этом говорить, но все же вздыхает и предлагает:

– Можешь отправить ей записку или письмо. Ты всегда говорил, что у нее куча книг дома. Может, она любит читать.

– Ты японец, напиши ей хайку, – с серьезным видом говорит Джен.

– А ты итальянец, значит, должен был признаться Мати в любви карбонарой, а не котенком из интернета, – возражаю я.

Мы смеемся.

Но идея Матильды мне нравится.

Оставшееся время мы играем во «Взрывных котят». Я делаю их обоих. Дважды.

Когда они собираются уходить, я спрашиваю у Стефи разрешения проводить их.

– Хочу зайти в магазин внизу, купить кое-что, – говорю я, стараясь не смотреть ей в глаза.

Стефи изучает меня с головы до ног.

– А ты, часом, не задумал побег?

– Я японец, я запрограммирован на то, чтобы соблюдать правила. Я никогда не смог бы сбежать без разрешения.

– М-м-м, – недоверчиво мычит Стефи. – Мне все равно, кто ты по национальности, но разрешение на побег я тебе не даю.

– Тогда я обязательно вернусь, – говорю я с улыбкой.

И иду с Мати и Дженом к лифту. Но на полпути оборачиваюсь и небрежно бросаю:

– Как Ирис?

Я знаю, что нарушаю минимум миллион писаных и неписаных законов о конфиденциальности. Ирис мне не родственница, и теоретически медсестры не имеют права разглашать личную информацию без согласия пациента. Но я уверен, что Ирис хотела бы, чтобы я знал.

Как и следовало ожидать, Стефи исключительно профессионально делает покерфейс и говорит:

– Ты ведь знаешь, я не могу разглашать конфиденциальную информацию…

Я киваю и пытаюсь угадать ответ на свой вопрос по едва заметным движениям ее лица. Но Стефи работает в нашем отделении уже много лет, так что у меня нет ни малейшего шанса.

Мати тянет меня за рукав пижамы, и мы уходим.

Выйдя из кардиологического корпуса, мы идем к выходу из больницы.

Здесь расположились бар и несколько небольших магазинов, в которых продается всего понемногу. От лекарств – ясное дело, мы все-таки в больнице – до одежды, снеков, журналов и всякой всячины, необходимой в быту: зубные пасты, зубные щетки, нижнее белье. Вещи, которые могут понадобиться пациентам или людям, остающимся в больнице, чтобы ухаживать за больными родственниками.

В сопровождении Мати и Джена я решительно направляюсь в западный угол этого небольшого базара. К прилавку, заваленному книгами.

Пока я ищу глазами подходящее название, мои друзья от нечего делать начинают ворковать чуть поодаль у прилавка с моющими средствами.

– Вам помочь?

Я вздрагиваю, будто меня поймали за просмотром сериала на Netflix с фальшивого аккаунта.

И поднимаю глаза на продавщицу. Темные кудри, собранные в длинную косу, и черная футболка с огромной ромашкой и надписью внизу: «Не спи, не спи, цветочек».

Эта футболка наводит меня на безумную, абсурдную и прекрасную мысль.

Продавщица смотрит на меня с подозрением. Точнее, даже не на меня, а на мою пижаму

– Мне разрешили выйти из отделения, – говорю я, едва дыша.

Я знаю, что не нарушаю никаких правил, но все равно нервничаю. Так бывает, когда в автобус заходит контролер. Даже если у тебя есть билет, ты думаешь, что тебя оштрафуют по какой-нибудь странной, неведомой тебе причине.

– Не сомневаюсь, – отвечает продавщица. – И вообще, я не охранник. Просто хотела спросить, могу ли я вам чем-то помочь, учитывая вашу неразборчивость в области научной фантастики?

Я смотрю на нее, ничего не понимая.

Она вздыхает.

– Все знают, что «Звездные войны» – это просто грязный маркетинговый ход, придуманный для того, чтобы повысить продажи дешевых гаджетов и книг по доморощенной философии. Посмотрите «Звездный путь» и поймете, о чем я.

Я киваю, глупо улыбаясь.

Потом объясняю, что ищу. Продавщица приподнимает брови. Очевидно, мои литературные предпочтения тоже кажутся ей очень сомнительными, но через несколько минут она находит то, что мне нужно.

Заплатив за книгу, я прерываю сложные брачные ритуалы Мати и Джена, и мы уходим.

Когда мы прощаемся у входа в больницу, Мати скептически косится то на меня, то на книгу, которую я держу в руках, а Джен блаженно улыбается.

Вернувшись в кардиологическое отделение, я отправляюсь на поиски нашего санитара Энрико. Он сидит в буфете на третьем этаже и жует фокаччу. Энрико не любит сладкое и не разделяет всеобщей любви к фисташковым маффинам.

– Хорошо, – говорит он, выслушав мою просьбу. – Я принесу тебе все сегодня вечером.

Я киваю и возвращаюсь в палату.

Стефи одобрительно кивает, увидев, что я не сбежал, и сообщает, что завтра меня выпишут.

– Хорошо, – отвечаю я и провожу остаток дня в ожидании Энрико, чтобы потом сразу приступить к реализации своего плана.

Я не знаю, сколько времени мне отпущено, но больше не собираюсь тратить зря ни одной минуты.

Ни одного удара сердца.

Сердце ХартСтоппера

32

Я натворила бед. Я сама – беда.

Но сегодня ночью мне написал Такэру, мы снова начали общаться.

Может, бумажные журавлики и закаты на озере еще могут вернуться. Я не рассказала Такэру о Блю. Он ни о чем не спрашивал, хотя я как-то отправляла ему фотографию с Миртом. Он не мог не узнать собаку Блю.

Так или иначе, о том, что произошло вчера, я не сказала ему ни слова.

Как я объясню лучшему другу, который ждет новое сердце, что мне нравится тупо рисковать жизнью, встав на пути перед несущимся на полном ходу поездом?

Как это вообще можно кому-нибудь объяснить? Я и себе-то это объяснить не могу.

Такэру не должен узнать о ХартСтоппере. Никогда.

Я натворила бед, но, возможно, еще можно что-то исправить.

После бессонной ночи я принимаю душ и чувствую, как вода смывает с меня всю вчерашнюю жуть. И не только снаружи.

Я чувствую себя другим человеком. Ядолжнастать другим человеком. Чистым листом.

Из которого можно делать красивые оригами.

Я завтракаю под строгим папиным взглядом. Потом принимаю лекарства, стараясь не думать о новом прыще, выскочившем на лбу.

Мама рано утром снова улетела, а папа сегодня опять принимает экзамены.

– Я тебя очень прошу, – говорит он, стоя на пороге. – Давай ты…

– Я сегодня дома с Кати, – успокаиваю я его. – Сам подумай, куда мне на улицу без телефона и интернета?

– У тебя его еще долго не будет, детка.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать какую-нибудь грубость. Клетка становится слишком уж тесной.

Я изо всех сил стараюсь подавить злость.

Мое новое сердце бьется спокойно, значит, и мне надо успокоиться.

Попрощавшись с папой, я валюсь на диван и включаю компьютер, мой единственный проводник в реальный мир.

Все еще помню, как на меня вчера смотрела Кати, когда увидела нас с Блю. В ушах до сих пор стоят слова, которые я ей сказала.

Мне стыдно. Я самая настоящая гадина.

Я отправляю ей скриншот новой корейской дорамы, которая только что вышла на Netflix.

КАТИ

Я думала, тебе не нравится сидеть по вечерам дома и смотреть сериалы.

11:30

Мне все равно, как проводить вечера.

11:30

Достаточно того, что я провожу их с тобой.

11:30

Кати читает сообщение, но не отвечает.

Я сжимаю кулаки и вздыхаю. Ничего, она отходчивая.

Прости меня за вчерашнее.

11:32

Я вела себя как последняя гадина.

11:32

Просто было так странно, что Блю у меня дома… и мы одни.

11:32

Молчание.

Кати печатает

КАТИ

Откуда вообще взялся этот Блю?

Ты никогда мне о нем не говорила!

С виду просто очаровашка!

У него кто-нибудь есть?

11:34

Придешь, расскажу.

11:34

КАТИ

Ну не знаю… А Блю будет?

Со своей суперкьюти собачкой?

11:37

Кстати, с каких пор тебе нравятся собаки?

11:38

Желудок будто сжимают тисками, перед глазами снова встает затуманенный взгляд Мирта.

Я прогоняю видение прочь. Подумаю об этом позже.

Мне кажется, мы с Блю никогда больше не увидимся.

11:38

КАТИ

О боже, все прошло так плохо?

11:38

…

11:39

Ок.

Потом все расскажешь.

11:39

Через час Кати уже у меня.

Я открываю дверь и бросаюсь ей на шею.

– Прости! – шепчу я ей на ухо. – Я жуткое дерьмо… Но мне правда очень плохо, мне нужна моя лучшая подруга.

Кати неловко похлопывает меня по плечу.

– Да, ты то еще дерьмо, – говорит она.

Потом вталкивает меня в дом, закрывает за собой дверь и с порога выпаливает:

– Ну, рассказывай! Все и НЕМЕДЛЕННО! А то я уйду, и ты меня больше никогда не увидишь.

Я знаю Кати с первого класса. Она единственный человек, с которым мне удалось более или менее подружиться.

Я смотрю на ее футболку, на длинные черные рукава с желтыми цветами, из-за которых футболка больше напоминает кимоно. На такого же цвета ленту в волосах.

Я смотрю на Кати и больше не могу сдерживаться. Я заливаюсь слезами. Из меня выливается так много жидкости, что, кажется, недолго умереть от обезвоживания. Я не то что говорить – даже дышать не могу.

Кати подталкивает меня к кухне и наливает мне стакан холодной воды.

Мы садимся. Слова льются из меня потоком, как слезы. Я рассказываю о Блю, о террасе в больнице, о дискотеке у Арки Мира. О ХартСтоппере. О вокзале. О Мирте.

Кати слушает, крепко сжав мою руку.

Я наконец замолкаю.

О чем она думает? Считает ли меня чудовищем, неблагодарной дурой?

– Хочешь сказать, у тебя почти двадцать пять тысяч подписчиков? – спрашивает Кати.

Я удрученно киваю.

– И я совершенно не понимаю, что мне с этим делать.

– То, что все делают со своими верными подписчиками.

– Просят совета?

– Просят денег!

33

Мы все утро пишем сценарий. В обеденный перерыв в дверях моей комнаты появляется папа и подозрительно осматривает штатив, на который мы водрузили телефон Кати. Потом переводит взгляд на небольшую съемочную площадку из искусно расставленных ламп, подушек и постеров, призванных создать то, что Кати называет «уютной атмосферой».

– Я дома, – говорит папа, подчеркивая и без того очевидный факт.

Мы с Кати почти не смотрим на его.

– Па, прости, мы заняты, – говорю я, в двадцатый раз передвигая занавеску, чтобы получить нужное освещение.

– Не так сильно! – кричит на меня Кати. – Если будет слишком много света, ты будешь выглядеть как труп. Понятно, что нужно убедить всех в том, что ты больна, но мы же не фильм ужасов снимаем!

– А что вы, собственно… – снова начинает папа, пытаясь войти в комнату.

Моя подруга пронзает его испепеляющим взглядом и выталкивает за дверь.

– Да дадите вы нам поработать, в конце концов?! – кричит она. – Не надо вмешиваться в наш бизнес. Мы требуем уважения!

Папа смотрит на нее как на милую собачку, которая вдруг заговорила.

– Хорошо, хорошо, – бормочет он. – Я собираюсь приготовить рисовый салат. Вам оставить немного?

Кати фыркает. Никогда не видела ее такой харизматичной, и должна сказать, что так она мне нравится еще больше.

– Конечно, оставьте у двери, пожалуйста! – отвечает она, даже не глядя на него, и тут же добавляет: – И не входите!

Папа молча кивает и испаряется.

– И добавьте немного авокадо, если у вас есть, спасибо!

– Что с тобой случилось на море? – хихикаю я. – Тебя как будто подменили.

– Случилось то, что мне надоело смотреть чужие фильмы. Я хочу начать снимать свои.

– Звучит впечатляюще. И ты решила начать с моей комнаты?

– Стив Джобс начинал со своего гаража, я начну со спальни. Намного более стильно, скажи?

Я смеюсь, продолжая выполнять ее указания по обустройству съемочной площадки, освещению и сценарию. Мое новое сердце бьется легко и свободно.

Такэру присылает фотографию книжного прилавка с импровизированного больничного рынка.

Книги! Моей антибиблиотеке как раз нужно пополнение. Это подарок?

12:20

ТАКЭРУ

Может быть.

12:21

Чистый лист моей жизни снова становится цветным. Я в этом уверена.

Папа оставляет нам обед за дверью, и мы благоговейно поедаем его, не выходя из комнаты, чтобы не растерять то, что Кати называет «муд». Теперь мы готовы к съемке.

Точнее, Кати готова. А я себя чувствую полной идиоткой.

Она накрасила меня и причесала. Я хотела надеть бутылочно-зеленую футболку с надписью: «Самый надежный способ прославиться – внушить миру, что ты уже знаменит», но Кати выбрала футболку лососевого цвета с надписью: «Бывают люди, которым вредно помогать: чем больше для них делают, тем менее они склонны делать для себя сами».

Я выучила свою речь наизусть. И знаю, что все делаю правильно. Это мой способ хоть что-то исправить.

Но я боюсь.

Боюсь комментариев.

Боюсь потерять подписчиков.

Боюсь, что меня раскритикуют или, что еще хуже, забудут.

Но я заставляю себя вспомнить глаза Мирта, его розовый язык, щекочущий мне руки, его радостные прыжки. У меня сжимается сердце от боли и решимости.

Я делаю это для него.

– Три, два, один… – говорит Кати из-за своего телефона, установленного так, чтобы я выглядела в кадре точно такой, какой она меня видит.

Кати кивает мне и начинает стрим на аккаунте ХартСтоппера.

Я смотрю в камеру с застывшей глупой улыбкой. Меня словно парализует. Кати закатывает глаза и начинает размахивать руками. «Говори», – произносит она одними губами.

Я прокашливаюсь, стираю с лица идиотскую улыбку и начинаю:

– Всем привет! Добро пожаловать на мой канал!

Я развожу руками, будто обнимая своих подписчиков через экран.

Кати кивает. Пока все идет хорошо.

Я продолжаю.

– Сегодня я хочу исповедаться. Многие из вас видели вчерашний стрим с поездом, – голос дрожит, но я стискиваю зубы и говорю дальше: – Вчера случилась трагедия. По моей вине. Собака, которую вы видели на видео, – лучшая собака в мире. Я никогда не любила собак, но эта…

Глаза застилают слезы, но я не останавливаюсь. Мое сердце бьется все быстрее.

– Эту собаку сбил поезд. И это только моя вина.

Я не вижу комментариев – их читает Кати, переместившись к компу, пока с ее телефона продолжается трансляция.

Я изо всех сил стараюсь держаться, но одна слеза предательски стекает по щеке. Я на мгновение останавливаюсь. И пару раз впускаю и выпускаю воздух из легких.

Я делаю это для Мирта.

– К счастью, я знаю, как все исправить, – снова начинаю я. – Но для этого мне нужны вы.

Опять небольшая пауза, я с трудом сглатываю слюну. Теперь – самое сложное.

– Во-первых, я должна рассказать вам, кто я такая. Меня зовут Бьянка, мне девятнадцать лет. С первого класса у меня проблемы с сердцем. И это не безответная любовь. Все началось во время тренировки по дзюдо.

Я продолжаю рассказывать. И чем больше говорю, тем отчетливее понимаю, что мой голос становится более уверенным, а сердце бьется все быстрее.

Я рассказываю о себе, о своей болезни, об операциях, о VAD, который я называла Польдо, о листе ожидания, о трансплантации. О новом сердце и о чувстве вины. Я не упоминаю Такэру, потому что не хочу впутывать его. Это касается только меня и того, что я натворила.

Рассказываю о том, как встретила Блю, о террасе и о том, как все началось. Объясняю, что это не его вина, а моя.

Говорю о Мирте, о том, почему он самый замечательный пес в мире.

О его неестественно изогнутом теле. О ветеринаре, о том, как она сказала, что мы не должны заставлять собаку страдать.

И наконец перехожу к делу.

– Я ничего не заслуживаю, я не заслуживаю ни вашего сочувствия, ни вашей поддержки.

Я снова сглатываю слюну и чувствую, как у меня по щекам катятся слезы. Смахиваю их рукой. Не хочу, чтобы это выглядело как классическое исповедальное видео, в котором девушки плачут, чтобы привлечь к себе внимание.

– Я ничего этого не заслуживаю, но этого заслуживает Мирт.

Кати снова встает у штатива и возится с телефоном, выводя на экран оверлей: адрес веб-сайта, на котором можно делать пожертвования,

– Нас двадцать пять тысяч, – говорю я. – Вместе мы сможем собрать деньги и помочь Мирту снова стать самой красивой собакой во вселенной. Пожалуйста, помогите ему.

Я встаю и выхожу из кадра.

Стрим окончен.

34

– Бьянка, давай быстрее! – раздается за дверью моей комнаты голос папы.

– Я почти готова! – кричу я.

И останавливаюсь, наконец, на черной футболке с надписью: «Люби, люби безумно, люби так сильно, как только можешь, и если тебе скажут, что это грех, люби свой грех – и будешь невинным».

Я стою перед зеркалом распахнутого настежь шкафа и без особого успеха пытаюсь собрать волосы в пучок а-ля Одри Хепберн.

Эта пытка длится уже больше получаса. Я перепробовала три разные прически, примерила пятнадцать футболок и разволновалась так, будто собираюсь на собственную свадьбу.

С последнего стрима ХартСтоппера прошло два дня.

И новые, думаю, не появятся.

Время ХартСтоппера подошло к концу.

Ужасно хочется удалить аккаунт, уничтожить улики и забыть обо всем.

Но, с другой стороны, мне было весело, да и когда еще я снова займусь подобным сумасбродством? Иногда я захожу на свою страницу и пересматриваю видео. Я раскаиваюсь в содеянном… А точно ли? Не знаю.

Мне не хватает адреналина, это правда. Но с меня достаточно.

Я должна жить по-настоящему.

Должна быть достойна своего нового сердца. Даже если иногда оно похоже на клетку.

Сбор средств на ХартСтоппере прошел так себе. Судя по всему, народ в интернете не горит желанием раскошеливаться даже ради спасения такой необыкновенной собаки, как Мирт.

Так или иначе, я отправила Блю ссылку на стрим и инструкцию, как зайти на сайт с пожертвованиями и забрать деньги. Хотя бы те немногие, что удалось собрать.

Я, разумеется, перевела все свои сбережения. Вывернула карманы всей одежды в шкафу в надежде найти что-то еще.

Не знаю, сильно ли это помогло.

Блю прочитал сообщение, но не ответил.

На самом деле, думаю, собранные деньги не покроют даже половины расходов на операцию.

Я чувствую себя полным лузером и законченной неудачницей. Я чуть не убила Мирта и ничего не смогла сделать, чтобы спасти его.

Но сегодня утром я увидела, что пожертвования сняли.

А потом Блю прислал фото Мирта у ветеринара перед входом в операционную. Понятия не имею, где он нашел остальные деньги.

Знаю, что это глупо, но, увидев фото, я ревела минут тридцать, не меньше.

Я бы так хотела еще раз погладить самую красивую собаку в мире. Я надеюсь всем сердцем – всем своим новым сердцем, которое упорно продолжает биться, – что все будет хорошо и Мирт снова будет таким, как раньше.

Я хочу, чтобывсебыло как раньше.

Я это заслужила, даже если и натворила дел. Заслужила же?

Не знаю, но уверена, что должна заслужить Такэру.

Мы продолжаем переписываться. А сегодня я ему даже позвонила.

Было немного странно слышать его голос. Я знаю его целую вечность, но ощущение было такое, будто он вернулся после долгого путешествия. А может, это я куда-то уезжала. Но теперь я снова здесь.

Сегодня Такэру выпишут.

Папа опять стучит в дверь, на этот раз с каким-то невнятным рычанием. Пора выходить. Я решаю, что обойдусь без пучка а-ля Одри Хепберн, и делаю полухвост, оставив несколько прядей прикрывать щеки.

Сегодня очередной плановый осмотр. Все, чтобы избежать отторжения.

Я ничего не сказала Такэру. Он не знает, что я сегодня буду в больнице, а я не могу дождаться встречи с ним.

Я хочу вместе с ним ждать его новое сердце.

Сидя у нашего озера и делая бумажных журавликов. Вместе.

Я выбегаю из комнаты. Папа стоит у порога, уже наполовину открыв дверь.

Я несусь к нему и чуть не падаю, споткнувшись о какой-то предмет.

В полумраке коридора на полу лежит пакет в форме небольшой коробки размером с книгу. На пакете – наш домашний адрес и мое имя.

Я перевожу на папу вопросительный взгляд.

– Принесли сегодня утром, ты еще спала.

Я что, заказала что-то и забыла? Кажется, нет.

И фиг с ним. Наверное, опять что-то от Кати. Она иногда заказывает азиатские гаджеты на сомнительных сайтах с доставкой на мое имя, чтобы лишний раз не ссориться с матерью.

Папа закрывает дверь, и мы спускаемся по лестнице.

Сердце Такэру

35

Посылку отправили два дня, восемь часов и двадцать пять минут назад.

Это примерно тридцать пять тысяч ударов сердца. В ожидании сердце всегда бьется медленнее.

Почти все это время я провел, отслеживая посылку.

Она прибыла на место назначения сегодня утром в 7:55.

Интересно, Бьянка уже открыла ее?

Сегодня меня выписывают. Я еду домой. Мне скорректировали дозировку лекарств и выдали новый план лечения. Я уже заново рассортировал таблетки по дням и часам приема и аккуратно сложил в чемодан.

Может, в этом и нет никакого смысла, ведь это никак не приблизит мое новое сердце. Но мне так спокойнее, поэтому я все равно буду это делать, и плевать, что думают другие.

Завтра вечером Бьянка приедет к нам домой в Кальде. Мы уже договорились.

Завтра.

– Такэру, тебе еще долго?

В палату заглядывает мама.

Джакомо отрывает глаза от Nintendo и машет ей рукой. Мама улыбается ему в ответ.

Уложив в чемодан последнюю пижаму, я застегиваю молнию.

– До несвидания, Джак, – говорю я, ероша волосы моего маленького соседа по палате.

Он улыбается дрожащими губами, а потом крепко обнимает меня. Рядом гудит тележка с его гигантским механическим сердцем, как обычно, подключенным к розетке возле кровати.

– Надеюсь, тот, кто придет на твое место, не будет храпеть по ночам, – говорит Джакомо.

Одна из самых больших проблем больничной жизни. Помимо осмотров, операций и возможности умереть есть еще странные соседи по палате. У меня их было так много, что я перестал считать.

Теперь – прощальный обход.

Я иду в общую комнату, где меня крепко обнимают Самира и ее мама, а Алиса дергает за мизинец, пока ее отец улыбается счастливой и грустной улыбкой.

Розововолосой старушки Винкс нет в общей комнате. Похоже, она все еще не очень хорошо себя чувствует. Какие-то проблемы с желудком, кажется.

Я направляюсь в ее палату.

Палату, которую она делила с Ирис.

Сегодня было бы идеальным, если бы я получил хоть какие-то известия о ней. Стефи и другие медсестры упрямо молчат. Ее телефон выключен.

Я искал в интернете, онлайн-газетах, повсюду. Нигде нет никакой информации

Мое потрепанное сердце расколото надвое.

Я давлю на ручку и вхожу в палату, нацепив на лицо счастливую маску.

– Доброе утро! Сегодня у меня две новости, хорошая и плохая!

Старушка Винкс смеется, и я продолжаю:

– Хорошая новость: меня выписывают, потому что я в полном порядке. Пока, по крайней мере. Плохая: я больше не буду приходить вам надоедать.

Она крепко обнимает меня и шепчет:

– Я очень надеюсь, что больше никогда тебя здесь не увижу.

– Ну, ему ведь еще надо будет вернуться за новым сердцем, – раздается голос слева от меня.

Я только теперь замечаю, что в палате есть кто-то еще.

Широкая футболка в зеленую полоску, взлохмаченные черные волосы и глаза непонятного цвета.

Блю.

Блю, который несколько дней назад был у Бьянки дома. Ну или, во всяком случае, там была его собака.

– Ты никого не забыл? – говорю я и, делая вид, что ищу кого-то, заглядываю под кровать и за занавеску.

Блю как-то странно кривится.

– Я имею в виду твою собаку! Ты сегодня без нее?

Лицо у Блю становится еще страннее. Он проводит рукой по волосам и упорно избегает моего взгляда. Кажется, он понял, что я на самом деле пытаюсь выяснить.

– Это бабушкина собака, – говорит он. – Я просто присматриваю за ней, пока бабушка в больнице.

Как-то слишком искренне он произносит эти слова. Наверняка же что-то скрывает. Но я не хочу ничего знать о Блю и Бьянке. Мое сердце не выдержит еще и этой боли; не сейчас, когда мы с ней снова начали общаться.

Мне вдруг страшно хочется уйти.

Я еще раз прощаюсь со старушкой Винкс и выхожу из палаты.

В коридоре мама мило беседует со Стефи перед дверью общей комнаты.

Я делаю ей знак, что мы можем идти.

– Подожди!

Опять этот неприятный голос за спиной.

– Я хотел тебя кое о чем попросить, – говорит Блю, касаясь моего локтя.

Я молча скрещиваю руки на груди и смотрю ему в глаза.

– Можешь поблагодарить от меня Бьянку за бабушкину собаку, за Мирта?

Я поджимаю губы и молчу.

– Она ведь твоя подруга? – настаивает Блю.

– Почему ты сам ее не поблагодаришь? – спрашиваю я раздраженно, приподняв подбородок.

Блю словно смущается.

– Я не хочу с ней разговаривать. Но думаю, что было бы правильно сказать ей спасибо.

Господи, о чем он вообще?

– За что?

– За то, что она попросила своих подписчиков собрать деньги на лечение Мирта, – объясняет Блю с полуулыбкой. – Она, конечно, сама во всем виновата… но операция прошла успешно, и сейчас Мирт в порядке.

Подписчики? С каких пор у Бьянки есть подписчики? На ее страницу подписано человек десять, и больше половины из них сейчас находятся здесь, в больнице. И в чем она виновата?

– Я не понимаю, о чем ты, – наконец выдыхаю я.

Блю поднимает брови так, будто перед ним стоит ребенок, которому приходится объяснять, что Санты не существует.

Не хочу знать, о чем он говорит. И в то же время хочу знать всеми фибрами моего больного сердца.

– Прости, я думал, что… – запинается Блю, снова избегая моего взгляда. – Наверное, не надо было…

– Поздно уже отступать, – слишком громко отвечаю я, сжимая кулаки.

Никогда ни с кем не дрался, и уж тем более с такими, как Блю. Я чувствую, как быстро у меня колотится сердце. Не хочу терять в ожидании ни одного удара. Мое тяжелое дыхание с трудом поспевает за все ускоряющимся сердцебиением.

– Я жду.

В глазах Блю мелькает тревога. Потом он достает из кармана телефон и протягивает мне. На экране аккаунт, на который пописано почти двадцать пять тысяч человек.

Ник незнакомый. ХартСтоппер.

Но на видео Бьянка.

36

Наверное, так чувствовал себя Гарри Поттер, когда узнал правду о Снейпе. То есть когда узнал, что он не был злодеем и всегда пытался его защитить. Всегда. Такие открытия способны вывернуть мозг наизнанку, как перчатку.

Только у меня ситуация немного другая.

То есть совсем другая. Вместо того чтобы узнать, что злодей, которого ты всю жизнь ненавидел, на самом деле герой, я узнаю нечто прямо противоположное.

Я узнаю, что человек, которого я обожаю с пятого класса, человек, которого я всегда любил и которому отправил признание в любви с курьером, нанятым нашим санитаром Энрико, – я узнаю, что этот человек на самом деле просто свинья.

Которая позирует перед камерой, как дешевый инфлюенсер. Которая всегда делала только то, что ей нравилось. Которая заполучила новое сердце раньше меня, хотя почти никогда не следовала рекомендациям врачей. Я всегда знал, что она прятала под кроватью пачку чипсов.

Которая, как последняя идиотка, играет со смертью через неделю после того, как ей подарили новую жизнь.

Я чувствую себя так, будто она украла сердце, которое должно было достаться мне, и смыла его в унитаз. Ну, да, знаю, что доставшееся ей сердце мне не подходит. Но все равно чувствую себя так, будто меня ограбили.

В первый раз за несколько недель я отчетливо понимаю: Бьянка этого недостойна.

Минуты идут, а я по-прежнему тупо пялюсь в экран, пока телефон Блю жжет мне руку.

Я люблю Бьянку, но она мне противна.

Я возвращаю телефон Блю и ухожу, не ответив на его просьбу. Подхожу к маме, которая прощается со Стефи перед дверью в общую комнату.

– Пойдем? – говорю я.

В этот момент чьи-то руки закрывают мне глаза и знакомый голос шепчет:

– Сюрприз!

Я резко поворачиваюсь и вижу Бьянку.

И вдруг понимаю, что она не только незаслуженно обзавелась новым сердцем и теперь спускает свою жизнь в унитаз, но и неделями знать обо мне ничего не хотела, забыв о нашей дружбе только для того, чтобы вытворять идиотские глупости с Блю и его друзьями.

Сколько ударов сердца я потерял из-за нее?

У меня перед глазами встает Ирис, которую увозят на каталке. Ирис, о которой я ничего не знаю.

Меня охватывает злость. Я и не знал, что могу так злиться.

Я читаю дурацкое изречение на ее футболке, и она кажется мне просто глупой.

Бьянка, судя по всему, поняла, что что-то не так. Она делает шаг назад и озадаченно смотрит по сторонам. И только тогда замечает Блю, который все так же стоит в коридоре и смущенно кивает в ее сторону.

– Зачем ты пришла? – спрашиваю я, едва шевеля губами.

Бьянка улыбается. Смущенно и неуверенно.

– Мы тут с папой… У меня сегодня был осмотр. Ну,

Я киваю, но непроизвольно сжимаю кулаки.

– Я знала, что тебя сегодня выпишут, и решила сделать тебе сюрприз, – продолжает Бьянка. – К счастью, все хорошо. Никакого отторжения. По-видимому, моему новому сердцу хорошо в моем теле…

Бьянка на секунду умолкает, а потом добавляет со смехом то, чего ей совсем не надо было говорить:

– Похоже, я не умру. Не сейчас, по крайней мере.

– Какое разочарование, да? – не выдерживаю я.

Бьянка поднимает голову и перестает смеяться.

– Как жаль, что ты не умрешь. Ты ведь так старалась! – шиплю я.

Стефи и мама замечают неладное. Джакомо замирает на пороге своей палаты. Из общей комнаты на нас смотрят остальные.

Лицо Бьянки будто расплывается. Может, это мои слезы. А может, она наконец поняла.

Я выхватываю телефон из рук Блю, тычу им в вытянутое лицо Бьянки.

И запускаю видео, одно из последних.

– Всем привет! – голос Бьянки гремит в стенах больничного коридора. – Сегодня я сделаю вам очередной подарок: новый свеженький стрим, и только для вас. Угадайте, что я задумала на этот раз?

В глубине коридора открывается дверь, ведущая к лифтам. В отделение входит отец Бьянки, а следом за ним доктор Келлер.

– Что здесь происходит? – спрашивает доктор.

Ей никто не отвечает.

Бьянка беззвучно шевелит губами.

Из телефона, который я держу, раздается рев поезда. Он останавливается и трогается снова. Потом – опять голос Бьянки. Другой Бьянки, Бьянки ХартСтоппера:

– Окей. Будем считать, что это была репетиция. Теперь все будет по-взрослому.

И снова звук приближающегося поезда.

У Бьянки, которая стоит передо мной, прорезывается голос.

– Хватит! – кричит она. – Перестань, выключи его!

Я, конечно, этого не делаю.

Бьянка пытается дотянуться до телефона, но я выше ее. Я поднимаю телефон туда, где она его не достанет.

В коридоре оглушительно воет сирена. Потом раздается звук удара. Скулит собака. Кто-то кричит.

Видео заканчивается, и я опускаю руку.

Бьянка смотрит себе под ноги. Но стоит прямо, как палка.

– Так ты проводила время последние несколько недель, да? – говорю я дрожащим голосом.

Потом отталкиваю ее и бегу к Стефи, к доктору Келлер. К другим пациентам в отделении. Я запускаю другие видео. Все вокруг меня наполняется звуками подвигов ХартСтоппера.

– Вы все твердили мне, что получить новое сердце – это подарок. Что его надо заслужить! А она его заслужила? – кричу я.

Стефи подходит ближе, протягивая ко мне руки.

Я увертываюсь от нее, снова подбегаю к Бьянке и рычу ей в лицо:

– Ты его не заслужила! Ты никогда его не заслуживала!

Бьянка делает несколько шагов назад.

– Посмотри на нас! Мы все хотим здоровое сердце, мы все хотим жить!

У меня срывается голос, когда в голове всплывает лицо Ирис.

– Не всем это удается! Не все могут… не все… а ты хочешь выбросить все вон! Как будто это какая-то глупая компьютерная игра!

– Ты не знаешь… – лепечет Бьянка. – Я думала, ты меня понимаешь…

– А я думал, ты другая! – снова кричу я. – Я думал, ты не такая, как все. А ты – просто ничто!

Бьянка бросает на меня свирепый взгляд, но меня уже не остановить:

– На твоем месте должен был быть я!Ядолжен был получить новое сердце!

Мои слова падают между нами, как камни.

Все вокруг замирает, как когда интернет глючит и видео, которое ты смотрел, зависает на одном кадре.

В голове пустота. Во мне нет ничего, кроме злости, которая окутывает меня густым, тяжелым туманом.

Бьянка вздергивает подбородок. Потом отталкивает меня и убегает. Она бежит мимо Стефи, мимо мамы, мимо Джакомо, Самиры, мимо своего отца и доктора Келлер. Она выбегает за двери отделения и исчезает в лифте.

Никто не двигается с места. Никто ничего не говорит.

Сердце ХартСтоппера

37

Я пыталась.

Пыталась все исправить.

Хотела удалить аккаунт ХартСтоппера. Если бы я это сделала, может, Такэру бы ничего не узнал. А может, и узнал бы. Блю бы все рассказал.

Блю ненавидит меня несмотря на то, что я спасла его собаку… после того, как чуть не убила ее. Наверное, он прав.

И Такэру, наверное, тоже прав. Я не заслуживаю нового сердца. В глубине души я всегда знала, что не заслуживаю его.

Ну и к черту тогда все. Я убегу. Подальше от больницы. Подальше от них всех.

Я еду на трамвае, потом на метро, потом иду куда-то наобум. Я просто хочу, чтобы между нами было как можно больше расстояния. Между мной и больницей. Между мной и моим позором. Между мной и Такэру.

Надо было догадаться, что никогда ничего больше не будет как раньше. Он меня ненавидит.

Между нами встало мое новое сердце.

Я как бешеная лечу по городу. Понятия не имею, где я.

Папа уже наверняка ищет меня. Но он не купил мне новый телефон, так что я свободна. Никаких звонков. Никакого контроля. Никто не знает, где я.

Я бесцельно брожу по Милану, наслаждаясь свободой. Но внутри меня пустота.

Я чувствую себя всемогущей, бесконечной, прекрасной.

Я чувствую себя слабой, маленькой и ужасной.

После нескольких часов скитаний я решаю наконец пойти к Кати. К счастью, она дома, в своей огромной многоэтажке на улице Пизакане.

– Какого черта вообще происходит? – говорит она, открывая дверь.

Кати живет с матерью, но ее сейчас нет, она все еще у родственников на море. Кати вернулась, потому что у нее через два дня устный экзамен.

Папа, разумеется, знает, что у меня нет других друзей, поэтому уже успел позвонить Кати.

И она, как верная подруга, не сдала меня, сказав, что я у нее. А я и вправду теперь у нее, так что она даже не соврала.

Комната Кати выглядит как классическая спальня тринадцатилетней девочки: розовый потолок, парад плюшевых игрушек на кровати, стены тоже розовые, но их не видно, потому что они сплошь увешаны постерами BTS и фотографиями ее любимых японских и корейских айдолов.

Кати возится с графическим планшетом.

– Я решила создать свой собственный вебтун, – гордо объявляет она, хотя я ни о чем не спрашивала.

Выяснять, о чем будет произведение, бесполезно, потому что голова Кати так забита звездами азиатской эстрады, что она вряд ли способна думать о чем-то еще.

Она предлагает мне освежиться какой-то зеленоватой жидкостью, в которой плавают маленькие депрессивные шарики.

– Домашний бабл-ти! Зеленый чай и шарики из мангового сиропа!

Я внутренне содрогаюсь, но Кати смотрит на меня с такой надеждой, что я втягиваю через соломинку

– О, да это вкусно! – говорю я, выпучив глаза.

– Еще бы! – восклицает довольная Кати и показывает мне целую коробку с заготовками для создания шариков с разными вкусами.

Догадываюсь, как мы проведем остальную часть дня.

Пока мы возимся с желе, жидкостями и ароматизаторами самых невообразимых цветов, я рассказываю ей, что произошло в больнице.

С каменным лицом.

Не буду больше плакать.

Надоело.

– Может, это даже к лучшему, – говорит Кати, кладя в рот шарик со вкусом огурца и тут же, сморщившись, выплевывая его.

Я поднимаю брови.

– Ну, это как менять кожу.

– Вообще-то я сменила сердце.

– Что, на самом деле, гораздо хуже.

Я снова поднимаю брови.

– Ну, это гораздо более глубокое изменение, даже если ты, возможно, пока этого не замечаешь. Ты знаешь, чье это было сердце?

Я в ужасе таращусь на нее.

Нет, конечно, понятия не имею.

Я знаю, что некоторые люди, которым делают пересадку, хотят выяснить, кем был их донор. Они знакомятся с родственниками, с родителями, чтобы лично поблагодарить их за бесценный дар.

Я видела групповые фото. Они все похожи на семью из рекламы «Мулино Бьянко».

Ужас какой-то. Я бы никогда так не смогла.

Донор умер, кем бы он ни был. И я не думаю, что его родных это обрадовало. Поэтому у меня и в мыслях нет заявляться к ним. Не хватало еще, чтобы они тоже узнали, что их любимый сородич пожертвовал свое сердце неблагодарной угрюмой тинейджерке, склонной попадать в потенциально смертельные ситуации.

Спасибо, не надо. Я устала от осуждения.

Но, возможно, в чем-то Кати права.

Сердце изменило меня. Изменило же? Не знаю.

Возможно, внутри меня всегда сидел ХартСтоппер, просто я никогда не позволяла ему вырваться наружу.

Возможно, в сердце каждого из нас сидит ХартСтоппер. Просто мы скрываем его и не выпускаем на свет божий.

В любом случае теперь я знаю, что он во мне есть. И я больше не собираюсь затыкать ему рот.

Я подхожу к компьютеру Кати и открываю свой аккаунт.

Подписчиков у меня стало еще больше. Под видео, где я во всем признаюсь и прошу о помощи, много положительных комментариев.

Есть, конечно, и негативные. Но мне на них плевать. Если у тебя есть хейтеры, значит, ты – звезда, правильно?

Все подписчики хотят знать, когда я сниму новое видео. Каким будет следующее приключение ХартСтоппера. Кто-то спрашивает, не собираюсь ли я удалить аккаунт.

Да, я хотела его удалить, но передумала.

Раз у меня не получается быть хорошей девочкой, раз уже слишком поздно вести себя хорошо, раз Такэру все равно меня ненавидит и все в больнице думают, что я не заслуживаю нового сердца.

Раз так, то и пошли все к черту.

Я буду просто веселиться и чувствовать, что живу.

И плевать, если для этого надо рисковать жизнью.

Мое тело принадлежит только мне. И сердце тоже.

Я могу делать с ним что хочу.

Нет, я не удалю ХартСтоппера.

Я уже слышу, как он бьет копытом от нетерпения. Ему нужно еще адреналина. Еще жизни.

И мне тоже.

– Ты мне поможешь? – спрашиваю я у Кати, делая глоток жидкости морковного цвета со вкусом малины. – Мне нужен видеомейкер.

Чтобы устроить большое приключение, надо закинуть несколько удочек.

Поклонники ХартСтоппера голодны. Поэтому я решила приготовить им незабываемый полночный ужин.

– Всем привет, – говорю я в камеру телефона в руках Кати. – Я знаю, вам всем интересно узнать, куда я подевалась. И главное, что будет с моими трюками…

Театральная пауза, и я продолжаю:

– После того что случилось с Миртом, я решила остановиться. На какое-то время. Но теперь, когда все обошлось и Мирт, в том числе благодаря всем вам, идет на поправку… у ХартСтоппера больше нет причин останавливаться, верно?

Чат наводняется комментариями.

– Сегодня вечером я наконец осуществлю то, что давно хотела. Увидимся в полночь на моем аккаунте!

У всех – один и тот же логичный вопрос: что ХартСтоппер задумал на этот раз?

– Пока я вам ничего не скажу. Это будет сюрприз… Увидимся в полночь! Людям со слабым сердцем лучше в мой аккаунт не заходить!

Я целую камеру и завершаю стрим.

Остаток дня мы с Кати проводим у нее.

Я продолжаю закидывать удочки, публикуя фотографии, которые никто из моих подписчиков не сможет локализовать: волны на озере, психоделические граффити, каркасы покореженных автомобилей, полуразрушенные лестницы.

Подписчики ХартСтоппера теряются в догадках. Чат пылает.

Я даже Кати не сказала, что задумала, но она все равно согласилась помочь.

Мне нужен водитель. Кати несколько месяцев назад получила права, а мать, уехав на море, оставила ей машину.

Мы собираемся в дорогу, когда в домофон вдруг звонит папа.

– Я останусь у Кати, па, – говорю я в трубку. – Все нормально, правда. Мы устроим ночевку.

Папа пытается возразить, но я бросаю трубку домофона.

Надеюсь, он не станет ломать дверь. В конце концов, я совершеннолетняя. Что хочу, то и делаю.

Поужинав бутербродами, мы с Кати садимся в машину.

Большой Квест ХартСтоппера начинается.

Сердце Такэру

38

Машина останавливается перед воротами нашего «бед энд брекфаст».

Я вылетаю из нее, не закрыв дверцу.

Бегу по ступенькам, ведущим ко входу, мимо пары-тройки знакомых мне с детства отдыхающих. Потом взбираюсь по лестнице, несмотря на одышку и темные пятна перед глазами.

Останавливаюсь только в своей комнате.

Закрываю дверь.

Я хочу побыть один.

Но не проходит и секунды, как в дверь стучат.

Слышится голос отца, потом голос мамы.

– Я просто хочу побыть один! – ору я.

В первый раз в жизни я повышаю голос на родителей.

В нашей семье никто никогда не повышает голос. В маме слишком глубоки японские корни, чтобы позволять себе такие бурные эмоции, а папа бежит от негативной энергии как от чумы.

За дверью тишина.

Я жду несколько минут, прежде чем выглянуть из комнаты.

Коридор пуст. С лестницы доносится голос мамы. Она разговаривает с отдыхающими. Папа, скорее всего, засел у себя в кабинете и готовит какое-нибудь гомеопатическое средство от бешенства или что-то в этом роде.

Я возвращаюсь в комнату, валюсь на кровать.

И смотрю в потолок, такой же пустой, как моя голова.

Так-то я слышу невнятный гул мыслей, требующих внимания, но твердо намерен их игнорировать.

Я играю с проводами VAD. Хочется сорвать его и выбросить.

Пытаюсь уснуть, но полуденное солнце

Наконец сдаюсь и беру в руки телефон.

Захожу в ее аккаунт.

Честно говоря, лучше бы она его удалила.

Это был бы хороший способ сказать всем, что она раскаивается.

Но нет, аккаунт на месте. Мало того, она запостила новое видео.

Я запускаю его.

Смотрю на ее лицо, слышу ее голос.

И думаю о том, что отправил ей почтой.

Ненавижу ее. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Вот только…

Я бросаю телефон на ковер и закрываю глаза.

На этот раз мои мысли тают, и я проваливаюсь в сон.

Когда я просыпаюсь, солнца уже нет.

На столе стоит тарелка с салатом из холодной курятины. Рядом лежит записка: «Пусть человек победит гнев любовью, пусть он победит зло добром, пусть он победит жадность щедростью, а ложь – правдой».

Спасибо, папа.

Я ем неохотно, но съедаю все. Потом принимаю лекарства.

Не получается у меня быть бунтарем.

Похоже, у меня не получается даже слишком долго злиться.

Я вспоминаю, что произошло сегодня в больнице.

Все бесполезно. Мысли разбегаются.

В голове вертится только одна: почему?

Почему она это сделала? Неужели девушка, которую я знал все это время, исчезла?

Я снова беру в руки телефон. Куча новых уведомлений.

И все с аккаунта ХартСтоппера.

Новый челлендж.

«Людям со слабым сердцем лучше в мой аккаунт не заходить!»

Она как будто говорит это мне. А может, так оно и есть.

Но я, разумеется, не могу не заходить в ее аккаунт.

Я ее ненавижу. Как ее не ненавидеть?

Я просматриваю фотографии, выложенные ХартСтоппером днем. Не могу называть ее Бьянкой. Это не Бьянка.

Комментарии появляются один за другим, никто не понимает, куда она направляется. Никто не понимает, что задумал бесстрашный ХартСтоппер.

Идиоты.

Как можно этого не понять?

Я узнаю все места с ее фоток.

Озеро.

Психоделические граффити.

Каркасы покореженных автомобилей.

Полуразрушенные лестницы.

Я все узнаю, потому что сам показал ей это место. Каждый раз, когда она приезжала ко мне в Кальде, мы слонялись там часами. Невозможно сосчитать, сколько дней мы провели, бродя по руинам и наблюдая за ныряльщиками.

Я все узнаю, потому что это парк Форначи.

Я прошел Большой Квест ХартСтоппера.

Сегодня в полночь она поднимется на башню.

Сердце ХартСтоппера

39

Мы припарковались у вокзала.

Уже поздно. На улицах никого. У набережной от шума волн дышится легче.

За столиками бара группа парней громко смеется и так же громко разговаривает. Они нас не замечают.

Я подвожу Кати к ржавому металлическому шлагбауму. Включаю фонарик на ее телефоне и перелезаю через преграду. Кати таращит глаза, не скрывая отвращения.

– Пожалуй, тебе не стоило надевать балетки, – говорю я, помогая Кати перебраться через шлагбаум.

– А тебе, пожалуй, стоило сказать, что мы едем на свалку, – говорит она, приподнимая юбку с кружевной каймой и многозначительно глядя на мусор в траве.

Мы идем по парку Форначи мимо заброшенных зданий и разрисованных под морское дно каркасов автомобилей, и на меня накатывают воспоминания.

Это место похоже на кладбище. Но не на американское с деревьями и газонами. И не на наше городское с гравием и аккуратными могилами. Нет. Сегодня парк Форначи похож на кладбище, на котором можно оставить разбитые мечты.

Мы подходим к мосту. Всего несколько недель и пару столетий назад мы с Такэру сидели здесь и смотрели, как его друзья прыгают в озеро.

Кажется, я слышу его голос в плеске каждой разбивающейся в ночи волны.

Сейчас здесь никого нет.

Из тени вырисовывается только силуэт башни. Чернее окружающей нас темноты.

Кати замирает в нескольких метрах от входа.

– Слушай, – бормочет она, – мне кажется, это не очень хорошая идея… А ты не можешь устроить этот твой новый челлендж в каком-нибудь другом месте? Ну, на цветущем лугу? Или с котятами, например? Все знают, что котята в интернете набирают кучу просмотров.

– Все, Кати, – говорю я, кривясь. – Ты дальше не идешь.

– А?

Я киваю.

– Возвращайся к машине и жди меня там. Я больше не хочу никого подвергать опасности. Я усвоила урок.

– Но… я ведь твой видеомейкер!

– Ты моя подруга, – говорю я. – Я просто хотела приехать сюда с подругой, с тобой. Я сама сделаю видео.

Я прикладываю палец к ее губам, запрещая ей говорить, и снимаю сумку с ее плеча. Потом разворачиваю ее и легонько толкаю вперед, туда, откуда мы пришли.

Кати делает несколько шагов.

– Иди, – говорю я и, отвернувшись от Кати, смотрю на громадный темный силуэт башни.

Сжимаю кулаки и ныряю в дыру на месте двери.

Мне жаль Кати, но на этот раз я должна быть одна. Если снова что-то пойдет не так, расплачиваться за это буду только я.

Воздух внутри башни более холодный. И совершенно неподвижный, как в могиле. Я оглядываюсь по сторонам в большом, круглом и пустом пространстве. На полу – непонятный мусор и большое черное пятно, как будто здесь жгли костер. В центре – лестница, ведущая на верхние этажи через большое отверстие в потолке. Снизу мне видно несколько пролетов, уходящих вверх до самого края.

Я едва касаюсь лестницы мизинцем, как она начинает скрипеть.

Я достаю из сумки Кати телефон и вставляю его в обвязку. Потом креплю обвязку ремнями вокруг груди. Ощущение такое, будто мой старый добрый VAD Польдо снова со мной.

Я запускаю стрим на аккаунте ХартСтоппера и начинаю карабкаться наверх.

С каждым шагом мое новое сердце бьется все быстрее.

Сердце Такэру

40

Я медленно открываю дверь своей комнаты.

В коридоре слышен только храп отца. Он каждый вечер ложится спать в 22:00, чтобы проснуться в 6:00 и начать свои медитативные упражнения в саду.

Я подхожу к лестнице, смотрю вниз. И скорее угадываю, чем вижу тусклый свет.

Спустившись по лестнице, вытягиваю шею к стеклянной двери, которая ведет в гостиную. На фоне темного окна отчетливо виден силуэт мамы в наушниках. Она играет на пианино, прикрыв глаза и глядя прямо перед собой. В голубом кимоно и с пучком на затылке она напоминает актрису старого немого кино. Мама отреклась от своей семьи, но не перестала от этого быть японкой.

Она будет играть еще несколько часов, так что у меня полно времени.

Меня никто не застукает.

Я осторожно прикрываю стеклянную дверь и поворачиваюсь к выходу из нашего «бед энд брекфаст».

Дверь не заперта. Ее закрывает на ключ мама,

Сад, освещенный несколькими фонарями, пуст. Обычно у нас останавливаются пожилые люди, а они, как правило, не полуночничают.

Я делаю два глубоких вдоха.

Налицо нарушение одного из главных правил, оговоренных с родителями: не выходить из дома, никого не предупредив. Тем более посреди ночи.

Я сжимаю губы. Это не единственное правило, которое я нарушу сегодня ночью, так что лучше просто не думать об этом.

То, что я делаю, – полное безумие. Я не знаю, почему это делаю. Да еще и для такого человека, какона. Ненавижу ее. Без всяких сомнений. Похоже, я просто снова растрачиваю впустую драгоценные удары моего несчастного сердца.

Но не могу иначе.

На улицах почти никого.

До меня доносится шум озера. Обычно плеск волн успокаивает, но сегодня только нервирует еще больше.

Двигаясь по набережной, я подхожу к бару, где за столиками дурачится группа парней. Это друзья Джена. Чтобы меня не увидели, я прохожу мимо бара, прячась за припаркованными рядом машинами. Меня не замечают.

Я снова выпрямляюсь и поворачиваю направо. Через несколько минут из темноты выплывает металлический шлагбаум. Я включаю фонарик на телефоне и перешагиваю через него, сжимая перекинутую через плечо сумку, в которой лежит VAD.

«Да, старина, – думаю я, постукивая пальцами по футляру, защищающему мое искусственное сердце, –достанется тебе сегодня». Я не стал давать ему имя, как это сделала Бьянка. Не хотел к нему привязываться. Но, наверное, надо было. Боюсь, он со мной надолго.

«Ты его не заслужила! Ты никогда его не заслуживала!»

«На твоем месте должен был быть я! Я должен был получить новое сердце».

Это был не я.

Я бы никогда такого не сказал.

Я качаю головой. И снова вижу хрупкие глаза Бьянки.

Пусть человек победит гнев любовью, пусть он победит ложь правдой.

Будда прав. Я должен говорить правду. И я сказал ее.

И пусть мне теперь противно, я не могу взять свои слова обратно. Потому что то, что я сказал, – правда. Я хотел быть на месте Бьянки. Ядолжен былбыть на месте Бьянки. Я завидовал ей, хотя и притворялся, что это не так. Ненавидел ее. Делал вид, что забыл ее и полюбил Ирис. Но я всегда знал правду. Даже когда мы делали фисташковые маффины в буфете на третьем этаже. Даже когда нарезали тандзаку для дерева Танабата. Даже когда я не захотел рассказывать об оригами. Даже когда мы целовались на крыше больницы. Я делал вид, что не ненавижу Бьянку. Я делал вид, что забыл ее и влюбился в другую.

Все это – ложь.

А правда в посылке, которую я отправил. Правда написана на тандзаку, которое я сунул в книгу, купленную тем утром на больничном базаре вместе с Мати и Дженом.

Даже если я ненавижу Бьянку, даже если я хотел быть на ее месте.

Даже если я боюсь умереть.

Я иду по парку Форначи мимо раскрашенных спреем обломков автомобилей, когда получаю новое уведомление.

На часах полночь.

ХартСтоппер запустил стрим.

Сердце ХартСтоппера

41

Если бы меня сейчас видел наш физиотерапевт Эрнесто, он бы мной гордился.

Ну, может, и сказал бы, как все, что я глупо рискую жизнью и все такое. Но я знаю, что в глубине души он был бы рад видеть, что у меня все получается.

Шаг за шагом.

Лестница подо мной скрипит и шатается. Вокруг витает запах ржавчины и пыли. Даже хорошо, что перекладины проржавели: мои потные руки не скользят по зернистой поверхности.

Поднимаясь, я чувствую, как позади ширится пустота. Время от времени я что-то говорю, чтобы развлечь подписчиков. Надеюсь, их много. Пока еще рано говорить, где я. Мало ли, найдется какой-нибудь слабонервный, вызовет полицию и все испортит.

Есть только один человек, который может догадаться, где я.

Но этот человек меня больше не волнует. А я больше не волную его.

Я добираюсь до последней ступеньки.

На вершине башни – узкая площадка.

Мое новое сердце бьется как сумасшедшее. Я глотаю воздух, пытаясь выровнять дыхание. И с раздражением понимаю, что не я одна покорила эту вершину. Вокруг полно грязи, пыли и неопознаваемого мусора.

Я вытягиваю шею к отверстию в полу.

Сердце подпрыгивает, когда меня накрывает волна головокружения. Только теперь я поняла, как высоко забралась.

Я машу рукой в маленький экран и кричу.

Стоя у самого края бездны.

Один неверный шаг – и я полечу вниз вдоль железной лестницы.

Несколько десятков метров.

Уже знакомая дрожь пробирает кожу и мысли. Это даже круче, чем висеть на дверце машины Криса или стоять посреди шоссе с завязанными глазами.

Или преграждать дорогу несущемуся навстречу поезду.

При одной только мысли об этом мое сердце начинает биться еще быстрее.

Через отверстие над головой виден клочок ночного неба.

Мы звезды.

Да, мы звезды. Я звезда. И я хочу сиять как можно ярче, даже рискуя сгореть.

– Мы звезды! – говорю я вслух, переводя дыхание. – Мы звезды, танцующие на черном небе!

Мой голос эхом отдается от стен башни.

– Никто не может помешать нам сиять, гореть и сжигать все вокруг! – звенит мой голос.

Я сильная, я огромная, я бесконечная.

Если захочу, я разрушу весь мир.

И себя.

Я сажусь, болтая ногами над пустотой и покачиваясь, словно в танце.

К черту равновесие. Я сижу на краю пропасти и не боюсь смерти.

Я больше ничего не боюсь.

А потом слышу звук. Очень знакомый звук.

Точнее – голос.

У входа в башню появляется полоска света.

Фонарик телефона.

И голос, который я очень хорошо знаю. Но это не Кати.

– Бьянка!

Он нашел меня.

Такэру.

Сердце Такэру

42

Если бы я был Ямато Такэру, японским героем, в честь которого меня назвали, эта часть моей жизни длилась бы две секунды.

Я бы в пару прыжков взобрался на башню. Спас бы принцессу и спустился с ней вниз.

«Такэру» значит «смелость», но, когда я начинаю медленно подниматься по лестнице, уходящей высоко в темноту, я чувствую себя комком страха.

– Замри! – кричит сверху Бьянка. – Не поднимайся сюда! Ты мне стрим испортишь!

– К черту стрим, – выдыхаю я, оставляя внизу перекладину за перекладиной.

Лестница немного покачивается, из-за чего кажется, что я балансирую на краю вулкана.

Но я продолжаю лезть вверх.

Я боюсь.

Боюсь упасть.

Боюсь, что мое новое сердце не прибудет вовремя.

Боюсь, что VAD сломается и его не смогут

Боюсь, что мое настоящее сердце перестанет биться.

Боюсь, что не успею.

Боюсь умереть.

Но больше всего я боюсь не сказать Бьянке, что люблю ее.

Пальцы обхватывают перекладину, руки подтягивают туловище вверх, ноги отталкиваются от перекладины внизу.

Вверх.

Вверх.

Вверх.

Вокруг меня сгущается пустота. Я уже на полпути.

Вверх.

Вверх.

Вверх.

Все вокруг качается. Я закрываю глаза.

Вверх.

Вверх.

Пальцы касаются верхней перекладины. Но что-то не так.

Я не могу ухватиться.

Руки скользят, будто я лечу. Или падаю.

Бьянка вскрикивает.

Она совсем близко. Я почти дошел.

Я слышу, как через раз бьется мое сердце. Слышу, как жужжит VAD. Мне всегда говорили, что мое искусственное сердце почти не шумит. И я в самом деле никогда раньше не слышал его жужжания.

А теперь слышу. Или, может, это просто шум в голове.

Не знаю. Наверное, я схожу с ума. Знаю только, что в ушах отчетливо отдается скрип каждой шестеренки, которая заставляет мое настоящее сердце держать ритм.

Я с огромным усилием поднимаю руки. Пальцы ударяются о перекладину надо мной. И сжимают ее.

Я замираю, уперевшись лбом в руку. Мои ноги застыли несколькими перекладинами ниже.

Звуки вокруг возвращаются. VAD перестает жужжать.

Сколько ударов сердца мне осталось?

Я слышу крик.

– Такэру! Такэ! Тебе плохо?

Поднимаю глаза за перекладину над моей головой.

И вижу Бьянку.

Она наклоняется ко мне. Вытягивает руку. Нас разделяет несколько сантиметров. И один вдох.

Я тянусь вверх и хватаю ее за руку. Мы валимся на площадку на вершине башни.

И лежим на грязном металлическом полу животом вверх. Телефон, который я положил в карман перед восхождением, выпал наружу и теперь валяется возле моей правой ноги.

Надо бы поднять его, он у самого края отверстия. Но я могу думать лишь о том, что между моей левой ногой и правой ногой Бьянки примерно три сантиметра.

Как тогда в моей комнате, всего несколько недель и пару столетий назад.

Бьянка делает вдох, и расстояние исчезает.

Ее правая нога лежит поверх моей. Сквозь джинсы чувствуется ее тяжесть.

Только бы случайно не двинуться.

Бьянка переворачивается на живот и смотрит на меня. Между нами – только наше дыхание.

– Тебе плохо? – шепчет она с широко раскрытыми от страха глазами.

Я качаю головой.

Она внимательно изучает меня. Сканирует глазами. Потом проводит пальцами по проводам VAD.

– Зачем ты пришел? – спрашивает она тонким и каким-то не своим голосом.

Затем, что люблю тебя, и боюсь умереть, и хочу сказать тебе об этом.

Сказать, что боюсь, и что люблю тебя, и что я счастлив, что ты получила сердце раньше меня, потому что, если бы я получил его первым, а ты бы умерла, я бы тоже умер, и мне бы зря делали пересадку.

Все эти слова проносятся у меня в голове, но не хотят выходить наружу.

– Ты был прав, – говорит Бьянка, отодвигаясь.

Теперь она сидит в миллионах сантиметров от меня и продолжает:

– Я не заслуживаю своего сердца. Я отвратительна. Я хочу, чтобы на моем месте был ты. Ты должен был получить сердце, не я.

Я открываю рот, потому что хочу наконец произнести те очень важные слова, которые застряли у меня в голове. Но что-то снова не так.

Вместе со словами во мне застряло дыхание.

И тут одна мысль пронзает меня, как внезапный свет фар во тьме.

Перед тем как уснуть, я не зарядил батарейки VAD.

Шум, который я слышал, был только в моей голове.

Мое механическое сердце выключено уже несколько часов.

Я добрался сюда благодаря работе моего настоящего сердца.

Но сейчас что-то не так.

Что-то тяжелое сжимает мне грудь рукой невидимого великана.

Я не могу дышать.

Сердце Бьянки

43

Я не боюсь смерти.

Я могу подчинить ее себе.

Я сильная, огромная, бесконечная.

Но почему тогда Такэру не двигается?

Я трясу его, сначала осторожно, потом сильнее.

Его тело обмякает в моих руках.

Очередной вдох застревает в горле.

Новое сердце как мертвое. Едва бьется.

Я хочу вырвать его и отдать Такэ. Сейчас, немедленно.

– Такэ? – пищу я голосом, похожим на скрип ногтей по стеклу.

Где наши бумажные журавлики, Такэру? Если бы у тебя был бумажный журавлик, ты бы сейчас не лежал так неподвижно.

– Такэ-яки, пожалуйста, не шути!

Я смотрю на Такэру, смотрю на лестницу.

Над моей головой по черному небу движутся равнодушные звезды.

44

Скорая приехала вместе с пожарными.

Их вызвала Кати.

Она, конечно, никуда не ушла и слонялась возле башни, когда увидела, как в нее вошел Такэру и полез наверх. Она выбежала из парка и позвала на помощь.

Теперь я молча смотрю, как его уносят. Горизонтально, на носилках.

Как будто кто-то нажал на паузу и все остановилось.

Только звезды неумолимо движутся над нашими головами, потому что никто не может остановить небо.

К нам подходят карабинеры. С ними говорит Кати, они составляют протокол. Я улавливаю слова «процесс» и «заявление». Без Такэ все это кажется таким глупым.

– Нам надо в больницу, – почти машинально говорю я, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. – Нам надо знать, что с ним все хорошо.

Кати снова берет меня за руку, но я выдергиваю ее.

– Поедем домой, Бьянка. Хватит на сегодня. И нас все равно не пустят. Мы Такэру не родственники.

У меня в голове всплывает «бед энд брекфаст».

Родители Такэру. Его мать. Она видела видео ХартСтоппера. Их все видели, Стефи, доктор Келлер, Джакомо… все.

– Нас не пустят, – тихо повторяю я, как маленькая девочка, которая только-только научилась читать и силится понять первые прочитанные слова.

Кати заводит машину и кивает.

Я не отрываю глаз от лобового стекла, но ничего не вижу.

Такэру вышел из дома, не зарядив VAD.

И все из-за меня. Он узнал место, в котором я собиралась выполнить последний челлендж ХартСтоппера, и бросился туда.

«Ты его не заслужила! Ты никогда его не заслуживала!»

Если бы не я, он бы сейчас мирно спал в своей постели.

«На твоем месте должен был быть я! Я должен был получить новое сердце».

Если бы меня не существовало, может, он получил бы его.

45

Я открываю глаза. Передо мной – сетка из света и тени.

Солнечные лучи играют на шторах.

Уже полдень, но вставать не хочется.

Папа заходил несколько раз. Я знаю, что он хотел поговорить, но притворялась, что сплю.

Я могу

С моим бумажным журавликом, с моей родной душой, с моим сердцем.

Я пыталась позвонить ему, но его телефон выключен.

Растерянная, я пишу Блю.

Это он виноват в том, что Такэру увидел видео ХартСтоппера.

Это Блю виноват в том, что мы поссорились и что Такэру узнал о последней затее ХартСтоппера в парке Форначи.

Такэру, помнишь, мы там как-то сидели и смотрели, как твои друзья ныряют с моста в озеро? Я тогда еще сказала тебе, что хочу подняться на башню, потому что мне нравится смотреть на мир издалека. Потому что детали не имеют значения.

Нет, детали важны. А я была просто дурочкой.

Я сажусь на постели. Блю не отвечает. Я отпиваю воды из стакана, который папа поставил у кровати во время одного из своих тихих визитов.

И тут замечаю у стола нечто, чего сегодня утром не было.

Посылка. Небольшая картонная коробка размером с книгу.

Сверху написан наш домашний адрес и мое имя.

Я смутно помню, что видела ее раньше.

Вчера, незадолго до того, как Такэру узнал о ХартСтоппере и все понеслось в тартарары.

Я вытягиваю руки и, не вставая с кровати, хватаю пакет.

Это обернутая в почтовую бумагу книга. «Тысяча и одна цитата из самых известных романов».

Не знаю, сколько времени пялюсь на обложку. Я ничего не соображаю. Я чувствую, что мозг отказывается работать, а сердце замедляет удары. Я открываю книгу. В ней действительно тысяча цитат. Они пронумерованы. Я узнаю те, что написаны на моих футболках: Оскар Уайльд, Льюис Кэрролл, Джейн Остин и куча других.

Цитаты из книг, которые я никогда не читала, хотя многие из них есть в моей антибиблиотеке.

Я переворачиваю страницы, и из книги что-то выскальзывает прямо мне в руки.

Цветная полоска бумаги на веревочке.

Похоже на тандзаку. Это такие маленькие записки, на которых пишут желание в день Танабата. Такэру рассказал мне легенду о «седьмом дне седьмого месяца», когда пару лет назад мы вместе смотрели «Нану» на Netflix.

Но это тандзаку какое-то странное. Оно все исписано с обеих сторон очень мелкими, но аккуратными и ровными буквами.

Это книга с изречениями, которые ты так любишь писать на своих футболках. Я бы хотел, чтобы ты прочитала эту книгу и все остальные книги из своей антибиблиотеки. Хватит шуток о смерти. Я хочу, чтобы ты начала читать и жить по-настоящему.

И с обратной стороны:Хочу сказать Бьянке, что люблю ее.

Я закрываю глаза и отключаюсь.

Вот бы никогда больше не проснуться…

Мое желание не сбывается. Я снова открываю глаза.

Весь следующий день проходит в тумане из сна и мыслей.

Такэру любит меня.

Это мысль вертится у меня в голове, как обезумевшая птица, мечущаяся в тесной клетке.

Я снова и снова перечитываю его записку.

Я хочу, чтобы ты начала читать и жить по-настоящему.

Хватит шуток о смерти.

Я всегда думала, что не боюсь смерти.

Но не была до конца честна с собой.

Да, я не боюсь умереть. Но я боюсь жить.

Мечтать о будущем. Влюбляться.

Потому что кто сказал, что все будет хорошо?

Что делать, если трансплантация не поможет? Что делать, если лечение бесполезно?

Лучше не надеяться. Лучше даже не пытаться.

Так я говорила себе раньше.

Какой же я была глупой.

Такой же глупой и осталась.

А теперь, наверное, уже слишком поздно.

Я в сотый раз сквозь слезы читаю записку Такэру.

И не хочу останавливаться.

Выучив записку наизусть, я беру книгу, которую он мне подарил, и открываю ее на первой странице.

Пробегаю глазами по названию и авторам.

Потом переворачиваю страницу и читаю первые цитаты.

Потом читаю дальше, пока не дохожу до конца.

Только после этого я встаю.

Подхожу к полке с книгами, которые никогда не читала. С жизнями, которые никогда не проживала.

И скидываю их все на пол.

Скидываю на пол книги с прикроватной тумбочки и разбрасываю стопки, сложенные под кроватью.

В комнате негде ступить.

Зато все полки пусты.

Я беру «Тысячу и одну цитату из самых известных романов» и аккуратно ставлю ее туда, где когда-то была моя антибиблиотека.

Потом сажусь на кровать, беру с пола первую попавшуюся книгу и начинаю читать.

46

Это моя вина.

Думаю я, пока какие-то люди вытаскивают гроб из катафалка и ставят его перед ямой.

Он такой маленький, как в нем может уместиться человек? Весь человек, со всеми своими мыслями, со всем тем, что он сделал и сказал в своей жизни. Со всеми своими мечтами.

Кажется, что это тоже моя вина, как и все, что происходит в последнее время.

Думаю я, пока гроб опускают в могилу.

И засыпают землей. Он слишком маленький, чтобы вместить всего человека.

Воздух застыл. Он застревает у меня в горле и не попадает в легкие.

Я сплетаю пальцы, хочу освободиться.

Я смотрю на гроб, и мое сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот разорвется.

Не хочу здесь находиться. Мне больше не нравятся похороны.

Но Блю написал мне в аккаунте ХартСтоппера за мгновение до того, как я удалила его навсегда. Написал, что ее больше нет и ему было бы приятно, если бы я зашла попрощаться во время церемонии.

И вот я на кладбище.

Чуть поодаль стоит Стефи. Вытирает глаза. Рядом Диана рассеянно кивает мне в знак приветствия. Здесь все отделение. Джакомо со своими родителями и тележкой, на которой он возит свое огромное механическое сердце. Папа маленькой Алисы, которая спит в коляске, не ведая, где она и почему. Самира и ее мама, склонив головы в хиджабах, кладут цветы на могилу. Каллы.

Те же цветы, которые мы решили положить на забытые могилы несколько месяцев назад.

Крошечная женщина толкает по гравийной дорожке коляску.

В ней – Белокурые Волосы, девушка, которую я видела как-то утром в больнице рядом с моим Такэру. Она выглядит намного более бледной и худой, чем в тот раз. Но, по крайней мере, она жива. У нее в руках букет цветов. Не знаю, что это за цветы, но она плачет. Женщина, наверное, ее мать, берет цветы из ее тонких пальцев и кладет их на могилу.

Я отворачиваюсь, чтобы не заплакать, и чуть не утыкаюсь носом в человека, которого избегала с самого начала похорон.

– Спасибо, что пришла, – говорит Блю.

Волосы у него не торчат в разные стороны, как обычно. На нем

Неподалеку стоят Чико и Крис. Они машут мне рукой, не двигаясь с места.

Блю сжимает в пальцах поводок Мирта, который как сумасшедший тянется к могиле. Но, заметив меня, самая красивая собака в мире, кажется, забывает обо всем и меняет направление, неловко прыгая на меня на своих трех лапах.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Она до самого конца жила на полную катушку. Она прожила красивую жизнь, – выдыхает Блю, – но ее сердце износилось, когда она была уже слишком стара для списка ожидания на трансплантацию.

Я киваю.

Да, возможно, его бабушка, эксцентричная старушка Винкс из больницы Нигуарда, была старой, но она была моим другом, и я не могу не чувствовать себя виноватой за то, что получила сердце вместо всех тех, кого больше нет.

– Мне правда очень жаль, – говорю я. – Я вела себя как последняя дура.

– Я тоже не всегда был прав, – признается Блю, глядя на Мирта.

– Я удалила аккаунт. ХартСтоппер официально мертв и похоронен.

– А мы еще нет, – говорит Блю с хитрой улыбкой. – Мы еще побудем здесь. Правда, недолго.

Я встаю, и Мирт покусывает мою лодыжку, чтобы снова завладеть моим вниманием.

– Я еду в Берлин, Бьянка. Хочу поступить в школу каскадеров.

Мое новое сердце замирает. Берлин… это так далеко. Похоже, мы прощаемся навсегда.

– Значит, мы больше никогда не увидимся, моя самая красивая собака на свете? – спрашиваю я, обращаясь к Мирту и лаская его за ушами.

– Вообще-то, – начинает Блю, переминаясь с ноги на ногу, – я хотел попросить тебя кое о чем…

Я тянусь к его руке и сжимаю ее. Блю вкладывает мне в ладонь поводок Мирта.

– Он тебя обожает, а я не могу взять его с собой. Не знаю пока, как устроюсь. Мне было бы спокойнее оставить его тому, кто сможет о нем позаботиться.

Я наматываю поводок на запястье. Рано или поздно придется поговорить об этом с родителями, но сейчас мне все равно.

Мирт подпрыгивает и лижет мне руку.

– Мы не прощаемся, да? Я буду ждать вас в Берлине, – говорит Блю, подмигивает и уходит.

Мы с Миртом смотрим друг на друга. Увечная собака и ущербная девочка. Может, нам тоже стоит последовать примеру Блю: принять решение и рискнуть? Нет, не снова прыгать между рельсами или болтать ногами на вершине башни, а рискнуть найти ответы на вопросы, которые нас пугают. Пугают меня.

Я сделаю это. Я слишком долго избегала тех, у кого есть эти ответы, но теперь пришло время узнать их.

47

Я сажусь в пятый трамвай и, устроившись в хвосте вагона, смотрю из окна на убегающие из-под нас рельсы.

Потом достаю из сумки книгу, которую Такэру прислал мне по почте, и тандзаку с его желанием и продолжаю сжимать их в руках, даже когда прохожу мимо арок над входом в Нигуарду и вхожу во внутренний двор, похожий на маленький городок.

Я иду не в северный блок, где расположены лаборатории и палаты отделения детской кардиологии. Я поворачиваю налево, к южному корпусу, в котором меня десятки раз оперировали. Вхожу в здание. Вестибюль с огромным застекленным сводом заливает летнее солнце. Меня обволакивает кондиционированная прохлада, но лицо все равно горит. Я иду к лифтам. Вместе со мной поднимаются круглолицый парень в темных очках и врач с короткими кудрявыми волосами. Я ее никогда здесь раньше не видела.

– Ты к кому? – спрашивает врач, когда на втором этаже мы обе выходим из лифта и идем ко входу в отделение.

На табличке справа от двери написано «Анестезиология и реанимация».

– К… к брату, – лгу я.

Врач прикладывает бейдж к сканеру, и мы вместе проходим в отделение. Время посещений еще не закончилось, так что я не вызываю подозрений. Вдруг я вижу знакомое лицо. Сандро, медбрат из Трентино, который обожает шоколад. Я знаю это, потому что у него в кармане халата всегда спрятана плитка горького семидесятипроцентного.

– Привет, Бьянка! – приветствует меня Сандро. – Ты к…

– Да! – отвечаю я раньше, чем он успевает договорить.

Врач кивком прощается с нами и уходит.

Я обнимаю Сандро, а он говорит о погоде и прочей ерунде, когда моя жизнь вдруг замедляется и идет точно в замедленной перемотке.

Дверь в конце коридора медленно открывается, и оттуда выходит человек, упакованный в белый скафандр.

В отделение реанимации можно входить только в таком облачении. Это необходимо, чтобы не подвергать пациентов риску заражения.

Издалека невозможно разобрать, мужчина это или женщина. Все мое внимание приковано к голосу.

– До завтра, Такэ-чан, – говорит голос, закрывая дверь в палату.

Я понимаю, что в скафандре женщина. Женщина, которую я к тому же знаю.

Это мать Такэ.

Увидев меня и Сандро, она направляется прямо к нам. Ее решительный шаг пугает меня.

Я всегда думала, что мать Такэру не способна злиться. Она никогда не повышает голос, ни с кем не спорит. Всегда вежливая и сдержанная. Идеальный образ японской гейши.

– Уходи, – говорит она.

– Синьора Борса, мне очень жаль… – начинаю я, переминаясь с ноги на ногу, слова застревают у меня в горле. – Простите, я пришла потому, что просто хотела…

– Никогда больше не смей даже приближаться к нему.

Она смотрит на меня бесконечную секунду, потом проходит мимо и стремительно удаляется из отделения.

Сандро протягивает мне шоколадку.

– Ничего, это пройдет. Теперь, когда худшее уже позади и жизнь Такэру вне опасности…

Я смотрю Сандро в глаза и чувствую, как ком в горле потихоньку развязывается.

Жизнь Такэру вне опасности.

Жизнь Такэру вне опасности.

Такэру…

Я реву в голос.

Плевать, что мы в реанимации, где нельзя нарушать тишину.

Сандро усаживает меня в маленькой комнате, похожей на общую комнату в нашем педиатрическом отделении. Только тут нет ни детей, ни детских вещей. Вместо них – два торговых автомата, один со снеками, другой – с кофе.

– Такэру не умрет, – с трудом выговариваю я.

Сандро кивает и повторяет:

– Такэру не умрет.

И вдруг тот самый мир, который замедлился почти до полной остановки, снова приходит в движение.

– Отлично, – всхлипываю я, вытирая слезы рукавом. – Я должна его увидеть. Как к нему попасть?

48

– Очень просто. Никак.

Ответ медбрата-горца, всегда оснащенного шоколадом, мне совсем не нравится. Я настаиваю, прошу снова и снова, даже предлагаю деньги. Это называетсякоррупция, я знаю. Но мне все равно. Я должна увидеть Такэ. Сейчас.

На это нужно разрешение заведующего отделением. И скафандр. И заранее записаться.

В конце концов Сандро берет с

Хорошо, сегодня я Такэ не увижу. И завтра, скорее всего, тоже, потому что его родители, конечно, будут навещать его каждый день.

Но я могу сделать кое-что другое.

За автоматом со снеками стоит небольшой круглый металлический столик с неизменным диспенсером для салфеток. Салфетки квадратные и такие плотные, будто их делали из пластика.

Я беру одну и складываю. Сгибаю то в одну сторону, то в другую. Потом загибаю вниз верхний угол.

Я измываюсь над салфеткой, пока она не превращается в журавлика. Не то чтобы идеального, я ведь уже несколько недель не делала оригами… К тому же они у меня и раньше получались не очень хорошо.

Но я беру этого кривого журавлика, выхожу из комнаты и иду к кабинету медсестер. Стучу пару раз.

– Сандро, пожалуйста. Пожалуйста. Можешь передать это Такэру? – спрашиваю, стараясь говорить твердым голосом.

Сандро поднимает бровь, будто собирается что-то сказать, но потом просто кивает.

– И скажи ему, что я вернусь завтра, – добавляю я. – И послезавтра. Я буду приходить каждый день до тех пор, пока меня не пустят к нему.

49

Проходят дни, может, недели. Я каждое утро прихожу в больницу и пытаюсь попасть в палату Такэру. Но отделение реанимации не такое, как другие. Здесь нужно соблюдать правила. Я каждый день терплю неудачу, каждый день делаю новую попытку. И каждый день оставляю Сандро журавлика для Такэ.

Сегодня 15 августа. Воздух еще по-летнему теплый, но чувствуется, что осень уже не за горами.

Я обожаю это время года, обожаю разноцветные листья, отражающиеся в озере в Кальде.

Интересно, в этом году я смогу смотреть на них вместе с Такэру?

Я иду к южному корпусу больницы, книга с цитатами оттягивает мою матерчатую сумку. Я ношу ее с собой каждый день как талисман.

Сегодня в реанимации дежурит Диана. Она улыбается мне.

Диана всегда улыбается, когда я прихожу, но сейчас смотрит как-то иначе.

– Сегодня никаких оригами, – говорит она и делает мне знак следовать за ней.

Мы идем по коридору, пока не останавливаемся перед закрытой дверью палаты Такэ.

– Его родители сегодня не приедут, – продолжает Диана, – их «бед энд брекфаст» забит до отказа по случаю Феррагосто, времени на поездки совсем нет.

Мое сердце начинает биться со скоростью сто ударов в минуту.

– Мне нужен комбинезон?

Диана качает головой и по секрету сообщает, что в последние дни состояние Такэру улучшилось. К нему по-прежнему пускают только родственников, но скафандр во время посещений больше не требуется. Диана вручает мне хирургическую маску и следит, чтобы я тщательно вымыла руки жидкостью из дозатора рядом с дверью.

Потом отходит в сторону, и я вхожу.

– Привет, Бьянка.

Голос тонкий, как паутина на ветру. Но это его голос.

Оливковая кожа потускнела. Губы почти белые. К руке тянется трубка от капельницы. Грудь перемотана бинтами. VAD на прежнем месте.

На тумбочке рядом с кроватью лежат мои журавлики, выстроенные в ровную линию, как солдатики.

– Привет, Такэ-яки… Такэру, – говорю я.

– Спасибо за журавликов.

Я молча киваю и чувствую, как что-то шевелится в животе. Бабочки?

– Классная футболка, – говорит Такэру.

На моей футболке нет надписей. Она белая и пустая, как чистый лист бумаги.

Я вспоминаю о книге с цитатами и достаю ее из сумки.

– Мне надоело писать изречения на футболках, но я собираюсь начать читать книги, из которых брала их. Точнее, уже начала.

– А как же твоя антибиблиотека? – поддразнивает меня Такэру.

– Станет просто библиотекой, настоящей, – говорю я, подходя к кровати. – Я хочу, чтобы теперь все было настоящим.

Такэ пытается сесть, но я касаюсь его руки, останавливая.

– Мне уже намного лучше, – протестует он. – Скоро снова буду как новенький.

– Снова будешь ждать, – говорю я шепотом.

Такэру отводит глаза и кивает.

Я чувствую, что у меня горит лицо. О чем он думает? Даже спросить страшно. Прошло столько времени, может, он уже и не хочет, чтобы его желание исполнялось. Может, и желания больше никакого нет. Может…

– Прости за то, что я сказал тогда, – вдруг говорит Такэ. – Это неправда, что ты не заслуживаешь сердца, все его заслуживают, и я рад, что ты его получила, Бьянка, потому что теперь я могу перестать беспокоиться о тебе…

– Нет.

– Знаю-знаю, – с улыбкой говорит он, проводя рукой по волосам. – Я на три года младше тебя и не должен беспокоиться о человеке, который старше меня…

– Три года – это деталь, – произношу я, чувствуя, как дрожат руки. – А я не люблю детали, ты же знаешь. Я не хочу, чтобы ты перестал беспокоиться обо мне, потому что я не перестану беспокоиться о тебе. Никогда.

Такэ кивает и медленно добавляет:

– Я сказал так только потому, что боюсь. На самом деле я просто хотел получитьтвоесердце.

Хорошо, что мне провели трансплантацию. Мое старое сердце такого бы не выдержало.

– Такэру, – прерывисто шепчу я, – мое сердце… всегда было твоим.

Я открываю книгу с цитатами, достаю тандзаку.

И кладу его ему в руку.

– Я пришла исполнить твое желание.

Словарь японских слов

Асакуса– самый старый район Токио; расположен в северо-восточной части города на реке Сумида и знаменит храмом Сэнсо-дзи, самым известным в Токио и одним из старейших в Японии (хотя нынешнее здание было отстроено заново после войны).

Гайдзин– уничижительное слово, которым японцы называют всех иностранцев или неяпонцев.

Гейша– японская танцовщица и певица в традиционных чайных домиках. Она одинаково хорошо владеет сразу тремя искусствами: музыкой, танцами и пением. В прошлом гейши были очень популярны, но сейчас, к сожалению, их становится все меньше.

Даши– традиционный японский рыбный бульон; используется в качестве основы для многих блюд. Для его приготовления отваривают комбу и стружку кацуобуси.

Икебана– древнее японское искусство гармонично располагать цветы в соответствии с такими духовными и философскими учениями, как дзен, например.

Кацуобуси– традиционный ингредиент японской кухни; по сути, это полосатый тунец, измельченный в высушенную стружку. Его используют для приготовления собы или бульона даши, а также в качестве приправы к такояки и другим традиционным блюдам. Небольшая живописная деталь: если высыпать кацуобуси на горячее блюдо, он размягчится от тепла и жидкости, и стружки начнут двигаться, словно пританцовывая на тарелке, как живые.

Комбу– съедобные водоросли, использующиеся во многих традиционных японских блюдах, в том числе в бульоне даши.

Кэнто Ямадзаки–

Матча– особый сорт зеленого чая; используется в том числе в традиционной чайной церемонии. Его рыбное послевкусие западным гурманам может показаться странным, но попробовать все равно стоит!

Оригами– искусство складывать бумагу, придавая ей форму животных и предметов. Основой обычно служит лист квадратной формы, который может быть цветным или белым. Искусство оригами основано на синтоистских верованиях, связанных с жизненным циклом и принятием смерти как части большего Целого. Оригами – отличный способ успокоить нервы (но только если следовать всем инструкциям!).

– сан– суффикс, который добавляется в конце имени собственного. Это, пожалуй, самый распространенный суффикс в японском языке. Он используется при уважительном обращении к людям любого возраста. Что-то вроде «господин» или «госпожа».

Соба– паста, похожая на спагетти. Она делается из гречневой муки и является неизменной частью традиционной японской кухни. Собу подают холодной или горячей, с бульоном или с разными другими ингредиентами. Ее можно есть и удобно устроившись в ресторане, и на бегу, купив в одном из киосков стритфуда, которые есть практически в любом японском городе. Мне особенно понравилась соба в киоске возле храма Сэнсо-дзи в Токио!

Такояки– жареные фрикадельки, начиненные осьминогом. Их приправляют по-разному: соусами для такояки, майонезом, имбирем, луком и так далее. Часто их посыпают кацуобуси, которые «танцуют» на горячих фрикадельках.

Такэру– имя древнего японского героя. Ямато Такэру является главным персонажем бесчисленных легенд, в которых он неизменно изображается храбрым и бесстрашным. Его статуи можно встретить в любом уголке Японии.

Танабата– традиционный японский праздник, который отмечается 7 июля, то есть в седьмой день седьмого лунного месяца. По-другому его еще называют «звездный фестиваль» или «праздник влюбленных звезд». В этот день празднуют воссоединение двух влюбленных богов Орихимэ и Хикобоси, которые символизируют две звезды – Вегу и Альтаир. Согласно легенде, юная принцесса и пастух так сильно полюбили друг друга, что забыли о своих божественных обязанностях, чем вызвали гнев отца Орихимэ, небесного императора и правителя всех богов. В наказание он разлучил возлюбленных, отправив их жить по разные стороны Великой Небесной Реки (Млечного Пути). Позже тронутый страданиями Орихимэ отец позволил юным богам встречаться, но только раз в год. В Танабату принято писать желание на листе бумаги и вешать его на бамбуковое дерево. Согласно легенде, в этот день может сбыться любое желание.

Тандзаку– разноцветный лист бумаги прямоугольной формы, на котором написано желание или молитва. Лист вешают на бамбуковое дерево Танабата и просят, чтобы желание сбылось. Несколько лет назад в день Танабата я тоже повесила свое тандзаку на бамбуковое дерево. Мое желание сбылось. Как вы думаете, о чем я попросила?

Фэншуй– восточное псевдонаучное учение, практиковавшееся еще в Древнем Китае. Фэншуй диктует четкие правила в ландшафтном дизайне и архитектуре. Например, считается, что некоторые свойства мест, в которых мы живем, влияют на циркулирующую в этих местах энергию. Так, на энергию дома может влиять планировка комнат, цвет стен и мебели, наличие или отсутствие дверей.

Хентай(манга или аниме) – комиксы или анимационные фильмы откровенно эротического содержания.

– чан– уменьшительно-ласкательный суффикс, который добавляется в конце имени. Используется в общении с детьми или при обращении к очень близким людям, например к друзьям или любимым.

Благодарности

Дорогая читательница, дорогой читатель,

спасибо, что дошли со мной до конца.

Я долго лелеяла эту историю. Я танцевала с Блю и Бьянкой среди светлячков, я вешала на дерево Танабата тандзаку Такэру и Ирис, я забиралась на башню вместе с ХартСтоппером и пыталась переварить невероятные бабл-ти, приготовленные Кати. Я обнимала Мирта и, кажется, теперь люблю собак немного больше, чем раньше, хотя я, несомненно, кошатница.

Я надеюсь, что вы тоже пережили все это и многое другое вместе с ними и вместе со мной. Книги объединяют людей, и даже если мы никогда не встретимся, мы теперь всегда рядом.

Спасибо всем читателям, которые познакомились со мной после выхода Ti sento. Я встречала вас в школе, на улице, в книжных магазинах, на фестивалях. Спасибо всем, кто просил у меня посвящение, автограф, совместное фото. Спасибо тем, кто продает мои книги, спасибо учителям и блогерам, которые всегда поддерживали меня. Спасибо всем замечательным людям, с некоторыми из вас мы стали друзьями. Спасибо тем, кто ждал новую книгу. Ваши сообщения – горящие звезды на моем личном небосклоне. Я сохраню их все навсегда с гордостью и огромной признательностью. Я люблю вас и пишу для вас.

Отдельное спасибо Монике Таппа и Майку, вдохновившим меня на вступительную сцену с цветами на кладбище.

Спасибо всему персоналу миланской больницы Нигуарда. Персонажи в книге вымышленные, но наверняка кто-то сможет узнать в них себя. По крайней мере, я на это надеюсь. Спасибо Марии Грации Паррилло и всей пресс-службе, позволившей мне встретиться с доктором Марией Фриджерио, которая до недавнего времени возглавляла в Нигуарде кардиологическую бригаду 2 «Сердечная недостаточность и трансплантация». Доктор, спасибо за телефонные звонки и сообщения в WhatsApp с ответами на мои странные писательские вопросы!

Моя особенная признательность и благодарность Луиджи Сальватико, который в длинном телефонном разговоре рассказал мне о том, как ему делали пересадку сердца, и без колебаний ответил на все мои вопросы, даже самые неудобные. Надеюсь, мне удалось передать на бумаге и вложить в сердца Бьянки и Такэру все эмоции и мысли людей, перенесших трансплантацию сердца.

Спасибо Джулио Конте, моему бесценному другу-кардиологу, который выслушал меня в самом начале, когда я еще только проектировала историю и персонажей и пыталась разобраться в медкартах Бьянки и Такэру. Отдельное спасибо за терпение, с которым ты слушал все мои голосовые сообщения!

Я благодарю всех врачей и медсестер (медсестры в самом деле ангелы, я не шучу), которые каждый день делают все, чтобы спасти людей и помочь им выздороветь. Какое счастье, что вы есть!

Спасибо редакционной команде De Agostini Avengers, которая помогла мне передать эту историю в руки читателей. Я особенно признательна моему любимому редактору Валентине Манцетти, которая терпела мои голосовые сообщения в странное время суток, помогла мне вытянуть из головы первые образы Бьянки и Такэ, выслушала японские легенды о журавликах и Танабата и одобрила идею Такэ-яки. Огромное спасибо другому моему любимому редактору Самуэле Серри, которая с самого начала полюбила Бьянку и Такэру, помогла мне распутать все узлы запутанного клубка

Как всегда, спасибо Фабио за то, что пытается успокоить меня, усаживая смотреть аниме «Гудетама», когда я слишком взволнована или встревожена, и за то, что заботится о моих основных потребностях, когда я сама не могу это сделать. Спасибо моей семье, моим первым и самым преданным подписчикам.

Спасибо моим друзьям, моей второй семье, которая поддерживает меня всегда и во всем. Франческа Мариуччи, спасибо тебе за многочасовые телефонные разговоры и фотографии. Спасибо за то, что поделилась со мной своим опытом пребывания в больнице. Я писала Джакомо с того ребенка, о котором мне рассказала ты. Надеюсь, тебе понравилась эта история. Я старалась как можно правдивее передать то, о чем ты мне говорила. Отдельное спасибо всем сокурсникам в «Bottega Finzioni». Наши истории останутся с нами навечно. Спасибо Луке и Козимо за смех и за слова Изабеллы (вы-знаете-о-чем).

И под конец я хочу поблагодарить моего черного кота Шварцвальда. Он, как всегда, принимал активное участие в написании романа и, как всегда, принес мне небывалую удачу.

Примечания

1

Покемоны.