Елена Тодорова

Я тебя не хочу

Елена Тодорова

Я тебя не хочу

…пойду посмотрю на этого Люцифера…

—Где бы нам не было суждено оказаться в следующей жизни, я найду тебя, — обещает надтреснутым голосом Доменико.

Вполне возможно, что вызывающие озноб хриплые ноты рвет лишь видавший жизнь телевизор. Бабуля пересматривает этот занудный фильм лет пятнадцать подряд. Мне восемнадцать, и я, увы, не вспомню, являлся ли голос горемыки Доменико таким же царапающим, когда мне было три года. Но даже если бы и помнила, и могла подтвердить образовавшийся с годами дефект, бабуля не отправит плазму на свалку, пока она издает хоть какие-то звуки.

—Это так больно, Доменико…— слезливый голосок Изабеллы я подхватываю немым кривлянием.

Смотрю на себя в зеркало и сокрушаюсь: какая актриса умирает!

— Собственно, почему это умирает, а? — продолжаю в беззвучном режиме, но с крайней степенью эмоциональности. — Я живее всех живых!

Просто неоцененная. Никем. И когда я говорю «никем», ребят — это значит «никем». Во всех сферах.

Но я не жалуюсь. Ни в коем случае.

Нытье — это уж точно не про меня. Ненавижу нытиков.

Стараясь двигаться бесшумно, беру с обувной полки пару потертых кед. Пошатываясь, как пьяный матрос в капитанской рубке, пытаюсь натянуть нерасшнурованный лапоть на стопу.

Мне нужно выскочить из квартиры без ведома бабушки. Но в тот миг, когда Доменико с Изабеллой вяло целуются (вот нельзя, что ли, делать это чуть более живо?), рядом со мной с грохотом рушится мир.

Ну, может, полмира.

Ладно. Его меньшая часть.

Испугавшись, дергаюсь. Теряю равновесие. Со вскриком шлепаюсь задницей на пол.

— Амелия? — окликает меня бабуля. — Ты куда это, девонька, в такую рань собралась?

Миссия уйти из дома незамеченной провалена.

Угрожающе смотрю на мохнатый бронепоезд, которому в столь ответственный момент, понимаете ли, приспичило прыгать по шкафам. Яша отвечает мне взглядом, полным презрения. А потом и вовсе отворачивается жопой и, вильнув своим черным хвостом, деловито уходит в комнату.

И что ты будешь делать с таким отношением?

А ничего.

Бабуля утверждает, что в этом зловонном коте живет душа умершего сто двенадцать лет назад хозяина этой самой квартиры. То бишь — приготовьтесь — моего прапрапрадеда.

О, поверьте, когда твоя бабушка эзотерик в четвертом поколении — это не самое странное, чем можно поделиться!

Итак, гнусный стукач — дед он мне или не дед — Яков подсветил мое бегство, и мне не остается ничего другого, как сунуться в комнату, где по жизни царит таинственный полумрак, следом за ним.

— Доброе утро, Ясмин! — приветствую бодро.

Называть бабулю бабулей вслух язык не повернется.

У нее странный стиль — длиннющие темные дреды, цветастые юбки в пол, рубашки с причудливой отделкой и множество звенящей бижутерии.

Но на бабушку она не похожа никак.

Она миниатюрная. В движениях гибкая, словно настоящая кошка. Лицо молодое. И даже я не берусь судить, что виной тому: удачная генетика или какое-то колдовство. А взгляд? Взгляд горящий! Способный зажигать других.

Однако прямо сейчас бабуля встречает меня с въедливым вниманием, которое трудно выносить.

— Ты куда это, радость моя, в шесть утра собралась? — повторяет с очевидной подозрительностью.

Дело пахнет жареным.

— Если я скажу, что сбегаю с Валентином, чтобы тайно обвенчаться, поверишь?

Бабуля фыркает.

— Нет, конечно. Валентин слизняк, неспособный ступить дальше, чем его мама пошлет. Привоз, на котором ему вверяют купить тюльку — крайняя черта, — нелестно, но точно характеризирует засидевшегося в женихах сорокалетнего соседа. — К тому же я знаю, когда ты выйдешь замуж, — последнее роняет, тасуя потертую колоду Таро.

Я кривлюсь, словно мы о дате смерти говорим.

— Фуэ. Надеюсь, это событие в моей жизни грянет не раньше, чем у Валентина! — произношу как молитву. И тут же натыкаюсь на осуждающий взгляд бабушки. — Ну что? — защищаюсь, как подросток. — Может, я реально в него влюблена, м?

— Амелия Иннокентьевна Шмидт, — произносит с натиском. — Не мели ерунды.

И начинает раскладывать карты по бордовому бархату накинутой на круглый стол скатерти.

Кусая губы, усиленно размышляю, что сказать. Разглядываю все, что находится на столе, словно это должно дать мне подсказку, чтобы выпутаться.

Зажженные свечи и кучка огарков, магические камни, бусы, монеты и стеклянный шар, сладко сопящий Яша… Стоп. Яша?

Когда этот предатель уснуть-то успел?

Раздраженно смахнув пушистый хвост, пристраиваюсь у стола, занимая жесткий, как наша с бабулей жизнь, стул.

— Знаешь, если бы ты брала клиентов, мы бы были миллионерами, — замечаю не в первый раз. — Все эти штуки, — смею ткнуть пальцем в один из ценнейших предметов эзотерика, — жутко модны сейчас.

Ясмин на миг отрывается от расклада, чтобы шлепнуть меня по руке.

— Истинные посвященные свой дар на чьи-то дурные прихоти не разменивают. Не во все можно лезть. Не все силы дозволено тревожить.

Удивлена ли я этому ответу? Нет. Слышала подобное не раз.

Делать талисманы, обереги и еще какие-то значимые амулеты — единственное ремесло, в котором Ясмин реализует свои способности. Продает их с лотка в центре города, где чаще всего гуляют толпами люди. Особенно ее товары любят влюбленные. Однако тех денег, что этот «бизнес» приносит, едва хватает на еду и оплату коммуналки. Именно поэтому мне срочно нужна работа на лето, рекомендацию на которую мне по чистой случайности посчастливилось получить, и которую совершенно точно не одобрит бабуля.

Кроме всего прочего в этом году добавилась дополнительная статья расходов: мне нужно заплатить за общежитие. До академгородка ведь не допилить на выручавшем меня в прошлые годы велосипеде. Туда не добраться даже на трамвае. А такси… Ну это очень дорого. Страшно даже думать.

— Что ты сейчас «смотришь»? — интересуюсь, лишь бы заговорить Ясмин, хотя мне это вряд ли когда-либо удавалось.

— Твою дорогу.

— Какую такую дорогу? Да я просто на пробежку собралась!

Вязаные шорты и трикотажный топ тому подтверждение. Ага.

— Врать мне не надо, Амелия. Бесполезно, — информирует бабуля сухо. И вдруг как завопит на весь, Господь спаси и помилуй, район: — Ах… Люцифер!

— Боже… — хватаюсь за сердце. — Ясмин…

— Подобрался-таки смертный прыщ, — шипит вибрирующим от ненависти голосом.

Постучав длинным острым ногтем по карте, которая выпала в раскладе, прерывается, чтобы трижды перекреститься.

На моем затылке встают дыбом волоски. Мгновение, и всем телом вздрагиваю.

Ясмин тем временем продолжает смотреть расклад.

— Сильный, харизматичный, с мощнейшей энергетикой, — описывает торопливо, с хрустящим шорохом раскидывая по столу карту за картой. Я бы спросила, что плохого в выданной ею

По моему телу вторая волна дрожи несется.

— Ба… — осмеливаюсь выдохнуть.

Касаясь плеча Ясмин, легонько встряхиваю, будто разбудить надеюсь. Но, увы, это, равно, как и мое обращения, никакого эффекта не производит.

Опустив взгляд, бабуля возвращается к раскладу.

— Слишком самоуверенный, ставит высокие цели… Эгоистичный. Бессердечный. Нарцисс! Много переживаний принес! Много! — акцентирует, одурело тарабаня по одной из карт ногтем.

— Когда успел?

Разводя руками, заставляю себя рассмеяться.

— Ты из-за него погибала, — припечатывает Ясмин, пуская по моему телу третью волну мурашек. — И снова погибнешь, если впустишь в свою жизнь! Ах… — выдыхает с неведомой ей ранее дрожью. А потом вдруг бросает оставшиеся карты на уже открытые, резким движением смешивает все и сгребает в колоду. Не глядя в мою сторону, жестко чеканит: — Никуда не ходи сегодня. Я запрещаю.

Яша, вероятно, поддерживая решение своей одаренной правнучки, важно мяукает.

Меня же эта ситуация необъяснимым образом раззадоривает.

— Нет уж, пойду посмотрю на этого Люцифера, — заявляю со смехом и подрываюсь с места.

— Это рогатый тебя подбивает! — пытается остудить Ясмин.

Но я уже не слушаю.

Выскакивая в прихожую, натягиваю кеды. Хватаю сумку и вылетаю на улицу. Во дворе ныряю под чье-то свежеразвешанное, все еще влажное и ароматное белье, и пускаюсь на бег.

Несусь со всех ног до самой остановки.

Ранее утро. Приятная прохлада. И тишина. Город только-только просыпается. На улицах еще совсем мало людей. Нет толкучки, возмущений и недовольных взглядов. Я бегу, прижимая к груди сумку. Ловлю лицом ветер и смеюсь.

Не знаю, что так испугало бабушку. А у меня предчувствие, заставляющее воспарить от счастья. Кажется, будто вот-вот случится нечто хорошее. То, чего я давно ждала.

Этим я в тот момент, переполненная энергией, и руководствуюсь.

— А-а-а-а-а! Я живу! Живу!

Притихаю, когда приходится заскочить в троллейбус. Тут-то главные старожилы нашего славного города уже в сборе и лишнего шума не потерпят.

Или я ошибаюсь?

Поднявшись через среднюю дверь, продвигаюсь в переднюю часть транспортного средства, как вдруг меня настигает мужской смех.

«Он», — дзынькает в моем мозгу осознание.

Звук его смеха влетает в мое сердце, словно стрела.

И Вселенная сотрясается, словно все мы угодили в зону сильнейшей турбулентности.

В попытке сохранить равновесие, вцепляюсь рукой в нижний поручень. До верхнего попросту не дотянусь. Замираю, пригвожденная к месту не только своими ощущениями, но и чьим-то столь же острым, как та самая стрела, взглядом.

«Глаза черные-черные… Эбонитовые. Смоль. Ты их узнаешь!»

Вдох. Выдох. Задушенно.

Тяжело опадает грудь.

Волоски по всему телу поднимаются. Кожа покрывается крупными, словно сыпь крапивницы, мурашками. Сумасшедший озноб. Я будто резко на Северном полюсе очутилась. Организм старается справиться — через мгновение усердной работы меня бросает в жар. Да с таким градусом, что на висках мгновенно проступают капельки пота.

Это какое-то безумие!

Вдох. Выдох.

Наклоняю голову. Убедившись в целостности своей груди, отстраненно замечаю, что соски, после сотрясшей тело дрожи, решили заявить о себе социуму.

— Черт… — шепчу едва слышно.

И быстро возвращаю на место съехавшую с плеча сумку, которой обычно оборону от всего мира держу.

Шаг, второй…

— Эй, Фиалка.

Он не окрикивает. Это обращение глухое и даже вкрадчивое. Вероятно, парень владеет какими-то техниками. Иначе как объяснить то, что его голос звучит так, словно прошел аппаратную обработку. Тягучий, густой, наполненный, хрипловатый и едва заметно вибрирующий. Но клинит меня не из-за уникальности этого тембра. А из-за стойкого ощущения, будто я с этим человеком жизнь провела.

Фиалка?.. Фиалка…

Током по темечку шарахает. Бьет как молния, которая проносится через весь мой организм. Расходятся по клеткам горячие импульсы.

— Ты, придурок, че завис? Воды передай. Выдул все? Нормальный вообще?! Бегемот, твою мать. Или ты намывал свои кроссовочки, пока мы транспорт ждали? — тарабанит кто-то из той же компании.

Но он не волнует.

Как и прыснувший смехом второй парень.

— Ля-я-ядь… Стопудово. Было.

— Было, было. Очко.

— Три очка, Тох.

— Да завалитесь, — бросает налегке тот, от которого мурашки по коже.

Боже…

Что происходит?

— Молодые люди! Сейчас же угомонитесь, иначе я попрошу водителя вас высадить, — вычитывает парней какая-то женщина.

— Сорри, мадам. Мы постараемся не шуметь.

Троллейбус в этот момент дергается, и я с трудом удерживаюсь на ногах. Сумка падает на пол. Без всякой задней мысли наклоняюсь, чтобы подобрать.

В этот момент с задней площадки раздается новый взрыв хохота. И в спину мне прилетает нахальный свист вкупе с комментарием:

— Зачетная задница.

И знаете… В ту же секунду окутавшая меня магия развеивается.

Выпрямившись, решительно разворачиваюсь. Прохожусь по троице оценивающим взглядом и сцепляюсь в контакте с теми самыми черными глазами, от которых, вопреки всем жизненным установкам, по телу несется мороз.

«Ах… Люцифер!»

Дыхание сбивается. Пульс частит. Все показатели зашкаливают.

А сердце в каждом беспощадном ударе ноет. Ноет так сильно, что мне его, черт возьми, хочется выблевать.

___________

Буду рада вашей поддержке

У самурая нет цели. Только путь.

Если бы мне пришлось объяснять, каким, мать вашу, образом я, Тоха и Чара после ночи дикой попойки оказываемся в общественном транспорте, я привел бы всего один, но очешуительно весомый аргумент.

В нашей компании есть суперсила. И это, блядь, я.

Положа руку на сердце, должен дать признательное: финал любого шабаша с моей легкой руки исключительно непредсказуем.

Почему я решил, что будет прикольно прокатиться по городу в тарахтящей улитке? Ни один демон ответа не найдет. Это, очевидно, тот самый ебучий случай. И, как окажется позже, могучий.

У меня счесан подбородок. Рубашка почти нараспах, потому как все пуговицы вырваны, и полы держатся лишь за счет брюк. И да, блядь, два мерзких пятна на левой кроссовке в наличии. Но я до такой степени бухой, что все это марширует бодрым шагом на хрен. Последнее, кстати, к возмущению каких-то злых старух, на весь «аквариум» кричу.

Насрать. Задняя площадка оккупирована. Пусть только кто-то сунется сюда до конечной. Ментов вызовут? Да я сам им позвоню. Нагуляюсь, пусть конвоируют домой. Люблю красиво возвращаться в барские хоромы батеньки.

Шнапс бурлит по венам, подогревая адреналин. В висках все еще стучат биты, которыми догонялись на яхте. Кураж шпарит. И я разворачиваю голосину, чтобы пронестись по тралику только что сочинённой дурью в формате оперного пения.

— Тра-ва, ромашки-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и, пенопласт — хор-ор-ор-ошая погода-а-а-а…

Заканчиваю языковой бормотухой в стиле Витаса, которую

— Садись, пять, кунимен. Резче садись, — выдает это исчадье Содома на потеху Чаре, который так ржет, что аж за живот хватается. Сам Тоха, естественно, тоже гогочет, как ненормальный. — Расторопнее, пьяная ты рожа, — добавляет, дергая меня за ремень, чтобы удачно приземлился рядом с ним на сиденье. — Хочешь, чтобы после такой си-ре-соль-демонстрации все дамы в транспорте поснимали трусы? Они тут, если ты не заметил, с крайним сроком годности, — последние фразы загоняет тихо, чтобы слышали только мы с Чарой.

Но ржет наша троица после этого так громко, что контузит, вероятно, даже водилу. Он начинает усердно на нас коситься. Вот только всем на его взгляды похрен.

— Иди в жопу, блядина, — бросаю со смехом Тохе. Зачесывая пятерней гриву, важно напоминаю: — Я не лижу.

— Соррян. Забыл, что Фильфиневич у нас пока не дорос.

— Сука… — выдыхаю раздраженно, пока он ржет как лось.

— Тох, ты не понимаешь. Это просто негигиенично, — задвигает Чара с предельной серьезностью, повторяя мои же слова, но с явной, сука, издевкой.

— Сука… — протягиваю с оборотами повыше. — Это мое дело, нет? Не считаете? Лижите сами сколько угодно! А я себя уважаю.

— Базара ноль. Подумай о том, чтобы и свой член перестать девкам в рот присовывать, — поддевает Чара. — Уважай людей не меньше, чем уважаешь себя.

— Вай, вай… Ты что? Ты что? — сокрушается Тоха наигранно. — Это выше его сил! — выкрикивает сволочь.

Толкаясь, продолжаем гоготать.

Хомут ему на шею накидываю, он подается, выписывая сквозь смех бла-бла-предупреждение:

— Уймись, пока не превратил тебя в мертвый груз.

На свои фирменные вертухи намекает, гаденыш, прекрасно зная, что я тоже могу раскрутить так, что закачается.

— Держи свою мельницу в режиме офлайн, — отражаю, но отпускаю.

— Ох, ни хрена ж себе, — высекает в этот момент Чара. — Видели, как мы митсуху вставили? Вот вам и аквариум!

Ни хрена мы не видели. Но триумф поддерживаем.

—И пусть Луна нам светит ярко, обгоняем иномарку. Везу девочку-бунтарку я хотя бы не пешком. Нам даже звёзды светят ярко, нас догнала иномарка. Я прошу лишь — не ломайся, как российский автопром[1],— заряжаем с Тохой в две глотки с такой экспрессией, что даже те, кто нас минуту назад ненавидели, улыбаются.

Только водила не сдается. Перебивает, скотина, накручивая громкость на своем патефоне. Пф-ф-ф, будто нас с Шатохиным этим сломаешь! Мы и Ротару подпеваем так, что все вокруг теряются.

—Хуто-хуторянка, девчоночка-смуглянка. Мне бы хоть разок, всего лишь на чуток. В мою весну на хуторок,— выдаем басом.

— Бля, я не могу… Какие ценные кадры! — комментирует Чарушин со смехом, когда водила, лишая нас кайфа, вырубает музыку и призывает через громкоговоритель к порядку.

Но мы, естественно, за статусы долбодятлов держимся упорно. Слишком много промилле в крови, чтобы взять и успокоиться.

Какого хера мы тогда здесь делаем?

В тот самый момент, когда троллейбус тормозит у остановки, ржем над пантомимой Тохи. Я неосознанно смотрю в окно, и сердце, при том, что я ничего конкретно не вижу, вдруг ускоряет ход.

На зрачках будто какая-то пленка возникает. С нарастающим шумом в башке моргаю, чтобы вернуть себе возможность адекватно воспринимать мир.

Рывками ловлю силуэт бегущей девчонки.

Разлетающиеся косы, колебания мелких прядей у лба, трепет ресниц, движения рук, подъемы грудной клетки, сбивчивое дыхание… С каждым прояснением детализации изображения сердце за грудиной со скрежетом стопорится.

Девушка заскакивает в троллейбус и сразу же, так и не дав мне ее разглядеть, продвигается в переднюю часть.

Хрен знает, что происходит. Мое сердце, несмотря на учащающиеся остановки, продолжает ускоряться.

Время же, в противовес работе основных функций моего организма, аномально замедляется.

Допускаю, что все дело в алкоголе. Больше нечем объяснить.

Я хрючево. Не рассчитал?

В один момент ловлю себя на том, что ощущаю освобождение каких-то чертовых гормонов, которые заставляют меня чувствовать тревогу и странное предвкушение. Возможно, даже эйфорию.

Я хрючево. Определенно.

Смотрю на девчонку, с появлением которой совпали все эти реакции, и понимаю, что никогда бы на подобную внимания не обратил. Вида сзади достаточно.

Я Дмитрий Фильфиневич. На цыпочек у меня взыскательный до крайностей вкус. Я признаю только ухоженных, стильных, утонченных, грациозных.

Эта же… Выбивает страйк в противоположном лагере.

Она не просто бедная. Она буквально нищая. Она, мать вашу, реально стремная.

Я бы с такой никогда не заговорил. Не задержал бы даже взгляда.

Смотрю на нее, и передергивает.

Кто в здравом уме надевает вязаную одежду? Тем более, если это шорты. Шорты, блядь. Мой эстет в ахуе. Он, сука, в коме.

Но… Ее косички…

Зажмуриваюсь.

Пытаюсь переключиться. Слушаю, что говорят парни. Поддерживаю очередную дурь хохотом.

— Эй, Фиалка, — протягиваю раньше, чем соображаю, что и зачем я творю.

Откуда это? Откуда?

Под ребрами вспыхивает адский пожар. Дышать прекращаю, когда кажется, что эта херь уничтожит сию секунду. И с шумом выдыхаю, когда осознаю, что девчонка оцепенела.

Связь.

Незримая. Нерушимая. Сворачивающая кровь.

Вот что я чувствую. С ней. С девкой в вязаных, блядь, шортах.

Парни продолжают гнать. Нам в очередной раз угрожают нарядом полиции. Я улавливаю все это отстраненно.

Смотрю на свой ходячий кошмар. Смотрю. И смотрю.

Не в силах оторваться.

Свищу ей и оцениваю единственное, за что можно дать положительный бал:

— Зачетная задница.

На хрена? Если бы я, блядь, знал!

Девчонка вздрагивает и стремительно разворачивается.

Ее внешний вид… Все даже хуже, чем я ожидал.

Но ее взгляд… Он проникает в каждую гребаную клетку моего тела.

Проникает и детонирует, активируя нечто, сука, очень-очень херовое. Что-то, о чем я даже, мать вашу, не подозревал. А сейчас с поражающей четкостью понимаю, что уже не избавлюсь.

Она изгибает бровь и, зеркаля мое нахальное внимание, демонстративно оценивает меня, чтобы с той же наглостью вульгарно присвистнуть.

Пацаны улюлюкают и ржут.

Я же…

Сказать, что я выпадаю в осадок — это ни хрена не сказать.

Блядь, вот это вот female[2]-недоразумение еще и стерва.

Я встаю на ноги и, покачиваясь, словно у нас тут переездная, сука, школа бальных танцев, иду к ней.

Зачем, блядь?

У самурая нет цели. Только путь.

Есть ли на этом судне супергерои? Ах, да, это же я. И моя слава всегда со мной. Никто меня не остановит.

Черное дермище вокруг глаз, дешевый пирсинг и такая кислая мина, будто я ей на ногу нассал.

О синдроме недовольного лица слышали? Эта конченая самка определенно им страдает.

— Ты че, летчик? — скрипит пренебрежительно.

Вопрос из области тьмы. Непонятный ни ей, ни мне.

— Танкист.

Сердце трещит, пока в ее карие глаза смотрю. Они — самое безопасное и одновременно самое пагубное на ее лице.

Самое, блядь, близкое.

Скатываю взгляд вниз.

— Ты смотришь на мою грудь, урод.

Урод? Да она охуевшая.

— С каких это пор соски считаются полноценной грудью?

Если бы в ее руке был нож, она бы меня прикончила. Такие выводы делаю, когда вновь встречаемся взглядами.

— А ты, наверное, из парикмахерской едешь? Шею вытянул как гусь на фуа-гра. А челка-то… Меховая шапка! Не жарко?

Сучка.

То есть, если у меня на голове порядок — это пиздец как смешно?

— А ты, наверное, там ни разу не была. Хочешь, свожу? Может, и из тебя выйдет человек.

— Слушай, ты, олень махровый… Не знаю, откуда ты взялся, но ты явно не нашенский. Вали-ка ты из моего района пунктирным, блин, шагом. Чего вылупился? Андестенд? Вали, сказала.

— Не нашенский? Это че за слово? Че за слово, блядь? — хриплю между смехом. Внутри в этот момент раздвоение личности происходит. Одна личность хочет схватить эту суку за шею и удушить, а другая — намотать на кулак ее косы и поставить на колени. — Ты себя видела? Ты вообще кто? Ты кто?!

— Стоп.

— Это ты стоп. Ясно? — рявкаю так, что содрогнулась. — Меня тошнит от твоего спама. Так что закрой свой вонючий рот и послушай, что я скажу, мартышка…

Только я вхожу во вкус, троллейбус останавливается. Меня и подбежавших ко мне парней заламывают и пакуют в ментовскую телегу. А эта дрянь смотрит в окно троллейбуса и с ухмылочкой машет на прощание рукой.

Сука…

[1] «Малиновая лада», GAYAZOV$ BROTHER$.

[2] Female (англ.) — особь женского пола, самка.

До бешенства ты меня еще не доводил.

Владения Фильфиневичей, рекомендацию на работу к которым мне удалось вырвать у судьбы, в простонародье называют на старинный манер усадьбой. Почему так повелось, мне доподлинно неизвестно. Возможно, из-за размеров. Поговаривают, что в собственности Фильфиневичей более пятидесяти гектаров.

Да, Фильфиневич — не просто какая-то чуханская фамилия. Хотя, согласна, звучит исключительно стремно. Но факт остается фактом: династия Фильфиневичей на протяжении шести поколений владеет одним из крупнейших предприятий нашего города — ООО «ФИЛИНСТАЛЬ».

Может, когда их пращурам давали фамилию, первоначальным вариантом и была вот эта «Филин»? Может, тому, кто ее произносил, дали подзатыльник, и он, заикаясь и булькая, выдал вот этот идиотский состав? Ну, типа «Филь-филь-фр-невич-ич».

Представляю это, сидя на задней площадке отвоеванного троллейбуса, и гадко, но от души ржу. Пока та самая тетка, которая, вероятно, и вызвонила наряд, не оборачивается, чтобы попытаться приструнить меня своими злющими глазятами.

— Надо было и тебя в полицию отправить, — выплевывает, прежде чем подняться и подойти к двери.

Я, конечно, уважаю старость. Но не настолько, чтобы позволять отыгрываться на себе всем недолюбленным жизнью. Меня, знаете ли, на всех не хватит.

— Валерьянка в помощь, — выдаю в ответ ровнейшим тоном.

Так тетка чуть о своей остановке не забывает. Со свирепой рожей долго думает, выходить или остаться.

— Потерянное поколение, — бросает и с царским видом стекает по ступенькам на тротуар.

Я высовываюсь в форточку, чтобы крикнуть ей из отъезжающего троллейбуса:

— Уверена, что вас именно так и припечатывали! И ваших родителей! И ваших детей! Но это не значит, что вы вправе делать то же! Прогресс идет! Пора прекращать повторять ошибки динозавров!

Упав обратно на сиденье, с чувством выполненного долга перевожу дыхание. Закидываю ноги на перекладину, скрещиваю на груди руки и принимаюсь рассеянным взглядом изучать надписи на псевдокожаной обшивке троллейбуса.

Лучше читать на матерном чьи-то больные фантазии, чем позволять сознанию пропускать царапающие нервы воспоминания.

«Эй, Фиалка…»

Не понимаю, почему это так зацепило. До сих пор ознобом накрывает, стоит лишь дать шанс голосу дьявола.

Люцифер, блин.

Обыкновеннейший придурок, каких в современном мире — хоть косяками бей.

Настроение стремительно скатывается к нижним границам, когда троллейбус доезжает до конечной. Оказавшись под палящими лучами солнца, которое к тому времени соизволило окончательно проснуться, вступаю в контакт с выгрузившимися вместе со мной аборигенами и понимаю, что до усадьбы гораздо дальше, чем я предполагала.

— Ой, дочка, — морщится дедуля, прикидывая расстояние. — Так километров семь, не меньше. Это на границе с академгородком.

Где находится академгородок, я, конечно же, имела непосредственное понимание. Осенью мне предстояло там учиться и жить. Но я как-то упустила из виду, что усадьба Фильфиневичей находится в той же географической зоне.

— Спасибо, — благодарю старика.

И отправляюсь в указанном направлении.

Примерно через час меня подрывает громко возмущаться и речитативом сквернословить. Ну знаете, как в переводе американских боевиков девяностых годов прошлого века.

— Ты-блин-гребаная жопа-смердящий жук-застреленная из рогатки ласточка-дырка от бублика-чесночная вода-петушиный хвост, — все это тарабаню на одном дыхании, дико злясь на себя за то, что не додумалась проверить, где находится эта чертова усадьба.

Еще полчаса спустя мне жутко хочется упасть в траву на обочине и притвориться мертвой.

Из-за жары по моей коже литрами стекает пот. Это было бы терпимо, если бы не летающие в воздухе пыль, пух и мурашки. Они липнут к телу и доводят меня до безумия.

— Охотничьи угодья Фильфиневичей. Частная собственность, — читаю я с ехидцей.

И сворачиваю на проселочную дорогу в гущу леса. Там я дважды подворачиваю ногу и бесконечное количество раз получаю вездесущими ветками-колючками по лицу.

— Еще раз!.. — угрожаю одному из деревьев, тыча в него указательным пальцем.

Однако быстро отвлекаюсь от разборок, учуяв носом ни с чем не сравнимую свежесть. Бросаюсь сквозь кусты, будто точно знаю, куда устремляюсь, и вижу перед собой пруд.

Рогатый, как говорит бабуля, конечно же, подбивает меня окунуться. А я не сопротивляюсь. Не умею. Швыряю сумку на траву, скидываю кеды и, разбежавшись, без единой здравой мысли преодолеваю деревяный причал, чтобы — внимание — уйти бомбочкой в воду.

«Бог меня спасает… Бог меня спасает…» — проносится в моей взопревшей головушке перед столкновением с толщей.

И да, спасибо Господу, этой толщи оказывается достаточно.

Но… Я будто была в том уверена.

Вынырнув на поверхность, балдею от прохлады, которая омывает разгоряченное тело. Набираю в рот воды и выпускаю ее струйкой вверх, словно я фонтанчик. Или дельфин. Или рыба-кит. Цирковой тюлень, блин. Плещусь и на весь лес смеюсь, легкомысленно надеясь, что здесь не живет какой-то маньяк с бензопилой.

Я, очевидно, очень сильно верю в свое счастье.

Беззаботно плаваю не меньше пятнадцати минут. А выбравшись

И вдруг… Когда я, будучи в одних трусах, выпрямляюсь, перед моим святым ликом вырастает Люцифер. Ну, в смысле, тот самый Люцифер, который ездит на троллейбусе.

Боже… Он пялится на меня!

От ужаса тряпки свои мокрые теряю.

И как заору!

У самой едва барабанные перепонки не лопаются. А за ними сердце, легкие… Все внутренности! Организм такому накалу подвергается, что кажется, не выжить ни за что.

— Че ты горланишь? — пытается перекрыть мой крик Люцифер. Зажав уши ладонями, ржет, клоун. И глаз с меня не сводит. — Замолчи!

Я замолкаю. И начинаю забрасывать его камнями. Жаль, они очень мелкие. Хотелось бы иметь в распоряжении булыжники. Кроме того, все силы использовать возможности нет — одной рукой грудь закрываю. Сражаюсь, как могу.

— Отвернись! — гоню маньяка с поляны, не переставая наступать.

— Ты че, больная? Ты правда больная? — еще громче гогочет. Выставляя руки, почти все снаряды, гад, отбивает. — Успокойся!

— Не тогда, когда ты пялишься на мою грудь!

— На твою несуществующую грудь!

— Ах ты… Олень ты из-под елки! С сосной на голове! Отвернись, пока не убила тебя!

Нельзя, чтобы он догадался, что напугал меня. Нельзя.

— Как к тебе спиной-то поворачиваться? Я че, дебил?

— Ты дебил, — сообщаю наигранно скорбным голосом.

И Люцифер оскорбляется.

— Да пошла ты.

Выкатив мне фак, отворачивается. Прячет ладони в карманы брюк и решительно шагает к тем самым кустам, через которые я пробиралась к пруду.

Перевожу дыхание. С колотящимся сердцем подхватываю вещи. Не переставая следить за удаляющейся фигурой, быстро одеваюсь.

Люцифер же оборачивается, так и не дойдя до кустов. У меня по телу дрожь разлетается, потому как… Я будто знала, что он сделает это.

Именно там. Именно таким образом. Именно с той ленцой, которую он выдал.

— Какого черта ты здесь делаешь? — кричит через поляну.

Я смотреть на него не могу.

— Какого черта здесь делаешь ты?! — перевожу стрелки, понимая, что должна шагать к нему. И я шагаю. Шагаю, выпаливая: — Сбежал из-под конвоя, чтобы преследовать меня? Подкрался к девочке-подростку и довольный, маньячина!

— Подростку? — проговаривая это слово, хмурится, словно оно ему неизвестно. Болван. С прищуром повторную инспекцию моего тела проводит. Дрожь — все, что оно признает. А после жар. Безумное пожарище внутри. Котлован ада. — Сколько тебе лет? — спрашивает Люцифер, будто сдаваясь. — Сколько?

Я смеюсь. Покачивая бедрами, что совсем мне несвойственно, играю с ним.

— Сколько есть, все мои, Люцифер.

— А если серьезно?

— А если серьезно, не помню.

Мы уже близко. Слишком близко.

Я останавливаюсь, когда сердце дает аварийный сигнал. Больше не выдержит.

— Что делаешь здесь, тоже не помнишь? У тебя провалы в памяти? — гуляющий по кронам деревьев ветер добавляет его тягучему голосу шумов. А меня передергивает так, словно между нами проносится электричество. — Поэтому ты такая бешеная? На всех людей так кидаешься?

— До бешенства ты меня еще не доводил.

— И не хочу. Я с детьми не связываюсь, — выталкивает вяло. — Надеюсь, тебя волки сожрут, — бросив это пожелание, разворачивается.

— Здесь есть волки? — паникую я. — Эй?

Но Люцифер проходит сквозь кусты и, черт возьми, исчезает.

Я выпрыгиваю следом буквально сразу же. Суматошно оглядываюсь. Вокруг никого! Он реально, будто дьявол, незаметно появляется и так же незаметно исчезает.

— Так, ну… Волков здесь быть не может, — убеждаю я себя.

Сердце продолжает усиленно биться в грудную клетку. И, честно признаться, я не могу понять, что виной тому: произошедшее столкновение с Люцифером или предрекаемая встреча с волками.

— Да к черту их всех!

Вернувшись на свою дорогу, через пару десятков метров упираюсь в высоченные ворота. И тут-то я понимаю, что заплыв был фиговой идеей! Вид у меня, как я подозреваю, не то что жалкий, а очень жалкий. Ничтожный.

Стоит ли обижаться на то, что сидящий в стеклянной будке охранник отказывается меня пропускать? Нет. Но я обижаюсь.

— Мне назначено, — доказываю, не собираясь сдаваться. — Я новый сотрудник, — заявляю, будто это уже решеный вопрос.

Долговязый парень ростом со Слендермена[1] сухо отвечает, чтобы я ждала, пока он позвонит.

Скрестив руки на груди, демонстративно наблюдаю за его действиями через стекло. Вдруг обманет и не станет никуда звонить? Я буду драться.

Сначала кажется, что необходимости в том не возникнет. Ведь охранник действительно подносит к уху телефонную трубку. Однако, сказав буквально пару слов, он ее опускает обратно в блок и без каких-либо объяснений возвращается к компьютерной игре.

Я сердито вздыхаю и возмущенно тарабаню в стекло. Когда парень вскидывает свой раздраженный взгляд, жестами показываю, мол, в чем дело.

С тяжелым вздохом, который я вижу, а не слышу, Слендермен открывает оконце.

— Велели ждать, — бросает мне как собачонке.

И снова запирается.

Жду я не меньше часа! И, естественно, что не тихо жду. Все это время извожу Слендермена, подгоняя его, словно от него в этой усадьбе хоть что-нибудь зависит.

— Они там что, умерли? — выпаливаю, заставив парня в очередной раз открыть окно.

— Сказано было, жди!

— А ты не ори на меня, ясно? Ты, между прочим, на дежурстве. Научись работать с клиентами.

— Да ты не клиент! Ты…

Возможно, мы с ним бы все-таки подрались, но именно в этот момент звонит телефон, и Слендермену велят «пропустить девушку на собеседование».

Он смотрит на меня и молчит. Я угрожаю ему шариковой ручкой.

— Понял, — скрипит в трубку.

Жмет на какую-то кнопку, и ворота разъезжаются.

Я с торжествующим видом ступаю на территорию так называемой усадьбы. О том, что попала я во владения Фильфиневичей через задницу, то есть через задние ворота, Слендермен меня, конечно же, не предупреждает. Допираю в пути, когда прохожу через загоны с лошадьми.

— Мамочки, кому в наше время нужны кони? — выдыхаю бездумно. Но поймав взгляд серого как пепел пони, поспешно извиняюсь: — Простите! Ничего против не имею. Вы очень красивые. И очень-очень милые. В отличие от меня.

Взобравшись на ограду, пытаюсь его погладить. Однако Пепел в прямом смысле дает по копытам. Из-за чего я испуганно вскрикиваю, отшатываюсь и приземляюсь на задницу.

— Уф-ф… Не хочешь дружить, значит… Тебе же хуже, злюка!

Поднявшись на ноги, подчищаю шорты и гордо удаляюсь.

Проходя мимо скотного двора, решаю не рисковать — никого не трогаю. Можно сказать, почти не смотрю на, несомненно, интересующий меня домашний зоопарк. Но это не спасает от неприятностей. Гуси сами нападают! Шипят и, расставляя крылья, несутся на меня, словно истребители. Приходится с визгами убегать.

— Боже… — выдыхаю изнурено, когда мощеная тропинка заканчивается. — Наконец-то… Добралась!

Отряхиваю одежду, поправляю

[1] Слендермен — монстр из легенд. Дословно «тощий человек».

Да я лучше конюшни чистить буду!

Никто бы не охарактеризовал меня доверчивой дурочкой. За мной не водится привычки вламываться в чужие, незнакомые и с какого-то перепугу слишком гостеприимные хаты. Но находиться под палящим солнцем я больше не могу. Ко всему прочему я действительно устала с дороги.

Зажмурившись, задерживаю дыхание. С вытянутыми руками, как ступают в кромешную темноту, шагаю в дом Фильфиневичей.

— Шалом Алейхем[1], — кричу с порога.

Приоткрываю один глаз, и этого хватает, чтобы меня ослепило невиданным богатством куркулей. Забываю о фонтанах, греческих статуях, удивительных растениях и ярких цветах, которыми я успела восхититься на подходе к дому. Благородный мрамор, начищенное до блеска дерево, причудливая лепнина — и все это, простите, с черного входа! Наивная я подобные интерьеры только по телевизору видела и не подозревала, что люди могут так жить в реале.

Заглянув в одно из зеркал, я прихожу сначала в ужас, а через мгновение в возмущение.

Ах ты, гребаный Люцифер! Неужели не мог сказать о том, что у меня растеклась подводка?

Выудив из сумки упаковку влажных салфеток, принимаюсь убирать черные разводы. Так рьяно стараюсь, что не замечаю, как в помещении появляется женщина.

— Вам было велено явиться в восемь, — сечет та по воздуху суровым тоном без какого-либо приветствия.

Ля, какая! Острее ножа. Холоднее саламандры.

Упирая руки в бока, разворачиваюсь, чтобы уставиться на мадам воинственным взглядом.

Та в ответ выкатывает в изумлении глаза.

Секундочка, и в моей головушке звучит «дзынь!». Это я вспоминаю, что мне нужна работа.

Батюшки, как вовремя! Хоть раз вовремя!

Похвалив себя, растягиваю губы в милейшей улыбке.

— Прошу прощения, как я могу к вам обращаться?

— Альбертина Адальбертовна.

Так, ну строить локомотив из букв, чтобы воспроизвести этот несочетаемый треш, я буду только вслух. Саламандра — куда легче и характернее, согласны?

— Альбертина Адальбертовна, — трижды заикаюсь, пока выговариваю. — Я прошу прощение за свое опоздание. Мне прежде не доводилось выезжать за черту города, — вру, однако не сильно. Бывала несколько раз в академгородке, но оба раза с бабулей. На этом все. — Получив ваш адрес, я неверно рассчитала маршрут. Добиралась через горы, через степь, через леса… — шучу, но даме не смешно. — Мне пришлось пройти семь километров! Да, я сейчас выгляжу не лучшим образом. Это все из-за дороги. Мне очень нужна работа. Я самый надежный сотрудник! Дайте мне шанс, и я докажу это усерднейшей работой!

Саламандра смотрит на меня, как на сумасшедшую.

Вероятно, я дала борща с интонациями.

А может, она просто мать Слендермена, и он на меня настучал?

Тот же гигантский рост, тот же пресный взгляд, тот же орлиный нос… Черт.

Ну я же ничего такого не сделала!

Пройти пост непробиваемой гориллы было и правда нелегко. Все нервы мне вымотал, пока допер, что я не побирушка какая-то, а соискатель по очень влиятельной рекомендации.

Вот, задержусь здесь, объясню им всем, почем в Одессе рубероид!

— Не так уж сильно я и опоздала, — произношу вслух с неугасающей улыбкой. — Больше часа я потратила на территории усадьбы. Объясняясь с охраной.

А еще с лошадьми и с гусями, да.

— Вас не пропускали, потому что в момент вашего появления шел третий часа после выделенного вам времени, — подчеркивает Саламандра уничижительным тоном.

— Окей. Вы правы. Мне очень жаль, что так получилось. Но раз уж меня впустили, значит, вам нужен суперспециалист по уборке. Я мастер!

— Горничная. Нам нужна горничная, — поправляет АА ледяным тоном.

— Отлично. А мне нужна работа. Вы меня берете?

Лицо экономки остается непроницаемым.

— Вас примут. На собеседование.

Оу…

Я справлюсь. Должна.

— Следуйте за мной, — чеканит Саламандра и, разворачиваясь, направляется вглубь дома.

Я, естественно, шагаю за ней.

По ходу продвижения то восторгом захлебываюсь, то удивлением. Разве в наше время целесообразно содержать такой роскошный винтаж?

— Сколько лет этому замку?

— В этому году исполнится сто пятьдесят.

— Ого-го!

Как человек начитанный и любознательный, готова спорить, что за все годы эти хоромы не раз нуждались в дорогостоящей реставрации.

Зачем?

У богатых свои причуды.

— Так как вы опоздали, — припоминает экономка в третий раз, заставляя меня закатывать глаза, — Катерина Ивановна занялась своими делами. Она не терпит людей, которые не ценят ее время. Но, услышав вашу историю, в силу своего великодушия согласилась вклинить вас в график ниже. Подождете в библиотеке, пока она освободиться.

Мою историю? О чем это Саламандра? Какая история?

Вслух спрашивать не рискую. Если даже там какая-то ошибка, мне ли не на руку? Главное, получить работу.

— Конечно. Без проблем, — заверяю легко.

Когда экономка сворачивает в один из коридоров, у меня вдруг екает сердце.

Что еще за знак? От них уже конкретно тошнит мои нервы!

Игнорирую все до тех самых пор, пока не оказываемся в библиотеке. И даже там… Я не пялюсь! Просто подхожу к камину.

— Вам не следует ни к чему прикасаться, — предупреждает меня Саламандра, когда я уже тянусь к приворожившей меня статуэтке.

Резко одернув руку, прячу обе за спину.

— Да я как бы и не собиралась ничего трогать… — протягиваю пренебрежительно.

— Присядьте, — указывает Саламандра на стоящее перед массивным письменным столом кресло. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли чай.

Кто в такую жару пьет чай? И кто-то еще будет говорить, что я странная? Фильфиневичи и их приспешники дают фору!

— Мне бы простой воды.

Саламандра, словно лишний раз убедившись, какая я недотепа, демонстративно поджимает свои резиновые губы. Однако, не проронив больше ни слова, откланивается.

Протест во мне так и бурлит, но, помня о том, что сегодня не самый удачный день, а я уже на волоске от провала всех своих планов, я заставляю себя свалиться в кресло. Скрестив руки на груди, набираю полные щеки воздуха. Раздраженно его выталкиваю. Этот своеобразный ритуал всегда помогает спустить пар.

Но не в этот раз.

Я же не могу выколоть себе глаза. Вот сижу я, смотрю на стеллажи с книгами и гадаю, сколько рядов до стены уместилось? Четыре или пять? Что за истории на них хранятся? Их хоть кто-нибудь читает? Или только протирают от пыли?

Хозяйка дома примет меня лично. Сама Катерина Ивановна Фильфиневич. Эта новость, естественно, тоже вызывает удивление. Обычно все вопросы с персоналом решает экономка. Интересно, почему Саламандре не доверяют?

Смяв подушку, ложусь боком на подлокотник, чтобы заглянуть в проход между

— Раз, два, три, четыре… — считаю я ряды, пока не замечаю висящий на стене портрет. В груди что-то сжимается, и меня настигает головокружение. — Боже…

Перед глазами все плывет, как я ни пытаюсь сфокусировать взгляд на изображении. Моргаю раз, другой… Что-то блестит… И в этот самый момент дверь в библиотеку резко, с каким-то нереально-громким звуком открывается.

Дернувшись, я стремительно выпрямляюсь. Чинно пристроив руки на коленях, смотрю прямо перед собой и терпеливо жду, пока Катерина Ивановна пройдет за стол.

Вот только… Вошедшего человека Катериной Ивановной не назвать. Его не назвать даже женщиной.

Это Люцифер!

И выглядит он, Боже, просто мне в насмешку, с иголочки! Как Бог стиля. Как секс-символ. Как экспонат мужской безупречности.

Мистер Совершенство, блин.

Мне он не нравится. Трындец как не нравится.

Терпеть не могу лощеных оленей.

Когда только успел привести себя в порядок? Ради чего столько стараний? Ему кто-то помогает поддерживать этот звезданутый стиль? У него свадьба? Часы, браслеты, кольца, цепь — откуда он знает, как все это сочетать, чтобы не быть похожим на цыганского барона? Как бы он отреагировал, если бы Яша воспользовался его высокомерной задницей, как когтеточкой?

Стоп.

Самый главный вопрос… Что он, черт возьми, тут делает?

Едва я его прогоняю в своем мозгу, меня бросает в жар.

Господи… Неужели он имеет какое-то отношение к Фильфиневичам?

Господи… Он… Один из них???

Хочется орать.

Но…

Я все еще держусь за эту работу. Скриплю зубами, но держусь.

Это очень непросто. Ведь в глазах Люцифера я вижу победу. Его победу надо мной.

Га-а-ад.

Никому прежде не удавалось заставить меня молчать. Никому!

— А что это ты такая тихая стала, а?

Впрочем, не этому лохматому псу начинать!

— Пытаюсь вспомнить, где видела твою мерзкую рожу.

Так, ну… Улыбка с его губ ненадолго, но сползает.

— Короткая у тебя все-таки память, — толкает с презрением и доводящей меня до бешенства насмешкой.

— А у тебя, как я посмотрю, больно длинная! Чего привязался? Иди куда шел!

Ноздри демона раздуваются.

Опираясь ладонями на столешницу, он прожигает меня разъярённым взглядом.

— Ты в моем доме, Амелия, блядь, Иннокентьевна Шмидт.

— Может, и в твоем… А может, и нет… Кто ж знает, где ты ошиваешься? — роняю намеренно безразлично. — Ты в троллейбусе ехал. Троллейбус тоже твой? Или ты все же меня преследуешь, а? — дурю на нервах лихо. — Что точно, так это то, что второго имени мне не давали! Амелия, Люцифер. Без «блядь».

— Мне похуй, — выписывает мне в тон.

Кровожадная улыбка, которую он выдает после этого сообщения, заставляет меня поежиться.

— О-о-о… — мой голос звенит, но я прикрываю это смехом. — Да ты урод. Самый настоящий урод.

— Думай, как хочешь. А называть меня будешь отныне Хозяином. Ясно тебе, Кеша?

Я застываю буквально на мгновение. Только ради того, чтобы не запустить в него чем-нибудь тяжелым.

— Пошел ты, — толкаю по слогам.

— Пошла ты, — чеканит с усмешкой дьявола он.

— Люцифер с самой стремной в мире фамилией!

— Что, на хрен? Ты очумела мою фамилию трогать?! Эта фамилия, блядь, Одессу построила! А на сегодняшний день каждого десятого жителя кормит! Тебя в том числе, когда ты приползаешь в пункт выдачи гуманитарки!

— О-о-о… — отчего-то голос хрипнет, но я сохраняю иронию, даже несмотря на то, что олень смотрит на меня так, словно готов уничтожить. — Да ты, товарищ, до сих пор не протрезвел!

Очень хочется встать на ноги. Как-то улучшить свое положение. Но я ведь понимаю, что он в любом случае будет возвышаться. Поэтому сижу, развалившись в кресле, словно меня ничего не заботит.

— Сама ты синяя, — выплевывает Фильфиневич. — По жизни.

— Даже если меня примут на работу в этот дом, не надейся, что я буду тебе прислуживать, — тяну с улыбкой. — У тебя всегда будет самая грязная комната, самая мятая одежда, самое сырое постельное белье, самый холодный чай, самый черствый кусок хлеба.

Он обнажает зубы в ухмылке и ржет.

— Я люблю холодный чай. Хлеб я не ем. К моей одежде ты не приблизишься. А комнату я заставлю тебя вылизать языком.

На последней фразе я вскипаю.

— Я обещаю тебе еженедельную диарею и минимум раз в месяц — вшей!

Мистер Совершенство кривится. А я наконец-то ржу.

— У тебя совсем бачок потек? — предъявляет через секунду.

— Следи теперь, чтобы у тебя не потек.

— Будешь делать все, что я скажу, мартышка, — тянет нараспев, предвкушая невесть что! — Станешь моей ручной зверушкой.

— Да я лучше конюшни чистить буду! Горилла.

— Может, и будешь. Я научу тебя манерам.

— У тебя воспаление мозга? — пуще прежнего хохочу. — Манерам я учиться буду сразу после тебя.

— Тебе до меня — как вплавь до Гонолулу.

— Я хорошо плаваю.

— Я видел.

Зачем напоминает? Я теряю самообладание. Злюсь, смущаюсь и краснею.

— Придурок!

— Не переживай, даже при учете, что тебе есть восемнадцать, твои соски меня не интересуют, — насмехается дьявол. — Вся ты физически — в моем антирейтинге. У меня традиционные вкусы. А ты — чей-то долбанутый фетиш. Очень специфический, — прокатившись по мне взглядом, выпячивает скривленные губы, чтобы выдать через них какой-то пердеж, простите. — Ничего личного. Никакого сексуального подтекста, Кеша. Мне о таком даже думать стрем.

Не то чтобы его отношение имело хоть какое-то значение. Но пару секунд я сижу, как оплеванная. Во рту какая-то желчь собирается, а за грудиной плоть и вовсе кислота разъедает.

— Так и… Зачем ты мне это говоришь?

Сердцебиение учащается. И мне становится трудно дышать.

— Просто проясняю ситуацию.

— А ее кто-то мутил?

— Кхе-кхе, — раздается тактичное покашливание.

Наши с Люцифером глаза расширяются. Застигнутые врасплох, не сразу справляемся с удивлением. Зато одновременно поворачиваем головы к двери.

Катерина Ивановна?

Вот кому можно позавидовать.

Красивая, уверенная, элегантная… И холодная, как все богачи.

А на что я надеялась, уже зная ее сына? Он ведь сын? Кто еще?

— Дмитрий, — обращается к нему Катерина Ивановна.

И он без слов покидает библиотеку.

Так называемое собеседование со мной хозяйка проводит, практически не глядя на меня, словно ей это так же неприятно, как и сыну.

— Дмитрий поделился со мной вашей историей… Мм-м… Примите мои соболезнования, — говорит Катерина Ивановна голосом, не выражающим никаких эмоций, кроме растерянности. Я, черт возьми, разделяю ее состояние. Настолько, что и слова выдавить не смею. — Я обещала дать вам шанс. Но примите к сведению следующее: ваш внешний вид, ваше поведение и, конечно же, выполнение вверенных вам обязанностей должны быть исключительно безукоризненные.

— Да… Конечно.

— Альбертина Адальбертовна покажет вам вашу комнату в доме для персонала и выдаст форму. Мария — горничная, с

Катерина Ивановна так и не поднимает на меня взгляда, но я чувствую себя ничтожеством. А этого ощущения, знаете ли, слишком много для одного дня.

— Спасибо, — благодарю я.

И спешу ретироваться.

[1] Шалом Алейхен (евр.) — мир вам.

Господи… Дай отойти.

Известие о моем трудоустройстве к Фильфиневичам вызывает у Ясмин… Нет, не шок. Горечь, тревогу и злость.

— Будь они трижды прокляты!

— Ба, — крякаю я. Сама не знаю: обращаюсь в этот момент к бабуле, или банально звук удивления выдаю. Отворачиваясь от Маши, которая так и замерла в оцепенении, едва крик Ясмин пронзил лютым гневом прачечную, прочищаю горло, чтобы вернуть себе способность говорить. — Возьми свои слова обратно, — настойчиво сиплю в динамик мобильного.

— Когда Луна закроет Солнце.

— Ба! — в этот раз сознательно ее так называю. Возмущена чрезмерно! И дело не в Фильфиневичах. — Ты знаешь, что тебе не стоит никого проклинать. Даже в шутку.

Она меня не слышит.

— Я провожу обряды. Защиту на тебя кладу. Одну, вторую, третью… Этот дьявол все ломает, — сокрушается Ясмин звенящим тоном.

Мое сознание рисует картинку происходящего — бабуля, сидя за своим «магическим столом», смотрит наши встречи с Люцифером.

Одну, вторую, третью…

По моему телу проносится дрожь.

Но я, конечно же, игнорирую эту реакцию.

— Ты прекрасно знаешь, что я могу за себя постоять, — привожу как аргумент.

— Не в этом случае. Не с ним.

И снова на моей коже танцуют мурашки.

— Прекращай, — отрезаю импульсивно. — Иначе я тебе звонить перестану.

На том конце провода становится тихо.

Смотрю на экран — счетчик времени продолжает бежать. Прикладываю мобильный обратно к уху. Оборачиваясь, рассеянно наблюдаю за тем, как Маша перекладывает белье из стиральной машины в сушильную.

— Когда приедешь домой? — скрежещет, наконец, бабуля.

— Не знаю, — фырчу я. — Не хочу, чтобы ты нагружала меня своими прогнозами. И не обижайся. Говорю, как есть.

— Да где уж мне обижаться, — вздыхает Ясмин. Выдерживая паузу, заставляет меня мандражировать. — Амулет не снимай. Не снимай даже на время сна. Слышишь?

Закатывая глаза, кручу головой.

— Слышу, — бубню раздраженно. — Все. Мне пора. Работать нужно.

Не обманываю. Маша уже второй раз маякует.

— Жду тебя домой в воскресенье. Не появишься, я приду в усадьбу.

Это заявление отчего-то настоящую панику вызывает.

— С ума сошла?! Не вздумай!

— Пусть Бог тебя бережет, — проговаривает Ясмин и отключается.

— Черт… — выдыхаю я нервно.

Осадок неприятный. Что-то гнетет. Но я прячу телефон в карман своей уродской униформы и спешу за Марией.

— Трещать по телефону в рабочее время не советую, — шепчет девушка, пока поднимаемся на второй этаж, чтобы убраться в хозяйских спальнях. — Камер в жилых помещениях нет — Катерина Ивановна старых взглядов. Но тем не менее… Свои же заложат! Не сомневайся. Альбертина Адальбертовна доносчиков поощряет. Да и сама шастает целыми днями по дому. Проверяет, как работаем. Упаси Боже позволить себе какую-то вольность! Кажется, будто по воздуху плывет! Оборачиваешься, а она за спиной!

— Брр-р, — выдаю я.

— Ага. Жутко, — соглашается Маша. — От нее только в коттедже, который Дмитрий Эдуардович занимает, скрыться можно. Там она не появляется. Он не позволяет.

— Погоди. Что? Дмитрий Эдуардович? — толкаю, хрюкая от смеха. — Что за чушь? За что его так величать? Чем заслужил?

Мария на миг теряется.

— Ну так… Хозяйский сын.

— Вот же чванливые задницы!

Глаза девушки в ужасе расширяются. Но спорить со мной она не берется. Будто смутившись, отворачивается. Скользнув за угол, показывает мне подсобное помещение, в котором хранятся различные моющие средства, тряпки в ассортименте, губки, щетки, швабры, ведра, тазы, веники, метлы, совки, пылесосы… Ек макарек! Пока Маша нагружает тележку, на которой все это добро принято возить, я стойко делаю вид, будто не растерялась от изобилия.

«Это сложнее, чем я полагала…» — думаю я, когда мы, наконец, выдвигаемся к нужной спальне.

Притормаживая у двери, Мария деликатно, будто котеночек, в нее царапается.

— Входить без предупреждения запрещено, — поясняет свои действия девушка, в то время как я едва сдерживаю ехидное фырканье. — Стучим. Ждем.

— А если там никого? Сколько ждать-то?

Прищурившись, морщу нос.

— Я выдерживаю десять секунд.

В течение указанного времени никто не отзывается, и мы заходим в комнату.

— Это спальня Катерины Ивановны и Эдуарда Дмитриевича, — информирует Мария.

Я в потрясении верчу головой.

— Кровать на подиуме, резное изголовье, колоны, лепнина, бархат и шелка, сверкающая позолота… О, погоди! Дай угадаю, унитаз у них полностью из золота вылит. Верно?

— Нет, — смеется девушка, качая головой.

— Странно, — протягиваю насмешливо.

— Я же говорю, Катерина Ивановна — человек старых взглядов. Она стремится сохранить первозданный вид усадьбы.

— Все ясно. А сынок, стало быть, в этом не участвует? Или у него свой замок?

— Нет, — вновь смеется Мария. — В коттедже Дмитрия Эдуардовича современный интерьер. Но он расположен в стороне от основного дома. У ворот, которые выходят на академгородок. В общем, завтра увидишь, когда пойдешь к нему убираться.

— Я??? — выпаливаю чересчур эмоционально. Понимаю это, когда ловлю себя на том, что тычу себе пальцем в грудь. — Не, не, не. Ни за что! Мы с ним не ладим!

— Э-э-э… Ну… Катерина Ивановна закрепила коттедж за тобой. Отказаться нельзя.

— А почему не за тобой?

— Мм-м… Мне кажется, она опасается, что между нами с Дмитрием Эдуардовичем возникнет какая-то связь.

— Ха… — глухо выдыхаю я.

Нет, я, конечно, все понимаю… Мария девушка красивая. Если совсем честно, то очень красивая. Лицо, фигура — она как Барби.

Но, блин… Глядя на меня, значит, никаких опасений не возникает?! Так, что ли? И кого такое не заденет?

Эх… Да пошли они все!

Не стану врать, настроение падает до нуля. Я даже рот свой прикрываю. С угрюмым видом прохожу этот чертов инструктаж по уборке.

«Эй… Фиалка…»

Катись в преисподнюю!

«Ах… Люцифер!»

Еще и бабуля со своими предсказаниями из головы не идет.

К концу дня мы с Машей убираем шесть комнат. Учитывая утреннюю «прогулку», отсутствие еды в моем желудке и общий грозовой фон, чувствую себя безумно уставшей и дико злой.

Съедаю порцию спагетти с соусом, которыми потчуют на ужин весь технический персонал. Иду в дом для прислуги, принимаю душ и, закрывшись в комнате, буквально падаю на кровать. Со стоном зарываюсь поглубже. Матрас, одеяло и подушки — все кажется божественно мягким. Подмуркивая, улыбаюсь своему счастью.

С улицы долетает гремящая в коттедже престолонаследника музыка.

«Хм… У оленя пати… Гм… Вот же гад…» — думаю

И отрубаюсь.

* * *

Утром подскакиваю как ошалелая. В спешке привожу себя в порядок, одеваюсь и вылетаю из комнаты, словно угорелая. Бегу со всех ног, чтобы успеть на завтрак. Он, конечно, далек от моих вкусовых предпочтений. Яйцо, овсянка на молоке, тост и кусок сыра — отвратительно. Все перечисленное, кроме хлеба, из которого сделан тост, я на дух не выношу. Но снова работать с пустым желудком — дурость. Поэтому я заставляю себя съесть все до последней крошки.

— Вычистишь кухню. А потом отправишься в коттедж Дмитрия Эдуардовича, — расписывает Саламандра мой радужный день. — Господин к тому времени уже должен проснуться.

Господин?!

Вспоминаю, как в его доме вчера грохотала музыка, и понимаю, что убираться мне придется после попойки.

Ну, не скотство ли?

— А Катерина Ивановна неопасается, что ее отпрыск слишком часто синячит? — ерничаю на глазах у всей челяди.

Сорри, это не я придумала последнее слово. Это господа!

Слендермен давится пищей. Саламандра теряет окрас. Все остальные имитируют паралич.

Ой-ей…

Надо срочно выкручиваться.

— А шо такое? — восклицаю максимально на позитиве. — Шутка же! Юмор понимать надо!

Однако… Никто не смеется.

Боже, Боже… Гробовщики.

Прям уж и сказать ничего нельзя. Перепуганные все, как настоящая челядь!

Ну и ладно. Адьес.

На кухне я вожусь долго.

Возможно, потому что курирует меня дотошная повариха. А возможно, потому что у меня руки из жопы.

Господи!

Я злюсь и нервничаю. Нервничаю и злюсь.

Боюсь, что не управлюсь за день со всеми заданиями. У «Господина» ведь целый дом! Я понятия не имею, сколько там комнат, и в каком они состоянии. Накручивая себе, представляю свинарник.

И вот… В тот самый момент, когда повар выходит, а я немножко даю слабину, случается непредвиденное.

— Почему мой дом до сих пор не убран?

Соизволив сунуться на кухню, Мистер Совершенство — а если точнее, напыщенный индюк хозяйский сын — застает меня в не самой почтительной перед его гордой личностью позе. К счастью, мне плевать на тонкую душевную организацию понтореза. Если вид моей задницы ранит его психику, пусть Бог меня простит. Даже головы из-под раковины не вынимаю. Стоя на коленях, продолжаю деловито выполнять порученную мне работу — то бишь, убираться.

— Потому что я еще не закончила на кухне, — огрызаюсь взволнованно.

Черт знает, откуда это волнение. Просто меня внезапно начинает трясти.

Без каких-либо предпосылок. Мощно. Отчаянно.

— Меня это не ебет, — ошарашивает Фильфиневич мою задницу… эм… точнее, всю меня грубостью. Я даже головой в верх шкафчика присаживаюсь, так на этой варварской ноте дергаюсь. — Мне нужно, чтобы ты убралась в моем доме прямо сейчас, — последнее с таким нажимом, что, честно, на минуточку, мне становится страшно высовываться. Хочется влезть в шкафчик полностью и закрыть за собой дверцы. — Да я, блядь… Я с тобой разговариваю, нищенка, — в голосе чертового мажора звучит та самая сталь, из которой его богатенькие предки столетиями производят канаты, сетки, проволоку и прочую приносящую миллиарды хренотень.

Нищенка. Как остроумно, Димочка! Нет.

Ха-ха. Три раза.

Придурок.

Господи… Дай отойти.

Бедность — не порок. И явно не то, чего стоило бы стыдиться.

А вот подвисание двух с половиной извилин… Это проблема!

Нет, если бы Фильфиневич разговаривал нормально, я бы тоже сдержалась.

Но… Все вкупе меня задевает!

— Поцелуй меня в задницу, дорогой Кен, — тяну нараспев, продолжая компульсивно натирать стенку шкафчика.

Я жду… Черт, не знаю, какой реакции я жду! Но точно не того, что он вытащит меня оттуда силой.

От резкости движения моя голова летит кругом, словно вращающийся диско-шар. Чумовая туса для неугомонных тараканов. Временное замыкание в мозгу.

Смотрю в черные глаза мистера Львиная Грива, и рогатый внушает больные мысли. Будто бы вот этот вот пластмассовый Кен сильно симпатичный.

Красивый. Потрясающе великолепный.

Господь со мной и Пресвятая Дева Мария!

Да нафиг этого Фильфиневича!

Я же не рабыня Изаура. Вздыхать по этому оленю махровому не буду.

Мне жарко. На коже под чопорной формой горничной собираются капельки пота.

Я… Я просто шокирована, потому как не ожидала, что окажусь к Фильфиневичу настолько близко. Он смотрит мне в глаза на расстоянии жалких сантиметров.

— Поцеловать тебя в задницу, Золушка? — сипит зло, продолжая стискивать пятерней мой локоть. — Ты охренела?!

Я его не боюсь! Однако с моим организмом происходит нечто очень-очень странное. Сердце вдруг начинает биться быстрее, сокрушая ударами всю грудь. В животе зарождается дребезжащая тяжесть. В конечностях возникает тремор. А в горло забивается свербящий ком.

— Ну не буквально, — выталкиваю, стараясь звучать раздраженно.

— Не смей так загонять, — рычит Фильфиневич.

Бросает мою руку, чтобы сжать ладонями талию. Меж ребер вбиваются пальцы, и мне не хватает дыхания.

— Не зли меня, Дима, — выдыхаю отрывисто. — Я терпеть не стану!

— Это я терпеть не стану, — выписывает уничижительным тоном, приправляя жесткую реплику циничной ухмылочкой. — Через три минуты чтобы была у меня, — приказывает безапелляционно, очень-очень зло.

Мой пульс стучит в висках попросту бешено. На языке сотни ругательств вертятся. Но едва я открываю рот, чтобы выплеснуть разъедающую его язву, слышатся шаги, и Фильфиневич, бросая меня, удаляется.

Браво, мой Господин!

Владения Люцифера укрыты от мира зеленью. Это и высокие хвойные деревья, и древесно-кустарниковые растения, и ползучие лианы. Настоящий дендропарк. Налюбоваться невозможно. Каждый раз замедляю ход, всматриваюсь и напитываюсь чарующей атмосферой.

Сам же коттедж — это ультрамодное строение сложных геометрических форм, выполненное из металла и стекла. Полностью черное, с немыслимым количеством подсветки, на которую, вероятно, пашет целая электростанция. Поразительное расточительство! Но в отличие от основного дома, здесь стиль преобладает над роскошью.

И все же должна признаться, спустя каких-то три дня я ненавижу каждый гребаный сантиметр этого дома.

Все, естественно, из-за хозяина.

Делаю все в точности, как меня учила Мария, но этот подонок придирается запредельно! Каждую комнату в проклятом Богом коттедже — рассаднике порока и венерических заболеваний — я драю дважды, а то и трижды. Пока Повелитель не останется доволен сверкающей, мать его, чистотой.

Я выползаю от него все позже и позже. Ужинаю в угрюмом одиночестве. У Фильфиневича же в это самое время начинается движ. Я пыхчу и злюсь. Злюсь до бесконечности. Особенно бешусь ночами, когда вместо того, чтобы смотреть цветные сны, лежу в постели и, вылупив глаза, слушаю грохочущую музыку.

— О, мой Господин! — кричу с порога с жирнющим сарказмом на четвертый день своего опоздания в коттедж Дмитрия, черт его раздери, Эдуардовича. Едва успев закрыть входную дверь, бью эпические поклоны. — Прошу

— Прекрати, — чеканит Фильфиневич, скрежеща зубами.

Злится, потому как понимает, что этот спектакль — преступный троллинг его чрезмерно раздутого эго. Он был бы счастлив, если бы я всерьез у него в ногах валялась.

Ну уж нет, олень безрогий!

Выпрямившись, откидываю косы за спину и нагло ржу.

Мой смех отбивается от стен громадного дома до тех пор, пока душегуб не заявляет:

— Я поговорил с Альбертиной Адальбертовной. С завтрашнего дня кухня — не твоя забота. Будешь убираться только у меня.

— Мм-м… — жуя губы, сдерживаю поток брани. — Господин замолвил за меня словечко! Господин позаботился обо мне! — пою серенады голосом трепетной лани. Пауза. После нее как гаркну: — А моим мнением кто-нибудь поинтересовался?!

Фильфиневич, яростно прищуриваясь, пытается уничтожить меня взглядом. Холодок по спине от него, конечно, пробегает. Но азарта это не умаляет.

— Я твой хозяин. Ты служанка. Интересоваться твоим мнением не обязан, — высекает диктатор с ухмылкой демона. Как же ему кайфово меня топтать! — Я могу делать с тобой все, что захочу.

Вот это подача!

Мой гнев за секунды взлетает до аварийного уровня. Мгновение, и я взорвусь.

Один, два, три, четыре, пять… Считаю до десяти, чтобы успокоиться.

Интересно, если я убью Люцифера в его же доме, это можно будет трактовать как самооборону?

— О-о-о, — тяну как та самая лань, упорото хлопая глазами. — У хозяина какая-то болезнь? — выдыхаю с притворным сочувствием. — Хозяин путает наемный труд с рабством.

— Заткнись, мартышка. И делай свою работу, — затыкает меня Фильфиневич с усмешкой триумфатора. Продолжая измываться, вызывает новый мандраж злости. — Заебал этот срач, — выпрыснув последнюю порцию яда, Господин Говно-на-палочке разворачивается и направляется к выходу во внутренний двор своих владений.

Там его уже ждет подружка — мисс Луженая Глотка. Нереально громкая миниатюрная блондинка, орущая чаечкой на каждую тупую фразу Фильфиневича.

Стендап в бассейне — это лишь первый акт представления. Потренировав мышцы, голосовые связки и ставшие общими две с половиной извилины, парочка перебирается в хозяйскую спальню. За ее дверями происходит основная часть шоу — жертвоприношение.

Я серьезно.

Бедняжка горланит так, словно Люцифер ее убивает. Много-много раз подряд.

Когда она первый раз заорала, я чуть с лестницы не свалилась. Стояла минуты три и решала: вызывать полицию или покрывать гада глухотой? Отрывистые крики чередовались с глубокими стонами и пронзительными визгами. И все это сопровождал ритмичный механический стук. Меня прошиб пот, едва я догадалась, что там творится. А потом… Я буквально окаменела. Застыла в потрясении и долго не могла прийти в себя.

«Это кринжатина!» — твердила себе.

Но щеки горели не только поэтому. Было бы дело лишь в стыде, меня бы не шарахало током сердце.

Черт.

Сегодня все повторяется по тому же сценарию. Это стиль жизни Люцифера. Я должна к нему привыкнуть. Буду высмеивать, как и все остальное, что он делает.

Иначе…

Стоп.

— Господи! У него там что — молот Тора? Зачем так вопить?! — это я, глядя на дверь спальни, выпаливаю вслух.

Люцифер и его безмозглая жертва меня все равно не слышат. Слишком громко она горланит.

Я драю, драю чертов коттедж. А сердце бахает, бахает.

«Завтра приду с наушниками», — обещаю себе, сглатывая странную горечь.

Потряхивает меня знатно. Но я упорно не хочу думать, какими чувствами вызвана эта дрожь. В юмор ухожу.

— Кто-то не может добраться до финиша… У кого-то хромая лошадь… А царь-то не настоящий!!!

Аплодирую хэппи-энду Хозяина со слезами на глазах. Он как раз выходит в коридор, чтобы добраться до гостевой ванной. Свою личную всегда леди Глотке уступает.

— Сорок три минуты! Браво, мой Господин! — продолжая плескать в ладоши, имитирую сердечное благоговение. Не обтекать же подобно лохушке. И без того красная вся от смущения. В глаза душегубу смотрю, но не замечать его едва прикрытого полотенцем тела не могу. Я не сталкивалась с подобным раньше, поэтому стесняюсь. Однако очень стараюсь это скрыть. Глядя на лоснящуюся от пота рельефную грудь, выдыхаю: — Притомился, Батюшка. Аки трутень!

— Заткнись, — рычит Фильфиневич в своей обычной манере.

Не задерживается. Ему ведь нужно в ванную. Омовению натруженного тела Люцифер уделяет не меньше времени, чем акту злодеяния. Зная о его нездоровой зацикленности на чистоте, предполагаю, что душ он принимает с хлоркой.

Далее около часа шастает в полотенце из кухни во внутренний двор и обратно. Вероятно, проветривает орудие пыток. Его шмарель, развалившись на шезлонге, сосет колу с ромом, а он с волчьим аппетитом жрет сэндвичи.

У меня желудок сводит при одном взгляде на них. И это не голод.

Просто… Просто эта парочка — самое мерзкое, что я когда-либо видела.

— Мама по тебе скучает. Настойчиво спрашивает, когда заедешь к нам.

— Мама скучает? — хмыкает Люцифер. С возмутительно-пошлыми нотками протягивает: — Знаешь, звучит двусмысленно.

Уставившись на него, морщу в отвращении нос.

А Луженая Глотка, откинув голову, ржет.

— Ди-м-ма-а!

Рот у нее, и правда, огроменный. Не рот, а пасть.

— Че ты пялишься? — фыркает девица, поймав мой отнюдь не доброжелательный взгляд. — Блядь, Дим, ну она и страшила! Ты гонишь, что ли, такую в дом пускать?! Эй, как там тебя? Служанка! Коктейль мне новый принеси. И не смотри на меня, поняла? Глаза в пол, чепушило.

— Динара…

Понятия не имею, что Фильфиневич ей собирается говорить. Внутри меня поджигается фитиль. Выкинув руку, вцепляюсь богачке в волосы. Стягиваю визжащую курицу с шезлонга и сваливаю ее в бассейн. Дождавшись, когда она вынырнет, следом стакан с остатками ром-колы бросаю.

— Ваш коктейль, мисс, — тяну нараспев.

И не дожидаясь реакций, с колотящимся сердцем захожу в дом. Взлетев по лестнице на второй этаж, забегаю в ванную и хватаю в руки моющее средство. Брызгаю им на одну из стен и остервенело тру кафель тряпкой.

«Что я натворила? Что я натворила? Что я натворила?» — паникую мысленно.

По лестнице грохочут шаги.

Боже!

Сдавленно сглатываю.

На площадке топот, ожидаемо, становится тяжелее и громче.

Раз, два, три… Господи!

— Ты, блядь, охренела?! — рявкает разгневанный Люцифер с порога.

Шандарахнув дверью, буром на меня прет.

Я направляю на него распылитель и, выжав механизм, брызгаю лимонным очистителем прямо ему в лицо. Прижимая к глазам пальцы, Фильфиневич что-то горланит на матерном.

А затем…

О-о-о, Боже! Он бросается ко мне!

Вырвав из моих рук моющее средство, швыряет его в сторону. Хватает меня за косы, на кулак их наматывает. Агрессивно дергает к себе.

С треском лбами сталкиваемся.

— Какого хуя ты себе, блядь, позволяешь?!

— Защищаюсь! — кричу в ответ.

Стискивая зубы, пытаюсь уйти в сторону. Однако Фильфиневич тянет обратно и с силой прикладывает меня головой о стену. Я рычу от боли и злости. Вскидываю колено, чтобы зарядить ему по яйцам. Длинное полотенце, которым все еще обмотана нижняя часть его тела, тормозит удар, и эта скотина успевает сориентироваться относительно моих намерений. Надавив всем своим весом, вбивается между моих ног, лишь бы обезопасить свое никчемное хозяйство.

Но я не сдаюсь.

Поднимаю в воздух кулак. В челюсть ему целюсь. И попадаю. Люцифер орет, словно боль всего мира проживает. Жаль, не отключается.

— Ты, сука, бешеная?! Панда Кунг-фу!

— А ты урод!!! Душегуб! Тварюка конченая!

Еще и еще по морде его луплю. Как ни отпихивает, впиваясь ногтями, раздираю кожу.

Трение между нашими телами усиливается. Высекает ту самую искру, из которой вспыхивает пламя. Но я анализировать не пытаюсь. Большую часть ощущений упускаю. Гневом живу, будто я на улице. В опасности. Действую на инстинктах. Как зверь сражаюсь.

Люцифер сжимает пятерней мой подбородок. Оторвав от себя, резко дергает мою голову на бок. Жестко стискивая, едва не ломает мне кости. Разъяренным взглядом придает огню.

У меня душа в пятки уходит. Это неожиданно.

И очень-очень странно.

Тугими вибрациями по телу скатывается дрожь.

Но я, конечно же, несмотря на страх, продолжаю бороться.

— Отвали от меня, ясно?! Вместе со своей алкашкой отвали!

— Ты здесь на работе!

— Это не значит, что ты и твоя шлюха можете меня оскорблять!

Выкрутив мне руки, Фильфиневич толкает нас в душевую зону. Я теряю равновесие, едва он отпускает. Падаю на колени, ладонями скольжу по кафелю. А эта скотина направляет на меня лейку и открывает воду. От ударившего в лицо напора визжу. Отбиваюсь руками, но это не спасает. И я кричу. Громче и громче. Кричу до тех пор, пока он не прекращает издевательство.

— Знай свое место, нищенка, — выписывает подонок с лютой ухмылкой.

Задыхаясь и всхлипывая, утираю ладонями лицо. Гордо вскидываю голову. Осторожно поднимаюсь.

Ноги трясутся, едва стою.

— Больше драмы, Димочка, — умудряюсь выдохнуть полушепотом. — А вообще… На хрен пошел, — добавляю все так же спокойно.

С этими словами удаляюсь.

Шагаю без остановок. Впервые не обращаю внимания на завораживающий меня дендропарк. Иду, глядя строго перед собой. С каменным, мать вашу, лицом. Ни о чем не думаю! Лишь добравшись до своей комнаты, осознаю, чего мне будет стоит сегодняшняя выходка.

Господи… Я же не только эту мисску порвала! Я подралась с хозяином! Господи! Господи!

Чтобы не метаться в истерике, направляюсь в душ. Надеюсь, что там, как это часто бывает, меня и настигнет прозрение. Но вместо того, чтобы думать, я отвлекаюсь на невиданное. Слезы! Моя нервная система, очевидно, решает вывести из организма скопившуюся сырость, пока не образовалась плесень.

Плакать можно. Плакать не стыдно. Плакать полезно.

Главное, чтобы этого никто не видел.

После слез меня одолевает апатия. Вернувшись в комнату, я надеваю свой единственный комплект одежды — хорошо, что его успели постирать — и унылым куском дерьма присаживаюсь на краешек кровати. Безвольно жду, пока Саламандра ворвется и велит покинуть территорию усадьбы.

Темнеет. В коридоре слышатся голоса. Но ко мне никто не стучит.

Когда же я осмеливаюсь выйти на ужин, рабочие лишь удивляются тому, что я уже дома.

И все же… Тревога не отпускает до ночи.

Лежу в кровати, слушаю эту дурацкую музыку и киплю.

Твой Идол:Ты нужна мне. Тут кое-что разлили. Приди, уберись. Д. Ф.

Это сообщение я получаю от Люцифера в первом часу. В потрясении смотрю на экран, пока тот не гаснет. И даже тогда я еще долго не могу пошевелиться.

Он пишет мне? Просто берет и пишет? После всего, что было? Я все еще работаю? Почему?! Почему он не распорядился, чтобы меня выкинули за забор?!

Если бы не ситуация днем, я бы его, безусловно, послала!

Но…

Учитывая все то, что я начудила, я вроде как чувствую себя немножко виноватой. И, конечно же, я не хочу потерять работу. Мне нужны деньги. Очень нужны!

Если существует шанс… Если Люцифер никому не расскажет… Я могу подыграть ему, прикинувшись на чуть-чуть исполнительной.

Твоя Богиня:Сейчас буду, мой Владыка.

Я тебя все равно достану.

Не сегодня, так завтра.

Твоя Богиня:Сейчас буду, мой Владыка.

Полон рот слюны.

Резко сглатывая, вскидываю бошку. Трясу гривой, разгоняя вертолеты. Зря. Еще живописнее накручивает. Отвешиваю напряженную нижнюю челюсть, чтобы хватануть ртом перенасыщенный парами алкоголя воздух.

— Быстро ты сегодня напиздярился, — выражает удивление сидящий рядом Саня Георгиев. Он же Жора. Он же Прокурор. Невозмутимая скотина, один из моих лучших друзей, проявляет участие, когда ты меньше всего ждешь: — Случилось что?

— Все путем, — отмахиваюсь, выдавая вспышку раздражения за фонтанирующий позитив.

Ага, путем. Ебически-странным путем мой чертов организм реагирует на гребаное, абсолютно, блядь, идиотское сообщение служанки.

У меня мощнейший стояк.

Грею уши Прокурору. Это легко. А себя как наебать?

С-с-сука.

Расфокусированным взглядом по цветным головам девчонок скольжу. Прикидывая, за какую зацепиться, с досадой зубами скриплю. Чтобы перебить застывшее перед моими глазами марево, мне нужна лучшая версия Памелы Андерсон. Таковой, увы, на этой долбаной валерьянке[1] не находится.

Катастрофа.

Истина в том, что со мной все более чем хуево.

«Она страшная. Страшная!» — напоминаю себе в сотый, мать вашу, раз.

Относительно этого факта не нужны никакие доказательства. Это аксиома, черт возьми. Я знаю, о чем говорю. Я секу в таких тонкостях. Я… Блядь… В том треклятом тралике я, вероятно, подцепил какую-то вирусную хрень. Вот и полощет по сей день. Радары сбиты. Смотрю не туда. Концентрируюсь не на том.

Мозг в режиме обратной перемотки работает.

Снова и снова прокручиваю тот гребаный момент, когда увидел Чудачку у пруда.

С-с-сука…

Куда билет урвал? В психдиспансер?

Ладно, задница. Задница у нее норм, не поспоришь.

Но какого хера меня зациклило на сиськах, которые, по-чесноку, и сиськами-то назвать сложно?

С-с-сука…

Эти чертовы сиськи такие, блядь, торчащие. С крупными и яркими, словно вишни, сосками.

Эм-м…

Должен признать, есть в этих недосиськах что-то уникальное.

Эм-м…

Они сексуальнее любой полноценной женской груди.

Эм-м…

Я вижу их во сне.

Эм-м…

Я представляю их, когда трахаю подходящую мне самку.

С-с-сука…

Я двинулся. Это самый очевидный вывод.

Мой внутренний эстет в панике. Я словно утративший обоняние сомелье. Это попахивает крахом, понимаете? Мое временное помешательство

Амелия Иннокентьевна Шмидт, блядь.

Сука. Просто сука.

О, как же она бесит, когда открывает свой поганый рот!

Каждое ее слово, каждый взгляд, каждое проявление мимики, каждое движение будит во мне зверя.

Богиня, блядь.

Нашел ее в приложухе по фамилии. Так она мне назло, прежде чем ответить, переименовалась.

«Твоя Богиня». Моя, сука. Моя.

Только не Богиня. Так… Забавная игрушка. Вымораживающая зверушка. Стимулятор для нервной системы. Цирк с доставкой на дом.

Днем эту Фиалку чуть не убил. Маньяком себя почувствовал, пока за косы таскал. Она дралась как психопатка. А я озверел от желания ее выебать. Выебать во все, блядь, щели.

Подавить. Любым путем свое господство утвердить.

Даже залитым алкоголем мозгом понимаю, что это ненормально. Просто пиздец как ненормально.

Она служанка. Страшная служанка. Панда Кунгу-фу, мать вашу.

Я до такого не опущусь. Какие бы извращенные фантазии мне вырвавшаяся из-под контроля похоть не подкидывала, достоинство превыше всего. Слышали? Я клятву даю, что в сексуальном плане эту гарпию не использую никогда.

Почему я ее не уволил?

Это было бы слишком легко. Для начала я должен выдрессировать зверушку. Научить манерам. Заставить слушаться.

Видеть гадину не хочу, но приказываю ей явиться, чтобы заставить пресмыкаться перед моим ебанутым эго. Иначе не усну. Весь день ведь после стычки с ней штормит. Мне нужно отыграться и успокоиться.

— С кем это Тоха?

Прослеживаю направление, в котором уходит взгляд Прокурора, вижу рядом с другом Вязаные шорты, и мой мотор заводится. Что эта ебливая скотина ей впаривает? Пара секунд, и я ошарашенно понимаю, что если бы не музыка, звук моего гребаного сердцебиения стал бы достоянием общественности.

Намахивает люто.

— Это... — растягиваю свою оскомину. — Бичиха одна. Заносчивая хамка. Чертова сука.

— Бичиха? — морщится Жора. — И как вы познакомились? Что она у тебя дома делает?

— Едем мы в тралике. Смотрю, клёвая жопа стоит, — рассказываю как хохму, сохраняя свой обычный образ. — Свистнул ей. Она обернулась, оценила меня с головы, на хрен, до ног... И свистнула мне.

Прокурора не так уж легко вывести на эмоции, но надо мной он ржет охотно.

— А теперь че? Ты ее Тохе спихнул?

За грудиной резко становится тесно. В одном из сердечных протоков что-то застревает. Клином встает.

Вдох. Выдох.

Сто сорок в минуту.

Инородное тело не сдвигается с места.

— Ни хрена я ему не спихивал. Теперь она моет у меня полы.

— Походу, Тоха не в курсе.

В этот миг в моей, мать вашу, гостиной загорается штора, а я, блядь, бровью не веду. Потирая подбородок, наблюдаю за «спешащей», сука, на помощь прислужкой.

Она распустилась вкрай? Стоит, лясы точит!

— У тебя же противопожарка выключена, — толкает Жора не особо обеспокоенным тоном. Учитывая количество планокуров на квадратный метр, здесь каждый день что-нибудь горит. Разница лишь в том, что обычно я реагирую оперативно. — Че ты сидишь? Где баллон?

— В пизду баллон, — изрекаю мрачно.

— Да ты конкретно ужрался.

Кто-то вырубает музыку. Тоха гасит пламя. После чего, конечно же, раздувает перед моей мартышкой хвост.

— Видела струю? У меня мощнее. Оставайся, увидишь, — реклама в работе. И это только начало, естественно. Дальше более многообещающе: — Ебу как конь. Лижу как лось.

Поганка краснеет. Все остальные, ничуть не удивленные поведением Шатохина, гогочут. Эта сволочь может трахнуть любую. У него принципов нет. Вкуса тоже. Лишь бы в новую дырку сунуть.

Похрен, конечно. Его член — его дело.

Но…

В данную минуту меня пиздец как кошмарят подобные мутки на моей территории.

Какого хуя Тоха к ней прицепился? Не видит, кто это? Он-то приходил на неделе. Знает, что фрик Шмидт — моя рабсила.

— Бунтарка, — грубо окликаю служанку. Она оборачивается, чтобы метнуть в меня — не взглядом, нет — шаровой молнией. Застрявшая в моем сердце щепка воспламеняется. Мгновение, и огонь охватывает всю мышцу. — Сюда. Быстро, — эту команду еще жестче, словно шавке выдаю.

Чтобы не только она, но и все присутствующие уяснили истину: она принадлежит мне.

Только я решаю, чем ей заниматься.

Пока стопорю все внутренние процессы, служанка фокусирует внимание вновь на Тохе.

— Заманчивое предложение, лось, — протягивает с фальшивой милотой. — Но я пришла к оленю, — выдав это, указывает в мою сторону.

Под свежий взрыв хохота пересекает гостиную, чтобы подойти к барной стойке, за которой мы с Жорой сидим.

— Ах ты сучка, — сиплю, сканируя наглую мартыху буйным взглядом. Смотрю на нее, а перед глазами порно-кадры с ее участием летят. Член гудит, мечтая приступить к расправе. — Сейчас поймаю тебя в зубы, шерсть полетит.

Поганка Шмидт улыбается.

— Хозяину снова нездоровится, — вздыхает с притворным сочувствием.

Ненавижу, когда она так делает. Тошнит от ее приторности. Выворачивает.

— О, значит, это ты та сумасшедшая, которая работает на Фильфиневича? — вопрошает одна из подруг Динары.

Зверушку этот вопрос не особо беспокоит. Скрещивая на груди руки, дальше лыбу тянет.

Сука, какой груди?! Не смотри туда!

— Я его сиделка, — выписывает эта сучка.

Девки замирают в оцепенении, не зная, как реагировать. Тоха, Чара и Жора разрывают гостиную хохотом.

— Сумасшедшая ли я? — продолжает стерва с усмешкой. — Если терплю его — вероятно, да. Димочку нянька в детстве уронила. Выросло — что выросло. Что уж теперь? Кому-то нужно о нем заботиться.

Мое сердце толкается в горло. Стучит там с такой дурью, что в глазах темнеет. От ярости, безусловно. Я прищуриваюсь. Мучительно сглатываю.

И встаю.

Ноги, руки, корпус… Все, блядь, тело ощущается тяжелым и неповоротливым. Будто я реально без меры ужрался. Но я знаю, что это не так. Работает не бухло.

Я медленно приближаюсь к сучке. Толпа молчит.

— Ты бессмертная, — толкает Чара сквозь смех и прячет Шмидт за своей спиной. — Спокойно, Филя, спокойно. Не трожь девчонку. Убьешь, где еще такую найдешь?

Мне похрен, кто что говорит. Похрен в принципе на всех.

Поверх плеча Чарушина взгляд Дикобраза ловлю. Высовывается же любопытная зверушка.

— Уничтожу, — обещаю я ей.

— Облезешь.

В смотрящих на меня глазах все тот же огонь пылает. Черт знает, за что она меня ненавидит. Но я хочу, чтобы это чувство пробралось внутрь меня. В венах моих застыло. И в них же растворилось.

Тогда станет неважно, кто из нас разносчик этой заразы.

— Ты ведешь себя как мелочь. Прекращай прятаться за Чару. Я тебя все равно достану. Не сегодня, так завтра.

— Вовсе я не прячусь, Люцифер! — выпаливая это, Шмидт вышагивает в сторону.

Сгребая пальцы в кулаки, я заставляю себя оставаться на месте.

Сердце тарабанит с такой силой, что по всему телу вибрации идут. Каждый нерв

Никогда прежде я такого не испытывал. Никогда.

— Почему твои волосы торчат? — обращаю внимание на этот факт, чтобы не пялиться на ее тело. — Ты не знаешь, что такое расческа? Похожа на ведьму, которой пугают детей.

— Вот и бойся, Димочка. Превращу тебя в козла. Характером соответствуешь!

Поджимая губы, выдерживаю гребаную паузу.

Прожигая ее взглядом, стираю зубы в пыль.

— Все на выход, — резко требую я. — Сейчас же! Пошли вон, сказал!

Фиалка вздрагивает.

Слабое удовлетворение для моего самолюбия. Но хоть что-то.

Чара, Тоха и Жора — три придурка, которым, конечно же, до звезды мои приказы. Тогда как вся толпа с возмущениями валит, на хрен, они самым борзым образом заявляют о том, что собираются в моем доме ночевать.

— Если ты убьешь Фиалку, я, как обычно, помогу закопать тело, — похлопывает меня по плечу Тоха. — Почву надо удобрять, — выдав это, прицеливается в побледневшую мартышку воображаемым пистолетом. — Прощай, восьмая жена Синей Бороды. Бэмс-бэмс.

«Выстрелив», лениво бредет к лестнице.

— Я организую лучших адвокатов, — подыгрывает Прокурор, оставляя на моем плече свою пятерню.

Чара крутит у виска пальцем и показывает, что следит за мной. Лишь после этого поднимается на второй этаж следом за парнями.

Наконец, мы со Шмидт остаемся вдвоем.

[1] Валерьянка — на местном сленге вечеринка.

Этой ночью будешь послушной, Кеша.

— Я понимаю, ты жаждешь расплаты, — выдает служанка подозрительно смиренным тоном.

Что еще за хрень? Что за уловки?

Мягкие ноты ее голоса жалят мои нервы подобно сотням пчел. У меня на этот яд вырабатывается ебически-сильный иммунный ответ. Отек тканей, жжение и зуд. Приступы, мать его, удушья. Анафилактический, сука, шок.

Смотрю на Шмидт, отвесив челюсть. В обмазанные смолой глаза и на губы. В глаза и на губы. Критически долго. Бесконечно. Дышу, будто загнанный вусмерть конь. Дебильнейшее сравнение, знаю. Задрал этот зоопарк! Но прилипшая к нижней части живота раздутая, горячая и пульсирующая балда, вопреки гласу разума, вызывает примитивнейшие ассоциации.

— Что? — выдыхаю, делая вид, что не расслышал.

— Я понимаю, ты жаждешь расплаты, — повторяет зверушка резче.

И мои напряженные мышцы бьют хлесткие разряды.

От всех этих реакций я тупо прозреваю.

— Вовсе не расплаты я жажду, — хриплю под давлением забродивших в моей алкогольной крови гормонов.

Шмидт кривит личико в своей излюбленной полощущей все мои внутренности манере и вопрошает гнусаво:

— Чего же?

Я жажду тебя выебать.

Об этом моя похоть, к счастью, орет мысленно. Это, сука, становится чертовым наваждением. Роковым проклятием.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к этой мелкой дряни.

Блядь…

Боже… Спаси и сохрани.

Иисусе! Я молюсь?

Черт.

Да, я молюсь. Убитая менталка. Половина функций не пашет.

Мне бы зашиться и провести апгрейд.

Но…

Я продолжаю насиловать служанку взглядами.

— А ты, стало быть, раскаиваешься? — уточняю, ступая на скользкую дорожку.

— Что-что? — выбивает мартыха с возмущением, являя миру гримасу с лейтмотивом «Умри все живое!». Удивляет не эта мина. К подобному привык. Поражает, когда она ни с того ни с сего расслабляет мускулатуру и после бурного вздоха бормочет: — Возможно, мне не стоило тебя бить. Но и ты…

Не даю ей договорить.

— Раскаиваешься, — резюмирую в самой резкой форме. Нахраписто и бескомпромиссно. Что бы зверушка ни чувствовала, уверен, что эта подмена понятий не отражает и сотой доли ее эмоций. Судя по всему, она бы с удовольствием снова съездила мне по роже. За работу держится? Отлично. Хватаюсь за это осознание. — Этой ночью будешь послушной, Кеша, — выдвигаю как требование.

Служанку от негодования аж подкидывает.

— Ни за что! — выпаливает, тряся перед моим лицом пальцем.

— Всего одну ночь, дурочка.

— Сам ты дурочка! Куриная жопа! — расходится ведьма.

Я тоже завожусь. Вскипаю от бешенства.

— Неси свои тряпки, блядь! — рявкаю тоном не то что не терпящим возражений, грозящим нести разрушения.

Только вот у Шмидт инстинкт сохранения отсутствует. Вместо того, чтобы отступить, она резко устремляется вперед. Врезается носками своей обуви в металлические наконечники моих туфель. Скалится как животное. Скрипит зубами. Нос свой сморщенный к моему подтянуть пытается.

Я не поддаюсь.

Миллиарды электрических импульсов струятся по моим венам. И я… Потрясенный этими дикими ощущениями, я попросту цепенею.

Сжимая кулаки, выдерживаю перенасыщенный ненавистью взгляд.

Ожоги всех слизистых. Дыхание натугой, с перебоями. Свирепое головокружение. Толчки сердца — разрывные удары барабанной установки. Низ живота спазмами — под мышцами будто что-то живое копошится.

Сознание меркнет.

Теряя бдительность, раздуваю ноздри и втягиваю ядовитые пары Фиалки.

Бах, бах, бах… Поражение.

Хрен знает, что Шмидт видит в моих глазах, но едва я ее схватить решаюсь, она отшатывается, разворачивается и убегает.

— Да, пожалуйста! — горланит по дороге в кладовую. — Быстрее уберусь, быстрее рожу твою забуду! Спать пойду!

Трясу башкой с такой силой, что кажется, будто внутри реально что-то разваливается. Растирая ладонями лицо, перевожу дыхание.

— С-с-сука… — сиплю глухо.

C площадки второго этажа показывается Чара. Выглядывает, очевидно, чтобы убедиться, что я не прикончил служанку. Собираясь с духом, даю знак, что все ок. Тёмыч качает головой и скрывается.

Я с хрипом прочищаю горло и шагаю к холодильникам. Достав упаковку пива, возвращаюсь с ней к дивану. Едва заваливаюсь на подушки, в гостиную влетает злющая как смерч Шмидт.

— Пиздец ты медленная, — троллю ее, сбивая крышку с первой бутылки. — Возможно, было бы быстрее, если бы ты оседлала метлу.

Если бы ты оседлала меня, на хуй сдалась чистота.

Эта злоебучая мысль — молния, которая поражает мой головной мозг. Застываю в очередном потрясении.

— Если я оседлаю, ты улетишь в преисподнюю, Люцифер, — парирует тем временем мелкая зараза.

В один глоток половину бутылки приходую.

Когда сглатываю, чувствую, как нарастает сердцебиение. Перед глазами рябит. В висках тревожным ритмом тарахтит.

Служанка стоит посреди гостиной и с таким видом пялится, будто у меня в самом деле рога выросли.

— Где убирать-то?

Ум-м… Блядь.

Выругавшись вслух, допиваю пиво.

— Твоя задача: убрать всю гостиную, — припечатываю агрессивно.

— Всю? Ты с дуба рухнул?!

— Пока здесь все не заблестит первозданной чистотой, спать не уйдешь.

— Раненый, — рычит служанка, прежде чем врубить пылесос.

Шум махины поглощает выходящий из моего нутра стон.

Эти проклятые вязаные шорты чрезвычайно короткие и преступно прозрачные. Когда ведьма наклоняется, я замечаю не только ее трусы, но и пухлый треугольник плоти под ними, который и обозначает ее как самку.

Адски желанную самку.

Чертовщина, блядь, какая-то! Она мне даже не нравится!

Но меня из-за нее бросает в дрожь.

То, что я вижу сейчас, кажется самым сексуальным в мире выступлением. А ведь

Клиника.

Наблюдая за ней, я с трудом дышу, облизываю пересыхающие губы, покрываюсь потом. Он собирается каплями на висках и на лбу. Меня лихорадит. Я в пяти секундах от падения — от того, чтобы достать член и начать наяривать.

Хочу забрызгать спермой волосы ведьмы, ее задницу, щель, вишневые соски… Блядь… Размазать семя по ее недосиськам. Я никогда таким не занимался. Слишком брезглив. В отношении Шмидт должен быть брезгливым вдвойне. Но она… Сука, она все границы стирает.

Открываю вторую бутылку пива. Дергаясь, впечатываюсь в диванные подушки спиной. По телу судороги идут и сбегает струйками пот. В попытках отогнать все плотнее окутывающий морок, часто моргаю. Хлещу пиво как не в себя. Пламя гашу. За грудиной пенится, будто химическая реакция происходит. Только легче не становится. Напротив. Меня распирает. Я словно в размерах увеличиваюсь. Тело становится огромным и слишком тяжелым.

Вдох. Выдох. Я жадностью обезвоженного бродяги прикладываюсь к горлышку бутылки.

Шмидт носится по гостиной как угорелая. Слишком быстро убирает. Ловлю себя на мысли, что, мать вашу, из-за этого злюсь.

За второй бутылкой сразу же открываю третью. Успеваю сделать один-единственный глоток, прежде чем зверушка, вцепившись щеткой пылесоса в участок пола у дивана, на котором я сижу, пихает свою задницу прямо мне в лицо.

Застываю. Словно завороженный, на скрытую гребаными шортами расщелину смотрю. Я бы мог протянуть руку, сдвинуть ткань и скользнуть внутрь нее пальцами.

Мог бы. Но я не буду.

Блядь, конечно же, не буду. Это Шмидт!

И почему же я бешусь, когда она отходит?! Ведущую руку в кулак сжимаю, только бы не пытаться ее остановить.

На хрен.

Служанка выключает пылесос, и мне приходится взять под контроль свое дыхание. Сижу, накачиваюсь пивом и наблюдаю за тем, как она натирает шваброй пол.

— Почему ты назвал меня Фиалкой? — спрашивает зверушка неожиданно.

Не вопрос — выстрел в упор.

И по моему телу распространяется токсин. Черной паутиной ползет, сворачивая, на хрен, кровь. Всю нервную систему перетряхивает.

Это какое-то колдовство? Что ей, сука, от меня нужно?

— У тебя во рту завонялось? Долго молчать не умеешь? — отмахиваюсь с презрением, которого, к счастью, в отношении нее предостаточно скопил. — Я не настроен с тобой болтать. Так что заткнись и продолжай работу.

— Ой, поглядите-ка, — тянет мартышка с настоебенившей мне издевкой. — Владыка притомился. Владыка не настроен болтать. Только синячить и издеваться над девчонками.

— Заткнись, сказал, — повторяю, тыча в нее пальцем. — Не нарывайся.

— Нет, ну мне интересно, — тарахтит служанка, не переставая вазюкать шваброй пол. — Почему именно Фиалка? Я такого не слышала раньше, но мне показалось…

— Конечно, не слышала! — гаркаю я, достигая очередной точки кипения. Клянусь, до Шмидт меня ни одна живая душа так не драконила! Лишь ее мне охота разорвать на куски. — Ты себя видела? Ошибся я, что тут непонятного? Обернувшаяся в том тралике Фиалка оказалась ночной версией Фионы.

Зверушка замирает.

Устремляя на меня взгляд, прищуривается.

— Ах ты, скотина последняя… Ты только что сравнил меня с женой Шрека?

— Именно!

— Ты поплатишься, — заявляет ведьма, направляя на меня швабру. — Очень жестко поплатишься!

По спине какого-то хера ползет озноб. Но я заставляю себя заржать.

— Порча в действии, блядь, — толкаю со скрежетом. — Ну-ну, мне очень интересно. Если на моем теле выскочит хоть один пучок козлиной шерсти, я дам тебе премию.

— О-о-о, я передумала, дурак! Быть козлом ты не заслуживаешь!

— Правда? — пролонгирую веселье, в то время как член подает сигналы на экстренную эвакуацию спермы. — Что тогда? Что нового придумала, мартыха? Говори. Мне о-о-очень интересно!

— А вот и не скажу! Мучайся теперь!

Я ржу. Она, сосредотачиваясь на работе, с отличительным остервенением заканчивает уборку.

— Все? Ты доволен? Я могу идти?

Мое сердце вновь наращивает обороты. И я, мать вашу, не собираюсь думать, почему это происходит.

Сглотнув, играю челюстями.

— Нет, не можешь, — изрекаю после паузы. Наклоняюсь и выливаю на пол между своих ног пиво. С кровожадной улыбкой откидываюсь обратно на спинку. — Вытирай, зверушка.

Впервые она выглядит реально охреневшей.

Миг. Сладкий миг.

Я проживаю экстаз.

— Сволочь, — шипит служанка. — Какая же ты сволочь!

Бросается с тряпкой к луже. Падает между моих ног на колени. Вбирает влагу.

А я дышать перестаю. Часть жизненно важных органов сокращается и застывает в скрученном состоянии на долгие-долгие секунды.

Что со мной, сука, не так?

Шмидт выжимает тряпку, брызгает на напольное покрытие каким-то средством, натирает до блеска.

Словно безумец смотрю на ее склоненную голову и лью еще.

— Ты дебил?! — кричит она, выходя из себя.

Я делаю вид, что мне смешно. Ржу и, взбалтывая пиво, снова лью.

— Прекрати!

Захлебываясь не просто хохотом, а какими-то сумасшедшими чувствами, которые расфигачили грудь искрами, покрываю пеной растрепанные волосы Фиалки. Она охает от шока. А приходя в ярость, рычит и лупит меня кулаком в бедро. Еще громче смеюсь и выплескиваю хмельное ей на топ. Беснующийся во мне извращенец мечтает увидеть ее соски и, мать вашу, добивается этого.

Глядя на проступившую через мокрую ткань вишню, прямо при Шмидт поправляю через брюки член. Он ощущается словно готовая к взлету ракета. Стискиваю пальцы плотнее, когда понимаю, что рискую взорваться.

Наивная зверушка этого не замечает. Мой хохот и пиво, которое я продолжаю на нее выплескивать, доводят ее до бешенства. Выкрикивая какие-то возмущения, она безостановочно колотит меня кулаками.

— Делай свою работу, — приказываю севшим до хрипоты голосом.

Шмидт реагирует на это требование странным образом. Вздрагивает, отшатывается и, будто укрываясь от порыва ветра, обхватывает себя руками. Тяжело дыша, выжигает мне душу взглядом.

Смех стихает. Я не могу выжать даже ухмылку.

Смотрю на нее и подвергаюсь неистовой сердечной атаке. Нутро в щепки. Ни вдоха, ни выдоха не совершить.

А Фиалка… Вскочив на ноги, она берет ведро, в котором полоскала свои тряпки, и вываливает содержимое мне на голову.

Быдыдыщ! Поток грязной жидкости обрушивается на меня, словно сраный водопад.

— Сука! — горланю я.

Пока протираю лицо и подрываюсь на ноги, служанка выбегает из дома.

Будь как дома, путник.

Люцифер — средоточие зла на Земле. Все, что я презираю — в одном человеке. Вот правда, хуже не придумать.

Трезвый — дурак дураком. А уж пьяный… Ну просто патология!

Удирать от него мне приходится на полном ходу. Клянусь, до этой ночи я на подобных скоростях не летала. Пока бегу, сердце от нагрузки грозит разорваться. Как так-то? Едва не выплевываю легкие, так несусь, а он все равно нагоняет.

Адский сатана.

Осознавая, что разрыв сокращается, бросаюсь в кусты. Кубарем качусь, дабы пройти участок незамеченной. Прежде чем зашиваюсь за пышными конусами кипариса, слышу гребаный смех Фильфиневича.

— Ну и ниндзя ты, панда! Я от тебя хуею! — выкрикивает чудовище. Ржет и ржет, олень. — Ты меня слышишь?! — в рупор орет. — Коза.

Рот себе ладонью зажимаю, дабы сдержать ответку. Средним пальцем в направлении душегуба яростно трясу. Жаль, он не видит.

Рыскает в темноте. Рыскает упорно.

— Шкуру с тебя сдеру и туфли себе пошью. Но сначала ты меня языком своим ядовитым вылижешь. Начисто. Сука. Ты меня поняла, зверушка? Ты попала. Я тебе отвечаю, ты попала. Выходи, блядь!

Пригнувшись, бегу через поляну, уходя в сторону от дома для прислуги. Устремляюсь в маленькое одноэтажное строение с садовым инструментом, чтобы отсидеться там, пока бес протрезвеет.

И вдруг это чудовище накрывает пространство демонических пением:

Ты осталась с ним вдвоем, Не зная ничего о нем... Что для всех опасен он, наплевать тебе. И ты попала

К настоящему колдуну, Он загубил таких, как ты, не одну[1]!

На первых нотах едва не уписываюсь от страха. Но потом напоминаю себе, что Фильфиневич — обыкновенный клоун. И продолжаю бежать. Когда, наконец, прижимаюсь спиной к шероховатой стене здания, сердце грохочет так сильно, что грудь ходуном ходит.

Прикрывая веки, чтобы успокоиться, пытаюсь представить себя в безопасном месте. Далеко-далеко отсюда.

Вот только…

— Где ты, ведьма? Г-где-е ты-ы? — растягивает психопат Люцифер, продолжая забавляться. — Я уже близко. Трепещи. Я очень-очень зол. Меня ебашит по полной. И то, что я, мать твою, грязный… — рычит люто. Обрывает фразу, должно быть, вынужденно. Долбанутый нарцисс! После яростных вибраций содрогается всем телом. — Готовь язык, самка.

Я не из трусливых.

Но…

В этот миг меня колотит.

Говорю себе, что все дело в мокрой одежде. Вот только куда пристроить тот факт, что перед глазами крутится сцена из гостиной? Сумрачный взгляд душегуба, его дьявольский смех и то, как он нахально обливал меня пивом. Во мне клокотал гнев! Но кроме него было еще что-то странное и чрезвычайно волнующее. Что-то, чего я прежде не испытывала. Что-то чужеродное, словно внушенное самим Люцифером. Что-то неправильное и очень опасное.

Улавливаю тревожную тишину, когда нутро покидает рваный вздох.

Черт.

Где этот гад? Где?..

Господи…

Осторожно переставляю ноги. Не отрываясь, по стене плыву. Пока не появляется необходимость отлепиться. Дергаю дверь и забегаю в кромешную темноту. Двигаюсь по памяти, но проблема в том, что я была здесь всего раз. С шумом задеваю какие-то грабли. Край черенка прилетает мне в лоб. Заскулив, чертыхаюсь. Однако продолжаю продвигаться. Суматошно скольжу руками по столешнице с мелким инвентарем. Со звоном рассыпается какая-то мелочь. Снова чертыхаюсь. И снова. Захожусь в панике, пока, наконец, не нащупываю пальцами маленькую огородную лопатку. Уверенно сжимаю ее одной рукой, второй хватаюсь за секатор.

— Так-то! Состригу шерсть с барана!

Разворачиваюсь к двери, стискиваю свое «оружие» и напряженно застываю. Хотелось бы сказать, что бездыханно. Но нет. Дышу часто и громко.

«Он сюда не зайдет. Он сюда не зайдет. Он же тупой! Наверняка до сих пор по округе бегает… Олень…» — твержу себе мысленно.

Однако сердце продолжает разгоняться.

А потом…

Скрипит дверь. И в домик, судя по тяжелым шагам, кто-то входит.

А-а-а, Боже… Инфаркт. У меня инфаркт! Точно-точно.

— Фиалка, — тянет Люцифер тем самым голосом, который меня так рьяно смутил в троллейбусе. Воспаляет мои взвинченные нервы. Делает меня кем-то другим. Не Амелией Шмидт. Возможно, даже не человеком. — Я слышу, как ты дышишь, Фиалка. Я слышу бешеный стук твоего сердцебиения. Я слышу тебя, самка, — задвигает абсолютно нежизнеспособную истину. Бред. Но я задыхаюсь и схожу с ума. Пока Фильфиневич не выбивает, порыкивая: — Мм-р-р… Ты наглая облезлая мартыха. Сейчас пожалеешь, что на свет родилась.

— Будь как дома, путник. Я ни в чем не откажу[2], — выписываю шелестом ему в тон.

В ту же секунду Люцифер оказывается рядом. Толкая меня к стене, стискивает, безумец, ладонью мою шею.

Нестерпимая дрожь раскатами. Голова от неведомых чувств кругом. Тело все в огне. Выжигает до острой боли.

Задыхаюсь. Иль нет?

Темнеет в глазах? Иль нет?

Какая-то непонятная смерть. Я же ничего не вижу!

Проклятый Фильфиневич!

— Ты воняешь пивом, зверушка.

— А ты нечистотами!

Внезапно его дыхание становится слишком осязаемым, близким, горячим, зловещим… Влажными губами по щеке мне мажет — в моей взопревшей груди какой-то фундаментальный камень обрывается. Летит в налитый расплавленным свинцом живот. Удар по всему организму резонирует. Тело утрачивает стойкость. Ноги подкашиваются. Обмякаю, словно тряпичная кукла. Готова лишиться сознания.

— На колени перед Господином, самка.

Вот, что приводит в чувство.

— Сгорит этот сарай, прежде чем я это сделаю. А потом и твоя хата!

Я с трудом сдерживаю гнев, а он… Силой давит мне на плечи.

Честно? Я не собиралась пользоваться своим «оружием». Но когда этот душегуб набрасывается как зверь, с первых секунд столкновения намереваясь меня уничтожить, от токсичной смеси гнева и страха теряю рассудок.

Бью гада металлической лопаткой по макитре. Со всей дури бью! Звон от его чайника стоит эпический. Странно, что он, взвыв, не отключается.

— Получи! Получи! — приговариваю, продолжая избиение.

— Тварь, — разъяряется демон.

Перехватив мое запястье, выкручивает руку, заставляя выбросить лопатку. Я скриплю зубами, рычу, сражаюсь до последнего. Из глаз слезы боли брызгают, прежде чем сдаюсь — первое «оружие» падает на пол. Активизирую второе, когда Люцифер снова начинает давить мне на плечи. Вскричав от злости, приставляю острие к его плечу. Выше не достаю. Просто приставляю, клянусь. Но он как-то так дергается, что конец секатора врезается в его кожу, и вмиг, будто кто-то третий подтолкнул, заходит глубоко в плоть.

Огласивший темноту звериный рев вызывает столь сильный ужас, что из глаз сыплются искры. Не сразу соображаю, что за яркими вспышками следует реальное включение света.

Откинув орудие убийства, прижимаю ладони к нижней части лица.

— Ты ебанулся? — узнаю голос Чары.

— Бля-дь… — стонет Люцифер.

Смотрю на плечо, к которому он прижимает руку, вижу кровь и, задохнувшись от дурноты, медленно съезжаю по стенке.

— Блядь… Блядь… — продолжает стонать мой Хозяин.

Уже лежа на полу, слышу перепуганный хрип Чары:

— Ты что, мать твою, натворил?

— Да ни хрена я не делал! — защищается Фильфиневич резким тоном. — Она меня порезала! Моя кровь! С-с-сука! Мне нужен укол от столбняка. Сейчас! Эта гадина, если не прикидывается, от вида крови отъехала.

— Ебана в рот… — прибивается к стае очумевший Тоха. — Ты че наделал, ослина?!

— Ни-че-го! — выпаливает Люцифер в психах.

— Ты, блядь, забыл, чем с Варей закончилось? Мы договаривались больше такой херней не заниматься!

Кто такая Варя? И чем с ней закончилось? Почему Чара ее вспомнил?

Боже…

— Служанка жива! Просто в отключке.

Конечно, в отключке. Я никогда больше не открою глаза. Никогда.

Боже…

— Кровь хлещет, сука… Сука…

— Возьми какую-то тряпку. Нужно наложить жгут.

— Какую тряпку, Тох? Тут все грязное!

— Ты, блядь, серьезно? Ты сдохнешь, чистоплюй! От потери крови сдохнешь, а не от заразы! Сдохнешь!

— Завали днище!

— Мне звонить матери? — тянет тихим басом Прокурор.

Точно. Прокурор. Так его называли остальные.

Боже… Боже… Меня посадят. Я сгнию в тюрьме!

— Только твоей мамочки тут не хватало, — отсекает идею Тоха.

— В жопу пошел.

— Гандонище.

— Урод.

— Закопаем Фиалку. Лопаты есть, — отмечает Шатохин, посмеиваясь. А у меня от ужаса приходят в движение волосы. — Идеальное место для убийства.

Боже… Меня убьют. Зароют в землю живьем!

— Не надо никого закапывать, — свирепеет стонущий Фильфиневич. — Она жива. Просто, блядь, возьми и отнеси ее в дом для прислуги. Мне нужна «скорая». Срочно.

— Какая, на хрен, «скорая»? — гаркает на него Прокурор. — Я сам тебе руку твою загребущую отъебашу. Пилы, какая удача, тоже в наличии.

— Пошел ты на хуй, святоша!

— Так, заткнитесь все! — прикрикивает на стаю Чара. — Сейчас не время сраться. Нужно успокоиться и действовать сообща. Возвращайтесь все в коттедж. Обработайте и перевяжите рану. Если надо, сами, блядь, швы наложите. Я отнесу девушку в безопасное место.

— Пойдем.

Звук удаляющихся шагов выбивает из моей груди глухое мычание. Слеза по виску стекает, когда один из стаи возвращается и поднимает меня на руки.

— Не бойся, — зачем-то шепчет чертов рыцарь.

Я стискиваю зубы и продолжаю играть роль бессознательного, мать вашу, тела. До самого дома. Чара опускает меня в гостиной на диван и выходит, а я еще минут пятнадцать лежу неподвижно, опасаясь, что все это какая-то еще более жестокая уловка.

Пока принимаю душ, вся трясусь. Да и после согреться не могу. Кутаюсь в два одеяла и со страхом жду утра. Глаз до рассвета не смыкаю. За завтраком не могу себя заставить что-нибудь съесть. Лишь сладкий чай в бунтующий желудок заливаю.

Боюсь идти в коттедж. Долго настраиваюсь.

Может, там уже к похоронам оленя готовятся???

Господи…

Боюсь, но иду.

Впервые без каких-либо глупостей вхожу. Застаю пустой дом.

Что, если Фильфиневич в больнице? Что, если он при смерти? Или, что еще хуже, уже отбросил копыта?

Кто такая Варя? Жива ли она? Что они с ней сделали? И что Люцифер собирался сделать со мной? Мне нужно выяснить все.

Убираюсь с гнетущими мыслями. А после обеда узнаю от Марии, что Дмитрий Эдуардович уехал на все выходные к другу.

Фух. Ну и слава Богу.

[1] «Кукла колдуна», Король и Шут.

[2] «Лесник», Король и Шут.

Это какая-то игра?

Люцифер задерживается на даче Чарушина гораздо дольше, чем на выходные. Заканчивается вторая неделя моей работы в усадьбе, а его все нет. И это прекрасно! Моя жизнь становится тем, о чем я и мечтать не смела. Днем, конечно, упахиваюсь, ведь в отсутствие душегуба не только порядок в коттедже поддерживаю, но и убираю весь первый этаж главного особняка. Однако именно в этом для себя нахожу жирные плюсы — получив доступ к библиотеке, таскаю из нее книги, чтобы зачитываться по ночам приключенческими романами. Тайно, естественно. Если бы Саламандра узнала, что я выношу что-то из дома, меня бы казнили на скотном дворе вместе с теми курицами, обезглавливание которых, что меня ужасно расстроило, недавно узрела.

За птицу я, конечно, пыталась бороться.

— Живодеры! Оставьте создания божьи! Вы должны превозносить их за то, что имеете возможность жрать их яйца!

Увы, слушать меня не стали. Посмотрели, как на умалишенную, и с угрозами прогнали. Осознав, что не могу сражаться до победы, так сильно распереживалась, что у пруда, куда ходила после того, как привезла из дома среди прочих вещей купальник, расплакалась.

— Господи! — обратилась в отчаянии. — Почему ты смотришь на то, что творят твои дети, и ни-че-го не предпринимаешь, чтобы их остановить?! Этот мир так безнадежен! Так бессмыслен!

Выкричавшись о наболевшем и накупавшись, я, конечно же, побрела в дом для прислуги, потому что так же, как все остальные в этом проклятом мире, просто пыталась выжить.

— Ты что думаешь? Что было первым: яйцо или курица? — пристала к втыкающей в телевизор Марии.

— Не знаю… — потерялась явно не ожидавшая такого вопроса девушка. — Яйцо, наверное.

— А я уверена, что курица. Бог бы не создавал какое-то яйцо! Бог сотворил курицу! Каждой твари по паре. И дал им возможность размножаться. Жить! Как это можно не понимать?!

Мария онемела. Я махнула рукой и ушла в свою комнату.

Возвращаюсь в реальность, когда в очередной раз цепляюсь взглядом за висящую в полумраке между стеллажами картину. Я ее уже рассматривала, но тянет снова подойти. Ставлю на полку книгу, которую обметала от пыли, и, включая фонарик на телефоне, шагаю к старинному полотну. Как я полагаю, это семейный портрет — муж, жена и их крошечная дочка.

Мужчина красив до умопомрачения. Женщина симпатичная и очень милая, хоть и, на мой взгляд, излишне пряничная. А малышка — прелестнейший ангелок. Но отчего-то каждый раз жутко становится, когда на них смотрю. По телу не то что мурашки ползают… Настоящие жуки-скарабеи, и прямо под кожей.

— Почему вы здесь? От кого спрятаны? — разговаривать с троицей входит в привычку, потому как тишина ощущается слишком пугающей. — Может, вы чей-то бессмертный шедевр? Дайте-ка я вас сфоткаю и запущу в поиск… Надеюсь, вас не оскорбит… Ой, ну не надо так хмуриться. Щелк! Совсем и не страшно, правда? Интересно, какой это год… Хм… Ну, я вас расстрою: Яндекс вас не находит… Но… Судя по похожим изображениям, ваша одежда — начало двадцатого века. Офигеть! Офигеть же! Но почему же вы здесь? Почему?

Когда смотрела издали, блеск давал медальон женщины. При ближайшем рассмотрении же взгляд удерживают карманные часы, которые мужчина дает дочери. Тянусь к ним бессознательно. А едва дотрагиваюсь, меня словно током ударяет. С приглушенным вскриком отскакиваю. Трясу рукой, сквозь которую прошла черная энергия. Прошла, пронзила сердце и застряла где-то на лопатке.

Дыхание идет на срыв. Пульс бомбит по пунктам.

И мне внезапно становится настолько страшно, что больше там находиться не могу. Подхватив инвентарь,

— Что ты почувствовала, когда его увидела? — всплывает во взбаламученном мозгу бабулин голос.

Это был первый вопрос, который она задала, когда я приехала домой после первой недели у Фильфиневичей.

— Ничего.

— Лукавишь.

— Да ну тебя!

— Я чувствую на тебе его кровь.

Это заявление заставило оглядеть руки. Те, конечно же, были исключительно чистыми.

— Глупости! — вспылила через мгновение. — Даже говорить не о чем!

— Он в долгу не останется. Гораздо больше возьмет. Он…

— Прекрати, Ясмин! Прекрати! Люцифера вообще нет. Нет его. Слышишь меня? Его нет! Я выжила его из дома, ха-ха. Прекрати повторять глупости, иначе я уеду прямо сейчас.

Бабуля замолчала. Но ненадолго. Перед моим отъездом снова заладила.

— Это под подушку положи.

— Что еще за травы? Фу-э. Тут что, чеснок?

— Среди прочего.

— Ясмин! Может, мне зубчик прям на шее носить? Для надежности.

— Делай, что говорю, — прикрикнула бабуля. — А то в хате запру.

Яша поддержал угрозу пробирающим до костей мур-тарахтением.

— Ох… Да положу я! Положу! Никакой жизни с вами нет!

Продвигаясь по коридорам в направлении кухни, думаю о том, что вина за случившееся в домике с садовым инструментом давным-давно испарилась. А способствовали тому сообщения «рыцаря» стаи.

Артем *Чара* Чарушин:Привет. Как дела?

Твоя Богиня:Нафиг твой привет. Что надо?

Артем *Чара* Чарушин:Эй, не будь такой колючкой. Извини нас, ладно? Паскудно все получилось. И если переживаешь вдруг, с Фильфиневичем полный порядок. Придержу его у себя на даче. Пусть остынет.

Я, честно, растерялась, не зная, как реагировать. Красивые и популярные парни никогда не общались со мной. И уж тем более я не сталкивалась с хорошим отношением от богачей. Во всем видела подвох, хоть душой и чувствовала искренность.

«Глупости. Очередная уловка! Наверняка по просьбе Люцифера усыпляет мою бдительность», — убеждала себя я.

Однако нахамить Чарушину так и не решилась. Оставила последнее сообщение без ответа.

Эм-м…

А потом…

В общем, я решила раскопать немного информации о парнокопытных демонах. Сплетни, сплетни, сплетни… Терпеть их не могу! Но, принимая во внимание то, что стадо учится в том же ВУЗе, в котором скоро окажусь и я, пришлось поступиться принципами и пошастать не только в сообществе академгородка, но и пообщаться с охочими в личных переписках. Как выяснилось позже, демонов не четверо, а пятеро. И пятый — та-дам! — женат на той самой Варе.

Она жива! И это чудесно!

Но как она умудрилась влюбиться в одного из этих кретинов? «Голубиная почта» докладывает, что издевались они над ней зверски. Несколько раз доходило до госпитализации!

Скотобаза, блин.

Может, Бойко принудил ее к замужеству?

Странно… На фото и видео, которые я нахожу на их страницах, Варя выглядит счастливой. А еще… У этих двоих есть ребенок. Ребенок! Простите, но этот факт поражает максимально сильно.

Вечером, лежа в своей комнате, жую батончик и смотрю истории всей пятерки.

«Что за идиоты!» — думаю, глядя на то, как Филя с Тохой — олень и лось — танцуют ламбаду.

И понимаю, что улыбаюсь.

«О-о-о… Нет, нет, нет!» — запрещаю себе.

И на следующем кадре в голос смеюсь. Черт! Откровенно ржу. Не могу сдержаться. Чего-чего, а харизмы этим двоим клоунам Бог отвесил с лихвой.

Переварив последние мысли, злюсь на себя.

— Фу-фу-фу, — негодую в сердцах.

Прячу телефон под подушку и ложусь спать.

А утром приходит лихая весть.

— Амелия, ты сегодня снова на весь день в коттедже. Дмитрий Эдуардович вернулся, — сообщает Саламандра за завтраком.

Я, безусловно, понимала, что это в любом случае произойдет. Однако в ту самую минуту чувствую безумнейший страх. Помимо тахикардии, затрудненного дыхания и ощущения гребаного кома в горле, возникает звон в ушах.

Черт знает, почему я так боюсь!

Смогу ведь защититься. Уверена, что смогу.

И все равно трясет.

Чтобы избавиться от ненавистных симптомов, иду навстречу своему страху.

Множество различных сценариев дальнейшего развития событий разворачиваются в моей голове.

Что, если объявит о моем увольнении? Что, если встретит меня огнем? Что, если Люцифер с порога на меня набросится? Что, если он ранит меня в отместку? Что, если свяжет и заставит съесть какую-нибудь гадость? Что, если в порыве осуществить свою угрозу с облизыванием запихнет мне в рот свою туфлю? Что, если встретит с полицией? Что, если он все-таки умер и превратился в зомби?

Божечки…

Сердце колотится с такой силой, что в каждом уголке тела отголоски бьются. Но я тяну на себя дверь и вхожу в дом, чтобы столкнуться со своим ходячим кошмаром.

Вижу Люцифера, и внутри все вмиг замирает.

Полная тишина. Беспробудный сон. Панихида по преждевременно почившей душе.

Дьявол смотрит мне в глаза, и они слезятся. Превращаются в темный бурлящий омут, будто тот ад, который он транслирует — переносящаяся инфекция.

Мощный удар сердца. Гул за грудиной. Запуск спасительного кровообращения. Телу вмиг жарко становится, щеки неумолимо краснеют. Грудь с каким-то отчаянием раздувается, а воздуха все равно не хватает.

Понимаю, что должна инициировать разговор. Задать тон. Вести.

— О, Владыка! Мой солнцеликий! — вытягиваю нараспев. — Милости просим домой!

Фильфиневич прищуривается. Смотрит, будто вот-вот набросится и разорвет на куски.

— Скучала, служанка? — голос затаенной злостью сочится.

— Не то слово, мой повелитель! Жизнь без тебя, как еда без соли!

Люцифер хмыкает и вроде как смеется. Вроде как, потому что мрачность этого действия зашкаливает.

— Значит, не откажешь мне, если позову вечером кое-куда?

— Куда?

— Это сюрприз.

Что он задумал?

Всматриваюсь в лицо, которое в это мгновение — словно магнит. Пытаюсь расшифровать невербальные знаки. Чувствую отрицательные эмоции. Улавливаю негативные аспекты. Осознаю риски. Но парализовавший нервную систему страх заставляет ощущать и иную межличностную динамику. Нечто такое, что манит и пьянит.

— Хозяин продолжает болеть, — выдыхаю как догадку.

— Вот давай только не начинай бесить, — толкает Фильфиневич пренебрежительно.

— Кхе-кхе, — намеренно громко прочищаю горло. — Имей в виду: шикарных нарядов у меня нет.

Люцифер вскидывает брови, пару секунд в недоумении меня изучает, а затем… ржет, скотина.

— Пиздец ты пустоголовая, если решила, что я тебя на публику вывести собираюсь. В месте, куда я тебя зову, нет дресс-кода. Там не будет людей. Хочешь, голая иди, — предлагает вкрадчиво. Успеваю смутиться, прежде чем душегуб добавляет: — Хотя нет, — мазнув взглядом по моему телу, морщится. — Надень что-нибудь, чтобы меня не тошнило.

Фиолетово. Мне фиолетово.

Но по спине какая-то дрожь проскальзывает. Пробивается через позвоночник внутрь. Скручивается холодом в груди. Лицо же еще ярче горит. Кончики ушей ощущаются буквально обугленными.

— Это какая-то игра? — уточняю сипло.

— На поражение.

С трудом сглатываю.

Напоминаю себе, что там не будет друзей

Рассчитывать придется лишь на себя.

Но разве мне привыкать?

— Хорошо. Я согласна.

Молиться на меня будешь.

Неделя вдали от Шмидт должна пойти мне на пользу.

Должна.

Проклятье.

Я обещал Чаре, что оставлю замухрышку в покое. Я обещал себе.

Было время обдумать последние действия. Никому в том не признаваясь, изумиться и устыдиться. В моих поступках не то что логики не откопать… Мой внутренний додик полностью вышел из-под контроля.

А додиком я быть не хотел.

Сдалась мне эта сумасшедшая. По факту наши жизни не должны пересекаться. Она никто. Никакого гребаного влияния на меня не имеет. Так, изредка подбешивает. Сука, бесит капитально, стоит только вспомнить гадину! Но я могу включить игнор. Должен. Не видеть ее. Не отличать от мебели. Не слышать. Пусть чешет своим грязным языком все, что ей, блядь, вздумается. Похуй.

Слова, здравомыслие, достоинство — все летит к черту, едва служанка попадается мне на глаза. Смотрю на нее, и за грудиной разворачивается преисподняя. Полыхают все котлы. Три секунды — мать вашу, всего три секунды — и я, подобно вулкану, готов извергнуть содержимое.

Портал в мир сказочного долбоебизма открыт. Вэлком, блядь.

Додик у руля. Додик выписывает бонусный купон для незабываемого путешествия мисс Ебантуй. И она, мать вашу, вцепляется в этот флаер зубами.

Полночь. Пятница. Июль, тринадцатое.

Поглядывая на часы, жду ведьму у западных ворот усадьбы.

Темноту леса заволакивает густой туман. Лунный свет подсвечивает этот мрак, но не рассеивает. На фоне поют соловьи, ухают совы и стрекочут сверчки. Изредка доносится карканье перепуганных ворон.

Где же ты, моя отрава? Дорога в ад выстлана.

Она появляется по-сучьи.

Дергаюсь от неожиданности, когда в грудачину прилетает камнем. Раздраженно скриплю зубами. Глядя в темноту, замираю в напряжении, пока из ее глубин не выныривает гном с рогаткой. Бесформенная толстовка, капюшон на половину лица… Понимаю, кто это, не просто потому, что жду. Узнаю служанку по ногам, которые она, в отличие от верхней части тела, довольствуясь мини-блядь-шортами, оставила открытыми.

Воспаление похоти. Активация ярости.

Общая энергия под Геркулесовы столбы.

Забываю о звуках природы, когда срывается мое сердце. Оно таранит грудь в том самом месте, где вмятину сделал камень бунтарки. Пульс разрушает мне мозг. Дыхательный процесс становится сложным, как спасательная миссия. Раздувая ноздри, пытаюсь избавиться от всех заслонок, что ведут к закостеневшей тяжести за ребрами.

— Какого хера ты в меня лупишь исподтишка?! — рычу на служанку, едва она застывает рядом.

— Всего-то предупреждающий выстрел из рогатки. Превентивные меры, — умничает та, потряхивая на весу «оружием». — Скажи спасибо, что не из арбалета.

— Да пиздец, какое спасибо я тебе, мартышка, сказать хочу.

Стараюсь не орать, но голос из-за разбушевавшейся злости прям на грани.

— А я хочу, чтобы ты вел себя хорошо, Димочка, — заявляет зверушка, скатываясь на ебуче-милый тон.

Царапает по нервам только так. Я аж дыхание на волне задерживаю.

А потом, оценив ее взглядом, которым говорю, что крайне сомневаюсь в ее адекватности, до хрипа ржу.

— Тогда ты зря пришла, — чеканю мрачным тоном, зная наперед, что она все равно не убежит. — Коза, — припечатываю чисто на избытке эмоций.

Ничего ведь не изменилось. Черт знает, что это за психопатическая хворь, но мне горит ее задеть. Задеть побольнее.

— Продолжишь лезть ко мне, добром не кончится, — цедит Шмидт предупреждающе, пряча рогатку за пояс шорт.

Пока это делает, перед моим остервенело-жадным взглядом мелькает полоска кожи. И я выпадаю из разговора. Туго дыша, пялюсь на живот служанки, даже когда она поправляет толстовку.

Пытаясь прокрутить последние слова, чувствую себя каким-то, блядь, Эдвардом Калленом. Только тот, понятное дело, с зовом крови боролся. А я, сука, с чем?

Какого хера меня рядом с этой самкой так плющит?!

— Это я к тебе лезу? — протягиваю на вибрациях накала. За вопросом вопрос «Ты, блядь, охуела?». Но мне его задавать некогда. Спешу сообщить: — Ты невменяемая!

Пока меня рвет, Шмидт тупо свою любимую противовозбуждающую мину выкатывает — кривится, словно рядом с нами канализацию прорвало. У меня не то что падает член… Вянет все живое!

— Может, пойдем уже? — толкает мартышка, вульгарно жуя передо мной жвачку и нагло выдувая безобразный пузырь. — Че здесь стоять-то?

Откидывая голову, смотрю на небо. Дыхание с шумом перевожу, прежде чем предпринять очередную попытку испепелить Шмидт взглядом.

— Я говорил, как ты меня бесишь?

— Угу, — гыкает зверушка невозмутимо. — Миллион раз.

— Ну с миллионом ты загнула. Сомневаюсь, что ты до него доживешь.

— Или ты, — парирует гадина. — Скорее уж ты, мой Владыка, не дотянешь.

Закусывая язык, давлю улыбку нетерпимости и качаю головой.

— Пошли, давай, — бросаю.

И, разворачиваясь, направляюсь в глубину леса.

Шмидт догоняет.

Какое-то время молча идем. Как на задание. Я продумываю свой странный план, а она… Хрен знает, что у нее в голове. Но вдруг очень сильно хочется узнать.

Слышу, как едва заметно учащается ее дыхание. Замечаю, как настороженно оглядывается. Улавливаю, как периодически на особо резкие звуки вздрагивает.

Кровожадно усмехаюсь.

Веду ее в самое жуткое место с целью бросить там в одиночку.

Хочу, чтобы потеряла, блядь, свою наглость. Чтобы прогнулась в своей упертости. Чтобы на весь лес орала, зовя меня. Чтобы нуждалась во мне.

Мм-м…

Похуй, какой во всем этом смысл. Похуй, сколько логики в моем поступке. Похуй на мотивацию.

Я. ТАК. ХОЧУ.

Других ответов у меня нет.

Шмидт же, оживляясь, глупые вопросы выдвигает.

— А что Динара твоя не приходит? — откровенно, мать ее, издевается. — Вы расстались?

— Не твое сучье дело.

— А другую почему не заведешь, м? Не каждая вывезет твои гастроли, да?

Ржет, гадина.

Поворачиваясь к ней, на миг подвисаю.

— Может, твои гастроли? — высекаю, не переставая шагать. — Вся элита гудит о том, что у Фильфиневича появилась долбанутая прислужка. Тебя боятся. Ждут, пока я перевоспитаю.

— Так, ну на последнее я реагировать не собираюсь. Понимаю, ты в бреду. Но вы че, реально себя называете элитой?

Шмидт ржет, а меня колбасит.

— Молиться на меня будешь, — свирепо предрекаю ей ближайшее будущее.

— Сорри, я другой веры, — отмахивается мелочь.

— Возьмешь мою.

Глаза закатывает.

— Не обманывайся, Димочка.

— Возьмешь, — давлю в тот момент, когда она в очередной раз вздрагивает и неосознанно щемится ко мне.

Грубо отталкивая руку, которой служанка уже почти решилась вцепиться в мое предплечье, увеличиваю дистанцию и быстро шагаю дальше.

Ничего такого, блядь. Но у меня, мать вашу, ускоряется только-только выровнявшееся сердцебиение. Скачок такой крутой, что все реагирующие на этот

Наверное, стоило бы оставить Шмидт прямо там. Я знаю, как незаметно ускользнуть на каждом чертовом клочке своей территории. Однако я позволяю ей себя догнать.

— Кстати… — звучит зверушка запыханно. — Что такого ты поведал матушке, чтобы меня взяли на работу? И главное, зачем, если я тебя так раздражаю? Катерина Ивановна смотрит на меня, как на инопланетное существо!

Наконец-то и я могу заржать, вспоминая об этой гениальной сказке.

— Я поведал, что тебя вырастили в лесу отшельники-старообрядцы, — не успеваю договорить, Шмидт начинает лупить по ребрам. Это только сильнее смешит. Гогоча и отражая удары, не перестаю говорить: — Что лишь после их кончины ты узнала мир, других людей, цивилизацию, бля, и теперь пытаешься социализироваться, но пока еще выглядишь и ведешь себя как дикобраз.

— Ты скотина! Унылый юморист! Безумный шляпник!

— Я не ношу шляпы, — возражаю на автомате, продолжая ржать и отражать тычки.

— О, да! Конечно же! У тебя на башке своя шляпа растет! Это сено весь твой мозг высушило!

— Ну, учитывая, насколько длинные волосы у тебя, — сердито дергаю мелкую шавку за косу, — твои мозги почили с миром гораздо раньше.

— Пошел ты!

Доходит до того, что мы тормозим среди дороги, чтобы дергать и толкать друг друга.

Она пахнет. Пахнет вишней и какими-то цветами. Пахнет до одури приятно. Я не могу не вдыхать. Шарпаю ее, щипаю, косы накручиваю. И дышу. Дышу, сука, как сбежавшийся из ада бес.

— Ты похожа на цыганку.

— А ты — на огромную лохматую собаку!

— Только юбок не хватает. Цыганка-гот.

— Олень-пес! Единственный в мире!

— Твой лучший!

— Что? — выдыхает, замирая.

Охреневаю следом за ней.

Секунда, две, три… Я яростно стараюсь что-то придумать.

Что-то происходит с моим организмом. Я пытаюсь ненавидеть Шмидт. Я ее ненавижу! Подмечаю все ее изъяны. Но мое гребаное тело их игнорирует! Оно диким образом трепещет, словно внутри меня сражаются легионы. Легионы мутированных нервных клеток. Пульс тарахтит, выискивая самую слабую точку для прорыва с шумом носящейся по венам крови.

Я хочу атаковать Шмидт. Больше всего на свете хочу.

Я готов ее разорвать. Не могу отцепиться.

Касаться. Дергать. Задевать. Хоть как-то задевать сучку должен.

Под давлением внутренних ощущений глаза жжет. Девчонка смотрит в них и в этом пламени тонет.

— Дима… — намеревается протолкнуть какую-то чушь.

Качнувшись к зверушке навстречу, до хруста ее руку стискиваю.

— Я хочу тебя ранить, — выбиваю задушенным, хриплым, отрывистым и чересчур, блядь, интимным шепотом.

Чувствую горячее дыхание служанки на своей коже и сдаюсь гребаному полчищу мурашек. Спазмы по телу, и под ребрами открывается какой-то радиоактивный источник, готовый к губительному самоподрыву, посмей я только соскользнуть с ткани толстовки на голую кожу.

— Ты психопат, Люцифер, — шелестит эта бестолковая мелочь.

— Я должен.

— Психопат же…

Хватаю ее за руку и абсолютно, блядь, незапланированно волоку к пруду.

— Куда ты меня тащишь? — возмущается, едва успевая переставлять ноги.

Нас приветствует хор лягушек и камышовок. Служанка не может не понимать, где мы находимся.

— Искупаемся, — ставлю ее перед фактом.

— Ночью, что ли?

— А в чем проблема?

Подтягивая футболку за ворот, ловко скидываю ту с себя и аккуратно вешаю на поручень причала.

Шмидт после ступора одну-единственную реакцию выдает — полувздох-полустон.

— Фильфиневич, ты дебил, — констатирует с жалостью.

— Снимай одежду, иначе швырну тебя в пруд, как есть, — угрожаю как какой-то, сука, маньяк.

— Одумайся, мой Повелитель! Ты подцепишь заразу!

— Я ее уже подцепил. Стоит передо мной и вопит, бактерия.

— Ну от меня у тебя рвоты и диареи пока еще нет. А вот от воды в пруду… у-у-у…

— Я плавал здесь тысячу раз! — выдвигаю очередной пиздеж. — До тебя, зверушка. Это мой пруд. Мои владения. Конечно же, я не умру!

Надеюсь.

На самом деле я отвлекаюсь от паранойи на более важные вопросы.

Что я здесь, мать вашу, делаю?! Что я, сука, творю?!

— Я… Эм-м… Я думала, мы… Мы… Эм-м… В любом случае я не собираюсь плавать с тобой. Это слишком… Слишком…

— Слов подобрать не можешь? Хо-хо! Ты ли это, Кеша? Боишься меня?

— Черта с два, Люцифер! — выпаливает служанка.

И начинает раздеваться.

Умоляй…

Шмидт стягивает шорты, и в поле моего зрения возникают белые трусы. А еще задница, которую они имеют счастье обтягивать.

Блядь.

Напрочь забываю, что собирался снимать обувь и брюки. Цепенею и, раздувая ноздри, на полувдохе торможу дыхалку.

После шаткого оборота, который зверушка совершает, запутавшись в толстовке, моего маниакального внимания удостаиваются засекреченная плавками лобковая зона и непокрытая ими же паховая область.

Замечал ли я подобное раньше? У других девчонок?

Передо мной, можно сказать, каждый чертов день конкурс фитнес-бикини проходит. Никогда особо не засматривался, зная, что все самое интересное начинается на афтерпати.

Что же теперь?

Ума палата. Я, словно нерадивый пиздюк, таращусь на запретный холм Венеры. Все эти намеки на сокрытое, на недоступное мне тело — возбуждают зверски. Я проживаю такое лютое желание, которое не ощущал, увидев впервые абсолютно голую девчонку.

Сердце заряжает лучшую барабанную партию. Молотками долбит в висках пульс. По глазам бьет нехарактерное моему организму, сука, артериальное давление.

Умерший от инфаркта дед передает привет.

Служанка тем временем выпутывается из толстовки.

Поднять перископ!

Глаза наверх, и я рывком тащу воздух. Легкие распирает, но хрен это мне помогает.

Знал же, что стандартные лифчики Фиалка не носит. Готовился. А все равно… Едва она являет миру натягивающие тонкую ткань топа вишни, у меня от похоти нутро жгутом закручивает.

С любой другой я бы уже давно действовал.

Но это, мать вашу, служанка! Долбанутая Шмидт! Дались мне ее нагрудные прыщи!

Я в ужасе от своих ощущений. В конкретном, блядь, ужасе.

Адреналин и кортизол намахивают. Меня тупо трясет от запредельного и не до конца понятного, черт возьми, страха.

Что со мной?

Гоню все черные мысли. Однако, освобождаясь от брюк, чувствую себя конченым извращенцем, который вынужден скрывать свои кринжовые наклонности перед невинным, сука, созданием.

Член из боксеров рвется. В прямом, мать вашу, смысле. Оттянувшая резинку шляпа высовывается над краем. Сжав челюсти, якобы невозмутимо поправляю, чтобы боком лег.

Разгоняюсь и прыгаю в пруд.

Как ни странно, под толщей прохладной воды тревога усиливается. Не могу объяснить, чем это вызвано. Просто… В один момент возникает дикое ощущение, словно я реально в другом измерении оказываюсь. В чужом, мать вашу, теле.

Тонкие пальцы касаются плеча, и меня пробивает острыми волнами тока. Сердце выбирает новый ритм. В голове резко шумно становится.

Страх. Паника. Смертельное притяжение.

Жаль только, ни хрена не вижу. Не вижу, но чувствую нечто большее.

Тянусь к девчонке руками. Только касаюсь, она ускользает. Поднимается наверх, чтобы всплыть.

Бросаюсь следом.

Вдох. Выдох. Отплевываюсь от микроскопических частиц грязи.

— Здесь так темно, — шепчет Шмидт.

Тем не менее я вижу, каким красным является ее лицо.

— Могло бы быть и темнее, — бубню я.

Надеялся, что служанка будет вонять болотом. Но от нее все еще штыном аромат вишни плывет. Походу, в воде этот запах еще ярче раскрылся.

С-с-сука…

Это иллюзия. Определенно.

Гребаная чертовщина.

А если и нет… Шмидт для меня под запретом. Накладываю тройное вето.

Угу. И говорю себе не забывать болтаться в воде, чтобы взбесившийся член на дно не утащил.

Зверушка мало того что травит токсином, визуально терзает, как старая китайская пытка. Сползающая с плеча лямка, яркие ягоды вишни над водой, частые отрывистые вздохи.

— Помни, что меня от тебя тошнит. Держись подальше, — рычу агрессивно. Звание психопата года за мной. Точно за мной. — Черепашка-ниндзя, блядь, — последнее с тем же злым намерением, ссылаясь на расплывшуюся вокруг ее глаз краску, выдаю.

Только бы не думать о том, что стало бы, смой она всю эту грязюку. На хрен.

— А ты, Димочка, помни, что мне на твои нежные чувства пофигу. Даже если ты вдруг блеванешь, я не расстроюсь. Глазом не моргну. У меня же нет твоей паранойи. Я не боюсь испачкаться.

И снова я скриплю зубами. Озлобленный зверюга.

— Тебе обязательно по любому, сука, поводу со мной спорить?

— Если мне есть что сказать…

— Необязательно это озвучивать, — грубо заканчиваю фразу за нее.

— Обязательно, — настаивает Шмидт.

— Заткнись, — обрубаю я.

Выкидываю руку и щипаю замухрышку за сосок. Делаю это раньше, чем успеваю обдумать, что творю. Изношенная ткань ее дешманского топика, как это не странно, не мешает полноте ощущений. Я, блядь, с невъебической четкостью чувствую твердость сводящей меня с ума вишни. Жестко сжимаю, ужасаюсь и резко отдергиваю руку.

Прилив крови в голову. Прилив крови в пах.

Мозг разбухает. Член разрывается, словно дуло самопального ствола.

Сконфуженно застывая, стараюсь не выдать перед служанкой, что буквально, мать вашу, задыхаюсь.

— Олень! Придурок! Вонючий козел! Тебе реально по кайфу надо мной издеваться?

К моему величайшему облегчению, Шмидт в этом действии видит сугубо щипок.

— Да, мне по кайфу над тобой издеваться, — выпаливаю я. — Я хочу причинять тебе боль. Много боли, Фиалка.

— Маньяк!

Я заставляю себя рассмеяться и снова щипнуть ее. На этот раз в безопасное место — за плечо. Этого достаточно, чтобы у меня начали пылать подушечки пальцев.

— Демон! Душегуб!

Я не останавливаюсь — добираюсь до шеи служанки. Сжимаю кожу на изгибе. А потом… Как-то так незаметно запускаю пятерню в ее мокрые волосы.

Толкаю девчонку на себя, пока не встречаемся взглядами.

Напряженный зрительный контакт. Ее крики стихают, моя ухмылка сползает. Шмидт часто моргает и шумно дышит. Жалкие секунды, но по моему телу стреляют хлесткие молнии.

Дабы разрушить неловкую ситуацию и быть способным отцепиться от зверушки, дергаю ее за волосы и снова смеюсь. Она вскрикивает и засаживает мне в грудь кулак. Постоянно забываю, что Шмидт не обычная девчонка. Она дерется, используя все имеющиеся ресурсы. Приняв по неосторожности всю силу ее удара, невольно издаю какой-то сдавленный утробный звук.

— Сука… — отступая, медленно дышу через рот. — Ты задрала, панда, — чеканю, разъяренно глядя на нее из-под упавшей на глаза челки.

— О-о-о, давай еще заплачь, — глумится глупейшее существо.

Молча ухожу под воду. Не хочу ее слушать. Она же продолжает говорить. Тарахтит без заминки. Слышу неразборчивый трындеж, даже когда над головой толща смыкается.

Далеко не отплываю. Покружив, хватаю мартышку за ногу. От ее пронзительного визга дикое удовольствие испытываю. А едва затихает, утаскиваю на глубину. Пропускаю между своих ног. Еще ниже толкаю. Прибиваю ко дну.

Ух-хух, ух-хух, ух-хух… Сердце на разрыв гремит, когда ведьмы касаюсь. По телу проносится дрожь. Ее вибрации не похожи ни на какие предыдущие. Огнем охватывает грудь, позвоночник, поясницу, ягодицы и, конечно же, член. Во всех этих местах возникает тугая пульсация, способная вырабатывать настоящую, блядь, энергию.

Втрамбовываю служанку в ил и поднимаюсь на поверхность.

Вдох. Выдох. Растираю ладонями сморщенное лицо.

Шмидт всплывает через мгновение. Злющая, как сто китайцев.

— Ты дебил?! Ну, погоди! — налетает коршуном, расплескивая в воздух воду.

— Что ты делаешь, идиотка?!

— Корону тебе, Повелитель, поправляю!

— С-с-сука… Оставь в покое мои волосы!

Как не стискиваю руки сумасшедшей служанки, как не дергаю их, отцепить ее от своей гривы не могу. Она же… В пылу драки, для надежности, обвивает мою талию ногами. И это… Ад! Забываю, на хрен, о волосах, которые ведьма, судя по усердиям, вознамерилась рвать пучками. Контакт с ней обжигает. Только соприкасаемся, под кожей фигачат фейерверки. Я воспламеняюсь. И дело даже не в члене, который, будто динамитная шашка с догоревшим под корень фитилем, снова показывается над резинкой боксеров. Что-то отдаленно похожее на экстаз взрывает каждую клетку в моем проклятом теле. Я весь горю. Весь. Полностью.

Чувствую приближающуюся катастрофу, но не сразу могу ей препятствовать. Слишком велик соблазн, когда ко всему прочему к твоему посеченному спазмами животу прижимается запретная горячая щель. Вытолкнув сиплый выдох, скриплю ладонью по чертовой заднице Шмидт.

Она в ту же секунду замирает, а я изо всех сил сжимаю ягодицу.

Знаю, что останутся синяки, но иначе не могу.

Разорвать эту дрянь хочу. Стремлюсь дать понять, что дело лишь в этом. Мать вашу, конечно, лишь в этом!

Оскверняю ее плоть руками, сминаю, щипаю, истязаю.

— Умоляй… — требую, касаясь пылающими губами ее щеки.

Нас шатает. Точнее, только меня, но так как Шмидт на мне сидит, качаемся в этом мороке вместе. Кажется, слюной ее заливаю. Зарычав, кусаю, чтобы иметь возможность коснуться гадины языком. С хрипом выписываю смертельные пируэты. Служанка тяжело дышит и молчит. Она ядовитее, чем я думал, но я пью эйфорию до дна. Скольжу и скольжу по ее блядской щеке. Между нами, определенно, капает — стекает слюна. Ну и черт с ним.

— Умоляй… — повторяю жестче, но голос при этом ломается.

Незнакомые ноты в нем появляются.

Я будто страждущий зверь, потерявший какие-либо ориентиры.

Наконец, Шмидт реагирует. Звезданув меня по щеке ладонью, резко отстраняется, намереваясь соскользнуть вниз. Но я не могу ей этого позволить. У меня мало того что звенит в ушах от удара и пылает в груди от ярости, член в

Сам выхожу на берег и, даже не пытаясь обсохнуть, принимаюсь одеваться.

— Какой же ты психопат! — орет Шмидт после первого глотка воздуха. Я на нее не смотрю, даже когда она рядом оказывается. — Ты слышишь меня? Психопат! — горланит дрожащая сука мне в ухо.

Ноль внимания. Я контужен своими ощущениями.

— Мне с тобой скучно стало, — вытягиваю с идеальным пренебрежением.

У самого же до сих пор сердце колотится так сильно, что в груди чувствуется истончающаяся вмятина.

— Конечно! Убить-то меня ты не можешь!

— Кто сказал? — вопрошаю мрачным тоном.

Провожу ладонью по волосам и иду туда, куда изначально намеревался притащить Шмидт — к поляне с ловушками на крупного хищника. Минут десять бредем по лесу. Бредем, потому что она, безусловно, волочится за мной.

— Мм-м… — мычит мартышка, оглядываясь. — И что это за домик? — спрашивает, указывая пальцем на сколоченный из бревен шалаш.

— Домик? — усмехаюсь я. — Это ловушка на медведя.

— На медведя? — изумление и страх Шмидт выдает высоким голосом. Обхватывая себя руками, заявляет: — Здесь нет медведей.

Конечно, нет. Это остатки декораций для фильма, который год назад снимали на наших землях.

— Конечно, есть.

— Ты врешь.

— Зачем мне это?

— Не знаю, но я уверена…

— В этом лесу есть все: медведи, волки, лисы…

— Олени!

Я замолкаю. Стискиваю челюсти, с ненавистью на эту дичь смотрю. Пару секунд, потому как… С меня, блядь, хватит.

Отворачиваюсь и направляюсь в кусты.

— Подожди меня здесь! — кричу служанке.

— Ты надолго??? — звенит тревогой. — Может, я с тобой???

Выталкиваю из нутра смех.

— Только если согласишься держать член, пока я ссу.

— Что-о-о?! Фильфиневич, ты дебил!

Не оборачиваясь, вскидываю руку и показываю сучке фак.

Прохожу без остановок метров пятьсот, прежде чем достать телефон и написать сообщение.

Твой Идол:Я иду спать. Найдешь дорогу сама?

Твоя Богиня:Ты рехнулся, Димочка?!

За грудиной свербит, но я все-таки ржу.

Твоя Богиня:Фильфиневич!

Твоя Богиня:Дима, вернись за мной! Не будь козлом!

Твой Идол:Как будто если я это сделаю, ты меня перестанешь обзывать.

Твоя Богиня:Ути-бозе, какие мы ранимые.

Сучка.

Твоя Богиня:Может, и перестану, Дим.

Твой Идол:Пиздишь, как дышишь.

Твоя Богиня:Да что тебе надо от меня???

Твоя Богиня:Вернись за мной!

Твой Идол:Умоляй меня.

По телу проносятся волны бешеного трепета, едва вспоминаю, в каком положении были, когда я требовал это от Шмидт в прошлый раз.

Останавливаюсь, потому что более ни шага сделать неспособен. Меня накрывает. Накрывает маревом, которое выжимает из моего организма аномальные реакции.

Твоя Богиня:Ни за что, Люцифер. Слышишь меня? Никогда от меня мольбы не услышишь! Найду дорогу сама! А если не найду, и завтра в лесу обнаружат мое мертвое тело, то… Встретимся в следующей жизни, козел!

На этом сообщении я словно от векового сна пробуждаюсь. Резко и бесповоротно. Бешусь, конечно, из-за того, что Шмидт пишет, будто никогда мне не покорится. Но, мать вашу, бросить ее я не могу! Хрен знает, почему. Думать некогда. Разворачиваюсь, чтобы вернуться, как вдруг тишину леса прорезает жуткий крик.

— Блядь…

Срываюсь на бег.

Я умерла?

Я люблю животных. Больше, чем людей. Честно. Но я все же осознаю опасность, которую те и другие несут. Ночной лес, все его обитатели и издаваемые некоторыми из них звуки погружают меня в состояние лихорадочной тревоги.

Стоя возле этих ужасных ловушек, разрываюсь между мучительной жалостью к хищникам и банальным страхом за свою собственную жизнь.

Твой Идол:Умоляй меня.

Нет, до такого я точно не опущусь.

Что этот демон о себе возомнил?!

«Умоляй…»

Едва мой мозг воспроизводит требование, которое Люцифер выдал ранее голосом, сквозь мое тело тонюсенькими, крайне острыми и безумно горячими вспышками проносится странная энергия.

Фильфиневич ненормальный! Уверена в этом. Но стоит признать, маньяк обладает какой-то магией. Признать и, как он сам советует, держаться подальше.

Внутри все жжет, а внешне бьет озноб, пока я, потеряв самообладание, тарабаню депешу для оленя.

Выдав эту эпистолярную тираду, шумно перевожу дыхание.

— Так-то без тебя в этом лесу только безопаснее, — резюмирую вслух. — А вот это все браконьерство, экзекуции и посягательство на свободу животных… Я буду бороться за их права, Люцифер!

Не знаю, для кого это представление. Фильфиневич, судя по всему, уже далеко от того места, где посмел, скотина такая, оставить меня.

Открываю на телефоне карту и, всматриваясь в географическое изображение, с важным «хах» направляюсь в сторону дома.

— Гад ползучий. Черт рогатый. Царь загробный. Парнокопытный монстр, — по дороге, конечно же, продолжаю извергать эмоции.

Чувствую необходимость это делать, ведь, если совсем уж честно, потряхивать меня начало еще на пруду. И никак эта дрожь не проходит. Я даже начинаю переживать, что зверство Люцифера поразило мою психику.

Заглянув в карту, решаю сократить путь. Схожу с тропинки и ломлюсь к усадьбе по диагонали. Преодолеваю колючие заросли кустов, и вдруг почва подо мной приходит в движение. Молниеносное чувство страха, расщепляясь по нервным центрам, заставляет издать полный ужаса крик. Взмахиваю на инстинктах руками, пытаюсь за что-то зацепиться, но в буквальном смысле стремительно ухожу под землю. За те секунды, что лечу вниз, успеваю представить, как тело пронзят острые копья ловушки, и снова ору.

Какая кошмарная смерть!

Удар о твердую поверхность выбивает из меня дух. Голову от затылка пронизывает болью. Застонав, вырубаюсь.

По ощущениям много времени в отключке не теряю. Каких-то пару минут, и в мое помутневшее сознание прокрадывается чертов гипнотический голос Фильфиневича.

— Эй, эй, эй… — по неизвестным причинам он звучит взволнованно. — Зверушка? Служанка? Шмидт!

Чувствую, как Люцифер суматошно трогает ладонями мое лицо. Когда он не пытается причинить боль, его горячие руки вызывают очень приятное покалывание кожи. Кажется, будто под ней возникает волшебное свечение.

Я не хочу просыпаться.

Тяну время, чтобы подольше ощущать прикосновения мучителя. Планирую лежать и не подавать признаков жизни. Но едва эта мысль окончательно формируется, я резко распахиваю глаза.

Ослепленная светом направленного мне в лицо телефонного фонарика, первые секунды лишь лихорадочно моргаю. А когда зрение фокусируется, в ужасе таращусь на Люцифера.

Его глаза… В них плещется нечто необычное, делающее его другим человеком. Незнакомым. И вместе с тем до жути знакомым.

Фильфиневич натужно дышит и при

Я тоже не способна.

Нутро прошивают дикие спазмы. Легкие, наполняясь кислородом, распирают грудную клетку. Но сердце за секунды отвоевывает территорию.

— Я умерла? — выдыхаю прерывисто.

Голос такой слабый и взволнованный, что будто и не мой вовсе.

— Нет, — хрипит Люцифер, одергивая от меня руки. — Ты не умерла.

— Странно… Я крайне странно себя чувствую… Кажется, очень сильно ударилась головой.

На высокомерной морде лица Фильфиневича появляется то самое презрительное выражения, к которому я привыкла.

Фух. Слава Богу. Кажется, я прихожу в себя.

— Может, у тебя мозги на место встали, — глумится шут.

Я злюсь. Без какой-либо необходимости шлепаю его по рукам.

— Грабли убрал! — рявкаю, игнорируя то, что он давно меня не касается.

Решительно подавшись вперед, сажусь.

В голове тут же начинается пляска. Прижимаю пальцы к пульсирующим вискам и вздыхаю. Осторожно оглядываюсь.

Вокруг темно — фонарик в руке Фильфиневича является единственным источником света. Под моей задницей что-то вроде бетона. А еще… В этом помещении жутко холодно и пахнет погребом.

— Где мы? — пытаюсь выяснить у Люцифера.

— Не имею понятия.

— То есть? — теряюсь я. — Это… Это одна из ловушек? Что, если тут еще кто-то есть?

Поймав в моем голосе жалкие нотки страха, демон ржет.

— Нет, Шмидт. Мы не в ловушке. Это какое-то подземелье, и ты в него провалилась.

— Подземелье?..

— Радуйся, что не канализация. Вот было бы забавно!

— Так, подожди… Я провалилась, а ты как здесь оказался?

— Через тот же люк.

— То есть ты прыгнул за мной? — восстанавливая хронологию событий, все больше удивляюсь.

— Да, — толкает Люцифер как-то непривычно сконфуженно.

Я квакаю от изумления. Дернув его руку, направляю свет фонарика ему в лицо.

— Ты прыгнул за мной? Просто прыгнул? Не имея понятия куда?!

— Ну да, — подтверждает еще более сдавленным тоном. На ходу злится. — И что с того?

— А то, что ты идиот, Димочка! — заключаю триумфально.

— Хватит меня, блядь, обзывать! — цедит, агрессивно надвигаясь.

— Ты это начал, — предъявляю я в ответ, не уступая ни миллиметра пространства. — С моей стороны ответка — жест доброй воли.

— Бесишь, — рычит Люцифер, сжимая рукой мою шею и тараня мой лоб своим. — Как же ты меня бесишь!

Мое сердце за секунды сжимается до размеров крошечной птички. Но трепыхается оно как что-то механическое. Боже! Как снитч[1] из игры в книге о Гарри Поттере!

— Отвали, — огрызаюсь я и отталкиваю Фильфиневича, чтобы подняться на ноги.

Достаю свой телефон и включаю фонарик. Оглядевшись, понимаю, что находимся мы посреди длинного узкого коридора. Люк, через который мы попали в подземелье, находится над нашими головами, но добраться до него, даже если предположить, что кто-то кому-то взберется на плечи, невозможно. Слишком высоко.

— Куда ты идешь? — горланит мне вслед Люцифер, едва я начинаю двигаться.

— Домой.

— Домой? — хмыкает, повторяя. — Разве что в Одессу. Усадьба в другом направлении.

Черт.

Признать свою глупость мне нелегко. Застываю, конечно. Но сразу вернуться не могу. С деловым видом загружаю карту. Удостоверившись в правоте Фильфиневича, раздраженно фыркаю. Но делать нечего. Разворачиваюсь и, держа путь в противоположную сторону, с тем же апломбом важности прохожу мимо душегуба.

Странно, но он ничего не говорит. Молча шагает следом.

В благодарность, которую не должна испытывать, сбавляю тон.

— Ты бывал здесь?

— Каждый день, блин, прогуливаюсь, — грубо толкает бес, прежде чем выдать правду. — Нет.

В две руки освещаем дорогу, но подземелье от этого не становится комфортной средой пребывания. Мне страшно. Страшно настолько, что я щемлюсь к Люциферу.

— Почему ты не предупредил меня, что лазить по кустам — не лучшая идея? Если бы я знала, что под вашими землями находятся гребаные катакомбы — я была бы осмотрительнее!

— Думаешь, я об этом знал?

— В смысле???

— В прямом, блядь. Ты меня не слышишь разве? И я понятия не имею, найдем ли мы из них выход.

Без каких-либо предпосылок торможу. Фильфиневич врезается мне в плечо, скрипит зубами и застывает рядом.

— Ты прикалываешься, да? Специально меня пугаешь?

Свечу ему в глаза. Он стойко выдерживает как рассеянный луч моего телефона, так и мой взбудораженный взгляд.

— Нет, не прикалываюсь.

Лишь после этого отводит мою руку в сторону.

— О, Боже… — почти выстанываю я.

— Ну куда-то же этот коридор ведет, — замечает мучитель резонно. — Никто не строит подземелье без входа и выхода.

— Но, если ты не в курсе существования этого подземелья, вполне возможно, что все входы и выходы давно замурованы.

Озвученные мысли приводят в отчаяние. Я уже собираюсь придаться позорной панике, как вдруг Фильфиневич берет меня за руку.

— Не думай об этом.

Выдвинув этот приказ, он заставляет меня идти. Я бы могла оспорить его требование, как любое другое прежде… Только вот в данную минуту это последнее, чего мне хочется.

Ладонь горит и покалывает. Но это вроде как приятно.

Э-э-э… В том плане, что я чувствую некоторую защищенность. И единство в сложной ситуации.

Господи, мой мозг точно поврежден!

Никому нельзя верить. Никому.

Надо рассчитывать только на себя.

Да, все верно. Через пару минут я вырву руку у душегуба.

В конце первого коридора мы попадаем в небольшую галерею. И там обнаруживаем… Черт возьми, велосипед!

— О, Боже, слава тебе! — восклицаю я, будучи вне себя от осознания, что в этом жутком месте был живой дух. Выдернув руку из огромной лапищи Люцифера, бросаюсь к транспортному средству. — Вот это находка! Слава! Слава! — тараторю, наглаживая раритет.

Фильфиневич моих восторгов не разделяет.

— Эта рухлядь здесь со времен первой мировой, разве не видишь?

— Не выдумывай!

Садюга раздраженно прочищает горло и выдает:

— Если сама не шаришь, блядь, слушай умных людей.

— Ой-йо-йо-йо-йой, — протягиваю я с издевкой. — И где это у нас тут умные люди? Ты, что ли? Олень! Тебе просто нравится надо мной издеваться! — возмущаюсь я. — Только я возрадовалась, так тебе сразу же нужно все испоганить!

— Кончай кривляться, мартышка, — рычит душегуб, толкая меня лбом.

— А ты не бодайся, рогатый!

После этого Люцифер обхватывает мое лицо ладонями и, оскалившись, совершает рывок, чтобы укусить.

Дернувшись, даю ему затрещину.

— Убери свои бивни, маньяк!

— Бля-я-адь… — хрипит он. Мотая головой, трясет гривой. — Как я тебя ненавижу!

На этой фразе во взгляде душегуба возникает демонический блеск. Спешу отвернуться, чтобы не выдать того, что меня это пугает.

— Давай… — сиплю я, отлепляя велосипед от стены. Не глядя на Фильфиневича, толкаю ему раритет. — Садись на сиденье. Поедем домой.

Он позволяет себе заржать.

Вот же психопат.

— Ты рехнулась, что ли? — хохочет ненормальный. — Нет, ты реально долбанулась!

— На руль. Смотри, какой изогнутый. Удобный.

— Изогнутый и удобный у меня хуй.

Я цепенею, прекращая соображать.

— Что, прости?

Подсвечиваю его наглую рожу.

О, ну хоть краснеет, дьявол!

— Ничего, — гаркает, отталкивая велосипед. — Я тебя не повезу.

— Почему это? В чем проблема?

— Ты моя служанка!

— О-о-о, — взвиваюсь я. — Ну, давай тогда я тебя повезу. На раме, неженка! Все что угодно, мой Повелитель!

— На что это ты, зверушка, намекаешь?! Ты, блядь, совсем охренела?!

— Я домой хочу! — ору ему в ответ. — Мне завтра, в отличие от тебя, вставать ни свет ни заря!

Фильфиневич матерится и грубо отбирает у меня транспортное средство.

— Осторожно, дурак! Он же рассыплется, — ругаю его я.

Через мгновение после того, как гаснет фонарик на телефоне Люцифера, он седлает велосипед.

— Садись давай, крикуха, — грубо подгоняет меня.

Запрыгиваю в глубокую впадину руля.

— Если ты намеренно опрокинешь нас… — начинаю с угроз.

— Фонарь держи, — резко обрывает меня демон. — Ровно держи. Я дорогу видеть должен.

— Так? Или так? Как лучше? — угодливо интересуюсь, «настраивая» свет.

— Немного ниже. Еще. Замри, — командует Фильфиневич, заставляя меня внутренне извиваться от негодования.

Пошевелиться физически я не имею права. Не хочется врезаться в стену или еще куда-то.

— Блин… — выбиваю, стуча зубами на первых же секундах поездки. — Ровнее веди! Я себе… Я задницу отобью, идиот!

Идиот ржет и… кусает меня за плечо.

Я визжу на все катакомбы.

— Ты дурак! Бешеный конь!

— Сама ты лошадь. Если бы здесь была повозка, я бы с удовольствием тебя запряг.

Он ускоряется, и я испытываю по этому поводу беспокойство, хоть и стараюсь этого не показывать.

— Кто бы еще кого запряг, Димочка! — заявляю с той же гребаной уверенностью, с которой говорит этот шут. В конце пламенной речи срываюсь: — Куда ты так летишь?! Можно, блин, помедленнее?! Медленнее, Дима!!!

Люцифер гогочет и ускоряется.

— Я люблю быстро. Терпи.

— Дима!!!

— Держи свет, зверушка.

Да держу я, держу. Хоть рука и дрожит.

Господи, все мое тело вибрирует от напряжения.

И дело даже не в отбитой заднице. Этих толчков я уже не замечаю. От мощного выброса адреналина у меня разрывается сердце.

— Дима!!!

Поймав мою слабину, Люцифер продолжает крутить, как одурелый, педали и смеяться.

— Балдеж это… — выкрикивает с гребаным пафосом. — Гнаться по подземелью на велосипеде!

— Это ни капли не балдеж! Это даже не прикольно! Это… Ди-и-има-а-а!!!

Его хохот отбивается от стен туннеля, пока я не перекрываю этот звук своим визгом.

— Дурочка, — выдыхает он мне между смехом на ухо. Зачем-то перехватывает поперек талии рукой. Привстав с сиденья, прижимается и кусает меня за шею. — Фиалка…

Внутри меня что-то расплескивается. Безумнейшее чувство проникает в каждую микроклетку и провоцирует там взрывы.

— Ты на дорогу смотришь? Смотришь? — паникую я.

— Не-а…

И снова кусает.

— Дима!

Сдавшись страху, закрываю глаза. В темноте ощущения усиливаются, но я уже не могу их открыть. Пролетающийся мимо нас воздух холодит мои пылающие щеки, раздувает волосы, обветривает покусанные губы и возводит все мои эмоции и чувства в кубическую степень. Нервная система подвергается критическому испытанию. Сердце набивает шишек и ссадин. Кровь, превращаясь в сумасшедший поток, ищет свой гейзер. Мозг достигает беспамятства.

И вдруг… Мы тормозим.

Если бы не рука Фильфиневича, дернувшись по инерции, я бы слетела на бетон. Благополучно соскакиваю. Выброс эндорфинов — что является обычной реакцией после выплеска адреналина — вызывает эйфорию. Но я все равно ругаюсь и колочу Люцифера.

Он игнорирует мое желание подраться, подтаскивая меня к металлической двери в стене.

Громкий щелчок, ржавый скрежет, и полотно поддается.

Посветив фонариком по помещению, в котором мы спустя несколько шагов оказались, понимаю, что это библиотека.

— Дверь в книжной полке? Твои предки те еще извращенцы! — изрекаю я взволнованно.

Мне не хочется смотреть на портрет. И вообще жутко в этом месте ночью не меньше, чем было в подземелье. Не мешкая, рвусь к выходу.

— Стой, — останавливает меня Фильфиневич уже в коридоре. — Не этим путем.

— А каким еще?

Уволакивает к парадной двери.

— Ночью у черного входа можно нарваться на слуг, — поясняет сухо.

И тащит меня дальше.

— Ну не по клумбам же, идиот! — ругаюсь шепотом.

Просто не могу молчать.

Он, очевидно, тоже.

— Заткнись, а то искупаю в фонтане.

— О, Владыка, я согласна. Только пусть эта писающая рыбка помочится тебе на темечко. Может, полегчает.

— Еще говоришь, что мои предки извращенцы… Это не писающая рыбка, дурочка. Это русалка.

— Я знаю! — гаркаю тем же шепотом. — Все, пусти, дурак, — требую и сама руку вырываю. — Дальше я дорогу знаю, — бросаю на развороте.

Едва пару шагов делаю, как прилетает в спину:

— Беги скорее, ведьма, пока не превратилась в тыкву.

— Если я стану тыквой, ты будешь крысой, — обещаю, не оборачиваясь.

— У-у-у… Боюсь. Жаль, визжать, как ты, не умею! — припоминает, гад.

И разражается хохотом.

— Пошел к черту!

[1] Снитч — маленький золотистый шарик с серебристыми крылышками, летающий над полем во время игры в квиддич.

Застрелись, блин, своим недовольством!

— Ясмин, дорогая, а по фотографии ты умеешь гадать? — захожу издалека.

Только вот бабуля тотчас настораживается. Подняв голову, впивается в мое лицо всполошенным взглядом.

— Ближе к делу, Амелия. Что за фотография? Кому принадлежит? — набрасывается с вопросами, проявляя ту самую тревожную суетливость, от которой я, бывая дома по одному дню в неделю, успела устать.

Жалею, что затронула эту тему. Но быстро отступать — значит, вызывать еще больше подозрений. Бабуля не успокоится, пока хоть что-то не выдам.

— Ну, это не совсем фотография… Точнее, это фотография картины… — протягиваю, подбирая ложечкой брошенную в чашку с чаем сушку. — В особняке Фильфиневичей есть портрет…

— Можешь не продолжать, — обрывает Ясмин так резко, что я вздрагиваю. Тоном, не терпящим возражений, добавляет: — Не смей в это влезать, Амелия.

Прежде чем вскинуть взгляд на бабулю, демонстрируя безразличие к объекту обсуждения, с намеренным пренебрежением фыркаю.

— Никуда я не влезаю. Просто попался на глаза спрятанный от посторонних глаз древний портрет, и стало интересно, кто на нем изображен.

— Вот это меня больше всего и пугает!

— Уф-ф… Что именно?

— Твой интерес к тому, что ворошить не следует!

— Да перестань нагнетать!

Отмахнувшись, закидываю размокшую сушку в рот. Без энтузиазма жую. И вдруг в голову приходит мысль, что Люцифер бы от такого способа употребления продукта скукожился и превратился в чернослив. Раздувая щеки, сдавленно смеюсь.

— Над чем это ты, Амелия Иннокентьевна, гыгыкаешь? Мы обсуждаем

Прижимая ладонь к выпяченным губам, спешно проглатываю пережеванное.

— О Боже, Ясмин! Я о твоем серьезном и думать забыла! Один Тик Ток вспомнила — вот и гыгыкаю! — выпаливаю для убедительности с повышенной эмоциональностью. Не позволяя бабуле и слова вставить, перескакиваю на безопасную тему: — Реня просилась к тебе на расклад.

— О, — изрекает Ясмин глубокомысленно. И зрит, конечно же, в корень: — Очередного долбоеба себе нашла?

Разражаюсь хохотом.

Бабуля матерится редко. Но каждый раз в ее исполнении является эксклюзивным. Выплескивает эти фразочки неожиданно, простодушно и вместе с тем метко. Я попросту задыхаюсь от смеха.

— Ясмин! У меня сейчас чай носом пойдет! — хриплю я на волнах истерики. — Слезы уже льются из глаз!

— Ты просто дурносмех, — заявляет Ясмин строго, но при этом сама с трудом сдерживает улыбку. — Ну вот… Шоб ты мне была здорова! — ругается на эмоциях. — Предупреждала уже тысячу раз, что ваши глупости смотреть не буду!

Возмущается бабуля крайне экспрессивно, однако не проходит и пяти секунд, как она тасует карты.

— Вот как ты так? — изумляюсь, пока делает расклад. — Не видела ведь парня. Ничего о нем не знаешь!

— А мне не надо видеть и знать. Скажи Рене, что не ее полета эта птица, — заключает бескомпромиссно. — И вообще, хватит ей размениваться. До двадцати шести ничего путного не встретит.

— Так и передать? — переспрашивая, кривляюсь. — Учитывая, что ей восемнадцать, знаешь ли, новости нерадужные. Кроме того, Реня еще по работе спросить хотела… — растягиваю, даже не зная, как обрисовать сферу, в которой школьная подруга умудрилась оказаться. — Ей танцевать предложили. Это какой-то элитный ночной клуб. Деньги обещают огромные. Реня переживает… Не будет ли подвоха? Ну знаешь… Не опасно ли там?

— Она с ума сошла?! — выпаливает Ясмин рассерженно. — Ну шая[1]! Таки шая! — ругает Реньку. Трижды крест накладывает, тяжело вздыхает и смотрит на открывшиеся карты. — Это не бордель. Тут ее не обманули. Но само по себе место небезопасное. Люди там испорченные вращаются. Чтобы избежать проблем, нужно быть очень и очень осторожной.

— Спасибо, Ясмин!

Целую бабулю и бегу к Рене с докладом.

Во дворе за столом под увитой виноградом аркой сидят Валентин, его мать и еще несколько соседей. На ходу с ними здороваюсь и, взлетев по металлической лестнице, врываюсь без стука в квартиру Ривкерман.

Встречающая меня Реня прижимает палец к губам и за руку проводит на балкончик.

— Мама после смены спит.

— А отчим?..

— Нет его… Ушел куда-то… Пропал бы уже без вести… — бурчит подруга шепотом. Притягивая поплотнее дверь, взбудораженно сверкает глазюками: — Ну, рассказывай скорей! Я выйду замуж за Трофима? Хотя бы ненадолго? Лишь бы отсюда съехать!

— Эм-м… — мнусь я.

Как ей сказать, что номер дохлый? Не могу. Жалко мне девчонку.

Шлепнувшись на табурет, водружаю локоть на ржавое ограждение балкона и подпираю ладонью голову. Пока думаю, подруга, пристроившись рядом, вручает мне семечки и свернутый конусом газетный лист для шелухи. — Ясмин точно не видит… Говорит, от чего-то там зависит… — сначала немножко привираю. А затем множко: — Ну… В общем, надежды есть!

— Ура! — радуется Ренька, а у меня сжимается сердце. — Спасибо, Лия! Ты настоящий друг, — обнимая меня, продолжает захлебываться восторгом. — У Трофима родители — профессура! Будем на настоящей свадьбе гулять!

— Ну… Я же не сказала, что это будет скоро…

— А долго я его терпеть не буду. Пусть женится и обеспечивает. О-о-о, а за работу что сказала? Может, я там кого получше найду?

— Клуб нормальный. Но нужно быть осторожной. Люди там не очень хорошие встречаются.

— Поняла, — быстро закрывает вопрос Реня. Как обычно, воспринимает только хорошее. — А ты со мной не хочешь пойти? — спрашивает весьма неожиданно. Мы, конечно, занимались танцами всю юность, но я, в отличие от подруги, профессионально себя в этой области никогда не рассматривала. Тем более в каком-то стриптиз-клубе. — Ты же круче меня танцуешь. Зачем тебе тереть полы у высокомерных богачей?

Разражаюсь хохотом — такова моя первая реакция.

— Ты определенно дурная, Ривкерман! То, что я танцую — это три процента успеха. Там же внешность нужна — лицо, фигура... Вот выйду я на сцену, и закидают меня тухлыми яйцами!

Смеюсь, аж за живот хватаюсь.

— Дурная — это о твоей самоиронии, Лия! — злится Рената. — Ты очень симпатичная. И фигура у тебя — огнище. Пропорции, изгибы, пластичность, грация, индивидуальность — ты завораживаешь! Вот смыла бы все это «болото» с лица и перестала кривляться — покорила бы мир!

— Ага-ага… — продолжаю хихикать. — Мне недавно сказали, будто я невоспитанная? Ты тоже так считаешь?

— Извини, конечно… — вздыхает подруга горестно. — Так и есть, Лия.

— Жучка, — обижаюсь я.

Демонстративно отворачиваясь, принимаюсь за семечки.

— Ты замечательный человек, Лия. Но ты не умеешь себя вести как девушка, — рубит Реня правду-матку, пока я смачно плююсь в бумажный пакет.

В раздражении гримасничаю больше, чем всегда.

— Много ты, моя нежная подруга, понимаешь… Это же фильтр на дебилов!

После этого заявления уже вместе смеемся.

Сидим до поздней ночи. Ривкерман рассказывает мне о своем новом кавалере, а я ей — обо всех связанных с Фильфиневичем хохмах.

— Из твоих слов — это реально придурок, — морщит свой милый носик Реня.

— Король придурков, — поправляю ее, дабы выдержать масштаб беды.

— Не представляю, как ты терпишь! Я бы рыдала после каждой его выходки. Ну куда это годится? Щипки, укусы, дерганья, оскорбления… Какой-то подонок!

Я равнодушно пожимаю плечами.

— Психопат. Мажоры в большинстве своем такие.

— Ну не скажи… — не соглашается витающая в облаках подруга.

— Знаешь… — проговариваю, погружаясь в собственные мысли. — Во владениях Фильфиневичей много странностей. Вот даже этот портрет… Почему он спрятан? Потом подземелье, о котором нет информации в исторических записях, которые я нашла в библиотеке особняка… Спросила Саламандру… Не напрямую, конечно… Так, завуалированно, вроде как в шутку… Ты бы видела лицо грымзы! Думала, она меня проглотит, как анаконда!

— Ауч, — выдает Реня, ежась. — Саламандра — второй человек, которого я сугубо по твоим рассказам боюсь.

— Я должна все выяснить… И про это подземелье, и про картину! Пока не понимаю, почему, но это важно.

— Будь осторожна, Шмидт.

— Ты тоже, Ривкерман.

К загадкам династии Фильфиневич возвращаюсь, едва вхожу в квартиру Ясмин. Та неожиданно просит показать ей картину, на анализ которой я намекала днем.

Сама лишний раз на портрет не смотрю. Ткнув на нужное изображение в галерее телефона, передаю гаджет бабуле. Она же… Изучает недолго. Буквально мгновение. Но за это мгновение дивным и крайне пугающим меня образом чернеет. Именно чернеет! Никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы кожа человека приобретала

Пока я силюсь закричать, дабы позвать на помощь сидящих во дворе соседей, Ясмин удаляет фотографию из галереи и отдает мне мобильный.

— Эту картину нужно сжечь, — заявляет сиплым голосом секундой позже.

— Сжечь??? — ошарашенно переспрашиваю я.

— Да. Привези портрет домой. Я проведу обряд.

Не сдержавшись, нервно смеюсь.

— Как ты себе это представляешь? Рама восемьдесят на шестьдесят! Наверняка еще и тяжеленная. И вот я, как ни в чем не бывало, выхожу с ней из библиотеки. Да меня сожгут! Меня! Не картину! На месте!

Ясмин качает головой.

— Рама мне не нужна, Амелия. Ясно-понятно, что, прежде чем выносить, ее нужно разобрать и свернуть полотно в рулон.

— Что происходит? Мы сейчас реально обсуждаем, как украсть антиквариат из дома стальных магнатов? Я не сплю?

— Не передергивай.

— А потом что, Ясмин?! Когда Саламандра или сами Фильфиневичи обнаружат пропажу… Что потом, а?! Да и не хочу я ее сжигать! У тебя бредовые идеи!

— У меня бредовые идеи? Это ты, дорогая моя, не понимаешь, во что ввязалась!

— Ну и хо-ро-шо! — паясничаю на эмоциях. — Не будем это обсуждать!

Только заставить Ясмин молчать не так-то просто. Полночи спорим. Вонючий зануда Яша, что совсем неудивительно, поддерживает бабулю при каждом удобном случае.

— Начни нормально говорить или замолчи, — срываюсь на деда-кота. — У меня от твоего мяуканья уже мозг гудит!

— Не перегудит, — защищает бабуля мохнатого.

— Вы, двое! — обращаюсь к преступному синдикату эзотериков. — С меня хватит!

С этим заявлением ухожу спать.

Около часа меня еще колбасит. Думаю обо всем, что выдала Ясмин, о тайнах проклятых Фильфиневичей и о самом главном нарыве — гребаном Люцифере. Прогнать все эти мысли из головы невозможно. Отрубаюсь лишь тогда, когда не остается сил находиться в сознании.

Утром сбегаю до пробуждения бабушки. Не желая ждать маршрутку, которая идет в академгородок и прибывает прям под ворота усадьбы, добираюсь старой дорогой. Семь километров, к счастью, идти не приходится — подвозит какой-то добрый местный житель.

Завтракаю, переодеваюсь в униформу и бреду к коттеджу.

Люцифер, будь он трижды неладен, вероятно, гулял ночью до поросячьего визга. Лично меня в своем свинюшнике встречает и выглядит при этом свирепее, чем когда-либо.

— Что за старик тебя сегодня привез?

Ни тебе «Здрасьте!», ни «Как доехала?».

А я, между прочим, тоже на взводе, едва его увидела. Мелкой трескучей дрожью колошматит. Все жизненные показатели в аварийном режиме пашут.

— Тебе какое дело? — грублю гаду в ответ.

И он, что вполне ожидаемо, включает ублюдка на полную.

— Думаешь, ебаря заимела, чем-то лучше стала? — лезет с непонятными нападками, пока я иду к подсобному помещению за хозяйственным инвентарем. Не сразу соображаю, что этим плохим словом он называет того самого мужчину, который подвез меня к воротам усадьбы. А когда соображаю… Оборачиваясь, упираю руки в бока и утыкаюсь в наглую рожу Фильфиневича демонстративно скучающим взглядом. — Помоложе никто не клюнул, да, зверушка? — принижая в очередной раз мою внешность, душегуб кровожадно скалится. — Твоего старика даже папиком не назовешь. Или ты действуешь по принципу: круче бати только дед?

Каков подонок!

Вообще ненормальный?! Ни одной здоровой извилины в мозгу?!

Дионардо Недовинченный! Нарцисс занюханный! Коровья лепешка! Мордокрылый питохуй!

Один Бог знает, чего мне стоит сдержать пылающее внутри негодование, но я оставляю выданное им чертово дерьмо без ответа. Наверное, впервые так обдуманно поступаю. И дело не в благоразумии. А в невесть откуда взявшемся инсайте: игнор зверски бесит Люцифера.

Смерив исчадье ада жалостливым взглядом, медленно отворачиваюсь, беру тележку и иду с ней в гостиную.

Господин Психопат дар речи теряет. А пару минут спустя и какой-либо интерес со мной препираться. Зафутболив в стену пивную бутылку, агрессивно взлетает на второй этаж.

Оставшись в одиночестве, с трудом перевожу дыхание и принимаюсь за уборку.

Внутренне, конечно же, киплю. Каждой клеткой злюсь. Трясет меня феноменально. Но монотонная работа оказывает терапевтический эффект. Драю полы, ковры, стены, диваны, все столешницы и прочие твердые поверхности на протяжении долбаных пяти часов.

И все было бы прекрасно, если бы придурок не высовывался.

Так нет же… Чтобы выкатить мне претензию за медлительность, он сбегает вниз раз шесть.

— Я не сижу! — рявкаю, теряя терпение.

— Но и не особо шевелишь своей задницей!

— Гребаный ты… Повелитель! — ору, швыряя в тазик тряпку. Под «Повелителем», безусловно, подразумевается нечто менее-менее-менее почтительное. Из лексикона самого Люцифера. Матерное и оскорбительное. — Отцепись от меня! — шиплю предупреждающе, тыкая в него трясущимся пальцем.

— Ты должна поменять белье на моей кровати прямо сейчас, и не ебет.

— Я тебе сказала, — чеканю по слогам, — скоро до твоей комнаты дойду! Сказала!

— Ко мне через полчаса девушка придет.

Услышав это, резко сглатываю. Отмечая, как при этом действии в звенящей пустоте моей головы сокращаются какие-то мышцы, замираю.

Сердце, больно врезаясь в грудную клетку, идет на ускорение.

Я моргаю. Раз, второй… Невидящим взглядом на Люцифера смотрю.

— А мне-то что, Фильфиневич?! — режу сталью, наконец. — Шакаль ее в гостевой комнате!

Пульс разрушает мне мозг. Долгое мгновение непрекращающийся гул — все, что я слышу.

— Ты не в праве здесь орать, служанка! — высекает размытый силуэт, против которого настроены все мои системы. — А вот я в праве тебя поторапливать. В праве быть тобой недовольным!

— Застрелись, блин, своим недовольством! Ясно?! Хотя о чем это я??? Из говна пули не выйдет!

— Я. Тебя. Придушу.

Выдав еще какой-то рев, Фильфиневич бросается ко мне. Но я перемахиваю через диван и на предельных скоростях бешеным смерчем взвиваюсь на второй этаж. Заскочив в спальню душегуба, пытаюсь закрыться внутри, но он толкает дверь, прежде чем я успеваю провернуть замок. Толкает с такой силой, что я от нее отлетаю. Приземляюсь на задницу. В этом же положении, нащупывая ладонями пол, подобно какому-то таракану пячусь назад.

Демон гогочет и надвигается.

[1] Шая — недалекий, непутевый человек.

Я уже говорила, что ты ведешь себя как подонок?

В очередной гребаный раз мое тело парализует неведомое ранее чувство страха. Клянусь, такое случается только с Люцифером. Еще одна загадка рода Фильфиневичей. Загадка, которую я должна разгадать.

Господи, как же он действует на меня!

Хуже галлюциногена.

За всю мою жизнь никто меня так психологически не терзал. Мой мозг теряет разумность. Мой организм убивает себя физически.

Улыбка душегуба стынет. Расширенные и блестящие глаза безумца также в одном положении замирают. Но при этом он не прекращает приближаться. Надвигается, будто опоенный колдовским зельем маньяк. Словно не может иначе.

Мне визжать охота. Змеей извиваться. Кицунэ кричать.

Вести себя

С трудом сдерживаюсь. Заставляя свое тело повиноваться, встаю на ноги. Выдергивая из подставки гитару, как дубинкой на Фильфиневича замахиваюсь.

Демон в лице меняется. Все краски с этой наглой рожи стекают.

— Ты че, бля? Совсем никаких берегов не видишь?! Ты, бля… Ты, бля, знаешь, сколько эта гитара стоит?! — фонтанирует злобой, не приходя в себя от потрясения. — Сейчас же оставь, на хрен, инструмент!

— Сейчас же отойди от меня, горилла! — парирую я.

— Одна царапина, зверушка! Одна! И ты у меня в пожизненном рабстве! — предупреждает вибрирующим от ярости голосом.

Я же, невзирая на удушающий ком в горле и расшатывающую тело дрожь, стараюсь демонстрировать уверенность и позитивный настрой.

Сердце на амбразуре. Ребра — преграда, но не стальная. Не защищают сейчас, а калечат. В груди пыточная — душа разбивается.

— Ахаха, — хохочу напоказ. — Мечтай, мухомор бесячий!

— Ты, бля… Лупоглазая поганка!

Знает же, что в гневе я слабоумна, и все равно продолжает надвигаться.

— Дима! Дима! — выкрикиваю в панике. — Одумайся! Остановись!

Но… Он не сдается.

Шаг, второй… И я трескаю Хозяина гитарой по голове.

Бам-м-м-м-м-м-м-м… Гул такой нас накрывает, будто кто-то в гонг ударил.

Фильфиневич стонет и качается, однако быстро в себя приходит. Взбешенно зарычав, едва не сломав мне руки, вырывает инструмент. Даже не попытавшись оценить урон, отбрасывает гитару на кровать. Соединяет пальцы на моем запястье. Но закрепить кандалы, к счастью, не успевает. Я дергаюсь и ускользаю.

Спасибо Богу за мой маленький рост!

Юркаю под стол и, опрокинув кресло, перебегаю в безопасную зону. Однако Люцифер оказывается быстрее, чем я рассчитываю — налетает сзади. Перехватив своими чертовыми ручищами поперек тела, со звериным ревом отрывает меня от пола.

Я визжу от ужаса, а демон приговаривает:

— Попалась, рабыня! Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю?..

Страх пронизывает мое тело током. Подрагивает каждая, даже самая мелкая мышца. Не человек я, а трансформаторная будка. Звенящая и вибрирующая с особой частотой — не просто в режиме стандартной работы, а будто перед взрывом.

Фильфиневич швыряет меня на свою разобранную кровать.

— Ты будешь молить о пощаде, — добивает, наваливаясь.

Я извиваюсь.

Пытаюсь его ударить, пытаюсь поцарапать, пытаюсь спихнуть с себя — ничего не получается.

Держит так крепко, что от отчаяния плакать хочется. Меня, черт возьми, трясет, аж подбрасывает, а он нерушим! Протяжно рычу, чуть зубы себе не стираю, пока в горле не возникает саднящая боль. Повторяю попытки пнуть, ударить, сдвинуть Люцифера.

— Начинай, блядь… — хрипит он со странными интонациями, словно сам на каком-то пределе находится. — Умоляй меня. Умоляй.

Частые срывающиеся вздохи — все, что я способна производить.

За грудиной что-то бурлит и делает меня вялой.

Не хочу смотреть душегубу в глаза. Упираюсь до последнего. Но в какой-то момент он проскальзывает рукой под мою голову, дергает за волосы и силой вынуждает принять преисподнюю дьявольского эбонита.

Сталкиваемся, и мое раскаленное, словно уголь в доменной печи, сердце клинит. Нервные клетки поют ему реквием. Но саундтрек мигом становится тревожным, с пульсирующей шумовой основой и ритмичными ударами.

Люцифер, надвигаясь, сокращает расстояние между нашими лицами.

О Боже…

— Дмитрий, — за строгим окликом следует тихий стук. — Я прошу прощения. Можно тебя на минуту?

Господи… Да это же мать демона!

Будь за дверью кто-то иной, мы бы, скорее всего, не услышали. Катерина Ивановна же пробивается в морок нашей взаимной и огнеопасной ненависти. Первые звуки ее голоса, и Дима стремительно слетает с кровати. Я — следом за ним.

Суматошно поправляю рассыпавшиеся волосы и задранную униформу, когда он приглушенно выпаливает:

— Сиди здесь. Не высовывайся. Я скажу, что у меня подружка.

Угодливо киваю.

Потому как это тот самый момент, когда я понимаю разумность его слов. Хозяйка, очевидно, слышала крики и возню. Нельзя, чтобы она узнала, что мы с ее сыночком деремся.

Дима выходит. И лишь в ту секунду я допираю, в каком накале пашет мой организм. Я едва не взрываюсь.

Замирая, заставляю себя перевести дыхание. Несколько планомерных процессов совершаю, прежде чем сердце чуть-чуть успокаивается. Полностью волнение не уходит. Меня продолжает потряхивать, и в голове творится сумбур.

Патлатый динозавр! Смердящий выхухоль! Сервелатный аспид!

Принимаюсь за уборку, чтобы быстрее отвлечься. Подбираю с пола стул, ставлю на подставку гитару и возвращаюсь к кровати.

В комнату врывается Фильфиневич.

— Катерина Ивановна ушла? — спрашиваю, чтобы сбить его с заготовленной программы.

— Ушла.

Он явно собирается что-то сказать. Но в этот миг я сталкиваюсь с чем-то подозрительным и теряю к придурку интерес.

— Что за…

Резко отдернув руки от одеяла, с которого собиралась снять белье, машинально вытираю пальцы о мягкую ткань униформы.

Застываю. Всем телом содрогаюсь. И в следующие несколько секунд не дышу. В шоке таращусь на странное беловатое пятно.

— Это… Это…

Конечно же, мне никогда не доводилось видеть мужскую семенную жидкость в реале. На кое-каких видео — да. Но вот так… Это мерзко! И это адски смущает. Как бы ни бесилась, выразить свое возмущение вслух не могу.

Люцифер красный, будто только со своей любимой сковороды слез, но при этом пялится на меня и агрессивно ждет реакцию.

А я, глядя на него, едва дышу.

— Чего застыла, панда Кунг-фу? — вопрошает, когда пауза затягивается. — Мне еще полдня ждать, пока ты, блядь, соизволишь убраться в моей комнате?

— Да ты… Ты специально это сделал! — ору я в ярости. На фоне эмоций в очередной раз меркнет то, что гребаный мудак — хозяйский сын, что я завишу от его семьи финансово, и что для меня жизненно важно открыть тайны династии Фильфиневич. — Урод! Понял меня?! Урод!

Урод остается исключительно спокойным. Словно только и ждал моего взрыва. Ну, конечно! Любыми путями меня доводит!

— Га-а-ад!

Губы Фильфиневича расползаются в улыбке.

Он очень доволен. Очень!

А я все сильнее злюсь!

— Прекрати долбаную истерику, Шмидт, и делай, черт возьми, свою работу.

Сцепляя зубы, шумно втягиваю носом кислород. Он ощущается горячим, зараженным какой-то непереносимой химией.

— Я уже говорила, что ты ведешь себя как подонок? — меняю нервный тон на едкую тягучку, которая его так раздражает.

— А ты, блядь, лучше, что ли? Звезданутая дракониха! Ты шикарно мне подыгрываешь!

Выставляю перед его лицом средний палец.

— На! Видел? Ненавижу тебя!

— А мне похуй! Ясно?!

— Так заткнись, наконец!

— Сама заткнись!

Забывая о нем, переключаюсь на более важное дело. Наоравшись, опускаю взгляд и издаю какое-то дурацкое всхлипывание. А за ним — монотонное мычание. Встряхиваю руками — раз, второй, третий, четвертый… Настраиваюсь на отвратительное задание.

— Я сейчас уберу, — цежу сквозь зубы. — Но предупреждаю, еще раз так сделаешь,

— Да ты совсем охренела, принцесса какашек! Забыла, кто тут босс?!

О, Боже! Сколько пафоса!

Я прям ржу.

— Явно не ты, идиот! Я на тебя не работаю!

— Да что ты?! С чего это ты так решила, а? Нет, я, блядь, пожалуй, прямо сейчас научу тебя уважению!

Психопат застает меня врасплох. Хватает за руку в районе локтя и тащит к стене. Толкнув между лопаток, принуждает вжаться в нее лицом. Фиксирует положение моего тела своей гребаной лапищей так, что не пошевелиться, и вдруг… Чертов маньяк задирает юбку моей униформы.

Я визжу. Забившись в отчаянии, до хрипа кричу.

Такой гнев меня охватывает, что кажется, дай Бог шанс добраться до Фильфиневича, голыми руками разорву.

Но… У меня не получается! Я не могу освободиться, как ни бьюсь.

А Люцифер… Он, блин, сечет мои ягодицы какой-то плеткой!

Это больно. Это оскорбительно. Это, мать вашу, адски злит.

Я вне себя от ярости.

Хочу проорать, что после такого точно его убью, и никакие последствия меня не остановят. Но ни слова вымолвить не могу. Задыхаюсь, всхлипываю и кричу.

Пока он, набесившись, сам не отпускает.

Обернувшись, в приступе беспрецедентного безумия набрасываюсь на демона. Он, к моему удивлению, почти не сопротивляется. Словно чувствует, что я не успокоюсь, пока не пущу ему кровь. Расцарапываю ненавистную рожу. И едва алые капли падают на безупречную белизну рубашки, меня начинает мутить. Шумно втянув воздух, стремительно отворачиваюсь.

— Уходи! Дай мне убраться!

— Шмидт, я…

— Уйди, прошу!

И… Как ни странно, проклятый мучитель покидает спальню.

Правда, напоследок, сволочь, оставляет послание:

— То-то же. Знай свое место, служанка.

Столько в его голосе самодовольства, высокомерия и злости, что сердце болью отзывается.

Я ничего не отвечаю. Неспособна.

Меня колотит так сильно, аж губы дрожат. Внутри будто что-то рушится. Я теряю опору и не понимаю, почему так происходит. Все, что осознаю — страх и гнев.

Ненавижу Фильфиневича сильнее, чем когда-либо.

Больше не думаю о том, в чем испачкано постельное белье. Без каких-либо эмоций сдираю и заменяю новым. Навожу в комнате идеальный порядок. А под самый финал, свирепея от доносящихся с первого этажа звуков счастливого девчачьего смеха, выкидываю вопиющую пакость.

Лезу в минихолодильник, достаю оттуда глазированный протеиновый батончик, разогреваю на утюге и пристраиваю плывущий кусок между подушками барина. На простыню выливаю пиво. Прикрываю все это одеялом и выбегаю из комнаты.

«Надеюсь, дама сердца демона примет это желтое пятно за мочу, а батончик — за какаху», — уповаю меж разобравшим грешную душу смехом.

Когда спускаюсь вниз, босс-кровосос со своей крысой перебираются на террасу. Только их спины провожаю взглядом. При виде Фильфиневича меня захлестывает жаром ярости. Едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него в новой атаке.

Из-за плохого настроения девка меня злит не меньше. Закипаю каждый раз, когда она хихикает.

Спешно заканчиваю с уборкой в гостиной, прячу инвентарь и по-тихому ухожу.

Люцифер догоняет эсэмэской.

Твой Идол:Рабыня! Ты покойница!

Твой Идол:Надень вечером все самое лучшее. Ночью по твою душу приду!

Я вздрагиваю от жути, которой меня накрывает.

Сорвавшись, как дурочка до дома прислуги рысью несусь.

Лишь добравшись до своей комнаты и закрывшись на все замки, пишу ответ.

Твоя Богиня:О-о-о, я надеюсь, что свидание моего Владыки и леди Давалки на подготовленном мной ложе любви прошло фантастически!

Твой Идол:Феерически, блядь.

Я ее проучу. Подчиню. Сломаю. Воли лишу.

Все больше моя жизнь походит на ебаный цирк. Цирк, в котором я, сука, с азартом выступаю.

Не могу остановиться.

Я подсел. Люто. Сражаясь со звезданутой служанкой, получаю извращенный кайф. Вошел, блядь, во вкус. Вижу ее, уничтожить желаю. Когда же Шмидт нет рядом, еще сильнее шатает. Все нутро зудит от маниакальной потребности найти гадину и сделать ей больно.

Уже можно ставить заключение, что я нездоров психически?

У служанки выходной, а я бешусь.

Какого хера? Она устала, что ли?

— Эй, удод! — орет мне на ухо Тоха, перекрывая шум прибоя, крики чаек и выплевываемую динамиками пляжного бара попсню. — Ты где завис?

Все ждут привычной клоунады. Шатохин в этом деле мой главный напарник. Если я подкисаю, не с кем разыгрывать партию. Остальная братва обычно подключается в процессе.

А я не знаю, что им рассказывать, если сам в этот момент вспоминаю, как купались со Шмидт в пруду. Или как мчались вдвоем на велике.

На велике по подземелью, блядь!

Нет, таким делиться с пацанами я точно не готов.

Как она визжала… А как пахла… Аэронаркотик! Изгрыз ее, где только мог. Эта девчонка ощущалась иначе, чем все остальные. Она была совсем другой. Между ней и остальной массой female есть колоссальная разница. А в чем именно эта чертова разница заключается, я сказать не мог.

С-с-сука… Да что со мной?!

Все, на хрен, хватит! Еще я не мозолил мозги мыслями о какой-то служанке!

Смерив Тоху ленивым взглядом, умышленно выказываю лосю пренебрежение.

— Ваше присутствие, сударь, утомляет. Подите прочь.

— Сам поди, шевалье. В короткое сексуальное путешествие.

— Попрошу, гад! Я граф.

— Ах, простите мне мою, кибенемат, необразованность!

— Какая интеллигентная беседа, сук, — ржет с нас Чара.

— Высокие отношения, — выписывает в свою очередь Прокурор.

Фильтруем базар, потому что с нами малыха Бойки. Бойка — близкий кореш. В данном случае речь не про фамилию, а про кликуху. Точнее — не совсем про фамилию. Бойка — позывной Кирилла Бойко. Он один из пятерки. В начале этого года отвалился от нашей звездной компашки. Отвалился неожиданно. В двадцать лет вдруг женился на своей сводной сестре и заделался семейным человеком. Теперь если видимся, то в основном, как сегодня, со всем составом Бойко.

Останавливая взгляд на этом составе — Кире, Варе и лежащей в коляске Нюте — в который раз недоумеваю, что можно вот так вот, ни с того ни с сего, в столь молодом возрасте втрескаться. Нет, Варя, конечно, красотка, но разве этого достаточно, чтобы сделать свой главный жизненный выбор? Как они поняли, что это навсегда?

Варя ест мороженое и периодически дает его Киру. Лижут один рожок на двоих и целуются, даже не задумываясь, что это, блин, крайне негигиенично. Но с этим еще ясно-понятно, не все, как я, сознательные. Смущает откровенное проявление чувств. При том, что в прошлом я неоднократно видел Бойку в процессе траха. Но то другое. Плотское не

Окей, короче. Не мое дело.

Служанка мне вчера что сказала? Что займется каким-то таким расследованием в моей, сука, усадьбе. Про подземелье все хочет знать. И еще одна из гребаных картин ей покоя не дает. Меня в подельники метит.

Ну, по крайней мере, подбивала спросить у матери про наши родовые катакомбы.

Я сказал: «Ни хуя!». Чисто из чувства протеста.

Почему я должен для нее что-то выяснять? Кто она такая, блядь?!

— Второй час Владыка перед зеркалом вертится, — всплывает какого-то хера, как под конец субботы с притворным сочувствием троллила сучка. — Нечего надеть?

— Рот закрой, — отрезал я.

Однако зверушка, что уже неудивительно, успокаиваться не собиралась.

— Она носит все лучшее сразу. Туфли, платья, шелка и стразы, чтобы шаловливый твой разум не влюбился в другую заразу[1]…— запела чушка, продолжая натирать полы.

— Угомони таланты, сказал, — снова на нее прикрикнул.

— Уже и петь нельзя? — с этим вопросом невинные глазки состроила. — Хозяин не в духе?

— Держись подальше!

Не в духе! До сих пор, блядь, не в духе!

Мне скучно. Без долбанутой служанки скучно.

Говорю же, подсел на войну со стервой. Без этой дуры жизнь не жизнь, а зеленая тоска.

Закинув мне лапу на плечо, Тоха пытается объять необъятное. Терплю, когда, наваливаясь, трясет. Даже удушающий захват игнорю. Пока этот чмошник не лезет к волосам. Резко пресекаю рвение растрепать мне гриву.

— Матом тебя прошу, испарись, — пробиваю идиота в грудь.

Он, конечно же, отражает удар — засаживает кулаком мне в плечо. Все это сопровождается завуалированными ругательствами и безудержным смехом. Толкаемся, пока в воде не оказываемся.

— У меня мобила в кармане, дебил, — предупреждаю я.

— Водонепроницаемая.

— Это не значит, что я планирую проводить испытания бренда.

Только это говорю, Шатохин наваливается, и мы оказываемся под толщей воды.

Остальные дебилы, включая лизуна мороженого, присоединяются к заплыву. Едва показываем головы над уровнем моря, бросаемся в рейд наперегонки. Побеждает, как это часто бывает, Прокурор — у Халка гребки двухметровые. За что мы его толпой и топим.

— Гондоны, — разъярятся тот, отплевываясь. — Самого мелкого калибра!

Всем легионом ржем.

— Среди нас нет того, кого может задеть твоя блядская шутка, — напоминает Бойка снисходительно.

А я с мимикой Эйса Вентуры[2] и его же голосом добавляю:

— Мы все под Чернобылем грибы собирали.

После этого следует полный разнос. Хохотом, как громом, все море накрываем. Нептун, мать вашу, просыпается.

Что чуть позже подтверждает Бойкина Варя:

— Вы так гоготали, что все купающиеся на вас зависли. Что там такого смешного было?

— Эта тайна покрыта мраком, — протягиваю я загробным тоном. Склоняясь к ней, резко выдаю: — Бу!

После того, как Варя вздрагивает, конечно, смеюсь.

— Осторожно, граф. Это моя жена, — отбивает жену Бойка.

— Ну что сказать, ну что сказать?.. — кривляюсь я. — По-моему, Центурион всегда сама за себя постоять могла, — воскрешаю старое прозвище Вари.

— Это не значит, что я буду ждать, пока она тебе по кумполу настучит.

— Кумпол не трогать! — возмущаюсь превентивно. — Повадились всякие ироды мой святой образ портить…

Бойки уходят купаться, а на нас оставляют дочку. Та, выждав минут пять, начинает вошкаться. Малыха совсем крошечная — месяца три-четыре. Естественно, никто из нас, кроме Чары, который тоже, как назло, куда-то свинтил, не имеет понятия, как взять эту мелочь на руки. Как дебилы смотрим втроем в люльку.

— Просто качай долбаную коляску, — выписывает бесценный совет Прокурор.

— Я, блин, качаю, — отрезаю раздраженно.

Не просто качаю. Буквально трясу. Для четкости выполнения трюка даже задницу с шезлонга подрываю.

— Почему тогда она продолжает кряхтеть? — хмуро озвучивает мою же мысль Прокурор.

— Ты дебилище! Она не кряхтит, — тянет за мелочь мазу Тоха. — Это что-то на младенческом. Возможно, даже позитивный вайб.

— Не похоже, чтобы она была довольна, — все больше нервничаю я. — Сморщила нос, и все лицо, глянь, как покраснело… Бля… Что, если она сейчас закричит? — предполагаю встревоженно.

— Ну, закричит и закричит, — пожимает плечами Тоха. — Дети часто ревут.

— Может, ей жарко, — предполагает Прокурор. — Дай ей воды.

— Ты идиот? Как я это сделаю? А если она захлебнется? — выпаливаю, пребывая в ужасе от перспективы. — Лучше я попробую ее взять на руки.

Едва это говорю, два неандертальца — Тоха и Прокурор — в панике на ноги подрываются.

— Ты дебил?! — орет первый.

— Не вздумай ее трогать! — добавляет второй.

Сидящая рядом тетка над нами откровенно ржет.

— Ничего страшного не случится. Ваша девочка уже головку держит, — успокаивает она нашу одичалую троицу.

Нюта выдает несколько громких звуков, которые напоминают стартовые ноты сирены. Я без промедления ныряю под козырек коляски. Оценив объект с головы до ног, просовываю ладони малыхе под руки и вынимаю ее из люльки.

С опаской на расстоянии ребенка держу.

Делаю круг, вращаясь с Нютой вокруг своей оси. Прокурор с Тохой не дышат. Тетка снова хохочет.

— Прижмите малышку к груди, — выписывает она новую дельную рекомендацию.

Только я это делаю, Бойкина дочка довольно улыбается.

Важно отсвечиваю эту эмоции.

— Видали? — свищу парнокопытным. — А она милая. Вся такая розовая. И пахнет хорошо. Ангелок.

В этот момент Нюта поджимает ноги ближе к животу и с громкими «фанфарами» надувает подгузник экскрементами.

— Гребаный единорог! — ругаюсь я в потрясении.

Тоха, хватаясь за свое плоское пузо, складывается пополам. Прокурор с ним на пару ржет, но при этом еще и орет:

— Только не урони ее, чистюля! Только не урони!

— Да держу я! Держу! Держу, как бомбу! Черт! — горланю в ответ.

Всех спасает прибывший с коктейлями Чара. Он, конечно, тоже гогочет, но, быстро сориентировавшись, оставляет свои стаканы на столике и забирает у меня ребенка.

Я иду в уборную, чтобы вымыть руки с мылом. Дебилоиды догадываются о причинах и на весь пляж это, суки, комментируют.

Вечером собираемся у меня огромной толпой. И вот вроде бы все есть — доступные чиксы, музыка, бухло. А я не могу расслабиться. Какое-то ебучее чувство не позволяет полноценно веселиться, хоть напоказ я и играю — мол, все неизменно.

Что еще мне делать? Не жаловаться же. Как я выплесну этот стрем? Хочу жахнуть свою страшную служанку? Да ну на хуй!

— Мне нужно ведро крови, — извещаю Шатохина, когда клеммы уже прилично залиты алкашкой.

— Что? — удивляется тот. — На черта?

— Хочу зверушку напугать.

— А смысл? Ты себя слышишь? Зачем ты ее кошмаришь?

Я краснею. Адски сильно и чрезвычайно палевно.

Пульс мгновенно подскакивает до смертельных позиций.

— Потому что она бесит, — скриплю с ненавистью.

— Так уволь ее. В чем проблема?

— Это слишком просто. Хочу вдоволь наиздеваться.

— Больные фантазии? — пьяно

— Да похер, что он говорит! Это просто игра! — заверяю я уперто. — Найди мне кровь. И никому об этом ни слова. Даже Прокурору.

— Как скажешь, урод.

— Сам урод, — отражаю беззлобно. — Парнокопытный. Лось, блин.

— А ты олень. Смешарики в деле.

— Да пошел ты!

Всю ночь полощу отравленный организм спиртом. И все равно продолжаю думать о Шмидт. Какие-то тупые выводы о ней делаю. И, естественно, строю планы мести.

Ни отца, ни матери у зверушки нет. Друзей, я убежден, тоже. Ебарь, если рассуждать чисто логически, также отсутствует. Ну, кто к ней подойти рискнет? Разве совсем неадекват… Так она ведьма строптивая — быстро отпор даст.

Уверенность скоропостижно сдыхает, когда вижу, как утром Шмидт подвозит к усадьбе какой-то старик.

Выхожу с понтом на пробежку. После ночи хрючева, да-да. Не терпится выкинуть свежий номер, вот и подгребаю к воротам встречать мартышку. Вижу этот беспредел, в ту же секунду в жар бросает. Семь ебучих потов сходит. В теле физические и психологические изменения происходят. Ускоренное сердцебиение, натужное дыхание и бушующий грохот пульса — полбеды. Шокирует свирепая боль, которую я ощущаю по всему периметру грудной клетки. Так люто жжет, что кажется, будто кожа от плоти отделяется.

С трудом заставив себя двигаться, ухожу ошарашенным.

С ебарями катается. Как пить дать катается.

Горло забивает горечь разочарования. А за ним подтягивается звериная ярость. От тела, пока шагаю, натуральным образом вибрации идут. Трещит напряжение. Раздаю в природу, желая все живое превратить в пепел. Если бы это было возможно! Изнутри сгораю.

Никого видеть не хочу! Все заебало!

Залетев в коттедж, штормом по гостиной проношусь. Увеличиваю оставленный крайней валерьянкой урон. Насрать!

Я убью ее! Я. ЕЕ. УБЬЮ.

Если скачущее по всему грудаку сердце не ухайдокает меня раньше.

Весь день Шмидт меня бесит. Зачем-то делает вид, что мои слова ее больше не цепляют. А вдруг реально не цепляют? Нет, не может быть. Довожу ее, пока не взрывается. После фаера, который служанка выдает, удар гитарой по репе заряжает под крышечку. Готов хату развалить, так меня колотит. Рабыню, конечно же, сбиваю первой. Собираюсь ее зубами на куски рвать. Но, блядь… Дьявол в очередной раз уводит фокус на похоть. Невзирая на выдоенные полчаса назад кубометры спермы, член из дубины ярости превращается в обличительную башню.

А эта ведьма еще извивается, царапается, брыкается... Кипучая лава подо мной бьется. Мистическое существо. Как можно быть настолько, ебана в рот, возбуждающей с таким, блядь, отравляющим душу лицом?

Суккуб, сука.

Но я, конечно, справляюсь. Не трогаю ведьму. Вообще никак. И дело не в том, что мать приходит. Она здесь ни при чем. Ябыи без вмешательства не стал переводить эту войну в сексуальную плоскость.

Да я бы сдох от омерзения. Однозначно.

— Дмитрий, — обращается ко мне мама, заставляя забыть о первобытных подкатах к служанке. Рядом с родителями по привычке держу нервы в спящем состоянии. Чувствую себя благовоспитанным и невозмутимый дворянином, что бы мы не обсуждали. — Через две недели возвращается твой дядя Марк…

Известие потрясает.

Какого черта ему здесь делать?

— Прошу прощения, мам, — позволяю себе прервать. — В каком смысле «возвращается»? После стольких лет жизни в Италии? Надолго?

Мать поджимает губы. Это, пожалуй, единственный раз, когда она смеет выразить свое отношение к грядущему, сука, событию.

— Насовсем, Дмитрий, — ошеломляет тихим ответом.

После того, что натворил? На кой хуй он здесь нужен?

В голове сплошной мат. Не в состоянии изъясняться нормально. Потому, буйно таращась на маму, тупо молчу.

— Я надеюсь, проблем не возникнет? Хотела тебя предупредить заранее… — уводя взгляд, берет паузу. Снова смотря мне в глаза, озвучивает убийственную просьбу: — Дмитрий, я надеюсь, ты будешь вести себя сдержанно. Много лет прошло, вопрос давно закрыт, проблемы нет…

— Хорошо, мам, — резко ее останавливаю. — Это все? А то меня там девушка ждет.

— Все.

С гудящим баштаном возвращаюсь в спальню. В попытке отвлечься, довожу ситуацию до очередного кризиса. Когда служанка в очередной раз хамит, прижимаю к стене и задираю на ней платье. Хлещу по заднице, которую мечтаю отыметь, плеткой. БДСМ в работе. Только вот залить поруганные ягодицы спермой, как бы ни хотелось, не представляется возможным.

От этого еще сильнее злюсь.

Как же меня кроет! Как же рвет от желания стянуть со служанки трусы и взять сзади у стены. В этом беспомощном положении, когда она даже пошевелиться неспособна.

Едва ослабляю тиски, она атакует, как кобра. Раздирает мне лицо, я этого вообще не замечаю. В венах бьется похоть, которую я только рад вместе с кровью спустить.

Нельзя к ней приближаться. Табу. Запрет. Харам.

Кручу этот текст как мантру. Непрерывно кручу.

Я же ее реально казню. Самым суровым способом казню!

Веду в спальню шалаву. С ней все максимально прозрачно — чисто перепихон. Без какого-либо душеебства. Пока раздеваю блондинку, ищу, блядь, схожесть со служанкой, на которую так агрессивно дрочу.

Схожести нет.

Где еще такую долбанутую найти?!

Закрывая глаза, целую надушенную куклу и мну ее слишком большие сиськи. Она постанывает, выгибается… И вдруг как заорет!

В светлых прядях мы обнаруживаем растаявшую в шоколадное дерьмище шоколадку. А под плоской задницей пигалицы — вонючее пивное пятно.

Мать вашу… После этого пребываю в таком бешенстве, что даже не реагирую, когда кукла уходит. Крушу в спальне мебель. Сгораю в агонии своей ярости.

Сука, что эта служанка себе позволяет?!

— Не обижай девчонку… — всплывают в сознании напутствие мудрого Чары.

Да как ее не обижать-то?!

Ее выходки за гранью зла! Этому не может быть никаких херовых оправданий. И я не стану делать поблажки.

Я ее проучу. Подчиню. Сломаю. Воли лишу.

Она еще будет меня умолять. Будет!

С этими мыслями я и влезаю ночью в окно спальни служанки.

[1] «Зараза», Н. Басков.

[2] Эйс Вентура — одна из ролей Джима Керри.

Думала, сможешь меня обойти?

Да, блядь. Да.

Цирк продолжается.

Я, граф Дмитрий Эдуардович Фильфиневич, пробираюсь в комнату своей чертовой служанки. Падение достоинства ниже земной оси. Корежащий душу уровень кринжа.

«Никто об этом не узнает», — убеждаю себя.

Толкнув болтающиеся на ветру створки, перемахиваю через подоконник.

Я здесь. Я на месте. Я, черт возьми, реально шагнул за черту!

Останавливаюсь, чтобы глаза привыкли к устоявшейся в спальне темноте.

Сколько Шмидт здесь? Третью неделю? А воздух уже отравлен ею.

На первом же вдохе задыхаюсь.

Глаза еще ничего не видят, однако воображение

И все. После диких разрядов меня начинает колотить непрерывно.

С улицы доносятся раскаты грома. В любой другой момент я бы разозлился, что не додумался взять с собой зонтик. Не терплю запах дождя на теле. Не выношу ощущение грязной, собранной со всего мира влаги. Но в данный момент… Мне похер на то, как я буду возвращаться.

Тяжелый выдох. Надсадный вдох.

Сердце высаживает ворота в преисподнюю.

Каждое новое наполнение и очередное освобождение легких сопровождаются влажным хрипом. Дышать сложнее, чем при двухстороннем воспалении. Если бы в помещении находились какие-то звуковые датчики, меня бы уже засекли.

Терморегуляция, судя по пылающей коже и выступившим на лбу каплям, тоже сбита к чертям. Пока шагаю в сторону показавшейся во мраке кровати, влажными становятся спина и ладони.

БАМ!!! Сверхмощный удар сердца. Одуряющий. Убийственный. После него только писк в ушах остается. Кардиограмма рисует длинную прямую. А все лишь потому, что мое зрение высвечивает очертание тела служанки.

Она накрыта с головой. Ни сантиметра голой кожи. Даже блядские косы спрятаны. Но мой биологический мотор берет разгон на фатальный темп.

Сжимаю челюсти, и все равно пропускаю сдавленный ржавый стон.

Да сколько можно сходить с ума?!

Злюсь. Как же я, мать вашу, злюсь!

Агрессивный рывок. Колено на кровать. Пальцы под край одеяла. С приглушенным и вибрирующим от нервов зловещим смехом сдергиваю со зверушки защиту.

Сдергиваю и застываю. Глаза ощутимо кровью наливаются. Жжет адово. Буквально выпаливает.

С-с-сука… Шмидт нет!

Вместо нее под одеялом две продолговатые подушки. Лишившись самообладания, в бессилии колочу их кулаками. И в конце концов разбрасываю по спальне.

Дебил. Идиот. Олень.

Я реально рассчитывал, что хитрая ведьма, зная о том, что я приду, откроет мне окно и в ожидании наказания ляжет в постель?!

Нет, я не дебил. Дебилище!!!

Выскакиваю из дома прислуги. Как угорелый обходными путями к своему коттеджу несусь. Накрапывающий дождь с каждой чертовой секундой набирает силы. Я промокаю, несмотря на то, что всю дорогу бегу. По телу толпами мурашки шастают. От них меня передергивает, едва наизнанку не выворачиваюсь.

Под давлением этих ощущений крепнет очаг ярости. Она делает новый виток. Посягает на вершины, о существовании которых я не ведал до сегодняшнего дня.

Через парадную дверь не вхожу — там заготовлен сюрприз для зверушки. Врываюсь в коттедж через задний двор. Врываюсь и замираю. Сквозь разбивающий виски пульс прислушиваюсь к звенящей тишине.

Шаг, второй… Бездыханно крадусь по гостиной.

Нащупываю в кармане брюк фонарик. Медленно его вынимаю и, так же плавно поднимая, направляю тонкий луч света на главный вход. Едва дверь отходит от рамы, резко врубаю полную мощность. Ослепленная этим заревом служанка в тот же миг совершает ответный рывок. Только броситься на меня дрянь не успевает. Два шага по целлофану, которым я предусмотрительно обтянул прихожую, и Шмидт, замерев, принимает обрушивающиеся ей на голову литры крови.

Глядя на разворачивающийся спектакль, я и сам застываю.

Несколько чертовых секунд не могу ни пошевелиться, ни слова вымолвить.

Выцепив кровавую фобию Шмидт, целенаправленно к этому представлению шел, но не подозревал, что зрелище окажется настолько потрясающим.

— Какого черта ты прискакала, зверушка? — высекаю гневно. — Думала, сможешь меня обойти?

Она вздрагивает. Вздрагивает так сильно, что мне на секунду становится страшно. За нее.

Что за дерьмо?

Это тонкая паутина чувств, в которой я сам путаюсь и залипаю.

На хрен. На хрен. На хрен!

Гоню жалость, или что там еще, сворой адских псов. Шмидт моего сострадания не заслуживает.

А у тебя оно есть?

Я не знаю. Я уже ничего не понимаю!

Служанку продолжает ломать. И меня, как ни злюсь, вместе с ней. Растирая глаза, в попытках совершить вдох долбаная зверушка всхлипывает и… В моем паскудном сердце вновь что-то ломается. Кажется, словно из слаженного механизма выскакивает какая-то мелкая, но крайне острая деталь. Врезается в чувствительную часть плоти, она вызывает сумасшедший очаг боли. Боли, от которой я готов кричать.

Откинув фонарик, с гремящим нутром шагаю к Шмидт.

«Просто не хочу, чтобы она отключилась…» — убеждаю себя впопыхах.

И замираю.

Потому как служанка срывается с места. Несется на меня. Готовясь к драке, на автомате ухожу в сторону. Но долбанутая траекторию не меняет. На безумной скорости мимо меня пролетает. Через раздвинутые двери выскакивает на террасу. Ее поливает дождь и освещает молния. Но она и на это не реагирует. Лишь раз вздрогнув от рассекшего ночь грома, на том же разбеге прыгает в бассейн.

Едва Шмидт скрывается под водой, я, пользуясь временным одиночеством, натужно перевожу дыхание. Грудь так раздувает, что ребра трещат. Пока назад опадает, в глазах возникает жжение.

Часто моргая, спешно пытаюсь прийти в себя.

С-с-сука… Я ненавижу дождь. Но я выхожу под падающие с неба струи, чтобы встретить выныривающую из-под толщи порозовевшей воды Шмидт.

— Ты гребаная скотина!! — горланит истеричнее, чем обычно.

Ее трясет. Голос рвется. По мокрому лицу стекает не только дождь, но и краска со сверкающих яростью глаз. Кое-где на лице въелась кровь. Волосы и вовсе кажутся полностью ею пропитанными. Такой чумазой я зверушку еще не видел, но именно сейчас она завораживает. Завораживает, как нечто аномальное.

Мерцающие над ее головой молнии придают образу ту роковую мистичность, которая меня триггерит с дня нашего сраного знакомства.

Фиалка.

Сердце в коме. Это прессинг лежачего. Опорный огонь и прострел за грудиной. Ощущается так, словно за ребра настоящий разряд влетает. Ушедшая в отказ мышца оживает. Каким-то безумным и абсолютно, мать вашу, чужеродным ритмом заходится. Открываются шлюзы. Валят из закромов непонятные чувства. Да такие мощные, что тело судорогами бьет, и ноги подкашиваются. С огромным трудом сохраняю неподвижность.

Стискиваю челюсти, сжимаю кулаки, напрягаю каждый дрожащий мускул. Во всем такую силу проявляю, что кажется, треснут кости.

Новый ослепляющий раскат грома, и вдруг перед глазами возникает странный мираж.

Сплетенные обнаженные тела. Мужчина и женщина. Лишенный четкости кадр.

Всего сотрясает, когда это «вижу». Мотнув головой, прогоняю марево.

Сука, я, что ли, реально тронулся?

Что за херь? Ведь я даже не под градусом!

— Ты меня слышишь, чертов ты душегуб?! — прорезается в подернутое поволокой сознание визгливый голос служанки.

Смотрю на нее и понимаю, что от ударов за грудиной уже терплю физическую боль.

Это последствия глубокой и многогранной эмоциональной связи.

Так откуда она?!

— Вылезай из воды, — рявкаю на зверушку разъяренно.

— А то что?! — протестует она.

И дрожит при этом так, что аж зубы клацают.

— Вылезай из

Не в состоянии адекватно объяснять, что в грозу находиться в бассейне опасно.

— О, простите окаянную, Владыка, что посмела загрязнить вашу купель!

По мне льет, а я стою. Стою и не могу пошевелиться.

Я ненавижу… Ненавижу дождь!

— Шмидт! Ты, на хрен, уволена! — выталкиваю, задействовав не только весь своей гнев, но и другие агрессивные чувства.

Это срабатывает.

— Что?! За что?! Ты не можешь меня уволить, Фильфиневич! Только не ты!

Сверкнув глазюками, служанка бойко рассекает воду, чтобы подплыть к лестнице.

«Только не ты!»

Ума не приложу, отчего эта фраза так пригружает. Ширяет непонятными эмоциями. Эмоциями, которых я хочу избежать.

Разворачиваюсь, чтобы зайти в дом.

Делаю шаг и краем глаза замечаю, как звезданутая дракониха швыряет мне в спину металлический стул.

Едва успеваю уйти в сторону!

Предмет мебели пролетает мимо и с дребезжащим грохотом приземляется в углу террасы.

— Ты, блядь, совсем ебанутая?! — ору я, обернувшись.

Но зверушке похер. Мокрая уродливая мышь уже подхватывает второй стул и без каких-либо сантиментов бросает его мне в грудь.

Это больно. Но дело, естественно, не в голой физике. Психологически срываюсь с цепи.

Прокричав матерный лозунг, бросаюсь на Шмидт.

Она дура дурой, но старается спрятаться — забегает за тяжелый стеклянный стол. Только для меня больше нет преград. Хватаюсь за край столешницы и с ревом переворачиваю махину.

Не знаю, как служанка успевает отскочить.

В тот миг мне реально похрен.

К грохоту металла добавляется звон бьющегося стекла. Это возбуждает слуховые рецепторы и воспаляет до предела нервы.

Мои и Шмидт.

И с той секунды стартует, мать вашу, реальный погром.

Зверушка запускает в меня декоративными светильниками. Я пуляю в ее сторону керамическими горшками. Плевать на растения. Моему врагу, увы, тоже. Пригнувшись, пока туя над головой свистит, Шмидт следом за мной на тяжелую артиллерию переходит. Сучка мало того что мелочь юркая, так еще и тварь беспощадная. Мне то и дело прилетает в баштан. Через три ее атаки лава сочится с брови и со скулы.

А еще этот проклятый дождь! Хлещет по раскаленной коже!

Когда кинутый мной горшок задевает плечо Шмидт, испытываю двойственные чувства. С бешеным удовлетворением все понятно без вопросов. А что же в груди сжимается, так что душа расчехляется?

С-с-сука… Как меня задрали эти ощущения!

Благо служанка швыряет свой горшок. Мне прилетает в лоб, и все волшебным образом проходит.

Ненавижу ее! Ненавижу дождь!

Разразившись благим матом, с трудом подрываю с плитки самый большой прямоугольный желоб.

Битва Титанов, мать вашу!

— Держись, Шмидт!

Совершить бросок не успеваю. Моя зверушка, испугавшись, удирает.

— Куда, бля?!

Конечно же, бегу за дрянью. Роняю себе на ногу горшок, ору, матерюсь и бегу.

Служанка петляет, как спецназовец.

Через дождевую стену, через чигири, через разоренную землю меня ведет. На адреналине по грунтовому месиву проношусь. Грязюка рубит по ногам, долетает брызгами до спины и хлещет по голове, а мне очешуительно монописуально.

Настигнув Шмидт, хватаю ее руку, едва не вывернув ту из плечевого сустава. Она разворачивается и сходу лупит меня ладонью по роже. Я рычу зверем и со всей дури ее встряхиваю — чудом голову не отрываю.

Служанка изворачивается и вновь трескает меня по щекам. С обеих, сука, рук.

— Пошел на фиг, Люцифер! Провались! Сгинь!

Я не отвечаю. Внутри меня такая ярость бурлит, что на слова резерва не хватает. Все, что произвожу — это неразборчивый крик.

А дождь-то тем временем продолжает сечь тело!

Не желая выпускать Шмидт, до последнего с ней сражаюсь. Пока при очередном ударе грома не поскальзываемся. Падаю и служанку за собой тяну. Быстро подминаю, лишь бы не смогла уйти.

И снова эта чехарда накрывает… Включаются гребаные чувства!

Я резко цепенею.

Смотрю на извивающуюся в болоте Шмидт. Она вся в грязи, крови и мерзком дожде. А мне однохуйственно. Я понимаю, что край. Мой организм штурмуют свирепые желания, которым я не нахожу определения, но которые я должен закрыть незамедлительно.

Зачерпнув кистью ком раскисшей земли, зверушка впечатывает его мне в ухо и с остервенением растирает грязюку по роже. Перехватываю чертовы руки, пережимаю запястья, бросаю ей за голову, притискиваю… Всем телом трамбую Шмидт в грязь.

В этот миг кажется, словно меня раздирает на куски. А я ведь хочу порвать в клочья служанку.

И…

Я не знаю, не знаю, не знаю, как это происходит… Я напираю и обрушиваю весь свой гнев на ее рот.

Покажи мне… Покажи!

Гром и молния. Ливневый дождь.

На Землю словно пришел новый потоп.

Возможно, где-то горело предупреждение. Возможно, были розданы какие-то указания по спасению. Возможно, где-то уже идет погрузка в ковчег Ноя.

Зациклившись на своей войне, мы с Люцифером все пропустили.

Он угрожает мне. Существует реальная опасность для жизни. Оставаться в спальне и смиренно ждать грядущей расправы — верх глупости. Пробираясь в его дом, я действую на опережение.

В моей голове бьется гениальный план. До кровавого душа. После же, должна признаться, мою психику атакует чувство безграничного ужаса, и все летит к чертям!

Однако благодаря бесящему меня Фильфиневичу, я достаточно быстро перестраиваю маршрут действий.

У гребаного демона нет никакого права обзываться, поливать кровью, бросаться горшками и другими тяжелыми предметами, дергать за волосы, щипать и жамкать, оставляя синяки. И уж тем более у него нет чертового права меня увольнять!

Я нахожусь в здравом уме. Если бы прикончила Люцифера, ни одна психолого-криминалистическая экспертиза не выявила бы в моем поведении какого-то долбаного аффекта. Я осознаю, что происходит. Я трезво оцениваю степень своего участия.

Но лишь до того момента, как рот душегуба атакует мой рот.

И не просто вгрызается зубами в плоть, что было бы в какой-то мере понятно, нет.

Он… Он… Он целует.

Мое сердце, как разбившиеся часы — останавливается. Полностью прекращает свою работу. Полностью.

Господи…

Еще раз?..

Фильфиневич.

Меня.

Целует.

Господи!

Фильфиневич.

Меня.

Целует.

Господи!!!

Фильфиневич.

Меня.

Целует.

В ту же секунду, как мне удается дать определение его действиям, я перестаю осознавать свои. А если точнее, я их не понимаю. Привыкшая отбиваться от разного рода агрессии, получая от своего мучителя крайне неожиданную и адски странную ласку, занимаю нехарактерную для себя позицию замирания.

Что происходит? Правила этого сражения мне неизвестны.

Я не знаю, не знаю, не знаю… Что делать?

Ба-ах… Ба-ах… Бах… Бах-бах-бах… Сердце, оживая, стремительно набирает скорость.

Однако… В знакомую реальность мы не возвращаемся.

Другое измерение.

Ветер все еще свищет. Дождь

Как так?

Гром, как кара небесная, на полную катушку расходится. Все это слышу, но приглушенно, будто сквозь вакуум. Словно душа моя где-то далеко. Наблюдает за разворачивающимся безумием со стороны. И при этом… Несмотря на отказ мозга функционировать, я продолжаю все чувствовать.

Фильфиневич терзает мои онемевшие губы с животной яростью. Однако в обрушившемся на меня штурме нет привычной угрозы. В нем буйствует потребность.

Потребность неясной для меня природы.

Сверхмощной. Пугающей. Подчиняющей.

Я не могуЕгооттолкнуть.

Это не мы. Не мы.

Нет. Нет, не может быть. Нет.

Это магия. Мистика. Мираж.

Нечто неизведанное. Параллельная реальность.

При взаимодействии его губ с моими между нами рассыпаются такие искры, что, кажется, сам воздух статическим электричеством трещит.

В этом мире холоднее, чем в нашем. Дождь ледяными струями сечет. Но мне все равно становится жарко. Нутро раскаляется. Невесть откуда хлещут чувства. Чувства, которыми я ошеломлена! Которым я, как ни стараюсь, не могу найти объяснения. Это могучее колдовство внутри меня. И это колдовство оказывает влияние на физические ощущения.

Взрывы. Вспышки. Шипучее томление.

Я умерла?

Если я умерла и превратилась в какое-то эфемерное существо, то Фильфиневич сошел с ума. Он, черт возьми, определенно сошел с ума! Ведь он… Он лижет мои губы и трясется, будто ослабленный голодом зверь.

Я не подаю никаких признаков жизни, пока за грудиной, в поврежденных теми странными чувствами тканях, не расцветает неведомый мне ранее трепет. Это пресловутый священный ужас? Я надеюсь! От него меня начинает бить лютая дрожь.

Всю нервную систему кошмарит. Весь внутренний космос штормит. Весь организм колошматит.

Улавливая рваную подвижность моего тела, Люцифер застывает. Жду, что отпрянет, укусит, начнет смеяться, ударит… Но… Вместо предсказуемых действий мучитель выдает какой-то будоражащий грудной стон, просовывает мне в волосы руку, сжимает своей огромной пятерней затылок, наваливается сильнее и заталкивает в безжизненную сушь моего рта свой влажный, наглый и горячий язык.

Погружается он. А мне кажется, словно меня с этим толчком под толщу того самого всемирного потопа заталкивают. И в этой влаге мое тело прошивает разрядами электричества. От мощного разрыва напряжения меня подбрасывает. Да только Фильфиневич так давит своим весом, что тормозит заданную амплитуду — моя грудь, расширяясь, врезается в его и тут же опадает.

Сердце, как в первые секунды столкновения, не останавливается. Напротив, разгоняется еще сильнее, вырабатывая несвойственную человеческому организму скорость. Синхронно с этим замедляется общее мировое время, заставляя прочувствовать и прожить каждую миллисекунду так и непонятого разумом действа.

Маньяк Фильфиневич хрипит, стонет, задыхается… И продолжает целовать. Я не знаю, как это должно быть… Не знаю. Но он целует быстро, жадно, интенсивно, лихорадочно.

Шок. Абсолютный.

Кто мы?

Почему он это делает? Почему я позволяю?

Люцифера словно бы раздирает на части. Он прерывается, утробно рычит и снова набрасывается. А у меня внутри все отзывается — сжимается, жжет, пульсирует, звенит.

Кто мы?!

Язык Фильфиневича господствует в моем рту, а я не предпринимаю ни единой попытки это прекратить.

Для меня открытие, что люди имеют столь яркий насыщенный вкус. Что от поцелуя может быть так пьяно и знойно. Что этот контакт способен фонить зависимостью, граничащей с одержимостью.

Помимо того, несмотря на свирепую потребность, с которой Люцифер целует, его губы, к моему удивлению, являются мягкими. Невыносимо нежными.

Господи, что же это происходит? Почему?

Он давит сильнее, действует хаотичнее, засасывает мою плоть яростнее… А мне не хочется, чтобы это заканчивалось.

Кто мы???

На все это откликаюсь не я. Реагирует какое-то внутреннее существо. Как часто говорит Фильфиневич, зверушка.

Не я… Не я… Не я.

Однако… Это ведь, очевидно, часть меня?

Я распята чувством глубинной связи. Обездвижена ощущениями, которые испытывать не должна, но, как ни крути, испытываю. Это не просто наваждение. Это нечто гораздо более глобальное. То, чему невозможно сопротивляться, даже выйди моя нервная система из режима автономной работы.

В какой-то момент рука, сжимающая мой затылок, усиливает давление. Язык, а затем и весь рот Фильфиневича, захватывает мой язык. Досконально не знаю, чего он этим добивается. Но инстинктивно чувствую. Люцифер принуждает к сотрудничеству. Он жаждет отклика. Я не привыкла подчиняться. Однако в этом сражении до сих пор найти себя не могу.

Я не я. Однозначно.

Да и Фильфиневич… Нет,настоящийон не стал бы меня целовать!

Это не мы. Не мы. Невозможно.

Я не знаю, что и как делать. Но та самая сущность внутри меня знает. Именно она и заставляет скользить языком по языку Люцифера, пить его стоны, ловить его судороги, отражать движения его губ, гладить ладонями его лицо.

Понятия не имею, в какой момент мои руки получили свободу, сейчас это неважно.

Мои пальцы в его мокрых волосах. Мое дыхание у него в легких. Моя дрожь на его теле.

Кто мы?

«Покажи мне… Покажи!» — кричу мысленно.

Во все измерения запрос отправляю.

И кажется… Фильфиневич отзывается.

Здесь и сейчас.

Он отрывается от моего рта, хотя до этого не был способен сделать даже секундную паузу. Привстав, мучитель впивается в меня взглядом.

Его глаза остекленевшие, кровянистые, одержимые. С пеленой демонического блеска. Транслируют ту смертельную потребность, что я все это время чувствовала. А еще… Помимо огня сумасшествия, они выражают то же потрясение, которое проживаю я.

Зачем ты целовал меня? Зачем???

Смотрим друг на друга, словно одичалые. Ни слова вымолвить не можем.

Не понимаем, что происходит. Нет, не понимаем.

Это точно конец. Конец гребаного света.

А мы не предпринимаем ни единой попытки спастись.

Дождь продолжает сечь Фильфиневича тугими струями. Он надсадно дышит. Кажется, за каждым вдохом его легкие взрываются. Грудь ходуном ходит. Не знаю, как этот приступ назвать, но точно знаю — ему трудно. Его ломает физически так явно, словно он в эту секунду перерождается в кого-то другого.

Мой страх достигает апогея. Я готова закричать.

Но…

Размыкая губы, лишь судорожно гоняю воздух.

Выдох. Вдох. Частота фатальная. Громкость шквальная.

Ослепляющая вспышка молнии. Раскат грома. Темнота.

Пока возобновляется видимость, Люцифер стягивает с себя футболку и вытирает ею лицо. В оцепенении смотрю на то, как раздуваются и сокращаются мышцы его полуголого тела.

Едва я успеваю отмереть, как Фильфиневич отбрасывает предмет одежды и резко тянется ко мне. Тянется, чтобы ухватиться за основание моего топа у бокового шва и одним движением разорвать.

В ужасе деревенею.

Ни крика,

Люцифер раздирает вторую боковую сторону, все верхние швы и, дернув из-под меня ткань, тупо выкидывает ошметки, а я молчу. Лежу и даже прикрываться не пытаюсь.

Да что там?! Я неспособна пошевелиться!

И кажется, не буду способна уже никогда.

Фильфиневич таращится на мою «несуществующую грудь», словно натуральный безумец, а я лишь ошеломленно моргаю.

Зачем?.. Почему он так смотрит?

Что за потребность?

Что происходит?

Кто мы?!

На инстинктах чуть выгибаюсь навстречу прохладе, но обрушивающийся дождь не приносит облегчения. Не остужает пылающую кожу. Вызывает противоположные реакции. Ударяя по соскам, заставляет их сжиматься, увеличиваться и пульсировать от горячечной боли.

А Фильфиневич смотрит, смотрит… Будто наглядеться не может.

Разве может он этого хотеть? Нет, не может… Но я ведь вижу. Эту одержимость невозможно не заметить.

Должно быть, ему окончательно крышу снесло!

Он… Он падает на меня… Прижимается… И… Ловит один из моих сосков ртом.

Я хрипло вздыхаю. Неудачно. Натужно. Отчаянно.

Он… Будто вырвал мне легкие.

И дальше рвать будет. Подспудно жду боли. Но опять-таки не препятствую. Не могу! Парализована. Даже руки не в силах поднять.

И вдруг… Люцифер облизывает охваченный огнем сосок. Будто умирающий от жажды пьет с него дождевую влагу. С каким-то диким благоговением посасывает.

Все его реакции кричат о том, что это давнее желание. Фанатичное. Неуемное. Фрустрированное. Неутомимое.

Боже мой… Боже мой…

Эти действия мучителя вызывают еще более странные ощущения, чем когда он целовал в губы.

Первоначально вспыхивает естественное отвращение. Ведь это мое тело, а душегуб, позволяя себе удовлетворять маниакальные потребности, пытается над ним надругаться.

С бешеной скоростью меня кидает из крайности в крайность — от стремления защитить себя до желания позволить Фильфиневичу утолять голод.

Его колотит. Он издает множество утробных звуков.

Знаю, если оттолкну его сейчас, он не выживет.

Демон алчно сгребает мою крошечную грудь своими лапищами, мнет ее и сосет то одну, то вторую вершину… И вдруг в кипящей за ребрами лаве происходит прострел удовольствия.

Я не понимаю, откуда это ощущение выходит. Где его начало? Какова его природа? Люцифер будто какой-то рубильник включил. Разбудил инстинкты.

От жара распирает изнутри. Я в агонии.

Невольно всхлипываю. Закусываю губы до крови. Изгибаясь, всем телом трясусь.

Боюсь, что Фильфиневич в порыве зверского голода меня сожрет или попросту раздерет ненасытными лапами мне грудь. Но при этом не делаю ничего, чтобы избежать этой участи.

Задыхаюсь от мучительного удовольствия, которое буквально искрит внутри. Сгребая ладонями грязь, рвано ловлю ртом крошечные порции кислорода и таращусь в посеченную дождем тьму.

Бушующая непогода искажает видимость. Это дарит иллюзию, что и нас с Фильфиневичем ни одному Богу не обнаружить. Что эта грязная сцена не запишется в хронологию жизненных событий. Что все это не зачтется.

Завтра будет завтра. А сегодня пауза. Черная дыра.

И в этом мраке я начинаю бояться эрекции Люцифера. С губительным опозданием, ведь я чувствовала ее всегда. Каждый раз, как мы соприкасались телами. Но до этого момента я не воспринимала упирающийся в меня твердый член как знак сексуального возбуждения. По крайней мере не за мой счет! Он ведь так часто говорил, что я страшная, что тошнит от меня, что я в каком-то там девчачьем антирейтинге… Много дерьма! Я мысли обратной не допускала! И внезапно… Прозреваю… Фильфиневич меня хочет.

Он… Он кусает меня за грудь! Несколько раз.

Это очень больно. Очень. Но я не издаю ни звука. Морщусь и грызу губы — на этом все.

Люцифер же, отрываясь, выпускает на один из моих сосков большое количество горячей слюны. Можно сказать, сплевывает на него. Застывая над пылающей вершиной, сипло с оттяжкой дышит.

А потом… Он вцепляется пальцами в мои шорты… И… Вместе с трусами сдирает их вниз по моим бедрам.

Хватая ртом воздух, не сразу понимаю, что из-за попадающей в горло воды начинаю захлебываться. Беспомощно откашливаюсь. И пока я это делаю… Фильфиневич дотягивает мокрую скрученную ткань до конца моих ног. Один из кед с рывком наглых рук мучителя вместе с одеждой слетает, второй — каким-то чудом задерживается на стопе. И этот несчастный кед — единственное, что остается на моем теле.

Осознать… Невозможно!

Я полностью голая… Полностью!

Но самое кошмарное происходит дальше.

Люцифер стаскивает с себя штаны… И… Раздвинув мои ноги, наваливается сверху, чтобы вжиматься мне между ног своей каленой бугристой дубиной.

Фантасмагория. Все нереально.

«Все нереально! Все нереально!» — повторяю в панике мысленно.

Физически же… Пока Фильфиневич ищет вход в мое девственное тело, безвольно таращусь в пустоту и отмечаю, как стих за последние минуты дождь.

«Горячий… Тяжелый… Опасный…» — это все, что я могу вычленить из бросившихся врассыпную мыслей мгновением позже.

Расплавит? Разорвет? Или раздавит?

Сердце, выбивая ребра, единственное в борьбу вступает. Уверена, Люцифер эти удары чувствует. Я от него тоже принимаю. Принимаю без возражений. Истерит лишь мой пульс.

Боюсь шевелиться. И дело не в понимании: живой не отпустит. Страх смерти не так велик, как ужас перед… Перед чем-то другим. Неосознанным.

— Фиалка… — первое произнесенное Люцифером слово в параллельной реальности. И оно является сокрушающим. — Фиалка…

Не могу не взглянуть на него.

Смотрю и сталкиваюсь с горящим внутри него миром.

Душегуб, мучитель, демон… Я не знаю, как его назвать. Ничего из этого сейчас не чувствую.

— Покажи… — хрипит, трогая между половыми губами пальцами. Будучи невинной, как новорожденный котенок, я не понимаю, что у него возникла проблема с входом в мое зажатое лоно. — Покажи… — но просьба, которую он будто из моего сознания выдернул, делает свое дело.

Ключ подобран. Я безвольно развожу бедра шире и удивительным образом расслабляюсь. Сгорая не столько от стыда, сколько от бесконечного шока, впускаю в свое влагалище сначала пальцы Фильфиневича, а после них… член.

Он, словно огромный таран, вторгается в мое тело резким толчком.

Да и боль является такой же сильной, как если бы в меня влетел снаряд. Разрывает! Но я терплю. Не решаюсь даже пискнуть. Содрогаясь, заливаюсь слезами. Последние не видно под дождем. А инстинктивное сопротивление тела Дима пресекает — извиваюсь, он ловит руками и, наваливаясь, сжимает до хруста.

Трепыхаюсь еще буквально пару раз — впервые за все время мои действия можно принять за борьбу. И именно в миг, когда происходит это сексуальное сражение, физический план полноценно соединяется с эмоциональными колебаниями. Душа и тело становятся едиными.

А это… Доводит эмоции до крышесносной яркости, обостряет ощущения и порождает очень-очень много сильных чувств.

— Фиалка… — выдыхает Фильфиневич, едва

Встречая эбонитовый взгляд, хочу зажмуриться, но глаза у меня вытаращены от потрясения.

Выдав протяжный стон, Дима обхватывает мое лицо ладонями, стирает с кожи дождевые капли, припадает к губам и начинает трахать меня.

Трахать.

Меня.

Я в таком ужасе от происходящего, что не чувствую боли. Лишь жжение от того жесткого трения, которое производит в моем крошечном лоне пульсирующая громадина.

Меня лихорадит. Бросает в пот.

Каждый толчок в этой долбежке ощущается последним. Кажется, словно вот-вот меня разорвет.

А Фильфиневич… Целует, как дурной. Воздуха от этих его поцелуев не хватает. Хотя он его не только ртом ворует, но и своими адскими выпадами выбивает.

Да и сжимает Люцифер так, словно мы в гробу вдвоем закрыты.

Мне жарко, тесно, тяжело. Я на пределе. Умираю.

Боже… Боже… Боже…

Фильфиневич трахает меня.

Он.

Меня.

Трахает.

ОН. МЕНЯ.

Этот акт ощущается диким, грязным, все таким же неправдоподобным и вместе с тем одуряюще реальным.

Я терплю. Просто терплю. Зачем-то терплю.

Дима больше не целует и я, абстрагируясь от своих ощущений, прислушиваюсь к реакциям, которые он выдает во время движений. К тому, как тяжело, сипло и громко он дышит. Как хрипит, рычит, скулит, мычит. Как сильно, до вибраций, дрожит. Каким горячим он становится — падающий на его тело дождь уже должен шипеть и закипать.

В этой сумасшедшей тесноте наши тела вырабатывают собственную энергию.

Он — гром, я — молния. Он — сила, я — разрыв напряжения.

Сталкиваемся, преследуем друг друга, как две сплоченные единицы.

Господи… Как же мне трудно!

Внутри меня бушует пожар. Фильфиневич ведь мне там всю слизистую стер. Горит каждый миллиметр. Это не боль… Что-то похуже!

Как дотерпеть?

Мне тесно. Мне жутко тесно.

Меня распирает. Разрывает. Конвульсиями сражает.

А потом… В один миг мое тело выдает какое-то сопротивление. В воспаленных стенках влагалища возникает пульсация. Происходит что-то очень-очень странное… Пугающее.

Я понимаю, что не могу больше терпеть.

В панике толкаю Фильфиневича в грудь, бью по щекам. Он перехватывает мои руки, заламывает за голову, вцепляется ладонью в шею, зачем-то накрывает поцелуем рот. Хочу закричать, но вместо этого из нутра выходит какой-то скулеж. Пальцы Димы стискивают мое горло крепче — выжимают больше звуков, этот маньяк поглощает их ртом.

И трахает. Вколачивается с бешеной силой.

Внутри меня каждый нерв обнажается. Почти сразу после того, как эта проводка начинает искрить, происходит замыкание. И сквозь мое тело проносится сокрушающий ураган удовольствия. Этот тайфун доводит меня до судорог, до слез, до крика, которым я оглашаю свое падение.

Меня разрывает. Вдребезги. На микрочастицы.

И я бы предпочла не восстанавливаться.

Но… Через короткий миг я принимаю самый мощный, будто направленный, чтобы добить меня, выпад, чувствую перекаты дрожи по телу Фильфиневича, слышу рвущий атмосферу стон и, после резкого рывка члена наружу, ощущаю, как на мой живот изливается лава.

Люцифер двигает по члену рукой. Глядя мне в глаза, выжимает все до последней капли. А я… Отворачиваюсь. Толкнув его в грудь, ухожу в сторону и резво подскакиваю на ноги. Под руки попадается его футболка. Ею прикрываюсь. Всхлипывая, в одном кеде бегу домой.

Истерзанное тело пылает.

Но настоящий ад творится в голове.

Я не понимаю, какЭТОслучилось. В ужасе от своих и его действий. В гребаной растерянности. В бесконечном шоке.

Я все это знаю.

Гроза заканчивается как битва под Ватерлоо.

Моим поражением. Моим прозрением. И моим, сука, уничтожением.

Шмидт садится, с хрен знает откуда взявшейся силой, прикладывает ладонями мне в грудь и удирает.

Все это она, блядь, должна была сделать на старте!

Я пошатываюсь, едва не заваливаюсь на бок, но в конечном итоге, несмотря на ощущение абсолютной физической и психологической разбитости, на автопилоте ловлю равновесие. Подтягивая штаны, заправляю член.

Поднимаю трясущиеся руки к лицу. Хочу растереть ладонями стянутые напряжением мускулы. Но, опустив взгляд, вижу на них кровь и застываю.

По позвоночному столбу сбегает колючая дрожь. Последняя волна электричества. Все. Обесточен.

Руки падают и повисают вдоль тела. Стоя на коленях, качаюсь. Безотчетно отвешиваю нижнюю челюсть и раздуваю ноздри — тяну разряженный воздух ртом и носом одновременно. Легкие забивает влажными ядовитыми парами. Переработка этой гребаной смеси вызывает ожидаемые трудности. На выходе с хрипом часть нутра выдыхаю.

Я давно ненавижу дождь. Но сегодня у этой ненависти появляются реальные причины.

Что это, мать вашу, такое было? Что сейчас произошло?

Не то чтобы я не понимаю… Я, признаться, в полном, сука, безграничном и деструктивном ахуе.

Я, мать вашу, целовал Шмидт. Дьявол знает, что за демон в меня вселился, но я над ее телом подыхал. Жрал ее, как падальщик. Поклонялся ей как божеству. Я, блядь, лишил ее девственности.

Столько открытий, столько необъяснимых чувств, столько запредельных ощущений… Откуда? За что?! Какого, мать вашу, черта?!

Включившийся в работу мозг пытается спросить с меня за то, что творило во время его ретроградного, сука, помутнения тело. Нехило? На хер его шлю!

Поднимаюсь с колен, но устойчивости этот рывок мне не прибавляет. Пошатываясь, беру курс на коттедж. Шагаю в умеренном темпе, а дышу так, словно кросс бегу. Непродуктивно расходую вдыхаемый воздух, от него ведь, мать вашу, так тошнит.

Барабанный бой за грудиной не стихает. Разыгрывается финальный траурный марш. Пытаюсь навязать себе, что все не так критично, как кажется. На фронте без перемен. Война не закончена. Ничего не изменится. Просплюсь и буду в порядке. Но бой за грудиной нарастает.

Спотыкаясь, террасу прохожу. В потемках поднимаюсь на второй этаж. Добравшись до спальни, без остановок ее пересекаю, чтобы зайти в ванную. Там додумываюсь свет врубить. Поймав в зеркале одичавшую версию себя, резко отворачиваюсь. Надсадно дыша, к унитазу рвусь. Спускаю штаны, невольно оцениваю окровавленный член. Помимо багровых разводов на животе и стволе, измазана вся, сука, шляпа — красная жидкость на головке и под крайней плотью. Даже если бы я вслепую не понял, что целку рву, доказательств, мать их, предостаточно.

Не выдержав давления на мозги, тянусь и зло бью по выключателю. Тягостно перевожу дыхание — звучу при этом как чудовище. Чудовище, которое пытается тупо, блядь, поссать, не забрызгав мочой уборную. Насколько успешно у него это получается? Хрен знает. Больше свет включать не решаюсь.

Лишь вымыв руки после туалета, вспоминая, что не выполнил ту же процедуру до того, как взял в руки член.

С-с-сука…

Запускаю ладони под мышки. Продолжая дрожать, возвращаюсь в спальню. Заваливаюсь на

«Я лишил служанку девственности…» — пульсирует в распухшем мозгу.

Да, блядь, я лишил ее девственности в каком-то неадекватном состоянии. Будучи кем-то другим. Не собой! Но именно я не могу перестать об этом думать.

Если бы я только мог забыть… Как набросился на Шмидт… Как она замерла… Как впервые мне не сопротивлялась… Как сама целовала, добровольно прикасалась, раздвинула передо мной ноги… Бля-я-адь… Как она ощущалась… Господи… Погибель, которой я не мог избежать… Как отчаянно она хватала воздух… Как меня, сука, бомбило… Как беспомощно она смотрела… Для нее я тоже был кем-то другим… Я был всем… Я был главным.

В последнем и застрял корень проблемы. Определенно.

Мне на хрен это не нужно! Это все!!! На хрен!!!

Даже копаться во всем этом не хочу. Не хочу!

Забыть. Забыть. Забыть.

Сука, как же меня лихорадит. Трясет так, что зубы стучат. Со стоном передвигаюсь по кровати, просто потому что не могу сохранять неподвижность.

Сколько так мечусь? Черт знает!

В какой-то момент вроде как засыпаю, но этот сон ощущается как бред.

— Фиалка… Фиалка… Фиалка…

Лица не различить. Но это она.

Ее глаза вытягивают из меня душу. Ее запах — наркотик, выжигает мою слизистую. Ее губы — вкус моей одержимости. Ее соски — вишни. А еще… У нее на лобке волосы, а между половых губ мед.

Я все это знаю. Чувствовал. Пробовал.

Любил.

Просыпаюсь, как с бодуна. Дурной сон мгновенно забывается. Башка трещит, тело тяжелое, сердце на повышенных оборотах работает. Весь мокрый от пота. И грязный, словно псина, которая всю ночь носилась и валялась по болотам. Еще и горло дерет, будто завывал там на полную катушку. Сука, собака Баскервилей.

На часах одиннадцать сорок восемь.

«Шмидт уже должна быть в коттедже…» — едва эта мысль мелькает, скорость физиологических процессов в моем организме начинает расти с геометрической прогрессией.

Чердак трясет с аварийной силой, когда подрываюсь на ноги и иду в душ. Мимо зеркала с опущенной головой прохожу. Но когда стаскиваю штаны и трусы, снова на следы вчерашнего безумия натыкаюсь.

Желудок сжимается. По животу волнами спазмы идут. Дышать становится тяжело. Только сейчас обнаруживаю, что в груди осталась пресловутая воронка.

После душа значительно лучше себя чувствую.

Пока бреюсь, сушу волосы, занимаюсь другими косметическими процедурами и одеваюсь, принимаю важнейшее решение.

Вести себя так, словно ничего экстраординарного не случилось.

Да, перемкнуло на пике ярости. Ну и че? Это просто секс.

Однако… Сбегая вниз по лестнице, чувствую безумное волнение. Аж дыхание перехватывает. По всему телу распространяется уже знакомый судорожный жар. С ног не валит, конечно. Но разбалансировку я ощущаю мгновенно.

На первом этаже меня ждет ебучее разочарование.

В доме и даже на гребаной террасе сияет кристальная чистота, но самой Шмидт нигде нет.

Что, если она уволилась?

Ну и похрен. Пошла она на хуй!

Решил — думать забыл.

Но в одиночку спокойно, сука, не сидится. Глаз дергается, когда ногам идти не даю.

Делаю заказ из местной забегаловки, сзываю пацанов. Тоха и Прокурор охотно принимают клич. Едва эти гады съезжаются, сходу становится веселее. Жрем пиццу, лакаем пиво, играем в плойку[1]. В голове ни одной мысли о прошлой ночи!

— Я чумовое рыбное место нарыл, — сообщает между тем Тоха, когда на очередном старте виртуальной гонки стоим. — Едем вечером. Выгуляем хвосты.

Обратный отчет заканчивается, я вырываюсь вперед.

— Торчу от твоих метафор, — глумится Прокурор с самой серьезной рожей, въезжая мне в боковину. — Рыбу на хвост знаешь кто ловил?

— Ебаный волк! — рявкаю я, выруливая с обочины. — И закончилась эта ловля архихерово!

— Че за чухня? — хмурится Тоха. — Это из какого-то фильма?

— Это сказка, лось. Народная. Тебе не читали, — бухчу я, кривляясь. — В «Камасутре» такого раздела нет.

— Ну и завали свою шкатулку, принцесса, пока я твой жемчуг не пересчитал.

— Сам завали, — отражаю я. — Урод. Я из-за тебя отстаю. Заканчивай звездеть!

— От урода слышу. Думаешь, челку, как Карлсон, начесал, ебуче интересный стал?

— Мне и телкам нравится. А на твое мнение всем положить.

— Всем — это кому?

— Всем — это всем.

— Ты, бля… Давай допиливай конкретнее.

Толкаемся не только в реале, но и в игре. Выкатываю Шатохину фак, когда моя тачка улетает в кювет.

— Харэ, клоуны, успокойтесь, — тормозит нас Прокурор, успешно финишируя. Отбросив джойстик, берет с журнального столика пиво и поворачивается к Тохе. — Че там за рыбное место? Есть клевые девчонки?

— Не просто клевые. Опытные. Сначала танцы. Реально охуенный стрип! Член воет. А потом башляешь кассу, любая из выступающих блядерин твоя. Что хочешь сделает! С чувством, с толком, с расстановкой.

— Так это бордель, что ли? — фыркаю я.

— Ну типа того, и че? Я дерьмо не рекомендую. Если говорю, что зачетные чиксы — значит, зачетные. Все по люксу, отвечаю.

— Нет уж, я пас.

— Чистюля пас. Какая неожиданность! Ну и сиди тут, дуй на свисток.

— Че это я буду дуть? Один звонок, и у меня вагина с доставкой на дом.

— Устроился, королевич, — цедит Прокурор. — Твой дом и есть бордель, если ты не заметил, парнокопытное.

— От парнокопытного слышу. Смотри, кстати, чтобы за тобой маман в этот дом терпимости на машине с мигалкой не примчалась. Она-то за твой писюн переживает больше, чем я за свой.

На пару с Тохой ржем и пятуху разбиваем.

Прокурор, естественно, юмор не поддерживает:

— Уебище.

В этот момент открывается парадная дверь, и в дом входит нагруженная картонными коробками служанка.

Мой хохот резко падает на ноль. Внутри все обрывается и кубарем вниз летит. С трудом сглатываю. Кажется, вязкая слюна после этого с какой-то нереальной медлительностью по глотке стекает.

Прокашливаюсь, съезжаю ниже по дивану, прочесываю затылком спинку и с самым беззаботным видом водружаю ноги на столик.

Шмидт опускает картон на пол и с выразительно-ошарашенным видом смотрит на нашу троицу.

Пока она взращивает в себе смелость и переводит взгляд на меня, я сам прилагаю чертовы усилия, чтобы нацепить на рожу ухмылку.

Служанка краснеет.

И да, чисто для справки, она по-прежнему мне не нравится. Вообще никак. Но когда я ее вижу, в мою грудину вкручивается победитовое сверло. Скачущее по всему периметру сердце с маниакальной беспечностью на него насаживается.

За жалкие секунды я весь потею. Чувствую, как капли собираются на висках. И как, сука, вмиг срывается мое дыхание.

Чертова ведьма! Что за гребаный ад она мне тут устраивает?

Один, мать вашу, взгляд, и я вспоминаю все, что скрыто за этой блядской

Я хочу повторения.

Настолько, что… Не будь здесь парней, не знаю, не кинулся ли я бы на нее снова.

С-с-сука…

Это очень-очень хреново. Долбаная шиза.

Сегодня я при своем уме, разве нет? Что, мать вашу, происходит?!

— Привет, — здоровается со Шмидт Тоха.

— Привет, — быстро отзывается она и линяет в сторону своей каморы.

Только я спокойно дыхание перевожу, Шатохин забивает мне в грудачину новый гвоздь.

— Спишь с ней?

— Ты долбанулся, что ли?! — крайнюю степень возмущения выдаю, потому как проницательный, мать его, ирод с первой подачи в уязвимую область попал. — Разуй глаза. Она страшная, — выбиваю по слогам. — И что самое главное — она в моем доме прислуга.

Заставляю себя помнить об этом.

Но… По факту, несмотря на все мои принципы, Лия Шмидт уже вторглась в мою жизнь. И, очевидно, прямо сейчас из-за того, что мы сделали вчера, Вселенная терпит гребаную катастрофу. Ведь меня тянет к Шмидт пуще прежнего. С бешеной, мать вашу, силой.

— М-да… — выдает Тоха глубокомысленно. Смерив меня бесяче-снисходительным взглядом, добавляет: — Можешь не выкручиваться.

— Ты сдал себя с потрохами, — поддерживает мудака Прокурор.

— Ну ты хуй! Всем хуям хуй! Ломал у панды целку? — стартует стеб от ебливого. — Рассказывай, как живой остался?

Гостиную заполняет гребаный хохот.

— На хрен пошли! Оба!

[1] Здесь: плойка — игровая приставка Sony PlayStation.

Не смей ко мне прикасаться!

Укрывшись в комнате уборочного инвентаря, совершаю ряд выдающих бурное волнение действий — припадаю спиной к двери, прижимаю ладони к груди и судорожно перевожу дыхание. Громкий сиплый звук последнего для пошатнувшейся психики служит дополнительным раздражающим фактором.

Да что со мной, черт подери, такое происходит?!

Злюсь на себя! В ярость прихожу! В отчаянье…

Прижимая ко рту ладонь, направляю взгляд под потолок.

Боже, пожалуйста… Пусть это пройдет… Пусть…

Одышка сумасшедшая. Вот-вот захлебнусь воздухом.

Внутри что-то посыпалось. Не удается выровнять эмоциональный фон. Я вся — фигурка из лего, которую пнули ногой. Основная задача — не развалиться полностью.

А все этот демон…

Нормализуя физиологические процессы, которые сбились при первом же столкновении с Фильфиневичем, невольно возвращаюсь к тому моменту, когда бежала от него ночью.

Сердце почти так же колотится. Дай ему кто-нибудь чуть больше мощности, в своей истерике проломило бы мне грудь.

Фильфиневич стал моим первым мужчиной. Никак это принять не могу!

Господи… Тот самый Фильфиневич! Тот самый гад!

Бездушный Люцифер! Непереносимый идиот! Самовлюбленный олень!

Как я могла ему отдаться?! До сих пор в голове не укладывается!

Меня трясет. С ночи трясет.

Я так сильно заболела. Все тело горит. Все! Бешеный Фильфиневич разжег внутри меня какой-то странный огонь. И сильнее всего пылает сердце. Оно будто обратилось в солнце. Сжигает все вокруг. Полноценно дышать не дает. По венам то же пламя течет. Внизу живота второй источник полыхает. И при всем при этом меня знобит.

Но тяжелее всего пережить то, что происходит с психикой. Я чувствую себя растерзанной. Подчиненной чужой воле. Не желающей сопротивляться. Завоеванной.

Чертов демон, он словно сломал что-то внутри меня.

Плевать на девственность. Я просто хочу забыть гребаные подробности охватившего нас вчера безумия. И чтобы Фильфиневич тоже забыл! Не смотрел так победоносно! И так… Одержимо. Страстно. Глубоко.

Душегуб же! Душегуб!

Я глаз не сомкнула. Веки ни в какую не желали опускаться. Полетел механизм. Как и способность погружаться в состояние сна.

Я не могла. Не могла спать!

Даже отдраив тело мочалкой, ощущала демона повсеместно. Он травмировал. Поразил плоть неведомой хворью.

Что за личность я в своем сознании открыла?

— Утро вечера мудренее, — любила повторять бабуля, когда мы с ней оказывались в сложных ситуациях.

Но в этот раз поговорка не сработала.

С рассветом в моей голове ничего не прояснилось. Странное волнение продолжало расшатывать нервную систему. А стыд становился все острее.

Я с ужасом представляла, как взгляну Люциферу в глаза. Но не идти к нему, начать избегать — еще более унизительно. Я должна была продемонстрировать, что прошлая ночь — случайность, не имеющая для меня лично никакого значения.

А что на деле? Увидела его и потерялась!

Где та Лия, которая жила в моем теле до вчерашнего дня? Почему я сейчас прячусь по каморам, как та самая трепещущая зверушка?

Злость, как и всегда, служит мощным катализатором и заставляет взять себя в руки.

Я смогла прийти сюда на рассвете, разгребла погром, пережила встречу с демоном… Дело за малым! Я просто буду выполнять свою работу.

С боевым настроем разбираю принесенные со склада моющие средства и покидаю подсобное помещение, чтобы подняться на второй этаж.

Мимо развалившихся в гостиной парней с безразличным видом проскальзываю. Тоха с Прокурором меня не замечают. Спорят о чем-то. Для них я тень. А вот Люцифер… Провожает душегуб жутко враждебным и при этом маниакально-возбужденным взглядом.

Невольно ускоряюсь. Взбегая по лестнице, поражаюсь тому, как быстро начинаю задыхаться.

Да что ж такое-то?!

В спальню Фильфиневича не сразу решаюсь войти. Отчего-то теперь это ощущается слишком неловким. Оставив хозяйские покои на конец уборки, занимаюсь гостевой ванной, другими комнатами, коридором и площадкой, лоджиями.

И… Зря, конечно. Необдуманно поступаю.

Только я добираюсь до спальни, туда же за каким-то чертом вваливается Люцифер.

Его присутствие повергает в шок. Остаться с ним наедине после того, что было ночью — смертельное испытание.

Один зрительный контакт, и в моих венах магма кипит. Тело парализует. Ноги подкашиваются. Язык немеет.

К счастью, демон тоже ничего не говорит. Окатывает меня наглым развратным взглядом, после которого я начинаю сомневаться в том, что на мне есть хоть какая-то одежда. Взбешенно переводит дыхание и, прикрыв ошарашившую меня похоть куда более привычной, но неожиданно болезненной брезгливостью, направляется в гардеробную.

Да, мать вашу! В мире каждый день столько незапланированных половых актов происходит! В том, что случилось между мной и Фильфиневичем, нет ничего уникального! Просто так получилось! Что ж теперь зацикливаться?

Может, мне еще влюбиться в него?!

Выхожу из застоя с дрожью. Говорю себе, что это негодование на хамские повадки гада, однако мурашки, которые вздумали вновь гонять по моей коже, отличаются шизанутой томительностью.

Отворачиваясь, раздраженно сдираю перепачканную Люцифером постель. Наверняка он сделал это намеренно. Второй день меня таким образом допекает! На этот раз простыни в грязи и в крови. В жизни не поверю, что Мистер Чистюля спал немытым. Очевидно же, что со злым

Скотина! Понимает ведь, что мне трудно видеть кровь. Тем более когда эта кровь моя.

Я сгорю. Я точно сгорю!

А Фильфиневич будет стоять и наблюдать.

Вот даже сейчас смотрит… Ждет, наверное… Футболку зачем-то снимает…

Дышать прекращаю.

Господи… Ну зачем здесь столько зеркал?

Люцифер, небрежно сунув руки в карманы спортивных штанов, лениво направляется ко мне.

Снова с головы до ног оценивает.

Я вся растрепанная, в уродской робе, красная. В глаза ему боюсь посмотреть.

А этот демон… С уничижительным предложением подваливает:

— Перепихнемся?

Вскидываю взгляд и застываю.

Пикапер, твою ж мать!

Сердце от возмущения разрывается.

Но я вынуждаю себя сохранять мнимое спокойствие, зеркаля оскорбительную небрежность Фильфиневича:

— Долго думал, саблезубый?

Его скулы розовеют.

Тяжело сказать, результат гнева это или все-таки стыда. Но мне и не надо знать! Плевать!

— А че не так? Тебе же понравилось.

Мысленно я визжу.

Разговоры на тему секса, как и сам секс, для меня в новинку.

Однако чувствуя всепоглощающую обиду, я заставляю себя включить воображение.

— Тебе показалось, — заверяю с едкой усмешкой. — Когда ты утолял жажду с алтаря моего богического тела, я была несколько озадачена. А когда началось это бессмысленное трение… Ты своей палкой огонь добыть пытался, чудовище ты первобытное? Волдырей мне наделал, и ни искринки! Очевидно же, что после твоих звездных пяти минут я была глубоко разочарована. А так запрягал! Покажи! Пф-ф-ф…

— Ты, блядь, издеваешься?! Какие пять минут?! — разъяряется Люцифер, багровея, задыхаясь и потея. — Ты реально долбанутая? Ни к чему серьезно относиться не можешь?

Я и сама, вздрагивая, заливаюсь новыми волнами жара.

— Не взорвись, — выдаю, как вялую поддержку.

— Ты, бля… — пыхтит на повышенных. — Ты нихуя не знаешь о сексе!

— Ну а ты не смог мне объяснить!

— Ты, бля… Ты, сука, кончила!

— Чисто случайно!

У меня едва кровь носом не летит, так я нервничаю. Но я упорно стараюсь сохранять внешнюю невозмутимость. Это вопрос выживания.

— Чисто случайно?! — повторяет свирепо. Кажется, его ярость достигает пика. — Иди у подружек поспрашивай, всем ли так повезло!

На это я реагирую искрометным смехом. Сама им едва не захлебываюсь. До слез доходит. Но вовсе не потому, что мне весело. Просто делаю вид, что это так уморительно. Промокая уголки глаз, с напускной жалостью на Владыку смотрю.

С трудом торможу рвущийся из груди крик, когда он хватает за руку и дергает к себе. А вот проходящую через тело дрожь сдержать не получается.

— Ты меня хотела. И хватит пиздеть, — цедит он жестко.

В то время как я, чтобы терпеть его прикосновения, едва зубами не скрежещу. У сердца в груди появились личные качели. Ужас — эйфория… Катается как одурелое!

Мозг кричит: «Уходи немедленно!». Но в какой-то темной части сознания зудит другое напутствие: «Борись до конца!».

— Знаешь, когда Посейдон при помощи Афродиты навеял на Пасифаю ложную страсть, она переспала с быком[1]. Наверное, что-то такое случилось ночью со мной, — допускаю снисходительно. — Так что, расслабься, олень. Больше тебе ничего не обломится.

После этого в глазах Фильфиневича четко вижу взлет ядерных ракет. Звереет сказочник.

— Я тебе не животное, — вибрирует в воздухе его рык.

— Еще какое животное. Ты это ночью утвердил. Шокирующим открытием стало лишь то, что ты — помешанное на мне животное! — припечатываю с невесть откуда взявшейся наглостью. — Вот этого я за твоими фразочками про тошноту не углядела. Не была готова! Теперь буду знать и держаться от тебя подальше! — выпалив это, пытаюсь выдернуть руку из захвата Люцифера. Но он вцепляется так, что хруст костей слышен, и ни в какую не отпускает. — Не смей ко мне прикасаться! — ору на нервах.

— Помешанное на тебе животное? Ты, бля… — бесится в свою очередь Фильфиневич. — Ты сегодня беспрецедентно самоуверенная, Шмидт.

— Под стать тебе!

— Ты никогда не будешь равной мне! В подметки не годишься! — выплевывает мне в лицо.

У меня за грудиной что-то сжимается.

— Какого черта тогда лезешь?

— А ты какого черта своими ведьмовскими глазами смотришь?

— Я не смотрю! Раздуплись, индюк: я выполняю свою работу, а ты подваливаешь и отвлекаешь!

— Смотришь, панда. Смотришь и овулируешь!

— Что?! Хах! А ты?! Смотришь и эякулируешь?

— Ну и к чему это? Язык размять решила?

— А ты к чему свой разминаешь?

— Слушай сюда, зверушка. Срочное сообщение: я уже ебал тебя до синих губ.

Обмен любезностями фигачит так быстро, как двусторонние выстрелы. Нет пауз даже на вдохи. Все в процессе. Не успеваю замечать реакции, которые выдает Фильфиневич. И забываю следить за своими.

— На хрен пошел, дебил патлатый! Ни одна моя яйцеклетка даже вхолостую на твое эго потрачена не будет! Ясно тебе?! Никогда!

— А мне и не надо! Нахуй не надо, Шмидт! Я тебе повтор тупо из вежливости предложил. Чтобы до толку прочистить твои девственные дебри. Не хочешь? Хоть обратно зарастай! Я умолять не буду!

Выдав эту пламенную, мать вашу, речь, Фильфиневич отпускает мою руку и бросается обратно в гардеробную. Отворачиваюсь, когда вижу, как он стягивает спортивные штаны.

В зеркалах ловлю, как Мистер Совершенство натягивает на смуглые ноги темные брюки и накидывает на бугрящиеся мускулистые плечи белую рубашку.

Пока я тихо-мирно стелю свежее белье, он без конца чем-то грохочет. Переставая следить за Люцифером, флегматично прикидываю, не развалит ли он сегодня гардеробную?

Из спальни Фильфиневич вылетает при полном параде, оставив после себя лишь густой шлейф полного дьявольского искушения парфюма.

— Ну че, погнали? — доносится до меня его клич.

— Навстречу беспорядочным половым связям! Гип-гип ура! — поддерживает Тоха.

Я чувствую укол. Прямо в сердце. Горячий и дико болезненный. Игла не только жжет, но и наполняет чувствительную мышцу каким-то лютым раствором.

Застываю, чтобы перетерпеть. Даже дыхание торможу. Не возобновляю, пока не хлопает парадная дверь.

Секундой спустя выдыхаю, вдыхаю и вскипаю от ярости.

Если бы Фильфиневич еще был здесь, я бы однозначно разодрала ему рожу!

[1] Отсылка к греческой мифологии.

А ты какого беса здесь делаешь?

Звонок от Ясмин застигает меня посреди «дендропарка», который я пытаюсь проскочить с пустой головой.

Без дурацких воспоминаний.

— Амелия! — орет бабуля благим сипом, едва я только прикладываю мобильный к уху.

Охнув, нервически морщусь и поспешно отодвигаю гаджет на безопасное расстояние. Вместе с тем неосознанно притормаживаю.

— Я здесь, Ясмин. Не надо так кричать, — вычитываю на расстоянии.

— Ты мне когда обещала перезвонить, девонька? Я уже собиралась в дорогу!

Как только бабуля это выдает, вновь к

— Ясмин!!! — воплю возмущенно.

— Полчаса прошло!

— Ты меня угробишь своей гиперопекой! Доведешь до безумия, ясно?!

— О-о-о, милая моя, ты понятия не имеешь, что такое гиперопека! Сейчас же рассказывай, что сделал этот Люцифер? Я вижу на нем твою кровь, а остальное — как в тумане. Никогда такого не было! Какая-то нечистая скрывает произошедшее! Меня сейчас Кондратий хватит! И твои бесконечные заверения, что все в порядке, не помогут! Рассказывай правду немедленно!

Ясмин уже несколько раз звонила. Мне приходилось брать трубку. Понимала ведь, что, не дай я ей услышать свой голос, примчится в усадьбу. Впрочем, до конца рабочего дня удавалось ссылаться на занятость и кормить бабулю обещаниями перезвонить сразу после его завершения. Больше отмазываться нечем.

— Ничего страшного не произошло. Ты должна это понимать, — убеждаю, стоя на одном месте, но при этом взволнованно покручиваясь из стороны в сторону. Лучше уж «дендропарк» топтать, чем нарваться на чьи-нибудь «уши». — Мы с Фильфиневичем повздорили. Разбили пару керамических горшков. Я порезалась осколками. Вероятно… Каким-то образом… Кровь попала на хозяина… Вот.

— Не ври мне, девонька! Ой, не ври! Там было много крови!

— Неправда! Высшие силы обманывают тебя! — заявляю так категорично, что сама в это верю.

— Что ты говоришь? — отзывается Ясмин елейным голосом.

— Да ты сама подумай! — вскипаю я. — Случись что-нибудь по-настоящему ужасное, была бы я здесь?!

Этот вопрос успокаивает бабулю. Но про картинку, которую нужно украсть, она мне не забывает напомнить. Прощаемся, как итальянская семья, на эмоциях.

Выкричавшись, в разбитых чувствах на полных парах пилю в дом для прислуги.

Вот зачем было звонить и напоминать мне об этом ироде?! Все разговоры о нем! Разве он имеет хоть какой-то вес?! Похотливое чудовище! Думать о нем не хочу!

Пусть найдет себе ровню! Пусть!

Дыроискатель, мать вашу…

Господи, как я его ненавижу!

Застаю на кухне ужинающую в гордом одиночестве Марию.

— А где все? — выпаливаю с порога.

Бедняжка чуть не давится едой.

— Блин… — толкает неразборчиво, придерживая вылетающие изо рта крохи. Пока пережевывает, я по помещению ураганом проношусь. — Так праздник скоро. Все готовятся.

— Какой еще праздник? — возмущаюсь безосновательно. Заглядываю в тарелки Маши. — Что ты ешь? Форшмак? Уф-ф… — выдыхаю с плохо скрываемым отвращением. Возвращаясь к шкафчикам, громко хлопаю дверцами. — А что-нибудь сладкое есть? Мне срочно нужен сахар! Да, Господи! — выхожу из себя. Сотрясаю руками воздух и бессильно рычу. — Здесь, черт возьми, есть что-нибудь сладкое?

— Медовые кукурузные хлопья, — протягивает Мария сдавленно.

— Черт! Боже! Черт! — кричу в отчаянии. И сама от себя шизею. Шумно перевожу дыхание. Пытаюсь успокоиться, но получается плохо. Выгляжу, должно быть, как зависимая психопатка. — Черт! Ладно! Где эти хлопья?

— Во втором ящике слева.

Наконец, пользуясь подсказками Маши, мне удается раздобыть сладость. Разрываю пачку и закидываю в рот полную пригоршню. Какое-то время агрессивно жую.

— Ты чем-то расстроена? — осмеливается поинтересоваться коллега.

— Нет! — рявкаю я.

И ухожу.

В комнате не знаю, чем себя занять. Когда от сахара начинает тошнить, отправляюсь в душ. Вылетаю оттуда в спешке, потому как мысли наедине с собой приходят убийственные.

Фильфиневич из мыслей не идет… Какая-то дурочка, ей-Богу! Прокручиваю прошлую ночь. Вспоминаю, как он вел себя днем. Думаю о том, какими непотребствами занимается сейчас.

Господи, Боже мой! Люцифер словно завирусившийся трек, который ты, осознавая его вопиющую примитивность, никак не можешь выбросить из головы. Под него одинаково хорошо прыгать, кричать, танцевать и… плакать.

Звоню Ривкерман. Она сбрасывает.

Реня Ри:Репетируем перед выступлением. Не могу говорить.

Конечно, я злюсь. Адского гнева крайне много внутри меня. Я не знаю, как от него избавиться.

Надеваю трусы и топ, а сверху шорты. И даже не потрудившись расчесаться, вылетаю из дома. Бегу в сторону пруда. Но по пути понимаю, что не хочу быть в месте с испорченной Фильфиневичем атмосферой, поэтому сворачиваю в плодовый сад.

Тихо так… Ни души, ведь рабочие уже разбрелись по домам. Лишь насекомые и птицы шумят. Но этот шум не мешает. Наоборот, успокаивает.

Дергаю с дерева несколько вишен и на ходу закидываю их в рот. За ними отправляю в топку абрикос и несколько кисловатых слив. Срываю пару ягод крыжовника и несколько гроздьев красной смородины. Морщусь, но пережевываю и глотаю.

Со вздохом замираю у могучего, но, увы, расколотого на две части, дуба. Ума не приложу, что меня в этом гнетущем зрелище так сильно задевает. Смотрю на дерево, и сердце болит. Не двигаюсь, пока не осознаю, что по щекам катятся слезы.

Зажимая рот ладонью, всхлипываю и отворачиваюсь.

В груди начинается бой. А в голове внезапно становится очень шумно. Такое ощущение, что последних у меня две.

Снимаю кеды, связываю их шнурками между собой, закидываю себе на плечо и быстро взбираюсь на разлогую грушу. Достигнув примерно середины дерева, вешаю обувь на подсохший сук. Сама поднимаюсь еще на уровень выше. Опускаясь задницей на толстую ветку, свешиваю ноги вниз. Прижимаюсь к стволу, как к родной матери, и позволяю себе поплакать.

«Это все из-за дерева… Все из-за дерева…» — убеждаю себя.

Рыдаю навзрыд. От души. Выворачиваюсь наизнанку.

Притихаю, лишь когда замечаю идущего по саду мужчину. Протираю глаза, чтобы разглядеть, с кем делю пространство. А через мгновение… Признав отца Люцифера — настоящего хозяина усадьбы — чуть с дерева не сваливаюсь.

Вцепляюсь в ствол обеими руками. Почти не дышу. Но… Надо ж такому случиться! Именно в тот момент, когда Фильфиневич-старший проходит под грушей, одному из плодовне терпится упасть! И прилетает он, по закону подлости, точно ему в голову. Издав какой-то забавный сдавленный возглас, Эдуард Дмитриевич вскидывает взгляд вверх и, конечно же, натыкается на мои босые ступни.

— Это не я! — первое, что я додумываюсь выпалить. — Честное слово! Клянусь! Она сама упала!

Мужчина, к моему огромному удивлению, смеется. Искренне и добродушно. Я тотчас ощущаю идущее от него тепло.

— Спустись-ка, девочка, — приказывает хозяин.

И я не смею ослушаться.

Преодолеваю несколько веток и спрыгиваю.

— Как тебя зовут?

Прежде я никогда не видела главного Фильфиневича настолько близко. Естественно, меня разбирает волнение.

Дышу с трудом. Не знаю, как умудряюсь выдохнуть:

— Амелия, господин.

— А на территории усадьбы ты что делаешь?

— Я? — теряюсь. — Я здесь работаю, — шепчу, пряча руки за спину. — Но я… Пожалуйста, не подумайте ничего плохого! Я ничего не воровала! Просто гуляла! Ох… Ладно… Я съела несколько слив и…

— Помолчи.

Понять, приказ это или просьба — не пытаюсь. Голос Эдуарда Дмитриевича звучит без нажима, мягко и приглушенно. Но опять-таки… Не выполнить его требование не представляется возможным.

Мужчина идет к

Останавливаемся перед поверженным гигантом.

Хозяин молчит, и я, прикусив язык, сохраняю эту тишину. Хотя слов на языке много, как никогда.

— Это дерево посадил мой прапрапрапрадед, — проговаривает Фильфиневич-старший, глядя на дуб с едва уловимой грустью. — Сегодня ночью в него попала молния.

По задней части моей шеи, от линии роста волос, сбегает дрожь. Целое полчище мурашек.

— Мне жаль, — все, что я могу прошептать. — А… Простите, а как вашего пращура звали?

Хозяин, не отрывая взгляда от дерева, усмехается.

— Эдуард Дмитриевич Фильфиневич, — сообщает тем же тихим и размеренным тоном. — Мой полный тезка. Великий предок не только нашей семьи, но и всей Одессы. Основатель этой усадьбы и фамильной мануфактуры. Родоначальник в самом объемном смысле этого слова. Легенда, приложившая силы и финансы к благоустройству города.

— О-о-о, — протягиваю я едва слышно. По правде, ощущаю не только скованность от всего озвученного, но и какую-то тревогу. — Значит, у вас традиция? Эдуард — Дмитрий — Эдуард… И до бесконечности. А что вы делаете, когда рождается девочка? — лишь произнеся это, понимаю, что веду себя недопустимо фамильярно.

Благо Эдуард Дмитриевич не сердится. Улыбается.

— К женским именам требований нет.

Поймав его взгляд, смеюсь.

Но сердце при этом колотится так сильно, что впору лишиться равновесия, а за ним и сознания.

— Мне сказали, скоро праздник, — вспоминаю для самой себя неожиданно. — Это что-то грандиозное?

Фильфиневич вновь мне улыбается. Ловлю себя на мысли, что это первый человек из династии, который делает это от души. Но, что самое главное — он один из немногих ныне живущих, с кем мне не хочется воевать.

— В третье воскресенье июля одна тысяча девятьсот седьмого года, после уборки двух полей конопли, было запущено производство пеньковых канатов. Эта дата, несмотря на то, что мы давно перешли на металлургию, и считается датой основания «ФИЛИНСТАЛЬ». Ну и, собственно, датой закладки усадьбы.

— О, надо же! Сто пятьдесят лет прошло… Прекрасно, когда у семьи есть такая история. А-а-а… Мм-м… Это правда, что под усадьбой находится огромное подземелье?

Улыбка Эдуарда Дмитриевича стынет. И у меня в то же мгновение прекращает биться сердце.

Как я додумалась это спросить?

Господи… Что за дурья башка?!

Когда Фильфиневич прокашливается, я вздрагиваю.

— А откуда вам это известно? В открытом доступе информации об этом нет.

Я готова провалиться в проклятое подземелье прямо сейчас. Только бы избежать испытующего прищура, которым Эдуард Дмитриевич меня внезапно пригвоздил.

Впервые замечаю, что на самом-то деле… Между ним и Люцифером очень много общего.

— Э-э-э… Так, городские легенды! — выдаю со смехом. — Обыкновенные глупости! Нереальные страшилки!

— Подземелье было, — перебивает Фильфиневич внушительным тоном. И пока я цепенею, продолжает: — В тысяча девятьсот тридцать седьмом там произошло несчастье. И мой пращур велел его засыпать.

Проносящийся по коже мороз не оставляет мне шансов сохранять невозмутимость. Дергаюсь, когда накрывает. И судорожно сглатываю, когда могильный холод скользит мне за грудину.

— Что вы планируете делать с деревом? — задушенно перевожу тему.

— Еще не решил.

Руководствуясь непонятными чувствами, я, к своему поражению, опускаюсь до мольбы.

— Не убирайте его, пожалуйста. Можно ведь спилить поломанные ветки и оставить расколовшийся ствол гиганта. Это такая память!

Эдуард Дмитриевич на мою просьбу реагирует слабой улыбкой.

А затем он уходит. И мне неожиданно становится очень одиноко.

Забираюсь обратно на дерево, обнимаю себя руками и, прислонившись к стволу, незаметно засыпаю.

Пробуждение напоминает какой-то кошмар. Вокруг темнота. Я не могу понять, где нахожусь, и что за шорохи меня разбудили.

Как вдруг… Кто-то касается моей стопы.

Разомкнув пересохшие губы, пронзаю мрак визгом. И в тот же миг лечу вниз.

Бог с ней, с землей! Если бы рухнула на почву, не умерла бы. Но я падаю на грудь Люцифера. Он ловит. Сжимает так крепко. А я ору!

С каждым его появлением в моей жизни начинается новый круг ада. Он это прекрасно знает, но смеет мне приказывать:

— Замолчи, замолчи…

А потом и вовсе зажимает своей вонючей лапой рот. После этого я могу лишь мычать и бессильно биться в его руках.

— Покажи…

Это не он говорит! Не он! Это нечто потустороннее!

Но я… Поднимаю веки.

Сталкиваемся взглядами, и у меня обрывается сердце. Задыхаюсь, словно он мне не только рот, но и нос зажал. Натужно тяну кислород, пока легким не удается раскрыться.

— Все? Успокоилась?

О, этот индюк еще смеет быть раздраженным!

— А ты какого беса здесь делаешь? Разве ты не на блядках? Так собирался! Строил из себя черте что!

Вместо того, чтобы принять подачу, демон застывает. Вижу, как таращится в зеркала моей, черт возьми, души, и как при этом расширяются его собственные.

— Твои глаза… — выдыхает в хриплом изумлении.

И я вспоминаю, что не использовала после душа подводку.

Ты, блядь, поплатишься.

За сценой красноватое зарево. У трубы пленительная мокрощелка. Впечатляющая пластика, исчезающая одежда, блядские взгляды, а меня, сука, отворачивает.

И дело не в одной лишь брезгливости к шлюхам. Запаренный мозг не выпускает из клешней памяти Шмидт, на что я ее только ни пытаюсь выменять.

«Озадачена… Разочарована… Бессмысленное трение… Пять минут…»

Чертова сука.

Темным ромом яд заливаю. А он, один хер, горит в груди. После третьей порции бухла диким пламенем под горло забивается, жгучим дымом по венам струится.

Я был убежден, что не склонен к затяжным приступам бешенства. Пока не встретил гребаную ведьму Шмидт.

Мог вспылить. Не без этого. Но в целом и в общем на все всегда было поебать.

Теперь же что? Киплю как чайник!

— Перебираемся в ВИП. Я оплатил. И лучших девочек заказал, — задвигает в какой-то момент Тоха.

Прокурор в самом начале вечера свинтил. Так этот холуй принялся обхаживать нас с Чарой. Вообразил себя хозяином. Если не этого блядовника, то долбаного вечера точно.

Знаток рыбных мест, мать вашу.

Заставляю себя двигаться по течению — хлопнув стопку водяры, приземляюсь на один из диванов випки. Позволяю одной из шмар развернуть на своих коленях бурную деятельность. Она снимает лифчик и, раздвинув пошире ноги, принимается полировать своей костлявой ракушкой мою ширинку. Член, конечно, подрывается, но это реакция на механическое воздействие, не более. Меня от этой шаболды тошнит, чуть, блядь, не выворачивает.

Закрываю глаза, в голове голос суки Шмидт звучит. Не только то, что она, гадина, бросила в лицо, вспоминаю. Представляю, с каким ехидством комментировала бы происходящее сейчас.

С-с-сука… В ту же секунду у меня падает.

Одним движением сметаю танцовщицу

— Ты чего? — лениво окликает меня Чара, раскатывая по члену резину. Его «Мулен Руж» уже раком стоит. — Куда вскинулся?

— С меня хватит, — рублю, не тая раздражения.

Увлеченный отсасывающей ему чиксой Тоха особо не реагирует. Махнув рукой, с ухмылкой подзывает отверженную мной девчонку присоединяться к ним.

Я вылетаю из кабинки. Стоило бы поехать к кому-то из своих регулярных чистокровных шкур. Но я отправляюсь прямиком домой. Убивать Шмидт.

На протяжении всего пути свои планы лелею. Прокручиваю в подробностях, как придушу ведьму в ее же постели.

Вот только… Эта дрянь, очевидно, в своей комнате никогда не ночует.

Снова на пустую кровать нарываюсь. Снова непроходимым идиотом себя чувствую.

Куда на этот раз отправилась?

Включаю прогу для отслеживания по геолокации и вбиваю ее номер. За точкой иду, не успевая охреневать от того, куда она меня приводит.

Вижу голые ступни Шмидт и первый приход жара ловлю.

С-с-сука… Как она на меня действует!

Сердце, путая артерии, вешается. А через миг, для надежности, сигает с высоты. Расплескавшись в бурлящую жижу, бахает с отголосками внизу живота.

Эмоции за ребрами разлетаются как салют. Огненными стрелами по всему телу фигачат. Грудь парусом раздувается. В районе солнечного сплетения кислотой жжет. Мышцы пресса режет спазмами. В голове гудят и накручивают вертолеты.

Столь резкие реакции ужасают. Приводят в оцепенение.

Сука, осталось только хвостом завилять.

Какого черта я сюда вообще пришел?! Идиот!

Но как вернуться назад???

Свирепо вздыхаю и сдергиваю девку с дерева. Ее визг и сопротивление запускают новые феерические процессы в моем организме. А едва она оказывается рядом, меня начинает штырить еще яростнее.

Но я, конечно, быстро убеждаю себя, что Шмидт — всего лишь жирный сочный кусок для проснувшегося во мне извращенца-фетишиста, и веду себя как мудак.

До тех пор, пока она не направляет на меня взгляд.

В ту же секунду я, подобно пораженному молнией дереву, раскалываюсь и застываю.

Черного дерьма, которым она обычно окружает свои глаза, превращая их в замазанные копотью щелки, нет. А без него… Шмидт совсем другая.

Я так ошарашен, что не могу понять, в чем же заключается различие. Все, что знаю — глядя в тлеющие угли ее глаз, я теряю не только листья, но и корни, благодаря которым держусь на позиции сильного мира сего.

За моей грудиной что-то жужжит и вибрирует. Приходит в голову дебильная мысль, будто кто-то пытается дозвониться до моего сердца.

Фиалка…

Фиалка дрожит. От холода? Или от волнения?

Не отдавая отчета своим действиям, поднимаю руку и прикасаюсь большим пальцем к внешнему уголку ее глаза. Слегка потерев тонкую кожу, поглаживаю замельтешившие ресницы.

Шмидт размыкает губы и отрывисто вздыхает.

Вижу, что она изумлена, но не делаю ничего, чтобы опровергнуть приведшие ее к этому состоянию мысли.

Зрительный контакт затягивается. До того состояния, что кажется, вот-вот произойдет взрыв. Искры уже сечет. Потрескивая, огонь жарит плоть.

Опускаю взгляд, чтобы разорвать выматывающую душу связь. И встреваю. Зависаю на блядских губах служанки.

С-с-ука…

На самом деле, будь они блядскими, я бы уже башлял за них бабло.

Сражаюсь с инстинктами, которые успели разрушить мое мироздание. Да только быстро понимаю, что в одиночку не выстою.

С тяжелым вздохом наклоняюсь к служанке.

И в этот момент… Она дергается и трескает меня по рукам.

— Чего привязался, говорю?! — рявкает проклятая ведьма.

Отталкивая, вырывается. Я ее, естественно, не догоняю.

Делать мне больше не хрен!

Скрипя зубами, наблюдаю за тем, как Шмидт возвращается к дереву и взбирается на него, чтобы забрать свою долбаную обувь. Спрыгнув обратно на землю, девчонка молча натягивает кеды.

Замечаю, как нервно она кусает губы.

Сдерживает рвущиеся из ее паскудного нутра слова? С чего вдруг, интересно? Спровоцировать боится?

Ссыкуха.

Да я сам решил: прикасаться к ней не буду! Пусть хоть умоляет теперь! Это нерушимая клятва. Станет моей первой аскезой[1]. Влегкую.

Иду за долбанутой, только потому что по пути нам. Ровно до тех пор, пока зверушка не сворачивает с аллеи.

У меня туфли за два куска баксов, а я, блядь, за ней через дебри по газонам тащусь.

Чертовщина, мать вашу!

— Куда ты летишь? — рычу приглушенно.

— Не твоего ума дело, — фырчит дрянь, не оборачиваясь. — Прекрати меня преследовать!

— Ни хуя я тебя не преследую! С чего бы?! Просто не хочу, чтобы ты шныряла по моим, сука, владениям.

— Ой, Боже ж мой… — квакает Шмидт неразборчиво. Оборачиваясь, ехидно хихикает. — Посмотрите на него! Не было, не было, и вдруг примчался Блядыка! Какого хрена, спрашивается? За день осточертел, еще ночью терпи!

Я смотрю на дрянь. В ее колдовские глаза, на ее развевающиеся волосы, на недосиськи, на голый живот, на выдающиеся бедра… И в голове набатом одно-единственное желание бьется.

Выебать.

— Ты доиграешься, Шмидт, — предупреждаю мрачно.

Она вздрагивает. Но, конечно же, не сдается. Скривившись, пожимает плечами, мол, пофигу.

— Просто свали в свой олений рай, Господин. Оставь меня в покое.

— И не подумаю, панда.

— Боже… За что мне это? — взывает гадина к небесам. Еще через мгновение смотрит на меня понимающе и одновременно жалостливо, будто получила ответ. Все это, конечно же, под соусом невъебенного сарказма. — Ты же ошибка эволюции!

На этом все. Мне подрывает чердак. Со сквозняком по мозгам я быстро забываю об аскезе и прочем. Налетев на Шмидт, закидываю ее на плечо и несу в коттедж.

Она не орет, но пыхтит, обзывается, брыкается и колотит меня кулаками. Вроде мелкая, три вершка от горшка, но, сучка, вертлявая. Дергается и извивается так, что меня из стороны в сторону таскает. Дважды чуть не падаем. Удержать змеюку нереально сложно. Подняв голову, делает все, чтобы съехать вдоль моего тела. Ногами земли ей коснуться не даю, так она начинает щипаться и царапаться. Руки изолирую, пускает в ход зубы.

— Ты, блядь… Демоница!

— Сам ты демон! Адский сатана!

В конце концов, когда доношу ее до прихожей, она добивается своего — касается ногами твердой поверхности. Я бы мог снова скрутить и закинуть повыше, но не вижу в этом необходимости.

Отпускаю агрессивную самку. Зло трескаю ее по заднице. Она лупит меня в ответ по плечу.

Похуй.

С силой сжимаю ягодицу хамки. Причем такой захват беру, что по промежности пальцами скольжу.

— Эти блядские шорты будут разорваны вместе с твоими трусами, — хриплю я с угрозой.

— Облезешь!

Снова бьет. На этот раз по лицу. Навешивает лещей, не успеваю отвернуться. Прилетает конкретно. До

И я, безусловно, зверею.

Схватив дрянь, припираю ее к стене.

— Что ты исполняешь, Шмидт?! Ты, блядь, поплатишься, — рычу, сжимая ее шею. — За каждое сказанной тобой слово. За каждое гребаное действие.

Ага. А еще за то, что я думаю о ней. За то, что хочу только ее. За то, что сорвался с планов и прилетел к ней. За то, что из раза в раз теряю контроль. За то, что так тупо проебываю с ней свое достоинство.

Отступая, даю ей время побегать. Ну а себе шанс успокоиться.

Шмидт бросается к выходу на террасу. Безуспешно дергает закрытую дверь.

— Все заперто. Можешь не биться, — сообщаю с ухмылкой.

Она оборачивается, прожигает взглядом и кидается на второй этаж.

Медленно поднимаюсь следом.

Предвкушение скорой расплаты, смешанной, ко всему прочему, с удовольствием, выбрасывает в кровь реактивную гормональную смесь, и сердце сменяет ритм с одурелых ударов на глухую пульсацию.

Налитый член трещит от натуги.

Иду на шорохи и обнаруживаю служанку в своей ванной комнате. Она что-то прячет за спиной, поэтому я не спешу приближаться. Зная сучку, сохраняю осторожность.

Шмидт сама шагает навстречу. Пробивается к двери. Я, естественно, преграждаю путь. И тогда она… Кладет ладонь мне на щеку, тянется, заставляя задыхаться, заглядывает в глаза и, останавливая мое сердцебиение, прижимается своими чумовыми губами к моим.

Я рассчитываю на борьбу ртами. Но она, блядь, целует ласково. Меня сотрясает от этой сумасшедшей нежности, как от чертового землетрясения.

Шок. Трепет. Опьянение.

Я стону. Обнимаю Шмидт. Подтягиваю ближе. Притискиваю ее маленькое гибкое тело к своему.

Плавлюсь.

Когда она касается моих волос, реагирую довольным урчанием, не соображая по факту, что именно она приставляет к виску. Движение в сторону макушки, тихое и знакомое жужжание… Я, мать вашу, обрабатываю информацию с преступной заторможенностью. Окончательно догоняю, что происходит, когда лишаюсь губ Шмидт. Едва она снимает печать своей магии, отшатываюсь и ухожу в сторону.

Ловлю в зеркале свое отражение и прихожу в высшую степень ярости.

Выстриженная, как после лишая, полоса разделяет мою гриву на два, сука, уродских куста.

— Ш-ШМИ-И-И-ИДТ!

Горланю не то что на весь дом. На всю, мать вашу, планету.

Она, естественно, сбежала.

Надеюсь, в другую Вселенную. Иначе я убью ее. Я, мать вашу, убью ее! Настолько зол, что не догоняю дрянь. Понимаю, что если найду ее, реально шею ей сверну. Без всякого, блядь, секса.

[1] Аскеза — добровольный отказ от чего-то (продукта питания, вредной привычки, секса) в пользу духовного роста.

Чтобы встать с тобой на один уровень,

мне нужно провалиться под землю.

— Амелия! — гаркает Саламандра, как всегда, резко.

Не особо громко, но с самыми суровыми интонациями. Словно ей есть за что меня чихвостить! А даже если и есть… До лампочки! В том, что мой организм, встрепенувшись, бросается производить гормоны стресса, заслуги стервозины нет.

Последние дни в страхе живу. Забыла, когда спала полноценно. Каждую минуту своего существования жду ответки от Люцифера. Он же, очевидно, умышленно тянет время, дабы довести меня до безумия.

Четыре дня с той злополучной ночи минуло, а Фильфиневич все еще делает вид, что меня не существует.

Такого еще не было! И вот… Ох… Он не разговаривает со мной. Игнорирует, когда я обращаюсь. Смотрит сквозь меня.

Черт подери!

Будь мы в этой усадьбе вдвоем, я бы решила, что стала призраком. Лишь реакции других людей возвращают уверенность, что я жива.

Знаю, что Люцифер отомстит. Знаю. И вот это гребаное ожидание тяжелее самого наказания.

Я измотана психологически и физически.

Я устала вздрагивать от каждого шороха. Устала просыпаться в тревоге, не успев сомкнуть глаз. Устала вглядываться в темноту. Устала от паники, которая накрывает, когда я понимаю, что неспособна просканировать всю площадь помещения. Устала ломать голову над тем, каким будет возмездие Люцифера.

Боже, я почти дошла до того, чтобы добровольно явиться за приговором.

— Иди разложи по столам приборы, — приказывает мне Саламандра.

Семейное торжество по случаю празднования стопятидесятилетия господства Фильфиневичей на этой земле по давней традиции проводится в саду у главного особняка.

Проглотив вертящиеся на языке колкости, молча подхватываю тележку со столовыми приборами и направляюсь к выходу на террасу.

Веду себя, как нашкодивший котенок. И это мне жуть как не нравится, поверьте! Но нарываться на неприятности, когда еще не расплатилась за прошлые грехи — стремно. Вероятно, это какая-то психологическая штука. Ведешь себя хорошо в надежде, что Вселенная даст амнистию на все.

Надежды надеждами, но, прежде чем выйти на улицу, осторожно выглядываю и стреляю глазами сначала по углам, а потом и по открывающемуся с террасы пространству. Убедившись, что никого, кроме персонала, в саду нет, выкатываю тележку.

Знаю, что помпезный корпоратив для сотрудников состоялся в ресторане. На празднование в усадьбе вроде как приглашен узкий круг людей — родственники и друзья семьи. Однако и этих близких, как оказалось, дофигища! Приготовления шли пять дней. Пять, Карл! И накрываем мы столы на шестьдесят пять персон.

Ну, не охренеть ли? Лично я в шоке.

Но еще сильнее меня поразил декор. Должно быть, Фильфиневичи реально зациклены на традициях.

После обеда мужчины расставили по саду грубо сколоченные длинные деревянные столы, которые визуально тянули на те самые сто пятьдесят лет. Под руководством Саламандры мы с Марией накрыли их простейшими льняными скатертями. А чуть позже, когда к нам присоединились еще две горничные, занялись необычными декоративными композициями из полевых цветов и веточек деревьев. На некоторые столы попали вазы с одними лишь подсолнухами или колосьями пшеницы. Помню, что рассказывал Эдуард Дмитриевич, но букет из конопли меня и вовсе рассмешил.

— Каждый год так происходит? — спросила я у Марии.

— Да.

Удивленной она, и правда, не выглядела.

— Мы будто добровольно возвращаемся в прошлое.

— Не мы, а хозяева, — поправила Маша.

— Ой, ну ладно тебе… И мы с ними!

Сейчас же, когда на землю наползает темнота, и включаются висящие над столами лампочки, мне не до смеха. Я чувствую тревогу. Она подкрадывается откуда-то из глубины моей души. Медленно, но неотвратимо захватывает всю нервную систему. Едва успев притормозить у первого стола, ловлю крайне странный приход. Сердце разгоняется, в ушах возникают какие-то разрозненные звуки, а перед глазами начинают мелькать неразборчивые картинки.

Тяжело задышав, поспешно оглядываюсь на детский визг.

О, Боже мой…

Расслабляюсь, когда понимаю, что громкие звуки издают резвящиеся внуки старшей сестры хозяина. Дородная матрона Дора Дмитриевна, проявляя не абы какую активность, играет с ними в догонялки.

Сосредотачиваясь

Нарастающее напряжение раскачивает нервы. Давление падает. Чувствую себя пьяной. Слишком много звуков и картинок выдает подсознание. Меня пошатывает. С трудом справляюсь с работой.

— Альбертина Адальбертовна, можно мне уже пойти к себе? — спрашиваю у Саламандры, когда заканчиваем с последними приготовлениями.

Она смеряет меня уничижительным взглядом.

— А прислуживать гостям я буду? — задвигает вместо ответа.

— Когда я устраивалась, мне не говорили, что я должна буду кому-то прислуживать вне рабочего времени, — высекаю так же жестко.

У Адальбертовны дергается глаз. Но она быстро берет себя в руки.

Посмотрев на меня как на кучу навоза, стервозина равнодушно напоминает:

— Ты всегда можешь уволиться.

И уходит.

— Что ты как это?.. Надо тебе со всеми заедаться! — выдает Мария осуждающим шепотом.

— Эй! Ты чего сегодня такая смелая?! Да я вообще никого не трогаю!

— Ага, — подвергая мои слова насмешке, хмыкает.

Девчонки хихикают.

— Смеетесь? С меня?! — возмущаюсь я.

— Пошли, давай, — говорит Мария, хватая меня за руки и увлекая в сторону служебной части дома за остальными слугами. — Не глупи, Лия. За сверхурочные хорошо платят, — шепчет по пути.

— Оу… Тогда ладно. Я, знаешь ли, просто не люблю, когда не ценят мое личное время. А если заплатят, не против упахивать. Работы я не боюсь!

В дом мы не заходим. Выстраиваемся в тени у окон, чтобы наблюдать за праздником. Мне подобное, конечно же, нафиг не нужно. Но так делают все, а я принимаю решение не выбиваться из массы. Потому что каждый раз, когда это делаю, я нахожу себе проблемы.

— У нас есть примерно полчаса, прежде чем прибудут все гости, — рассказывает Мария с горящими от восторга глазами.

Боже… Будто мы тут развлекаемся!

— А потом?

— Гости сядут за стол, и нам нужно будет подать сначала закуски, а затем, почти сразу за ними, первые блюда. До вторых будет чуть больше времени. Как правило, после первого гости идут танцевать, а мы тем временем убираем грязную посуду и прочее.

— То, что ты описываешь, вгоняет меня в уныние, — признаюсь, зевая. — И как долго это празднование обычно длится?

— Примерно до двух-трех часов ночи. А случалось и до утра!

— О-о-о, нет!

Прикладывая ко лбу ладонь, отлипаю от стены, чтобы пройтись по газону.

— Куда ты? — теряется Мария.

— Возьму у Слендермена пистолет и застрелюсь! — шучу я со злым юмором.

— И совершенно напрасно! Ночь Рода очень интересное событие, — заверяет меня девушка. — Это не просто дань традициям династии Фильфиневич. Видела все эти штуки, которые свисают с балок на террасе и в саду с деревьев — это не просто украшения. Это вещи покойных Фильфиневичей! Говорят, в эту ночь все они приходят, чтобы праздновать вместе со своими потомками.

— Жуть какая! — взвизгиваю ошарашенно. Меня накрывает дрожью. И это не просто мурашки. Пробирает холодом насквозь. — Да у них тут собственный Хеллоуин, что ли? — выдыхаю с тем же порицанием. — Духов они призывают! С таким нельзя играть!

— О, смотри, смотри, — восклицает Мария, подталкивая меня ближе к действу.

Не знаю, что конкретно она хочет мне показать. Вижу у столов Люцифера и обо всем забываю.

Он в мою сторону и взгляда не бросил, а меня опаляет опасностью.

Я буквально каменею. Прекращаю дышать.

Застряв в пространстве и времени, принимаюсь рассматривать душегуба.

Очень странное осознание… Но мне вроде как нравится его новая короткая стрижка. И вовсе не потому, что скосить гриву Фильфиневичу пришлось из-за меня. Просто ему идет. Он выглядит старше, серьезнее и солиднее. Внушает не только страх, но и… уважение. Эм-м, последнее, конечно же, абсолютно незаслуженно!

Я все еще в своем уме. Отдаю себе отчет, как дико все это звучит. Поверьте, я сама в шоке от своих мыслей!

Однако, лишившись волос, Мистер Совершенство стал еще идеальнее. Исчезла та напускная мягкость. Прочертилась таинственная красота. Проступила суровость.

Ах… Ну, возможно, очков этому демону добавляет еще и шикарно сидящий на нем костюм.

Когда Фильфиневич улыбается, смотрю на его губы и вспоминаю, как он целовал. С моей стороны это была лишь провокация, возможность отвлечь… Изначально. Как только наши губы сцепились, голова закружилась. Я ее чуть не потеряла! Ведь внутри все до сладкой боли скрутило.

Боже, мне хотелось его целовать… Хотелось, чтобы он целовал…

И в тот миг не было грозы, на которую можно было бы спихнуть ответственность.

Я испугалась своих чувств сильнее, чем возможных действий Люцифера. Именно этот страх дал огня, чтобы совершить задуманное. Иначе я бы его не остановила.

Дима, его отец и другие мужчины из династии Фильфиневичей снимают пиджаки. Оставшись в белых рубашках и брюках, поднимаются на деревянный, столь же аутентичный, как и представленная на празднике мебель, помост.

Боже мой…

У меня заходится сердце еще до того, как включается музыка. А когда я слышу ее… Оно останавливается. Меня переносит в другое измерение. На десятки лет назад.

Вроде бы никогда не слышала взрывающую пространство мелодию, но откуда-то я ее знаю.

Еврейская национальная. Танцуют только мужчины. В их движениях характер и торжество. Высокое напряжение чувств. Граничащая с мистикой духовность. Мощь и экспрессия. Тревожность и готовность все преодолеть. Никаких плавности и мягкости. Скорее даже воинственность, которая, тем не менее, не отменяет лиричности.

Столько всего в этом ритуальном танце намешано!

Завороженно слежу за происходящим. Не только за тем, как двигается Фильфиневич. В целом картинку охватываю.

Трепещущее в сомнениях сердце вдруг к Богу приходит. К пониманию того, что чувствует, и что должно делать.

Шагаю в атмосферу прошлого, едва заканчивается танец. Решительно иду, пока не оказываюсь прямо перед Димой.

Он ловит мой взгляд. И, судя по тому, что выдает в ответ, нет нужды говорить.

Оставив попытки отдышаться, он застывает. По глазам вижу, как воспламеняются его внутренности. Мои тоже, как сухой хворост, вспыхивают. Это огонь очень сильных, крайне сложных и тяжело переносимых чувств. В тот миг мы не пытаемся их избежать, потому что понимаем: это невозможно. Все предопределенно.

— Когда ты собираешься мне отомстить? Я устала ждать, — говорю практически ровно.

Смиренно.

Фильфиневич поджимает губы, напряженно втягивает носом воздух и ненадолго уводит взгляд. На кого-то оглядывается. Людей много. Я не пытаюсь понять, на кого именно он смотрит. В ту секунду это неважно. Все собравшиеся играют второстепенные роли. Они, как и мы, не могут влиять на ситуацию.

— Твой последний

Его безразличный голос скользит внутрь меня жаркой волной. Перепады температур вызывают дрожь. Я стою неподвижно, но она сотрясает.

С шумом восстанавливаю дыхание. Мну мокрыми пальцами подол униформы. Сдавленно сглатываю.

Надо развернуться и уйти.

Да, надо.

Но я продолжаю смотреть на Фильфиневича. И пока я смотрю на него, болит под ребрами. Дыхание становится поверхностным и свистящим.

— Так ты обиделся? — толкаю задушенно. Чтобы хоть как-нибудь скрыть чертово волнение, прибегаю к обычным штучкам. — Ой ты, Боже мой… Ути-пути, бедняжка… Обнять и плакать… — жалею, разворачивая свой естественный сарказм.

Дима истязает меня взглядом. Свирепо сжимает челюсти. Играет желваками. Но все равно выглядит спокойнее, чем когда-либо.

А что ты хотела, чтобы он схватил тебя у всех на глазах?

Господи… Какие бредовые у меня мысли!

— Я серьезно, служанка. Все кончено. Я понял, что ты просто не моего уровня. Воспитывать тебя так же бессмысленно, как учить мартышку этикету.

Это заявление вызывает сначала обиду, а уже после нее — злость. И все равно… Именно первое чувство заставляет меня задыхаться.

— О, конечно, граф Дракула! Чтобы встать с тобой на один уровень, мне нужно провалиться под землю, — хамлю на автомате.

Мы стоим очень близко — моя вина. Я чувствую не только его запах, но и жар его тела. А еще… Будоражащее дыхание. Он до сих пор не восстановился после танца.

Зрачки Фильфиневича расширяются. Практически полностью вытесняют радужку. И между нами начинает трещать электричество. Почти уверена, что осмелься я его коснуться — убьет.

— Это ты так думаешь, Шмидт. А я все, что ты думаешь, на хую вертел, — толкает приглушенно, почти ласково.

Но задевает так, как будто ножом штыкует.

— О, надо же! Прекращай вертеть. Возглавь лучше стадо посланных на этот вертел! — выдав это, ухожу.

Сердце продолжает колотиться. До последнего, глупое, думает, что душегуб кинется вдогонку. Пока я не разворачиваюсь и не вижу, как Фильфиневич подходит к девушке в толпе гостей.

Каждое сказанное им слово оставило внутри меня рану, но ни один прокол не сравнить с болью, которую я ощущаю, когда он целует Динару.

От тебя пахнет одержимостью.

Ночь Рода две тысячи пятьдесят седьмого года — худшая ночь в моей жизни. Официально, черт возьми. Я ненавижу каждую ее гребаную секунду.

Фильфиневич и его мадам так бесят, что от ярости меня аж трясет. Кроме того… У меня непрерывно ноет сердце. И скручивает все нутро, едва я только смотрю на них. Эти реакции абсурдны! Так не должно быть! Но заблокировать их я не могу. Кажется, будто вновь утратила власть над своим организмом.

Может, у меня шизофрения?

Как еще оправдать наличие двух разных личностей в моем теле?!

Одна из них презирает Фильфиневича, а вторая… болеет им.

Господи… Господи… Ну это же немыслимо!

Так я точно сойду с ума!

Динаре очень повезло, что их стол обслуживаю не я. Иначе какое-то из блюд уже было бы в том уютном гнезде, которое она сотворила из своих чертовых волос. Ну или в ее декольте. А что? Там пельмень проскочит! Вырядилась!

Как и этот позер Фильфиневич!

Шикарная пара. Никто же не спорит!

По уму, вероятно, тоже друг друга стоят.

Я не переживаю, что не единожды глубокоуважаемая Люцифером увидит меня, припомнит старую обиду и возопит гарпией, требуя моего увольнения. Я об этом мечтаю! Ведь тогда у меня появились бы основания снова с ней подраться. Но эта, Господи, прости, Барби не узнает меня, даже когда, как мне кажется, настает момент истины, и наши взгляды пересекаются.

Можно пенять на то, что Саламандра запретила мне краситься на праздник и велела убрать волосы в пучок. Можно сокрушаться над тем, что я настолько невзрачна, что не запоминаюсь даже людям, которым сделала пакость. А можно заключить, что Динара просто безмозглое существо. Последнее мне, конечно же, приятнее. Выбор очевиден.

Будь это существо еще и бесполым, цены бы ей не было.

— На этих землях рождались и умирали мои предки, — выступает с тостом Эдуард Дмитриевич. — Здесь родился я сам, мои дети и, я надеюсь, родятся мои внуки. Все Фильфиневичи чтят семейные традиции. Это у нас в крови. И мы очень ценим то, что в столь важную для нас ночь за этими столами собрались не только все наши родственники, но и друзья. Спасибо вам всем!

Должна признать, эта речь производит впечатление. Даже не так… Она задевает что-то внутри меня. То, над чем я не властна.

— За род Фильфиневичей! — выкрикивают гости, прежде чем начать чокаться.

Звон бокалов, их ослепляющий блеск… И моя реальность плывет. Сердцебиение ускоряется. Дыхание срывается. Кажется, вот-вот лишусь сознания.

Так бы, скорее всего, и было, если бы в саду не появился человек, заставивший всех замолчать.

Гробовая тишина. Удивленные и напряженные взгляды.

С лица Катерины Ивановны сползают все краски. Дима же, напротив, краснеет от гнева. Лишь глава семьи остается невозмутимым.

— Марк, — обращается к мужчине без каких-либо явных эмоциональных всплесков. Я бы даже сказала, весьма сухо. — Мы не ждали тебя раньше следующей недели.

— Вспомнил о Ночи Рода и понял, что пропускать праздник нельзя, — отвечает незваный гость с ухмылкой, которая лично меня вгоняет в дрожь. — Папа бы не одобрил.

— Больше десяти лет ты ее пропускал, и ничего тебе за это не было. Даже когда отец был жив, — отшучивается Эдуард Дмитриевич.

Практически все присутствующие поддерживают хозяина улыбками. Марк тоже вовсю усмехается, обнажая идеальные ряды белых зубы. Но напряжения этот обмен не умаляет.

— В этом году знаковая дата. Юбилей, — замечает мужчина.

Эдуард Дмитриевич не сразу, но кивает.

— Ты прав, брат. Садись за стол, — приглашает широким жестом.

И хоть радушия в том не чувствуется, Марк его принимает.

Брат… Родной брат хозяина?

Лишь когда до меня доходит эта информация, присматриваюсь к мужчине, который так всех взволновал. Он выглядит намного моложе Эдуарда Дмитриевича. Больше тридцати с хвостиком ему не дать, в то время как хозяину, насколько я знаю, в этом году исполняется пятьдесят.

Интересная разница в возрасте.

Какая кошка между ними пробежала? И почему так зол Дима?

Эти размышления отвлекают меня от самого Люцифера. И вдруг, когда вспоминаю о нем, ловлю его сердитый взгляд на себе.

Ума не приложу, чем вызвано это недовольство, но мне вмиг становится жарко. Неудивительно, ведь он явно стремился сжечь, чтобы и пятна от меня не осталось.

К сожалению, это желание быстро утихает. Уже

К сожалению??? У меня точно проблемы с головой.

— Этот Марк — брат Эдуарда Дмитриевича? — спрашиваю у Марии, пока катим на кухни тележки с грязной посудой.

— Наверное… — дает понять, что знает не больше моего. Хорошо, что вместе с нами идет еще одна горничная. К ней Маша и обращается: — Тетя Лида, а вы не в курсе этой стороны событий? Расскажите нам.

— Нечего тут рассказывать, — отвечает та резковато.

— Теть Лид! — взвываем мы с Машкой на пару. От себя я еще добавляю: — Ну расскажите! Интересно же!

Женщина смеется. Говорит какие-то глупости. Видно, что хочет от нас отмахнуться. Но мы не сдаемся.

Тетя Лида несколько раз оглядывается и, наконец, таинственным шепотом выдает:

— Да, Марк — младший брат Эдуарда Дмитриевича и Доры Дмитриевны. Избалованный мальчишка! Натворил дел в свое время. Отец его и сослал на чужбину.

— Каких дел? — снова в унисон любопытствуем мы с Машей.

— Ай, не спрашивайте меня!

— Теть Лида!

— Альбертина Адальбертовна вырвет мне язык за сплетни!

— Теть Лида! Мы никому не скажем!

Женщина цокает языком от досады.

И очень тихо продолжает:

— Марк Дмитриевич был очень любвеобильным молодым человеком. И крайне безответственным. А каким красивым! Девки юбки теряли. Сами к нему бегали. Да только ему все мало было. Горничных соблазнял, что недопустимо для Фильфиневичей. Такой позор! Так еще две от двадцатидвухлетнего барина беременны оказались! Скандал был ужасный! Мы думали, хозяин его убьет. А если не тогдашний хозяин, то Эдуард Дмитриевич. Катерина Ивановна в то время тоже беременна была. Так от нервов в больницу попала. До конца срока на сохранении пролежала. И… Все равно родила малыша с патологиями.

— Он умер? — шокированная, выдыхаю я.

Не сказать, чтобы была когда-либо слишком чувствительной к переживаниям других людей, но в этот момент душа болит.

— Бог с тобой, Лия! — восклицает тетя Лида, крестясь. — Жив мальчишка. Жив. Только болеет всю свою жизнь. Инвалид. Колясочник.

— Значит… У Димы есть младший брат? — я так потрясена, что даже не замечаю, как называю хозяина неподобающим образом.

— Да, есть. Елизар Эдуардович.

Судя по лицу Марии, это новость лишь для меня.

— Так, а где он сейчас?

— В частной клинике, — отвечает тетя Лида с едва уловимой грустью. — Там уход хороший. Поэтому он редко дома бывает.

Прижимаю ладонь к губам. Все, что хочу сказать сейчас — слишком уродливо по отношению к маленькому человеку, который мало того, что болеет, так еще и живет среди чужих людей.

Мы выгружаем грязную посуду, берем новые блюда и возвращаемся с ними к месту празднования. Пока накрываем на стол, Эдуард Дмитриевич, Катерина Ивановна, Дима и все их гости танцуют. А я смотрю на них и понять не могу, как в их ситуации можно веселиться.

Какое уж тут прославление древнего рода, если конкретно их семья развалена?

Расстраивают они меня. Больше, чем та же Динара.

— Девушка! Простите, не знаю, как вас зовут…

Не сразу понимаю, что этот окрик адресован мне.

В замешательстве на улыбающегося Марка Дмитриевича смотрю.

— Амелия, — выдаю на автомате.

— Амелия, — повторяет мужчина. Тон его голоса мне омерзителен. Но я, естественно, молчу. Однако, судя по растерянности в глазах самого неприятного из Фильфиневичей, выражение моего лица говорит за меня. — Могу я получить новый бокал?

— Конечно, — реагирую без какой-либо вербальной доброжелательности.

Забираю у Дон Жуана грязную тару и ставлю перед ним чистый фужер. Ухожу, прежде чем он успевает закончить свое «Спасибо!».

— Праздник жизни, — выдыхает Маша, зачарованно наблюдая за танцующими.

«Или смерти…» — мрачно думаю я.

Слишком тяжелая энергетика на этом торжестве царит. Чересчур она мистическая. Чрезвычайно затягивающая.

Следующие несколько часов вместе с остальной прислугой сбиваем ноги до кровавых мозолей. Ну а я лично окончательно перестаю беситься. Мой мозг слишком устал, уходит в энергосберегающий режим. Глаза закрываются. С трудом подавляю зевки. Каждый мускул в теле болит.

В какой-то момент стартует очередной древний ритуал. Катерина Ивановна берет вышитый золотистыми нитями мешочек и подходит с ним к каждому члену семьи. Один за другим они запускают в него руку и вытягивают по одному предмету.

— Снова вещи умерших? — шепчу я Марии.

— Ага.

Дима вытаскивает женское кольцо. С центром в виде цветка фиалки.

После этого в атмосфере праздника что-то неуловимо меняется.

Люцифер бросает в мою сторону один взгляд. За ним второй. Снова. И снова. Забывая про свои недавние слова, заставляет меня пылать от требовательного внимания.

«Что тебе надо? Нас поймают, дурак!» — транслирую всеми доступными мне способами.

Вспоминаю все, что рассказала тетя Лида. И понимаю, что Дима поступает не лучше своего дядюшки. Он ведь овладел мной. И пытался это сделать снова.

Зачем? Почему именно я?

Что с нами происходит?

Боже… Как страшно!

Но… Когда выдается свободная минутка, я не иду на кухню, чтобы отдохнуть перед финальной уборкой, а направляюсь вглубь сада.

Что-то манит именно туда… Сопротивляться нет сил.

В сознании крайне мало здравых мыслей. Двигаюсь, словно в бреду.

Ветки шумят, звякают подвешенные на деревьях вещи… К некоторым я прикасаюсь. Перебираю руками. Дальше иду. Пока на глаза не попадаются карманные часы. Те самые карманные часы, которые изображены на тревожащей меня картине.

Их достать не могу.

О том, что и не должна — не думаю.

Подпрыгиваю. Раз, второй, третий, четвертый… На пятый срываю.

Черный ворон наблюдает за мной. Осуждающе каркает.

Сошла с ума? Однозначно.

— Они принадлежат мне, — заявляю ни с того ни с сего.

И прячу ворованную вещь в глубокий карман юбки.

Шагаю вперед. Все делаю бессознательно. Но вместе с тем… Я будто знаю, куда иду. Останавливаюсь у определенного дерева. Привалившись спиной к стволу, со вздохом прикрываю глаза. А когда спустя мгновение открываю, встречаюсь взглядом с Люцифером.

Шумно втягиваю воздух. Сипло выдыхаю.

Удивлена ли я, что он здесь? Нет.

Знала, что он придет. И он понимал, зачем за мной шел.

Его глаза сверкают. Никакая темнота неспособна скрыть этот голодный блеск.

— От тебя пахнет одержимостью, — предъявляю не своим голосом.

— От тебя тоже, служанка, — хрипит Фильфиневич в ответ.

— Лия… — поправляю задушенно.

— Фиалка… — перекрывает он.

Гости продолжают веселиться. До нас долетают музыка, выкрики, смех и даже часть разговоров. Но на это плевать.

Прямо сейчас в этом саду действует темная магия.

Боюсь ли я? Да я ужасе. Снова. И Дима, я думаю, тоже.

Но противоборствовать этому колдовству мы неспособны.

Смотрим друг другу в глаза и погибаем. Без контакта задыхаемся.

— Фиалка… — голос из души в душу.

Электричество по венам. Горячие вибрации

Он наклоняется. Я тянусь ему навстречу.

Надрывные двусторонние вздохи, и наши губы соединяются, чтобы дать нам шанс выжить.

Я трахну тебя как хозяин…

Фиалка. Гребаная одуряющая фиалка.

Нащупав это проклятое кольцо, первый острый укол в сердце чувствую. Пока достаю его из мешка, ощущаю второй.

Это больше, чем тревожные звоночки. Это начало конца.

Понимаю все предельно четко и, вопреки здравому смыслу, упрямо тащу артефакт на свет. А когда, наконец, вытягиваю, получаю, мать вашу, сквозной прокол сердечной мышцы.

Дофиалился, блядь. Так что, сука, обфиалился.

Нож в груди. По самую рукоять.

Мне не сносит голову. Нет. Она просто освобождается от трезвых мыслей. За ними в утиль идут железобетонные принципы. И, конечно же, все мои ебуче-важные загоны.

Смотрю на Шмидт, и по коже мороз ползет. За грудиной тем временем адово жарко становится. Горит последний, сука, объект энергетики. Взрыва не избежать.

Еще минуту назад я, мать вашу, был убежден в непоколебимости своей стойкости. А сейчас принимаю лишь одну истину: срать мне на все запреты.

Затолкав чертово кольцо в карман брюк, взглядом от служанки требую, чтобы убиралась. Убиралась туда, где я смогу до нее добраться.

Она уходит. И я тотчас срываюсь следом. Забывая о том, как ненавижу ведьму, самовольно выхожу из клетки.

С-с-сука… Столько планов мести было!

Да, блядь, похуй на эти планы!

В сознании одна установка — достигнуть цели, которая созрела под влиянием атмосферы величественного праздника.

Едва вижу Шмидт у дерева, заносит. Теряю сцепку с долбаным миром. Подбираюсь к ней. Взглядом оскверняю. Выдав рвущий башню бред, целую. Верю, что глотну по-быстрому и успокоюсь. Приду в себя.

Внимание, грабли!

Хлобысь!!! У-мм-м-м-м… Мощно. На повтор.

Вкусив Фиалку, в ту же чертову секунду понимаю, что уже не остановлюсь. А когда она отвечает, забывая о том, что это может быть очередной уловкой, напрочь голову теряю.

Разрыв напряжения, и мы вылетаем из суровой реальности, в которой нам нельзя быть вместе.

В том другом измерении я сжимаю ладонями лицо Шмидт и набрасываюсь на нее, как то одержимое животное, над которым она имела наглость смеяться. Сейчас похрен. Фиалка охуенно вкусная. Я не могу этого отрицать.

Она принимает мои нападки. Позволяет хозяйничать в своем рту. Я вылизываю, трахаю, засасываю… Целую неистово.

Шмидт — концентрат токсичного удовольствия. Посажены сердце, печень и почки. Но я скорее сдохну, чем прервусь.

Глажу лицо служанки. Вытаскиваю из стремной шишки на ее голове все шпильки. Растрепав длинные патлы, зарываю в них ладони. Запах ядовитой сучки вдыхаю. Голова кругом. С голодным рыком притягиваю ее ближе.

Охота то ли стонать, то ли скулить, то ли конкретно так, мать вашу, завыть. Вдавливаю Шмидт в себя, только бы заглушить эти звуки.

Стукаемся зубами. Эмаль стираем. А мне недостаточно.

Вжимаю со всей дури. Она мычит, дергается и как будто задыхается. А потом кусает меня за губу. Инстинктивно подаюсь назад, но ее не отпускаю. Толкаю к стволу дерева. Притискиваюсь всем телом. Мягче целую. Делаю паузы лишь для того, чтобы почувствовать, как целует служанка. Чувственно посасывая мои губы, она робко скользит по ним языком.

Несколько таких заходов, и между нами вспыхивает пожар. Оба пылаем. Судорожно друг за друга цепляемся. И когда внутри оголяются последние нервы, нами овладевает настоящее безумие.

Но в этом безумии есть некая гармония. Действуем слаженно. Несмотря на то, что доминирую по большей части я, Шмидт на все мои действия откликается и пытается повторять.

Целовалась ли она с кем-то до меня?

Этот вопрос бьет в мою башню, словно молния. Разряды тока по телу, и я моментально становлюсь мокрым, никакого гребаного дождя не надо.

Блядь…

На хрена мне эта информация?!

Вспоминая, как какая-то неизведанная дичь устроила за моей грудиной яростный шмон, едва я увидел, что со служанкой заговорил ебаный дядя Марк, гоню это любопытство к хуям.

Сейчас Шмидт только моя. На этом все.

Блядь… Блядь… Блядь…

Тяжело дыша, отстраняюсь.

Я же знаю, что мне ее трогать нельзя. Знаю. Проблески разума у меня случаются, даже тогда, когда сознание заволакивает тьмой. Но все эти сигналы такие, мать вашу, слабые.

Служанка не кричит и не дерется, как обычно. Минимального протеста не выражает. И меня, блядь, так подстегивает эта безнаказанность!

С-с-сука… А вдруг эта вседозволенность — просто хитрый ход ведьмы?

Вполне вероятно. Только мне по большому счету пофиг. Так и так возьму, что хочу.

Ловлю мерцающий взгляд Шмидт и сгребаю ладонью одну из ее маленьких сисек. Этого, конечно же, ни черта недостаточно. И я, взбудораженно атакуя ртом шею ведьмы, бесцеремонно расстегиваю рубашку ее униформы. Спускаю ткань по плечам и отстраняюсь.

Ночь лунная. Но даже если бы стояла кромешная темнота, зверушку это бы не спасло. С ней мое зрение странным образом обостряется. Я, словно какая-то сверхъестественная тварь, вижу настолько четко, что замечаю, как ее щеки краснеют.

Второй раз за время нашего знакомства меня поражает умение Шмидт смущаться.

От кого от кого, а от нее не ожидал.

Херня, конечно. Не достоинство. Но меня впечатляет. Пробирает до нутра. И пиздец как лихо вставляет.

Громя дыханием тишину, дожимаю зверушку взглядом. Не могу оторваться от ее глаз. До дна ее стыд пью.

А потом поселившийся во мне маньяк-фетишист заставляет перекинуть внимание на сиськи Шмидт.

Бля-я-я-адь…

Эти чертовы соски-вишни — самый агрессивный сексуальный стимулятор из всех мне ранее известных.

Что за чертовщина? Готов кончить, лишь глядя на них. В трусах моментально появляется мокрота — с дубового члена сочится предэякулят.

Запрещаю себе двигаться. Но, мать вашу, уже через две секунды, потеряв дыхание, с хрипом припадаю к выступающей вершине ртом. Служанка дергается, но я ловлю ладонями ее плечи и вынуждаю ее замереть. Проживая пик острейшего наслаждения, посасываю тугой шарик и раскатываю его твердость на языке.

Шмидт стонет, а мой пах прорезает сладкой болью.

Выпускаю сосок зверушки изо рта лишь ради того, чтобы посмотреть, каким вытянутым и влажным он после моих трудов стал — не только пошло торчит, но и эротично блестит. Окружающая его кожа покрывается мурашками. Красными пятнами идет.

А я смотрю на это все и понимаю, что назад дороги нет. Мне дико нравятся недосиськи. Они меня завораживают. А еще, блядь, адски возбуждают.

«Это временное помешательство…» — успокаиваю себя.

Все пройдет. Непременно.

Сама Шмидт выглядит захмелевшей. Знаю, что она не пила, поэтому делаю выводы, что одурманена теми же ощущениями, которыми разбит

— Будет дольше пяти минут. Обещаю, — даю служанке за каким-то хером клятву.

Вроде не собирался признавать, что ее слова задели.

Блядь…

Она ничего не говорит. Но смотрит с такой покорностью, словно в этом параллельном мире я для нее являюсь Богом.

— Черт…

Вновь нападая на рот ведьмы, лезу ладонью ей под юбку и стягиваю с нее трусы. Когда они падают на землю, жестом побуждаю их переступить. Подхватываю ногу служанки и, согнув ту в колене, поднимаю вверх.

Тронув между складок, не могу сдержать тягостный стон.

Шмидт реально крайне сильно возбуждена. У меня мокрые пальцы.

Застываю, когда ноздрей достигает пикантный запах этой вязкой смазки, и снова стону.

— Ты должна мне давать каждый день, Фиалка… Ты должна мне… Должна… — требую, забывая о каком-либо достоинстве. — Блядь… Ты настолько влажная, что у меня соскальзывают пальцы с твоего клитора...

Но я их, конечно же, упорно возвращаю. Массирую пульсирующий бугорок, пока по телу Шмидт не начинают плыть импульсы горячего томления. После этого вход в ее лоно становится чрезвычайно восприимчивым. Едва прохожусь по краям, она вздрагивает.

— Я трахну тебя как хозяин… Как хозяин твоего тела, Фиалка…

Уж после этого служанка точно должна меня послать. Но она продолжает молчать. Отрывисто дышит и смотрит во все глаза.

Я же… Я, мать вашу, хозяин, тону в этих глазах.

Тону.

Блядь… Лучше бы она их снова замазала.

Отщелкиваю ремень, тяну молнию, распахиваю брюки и достаю член.

Половые связи без презерватива — против моих правил. И дело не только в безопасности. Сам по себе контакт без защиты вызывает у меня некоторую долю отвращения. Точнее, вызывал до Шмидт. Она сломала это правило.

Блядь… Она сломала ебаную тучу правил!

И, конечно же, я не даю заднюю.

— Скажи, что хочешь меня, — требую, терзаясь неожиданным желанием услышать это на словах.

Рожу заливает жаром. Странно, что член не падает, ведь кажется, что в голову вся кровь уходит.

Я, блядь, прячу глаза. Смачивая языком пересохшие губы, целую Шмидт за ухом.

— Скажи… Фиалка…

— Хочу, — шелестит она покорно, будто и не своим голосом вовсе.

Кровь из головы, резко устремляясь вниз, проносится по моему телу горячей волной.

Озвучены очевидные желания, но я зачем-то тупо целую ее. Целую и задыхаюсь от восторга. То, что мы делаем… Со Шмидт эти лобызания ощущаются одухотворяющей близостью.

Блядь… Снова эта мистическая связь.

Почему мы?

Подхватываю служанку поудобнее и приставляю к ее маленькой сочной дырочке член.

Пауза.

Понимаю, что не стоит, один хер, снова в глаза смотрю.

Вибрациями по телу проходит дрожь.

Моя.

Фиалка натянута, словно тетива лука. А я — та самая стрела. Готов лететь к цели на поражение.

Моя.

Глоток воздуха из губ ведьмы, чтобы через мгновение, выбив воздух из своих и ее легких, одним нетерпеливым глубоким толчком ворваться в жаркое лоно.

Без остатка в Шмидт. Без остатка, мать вашу.

Что это, по-твоему? Акт ненависти?

В тот же миг, как я, упершись пахом в курчавые лобковые волосы служанки, завершаю погружение, я ловлю приход чумовой эйфории. Вот вроде не зеленый пацан, и конкретно внутри токсичной Фиалки уже бывал, но этот лютый набег стремительно расщепляющегося удовольствия, для моего болеющего хрен пойми чем организма, является таким же внезапным, как ебаный сердечный приступ.

Высвобождающийся из моего нутра энергетический крик на последних секундах срывается. Выходит заглушенным вибрирующим звуком. То ли хрип, то ли стон — непонятно.

Внутри Шмидт я второй раз в жизни, и все же как-то намного острее познаю запретный плод смертного греха, агонию свирепых мук и пик неземного блаженства. Последнее по силе ощущений определенно превосходит первое и второе. Но вместе с тем именно первое и второе являются для него опаснейшим низкооктановым горючим. Детонация неизбежна. Никакой искры не надо. Я пошевелиться стремаюсь.

С-с-сука… С клятвой «дольше пяти минут» я явно поторопился.

Лишь после ряда разбитых хрипами вздохов удается поймать какое-то подобие равновесия. Предчувствие преждевременной кончины никуда не исчезает, но оно хотя бы становится не таким агрессивным. Возвращаясь к тому гребаному времени, которое мне нужно продержаться, даже далеким.

Судя по тому, как трясет Шмидт, ей тоже непросто.

Мать вашу… Мы с ней конвульсируем, словно два нарика в передозе.

Однако… Что я сейчас безмерно ценю в Фиалке — она не пытается соскочить.

В какой-то момент мелькает волнительная догадка, что она осознает тот факт, что внутри нее находится точка опоры, без которой мне сейчас не выстоять.

Блядь… Гоню эту тревожную мысль. Когда же она отказывается уходить, тупо забиваю хер.

— Почему ты остановился? — толкает служанка шепотом.

Неудобный, черт возьми, вопрос.

Вскидывая бровь, одновременно с этим хмурюсь. Смотрю в глаза чародейки с возмущением, которое в пылу отчаянья легче всего выдать.

Ты издеваешься?

Нет, она не издевается. Она действительно не понимает, что происходит. И хорошо.

Вытащить из тела Шмидт член и уйти — последний шанс спасти попранное достоинство. В любом противном случае вскроюсь до нутра. Но я, конечно же, возможностью не пользуюсь.

Губы Фиалки так близко. Смотрю на них и проживаю внутреннюю бурю.

Было бы честно ответить: «Я ворую твое время». Надо же как-то продержаться обещанные «дольше пяти минут». Однако и это я замалчиваю.

Вместо этого, блядь, герой, заявляю:

— В наших отношениях только я решаю, как тебя трахать.

Служанка задыхается и, очевидно, непроизвольно стискивает мой член шелковыми стенками своего влагалища. Это чертово действие заставляет охуенно крутого меня дворнягой скулить.

Шмидт содрогается. Охнув, таращится на меня, как на маньяка.

И все равно после паузы припечатывает:

— У нас нет отношений.

— Мой член внутри тебя, зверушка. Что это, по-твоему? Акт ненависти? — иронизирую со скрипом. — Это сексуальные отношения. Врубаешься?

— Не врубаюсь, — фыркает она. — Не вижу секса в том, что ты просто засунул в мою вагину член. А нет секса — нет отношений.

Резко сжимая пятерней шею Шмидт, вынуждаю ее замолчать. Скривившись, но не от ярости, как это должно быть, кажется, а от кайфа, который неспособен пережить, пылающей рожей к лицу ведьмы подаюсь.

— Берегись, — рычу, испепеляя ее взглядом.

Задрав вверх вторую ногу Фиалки, слегка подбрасываю ее на своем члене. Не успевает она завизжать, впиваюсь в вишневые губы свирепым поцелуем. Она не оказывает сопротивления. Со стоном принимает мой язык. Очутившись в сладком рту служанки, я не просто слетаю с катушек… Я подрываюсь на собственном запале. После этого уже не могу не двигаться. Трахаю Шмидт, поддавшись гребаным животным инстинктам.

Я, блядь, не знаю,

Градус похоти зашкаливает.

В то время как я вдавливаю пальцы в бедра зверушки, она обхватывает мое лицо ладонями. Пока я вбиваюсь шалыми толчками в колдовские недра ее тела, будто пылая в отчаянии, судорожно притягивает меня к себе.

Все это время целуемся, как одержимые. Задыхаясь, мыча и постанывая. Без каких-либо серьезных остановок. Они недопустимы, когда я исступленно натягиваю Фиалку, а она делает все возможное, чтобы я вторгся внутрь нее целиком. Фигурально я проваливаюсь. Впадаю в экстаз, из которого нет выхода. Но я, конечно же, и не желаю его искать.

Секс со Шмидт — эротическая симфония. Она вибрирует в каждом моем мускуле. В каждом органе звенит. В каждой чертовой клетке пульсирует.

Никогда прежде я таким возбуждением не горел. Никогда прежде в таком удовольствии не бился. Никогда прежде так зверски не дрожал.

При этом амплитуда моих движений минимальна. Подаваясь назад, я не выскальзываю из служанки даже на треть. Мне это не нужно. Жалких сантиметров достаточно, чтобы меня выносило в нирвану.

В висках пульс — как ускоренный секундомер. Неистово гремит.

Сколько прошло?

Блядь… Да сколько бы времени ни прошло, я не хочу кончать. Не хочу, потому что после этого все завершится. А я пока не готов отпустить Шмидт.

Это осознание, на хрен, потрясает.

Но, к счастью, сраный ужас быстро рассеивается в хаосе других мыслей.

Ночь Рода продолжается. А я тут, словно ополоумевший дикарь, ебу свою служанку. Думая об этом, я презираю себя. Но ничего не делаю, чтобы тормознуть.

Доносящаяся до нас музыка приводит нервную систему в стрессовое состояние. И вместе с тем отзвуки торжества приносят дополнительное возбуждение.

С-с-сука…

Я не дружу с головой. Долбанутый психопат. Однозначно.

С-с-сука… Фиалка…

Наверное, я слишком много ее целую. Поймав эту мысль, отрываюсь от рта Шмидт. Закрываю его рукой, чтобы не видеть чертовых губ. Служанка не протестует. Начинает лизать мне ладонь, а в какой-то момент и вовсе к ней присасывается.

Прикосновения языка ведьмы — словно удары тока. Каждый чудовищной мощности. Проходят один за другим по всему моему телу.

Как мне при этом спокойно ее трахать? Трахаю неспокойно.

Долблю лоно Шмидт безжалостными толчками и шизею от чувственного трепета, который никакой грубостью не перекрыть.

Фиалка, как истинная ведьма, обладает какой-то уникальной физиологией. Ее влагалище жарче и нежнее, чем у всех, кого я до нее пробовал. А еще внутри нее пиздец как влажно. Так, сука, несмотря на узость, скользко, словно каким-то секретным элексиром намазано. Элексиром, который проникает сквозь поры моей кожи, отравляет мою кровь и поражает дробным тремором мою плоть.

Но дело, безусловно, не только в физиологии девчонки.

Трахая Шмидт, я смотрю в ее черные глаза и вижу там центр своей новой реальности. Реальности, от которой у меня кружится голова, размывается видимость, стопорится дыхание и лезет изнанкой нутро.

— Блядь…

После череды непрекращающихся электрических разрядов сдаюсь — убирая руку, зло набрасываюсь на магнетические губы.

Тело бьет гиперпиретическая лихорадка. Я тупо вою Шмидт в рот. Она сотрясается и… жмется ближе. Не могу не ответить ответным давлением. Мои руки везде — в волосах Фиалки, на ее затылке, на шее, на плечах, на груди, на бедрах… Завладевая ее ртом, я думаю о том, насколько охуенно было бы увидеть вишневую щель ведьмы и то, как в нее входит мой член.

Блядь… Блядь…

Щипая Шмидт за соски, заставляю ее стонать, оттягивая их — визжать и кусаться.

— Тихо… — толкаю сиплым шепотом. — Услышат.

Поймав доверчивый взгляд, снова рукой ей рот зажимаю. Держу так какое-то время, когда понимаю, что нам обоим это нравится. Непрерывно глядя Фиалке в глаза, заряжаю серию энергичных толчков. Она пытается кричать, но моя ладонь заглушает звуки. Все, что слышу — протяжное мычание и глухие стоны.

Сколько там прошло?

Я уже на грани. Балансирую у края. Пот по телу ручьями. С крупной дрожью выходит напряжение, которого внутри моего организма становится чрезвычайно много.

— Я сейчас взорвусь… — хриплю со вздохами.

Грудь уже разрывает. С каждым глотком кислорода на подъем иду, с каждым выходом окислившегося газа сдуваюсь. Промежутки короткие. Захлебываюсь.

Член внутри Шмидт марш выдает. Так пульсирует, что, клянусь, если этот такт положить на ноты, можно изменить электромагнитное поле земли.

Блядь…

— Молчи, — требую от Фиалки, прежде чем соскользнуть ладонью с губ на горячую щеку. — Это мой рот, — заявляю и яростно целую ведьму.

Пожирая ее рот, синхронно вонзаюсь членом в лоно. Застываю только для того, чтобы заглушить крик служанки. Едва она обмякает, принимаюсь крайне быстро, выбивая из ее тела пошлые влажные звуки, трахать. Без передышки. До тех пор, пока не ощущаю, как Шмидт сотрясает мощная волна экстаза. Умом понимаю, что в следующую секунду спазмами по моему музыкальному хрену пойдет. Готовлюсь к этому. И, мать вашу, все равно оказываюсь неготовым.

— Блядь… — сиплю, отрываясь от рта Фиалки.

Оргазм обрушивается, как стихийное бедствие. Противостоять ему невозможно. Я даже застонать неспособен. Межгалактический взрыв разрушает меня до фундамента.

Вытащив член из вагины служанки, проливаю сперму на священную землю предков. Пока тот дергается, истекая семенем, ноги подкашиваются. Падаю на колени, не выпуская из рук девчонку.

Она раньше меня опору находит.

И сразу после этого начинает агрессивным шепотом орать:

— Пусти, придурок! Пусти, говорю!

— Кто тебя держит?! — толкаю тем же буром я, едва удается восстановить дыхание.

Возимся еще пару секунд. Из-за припадочных рывков Шмидт никак не получается распутаться.

— Осторожно, дура, — рычу я. — Не упади задницей в сперму.

— Тебе-то что?! Если и упаду, мой организм твой биологический материал не примет! Слишком сильно тебя ненавижу!

Ума не приложу, какого хера, но это задевает.

— Конечно, не примет. Идиотка, — источаю в ответ голосом, полным ебучего сарказма. — Через задницу, знаешь ли, весьма трудно забеременеть. Хотя, наверное, некоторым зверушкам это по силам. Вдруг ты из их числа?

— Пошел на хрен!!! — орет так же тихо, но при этом настолько разъяренно, что меня выдыхаемым ею жарким воздухом чуть не сносит.

Встаю, когда Шмидт, наконец, отлетает в сторону. С видимым спокойствием привожу себя в порядок. Она занимается тем же. Не смотреть на нее не могу. Да и заткнуться вовремя — тоже.

— Еще бегать за мной будешь, служанка.

— О, Боже мой… Димочка… — икая, ржет ослица. — Тебя в детстве на солнце передержали? Что ты, блин, мелешь? Думай хоть иногда, брильянтовый мой!

— Завтра приходи пораньше. Выебу тебя до работы.

— О-о-о… — заводится ожидаемо пуще прежнего. — Ты свихнулся от счастья, Люцифер?! На десять

— Трахаться будем до работы, потому что я не люблю, когда от тебя воняет хлоркой, — упорно гну я с такой, сука, ебучей уверенностью, что сам от себя охуеваю.

— Я не пользуюсь хлоркой, баран!

— Один хер, воняешь какой-то химией.

Шмидт толкает меня в грудь. Я ловлю ее за локоть. Оттягиваю в сторону и надвигаюсь. В ту же секунду, как сталкиваемся взглядами, замираю.

С-с-сука… Что за напасть?!

Поцеловать ее хочу… Подыхаю.

— Умолять меня будешь, не дам, — заявляет тем временем служанка.

— Завтра чтобы была у меня, — давлю непреклонно.

— Завтра у меня выходной за сегодня, — протягивает ведьма с ехидной улыбочкой.

— Похуй. Придешь.

— Не дождешься.

Мы бы еще долго ругались, если бы не сирена «Скорой помощи».

— Что это? — выдыхает Фиалка испуганно. — Это здесь? В усадьбе???

Я ничего не отвечаю. Не могу.

От лица кровь отливает. Сердце меняет ход работы. Из безумного ритма переходит на одурело-безумный.

— Пойдем, — заключаю, хватая служанку за руку и увлекая за собой в сторону торжества.

Тяжело дыша, практически бежим. Но срывается этот процесс не из-за физической нагрузки. А потому что паника душит.

— Музыка не играет, Дим… Тихо так… Неестественно… — бормочет Шмидт по пути.

Я, конечно же, это тоже заметил. Меня не первая волна озноба накрывает. Но я молчу. Не комментирую, пока не выбегаем к месту, где проходило застолье.

— Блядь… — вот и все, что я выдыхаю, когда вижу, как медики выносят из особняка на носилках тело.

Каждая встреча с Люцифером — пытка.

Думать о Фильфиневиче — безумие.

Особенно после того, что произошло под финал празднования Ночи Рода. Дважды в своей жизни я сталкивалась со смертью. Оба раза встречи с костлявой заставляли меня болеть. Думала, что так тяжело переношу потерю самых близких — папы и мамы. Но сейчас понимаю, что смерть в любом случае ранит. Достаточно того, что я этого человека знала.

Остаток ночи меня лихорадит. Провожу в постели четыре с половиной часа, а чувствую себя так, словно тянутся сутки. Снится какая-то кошмарная муть. Каждые пятнадцать-двадцать минут подскакиваю. С трудом сдерживаю крик, когда вырываюсь из мрачных коридоров того самого подземелья, о котором нельзя говорить. В моих сновидениях оно отчего-то превращается в место обитания злых сущностей. Преследуя меня, жуткие твари устрашающе завывают.

Но самым тревожным, как ни странно, является сон, в котором мое подсознание генерирует чудесную жизнь троицы с картины.

Подхватив на руки дочь, женщина выбегает из особняка. Преодолевая крыльцо и ступеньки, обе заливисто смеются. От этих радостных звуков потрескивает тяжелый, пахнущий прелыми листьями осенний воздух.

Когда женщина, будто в мимолетном беспокойстве, оглядывается, отмечаю, что главный дом Фильфиневичей выглядит точь-в-точь таким, каким я видела его на найденных в библиотеке исторических фотографиях.

Четкость картинки, осязание всех аспектов происходящего, яркость переживаний незнакомой мне женщины, стойкость ее предубеждений, острые грани характера и бурлящие в ней любовные чувства вызывают у меня потрясение.

Почему я ощущаю себя ею?

К ступенькам подъезжает старомодный автомобиль. Это что-то из первых серийных советских моделей. Я бы удивилась тому, что вижу его, если бы успела… Сердце замирает, когда из машины выходит мужчина. И мысли, все эмоции — начинают вертеться вокруг него, как подхваченные ветром листья.

Распирающие грудь чувства заставляют меня смеяться. А ликующий визг малышки, которую я несу на руках, подогревает мою радость.

Слышу свой стон, когдаОнобнимает.

— Наконец-то ты дома…

Проживаю счастье, которое они разделяют, и… плачу.

Дрожа и всхлипывая, просыпаюсь. Вся в слезах. От мощнейшего припадка истерики задыхаюсь. Успокаиваюсь, лишь позволив себе прореветься.

Дальше засыпать опасаюсь.

Хотя в реале ведь не лучше… Душа болит за тетю Лиду, а по мозгам бродит Фильфиневич. Двойственность этих волнений разрывает мою грудь на части. Крайне странные чувства испытываю. Смешанные. В большинстве своем негативные. Болезненные и угнетающие.

Приняв жаропонижающее, плетусь в душ. Ближе к десяти выпиваю еще и таблетку анальгетика.

— Ах, Амелия… Твое лицо меня не радует! — возмущаюсь, стоя перед зеркалом, пытаюсь себя расшевелить. — Тут никакой косметикой не помочь! Что за диверсия? Кислыми мы можем быть только кому-то назло. С собой надо быть теплее.

Увы, уговоры не действуют.

Дальнейшие события улучшению самочувствия и настроения тоже не способствуют. За завтраком все с такими же постными минами, как у меня, сидят. И развлекать их, как это бывает обычно, у меня желания не возникает.

Заставляя себя поесть, строю планы по возвращению в комнату.

Что там делать, если спать я не могу? Попробую почитать.

— Никому нельзя покидать усадьбу, — заявляет Саламандра, когда Мария и еще несколько девушек изъявляют желание воспользоваться законным выходным, чтобы съездить в город.

— Почему? — выдыхаю я в недоумении.

— Полиция запретила.

— В каком это смысле? — еще сильнее удивляюсь.

Саламандра досадливо кривит рожу. Не потому, что ее что-то там расстраивает. А потому что отвечать на мои вопросы считает лишним.

— У экспертов возникли подозрения, что смерть Лидии была насильственной, — сообщив это, с выпученными глазами застывает.

Сама не верит в то, что говорит. Но не комментирует, конечно. Ну а мы все своего потрясения не скрываем — наши лица вытягиваются. Самые впечатлительные, и я среди них, ошарашенно охают.

— Что за чушь? — шепчу приглушенно. — Разве у тети Лиды не случился инфаркт? Так ведь сказали медики…

— Так сказали, — подтверждает Саламандра резким тоном. — А при вскрытии обнаружили, что смерть наступила в результате удушения.

— Это невозможно! — упорно отрицаю то, во что так тяжело поверить. — Кто мог желать ей смерти? Никто! Это невозможно! Я не верю!

— Да закрой же ты рот! — вызверяется Саламандра, впервые не совладав со своими эмоциями. Все слуги вздрагивают. Только сынок мегеры — гребаный Слендермен — имеет наглость выдавить ухмылочку. — Амелия, — смягчает тон стерва. Звучит, конечно, ни черта не доброжелательно, но хоть старается. — Нам всем сложно в это поверить, но есть определенные факты, на которые мы не можем закрыть глаза.

Молчу. Не шевелюсь. Мимикой ничего конкретного не выказываю. Но… По моим щекам начинают бежать слезы.

Не делаю ничего, чтобы их остановить.

Плевать мне, кто и что подумает.

Саламандра выбирается из-за стола, и все, кроме меня, поднимаются, чтобы уважить гусыню.

— Сегодня-завтра будут допрашивать всех, кто находился на территории усадьбы в Ночь Рода.

— Это же невозможно… — бормочу я.

Но меня никто не слышит.

— Скоро в усадьбе появится следователь. Вас будут вызывать в библиотеку особняка по одному. До того момента прошу всех оставаться в своих комнатах. Если

— Это невозможно…

— Амелия, — одергивает меня Саламандра. Когда вскидываю на нее взгляд, выписывает для меня отдельное распоряжение: — Отправляйся в свою комнату.

Закусывая губы, выполняю приказ.

Только закрываю за собой дверь, на мобильный прилетает сообщение.

Вижу никнейм на экране, и сердце сжимается в камешек. Чтобы уже через секунду, притесняя остальные органы, заполнить собой все пространство грудной клетки.

Пока открываю приложение, скручивает живот.

Твой Идол:Не вздумай сообщать следователю, что мы были вместе.

По спине сбегает дрожь.

Были вместе? Это вот так вот просто называется?

Щеки опаляет жаром. Молниеносно это пламя перекидывается вниз — на шею и грудь.

Дыхание срывается, когда набиваю ответ.

Твоя Богиня:Ок.

Мне горько от обиды, но сил препираться с этим козлом нет. Убрав звук на телефоне, ложусь на кровать. Читать не хочется, как себя не настраиваю. Предпочтительней смотреть кошмары. Подхватываюсь почти так же часто, как и ночью, но быстро проваливаюсь в новые сновидения. В таком режиме мой день и проходит.

Выбираюсь, только когда Саламандра зовет к следователю.

По дороге в библиотеку невольно становлюсь свидетелем странного разговора.

— Только ты возвращаешься, и у нас умирает служанка, — голос Димы доносится из одного из примыкающих к гостиной коридора. Никаких особых эмоций он не выдает, но жесткость ледяного тона заставляет меня вздрогнуть. Поколебавшись, быстро пересекаю пространство, чтобы скользнуть в нужное мне крыло. Дальше не иду. Зачем-то замираю у стены и напряженно прислушиваюсь. — И не просто служанка, а та, которая знает тебя и ту гребаную историю, которая произошла здесь одиннадцать лет назад. Надо же, какое, блядь, совпадение! А еще… Дежавю.

Кому он это говорит?

Только я успеваю задаться этим вопросом, звучит ответ, который расставляет некоторые точки.

— Ты на что-то намекаешь, щенок?

Марк! Любитель служанок!

Боже мой…

— Прибереги свои пижонские замашки, дядя. Ты не настолько старше меня, чтобы иметь возможность так ко мне обращаться. А я уже не так, сука, слаб, чтобы тебе это позволять.

— Ты мне угрожаешь? — уточняет Марк насмешливо.

— Предупреждаю, — растягивает Дима по слогам.

И это действительно звучит жутко. Будто он способен на все.

— Ну-ну… А сам-то где был, когда все случилось?

В этот момент меня бросает в жар. Притом что я перед выходом из комнаты сбивала температуру, перегревается организм так, что выступает пот.

— Катись в ебеня, анкл[1], — высекает Дима.

Сразу после этого не успевшую утвердиться тишину заполняют тяжелые звуки шагов. Я вынуждена удирать, дабы не быть застигнутой. Хочется, конечно, остановиться и обмозговать услышанное, но, увы, такой возможности у меня нет. Едва я добегаю до библиотеки, дверь открывается, и мне приходится в нее войти.

В голове петарды взрываются, пока изучаю сидящего за столом следователя. Сосредотачиваться на том, о чем спрашивает, трудно. Хорошо, что правоохранитель задает стандартные вопросы, к которым я успела подготовиться.

— Ничего не видела. Ничего не знаю. В момент, когда все произошло, гуляла в саду.

— Посреди ночи? — тут же удивляется мужчина.

Смотрю на его причудливые, изогнутые и торчащие острыми концами вверх усы, и зависаю.

— Мы работали весь день. Было около трех ночи, когда я поняла, что мне нужно развеяться.

— Хм… Значит, вы ушли вглубь сада?

— Да.

— Насколько далеко?

— В каком смысле?

— Насколько далеко от основного места празднования вы были?

— Ну… — выдаю я запыханно. Пытаюсь сохранять спокойствие, но чувствую, как нервно мечется мой взгляд. По всему периметру библиотеки прохожусь, пока, наконец, не заставляю себя сосредоточить внимание на корешке одной из книг. — Вероятно, не очень далеко, раз я услышала сирену скорой.

— Но перед этим вы говорили, что когда вернулись к месту празднования, тело Лидии уже выносили из дома?

— Ну да… — шепчу и, вспоминая тот момент, в который раз содрогаюсь.

— Реанимационные мероприятия, которые проводила бригада «Скорой помощи», длились шесть минут. Следовательно, если у вас столько же времени заняло, чтобы, как вы утверждаете, добежать до особняка, находились вы достаточно далеко.

Я громко сглатываю. А когда перевожу взгляд на правоохранителя, перед глазами начинают мельтешить черные точки.

— Возможно, — протягиваю тихо. — Я, честно, не помню. А сейчас еще болею. У меня грипп с высокой температурой…

Показательно кашляю в кулак.

Только вот следователь на эти уловки не реагирует.

— Вы бы могли показать точное место, в котором вы находились в тот момент, когда услышали сирену?

— Нет, — выпаливаю резко. — В смысле… — поспешно исправляюсь. — Не думаю, что вспомню.

— Я попросил Катерину Ивановну проверить, не пропало ли что-либо во время празднования. И она обнаружила, что исчезли фамильные антикварные часы. Вам что-нибудь известно?

И тут мне становится дурно.

Не могу ни слова вымолвить. Просто сижу и в ужасе таращусь на следователя. И я уверена, что никакая сила не заставила бы меня лгать, если бы в самый напряженный момент не открылась дверь, и в библиотеке не появился Дима.

— Простите, что прерываем, — задвигает он со спокойной уверенностью. — Должны вам сообщить, что часы нашлись. Они у меня. Это к делу отношения не имеет.

— Простите, Константин Леонидович. Я не знала, что их взял сын.

Лишь услышав голос Катерины Ивановны, осознаю, что она вошла в библиотеку с Димой. Все потому, что, увидев на пороге Люцифера, я так сильно разволновалась, что чуть не закричала. Резко отвернулась, чтобы не лишиться чувств.

Опустив взгляд вниз, я изучаю свои пальцы, ногтевые пластины на них, синяки на своих бедрах, царапины на коленях, припавшие пылью кеды, узоры на ковре, тонкую трещинку на одной из досок паркета… Господи, все что угодно! Но даже не имея Фильфиневича в зоне своей видимости, я ощущаю, как мои гребаные нервы перебирает тремором.

— Что ж… — бубнит Константин Леонидович. — В таком случае у меня все. Гражданка Шмидт, вы можете быть свободны. Но учтите: мы с коллегами проанализируем информацию, и если потребуется уточнение по каким-либо вопросам, вас вызовут на повторный допрос.

— Хорошо, — шепчу я, поднимаясь. — До свидания.

— До свидания.

Стараясь не двигаться слишком торопливо, ни на кого толком не глядя, направляюсь к двери. Практически не дышу, пока мимо хозяев прохожу. Щеки вспыхивают, от жжения аж покалывать начинают — такое действие на меня производит взгляд Димы. Я его, конечно, не отражаю. Игнорирую, будто дела мне до него нет.

Следующие несколько дней все наши встречи такие же мимолетные. Во вторник Саламандра отправляет меня вместе с Марией и другими горничными, чтобы убрать последствия гулянья в саду. А среду и четверг я заменяю тетю Лиду на кухне.

Не знаю, как

И все равно каждая встреча с Люцифером — пытка. Стоит ему оказаться рядом, атмосфера электризуется. Вдыхать и выдыхать воздух страшно. Кажется, вот-вот случится взрыв. А если сглуплю и посмотрю ему в глаза, тогда вообще беда! Ток курсирует внутри меня. Трясет от него. Трясет еще долго, после того как уйдет.

И вечерами, когда в сотый раз этот обмен взглядами прокручиваю, взрывает нервы. Боже, я такая дурочка! Ищу какие-то знаки, намеки, несуществующую глубину.

В пятницу Саламандра сообщает, что нашла постоянного сотрудника на кухню.

— Завтра вернешься работать в коттедж.

Вроде и понимала, что это скоро случится… А все равно, когда слышу, внутренности будто через мясорубку перемалывает.

— Хорошо.

Настраиваюсь я, значит, вечером на день адских испытаний, как вдруг между колыхнувшимися в полумраке половинками штор появляется мужская кроссовка, голень, колено, бедро… Зажмуриваюсь. Шепчу слова какой-то молитвы. Задушенно вздыхаю. Распахиваю глаза… Так и есть… Посреди моей комнаты стоит Люцифер.

Охота завизжать. Но я, безусловно, не желаю, чтобы сюда сбежался весь штат прислуги. Такого позорища я не переживу!

— Уйди сейчас же! — шиплю едва ли не истерично, ощущая, как сердце избирает самый агрессивный из возможных ритмов.

Фильфиневич не реагирует должным образом.

Нагло прожигая меня взглядом, раздевается.

[1] Анкл (англ.) — дядя.

Я тебя не понимаю, а значит, не могу доверять.

Да, все верно. Он, черт возьми, раздевается!

Стягивая футболку, являет моей скромной обители свой мускулистый торс. А развесив ту на стуле, принимается за брюки.

Я ни разу не пугливая тихоня. Но каждый раз, когда я вижу Диму обнаженным, чувствую себя, простите, оторопелой монашкой. Монашкой с греховными мыслями, за которые мне, очевидно, придется гореть в настоящем аду.

Боже мой…

На то Фильфиневич и Люцифер. Красивый настолько, что от гребаного восхищения дыхание перехватывает. Чертовски сексуальный. Прежде чем я набираюсь сил это отрицать, в затылок мне ударяет жар. Возбуждение и смущение огненной волной стекают по моей шее. Пламя расползается на плечи, льется раскаленной струйкой по позвоночнику, охватывает тугими кольцами грудь, стягивает жестким корсетом талию и, в один миг собравшись в хлипкую горячую массу, проваливается в низ живота. Острое жжение и тягостное напряжение, которые там ощущаю, заставляют меня переместиться, чтобы поджать под себя ослабевшие ноги и стиснуть задрожавшие бедра.

— Немедленно прекрати раздеваться, — требую сердитым, предательски охрипшим голосом.

И он прекращает. Прекращает, когда заканчивается одежда.

Голым Люцифер ненадолго застывает без движения. С одержимой зацикленностью смотрит мне в лицо. Оторваться не может. И по лютующей в них агонии я понимаю, что он не остановится. Одним этим взглядом все сказано.

Господи… Ну просто глаза идущего на смерть[1]!

Черт возьми… Хищник забирается ко мне на кровать.

Пока он медленно, но неотвратимо наползает на мое тело, вдохи и выдохи, которые я произвожу, становятся высокими, отрывистыми, тяжелыми и как будто бы влажными. Безвольно падаю на спину, стоит Фильфиневичу надавить. Рядом с моей головой приземляется лента презервативов, а за ней и рука Димы. Вторая зеркалит положение.

Миг, и я в оцеплении.

Я громко дышу, он хлестко смотрит.

Гипнотизирует так, что моргнуть не могу. Доминирует.

При близком контакте глаза Фильфиневича — не просто космическая бездна. В ней сгорают небесные светила. Беснуются демоны. И плещется та самая смертельная потребность, которой я неспособна противостоять.

Сердце трепыхается, словно в силки попало.

Не выбраться ему. Не убежать. Не скрыться.

Чувствую свинцовую тяжесть в теле еще до того, как Дима опускается на меня своим весом. А когда соприкосновение случается, температура моего организма подскакивает до такого уровня, что кажется, будто кожа дымит.

Он шипит, словно испытывая боль. Я судорожно втягиваю воздух и выгибаюсь. В этом положении Фильфиневич сгребает в ладони мою грудь, жадно присасывается к моей шее, лижет ее, а затем, спускаясь к уже пульсирующим соскам, прямо через тонкую маечку, что на мне надета, впивается ртом то в один, то во второй. В ту же секунду закрученная спираль внизу моего живота выдает фейерверки. И взлетают они, рассекая всполохами все мои внутренности.

— Маньяк полоумный… — выдыхаю надсадно и рвано. Слишком взволнованно, чтобы звучать возмущенно. — У меня кровать скрипучая… Услышат…

Не верю в то, что мы сделаем это в постели. Просто в постели! Без какой-либо магии! Не верю, но, по сути, с этими фразами капитулирую.

— Скажешь, что спала плохо… Крутилась… — шепчет Фильфиневич также взбудораженно.

Между тем продолжает терзать мою плоть лихорадочными поцелуями.

Сплю я действительно ужасно. Это одна из причин, почему я не хочу его отталкивать. Не желаю оставаться одна. Пусть отвлечет.

Боже… Я сошла с ума!

Помогаю Фильфиневичу стягивать с себя одежду. Майку, затем трусы… Я после вечернего душа, ничего больше на мне нет. В один момент и эти жалкие лоскуты исчезают.

Он голый. Я голая. Дрожим неистово. Каждым чертовым нервом вибрируем. У меня плывет сознание. В очередной раз удивляюсь тому, как быстро можно опьянеть от страсти.

А Люцифер распаляет еще сильнее.

Покрывает хаотичными поцелуями мои шею, ребра и живот. Покусывает пылающие шарики сосков. Со зверским остервенением их засасывает. Жестко сжимает мою маленькую и, как он утверждает, неинтересную для него грудь.

Да уж… Конечно. Одержимый фетишист.

Когда Дима поднимается, чтобы, стоя на коленях, надеть презерватив, на улице срывается ветер. Шторы и занавеска на полкомнаты летают. Их прорезает лунным светом. Это все, что у меня есть, чтобы наблюдать за его манипуляциями.

Ох, черт…

Когда-то я думала, что мужской половой член — это что-то типа большого огурца. Но благодаря близости с Фильфиневичем узнала, что эта штуковина гораздо сложнее. Образнее. Выглядит впечатляюще. Интересно. Из-за своих габаритов немного устрашающе. И порочно. Это не просто инструмент для продолжения рода, как я полагала раньше. Это, черт возьми, волшебный жезл удовольствия.

Теряю дар речи, пока слежу за тем, как Дима раскатывает по члену презерватив. Являясь не просто наблюдателем, но, вроде как, и участником этого действа, чувствую себя развратной, похотливой и грязной. И это, как ни странно, возбуждает еще сильнее.

Веду себя очень-очень тихо. Когда Фильфиневич обратно накрывает своим телом, увожу взгляд под потолок. Рвано вздыхаю, когда он раздвигает мои половые губы и упирается горячим членом мне во влагалище. Инстинктивно цепенея в ожидании проникновения, не сразу осознаю, что Дима сжимает мой подбородок,

И моя воля расщепляется в воле Люцифера.

Ума не приложу, зачем ему нужен зрительный контакт во время этого сексуального штурма. Это ведь так интимно. А мы не возлюбленные. Мы никто. Смотрим друг другу в глаза и трахаемся. Просто трахаемся. Ничего больше.

Кровать скрипит нереально.

Я всхлипываю и стону. Фильфиневич хрипит и задыхается. Вжимаясь в мое тело, очень быстро двигается. Стремительно натирает те самые точки, из-за которых внутри меня начинается пожар. Горю так сильно, что кажется — не выживу. Но мне плевать. Со мной происходит что-то странное. Я распахиваю бедра шире, а теснота не ослабевает. Духота не отпускает. В каком-то совершенно невообразимом порыве поднимаю ноги выше и выше. Пространства между нашими телами нет. Но Дима их подхватывает, позволяет втиснуть между нашими грудными клетками. Охреневая, сипло матерится, когда закидываю ноги ему на плечи. Накидываясь на мой рот, вдалбливается еще яростнее, еще жаднее, еще отчаяннее.

С влажными шлепками ударяясь пахом о мою плоть, Люцифер выводит наше безумие на новый виток. Вытягивает на запредельную высоту.

Я окрестила графа Фильфиневича животным. Прямо сейчас я чувствую себя такой же дикой.

Напряжение внутри меня растет с каждой секундой. И неважно, входит Фильфиневич в этот момент или выходит. Любое движение заставляет меня трястись от удовольствия. Трястись до визга, который, слава ему, приглушает Дима.

Острая вспышка наслаждения проносится по моему телу сверхмощными разрядами. Стискивая член, я рыдаю, потому как кричать Люцифер не позволяет, а мне приходится как-то расходовать энергию, которая разбила организм во время взрыва гиперновой.

Не менее сокрушительный оргазм настигает Фильфиневича. Выдав в мое лоно последний глубокий толчок, он так сильно содрогается, что, кажется, этими вибрациями пробивает меня. Кровать издает финальный, будто смертельный скрип и проваливается в середине ниже, чем когда-либо прежде. Но эти звуки не заглушают стон, который Дима сливает мне в рот.

Черт возьми!

Чувствовать в себе пульсацию члена во время эякуляции — это нечто запредельно фантастическое. Это продлевает мое удовольствие. Возносит до небес.

После падения голова долго кружится, но я бойко отталкиваю Фильфиневича и поспешно принимаю сидячее положение.

Промокнув влажную кожу лица и тела майкой, быстро натягиваю трусы. Между ног тоже мокро, но я не решаюсь вытираться там при Диме. Свалит, побегу в душ. А пока отправляюсь к шкафу за чистой футболкой. Набрасываю и возвращаюсь к душегубу.

Он уже ремень застегивает. Скоро уйдет.

— Хм… — толкаю с умышленной насмешкой. Фильфиневич, конечно же, в ту же секунду напрягается. Вскидывая взгляд, застывает в ожидании грозового продолжения. — А ведь в этот раз и пяти минут не продержался, Владыка… Хм… — кривлю губы в издевке.

— Да, блядь… — рычит ненавистный Гоблин. Схватив меня за плечи, дергает на себя, чтобы с угрозой прохрипеть: — Шмидт... Ты сама виновата! Надо было еще выше ноги задирать!

Сгораю от стыда, но себя не выдаю. Как и то, что внутри до сих пор гудит все. Исходит жаром и пеплом остывающий после извержения вулкан.

— Плохому танцору, Димочка, известно, что мешает, — тяну с улыбкой нараспев.

— Не беси меня, служанка!

— Так уберись из моей комнаты, Господин!

— Сейчас, блядь, уберусь, — цедит агрессивно, едва не проламывая мне своим лобешником череп. — Вообще-то я пришел, чтобы отругать тебя за открытое окно. Из-за тебя, идиотки, сейчас здесь!

— О, Боже мой! — восклицая, делаю вид, что это заявление поражает в самое сердце. К нему ладонь в театральном жесте и прижимаю. А через миг как рявкну: — Что, блин? Ну-ка повтори! Ты мимо моего открытого окна пройти не смог, а я виновата?!

— На территории усадьбы произошло убийство, дура! Убийство, блядь! — чеканит он в ответ. — Где-то здесь шароебится настоящий психопат, а ты окна настежь открываешь!

После этого напоминания на мгновение забываю, что должна над ним измываться.

— Так ты веришь, что тетю Лиду убили? — выдыхаю полушепотом.

По лицу Фильфиневича вижу, что перемена тональности и мой потухший взгляд вызывают у него замешательство.

— В смысле — верю, Шмидт? — уточняет он раздраженно, но в разы спокойнее. — Есть тело. Есть результаты вскрытия. Какие еще могут быть сомнения, блядь?

— Мне кажется, ты знаешь больше, чем остальные, — шепчу с каким-то упреком. — Почему мне говорить не хочешь? Не доверяешь?

Дима отводит взгляд и выдает тяжелый вздох.

Пока возвращает мне свое внимание, внутри все переворачивается.

— Давай подумаем, Шмидт, — проговаривает он неожиданно рассудительным тоном. Я раньше от него такого не слышала. По крайне мере, в свою сторону. — Ты точно знаешь, что убийца не я. Я точно знаю, что это не ты. Все остальные? Под подозрением. В этом доме мы можем доверять только друг другу.

От этих слов и того единства, которым они связаны, на душе у меня впервые за последние дни становится тепло и спокойно.

Черт…

Едва осознаю свои ощущения, ругаю себя.

— Ты несешь какую-то ахинею, Господин! Твои родители вне подозрений. Ведь ты же им веришь априори? Тебе не надо быть рядом с ними, чтобы понимать, что они на такое неспособны, разве нет? Ты знаешь, кто это сделал? Это Марк Дмитриевич, да? Я слышала ваш разговор! Ты обвинял его! Почему врешь сейчас?! Ладно, мне! Следователю ты что сообщил?!

Все сказанное мной Люцифера явно шокирует. Хоть он и пытается это скрывать, замечаю. Особенно выразительными его эмоции становятся, когда он отходит в сторону и, меняя тему, сухо заявляет:

— Знаешь что? Я думаю, было больше пяти минут. Шесть минимум.

— Черта с два, Димочка! — высекаю я стервозно.

Подразумеваю не суть проблемы. Лишь заявляю, что ему не удастся соскочить и оставить без ответов вопросы, которые он во мне пробудил.

Но самолюбивый Нарцисс воспринимает мой выпад на свой эгоцентричный счет, оскорбляется и вдруг обиженно требует:

— Часы верни, Шмидт.

— Что? — теряюсь я.

— Это фамильная ценность.

— Ошибаешься. Они принадлежат мне, — заявляю я с невесть откуда взявшейся уверенностью.

— Верни, Шмидт, — давит, пожирая меня демоническим взглядом. — Если, конечно, не хочешь сгнить в тюрьме.

— Ты меня прикроешь, — парирую с тем же железным убеждением.

Фильфиневич морщится.

— Ты рехнулась? — спрашивает не для красного словца. Звучит так серьезно, будто в самом деле ставит под сомнение мой рассудок. — С какого перепугу мне тебя прикрывать?

Колет сердце. И чем мучительнее эта боль, тем шире я улыбаюсь.

— А зачем тебе эти часы? Пять минут отмерять? Так они не работают! — глумлюсь на эмоциях. — Ладно. Короче, — выпаливаю, злясь в первую очередь на себя. — На самом деле я собираюсь увольняться, Дим, — говорю то,

— Ты хочешь уволиться? — выдыхает Фильфиневич сдавленно и глухо, словно бы находясь в потрясении.

Я легкомысленно пожимаю плечами.

— Подумываю, — толкаю неопределенно.

Внутри Люцифера будто загорается лампочка. Глаза сверкают той самой упертой решительностью, с которой он обычно валит напролом.

— А как же подземелье, Шмидт? Разве не ты говорила, что нам нужно его исследовать?

— Нам? — изумляюсь я. — Ты сказал, что не будешь мне помогать.

Он шумно вздыхает и разводит руками.

— Я передумал.

— Почему?

— Потому, Шмидт! Шевели мозгами. На территории моего дома произошло убийство. Я не против все это распутать.

— Убийством пусть занимается полиция.

— Хрен у них что получится!

— Почему ты так думаешь?

— Потому!

— Нет уж, ответь! Иначе как мне тебе доверять?

— Все постепенно, Шмидт.

— Хах, — выдыхаю я с горькой иронией. — Нет, я тебя не понимаю, а значит, не могу доверять. Ну зачем тебе это? Зачем?

— А зачем козе борода?

— Пхах! Глупее ответа не придумаешь!

— У самурая нет цели, Шмидт. Только путь. Сечешь? Мой девиз по жизни. Иногда мы что-то делаем, просто потому что делаем. Разве у тебя так не было? Разве ты сама сейчас понимаешь? Зачем тебе, на хрен, копаться в дерьме моей семьи?

— Нет, — шепчу я честно. — Не понимаю.

— То-то же. Не у всего, что мы делаем, есть конечная цель.

— Я думаю… Она есть, Дим. Просто мы об этом еще не знаем.

— Может, и так, — соглашается со мной неохотно.

— Я только одного боюсь…

— Ты? Боишься?

Под его пристальным взглядом краснею.

— А что такого? Я обычный человек. Мне бывает страшно.

— Ну и чего ты боишься?

— Чтобы правда, до которой я считаю нужным докопаться, не убила меня.

Фильфиневич проникается моими словами. Замечаю не только то, как бледнеет его кожа, но и как на ней проступают мурашки.

— Не убьет, Шмидт.

В кои-то веки верю ему и уповаю на то, что он это выдал искренне, а не в качестве отмашки.

— Ты в воскресенье едешь домой? — спрашивая об этом, Дима как будто смущается.

— Не знаю еще.

— Останься, — выдвигает, прежде чем я успеваю закончить. — Когда все разъедутся, будет проще пробраться ночью в библиотеку.

Ах, вот оно что… А у меня сердце зачем-то ускорилось.

— Спустимся в подземелье? — стараюсь, чтобы голос сохранял безмятежность.

— Возможно, — проговаривает с неохотой и, натянув футболку, направляется к окну. — Закрой за мной. Не то вернусь и выпорю, — высекает, прежде чем исчезнуть.

— Придурок… — тихо выдыхаю вдогонку я. Слишком тихо, чтобы быть услышанной. Высунувшись на улицу, провожаю Люцифера взглядом. Он, будто почувствовав, оборачивается. Смотрит в ответ. А потом грозит мне кулаком. — Придурок… — повторяю взволнованно.

Показав средний палец, подаюсь назад и закрываю окно.

[1] Глаза идущего на смерть — фраза из японской культуры. Выражает тотальную решимость идти до конца, готовность биться насмерть.

Я против. Категорически.

— Как дела у Лии? — выдвигает Чара, направляя в сторону меня взор скрытого, мать вашу, глумления.

Остальные парнокопытные, которых я, между прочим, ни хрена в гости сегодня не звал, сопровождают чертов вопрос смешками.

— В плане? — выдыхаю с искренним, блядь, недоумением. — Какого хрена у меня спрашиваешь? Иди у нее поинтересуйся, раз, сука, так беспокоит, — говорю резче, чем должен. С костровой зоны, где мы все, включая Бойкин баботряд, находимся, отлично видно Шмидт, которая заканчивает уборку на террасе. — Поспеши, пока не ушла. Она и так сегодня задержалась.

Чару моя грубость не смущает. Еще сильнее веселит! Солнце почти упало за горизонт, а он, гад, морщится и неоднозначную ухмылку выдает.

— А давай пригласим Лию присоединиться к нам на барбекю, — генерирует не иначе как гениальную, мать вашу, идею.

Моя рука дергается, чтобы вцепиться в запотевшее стекло пивной бутылки. Стискивая ту, я заторможенно моргаю. Отупело смотрю на ожидающего моей реакции Чару, на сияющего от своей охуенности Тоху, на выкладывающего на решетку стейки Бойку, на пританцовывающую около него Варю с Нютой на руках.

«Как только дикому Маугли удалось обзавестись семьей?» — прибивается в мое сознание совершенно несвоевременная мысль.

Вслух со скрипом выдыхаю:

— Служанка не ест мясо. Типа веган. Бодипозитивщица. Гринпис, блядь.

— Ого, — изрыгает Тоха без какого-либо энтузиазма. — И ты, конечно, в курсах. Нихуево вы трахаетесь. Жизнь успеваете обсуждать.

Вспоминаю тот момент, когда Шмидт, в очередной раз раскатывая меня, сообщила о своих долбанутых никому, сука, неинтересных взглядах на мир, и тихо закипаю.

Какого хрена я это запомнил?

— Завали поддувало, — выплескиваю свое дерьмовое настроение на Шатохина. Упорно, мать вашу, при этом отрицаю: — Мы не трахаемся.

И хоть с матами мы, определенно, непреднамеренно разошлись, незамедлительно получаем от Бойки физическое порицание — швыряет в нас с Тохой ошметком замаринованного мяса. Этот паскудный кусок, по закону подлости, прилетает именно мне в плечо.

— Ох… Бл-ль… Еб-пх-х… Нах-х… Рот… — разражаюсь я отрывисто, прежде чем потянуться за влажной салфеткой.

Пока убираю приклеившийся к коже мерзкий лоскут, выдаю уникальный набор звукового отвращения. Парнокопытные и девчонки Бойко хохочут, не щадя моего гребаного достоинства.

— Да приглашайте кого хотите, — цежу, в конце концов, свирепо. — Я и вас-то не особо рад видеть!

— Печально, — резюмирует Бойка снисходительно. Раскидав по решетке овощи, с насмешкой смотрит мне в глаза. — Куда подевался твой олвейс позитив вайб?

— А я разве не информировал? — подхватываю общий ироничный тон. Токсичный фон зашкаливает. — На территории моей усадьбы произошло убийство! Убийство, мать вашу! Я все сборища отменил, потому как лично мне, блин, не хочется играть в «Крик[1]»!

— Мы здесь, чтобы поддержать тебя, дебил, — толкает Бойка преспокойно. С тех пор, как с Варей, на колесах, что ли? — Ты сам говорил, что следователь не видит в деле след маньяка.

— Следователь — умеющий лишь болтать идиот, — бубню я почти так же сердито.

Злюсь не столько из-за дела, а из-за того, что мозг наводняют упоротые мысли. Думаю о том, что темнеет, и что Шмидт нужно проводить до дома. А как я это, сука, сделаю? Как объясню и без того троллящим меня ослам? В один проклятый момент идея Чары с приглашением служанки на ужин уже не кажется такой бредовой.

Осознание того, что бесовская Фиалка становится моим навязчивым желанием, конечно, отвергаю. Она, блядь, не все, о чем я могу думать! Всего лишь периодическое наваждение. Я живу, как раньше. Просто иногда трахаю ее. И похрен, что в данный отрезок жизни никто другой не вставляет.

— В любом случае нас не пугает твой маньяк, — заключает Тоха.

— Однозначно, — поддерживает Чара.

— Врагу не сдается наш гордый Варяг, — загоняет с ухмылкой Бойко, глядя на свою Варезависимость.

— Такие все герои, я гребу, — вяло комментирую я. Переключая внимание на ту самую Варю, иронично замечаю: — Круто ты на Маугли влияешь. Вон каким экстрасладким наш кирзовый стал. Жрать на всех готовит. Песни поет. Стихами говорит.

— Не перегибай, — огрызается Бойко, угрожающе тыча в мою сторону кухонной лопаткой.

— О, мой Маугли во всем экстра! — весело отражает мои гнусные нападки его жена.

Целуются. Ебаный, нахуй, в рот, они постоянно целуются.

Теряю к Бойкам интерес, когда Чара подзывает Шмидт.

Вашу мать…

В зобу дыхание спирает. Долбаная щитовидка за мгновение превращается в разбухшую нефункциональную каменистую груду.

Бах, бах, бах… Сердце разносит грудь.

Ершистая зверушка ловит мой взгляд. В то время как в моем организме все, сука, жидкости закипают, она, краснея, принимает настороженный вид.

Подойдя к нам, смотрит на Чару. Отнюдь не гостеприимным тоном интересуется:

— Чем могу помочь?

Блядь, такую хамку спецом ищи — не найдешь.

Сделал бы ей выговор, если бы пересохший язык в пустыне моего рта не обзавелся двумя верблюжьими горбами.

— Отменяй бунт, Фиалка, — запрягает Чарушин с располагающей, мать его, улыбочкой. — Со мной нет нужды воевать. Бойки — приличные люди. Тоха тоже будет вести себя хорошо.

Последний, услышав это обещание, резко поворачивается, чтобы вперить в нашего миротворца саркастический взгляд, который читается как: «Подумал, что говоришь?» Жаль, вслух нихера не говорит.

— Ты же закончила работу? Присоединяйся к нам, — продолжает Чара. — Бойка делает лучшие овощи-гриль.

— А я приготовлю цыбрики[2], — добавляет Варя с улыбкой. — У меня почти все готово. Осталось обвалять картофельные шарики в сухарях и опустить их в масло.

С ребенком на руках она, конечно, вызывает доверие. Но Шмидт все равно выглядит ошарашенной. Не догоняет, очевидно, чем обязана такой доброжелательности со стороны моих друзей.

Смотрит на меня. В упор расстреливает.

— Мне можно остаться? — выдыхает растерянно, будто думает вслух.

— Не смей, — высекаю жестко. — Я против. Категорически.

— О-о-о, — протягивает Шмидт. Поймав равновесие, расплывается в улыбке. — В таком случае я, конечно же, остаюсь! Как раз голодная, а цыбрики аппетитно «звучат»!

Отлично. Именно на такую реакцию я рассчитывал.

Что зверушка останется. Никак не на то, что у меня от слова «аппетитно» из ее вишневых уст встанет член.

Гадство!

Варя отдает дочку Бойке и уводит Шмидт в дом. Провожая их взглядом, с тяжелым вздохом подхватываю одну из декоративных подушек и опускаю ту себе на пах.

Проницательный мудак Тоха без слов разражается гоготом.

— Может, тебе взять пару консультаций у Бойки? — с усмешкой подкидывает дровишек Чара. — Он бы тебе рассказал, что сопротивление порой бесполезно, и что своим скотским поведением ты только глубже себя закапываешь. Продолжишь в том же духе, пострадаете оба. Да, Бойка?

Кир хмурится, но кивает. Я же выхожу из себя.

— Какого хрена вы, блядь, ко мне привязались?! — рублю я на эмоциях. Делаю одну паузу, чтобы, прижав ладонь к груди, шумно перевести дыхание и задушенно просипеть в сторону малыхи: — Я извиняюсь, Нюта. — Сразу после этого рву посторонки дальше: — Между мной и Бойко нет ни черта общего! Шмидт просто моя служанка. Припухшая, выгибонистая служанка! Я вправе желать укоротить ее язык. Я вправе ее воспитывать. Я вправе ее даже, если посчитаю нужным, наказать! На этом все!

Больше всего бесит, что когда я замолкаю, в круглом углублении костровой зоны воцаряется многозначительная тишина. Парнокопытные переглядываются, удерживая еще больший вектор своих чеканутых предубеждений.

При этом ни одна тварь мои слова не комментирует.

— Тоха, посмотри овощи, — просит Бойка ебуче-ровным тоном.

Шатохтин без слов поднимается с мурованного дивана, на котором мы все сидим, и идет выполнять поручение.

Я медленно вдыхаю и максимально незаметно выдыхаю.

Правда в том, что если бы не визит друзей, кружил бы вокруг Шмидт как коршун. У меня имелись большие планы на ее рабочие часы. Весь день нервировало, что эти долбодятлы столько здесь торчат. Однако сейчас желание прогнать всех к херам является особенно сильным.

Сдерживаюсь.

— Я лишь хотел сказать: не пори ты бока.

— Тема закрыта, Чар, — отталкиваю его проникновенный, блядь, совет.

— Эх… Осел ты…

— Похрен, что ты думаешь.

Следующие полчаса стараюсь окончательно в себя прийти. Помогая Тохе с едой, курю и танцую. Ну как танцую? Глядя в звездное небо, пару дымных пируэтов выдаю. Не хочу думать об убийстве, о ебаном дяде, об украденных Шмидт часах, о словах матери, что их нужно вернуть… Но думаю.

К тому времени, как возвращаются Варя с Лией, снимаем с решетки мясо и овощи и разводим нормальный костер. Невольно замечаю, что служанка переоделась в гражданское. Должно быть, чертов короткий фиолетовый сарафан ей одолжила Бойкина жена. Зверею, когда ловлю на своей собственности похабные взгляды Тохи.

— Приглуши блядину, — чеканю в сторону кореша хриплым шепотом.

— Да ладно… — протягивает тот с разнузданной ухмылкой. — Тебе же пофиг, если я ее оприходую, — с подъебом делает выводы. А у меня от этой фразы чуть заворот кишок не случается. Всего перекручивает. Вздрагиваю. — Ты же не Бойка. Ты молоток, — толкая этот бред, сотрясает воздух кулаком. После этого, заржав, похлопывает меня по плечу. — Держись, брат. Я в тебя верю.

И, накидав себе мяса, садится этот гондон, конечно же, возле Шмидт.

— Привет, Фиалка, — здоровается, будто, сука, не виделись.

Служанка вынимает изо рта надкушенный картофельный шарик, облизывает губы от сметаны, прожевывает и с широкой улыбкой отвечает:

— Привет, лось.

Ну все, мать вашу… Веселье начинается.

[1] Отсылка к фильму «Крик», в котором за компанией молодежи охотится убийца в маске.

[2] Цыбрики — белорусское национальное блюдо. Картофельные шарики, обжаренные в большом количестве масла

Нехилая дичь в твоей голове содержится.

Да уж… Веселье еще то.

Шмидт всего лишь улыбнулась и поздоровалась, а мне осколками этого гребаного веселья изрешетило грудь.

Тарелка, которую держу в руке, покачивается, когда Бойка резко бросает на нее стейк.

— Спокойно, Дракс Разрушитель[1], — остужает не без сарказма. — Дыши.

Понимаю, что не могу скрывать свои чувства от тех, кто знает меня лучше всех. И абсолютно, мать вашу, не понимаю, как с этими чувствами справиться.

Когда смотрю на Лию с Тохой, сердце грохочет, будто в последний раз. Крайний забег, блядь. Это та самая аномалия, которую я не осознаю, но, сука, так

Нацепив маску исключительного похуизма, беру один из стоящих за костровой зоной металлических стульев, чтобы вернуться с ним и сесть за стол-очаг. Вспоминая, как точно таким же служанка швырялась в меня, борюсь с желанием расфигачить его на нитратной репе Шатохина. А когда думаю о том, что было после, еще сильнее желаю. В собственной башке пульс шарашит как неуправляемый зенитно-ракетный комплекс.

Стихийная чертовщина.

Садясь, выбираю место подальше от бесящей меня парочки.

— Ладно, шутки в сторону, сладкая, — выдает ебливый тоном, который он сам, вероятно, считает сексуальным. Лично у меня от него сводит зубы. Когда со скрипом их сжимаю, нервные импульсы уходят ниже и отзываются ноющей болью под ребрами. Спустя несколько вдохов там образуется сосущая дыра. — Меня зовут Даниил.

Чтобы не выплюнуть стертые в бессильной злобе зубы, осознанно распахиваю рот.

Вдох. Выдох. Вдох.

Напряженно выдвигая нижнюю челюсть, вожу ею как разводным мостом. После, наигравшись, но не успокоившись, прикусываю верхнюю губу. Со скрытой психопатической яростью разрезаю стейк ножом. Увидев кровь, шумно втягиваю ноздрями горячий воздух.

— Не уверена, что запомню, — отзывается служанка. — Лось поярче будет, — выдав это, запихивает в рот остатки картофельного шарика и, причмокивая, облизывает от жира пальцы.

Шизик внутри меня решает, что выглядит Шмидт в этот момент одновременно и отвратительно, и эротично. Если бы не знал ее, решил бы, что с определенным намерением так возбуждающе прихватывает пальцы своими ведьмовскими вишневыми губами. Оставаться в трезвом уме и не представлять поганку с членом во рту в этот момент невозможно. Но, сука, беда в том, что Тоха, я уверен, видит в своем воображении ту же картинку.

— А ты, и правда, хамка, — заключает он вслух, глядя на Шмидт с еще большим интересом.

Как и в любой другой день своей бессмысленной жизни, она растрепанная и неухоженная. Выбившиеся из кос пряди небрежно торчат и в некоторых местах свиваются в убогие локоны. Черное дерьмо вокруг глаз тоже на месте. Но, сука, как же долбаный фиолетовый сарафан этой адской ведьме к лицу! Он не только выгодно оттеняет черты, но и наделяет худенькую бунтарку иллюзорной нежностью.

Часть своих мыслей нахожу в блядских глазах Шатохина. И желание убивать цветет внутри моей души как никогда буйно.

— Говорю, как есть, — толкает служанка простодушно, впиваясь зубами в очередной картофельный шарик. — С чего вдруг мне запоминать твое имя? Ты не сделал ничего выдающегося. В моей жалкой судьбе и вовсе никакой роли не играешь. Что? — это она выпаливает, когда ловит на себе взгляды всех присутствующих. — Такова правда жизни! Вы же не станете врать, что запоминаете имена всех, кто вам их сообщает?

— Ну… — протягивает задумчиво Варя. — Всех, пожалуй, нет.

— Определенно, нет, — заключает Бойка куда более уверенно.

— Если мы сейчас зайдем вдвоем в дом, ты запомнишь меня, Фиалка, — заявляет с похабной ухмылкой ебаный лось Тоха. — У меня много скрытых талантов.

Это больше, чем я готов терпеть. Но, к моему дьявольскому везению, Шмидт вскидывается быстрее, чем я себе это позволяю.

Направив на Шатохина вилку, дикарка сердито тарахтит:

— Скрывай их и дальше. Если, конечно, не хочешь кое-чего лишиться, лось!

— Чего это? — напрягается тот, в то время как Бойки и Чара смеются.

— Еще один гнусный намек в мою сторону, и я проткну тебе глаз, — уточняет Шмидт.

«Моя девочка!» — думаю, прежде чем соображаю, что это значит.

Растягивая в злорадном оскале губы, попутно хмурюсь. Но усилием воли успешно гоню из головы все лишние мысли.

Замешательство на самоуверенной роже Тохи — лучшее, что я видел сегодня. Вся наша компашка еще громче ржет. Даже кроха Нюта вслед за гогочущим отцом заливисто хохочет.

— Окей, Фиалка, — роняет лось растерянно. Бросив на меня хитрый взгляд, добавляет: — Значит, покос графской гривы — твоих рук дело? Я правильно понимаю?

Сквозь мое тело проносятся горячие волны стыда и ярости. Это сочетание способно сделать меня крайне жестоким. По отношению к Шмидт, не к Шатохину. То, что он и остальные смеются, как ни странно, каких-то особых эмоций не вызывает. А вот порозовевшая служанка заставляет свирепеть.

— Не совсем моих, — говорит гадина с дерзкой усмешкой. Когда скрещиваем взгляды, языки полыхающего между нами пламени становятся выше и интенсивнее. — Я только показала, какая длина шерсти должна быть у Господина. Детство закончилось. Пора отрезать хвостики.

С-с-сука…

Как ей шею не свернуть?!

Я словно полностью в том потрескивающем огне оказываюсь. И я не плавлюсь. Каждая высвобождаемая эмоция высекает новые искры.

— Не думай, что я тебе это спустил, — цежу сквозь зубы. — Просто еще не пришло время для расправы, зверушка.

Она бледнеет. Однако это является слишком жалким удовлетворением для бушующей во мне жажды мести.

— И что же ты сделаешь, Владыка? — спрашивает Шмидт, посмеиваясь. — Отрежешь мне косу?

— Это слишком предсказуемо. Дело ведь не в волосах, — мрачно отвечаю я.

И снова улыбка служанки, хоть ненадолго, но тает.

— О, ну я с интересом жду твоих выходок, Хозяин. Они всегда такие кринжовые!

— Это ты мне говоришь? — отзываюсь с демонстративной леностью, которая, конечно же, не имеет ничего общего с тем, как я себя на самом деле чувствую. — Твои выходки даже перечислять стремно.

— Да что ты! — ерничает Шмидт, прицокивая языком.

Умышленно оставляю этот возглас без ответа.

— Так и не связывайся со мной! — злится служанка.

А я ухмыляюсь.

— Да забей ты на него, — встревает штопанный гондон Шатохин, подмигивая мне и перехватывая внимание моей собственности. — С вилкой услышал. Давай, Фиалка, о философии жизни поговорим. Что для тебя главное?

Шмидт, как и я, вопросу удивляется. Пока, облизывая пальцы, думает над ответом, убеждаю себя, что мне неинтересно его услышать.

— Главное в жизни… — протягивает с включившимся энтузиазмом. — Понять, зачем моя душа пришла в этот мир. Ну знаете… — выдает, сдабривая свои рассуждения жестами и мимикой. — В чем мое предназначение?

— Как и у всех нас — быть счастливой, — подсказывает ей Варя.

— Необязательно, — мотает головой служанка. — Не у всех в жизненную программу заложено счастье. У души есть более глобальные цели. Как правило, ей суждено пройти какие-то испытания, чтобы стать мудрее и сильнее. Вернуться на небеса с новым опытом, — выписывает, повергая всех нас в некоторый, блядь, шок. Выдерживает паузу. А потом, якобы довольная произведенным эффектом, смеется. — Я пошутила! О Боже, конечно, пошутила! Видели бы вы свои лица!

А мне вдруг кажется, что нет. И это понимание неясным образом пригружает менталку.

— Очень смешно, — хриплю я.

— Откуда мне знать, что в

— С последним поздно ты спохватилась, — хмыкаю я иронично. — Да и грехов у тебя предостаточно.

— Прости, я разве спрашивала твоего мнения? — выдыхает сучка ехидно. — Или ты думаешь, оно кого-то в принципе волнует? Спойлер: нет.

— Рот офф, Шмидт, — вялым рыком затыкаю ее я.

— Сам закрой!

— Дура!

— От дурака слышу!

— Я тебя сейчас, на хрен, выволоку вон!

— О, ну давай! Попробуй!

— А лучше сразу сожгу!

— Так, все! Брейк, — встревает миролюбивый, мать его, Чара.

Бойка, сука, ржет и выдает:

— Не знаю, сожжешь ли ты ее, брат, а она тебя уже подожгла.

— Пусть меня спиздят инопланетяне, подожгла, — поддакивает ему Тоха.

Бросаю взгляд на Нюту, чтобы убедиться, что она уснула, прежде чем отчеканить:

— На хуй оба валите.

— Эм-м… Может, и правда, успокоитесь… Не стоит ссориться… — мямлит неожиданно Шмидт.

— Не волнуйся, Фиалка. Это не ссора. Так, игра слов.

— Да, ерунда, — уверяет ее Бойка.

Я молчу.

А Тоха, сука, клоун, продолжает:

— Филя в нашей компании тот самый чемодан без ручки… Блядь… Что я вспомнил… — резко начинает ржать. — Помните, как мы пару лет назад летали на горнолыжку в Австрию?

— И че? — хмурится Чара.

— И че, и че, — продолжает посмеиваться Тоха. — В аэропорту Зальцбурга Прокурор, Филя и я поспорили, кто первый схватит один из чемоданов с багажной ленты. Вы с Бойкой, естественно, тоже подключились… Да вижу я, что вы уже вспомнили! Притесь на здоровье! Дайте девчонкам расскажу! Толкались мы, значит, толкались… Чемодан, мать его, прошляпили. Он проехал мимо. И вдруг! Наш граф решил сигануть следом! Заскочил на ленту, потерял равновесие и заехал вместе с чемоданами за шторки! Вы, блядь, представляете лица находящихся снаружи австрийцев?!

— Что, в принципе, делаете и сейчас, — ворчу я и тоже смеюсь. — Реально гонячий был случай.

Чара похлопывает меня по плечу и, не переставая гоготать, толкает благодарочку:

— Спасибо, брат! Есть что вспомнить!

Но громче всех, что неудивительно, ржет паршивка Шмидт. Раскачиваясь на стуле, она то зажимает рот ладонью, то утирает слезы.

— Та поездка полный набор треша собрала, — говорит Бойка. — Прокурор уснул в уличном джакузи и обморозил руки. Тоха сломал на ноге два пальца.

— Три, — поправляет тот.

— У Фили замкнула электросушилка, и он сжег лыжный комбинезон, — добавляет Чара.

— А ты провалился под лед, доказывая нам, что через реку уже можно пройти, — припоминаю ему я.

— Бойка палки от лыж забыл и летел с двух тысяч метров без них, — вспоминает Тоха.

— Как чемпион, — уверяет нас сам Бойка.

— Как гусь, блядь, — воскрешаю картинку я. — Жопа назад, шея вытянута, крыльями машешь.

— Точно! Так и было, — ржет Чара.

— Да, мать вашу… Это обычная техника! Вы все не лучше выглядели!

— Ну нет, — отрицаю я. — Ты выделялся.

— Особенно когда кульбиты через голову делал, — замечает Тоха.

— Кошмар! — восклицает между смехом Лия.

— Да, было время, — протягивает Бойка с какой-то ностальгией.

— А я, знаешь, что вспомнила? — выдвигает Варя. Заглядывая муженьку в лицо, жмется к нему поближе, и все мы, я убежден, принимаемся молиться, чтобы они не начали целоваться. — То время, когда мы расстались. Я узнала, что ты у Фили, и тоже пришла на вечеринку. Ты приревновал меня к кому-то и пригласил танцевать. А потом домой провел.

— Я не просто так приревновал, Центурион! Ты заставила меня ревновать путем шантажа. Хуевое было время, — поправляет Кир, но при этом улыбается.

И да, они, блядь, целуются.

— А-а-а, — имитирует позывы рвоты Тоха. — Вы растопили мое сердце. Сейчас выблюю оставшуюся от него жижу.

— Идиот, — заключают Бойки в унисон.

И смеются. Я тоже ржу. Шмидт прячет лицо в ладони и, перегнувшись через подлокотник стула, пытается спрятаться от испанского стыда под стол. Один Чара воспринимает ситуацию с какой-то отрешенной серьезностью. Догадываюсь, что дело в Лизке Богдановой, с которой он в упомянутое время встречался. Стало быть… Еще не отболело, что вышла замуж за другого? Тварь.

— А что с мясом? — вновь пристает к служанке Тоха. — Ты, правда, его не ешь? Из каких соображений?

— Из соображений совести.

— А если честно?

Отвечает Шмидт крайне неохотно. Понимает, что и ее поднимут на смех.

— Моя бабушка эзотерик. Она утверждает, что души могут воплощаться не только в людей. В растения, в животных и даже в невоодушевленные предметы. Например, мой прапрапрадед живет эту жизнь в теле нашего кота.

Прусь над этим бредом, прикрывая рукой глаза, в одиночку. Все остальные слушают с такими невозмутимыми минами, будто реально верят в эти щи.

— В курице, в утке, в свинье, в корове… В любом животном может быть душа человека.

— Послушай, — говорит ей Тоха. — На самом деле я тоже верю в реинкарнацию. Но даже если душа будет заключена в теле свиньи, убив ту, мы, скорее всего, ее спасем. Потому как такие воплощения вроде за грехи даются, как отработка.

— Да… Но я все равно не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал. И есть мясо, в котором, возможно, был живой дух, для меня жутко.

— Нехилая дичь в твоей голове содержится, — выплескиваю я, пытаясь поржать, когда чувствую, что по каким-то гребаным причинам становится несмешно. — А я поражался твоим приколам! Теперь буду знать, где собака зарыта.

— Придурок, — негодуя, багровеет Шмидт.

— Дима, уймись уже, — одергивает меня Варя. — Хватит ее донимать.

— Никого я не донимаю. Она здесь сидит, несет чехарду, я реагирую. Все.

Пару минут спустя Тоха срывается на чье-то сообщение. А за ним начинают собираться и другие. Выхожу проводить, а когда возвращаюсь, застаю служанку за уборкой.

— Оставь, — бросаю резковато. — Завтра наведешь порядок.

— До завтра все засохнет, — огрызается она. — Мне же хуже будет.

— Как знаешь, — толкаю я так же грубо.

Хочу уйти в дом. Но блядские ноги будто врастают в цемент. Стою там как баран, пока Шмидт метет тряпкой. За грудиной все киснет. В брагу квасится. По крови хмелем ползет.

Когда зверушка заканчивает и, не прощаясь, направляется домой, с бухты-барахты преграждаю ей путь.

Руки в карманы шорт. Взгляд из-подо лба. Полный штиль по мимике.

Она в глаза мне смотрит, я не реагирую.

Да мне похер. По нулям.

Просто закипает хмель.

— Ты что-то хотел? — толкает Шмидт высоким отрывистым тоном.

— Да, — давлю я и краснею. Пока я собираюсь с мыслями, служанка скрещивает руки на груди и взволнованно прочищает горло. — Напомнить тебе о том,

— Ты про библиотеку? — едва не задыхается, как ни старается выражать безразличие.

Взгляда с нее не свожу. Минимальные изменения на лице ловлю, и все равно ни хрена понять не могу.

— Про нее.

— Так я помню, — выдыхает еще тоньше.

— Отлично, — уже сознательно время тяну. — Огонь затушишь, прежде чем уйти.

Тут-то ее рот распахивается и застывает.

— Я не умею, — выпаливает после затяжной паузы. — Давай ты как-то сам.

— Затушишь, — настаиваю я. — Иначе не уйдешь.

И эта дурочка, сорвавшись с места, несется в дом. Не проходит и минуты, как она появляется с ведром, в котором полощет свои тряпки, погружает его, мать вашу, в бассейн и, прилетев обратно, выплескивает воду в костровую чашу.

Переведя дыхание, скриплю зубами.

Ловлю Шмидт за руку, прежде чем, бросив мне под ноги ведро, убегает домой. Резко дергаю на себя и, обхватывая ладонями лицо, с одержимостью подсаженного на нее зверя впиваюсь в перченые губы диким поцелуем.

[1] Дракс Разрушитель — персонаж из комиксов компании Marvel. Его умения: увеличенная сила и упругость, способность руками проектировать энергетический взрыв.

За кровь родную не устрашусь.

— Почему Эдуард Дмитриевич сказал мне, что подземелье засыпано? — рассуждаю, задумчиво постукивая по подбородку указательным пальцем ведущей руки. — Правда уверен в этом? Или все же намеренно солгал? Эта информация передается в вашей семье лишь на словах? Или есть какие-то записи? Возможно, планы… Хм… Реально ли то, что Эдуард Дмитриевич не знает про вход в подземелье, который находится здесь — в библиотеке его дома? Дверь нормально открылась, помнишь? Чтобы механизмы не заржавели и продолжали функционировать, ее ведь должен был кто-то смазывать. Согласись? И потом, давай вспомним так называемый люк в лесу, в который я провалилась. Кто-то ведь зацементировал дыру и присыпал место землей. Молча, Дим! Слухов об этом не ходило даже среди слуг. Черт пойми, кто выполнил работу! И когда??? — выделяю один из животрепещущих вопросов интонациями. — Почему из этого сделали тайну? Поняли ли эти люди, что в подземелье кто-то был? Не могли не понять. Мы наверняка оставили следы, Дим. Перемещенный велосипед, дорожка от колес… Мы ведь в тот момент не задумывались, что нужно скрывать факт о нашем нахождении там! А твой дядя, как думаешь, Дим, в курсе? Ну он ведь тоже потомок рода. Пускай не старший сын, но все же… Когда легенду о подземелье передадут тебе?

— Твою мать… — выплескивает Фильфиневич глухо.

Засадив ладонью по дверце антикварного французского шкафа из красного дерева, которую никак не удается открыть, ругается матом. Ключа мы, естественно, не нашли, а отмычка с поставленной задачей не справляется.

Повернувшись, Люцифер смеряет меня тем сердитым взглядом, от которого на затылке волосы дыбом встают, а кожа на мгновение становится гусиной.

— Ты можешь не трещать мне под руку? — выдыхает раздраженно. — Хоть минуту, блядь, помолчи.

Выполнить это требование я не смогу, даже если бы сама вдруг того же захотела. Когда рядом с Фильфиневичем молчу, тело разбирает странное волнение. Из-за него, а еще от прорывающихся воспоминаний о вчерашнем вечере, испытываю нестерпимый дискомфорт.

Неудивительно, ведь мы снова переспали. Четвертый раз. Это уже можно считать систематическими сбоями в здоровом поведении личности? Я, честно, не знаю, как рационализировать механизм этих поступков. Проще не позволять себе думать о том, как неистово Люцифер целовал, как усадил на край стола-очага, за которым мы с его друзьями ужинали, как задрал платье, как жадно трогал, в каком исступлении овладел, с какой бешеной потребностью, задыхаясь, трахал… В процессе, как это всегда и случается, в голове ни единой здравой мысли не пронеслось. От страсти снесло наши крыши. Мы не боялись, что кто-то может нас увидеть. Не беспокоились о том, как будем смотреть друг другу в глаза после. Не помнили того, как сильно мы ненавидим.

А сейчас… Если я молчу, все это обрушивается бетонной плитой. Дробит мне мозги, сотрясает нервную систему и в ускоренном режиме производит чертовы гормоны стресса.

Я не хочу стоять и дрожать рядом с Фильфиневичем. Лучше болтать и доводить его до белого каления. Это, по крайней мере, привычнее.

— Нет, Димочка, молчать я не буду, — заявляю ему, демонстрируя привычное упрямство. — Ты сказал, твоих родителей не будет весь день. Вездесущая Саламандра тоже уехала, кого-то там женить. Если не брать в расчет твоего безумного дядюшку, мы в доме одни. А ему, если вдруг сунется, можно наплести, что я здесь убираю. Зря я, что ли, тележку с инвентарем прикатила? Мы придумали хорошую легенду: ты здесь, потому что ты заставил меня…

— Я тебя, блядь, сейчас заставлю, — шипит Люцифер, пронизывая своим демоническим взглядом.

Мое лицо тотчас опаляет жаром адского волнения, но я стойко кривлю презрительную мину.

— …заставил меня в выходной день убираться, — не без труда заканчиваю свою мысль. — При учете того, как всех кошмарит твоя чистоплюйская натура, удивления этот факт не вызовет.

Фильфиневич хмурится.

— Что? — переспрашивая, тычет в мою сторону отмычкой. — Кого это кошмарит моя натура?

— Да всех, Владыка! Просто никто, кроме меня, тебе этого в лицо не скажет.

— Отлично, мать вашу!

Он негодует. Я смеюсь.

— Не прекращай трудиться над замком этого шкафа, — напоминаю ему о деле. — У меня чуйка, что там нас ждет величайшее открытие!

— Засунь свою чуйку знаешь куда? — бухтит Люцифер. Но к работе возвращается. — Иди. Посмотри в других местах, — отрывисто добавляет, выражая намерение избавиться от моей компании. — Иди.

Вытолкнув возмущенный вздох, отхожу. Подергав дверцы соседнего шкафа, не нахожу там ничего интересного. Поэтому я, оглянувшись на сосредоточенно корпящего над замком Фильфиневича, неохотно ныряю в книжные ряды.

Пристроившись у одной из полок, невольно смотрю в тонкий просвет над корешками. Вновь ловлю в фокус Люцифера. Точнее, его идеальный затылок и верх широкой спины.

Выдергиваю одну из книг. Не глядя на страницы, начинаю листать. Мое внимание приковано к Диме. Из-за этого по телу пробегает электричество.

Черт.

Грудь тяжело вздымается. Дыхание становится поверхностным. Внизу живота закручивается спираль.

Жутко нервирует, но я не могу не признать тот факт, что Фильфиневич каким-то дьявольским образом получил возможность влиять на меня даже на расстоянии. В моих ноздрях стоит его запах. Кожа хранит его отпечатки. А плоть помнит жар удовольствия. Безусловно, это что-то фантомное. Слишком мало времени от последнего контакта прошло. Мне положен детокс. Нужно держаться подальше от Люцифера и все пройдет. Понимаю это и зачем-то продолжаю пялиться. Подглядывание дарит какие-то новые, очень мощные и совершенно непристойные эмоции. Внутри меня будто

Реальность моего мира нарушается. Распахиваю глаза пошире, а видимость рябит. Снова по венам ток. Включение неведомых нейронных связей.

Скорость моего сердцебиения нарастает, когда осознаю, что подглядываю я за Фильфиневичем не впервые. И чем дольше я это делаю, тем сильнее меня разрывает от желания быть с ним. Есть уверенность, что так было всегда.

Господи… Он ведь придурок. Натуральный.

Ничего не изменилось. Ничего. Просто мои клетки воют от животных потребностей.

Из книги, которую я держу в руках, что-то выпадает. Но я не придаю этому должного значения. Не успеваю. Вздрагиваю от скрежета проворачиваемого замка, поспешно возвращаю книгу на полку и срываюсь к шкафу.

— Ну и ну… — толкаю ошарашенно. Шок вызывает не стройный ряд пожелтевших папок, а запах давности, которым от них разит. — Если мы к этому прикоснемся, на нас не обрушится проклятье?

Фильфиневич делает шумный вдох и пренебрежительно хмыкает.

— Ты веришь в проклятья?

— Вообще-то да, — признаюсь, выдерживая его снисходительный взгляд. — Только у меня есть защита, — сообщая это, нащупываю пальцами амулет. — А вот у тебя ничего нет.

— Мне и не нужно. Я в такую хероту не верю. Это бредни тупых людей, которым вместо того, что разобраться в своих косяках, нравится прикрываться влиянием злых сил. Очевидно же.

Я фыркаю и прищуриваюсь. Фильфиневич делает то же. И зрительный контакт между нами затягивается.

Не знаю, что конкретно мы пытаемся друг другу доказать. Одно точно — через мгновение у нас обоих учащается дыхание. Ситуация выходит из-под контроля, а мы не делаем ничего, чтобы этому препятствовать.

Благо в какой-то момент звонит мой телефон. Противная трель разрушает преследующие нас чары.

Вытаскиваю гаджет из-под резинки трикотажных шорт. Едва взглянув на экран, закатываю глаза.

Твоя Богиня: Привет, Ясмин! У меня все отлично. А у тебя как дела? Что хотела? Я сейчас говорить не могу. Работаю!!

Набивая сообщение, не прячусь. Но лишь потому, что не допускаю мысли, что Фильфиневич захочет прочитать.

— Эй! — восклицаю, поймав его на подглядывании. — Где твое чертово воспитание?! Какого дьявола ты суешь свой нос в мой телефон?!

— Я не совал! — отрицает он.

И краснеет. Гад.

— Еще как совал!

— Да, блядь! Шмидт! Я просто так вниз посмотрел! Нахуй мне не сдалась твоя переписка!

— Расскажешь теперь! Маньяк одержимый! Хватит меня преследовать! Хватит нарушать мои границы!

— Чего?! Полечи голову, дура!

— Ага. Сразу после тебя!

Пиликает мой мобильный, и это снова приводит нас в чувства. Только в этот раз, когда друг от друга отворачиваемся, уже реально задыхаемся. От злости, конечно же. Сердце вылетает!

Ясмин Зильбер:Второе воскресенье не появляешься дома. Как у меня могут быть дела?! Нормально. Карты, которые выпадают на тебя, помогают мне сохранять спокойствие. Набери, как освободишься. Хочу тебе рассказать, что Циля Эммануиловна отчебучила.

О Боже… И эта женщина еще утверждает, что терпеть не может сплетен!

Второй раз глаза закатываю. Блокирую телефон и запихиваю его обратно под резинку.

— Ну что там? — спрашиваю у Фильфиневича, не глядя ему в лицо. — Давай что-то смотреть.

Он не произносит ни слова.

Чувствую, как от него волнами исходит недовольство. Почему так? Причин ей может быть тысячи. И на все мне плевать!

— Помогай, — требую достаточно мягко, когда он не двигается, чтобы взять из шкафа хоть что-нибудь. Понимаю, что к этому павлину нужен особый подход. — Пожалуйста, Дима, — добавляю с излишней настойчивостью, но волшебство слова все же преобладает над интонациями.

Фильфиневич сдается, и мы начинаем изучать содержимое шкафа. Обнаруживаем тонну написанных чернилами управленческих, финансовых и юридических документов — акты на владение землей, купчие, дарственные грамоты, межевые карты, завещания, акты наследования, договора и контракты, бухгалтерские журналы, кассовые книги, налоговые отчеты, ведомости по урожаю и производству продукции, банковские выписки, депозитные сертификаты, векселя, судебные иски и их решения, деловую корреспонденцию и многое-многое другое.

— Это все, конечно, очень интересно, — шепчу я. — Руки дрожат, когда осознаешь, что держишь ценнейшую историческую документацию, что сотни лет назад к ней прикасались другие люди, что сейчас она имеет не меньший вес, чем в прошлом… Однако… Это никак не приближает нас к разгадке существования и мнимого уничтожения подземелья. Есть карта сельхозугодий, карта леса, карта усадьбы, отдельная карта главного дома… Но нет карты подземелья!

— Есть, — тихо парирует Фильфиневич.

Вскинув взгляд, понимаю, что именно ее он сейчас изучает.

— Не может быть! — выдыхаю почти с благоговением. И в ту же секунду придвигаюсь поближе, чтобы посмотреть в раскрытое им полотно. — Черт… Это и правда она! — восклицаю на радостях. Далее несколько задушенно читаю примечание: — План подземелья усадьбы Фильфиневичей. Двадцатое августа одна тысяча девятьсот седьмого года.

— Нарисована примерно через месяц после дня основания. Первозданный вариант.

— Угу… Смотри, герб… Это герб вашего рода? — сиплю, всматриваясь в изображение.

— Да.

Щит увенчан дворянским шлемом с черными и фиолетовыми перьями. Это, можно сказать, по стандарту. Привлекает внимание сам щит. На синем тле изображен черный с фиолетовым отливом ворон. Смотрю в его залитый красным глаз, чувствую, как по спине крадется озноб.

— За кровь родную не устрашусь, — отрывисто читаю написанный на ленте под щитом девиз. — Жуть.

— Величие, — заявляет Фильфиневич.

— Угу. И жуть, — настаиваю я. — Смотри, сколько тут всего… — шепчу, переводя взгляд на саму карту. — Кладовая, лаборатория, тюремная камера номер один, тюремная камера номер два, святилище… — читаю, и дурно становится. Прочищая горло, хриплым голосом заключаю: — Походу, мы с тобой по центральному коридору ехали. Видишь, сколько от него мелких ответвлений. Все вглубь уходят, будто спрятаны… Боже, ну, конечно, спрятаны… Входы, смотри, — прижимаю палец к одной из жирных отметин. — Их три! Тот, который здесь, — постукиваю по карте. — И… Это гостиная??

— Большой танцевальный зал, — поправляет меня Дима. — Вход через камин… Черт…

— А третий, глянь, это же в лесу?

— Да. Каменная арка находится недалеко от пруда, — хрипит он. — Трындец, я ведь там тысячу раз был!

— Кому и зачем это нужно? Вот в чем вопрос!

— Думаю, в то время это могли строить тупо ради престижа.

— Возможно… — соглашаюсь задумчиво. — Дим, мы должны туда спуститься! — выпаливаю, едва не подскакивая на месте от охватившего разум и тело энтузиазма. — С этой картой.

— Мы что, по-твоему, можем просто взять и спиздить ее? — негодует Фильфиневич.

— Именно!

— Я уже говорил, что ты сумасшедшая, Шмидт?

— Миллион раз.

— Тогда услышь миллион первый, блядь: ты сумасшедшая!

— А ты трус!

— Что?! Рамсы-то не путай, Фиалка!

— Дим, ну харэ ломаться! Дома никого до завтра не будет. Мы спокойно спустимся в подземелье, исследуем

— Ты наивная, я гребу, — ворчит Люцифер.

— Не наивная, а оптимистка.

— Угу!

— Лады, блядь, — выдыхает сердито. И выставляет свои условия: — Мы спустимся. Ночью. А когда вернемся, ты мне дашь. Два раза.

Естественно, это требование приводит меня в бешенство. А еще в волнение, но… Это неважно!

— Пошел ты, Дима… — цежу с продолжением, которое он точно знает.

Запихиваю папку, которую держала до этого, в шкаф и, сжав кулаки, разворачиваюсь по направлению к выходу. Совершаю четыре тяжелых и громких шага, когда замечаю лежащую на полу карточку.

Сердце паузу берет. И я тоже притормаживаю. Наклоняясь, сгребаю фотографию пальцами.

— Снова эта троица… — бормочу практически бездыханно.

— Что за троица? — спрашивает нависший надо мной Люцифер.

— Какие-то твои предки… Они же на картине… И вот… Часы, которые я украла, принадлежали ему… — показываю на мужчину.

— Тогда это мой тезка. Старший сын основателя усадьбы и предприятия, — информирует Фильфиневич спокойно.

— Дмитрий Эдуардович, — выдыхаю я на автомате и почти сразу же, перевернув фотографию, читаю там это же имя. А кроме него: — Альфия Назировна, АвелияДмитриевна.

После имени девочки говорить не могу.

Сердце какую-то новую стихию проживает. Внутри него образуется расщелина. И эта расщелина не только препятствует нормальному функционированию, но и служит источником ужасной боли.

Прижимая к губам пальцы, я с трудом сдерживаю слезы.

— И где эта фотка была? — спрашивает Фильфиневич. — Просто здесь, на полу?

— Мм-м-гу, — выдавливаю я.

И убегаю.

Мой ты драгоценный Нарцисс Гербариевич…

Убегаю, чтобы спрятаться и выплеснуть фантомную боль. Не хочу, чтобы Фильфиневич видел, что я так восприимчива к судьбе незнакомых людей. Кроме того… Чем острее те чувства, которые они меня заставляют проживать, тем сильнее я беспокоюсь. Подумываю даже обратиться за помощью к Ясмин.

Может, я в самом деле схожу с ума? Может, в психодромном доме Фильфиневичей ко мне прицепилась какая-то сущность?

Пересекая один из хвойных массивов усадьбы, обо всем забываю.

И боль, и вызванная троицей тревожность отступают под давлением более насущного беспокойства, когда я улавливаю позади себя шаги. Заметавшееся за грудиной сердце вынуждает меня тяжело выдохнуть и обернуться.

Никого.

Суетливо бегаю взглядом от куста к кусту, от дерева к дереву, от тени к тени. Задушенно вскрикнув, вздрагиваю, реагируя на резкий взлет какой-то птицы. В опасении, что зрение искаженно из-за переполнивших глазницы слез, бешено моргаю.

Никого.

Но ощущение чьего-то присутствия настолько реально, что возникает уверенность, будто не один человек, а целая толпа за мной следит. Я чувствую их взгляды. Беспокойство стремительно перерастает в панику.

— Что вам нужно? — кричу в пустоту. — Что вам нужно?

Дыхание срывается. И эти резкие надсадные вздохи, как и все прочие природные звуки, вдруг на фоне всего происходящего кажутся угрожающими.

Растущий страх побуждает меня броситься наутек. Нестись сломя голову, ведь пока я бегу, слышу, как за мной кто-то гонится.

О Боже… О Боже…

Белый день, огромная усадьба, сотни человек в обслуге, однако на моем пути ни одной живой души. Всем одновременно выходной бы не дали, но факт остается фактом: мне не к кому обратиться за помощью.

Чувство времени искажается. Работа мозга и физическая координация нарушаются. Ужасом охвачен весь мой организм. Мышечная масса поражена тремором. Легкие распирает от боли. Горло горит. Во рту появляется вкус крови. Прежде чем достигаю своей комнаты, по меньшей мере трижды возникает ощущение, что сердце разорвется.

Твоя Богиня:Ты преследовал меня?

Пишу Фильфиневичу, не успев толком отдышаться.

Твой Идол:Когда, блядь? Может, хватит этой чухни? Кому ты, мать твою, нужна?

Твоя Богиня:Сейчас!!!

Твоя Богиня:Сейчас ты бежал за мной?

Твой Идол:Нет!

Твой Идол:Думаешь, мне больше не хрен чем заняться?!

Твой Идол:Понимаю, ты рассчитывала, что побегу:))

Твой Идол:Завязывай со своей манией, зверушка:))

Твой Идол:Ты мне неинтересна.

Твой Идол:Но ты всегда можешь написать мне, когда захочешь потрахаться.

В любой другой момент я бы послала его и занялась своими делами, но сейчас мне слишком тревожно. Я даже обиды не чувствую. Переписка с придурком, как бы смешно это не звучало, успокаивает.

Твоя Богиня:Кто-то преследовал меня. Я серьезно, Дим. Сейчас. Пока я бежала от усадьбы до дома прислуги.

Честно? Не жду от него поддержки. Уверена, что продолжит козлить. Поэтому следующее сообщение удивляет.

Твой Идол:Где ты сейчас?

Твоя Богиня:У себя в комнате.

Значок «онлайн» пропадает.

Твоя Богиня:Дима??

Твоя Богиня:Блин, Дима…

Твоя Богиня:Ты не мог бы поговорить со мной? Немного.

Твоя Богиня:Дима?

Расстроенно перевожу дыхание и забираюсь на кровать. Держа перед лицом украденную фотографию, принимаюсь в очередной раз рассматривать троицу.

Это, конечно, не способствует умиротворению, но что еще мне делать?

Какие они красивые… Интересно, являются ли они прямыми родственниками Димы… Его линия ведь могла и от другого сына основателя пойти… Хотя нет… Не могла… Если судить по цепочке имен и отчеств, то он прямой наследник этого первого Дмитрия Эдуардовича… В таком случае получается, что помимо Авелии у пары был еще как минимум один сын… Ну, по логике… Где бы достать генеалогическое древо? Черт, оно ведь точно должно быть… Нужно обязательно вернуться к исследованию шкафа.

«4/VII 1937 г.» — вижу дату на обратной стороне карточки.

И по моей коже расползается дрожь.

Это же тот год, в котором в подземелье произошло несчастье? Вроде его Эдуард Дмитриевич указывал.

Дыхание перехватывает, когда переворачиваю снимок и вновь вглядываюсь в лица троицы.

Имеют ли они какое-то отношение к трагедии? Это произошло до того, как был сделан этот снимок? Или все-таки после?

Громкий стук в окно заставляет меня резко подскочить. Выронив фото, слетаю с кровати. Осторожно крадусь. Прежде чем раздвинуть шторы, настраиваюсь. За это время раздается целая череда нетерпеливых ударов по стеклу. Раз, второй, третий, четвертый, пятый… Судорожно сглатываю и дергаю полотно в сторону.

— Черт… — выдыхаю с огромным облегчением, едва лишь увидев Диму.

— Впусти меня, — требует он, потому как я торможу.

С радостью выполняю этот приказ. Но едва Фильфиневич оказывается внутри, приличия ради на него набрасываюсь:

— Что тебе надо? Не преследует он!

Люцифер реагирует не сразу. Схватив меня за плечи, оценивает взглядом с головы до ног. И только потом, убедившись, что я в порядке, принимает спор.

— Че кидаешься, бешеная? Снова овуляцией накрыло? Так раздевайся!

— Что?! С тобой, олень, и слов таких не знаю! Овуляция — это где?

— В Херсонской области!

Юморит Владыка плоско. И при

— Вот и хорошо! Убери от меня свой жалкий аппарат!

— Жалкий аппарат?! — рычит душегуб оскорбленно. — У этого аппарата могло бы быть собственное свидетельство о рождении!

Я искренне хохочу.

— Ой, Божечки! И чем это он заслужил?

— Размерами, конечно, — заявляет Фильфиневич сердито и важно.

— Мой ты драгоценный Нарцисс Гербариевич, — протягиваю я якобы ласково, ехидно ему улыбаясь. — Мой буйный шизик. Обнять и плакать.

— Обними, — хрипит Люцифер, глядя мне в глаза с какой-то удивительной серьезностью.

И в моем организме происходит вал эмоциональных и физических реакций. Я не могу позволить им затянуть себя в пучины эйфории. Отталкивая Фильфиневича, на первых звоночках все же торможу. Машинально приглаживая ладонью волосы, отхожу к кровати.

— Смотри, Дим, — шепчу, взяв в руки фото. — Здесь есть дата. Четвертое июля одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года. А твой отец обмолвился, что именно в этом году в подземелье случилась трагедия, после которой его якобы засыпали. Вот бы узнать, что именно произошло!

— Не понимаю, почему тебя это так интересует, — бубнит Люцифер, вновь сокращая разделяющее нас расстояние.

По моему телу тут же проносится дрожь. Не могу не реагировать. Его близость раздирает мне нервы. Расплетает их на тончайшие наэлектризованные волокна, которые в любой момент готовы к ярчайшему замыканию и беспощадному возгоранию.

— А я не понимаю, почему это не интересует тебя, — выпаливаю приглушенно. — На территории твоей усадьбы произошло роковое событие, которое, я уверена, до сих пор влияет на все поколения династии. Господи, Дим, это событие настолько тяжелое, что последствия ощущаю даже я!

— Глупости. Я лично ни хрена не ощущаю, — отмахивается он, гипнотизируя меня взглядом.

— Не ощущаешь? — сдавленно выталкиваю я.

Фильфиневич громко и напряженно сглатывает. И лишь затем в отрицании мотает головой.

— Нет.

— Что ж…

Я бы отвернулась, но он каким-то дивным образом принуждает выдерживать этот накаленный зрительный контакт.

— Лучше расскажи мне, кто тебя преследовал? Это единственное, что в нынешних реалиях важно.

Важно? Почему важно? Для кого? В каких масштабах?

— А я, по-твоему, в курсе, кто? Если бы видела, тебе бы не писала!

Он молчит. Долго смотрит и молчит.

Черт знает, что думает!

По глазам кажется, очень много процессов внутри него происходит.

— Гребаный ебаторий, — ругается по итогу. — Выхода нет. Я должен сдать дядюшку Марка полиции.

— Значит… — шепчу я взволнованно. — Ты все-таки уверен? Убийца он?

— Кто еще? До его приезда все было спокойно! А в прошлом… — начинает и замолкает. Хвала Богу, не насовсем. После паузы добавляет: — Это повтор. Нечто подобное в усадьбе случилось в год его отъезда.

— Что конкретно? — осторожно уточняю я. — Кого-то убили?

— Да. Горничную.

— Не одну ли из тех двоих, от него беременных?

От моего вопроса Фильфиневича передергивает. Да так, что даже мускулы на лице приходят в движение.

— Именно.

— Его допрашивали?

— Тогда это дело не классифицировали как убийство, — сообщает Дима. Говорить об этом ему явно трудно. Никогда прежде я не видела его таким подавленным. — Девушка спрыгнула с крыши. Это случилось ночью. От полученных травм несколько часов истекала кровью. Когда ее обнаружили, пульс едва прощупывался. До больницы не довезли.

— Кошмар… — выдыхаю я потерянно. — Сколько тебе было лет?

— При чем здесь это?

— Ну… Просто пытаюсь сложить цельную картинку.

Не скажу же ему, что моя проклятая жалостливая душа истекает кровью сострадания.

— Десять, — толкает Фильфиневич неохотно.

— Ужас… Не знаю, что и сказать…

Правда в том, что я проживаю чертовы пытки, борясь с желанием его обнять.

«Обними…»

Хорошо, что он отворачивается и направляется к окну.

— Оставайся в комнате, пока я не вернусь.

— Что значит «пока я не вернусь»? Мне вообще-то нужно в туалет, в душ и поесть! Дима?! — последнее выдыхаю, когда он уже перемахивает через подоконник. — Черт…

Страх страхом, но долго взаперти я, конечно, не выдерживаю. Вооружившись тяжелым торшером, иду в ванную комнату. Делаю там все необходимые дела и принимаю душ. А после, натянув белье, майку и лосины, с тем же снарядом следую на кухню.

— Я, блядь, где велел тебе быть? — разъяренно обрушивается на меня Фильфиневич, когда я доедаю второй кусок булки с маслом.

Вздрагивая, прикусываю губу.

— Ах ты ж, трах-тибидох! — ругаюсь после стона. Замахиваясь на него торшером, еще сильнее расхожусь: — Какого дьявола ты подкрадываешься? Я могла размозжить тебе голову!

— Ага. Если бы не заторчала от мака!

— Ничего я не торчала! Боже… Что с твоим лицом? — трещу на сиплом выдохе.

— А что с ним? — парирует Люцифер невозмутимо.

— Ты прикалываешься? У тебя ссадина на скуле!

— Это аллергия. Расчесал.

— Односторонняя?!

— Так бывает.

— Ты… Ты дурак, что ли?! — психую я.

— А ты не знала?

— Конечно, знала! — соглашаюсь в сердцах. И озвучиваю вторую улику: — У тебя костяшки сбиты! С кем ты подрался?

— Со своей тенью, — снова отшучивается олень с хладнокровной миной. — Вставай, Шмидт, — командует армейским тоном. И я невольно подрываюсь на ноги. — Мы идем в подземелье.

После этих слов Фильфиневич покидает кухню. Впопыхах за ним с чертовым торшером бегу.

— Не смей входить в мою комнату, как в свою собственность!

— Это и есть моя собственность. Вместе с тобой. Проснись.

— Сам проснись! — огрызаюсь агрессивно. Он же и бровью не ведет. — Ты что-то принял??? Меня бесит твое спокойствие! — признаюсь на эмоциях. Но от Димы никакой реакции не следует. — Господи, морда кирпичом! По-по-по-покерфейс! Чей это валет из колоды выпал? М?

Ноль на массу. Ноль.

— Идешь, Шмидт? Или остаешься? Вот в чем вопрос. Больше я спрашивать не намерен.

Ох, как же мне хочется продолжать спорить!

Но…

Пропустить крестовый поход я не могу.

Бросив торшер, без колебаний лезу за гребаным Люцифером в окно. Он оглядывается лишь раз. И, не сбавляя темпа, сунув ладони в карманы спортивных штанов, продолжает шагать.

Мне, черт возьми, приходится за ним бежать.

— Ты взял карту? — спрашиваю, когда, пробравшись в особняк, пересекаем танцевальный зал.

— Я сделал официальный дубликат.

— Каким образом? Она же огромная.

— Таким, Шмидт. Нарисовал цифровую масштабированную копию. Теперь она помещается в моем телефоне.

— О-о-о… Сам нарисовал? Да ты гений! — выкрикиваю не без сарказма. — А официальный-то почему?

— Потому что я один из Фильфиневичей. Имею силу.

— Ой-йо-йой… Смешной ты, Димочка!

Помещение настолько огромное, что звуки наших голосов и шагов отбиваются от стен и плывут по периметру эхом. Этот шум вызывает у меня мурашки. Усиливает нервное волнение осознание, что столетие назад в этом самом зале танцевали люди из другой эпохи. Дмитрий, который предок ныне живущего душегуба, и прекрасная Альфия в том числе. А еще, возможно, их малышка Авелия.

Ну

Ускоряюсь, чтобы догнать Фильфиневича и быть к нему поближе. Только он руку из кармана вынимает, вцепляюсь в нее своей ладонью. Отмороженный валет вздрагивает.

— Хоть бы стеклышки не посыпались… — ерничаю в смущении, когда он поворачивает ко мне лицо.

Ответа моя колкость не удосуживается. Люцифер просто грубо выдергивает руку.

— Мудак, — выталкиваю я, чтобы скрыть неожиданную обиду.

С этим фактом он, походу, соглашается. По крайней мере, не отрицает. Молча пролазит в камин и, надавив на заднюю стенку, открывает главный вход в подземелье. Меня в ту же секунду охватывает волнение. Не знаю, что там ждет. Да и плевать мне. Любопытство сильнее страха. Без раздумий шагаю в темную бездну. Около метра в сырой атмосфере преодолеваю, и настигает темнота — Фильфиневич закрыл дверцу в дом.

— Посвети, — шепчу ему, когда осознаю, что меня начинает колотить. — Я свой телефон забыла.

Вместо фонарика вспыхивает пламя. В его зареве вижу, как Люцифер снимает с близстоящей стены самый настоящий древний факел. Приставив к нему зажигалку, поджигает.

— Что за Средневековье? — выдыхаю я потрясенно.

— Пойдем, Шмидт. Навстречу приключеньям, — подстегивает Фильфиневич, освещая расстилающийся перед нами длиннющий коридор.

И мы шагаем в манящую неизвестность, после знакомства с которой уже никогда не будем прежними.

Голь на выдумки хитра. Это точно про тебя.

Не успеваю и пары шагов сделать, как Шмидт снова ко мне прикасается. На этот раз в районе локтя. Торможу на месте, будто вкопанный, потому как в моем нынешнем состоянии этой «игры рукой[1]» достаточно, чтобы в проклятом какими-то хитроумными друидами молодом организме случилось гребаное замыкание.

Повернувшись к Лие лицом, удивляю себя тем, как рьяно пытаюсь ее разглядеть. Эта команда срабатывает, прежде чем моя духовная личность осознает, что творит нижестоящая необузданная скотина.

Сердце за секунды преобразовывает накопленную пробивающим контактом электрическую энергию в механическую и срывается на яростный бег.

Ебучая химия. Измочален ею.

Мне как никогда положен регулярный секс. Просто чтобы не улетела кукуха. А служанка, мать ее, снова выделывается. Я, что ли, упрашивать должен?! Да ни в жизнь! В конце концов, Фильфиневич я или нет? Сама просить будет!

С-с-сука…

В воздухе смешение гари, сырости, пыли и органической прелости, а мне забивает легкие вишневым токсином. Мне натуральным образом кажется, что я в этой атмосфере сгораю как метеорит.

— Не цепляйся за меня, зверушка. Факел держать мешаешь, — по-быдляцки рычу ведьме.

Все еще лютую после стычки с дядей. Когда Шмидт рассказала, что за ней кто-то гнался, честно признаться, с трудом мог представить его в роли безумного преследователя. Но в режиме усиленной работы помутневшего сознания, когда мозг был охвачен гневом и каким-то совершенно необъяснимым чувством страха, пришел к пониманию, что готов убить его без разбирательств.

— Мечтал об этом, сколько себя помню, — провозгласил, прежде чем приступить к рихтовке бездушной рожи.

Да, я набросился на брата своего отца. На того, кто родной мне по крови. На того, кого должен был уважать. Но правда в том, что этого уважения не было никогда. Только жгучая ненависть. Вкупе с рядом других, все еще неопознанных мной чувств, она ослепила меня настолько, чтобы я переступил через семейные ценности.

Дядя Марк, конечно, был застигнут врасплох. Лишь три удара спустя начал отражать мои выпады. Однако это его не спасло. Я был моложе, сильнее, дурнее. Ненависть бурлила во мне на протяжении одиннадцати лет. Сегодня я с чистой совестью вскрыл рану, которая, если честно, никогда не переставала болеть, и дал выход гною.

Перед залитым кровью взором вперемешку с картинками из жуткого прошлого мелькали кадры настоящего. В центре каждого из последних стояло лицо Фиалки.

Дикость, но я был крайне близок к реальному убийству. Из меня будто все демоны разом вырвались. Все они объединились против того, кто их создал. Дядя Марк себе не изменял. Даже будучи под градом моих ударов, он, как и прежде, смеялся, словно я сопляк, неспособный причинить весомый урон его личности.

— Тронешь Лию Шмидт, и та ебаная видеозапись, которую тебе так и не удалось одиннадцать лет назад у меня отобрать, попадет в полицию, — пригрозил я под конец бойни.

Ухмылка не покидала окровавленного лица психопата.

— Ты погубишь всю династию Фильфиневичей, — напомнил он, не теряя самодовольства.

— Мне похуй, — выплюнул я. Блефовал, конечно. Но старался делать это убедительно. — Жизнь моей семьи давно разрушена. Над историей я не трясусь.

— Ничтожная ложь. Имя, которое ты носишь — все, что у тебя есть. Все, чем ты, мать твою, можешь гордиться. За двадцать один год ты слишком привык к почестям, чтобы так легко от них откреститься.

Преследуемая дядей Марком цель была достигнута. Мне потребовались все мои силы, чтобы не выдать эту истину. Восстановив срывающееся дыхание, я с невозмутимостью подонка достал телефон, нашел номер следователя, нажал на кнопку вызова, включил громкую связь, повернул мобильный экраном к родственничку и стал ждать ответа.

— Мазуренко слушает, — сухо буркнул следователь после двух протяжных гудков.

— Добрый день, Константин Леонидович. Фильфиневич беспокоит, — выдал я, глядя в глаза вмиг насторожившемуся дяде. — У меня появилась некоторая информация. Касаемо недавнего убийства, — сказал это и замолчал. Выдерживая паузу, с мрачным триумфом наблюдал за тем, как с ненавистной физиономии сходят остатки уверенности. Лишь когда родственничек показался максимально бледным, уточнил: — Есть основания полагать, что в этом деле может быть замешан мой дядя Марк.

Предполагаю, в тот момент это европеизированное ссыкло мысленно строило маршрут возврата в Италию.

— Завтра к девяти в отделение сможете подъехать? — спросил меня следователь. — Или мне нужно быть у вас?

— Подъеду, — пообещал я и отключился. — Только от твоего, сука, дальнейшего поведения зависит, что я расскажу в полиции, и даже если завтра я тебя помилую, помни, дядя, что я могу выдать тебя в любой другой день. Могу, блядь! Не сомневайся.

После этих слов я покинул разгромленную комнату родственника. Зашел в библиотеку за картой и отправился в коттедж. Создание рабочей цифровой копии и возврат артефакта на место заняло еще около часа. Все это время я находился в том трешово-апатичном состоянии, из которого меня в детстве выводили терапией.

Безусловно, мне было насрать на подземелье. Я нуждался в близости со своей чертовой служанкой. Я в ней, мать вашу, нуждался! Изнывая от адского желания, которое, увы, нельзя было обозначить исключительно плотским, как дурак на эшафот, пошел к ней.

Зачем? Сам понять не мог.

Чтобы тупо терзать себя? Или все же в порыве выйти из психического застоя? Я не знал, какие инсайты

— Я не цеплялась, идиот! — не упускает возможности вызвериться на меня Шмидт. — Точнее, вцепилась, конечно… Но не по своей доброй воле, а машинально! Ты, тупица, черте как факел держишь! — разъярялась она, размахивая руками. — Я споткнулась! Чуть не упала!

Не впервые за сегодняшний вечер не нахожу ресурса на спор с ней. Молча отворачиваюсь и иду вперед, заставляя служанку в который раз бежать.

— Чувствуешь запах? — тарабанит она, едва успев поравняться. Со скрипом сжимаю челюсти. — Бензин, что ли?.. Ну точно, какой-то нефтепродукт!

— Керосин, — поправляю сдавленно. — Им пропитана ткань на факеле. Видишь, как чадит?

— Да… Вижу… И что это значит?

— Значит то, что в подземелье после одна тысяча тридцать седьмого года однозначно кто-то бывал.

— Эм… И насколько недавно это могло быть?

— Ну за сто лет керосин бы точно испарился. И за пятьдесят, Шмидт. И за десять. И даже за год. Ты в школе училась? — задаю этот дебильный вопрос лишь затем, чтобы иметь возможность обоснованно на нее посмотреть. Со всем, сука, презрением, конечно же. Как без него? Без него я не выгребу. И так перетряхивает, едва взглядами встречаемся. Сжимаю зубы, а хрустит где-то под ребрами. С глухой болью. — Учитывая темноту, закрытость и холод непроветриваемого помещения, Шмидт, я бы дал керосину двенадцать-пятнадцать дней жизни.

— Кошмар, — протягивает она задушенно. — И после сделанных выводов ты продолжишь утверждать, что тебе пофиг на то, что здесь происходит?

Я все чаще на нее поглядываю. Две секунды вдаль мистического каменного коридора, две на служанку.

Пиздец просто.

— Конечно, — отбиваю со скрипом. — Мне прекрасно живется без всех этих хреновых расследований. И даже если здесь реально хранится какая-то тайна, ну я явно не горю желанием становиться ее носителем.

— Паршивый из тебя хозяин, Владыка, — резюмирует язва ехидно.

— Думай как хочешь, Шмидт. Твое мнение не имеет значения. Ведь ты никто.

Последнее выдаю, задерживая между этой «никто» и своей высокомерной шкурой жгучий зрительный контакт.

— О-о, ты повторяешься, мой Господин! Давай менять тактику. Если вместо каждого рожденного в твоем больном мозгу оскорбления ты мне будешь давать по кирпичу, я за следующий месяц отстрою свой дом с подземельем.

— Голь на выдумки хитра. Это точно про тебя. Ты хитра втройне. Даже не знаю, кто из нас еврей.

— Даже не знаю, кто из нас голь. У тебя в голове и за душой пусто. Это ли не нищета? Ты за порогом бедности, Хозяин!

— Заткнись, зверушка, — хриплю я севшим голосом.

— Вот видишь. Ничего лучше в ответ не придумал, кроме как заткнуть. Бессильная злоба с тебя так и хлещет.

Стопорюсь. Сжимая факел, поворачиваюсь. Надвигаясь, заставляю Шмидт пятиться к стене. Почти припираю ее.

— Я сказал, заткнись, — цежу угрожающе. — Иначе я за себя не ручаюсь.

Говорю это и на вишневые губы служанки смотрю. Тяга к ним в момент превышает допустимые нормы. Мой организм сам себя уничтожает.

Вижу в глазах Фиалки ту же потребность. А еще страх… И вдруг понимаю, что, мать вашу, не хочу, чтобы она меня боялась. Блядь… Но лучше, когда боится.

— О, а то ты когда-то за себя ручался! — дерзит зверушка отрывисто. Дышит так, что кажется, вот-вот задохнется. А все равно нарывается. — Что ты мне сделаешь? Ну? Вперед, Люцифер!

Что я делаю? В прямом смысле продвигаюсь вперед. То есть, блядь, оставляю Шмидт, которая якобы надоела мне своими провокациями, и иду по коридору дальше.

Она, как ни в чем не бывало, догоняет.

Какое-то время молча пилим, отбивая от стен гулкое эхо шагов. С потолка периодически капает собравшийся там конденсат. Изредка раздаются какие-то неопределенные шорохи.

— Как думаешь… — пищит Шмидт в какой-то момент. — Тут есть крысы? — последнее слово толкает с придыханием.

Уголки моих губ невольно тянутся вверх.

— Не думал, что тебе присущи чисто девчачьи страхи, — хриплю я, хмурясь. — Забавно.

— Почему это девчачьи? Бояться крыс может каждый!

— Нет, не каждый. С чего вдруг их бояться?

— Бог мой, Владыка! Ты вообще в курсе, как они выглядят?! — возмущается Фиалка на ходу, не отставая и на полметра, хотя я темпа не сбавляю.

— Ну да, в курсе, — отзываюсь лениво. — Морда, четыре лапы, хвост.

— И зубы! Огромные, острые зубы!

Незаметно усмехаюсь.

— Уверен, что твои острее, Шмидт.

Она толкает меня кулаком в плечо. Я игнорирую, потому что в ту самую секунду внизу живота узлами закручивается напряжение.

— И все-таки… Зачем это подземелье строили? — пускается Фиалка в очередные пространственные размышления.

— Судя по длине и количеству коридоров, чтобы набивать по десять тысяч шагов в день.

— ДИ-МА, — протягивает она с каким-то сдавленными звуками.

— Мне кажется, или ты смеешься? — спрашиваю, направляя на нее свет факела.

Служанка, жуя губы, неправдоподобно хмурится. Так усердствует, что брови почти вертикально встают.

— Конечно, кажется, Димочка! С чего мне смеяться? С твоих плоских шуточек? Пф-ф!

Сучка.

Шагая дальше, делюсь личными выводами:

— Ну да, ты скорее покроешься бородавками и позеленеешь, бесовка, чем признаешься, что в моей компании тебе не так уж и плохо.

— Вот и ошибаешься! Не так уж и плохо, признаю! Не так уж и плохо, а очень плохо! — паясничает гадина. — Мне с тобой так весело, Господин Кощей, как помидору в маринаде. Понимаешь?

— Смотри, чтобы не стало, как ведьме в печи.

Замолкаем при виде первой металлической двери. На какое-то время даже замираем. В растерянности таращимся на поржавевшее полотно. Мне не сразу удается прочистить горло. Точнее, протолкнуть перекрывший дыхание ком.

— Я знаю, что это за помещение, — шепчет Шмидт, прежде чем я открываю приложение с картой.

Сразу после этого заявления девчонка упирается в массивную дверь и беспрепятственно заходит в комнату, которая на плане значится святилищем.

— Оставь огонь снаружи. Сюда с ним нельзя, — говорит напоследок.

Пока я пристраиваю факел в древний держатель на стене, в той самой комнатке загорается свет.

— Ты рехнулась?! Использование электричества могут заметить! — ругаю служанку в неконтролируемом беспокойстве. И шагаю в помещение следом за ней. Шагаю и застываю. — Откуда ты знала, что это мечеть?

Шмидт оглядывается. И когда наши взгляды встречаются, сквозь мое тело проносятся свистящие, словно стрелы салюта, волны. Один вдох, и воздух вокруг нас ощущается острым, перенасыщенным и горячим. В груди все в кучу сбивается. Дышать дальше невозможно. На слизистых возникает столь сильное жжение, что глаза, блядь, заливает влагой.

Сердце выбивает дух из тела.

Это подобно пробуждению от векового сна. Но выбираясь из одной неизвестности, я погружаюсь в еще более тревожную неопределенность.

Что происходит?

Меня будто приставили к стене и расстреляли. Нафаршировали свинцом от макушки

Не зная, смогу ли еще когда-либо заговорить, стою и озадачиваю разваливающийся организм тем, чтобы выцепить в фокус Фиалку. Рассмотреть ее. Увидеть то, что чувствую.

— Помнишь ту фотографию, которую сегодня нашли? — шелестит она. — Жену твоего предка звали Альфия. Это, как мне кажется, татарское имя. А татары в своем преимуществе исповедуют ислам. Должно быть, эта мечеть была сделана для Альфии.

До того, как лишиться ясного зрения, успел увидеть арабские надписи и орнамент на выкрашенных в светлое стенах, застеленную коврами молитвенную площадку и михраб, но сколько бы не думал обо всем этом после, так и не допер, откуда я столько всего знаю об этой вере.

Я не только говорить в этой мечети неспособен. Я неспособен там находиться. Поэтому я просто разворачиваюсь и выхожу.

Оказавшись в коридоре, прижимаю ладонь к месту дикого жжения за грудиной. Наклоняюсь. Практически пополам сгибаюсь. С тяжелыми хрипами на одышку иду. Обхватываю руками раскалывающуюся голову.

Хорошо, что Шмидт застревает внутри. У меня есть достаточно времени, чтобы очухаться и вернуть себе равновесие. Клянусь, она проводит там не меньше получаса. А когда выходит, выглядит так, словно совершила великое, мать ее, открытие.

Взбудораженная. Воодушевленная. Одухотворенная.

Успевшего скурить пять сигарет меня и то не так прет.

— Почему мечеть сделали в подземелье? Это абсолютно нетипично! По-моему, даже противоестественно. Аморально, — раскидывает свои мысли, пока шагаем по коридору дальше. — Получается, скрывали от людей. На плане обозначили более общим словом «Святилище». А зачем? Даже если твой предок был иудеем, закон не запрещал межрелигиозные союзы. Юридическую силу имел только гражданский брак. Неужели все из-за антирелигиозной пропаганды? В те годы она еще была?

— Насколько я помню, да, — говорю я сиплым, будто сорванным голосом. И суть не в том, что чувствую себя так, будто мне нутро вырвали. А в том, как странно вот это вот «помню» воспринимается сейчас. — Религиозные сооружения того времени закрывали, либо же и вовсе разрушали. Священнослужители подвергались арестам, тюремному заключению и даже расстрелам.

— И тем не менее, синагога, как я понимаю, всегда находилась на территории главного дома.

— Да. И это являлось большим риском.

— Риск не риск, а мечет в подземелье. Ты только вдумайся! Меня такое притеснение крайне возмущает! Какие на то могут быть причины?!

— Семейное давление? — предполагаю еще более хриплым, глухим голосом.

— Вероятно, да.

— Откуда ты знала, что там мечеть? Что туда нельзя с огнем? И что там есть электрическое освещение? — выталкиваю малую часть зудящих по коре головного мозга вопросов.

— Не знаю, — отвечает Шмидт со странной улыбкой. — Просто знала.

[1] Отсылка к футболу. Умышленная игра рукой наказывается штрафным ударом или пенальти.

Пора обналичить чек, зверушка.

На натянутые струны моих гребаных нервов ложится минорный лад. Тридцатисекундный разрыв по терциям, и сердце, выдав и тут же бросив ударную ноту, берет путь к трамплину.

С какой целью оно это делает?

Взлететь пытается? Или поскорее уйти на дно?

Хрен поймешь. У дилетанта ни опыта, ни интуиции. Ни на один стоп-сигнал не реагирует. Проносится на красный. С растянутым пульсом выстреливает из тела. Хорошо, что на тросах. После критического натяжения на откат идет.

Снова набирает силу.

И на повтор.

А я всего лишь смотрю на Шмидт, пока медленно, не ощущая ни почвы под ногами, ни самих, блядь, ног, преодолеваю мрачный подвальный коридор. Смотрю точно так же, как и раньше. И вместе с тем… как-то по-другому. Нервы сплетаются в те самые канаты, которыми славились на этой земле первые Фильфиневичи. Нутро выкручивает от понятного мне желания обладать и совершенно непонятного стремления обнять. Мать вашу, я так адски хочу последнего, что на каждое движение со стороны Лии, которое можно принять за шаг к сближению, разогнавшееся сердце со свистом дает угла[1].

Я теряюсь, как сорванная с орбиты планета. Меня хер знает куда несет, как я ни пытаюсь поймать равновесие.

«Нужно быть злее, агрессивнее, грубее!» — твержу себе.

Но душа вновь какую-то ебаную лирику выдает. Звенят струны дикой тоской.

— Что здесь? — толкает служанка с придыханием. Пока я тупо таращусь на нее, за каким-то чертом прижимается к ржавой двери ухом. — Дим?.. — шепчет, когда встречаемся взглядами. Этот магический контакт поджигает мои скрученные в жгуты нервы. Кажется, и раунда не выстою. — Ну, Дим… Дима? Ну, загляни в карту!

Только услышав последнюю фразу, понимаю, что она от меня ждет.

Призвав на помощь все свое элитарное высокомерие, напускаю важно-недовольный вид. Осознавая, что лишь силой воли сохраняю какое-никакое достоинство, испытываю реальную вспышку гнева.

— А че, тут экстрасенсорики не будет? — бубню все тем же простуженным голосом. — Уверен, ты знаешь, что за дверью, — глумлюсь, испытывая при этом какую-то глубинную боль. — Давай, задействую свой «сим-салабим»!

Все мое естество против этих мерзких насмешек. Но за счет мук я прихожу в себя. Встряхнувшись, перенастраиваюсь, чтобы вернуться к безопасному сценарию, по сюжету которого мы со Шмидт друг друга презираем.

— О Боже, Владыка, — протягивает она, снисходительно вздыхая. — У тебя сегодня прям приступ за приступом. То ты тормоз обыкновенный, то придурок форменный.

— Базар фильтруй. Я не в духе, — выписываю очередную, блядь, угрозу.

Нежизнеспособную. Ведь все, что я могу сделать со служанкой физически — это жестко трахнуть. И тут незадача — в то время как мое перевернутое нутро против «жестко», Шмидт в целом против «трахнуть». То есть акт невозможен, даже если бы я, рискнув менталкой, отважился к ней сейчас прикоснуться.

— Дима… — задушенно бормочет зверушка себе под нос, вцепившись обеими руками в ручку двери. — Я… — пыхтит усерднее. — Дим-ма… Я не могу ее открыть… Не поддается… Никак!

— На карте значится, что здесь находится лаборатория.

— Боже… — выдыхает и бьется в дверь плечом.

Ненормальная.

— Дай сюда, — гаркаю, оттесняя ее в сторону.

Делаю это грубо, минимизируя прикосновения, от которых в груди возникает опухоль. Но этого минимума хватает, чтобы у меня сперло дыхание. Как следствие, я снова злюсь. Превозмогая боль за ребрами, отпихиваю Шмидт как можно дальше.

— Держи, — требую, втискивая ей сначала свой телефон, а за ним и факел.

— По размерам помещение попросту огромное, — комментирует служанка, копаясь в карте, пока я налегаю на дверь. — Что тут можно было исследовать? Среди твоих предков были ученые?

— Откуда мне знать? — со скрипом цежу сквозь зубы я.

Зверушка возмущенно цокает языком.

— Притом, что в вашей семье вроде как рьяно чтутся вековые традиции, конкретно ты,

— Можно подумать, ты, блин, в курсе, чем жил твой прапрапрадед!

— Конечно, в курсе! Да я с ним, чтобы ты понимал, до сих пор связь поддерживаю!

— Ах, ну да, забыл, что он живет новую жизнь в теле твоего кота, — выдаю самым резким тоном.

— Не моего, а бабушкиного, — поправляет Шмидт с одуряющей серьезностью. Сумасшедшая ведьма! — Мы с Яшей не особо ладим. Но я, по крайней мере, пытаюсь.

— Это что-то на ебанутом, сечешь?

— Дураки всегда отрицают то, что неспособны постигнуть своим микромозгом.

— А психи на уверенном заявляют про свою уникальность, — парирую, не переставая долбить в дверь.

Замолкаем, когда та, после очередного удара ногой, открывается и с грохотом отлетает к стене. Уставившись в темноту, шумно переводим дыхание.

Протягиваю руку, чтобы забрать у Шмидт факел. Она без скандалов мне его отдает. Но далеко не так охотно шагает следом за мной внутрь.

— Боже, Дим… — выдыхает Лия.

И у меня по телу рассыпаются мурашки. Трудно понять, чем конкретно они вызваны. Тем, что я вижу? Интонациями, которые выдает эта чертова девчонка? Или тем, что ее настырная ладошка вновь пытается пробраться в мою ладонь? Превентивно сжимаю руку в кулак, так она скользит пальцами по напряженным граням.

Застывая между длинными лабораторными столами, смотрю на Шмидт. С некоторым потрясением отмечаю, что меня от этих касаний шманает, как скотину. Нехуй делать отъехать.

Что же будет, если разжать кулак и позволить себе полноценный контакт?

Лишь допустив эту мысль, содрогаюсь от пробивающих тело электромагнитных импульсов.

— Здесь будто время остановилось. Невообразимая атмосфера! — заводит Шмидт привычный бесячий треп. Отлепившись от меня, она прикасается к потертым, исцарапанным и покрытым пятнами от химикатов рабочим поверхностям. — Ни один фильм такого не покажет. Это просто невозможно воспроизвести!

И знаете, что самое странное? Понимание, что я хочу, чтобы она раздражала меня своей болтовней. Мазохизм? Вот вроде замечен не был. Что тогда? Блядь, ну что за херня?!

— Не трогай, — сердито ругаю Фиалку, когда она прикасается к хрен пойми с какими целями использованным колбам. Думаете, она слушается? И взглядом меня не удостоив, скользит пальцами по долбаным пробиркам. Выхожу из себя, когда она переходит к каким-то примитивным измерительным приборам. — Ты реально идиотка, что ли?! — прокричав это, хватаю ее за руку. Как ребенка оттягиваю от стола. Почти не замечаю того, что за грудиной разрываются фейерверки. Игнорирую даже то, как скоропостижно начинаю задыхаться. — Ты, блядь, знаешь, что за вещества в этих ебучих мензурках были?!

— Сто двадцать лет прошло!

— И? — тяну я разъяренно. Голосовые связки аж звенят. Да все жилы в теле вибрируют от напряжения. Если бы не наше со Шмидт агрессивное дыхание, возможно, был бы слышен треск. — А ты, мать твою, не в курсе, что есть вещества со сроком распада в десятки тысяч лет?! ДУ-РА!

— Сам ты дурак! Это тебе атомная станция, что ли?!

— Может, и атомная! Слышишь, генератор гудит?

На этом вопросе Лия меняется в лице. Побледнев, растерянно скользит взглядом по расположенным по периметру лаборатории шкафам и стеллажам.

— Ты просто пытаешься меня напугать… — мямлит отрывисто. — А даже если я и получу облучение, тебе-то что с того?

«Что мне с того?» — раздувая ноздри, повторяю этот вопрос.

Но так и не нахожу на него ответа.

Когда Шмидт вырывается и отходит, все, что я осознаю… У меня безумно болит голова. По силе она перебивает ту фантомную ноющую агонию, что подселилась за ребра.

Тяжело дыша, сердито наблюдаю за тем, как мелкая зараза включает несколько настольных ламп и проносится смерчем по лаборатории. Серо-зеленые трудночитаемые плакаты со схемами и диаграммами, древняя меловая доска, белые халаты и защитные резиновые фартуки, стеклянные сосуды с хрен пойми какими химическими веществами — за считанные минуты не остается ничего, чего бы она не коснулась.

— Черт… — сокрушается возле тех самых банок. — Этикетки выцвели. Названия не прочитать.

— Удивительно, да? — хриплю я иронично.

— Глянь, все папки и журналы заполнены вручную.

— Странно, правда? Что, у них принтеров не было? Шарашкина контора.

— Хватит ерничать, Дим. Я к тому, что какие-то акты исследования могли бы быть набраны на печатной машинке. А тут — чернила мало того что поблекли, так еще почерк куриный… Можно я одну из папок заберу? Одолжу у Саламандры лупу и попробую на досуге расшифровать хоть что-то… Ал… Ал… Нет, не прочитать!

— Оставь все, Шмидт, — резко командую я. — Уже поздно. Мы уходим.

— Но… Еще пару минут, Дим, — пытается протестовать, направляя в мою сторону несвойственный ее нахальной натуре умоляющий взгляд.

Я не реагирую. Просто пустой желудок поднимает бунт. Вот и все.

— Я сказал, уходим, служанка, — повторяю с нажимом. — Я — так точно. Хочешь, оставайся здесь в одиночку.

— Ди-и-ма… — шелестит она в панике, едва я разворачиваюсь к двери. Пока шагаю, слышу, как шуршит какими-то бумагами и щелкает выключателями. — Ну, подожди! Я иду!

Только ступив за порог, оборачиваюсь.

— Верни эту хероту на место, — требую, заметив в руках Лии папку.

— Нет, — сопротивляясь, притискивает гребаную ветошь к груди. — Мне нужно ее изучить.

— Слушай, я, блядь, уверен, что ты из тех мировых вредителей, которые в угоду своему любопытству вытаскивали из чертовых гробниц смертоносные вирусы!

Шмидт фыркает.

— Сравнения у тебя! Еще вымирание динозавров на меня повесь!

Сглотнув, вынуждаю себя заткнуться. Знаю, что если не сделаю этого, препираться будем остаток ночи. Прикусываю язык. Продирая его на одном движении зубами, со скрежетом царапаю слизистую. Вперед и обратно. После чего, стиснув челюсти, натужно перевожу дыхание.

— Ладно, — роняю через пару секунд. — Только пойдем уже скорее домой.

Закрываю двери в лабораторию и начинаю идти по коридору.

— Эм… — мычит догоняющая меня Лия. — А мы разве не должны вернуться? Ну, чтобы попасть домой…

— Выйдем через лес. Я хочу увидеть тот конец подземелья.

— А-а, окей. Жалко, велосипеда нет, — вроде как шутит служанка.

Я больше не рискую на нее смотреть.

— Ты хоть поняла, что тот коридор, по которому мы двигались в прошлый раз — другой?

— Ну, конечно! Он ведет прямиком в библиотеку.

— Да, но на карте указаны места, через которые в него можно попасть — и с этой стороны подземелья, и с противоположной.

— Предусмотрительно.

Вход из леса оказывается до банальности простым. Несколько раз туда-сюда с Лией курсируем, чтобы запомнить весь путь. За густыми зарослями у арки расположены ступени, спустившись по которым попадаешь в скрытую от посторонних глаз каменную нишу. И вот там уже тяжело отыскать тот самый сдвигающий стену механизм, если о нем заранее не знать.

Минут пять сидим

— Черт… Сколько километров мы прошли? У меня все тело болит!

Блядь…

Тело, о котором мне думать нельзя. Напоминаю себе об этом.

— Программа показывает три восемьсот.

— Всего-то? — искренне возмущается Шмидт. — А почему я так устала?

Я поворачиваю к ней голову. С перебоями в работе всех важнейших функций оцениваю то, какой колдовской привлекательностью наделяет неряшливую зверушку лунный свет. Оцениваю и охреневаю. Снова меня выкручивает, так хочу я к ней прикоснуться.

— Потому что все это время ты находилась в напряжении.

Сужу по себе. Но она не спорит.

Вместо этого делится мыслями, которые я бы предпочел не знать:

— Я, вероятно, этой ночью не усну.

Резко подрываюсь на ноги.

И приманку-служанку зову:

— Пойдем.

Она встает, подхватывает со ступенек папку и послушно семенит за мной. Едва выдвигаемся в сторону усадьбы, включаю игнор и принимаюсь анализировать ту чертовщину, что со мной происходила в подземелье. Однако Шмидт, умышленно или ненарочито взывая к инстинктам, не дает мозгу толком разогнаться.

— Я вся в пыли, — доносятся до меня стенания, которые и тормозят весь процесс. — Давай искупаемся в пруду, м? — предлагает несмело. Хрен знает, чего добивается, но по факту этот приглушенный выдох проходит по моим нервам адской остротой. — Или подожди, пока я окунусь.

Врастаю в землю, пока она бежит к воде.

Выдох. Вдох. За грудиной будто хрусталь звенит.

Шмидт тем временем стягивает с задницы леггинсы.

Выдох. Вдох. Нутро киркой разъебывает.

— Да, блядь, конечно, — сиплю я, забывая о запретах. — Прям встал и жду.

Штормовое предупреждение — похуй. Поправка на ветер, и вперед. Маршрут перестроен.

Вещи на ходу срываю. Что самое дикое — даже не смотрю, куда они, сука, летят.

Косы Шмидт, ее голая спина, узкая талия и круглые ягодицы… Визуально первый передоз ловлю. Это хуево. И вместе с тем хорошо, потому что я любыми путями пытаюсь уйти от того сраного чувства, которое дробит грудь.

Погрузившись в воду, замираем лицом к лицу. Без каких-либо слов, с неясной целью усиливая и без того мучительный накал, рассматриваем друг друга.

Мысленно уверяю себя, что сдержусь. Это тот самый момент, когда я пытаюсь откачать почившую стойкость припаркой.

— Помнишь мое условие насчет посещения подземелья? Пора обналичить чек, зверушка, — хамлю в надежде на то, что она врежет мне по роже.

Ну и, конечно, на то, что я после этого вдруг резко заднюю дам.

С хера ли? Когда такое было?

— Я не соглашалась на твои условия, — напоминает Шмидт.

— На словах — нет. А по ситуации — я выложился по максимуму. Твоя очередь.

— Иди ты к черту! — швыряет она мне в лицо.

Ударив руками по воде, намеревается уплыть. За косу ее ловлю. Потянув, наматываю на кулак, пока не притягиваю недовольную мину впритык к своему лицу.

Соприкасаемся телами под водой, и кожа загорается. Ощущение, что пруд вот-вот закипит. Дышим все громче.

Прижимая мокрый палец к левому глазу Шмидт, смываю готическую, сука, подводку. Она лупит меня по рукам. Я злюсь. Или, наоборот, в себя прихожу… В общем, отталкиваю ведьму. Она замирает. С непонятным посылом бьет меня ладонями в грудь.

— Уходи, — давлю я надсадно.

Это вызывает у нее ступор.

Смотрит мне в глаза, смотрит… А потом… В один момент Фиалке будто потусторонняя сила подсказывает, как действовать. Потому что поведение ее не просто нетипичное. Оно, мать вашу, ошеломляющее. Вместо того, чтобы убегать, Шмидт вдруг подплывает обратно. Размазав меня странным нежным взглядом, она обвивает мою шею руками.

Обнимает… Блядь, она меня обнимает…

И в тот миг, когда это происходит, я теряю долбаный контроль, который с таким трудом на протяжении долгих часов держал.

[1] Дать угла — разговорное выражение дрифтеров. Занос задней части автомобиля при вхождении в поворот на высокой скорости.

Это просто химия, зверушка. Так бывает.

Каково это, когда обнимает Фиалка? Это прыжок на сотню световых лет, которые я осиливаю за секунды. И это не банальный выход в космос. Это преодоление бесконечности, после которой космос оказывается запертым внутри моей грудной клетки. Если раньше я являлся телом, которое по той или иной причине подвергалось электромагнитному воздействию, то сейчас это излучение выдаю я сам. Это мегамощно и очешуительно-глобально. Это то, чего я, купаный в золоте, никогда и близко не касался. Это постигнутый с нуля абсолют. Это, блядь, то прекрасное, от которого перехватывает дыхание. Это, мать вашу, все счастье мира. И вот когда оно обрушивается на тебя одного, это пиздец как страшно.

Это то, чего я подсознательно боялся весь этот гребаный день. Избегал, как бурю. И не зря. Ведь по факту все хуже, чем я мог себе представить. Стихия разверзлась внутри меня апокалипсисом. Увы, я стремительно падаю в бездну удовольствия. А оно вытесняет страх. За ним и все здравые мысли выносит.

Вакуум.

Ни картинок, ни звуков. Лишь эмоции и ощущения, которые рассекают мою плоть искрами.

Вспышка.

Звенящая пустота сменяется яркими образами, за мгновение впаявшими в мой мозг отдельную жизнь. Я в чужом сознании. В том самом, для которого энергетическое поле Фиалки громче, сильнее и роднее собственного.

Я… поднимаю свои руки.

Я… обнимаю ее в ответ.

Я… прижимаю крепче, разрушая границы двух параллельных реальностей.

С хрипом совершаю затяжной вдох. Кислорода в этот миг не существует. В окружающей нас атмосфере частицы жара. А еще тягучей и пьянящей сладости. Кто придумал, что у Фиалки какой-то там цветочный аромат? Моя пахнет вишней.

В пульсирующем от напряжения мозгу происходит очередной инсайт. Но фокусируясь на физике, я не успеваю его раскрыть. Ощущение тела Шмидт знакомо моему организму до безумия точно. Она как истина, при соприкосновении с которой меняется мир. Врезана в память на века. Реакции плоти до дикости предсказуемы, но даже при таком раскладе заключенный нами союз не лишается священного смысла. Пока я держу Фиалку в своих объятиях, мое сердце, сгорая и возрождаясь, проживает тысячи жизней.

Из-за того болезненного чувства потери, которым мой организм заразился в подземелье, долго не могу ее отпустить. Задыхаясь, жадно растираю руками хрупкое тело служанки. То ли из-за того, что мы погружены в воду, то ли все же из-за долбаного волнения, ладони проскальзывают, дергаются, без моего на то влияния судорожно сжимают плоть.

Потрясен ли я происходящим? Сука, это слабо сказано.

Если представить, что чертов шок — вид спорта, то я, на хрен, только что взял золото. Приветствуйте чемпиона, блядь.

Все более чем странно. Но еще более

Скрывая то, блядь, потерянное состояние, которое ловлю в моменте, смотрю на бултыхающуюся в воде Фиалку до тех пор, пока организм не переходит в режим свирепого эмоционального похмелья. Шутка ли, оно протекает в разы тяжелее, чем обычное алкогольное.

Кто ты, мать твою, такая?

Вот что меня интересует. Но учитывая то, сколько смятения несет в себе этот вопрос, озвучивать его я не собираюсь.

Сумев сглотнуть и совершить один долгий глубокий вдох, ухожу с головой под воду. Чертовщина там не прекращается. Из оков памяти вновь высвобождаются кадры, говорящие против моей стабильной адекватности. Однако реагировать на них, до того упарена психика, ресурса нет.

Молча купаемся со Шмидт, не обсуждая тот гребаный факт, что проживаем друг с другом какие-то уникальные чувства и ощущения.

— Смой ты этот боевой раскрас, чумазая, — толкаю с понтом налегке. Наглым, но все еще не своим голосом. — Смой.

Она назло мне оставляет как есть. Очевидно, что этими дебильными уловками оттолкнуть надеется.

Зачем тогда обнимала?

Сука, если бы я только мог задать этот вопрос напрямую…

На причале, едва пересекаемся взглядами, между нами начинают летать уже реально огнеопасные искры. У самого дыхание спирает, и все тело каким-то, мать вашу, неудобным становится, а я делаю вид, будто ржу над тем, что вижу в глазах Шмидт. Над тем, как сильно она, черт возьми, пугается своих желаний. Мой дебильный смех заставляет ее еще и устыдиться. А сразу после разозлиться.

— У-у-у, Нарцисс! — кипит моя мятежная служанка. — Мускулистый, нелепый, дурацкий, бесячий!

Развожу руками на эти характеристики.

— Ну и че тебе не так?

— Все не так!

— Может, я бы и поверил, если бы ты не выдавала взглядом другую истину.

Ухмыляюсь, потому как это заявление заставляет ее нервничать.

— Какую это? Ты, идиот, хватит придумывать!

Дрожит. И это происходит с ее телом не только из-за мокрого белья. В июле ночью на юге практически не бывает холодно.

— Может, и идиот, но то, что ты, Фиалка, мечтаешь о перекрестном опылении со мной, уверен.

— Чего?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пялил.

У меня иссякает запас терпения, а вот она не теряется.

— Это я-то хочу?! Это ты ходишь за мной и выпрашиваешь, словно весь твой мир на мне клином сошелся!

— Этот бред я отказываюсь комментировать.

Ага. Только вот дыра в моей груди реагирует на этот бред лютым звоном. Сигнал пойман, вашу мать.

Шмидт не унимается.

— Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас, — задвигает она совершенно неожиданно. Я дышать прекращаю, пока перевариваю. Давление крови, которую сердце раскидывает по организму, превышает все допустимые нормы. В какой-то миг кажется, что этой подачей меня тупо разорвет на ошметки. — Под влиянием этой силы все эти контакты происходят. Сегодня в подземелье…

То, о чем она вещает, мать вашу, пугает адски.

— Это просто химия, зверушка. Так бывает.

— Может, тебе и свойственно такое поведение: говорить одно, а делать другое. Но мне нет! Я считаю, мы должны исследовать эти отношения, потому что я в них состоять точно не хочу.

— Хватит ля-ля, — затыкаю ее на панике, которую до последнего не желаю признавать.

Думаю о том, что должен ее посильнее обидеть. В извращенном сознании даже находятся варианты действий, но когда мне удается поймать юркую ведьму в руки, все мое нутро против этого протестует.

Ну и че это, ебана в рот, за смута?

Ответов нет.

— Ди-ма…

— Харэ уже из меня душу мотать, Фиалка.

Я, блядь, не в курсе, почему именно эту формулировку использую. Мне ведь на Шмидт похрен. Однозначно. Просто ноет за грудиной после долбаного подземелья. Тяжесть невыносимая. Мертвый груз. Объятий, мать вашу, мало. Мне нужно оторваться по полной.

И вдруг служанка без подготовки заставляет взять новую высоту:

— Ты мог бы хотя бы втакие моментыназывать меня по имени!

Это совершенно, блядь, исключено.

Что я делаю по полной, так это оленю:

— Какиетакие? Происходит что-то особенное? Я, если что, его даже не вспомню. В моей голове ты служанка.

— Придурок, — шипит Шмидт, краснея от ярости.

Есть еще какое-то чувство… Оно проникает в меня, словно яд. Задыхаясь, едва успеваю поймать на подлете к своей роже руку обезумевшей драконихи.

— Успокойся. Я не настроен с тобой драться!

— Да мне пофиг, на что ты, блин, настроен! — орет невменяемая в ответ. — Отпусти меня немедленно! Я сказала, пусти!!! Ты настоефенил мне со своими выходками! Предупреждаю: считаю до трех и применяю смертельный удар по яйцам!

— Их ты можешь только полизать! — выпаливаю я на тех же бешеных оборотах. Мозг троит, когда сие действие представляю. Да, я и без того долбоеб, конечно. Но сейчас, сука, прям особенный случай. Выдаю по-мудачески снисходительно: — Я не против трахнуть твой грязный рот.

Пока держу оборону снизу, охреневшая служанка лещей мне с двух рук навешивает. Я, мать вашу, аж прозреваю от запущенных ею фейерверков. Отталкиваю гадину, чтобы не прикончить. Она правильно располагает полученной свободой — удирает, не озадачившись сбором вещей.

И все бы хорошо… Только вот я, расплескав кипящую ярость, бросаюсь за ней. Нагоняю в момент, хотя бегает зверушка отлично. Мне гнев ускорения придает. Грубо схватив нахалку, приставляю ее к дереву лицом. И сам сзади прижимаюсь.

Бля-я-адь…

Двигаться у Шмидт возможности нет. Но она определенно способна кричать. Не затыкаю ей рот, хотя порывы такие тоже есть. Даю себе обещание, что отпущу, если завизжит. Но она молчит. Когда трусь дубовым членом о ее чертовы ягодицы, лишь судорожно втягивает губами воздух и так же дробно его выталкивает.

Пока бежал, в сознании бились какие-то слова. Я, мать вашу, собирался отчитать служанку. Однако сейчас… Нет, блядь, никакого желания тратить время на вербальные претензии. Кусаю ведьму в загривок, шею, плечо. Она, по справедливости, могла бы повторить посыл о том, какое мерзкое я животное. Но все, что я от нее слышу — тихий скулеж.

— Сука… Да, я выпрашиваю! Мне, блядь, в жизни не доводилось бегать за чем-то, как я, мать твою, бегаю за тобой! Давай, скажи, что тебе это не нравится!

Шмидт молчит. Ни слова, на хрен, не выдает.

Отстраняюсь ровно настолько,

— Отстань… — умудряется она прошептать между участившимися звуками удовольствия.

Вцепившись мне в руки, расцарапывает кожу. Похрен. Я с тем же рвением терзаю ее сиськи. Представляя, какими красными они от моих щипков становятся, вбиваюсь между упругих булок Шмидт членом.

— Не надо… — с опозданием выдыхает, когда срываю с нее трусы.

Я молча заставляю ее прижаться голым телом к шершавому дереву. От стонов, которые после этого выдает, едва не улетаю.

— Лия… — сам не знаю, как это обращение из меня вытекает.

Заколдовала, ведьма.

Лихорадочно трогаю ее везде, где только могу коснуться, но дерзким сиськам больше всего достается. Пока то тут, то там тискаю, замечаю, как Фиалка непроизвольно раздвигает ноги и трется лобком о дерево. Предполагаю, что там меня ждет потоп, но все равно охреневаю, когда скольжу пальцами между ее половых губ.

— Блядь… Из тебя течет… — рычу, теряя от похоти голову.

— Не трогай… — выстанывает Шмидт сдавленно.

Какой там «не трогай»! Трогаю, конечно. Вынудив ее практически лечь мне на грудь, яростно дрочу пульсирующий клитор — зажимаю пальцами, натираю, похлопываю и массирую. Концентрат возбуждения сочится не только между бедер Лии, но и, ляпая вниз, цепляется за меня неразрывными нитями. Периодически подбираю эти вязкие полоски, чтобы втереть секрет в распухшую пизденку моей зверушки и между ее ягодиц. Беспрепятственно вставляю пальцы — как во влагалище, так и в анус. Блядь, блядь, блядь… Вхожу в ее узкие дырочки туго. Не больше, чем на две фаланги. С трудом растягиваю. Возможно, ей в какой-то степени больно. Трясется лихо. На ногах не держится. Но, забываясь в наслаждении, позволяет мне себя таким образом трахать.

Схожу с ума, мать вашу!

Это больше, чем я хотел. И вместе с тем мне до одури мало всего, что я от Шмидт получаю.

Не оставляю без внимания сиськи, на которых повернут. Через какое-то время из-за моих жадных касаний они не только рябят алыми пятнами, но и оказываются вымазанными в сексуальном экстракте ведьмы.

Довожу ее до состояния животной похоти. Поставь на колени и вели взять в рот, она бы, не хуй делать, взяла. Да только я этого сам не выдержу. Кончу, прежде чем ее губы засосут головку.

Блядь… Нельзя даже думать об этом!

Пора действовать, иначе я реально вхолостую взорвусь.

Перед тем как отправиться в подземелье, предусмотрительно прихватил с собой презервативы. Они в кармане штанов, которые валяются в траве. Нужно всего-то на минуту оставить Лию, пойти и взять защиту. Однако это всего-то — больше, чем я способен выдержать. Я даже от боксеров освобождаюсь не до конца. Тупо до середины бедер стаскиваю и оставляю.

— Прогнись еще немного ко мне… — сиплю, безумно присасываясь к шее Фиалки.

Когда она покорно выставляет свою попку, отыскиваю подтекающим членом влажный вход. Со стоном ерзаю «у порога». Шмидт дышать прекращает. Но я-то ее знаю. Прежде чем ворваться в огненные глубины пленившего меня, мать вашу, тела, зажимаю ей ладонью рот. Тем самым глушу крик, который она выталкивает. Свой же сдержать не могу, как ни стараюсь.

В тисках лона Фиалки я буквально сгораю.

Похоже, что та дыра, что зияет в груди, неотвратимо становится больше. До того доходит, что кажется, будто исчезаю. И вдруг через миг возрождаюсь.

— Лия… — шепчу бессознательно. — Фиалка…

Сдавив пальцами ее подбородок, заставляю повернуть голову набок, чтобы приняла мой отшибленный взгляд.

Прицел на губы. Столкновение. Захват. Жар. Слюна.

Как я могу позволить ей убежать, если никого больше я не способен так целовать?

Теряя не просто дыхание, а всего себя. Стремительно растворяясь в Шмидт.

Да, я зависим. Но в данный момент мне по кайфу эта зависимость.

Под кожей с первых секунд ток бежит. Замыкание порождает взрыв. Ощущения того, как ударная волна прошивает вибрациями тишину и освещает огнями темноту, настолько яркие, что я в очередной раз перестаю верить в реальность происходящего.

Лия больше не пытается вырваться. Как, блядь? Мы сплавлены.

Горим в ночи, будто выплеснутая вулканом лава. Раскаленная, бурлящая и дымящая.

Я прижимаю служанку к дереву. Трахаю так жестко, что губы теряют сцепку. Хаотично трогаю ее сиськи, талию, бедра, задницу, мокрую щелку. На последней дольше всего задерживаюсь. Сминаю пальцами нежную плоть, растираю набухший клитор… Картинка мельтешит перед глазами, но мы до последнего стараемся смотреть друг другу в глаза. В эти мгновения там хранится та самая сила, которой мы, несмотря ни на что, неспособны сопротивляться.

За секунды до чувственного взрыва Шмидт, когда пропадают стоны, и дыхание переходит в режим ультразвука, моя долбанутая психика мечется от крайней кондиции предоргазмической нирваны до состояния ебейшего ужаса. Толком не понимаю, почему это происходит. Да и думать об этом некогда. Ощутив, как головку обжигает жаром, и как при этом яростно шелковистые стенки Лии стискивают член, обволакиваю ее дрожащее тело руками, со всей дури прижимаю к себе и на инстинктах добиваю эротическую миссию.

По каким-то неопределенным причинам мне, мать вашу, исключительно важно, чтобы она постигла максимум. Важнее, чем уровень собственного удовольствия.

Благо со Шмидт мой организм неспособен себя обделить. Едва улавливаю, как замедляется пульсация девичьей плоти, отлепляюсь, чтобы крепко вцепиться в бедра Лии руками. Глядя на то, как влажно ходит в ней член, и как на каждом ударе пружинит охуенная попка, загоняю еще тройку долгих. После чего с приглушенным ревом выдергиваю распертую до немыслимых размеров дубину и заливаю блестящие от пота ягодицы служанки кайфом. Весь процесс извержения со сдавленными скрипучими стонами додрачиваю. А под конец, на последних каплях, еще пошло похлопываю Шмидт по заднице членом.

Он, мать вашу, ничуть мягче не стал. Убивать можно!

Хотя скорее я сдохну.

Размазываю сперму по телу Фиалки. С какой-то одержимостью втираю в кожу. Она все терпит. Черт знает, почему… Разгулявшись от безнаказанности, я трижды ее шлепаю.

На первом шлепке служанка охает. На втором — вскрикивает. На третьем — взбеленившись, оборачивается.

Только после этого заставляю себя отвалить.

— Это первый раз. Сейчас продолжим, — констатирую хрипло и отхожу, чтобы отдышаться.

И зачем ты пришел?

Четвертый час ночи, а я решаю, что не лишним будет заглянуть в кухню. С волос после душа капает, пижамная майка быстро становится мокрой. От холода потряхивает. Так еще морозилка, пока копаюсь в одном из ящиков, ледяным воздухом обдает.

— Вот только мороженого тебе, Амелия Иннокентьевна, и не хватает! — предаюсь самоиронии шепотом.

Прикидываться, что ничего особенного сегодня не случилось, не так-то и легко. Особенно когда в интимных частях тела сохраняется ощущение чувственного томления.

Черт возьми… Я не хочу об этом думать!

Черт возьми… Черт… Черт!

Когда нервы барахлят, мне всегда хочется сладкого, а Мария привезла из города только мороженое. О батончиках, увы, благополучно забыла.

Вытаскиваю из ящика рожок и захлопываю морозилку.

— Хм-м… — взвесив в руке XXL-размер, прощаю подруге косяк с шоколадками. — Сливочный рай, — читаю на упаковке, прежде чем ступить в коридор. — Неплохо, неплохо…

В темноте я вспоминаю о погоне, которая за насыщенностью последующих событий выветрилась из моей дурной головы.

— Боже… — выдыхаю, когда и без того нестабильный эмоциональный фон переключается в режим тревоги.

Срываясь с места, на всех парах несусь в комнату. Едва в нее влетаю, чуть криком не расхожусь. Распахиваю рот и набираю полные легкие воздуха, как вдруг крупная и мрачная мужская фигура тянется к настольной лампе и включает свет.

— Это я. Не бойся.

Голос Фильфиневича — глухой выдох. Но меня буквально оглушает.

Какого черта?

Блин… Ну реально…

Какого, мать вашу, черта?!

Сердце тотчас заходится. Озябшее тело будто волшебной пыльцой присыпает. Под кожей возникает жгучее покалывание, а по венам разливается жар. Чувственное томление в тех самых интимных местах сменяет ноющая боль.

— Да, ты, — подтверждаю сухо, скрывая волнение. — И зачем ты пришел?

Естественно, я не стала дожидаться «второго раза». За кого он меня принимает? Придурок! Убежала, как только прыгнул в пруд. И, честно признаться, надеялась, что он больше не станет за мной гоняться. Окно, однако, на всякий случай закрыла. Так душегуб, получается, не постеснялся войти через дверь. В дом прислуги! Немыслимо!

Одежда на нем свежая, и весь он, черт возьми, благоухает тем дурацким парфюмом, от которого у меня скручивает живот — значит, успел побывать после пруда и в коттедже.

Так какого лешего приперся?

Стоит посреди моей комнаты и смотрит так, словно я ему что-то должна. Словно я перед ним хоть в чем-нибудь провинилась. Словно из-за меня, окаянной, барин целую бурю эмоций проживает.

Глаза горят. Брови сдвинуты. Челюсти сжаты. Все мускулы напряжены.

Хозяин зол! Узрите все! Узрите и умрите!

Нет, нет, не на ту ты, Димочка, напал!

Меня это драматическое представление пронимать не должно. Ничьим ожиданиям я соответствовать не обязана! Чужие чувства — не моя зона ответственности!

Все так… Только вот не реагировать на Фильфиневича невозможно. На то он и Люцифер — смотрит прямо в душу и, не ведая пощады, ее сжигает.

Я уже и забыла, что недавно мне было холодно. Полыхаю. И мокрая майка не спасает.

В районе сердца ощущаю сильнейшее давление. Этот процесс подтягивает самые никчемные чувства — грусть, тоску, трепет.

Черте что!

— Я спрашиваю, зачем ты пришел? — повторяю вопрос.

Перемахивая на третью стадию гнева, крайне спокойно и исключительно стервозно звучу.

Фильфиневич отмирает. Буквально срывается с места, чтобы подойти и нагло схватить меня за плечи.

Этого я не ожидала.

Несколько теряюсь от волнения, которое поднимается за грудиной подобно растущей стене цунами. Не знаю, как с ним справляться, когда Дима вдруг перемещает руки и сжимает ими мое лицо.

Двести двадцать киловольт. В ту же секунду. Стремительной молнией по сети моей нервной системы. И едва электричество замыкает первый круг, в животе какой-то тяжелый ком дрожит.

— Спрашиваешь? — хрипит Фильфиневич низко и угрожающе, толкаясь в мой лоб своим. — Навела на меня какой-то приворот, ведьма! Признайся! — в этом бредовом умозаключении ни капли сомнения. Категорично звучит. Будто в самом деле верит в колдовство. — Я пришел домой, принял душ, собирался лечь спать… И, на хрен, не смог! Какого черта меня к тебе так тянет? Я, мать твою, не понимаю! Признавайся, что сделала!

Шутить можно по-всякому, но когда такое на серьезе предъявляют, это оскорбительно.

— Совсем сдурел? — сиплю, перемежая слоги короткими циклами поверхностного дыхания. — Зачем мне тебя привораживать? — главный вопрос задаю.

Да, Боже мой, единственный!

Где логика???

— Может, затем, что ты в меня влюблена!

Эта фраза — словно удар палочек по барабанам.

Резкий. Мощный. Громкий. Звенящий. Ошеломляющий.

Для моей нервной системы атака слишком стремительная. Напряжение, которое до этого с тугими вибрациями бродило по организму, в один миг разрывается.

Трудно сказать, что бы я с этой энергией делала, если бы вдруг Фильфиневич не полез целоваться. Как ни странно, именно физический штурм, мобилизуя все имеющиеся в организме ресурсы, помогает мне выстоять.

Отталкивая душегуба, трескаю его XXL-рожком по голове.

— Димочка… — шепчу с сарказмом, когда парень врезается в меня потрясенным взглядом. — Это даже не смешно… Идиот…

— Ну да, ведьма… Совсем не смешно… — бормочет несколько безумно, но вроде как соглашается. — Я тебя не хочу! — это заявление делает в глухом надрыве. Не только с отвращением, но и с каким-то диким отчаянием. Не знаю, что происходит… В моем теле вдруг обнаруживаются неизвестные множественные раны. Люцифер сыплет солью, и все они вспыхивают болью. — Я тебя не хочу! — выдает на повторе и снова на мой рот набрасывается.

— Тогда прекрати меня целовать… — требую я, задыхаясь. — Ди-има… Ди-ма… Остановись… Ди-ма… Остановись… — молочу между животными ласками психопата, находясь в шаге от смерти.

А вот вследствие чего она наступит, пока неясно. Спектр услуг у маньяка скуден — удушье или доведение до инфаркта. Не знаю, что и хуже… Пытаюсь вырваться, он сжимает сильнее. Целует глубже, напористее, требовательнее.

— Просто ты должна мне, Шмидт, — припоминает одержимый, когда приходится ловить кислород, жестко покусывая при этом мои губы. — Я забираю, ясно тебе?! Я забираю свой второй раз! Ты не можешь мне отказать!

Уморительно ли мне это слышать? Могло бы быть… Гипотетически. Ведь я неспособна оценивать степень кретинизма в словах Фильфиневича, когда все его действия выражают непреодолимое ураганное желание.

Это реально ощущается чем-то нездоровым. Настоящей одержимостью. Дима пугает меня своей маниакальной страстью. Конечно, пугает. И одновременно захватывает, пробуждая ответную жажду.

Колотит от его нападок. От острого осознания того, как сильно он меня хочет. От сумасшедшего понимания: я для него — жизненная необходимость.

— Ты спятил, Дима… Окончательно…

И я с тобой.

— Да и похуй.

— Ну да, конечно… Ты прям коллектор… Коллектор Олень… Давай

Едва это говорю, Фильфиневич подхватывает меня на руки и сваливает на кровать.

— Сними уродскую пижаму, — требует, стягиваю свою одежду.

Я откладываю на тумбочку мороженое и избавляюсь от шорт.

— Майку тоже, на хрен.

Краснею, но повинуюсь.

С трусами не спешу. Пока Дима натягивает презерватив, щелкаю выключателем, чтобы погрузить окружающее нас пространство в темноту. Однако едва я только берусь за резинку стрингов, комнату вновь озаряет свет.

— Выруби, — шепчу своему маньяку задушенно.

— Нет, — отрезает он и собственноручно сдирает с меня трусы.

Неожиданно то, что в момент, когда я оказываюсь голой, он, распяв своей похотью, зачем-то смотрит мне между ног.

Стыдно до ужаса!

Но по каким-то причинам я не препятствую пристальному изучению.

Возможно, благодаря тому буйному, попросту ошалелому желанию, которое выдают глаза Димы. Из-за него все мое тело наливается ноющей потребность.

К счастью, Фильфиневич не медлит. Горя нетерпением, подминает и заполняет.

Этот акт разительно отличается от предыдущего. Мягче, чувственнее, напряженнее… В чем-то приятнее. Одна беда — все действительно очень быстро заканчивается.

— У меня даже мороженое не успело растаять, — глумлюсь над Фильфиневичем лишь потому, что трудно молчать, когда он, натянув штаны и покурив, вдруг решает задержаться.

Делаю это, конечно, непринужденно. Откидываясь на подушку, якобы с удовольствием облизываю верхушку рожка. На самом же деле вкуса толком не чувствую. Еще не отошла после энергичных поцелуев с Люцифером. Все рецепторы им одним забиты.

На колкость он не реагирует. Молча отходит от окна и, к моему полнейшему изумлению, занимает свободную половину кровати.

Едва успев прихватить небольшую порцию мороженого, чуть не давлюсь.

— Ты больной?.. — мычу с пальцами маньяка во рту. Растаявшая сладость, которую он выгреб своими пошлыми толчками туда-сюда, стекая по подбородку, капает на майку. Зря одевалась! Осознаю все, а сделать ничего не могу. Мало того, что мозг завис, так еще демон предусмотрительно зафиксировал тело. — Прекрати… — выдаю абсолютно неразборчиво, пока он с горящими глазами трахает пальцами мой рот.

— Когда ты пососешь мне, Лия?

Ну после этого вопроса я, естественно, выхожу из ступора.

Не глядя, впечатываю рожок ему в лицо. Попадаю, к слову, куда нужно. Измазанные в чужом мороженом губы и подбородок Мистер Чистюля, конечно же, воспринимает, как риск заразиться вирусом лихорадки Марбург. В ужасе дернувшись, он стремительно избавляет мой рот от своих пальцев.

Не могу не рассмеяться. От души хохочу.

А еще, чтобы заставить Димочку сильнее нервничать, заваливаюсь ему на грудь и принимаюсь по-собачьи его облизывать.

Жду, что он завизжит и отшвырнет меня, как ту самую шавку.

Однако поведение Фильфиневича перестает быть предсказуемым, когда из шока он выходит в поцелуй.

Это не то, чего я добивалась!

Сразу же пытаюсь отстраниться, но Дима обвивает меня руками. Не позволяет подняться. Целует, маньяк, до тех пор, пока у нас двоих не повышается температура.

Щеки горят, когда, наконец, удается от него отделаться.

В глаза смотреть не осмеливаюсь. Ломаю голову над тем, как глупый розыгрыш стал одним из самых интимных наших контактов.

«Нужно срочно что-нибудь ляпнуть!» — думаю, облизывая растекшееся по кисти мороженое.

Лихорадочно соображаю, но ничего путного в голову не приходит.

— Тебе домой не пора? — тарабаню со слишком странным придыханием, чтобы звучать грубо.

Душегуб же приподнимается и заваливает меня на спину, вынуждая посмотреть ему в глаза.

— Я сказал, пососи мне.

Ну, что за мудак?

Вздыхая, чувствую, как закипает магма внизу живота.

— Не раньше, чем ты мне отлижешь, Дима.

Он хмурится, словно речь зашла о чем-то действительно отвратительном.

— Я не из тех парней, которым нравится хуярить по пилоткам языком, Шмидт. Я их исключительно трахаю.

Желание вновь вмазать рожком в самоуверенную физиономию Нарцисса так велико, что бедная вафля хрустит в моей руке. Сдерживаюсь лишь потому, что второй раз он уж точно повторит то, что получилось в первый. А я не хочу с ним целоваться.

Не хочу!

— Хорошо, что ты сказал, Димочка, — протягиваю сладко. — Теперь я точно знаю, что ты мне не подходишь.

Он, естественно, возмущается, как лев.

— Это я тебе не подхожу? Я?

— Не ори, — шикаю на него. — Людей перебудишь!

Замолкает, но явно собирается еще что-то говорить.

Подаюсь в сторону и, чтобы хоть немного от него отстраниться, поворачиваюсь на бок.

— Когда девочка сосет — это охуенно, — бубнит стриженный мне в спину, заставляя жутко краснеть. — А лизать — это не по-мужски.

— Я тебя поняла, Дима, — сообщаю преспокойно, вгрызаясь зубами в рожок. — Это твой выбор. Я его, конечно, уважаю. Закрыли тему.

— Что значит «закрыли тему»? — интересуется недовольно, пытаясь развернуть меня к себе лицом.

— О Боже… — выдыхаю устало, прежде чем, сделав ему одолжение, обернуться. — Знаешь, за тот эротоманический бред, который я от тебя среди ночи выслушиваю, мне должны доплачивать.

— Что?

— Да, Дима. Да, — уверяю, что он не ослышался. — Никто, кроме меня, твои больные фантазии слушать не стал бы.

— Да любая рада будет! — психует Владыка, раздувая грудь. — Первый попавшийся женский номер в своей телефонной книге наберу, и счастливица сама примчит ко мне на палку, ясно? В любое время дня и ночи!

— Так, значит? — от вспыхнувшей внутри злости задыхаюсь. — Свали из моей комнаты и звони, кому хочешь, Дима!

Козлина, принимая столь бурный ответ, ржет.

— Нет уж, Шмидт! Не сегодня! За тобой еще штрафной!

— Чего? Какой еще штрафной? За что, интересно?

— За то, что сбежала и вынудила меня прийти сюда!

— Боже!!! — восклицаю я, направляя взгляд в потолок и сотрясая руками воздух. — Какой же ты дебил! — это уже в сторону Фильфиневича выкрикиваю.

— Да, дебил. И что?

— И ничего! — выпаливаю так же эмоционально. Но уже через секунду мой голос теряет силу: — Что ты делаешь?

— Нюхаю тебя, чтобы понять, от кого из нас несет болотом, — шепчет, покрывая поцелуями мою шею.

Я понимаю, что уже не смогу кричать. Вибрации понижены. Тело разбивает дрожь волнения.

— И?

— Нет, это не от тебя, Фиалка… — окутывает демоническим голосом, как облаком. — Ты пахнешь вишней.

Глупость. Но приятно.

— Значит, это от тебя? — шепчу, прикрывая глаза и выгибая спину, чтобы быть ближе.

— Что? Нет. Я купался минут сорок. И трижды намыливался.

Понимая, на что он ради меня идет, когда соглашается плавать в пруду, тихо смеюсь.

— Да, ты прав… Болотом от тебя не несет, Дим… Ты воняешь как бешеная псина, — дразню его, в то время как сама хмелею от запаха его сексуального вероломства.

— Фиалка, — рычит Люцифер, кусаясь.

— Да пошутила я... Дурачок… У меня мороженое течет…

— Мм-м… Выброси его…

Так я и делаю. Даже не знаю,

— Рука липкая, — информирую, прежде чем прижать ее к затылку чистоплюя.

— Блядь… — шипит он, содрогаясь всем телом.

— Тебе уже хорошо? — хихикаю я.

— Очень, — цедит Дима.

И завладевает моим ртом.

А потом… Наверное, сказывается усталость. Иначе я не знаю, как оправдать ту затяжную негу, в которую Люцифер погружает нас в разгар так называемого штрафного раза. Нет объяснений и тому, что после секса он так и не уходит.

Я затихаю. Притворяюсь, что уснула. Нет сил снова скандалить.

Дима же обнимает и притягивает меня к себе, повинуясь не своим собственным желаниям, а той связи, которая опутала нас накануне в подземелье.

Да, в ней вся причина.

Позвони, когда вылечишь голову!

Понедельник начинается паршиво. И дело не только в том, что двух часов сна критически мало для восстановления моего изнеможенного организма, но и в том, каким стрессовым является пробуждение.

Вырывает меня из пут Морфея, а заодно и из лап Люцифера, громкий стук в дверь. Подскакиваю с кровати раньше, чем происходит загрузка операционной системы мозга.

Прыгая на одной ноге, потому как вторая с первого шага прилипает к полу, с закрытыми глазами достигаю шкафа. Распахиваю дверцы, когда к стуку прибавляется возмущенный голос Саламандры:

— Амелия! Просыпайся сейчас же! У меня нет времени будить тебя.

— Да проснулась я, Альбертина Адальбертовна! Причесываюсь! — кричу, лишь бы отстала.

— У тебя три минуты. На четвертой я вернусь с ключом от твоей двери, — ставит мне ультиматум стервозная экономка.

— Да хорошо! Выхожу уже!

В действительности на мне еще даже трусов нет. Собственно, их-то я никак в ящике с бельем отыскать и не могу. Черт! В этом однозначно Фильфиневич виноват. Из-за него все свое добро по усадьбе растеряла.

И после всего… Еще сидит тут, как ни в чем не бывало! Пялится!

— Что ты развалился, как олимпийский Бог? — гаркаю в психах. Ночами стесняет своими маньячными взглядами, а уж сейчас, когда комната залита ярким утренним светом, и подавно. — Ты Саламандру не слышал? Она зря не болтает. Сейчас вернется с ключом. Поторапливайся!

Кроме пристального внимания со стороны Фильфиневича, смущает и то, как он сам выглядит. Мне некомфортно видеть его сразу после пробуждения — взлохмаченного, сонного, голого. Это уж точно слишком интимно!

— У меня стоит, — сообщает Люцифер благую весть.

И это… правда.

Когда он поднимается с кровати, я моментально ловлю в фокус ту самую часть его тела, о которой он всегда заявляет с особой гордостью. Разинув рот, застываю как дурочка. Проблема не во мне, конечно. Просто пока Фильфиневич идет, то его устремленный к солнцу дрын раскачивается подобно маятнику. А маятник — это время, магия, гипноз!

Боже!

И вовсе мне не любопытно. И вовсе я не в восторге от увиденного. И вовсе нет у меня желания к нему прикасаться.

— Хочу отжарить тебя прямо сейчас, Шмидт, — выдвигает свои требования сексуальный террорист, которого я чисто случайно оставила в обители на ночь.

Резко прихожу в себя.

— Боже мой, Дима!!! Ты, конечно, спринтер еще тот, но все же результат у тебя поболее трех минут! И вообще… Я, чтоб ты знал, не хочу!

Блин, последнее едва не забываю добавить. Голова все еще мутная.

— Может, уже успокоишься с этими, блядь, минутами? — рычит Фильфиневич с особой, как я понимаю, сонной хрипотцой. — Думаю, важнее в этом вопросе то, что ты кончаешь раньше меня. Так кто из нас спринтер?

— Болван! Я спешу, чтобы успеть! Это короткая программа! И твоей заслуги в том нет! — выпаливаю быстрее, чем тело заливает колючим жаром.

Прошу заметить, что со стыдом это никак не связано. Просто раскаленный дурак слишком близко стоит. Мне уже края полки спину деформируют, а он все продолжает сокращать расстояние.

— Серьезно? — выдыхает с ухмылкой. — Короткая программа? Удачный случай!

— Паскуда… — договорить не успеваю. Он прижимается, и меня поражает термическим шоком. — А-ах-х…

Должно быть, по утрам у Люцифера температура ада. А эта его палка, как ртутный столб — не только летит вверх и перемахивает показатели максимума, но и плавит мне кожу.

— Если нас из-за тебя застукает Саламандра… — шепчу, выдавая панику. И снова замолкаю. Фильфиневич так смотрит, что кажется, вот-вот наброситься. — Боже… — лепечу, когда он обхватывает рукой мое лицо под подбородком. Стоит лишь подумать, что сейчас поцелует, внизу живота возникает ноющая боль. — Боже… Приди в себя, Дима… Дима… Дима!

Честно говоря, удивляюсь, когда удается его оттолкнуть. В некотором замешательстве смотрю на то, как его губы растягиваются в улыбке. Глаза ведь продолжают гореть.

— Ладно, зверушка, — роняет вроде как небрежно. — Собирайся и приходи в коттедж. Буду ждать твою короткую программу.

— Даже не надейся, что сегодня что-то будет!

Фильфиневич на это предупреждение не реагирует. Судя по всему, больше меня не слушает. Одевается и молча уходит через окно.

Невольно провожаю его взглядом.

Вдруг кто-то увидит?

Господи… Ну, почему я должна об этом думать?!

С горящими щеками натягиваю халат.

Сердито вытираю салфетками растекшееся по полу мороженое и собираю использованные презервативы. Скинув весь мусор в пакет, выхожу с ним из комнаты. Преодолеваю коридор в режиме бега.

— Амелия!

Притворившись, что не слышу, заскакиваю перед носом вездесущей Саламандры в ванную.

— Амелия!!!

Тарабанит в дверь.

Ну, что за мегера?!

— У меня ЧП, Альбертина Адальбертовна! Месячные, понос и рвота! Если не хотите быть вовлеченной в эту катастрофу, прошу дать мне пятнадцать минут!

— Хабалка, — доносится из-за двери приглушенное.

Не думаю, что церберша хотела, чтобы это дошло до моих ушей. Строит ведь из себя интеллигентку под стать хозяевам!

Что ж… Я промолчу, но запомню.

Избавившись от мусора, снимаю халат и встаю под распылитель.

Ясмин учила, что на себя наговаривать не стоит. Вспоминаю об этом, когда обнаруживаю, что у меня реально месячные начались. Не то чтобы я против. Просто как-то неожиданно они в этот раз пришли. Раньше положенного. Но и на это я смотрю положительно. Учитывая то, что я теперь живу половой жизнью, лучше раньше, чем никогда. Ха-ха.

После душа, выслушав от Саламандры тонну завуалированных оскорблений, позевывая, волокусь к Диме. Впрочем, едва переступаю порог коттеджа, сон как рукой снимает.

Уборка хозяина теперь не интересует. Хозяину секс подавай.

— Отстань, сказала, — посылаю его, выкатывая в гостиную тележку с инвентарем. — У меня другие обязанности.

Мускулистое животное, сунув руки в карманы спортивных штанов, с вызывающим видом надвигается.

— Я твой босс. Что велю, то и будешь делать, служанка. Когда говорю, что пора ебаться, ты за две секунды должна быть голой.

— Может, ты

— В моем возрасте нормально сношаться до кровавых мозолей.

— Угу, — бурчу, направляясь в кухонную зону.

Пульс тем временем зашкаливает.

— В твоем тоже.

— Я уже насношалась. Спасибо. Не интересует.

Он подходит сзади и прижимает меня к столешнице.

— Ну че ты ломаешься? — этот тяжелый выдох я ловлю затылком.

Фраза дебильная, как и все, что говорит Фильфиневич. Но тон… Мурашит, настолько он сейчас тягучий и мягкий. В этот миг Люцифер ведет себя, словно выпрашивающий ласку котяра. Скользнув ладонью мне между бедер, характерной грубости не проявляет. В действиях настойчив, да. Но при этом и нежен.

— Ух… Блядь… — бомбит сипло, когда добирается до цели. — Ты же без трусов, Шмидт, — констатирует, вдавливая пальцы мне между складок. Двигая ладонью из стороны в сторону, как будто расшатывает плоть. Теряя равновесие, я вцепляюсь руками в столешницу. Кусая губы, с трудом сдерживаю стоны. С ноги на ногу переминаюсь, когда возникает опасение, что с той горячей волной, которая устремилась вниз, могу даже описаться. — Почему ты без трусов, Лия?

— Потому что они у меня закончились, придурок, — шепчу я отрывисто. Эрекция, которую ощущаю между своих ягодиц, напоминает о том, как жадно Дима брал вчера у пруда. Это было так дико! Ужасно! Но я, черт возьми, желаю повторения. — Ты мне половину одежды испортил!

— Что это за половина, блядь? Половина от ничего?

— У здоровых людей нет столько барахла, как у тебя, лягушачий король! И вообще, прямо сейчас у меня месячные, Дим. Так что… — прерываюсь, задохнувшись от того, как нагло он шарит пальцами у входа в мое влагалище.

— Пиздец… — нащупав веревку от тампона, Фильфиневич резко убирает руку и спешно от меня отходит. — Так бы сразу и сказала… Я же чуть не вляпался!

Лицо пылает. Однако я даже не пытаюсь это скрывать. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть ублюдку в глаза. Омерзение, которое я там вижу, вызывает крайне странную боль.

Будучи взвинченной до предела, почти кричу:

— Извини! Забыла, какой ты мудак!

Мне не нравится смотреть на него! Не нравятся его наглая морда и рельефное тело! Не нравится то, что даже в минуты, когда я реально злюсь, этот демон каким-то чудовищным образом остается для меня сексуальным и притягательным.

— Вот тут твой наезд необоснован.

Заблудившись в своих мыслях, не сразу соображаю, о чем он говорит.

Свое молочу:

— Надеюсь, кровь, в которой тебе пришлось испачкаться, когда ты лишал меня девственности, не нанесла твоей шизанутой психике дополнительной травмы! А то, куда уж больше?!

Подонок багровеет.

— Это другое, Шмидт, — цедит разъяренно.

— В чем же разница? Кровь есть кровь!

Не понимаю, почему его отвращение так меня триггерит. Говорю себе заткнуться, но не получается.

— То, что из тебя сейчас течет — грязная кровь.

— Да пошел ты, Димочка! — обрушиваю весь свой гнев.

— Вот теперь пойду, Лиечка! — орет он в ответ, размахивая руками не менее экспрессивно, чем это делаю я. — Дела!!! Дела нарисовались! — акцентирует, заставляя мое сердце запнуться, сжаться и бешено заколотиться.

О чем речь? Неужели поедет удовлетворять свои извращенные желания на стороне?

Боже… Что я несу? Какой стороне?! Он мне, что, муж?!

Никто!

Внутри назревает яростный протест, но вслух и жестами я Люцифера, конечно же, подгоняю:

— Катись поскорее! Видеть тебя больше не могу!

Его такие проводы не напрягают. В самом деле к двери идет.

— Позвони, когда передумаешь насчет минета! — бросает у выхода.

Все это время сдерживала противное желание схватить что-нибудь тяжелое и бросить ему вслед. Услышав же эту исключительно гнусную фразу, отпускаю себя — хватаю со столешницы кувшин и, наплевав на то, что он с водой, швыряю в Фильфиневича.

Жаль, уворачивается. Хрусталь разбивается о стену рядом.

— Позвони, когда вылечишь голову! — добиваю я криком.

Идиотский раскатистый смех — последнее, что от него слышу перед тем, как дверь захлопывается.

— А-р-р-р… — рычу, бессильно сотрясая руками воздух.

Козлина же уезжает, оставляя меня в препаскуднейшем настроении на весь, мать вашу, день.

В надежде хоть немного его поправить, закончив с уборкой в коттедже, набиваюсь в помощницы Марии. Однако, оказавшись в главном доме, еще сильнее злюсь. Без придурка-хозяина не получается вскрыть нужный библиотечный шкаф, а я ведь так рассчитывала обнаружить что-то новое!

Пытаюсь найти ту книгу, из которой вчера выпала фотография. Тоже не получается! Не могу вспомнить, какого цвета был корешок. Место, где стояла, подглядывая за Фильфиневичем — все, что хранит мой мозг. Там десятки книг! И ни за одну взгляд не цепляется.

По итогу выхожу ни с чем.

Единственный плюс: пока копалась в библиотеке, мысли о том, где проводит день царская скотина, временно становились не такими терзающими.

Да, блин… Не такими, но сердце что-то выедает, даже когда занят мозг!

Твой Идол:Еще течешь?

Это сообщение прилетает, когда я, взмыленная и наэлектризованная, как надроченный черт, возвращаюсь в коттедж Люцифера, чтобы по особому напоминанию Саламандры полить его гребаные цветы.

На эсэмэску не отвечаю. Цензурных слов нет.

Дай Бог увидеть гада вживую, разнесу так, что места мокрого не останется!

Твой Идол:Не ходи по территории после темноты.

О-о-о…

Ну тут-то я не могу молчать!

Он обо мне беспокоится, что ли?! С какого, мать вашу, счастья?!

Твоя Богиня:Тебя спросить забыла!

Твой Идол:Забыла, ага. Я серьезно, Шмидт. Звонить мне собираешься? Давай так, если ты стесняешься, пришли любой смайл, я сам наберу.

Я стесняюсь? Я??? За кого это он себя принимает?! Искуситель?! Мудозвон!

Твоя Богиня:Умирать буду, никаких смайлов тебе не пришлю!

Твой Идол:Экзистенциальный выбор. Понимаю. Умрешь гордой, не сосавшей, несчастной. А у меня все охуенно, Шмидт! Весь день на кураже!

Твоя Богиня:Я за тебя рада! Спойлер: Нет. Мне просто пофиг!

Он бросает мне стикер с блюющей рожей.

Твоя Богиня:Дебил!!!

Рожа повторяется.

Набирая в легкие побольше воздуха, собираюсь выдать простыню агрессивного текста. Но в этот момент в коттедж заявляется семейство Бойко, и мне после долгого выдоха приходится играть роль более-менее адекватного человека.

— Я привезла тебе немного одежды, — вываливает Варя, указывая на пакеты, которые вносит ее качок-подкаблучник. — Возьми, пожалуйста. А то я накупила и не ношу. Только место в шкафах занимают! Спасешь меня от гнева мужа!

Типа ей что-то там грозит. Бычара шелковый!

— Так они же все с бирками, — шокированно выдыхаю я, перебирая брендовые тряпки. — Вернуть нельзя? Ну, или продать?

— Ой, что ты… Мне некогда, — отмахивается Барби. Складывая руки в молебном жесте, буквально упрашивает: — Возьми!

— Ну, если вещи правда не нужны, кто я такая, чтобы

Ладно, если вычеркнуть из земных списков чертового Фильфиневича — Алле, космос! У нас отмена! Диме надо выйти! — я могу вполне искренне порадоваться тому, что мне долгое время не придется тратить деньги на одежду. А еще тому, что в привезенной кипе вещей есть критически необходимые мне сейчас трусы.

— Спасибо большое, Варя! Пусть тебе воздастся!

Вечером хвастаюсь подаренным шмотом перед Марией. А когда она просит одно из платьев на примерку, мне в голову приходит шальная идея.

— Слушай, а в академгородке ведь есть какой-то клуб?

— Ага, есть, — подтверждает девушка, не отрывая взгляда от своего отражения в зеркале. — А что?

На этот вечер у меня имелось много планов по расследованию. Но, как оказалось, без Господина Кретина мне не хватает ресурса их реализовать. Папка из лаборатории подождет! Я весь день убивала себя кошмарными фантазиями, в которых Дон Димадрон развлекается со шлюхами! Пора вытрясти это дерьмо из головы!

— Давай сходим, Маш!

— В клуб? — переспрашивая, округляет глаза.

— Ага.

— Там летом тухляк. Народа нет. Все на каникулах.

— Да какая нам разница, сколько народа будет? Мы просто красиво оденемся — вот это платье тебе дам! — и пойдем танцевать.

— А-а-а… — протягивает Мария, сверкая глазками. — Ну, давай.

Сатанинская связь с ведьмой доводит до греха.

Этой ночью портал в ту треклятую параллельную Вселенную, в которой одна из моих прокачанных личин поклоняется вишневой ведьме, остался открытым. Звучит как полная дичь, согласен. Но я, блядь, не знаю, как еще объяснить то, что реальный мир, когда вырываюсь из усадьбы, вдруг ощущается блеклым, унылым и душным, а стоит допустить хоть одну мысль о Шмидт, и вовсе разваливается на куски. Вспышки воспоминаний, яркие галлюцинации, эхо потусторонних звуков — полный, мать вашу, отрыв от действительности.

Первые полчаса блуждает навязчивая мысль вернуться и додавить служанку с минетом. В приоритете не ее готовность, исключительно собственные желания. Однако умом я понимаю, что нуждаюсь в заземлении.

Харэ сходить с ума.

Звучит бодро. На деле же ломает, как сторченного химика.

Встретившись со следаком, загоняю под протокол ничем не подкрепленную чехарду.

— Дмитрий Эдуардович, — протягивает Мазуренко загруженным голосом. Лениво перекидывая внушительные габариты, смещает центр тяжести со стола на спинку кресла. — Все, что вы сообщили — чистые домыслы. Не беспочвенные, но все-таки домыслы, — заключает трезво. — Чтобы пустить человека в разработку, нужны более конкретные доказательства предполагаемой вины.

— Дядя Марк — гной, забивающий благородные сорта, — вещаю я, не жалея пафоса. — Горничных он воспринимает как личное подразделение шлюх. Это могут подтвердить слуги, работающие в усадьбе больше одиннадцати лет. Вы как думаете, почему он из страны на столько лет свинтил? Не писал, не звонил — признаков жизни не подавал. Вдруг вылез как прыщ на жопе. Аджа! И в наших пенатах вторая смерть! Совпадение? Не думаю, — расхожусь я исключительно выдержанно. С выверенной тональностью тонко делюсь секретной информацией. — Чтобы вы понимали, дядю Марка в нашей семье презирают даже кошки. С того момента, как этот ирод из утробы матери вылез. Увы, последнее никто, кроме меня, не выдаст.

— Мы примем к сведенью, Дмитрий Эдуардович.

Хер там. По глазам вижу, что не воспринимает всерьез. Но мне и не нужно. Все, чего добивался своим визитом в отделение — дать понять дядюшке, что я способен завести эту шарманку.

Расписавшись под показаниями, фоткаю сраный листок и отправляю снимок гребаному адресату с припиской: «Завтра это могут быть конкретные факты, усиленные вещдоками. Будь осторожен. Одно неловкое движение в сторону Лии Шмидт — отправишься, на хрен, за решетку».

Уладив вопрос с безопасностью служанки, решаю заняться более тривиальными делами.

Никакой жалостью я никогда не страдал. Но, блядь, выше моих сил принятие того факта, что чертова ведьма разгуливает по территории усадьбы без трусов. Естественно, купить ей одежду лично я тоже не могу. Это ниже моего непомерного достоинства.

План действий, позволяющий накормить голодных волков и оставить целыми бедных овец, начерчивается быстро, но все же фонит репутационными рисками.

Чтобы зверушка взяла вещи, преподнести их должен был человек, которому она более-менее доверяет. Перебрав скупой список общих знакомых, останавливаю выбор на Варе. Но обратиться к ней напрямую — тоже зашквар. Все, на что я в итоге попускаюсь — секретный уговор с Чарой.

Еду на дачу в надежде, что застану рыцаря тайного ордена в одиночку. Но, как назло, застаю там и его младших сестер, и его родителей, и долбаного пенетратора Тоху.

— А ты че тут торчишь? — набрасываюсь на последнего, едва успеваем обменяться жесткими рукопожатиями.

Кумарит не только из-за того, что планы мои рушит. Я ему еще ебучие подкаты к Шмидт не простил.

— Хотел к тебе завалить, — докладывает лосяра с ухмылкой. — А потом думаю: вдруг у тебя генеральная уборка.

Понятно, на что гребаный дрочер намекает.

Со скрипом сдерживаюсь, чтобы не съездить по его самодовольной роже кулаком. Нервы, сука, ни к черту.

Спасает самая младшая из Чариных кобр. То есть, сестер, конечно. Маринка такая клятая, что забываюсь. В девчонке характера столько, что группа спецназа не успокоит. И вот представьте парадокс: нянчить ее приходится нашей пятерке. Целое счастье, что больше всех ее бесит Шатохин. Он, если присутствует, волей-неволей все удары на себя принимает. И сегодня не исключение. Маринку не остужает даже незримое общество родителей.

— Это мой шезлонг! — налетает она на лосяру. — Как ты достал, Шатохин! Встань сейчас же!

— Че ты разоралась? — пытается отражать ее нападки Тоха. — Тебе шезлонгов, что ли, мало? Свободных три!

— Свободных три, но ты улегся именно на мой!

— Не истери, истеричка! Забирай свой шезлонг! — уступает Шатохин, дорожа своей жизнью чуть больше, чем местом под солнцем.

— Черт… — шипит Маринка, едва успев присесть на шезлонг. Взвизгивая, обратно на ноги подрывается. — Ты намочил мое полотенце!

Мы с Чарой закатываем глаза.

— Оставь его, Рина, — велит кобре брат.

Стоит отметить, в отношении Тохи это самая частая фраза.

— Ты в бассейн прыгать не собираешься? — раздраженно отражает сам лось.

— Твое какое дело, что я собираюсь?! Почему я должна мокнуть после тебя?! Ма-а-ма! — проныв последнее, направляется в сторону дома.

— Ну ты гонишь, что ли? Марина! Марина, блин! Не перестанешь стучать — проучу!

— Ха! Я тебя не боюсь!

— Психуешь, потому что я тебе конфеты не привез?

— На кой черт мне твои конфеты, Даня? Мне, по-твоему, двенадцать лет?!

— О, тебе меньше, тра-та-та! Лет восемь!

— Мне семнадцать, придурок!

— Хер там! Ни за что не поверю! Десять, максимум! Малолетка, как ни посмотри!

— А ты конченый!

Не то чтобы мне

— Я по делу, — сообщаю Чаре, едва остаемся вдвоем. Присаживаюсь на шезлонг напротив. Сердце в ту же секунду принимается намахивать, гоняя в высокоскоростном режиме кровь. В башню подливает. Чувствую, что горю, но усиленно строю невозмутимость. — Дело серьезное, Темыч. Сугубо между нами, — уточняю на старте.

Чара реагирует соответствующе.

Принимая сидячее положение, сосредотачивает на мне внимательный взгляд.

— Говори.

Достаю пачку нала и бросаю на столик между стаканами с липкими коктейлями.

— Вот тебе кэш. Курсани Варю, — задвигаю приглушенно. — Ты с ней в друзьях. Никто не удивится, что нищебродам помогаешь — ты же у нас известный меценат, — бомблю пренебрежительно, просто потому что иначе не могу. Так стараюсь обесценить ситуацию, аж в пот швыряет. — Пусть Варя соберет Шмидт гардероб от трусов до носков и скажет, что все себе покупала, но не пригодилось. Типа босяцкий подгон. Платье ведь уже жаловала служанке. Вот пусть выставит так, будто нашла применение и другим лишним шмоткам. И, главное, слышишь, че, Темыч, если вдруг спросят, я вообще ни ухом ни рылом!

Долбанутая комбинация, знаю. Но только она могла спасти мою гордость.

За что я уважаю Чару — слушая этот чес, он сохраняет хладнокровное выражение лица.

— Не вопрос, — все, что говорит вслух.

А у меня, блядь, возникает желание оправдываться.

– Только не подумай нихуя такого… Сам не знаю, как это назвать. Просто жалко ее. Отца-матери нет — нищета позорная, полуголой ходит. В жару и в дождь в шортах, — блею я грубым отрывистым голосом.

— Не вопрос, — повторяет Чара тем же ровным выдержанным тоном.

Закинув бабки в полотенце, звонит Варе. В дипломатии навыков ему не занимать — обрисовывая щекотливую ситуацию, получше меня изъясняется.

— Останешься? После обеда погоняем в баскетбол.

Куда еще мне деваться? Соглашаюсь. Нужно держаться подальше от дома. Блядь, дожил.

Ночью распинался о болоте. На самом же деле законсервировал в легких запах Фиалки. Его выдыхаю. И его же таскаю обратно.

Из головы она не идет.

Все это тянет на гигантскую, мать вашу, проблему. Но я никак не могу придумать, как ее решать.

Набив животы вкуснейшей стряпней тети Тани, отправляемся с фыркающими кобрами на площадку. Разделяемся на команды по три человека. И вроде на опыте не одно ведро говна сожрали, а те же ошибки совершаем — имеем неосторожность порвать девчонок. Они поднимают крик, окружая, как сирены.

— Ты задрал со своими трехочковыми! — атакует Тоху младшая. — Не все такие шпалы, как ты! Играй нормально!

— Я нормально играю, Марин, — ржет лось, забывая, очевидно, о своей смертности. — Мастерство не от роста зависит. Не расстраивайся. Еще лет пять, и ты сможешь зажигать на площадке наравне со взрослыми. А сейчас радуйся, что мы тебя, сопливую, из песочницы в большую игру взяли. Имеешь возможность учиться у лучших.

Видно, что мелкую задевает. Взгляд, которым она Тоху одаривает, даже у меня подкожный свербеж вызывает. Страшно представить, какая месть его ждет, но сейчас кобра демонстративно удаляется.

Остаток светового дня проводим у моря, прыгая с пирса, дурачась и плавая. А вечером выбираемся в бар. Я терпеть не могу брать чужую одежду, но сегодня приходится поступиться своими принципами. Ехать домой по-прежнему не варик.

— В курсах, сколько дней девчонки текут? — выдаю я после пятой стопки водки.

Ебать.

— Сколько будешь дразнить, столько и будет течь, — усмехается лось.

— При чем здесь это?! — бесится моя полубухая туша. — Ты имбецил. Она как бы на стопэ, врубаешься? — выбиваю, толкая по скользкому от пролитого пойла столу рюмку.

Тоха ловко перехватывает. Спокойно опрокидывает содержимое в желудок. Тянется за закусью.

— Ты про менстряк, что ли? — уточняет после тяжелого выдоха.

— Про него.

— У всех по-разному, — отмечает Чара и опустошает свою стопку.

— В среднем около недели, — делится экспертным мнением Тоха.

Мне после него хочется вешаться.

— Не, ну не гони, — снова включается Темыч. — Чаще намного меньше. Дня три.

Шатохин пожимает плечами.

И вполне ожидаемый вопрос задает:

— А ты с какой целью интересуешься?

— С философской, блядь.

Благо лося отвлекает вовремя вышедшая на сцену певичка.

— Вот это аппаратура, — оценивает он.

Мы уже хорошо на хмеле. Но вот же беспредел: конкретно меня эти буфера нихуя не вставляют.

Твой Идол:Еще течешь?

Пишу Шмидт, не сумев сбить себе рога[1].

Слово за слово — естественно, мы сремся. Путем СМС-общения, но градус не меньше, чем когда в лица друг другу дышим. Внутри меня адский чан вскипает.

Та самая певичка заканчивает петь, когда на празднике моей ебучей жизни откупоривается новая бутылка водки. Припоминая, что девица — одна из тех студенток, которые за неимением другого выхода торчат в общагах летом, подхожу к ней и приглашаю к нам за стол.

— Ты круто поешь, — выписываю козырный комплимент. — Тебе повезло. У меня есть для тебя эксклюзивный микрофон.

Девчонка краснеет. Чара ржет.

А Тоха добивает гогот речью:

— Люблю тебя, когда ты в хламе. На, сделай пару тяг.

Мне, блядь, только шмалева[2] не хватает. Но я беру.

И тяну девчонку на танцпол. Таскаю ее по всей площадке. Буги-вуги, хали-гали, мамба-хуямба — талантам нет предела. Один страх — хоть бы моя партнерша буфера не потеряла. Если один из этих баскетбольных мячей отлетит, кого-то убьет.

Минут через сорок, едва возвращаемся за стол, скоропостижно устаю от трещотки. Она же, мать ее, приклеилась не на шутку.

— Я мечтала с тобой познакомиться! О твоих валерьянках гудит весь академгородок! Я так мечтаю там побывать! — тарахтит певичка, задыхаясь от восторга.

Я закидываюсь очередной порцией водки и лезу в телефон.

Сатанинская связь с ведьмой доводит до греха. Сука, да грех — все, что меня в отношении нее интересует.

По привычке проверяю геолокацию Шмидт. Не то чтобы беспокоюсь, что чертова клептоманка без меня по сокровищницам шарится. Скорее, сука, о ее безопасности пекусь!

Пропади все пропадом!

Когда обнаруживаю, где находится Лия, за грудиной грохочущий оползень обрушивается.

— Твою мать!

Подрываюсь на ноги. Вид у меня, вероятно, в эти секунды пещерный — Чара с Тохой следом подскакивают.

— Что случилось?

Никому ничего не говорю. Не в состоянии. В гребаной спешке покидаю бар.

И так как у меня нет с собой тачки, в сторону долбаного клуба, сука, тупо бегу. Бегу с такой скоростью, словно от этого зависит моя жизнь.

Чара с Тохой впритрудь[3] догоняют.

— Куда мы? — спрашивают, пристраиваясь по бокам

— В клуб.

Как кони, мать вашу, в упряжке. Ноздря в ноздрю идем.

— И что там? — не допирает Шатохин.

А вот Чара, блядь, тему сечет:

— Или кто?

— Моя злоебучая собственность! Моя охуевшая служанка! — ору я, не в силах сдержать яростные эмоции.

— Ебать, у тебя фляга свистит, — резюмирует Тоха.

Но хода ни один из нас не сбавляет.

[1] Сбить рога (жарг.) — смирить, сбить силу.

[2] Здесь: речь об обычных сигаретах.

[3] Впритрудь — насилу.

Я здесь лишь затем, чтобы ее не грохнули.

Посаженный алкоголем мозг — это беда. И хотя мне кажется, что я протрезвел в тот же миг, как понял, где находится Шмидт, это самообман. Все мои реакции надежно подпитаны психоактивными веществами. А уже действия под их влиянием являются результатом взаимного тяготения, которое, по каким-то чертовым причинам, не просто существует между мной и Фиалкой, а с каждым гребаным днем усиливается. Сопротивление ему, невзирая на все предыдущие провалы в борьбе против этого проклятого влечения в том числе.

Добравшись до клуба, я за считанные секунды в корне меняю характер своего поведения. С буйного, мать вашу, галопа на выдержку, полную хладнокровного достоинства. Пока Чара с Тохой, согнувшись, идут на одышку, я неторопливым движением с двух рук высокомерно поправляю пиджак. Контраст поражающий, и без их охреневших взглядов представляю.

— Входим в зал так, будто причалили на бордальеро[1], — сухо даю указания, когда парни выпрямляются.

Бешенство бешенством, но Лия не должна догадаться, что я здесь из-за нее.

Хватит мне вот этих вот многозначительных переглядок между корешами, которые, сука, знают меня как облупленного и полагают, что вся эта херота фонит безумием.

— Че, правда? — отзывается Тоха с нахальной лыбой. — И с чем наша невъебенная загадочность связана?

Чара тоже ухмыляется. Я же, блядь, не меняюсь в лице до последнего. Почти. Пылающие щеки на бег списать можно.

— Эх ты, лось, — снисходительно присаживаю Шатохина, прежде чем начать городить откровеннейшую хуйню. — С расследованием, которое, как я сегодня, будучи в отделении, узнал, затрагивает не только территорию моей усадьбы, но и примыкающий к ней академгородок.

— Ха-ха, — заряжает Тоха. — То есть, это теперь официальная позиция? У нас реально завелся служаночный маньяк? Что-то я не видел никаких листовок в общественных местах! Да и по группам глухо. Слушай, а тебя они проверить не подумали?

— Пошел ты на хрен, — толкаю я агрессивно. Чаре приходится влезть между нами, чтобы мы рогами не столкнулись. Не в первый раз, конечно. Ничего особенного. То, что я тарабаню после, настолько похоже на параноидальный бред, что мне, блядь, самому стремно все это слышать: — Моя семья несет ответственность за Шмидт. Она не имела права покидать охраняемую зону. Если случится второе убийство, дело примет серьезный оборот.

Вижу, как трудно парням проглотить эту дичь. Самого корежит! Но, положа руку на сердце, должен признать, их выбор в поддержку моего долбоебизма очевиден.

Не произнося больше ни слова, заходим в клуб.

В коробке этого сраного здания прошли ранние годы нашей юности. Естественно, все трое отлично ориентируемся по периметру, даже оказавшись в столбе искусственного дыма. Глаза еще не адаптировались, а тело помнит.

Продвигаясь по залу, лелею кровожадные планы, как наказывать служанку за самоволку буду.

Стены зала сотрясает акапельное хоровое «Mummy don't know daddy's getting hot at the bodyshop doing something unholy[2]». Сразу за этим следует вибрирующая напряжением музыка. Ломаный такт композиции, удачно добавляя атмосферы, перебивают звонкие такты и эротические вздохи.

Хер знает, как это работает, но мои мысли становятся максимально пошлыми.

На танцующую на сцене девчонку обращаю внимание машинально. Скольжу взглядом и отворачиваюсь. Свирепо высматриваю в толпе Шмидт.

Морщусь от шума, когда немногочисленная публика перемежает музыку аплодисментами, свистом и выкриками.

— Видишь ее? — кричу Тохе на ухо.

Блядина, мать его, не отрывает зачарованного взгляда от сцены.

— Ну, вообще-то, да, — басит себе под клюв, так и не удосужившись на меня посмотреть.

Впрочем, ладно. Даже хорошо.

Едва мой мозг обрабатывает информацию о том, что Шмидт где-то рядом находится, сердце дает копоти, как не выдержавший собственной мощности мотор. Не уверен, что лицо в моменте не выдает эту дефективную силовую натугу.

— Где? — сиплю взбудораженно.

Шатохин хмыкает.

— Глаза разуй, оленина, — протягивает насмешливо.

Я, конечно, реагирую. Но не на сам тон. А на то, куда Тоха продолжает смотреть. Пуская взгляд в том же направлении, до последнего не верю ебущей сознание чуйке. Вспомнив, что в межсезонье охрана допускает оккупацию сцены обычными посетителями, теряя дыхание, всматриваюсь в танцующую на ней девчонку.

— Это не она. Ты дебил, что ли? — убеждая себя, обращаюсь к Тохе.

Не думаю, что тот меня слышит. Слишком тихо сиплю.

Не верю.

Пока брюнетка трясет задницей, стоя к нам спиной, несмотря на вопиющие рефлексы, которые выдает мой озверевший член, у меня еще есть возможность биться в отрицании.

Нет. Нет. Нет же, блядь! Это вовсе не та фигурка, на которой я помешался. Не ее жопа. Распущенные волосы — густая копна завитков. Шлюшные колготки-сетку Шмидт бы никогда не надела. Донельзя короткие кожаные шорты — и подавно!

Член пульсирует бешено, но я все отвергаю.

А потом… Девчонка оборачивается.

— Вашу мать, сука… — хриплю на пониженных.

Она. Она, блядь. Она.

Дергаясь под рваные ритмы музыки, плавно, будто стекая, Лия приземляется на колени. Прогибаясь в спине, отводит назад руку. Опираясь, отклоняется еще дальше. Приподнимает бедра. Выдает ими волну охуительной чувственности. Падает обратно на задницу. И снова привстает, чтобы повторить эту, сука, генитальную раскачку сексуальной энергии. Снова опускается. И снова поднимается, чтобы рисовать бедрами эту эротическую, мать вашу, хореографию.

Музыка громыхает. Не услышать ни хрена. Но я чувствую то, как мой разворошенный грудак покидает рык безудержного гнева.

Прижавшись задницей к пяткам в последний раз, Шмидт, выдерживая долбаный ритм, крайне медленно разводит ноги. На одном из резких и неожиданных перекатов такта резко сжимает. Понимаю, что мы, блядь, переходим на повышенный уровень еще до того, как она вновь их разводит. Разводит лишь для того, чтобы через мгновение с ложной скромностью свести обратно.

С-с-сука…

Я смотрю на нее и все еще не верю своим глазам.

Мой мозг бухтит, грозясь расколоть мне череп и выплеснуться дрожжевой массой наружу. Остальное тело бьет яростная дрожь. Оно гудит от нее. Расходится на эхообразные тени. Однако бушующий внутри меня ураган никак не мешает возбуждению. Внизу моего живота закипает Везувий[3].

Расчехлив в очередной раз ноги, Шмидт

Мать вашу, да она, блядь, звезда!

Профессионально из позиции в позицию выходит.

Секунда, и она уже боком к залу в коленно-локтевой.

Ебать…

Прогибаясь в пояснице, выставляет задницу. Виляет ею, словно у нее там хвост вырос. Как та самая кошка тянется, протирая сцену грудью.

Звонкий удар по барабанам, и Лия уже сидит на кортах. Ну, по-своему, конечно — женственно, привставая на носочки и сексуально-выталкивая промежность.

Сука… Лучше бы мне этого не видеть.

В музыкальном треке идут какие-то скачки. И, естественно, служанка подхватывает этот темп. Ритмично поднимаясь и опускаясь, двигается так, как если бы под ней был член.

Блядь… Я хочу, чтобы это был мой член!

Но, мать вашу, проблема в том, что о том же думает большая половина зала.

Разворот. Тонкий мелодичный звон. Застыв задом к публике, Шмидт с игривой стыдливостью прикрывает рукой промежность. По себе скажу, эти дразнилки больше раззадоривают, чем если бы она выставила все напоказ.

С-с-сука…

Где ведьма этому научилась? Как смеет вести себя подобным образом?

Желание убить ее сильно, как никогда. Я уже звоню из СИЗО, сечете? Или из психушки, ведь чувства, в которых я блуждаю, как в охваченном пожаром дремучем лесу, тоже шкалят.

Бездействовать невыносимо. Но что делать, чтобы не натворить непоправимой херни, я не знаю. Корчиться в шкуре Отелло для меня в новинку.

Я не могу сдернуть Лию со сцены. Не могу у всех на глазах ее унести. Не могу выдать, что у нас что-то есть.

Блядь… Да меня здесь каждая собака знает!

Я вам чмошник, что ли, какой-то, со служанками таскаться?!

Нет, я сдохну, но себя не выдам!

— Держи в узде свою шнягу, — глумится, как всегда вовремя, Тоха.

— За своей следи, — цежу я. И одним махом обесцениваю свои чувства: — Пляски Шмидт меня не вставляют. Она по-прежнему самая страшная девка в округе. Хочешь себе? Забирай. Я здесь лишь затем, чтобы ее не грохнули.

Толкнув этот спич, поворачиваюсь, чтобы подняться в зону отдыха, с которой можно беспалевно наблюдать за происходящим в общем зале.

В последний момент не выдерживаю. Скольжу взглядом к сцене.

Контакт, который удается установить с Лией, словно столкновение ада и рая. Мучительная смерть и блаженство вечности. Бесконечно рецидивирующая инфекция.

Мне не просто стыдно за то, что я сказал о ней Тохе. Мне, мать вашу, по каким-то причинам охренительно больно. Но, зная себя, готов клясться, что никогда не заберу свои слова обратно.

[1] Бордальеро — вечеринка, попойка.

[2] Mummy don't know daddy's getting hot at the bodyshop doing something unholy (англ.) — Мамочка не знает, что папочка возбуждается в борделе, делая кое-что нечестивое. Фраза из песни Sam Smith Kim Petras «Unholy».

[3] Везувий — вулкан на юге Италии.

Ты учить меня будешь?! Кто ты такая вообще?!

«Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас!»

Не знаю, какого ссаного хрена воскрешаю эти слова.

Когда смотрю на то, как Шмидт, сливаясь с музыкой, трахает воздух, и делаю параноидальное допущение, что после такого кто-то другой точно натянет ее сегодня на хуй, эти малахольные воспоминания по какой-то причине — все, что способен вертеть мой мозг.

Заезженная пластинка, из которой я пытаюсь выжать неопровержимый смысл. Нечто такое, что даст мне право разнести здесь все к херам. Права нет, а миллиард способов в изморенном мозгу зреет только так.

Выпитая на новом месте стопка водки распаляет тело до критических температур, но не унимает дрожь, которая трясет изнутри, сдвигая тектонические, мать вашу, плиты. Чувствую себя огромным и каменным. Но не просто горой, как бывало прежде. Целым, блядь, материком. И этот дикий материк, подвергнувшись силам апокалипсиса, неотвратимо выходит из-под моего контроля.

Есть разъеб-прием вернуть равновесие.

Варик простой, как три копейки.

Перекрыть дьявольский поток того музыкального дерьмо-искусства, которое помогает служанке выпекать блядство. Взять в руки микрофон. Пользуясь своим заслуженным авторитетом, убедить всех потекших, что Шмидт страшная.

Да, варик простой. Проверенный. Но, сука, судя по тому, что делает Тоха, с сегодняшнего дня ни хрена не рабочий.

Видя, как ебаный лось подруливает к простолюдинке, которая вообразила, что сегодня этот сраный клуб принадлежит ей, заливаю неистовую злобу водярой.

Сердце щемится, как чмонюга, которым я так боюсь стать. До боли сжимается. На обратном движении, выбросив какие-то долбоебучие крылья, воспламеняется. В позорной панике скачет по замкнутому пространству моей чертовой грудной клетки.

Жесткое давление и мокрое жжение в глазных яблоках быстро привносят понимание, что внутри органов зрения трещат от натуги сосуды, а с их внешней стороны собирается раскаленная влага.

«Пошли его. Пошли его. Пошли его. Пошли!» — рвет глотку беснующийся во мне зверь, рассчитывая на победу без усилий.

Давай же! Сделай это за меня!

Так не бывает. Четко осознаю это, когда чеканутая служанка вьет руки вокруг шеи моего, сука, конченого бывшего друга и, извиваясь, с вопиющей сексуальностью зеркалит движения его, падла, потасканного тела.

Я зажмуриваюсь. Всухую протягиваю тяжелый и спаренный судорожный вздох. И опустошаю третью стопку.

— Тормози с алкашкой, — включает сознательного сидящий напротив меня Чара.

— Я в норме, — толкаю грубо, но четко.

Просто думаю о том, на сколько частей разлетится этот ебучий стол, если вырвать его из пола и скинуть со второго этажа на сцену. Бог уничтожил за грехи Содом и Гоморру, а я чем хуже?! Хочу, чтобы там внизу образовалась котловина! Марианская[1], мать ее, впадина!

Смотреть на танцующую парочку — все равно что умышленно драть себе когтями грудь. Заблудившееся в проклятых лабиринтах сердце истекает кипучей смоляной кровью.

Но не смотреть на них невозможно.

Они удерживают взгляд, как эротическая затравка, после которой вот-вот должно начаться порно. И при этом возбуждают нервную систему крепче, чем уже сношающаяся пара. Крючок проглочен и рвет нутро. Похрен, если прямо здесь распадусь на части.

При всей моей необъективности Шмидт все же нельзя назвать профи. Она является кем-то или чем-то больше. Такому не научит ни одна школа. С этим, вероятно, нужно родиться. В танце Фиалка и есть музыка. Она и есть движение. Она и есть секс. До одури органичный процесс. Настолько, что даже просвещенный лось Тоха выглядит рядом с ней как жалкий подпевала.

— Хочешь поговорить о Лии? —

Если лезет, значит, что-то замечает. Понимая это, моя шизоидная психика врубает сигнализацию, после которой автоматом включается режим защиты повышенной сложности.

— Хули о ней говорить? — выбиваю со всем имеющимся внутри презрением.

И вместе с тем холодно, агрессивно и бойко.

Меня, черт возьми, швыряет из крайности в крайность.

— Мне кажется, или подкаты Тохи к Лии тебя бесят?

Бесят? Да меня, блядь, от этого вопроса шпарит так, что едва не превращаюсь в уголь!

Но я собираю все свое дерьмо и направляю на Чарушина взгляд, полный убийственного равнодушия.

— Тебе кажется.

Очевидно, что у благороднейшего из благородных есть аргументы для продолжения. Но наш, сука, тет-а-тет прерывается.

Передергивает, когда так близко служанку вижу.

Эти ее затянутые в пошлую «дырку» несравненно длинные ноги. Эти ее упакованные в блядские кожаные шорты охуенно прекрасные бедра. Этот ее влажный от пота подрагивающий живот. Эти ее торчащие вопреки всем преградам соски. Этот ее неприлично чувственный рот. Эти ее глаза — ведьмовские котлы, в которых она, используя мою душу, как ингредиент, варит гребаное колдовское зелье. Эти ее растрепанные буйные волосы. Этот ее чертов запах пьяной вишни.

Новая независимая версия Шмидт.

Сталкиваясь с ней, я окончательно превращаюсь в зверя.

Похрен на все. В мыслях ебу ее до дрожи.

А на деле, понимая, что теряю свою любимую игрушку, стремлюсь сломать ее, чтобы не досталась никому.

Тоха не жилец, если раскатал губу на наркотическую Фиалку.

Вдох. Выдох. Понеслась.

— Какого хуя ты ее сюда приволок? — рычу в сторону лося, не помня себя от ярости. — У нас тут, что, центр помощи для бичей? Я с представителями класса ничтожеств за одним столом на людях сидеть не собираюсь.

Лицо Шатохина вытягивается. Не ожидал от меня такого пассажа.

Я и сам, блядь, не ожидал.

А уж простолюдинка… Не смотрю на нее, но краем глаза замечаю, как вздрагивает.

Часть моего нутра ведет, будто подхваченную штормовой волной лодку. И все же я с каменной рожей стою на своем.

— Че ты молотишь? — вскидывается справедливо прифигевший от моих манер Чара. — Уймись, бля, граф.

Взглядом этот налет отражаю. При необходимости буду рад ринуться в драку. Должен быть жестоким. Потому что все остальное корежит душу.

— Не уймусь, Темыч, — даю понять, что все более чем серьезно. — Кто обслугу в ВИП-зону пустил?! Пусть валит, на хрен, вниз, пока я не вызвал охрану.

Служанка прокашливается. Готовится вступить в бой.

Когда думаю об этом, смелости во мне меньше, чем в использованном гондоне. Там, блядь, по крайней мере, легион. Я же против преисподней Шмидт выступаю, как всегда, в одиночку.

Есть две реальности. Та, которую я знаю с детства. И та, которую мы с Фиалкой открыли. Но сейчас мне хочется сбежать в какую-то, сука, третью.

К горлу подкатывает нервная тошнота.

— Как ты живешь с таким подорванным самомнением, Фильфиневич? Твое место в палате, Наполеон Шарикович.

Резко ухожу в ноль, стоит лишь посмотреть в лисьи глаза. Ведьма бесконтактно проламывает грудь. Невзирая на боль, я, мать вашу, проживаю и дрожь удовольствия.

Черная магия в деле.

Неопознанная реальность падает, как дешманский веб-сайт.

— А как ты с такой блядской натурой еще не в борделе? — парирую на волне злости.

— Ты ушатанный, что ли? — припечатывает Тоха.

Чара тоже не отстает:

— Лучше заткнись, а то мне придется выбить тебе зубы!

Я, как заправский ублюдок, тяну ухмылку, чтобы показать, насколько эти самые зубы идеальны.

— Нет, не вмешивайтесь, — остужает их моя гордая зверушка. Моя, блядь! — Я сама за себя могу постоять. Тем более перед оленем!

— Овца паршивая, — шиплю я.

— Филимон! — окрикивают меня Чарушин с Шатохин в одну голосину.

Служанка выставляет руки, чтобы жестом их тормознуть.

Настоящая, мать вашу, ведьма. Повелительница тьмы.

— Ничего не изменилось, Дима, — вычитывает строгим голосом. — Тебе положено принудительное лечение.

— А что, я неправду сказал, Шмидт? Как есть шлюха, — говорю намеренно тихо, будто это тайна, которую мне неинтересно и тупо лень обсуждать. В ушах шумит, это лупит по венам кровь. Я неспособен замедлить ход сердца. Скорее оглохну. — Когда девчонка одевается как проститутка и заряжает со сцены ебабельное шоу, всем понятно, в каком месте у нее чешется.

— А ты не подумал, что мне пофиг на то, кто как это воспринимает? Что я одеваюсь и танцую для себя?

— Расскажешь, ага.

— Ну да, тебе сложно поверить, потому что ты сам зависим от общественного мнения!

Это… Близко.

Да, блядь, прямо в цель.

Нестерпимое жжение. Острая боль. Прорыв гноя.

— Однозначно, меня не интересует твое ебаное мнение, Шмидт!

— Да что ты? — ерничает, ослепляя улыбкой.

Свирепею, потому как чувствую себя, словно недоразвитая школота.

— Ты учить меня будешь?! Кто ты такая вообще?! Тусклая нищенка с гонором богини красоты, не знающая, что такое бритва! Ты не заслуживаешь даже того, чтобы я называл тебя по имени! Ты потеряла это право, ясно?!

Лия дергается. А у меня спирает дыхание. Легкие сжимаются, грозясь сгореть и осыпаться пеплом.

— Да пофиг мне, как ты меня называешь! Пофиг, что ты думаешь!

— Ну, так чего ты сюда приперлась, а? Иди дальше задницей тряси! Может, найдешь-таки кого-то не особо разборчивого, и он, потеряв голову, тебя трахнет!

Выдав этот рев, выбираюсь из-за стола, чтобы без объяснений перейти за соседний. Служанка никак не опровергает мои больные фантазии. Она, сука, оставаясь с Чарой и Тохой, преспокойно позволяет мне поставить точку своими психами.

А на что я рассчитывал? Что она побежит за мной?

Через пару минут к моим друзьям присоединяется еще одна моя служанка.

Ебать, кино.

Парнокопытные охотно ее принимают.

Вообще похую.

Я себе компанию всегда найду. Пять минут, и мой личный столик окружен.

Следующие полчаса бухаю так, словно выиграл бессмертие.

Индифферентно на последствия. Меня, блядь, совсем не пендюрит.

Я на эмоциях, которые для мира преобразую в кураж.

Никаких гребаных игр. На все посрать. Зализываю сидящую рядом девчонку лишь потому, что сам того желаю. Сам! И похрен, что в моменте все органы чувств отказывают. Хочу, чтобы каждая присутствующая тварь видела эту жесть. Но… Стоит мне от нее отлепиться, ищу взглядом Шмидт. Скрещиваем условные шпаги, и вулкан внутри меня извергается. Бьет мощнейшей струей жидкого огня, достигая горла.

Не знаю, какой из миров задействован в этой чертовой сцене, но из служанки тоже хлещут эмоции. Жаль, у меня нет возможности ими насладиться. Едва только мое нутро начинает впитывать, Шатохин уводит Шмидт на первый этаж.

Варясь в собственной ярости, поглядываю вниз, пока не понимаю, что парочка остановилась за

С демонстративной леностью поднимаюсь и, сунув руки в карманы брюк, медленно направляюсь к лестнице. Проходя мимо Чары, цинично подмигиваю гаду.

Он встает, чтобы преградить мне путь.

— Должен признать, что ошибся, — задвигает, упираясь в мою грудную клетку ладонью. — То, что ты сегодня выдал, девушке, которая нравится, не скажешь. Ни при каких обстоятельствах.

С этими словами он, не зная, вбивает в мое сердце кол.

Но я, естественно, вида не подаю. Ухмыляясь, киваю. После чего молча обхожу Чарушина. По дороге, пользуясь тем, что никто не видит, насилу перевожу дыхание.

«Хватит с меня этих порно-танцев!» — убеждаю себя по пути к площадке.

И все равно иду. Иду до тех пор, пока, наконец, не натыкаюсь на Шатохина и Шмидт.

«Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас!»

Едва понимаю, что они целуются, мое треклятое сердце разрывается.

[1] Автор в курсе, где находится образовавшееся на месте Содома и Гоморры Мертвое море, а где — Марианская впадина. Такое сравнение герой делает, вспоминая разные географические объекты, исключительно с целью выразить силу своих нездоровых эмоций. Смысл в том, что он настолько офигевший, что сравнивает себя с Богом, и, конечно же, в том, что он желает уничтожить это место. А Марианская впадина, как известно, является самим глубоким местом на земле. Вот настолько Фильфиневич готов пробить дно:))

Для меня ЕГО всегда звали Дима. А меня для НЕГО — Фиалка.

— Ясмин, а расскажи-ка что-нибудь о моей прошлой жизни, — заряжаю баловства ради, направляя на бабулю лукавый взгляд.

Та в ответ одаривает меня строгостью.

Знаю, что ей не нравится, когда я шучу с такими вещами. Но мне трудно противостоять искушающему меня чертенку. Откидываясь на бархатную обшивку кресла, образно говоря, качаю его на ногах. Пока бастрыга Яша, прыгнув мне на стопы, не сгоняет нечистого.

— Вот же… свин… — ругаюсь, пока пушистая морда поднимается по моему телу выше.

Руками пытаюсь удержать кота на расстоянии, но наглец добирается до лица и, щекоча своими длинными усами, с громким вибрирующим урчанием разворачивает уже привычный, но тем не менее все такой же раздражающий обряд экзорцизма.

— Ты обладала качеством, которым чрезмерно гордилась, — говорит Ясмин с едва уловимым осуждением. Не знаю, что является ему причиной: то, что я сражаюсь с надоедливым котом или сама информация. — Качеством, за которое тебя любили и восхваляли другие люди.

После этих ее слов Яша успокаивается. Притихая, вытягивается поперек моих бедер с явным намерением оставаться там минимум до конца разговора. Нет смысла сгонять его. Уже знаю, что наглая животина запрыгнет снова.

Сосредотачиваясь на словах бабули, невольно слежу за ее действиями. Она раскладывает по столу карты таро, которые лично для меня, сколько бы я на них ни смотрела, являются лишь странными картинками. Нахмурившись, выпячиваю губы и потираю запылавшую щеку. Обнаружив на пальцах грязь, простодушно вытираю их о шорты.

— И что же это было за качество?

Бросив на стол новую карту, Ясмин вскидывает на меня взгляд.

— Красота.

— Ох… — выдаю в изумлении. — Ну надо же! Неожиданно! Значит, в этой жизни высшие силы решили наказать меня некрасивостью? Хм. Жестоко.

Прибегая к самоиронии, вроде как продолжаю забавляться, но в недрах груди при этом вспыхивает какой-то огонек. Я бы не сказала, что он вызывает сильное жжение. Больше похоже на свет, пожирающий некую область тьмы и обнажающий что-то новое, непонятное.

— Какие еще наказания? Бог с тобой, — снисходительно отметает мои выводы бабуля. — Чувство особенности осталось при тебе. С ним тебе в этой жизни и бороться, и побеждать.

И снова я прибегаю к язвительному фырканью.

— Ха-ха, — выдаю мгновением позже. — В этом теле?

— Конечно, в нем.

— То есть, в лебедя гадкий утенок не превратится? — ерничаю кисло. — Знаешь, могла бы и соврать!

На лице Ясмин мелькает добродушная, но загадочная улыбка.

— Ты обладаешь гораздо более сильными качествами, чем внешняя красота.

— Ясно-понятно, — выдыхаю с демонстративным скепсисом. — Всего добиваться придется упорным трудом. Вау! Вот это шанс! — толкаю без должного энтузиазма. Но уже через секунду перехожу на уровень повыше: — Да пофиг. Красота для слабаков! Я даже рада, что без нее родилась! Значит, в моей жизни будут мудрые люди, а не поверхностные идиоты!

С момента этого разговора лет шесть-семь прошло.

Сначала у меня нет четкого понимания, почему именно он всплывает из глубин памяти. Думается, что прокручиваю данный диалог чисто от скуки, пока примеряю одно за другим платья.

— Это все… вообще не мой стиль… — бормочу, поглядывая на те самые кожаные шорты, даря которые, Варя шепнула, что Бойко, увидев ее в них однажды, рвал и метал. — Тоже мне собственник! Неслыханные брачные распри, — комментирую презрительно. Пофыркав, хватаю предмет раздора, чтобы приложить к своим бедрам. Пританцовывая, с восточной горячностью напеваю: — Бу кадар ми, э бу кадар ми, ачимасиз олдун сэ-э-эн[1]…

Разгулявшись, не замечаю, как в комнату возвращается убежавшая с полчаса назад краситься Мария.

— Ты уже пляшешь? — со смехом комментирует она выданный мной концерт.

— Я прикалываюсь, — уточняю и тоже хохочу. — Есть один самец, который меня веселит.

В глазах подруги загораются искорки интереса.

— Что за самец? Симпатичный?

Я на автомате мотаю головой. Не то чтобы считаю Бойку уродцем. Скорее утверждаю, что на предмет привлекательности его рассматривать поздно.

Натягивая колготки, конкретизирую:

— Бойка женатик.

— Мм-м… И чем же он тебя веселит?

— Он, знаешь ли, сильно похож на героя фильма для одиноких домохозяек.

— Это ты так деликатно намекаешь на порно?

Я кашляю и собственной слюной своей давлюсь.

— С дуба рухнула?! Я про сказочную романтику! Боже, ну, смешная… — краснея, ругаюсь между объяснениями на сумевшую смутить меня Марию. — Бойка — эдакий темпераментный жеребец, понимаешь? Ну, типа: «Р-р-р, моя!».

— А-а-а… Класс!

Удивленная такой оценкой, замираю.

— И что здесь классного? Он вон своей жене шорты носить не разрешает!

Возмущенно теми самыми шортами трясу.

— Ревнует, — заключает Маша с каким-то мечтательным вздохом. — Эх… Вот бы мне такого найти!

— Да ты че? — снова удивляюсь я. — Перекрестись!

Она смеется.

— Не-а, не буду!

— Ну и зря! — не то констатирую, не то негодую.

Марии, впрочем, хоть бы что. Продолжает хихикать.

— Давай быстрее, Лия. В темпе! — подгоняет, заставляя меня отмереть.

— Пять минут… — вздыхаю я.

Заскочив в шорты и затянув на них молнии, надеваю на верх тела один из своих обыкновенных черных топов.

— Не замерзнешь? — спрашивает Мария, пока я подвожу глаза.

— Не, нормально.

— Тебе столько платьев подарили, а ты

— Мне комфортно. Это мой стиль.

— Ну, да… Тебе идет.

Я киваю.

И, взбив руками волосы, торжественно заключаю:

— Готова!

— Супер! — улыбается Машка.

До клуба добираемся пешком. Пилить на самом деле немало, но ни одна из нас не желает тратить деньги на такси.

— Блин, я сейчас тебе завидую, — признается подруга, переводя взгляд со своих босоножек на шпильках на мои берцы еще до того, как мы достигаем пункта назначения.

— Болят ноги? — участливо уточняю я.

— Угу… Каблук высокий… И мозоли натерла…

В клубе несколько раз предлагаю Марии снять обувь и плясать босиком, но та считает подобное неприемлемым.

— А сидеть в уголочке, пока народ веселится, тебе норм? — взываю я к разуму молодой свободной девушки.

Она вяло отзывается:

— Да, норм.

Так и получается, что танцевать мне приходится в одиночку.

На танцполе я неожиданно понимаю, чему предшествовали настигнувшие меня сегодня воспоминания.

Я никогда не жаждала общественного интереса. Вот прямо-таки никогда. И вдруг, под влиянием каких-то неосознанных переживаний, обостряется то самоечувство особенности, нуждающееся во всенародном восхищении и безоговорочном признании. Я не могу его заглушить. Очень оно похоже на элемент той неведомой и не терпящей сопротивления силы, которая воздействует на нас с Фильфиневичем. Нечто важное, мощное, нереализованное и болезненное.

Сдаюсь этому чувству. Ведомая им, впервые в жизни оказываюсь на сцене. Поднимая движ, с первых секунд собираю внимание зала. И с этим вниманием во мне открывается какой-то новый мир.

Мир, заставивший меня найти подлинную себя. Мир, без которого больше нет жизни. Мир, напоминающий мне, каково это — видеть ЕГО одержимый взгляд, принимать ЕГО преклонение, подчиняться ЕГО ВОЛЕ, чувствовать всего ЕГО и себя на ЕГО языке.

Закрывая глаза, прислушиваюсь к себе, чтобы осознать, что нуждаюсь в НЕМ все больше и больше. Когда ЕГО нет рядом — особенно сильно. Это становится болезнью, которую я пытаюсь залечить вниманием совершенно ненужных мне людей. Количеством заменяю качество. Жадно повышаю ставки. Нервы завязываются в узлы. Дышу все тяжелее, и дело не в физической нагрузке, которую с каждым оборотом тела увеличиваю. Дело в переполняющей меня энергии. Ее так много, что кажется, если остановлюсь, разорвет на куски.

Горят все чувства. Пылают. Сотрясают жаркой пульсацией организм.

Мой внутренний мир захватывает внешний. Впервые осознаю себя той ведьмой, которой ОН окрестил… Ощутив свою силу, она идет вразнос. Она устраивает шабаш. Она коллекционирует души, поднимая их над заведенной толпой, словно стаю воронов.

Это все хорошо. Увлекательно. Будоражаще. Возбуждающе. Кайфово. Но это все не то. Не ОН. Не тот ворон. И целая стая ЕГО одного не заменит. Едва это понимаю, тело ядовитым плющом сковывает.

Вдох. Выдох. Замираю.

Познаю страшную истину: для НЕГО этот мир существует.

«Мм-м-м-м…» — затягивает моя собственная неприкаянная душа.

Без НЕГО мне не узнать своего предназначения. Без НЕГО не отработать ту миссию, из-за которой я вернулась. Без НЕГО не искупить грехи.

Потому что ОН и есть мой грех.

ОН — вечное проклятье. Я нуждаюсь в ЕГО поцелуях и ЕГО объятиях.

Ошарашенная этим осознанием, хочу сбежать со сцены. Спрятаться.

Но… В этот миг приходит ОН. И я, не глядя на НЕГО, загораюсь. ОН жжет взглядом. Заставляет меня продолжать. От ЕГО внимания зависит моя жизнь.

Вдох. Выдох.

Эта жизнь во мне заканчивается и начинается заново. Раз за разом. Секунда за секундой.

В зале становится холодно. А я все сильнее распаляюсь. Покрываюсь каплями пота. Нервы в моем организме трансформируются в тросы высоковольтных линий. Волосы электризуются, с треском разряжаются. Самые мелкие из них дыбом встают и, пропуская ток, заставляют мою кожу превращаться в пупырку.

Задыхаюсь. Если бы на мне был микрофон, я бы оглушила зал. На каждом этапе вентиляции грудь все стремительнее ходит. С перекатами музыки ломается. За этим следует треск. К счастью, и он одной мной ощутимый.

Грех покидает мое тело. Этот танец — лучший обряд экзорцизма. Ведь ОН — это что-то библейское. Запретная составляющая Священного Писания. Его темная часть. Все нарушенные заповеди. Все. С НИМ.

Энергия уходит в пол, словно тот самый ток. Я без подглядывания знаю, что ОН удаляется. Застыв, открываю глаза, чтобы перехватить последний роковой взгляд.

Люцифер.

Для меня ЕГО всегда звали Дима. А меня для НЕГО — Фиалка.

Новый этап апокалипсиса начинается. Он полностью на нас. Никто нам не поможет. Потому как никто, кроме нас, с этими силами справиться неспособен.

Сердце заходится.

Я ищу ответ: а нужен ли мне этот проклятый мир?

Дабы не чувствовать чертову связь с Фильфиневичем, танцую с Шатохиным.

Ничего личного. Я лишь пытаюсь вдохнуть свободу. Все остальное меня люто триггерит. Заставляет паниковать. Люцифер — это не то, что мне нужно. Не то, что я сознательно хочу. Пусть уже догорит. Истлеет. По ветру пойдет.

Но кто сказал, что у нас есть выбор?

Хороводы, которые водят наши шизоидные личности, непредсказуемы.

Я знаю, чего этот ублюдок добивается.

Чувствую, как дымит его нутро. Чувствую, как его корежит в агонии. Чувствую, как ему плохо.

Он ревнует. Ревнует так сильно… По-черному.

Яростно. Агрессивно. Мучительно.

Презираю подобное! Лишь недавно смеялась над Бойко. Смеялась, да. А сейчас… Господи, вместо того, чтобы возмутиться, подхваченная бурей какой-то нездоровой эйфории, цепенею.

Нет, нет… Вот это вот точно не то, что мне нужно!

Захлебываясь деструктивными эмоциями, Дима обесценивает то, что перебороть не может. Взгляд, который на меня направляет, выражает то огненную ненависть, то смертельное отчаяние.

Вся эта грязь неспособна освободить мою душу. Не дает пространства моему сердцу.

«Какой же ты дурак!» — все, что я хочу ему крикнуть.

Слова Фильфиневича не наносят мне раны, как бы он ни старался. Они всего лишь воспаляют имеющиеся. Наполняют их гноем. Это очень больно, признаю. Но я уверена, что, как обычно, переживу этот абсцесс. Если какое-то время не дышать, уже затихает. Жжение становится терпимей. От быстрого кислородного глотка меня едва не разрывает. Но я справляюсь. Перебежками функционирую. Боль остается неотвязной, уходит в глубину. И чем дальше она, поражая ткани, пробирается, тем мучительнее становится моя жизнь. Однако я не могу сдаться. Вариантов просто нет.

Люцифер уходит. И хорошо. Надеюсь, что успокоится.

Сама, дабы избежать провокаций, стараюсь держаться подальше от Шатохина. Не то чтобы я намереваюсь и дальше терпеть высокомерную задницу Фильфиневича. С меня

— Должна напомнить тебе про возможности вилки, лось, — выдаю на улыбке, когда садимся за стол. — Надеюсь, ты понимаешь, что я не та девчонка, с которой можно замутить. Максимум по-товарищески затусить.

Он ухмыляется. Не комментирует.

— Думаю, тебя нужно прикрыть, — с этими словами дает мне свой блейзер.

Я колеблюсь, мечась между протестом и смущением. Последнее в итоге побеждает. Забирая у Шатохина пиджак, спешно кутаюсь. Чтобы незаметно перевести дыхание, направляю взгляд вниз на танцпол. Сосредотачиваясь на двигающихся между танцующими синих лучах, пытаюсь утихомирить заодно и сердце. Но оно продолжает колотиться, словно подуставший мотор гипертоника после лошадиной дозы кофеина.

— Прости за Филю, — говорит Чара, не подозревая, что мне бы было легче без этих извинений. Вздрагивая, морщусь. — Черт знает, что на него нашло. Никогда его таким не видел.

— Да по фигу. Мне от его фестивалей ни холодно, ни жарко, — отмахиваюсь я. Опуская взгляд, вытаскиваю из-за пояса шорт телефон. — Нужно написать подруге, — вспоминаю с некоторым опозданием. — Не против, если она поднимется? Мы немного посидим. Домой уж пора.

Парни не возражают. Так что Мария вскоре присоединяется к нам.

— Если честно, я удивлена, что вы не такие, как Дмитрий Эдуардович, — тарабаню я с усмешкой.

Чего эта легкость стоит мне? Кажется, год жизни отдаю.

— Между нами не такая большая разница. Просто в кое-кого бес вселился, — говорит Шатохин, разливая по бокалам шампанское.

Я уж молчу, что считаю странным пить его в клубе. Для меня это напиток Нового года.

— Да уж… А я всегда думал, что Бойка в нашей пятерке самый припизднутый, — замечает Чарушин.

— Мм-м… — протягиваю я после глотка шипучего. Преодолевая гортань и прочие ходы, оно летит в мой спазмирующий желудок колючим шаром. — Кстати, как он умудрился жениться?

Не знаю, почему меня так сильно интересует эта тема.

— Влюбился, вот и женился, — сухо делится Артем.

Это не тот ответ, на который я рассчитываю.

— А ты? — выпаливаю для себя самой неожиданно. — Ты влюблялся?

По глазам Чарушина вижу, что этим вопросом я ненароком задела за живое.

— Прости, — толкаю задушенно, прежде чем он кивает.

— Ерунда, — сипит он с натужной улыбкой. — Все в прошлом.

Отворачиваясь, невольно обращаю внимание на то, что за столом Фильфиневича собирается толпа. Не похоже, чтобы он успокоился. А я… Мне безумно больно смотреть на него. Душа в припадке бьется. Каждое ее трепыхание причиняет столько страданий, что кажется, будто именно оно станет последним.

И все это только от переглядок с Люцифером.

Так он еще… У меня на глазах целует какую-то девчонку.

Похрен. Конечно, похрен.

Просто адская сила завладевает моим сердцем. Заставив его задрожать, она заявляет о чувствах, которые я не смею признать.

Не могу! Не хочу! Не должна!

Пошел ОН к черту!!!

Просто в воздухе гарь. Кто-то что-то курил?! Уверена! Слизистую и глаза выедает. Кроме того, этот токсин оказывает взвинчивающее воздействие на центральную нервную систему. Мне хочется вскочить и закричать. Впиться ногтями в собственную грудь. Драть ее до тех пор, пока пальцы не дойдут до пульсирующих бешеной болью гнойников. Огласив воплем мир, я бы вспорола эти капсулы, закончив все раз и навсегда.

Но…

Так нельзя.

Выдерживая взгляд этого мудака, едва не теряю сознание. Моргаю, а в моменте будто режимы какие-то переключаются. Сердце разваливается. Рассыпается по нутру горячими углями. Каждый обломок пульсирует с такой свирепой мощью, будто намеревается вырасти в полноценную мышцу.

Хочу перестроиться. Начать дышать по-другому. Но вместо того, чтобы уйти в позитив, отравляюсь едким трупным запахом. Так смердит моя собственная плоть. Не чувствую себя живой.

— Давай, покажи суку, — подначивает меня ни хрена не понимающий Шатохин.

— С чего вдруг? — шепчу я хрипло. Усмиряя надвигающуюся душевную бурю, смеюсь. Проступающие слезы выдаю за избытки веселья. — Все в порядке с психикой, — дурковато пальцем у виска прокручиваю. — Странные агрессивные клоуны меня не кошмарят.

Ребята ржут. Я тоже хохочу все громче, чуть на стол грудью не ложусь.

Когда же Тоха зовет спуститься на танцпол, соглашаюсь, лишь бы не видеть Фильфиневича. Пребывая в каком-то коматозном состоянии, пытаюсь отдышаться, как вдруг долбанутый лось хватает меня, сжимает своими лапищами и с остервенелой страстью присасывается к моему рту.

Без сожалений засаживаю ему коленом между ног, как только представляется такая возможность.

— Вот тебе и сука! — выкрикиваю я задушенно, когда он, подвывая, сгибается. — Я предупреждала, что со мной такие штуки не канают! Ты думал, я шучу?!

— Ненормальная! — рычит он.

— Да! Все, чего я хочу сейчас — еще раз тебе заехать! Едва сдерживаюсь! Все-таки лежачих не бьют.

— Что случилось? — врывается между нами всполошенный Чара.

А за ним подтягивается и охрана ночного клуба.

— С тобой все в порядке? — участливо интересуется перепуганная Мария.

— Конечно, — отрывисто отзываюсь, отвечая на ее объятия. — Пойдем. Вызовем такси.

По дороге к выходу нас догоняет Чарушин.

— Я провожу.

— Не стоит, — отказываюсь, изо всех сил скрывая то, как жестко меня трясет. — Думаю, твоему другу больше помощь нужна.

— С ним все в порядке, — буркает Артем недовольно. — Не рассыплется.

[1] «Bu kadar mi», Emre Altug.

_____________

Всем спасибо

У этого сражения эффект ударной волны.

— Ты мне нравишься, — заявляет Чарушин так просто и, Господи, так неожиданно, что я теряюсь.

Меня паралич сковывает, а он, блин, ржет.

Мы на море. По бедра в воде. У каждого в руке по бутылке шампанского. Ждущий на пляже таксист, за любезно сунутые Артемом деньги, взял на себя дополнительные обязанности и врубил для нас музыку. Треки, конечно, из прошлого тысячелетия, но нам весело. По крайней мере, было минуту назад, когда мы в три голосины орали «It's the final countdown[1]».

Не спрашивайте, как здесь оказались. Сама не знаю, в какой момент перестроился маршрут. Наверное, никому из нас на самом деле не хотелось ехать домой.

— По-моему, кому-то пора закругляться с шампанским, — крякаю я после паузы.

И к необычайно теплому смеху благородного Артема Чарушина присоединяется милое хихиканье Марии.

— Говорю без всякого подтекста, Шмидт. Нравишься как человек. Ты крутая. Живая. Настоящая.

Такое количество комплиментов заставляет меня еще сильнее смутиться.

— Прекрати, — шепчу сконфуженно, брызгая в Чару водой.

Он не пытается уворачиваться. Только на мгновение зажмуривается. Взмахом ладони сгоняет капли с лица.

— Ты должна приехать ко мне в гости, — продолжает с обезоруживающе широкой и красивой улыбкой. — Я познакомлю тебя со своей семьей.

Что-что? Со своей семьей?

Я в бреду?

Едва справляюсь с оторопью.

— Боже, кто ты такой? —

— Ты вообще реальный? — вторит мне Маша.

Бравый рыцарь со смехом раздувает грудь.

— Я хочу с тобой дружить, — добивает он меня. И пока я пытаюсь обрести дар речи, по-джентельменски делает аналогичное предложение моей подруге: — И с тобой, конечно, тоже.

— Вот надо же… — сдавленно выталкиваю я. Снова на него брызгаю. — Как легко ты об этом говоришь! А я с тобой не хочу, Чарушин. Прекрати. Слышишь? Прекрати сейчас же. Я не верю в чудо! Я перестала верить в него и хороших парней раньше, чем в Деда Мороза. Слышишь? И вдруг появляешься ты, так просто и прямо говоришь все эти вещи! Что ты за человек? Безобразие! — вроде как ругаюсь, но в голосе ни одной негативной ноты не проскальзывает.

Забавляюсь, и мне это нравится.

Чарушин тоже веселится.

— Чудо существует, — убеждает нас важно.

— О, да! И это ты, правда? — со смехом заключает Мария.

— Точно! — выпаливаю я. Соединив большой и указательный пальцы свободной руки, оттопыриваю остальные — выдаю что-то вроде одобрения. — Если бы Земля поставила задачу наладить контакт с инопланетными расами, я бы голосовала за твою кандидатуру, Чара Чарушин. Ведь важно, чтобы зеленые человечки увидели лучшего из нас. Но есть опасение: а вдруг наша планета лишь благодаря тебе сохраняет баланс? Что, если ты улетишь, и мы все сорвемся в черную дыру?

Артем хохочет, качая головой.

— Жаль, что ты не училась со мной в школе, — сокрушается шутливо. — В пятом классе я сконструировал ракету на конкурс, но как-то даже не думал, что могу просто сесть в нее и улететь.

— Не думал, да?

И снова мы все ржем.

А через мгновение, улавливая слова играющей на пляже песни, не сговариваясь, вытягиваем: «It's fun to stay at the Y.M.C.A[2].».

В какой-то момент ловлю себя на ощущении, что действительно как никогда классно время провожу — пою, танцую, смеюсь и заливаюсь вкуснющим шампанским.

Вот только возвращаться в усадьбу все равно приходится.

Возле пункта пропуска на территорию Чарушин покидает салон такси вместе со мной и Марией. Настаивает на том, чтобы довести нас до дома. Мы возражаем. Достаточно того, что его увидела охрана. Зачем еще перед остальным персоналом светиться? Сплетен потом не оберешься! А Саламандра, если узнает, что мы гуляли всю ночь, и вовсе оштрафовать может.

— У Марии в сумке перцовый баллончик, а я в совершенстве владею китайскими боевыми искусствами, — отшучиваюсь за нас двоих.

И зря.

Едва мы, распрощавшись с Артемом, ступаем на территорию коттеджа, из полумрака террасы выходит Фильфиневич.

И казалось бы… Что такого? А я пугаюсь сильнее, чем если бы рядом настоящий Люцифер появился. Дернувшись, на автомате хватаю Марию за руку и вместе с ней ухожу технично в сторону. Увы, это не помогает спастись от дьявольского воздействия. Фильфиневич смотрит мне в глаза, подвергая мою душу всем пыткам ада. Инстинктивно замираю. В экстренном режиме адаптируюсь. Только вот сердце, взъярившись, провоцирует крайне непоследовательную работу организма.

Визг внутри меня стоит поражающий. Это мои нервные клетки, подобно беглым крысам, заходятся дикими воплями страха и бросаются врассыпную наутек.

— Шмидт, — протягивает Дима со столь твердой и резкой артикуляцией, что кажется, словно внутри него зарождается гром. И тем не менее первый разряд следует внезапно. — Сюда иди! — рявкает он, заставляя меня содрогнуться.

Да что за черт такой?!

— Что тебе надо? — выкрикиваю, оставаясь на месте.

Хочу произнести сердито, но голос подводит — звучит тонко и шатко.

— Сказал, сюда иди! Работа есть, — гаркает Люцифер, не сбавляя оборотов. — Ты, на хрен, домой, Мария!

Только я хочу сказать, что в это время суток он не вправе никем командовать, Маша осторожно высвобождает руку из моего захвата.

— Прости… — бросив это, она, блин, тупо сливается.

В потрясении провожаю ее взглядом.

— Шмидт, — следует новый нутряной раскат. — Долго мне ждать?!

Поворачиваясь к мудаку, понимаю, что он едва стоит на ногах.

Все это время пил?

— Сейчас три утра, Дима. Мой рабочий день начинается в девять. Так что, спокойной ночи!

— Думаешь, я позволю тебе уйти?! — этот рев бьет мне в спину агрессивной волной.

И двух шагов не успеваю сделать, как Фильфиневич настигает физически. Дернув меня, заставляет обернуться.

— Где ты была? На кого ты похожа? Видела себя?! Мокрая, растрепанная, вонючая, в песке вся! Тебя на пляже, что ли, ебали?! И как, понравилось? Понравилось тебе, Шмидт?! Что ты молчишь?! — кричит, задыхаясь от поразившей его разум, душу и тело ярости.

А я молчу. Молчу, да.

Потому что страшно. Потому что больно. Потому что сладко. Потому что кожей все его эмоции чувствую.

— Противно тебя касаться, — шипит и морщится.

Только не от омерзения. А из-за страданий, которые проживает его треклятая духовная сущность.

— Так не касайся, — роняю с видимым равнодушием.

Воспользовавшись заторможенностью отравленного алкоголем организма Фильфиневича, отталкиваю его от себя. Но уйти он мне так и не дает. Подняв на руки, тащит в дом. И как я ни сражаюсь, отбиться от него не получается.

В гостиной Дима начинает творить немыслимое — поливает меня сначала водкой, а затем и вовсе хлорированным чистящим средством. После такого я, естественно, теряю терпение и адекватность — плескаю из емкости на него.

Не знаю, как мы ее не напились, ведь в процессе грязные рты не закрываются.

— Сосала ему? Сосала?!

— А ты что делал? До желудка свою блядь вылизал?!

В гневе утрачиваем способность мыслить разумно. Все ограничители слетают. Нет никаких табу. Никаких страхов. Никаких моральных принципов.

Когда Люцифер затаскивает меня в ванную и толкает под душ, кажется, что утопить хочет — держит под обрушившимся водопадом, не позволяя сделать вздох.

Захлебнувшись, начинаю кашлять и судорожно плеваться.

Что делает этот ублюдок дальше?

Выдернув меня из-под потока, поливает мою голову шампунем и принимается размазывать его по волосам.

— Какого черта? — ору, пока он моет меня, как вшивого котенка. — Совсем, блин, упился?!

Ответа нет. Намылив мои волосы, Дима просто запихивает меня обратно под воду. Я вцепляюсь в ворот его рубашки и, прикладывая все усилия, утаскиваю подонка за собой. И… Из-за того, что координация выкипающих тел нарушена, между нашими губами случается авария. Только из-за этого! Лобовое столкновение. Удар, и вот он — уникальный, ни с чем не сравнимый вкус катастрофы.

Разбиваемся. Разлетаемся в щепки.

Но, черт возьми… Как же похрен!

Звериная схватка — не что иное, как бой за жизнь. Только не свою. Супостата. Идет свирепое сражение душ. Зубами по губам. Глубже. Глубже. Еще. Языком по языку, как клинком о клинок — до искр.

Внутри меня творится какое-то бесконечное сумасшествие.

Но то, что исходит от Димы, еще безумнее.

Граничащая с тремором дрожь. Близкие к крикам стоны. Движения на изломе яростной ненависти, одержимой страсти, алчной ненасытности и отчаянной нежности, словно он является эпицентром того самого апокалипсиса, в котором сошлись в битве все четыре всадника — чума, война, голод и смерть.

Мы падаем. Падаем. Падаем.

Сначала фигурально. А потом и реально. Приземляемся коленями на кафель. Вкупе с изменившимся углом падения воды это хлестко приводит в чувства. Толкаясь, расходимся по сторонам.

— Ты невкусная, — жалит Фильфиневич словами.

Мои щеки, грудь и живот обжигает миксом противоборствующих эмоций.

Я вижу, что Диму по сей час трясет, буквально выворачивает наизнанку. Вижу его больные глаза — красные и блестящие. Вижу, каким одурелым является проламывающийся сквозь мрак души взгляд. Вижу, как то и дело болезненно сокращаются мускулы его лица — он им совершенно не владеет.

Вижу! Я все вижу!

Но меня задрали контрасты между тем, что Фильфиневич делает, и что говорит!

Пока он держится за свою гребаную графскую гордыню, моя собственная душа мигрирует. Господи, она шатается где не попадя! Она ходит туда, куда нельзя соваться. Она обещает не вернуться.

— Всегда была невкусной. Острой. Обжигающей. Терпкой. Едкой. А посленего… — садюга прерывается, потому что губы на этой фразе дрожат, как у маленького мальчика. Видел, как Шатохин меня поцеловал? Думает, что я ответила? Дебил! Какой же потерянный дебил! Мне обидно и больно. За себя. И, Боже мой, за него. Но я молчу. Молчу, давая себе обещание никоим образом не помогать падшему. — После него ты отвратительна до ужаса!

Я все понимаю. Однако в эти секунды мне так мучительно больно, что кажется, будто с хрипом пена изо рта пойдет.

— Так не лезь ко мне, Дима.

Господи…

Ума не приложу, откуда я беру силы, чтобы голос прозвучал настолько ровно и безразлично.

Люцифер стискивает челюсти. Сжимает так крепко, что по лицу вибрации ползут. Ощущение, что от напряжения либо глаза вылезут, либо его полностью разорвет.

— То, что ты сегодня наговорил, поставило жирную точку, — шепчу, чтобы как-то снизить градус, который усиливает тишина. — Больше я с тобой спать не собираюсь.

— Это я с тобой не собираюсь! Хлам не подбираю!

С этими словами в мою часто вздымающуюся грудь входит невидимый нож. Он протыкает что-то настолько же эфемерное и уязвимое. Вот вроде бы все органы на месте, целы, а за моими ребрами расползается невыносимая пустота.

Встаю, чтобы уйти. И снова Люцифер меня останавливает.

Эта наглость заставляет меня буйствовать. Бью его, не жалея сил. Он не защищается. И не отпускает. Прежде чем срывает с меня все до последней нитки, заставляю истекать кровью.

Ее в самом деле немало, но Фильфиневичу хоть бы хны!

Притихаю, когда понимаю, что патологический психопат не к сексу меня склоняет, а моет. Он, блин, моет меня во всех местах! Сам «пользоваться» больше не планирует, но зачем-то «очищает». Идиот!

Странно, что хлоркой не заливает…

До победного терплю это странное унижение. Диму же, хоть это и немыслимо, с каждой минутой больше и больше разбирает. Под конец экзекуции он выглядит абсолютно невменяемым, будто лишь сейчас в полной мере догребло выпитое.

— Все… Пошла отсюда… — бормочет невнятно.

Выпирает меня из ванной, как последнюю дрянь. Едва успеваю завернуться в халат.

На языке много чего вертится, но я осознаю, что если начну кричать, то выдам свои чувства, а мне их, наоборот, как никогда сильно защитить хочется.

Молчу. Снова молчу.

Лишь на обратном пути, покидая в спешке коттедж, допираю, где Фильфиневич хотел заставить убирать — гостиная разгромлена.

Господи… Дурак… Какой же дурак!

Хвала Богу, удается прокрасться в домик прислуги без свидетелей.

А там…

Лежа в своей постели, но на той ее половине, которая за каким-то чертом впитала запах Люцифера, я внезапно обнаруживаю на своих щеках слезы.

Бо-о-оже…

Почему так больно?

[1] «It's the final countdown», Europe.

[2] «Y.M.C.A.», Village People.

Что предложишь, зверушка? Умоляй меня.

Все начинается с сердца.

Сначала я — чернота, а через мгновение — полыхающая в этой тьме точка. Лишь ослепнув, ощущаю остальные части тела. Местоположение «точки» не меняется, но для меня становится определенным открытием. Скованная немыслимым количеством цепей, она тяжело бьется за решеткой обнаруженной моим подтормаживающим сознанием грудной клетки. И, Господи, как же губительно она сжимается, когда в расползающемся мраке появляется девушка.

Мироздание упорствует.

В попытках скрыть ЕЕ от меня, окутывает хрупкую фигуру зловещими тенями. Но исходящее от НЕЕ мягкое свечение бесповоротно разрушает темноту.

«Точка» рвет цепи. Ширясь, заполняет собой все пространство.

Надрывный бой.

Я задыхаюсь от нежности. Это вершина. Вершина чего-то важного. Самого по себе высокого. Одухотворяющего.

Фиалка… Моя Фиалка…

Каждый шаг к ней ознаменован гулким ударом сердца. И если это гонг, то вплетающаяся в его рваный ритм причудливая мелодия половиц напоминает игру скрипки. Кто-то ударяет по клавишам фортепьяно, и в несовершенство музыкального ряда вливаются утонченные перекаты меланхолии.

Периферийным зрением отмечаю расположение основного инструмента, однако исполнителю должного внимания не уделяю. Без остатка прикован к суетящейся у длинного обеденного стола девушке.

Духота. Теснее в груди. Жгучее ощущение бурной и безграничной, лишающей каких-либо других потребностей, привязанности.

ОНА смотрит мне в глаза. Улыбается. Касается пальцами — воротник, жилет, галстук… Что за барахло на мне надето? Это реально сюртук? Я с дуба рухнул?

Ум-м-м… Ладно. Неважно.

Легкие поглаживания пробиваются через слои плотной ткани удивительным теплом. Я плыву, но зачем-то строю из себя глыбу. Так положено. Нахмурившись, смотрю на губы девушки. Они двигаются, но слов я не слышу. В этом кино не те звуки — лирическая музыка и тяжесть моего дыхания.

Я хочу ЕЕ поцеловать. ОНА так и так знает, что под сталью я галлий[1]. Скрывать это рядом с НЕЙ невозможно.

Но едва я наклоняюсь, прорывается голос, который я ждал:

— Ночью в подземелье снова были люди. Ты должен что-то сделать, Дима. Поговори со своим отцом.

Наслаждаюсь звучанием недолго. Едва расщепляю смысл сказанного, за жаркой дрожью приходит гнев. А за ним — темнота и раздирающее одиночество. Хуже всего то, что с течением времени, которого я не ощущаю, эта болезненная тоска усугубляется. Растет в геометрической прогрессии, пока «точка», в которую я вновь превратился, не получает ускорение.

Я куда-то лечу. Яркой вспышкой застывшую атмосферу рассекаю.

И вот я снова чувствую

Слезы застилают взор. Но я бегу. Бегу все быстрее. На пределе своих возможностей. Желая исчезнуть. От натуги разрывает грудь.

И вдруг я спотыкаюсь. Падая, шмякаюсь в грязь. Увязаю в ней.

Подскакивая, лихорадочно тру руки о свою пижаму. Просто чтобы иметь возможность продрать пальцами заплывшие глаза.

Лучше бы мне этого не делать.

Глоток отравляющего запаха смерти, и я ошпарен.

— Помогите… — жуткий хрип горничной.

— Ульяна?

Я вижу, что это она, но поверить глазам сложно.

Мне, черт возьми, десять лет, а между ее залитых кровью ног лежит безжизненный клубок, отдаленно напоминающий человека. Охвативший мое сознание ужас так велик, что кажется, в ту же секунду умру. Хочу позвать на помощь, а вместо этого, едва потрясение ослабевает, тупо бесцельно кричу.

Когда я разлепляю веки, мир все еще качается. Судя по дате, которую показывают настенные электронные часы, пятый день наша долбаная планета находится за пределами своей орбитальной плоскости. Занимает относительно близкую позицию лишь благодаря гравитационной силе солнца, которое не желает видеть нас где-то в другом месте. Но, мать вашу, как же это судно шатает. Мы словно в бесконечном, сука, шторме.

С трудом отрываю от мокрой подушки голову. Она весит тонну. Виной тому множественные биохимические процессы, из-за которых разбух мой мозг. В норму приходить он, очевидно, не собирается, что, в принципе, естественно, ведь я не просыхаю.

Откинув одеяло, тащусь в душ. Гребаную кучу времени там торчу. И дело не только в поте. Снова мне чудится, что я весь, сука, в грязи. Вероятно, ее невозможно смыть. Сколько бы воды и мыла я не использовал.

Игнорируя голос разума, закидываюсь обезболом. Кардинально мое самочувствие, конечно, не меняется, но вроде как становится легче. Пока бреюсь, руки дрожат. Мать вчера выразила опасение, что я сопьюсь. Отец поддержал. Прижал к ногтю, заявив, что вышвырнет меня из дома, если не вернусь в ресурс.

Похрен. Похрен на то, что они говорят. Похрен на замаячившее безденежье. Похрен на чертов завод, к руководству которым они стремятся меня привлечь.

Блядь… Просто похрен. Все похрен.

И да, мне насрать, сколько раз я это наречие повторил.

На самом деле эмоций особо нет. Менталка убита.

Только за грудиной таится незалеченная рана, которая имеет свойство воспаляться, стоит треклятой служанке лишь войти в коттедж.

Все проблемы из-за нее!

И вот сейчас, едва вижу Шмидт, внутри все в горячий узел сжимается. Мучительный, сука, узел. С трудом сдерживаю страдальческий хрип.

Тренирую волю.

Дал бы кто ответ, сколько еще строить вид, что ее присутствие побоку, прежде чем это, блядь, обратится в правду.

— Доброе утро, — буркает ведьма, не поднимая взгляда от швабры.

Знает, что не отвечу, и все равно своим ебучим голосом донимает. Невольно вспоминаю тот каноничный образ, в котором она этой ночью явилась во сне. На себя мало похожа была. Совсем другая. Фарфоровая кукла из прошлого века. Но глаза, голос, чувства, которые лишь она умеет вызывать, не давали усомниться — преследовала нечистая.

Настолько бесилась из-за бойкота, который ей устроил в реале?

Хоть бы…

Желудок скручивает. Бьюсь еблом о невидимую стену.

Я. ЕЕ. НИКОГДА. НЕ ПРОЩУ.

Так и нахуя она мне здесь?! Убрать!

Не могу.

Эта падшая дрянь все границы нарушила. Добралась до снов. Укрепилась в подсознании. Теперь таскает в астрал.

Растянув ладонями карманы шорт, волочусь на террасу, хоть и вижу издали, что на улице сегодня тоже приятного мало.

Под затянутым тучами небом все набрало серых красок. Природа готовится к очередному неебическому разливу.

По пути во двор я, естественно, отыгрываю в сторону простолюдинки уже привычный презрительный похуизм. В животе в это время так и колотит. Сука, словно волчок проглотил. Но на это насрать. Она не должна понять, как из-за нее пять дней назад душу с корнями вырвало, что назад эта ботва не принимается, чем только не удобрял.

Прижимаю задницу к верхней ступени ведущей в сад лестницы и достаю сигареты. Вытряхивая из пачки первую, уже понимаю, что их будет минимум две. Пихаю фильтр между потрескавшихся губ, откидываю крышку зажигалки и, наклоняясь, подкуриваю.

Ни о каком релаксе, конечно же, речи не идет.

Сердце наяривает так, что хер заглушишь.

Нервирует абсолютно все: физическое состояние, нудящие голоса отца с матерью, дерьмовая погода, тоска, которой не видно конца… Но сильнее всего, безусловно, изводит то, что по территории шастает Шмидт.

Нет, это даже хорошо, что она ноги перед Тохой раздвинула. Показала себя настоящую. И меня, блядь, как отрезало. Я себя знаю: больше к ней и палкой не прикоснусь. Противно. А то, что проживаю эти пять дней, так это остатки. Скоро пройдет. Полностью. И это здорово. Заигрался я с ней. Но теперь-то все наладится.

Сглатывая, с осторожностью сапера оцениваю интенсивность боли на сегодня.

Ладно, блядь. Положительных изменений нет.

Но будут же! Обязательно будут!

Пульс адскими молотками тарабанит, но я улавливаю шаги служанки.

Цепенея, дожидаюсь той ежедневной выходки, которая уже тянет на дебильный ритуал.

Хоть бы раз поостереглась! Вчера ведь, мудак, чуть ее не ошпарил.

Однако Шмидт не пасует.

Звяк. Рядом с моим правым бедром появляется чашка с мутным химозным бульоном.

С тех пор, как я в запое, чертова зверушка каждый день его приносит. Ставит разведенное в кипятке пойло и исчезает. Не реагирует, когда я бушую.

Спросить бы, зачем все это…

Что мне сделать, чтобы она перестала?

Одна, вторая сигарета… Тянусь за кружкой. Принюхиваюсь. Воняет дичайше. Но я зачем-то совершаю вдох. И, о чудо, эта лютая поебень успокаивает мой желудок. Надолго ли? Вряд ли. Но даже если служанка решила меня язвой добить, важно то блаженное облегчение, что я чувствую в моменте.

Третью сигарету раскуриваю уже после опустошенной чашки.

Вдох. Выдох.

И вдруг из-за моей спины со стороны дома доносится визгливый лай.

Замираю. Вслушиваюсь.

Сомневаюсь ведь в своей адекватности.

Глюки вышли на новый уровень? Может, и правда, пора завязывать с алкашкой?

А что толку? Ведьма меня все равно уже прокляла. Вот я даже суп из пакета хуярю.

— Сука… — сиплю, затискивая дымящую сигарету зубами.

Подрываюсь на ноги. Игнорируя вестибулярную качку, стремительно вхожу в дом. В гостиной торможу, чтобы проморгаться — посаженные психоактивными веществами зрачки после дневного света адаптируются медленно.

Вдох. Выдох.

Едва видимость проясняется, несусь на чертов лай со скоростью ракеты. Сигарета изо рта выпадает, когда в

— Это что, блядь, такое? — ору при виде двух задрипанных щенков.

В шоке забываю, что Шмидт лишена ебаной чести разговаривать со мной.

— Я все объясню, — тарахтит она, загораживая собой смердящую псиной картонную коробку.

— На хрена мне твои объяснения?

Выданной яростью, как шквальным ветром, чуть не сбиваю служанку с ног. Чтобы удержать от падения, на автомате за руку ее ловлю. Остервенело сжимая запястье, с каким-то безумным отчаянием вглядываюсь в колдовские глаза.

«Ну да, блядь, на хрена?» — сам себя внутренним голосом поддеваю.

Сука, будто ударов извне мало.

— Это бигли, — цежу сквозь зубы. — У кого ты их украла?

— Что? Почему сразу украла? — негодует деревенщина. — Я спасла их!

— Угу. Конечно, — толкаю скептически.

— Клянусь!

Хрен знает, что на меня находит… Шмидт подцепляет нутро, и я обнажаю истину:

— Лучше бы ты в чем-то другом так же яростно поклялась.

— Что? — не врубается она. Впрочем, в замешательстве пребывает недолго. Пока я давлюсь всколыхнувшимися эмоциями, быстро переключается: — Послушай, я нашла их в лесу. Кто-то вывез и бросил под деревом. Ироды даже мешок не развязали!

Эта заявочка ошарашивает.

— Какого хрена ты делала в лесу, Шмидт?! — срываюсь я на нее. — Зная, что на территории орудует маньяк! Какого, блядь?!

— Мне нужно было попасть в подземелье. Через дом я побоялась входить.

— Ты, на хрен, совсем с башней не дружишь?! — бешусь пуще прежнего.

— У меня есть миссия!

— У тебя есть шиза!

— Короче, Чарльз и Диккенс у тебя до вечера. Я после смены буду ехать домой и заберу их с собой. Что? Что тебе не нравится?

— Каждое слово! Ты, бля… Ты, бля, охуела, Шмидт? — высекаю разительно тихо, посаженным голосом. — Эти псины здесь не останутся!

— Только до вечера!

— Даже до вечера!

— Но на улице вот-вот начнется дождь! — смеет возмутиться зверушка.

— А мне-то что?

Реально, что?

У меня разрывы по мышцам просто от того, что я вдыхаю дрянь. Вот это проблема. Остальное — херота.

— Саламандра с меня шкуру спустит, если я их к себе принесу.

— А мне-то что? — повторяю циничнее, наслаждаясь утраченной было властью над жалкой, никому не нужной Шмидт. — Неси своих щенков в конюшню.

— Дима, ты совсем бессердечный, что ли? Они ведь маленькие, им будет там страшно! — строго взывает к моей совести.

Хм… На что-то еще надеется. Чудно.

— А мне-то что? — толкаю флегматично.

Служанка же, напротив, из себя выходит.

— Кретин!

Но я это не воспринимаю всерьез, потому как уже вынашиваю свои никчемные планы.

— Что предложишь, зверушка? Умоляй меня. Может, я даже позволю тебе отсосать мой член, если ты перед этим прополощешь рот хлоргексидином.

В который раз с долбаным разочарованием отмечаю, что на провокацию малахольная Шмидт больше не ведется.

Ее, блядь, подменили?

Поджав губы, на которые я слишком рьяно пялюсь, ни с того ни с сего оповещает:

— Тебе письмо пришло.

Температура падает. Свистящая фляга теряет заряд и пропадает с радаров. Спину накрывает ознобом. И самое раздражающее, что, нагулявшись по спине, мурашки собираются в районе затылка и разводят там костер.

— Выброси.

— От брата.

Я, блядь, дергаюсь, как от удара.

— У меня нет брата, — чеканю безапелляционно.

Но эта дура будто не слышит.

Прищуриваясь, заявляет:

— Есть. Елизар Фильфиневич.

Схватив ее за шею, забиваю на ожоги. С шипением приставляю к стенке.

— Ты че несешь, дура?! — реву так, что стены дрожат. И сам весь от ярости трясусь. Прижимаясь лбом ко лбу Шмидт, надсадно дышу, но с жесткими паузами вытягиваю: — У. Меня. Нет. Брата.

Внутри все снова бурлит.

Пока борюсь с гребаными реакциями, веки как шторы падают. Темнота охотно принимает в свои объятия. Только вот служанка никуда не исчезает. Остается рядом. А меня и без зрительного контакта от ее близости полощет так, что никакая дезинфекция не сравнится. ОНА выжигает нутро.

— Как скажешь, Дима.

Бросив это, ведьма выворачивается и ускользает в сторону. А после и вовсе, подхватив коробку со скулящими щенками, убирается восвояси.

Бью кулаком в стену, едва за ней закрывается дверь. Там уже кости трещат. Как бы ни пришлось менять на металлические пластины. Хотя, если честно, то похрен на это.

Бессильно выругавшись, отправляюсь по привычному маршруту — к бару.

Для водки рановато. Открываю шампанское. Поводов ведь дохуя.

[1] Температура плавления галлия 29,76°С. То есть, чуть выше комнатной.

Не называй ЕЕ имя!

Начинаю задумываться: возможно, эта гребаная иллюзорная реальность — плод чьей-то бездарной фантазии?

Сука, паскудный кинофлоп. Полный шлак.

Как иначе объяснить эту топорную сцену в духе Эда Вуда?

Хлопок. Пробка под потолок. Шампанское струей. И в гостиную без каких-либо предварительных оповестительных сигналов вламывается Шатохин.

Ни удавиться. Ни захлебнуться.

Только, мать вашу, эклектической музыкальной композиции не хватает.

— Хайса, — с порога заряжает конченый лось. — Наконец-то ты, блядь, при памяти.

Я не отвечаю. Есть желание тормознуть его продвижение ударом кулака в кабину. Но, сука, сильно сомневаюсь, что этим ограничусь. А стать убийцей — немного не то, о чем я мечтал с детства. Совсем немного.

Молча наполняю бокалы шампанским. Оба для себя, конечно. Пригубляя из первого, смакую напоказ, делая вид, что это не позорное пьянство, а интеллигентная дегустация.

— Ты проебал мой день рождения, — предъявляет тем временем Тоха. — Могу я узнать, в чем причина?

— Может, в том, что мне на твой день рождения тупо похуй, — выписываю с надменным хладнокровием.

— Может, — подхватывает лось с ухмылкой, выражающей чрезмерное самодовольство. Нет ничего удивительного в том, что мне тотчас хочется смазать ее в кровь. Особенно, когда он с намеком на некоторые обстоятельства моего бухича пропевает: — Теперь твой каждый день как день рождения[1]. Благодаря мне.

Конец моему ебаному терпению.

— Тебе здесь больше не рады, Тоха, — оповещаю внушительно. Отхлебывая шампанское, чудом не морщусь. Ведь ощущается оно как паленая дрянь. А я все пытаюсь сделать вид, что на кайфе. Даже когда цежу сквозь зубы: — Вали отсюда, нахуй.

Как реагирует лось? Еще шире, мать его, улыбается.

— А че так? Может, назовешь причины…

— Нет, не назову, — рычу я. Биглям Шмидт бы поучиться, как должен звучать цербер. — Не обязан.

Шатохин тихо с наслаждением ржет.

— Если это из-за Лии…

Договорить мерзкий червь не успевает.

Бокал с недопитым шампанским разлетается о стену. А сам я, сорвавшись с цепи, беру разгон, чтобы кинуться на Тоху. Сила, которую в это столкновение вкладываю, такая, что мы с ним по воздуху половину гостиной преодолеваем, падаем на журнальный столик и разбиваем его на

Нам сменили режиссера? Вуда в утиль. Тарантино в деле.

Гасим с Шатохиным друг друга по харям, кровяха хлещет.

Фоном нетривиально мотает балалайка. Это рингтон сохатого.

Деревня дураков, бля.

Рвем на ошметки тряпки Джорджо Армани. Эпично.

Больше десяти лет дружбы, и вдруг ни слова между нами. Вот прям, сука, ни слова. Объяснений нет. Но есть, мать вашу, причина. Есть. И ЕЕ имя Тоха произносить не смеет!

Что это? Хрен знает.

Просто ревность — не самоисправляющийся баг. Чернотой этого чувства заражены все мои органы. Болит каждая клетка. Да так, будто там последняя стадия рака. Лейкоциты бессильны. И действие алкоголя им, конечно, на помощь не шло. А вот адреналин, который высвобождается с агрессией, активизирует нужные защитные функции и провоцирует массовые взрывы.

Тихо-мирно подыхать я не согласен.

Я. НЕ. СОГЛАСЕН.

Похрен, чего мне эта победа будет стоить. Технически урон уже больше, чем готов выдержать человек. Но уничтожить Тоху я обязан.

И вдруг меня от него отрывают. Как бешеную псину резким ударом в бок сбивают в сторону. С грохотом влетаю в стену.

— Вы, сука, озверина перепили?! — горланит Бойка в гневе. — Что тут, мать вашу, происходит?!

Шатохин вскакивает на ноги. Я продолжаю валяться, потому как использую эту паузу на подумать.

— Если тебе вдруг интересно, за тот поцелуй, из-за которого ты так сильно страдаешь, ОНА врезала мне по яйцам, — информирует ебаный клоун с кровавой, но не менее самодовольной ухмылкой. — Врезала и ушла.

Я замираю, забывая о том, что должен дышать.

— Так все из-за девчонки? — уточняет Кир, не скрывая удивления.

Я подхватываюсь.

— Не называй ЕЕ имя! — невменяемо ору лосю.

Детский сад, да. Но, блядь… Так уж получилось, что я не нудист. Через край тот факт, что обнажил душу перед одним своим другом. Четверых я не переживу.

— Могила, — отбивает Шатохин сдержанно, дыша при этом так же загнанно, как и я.

Долго с него взгляда не свожу. Сканирую, как гребаный кьюар-код, в надежде разобрать всю подноготную. Пока, наконец, не убеждаюсь, что его чертовым словам можно верить.

— И если ты, буддист-похуист, с-сука, еще хоть раз к НЕЙ полезешь, я превращу твое табло в дупло.

— Понял. Не полезу.

Только после этого выдыхаю.

— Сделай кофе, — бросаю Бойке. В сторону лося все еще сердито рычу: — В гостевой комнате, как ты знаешь, есть новый шмот. Можешь взять.

Сам же, прихрамывая, поднимаюсь наверх в свою спальню.

Сердце колошматит грудь, выдавая джебы[2] помощнее тех, которые прописал мне в бубен Тоха. Однако самый сильный удар я принимаю, когда добираюсь до ванной — оверхенд[3] в темечко с неба.

Голова чуть не проваливается в тело. Позвоночник вибрирует. По мышцам расходится дикий коктейль жара и холода. А я, блядь, стою, смотрю на свое кровавое отражение в зеркале и, как истинный психопат, улыбаюсь.

Облегчение? Слабо сказано.

Я, сука, плыву от счастья.

И оно так, мать вашу, велико, что я даже всхлипываю. Пошатываюсь, будто пьяный. Чтобы поймать равновесие, с хриплым выдохом вцепляюсь ладонями в пьедестал раковины.

ОНА с ним не трахалась… И целоваться тоже не хотела...

Бля-я-адь…

Что с этим счастьем делать? От полноты чувств сердце грозит разорваться. И даже когда я с помощью интуитивных методик кое-как усмиряю скорость, от чертового жжения ничего не спасает.

Остро, до потери пульса, жажду увидеть Лию.

Но… Что я ей скажу? От одной мысли об этом с трудом выгребаю.

Проще не видеть.

Тягостно перевожу дыхание и лезу в душ. Пока стою под прохладными струями, по мозгам ходит все, что выдал Шмидт в ту ночь.

Не то чтобы я прям жалею… Но умом понимаю: кое-что говорить не стоило.

Перед тем, как спуститься обратно на первый этаж, прихватываю подарок, который приготовил за месяц до Тохиного дня рождения. Бросаю ему, конечно, как собаке. И похрен, что отвалил за гребаные часы больше трех кусков зелени. Если не поймает, рыдать не буду.

Благо у Лося реакция на зависть многим. Свое не упустит. Так что справляется.

— Ого, — рыгнув это, присвистывает. — Шикарные куранты, — заключает, примеряя подарок на руку. — Фирмà!

— С днем рождения, тюбик, — буркаю я презрительно.

— Спасибо, урод. Всегда знал, что ты надежный друг. Надежный, бля, как швейцарские часы, которые я, безусловно, с удовольствием буду носить.

— Зато в тебе надежности не больше, чем во вьетнамском презервативе.

— Ха-ха. Это ты, синяя морда, конечно, зря... Вьетнамские презервативы толпой против меня дрожат.

— Угу. Еще скажи, поцало, что рвутся от одного твоего взгляда.

— При виде моего члена — точно.

— Сука, хватит хуями мериться, — вмешивается подуставший от нас семьянин Бойка. — Заткните свои ххl-хлебала бодрящим веселящим.

И это он, естественно, о кофе.

Затыкаем. Точнее, заливаем. Однако расслабиться мне в это утро, вероятно, не судьба. Да и корешам моим, пока в моем доме есть сумасбродная служанка, тоже.

— Ах ты ж… Едрена мать! — ругается она, едва успев оценить новый погром. — Какого черта тут опять произошло?! Сколько можно, а? Я же только вчера отмыла стены! Каждый раз тонны мусора после вас! Тонны! И мебели скоро не останется… Эм-м… А че это вы такие «разукрашенные», как сражающиеся за мамонта антропоиды? М? Гоминиды, блин. Три целых глаза на толпу! Два из которых у Бойки! У вас обновление эволюции не подгружается? Приматы! Еще чуть-чуть, и будете в пустой пещере сидеть. Ничего не останется! Вы и провода из бетона вырвете!

Я должен поставить ее на место.

Должен.

Но…

Блядь…

При виде ведьмы у меня не то что дыхание спирает. У меня, сука, клинит челюсть. И все, блядь, что ниже ее — тоже. Сижу на этом долбаном диване и обтекаю, как чмо.

Хрен знает, сколько сижу.

— Гав-гав-гав, гав-гав-гав… Задрала! Башка от тебя трещит! — все, что направляю в сторону фурии, прежде чем сорваться наверх, оставив ей на растерзание прихуевших Бойку и Тоху.

Она их, конечно, выставляет быстро.

— Допили кофе? Все, ребята. Пора и честь знать! На выход. Оба.

— На связи, — роняет Бойка.

— Ага, с ЭТОЙ ни ответа, ни привета, — подгрызает Тоха по пути к двери.

— Но мне, конечно, очень интересно, как у вас дела! Держите в курсе! — кричит им вслед Шмидт.

Через мгновение после того, как входная дверь закрывается, в замке проворачивается ключ.

Отлепляясь от стены, чтобы двинуться в сторону спальни, слышу, как служанка ворчит:

— Нефиг шастать.

Тихо, к слову, до конца дня так и не становится. Убираясь, простолюдинка практически без умолку бубнит.

Долетает до моих ушей

Почему, мать вашу, терплю?!

Только черт знает. А я не знаю ни хрена!

Поэтому чуть позже выкидываю очередной необъяснимый фортель — отправляюсь в конюшню и приношу вонючих тявкалок Шмидт обратно в свой дом.

Однако это еще не все.

Когда не на шутку встревоженная Лия просит меня связаться с рабочими хозяйственного двора, чтобы узнать о судьбе собак, я якобы неохотно снисхожу до ее истерик. Да, блядь. Знаю. Безнадежен.

Но и это еще не все.

Около двух-трех часов я таскаюсь под дождем по усадьбе, делая вид, что реально ищу псарню. И все это ради того, чтобыкакая-то там малахольная служанкаопоздала на последний автобус и не уехала на сутки домой.

Алес.

[1] Отсылка к песне «Положение», гр. Скриптонит.

[2] Джеб — прямой удар в боксе.

[3] Оверхенд — удар сверху вниз.

Когда я касаюсь тебя, ты забываешь о ненависти.

Хозяйственный двор, фруктовый сад, обширные зеленые зоны, весь чертов лес — поиски идут на совесть. И это при учете непрекращающейся ни на минуту отвратительной измороси.

С-с-сука…

Чувствую себя таким ослом. Попросту непроходимым идиотом.

Шмидт бесконечно тарахтит. У меня же на волне гребаного кринжа и слов нет. Онемевший дебилоид. Хожу за чертовой служанкой как неприкаянный. Она собак ищет, а я из своего поля зрения не выпускаю ее. В груди то тут, то там происходит возгорание. У каждого очага финал один — мутации в клетках, бесконтрольное их размножение, аномальные нервные импульсы.

Как, не прогибаясь, напомнить своенравной ведьме, что созданное ею притяжение требует периодического сближения?

Мне нужно залечить кое-что давнее. Да и вообще… Я как бы из-за Шмидт пять дней в стрессе жил! Где компенсация за потерянные годы жизни? В моем генетическом коде, мать вашу, возникли выбоины. Блядь, да я просто прижать ее, бесовку, хочу. Фетиш. А куда и зачем? Хер знает. Болит все сильнее, чем до прихода Тохи. И дело не во внешних ранах и ссадинах. Внутри затянуло.

Возвращаемся к злополучной конюшне после наступления сумерек. Вымокшими до ниток, естественно. А все потому, что голожопая служанка в очередной раз сбила меня с тропы адекватности. Сука, ну не смог я нормально снарядиться, понимая, что Шмидт будет таскаться под ебучим дождем в полураздетом виде.

Она в топе и шортах, я в куртке и под зонтом — как бы это выглядело?

«Более чем стремно», — подумал я.

Вот и поплатился. Из футболки и штанов при желании литров пять осадков выжать можно. Можно, но не нужно.

В очередной раз содрогнувшись, на автомате придерживаю для Фиалки дверь. Так-то бы, конечно, не стал. Кто она такая? Стряхивая с головы мерзкие капли, невольно отмечаю, что волосы уже прилично отросли. Отмечаю и вспоминаю, от чьих рук они пострадали. Скрежещу зубами. К счастью, этот звук глушит скрип закрывающейся за нами двери.

Внутри конюшни дичайшая вонь стоит. Невозможно представить, на какие ухищрения мне придется пойти, чтобы избавиться от этого умопомрачительного запаха. Было бы разумно подождать Шмидт на улице, но я, блядь, покорно плетусь следом.

По пути к тому месту, в котором она оставляла «пропавших» щенков, сую между губ сигарету. Раскуриваю, чтобы хоть как-то перебить окружающий нас тошнотворный смрад.

— Ты что, совсем больной? — вскидывается Шмидт, едва учуяв запах дыма. — Если своего ума нет, обращай хоть внимание на таблички!

Выдав это, мелкая зараза выдергивает сигарету прямо из моего рта и безжалостно ее тушит о металлическую часть дверцы одного из стойл.

Пока я соображаю, какая реакция будет безопаснее, простолюдинка добирается до сенника. Обнаружив, что чуда не произошло — псарня не вернулась — она так горестно вздыхает, что у меня не хватает наглости обороняться.

— Ты точно всем, кому только можно, звонил? — спрашивает Шмидт в десятый, если не сотый раз.

Поймав ее взгляд, сглатываю. И краснею.

«Ни то ни се», — в который раз убеждаю себя, пока смотрю на служанку.

А за грудиной в этот момент рушатся какие-то скрепы.

— Послушай, — хриплю едва слышно. Собственный голос на выходе так продирает, что невозможно не морщиться. — Со щенками все в порядке. Они в коттедже. Идем покажу.

Чувство собственного долбоебизма достигает пика. Ощущаю себя как никогда сконфуженно. Была бы возможность провалиться под землю — провалился бы! Сука, да я бы сейчас и в пропасть сиганул. Только бы не выдерживать тот взгляд, которым меня пригвоздила учуявшая кровь ведьма.

— Дима, ты конченый? — выдыхает с приглушенной усталостью. — Что значит «они в коттедже»? И ты сейчас мне об этом говоришь? После трех часов поисков? Совсем, дорогой мой, ошизел?

— Ты, блядь, неправильно поняла, — огрызаюсь, не желая признавать того обосранного положения, в которое по своей же дурости угодил.

— О, а я пойму тебя, Димочка, только, если ты признаешься, что страдаешь деменцией, — шелестит Шмидт чересчур спокойно, деловито скрещивая руки на груди. Смотрит при этом убийственно, выжигая мне последние нервы. А заодно, вероятно, и себе. Потому что через мгновение она орет: — Ты, блин, полный кретин?!

Знаете, что возмущает сильнее всего?

Никто меня никогда не разносил. Даже отец с матерью, чтобы я ни вытворял, всегда выражали свое несогласие уважительно. И вдруг какая-то вошь… Распекает по поводу и без!

Может, я ее в какой-то из прошлых жизней на костре сжег?

Если бы верил в реинкарнацию, так бы и подумал.

Какого хрена простолюдинка решила, что может так со мной разговаривать? Почему я должен это терпеть?

Может, потому что сам разговариваешь с ней так же паскудно?

Это сути дела не меняет.

Я хозяин. Шмидт плебейка. Пусть знает свое место.

— Зачем? Зачем ты это сделал?! — снова повышает голос зверушка. — Забавно, наверное, было видеть, как я волнуюсь? Думал, какая я дура? Упивался своим превосходством? Я права?

— Не ори. Лошадей пугаешь, — давлю я сквозь зубы.

Издавая нервное фырканье, те беспокойно перемещаются по стойлам.

— Жаль, тебя, парнокопытное, ничего не берет, — выпаливает служанка с непонятной мне горечью. — Ноль эмпатии. Просто ноль. Элементарного сочувствия нет.

— Это у меня-то? Ты вообще, походу, всех людей ненавидишь!

— Нет. Не всех. Только тебя.

Я, мать вашу, не тупой. Осведомлен относительно большинства законов и принципов. Но мне, блядь, проще потерять Шмидт, так и не признав ее ценности, чем принять то, что возникшая за грудиной боль — последствия сделанного ею заявления.

— Почему

Понимаю ли я, что творю, когда задаю ей этот вопрос? Нет. Абсолютно. Это, блядь, происходит без участия моего мозга. Сознание заглушено потусторонними криками. Единственно трезвый орган колотится за ребрами. Но и он, рванув слишком резко вперед, застревает между перекладинами. С мукой замирает. Так проходят секунды. Долгие-долгие секунды. Мне хочется говорить. Но я не могу. Глядя Шмидт в глаза, разбиваюсь в отчаянии. Этого чувства хватает, чтобы наполнить дурной силой сердце. И вот оно уже деформирует кости.

Лия в лице не меняется. Лишь слегка расплывается, но и эта погрешность на мне — из-за вони конюшни выедает глаза.

— Потому что это неважно, Дима. Дело не в тебе.

Я, конечно, падла редкостная. Но служанка хуже.

Знаете, почему? Потому что равнодушие, которое она так убедительно демонстрирует, страшнее того, что я к ней чувствую. Намеренно она это делает или же вследствие присущей ей небрежности — неважно. Ее безразличие жестко. И чрезвычайно болезненно. Я, блядь, не знаю, как с ним справиться.

— Лжешь, зверушка. Как всегда, лжешь! — обвиняю в припадке лютой одержимости. — Когда я касаюсь тебя, ты забываешь о ненависти. Ты позволяешь делать с собой все, что захочу. Вот, в чем правда!

— Дело не в тебе, — настаивает Шмидт уперто. — Просто на территории этого проклятого Богом поместья действует какое-то странное магнитное поле. В нем мозги пропадают, как в бермудском треугольнике корабли. Вот и все, Дима.

— Хм… — хрипло выдаю я. Изначально это все, на что я способен. Чтобы сказать что-то еще, приходится приложить недюжинные усилия. — Значит, если я подойду прямо сейчас, твои мозги снова исчезнут, Шмидт?

Жалкая попытка, за которую мне, несмотря на то, с каким пиздатым бахвальством она была вверена, тут же становится стыдно.

— Нет, Дима. После того, что ты мне наговорил, даже магнитное поле бессильно.

Я притормаживаю с функциями. Потому что от ударов, которые выдает мое сердце, раскалывается грудь. Сантиметр за сантиметром. С треском. С шелестом. С надрывными визгами.

— В таком случае… — толкаю я сдавленно. — Меня задрали сны о тебе, ведьма. Прекрати их! — рявкаю, заставляя лошадей суетиться.

И только она остается столь же бездушной.

— Причем здесь я, Дима?

— Потому что это ты! Ты снишься! Даже когда на себя непохожа, я знаю, что это, блядь, ты. Видимо, всю ночь какие-то дирижабли крутишь, чтобы это работало. Признайся!

— Оригами, блин, — поправляет с долбаным сарказмом. — Господи, Дима… В темноте, да не в обиде. Что еще придумаешь, слабоумный? Слушай, может, ни в какой академии ты не учишься? Походу, у тебя другие каникулы. Профориентационная работа из психбольницы.

— Очень смешно, Шмидт. Ишачий цирк!

— О-о-о, тут, пожалуй, соглашусь. По части нести чушь ты лучший! Там, где я училась, ты преподавал!

— Там, где ты носом норы рыла, я орудовал лопатой!

— Глубоко копнул, Димочка! Дно пробил!

— Это была твоя целка.

Один короткий миг нет нужды копать. Глаза Фиалки — зыбучие пески. И я в них проваливаюсь. Под толщей ее чувств корчусь от боли.

А потом она снова берет себя в руки.

— Что-то на тебя, Люцифер, понос не с той стороны напал. Какое же кривое у меня колдовство! Придется еще потренироваться. Ну а тебе, конечно же, терпеть, терпеть и еще раз терпеть, — говорит не быстро, но я отчего-то с трудом успеваю за ее мыслями. — Вот к чему этот словесный шлак, скажи? Что тебя беспокоит, Дима? Зачем ты все это говоришь? Бо-о-оже… — выдох-озарение. На секунду мне даже становится страшно. Ведь мое сердце крошится под градом резонно заданных ею вопросов. — Так у тебя пердеж головного мозга. Как жалко.

И я сатанею.

— Знаешь что, убогая? Убирайся-ка ты на хуй! Я заплачу за полный месяц, только свали!

— А вот и пойду, Дима! Почему бы не пойти??? Отличное предложение! Спасибо! Наконец-то Добби свободен!

Такого поворота я, как ни крути, не ожидал.

Чем думал? Реально полагал, что Шмидт по кайфу на меня работать? Нет. Но был уверен, что уйти, разорвав эту связь, она не сможет.

— Псарню не получишь, — чеканю жестко. — Они найдены на моих землях, а значит — мои.

Ухожу раньше, чем служанка успевает возразить. В бешенстве выскакиваю под дождь. Кипя эмоциями, не замечаю секущих тело холодных струй. Словно сумасшедший, пилю в сторону коттеджа.

Однако…

Заряда ярости хватает ненадолго.

Что поистине жаль: мы никогда не узнаем, бежала ли Шмидт за мной или куда еще. Не узнаем, потому что я разворачиваюсь и сам на нее налетаю.

— Никуда ты не уйдешь!

Прогромыхав это, закидываю служанку на плечо и несу ее домой.

Не отпущу. Не отпущу, конечно.

До понедельника — так точно. За порог не выйдет. Пусть все думают, что уехала в город.

Придется постараться, Фильфиневич.

— Никуда ты не уйдешь!

Это совершенно случайно, что мое сердце на этом заявлении останавливается. Слышите? Совершенно случайно! Так-то слова Димы на меня никакого эффекта не производят.

Когда неандерталец закидывает меня себе на плечо, я, естественно, отмираю. Вскидываюсь. Силой пресса поднимаю верхнюю часть тела и расставляю в стороны руки. Но, блин, кажется, сегодня все против меня. Ведь именно в этот миг в моей воображаемой Вселенной врубается эпичный саундтрек. Ну, знаете, как это бывает… Мощнейший музыкальный удар! И несется легендарное уитни-хьюстоновское: «And I will always loveyou[1]».

И я уже не вправе ничего поделать. Ничего.

Кто я такая, чтобы портить кадр?

Жертвой искусства на спину Фильфиневича опадаю.

Чуть позже, когда проходит очарование момента, у меня куча способов препятствовать посягательствам Люцифера.

Я могла бы его поколотить. И я это делаю. Но слабо. Вполсилы. Жалею, наверное. Просто жалею. Видела ведь, в каком он физическом состоянии после стычки с Тохой. Неохота добавлять синяков.

Я могла бы сыграть приступ эпилепсии. Но как-то лень лишние телодвижения совершать. У меня позади десятичасовая смена в загоне для приматов.

Я могла бы позвать на помощь. Но давайте по-честному: если нас поймают, меня уволят. А брать у Димы деньги ни за что, чтобы он там себе не придумал, я не хочу.

— Притихла, кобылка? — выдает психопат, бодро шагая по аллее не впечатляющего меня сейчас дендропарка. — Даже не вопишь, — заключает самодовольно, нагло похлопывая меня ладонью по заднице. — Так-то!

Не воплю, но скриплю зубами.

— Всегда есть риск, что мой крик примут за колоратурное сопрано Монсеррат Кабалье и вызовут охотников за привидениями, — отшучиваюсь угрюмо, продолжая безропотно висеть головой вниз.

Отсмеявшись, маньяк принимается насвистывать. А меня, едва я этот свист

Из тех времен, когда тут еще не было ни кипарисов, ни коттеджа. Из тех времен, когда по этой аллее бегала девочка в мальчуковых шортах. Из тех времен, которые я помнить не должна.

— Смотри, папочка! Я лечу, как самолет!

— Ты ветер, Авелия! Но я тебя догоню!

— А-а-а-а-а, — крик плавно выливается в смех, а как только к нему присоединяется мужской, переходит на радостный визг.

«Наверное, снилось…» — нахожу более-менее безопасное объяснение ярчайшим образам в своей голове.

Что реально сейчас, так это огромные мурашки, способные угробить слона. Во мне же, невзирая на силу духа, физических пятьдесят килограммов. Нагрузка феноменальная. Сердце вновь барахлить начинает. Что я ни делаю, бьется с разительными остановками.

Следующим фрагментом в сознание врывается танцующая в освещенном старинными фонарями cаду пара. Узнаю и древнего Фильфиневича, и его жену Альфию, и сад рядом с особняком. Удивительным образом память хватает и мелодию, под которую они вальсируют. Хватает сам мотив, но точно песню не опознает.

Жутко ли мне? Немного.

Я увлекающаяся особа. Эта парочка плотно засела в моей голове. Поймала себя на том, что вижу их не только во снах, но и в моменты бодрствования. Не подумайте, что сошла с ума. Это не галлюцинации. Скорее, бурная фантазия.

Когда мы с Люцифером, наконец, добираемся до коттеджа, чувствую себя несколько пришибленной. Так что, очутившись на своих ногах, пошатываюсь. Благо пока Фильфиневич запирает дверь на ключ, мне удается поймать равновесие, не совершив позорное падение.

— И зачем?.. — выдыхаю мгновением позже.

Вопросов миллион. Эмоций еще больше.

Однако, когда Фильфиневич смотрит мне в глаза, испытываю прежде всего смущение. Он, впрочем, тоже кажется отличительно сконфуженным. Долгий миг сражаемся в силе энергетической выдачи, увеличивая не только температуру наших тел, но и производственную мощь сердец. Откуда такие выводы? Чудится, будто слышу, как гремит за грудной клеткой мотор Люцифера.

— Давай поужинаем? — выдыхает он приглушенно, вытаскивая на поверхность ту борьбу, что идет внутри него.

Очевидно, что дается ему это с огромным трудом. И тем не менее, именно сейчас тембр голоса Фильфиневича становится глубоким, насыщенным и тягучим. Какие защиты я ни выдвигаю, не желая в очередной раз вестись на дьявольские уловки душегуба, он пробирается внутрь, резонирует в моей груди и создает там будоражащие вибрации.

Внешне я, конечно, кремень.

Иронично выгнув бровь, корчу непонимание.

— В смысле «поужинаем»? Ты без меня еду найти не можешь? В кухонной зоне есть такой шкаф — холодильник называется. Там должно что-то быть.

— Вместе, Шмидт, — уточняет Дима резко, с явным раздражением. — Я, блядь, предлагаю тебе поужинать вдвоем. Ты и я. Сечешь, как это?

— Роскошное предложение, — отзываюсь хрипловато, маскируя волнение за сарказмом. — С чего вдруг, Владыка? И главное, с какой стати ты думаешь, будто я могу согласиться?

— Не согласна?

— Нет.

И это его чертовски сильно удивляет. Потрясению нет предела!

Боже… Ну что за индюк? Самовлюбленный нарцисс!

Решил, что раз он снизошел до приглашения, я должна не помнить себя от счастья.

— Вообще-то, Шмидт, у тебя нет выбора, — оповещает сердито. — Ты не выйдешь отсюда до понедельника.

— Хм… — протягиваю задумчиво. Старательно контролируя эмоции, деловито скрещиваю руки на груди. — Это кто так сказал?

— Я.

— Прости, но ты для меня не являешься авторитетом.

Естественно, он злится. Закусывая губы, свирепо раздувает ноздри. И на пике ярости выдает безумнейшую дичь:

— Покинешь коттедж без моего позволения, я велю, чтобы тебя уволили. И денег ты не получишь, я напиздел. Более того, в твоей комнате есть вещи, которые ты у нас украла. Хочешь за решетку, Шмидт? Я молчу, пока мне это выгодно. И чтобы расставить все точки, информирую: мое молчание дорого стоит.

Сказанное Люцифером настолько шокирует, что я даже не в состоянии как следует по нему проехаться. Задыхаюсь от вспыхнувших за грудиной эмоций. Губы дрожат. Да все тело трясет. Непроизвольно сжимаю кулаки. Но врезать ему не могу. Пошевелиться страшно. Кажется, будто вот-вот взорвусь.

— Что в твоем понимании значит «дорого»? — толкаю я задушенно. Этого хватает, чтобы дамбу прорвало: — По-твоему, я реально шлюха какая-то?! Ты, блин, достал меня, Дима!!! Хорошо, что мы не знали друг друга до этого лета! И, Боже мой, как же я жду его конца!

Прооравшись, иду в сторону подсобного помещения, чтобы проверить разлаявшихся щенков.

С чего вдруг они ему нужны стали? Утром горланил как потерпевший. Не позволил на день оставить. И после всего заявляет, что они будут у него жить. Где логика??? Хотя о чем это я? Люцифер — антоним «здравомыслия»!

Я вся мокрая, продрогшая до костей… И я в полной растерянности.

Что делать? Серьезен ли он?

Поведение Фильфиневича, конечно, возмутительно. Но как бы отвратительно он ни выражался, я вижу, что его ломает и, вероятно, даже пугает. Это неподдельное и явно непреодолимое желание во что бы ни было остаться со мной. Он готов на любые шаги. И я не могу отрицать того, что меня это цепляет.

Идиотка. Знаю.

Не лучше Димы. Ничуть не умнее.

Увидев свой щенячий патруль, счастливо смеюсь. И тут же, упав на колени, бросаюсь их успокаивать.

— Мои хорошие, — приговариваю, наглаживая шелковистую шерстку то одного, то второго песика. — Этот дуралей, наш любимый хозяин, не додумался оставить вам свет! Но я ведь вас предупреждала, что он с большим приветом. Не бойтесь. Относитесь с пониманием…

Вздрагиваю, когда позади раздается голос того самого хозяина:

— «Дорого» значит, что ты должна перестать фыркать и брезгливо морщить нос на каждое сказанное мною слово, Шмидт.

Не поворачиваюсь. И без зрительного контакта Люцифер поднимает бурю внутри меня.

— Ба, — выдаю я тихо. Практически одними губами. И по правде, этот звук больше походит на кваканье. — А может, дело в словах, ты не подумал?

Фильфиневич молчит.

Мне до одури интересно, что же он выражает в эту минуту глазами, но повернуться я все же не решаюсь.

— Буду фильтровать, — заявляет неожиданно. И хоть выцежено это обещание сквозь зубы, поражает безмерно. — А ты, — рычит он дальше. — Можешь, блин, сделать вид, что тебе со мной интересно?

Меня прошибает током. Волоски на теле дыбом встают.

Я не ослышалась? Он точно это сказал? Ему реально это нужно?

Улыбаюсь. Улыбаюсь облизывающим мне руки щенкам.

— Только если мне действительно будет интересно. Придется тебе постараться, Фильфиневич. Притворяться я не умею.

— Ты, бл… — толкает он шумно. Скрипя зубами, выдерживает небольшую

Улыбаюсь шире.

— Моим деткам нужен корм. Закажи. Пусть привезут, раз уж мы остаемся.

— Не твоим, а моим.

— Я твое отцовство не признаю.

— Как и я твое материнство. Будем судиться.

Оборачиваюсь. Стопорюсь на Фильфиневиче взором.

Не понимаю, как ему это удается, но от его взгляда в моей груди будто дополнительная пара легких появляется. А может, это волшебные цветы… Не знаю. Нутро трепещет. Голова кружится.

Разве все это не результат перенасыщения кислородом?

— Обязательно, Дима. Судебные издержки на тебе.

Поддерживая этот бессмысленный договор, он кивает.

Достает с кармана штанов телефон и садится рядом со мной на пол. Уставившись в экран мобильного, мы сначала изучаем информацию по питанию щенков биглей, а затем, совсем немного попрепиравшись, заказываем не только лучший корм, но и мисочки, лежанку и игрушки.

У меня периодами пропадает дыхание. Особенно, когда Фильфиневич придвигается слишком близко. Но в целом общение со спокойным демоном проходит достаточно сносно.

— Закажу и нам что-то из еды, — говорит он, продолжая копаться в телефоне. — Что ты хочешь?

— Клубники со сливками, — выпаливаю я.

И краснею, едва Дима вскидывает удивленный взгляд.

Мне стыдно. Но не за сделанный выбор. А за мысли, которые ему предшествовали.

Я, конечно, понимаю, что Люцифер не Ричард Гир, а я не Джулия Робертс, но мне вдруг очень сильно хочется, чтобы этот уикенд стал особенным.

— Окей, — отзывается Фильфиневич. — Закажу еще что-нибудь из итальянского ресторана. Не против?

И снова его голос — льющееся из прошлого века эхо. Обволакивает, порождая сумасшедшее благоговение.

— Нет… Не против.

После оформления всех необходимых заказов мы разбредаемся по ванным. Дима, естественно, бесконечно долго купается. Я же управляюсь минут за десять. Но меня это не особо беспокоит. Чувствую себя вполне свободно. Покопавшись в бесценных вещах Люцифера, натягиваю боксеры, футболку, спортивные штаны и толстовку. Под струями горячей воды вроде и согрелась, но дрожь почему-то не проходит. Возможно, стоило бы просушить волосы. Но я не привыкла таким заниматься. Хорошенько протираю пряди полотенцем, и на том все.

Не дождавшись хозяина, спускаюсь на первый этаж. А чтобы нескучно было, переношу в гостиную песиков и, расположившись с ними на ковре, включаю телевизор.

Щенки практически сразу от меня удирают. Виляя хвостиками, принимаются за изучение новых территорий. Приглядываю за ними, но по большей части пялюсь в экран. И все равно не получается сосредоточиться на разворачивающемся действе.

Слишком много всего в голове. Ее раздирают противоречия.

Я не понимаю, что я здесь делаю. Не понимаю, как после всего поддалась на провокации и уговоры Фильфиневича. Не понимаю своего личного желания быть здесь.

— Нравятся черно-белые фильмы? — вырывает меня из размышлений Дима.

Боже, я так увлеклась рефлексией, что не услышала, как он подошел.

— Не то чтобы очень… — шепчу я сипло, отвечая на его вопрос. — Неожиданно захотелось.

Сердцебиение учащается.

Прежде чем взглянуть на Люцифера, неосознанно расширяю глаза. А когда сталкиваемся, размыкаю и рот. Втягиваю через него кислород.

Что сказать?

Чувствую себя исключительно странно.

Внутри все накаляется, бурлит и порхает.

Я петарда и бабочка. Не иначе. Два в одном. Ощущения круче, чем во время самого сложного танцевального прыжка и изящного выхода из него. Фейерверки и сопутствующие им колебания прекращаются, когда звонят в дверь, и Дима уходит принимать заказы.

[1] And I will always love you (англ.) — Я всегда буду любить тебя. Строчка из песни Уитни Хьюстон.

Если я сделаю то, что ты хочешь…

Снова привычная реальность падает. Снова я не я.

Ау, индивид? Куда, блядь, урыл?

За окном льет дождь. В гостиной погашен весь свет, а исходящее от плазмы чб-зарево — мизер, неспособный рассеять внушенную моему извращенному воображению интим-атмосферу.

В распоряжении кресло, кушетка и два дивана, а я валяюсь на ковре рядом со Шмидт и чертовой псарней. Ах да, рядом еще клубника, которой ведьма подпитывает свою колдовскую силу. Она кайфует, пялясь в экран, а я хуею от вида сливок на ее губах. Подвисая на сюжете, служанка не сразу их облизывает. А уж когда облизывает, в рот отправляются и липкие пальцы. В очередной раз поражаюсь тому, что эта ее дурная привычка так вштыривает! Кто-либо другой подобными действиями вызвал бы сугубо омерзение.

—Поцелуй меня. Поцелуй меня, как в последний раз, — льющийся из динамиков объемный звук заполняет собой все пространство.

Нет шансов не услышать.

Шмидт краснеет и смущенно кусает губы. Повернувшись ко мне, смеется.

Я веселья не разделяю. Не в силах. С трудом таскаю в себя и из себя воздух. Во мне будто какой-то мотор сдох. Хотя сердце пашет исправно. Даже чересчур рьяно.

Думаю о том, что Лия сказала, будто бы я должен постараться, чтобы ей было интересно. А сделать ни хрена не могу.

Я хочу ее рот. Хочу раздеть догола. Хочу загнать в ее ведьмовское тело член.

С каждой гребаной секундой накал усугубляется.

Дураку понятно, что я нуждаюсь в системном предупреждении, с которым появится возможность переключиться. Но мое сознание не мне, а какому-то дьяволу на руку работает. Штормит нереально. Сука, да такого эффекта ни одно запрещенное вещество не дает! Шмидт вновь сосредотачивается на экране, а я с шумным выдохом откидываю голову на подушки дивана, которого до этого касался лишь спиной.

Прикрывая глаза, невольно задаюсь вопросом: «На что, блядь, похож этот вечер?» Никак не могу подобрать определение.

Странное перемирие. Обманчивый союз. Мучительная связь.

Какова моя участь? Наблюдать и страдать? Пиздец, удовольствие.

Предо мной, как перед Гамлетом, предстает экзистенциальная дилемма: поить или не поить. Да, я в курсе, что там несколько о другом. Но суть в том, что в масштабах моя проблема ничуть не меньше.

Я хочу, чтобы Шмидт подтаяла. Вот только моя надменная натура желает, чтобы она вся со мной была. В трезвом уме. Это важно.

Да, важно. Но сколько нам еще молчать? Четверть меню итальянского ресторана оприходовали в тишине. Скоро Фиалка прикончит и клубнику. И что, мы тупо ляжем спать? Я просто не знаю, о чем говорить. Блядь, да, конечно, знаю… Только не с ней!

Разве у меня есть выбор?

Испустив тяжелый вздох, поднимаюсь и плетусь в сторону бара. Шмидт отлипает от экрана. Все так же молча наблюдает за тем, как я открываю шампанское и разливаю шипучку по фужерам. Не говорит ни слова, даже когда я, подхватив бутылку и бокалы, возвращаюсь, чтобы вручить один из них ей.

Принимает.

Сука, неужели уговор «не скандалить» в нашем случае равен исключительно

Лишь после второго фужера язык развязывается.

— Что происходит? Почему ты смотришь фильмы о любви? Я не понимаю, ведьма. Это так на тебя не похоже.

Все, что я делаю, чтобы эти вопросы не звучали как начало конфликта — убираю мат, приглушаю голос, расставляю паузы и тяну некоторые слова.

— Какая любовь, Дима? — отбрехивается моя порозовевшая визави. — Это военный фильм.

Хмыкнув, качаю головой. Одновременно с этим тихо ржу. Таким образом мягко показываю, что ни хуя не верю в ее ответ.

— Что? — возмущается Лия.

Ведьма с бездонными глазами, в которых хранится таинство бытия.

Один ее взгляд вызывает у меня и гремучую боль, и глубокую печаль, и щемящую тоску, и ошеломляющую радость.

— Ничего, — буркаю угрюмо.

Шмидт щурится.

— Ты обещал, что мне будет весело. А мне не весело. Я хочу уйти.

Блядь, я ненавижу себя за это, но факт есть факт: на это заявление мой организм отзывается ебаным стрессом — грудь резко опаляет жгучим жаром, сердце принимается убойно топить, мышцы в районе шеи и плеч деревенеют от напряжения, следом за выступившим на коже потом появляется дрожь.

Я должен что-то сказать. Вот только язык в пересохшем рту вдруг разбухает и превращается в бесполезное бревно. Молчу, будто мне похуй.

Хотя более чем уверен, что глаза опровергают сей факт — таращусь на Шмидт в несвойственном для себя приступе паники.

Она же, вздохнув, возвращается к просмотру унылого кино.

Максимально незаметно перезагружаю легкие. С выдохом будто проседаю. Вязну в каком-то дерьме.

Какое уж тут веселье?

Сердце не замедляется ни на секунду. А периодами, когда особо трешовые мысли наводняют мозг, еще и ускоряется.

Почему она не уходит? А если соберется, как я ее, мать вашу, остановлю?!

Заливаю тревожность шампанским.

Сука, со Шмидт я точно сопьюсь. Психушка не за горами.

Что за хрень?

Дело ведь не только в физической потребности припарковать свой член во влажном теплом месте. Через блядскую близость я рассчитываю закрыть те вопросы, которые не способен решить вербально.

Проходит еще минут сорок.

У ведьмы стартует новый фильм. А меня, наконец, догребает.

Когда на экране снова начинаются разговоры о поцелуях, понимаю, что третьего шанса у меня не будет. Может, в вине, как принято считать, и нет истины, но в нем однозначно реально утопить свою гордость.

Остается надеяться, что алкоголь ослабил и ненависть Шмидт.

Резко подавшись в сторону, скольжу ладонью по спине служанки. Чувствуя, как она вздрагивает, веду второй рукой по ее животу и сцепляю с первой на боку в замок.

Лия дергается. Пытается освободиться. Но я уже не отпускаю.

— Со мной был твой лучший поцелуй, — выдыхаю, наблюдая за мимикой ее лица.

— Ты напился, что ли? — шепчет зверушка задушено.

— Просто признай, — настаиваю. И повторяю: — Со мной был твой лучший поцелуй.

— Мечтай!

В другой момент я бы разозлился. Однако сейчас мне хочется смеяться, ведь подтверждением моего заявления служит столь редкое природное явление, как волнение Шмидт. Его, мать вашу, в книгу Гиннесса можно заносить.

— А что, нет? — толкаю довольно, не позволяя ей вырваться. — Иди сюда, — зову нахраписто. И, не сдержавшись, сам к ней лезу. Прижимаюсь губами к тому месту на шее, где под тонкой кожей тарахтит пульс. — Иди сюда и докажи, что я не лучший…

— Нет, Дима… Нет… — задыхается ведьма, в то время как я принимаюсь влажно мусолить каждый, блядь, доступный сантиметр ее тела.

— Докажи, что не поплывешь от моего поцелуя.

— Нет!

Этот выкрик достаточно громкий, чтобы послужить определенного рода сигналом. Ослабляю тиски и отстраняюсь. Сосредоточенно смотрю девчонке в глаза.

Она явно пребывает в растерянности. Но, поймав мой взгляд, все же хохочет.

С меня смеется? Похрен.

— Иди сюда, — рычу настойчивее и вновь ее притягиваю. Вдохнув вишневый запах волос, прикрываю глаза и взбудораженно с одышкой тарабаню: — Я готов обещать тебе пол ебаного мира, Шмидт… Блядь… Весь ебаный мир!

По звуку это, черт возьми, фа диез первой октавы.

А по смыслу… Шок чистоганом.

Замерев у шеи ведьмы, впадаю в затяжной транс.

Настолько?! Настолько она мне нужна?!

Ерунда же… Я действительно критически пьян.

— Ну ты и сказочник, Дима… — оживает Лия. Снова смеется, но голос при этом хрипит и подрагивает. — Дуремар!

Да мне похую, как она называет. Все, что интересует — ее недоиспользованное тело. Точка.

— Дай мне, — выпрашиваю с неистовством одержимого. — Дай.

Так крепко Шмидт стискиваю, что сам последствий своей силы опасаюсь.

— Ни за что… — пыхтит она, упорно отталкивая. — Ты мне что сказал?

Зажимаю служанке ладонью рот, когда понимаю, что она собирается повторить все те ужасные слова.

— Забудь, — требую жестко, едва скрещиваем взгляды. — Это вранье галимое! Все вранье!

Лия молчит.

Прожигая своими горящими, словно раскаленные угли, глазами, добирается до самого чувствительного и уязвимого места в моей черной душе. Уже не удивляюсь тому, что она точно знает, куда идти. И, конечно же, ни на миг не сомневается в своих действиях — минирует и подрывает.

Это не часть войны. Это хладнокровное устранение прогнивших тканей.

Пока незаметно хватаю ртом кислород, Шмидт смахивает мою ладонь со своих губ и с горячностью выпаливает:

— Докажи, что действительно помешан на мне!

Такая формулировка, когда она исходит из уст Лии, меня пиздец как не устраивает. Это полная хуета! Я не должен подтверждать! Но я, блядь, не в том положении, чтобы выкручиваться.

Сдавленно сглотнув, мечусь по ее лицу всполошенным взглядом.

— Как? — уточняю в итоге, впервые соглашаясь с тем, что проклятая ведьма Шмидт является моим наваждением.

Ее щеки загораются.

Я, блядь, тешу себя надеждами, что это хороший знак. Сука, до последнего! Пока Фиалка не преодолевает столь ценную для меня стыдливость.

— Попробуй меня языком, — задвигает она коварным шепотом.

Нихуя себе канонада[1]…

Я, мать вашу, не злюсь. Я не злюсь! В принципе никаких особых эмоций не испытываю.

Просто отвечаю твердо, по факту:

— Нет.

Шмидт разочарованно кривится.

— В таком случае я продолжу думать, что отвратительна тебе, Фильфиневич. К счастью, я все еще способна жить с этой мыслью.

Вот после этого я свирепею.

— Ты, блядь… — сиплю я и торможу.

Сиплю и торможу. Сиплю и торможу. Сиплю и торможу.

С-с-сука…

Совершаю глубокий натужный вдох и столь же интенсивный выдох, чтобы по итогу рявкнуть:

— Ты, мать твою, понимаешь, что требуешь?!

— А как же «весь гребаный мир»? — припоминает язва мне мои же тупые обещания. — По-моему, куннилингус — это совсем крошечная часть вселенной. Не вывозишь своих обещаний?

— Ты-ы-ы… — снова выталкиваю на гудящем дрожью выдохе. Пока, наконец, не рычу: — Даже

— Окей. В таком случае отпусти меня, Дима. Потому что любое твое действие без моего вербального согласия я отныне буду считать насилием.

Сказать, что я хренею — ничего не сказать.

— Ты охуела, дама? — агрессивно выдыхаю Шмидт в губы.

— Может быть. А у тебя, походу, фильтр слетел!

Мне, блядь, приходится ее отпустить. Не насиловать же в самом деле.

Шмидт поднимается, относит спящих щенков на лежанку и уходит в ванную. Я возвращаюсь на свое место у подножья дивана, подпираю рукой голову и застываю в сраном оцепенении. Не шевелюсь, пока служанка не возвращается.

— Включи музыку, — просит она, бросая мне пульт.

Стиснув челюсти, выполняю ее, как и всегда, не особо вежливую просьбу.

Следующие полчаса пью, наблюдая за тем, как ведьма кайфует под музыку. Нет, это не хореография секса, которой жаждет моя алчная натура. По большей части Лия дурачится. Но при этом нельзя не отметить, что ее тело двигается так, словно не музыка ею управляет, а она ею. Задает ритм.

Что ж, блядь… Делаем выводы. Ей подвластен не только я, но и любой композиционный ряд. А возможно, все на свете.

Шмидт не боится быть собой.

Просто удивительно, как в одном человеке может сочетаться абсолютно невменяемая придурковатость и безумнейшая страсть.

Похрен, конечно.

Но все-таки…

Мне вдруг становится интересно: какая она, ее нежность?

«Попробуй меня языком…»

Запретные мысли. Почти преступные.

Воскрешая это условие, разъяренно смотрю на веселящуюся служанку. Убежден, что не пойду на это. Конечно, нет. Нет! Нет!!! Но, с-с-сука… Должен признать: ведьме удалось заронить в моем долбанутом организме зерно сомнения.

И это вам не какое-то там райское яблоко. Это жгучее, сверкающее и активно растущее ядро искушения.

Я хочу ее трахать.

Я. ХОЧУ. ЕЕ. ТРАХАТЬ.

Я. ТАК. СИЛЬНО. ХОЧУ.

Бред. Ерунда. Ахинея. Но я умру.

Тупость. Но я умру.

Ничтожность. Но я умру.

Я У.М.Р.У!

Шмидт же и без меня зашибись. Вон как тащится! Смотреть противно!

Залив в себя остатки шампанского, поднимаюсь на ноги и иду к ней, чтобы напомнить, кто здесь, мать вашу, хозяин.

Пора тормозить беспонтовую вечеринку.

В намерении более чем тверд. Но… Едва я приближаюсь к ведьме и случайно с ней соприкасаются, меня поражает такой силой тока, что соскочить с этой волны я уже не могу.

Шмидт прекращает танцевать. Поджав губы, отходит. Ловлю ее за руку и прижимаю к груди. Там, за ребрами, сходу пожар начинается. И ползет это пламя по всему, сука, организму.

Глаза щиплет. Сердце троит. Мозг клинит. Нервная система беспощадно лагает.

Но я все равно заставляю ведьму с собой танцевать.

Зачем? Лишь бы доказать, что имею право?

Этот долбаный медляк выкачивает последние силы.

Какого хера?

Это ведь… Фигня.

Ничего серьезного. Пшик. Одноразовая развлекуха.

— Если я сделаю то, что ты хочешь… Ты… Тоже... — запинаюсь, не в силах поверить, что реально это говорю. — Возьмешь в рот?

Душераздирающая демоница Шмидт краснеет, словно я ей хвост поджег.

И все же изъясняется она понятнее моего. Почти ровным тоном рассуждает:

— Это будет мой первый минет. И если мне не понравится, никакой долг не заставит продолжать. Я прекращу.

— Сучка… — сиплю я, разрываясь между восторгом, досадой и уже совсем смутным чувством протеста.

Нервные клетки убиты. Некому митинговать.

Шмидт молчит. Типа ей ваще амбивалентно.

Я же, как себя ни уговариваю, уже заткнуться не могу.

— Делаем так, ведьма… Я просто попробую, чтобы ты успокоилась, ясно? Минуту я лижу тебе. Минуту! И все! Поняла?

Сам себя оглушаю.

Это, мать вашу, сон? Что происходит вообще? Кто в меня вселился? Он, сука, погубит мир!

— Эм-м… Ну, окей, — мямлит служанка. — По рукам, Люцифер. Минуту я тебе сосу!

Что, блядь? После всего?

Жестко скриплю зубами.

— Ладно, ведьма. Повышаем на пять! Пять, и точка.

— О-о, нет-нет. Это уже чрезвычайно много! Мое предложение — две минуты. Я не хочу, чтобы ты кончил.

Не может, чтобы не подъебать.

Только мне официально похуй.

— Когда мой член окажется в твоем рту, счет пойдет на секунды. Так что приготовься глотать, зверушка.

Она теряет дар речи. Сука, наконец-то!

Подрываю ведьму на руки и несу наверх. Прямиком в спальню.

[1] Канонада — сильная стрельба из артиллерийского орудия.

Чем не извращуга? Уникальный экземпляр.

Секс — последнее, из-за чего стоит терять голову. Но мне об этом философствовать поздно. В моем гребаном теле проходит варварская манифестация похоти. Все настолько масштабно, что охренел бы сам дьявол.

Маршрут на подъем. Сорок шагов. Горизонт в тумане.

Мотор дымит от нагрузки. Весь грудак в копоти.

Пока добираюсь до спальни, раскаленная кожа лоснится от влаги. И это не связано с физической нагрузкой. С потом выходят пережженные нервы.

Бросаю Шмидт на кровать, выпрямляюсь и замираю. В самоваре, который я держу на плечах, закипает. Активное бульканье перемежают сухие щелчки — уверен, так образуются спайки. Мышление страдает. Смотрю на ведьму, а точнее — на ее очертания, как на что-то непонятное.

Однажды черной-черной ночью, в черной-черной комнате… Ну вы поняли. Это пиздец.

Включаю светильник. Слабая вспышка, но этого достаточно, чтобы глаза Фиалки выдали лазерное шоу.

Под моими ребрами загорается. Мышцы живота шпигует шрапнелью.

Я реально это сделаю? Без подготовки? Вот так вот просто возьму и насру на свои убеждения? И куда потом засунуть тяжесть за принятое решение?

Я привык опираться на свои желания. Действовать без цели, наслаждаясь самим процессом. Сейчас же вырисовывается странная ситуация: у меня есть цель, но нет прицела.

Что делать? С чего начать?

Я, сука, так далек от кунинга, что не просвещался даже через порно. Если попадалось случайно, всегда проматывал. Теперь что? Чувствую себя словно на экзамене. А что я исполняю, когда вытаскиваю билет с темой, которую проебал? Правильно: импровизирую.

Добро. Погнали.

Только подпишем договор о неразглашении.

Сам себя шеймить[1] не собираюсь, но, блядь… Не приведи Господь кто-нибудь узнает!

— Между нами, ок? — хриплю с непреднамеренной угрозой.

— В смысле? — кривится Шмидт.

— Чтобы никому и никогда об этом не рассказывала, поняла?! — бомблю я с излишней эмоциональностью, словно об этом уже, сука, кто-то пронюхал.

Служанка закатывает глаза и цокает языком.

— Да Боже мой, Дима…

— Никому и никогда! — распаляюсь я.

Это заставляет ее отнестись к вопросу со всей серьезностью.

— Хорошо!

— Поклянись!

— Клянусь!

Так тому и быть. Смиряюсь. Можно приступать.

Только с чего? Идей по-прежнему по нулям.

— Разденься, — командую якобы уверенно.

Пока Шмидт все стягивает, трижды передумываю и снова, блядь, решаюсь. Нахожу приложение с

— Нажмешь старт, когда я рвану, — говорю все так же грубо.

Хуй пойми, чем мы здесь занимаемся.

Едва я засекаю наготу Фиалки, в моем, сука, конченом организме барахлят все системы. Сходу. Гвалт запредельный.

Я выключаю свет.

Я включаю свет.

И снова выключаю.

И снова включаю.

Выключаю.

Включаю.

— Что ты творишь? — в конце концов, не выдерживает служанка.

И я застываю.

Три, два, один… Самоопределение исчерпано.

Резко бросаюсь к Фиалке. Наваливаюсь. Припечатываю.

Вот она… Вот…

ОНА.

Так как на мне нет футболки, а служанка обнажена полностью, стыкуемся голой кожей в области груди. От остроты ощущений нас практически одновременно сотрясает дрожь. Ведьму — с секундной оттяжкой. Вот пусть не врет, что не подчинена этой связи равно как я! Бермудский треугольник, блядь. Какой там кунинг? Я, сука, готов измерить окружность этого треугольника. И квадратуру тоже, ага. Похрен, насколько непостижима поставленная ею задача. Можно ведь пройти сквозь пространство и время, правда? Можно!

Целовать в губы служанка себя так и не позволяет. Упрямо требует аттестации снизу.

С мрачным видом спускаюсь.

Но только я залипаю на экзотическом фрукте, который мне волей-неволей предстоит сегодня попробовать, Фиалка вдруг сдвигает бедра.

— Это что такое? Как я лизать должен? Через колено? Ты, блядь, нарочно дразнишься? Это, сука, даже не дрючка мозга! Это прерванный половой акт с ним! — злюсь я.

Ведьма мне в эмоциях не уступает. Приподнявшись на локтях, лютым взглядом пронизывает.

— А что ты там высматриваешь? Ты должен делать дело, а не изучать меня!

— Хочу и изучаю, Шмидт! Я, если ты не знала, что попало в рот не кладу.

— Долбаный чистоплюй!

— Давай, блядь! — тут я уже почти рявкаю. — Раскинь ноги пошире, зверушка. Мне нужно оценить объект работы.

Лия падает обратно на матрас, с рычанием вжимает в него кулаки. Это длится секунды. Благо ее попускает раньше, чем накрывает меня. Расслабившись после серии вздохов, она разводит бедра. А заодно разводит и меня — на нервы, как на бабки. Это ограбление века.

С-с-сука…

Мой горячечный взгляд упирается в самую сердцевину запретного плода. В блестящую от влаги и шелковистую вишневую сердцевину. У крошечного отверстия сок собирается каплями. И это при учете того, что я планирую делать, должно вызывать отвращение. Должно. Однако меня распирает от вожделения. Тяжело сглатывая, я, конечно, упорно отрицаю свою жажду.

Откуда она взялась?

Пару раз я действительно присматривался к расщелине Шмидт. С чисто научным интересом. Хотел понять, чем ведьма так манит? Ну, кроме жопы. И сисек. И запаха. И губ. И глаз.

Блядь…

Ничего я так и не понял. Зато успел пристраститься и незаметно примкнуть к тайному ордену пиздовоздыхателей.

С-с-сука…

Бабочка. Вот на что похожа самая интимная и сокровенная часть Фиалки. И выглядит она как реально живое трепещущее существо. Спящее. Адски нежное. По правде, эту бабочку и хуем-то тревожить жалко.

С-с-сука…

Чем не извращуга? Уникальный экземпляр.

И все же я до последнего надеюсь, что подвиг, который я собираюсь провернуть — вынужденные меры. Крестовый поход за минетом. Естественно, мне не понравится! Рассчитываю на легкое чувство отвращения. Единожды взяв посев у ведьмы, я не заражусь куниманией. Это просто невозможно.

Мы не пишем историю. Нет. А если и пишем, то почерк у меня такой хуевый, что черт не разберет. Через неделю ни один из нас про этот случай не вспомнит.

Я не подсяду. Я не подсяду. Я не подсяду.

Но, блядь… Ее аромат. Мускусный и кисловатый. Насыщенный запах искушения. Это что-то безумно волнующее. Влечет меня. Невзирая на страхи, не дает отступить. И отвлечься на что-то иное, хотя бы мысленно, шансов тоже нет.

Я по-прежнему не знаю, с чего начинается процесс пиздолизания. Но учитывая то, что клитор является самой чувствительной частью женского организма, решаю стартовать с этой точки. Щеки горят, когда трогаю ее языком. Упругий бугорок, отзываясь на стимуляцию, тут же дергается. А может, дергается сама Шмид. Я не знаю. Уже не контролирую. Просто раскрываю ее шире, удерживаю в нужном мне положении и припадаю настойчивее, усиливая не только давление, но и зону захвата территории.

«Попробуй меня языком…»

Я пробую. И мне, блядь, нравится. Мне, сука, так сильно нравится!

Как это возможно???

Забившееся в ахуе сердце исполняет тройной аксель.

Я яростно протестую. Не хочу признавать.

Нет. Нет. И еще раз нет.

Отрываюсь от загадочной щели. В шоке таращусь на нее, не замечая даже того, что слизь ведьмы взяла мой подбородок на вязкий трос. От бешеного, мать вашу, возбуждения каменею. Но это оцепенение длится недолго. Как только микродоза колдовского нектара распадается в моем организме на атомы, я понимаю, что хочу продолжения.

Вылизать все, что есть.

Это агония страсти. Оральная стадия. Я не знаю, где брать лекарство. Сука, я ведь не думал, что когда-то до нее скачусь!

У меня, блядь, слюни текут. Чтобы скрыть это, вновь припадаю к пилотке Шмидт. Заглушая ее мякотью дикие голодные звуки, с невесть откуда взявшейся смелостью еложу языком по всей площади. В один миг на меня, как на царя Тантала, укравшего у богов Олимпа амброзию[2], обрушивается чувство вечной жажды. Пробую всю Фиалку — от клитора до влагалища. Не в состоянии себя контролировать, предаюсь животной похоти. Старательно убираю живицу с нежной плоти, а она прибывает и прибывает. Ведьма тает, как снежная вершина. На вкус ощущается крайне необычно. Ни на что не похоже.

Она слаще, чем мед. Интимнее, чем самый развратный секс. Пошлее, чем грех. Острее, чем стыд.

И трепещет Шмидт как никогда сильно. Кажется, что каждый взмах моего языка оголяет ей нервы. Больше и больше. Она стонет. И даже кричит.

Напиваюсь. Вот теперь я напиваюсь. В хламину.

Не ведаю, что за гормоны заварили эти котлы, но внутри меня бурлят тысячи источников.

Только додумываюсь ворваться языком вовнутрь лона Шмидт, над моим вспотевшим кумполом раздается пронзительный звон секундомера, оповещающий об истечении двух чертовых минут.

Я дергаюсь, стремительно отрываюсь от запретного плода. Спешно стираю с лица терпкий нектар ведьмы. Но во рту-то он остается. Продолжает дразнить воспаленные рецепторы. Заставляет желать о незамедлительной пролонгации тупого договора.

Мне ведь мало. Мне, сука, так мало!

Это все? Все? Кунимэн?

Вскидываю взгляд, в полном потрясении смотрю Шмидт в глаза.

Официально: никогда прежде мой стыд не являлся таким обширным и глубоким.

Попросту не пережить.

Обещаю себе, что больше никогда… Никогда и ни за что!

— Твоя очередь, — толкаю свирепо, сгоняя служанку с места.

Распихав подушки, сажусь

Впрочем, она и не пытается. Ползет на коленях ко мне. Этого достаточно, чтобы приблизить меня к предынфарктному состоянию. Но я же бесстрашный — лезу лапами к сиськам Шмидт. Жамкаю их, пока она не берет в руку мой вздымающийся член.

Да, блядь… Яростно шиплю. Она ведь как кипяток.

Психанув, сжимаю ладонью шею Лии и резко дергаю вверх, чтобы со всей дури впиться в мягкие губы.

Целую жадно, сердито, неистово. Увлекая в водоворот бушующей во мне страсти, заставляю дрожать и задыхаться. Насилую рот ведьмы, утверждая свое право над ней.

Как она смеет отказываться со мной целоваться?!

Снова губы горят, будто перцем намазаны. Снова. Этот огонь стреляет по языку, ползет по горлу и проваливается внутрь меня. Отстраняюсь, когда у самого дыхание спирает. Так мне хочется ее заклеймить, что, глядя на распухшие вишневые губы служанки, плюю ей в рот.

Следом приказываю:

— Соси.

И притягиваю Шмидт лицом к своей пульсирующей от похоти пунцовой шляпе. Она покорно заглатывает. По моему члену стекает слюна. Ее или моя — похрен. Потому что в следующее мгновение Фиалка, скользя по моему члену своими сочными губами, продвигается ниже. И ниже. И ниже. Мать ее, это невероятно, но она вбирает практически весь мой член.

Глубокий минет в исполнении ведьмы — это фаллотерроризм.

Растущая в моем организме ядерная реакция тотчас переходит в финальную фазу.

Я собираюсь кончить.

Ощущая, как воспламеняются расположенные по телу нервные окончания, содрогаюсь. Выдавая недюжинные децибелы и мощнейшие вибрации, протяжно стону. Этот плотный звук быстро переходит в рваный хрип, едва я чувствую в семенном канале жгучее давление.

И вдруг Лия идет на подъем и выпускает изо рта мой член.

— Какого хрена? — негодую я, тщательно скрывая за грубостью отчаяние.

Служанка не менее возмущенный взгляд вскидывает.

— Ты не включил таймер… — шепчет сбивчиво.

— Сейчас он нам не нужен, — рычу я.

— В смысле? Как я должна знать, сколько мне сосать?

— Соси, пока не накроет.

— Меня или тебя?

— Блядь, Фиалка… Просто соси.

Больше она ни звука не издает.

Наклоняясь, вновь обхватывает мою головку губами. Я запутываюсь пятерней в кудрявых волосах, когда пытаюсь их убрать, чтобы получить обзор на ситуацию. И едва вижу эту пошляцкую картину, толкаюсь навстречу своему счастью.

Пару секунд наблюдаю, а потом, слегка придушив сладкую ведьму, притягиваю ее ближе. До тех самых пор, пока острый подбородок не упирается мне в яйца. Лия не дергается. Расслабляется и принимает. Позволяет медленно трахать свое горло. На большую амплитуду я не способен. Вытаскиваю член изо рта служанки, когда полностью теряю над ним контроль. Напор спермы столь велик, что дергается весь шланг. И я, как ни пытаюсь быть аккуратнее, словно сопливый юнец, забрызгиваю все — губы, щеки, глаза, лоб, волосы и даже сиськи Шмидт. Меня разрывает от удовольствия. Бьюсь в конвульсиях. Сотрясаюсь. Кульминация не прекращается так долго, что кажется, скорее я сдохну, чем прервется поток. Но все опасения бесследно уходят, едва все стихает.

— Я хочу еще, — сиплю шокированной Шмидт. — Две на две. Снова. Согласна?

[1] Шеймить — стыдить.

[2] Отсылка к древнегреческому мифу о царе Тантале, который за свои преступления был обречен на вечные муки голода и жажды. Стоя по горло в воде, он не мог достать воды и, видя близ себя роскошные плоды, он не мог овладеть ими: как только он открывал рот, чтобы зачерпнуть воды или поднимал руки, чтобы сорвать плод, вода утекала и ветвь с плодами отклонялась. Отсюда пошло выражение «танталовы муки».

Ты обалдел, родной?

У человеческого организма есть замечательная особенность — как только нам становится хорошо, мы напрочь забываем плохое. Я и раньше это замечала. Охотно пользовалась для сохранения ментального здоровья. И лишь сейчас задумываюсь, что в определенных аспектах жизни эта способность грозит чертовой опасностью.

«После того, что ты мне наговорил, даже магнитное поле бессильно!»

Ах, какой изумительный пиздеж…

Я могу решать задачи по высшей математике, теоретической физике и практической химии. Могу отличить Ван Гога от Гогена. Могу цитировать Ницше.

Но, черт возьми… Я ни хрена не могу сопротивляться той дьявольской силе, которая связывает меня с Фильфиневичем!

Нулевая защита.

Любой контакт с ним наполнен тайным смыслом. А тот в свою очередь является моей глубинной уязвимостью.

«Это просто страсть!» — пытаюсь отбрехиваться перед судом своей внутренней идентичности, пока не найдена разгадка мистического тяготения.

Нужно бы притормозить с ласками, врубить сарказм на полную, жестко высмеять душегуба… Дойти в своих шуточках до хрипоты. Я ведь богиня сатиры! Мом[1] отдыхает! Лишь на издевках позволено садить голос. Однако я убиваю голосовые связки на стонах удовольствия. Когда каждый, даже самый похотливый взгляд Фильфиневича пропитан лютой потребностью, трезвые мысли подают в отставку, бросая мой мозг с двумя извилинами, обе из которых отвечают за наслаждение. Первая — за мое, вторая — за Димино. Это, понимаете, как импорт и экспорт. Незаконный, конечно же. Никаких деклараций мы не оформляем, потому что завтра, когда вернется к работе мозг, об этом нельзя будет помнить.

Интересно, какая мне, к черту, разница, хорошо ли Люциферу? Зачем мне это?

«Может, затем, что ты в меня влюблена!»

Глупость, конечно! Это как не было правдой, так ею и не стало.

Все в порядке. Я никогда не полюблю Фильфиневича. Нет такой опции.

Господи… Ну, как же он смотрит! Разве можно в ком-то настолько сильно нуждаться?! Почему я??? У него ведь кандидаток — бери не хочу! Характер этого желания — неизведанная материя.

Никак не могу поверить, что брезгливый нарцисс согласился на куннилингус. Я ведь просто так выдвинула это условие… В надежде, что он отстанет! А он такое выдал!

Пребывая в некоторой растерянности после первого орального опыта, четкого согласия на второй заход не даю, но Дима набрасывается, едва возвращаемся из душа. Подминая под себя, целует. И если вернуться к Ницше, то я бы заметила: «Тот, кто сражается с монстрами, должен следить за тем, чтобы самому не стать монстром. Пока ты вглядываешься в бездну, бездна вглядывается в тебя». Поцелуи Люцифера — настолько мощная энергия, что рушатся законы мира. Так и формируется новая реальность, в которой электричество существует в молекулах воздуха, земля вибрирует от напряжения, гравитация усилена, а течение времени ускорено.

Мы не вытерлись. Мокрые капитально. С волос Фильфиневича капает мне на

«Докажи, что не поплывешь от моего поцелуя…»

Боже… Как же меня несет!

Я не то что плыву… Я таю. Пачкаю простыни и пробирающегося мне между ног душегуба. Он явно не против. В этом плане у Мистера Совершенство, как и прежде, отказывает первый принцип идеальности — принцип маниакального чистоплюйства. Он раздвигает мои бедра шире и добровольно измазывается в вязкой слякоти моего возбуждения.

Боже… Что это за звук? Я почти подвываю, когда член Фильфиневича задевает клитор. Одно долбаное скольжение, и в паховой области рассыпаются искры. Это еще не оргазм, но ощущения очень острые. Я вскрикиваю. Не мешает даже то, что Дима в этот момент продолжает одержимо зализывать мой рот. Когда же мне все-таки удается увернуться, проходится влажными губами по шее, оттягивает зубами сосок.

И снова я ору.

А он лишь крепче впивается — поймав грудь ладонью, сосет пульсирующую вершину с такой интенсивностью, словно рассчитывает и из нее добыть какую-то жидкость.

Мое сердце решает, что с него хватит. В неудачных попытках совершить самоубийство, с нарастающей силой врезается в ребра. И Люцифер это, конечно же, чувствует. Однако не останавливается. Своими жадными ласками он доводит меня до исступления, вынуждая не только одурело стонать, но и позорно подмахивать бедрами. Безумное удовольствие прошивает тело, когда толстая дубина демона елозит между моих распухших от желания половых губ.

И вдруг он отстраняется. Сосредотачивая на мне взгляд, краснеет.

— Эм-м… Думаю, пора приступать ко второму периоду, — заявляет пренебрежительно, словно его, блин, кто-то заставляет это делать. — Врубай таймер.

«Две на две…» — вспоминаю и заливаюсь красками стыда следом за побагровевшим Люцифером.

Спасаясь от смущения, собираюсь выпалить, чтобы не сравнивал оральный секс со своим гребаным баскетболом, но язык немеет. Пока я справляюсь с этим недугом, Дима спускается вниз и ныряет лицом между моих трясущихся бедер.

Видеть его там — начало сердечного приступа.

А уж чувствовать…

— О-о-ох-х… — протягиваю на выдохе, когда он припадает ртом к пылающей влажности.

Практически вслепую жму на экран, чтобы запустить отсчет времени, и падаю обратно на матрас. Распластавшись, задыхаюсь. Тело буквально выкручивает от наслаждения. Спазмами и конвульсиями поражает не только мышцы, но, кажется, даже кости.

Меня подбрасывает.

Уверена, если бы кто-то додумался подключить ко мне электрическую систему усадьбы, я бы долбанула ее такой силой, что обесточило бы не только земли Фильфиневичей, но и близлежащий академгородок.

«Ты невкусная!» — невольно вспоминаю выданные Димой оскорбления.

Нет, я, конечно, и так знала, что это ложь. Но как же сладко все-таки видеть, как ему на самом деле вкусно! С той самой безумной жаждой, которая не перестает меня поражать, сколько бы мы не занимались сексом, он раскатывает сочащуюся из меня влагу между моих половых губ, собирает ее языком, пробует, издает какие-то урчащие звуки, натужно вдыхает запах и снова лижет, не пропуская ни миллиметра плоти.

Я бесстыже кричу и кладу ладони Диме на голову. Усиливать давление нет потребности, он и так вжимается до такой степени, что у меня под веками загораются звезды. Все, что я делаю, безотчетно. Просто инстинкты.

Поерзывая ступней о простынку, со стонами стягиваю ее подгибающимися пальчиками. И одновременно с этим руками зарываюсь демону в волосы.

Нет, это невозможно терпеть… Невозможно!

Закидываю ногу Диме на спину. Лютый треш, но я зачем-то постукиваю пяткой по его лопатке. Постукиваю и скулю.

Ох ты ж чертов щитомордник!

Фильфиневич впивается зубами мне в клитор. Кусает его, а затем с той же дурью, с которой обычно терзает мои соски, всасывает. Не выдержав полноты сумасшедших ощущений, я прогибаюсь в пояснице, отрываю от матраса таз, и таким образом мой лобок оказывается на возвышении. Душегуб с влажным причмокиванием отрывается. Вскидывает на меня затуманенный похотью взгляд. И снова помимо животного голода в его темных глазах мерцает смущение. Губы припухшие, красные, мокрые и блестящие от моего секрета. Скулы горят. И это та-а-ак мило… Господи, та-а-ак возбуждающе!

Спустя мгновение лицо Люцифера, конечно, принимает более привычное выражение — недовольное. С ним же он давит ладонью мне на живот, заставляя опуститься обратно на матрас. Пару секунд хмуро смотрит мне между ног, будто не решаясь на новые ласки. Благо это длится недолго. Не успеваю я расстроиться, его ресницы, дрогнув, опускаются, а сам он, втянув носом воздух, впивается в мою плоть, словно в мякоть райского фрукта.

Трепещущий бугорок клитора охотно отзывается на ласку вражеского рта. Стенки влагалища сжимаются, откровенно требуя член. Фильфиневич это каким-то чудом улавливает и вставляет в меня палец.

— О-о-о… — хватаю ртом воздух, ощущая, как по телу распространяется предшествующий оргазму колючий жар. Едва это пламя достигает головы, сердце будто дополнительный реактор активизирует. Яростный грохот разбивает мою грудную клетку с такой силой, что кажется, вместе со мной в этот миг затрясся весь мир. — О-о-о… Боже… Боже…

Трахая меня пальцем, Дима продолжает настойчиво и сосредоточенно лизать мой набухший клитор, концентрируя на нем все свое внимание.

— О Боже… Да… Да… — тарахчу я, неосознанно дергая графа за волосы. Но едва мое лоно пронизывает первый серьезный спазм удовольствия, срабатывает гребаный таймер. — Не-не-не… Не сдавайся! — протестую в отчаянии, что вновь останусь без разрядки. Но он все-таки прерывается. И я, приподнимая голову, ору, словно фурия: — ДИ-МА!!! Тебе, что, трудно?! Мне осталось чуть!

Толком не вижу его, потому как перед глазами разноцветные блики мелькают. Зато хорошо, несмотря на бешеные удары сердца, слышу:

— Умоляй меня, зверушка.

Ох, Люцифер… Подловил!

— Умоляю, — шепчу я, утопая в новых волнах жара. И тут же все порчу истошной претензией: — Дождался, дурак?!

— Ты просишь без уважения… Давай повежливее, малыш. Ты сможешь. И не забудь обращение, Фиалка.

— Какое, к черту, обращение? — рычу я. — Дон Корлеоне?!

Пока ведем переговоры, Дима непрерывно кружит пальцем вокруг входа в мое влагалище. Не дает остыть, но и не позволяет кончить.

Еще этот чертов секундомер… Продолжает пищать!

— Ты должна сказать: «Умоляю, мой Господин». И так, чтобы я поверил, что ты этого хочешь.

Ну, подлец! Ненавижу!

— Цена меня не устраивает. Спасибо. Справлюсь

«Господин» выглядит крайне потерянно.

— Ладно тебе… Че орешь-то?.. Ну, не злись, Ли… — шепчет чуть громче, чем побитая собака.

С какого-то перепуга сжимается сердце. Хорошо, что я слишком зла, чтобы к нему прислушиваться.

— Ты меня дважды обманул! — выкрикиваю на пределе эмоций.

— Я бы продолжил… — бормочет маньяк совсем поникшим тоном. — Добро, продолжу. Ложись.

Я лишь сильнее злюсь.

— Одолжение он мне делает! Поздно! Теперь сам умолять будешь, чтобы вкусить мой плод!

Трескаю ладонями по широким плечам парня. Стукаю вдобавок ногой. Матерясь, он ловит мою ступню рукой и пытается удержать. Но я изворачиваюсь и спешно соскакиваю с кровати.

Беспорядочно размахивая руками, бойко отстукиваю пятками в сторону ванной.

— Подожди… Эй? Але, борзота! — горланит барин с наездом. — Ты должна мне две минуты!

— Срать я хотела на все, что тебе должна! — рявкаю уже у двери.

И прежде чем хорошенько ею громыхнуть, показываю герою-любовнику фак.

Замка нет. Все-таки это личная спальня господина всея коттеджа. Я об этом прекрасно знаю. Но, полагаясь на брезгливость Люцифера, рассчитываю, что врываться следом он не станет. Я ведь сказала, что в туалет иду. Вот пусть остерегается.

Однако едва я настраиваю воду в душе, дверь ванной с подачи психопата влетает в стену.

Дернувшись, я резко оборачиваюсь. Не переставая дрожать, настороженно слежу за его приближением. К слову, колышущееся перед разъярённым извращенцем копье несколько отвлекает — приглушает страх и пробивает на смех.

Кто ты, воин[2]? Аха-ха.

Я бы реально расхохоталась, если бы не адское возбуждение, которое этот древний человек вызывает.

В память врезался тот дикий минет, который он из меня выбил. Ужас, какая пошлость. А мне понравилось. Вкус чертового члена, его жар, трепет, напор… Я бы хотела повторить этот опыт. Но в связи с возникшей на фоне физической неудовлетворенности обидой, стойко строю злой вид.

— Ты обалдел, родной? Сгинь прочь! — хриплю, пытаясь перекричать шум воды.

Для наглядности указываю рукой на дверной проем.

Но Фильфиневич продолжает шагать. И шагает до тех пор, пока не оказывается вместе со мной под обрушивающимися с потолочной душевой лейки каплями.

— Это ты обалдела, родная, — свирепо шепчет он, наклоняясь лицом к моему лицу. — Я тебя не отпускал.

[1] Мом — бог насмешки, злословия и критики в древнегреческой мифологии.

[2] Отсылка к фильму «Троя».

Не много ли ты хочешь, Дима?

«Я тебя не отпускал…»

Эта претензия расходится по моему сознанию множественными отзвуками.

Я замолкаю. Не смею что-либо говорить. Выражаю неповиновение исключительно взглядом. Но и его при желании можно побороть. И Дима, конечно же, именно это и делает. Упершись лбом в мой лоб, давит до тех пор, пока не притискивает к стене.

С гуляющим нервным вздохом опускаю веки.

И как только мое сознание погружается в темноту, ощущения усиливаются. Серьезнее всего страдает сердце — в него будто инъекцию допинга вводят. И вот оно увеличивается в размерах, накапливая в процессе попросту сумасшедшее количество энергии. Ширится, ширится… Пока не заполняет всю грудь. Прекращение роста — чей-то хладнокровный расчет, чтобы банально не разорвать на кусочки, а обречь на более длительные мучения, когда разросшаяся махина принимается за циркуляцию крови.

В голове становится так шумно, словно там взлетают сотни вертолетов. Тело тяжелеет. Ноги слабеют.

Вжимая ладони в стену позади себя, какое-никакое равновесие ловлю.

Жду, что Дима поцелует.

Странно… И зачем это мне?

Но поцелуев не случается. По крайней мере, в верхние губы. Спустя пару секунд после того, как исчезает давление мужского тела, улавливаю практически невесомое влажное касание в районе гениталий.

Распахиваю глаза.

Так и есть — Люцифер на коленях у моих ног.

О-о-о, черт…

Едва я это вижу, носящаяся по организму кровь воспламеняется. Превращаясь в горючее, в большем своем количестве она устремляется к промежности. Там и до того все ныло от возбуждения, а уж после этого начинается настоящий чувственный пожар.

— Боже…

Да, я пылаю. Но мне хочется сгореть.

Дима, ко всему, вскидывает взгляд, чтобы посмотреть мне в глаза. Господи, тот самый смущенно-похотливый взгляд, который доводит меня до предела.

— Черт…

Скользнув ладонью мне между бедер, он заставляет расставить ноги шире. Подаюсь охотно, но с трудом. Опираясь всем весом на стену, рисую ступнями на полу душевой какие-то странные пунктирные линии. Естественно, что эти судорожные движения не дают того открытия, на которое мы с Димой рассчитываем, но, тем не менее, он проталкивается вперед и впивается своим горячим ртом в мою жаждущую разврата плоть.

— О-о-о… Б-боже…

Это так прекрасно, что я готова заплакать.

Миг, и обе мои руки в волосах Фильфиневича. Теряя над собой контроль, оказываю ими конкретное давление. Кроме того, оторвав задницу от плитки, подаю себя как на блюдечке и толкаюсь остервенелому в своем голоде рту демона навстречу.

Подбирая тянущиеся из меня выделения, он с потрясающей легкостью загоняет в мое лоно сразу два пальца. И не просто загоняет. Ими Дима меня трахает. Это почти так же кайфово, как при поршневой работе дубины господина. Стимуляция клитора же делает ощущения безумно яркими.

— О-о-о… Боже… Боже… Умоляю…

Вероятно, мой мозг все же запомнил это слово. Срабатывает, как рефлекс. Нашел-таки, гад, кнопку управления! Впрочем, до тех пор, пока он воздействует на нее языком, я решаю об этом не беспокоиться. Раздразненный крошечный бугорок давно превратился в радиолокатор. И стоит Фильфиневичу заняться им прицельно, на подстанции разворачивается техногенная катастрофа. Однако эпицентром взрыва все равно является мое влагалище.

Всхлипываю от удовольствия. Кричу. Содрогаюсь всем телом. Буквально рассыпаюсь. Пульсирую так бешено, что в клетках вспыхивают очаги боли. А на финальных спазмах вдруг резко обмякаю. Только Дима спасает от падения. Целуя в губы, разносит по моему рту вкус интимного секрета. Дикость, но когда мы его разделяем, это действует словно афродизиак. Распаляюсь, несмотря на то, что лишь недавно кончила. Это возбуждение наполняет меня энергией.

Пока длится поцелуй, мы непрерывно трогаем друг друга руками, тремся телами и издаем различные сексуальные звуки.

— Теперь ты, Ли… — хрипит Фильфиневич, заглядывая в глаза. — Пососи у меня.

Как я могу отказать, когда он подкрепляет просьбу тем самым смущенно-похотливым взглядом и открытой демонстрацией потребности?

— Хорошо, — шепчу едва слышно.

Меняемся местами. Фильфиневич встает под стену, а я опускаюсь перед ним на колени. Никак мне не удается детально рассмотреть член. Едва я оказываюсь на его уровне, крупная пунцовая головка с мутноватой капелькой предэякулята тут же толкается

В который раз удивляюсь, как нечто настолько огромное, твердое и рельефное может быть таким нежным. Странно, конечно, но дубина неандертальца завораживает. И что самое главное, сражаться с ней желания не возникает. Напротив, хочется приручить монстра. Пхах. Вероятно, это возможно, если относиться к штуковине… Нет, не с долбаным уважением. Думаю, здесь всего-навсего нужна ласка.

Слышу, как у Димы перехватывает дыхание. А через секунду глохну от его грубого стона. Одновременно с этим улавливаю, как он содрогается. И меня саму перетряхивает до мурашек. Дернув плечами, инстинктивно подаюсь назад, и член с влажным звуком покидает мой рот.

— Эм-м… Боже…

Глядя на покрытого слюной зверя, невольно расширяю глаза. Он колышется прямо перед моим носом, дразня мои нервные окончания своим сексуальным запахом.

Да уж…

Мужской половой член — это то, что можно приводить в пример, рассказывая о том, что лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать. Все вовсе не так уныло, как расписано в учебнике. Я не перестаю изумляться реальной анатомии.

Сглатываю, когда понимаю, что во рту слишком много слюны собралось. После этого осевшая на рецепторах терпкость мужского желания ощущается еще острее. Очевидно, без примеси разбавителя пряность приобретает более насыщенный вкус.

— Тебе нравится, Шмидт? — прилетает довольно-таки неожиданно. Ведь я успела забыть, что штуковина, которую я так увлеченно разглядываю, пришита к реальному человеку. — Скажи, зверушка, тебе нравится мне сосать?

К реальному оленю, если быть точнее.

И вовсе меня его грязные разговорчики не возбуждают.

Фигня, что краснею. С выдающимся актерским мастерством закатываю глаза.

— Да, Владыка, — шепчу умышленно-трепещущим тоном. Жамкая мощную хреновину пальчиками, преданно смотрю барину в глаза: — О, милостивый господин, мнится мне, что лучше твоей бубуки на всем белом свете не сыскать.

При виде того, как меняется лицо Фильфиневича, с трудом сдерживаю хохот.

Он же, поскрипев зубами, цедит:

— Хочешь, чтобы у меня упал? Не дождешься!

Отобрав управление, демон сам сжимает пальцами свой член и зачем-то стучит им мне по губам. Я такого дебилизма предвидеть не могла, поэтому в процессе лишь испуганно моргаю и издаю те бибикающие звуки, которые обычно, играя, с помощью пальца выдают годовалые малыши.

Как ни странно, Дима не смеется.

Пронизывая ошалелым взглядом, почти миролюбиво просит:

— Покружи по шляпе языком, ведьма.

Боже…

Что такое шляпа, я могу лишь догадываться.

Поколебавшись, тщательно облизываю головку фаллоса. Замедляюсь, когда в рот попадает еще капелька предэякулята. Морщусь, чтобы скрыть, каким возбуждающим эффектом эта жидкость для меня обладает.

— Теперь пососи, — командует Фильфиневич отрывисто, быстро водя рукой по стволу.

Выполняю и это требование. Прижав язык к уздечке, обхватываю головку губами и совершаю сосательные движения.

— А-а-х… Блядь… — сипит он, посылая в мое тело яростную дрожь. — Хочу всю тебя обкончать, Ли… Залить спермой… И чтобы ты глотала, тоже хочу…

Я не могу ответить, так как мой рот занять членом. Мычу извечное «дурак», возмущенно глядя ему в глаза, но получается не особо разборчиво.

— Соси, соси. Не стесняйся.

Это я и делаю. Точнее, продолжаю делать, когда рука Димы вдруг находит мою грудь и принимается катать между пальцами сосок.

Боже…

Резко стискиваю дубину губами. Громко втягивая носом воздух, в панике смотрю на душегуба.

— Соси, соси.

К счастью, он никогда не узнает, что в этот момент я борюсь с собой, чтобы не начать теребить клитор. И хорошо, что мы в душе, потому что подо мной явно собирается лужа.

Сосу я не так долго, как хотела бы. Вскоре дыхание Фильфиневича становится критически тяжелым. И он заставляет меня взять глубже.

— Еще… — подначивает, неотрывно контролируя процесс зрительно.

А чуть позже и физически — обхватив мою голову руками, толкается бедрами, пока та самая шляпа не достигает задней стенки моего горла.

На этой стадии погружения он, как и в первый раз, быстро долбит мой рот.

Его собственный рот большую часть времени остается открытым. Каждый раз, когда мне кажется, что из него вот-вот капнет слюна, он с рваным вдохом облизывает губы.

Хочу ли, я чтобы Люцифер снова плюнул? Не знаю.

Мне некогда об этом думать. Я сосредоточена на том, чтобы делать короткие вдохи между варварскими толчками.

И… О Боже мой… Наконец, его дубина начинает пульсировать.

Мышцы моего живота непроизвольно сжимаются. Чтобы развеять это напряжение, со сдавленным стоном вращаю бедрами.

— Терпи, Ли… — рыкает Дима глухо.

А затем врывается в мою глотку особенно глубоко.

Охренел, блин?!

Моя диафрагма резко сокращается. Демон подается назад. Но полностью не выскальзывает. Едва мне удается сделать вдох, покоящийся на моем языке член дергается и наполняет мой рот горячей и пряной семенной жидкостью. Инстинктивно глотаю, дабы не захлебнуться. Кашляю, грудная клетка ходором ходит, из глаз льются слезы, но при всем при этом я проживаю эйфорию, которую обычно ощущаю при собственном оргазме.

Пить до дна, как говорится, мне не доводится. В какой-то момент Фильфиневич извлекает член из моего рта, чтобы, как он и оглашал ранее, забрызгать густыми потоками мои лицо и грудь. По соскам долбанутый фетишист еще и размазывает… Буквально втирает, заставляя меня трястись от нахлынувшего, словно штормовая волна, желания.

— Сравняем счет, — бросает Дима решительно.

Понять ничего не успеваю, как он поднимает меня на ноги и припирает лицом к стенке.

— Прогнись, — последнее, что слышу.

Потому что едва выполняю требование, губы Люцифера оказывается между моих ягодиц. Пока я задыхаюсь в смущении, он уже реализует задуманное — кружа пальцем по скользкому клитору, страстно трахает мое лоно языком. И, конечно же, целенаправленно бросает меня за край. Не проходит и минуты, как я, разбившись в одуряющих конвульсиях, с дикими криками кончаю.

После, как только отходим, моемся и даже чистим зубы. Однако в спальне все продолжается.

— Блядь, Шмидт… Из тебя снова течет…

— Не текло бы, если бы ты не лазил там пальцами!

Я на боку лежу. Спиной к демону. Но этот дурак не отстает, лапает непрерывно.

Подсунув руку мне под шею, прижимая к себе, едва ли не в удушающий захват ловит. И толку, что я раздираю ногтями его предплечье.

— Хочу сунуть член в твою щелку, — влажно мычит он в ухо. — Давно там не был.

— Нет… — протестую я, содрогаясь.

Но он уже елозит своей чертовой дубиной у сочащегося входа.

— Это

— Везде, блин, твоя?! Лечись!

Кричу, а у самой от вожделения сводит живот и трясутся конечности.

— Я лечусь. Доктор прописал мне траву[1].

— Валерьянку, что ли?

— Фиалку.

— Идиот, — выдыхаю напоказ. — Это не трава, а цветок.

— Мне похуй. Главное, эффект.

— Угу…

— Повернешься лицом? Подмять хочу.

— Не много ли ты хочешь, Дима? Не повернусь!

Отказ барина не устраивает. Сам меня разворачивает.

А я… Только этого и жду.

Глаза в глаза. Звонкие поцелуи. Надсадное дыхание. Скольжение члена по воспаленной плоти. Принимая первый толчок, закрываю глаза. Какое-то время просто лежу, тихо наслаждаясь близостью. Но долго бездействовать не получается. Едва начинает потряхивать от удовольствия, активно включаюсь в процесс и, как следствие, вскоре получаю третью фантастическую разрядку.

Фильфиневич держится. Трахает еще около получаса. Я в шоке от дистанции. Немного бешусь: такую шутку испоганил! Как теперь без «пяти минут»? Так или иначе, приходится молить о пощаде.

— Я устала, Дим. Все болит.

— Понял.

За три секунды догоняется, будто только того и ждал. Оставив меня в покое, с довольной ухмылкой заваливается спать.

Ух, Люцифер!

[1] Отсылка к песне «Трава» гр. БУМЕR.

Я просто сплю, Ли. Просто сплю.

Сон — экстраполяция вечерних событий. В черно-белых тонах, естественно. Антураж точь-в-точь как в тех фильмах, которые смотрел со Шмидт накануне. Вот только сюжет не для большого экрана. Процесс упоителен, но табуирован. В сюрреалистичной винтажной спальне я повторяю урок. А после беру Фиалку сзади.

Бля-я-адь… Дал бы этой киноленте десять звезд.

— Хватит меня лапать. Я спать не могу. Сейчас уйду в другую комнату.

Странно… Голос служанки, но я же вижу, что не она это говорит — рот занят другим.

На всякий случай напоминаю:

— Я тебя не отпускал.

И, блядь… Кадры сменяются, словно на чертовой перемотке, занося меня в самый конец фильма. Вижу Фиалку в чудной кружевной сорочке. Но не это главное. А то, что из-под ее груди торчит беременный живот. Меня бросает в холодный пот. Вздрогнув, так сильно сжимаю Лию, что она айкает.

— Ты меня задушишь, дурак!

Снова понять не могу, как Фиалка может это выпалить, если я вижу, как она, наглаживая раздутый «шар», улыбается.

Мое сердце сходит с ума. Пульс разрывает виски.

Что за бред? И почему мне это нравится?

Слышу свой хриплый стон и рваное бормотание, пока суматошно ерзаю ладонями по телу Шмидт. На ощупь она плоская — сто раз проверяю. Но, блядь, меня по-прежнему во всех смыслах бомбит.

— Я думаю, у нас будет дочь.

— Нет-нет-нет, никаких дочек!

Она, блядь, в своем уме?!

Видимо, нет. Качнув головой, смеется.

Беспонтовый фильм! Выключайте!

Но пленка мотает дальше. Пока я не оказываюсь в критическом, мать вашу, положении. Фух, Боже… С этой самой дочкой на руках. Ничего кошмарнее мне в жизни не снилось. Грудь сжимается, и душат слезы. Сдавленно скулю. Скулю от чувства невосполнимой потери.

Почему так больно?

Пока я держу убеждение, что оплакиваю свою свободу, сверток исчезает, и мы с Фиалкой остаемся вдвоем. В совершенно другом месте — на чужой территории.

Чувствую, как ей страшно. Никаких слов не надо.

Неожиданно для себя заявляю:

— Не бойся. Я всех порву.

И снова какая-то фигня происходит — ее губы не двигаются, но я четко слышу голос:

— Пф-ф… Я никого не боюсь. Мне жарко. Отлепись, наконец! Это все, чего я хочу! Дима? Дима? ДИ-МА!

— Не ори, а то трахну.

— А сейчас ты что делаешь?

— Я просто сплю, Ли. Просто сплю.

Наутро Золушка сбегает. Вместо чертовой туфельки трусы на полотенцесушителе оставляет.

— С-с-сука…

Меня, конечно же, захлестывает эмоциями. Сначала топит. Затем сжигает. А по остатку уже тупо колошматит.

Как она посмела сбежать? Осмыслить не способен.

Твой Идол:Ты где? Я тебя не отпускал!

Гребаная ведьма читает и, знаете, что отписывает?

Твоя Богиня:Занята.

Одно слово. Одно, блядь, слово! Но какое, мать вашу, бесячее!

Твой Идол:Где? И чем?

Больше ответов не приходит.

Твой Идол:Шмидт??? WTF???????????????

Ноль на массу.

Какой толк закидывать ее сообщениями, если она молчит? Да и зашквар все это! Не по мне!

С долбаным трудом заставляю себя закрыть приложение. Но кипеть не прекращаю. Особенно когда узнаю, что чертова зверушка отключила геолокацию.

Вот на хрена???

Да и пошла она после всего!!!

Твой Идол:Можешь не возвращаться XD

С-с-сука… Зачем я это пишу?! Не знаю! А удалить кишка тонка.

Применяю все способы обесценивания личности человека, дабы вытеснить Шмидт из себя. Только это не так-то легко, когда за грудиной запускаются обратные процессы и начинают требовать обслуживания. Жжет адово сильно!

Навожу внешний марафет. Но с внутренним беспорядком ни хрена сделать не могу. Спотыкаясь через лающую псарню, бегу из дома. Без какой-либо цели прыгаю в тачку. На автопилоте направляюсь в большой город, чтобы через час обнаружить себя рассекающим район, к которому Шмидт прикреплена по прописке. Тупость, возможно, но я, блядь, рассчитываю, что в какой-то момент она появится на улице.

С-с-сука, да, конечно, тупость!

— Че надо? — рычу с раздражением, принимая телефонный вызов.

— И какого хера ты, черт, опять без настроения? — выбивает через динамик Тоха.

— А какого хера я должен быть в настроении? — бешусь еще сильнее.

«У меня, блядь, служанка снова без трусов рассекает. Так еще не пойми где! Я должен радоваться, что ли?!» — это вслух, безусловно, не озвучиваю, но изнутри так и рвет.

— Короче, Граф, умерь свой жеребячий пыл. Я по делу, — протягивает Тоха лениво, делая паузу в лучших традициях МХАТа. — Кирилюк звонил. Хочет во второй половине месяца игру поставить.

И на кой мне эта информация?

— Прокурора нет, — напоминаю сухо.

Тоха хмыкает.

— Чует мое сердце, скоро прилетит.

— Ты, блядь, прям обо всех все знаешь, — бубню я, перестраиваясь. Свирепо сигналю, когда не впускают, хотя по факту сам нарушаю. — Ебаный ты, сука, дятел! — гаркаю в добавку.

— Это ты мне, олень?

— Не тебе, лось! Дятлу! Что непонятного?!

— Все понятно, — ржет сохатый. — А белка там рядом не сидит? Проверь. К примеру, на плече.

— Ускакала к тебе. Принимай.

— Ставлю чайник.

— Молодца. А лучше пузырь доставай.

— Третьим будешь? — приглашает невозмутимо.

— Не, не могу. Не пью.

— А вот это похвально. Так че тренеру говорить? Ты будешь?

— Нет. Скажи, что я умер. А воскреснуть планирую только в сентябре.

— Без шансов, — вяло отражает Тоха. — Кирилюк сначала нам всем яйца вырвет, а потом велит тебя откапывать.

— Так, а хули ты у меня что-то спрашиваешь, если без шансов?!

— Чтобы ты не

— Я пиздец как тронут.

— Слушай, мой тебе совет: залижи у Шмидт прощение и поправь свое настроение, пока кого-то не убил.

В этот момент я чуть сам себя не убиваю, пролетая через круг напрямую. Хорошо, что это не на «двух столбах[1]». Только палисадник скашиваю.

Сука, ну, погоди! Через час во всех новостных каналах!

Да и похрен.

На выезде из цветника успеваю благополучно вырулить, чтобы не задеть движущиеся по полосам круга машины.

— Так ты будешь на игре?

— Да! — рявкаю на весь салон. — Все, Тох, иди на хуй.

— На связи, психопат.

— На связи, доктор.

Еще около часа кружу по городу. Без результата.

Возвращаюсь домой злой, как сатана. Еще и эти, мать вашу, щенки… Снова чуть с ног не сбивают!

— Пшли вон! — ору на них басом.

Но у них характер, блядь, матери. То бишь малахольной Шмидт. Страх неведом. Таскаются за мной, куда бы я ни пошел.

«Может, голодные?» — додумываюсь в какой-то момент. — «Придется кормить…»

Накидываю полные миски и, наконец, плетусь на террасу. Только вот и одной сигареты не удается скурить, как набившие животы псы выскакивают следом. Правда, сходу мимо меня устремляются — пробежав через газон, залетают в кусты.

«Сука, и угораздило же…» — сержусь на самого себя.

Что теперь с ними делать? Одним глазом приглядываю. Мало ли… Замираю в удивлении, когда один из хвостатых приносит в зубах палку.

Разве этому не надо учить?

Эксперимента ради беру деревяшку и бросаю во двор. Щенки, буксанув по плитке, тут же уносятся за ней. Не успевает палка коснуться земли, один из пятнистых ловит ее в воздухе и несется обратно ко мне.

— Я не собираюсь с вами играть, ясно? Пусть это делает ваша мать! — грозно выдаю я. И тут же сдуваюсь. — Черт… Ладно, последний раз.

Но на деле этот последний раз не меньше, чем на десятый круг ползет, когда из дома, со стороны прихожей, вдруг раздается шум.

Машинально сглатываю и медленно поворачиваю голову.

Окно в три стекла и гостиная в двенадцать метров, увы, не мешают рассмотреть идущую от входа Шмидт. Нагруженная какими-то пакетами, она как ни в чем не бывало направляется в кухонную зону.

Неосознанно совершаю несколько шагов в сторону, чтобы встать в широком дверном проеме террасы и посмотреть на ведьму без фильтров.

— Привет, — бросает она исключительно ровно, едва пересекаемся взглядами в незащищенном пространстве.

И розовеет. Это единственная реакция, по которой можно судить о каком-то волнении.

У меня же спазмами всю грудь и низ живота прошивает. Да и харя, уверен, тоже краснеет, дай Бог, хоть я и сохраняю утяжеленный вид покерфейса. Не отзываюсь лишь потому, что тупо опасаюсь подать голос и зазвучать, как отсасывающий дерьмо из толчка вантуз. Затыкаю рот дымящей сигаретой. С прищуром глядя на Шмидт, глубоко затягиваюсь. После выдоха отворачиваюсь и якобы спокойно бросаю принесенную псарней палку.

Лия, судя по всему, открывает холодильник и выгружает в него принесенные продукты.

Бля-я-адь…

Я, сопля, и минуты не выдерживаю. Волочусь в дом и с понтом утолить жажду втискиваюсь рядом со Шмидт. Глушу энергетик, как бэха — масло.

Благо проглатываю все, что успел набрать в рот, прежде чем служанка, продолжая выкладывать в лоток яйца, будничным тоном сообщает:

— Ночью ты кончил в меня.

Заторможенно моргнув, со скрежетом сминаю пятерней алюминиевую тару в хлам.

— А ты кончила? — все, что додумываюсь спросить, разбиваясь в догадках, в какой именно момент моего бреда у нас с Фиалкой был реальный секс.

Заметив, как она поворачивается, чтобы не тушеваться, мрачно хмурюсь.

— Это все, что тебя волнует? Мне пришлось выпить таблетку экстренной контрацепции, — говорит Шмидт, глядя мне прямо в глаза. Я пытаюсь как-то реагировать, но суть в том, что в ответ на озвученную информацию в моей башке возникает затяжной звон. — Держи чек из аптеки, — схватив мою руку, шлепает мне его на ладонь. — И вот еще из супермаркета, — припечатывает вторым.

Я отмираю.

И…

Бля-я-адь…

Не то чтобы что-то умное придумываю.

— Тебе налом или на карту?

Служанка таращится как на полоумного. Что, конечно, недалеко от правды.

— Люблю хрустящие бумажки. Но сейчас лучше на карту. Я коплю.

— Диктуй цифры.

Вот так вот искаженно происходит возврат потраченных средств. Меня самого это шокирует. Однако ничего адекватного я из себя вытолкнуть не способен.

Как только транзакция подтверждается, сразу же ухожу обратно на террасу. Пристроив задницу на парапет, глядя в одну точку, долго-долго курю. Какие-никакие движения совершаю, лишь когда зверье приносит палку. Но и им это в один миг надоедает. Так что стою и тупо травлюсь никотином.

Лия появляется на улице после наступления темноты.

— Пойдем ужинать, — зовет ровным тоном.

А у меня внутри снова все, на хрен, со щемящей мукой скукоживается.

— Не хочу, — бросаю хрипло.

Но едва Шмидт поворачивается, чтобы уйти, резко подаюсь за ней. Подаюсь и замираю, не посмев даже коснуться. Она в том же положении столбенеет. Вполоборота. Словно бы разрываясь между стремлением бежать от меня сломя голову и безумным желанием остаться.

Зачем мы смотрим друг другу в глаза? После этого напряжение усиливается настолько, что дышать невозможно. В чертовом зрительном контакте такие бешеные эмоции сталкиваются, что кажется, в воздухе они и взрываются. И после этого за моей грудиной вновь сочится жгучая, как жидкий огонь, боль.

— Обиделся? — спрашивает служанка без какой-либо деликатности.

То ли снисходительно, то ли даже презрительно…

— Да пусть меня покрасят, не обижаюсь, — выдыхаю сипло. Давлю до конца, несмотря на жуткое ощущение, будто поймал сам себя за кишку и тяну весь этот запутанный узел через рот наружу: — Просто ты не выполнила взятое на себя обещание. Ты лживая зверушка. А я лживых не люблю!

— А я — высокомерных, и что теперь? — парирует Фиалка с вызовом, скрещивая руки на груди.

— Ничего! — толкаю в бессилии отрывисто.

— К твоему сведению, Дима, я тебе не обещала сидеть здесь безвылазно до понедельника. Твои ожидания — исключительно твои проблемы.

Безусловно, я злюсь.

Как не злиться, если она с таким безразличием вываливает всю эту хрень, в то время как моей гребаной душе не дает покоя бесконечное желание обладать.

Сука, да все мое нутро уже буквально трясет.

А потому выдаю я полнейшую чушь:

— Мне похуй, что ты обещала, ясно? Ты беглянка, Шмидт. Моя беглая рабыня.

Поймав ее за руки, пытаюсь силой привязать к себе. Вот только она так же яростно упирается, не позволяя прижать к груди. И

— Уймись, идиот, — шипит зверушка.

— Обними меня, если хочешь, чтобы я тебя простил, — задушено тарабаню ей в висок я. — Обними!

— Пф-ф… — фырчит, обдавая горячим и сладким дыханием. — Сдалось мне твое прощение!

А у самой при этом взгляд плывет.

Что за упертая ведьма?!

— Где ты была?

— Не твое дело! Я не обязана отчитываться!

— Лия, — цежу с нажимом.

Она шумно вздыхает.

— Нужно было съездить к бабушке, иначе она бы приехала сюда. И поверь, плохо стало бы всем! Тебе — в первую очередь!

Перевариваю информацию частично. То, что к родственнице — принимаю во внимание. Остальное — похер.

Хочу поинтересоваться, какого черта отключала геолокацию, но стремно признаваться перед служанкой, что пытался ее искать.

— Почему не предупредила?

— Потому что не обязана!

— Лия, — снова давлю.

— Потому что ты — придурок, который слышит только себя! Ты бы меня не отпустил!

Я скриплю зубами.

И…

— Допустим, — соглашаюсь героически.

Шмидт фырчит, будто вот-вот обратится в дикую кошку.

Что ей еще не так?

Я на взводе. Но не хочу продолжать сраться. Хочу совсем другого. А как это получить, не знаю. Отпускаю ведьму, чтобы остыть. Бросаю прибежавшей собачьей банде палку и со вздохом опираюсь обратно на парапет. Направляя взгляд в ярко освещенный двор, вцепляюсь дрожащими пальцами в сигарету, губами ее стискиваю и с тихим треском напряженно затягиваюсь.

И вдруг… Едва не давлюсь дымом, когда Шмидт подлезает под бок и, обвивая руками мой торс, прижимается.

Какое-то время молчу, выравнивая сбившееся вмиг дыхание.

А когда удается чуть успокоиться, шепчу, выдавая то, что застряло в мозгах:

— Так ты кончила?

— А ты как думаешь?

— Думаю, если бы я оставил тебя без разрядки, синяков бы на мне прибавилось.

Вишневые губы растягивает магическая улыбка. Я тоже не могу сдержаться — ухмыляюсь. Обнимая ведьму свободной рукой, притягиваю ближе к груди.

[1] Два столба — белая башня с гербом Одессы, расположенная на перекрестке с круговым движением у западного въезда в город.

Я не хочу это обсуждать.

— Ты реально понимаешь, что здесь написано?

Звонкий голос Фиалки не только подсвистывает от удивления, но и рокочет от негодования.

Что опять не так? Не понимаю.

Мало того, что отец переиграл выбранную мной тактику — третий рабочий день отсиживаться в офисе не позволил. Семь часов по производству таскал, засирая мозги «секретными», мать их, технологиями. Так еще дома Шмидт, вопреки моим горящим сексуальным ожиданиям, объявила, что снова кровит, и возжелала вернуться к на хрен никому не нужному расследованию.

Юный следопыт, бля. Холмс отдыхает.

Мой эксклюзивный «last minute» невостребованно тлеет.

С-с-сука… Накрутил же себя так, что даже мысленная визуализация окрашенной алым бабочки не ослабляет стояк.

Интересно, как это выглядит…

Блядь, о чем я только думаю?! Так нельзя!

Нельзя, но я рассчитывал дома разгрузиться. С помощью Лии, естественно. Не вручную же! В конце концов, в том, что я теперь рабочий человек — ее вина. Хоть она и не в курсе, однако в предыдущие вечера справлялась на ура.

— А ты не врешь? — давлю я с прищуром.

— Насчет чего? — хмурится зверушка.

— Насчет крови.

— В смысле?

Харя горит от смущения.

И вообще, чувствую себя обиженным долбоебом, но все же с шипящим шорохом заканчиваю мысль:

— Ну, может, придумала, что так действует экстренная контрацепция, чтобы меня отвадить.

Служанка с иронией вздергивает бровь:

— Мне снять трусы, чтобы ты убедился? — выписывает уничижительным тоном.

— Нет, — рыкаю я взбешенно.

Стиснув челюсти, заставляю себя прервать зрительное насилие над Шмидт. Опуская взгляд вниз, невольно утыкаюсь им в пожелтевшие листы чертовой папки.

— О Боже, Дим, это ведь настоящее чудо, что ты понимаешь корявый почерк древнего химика! Я устала слепнуть! Думала уже просто вернуть этот материал в лабораторию и взять на исследование другой, — тарахтит Лия, придвигаясь ближе.

На ковре сидим — это, сука, становится тревожной привычкой.

У меня ноги согнуты — пятками упираюсь в пол, коленями пружиню в стороны. Водруженные на них руки тоже вовсе не так расслаблены, как может казаться — пятерней одной нервно сжимаю запястье второй.

Всего лишь задевая меня плечом, ведьма пускает по моему телу электричество и заставляет мой желудок фигачить двойное сальто.

— Ты чем весь день занималась? — бубню угрюмо, поглядывая исподлобья на объект своего больного желания. — Отлеживалась, да? Радовалась, что меня нет? А я работал!

Что меня особо кошмарит — в последнее время все мои претензии Шмидт воспринимает с таким снисхождением, словно я всего лишь дятел, к беспонтовой чеканке которого она адаптировалась.

И вот сейчас… Вместо вспышки служанка в очередной раз лениво кривит губы и закатывает глаза.

— Я тоже работала, Дим, — оповещает ровно, а по сути, отмахивается.

— Да дрыхла ты! — пилю я на взводе. — Если бы не дрыхла, что-то бы мне написала!

Пиздец теория, да?

Из Испании звонят. Стыд не признают, но так как все всегда пеняют на них, настаивают на незамедлительном рециклинге вопроса.

Соррян, ребят. Я не в ресурсе.

— С какой стати мне тебе писать, Дима? — припечатывает Шмидт с холодком. — Если тебя так интересует чистота, можешь взять белый платочек и пробежаться по поверхностям. Я за свою работу отвечаю.

Хуй там меня интересует чистота.

Совсем другие интересы натягивают до звона нервы.

— Ты скучала по мне, — выпаливаю ей в лоб в подспудной надежде препарировать таким образом загадочный ведьминский мозг.

Реакций — рать. А если точнее, одна. С той самой приставкой в виде глухого согласного «с».

— Нет, конечно, — флегматично отражает малахольная служанка. Схватив из вазы конфету, отправляет ту в рот. Откусывает край конуса и сосредоточенно смотрит на начинку. — Ты точно заработался, Димочка. Подкрепись.

Если бы мы реально снимали фильм, это было бы частью скрытой рекламы — эстетичной, но все же раздражающей.

Сука, лучше бы мы так гондоны популяризировали! Тогда бы Шмидт не пришлось глотать гормоны и, как следствие, кровить.

По-тихому закипаю. Однако помня все предыдущие стычки, в позицию нападения переходить не спешу. Слишком растерян.

Надо собраться с мыслями.

— Димочка! — выдыхает Фиалка взбудораженно, едва успев прожевать шоколад. — Ну, читай же скорее весь отчет! Интересно, что там написано!

Все, что ей от меня нужно.

Есть вариант уйти в отказную, но, черт, тогда, вероятно, Шмидт тупо свалит домой.

Скрипнув зубами, склоняюсь над треклятой папкой.

— Двадцать пятое мая одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года, — читаю мрачным тоном, без какого-либо энтузиазма. — Партия номер четыреста семнадцать дробь

— Ой, ладно, — перебивает меня Лия. — Опустим имена! Давай к сути, Фильфиневич! Ума не приложу, как ты находишь среди этих бесконечных петель буквы! Я должна бы ввернуть шутку о том, что ты отточил мастерство, читая рекомендации своего лечащего врача. Ахаха. Но я промолчу!

Сглотнув, напряженно прочищаю горло. А едва только вскидываю на Шмидт взгляд, глотку снова пережимает.

— Да уж, молчи, зверушка, — хриплю на автомате.

Сказать бы еще что-то… Но огонь в ее глазах, несмотря ни на что, неохота гасить.

— Читай же, Дима! Читай!

И я снова склоняюсь над папкой. Пока перечисляю указанное в отчете оборудование, периферийным зрением вижу, как Лия кивает и загибает пальцы.

— Угу, угу, угу… Это все понятно, — бормочет она. — Угу, угу, угу…

Ступор у нас двоих случается, когда я озвучиваю использованные в процессе производства сырье и реактивы. Таращимся друг на друга ошалелыми глазами и ни слова не говорим.

Сердце гулко ударяется о ребра. И этот грохот быстро нарастает до тех пределов, когда кажется, что тебя либо оглушит, либо разорвет на куски.

Вашу мать…

Я слышу шумный выдох, но не сразу соображаю, что исходит он от меня.

— Ли… — шепчу без какого-либо понимания, что говорить, просто потому что молчать уже невозможно.

Не надо быть никаким химиком, чтобы понимать…

— …твои предки занимались изготовлением запрещенных веществ?

Но я, блядь, не могу в это поверить.

А потому разъяряюсь:

— Эй, только не надо делать из меня наркобарона, ок?! Наверняка есть разумное объяснение. Это ведь тридцатые годы, Шмидт! Алкалоидные растения широко использовались в медицине! Элементарный пример, тупо навскидку: для производства долбаного сиропа от кашля! Или ебучей настойки от диареи! Обезболы, в конце концов!!!

— Да… Использовались в медицине… И сейчас что-то используется… — соглашается Фиалка совсем неуверенно. Что меня конкретно сражает — в ее глазах стоят слезы. — Но законное изготовление препаратов никогда не происходит в подвалах, Дим. К чему такая конфиденциальность? Это слишком… Слишком заморочено, не находишь? Да и… Какое отношение к медицине имела твоя семья, Дим?

И тут я, не зная, чем крыть, затыкаюсь.

Поднявшись на ноги, принимаюсь бессознательно метаться по гостиной. Нервными движениями рук взъерошиваю волосы. Честно? Хочется вцепиться в них изо всех сил. И возможно, выдрать. Или же просто оттянуть, чтобы заорать. Хрен знает! Я в раздрае! Скольжу вмиг задрожавшими кистями дальше. Натягивая кожу, растираю онемевшее от потрясения лицо.

— Это какая-то хуйня… какая-то хуйня… какая-то хуйня… — топлю задушенно, без особой сознательности. Пока не заставляю себя тормознуть перед подскочившей на ноги служанкой. — Слышишь меня, Шмидт? — горланю в ее сторону с гребаной угрозой. — Все это полная хуйня!

— Окей, — толкает она сдавленно. — В таком случае давай для уверенности спустимся в лабораторию и посмотрим другую документацию.

Безусловно, я соглашаюсь. Больше Лии туда рвусь. Не заморачиваясь над осторожностью, без промедления мчим к особняку, врываемся в танцевальный зал и проходим в таинственные коридоры проклятого подземелья.

Хватаю тот самый факел, поджигаю и, ориентируясь на память, из-за которой меня тотчас начинает плющить, устремляюсь в сторону лаборатории.

Шмидт отстает. Что-то вопит мне в спину. Не реагирую. И, как следствие, в нужное помещение влетаю в одиночку. Пристроив факел в держатель на стене, врубаю электрический свет, бросаюсь к шкафам и принимаюсь суматошно копаться в собранных там папках.

Пока изучаю содержимое отчетов, актов и протоколов, словно загнанный зверь дышу.

Один документ — и у меня встают дыбом волосы. Второй — стопорится дыхание. Третий — скручивает, на хрен, живот. Четвертый — раскалывается череп. Пятый — трещит сердце.

Сомнений быть не может.

— Производство было массовым, — толкаю я севшим от гребаного шока голосом, как только инициирую рядом с собой Шмидт. — И это не сироп от кашля.

— Эм-м… Может…

— Я не хочу это обсуждать, — высекаю грубо, швыряя последнюю из изученных папок на стол.

Тяжело выдохнув, упираюсь в искореженное временем дерево ладонями. Две секунды тишины, не больше. А после я, мать вашу, как заору! Разъяренно ринувшись в атаку, которой требует моя душа, сгорая в агонии боли, сметаю с поверхности стола все мензурки, пробирки и колбы. Стекло с резким звоном разлетается по лаборатории на осколки. Этот пронзительный звук сотрясает обе наши реальности, разрушая установленный между ними контакт. И на этом я не успокаиваюсь. С тем же агрессивным отчаянием штурмую шкафы. Рассекаю руки в кровь. Но что мне до них, когда у меня разорвана в клочья душа!

— Дима… Дима… Димочка… — прорывается в мое затравленное сознание голос, который способен ужаснуть и приворожить, взбесить и возбудить, окружить нежностью и ею же заразить, поставить на колени и возвысить, ранить и излечить, уничтожить и воскресить.

Стискивая руки в кулаки, оборачиваюсь. Впиваюсь плывущим взглядом в Фиалку. Сердце содрогается, на последнем издыхании дает бой и поднимает при этом такой вой, что все живые и неживые существа глохнут. Я слышу их потусторонний писк. Из-за него пошатывается моя концентрация. Но я обхватываю грозящую соскочить с плеч голову ладонями и, покачиваясь, иду на Фиалку. Каждый метр непосильным трудом преодолеваю. Так что когда, наконец, добираюсь, едва не съезжаю на складывающихся гармошкой ногах на усеянный осколками цемент.

— Фиалка… — роняю на выдохе и обвиваю ее тело руками.

Покидающий мой рот странный влажный звук крайне похож на рваное всхлипывание. Торможу его, утыкаясь губами в пахнущие вишней волосы. Прикрываю веки, и перед моими веками взрываются звезды.

— Фиалка…

Сжав окровавленными ладонями ее лицо, нахожу рот и вжимаюсь в него с такой силой, будто иначе не смогу совершить следующий вдох. Грудная клетка тотчас расширяется. Спустя две секунды, на выдохе, ее внешнюю оболочку и содержимое прошивает сотнями импульсов.

Фиалка размыкает губы. Поцелуй перерастает в шквал. Но в этом шквале нет хаоса. Чистая сила. Могучая стихия, которая поднимает нас на ступень выше — очередную стадию неосознанной, но дико крепкой близости.

Если ты где-либо хоть словом обмолвишься…

Вероятно, прозвучит исключительно пафосно, но из подземелья в тот вечер я возвращаюсь другим человеком. Ошеломляющие сведения из далекого прошлого старинного рода, гордостью за который я жил, оставляют в моей душе неизгладимый, словно выжженое клеймо от тавра, след.

Нихуевый привет, согласитесь?

Я не просто оглушен раздобытой с подачи Шмидт информацией. Я ею разгромлен.

Шмидт… Блядь, Шмидт…

Она была со мной в лаборатории, слышала о запрещенке, видела всю ту жесть, что я творил, позволила в припадке

Обернувшись, пригвождаю служанку взглядом.

— Если ты где-либо хоть словом обмолвишься… — стартую реально жестко, как натуральный живодер.

Но не заканчиваю. Не могу.

Тот стержень, о котором до настоящего времени лишь слышал, заявляет о своем наличии внутри меня. Вот только работает обнаруженный механизм странно — преодолевая мой юношеский инфантилизм, накручивает на этот стальной бур половину моих внутренностей. Я, блядь, попросту лишаюсь возможности говорить.

Что еще за хрень? Почему, мать вашу, так больно? Разве не должен этот прут давать мне дополнительную мощь?

Я дебил, что думал, будто сила — это легкость?

Да, я дебил.

Сердце, превращаясь в пресловутый камень на душе, становится обузой. Тяжело стуча, тянет на дно.

Глаза Фиалки сверкают чувствами, которые мне сейчас особенно сложно переваривать. Это обида и грусть. На гнев мне плевать. Если бы она бросилась с кулаками, не сопротивлялся бы. Однако Лия, скрещивая на груди руки, остается на месте.

— Ты сейчас серьезно, Дим? Вот эти все допущения, предупреждения, угрозы и психологическое давление... Это серьезно?! Такого ты обо мне мнения? Думаешь, побегу всем рассказывать? Ну ты… Ты сволочь, скажу я тебе, Дим! Ты сволочь!!! — горланит ведьма путанно, выражая поразительную степень волнения. — А говорил еще, что мы можем друг другу доверять! В чем твое доверие?! Ты так низко меня ценишь! Считаешь, я стервятник?! О Боже! Боже!!! Все, что я в тебе ненавижу, не связано с прошлым твоей семьи! Это ты сам! Ты сам, Дима!!!

— Не ори, — все, что могу прохрипеть в ответ, будучи потрясенным тем, что разболтало похлеще меня.

С какой стати? Я просто в ахуе.

— Буду орать столько, сколько захочу, ясно?! Хозяин, блин!!! — разъяряется служанка дальше. — Боишься, что из-за гнилого прошлого твоего гребаного дворянского рода понизится твоя собственная ценность? Это тебя беспокоит? Ну, признайся же! — кричит, пихая в мое окаменевшее сердце штыком. И прокалывает же! Нащупав уязвимое место, пронизывает насквозь. — А меня никогда не волновало, какая у тебя фамилия! Не волновало, какие титулы носили твои предки! Не волновало, какой вклад они внесли в развитие города! Я всегда видела только тебя, Дима! Только тебя!!! Но ты кретин, ясно?! Потому что никогда этого не понимал! Никогда! Боже, ты точно кретин!!! Боже! Всегда им был!!! Я тебя так ненавижу, что готова разорвать на куски! С первого дня! С первой встречи глазами! Разорвать или… или… или… — сорванный голос Фиалки понижается, теряя не только громкость, но и уверенность.

То же смятение выражает и ее взгляд. Это задевает сильнее, чем крик. Раздирает, словно она и вправду добралась до нутра когтями.

— Хватит! — рявкаю, тупо закрывая ей рот, потому что не знаю, как реагировать.

Я, блядь, даже осмыслить все, что вывалила Шмидт, не в состоянии. Я, блядь, растерян. Я, блядь, разбит.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. Но ведьма, мать вашу, не дает мне технично слиться. Обгоняя, преграждает путь.

— Нет, не хватит, Дима! Ты не имеешь права вымещать на мне свои негативные эмоции.

Наблюдали ли вы когда-нибудь за тем, как закипает сложная жидкость? При нагревании она выталкивает на поверхность пузырьки воздуха. Один за другим те собираются в центре. Этот процесс прекратится, если вовремя вырубить огонь. Однако если продолжить подогревать, завоздушенные капли начнут выскакивать по краям ёмкости, и ситуация примет опасный оборот. Нечто подобное происходит со мной — круг пузырей замыкается, и содержимое моей растерзанной души яростной волной устремляется наверх.

— Мои негативные эмоции? — взрываюсь я. — Какие, на хрен, негативные эмоции, Шмидт?! Это ты орешь, словно с цепи сорвалась! Со мной же все в порядке! Я тебе сразу сказал: мне похуй на то, что здесь происходило ебаных сто двадцать лет назад! Похуй!!! Но если ты проболтаешься, я тебя убью! В ту же секунду! Не задумываясь! Так, сука, понятно?!

В глазах сумасбродной служанки появляется недвусмысленный блеск. Это моя вина. Это я, дабы превратить зыбучие пески в стекло, подорвал в ее организме атомную бомбу. Это все я. Все я.

Жалею ли? Адски.

— Да простят меня Эдуард Дмитриевич и Катерина Ивановна, но тебя, Нарцисс Ганджубасович, вероятно, под воздействием тех самых запрещенных препаратов зачали! С утекшим сто двадцать лет назад сроком годности! Иначе я не знаю, как такие дегенераты получаются!

Бросаюсь на ведьму. Хватаю руками за плечи. Ума не приложу, что сделать собираюсь. Но когда она агрессивно дергается и прикладывает меня ладонями в грудь, сразу же отступаю.

— И это ты мне, мать твою, говоришь, что чернуха подземелья не влияет на отношения?! Новую точку прикола нашла? Лживая дрянь!

— Идиот! Клинический!

— На хрен пошла отсюда!!!

— Вот и пойду! Баран!

— Вот и вали!!! — ору, вопреки тому, что чувствую. Не хочу ведь, чтобы уходила. Не хочу! Но терпеть ее присутствие все сложнее. Так трясет, что кажется, еще минута, и рассыплюсь. Именно потому я, мудак, добавляю: — Все равно бесполезна сейчас. Перестанешь кровить, приходи.

Глаза Лии сверкают лютым пламенем.

— Не дождешься, ирод! Помирать будешь, не приду!!

Да я уже… Умираю. Стоит ей только очутиться по ту сторону громыхнувшей двери.

И что я делаю? Иду за ней. Но не затем, чтобы, как обычно, догнать. На хрен. Просто провожаю, блядь, ведьму домой. Она это видит, когда оглядывается. Показывает мне фак. Я не отвечаю. Нечем.

Едва Шмидт скрывается в доме для прислуги, возвращаюсь к себе.

Без сил падаю на кровать. Пытаюсь отключиться. Только вот реализовать это стремление мешают скулящая у двери псарня.

Какого хрена?

— Пошли вон, блядь! — рявкаю грозно, уже понимая, что патруль не уймется. Приходится вставать. — Вы, сука, бессмертные, что ли? — гремлю, когда щенки с радостным лаем влетают в спальню и несутся прямиком на мою кровать.

Что-то душит изнутри, когда понимаю, что они ищут Шмидт. Следом за псарней на этот запах подгребаю. Утыкаюсь мордой в подушку, на которой она эти ночи спала. Вдыхаю на весь объем легких. Даже разлегшиеся рядом щенки не мешают. Только в груди, сука, такая боль распространяется, что лучше бы уже реально сдохнуть. Когда возня мелких шкуренышей стихает, слух поражают влажные хрипы личного производства. Не знаю, к какому типу эти звуки отнести. Знаю лишь то, что проживаю нечеловеческие муки.

Лежа в кромешной темноте, пытаюсь понять, почему это гребаное прошлое ранило настолько сильно. Дело ведь не только в растоптанной гордости и подорванной чести. Помимо этого я раздавлен чувствами, которые не могу постигнуть, потому что

Не хочу я в этом копаться. Довольно.

Два протяжных вдоха. Чей-то задушенный, словно потусторонний, стон. И я медленно погружаюсь в забытие.

Блуждаю в астрале, как у себя дома. Привык к этим странным сновидениям. В какой-то мере даже рад возвращению. Иду во тьме, двигаясь на самый громкий звук. Изначально кажется, что грохочет барабанный бой. Но как только вдыхаемый мной воздух наполняет запах свежей пеньки и машинного масла, я понимаю, что это шум производственных станков.

В запыленное окно просторного кабинета ударяет яркий луч катящегося к закату солнца. Постепенно картинка приобретает ясность. И я обнаруживаю себя за огромным письменным столом.

— Девять, восемь, ноль… Девятьсот восемьдесят!

Это число в графе «Рабочая сила» оставляет моя рука. А озвучивает его сидящий напротив меня ребенок — девочка. На глаз никогда бы не определил, сколько ей лет. Но я откуда-то знаю, что ей четыре года. Как и то, что в прошлом месяце у нее был день рождения. В мае. Девятнадцатого.

По позвоночнику шпарит жар. Разбившись на пояснице, он охватывает низ корпуса и стремительно движется вверх. Всплески такие, будто волны разбиваются о бетонный пирс.

— Зачем тебе столько цифр, папочка?

Спрашивая это, Авелия водит пальчиком по графам производственного плана, но смотрит при этом мне в глаза.

Сердце сжимается с такой силой, будто кто-то целенаправленно рукой стиснул. А я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чувствую, будто реально на своем месте. Будто уже много лет управляю канатным предприятием. Будто этот ребенок в самом деле мой.

— От этих цифр зависит работа нашего предприятия, а вместе с тем жизни почти тысячи человек.

Авелия забавно хмурит бровки. Какое-то удивительное чувство, распирая грудь, заставляет меня рассмеяться. Но понимая, как важно общаться с ребенком на равных, я сохраняю серьезный вид.

— Ты уже такое писал, — заявляет дочь, доставая откуда-то из-под стола деревяную фигурку АНТ-40. Прочесав самолетом по всем бумагам, со знанием дела добавляет: — Я видела.

— Писал, милая, — подтверждаю с улыбкой. — Я делаю эти расчеты перед каждым новым кварталом.

— Что такое квартал?

— Это период в три месяца. Так как в году их двенадцать, имеем четыре четверти по три месяца. Понимаешь?

Авелия кивает.

— Четыре раза по три месяца? Три и три, и три, и три. Все вместе будет двенадцать!

— Умница.

— Нам нужны сырье, машины, энергия и люди, верно?

— Верно, Ави.

— Но раз ты в прошлом квартале все посчитал, зачем снова считаешь?

— Затем, что каждый квартал мы увеличиваем производство на пятнадцать процентов. Чтобы достигнуть нужных результатов, я рассчитываю свежие значения по количеству необходимых ресурсов.

Малышка задумывается совсем ненадолго. После чего кивает и, очевидно, потеряв интерес к теме, спрыгивает со стула на пол.

— Папа! Папа! — выкрикивает с заразительным энтузиазмом, оббегая письменный стол, чтобы взять меня за руку. — Пойдем скорее к людям!

Я поднимаюсь и подхватываю Авелию на руки. Прижимаю к груди с неведанной мне ранее любовью и невыразимой тоской, которая точит душу подобно кислоте. С гордостью несу дочку в цех, где с гулом сотен машин скручиваются не просто канаты, а плетется история.

Между станками, контролируя ровность и натяжение нитей, снуют простые рабочие — суровые и порядком уставшие. Но при виде нас с Авелией все, как один, улыбаются.

— Я вот не перестаю удивляться, девочки… — доносится до меня шепот, который каким-то странным образом перебивает шум машин. — Как же надо любить ребенка, чтобы с малых лет таскать ее за собой везде, куда бы сам ни пошел!

— И не просто таскать… Рассказывать обо всем, что знаешь! Учить!

— Девчушка рассуждает как взрослая!

— Да, умненькая. И все благодаря отцу!

— А помните, как люди злословили, что Альфия Назировна не смогла родить хозяину сына? Глупцы!

Подскакиваю среди ночи. Виски разрывает. Да и в остальных частях тела еще таится глухая боль. Пытаясь вдохнуть достаточное количество воздуха, задыхаюсь. Тяжело идет. В груди будто какая-то спица застряла. С дико колотящимся сердцем встаю с кровати и срываюсь в путь.

Улица. Сад. Дом прислуги. Крадусь в потемках.

Тихо отворяю дверь в комнату Лии. Так же аккуратно, несмотря на слабость в руках, прислоняю и закрываю изнутри на ключ. Лишь поймав в фокус спящую Фиалку, совершаю требуемый организмом глоток кислорода. Когда с облегчением выдыхаю, девчонка открывает глаза.

— Ты пришел... — протягивает она сонно.

Не уверен, что заслуживаю столь спокойную реакцию. Есть вероятность, что все это происходит в мороке ее сна. Но, блядь… Я в таком отчаянии, что готов воспользоваться абсолютно любой возможностью.

Скидываю одежду и быстро забираюсь под одеяло.

Глаза Лии расширяются, когда со стоном прижимаю ее к себе.

— Прости… Не ори… Я псих… Виноват… Прости… — тарабаню я сбивчивым шепотом. — Я здесь… — сглатываю с таким трудом, словно мне не ебучую гордость проглотить пришлось, а булыжник. — Я здесь, потому что не могу без тебя.

Фиалка едва заметно кивает. А может, и не кивает вовсе… Блядь… Блядь… Я не знаю.

Она просто закрывает глаза.

— Давай спать, — шелестит сухо и, ныряя мне под подбородок, прижимается крепче.

Я напрягаюсь, зажмуриваюсь и испускаю последний тяжелый вздох. Только после этого по моему телу вместе с теплом растекается исцеляющая благодать.

…сила, которая будет существовать вечность.

Снова эта песня. Когда ее слышу, на коже проступают мурашки. Мозг зудит, так хочу ее вспомнить. Но все, что я способна воспроизвести — мелодичное мурлыканье. Нечто подобное делает и Альфия, вытягивая ритм без слов, на одних лишь гласных звуках.

— Да, Боже мой… Что же это?.. — шепчу, пытаясь справиться с назойливыми, но неразборчивыми мыслями.

Сощурившись, всматриваюсь в надпись на наклейке вращающейся на диске патефона пластинки. Но шрифт слишком мелкий, а я стою далеко.

Опасаюсь подойти ближе, дабы не быть замеченной.

Не хочу мешать Альфии. Или, не приведи Господь, напугать ее.

Однако совсем скоро любопытство все же побеждает здравый смысл. Шумно выдохнув, я решительно бросаюсь к патефону.

Женщина отрывается от вышивки. Вскидывая взгляд, смотрит прямо на меня. Наши глаза одновременно расширяются: мои — в страхе, а ее — в удивлении.

Едва я открываю рот, чтобы принести свои извинения и объяснить свое присутствие, происходит нечто абсолютно странное — пространство плывет, и вдруг я, качнувшись всего разок, практически безболезненно оказываюсь в теле прекрасной Альфии.

Пяльцы с вышивкой со звоном падают на пол.

— О, черт… — шепчу я, глядя на

На безымянном пальце замечаю не только обручалку, но и то самое кольцо с фиалкой, которое Дима вытащил из мешочка с фамильными ценностями в Ночь Рода.

Я подскакиваю с дивана, на котором сидела Альфия. В панике оглядываюсь. Не дай Бог кто-нибудь войдет! Как мне вести себя?

Господи… Можно мне уже, пожалуйста, проснуться?

Щипаю себя, то есть прапрапрапрабабку Люцифера — за щеки, за шею, за запястье.

Тщетно!

Заслышав топот приближающихся шагов, кидаюсь к окну с твердым намерением прыгать. Это гостиная, а значит, мы на первом этаже. С той стороны высоковато, но палисадник должен смягчить падение.

О, Боже!

Чертово падение чуть не случается раньше, когда я запутываюсь в длинных юбках Альфии. Едва мне удается с ними справиться, в помещение забегает малышка.

— Мамочка! Мамочка!

Сердце пронизывает удивительное чувство нежности. Коснувшись его ладонью, со сдавленным вздохом приседаю, чтобы поймать летящую на меня девочку.

— О Боже, вот это сила, — выдаю со смехом, когда Авелия на полной скорости впечатывается мне в грудь.

— Мама, мама! Сегодня на предприятии запустили новый станок! Ты бы видела, как шустро он работает! Такие канаты плетет! Даже за океаном таких нет!

Несмотря на страх, я вдруг легко проникаюсь ситуацией. Не только радуюсь вместе с девчушкой, но и точно знаю, что говорить.

— О, я уверена, что нет! А ты-то, я смотрю, совсем не устала!

— Не устала, конечно! Канаты же машина скручивала, а не я!

— И то верно, — соглашаюсь я с улыбкой. — Признавайся, воробушек, снова на кадушках с канатами спала?

— Самую малость, ма… Вздремнула!

— Ух ты, чудо мое дорогое…

Этот милый разговор прерывают громоподобные крики.

— Не собираюсь я ничего останавливать! — горланит свекор, разрушая волшебство атмосферы, в которой я воспарила, оказавшись с Ави наедине. В бессознательном порыве защитить девочку, прижимаю ее головку к своему плечу и прикрываю ладонью маленькое ушко. — Эта власть отобрала у меня все, что потом и кровью создал! Так с какой стати я должен придерживаться выдуманных ими законов?!

— У нас остались дом и прилегающая к нему земля, папа, — перечащий свекру голос принадлежит моему мужу. Моему? Моему. Он заставляет меня встрепенуться и всем телом задрожать. А еще двигаться на звук, в горячей надежде хотя бы одним глазком увидеть мужчину. — Предприятием тоже по-прежнему руководит наша семья, — продолжает Дмитрий, пока мы с дочкой выходим в коридор.

— Государственным предприятием! В этом вся суть! — яростно настаивает Эдуард Дмитриевич.

— Это больше, чем есть у других, — спокойно резюмирует муж.

— Мне плевать! Производство препаратов будет продолжено! Более того, я намерен наращивать объемы!

— Как же ты не понимаешь, что это опасно, папа? Ты погубишь нашу семью!

— Держитесь подальше от подземелья, и никто не пострадает!

Я вижу ЕГО. Только вот миг этот чрезвычайно короткий.

Дима подходит к распахнутой настежь двери как раз в тот момент, когда мы с дочерью достигаем конца коридора. Притормозив всего на мгновение, он задерживает на нас взгляд. Этого достаточно, чтобы мое сердце зашлось в эйфории. Безумно хочется броситься к нему! Налететь, как это делает Ави. Но… В глазах мужа я читаю суровое требование — подниматься на второй этаж. После чего он закрывает дверь в библиотеку и возвращается к спору с отцом.

Так происходит не впервые. Я не смею возражать.

— Папочка сердится на нас? — щебечет воробышек по дороге наверх. — Или на тех людей, которые приходили ночью к дедушке?

— Ави… Дитя мое… — выдыхаю я встревоженно. — Я ведь тебе объясняла: это был плохой сон.

— Нет, мамочка. То, что я видела, не было сном. Ведь я стояла, а не лежала в своей кровати.

Господи… Эта малышка порой доводит меня до отчаяния!

— Иногда люди ходят во сне, милая.

— Только не я.

— Но ты ведь помнишь, что сказал папа? Об этом надо забыть.

— Помню.

Купаю Ави, хорошенько вытираю, одеваю в теплую пижаму и укладываю в постель. Тамара Митрофановна к тому времени приносит кипяченое молоко с медовыми пряниками, которые воробышек поглощает, пока я читаю ей книжку.

Когда малышка засыпает, укутываю ее одеялом, целую в ароматные волосики и, приглушив свет, выхожу из детской.

«Почему этот сон такой долгий?» — мелькает у меня в какой-то миг трезвая мысль.

Но довольно быстро она убегает, и я вновь погружаюсь в жизнь Альфии. Приняв ванну, облачаюсь в тонкую шелковую сорочку. А вот халат накинуть не успеваю… Дверь в спальню распахивается, и еще до того, как она закрывается, мной овладевает волнение.

Уверенные мужские шаги разбивают тишину. Слышу их. Даже заслушиваюсь. И при этом стою, словно изваяние, не в силах обернуться.

Дима скрепляет широкими ладонями мои плечи, гладит меня по рукам, прижимается губами к волосам, обволакивает нас своим запахом.

— Альфия… Моя Фиалка…

Мурашки. Жар. Трепет.

И я задыхаюсь от счастья, которое распирает грудь.

Набравшись смелости, поворачиваюсь, чтобы столкнуться с взглядом полного обожания.

— Я люблю тебя, — шепчет Дима едва слышно.

И мне становится горячо-горячо.

Потому что это признание звучит как клятва, которую ничто не способно нарушить. Как священное писание, которое я хочу восхвалять. Как сила, которая будет существовать вечность.

Проснувшись, я долго не могу отойти от этого сна. Кручу и кручу в голове, боясь того, что если «не заучу» как следует, ускользнут восхитительные эмоции, которые лично мне в жизни вряд ли удастся пережить.

«Я люблю тебя…»

Боже… Я же вся горю…

Я ведь не подозревала, что любовь — что-то настолько мощное, яркое, фантастическое. Да откуда мне было знать! В книгах нет такой глубины и насыщенности. Это нереально передать словами. Можно только почувствовать.

И все же…

Понимаю, что не в ответе за свои сны, но все равно испытываю какое-то жуткое смущение, когда смотрю на спящего рядом Фильфиневича.

Все-таки Альфия, Дмитрий и Авелия — его предки.

Хотя тут скорее я пленница мистики, которая то и дело проявляется на территории усадьбы, чем они — жертвы моей бурной фантазии. Вот и сейчас, после пробуждения, меня магическим образом тянет к Фильфиневичу. Я будто опьянена любовью троицы. Нужно срочно выбираться, пока не наделала глупостей.

Выскользнув из постели, в потемках подбираю одежду, быстро одеваюсь и выскакиваю из коттеджа, в котором, несмотря на «действующую техническую неисправность», как говорит чертов дурак Люцифер, провела последние три ночи.

Ехать домой в это воскресенье не планировала. Но сейчас понимаю — надо.

Аккурат к первому автобусу успеваю.

Народа почти нет. Я одна всю заднюю площадку занимаю. Чтобы как-то отвлечься, вынимаю из рюкзака то самое письмо, которое барин, пребывая в гневе,

Привет, брат!

Как у тебя дела?

У меня все замечательно. Есть прикольные новости. Недавно в школе, которая расположена на территории частной клиники, и которую я посещаю, был кибертурнир. Моя команда заняла первое место в состязаниях по Rocket League. Rocket League — это, конечно, не так круто, как стрелялки, в которых ты чемпион. Но все же. Для одиннадцатилетнего инвалида не так уж и плохо, согласись? В шутерах я тоже немного преуспел. Только это все в обход системы, неофициально. Если бы ты прочитал хоть одно мое письмо на мыле, у тебя была бы дополнительная аналитика по Warface и ZULA . Вообще, знаешь, я топ…

Ладно. Напиши мне, как только сможешь. Хотя кого я обманываю, ты же и это письмо выкинешь на помойку.

Без обид.

С уважением,

твой брат Елизар.

Не люблю жалеть людей, но этого мальчугана мне жаль без меры.

На конверте значится адрес. Поколебавшись, я решаюсь туда поехать. Но мой порыв разбивается о бюрократию. Оказывается, чтобы попасть на территорию клиники, нужно либо быть ближайшим родственником пациента, либо иметь специальный пропуск.

— Возможно, требуются волонтеры? Я сегодня весь день свободна.

— Нет, девушка. В волонтерах мы не нуждаемся.

Я бы, конечно, могла устроить скандал. Честно говоря, именно это мне и хочется сделать. Ты смотри, какие гады! Но умом я понимаю, что светиться мне в этой клинике не стоит.

— Будем искать другие пути, — успокаиваю себя по дороге домой.

Еще раз перечитывая письмо, хватаюсь за предоставленную там информацию.

Игры, киберспорт, аналитика… Что ж, походу, мне придется взломать мейл Димы.

Твой Идол:Ты где?

Это сообщение прилетает, когда я уже бабулин овощной супчик ем.

Пропащее сердце на сообщение реагирует резво. Срывается таким галопом, что суп носом вылетает. А вот я — нет, не реагирую. Никак.

— Что-то ты в последнее время совсем не болтаешь о Фильфиневичах, — подбивает меня на откровения Ясмин.

— А что о них болтать? — вздыхаю я намеренно равнодушно. — Наскучило.

— Наскучило? Ой, не ври мне!

Цокнув языком, выхожу из-за стола.

— Все. Я к Рене!

— Да подожди ты! Только ведь приехала… — пытается тормознуть меня Ясмин. Но я уже бегу на выход. — Ох, стрекоза!

Отсиживаюсь у подруги до вечера.

— Хватит того, что бабуля через карты в мою жизнь заглядывает, — делюсь с Ренатой. — Еще на въедливые вопросы ей отвечай! Не дождется!

— Ой, а я такого мужика на днях подцепила… Даже не знаю, рассказывать ли?..

— Почему нет?

Ривкерман с улыбкой отводит взгляд.

— Стыдно.

— Мм-м… — все, что выдаю я.

— Короче, он женат и намного старше! Вот! Но, блин, такой пожар в постели!

— Мм-м… — снова мычу я. — А как же Трофим?

— Да какой там Трофим! — фыркает подруга. — Я теперь всей душой отдана Брониславу! Секс с ним — это оргазм за оргазмом! У него вообще никаких комплексов, никаких дурацких табу нет! О-о, он меня сметает, как ураган!

Я краснею.

Дело не в том, о чем, захлебываясь, рассказывает Реня. А о том, что я вспоминаю Диму и наши с ним ночи. Боже… Ну вот! Он мне даже мерещится! Смотрю с балкона во двор, и кажется, словно Люцифер заходит в мой дом. Дичь же! Паранойя!

— А-а-а-а-а! — кричу, когда вижу, как Ясмин гонит демона поганой метлой, и понимаю, что это не мираж.

Ничего, блядь, не путаешь?

Новое воскресенье, и Шмидт снова отложена в желаемое. Умищем допираю, что это не баг. Все более, чем закономерно. Бронь на Фиалку — шесть дней. Если по истечении этого времени оплата не производится, товар исчезает из корзины. А платить мне, мать вашу, нечем. У одуряющей ширки мало того что конский ценник, так еще и в неизвестной мне валюте. В валюте, которая не ведется на конвертацию с общеизвестных денежных единиц. Не нужно быть нумизматом, чтобы понимать: эта валюта обладает слишком высокой ценностью, из-за чего недоступна широким кругам.

Да, я все понимаю, но это не мешает мне злиться.

Твой Идол:Ты где?

Имела она меня в виду!

Не отвечает.

Блядь, конечно, не отвечает. На что я рассчитываю?

Тренировка по баскетболу к радости Кирилюка превращается в легализированное зверство.

— Какого хера ты делаешь? — рычит Чара, о мудрую голову которого я в процессе борьбы за мяч едва не расшибаю собственный баштан.

Прокурор ошкуривает мою персону подозрительным прищуром. А Тоха, дебильный лось, с кривоватой ухмылкой толкает:

— У нас еще один инагент. Завербовали все-таки. Можно, на хрен, списывать.

— Захлопни хлебало! — огрызаюсь я и в ебаной панике не гнушаюсь пойти на прямое столкновение.

Кости трещат, когда сталкиваемся с сохатым грудаками.

Уж не знаю, что конкретно на него действует: агрессивный наезд, из-за которого Кирилюк грозит удалить меня с площадки, или данное ранее слово. Но он идет на попятную.

— Молчу я, урод. Молчу. Че ты сразу петушишься? Сам же, кретин, палишься.

Все, что я могу выдать в ответ — послать долбаного лося в предсказуемом направлении. После позволяю Чаре увести себя на безопасное расстояние.

— У тебя рожа багровая, — замечает клятый Прокурор. — Нормально себя чувствуешь? Может, в медичку[1]?

— Нормально все! — ору я, в то время как за грудиной что-то сходит с ума. — Че доебались? — развожу руками, чтобы очертить объем проблемы.

— Да это ты, сука, на всех бросаешься, — отражает Прокурор с той же невозмутимостью.

После этих слов я вынужден угомониться. Правда, исключительно внешне. Внутри продолжаю кипеть, лишь слегка огонь приглушаю. За четыре часа мясо отстает от кости. А потом, когда я якобы посылаю друзей на хер и уезжаю домой, всю эту размягченную массу прокручивает через лопасти адского одиночества. И знаете что? Нет ничего хуже, чем осознание, что в этом состоянии мне не хватает не ватаги, а одного конкретного человека. Человека, на которого у меня нет прав.

Бля-я-адь…

Жизнь, как оказывается, это не всегда про кайф. Иногда это про фарш.

Но… Все ведь наладится? Все пройдет.

А может, и нет… Сука, конечно же, нет.

Да уж, позитивные аффирмации — явно не мое. Я, мать вашу, биполярный пограничник. Угу, тот самый, у которого расстройство личности. Обнародовать свои пристрастия не готов — скрываю, что подсел на Фиалку, как кот на валерьянку. А вот на контрабанду срываюсь лихо — сплю ведь с ней каждую гребаную ночь. Самому от этой удушающей близости тошно, но иначе никак.

Нужной валюты у меня, может, и нет. Но на повторный тест-драйв я чаю надежды, как псина на обрезки у

Проходит еще три часа. К остановке подъезжает последний автобус. Шмидт среди прибывшего в ней простонародья не обнаружено.

Бля-я-адь…

Когда догоняю, что она до утра не вернется, начинаются очередные торги с гордыней. Непродолжительные. Измочаленная нервная система толкает на ухищрение.

Орел — еду к Фиалке. Решка — остаюсь дома.

Гамлету, мать вашу, на заметку.

И похер, что выпала решка, лечу в сторону города.

Район, в котором выросла Шмидт, хоть и дыра, но дыра культурная — патология, паразитирующая на великой истории, не терпящая влияния современности и выживающая по большей части за счет туристов, которым все это страх как интересно. Что ж, в каждом городе есть свои аборигены.

Выебываться вот вообще не мое. Но когда надо, то надо.

Образ с иголочки, тачка ультралюкс, из приоткрытого окна в идеальном качестве несется классика — местное общество разевает рты, едва я заезжаю во двор. А уж когда из машины выхожу, жизнь замирает.

Это, блядь, социальная парадигма. Сильная личность влияет на общество.

Мой же план исключительно прост: вступить в дерьмо и не измазаться.

Поправив пиджак, важно иду к нужной квартире. Тут никаких подъездов нет. Вход сразу с улицы. Звонок тоже отсутствует. Преодолев гадливость, небрежно бью костяшками по прогнившему деревяному полотну. Почти сразу же с той стороны раздаются шаги.

Сердце в предвкушении разгоняется — ничего с ним поделать не могу.

Только вот… Когда дверь распахивается, предо мной предстает не Фиалка, а какая-то, блядь, старая растаманка. Дреды, разъяренный взгляд, курительная трубка, бронзовый котелок с коричневатой жидкостью — все, что я в изумлении выцепляю, прежде чем полоумная выплескивает мне в табло содержимое казана. И знаете, это, мать вашу, явно не Бакарди. К коже прилипает какая-то трава. Отплеваться не успеваю, как старуха припечатывает к моему лбу огромное распятье.

— По велению Господа, силой веры моей, изгоняю тебя, Люцифер! Изыди! Изыди! Изыди!

После истошного ора крест заменяется черенком от метлы. Им карга лупит меня с недюжинной силой.

Охуевший от такого приема, я, сука, с трудом прихожу в себя.

— Ты, блядь, ебанутая?! — матерюсь, отталкивая от себя ненормальную вместе с метлой.

— Светит мне пусть Крест Святой, древний змий да сгинет злой. Сатана пускай отыдет, суета в меня — не внидет. Злом меня да не искусит, чашу яда сам да вкусит[2]…

Растаманка продолжает сыпать стремными проклятиями, пока рядом с нами не оказывается Шмидт. Невесть откуда появившись, она хватает меня за руку и тащит к машине. Открыв дверцу, в припадке какой-то истерики пытается запихнуть в салон. Сраженный этими эмоциями, до определенного момента поддаюсь, но все же остаюсь снаружи.

— Уезжай! Уезжай немедленно! — кричит Лия в отчаянии, которого я попросту, блядь, не понимаю.

— Вы тут все чеканутые, что ли? — давлю хрипом в ответ.

Она на мой вопрос не реагирует.

Тупо стоит на своем:

— Уезжай! Уезжай!!!

— Без тебя не уеду, — выдаю от балды.

Без какой-либо смысловой нагрузки.

Однако Шмидт застывает. Шокированно смотрит мне в глаза. И я, обработав этот взгляд, начинаю понимать, что все-таки не солгал.

— Я не оставлю тебя здесь, — повторяю не просто уверенно, а с конкретным таким нахрапом.

— Дима… — выдыхает Фиалка отрывисто.

Меня бросает в жар.

Невзирая на количество наблюдающих, врубаются все хард-стиллы, что я со Шмидт прокачал. Начав пахать, они выливают в мой взгляд все те чувства, что я проживал сегодня, пока ее не было рядом.

— Мне нужно тебя забрать, — сипло делюсь сокровенным.

И Фиалка понимает, о чем я. Кивает, запуская внутри меня салюты.

Стою, мать вашу, избитый и оплеванный, и плыву от счастья.

— Амелия Иннокентьевна! — горланит карга, замахиваясь метлой на мою Шмидт. — Сейчас же отойди от беса!

— Блядь… После такого я точно не уеду, — высекаю, подаваясь в сторону обкуренной растаманки.

Но Ли ловко тормозит этот порыв — упираясь ладонями мне в грудь, преграждает путь.

— Все в порядке, Дим. Это моя бабушка. Она мне ничего плохого не сделает.

— Бабушка???

Сцена достигает апофеоза.

— Жди меня на троллейбусной остановке Старопортофранковской улицы, — тарахтит Шмидт сбивчиво. — Я серьезно, Дима. Жди там, где я сказала, если хочешь, чтобы поехала с тобой.

Мне не остается ничего другого, кроме как согласиться.

Когда я ныряю в салон и закрываю дверь, Фиалка вступает в перепалку со своей, сука, бабушкой. Честно? Скандалят они, как цыгане. И выглядят при этом как истинные ведьмы.

— Что ты творишь?! Как не стыдно?! — причитает Лия, отбирая у старухи метлу. Стоит заметить, замахивается она ею похлеще, чем растаманка. Только последней похрен — с места не двигает. — Это ведь сын Фильфиневичей! А мне еще две недели на них работать! Ох, Ясмин, Ясмин… Ну, что ты натворила!

— Да, конечно… Хозяин! — хапнув какой-то дряни из трубки, карга неторопливо выдыхает сизый дым. Тыча изогнутой деревяхой в мою сторону, заявляет: — Я его со свету сживу.

— Ай! Что ты такое говоришь, Ясмин?! Знаешь же, что грех даже думать об этом!

— Если ты считаешь, что я при необходимости не смогу взять этот грех, у тебя, дите мое, слишком доброе сердце.

— Ясмин! Успокойся, пожалуйста! Это уже не смешно!

— А это никогда и не было смешно!

— Так, а может, этот куркуль жениться на нашей Амелии желает, — подает идею какой-то дед.

Сидящая с ним за столом толпа поддерживает сказанный бред смехом.

— Я буду подружкой невесты, — кричит с балкона на удивление знакомая деваха.

Блядь…

Да это же стрипуха из того сраного клуба, в который нас таскает Тоха! Вот так сюрпрайз! Подружкой невесты она будет… Ну-ну!

— Не приведи Господь! — вопит старуха, мигом остужая мои мозги. — Не бывать этому браку! Никогда!

Все это я вижу и слышу, пока разворачиваю машину, чтобы покинуть проклятый двор. Прежде чем выехать на дорогу, еще раз по зеркалам глазами пробиваю: Лия с метлой и с бабкой у развевающихся простыней, толпа маргиналов за криво сколоченным столом, стрипуха на балконе.

С-с-сука… Это не просто картина маслом. Целый триптих[3].

Набивая громкость, той самой классикой заглушаю больные разговоры люмпенов. Похрен на то, какими ненавистными взглядами они провожают. Резко вдавив педаль газа, с ревом вылетаю на дорогу. Дрифтую с заносами недолго — до Старопортофранковской рукой подать. Заблокировав троллейбусную остановку, выхожу из тачки, открываю багажник и принимаюсь переодеваться на глазах у возмущающейся толпы.

— Господи… Что ты здесь устроил? — ругается подоспевшая вскоре Шмидт.

В одних брюках стою. Только успел обтереться от зелья.

— Я устроил? Ничего, блядь, не путаешь?

Пальнув на меня далеким от равнодушия взглядом, Фиалка молниеносно выдергивает меня из равновесия. Внутри все пылает, пока

— Одевайся быстрее, Дима, — командует Лия в конце концов.

Выхватив из аварийного чемодана первую попавшуюся вещь, швыряет ее мне в лицо и бежит к передней части машины, чтобы занять пассажирское место. Я натягиваю футболку, закрываю багажник и без особой спешки следую к водительскому.

Не глядя на Фиалку, завожу мотор и вливаюсь в транспортный поток.

— Твоя бабка пересмотрела «Сверхъестественное»? — толкаю с угрюмостью, за которой прячу долбаное трепыхание всех, сука, жизненно важных систем.

— Нет… Ясмин реально обладает некоторыми силами, — бубнит Ли. — Хм… И эти силы уверяют ее, что ты — часть зла. В общем, нам надо придумать, как убедить ее, что ты не представляешь опасности. Иначе труба.

— Убедить? — переспрашиваю сердито. — У меня нет привычки метать бисер перед умалишенными.

— Ди-ма, — тянет Фиалка возмущенно. — Это моя бабушка! Я не потерплю, если ты будешь говорить о ней плохо, — предупреждая, разительно набирает оборотов.

— То есть… Она хлестанула мне в бубен помоями, огрела распятьем и избила метлой, а я должен молчать? Так ты считаешь?! — уточняю я, порыкивая.

— То были не помои, — отражает Шмидт с преступным спокойствием. — Всего-то отвар на защиту дома. Мм-м… Из ядовитых растений.

— Всего-то???

— Просто забудь, — отмахивается, зевая. — Если жидкость не попала на слизистую, все будет нормально. Ну а если бы попала, мы бы уже это поняли.

— Чего, блядь? — выдаю я, свирепо вцепляясь в рулевое колесо. — Нет, подожди, Шмидт. Подожди. Давай проясним! Потому как меня, блядь, поражает твое отношение! Тебе совсем на меня срать, что ли?!

— Вовсе нет, — заявляет она, но тон при этом не меняется.

Отрываюсь от дороги, чтобы лицезреть ее пофигизм воочию.

И в тот миг, когда мне кажется, будто я все еще в ахуе от знакомства с верховной, мать вашу, ведьмой и бесконечно зол на безразличие самой Фиалки, все эти эмоции и чувства куда-то, на хрен, исчезают. Потому что я, блядь, подвисаю на полуголом теле своей зазнобы.

В животе тотчас разжигается кострище. От него с искрами по всему телу рассыпаются мощные энергетические разряды.

— На дорогу смотри, Дим, — напоминает Шмидт, ныряя головой в какую-то вещь. — Я не хочу разбиться.

— Тебе следовало об этом подумать прежде, чем начать у меня в машине раздеваться, — хриплю, тяжело дыша и несколько раз к ряду сглатывая активно выделяющуюся слюну.

— Там, куда мы едем, нужно быть в платье.

— Там, куда мы едем? — протягиваю я слегка ошарашено.

— Угу.

— И куда же мы едем, Ли?

Она улыбается.

И знаете что? Куда бы мы ни ехали, это, мать вашу, лучший момент за весь сегодняшний день. Мое гребаное сердце растекается, словно желток глазуньи, который лишь слегка поддели кончиком вилки.

— На свадьбу, Дима. Мы едем на свадьбу.

В моем рту резко пересыхает.

— Мм-м… Что?

— Не волнуйся. Тебя там никто не узнает.

[1] Здесь: медичка — медпункт.

[2] Молитва Святого Бенедикта.

[3] Триптих — произведение искусства, состоящее из трех частей: барельефов, картин, икон, статуй и других, объединенных общей идеей. Работа разделяется на три секции или резные панели, которые размещаются рядом.

Сорян,все совпадения случайны.

— Че за долина, Шмидт? — брюзжу я, не отрывая взгляда от шагающих впереди меня стройных ножек. Белеют в темноте, хотя кожа у моей служанки оливковая. Воспаляя сознание, удерживают барское внимание. Мелькает даже мысль свалить девчонку в траву. Интересно, сольется ли ее зеленое платье с ландшафтом? Блядь… Знаю же, что нет. Одежонка ведьмы, будто с расчетом, ярче. Настолько, что светит в ночи, как стяг. Останавливает то, что местность по виду ближе к свалке, чем к девственной прерии, чтобы предаваться здесь безумной страсти. — Не, ну че за ебаная долина, а? — рычу, то и дело спотыкаясь о мусор, но не прекращая идти.

Служанка, оглядываясь, хихикает. Какой там прекращать? Манит дальше.

— Это сонная лощина, Дим! — заявляет, как обычно, измываясь.

Похрен. Мне нравится, как она смеется.

Но я, безусловно, держу фасон.

— Забавно — просто пиздец, Шмидт, — цежу раздраженно. — Этому гребаному дню только всадника без головы не хватает!

— Хм… — выдает Лия, вновь оборачиваясь. Ума не приложу, как она, столько отвлекаясь, держит курс. У меня от каждого ее взгляда за грудиной трещотка гремит. Пялюсь на нее, словно с бодуна. — А ты не так уж безнадежен, Люцифер. Знаешь легенду о сонной лощине! Браво!

— То, что богатые тупые — миф, знаешь? — отражаю с сарказмом.

— Оу, ну ты так уж сильно не зазнавайся! Все мифы, которые помогают нам, бедным, жить, мы развеивать не будем.

На это заявление я не реагирую. Оторвавшись от ног ведьмы, отвлекаюсь на то, что вызывает в сознании мгновенный дестрой.

— Блядь… Мои туфли… Мои, сука, туфли… — шиплю задушенно.

Шмидт проявляет фальшивое участие:

— Господи, что с ними?

Только мне не до шуток.

— Все в пылищи! — негодую я. — Есть салфетки?

— Эм-м… Нет, — отвечая, служанка притормаживает, чтобы встать со мной в одну линию. Скользнув рукой в мою ладонь, как-то очень тихо и проникновенно шелестит: — Забудь ты о них, Дима.

Вероятно, это тоже какое-то заклинание с применением боевых колдовских тактик, потому что я реально отрываюсь от проблем, которые обычно стопорят жизнь.

Сжимая тонкую кисть Фиалки, не впервые отмечаю, какая она хрупкая. Но впервые задумываюсь, что должен быть с ней осторожнее.

Черт… Эта игра уводит куда-то не туда.

На повышенных температурах я размякаю. По венам течет не кровь, а раскаленная тягучка.

Служанка снова в моей корзине. Я так хочу приобрести ее, что готов разбиться в лепешку. Блядь, по сути — уже расшибаюсь. Мечты, как подушки безопасности, выстреливают. Сука, о какой безопасности речь, когда мне сминает фасад?

С хмурой рожей нежно глажу пальцы ведьмы.

Нежно. Глажу. Пальцы. Ведьмы.

Нежно.

Вот вам и уля-ля. Приплыли.

— Мы на месте, — изрекает Шмидт, вынуждая меня застыть в удивлении. Указывая на высокий забор, служанка уточняет: — Входить будем через эту дыру. Как думаешь, просунешь свои габариты?

— Чего? — охреневаю люто. — Че ты паришь, Ли? Какая дыра? Причем здесь свадьба?!

— Господи, Владыка… — вздыхает, словно вся эта суета чиста, как божья роса, и только я один здесь туплю. — Ты музыку не слышишь, что ли? Там свадьба, — указывая рукой в злоебучий забор, глазами транслирует бегущую строку с восклицанием «Эврика!».

— Окей, — скриплю я, напряженно двигая челюстями. — Сформулирую вопрос иначе: какого хера мы врываемся на тусу, — тут я, конечно же, иронизирую, ибо музыка — отстой, — через какую-то, мать твою, дыру?

— Потому что у нас

— Погоди, что? — ловлю ее, прежде чем она в ту самую дыру пролезает. — Это прикол такой, что ли? Ли? Мы идем на свадьбу, на которую у тебя нет приглашений? Серьезно?

— Боже… — со стоном закатывает глаза. Но уже через мгновение выпаливает: — Да, Дим! Да!

— Ты, блядь… — давлю я, жестко стискивая зубы. Вовремя себя торможу, чтобы не разойтись по полной. — Не бывать этому! — оглашаю, с силой сжимая запястье, на котором еще пару минут назад боялся оставить синяки.

— Ой, да не ссы, Дим! Я всю жизнь так делаю. Когда банкет от сотки, молодожены половину гостей видят впервые. На этой свадьбе под двести человек. Да не переживай, говорю! У меня связи! Держи браслет на запястье. Надень. Надевай, говорю! Ты со мной или нет? Ну? Войдем через террасу, никто внимания не обратит.

Я, блядь, че, в аспирантуре ахуетического факультета? Сколько мне еще опсихуевать со Шмидт?! Защита кандидатской предусмотрена? А выпускной?

Пока я задаюсь этими нелепыми вопросами, босота цепляет себе на запястье контрольный браслет и ныряет в дыру.

С-с-сука…

Надеваю свой и пролезаю следом.

Поверить не могу, что делаю это, но факт есть факт: несусь за служанкой через территорию чужого сада.

И эта, мать вашу, погоня, словно чертов флешбэк. Дарк фэнтези с хэштегами #темная_магия, #похоть, #истинные. Оксюморон? Не согласен. Отмечаю себя и Шмидт.

Все это бессознательное. Все это мы уже проживали.

— Шутишь? — вглядываюсь в созданную ветками тень, чтобы увидеть, в какой части дерева находится Альфия. Задыхаюсь от непередаваемого восторга, едва встречаюсь с озорными глазами девушки. — Зачем нам эти яблоки? Дома своих полно!

— Лови, говорю, — повторяет она со смехом. — Из чужого сада всегда вкуснее!

Ох… Ну, на хрен! Сорян, все совпадения случайны.

Платье, которое Лия надела ради долбаной свадьбы, во время бега подлетает так высоко, словно я его подкупил. Не только шикарную задницу Фиалки вижу, но и часть ее узкой спины.

О, эти виды! Благословляют меня на долбоебизм.

Забываю о том, каким образом попал на праздник жизни. Думаю лишь о том, как буду снимать сливки.

Ловлю Шмидт, как только входим в танцующую на террасе толпу. Прижимаюсь сзади. Без цацканья соскальзываю ладонями на бедра. Сгребаю пальцами зелень дерзкого платья и подбираюсь к желанному женскому началу.

Ох, блядь… Какое же горячее это начало…

Я мастак. Очень усердный мастак. Даже через трусы ухитряюсь всполошить экзотическую бабочку.

Фиалка так чувственно вздрагивает, что у меня в штанах в ту же секунду надвигается идеальный финал — от развернувшейся эфемерной дрочки едва не слетает резьба.

— Ди-дим-ма… — эротично прожевав мое имя, между тем и губы свои кусает. Глядя на них с выгодной позиции своего роста, представляю, как разровняю языком созданные зубами Фиалки борозды. — Мы на празднике, дурачок, — пресекая разврат, выдергивает мои руки из-под своего платья.

— Тоже мне препятствие, — бухчу я. — Посмотри на аплодирующих конкурсу на лучшего, блядь, проктолога! Да тут люд еще дурнее меня!

— Боже… — выдыхая, крутит головой в указанном направлении. — Боже… Какого проктолога, Дима?! Это вилки! Они пытаются попасть вилками в розетки!

Еще раз смотрю на кринжовую атрибутику конкурса — барабаны с двумя дырками у женщин в районе ягодиц и шляпы с рогами на головах мужчин.

— Ни хрена себе вилки! — выталкиваю грубо.

Это не мешает, а может, и способствует веселью Фиалки. Заливаясь хохотом, она падает мне на грудь. Тряся головой, щекочет макушкой мой подбородок. Я морщусь, намереваясь чихнуть. Но каким-то образом минует все же. Тогда притягиваю Лию ближе. Она тут же обвивает мою шею руками. Вступая в преступный сговор с музыкой, кокетливо крутит крепкой жопкой. Сжимаю ее загребущими ладонями, и по телу разливается инопланетное тепло.

Бля-я-адь…

Смотрю в чарующие глаза Шмидт, смиряясь с тем дворцовым переворотом, что сегодня произошел внутри. Похер, что от достоинства лишь графские развалины остались.

— Когда вернемся домой… — хриплю отрывисто. — Хочу, чтобы ты станцевала для меня стрип.

Служанка фыркает и снова смеется.

— Ни за что, — сечет, обламывая, по слогам.

Но при этом… Здесь, на свадьбе, танцует так, что я понимаю: ебалом щелкать точно не стоит. Обуздать ее не пытаюсь. Знаю ведь, что дело гиблое. Просто держу при себе извивающуюся ведьму, как бы сильно ни кружилась голова. И я сейчас не о той, которая на плечах. Вернее, не только о ней, потому как больше проблем создает нижняя балда. С нее уже слез скальп и капает слеза. Тошнота душит, намекая, что готовятся феерический фонтан и сопутствующие элементы шоу.

Как мне договориться с нужной мне зрительницей?

В этой странной свадьбе мало понятного. Однако, когда на террасу выкатывают заложенную мясом, салом, копченостями и соленьями телегу, тащу туда Фиалку, потому что там есть и беленькая.

— Пей, — подбадриваю, вручая ей стопку.

Она кривится… И, блядь, в целом, выглядит так, словно собирается плеснуть водкой мне в харю.

Оплетая пальцами ту кисть, которой держит рюмку, предусмотрительно обездвиживаю.

— Эй, может, хватит на сегодня приворотов-отворотов? — выбиваю мрачно. Ведьма молчит. Глядя мне в глаза, лишь бровь изгибает. И я зачем-то уточняю: — Добро?

— Добро, — толкает с неясным мне вызовом.

И… Едва я ее отпускаю, резко опрокидывает содержимое стопки в горло. Смеюсь от того, как забавно после этого кривится. Обмахиваясь рукой, едва не плачет. И все же с азартом за гостями разбивает тару. Я приходую свою порцию и подсовываю Фиалке закусон. Снова ржу, когда она жадно откусывает половину большого ломтя сала. Остаток без задней мысли себе в рот закидываю.

— Мм-м… А это вкусно, — протягивает девчонка задумчиво.

— Ты сало никогда не пробовала? — давлю я между хохотом.

— Нет, не пробовала.

Качаю головой.

И со знанием дела информирую:

— После водки все вкусно. Даже не ворованное.

Лия хмурится.

Блядь, я и сам теряюсь. К чему это ляпнул?

Напустив важный вид, увожу в сторону взгляд. С необоснованной концентрацией наблюдаю за тем, как большая часть осоловевшего плебса, отшвартовавшись от телеги, тащится в сторону танцпола, чтобы предаться там новому акту ритуальных танцев.

— А тебе, Владыка, разве можно свинину? — спрашивает служанка, вновь притягивая мое внимание к себе.

— Я вырос в Одессе, Шмидт. Хочешь, чтобы я сала не ел? — предъявляю как аргумент, наклоняясь к ее лицу настолько, чтобы иметь возможность видеть мурашки на ее коже. — Таких уникумов, как ты, у нас мало.

Блядь…

Осознавая, что снова говорю двусмысленно, чувствую, как рдеют скулы.

— И

— Это хорошо, — комментирую с ухмылкой я.

Пихаю ей в рот кружок домашней колбасы. Видя, как кривится, заталкиваю следом кусок соленого огурца. Лия прожевывает и глотает, но лишь после того, как зажимает пальцами нос. Со смехом предлагаю ей шмат жирной сельди.

— Хочешь, чтобы мне плохо было? — возмущается, воротя от рыбы нос.

— Хочу, чтобы было хорошо, — парирую необычайно интимно.

И служанка, смерив меня исключительно томным взглядом, открывает рот. Приземлив еду ей на язык, в ебаном треволнении тянусь за второй стопкой водки. Выпив, спешно закусываю. Состояние тут же нормализуется.

Как вдруг откуда ни возьмись на террасу вылетает какой-то, сука, цыганский ансамбль.

— Что за на хрен?..

Дикость, но на простонародье бродячий цирк производит бешеный фурор.

Блядь… И мою служанку падкая не минует.

Глаза на лоб лезут, когда она вставляет в рот пальцы и заправски свистит.

— Дима… — выдыхает с непонятным посылом секундой позже.

Очевидно, это просьба, учитывая то, что после она берет меня за руку и увлекает в гущу гарцующего под «ай-нэ-нэ-нэ» сброда.

— Лия, — одергиваю строго.

Собираюсь агрессивно выплеснуть, что подобное веселье не для меня, что нас с ней обчистят до трусов, что заразят какой-то херью и лишат будущего… Но все слова глохнут в ворохе эмоций, когда ведьма, подхватив юбку на цыганский манер, начинает характерно выдавать. Кружит вокруг меня, как торнадо. Яркое смеющееся торнадо.

Я поднимаю руки. Как поет Лепс, сдаюсь. Принимаюсь ведь хлопать в ритм.

Не слушаю, о чем поют цыгане. Не представляю, какими чувствами горит толпа. Но то, что делает Амелия Шмидт — это гоп-стоп. Гоп-стоп-любовь[1]. Автостопом по моим нервам. В шляпу собирает чертовка те самые чеканные монеты, о наличии которых в своих карманах я не подозревал. Вырвано с мясом.

[1] Здесь: гоп-стоп-любовь — фигурально «ворованная любовь».

Погнали, уединимся.

Не к добру я того самого Лепса вспомнил. А если подумать, то еще как к добру! Ведь я обнимаю, трогаю Шмидт, и никакие настойки и распятье мне за это в рожу не летят. Не думал, что когда-то до такого дойду, но после цыган мы с Фиалкой тихо-мирно и исключительно культурно поджигаем каменный танцпол, который благодаря нам становится гуттаперчевым.

Это не вальс, и не танго, но и не обычный медляк. Нечто более энергичное, виртуозное, свободное.

Рука в руке. На полусогнутых. Виляя бедрами.

Не редки моменты, когда плавно бьемся телами. Извиваясь, словно змеи в брачный период, ритмично толкаемся. Лия седлает мое колено. Двигая тазом, игриво трется. Сжав ладонями талию ведьмы, подбрасываю ее в воздух. Поймав, как пеструю ленту раскручиваю, пока не оказываемся на максимальном расстоянии, едва касаясь друг друга пальцами. Дергая обратно, оборачиваю вокруг нее руку. Прижимаю боком к груди. Глядя в глаза, настойчиво давлю в бедро эрекцией.

Фиалка таинственно улыбается. Самозабвенно подпевает исполнителю.

И да, я счастливый как никто. Самый лучший день у меня стартует сегодня. У Григория Викторовича что-то главное выходит из моды, а у меня что-то не менее важное — из строя.

Черт с ним!

Ведь именно мне тушить пожар, который мы со Шмидт разжигаем.

Жаль, не все сразу.

А может, и не жаль…

На последнем треке, который Лепс поет с девушкой, стыкуемся со служанкой лбами, чтобы, как говорится в песне, смотреть друг другу в глаза. Ну знаете, когда не хватает слов, не хватает нот, чтобы рассказать то, о чем поет рваная душа. Несмотря на пессимистическое настроение композиции, нам со Шмидт весело. Возможно, в этом есть что-то недопустимое. Возможно, в будущем мы пожалеем. Возможно… Но в тот миг премся, играя в любовь на разрыв. В какой-то момент, подчеркивая тот трагизм, о котором кричат исполнители, стискиваю служанку с такой силой, что трещит в кулаках ее несчастное платье. А она хохочет. Откидывая голову, до слез заходится.

Бля-я-адь… Как же меня торкает ее смех… Понимаю, что завтыкал на Фиалке, когда он внезапно обрывается.

Хозяева через микрофон приглашают гостей за стол.

— Надо идти! — подхватывается Лия охотно.

У меня же на счет этого «надо» большие сомнения.

— Уверен, это не обязательно, — продавливаю я угрюмо.

— Обязательно, — заявляет служанка, активно кивая. — Мы же хотим прочувствовать всю атмосферу праздника.

Сумраком ее окатываю.

— Кто сказал, что хотим?

— Дима, — одергивает она тем самым строгим тоном, который я терпеть не могу.

Однако, когда Шмидт тянет меня за руку в банкетный зал, возражать ей не смею. Не хочу портить установленные связи.

И знаете что? Эта толерантность мне пиздец как дорого обходится.

Едва садимся за длинный стол, перед каждым гостем появляется по дымящей тарелке какого-то варева.

— Что это за баланда? — хриплю Шмидт в ухо.

— Ди-и-ма, — протягивает она негодующе. Отнюдь не ласково шлепает меня ладонью по колену. — Это чорба[1]. Сытный мясной супчик. А ты на рябчиков рассчитывал, Владыка? Звиняй.

— Поебать на рябчиков. Я это не съем, — ставлю в известность так же тихо и еще более хмуро.

Чувствуя, как от запаха баранины скручивает желудок, перебиваю этот штын ароматом вишни. Похер, что буйные волосы служанки щекочут нос.

— Господи, Дима… — вздыхает она. — Конечно, съешь. Ты суп из пакета ел! — припоминает ехидно. — Так что с этим уж точно справишься.

— Ты прикалываешься?

— Ешь, ешь, красавчик, — подзадоривает не самым милым образом. А я один хер подвисаю. — Тебе еще мою порцию проглотить придется. Не обижать же хозяев! Ну, что ты сидишь как засватанный? Хватит ломаться, Дим! Я из-за тебя водку пила и сало ела!

— Да, блядь… — отмахиваюсь не самым уверенным образом. — Какая-то тетка спиздила у меня ложку.

И снова я в ахуе! Это уже кандидатская?

— Боже, Дима… — качает головой Шмидт. — Сейчас будет ложка, дорогой, — пообещав это, отворачивается к своему соседу. Пока тот, балагуря, разливает спиртное, уводит у него нужный столовый прибор. — Вот, родной! — презентует торжественно. — Я украла ее для тебя.

Отчего-то это доводит мое тело до озноба.

Скрывая дрожь, лениво подаю:

— Не кажется ли тебе, Фиалка, что мы сегодня слишком много воруем?

— Отработаем хозяевам с учетом кармических законов. Ах, подожди… — плюнув на ложку, которую собиралась мне дать, принимается натирать ее салфеткой. — Отполирую, мой Владыка.

В шоке смотрю на нее.

— Ты нормальная? — задаю лишенный смысла вопрос.

Но служанка и тут меня обставляет.

— А что такого, Дим? Ты мне в рот плевал, помнишь?

Естественно, я это помню. Еще ярче все то, что происходило после. И свою бешеную мотивацию,

— Зачем ты подняла это событие? — сокрушаюсь с приглушенными рыками.

Одно радует: краснеем оба. Шмидт даже жарче меня. Как теперь оторвать взгляд? Даже увлекательная порно-перемотка не мешает пялиться и представлять новые эротические сюжеты.

— Покормить тебя? — предлагает служанка, маякуя злополучной ложкой.

— Дай сюда, — с этими словами выдергиваю прибор из ее руки.

Ума не приложу, зачем я это делаю. Но я проглатываю суп. Обе порции.

Лия в это время наслаждается стремного вида кондитеркой. Наблюдая за ней, тешу себя мыслями, что к концу ночи у меня будет своя вишенка на торте.

Тут же за столом, только я заливаю внутрь себя стопку водки для дезинфекции, нас застигает очередной странный ритуал. Две дородные тетки начинают носиться между рядами с двумя парами микроскопических детских штанов, которые с закрытыми стопами.

— О, это интересно, — оживляется Шмидт. — Нужно угадать, какого пола будет первый ребенок у молодоженов. Мы типа голосуем. За мальчика нужно бросить денежку в голубые ползунки, а за девочку в розовые.

— Что за бред? Откуда нам это знать.

— Мм-м… — пожевывая губы, задумывается. Ненадолго. — Брось на девочку!

— Быстро ты определилась, ведьма, — комментирую, доставая из кармана брюк портмоне.

Служанка смотрит, сколько денежных единиц вытаскиваю. Две пятихатки оценивает скептически.

— Не жмись, Владыка. Больше дай.

Вздергиваю в возмущении бровь. Нет необходимости удивлять простолюдинку широкими жестами. Но я зачем-то добавляю еще две купюры.

Однако Лия не унимается.

— Банкуй, Дима! Банкуй!

Так с ее подачи всю наличку отдаю. Завидев сумму, окружающая нас орава с криками рукоплещет.

— Ну и нафига было так светиться? — шиплю я Шмидт, когда «ползунки» переходят к другому столу.

Беспечно пожимая плечами, заталкивает в рот мелкий кругляш из цветного безе.

В этот же момент к нам пристает та самая тетка, которая украла у меня в начале трапезы ложку.

— А вы со стороны невесты или со стороны жениха? — интересуется с прищуром.

Сука… Знал же, что нехер светить баблом.

— Со стороны жениха, — говорю я.

И, естественно, Шмидт одновременно со мной выпаливает:

— Со стороны невесты!

Ну вот и все, блядь. Можно начинать гадать, насколько темпераментны хозяева. В морге мы со служанкой окажемся по итогу или всего лишь в полиции… Нет, я, конечно, активизирую все ресурсы, чтобы нас вытащить, но, как вы сами понимаете, силовое преимущество не на нашей стороне.

Нахожу под столом ладонь Шмидт. Слегка сжимаю, подавая неясные мне самому знаки.

— Мы познакомились на свадьбе, — легко выкручивается она, в то время как я уже ищу взглядом самых крепких бугаев в зале и мысленно бью им морды.

— Какая прелесть! — восклицает тетка.

Я шумно выдыхаю.

Не успеваю толком расслабиться, ведущая пихает Лие в лицо микрофон.

— Ваш тост следующий! Что вы можете сказать молодоженам?

— Оу, — толкает Фиалка растерянно. И вдруг, едва взглянув на меня, подрывается на ноги и салютуя бокалом, принимается трещать: — Ива, — обращается, как я понимаю, к невесте. — Если он открылся перед тобой настолько, чтобы ты увидела его насквозь, и тебя все устроило, то поздравляю! Наверное, это любовь. В конце концов, у вас не какие-то шуры-муры, а целая свадьба! И планы на детей! Это прям о-го-го! И да, я уверена, что у вас будут девочки. Андрей, — припечатывает жениха. — Тебе не знаю, что сказать. Ума не приложу, как вы, мужчины, выбираете себе пару. Но дам один совет: внимательно слушай, когда твоя жена говорит. Даже когда кажется, что она вещает какую-то ерунду, слушай! Ибо во всем, что произносит женщина, заложен определенный смысл, — акцентирует Шмидт с улыбкой.

Народ смеется. А я цепенею, потому как меня ее речь отчего-то приводит в смятение.

— Заряжаешь, как евангелист[2], — бубню я, когда служанка, закончив тост, накатывает и опускается на стул. — Не переслушать.

— Ты бы лайкнул мой тост? — дерзит легкомысленно.

Смотрю на нее, чтобы выцепить взглядом улыбку, которая так часто сегодня мелькает, и которой мне, мать вашу, все еще мало. Понимаю, что ни хрена я не понимаю ее. Просто не знаю доподлинно. А хочу ли узнать? Да, хочу впиться в Шмидт с такой силой, чтобы треснула эта ее непробиваемая скорлупа.

— Я бы лайкнул твой рот.

Она кривится, как обычно, когда думает, что я херню сказал. Но, как ни странно, оставляет мое заявление без комментариев. А потому я осмеливаюсь на откровенное предложение.

— Погнали, уединимся.

— Зачем? — фыркает Фиалка.

Но это ведь не отказ, верно?

Хватаю служанку за руку и вывожу из-за стола. Тяну на террасу. Гости в этот самый миг косяком туда же плывут. Мы почти растворяемся в душной толпе. Крепко-крепко держу ладонь Шмидт, чтобы не разъединиться.

— Нужно вызвонить такси, — говорю ей на полпути к забору. — Надеюсь, в эту дыру ездит что-нибудь приличное.

— Дима… — выдыхает Фиалка, обрывая мои мысли. — У меня идея получше, Владыка. Сегодняшнюю ночь мы проведем под открытым небом.

Не успеваю возразить. Стараниями ведьмы уже меняем направление. Вместо того, чтобы идти прямо, уходим куда-то в бок. По дороге Лия сдергивает с качелей плед. Плюс один к воровству. Но я молчу. Шагаем и шагаем, пока каким-то дивным образом не оказываемся сначала в каких-то чащах, а через минуту посреди кукурузного поля. В глубине поля Шмидт обнаруживает пропуск посева, там в квадрате два на два и раскидывает по покрытой мелкой порослью бурьяна земле плед.

— Ложись, Владыка, будем искать созвездие Орла.

Естественно, никакого орла мы не ищем. Едва служанка оказывается на земле, я наваливаюсь сверху.

— Дима…

— Поздняк метаться, — толкаю глухо, задирая на ней платье.

— Ди-ма…

— На хрена нам созвездие, Шмидт, а? Будем удобрять почву. Смотри, какой здесь черный пар. Вся надежда на нас.

— Боже, Дима… Ты такой идиот…

Все, что она успевает прошептать, прежде чем я впиваюсь в ее рот своим. В ту же секунду за моей грудиной собирается огромный сгусток чувств, а еще через две — стартует геноцид нервных клеток.

— Я так скучал по тебе, — бормочу неосознанно, не в силах напиться.

Вхожу в Фиалку, как в заповедник. С энтузиазмом, но осторожно. Она тотчас откликается. Обхватывает руками и ногами. Постанывая, двигает тазом мне навстречу. Это соборность. Священная общность. Но я впадаю в психоделический трип. Добывая из недр тела чародейки удовольствие, по границе двух миров гоняю. И, в конце концов, в один миг проваливаюсь конкретно в тот, в котором мне особенно кайфово. И вместе с тем страшно.

[1] Чорба — название молдавских, румынских, сербских, македонских, турецких и болгарских горячих густых национальных супов.

[2] Здесь: евангелист — человек, занимающийся активной пропагандой и

Вдруг там что-то важное?

Подхватив пальцами юбки, шагаю по мрачному коридору подземелья. Стойте. Юбки? Черт! Я снова в теле Альфии? Ну да, эта тонкая дрожащая кисть с аккуратно стриженными ногтями, которой я и вычурный ридикюль тащу, и придерживаю низ платья, явно не мне принадлежит. Второй рукой я сжимаю факел с развевающимся от быстрой ходьбы пламенем.

Ну, блин… Угораздило же!

— И что мы здесь забыли? Зачем мне этот сон? Имей в виду, уважаемая Альфи, говорить с твоим мужем о любви я не собираюсь! И целоваться с ним тоже не хочу! Он слишком старый! Не просто дед, а прапрапрапрадед Фильфиневича! — уверена, что произношу все это вслух, но, увы, женщина меня не слышит.

Ощущаю, как задыхаюсь в ее теле, но из-за чего конкретно это происходит, определить сложно. Я спешу. Местами перехожу на бег. Но этой физической активности предшествует волнение. Оно заставляет торопиться и попеременно оглядываться.

Неужели меня… то есть нас… блин, Альфию!.. кто-то преследует?

Кто? И зачем?

Мою… Ее… Фух, давайте так: грудную клетку, которая в данный момент мне принадлежит, сдавливает, и я чувствую, как в ставшем тесным пространстве сотрясает все внутренности.

Падающие с потолка капли, летящие со всех сторон шорохи, шелест долбаных юбок, собственное сбившееся дыхание — все это действует на нервы, как озверин. Но в настоящий ужас приводит шарканье чьих-то грузных ботинок по каменным плитам.

Срываюсь на бег. Благо до мечети с десяток метров. Стремительно их преодолеваю. Бросив факел на землю, достаю из ридикюля маленькую свечку. Пламя бушует подобно страху внутри меня, желающему охватить вся и все, но я решительно наклоняюсь и поджигаю свечку. Выпрямившись, подошвой туфли тушу факел. Коридоры подземелья мгновенно погружаются во тьму, в которой даже стены дышат опасностью.

Прошептав короткую молитву, вхожу в мечеть. Сразу за дверью скидываю с ног туфли. Не включаю электричество, а потому тут, несмотря на крохотный огонек свечки, которую я несу в руках, почти так же темно, как и снаружи, но я двигаюсь по памяти. По памяти Альфии, конечно же. Направляюсь в один из углов помещения, но не дохожу до него. Остановившись у покрытой арабесками стены, опускаюсь коленями на пол и откидываю край шерстяного коврика. Под ним в бетонном полу обнаруживается небольшой квадрат деревянных половиц. Одну из них я вынимаю, чтобы затолкать в образовавшую щель выуженную из ридикюля книгу. За ней в тайник опускается что-то еще… То ли письма, то ли свернутые вчетверо документы. Возвращаю дощечку на место и вновь прикрываю ее половиком. С явным облегчением выдыхаю. Но едва я поднимаюсь с колен, дверь в мечеть открывается…

Как уснуть после этого сна? Боюсь увидеть продолжение. Выползаю из кровати, чтобы ни в коем случае не отрубиться. Подхожу к окну. Обхватив себя руками, вглядываюсь в темноту до тех пор, пока над горизонтом не появляются первые рассветные лучи. Лишь после этого начинаю успокаиваться.

Возвращаюсь к кровати, чтобы взять в руки мобильный.

Твоя Богиня:Спишь?

Твой Идол:Проснулся.

Две крайние ночи мы с Фильфиневичем провели отдельно, потому как на следующий день после свадьбы он слег с тяжелой хворью, обвинил в этом мою бабулю и запретил мне подниматься на второй этаж. Я его выкидоны близко к сердцу не принимала. Догадалась, что является истинной причиной ограничения на передвижение по дому. Чванливый Люцифер попросту не пережил бы, если бы я вдруг услышала, как его величественную персону рвет или поносит.

Ну, идиот, что тут еще скажешь…

В спальню к нему не ломилась. Но на этаж, конечно, поднималась. Оставляла под дверью еду и лекарства. Стучала и уходила.

Твоя Богиня:Как себя чувствуешь?

Твой Идол:Нормально. Кажется, попустило. Так жестко полоскало, блядь. Даже не верится, что прошло.

Твоя Богиня:Ну… Все когда-то заканчивается.

Я, безусловно, не сообщаю, что исцеление произошло благодаря разработанному мной меню с добавлением кое-каких трав.

Напрягаю мозги, чтобы вспомнить, какая сегодня дата.

— Пятнадцатое августа… — бормочу приглушенно.

До конца контракта с Фильфиневичами совсем немного осталось. Каких-то десять дней… Понимаю это, и за грудиной что-то сжимается.

Твой Идол:А ты почему не спишь?

Глядя на экран, шумно перевожу дыхание.

Колеблюсь, но все же пишу.

Твоя Богиня:Тревожный сон приснился.

Твой Идол:Хах, мне тоже. Хочешь, я приду? Ляжем в твою кровать и будем деградировать под тупые видеоролики.

Невольно улыбаюсь.

Не то чтобы я прям мечтаю увидеть душегуба, но, надо признать, без него было скучновато.

Твоя Богиня:Что? Не может быть! Ты собираешься покинуть свою берлогу??? Что, если тебя снова кто-то отравит???

Твой Идол:Не смей, Шмидт. В субботу у меня игра. Если пропущу, тренер вырвет мне яйца. Тебе же хуже будет.

Твоя Богиня:Кто сказал, что меня заботят твои яйца? Ты даже не дракон!

Твой Идол:Зато ты дракониха. Злющая.

Посыл двусмысленный.

Что Фильфиневич имеет в виду? Лишь мой характер? Или снова над внешностью насмехается?

Одна из ранок под мощным броником просыпается, отзываясь пульсирующей болью. Сердце в это же время проваливается в низ живота. Там и стучит набатом.

Боже…

Виски разрывает.

Злющая? Да, я злюсь! На себя! За то, что написала этому оленю!

И вообще…

Твоя Богиня:Иди в жопу, Дима!

Твой Идол:Вау, вот это предложение… На самом деле я не поклонник анального секса, но если ты хочешь попробовать, то так и быть, посвящу тебя в мир разврата.

Твоя Богиня:Я сказала, иди на фиг!

Твоя Богиня:Все! Не пиши мне больше!

Твоя Богиня:И из своей комнаты лучше тебе, Владыка, еще денек не показываться!

Твой Идол:Э, але? Харэ психовать, ведьма.

Твой Идол:Сейчас приду. Жди.

Твоя Богиня:Не смей ко мне приходить, демон! Я подниму такой крик, что услышит твой отец!

После этого угрожающего сообщения наступает пауза. По истечении трех минут карандаш рядом с аватаркой Фильфиневича оживает. Но двигается он так долго, что становится понятно — Люцифер пишет и стирает.

Хм… Интересно, что там подбирает? И зачем?

Твой Идол:Какого хера ты так завелась? Если из-за анала, то это, блядь, шутка!

Ну, как и следовало ожидать, ничего умного!

Твоя Богиня:Я тебя предупредила, Дим! Не смей ко мне соваться!!!

Твой Идол:Да и пошла ты!!! Ненормальная!! Больно нужна!

Дыхание перехватывает, когда эти гребаные слова собираются в горле комом. Зачем я их читала вслух? Точно ненормальная!

Швырнув телефон на кровать,

К началу рабочего дня мои нервы приходят в норму. Как бы странно это ни было, но, едва я вижу развалившегося на диване Диму, губы сами собой растягиваются в улыбке. Хорошо, что Чарльз и Диккенс встречают — адресую все неуместные эмоции им.

Фильфиневич же, перескакивая с фильма на фильм, делает вид, что не замечает моего присутствия. Пока я не загораживаю собой экран. Тогда он застывает. Сердито двигая челюстью, уперто смотрит сквозь меня. Однако через пару секунд все же сдается… Опустив пульт, с демонстративным раздражением сосредотачивает на моем лице взгляд.

Внутри меня тотчас вспыхивает пожар. Но это ерунда. Игнорирую.

— Чего тебе, Шмидт?

Ой, пофиг мне на эту угрюмую мину, когда я вижу глаза, в которых горят жажда и тоска.

«Я так скучал по тебе…»

Улыбаюсь шире, будто мне с него смешно.

— Ты не едешь с отцом на работу?

— Нет. Я еще болею, — выталкивает так же грубо.

— Ясно.

Крутанувшись на пятках, бодро шагаю в подсобку.

Настроение, черт знает отчего, стремительно улучшается.

— Че хотела-то? — кричит Дима мне вслед.

— Ни-че-го я не хочу, — пропеваю голосом Трубадурочки.

Впрочем, взявшись за уборку, концерт не завершаю. Хозяин неодобрительно поглядывает, но когда меня это останавливало? Если так сильно мешаю, пусть поднимается к себе. Сидит же здесь зачем-то! Вообще бесцельно!

— Скоро дыру на мне прожжешь, — выдаю в один момент, дерзко глядя на чертового Господина.

Он вспыхивает и резко уводит взгляд.

Ох уж эта смесь показной агрессивной неприязни и тщательно скрываемого, но искреннего смущения.

— Вовсе я не смотрел на тебя, — бубнит возмущенно.

— А-а, понятно. Мне привиделось?

— Вероятно.

Выдав это, Дима обращает все свое внимание на экран плазмы. Типа вот этот вот хит-парад ему интереснее, чем я.

Пф-ф…

Ставлю перед собой швабру, как стойку с микрофоном. Подхватывая слова сингла, устраиваю для Фильфиневича живой концерт. Черта с два он не смотрит! Еще как смотрит! На самом экспрессивном моем выкрике еще и смеется.

— Дим… Надо поговорить… — обращаюсь к нему мгновением позже, когда чувствую, что напряжение окончательно спадает. Опустив швабру в ведро, бегу к раковине, чтобы вымыть руки. Фильфиневич оказывается рядом раньше, чем я заканчиваю. Оборачиваясь, попадаю в его объятия. — Ох… Эм… — кучу ненужных звуков выталкиваю, потому как взгляд, которым он в меня впивается, не способствует здоровой мыслительной деятельности. — Мне сон сегодня приснился… Альфия. В подземелье. За ней кто-то шел. Она забежала в мечеть. А там у нее тайник! Под ковриком! Я вроде как запомнила точные координаты… В общем, она там спрятала книжку и еще какие-то бумаги!

Люцифер хмурится.

— И что? — выдыхает с непониманием.

— Это было так реалистично…

— И что?

— А вдруг и правда что-то такое было?.. Есть…

— Ты прикалываешься? — спрашивает, выгибая в издевке брови.

— Прикалываюсь, Дим! — сержусь я. Но быстро сдуваюсь. — Блин… — выдыхаю, меняя тон на умеренно-просительный. — Почему бы нам не проверить?

— Предлагаешь отправиться на поиски тайника, который тебе приснился?

— Ну что ты ржешь?! Вдруг там что-то важное?

— Хочешь спуститься, значит?

— Да, хочу.

— А я хочу секса, Шмидт, — информирует нахально. — Баш на баш.

— Белый Бим, Дим! Тьфу ты! Белый день, Дим! — тараторю заплетающимся языком. — У тебя совсем совести нет? Это большой риск! Кто-то может прийти…

— Спускаться днем в подземелье тоже большой риск.

— Достал ты со своей озабоченностью… — шиплю, когда он, поймав мою слабину, подхватывает под ягодицы, чтобы усадить на столешницу.

— Угу, так достал, что у тебя уже трусы мокрые…

Трогает там пальцами.

— Это из-за грибов кандиды, — отшучиваюсь в целях самообороны.

— Что? — морщится демон брезгливо. — Это что-то серьезное?

— Очень! Бойся!

Секунда сомнения. Всего лишь секунда! И он снова лезет мне между ног пальцами.

— У тебя ноги колючие, — замечает, когда прочесываю голенью ему по пояснице. — Неужели нельзя сделать вовремя депиляцию?

— Скажи спасибо, что я помылась! И что вообще тебе даю!

— Дурочка… — хрипит и присасывается к моей шее.

Отодвинув полоску трусиков, входит, выбивая из легких воздух. Припадая к моим губам своим ртом, наполняет жизнью. Трахает бешено, словно мы не виделись год. Я то и дело скольжу задницей по столешнице. Наглые руки возвращают обратно, прижимают к паху, чтобы снова и снова подкидывать на своей дубине. Я будто на вертеле жарюсь. Очень быстро кончаю. Но и демон не задерживается. Изливается в меня. Так приятно это чувствовать… И ему самому, однозначно, нравится то, что после экстренной контрацепции я перешла на постоянную.

— Может, устроим вечер клубники? — предлагает Фильфиневич, пока приводим себя в порядок.

О Боже… Он намекает на оральные ласки? Опять?

Краснеем от смущения, но при этом пытаемся смотреть друг на друга с вызовом.

— Может, и устроим… — протягиваю легкомысленно. — Будет зависеть от того, что найдем в подземелье.

— Блядь… Да не хочу я туда идти.

— Надо, Дима. Надо. Ты обещал.

В другой раз, бердэнберем минем.

День, что для нашего региона не такая уж редкость, выдается знойным. Температура воздуха упорно держится на отметках выше тридцати градусов. И после наступления сумерек значительно легче не становится. Духота сохраняется.

Но знаете что? Это не спасает меня от озноба.

Сегодня мне реально жутковато спускаться в подземелье. Я слишком хорошо помню страх, который испытывала там Альфия.

И тем не менее, не пойти в мечеть я не могу.

Сновидения преследуют настойчивыми образами. Игнорировать их невозможно. Кажется, словно прямо перед глазами картинка стоит. Я все сильнее в нее верю. А потому, когда ближе к вечеру кадры и связанные с ними ощущения начинают меркнуть, меня это лишь пугает.

Что, если завтра я все забуду?

— Нужно проверить по свежему, — твержу как заведенная, передергивая плечами, чтобы избавиться от надоедливых мурашек.

— Этим мы сейчас и занимаемся, — отзывается Фильфиневич с присущим ему скепсисом.

— Ты не веришь моему сну! — шепчу я, вкладывая в интонации все свое возмущение.

Учитывая то, что мы подходим к особняку, было бы неплохо совсем заткнуться, но, увы, у меня не получается.

— Я не верю никаким снам, — акцентирует Дима столь же тихо и при этом так же агрессивно.

— Ну и… Зря! Очень зря! — бомблю как какая-то шавка, пытаясь дотянуться лицом до его лица.

Боже… Будто если мы поравняемся, в моих словах станет больше веса.

Все, что делает Люцифер — отмахивается от меня.

— Давай, шагай, — хрипит, разворачивая в нужном направлении и подталкивая рукой в спину.

Его же трудами возникшая перед моим носом дверь открывается. Прикусив язык, вхожу в дом.

И…

Без моего на то влияния в памяти всплывает сон, в котором

— Не смей вырываться, — чащу раньше, чем чувствую какие-либо попытки освободиться. — Мне страшно! Я заору!

Он не произносит ни слова. Только крепче сжимает мою кисть. А после… удобнее переплетает наши пальцы. По моей руке тотчас поднимается колючее тепло. И ползет оно так высоко, что, в конце концов, вынуждено спуститься с лица на грудь. Я согреваюсь. Но лишь после натужного вздоха понимаю, что успокаиваюсь.

Едва это происходит, в голове, словно вспышки, начинают проноситься другие сцены из прошлого. Альфия, красавчик и их дочка за обеденным столом, у камина, с книгами на диване, у новогодней елки… Боже, ну и воображение!

— Дима, — выдыхаю, едва шевеля губами. Он не откликается, просто скользит по моему запястью большим пальцем. — В каком году после отмены Рождества возобновилась традиция наряжать елку?

— Я не знаю, Шмидт, — протягивает Фильфиневич приглушенно. — Кажется, незадолго до Второй мировой… А может, и раньше. Блядь, я же не энциклопедия. Не знаю.

— Я тоже не знаю… — шелещу упавшим голосом.

И дело не в громкости, а именно в настроении.

Еще один вздох облегчения у меня вырывается, когда преодолеваем территорию дома и, наконец, оказываемся в подземелье. Только вот там настигают уже ощутимые приступы удушья.

— Что с тобой, Ли? — спрашивает Дима, пока я пытаюсь справиться с паникой. В его голосе слышится беспокойство. Но я не в том состоянии, чтобы задумываться, чем оно обусловлено. — Может, вернемся?

— Нет, — отрезаю категорично. — Все в порядке. Сейчас пройдет.

И действительно, каким-то чудом мне удается блокировать это странное волнение. Продолжаем путь, как только я возвращаю себе самообладание.

Мы заранее вооружились фонариками, поэтому входим в мечеть без заминки.

— Сними обувь, — напоминаю Диме у порога.

— Слушай… — бубнит он. — Ну тут же ебически грязно. Не по приколу ходить здесь в носках.

— Тогда стой, как нашкодивший школьник, у двери, — высекаю я, разуваясь. — Достал своим чистоплюйством!

— В моей школе, Шмидт, таких наказаний не применяли.

— Может, только к тебе, Владыка? — поддеваю едко.

Фильфиневич замолкает. Выглядит так, словно задумывается над моими словами. И выражение его лица меняется в зависимости от того, какие мысли блуждают по его черепной коробке. Последняя мина все еще хранит замешательство, но вместе с тем она транслирует желание меня поцеловать.

С чего вдруг?

Вздохнув, шагаю вглубь помещения. Иду прямиком к тому углу, в котором копошилась Альфия. Чувствую некое разочарование из-за того, что тепло, которое получала от контакта с Димой, уходит, но заставляю себя сконцентрироваться на более важных вещах.

Веду лучом света по восточной стене мечети. Арабески оплетают всю ее поверхность — от верха до низа. Я опускаюсь на колени, как это сделала в моем сне Альфия. Прихватываю пальцами край коврика, чтобы завернуть угол, но едва я его приподнимаю, обветшавшее шерстяное плетение рассыпается. Тогда я просто сметаю ошметки, как мусор.

— Твою мать… — шипит возникший рядом со мной Фильфиневич. Не могу пошевелиться, чтобы проверить, снял ли он обувь, потому как все мое внимание сосредоточено на том самом деревянном квадрате, который я видела в своем сне. — Он реально здесь есть.

— Да… — роняю, ощущая, как судорожно сжимается мой желудок.

Подцепляю пальцами нужную дощечку. Она сходу поддается. Откидывая ее на сторону, в потрясении таращусь на образовавшуюся темную щель.

— Эм… Нужно просунуть туда руку… Но… Вдруг там крысы… — бормочу отрывисто, вскидывая на Диму потерянный взгляд.

Он наклоняется и с легкостью срывает с проржавевших гвоздей оставшиеся дощечки, пока дыра в бетоне не становится полностью обозримой.

Крыс внутри не обнаруживаем.

Но… Боже… Есть та самая книжка в лавандовом переплете и пожелтевшие конверты. Когда я беру их в руки, у меня так сильно слезятся глаза, будто в них попал дым.

Вдруг кажется, что я слышу тиканье часов, а за ним… тоненькие крики ужаса. Прохладный воздух касается моей взмокшей спины, и я резко оглядываюсь. Кажется, что в дверном проеме кто-то стоит. Но там никого нет. По крайней мере, из живых существ.

Господи…

Со вздохом вручаю конверты Диме, сама же открываю книгу.

Прежде чем мои глаза выцепляют написанное, я чувствую прилив надежды, словно что-то все еще можно исправить.

«9 июля, 1937 г.

На протяжении большей части ночи терзалась переживаниями. За Диму, за Ави, за свекровь… Да и за свекра, чего греха таить… За будущее всей нашей семьи! Время сейчас тревожное.

Уснула под утро. Подскочила, понимая, что проспала, когда Дима уже собирался на работу. Кинулась вниз, чтобы приготовить завтрак. Молоко убежало, яичница подгорела, гренки прихватились… Я с трудом сдержала слезы! Благо спустился Дима с Ави. Засуетившись, кое-как накормила. Проводив мужа с дочкой до машины, поцеловала обоих и пожелала продуктивного рабочего дня.

После завтрака отправилась в поликлинику. В очереди к врачу встретила Галину Исааковну. Она и поделилась ужасными известиями: Петра Ивановича — нашего общего хорошего знакомого, прекрасного человека и замечательного семьянина, профессора медицинских наук — арестовали! Это третий арест среди наших друзей за этот месяц, а сегодня лишь девятое… И как мне после этого оставаться спокойной? Страшно! Очень страшно жить! Я молюсь каждый день, но вера в лучшее губительно тает.

Врач подтвердил мои ощущения — я беременна. Эта новость вызвала огромную радость. Но к ней добавились и тревоги…»

— Очередная херота, — бубнит Фильфиневич, заставляя меня оторваться от книги, которая, судя по всему, является зеркалом души Альфии.

Захлопнув дневник, прижимаю его к груди с твердым намерением прочитать от корки до корки.

— Осторожно, Дима! — ругаюсь, забирая у душегуба письма, которыми он сотрясает воздух. — С ума сошел! Это ведь древняя вещь! Хочешь, чтобы они рассыпались, как ковер?

— Да пусть рассыплются!

— Что там такого??? — спрашивая, заглядываю внутрь письма.

Больше двух слов выхватить не успеваю, как Фильфиневич выдергивает листок обратно и… рвет на кусочки.

— Ты долбанулся, дурачина? — злюсь, треская его дневником Альфии по голове. — Как смеешь уничтожать документы исторической важности?! Я тебя больше с собой не возьму!

В итоге ор стоит на все подземелье. Ведь Дима тоже рявкает:

— Это касается только моей семьи! Тебе незачем знать, что там написано!

— Ты, наверное, забыл, что это моя находка? — припоминаю, собирая клочки бумаги.

Люцифер препятствует, впиваясь в мои ладони своими чертовыми пальцами. Из-за этого между нами начинается какая-то нездоровая возня, которая грозит перерасти в настоящую драку.

— Мы в мечети, баран! Это святое место!

— Так не спорь со мной, Шмидт! Сдавайся!

Вместо этого я избиваю его дневником. От души. Уверена, что доходит до искр. Жаль, мы не в мультике, и

Набив клочками пазуху под майкой, подскакиваю и бегу на выход. Только у двери, увидев кроссовки Фильфиневича, убеждаюсь, что он разулся. Надо же, как мило… Ох, вовсе нет! Вскочив в кеды, вылетаю в коридор. Чтобы запутать оленя, направляюсь в сторону пруда. Но не тут-то было! Дима улавливает, куда я движусь.

— Подожди меня, ведьма! — горланит вдогонку. — Заблудишься же!!!

Недалек от истины.

Успешно миновав лабораторию, сворачиваю не в тот коридор, из-за чего оказываюсь в крыле с тюремными камерами. Там, лишь при первом же взгляде на ржавые прутья, мне становится плохо. Голова идет кругом, тело тяжелеет и ноги подгибаются… Упала бы, если бы демон не подхватил. Когда он прижимает к груди, прячу лицо в изгибе его шеи. Не спрашиваю, куда несет, и в целом ни словом больше не перечу.

Вскоре мы добираемся до коттеджа.

— Не понимаю, зачем ты порвал письмо… — ворчу, пока клеим кусочки. Люцифер молчит, сохраняя угрюмое молчание. Позволяет мне прочитать, но сам при этом будто нервничает — много курит и напряженно вглядывается в мое лицо. — Эта женщина сообщает Альфии о связи с ее мужем… — говорю задушенно. — Твой прапрапрапрадед изменял жене? Эм… Ну это же странно… Он ведь очень сильно ее любил… Как так?..

Не знаю, отчего я так реагирую, но эта информация вызывает у меня острую боль — кажется, словно сотни пчел жалят мою грудь изнутри.

— Ага… Новости из прошлого все лучше и лучше, блядь!

— Эм… Мне пора... — бормочу невнятно. Тяжело дышу. Сердце вспухает, будто над ним не только пчелы поизмывались, но и чья-то невидимая рука отстегала крапивой. — Я пойду.

Выходя из-за стола, не ощущаю почвы под ногами. И все же, прижимая к груди дневник Альфии, заставляю себя двигаться к двери.

— Куда ты? — окликает Фильфиневич. — Мы же договаривались провести вечер вместе.

— В другой раз, бердэнберем минем[1].

Ума не приложу, откуда это обращение берется. Я даже не в курсе, что это значит. Само собой как-то вырывается. Я же просто спешу покинуть коттедж.

Торопливо шагаю между кипарисами, как вдруг… Совсем рядом, по дороге, которая расположена за деревьями, проносится скорая, а за ней — несколько полицейских машин.

— Стой. Не ходи туда, — выбивает запыханно нагнавший меня Фильфиневич.

— Почему?.. Что происходит? — шепчу я растерянно.

— Ни хрена хорошего, — мрачно заключает он.

[1] Бердэнберем минем (татар.) — единственный мой.

Ты такой мудак…

Когда в коттедж заявляется полиция, я стою перед Люцифером на коленях. Злющим взглядом его прожигаю, пусть и вынуждена смотреть снизу вверх. Ненавижу за то, что заставил облачиться в форму прислуги, чтобы продемонстрировать всем и каждому, что я нужна здесь среди ночи сугубо ради уборки.

— Нет, сейчас ты не можешь пойти домой, Шмидт. Во-первых: это небезопасно. Во-вторых: то, что тебя все это время не было в комнате, наверняка уже заметили. Нужно хоть какое-то алиби, — вот как душегуб аргументировал решение, в котором меня волновало вовсе не то, что он озвучивал.

— Какое алиби, Дима? Ты прикалываешься? Для чего это алиби?

— Просто, блядь, притащи сюда свой сраный инвентарь, Ли, — потребовал душегуб резким тоном, прежде чем начать расчетливо крушить и без того многострадальную гостиную.

И вот он — театр абсурда: Эдуард Дмитриевич, Катерина Ивановна, Саламандра, полицейские — на пороге, Хозяин — на диване, и рядом я, еложу тряпкой по полу.

Эта гребаная сцена открывает мне глаза на то, о чем я ни при каких условиях не должна была забывать.

Мы не на равных. Дима стыдится меня, когда дело касается его близких. Я для него всего лишь жалкая служанка.

Не то чтобы я рассчитывала на нечто большее, чем просто секс… Но вся эта ситуация внезапно ранит. Воспаляются те глубинные гнойники, которые я привыкла залечивать обыкновенным обесцениванием своих чувств.

Господи… Нужно всего лишь восстановить полетевший пофигизм.

Каждый вдох — как перезагрузка системы. Но мое сознание поверх поломанных кодов снова и снова выдает «FATAL ERROR[1]».

«За что ты так со мной?» — генерирует мой мозг бойко, выливая этот вопрос во взгляд.

В один миг кажется, что я этот укор выкрикиваю вслух. Ну, если не я, то упомянутое ранее существо. Оно неотступно бродит внутри меня и наводит смуту.

— Что здесь происходит? — вопрошает Эдуард Дмитриевич строго.

Люцифер же на удивление невозмутим.

— Псарня разбушевалась, устроила погром. Пришлось вызвать Амелию, — поясняет он исключительно флегматично.

Видеть его не могу. Тошно.

Рискую посмотреть на остальных хозяев. В глазах добросердечного Дмитрия Эдуардовича гуляет, будто сквозняк, сомнение. Взгляд Катерины Ивановны выражает более сложную эмоциональную смесь. Есть в нем и возмущение, и грусть, и отвращение.

К кому? Ну явно не к сыну. А значит, ко мне, хоть на меня эта дамочка даже не смотрит.

— Второй час ночи, Дмитрий, — сечет она высоким резким тоном. — Эксплуатация трудового персонала в это время недопустима.

Гнусная Саламандра шевелит губами, словно бы воображая, что все это говорит она. Вот же звезданутая!

Убеждаю себя, что их отношение меня не беспокоит. И все же краснею от негодования. За грудиной вспыхивает малодушная жажда мести. Ничего не могу с ней поделать… Строю планы!

Люцифер спокойно, с присущей его праздной особе ленцой, отбивает:

— Ты же знаешь, как я не люблю беспорядок, мама. И ты знаешь, почему.

Даже злость не мешает мне уловить в этом на первый взгляд хладнокровном напоминании двойственный посыл. Настолько мрачный, что у меня возникает ощущение, будто атаковавшая мое тело дрожь сначала сплющивает мой позвоночник в короткую неподвижную палку, а после столь же неестественным образом его растягивает.

Фильфиневичи, выражая нетерпимость к выданному сыном намеку, сурово стискивают челюсти.

— Вы уволены, — чеканит мать Люцифера.

О-о, ей везет, что прежде чем я понимаю, к кому она обращается, за меня вступается Эдуард Дмитриевич.

— Прекрати, — отрезает внушительно. По негодованию, которое проносится по лицам Катерины Ивановны и Саламандры, догадываюсь, что подобное является редкостью. — Никто не будет уволен. В том, что Амелия вынуждена работать среди ночи, ее вины уж точно нет. Поднимись, девочка, — велит сухо, подбадривая одним взглядом.

Выполнив приказ, неловко отряхиваю юбку.

Внутри все клокочет. Мне не нравится чувствовать себя униженной. И дело даже не в том, какой меня видят присутствующие. На это вообще плевать! Проблема именно в собственных ощущениях.

Но я вмиг о них забываю, когда один из полицейских, тот самый следователь, который ранее нас всех опрашивал, оглашает:

— На территории усадьбы произошло второе убийство.

Это сообщение, будто снежная волна, валит с ног. С трудом

— Не может быть… Боже мой… Только не это… — шепчу бессвязно. Пока не осмеливаюсь задать главный вопрос: — Кто?

— Мария Кравченко.

Это тот самый случай, когда хочется орать, но нет ресурса и слова выдохнуть.

Мария? Маша? Та самая Машка?

— Нет, нет… — выталкиваю в какой-то момент. Ощущение сюрреалистичности происходящего достигает пика. — Этого не может быть… Не может… Бред… Кто это придумал?! Рехнулись, что ли, так шутить?!

Все смотрят на меня такими глазами, будто это я несусветную дичь несу.

— Похоже, грядет истерика, — задвигает следователь. — Скажите ребятам из скорой, чтобы зашли с успокоительным.

Счастье, что в этот самый миг трезвонит мобильный правоохранителя, и я машинально затыкаюсь, так и не успев высказать все, что я думаю об их чертовой бездарной работе!

— Нашли что-то? Где именно? — деловито бубнит в трубку усатый. Паузы, во время которых он слушает ответы звонящего, занимают от силы пару секунд, а мне вдруг кажется, что они длятся вечность. Судя по напряженным лицам остальных, не мне одной. — Эксперта позвали? Так а какого хрена ты мне звонишь, Вася?! Я вас должен учить работать? Ничего самим не трогать! Криминалисту дорогу! Мы после него! Я? Я сейчас буду! — рявкнув, отключается. А после, окинув нас всех подозрительным взглядом, припечатывает: — В одной из спален обнаружено орудие убийства.

С этого сообщения начинается гребаная суета.

Как только правоохранители спешно покидают коттедж, все мы, естественно, бросаемся следом за ними.

— Не надо туда идти, — пытается тормознуть меня Дима, смея удерживать за локоть.

— Отвали! — гаркаю на него я.

Вырвавшись, бегу за толпой.

Но Люцифер не отстает. Догоняет, перехватывает поперек тела и утаскивает в кусты.

— Какого хера ты на меня злишься? — толкает ирод с претензией.

Это вызывает у меня затяжной нервный смех.

Сердце бьется в горле, когда, наконец, кричу ему в лицо:

— Дима, ты реально тупой, если не понимаешь причин!

Взъерошенные волосы придают образу Фильфиневича несвойственную ему взбалмошность, ложащиеся тенями на щеки длинные ресницы — мистичность, а агрессивно гуляющие мышцы — определенную мрачность.

Злюсь, что в такой тяжелый момент фокусирую на всем этом внимание.

— Я хочу, чтобы ты сказала, что не так, — давит демон жестким тоном.

«А я хочу послать тебя в зад», — шиплю я мысленно.

Но решаю все же сначала расставить все точки.

— Ты стыдишься меня?

— С чего вдруг? — толкает он с совершенно неправдоподобной небрежностью, будто бы налегке.

И краснеет.

Смущенный лживый олень!

— С того, что ты стыдишься признать сексуальную связь со мной! — выпаливаю я в психах. — И не делай вид, что ты переживал, чтобы меня не уволили! Плевать ты на это хотел!

— Что за бред? — упорно открещивается душегуб. — Дупля не отстреливаю, в чем суть проблемы. Мало ли с кем я сплю. Мне что, обо всех случаях отцу с матерью сообщать? С какой стати? Вопросы риторические, если что. С реакциями не утруждайся.

Внутри меня поднимается волна ярости, детонатором которой, как ни странно, является боль.

Заряжаю Фильфиневичу ладонью по роже.

— Удар риторический, если что. С реакциями не утруждайся.

— Ты совсем идиотка, что ли?! — горланит он свирепо. — Да тебя почти уволили!

— Вот лучше бы уволили! Осточертел этот цирк!

Треснув еще несколько раз его по лицу, заставляю себя отпустить.

— Ну и катись! Богиня Дура!

— Сам ты дурак, Идол!

В надежде, что избавилась от ублюдка, бегу к главному особняку. Однако он какого-то дьявола уплетается следом.

Застываем у крыльца, в оцепенении наблюдая за тем, как из дома выводят закованного в наручники Марка Дмитриевича.

Удивляет не его причастность к преступлениям. Само преступление.

— Боже… Это все-таки случилось… Мария мертва… — выдыхаю потрясенно.

За что? Почему???

С ненавистью смотрю в глаза ее убийцы.

И вдруг, проходя мимо меня, изверг выдает:

— Свяжись со мной.

Благо, сказано это настолько тихо, что в шуме буйствующих вокруг нас звуков эту дегенеративную фразу слышим лишь я и притомивший меня своим навязчивым присутствием в моей жизни Люцифер. Иначе вопросов бы ко мне было немерено. Хватит нам яростной атаки душегуба.

— Сволочь. Я так и знал, что это ты, — рычит он озверело, набрасываясь на дядю. Прежде чем полиция удосуживается среагировать, присаживает родственника головой в лоб. С такой силой, что мигом брызгает кровь. Я со всхлипыванием зажмуриваюсь, тогда как Дима продолжает кричать: — Тварь! Всю семью под трибунал пустил! Надеюсь, ты сгниешь в тюрьме! Там тебе самое место!

Когда я осмеливаюсь открыть глаза, Фильфиневич сражается с оттянувшими его в сторону правоохранителями,

— Дмитрий! Ты делаешь все еще хуже! — вопит Катерина Ивановна в попытке усмирить сына.

Он, и правда, затихает. Переводит взгляд на мать. Тяжело дыша, так пронзительно смотрит, что меня накрывает дрожью. А этой гусыне хоть бы что!

— Я… Всегда я виноват… — хрипит, выдавая настоящую концентрацию боли.

По моих щекам сбегают тоненькие, но одурело горячие слезы. Хорошо, что Диму уводит отец.

Я разворачиваюсь и шагаю в противоположную сторону. С неистово тарахтящим сердцем бреду к себе. Вытираю слезы кулаками, но так и так ничего толком не вижу. Двигаюсь по большей части интуитивно. Учитывая, что сегодня обычно темная громадина светится как елка, у моей интуиции есть вполне реальные маяки.

Как же сложно находиться внутри дома! Невыносимо.

Поплывший взгляд то и дело выцепляет тень Марии — в гостиной, в кухне, в коридоре, у дверей ее комнаты и даже в душе… Когда я выхожу из ванной, во всех этих местах полно слуг. Ни с кем не разговариваю. Иду в свою спальню и закрываюсь изнутри на замок.

В кровати еще около часа плачу. Дневник Альфии лежит у подушки. Хорошо, что я додумалась спрятать его под юбку униформы. Вот только вернуться к чтению я не могу. Задвигаю поглубже и устало прикрываю глаза.

Уже во сне ощущаю давление горячего мужского тела. Он атакует со спины. Но меня, вопреки логике, не охватывает страх. Вздрагиваю по другим причинам. Пока в груди все сжимается, по конечностям летит ток.

— Это я, — шепчет Дима спешно, полагая, что испугал меня.

Я разворачиваюсь. Хочется думать, что смотрю на него с немым укором. Его глаза больным блеском горят.

— Прости, что так поздно.

По крайней мере, он краснеет.

— Сколько сейчас?

— Почти четыре. Пришлось ждать, пока во всех комнатах погаснет свет.

Я вздыхаю.

— Тут спать-то часа два от силы, Дим…

— Похрен... — толкает без промедления. — Обними меня, Ли.

Смотрю в полные муки глаза и понимаю, что как бы ни злилась, не могу его прогнать. Не сегодня.

Подавшись вперед, обвиваю шею Фильфиневича руками. А он вдруг съезжает ниже и

— Ты такой мудак… — вырывается у меня без злости, со вздохом какого-то дикого сожаления.

— Знаю, — тихо соглашается он.

[1] FATAL ERROR — так называемая фатальная (критическая) ошибка, в результате которой невозможна работа компьютерной игры или программы.

Тебя это не коснется.

То самое чувство страха сковывает тело… Но я бросаюсь ему навстречу. Сердце чуть не лопается, прежде чем я узнаю вошедшего в мечеть. А едва узнаю, уязвимая мышца уже от боли разрывается.

— Альфия, — проговаривает Дима с нажимом. — Я ведь просил какое-то время не спускаться в подземелье. Это опасно.

— С тех пор, как я узнала о твоем предательстве, никакая опасность меня не пугает, — заявляю я взвинченно.

Хочу пройти мимо мужа, но он, вполне ожидаемо, преграждает путь. Схватив за руку, вызывает озноб.

«Дай ему в нос!» — подсказывает реальная часть меня, утопая в муках.

Жаль реализовать этот совет я не могу. Все эти странные сны развиваются по четкому сценарию, на который я влияния не имею.

— Ты носишь моего ребенка, Альфия, — напоминает Дима. Выглядит при этом таким же подавленным, какой чувствую себя я. Осунувшийся. Потемневший от страданий. По-мужски намеревающийся их скрыть. Но не отрицающий. — Кроме того, у нас есть дочь, которой тоже нужна мать. Ты же ведешь себя безрассудно. Я разочарован твоим поведением.

— А я разочарована твоим!

— Остановись.

— Ты обещал мне вечность!

— И она у нас будет!

— Уже нет, Дима! Уже нет!

Просыпаюсь от этого крика. Но шевелиться не спешу. Смотрю на Фильфиневича, с которым мы как-то незаметно сплелись во сне в единое целое, и думаю о том, как хорошо, что у меня ни парня, ни мужа нет. Не от кого ждать предательства.

Альфия показала мне, как прекрасна истинная любовь. И она же продемонстрировала то, какую лютую боль это светлое чувство способно причинить.

Господи… Я бы такое точно не пережила.

Ко всему прочему вспоминаю о Марии, и снова по щекам начинают бежать слезы. То, что засыпаю после этого, не чудо, а естественное воздействие стресса. Отключаюсь, чтобы не сойти с ума от боли.

Хотела бы сказать, что не имею понятия, в котором часу Дима покидает мою спальню, но правда в том, что я открываю глаза, как только он выскальзывает из постели. И не думаю прикидываться спящей, когда оглядывается.

— Ей казалось, что ее красота — залог счастливой жизни… Гарантия того, что все у нее будет: и любовь, и достаток, и верность, — сыплю эту соль щедро, как снег. — Она полагала, что он будет боготворить ее всю жизнь. После измены эта жизнь рухнула. И стали не нужны… и он, и его дети.

Звучит как бред. Но Дима понимает, о ком и о чем я говорю.

Опустив на мгновение взгляд вниз, он сгребает кисти в кулаки.

Через миг сипло вопрошает:

— Думаешь, она не простила его?

— Уверена, что нет.

Обговаривая прошлое династии Фильфиневичей, мы с Димой каким-то непостижимым образом сами всю эту черноту проживаем. И после моего крайнего заявления ничего другого уже сказать не можем.

Кивнув, Дима поспешно лезет в окно.

В ту же секунду меня придавливает к кровати апатия. Прошу не путать с ленью. Лень — предшественник праздного безделья. Мне же так тяжело под этим грузом, что охота просто исчезнуть.

Марк Антоний:Ты следующая.

Марк Антоний:Свяжись со мной.

Обнаруживаю эти сообщения наутро, когда беру в руки телефон, хотя, судя по времени, отправлены они были до ареста дяди Марка.

Делюсь новой информацией с Фильфиневичем сразу по приходу в коттедж.

— Тварюка, — разъяряется, только лишь удосужившись пробежаться по написанному глазами. Мгновенно выйдя из себя, бросает завязывать галстук и с тяжелый вздохом отходит от зеркала. — Блядь… Хорошо, что его наконец-то закрыли.

Прикусив уголок губ, тихо наблюдаю за тем, как Дима наворачивает по спальне круги. В костюме, пусть это и Том Форд[1], он мне вдруг напоминает своего прапрапрапрадеда.

Боже… Едва ловлю себя на этом ощущении, по телу, словно пузырьки пьянящего шампанского, расплываются мурашки.

— Интересный он себе никнейм выбрал, — пытаюсь шутить, хоть голос почти пропал после пролитых вчера слез. — Марк Антоний, — проговариваю с пафосом. — Всего десять лет жизни в Италии, и ты древнеримский военачальник, так, что ли?

— Гондольер он, а не военачальник, — выплевывает Фильфиневич взбешенно.

Я заставляю себя рассмеяться. Щекам сразу становится горячо. За ними жаром покрывается грудь. Внутри все комом берется, будто сваривается. И я бы не сказала, что это приятно. Крайне волнительно — это трудно отрицать.

Дикость… По собственной инициативе хочется обнять Люцифера.

Естественно, я игнорирую это желание.

— Я была уверена, что после случившегося ночью Эдуард Дмитриевич не потащит тебя на работу… — говорю вроде как нейтральным тоном, но осуждение так и так скрыть не получается. — Бедная Мария… Всего лишь служанка… Дня скорби она, конечно, не заслуживает…

Дима все это слушает с тем же фальшивым спокойствием, которое выдаю я. Прожигает таким взглядом, что никакие слова не нужны, чтобы задеть за живое. Воспламеняются глубинные и, следовательно, самые чувствительные ткани. Не могу удержаться от желания обхватить руками хотя бы себя. Фильфиневич же срывает с шеи измятый, но так и не завязанный галстук и сердито швыряет дорогущую ленту на пол. Машинально прослеживаю траекторию полета и еще какое-то время тупо пялюсь на образовавшийся на полу клубок. Видится, что это змея. Гремучая. Мерещится даже трескучий кончик ее хвоста.

Вздрагиваю и резко отрываюсь от созерцания своей иллюзии, когда Дима начинает говорить:

— Дело не в том, какое положение занимала в этом доме Мария, — высекает раздраженно. Я все еще несколько растерянно на него смотрю, но он не замечает. Продолжает: — Арестован член семьи, Шмидт. Младший брат моего отца. Думаешь, ему совсем похер? Уверен, папа этой ночью глаз не сомкнул. А сейчас тупо сбегает из дома. Тащить меня с собой, как ты выразилась, идея матери. Хочешь, чтобы я остался?

Так быстро все это толкает, что я едва успеваю осмысливать.

Краснею, когда догоняю суть вопроса.

— Конечно, нет… Зачем это мне? Я только рада, когда ты уходишь! — тараторю, поймав волну привычной бойкости.

Вероятно, задетое эго не позволяет Фильфиневичу реагировать на подобное. Стиснув челюсти, молча мимо меня проносится. Я вся аж сжимаюсь от мощнейшего потока агрессивных эмоций.

В одиночестве меня накрывает. Снова и

Господи… Это так мелочно! Но как же я радуюсь массовому отравлению усадьбы!

«Ничего страшного. От легкого расстройства желудка еще никто не умирал. Сантехника и канализация уж точно выдержат. А Мария заслуживает, чтобы в этом проклятом месте хоть на день задержалась скорбь!» — убеждаю я себя.

— Врач сказал, что сегодня все сотрудники освобождаются от работы, — оповещаю я остатки персонала, пока фанатка мясного соуса Саламандра оккупирует туалет. — Исключением является только работа на скотном дворе. Покормите животных в перерывах между… э-э-э… забегами. И можете отдыхать.

— Дай тебе Бог здоровья, девочка, за благую весть, — выдыхает один из конюхов.

Стыдно, но я заставляю себя улыбнуться.

— Все желающие могут прийти сегодня вечером в сад к мемориалу, который я соорудила в память ушедшей от нас Марии. Прекрасной девушки, которую мы все любили. И у которой… — не сдержавшись, всхлипываю, — …была впереди целая жизнь… Ох… Так не должно быть! — восклицаю сдавленно и утыкаю нос в салфетку. Хорошенько высморкавшись, дрожащим голосом продолжаю: — Приносите к мемориалу цветы, игрушки, милые безделушки — у кого что есть… Почтим Марию минутой молчанья и вспомним, какой она была.

— А кто это тебе позволил? — рыкает незаметно подкравшаяся Саламандра.

— Эдуард Дмитриевич! — уверенно лгу я.

Она, конечно, проверяет. И… Моя ставка оказывается выигрышной. Хозяин прикрывает мою самонадеянность.

Так что вечером мы действительно имеем возможность собраться у временного мемориала с портретом Марии и помянуть ее добрым словом. Долгим в связи с плохим самочувствием персонала это мероприятие назвать нельзя, но даже те четверть часа получаются очень душевными. В благодарность добавляю в вино пряность, после которой всем быстро полегчает. Хорошо, что Саламандра не пришла! Только ее слизняк. Ну что ж… Не вырывать же мне у него стакан! Пусть ирод лечится.

— Бедная Любовь Игоревна… — вздыхает о судьбе поварихи одна из девочек чуть позже. — Она, конечно, со своими приколами… Но все-таки жаль было, когда Катерина Ивановна набросилась на нее за этот обед! Спасение, что ты заметила неисправность холодильной камеры!

Ага, спасение. Сама его и сломала, повредив датчик температуры. А позже просто удачно обратила внимание разгневанной Катерины Ивановны на то, что внутри камеры теплее, чем на кухне. Любовь Игоревна, конечно, получила выговор за то, что сама этого не заметила, но как-никак осталась при должности.

Люцифера я встречаю с работы варениками собственной лепки.

— С ядом? — иронизирует гад.

И лыбится при этом вовсю. Доволен же!

— Со шпинатом и сыром фета, — отвечаю исключительно миролюбиво.

— Хм… Слышал, тут сегодня вся усадьба просралась… — говоря это, демон сосредотачивает на мне взгляд.

Я бровью не веду.

Только обещаю:

— Тебя это не коснется.

За ужином Дима рассказывает, что у офиса сегодня творилось мракобесие из осаждающих здание репортеров.

— Вы отвечали на их вопросы?

— Нет. Отец сказал, что пока не вынесен приговор, не стоит давать какие-то комментарии.

— Правильно.

— Но мне хотелось, знаешь… Я его ненавижу, — цедит Фильфиневич сквозь зубы.

— А почему, Дим? За что?

Нас прерывает звонок с охранного поста. Диме сообщают, что меня хочет видеть родственница.

— О, Боже… — выдыхаю я шокированно.

Пулей вылетаю из коттеджа. Со всех ног бегу. Но пока добираюсь до пропускной, бабуля там всех проклинает.

— Ясмин! — пытаюсь остудить ее я.

Она оставляет охрану в покое и бросается ко мне.

— Это не он! — твердит на повторе.

— О чем ты? — не понимаю я.

— Тот, который задержан, не убивал! Настоящий маньяк на свободе! Здесь! Сейчас!

— Господи, Ясмин…

— Дай мне волю, дитя, и я тут все, нахуй, сожгу!

— Бабушка…

[1] Здесь имеется в виду бренд.

Каждому свое. А свое — не каждому.

Выйдя из машины, помогаю выбраться Ави.

— Бабушка! — кричит она, завидев мою мать у одного из кустов чайной розы. — Ты собираешь букетики?

— Да, воробышек, — улыбается та. — Хочу расставить по комнатам, чтобы дом наполнился чудесными ароматами и уютом.

Пользуясь случаем, отсылаю дочь:

— Иди, помоги бабушке.

Авелия радостно кивает и срывается в заданном направлении.

— Они не очень колючие? — последнее, что от нее слышу, пока решительно шагаю к особняку.

Едва переступаю порог, сердце покидает оплот спокойствия. Вырываясь из его надежных оков, разбивает грудь гнетущей тревогой, которую я копил по дороге.

— Альфия! — рявкаю, что абсолютно мне несвойственно, на весь дом.

Не до сантиментов.

Гулкими ударами подошв по паркету оглашаю гостиную. Двигаюсь быстро, так что отозвавшуюся на мой сварливый рев супругу удается поймать на выходе из кухни, где она, вероятно, готовила ужин.

За грудиной становится отличительно больно. Странный мороз распирает острыми кристалликами льда плоть, и дрожь проносится по исполинскому телу. Все это — следствие одного лишь беглого взгляда. Взгляда на мою Фиалку.

Вторую неделю у нас ней не любовь и мир. А настоящая, хоть и с неугасающей любовью, война. Однако сегодня тяжело мне не из-за больных выдумок, которым поверила моя ненаглядная жена, а из-за той опасности, к черте которой подвела нас ее пошатнувшаяся от безумия мстительная душа.

Скрипнув в ярости зубами, заталкиваю Альфию вглубь кухни и плотно притягиваю дверь.

Не в силах остановить лихорадочную дрожь, встряхиваю окаянную.

— Ты что, черт тебя побери, творишь? — сиплю приглушенно.

Не приведи Господь, кто-то услышит!

— О чем ты? — смеет выкручиваться супруга.

— Где ты была? Что сделала?! — чеканю, будучи уже вне себя от гнева. — Почему мне говорят, что видели мою жену входящей в отделение НКВД?

Она заметно пугается.

Принимается тараторить:

— Это все поклепы! Не было меня там! Меня и в городе-то сегодня не было. Спроси у Василия! Я весь день провела дома.

Но по глазам я вижу другое. Космос, который она в себе носит, выпускает из плена тьмы мягкие фотоны света. Альфия врет, и ей за это больно.

Мое сердце сжимается. Сжимается так сильно, что на миг я допускаю мысль, что было бы неплохо, если бы оно вспыхнуло и просто исчезло. Лишь через мгновение беру эмоции под контроль воли. Вот только она не может полностью подавить горечь отчаяния, когда я вновь начинаю говорить.

— Что ты натворила, Альфи? — выдыхаю едва слышным взволнованным шепотом. — Ты донесла на нас? Донесла?

На ее глазах выступают слезы.

Мотает головой, но это не ответ. Сожаление.

Стиснув челюсти, я совершаю тягостный вдох.

— Собери вещи, — отдаю распоряжение

Встав с кровати, в какой-то прострации бреду в ванную. Распахивая двери, застываю в проеме. Щурясь, медленно привыкаю к свету. Вторую ночь застаю Шмидт в душе. Что она так усердно смывает? Спрашивал. Не признается. Одно ясно: ее чертовы сновидения не легче моих.

— Вылезай, — выдав этот приказ, слышу вдруг голос, которым разговариваю во снах.

Служанка вздрагивает. Оборачивается. Мазнув по мне расфокусированным взглядом, припадает спиной к стенке душевой. Смотрим друг на друга сквозь пелену падающей с потолка воды. Кажется, будто это дождь. Но мне плевать на него, когда я вижу, как дергаются на бурных вздохах торчащие соски Фиалки. Влетаю, рассекая шелестящий поток, чтобы забрать ее оттуда. Подхватываю на руки и несу, голую и мокрую, в постель.

Распластанная на моих простынях ведьма дрожит. Испепеляю ее взглядом. И это не злость, которую я проживал во сне. Это агрессивная страсть.

— Ты нужна мне, — заявляю хрипло, трогая ее пальцами между ног.

— Мне и одной в своем теле тесно… Куда еще тебя? — частит Лия задушенно.

Я не отвечаю. Пригвождая ее тем самым накаленным взглядом, продолжаю трогать до тех пор, пока потекшая плоть не принимает мои пальцы вовнутрь.

— Дима… — тарахтит с томным придыханием, пытаясь удержать мою руку от толчков. — Мне нужно уйти до того, как проснется усадьба…

— Называя меня по имени вот так, надеешься, что я смогу тебя отпустить?

— Мне оскорбить тебя? — злится, но будто через силу.

— Попробуй, — усмехаюсь я.

Пробует. Неубедительно.

Наваливаясь, втягиваю ее в поцелуй. Поцелуй жесткий и требовательный. На эмоциях, которые разбивают тело, кажется, что убийственный, настолько он голодный. Однако Шмидт продолжает таять, я ловлю вытекающую из нее влагу рукой.

Мокрые спички никогда не дадут искру. А мокрая ведьма высекает настоящие фейерверки.

Язык Лии переплетается с моим, и барабанный стук наших сердец срывается на оглушительный гонг. Слетая с катушек, я наглею, пытаясь в том же темпе трахать ее рот. Руки-ноги сплетаются. Мы извиваемся. Вибрируем телами. Издаем стоны. То и дело задыхаемся. Хватая губами воздух, еще крепче сливаемся телами.

— Ты слышишь эту музыку? — шепчет Шмидт в какой-то момент.

— Какую музыку? — не понимаю я.

— Вот эту… Ммм-гу-гу-гу-гу-гу-гу-гу… — мычит она, напевая какой-то странно знакомый ритм.

Я напрягаю слух. Как она может его слышать? Я ничего не слышу.

— В спальне тихо, Шмидт, — заверяю ее я.

— Черт… — искренне расстраивается она. — А ты не знаешь, что это за песня?

— Нет.

— Плохо.

Я затыкаю рот Фиалки поцелуем. Заставляю замолчать, чтобы приставить член к ее входу и резко в нее погрузиться. Соединяясь, наши ненасытные тела воспроизводят громкие влажные шлепки.

— У тебя будто воды отошли, — выдаю я абсолютно необдуманно.

— Что ты знаешь о водах?

— Кое-что да знаю…

В главном не признаюсь — в недавнем моем сне видел, как она рожает.

Блядь… Это сейчас вообще ни к чему.

В голове такая жесть творится, что контролировать мысли попросту невозможно. А слова — это, увы, естественное их продолжение.

Пульс зашкаливает, когда в очередной раз запечатываю рот Лии. В пылу этой бомбежки я берусь за то, что нужно моему испорченному организму больше всего — принимаюсь трахать ведьму. И трахаю до тех пор, пока не чувствую, как стенки ее влагалища начинают сокращаться. Отрываясь от вишневой сладости рта, даю Фиалке возможность прокричаться. Через пару-тройку мощных ударов членом глубоко внутри ее тела кончаю.

— Я боюсь не успеть… — шепчет Лия, когда я падаю рядом с ней на спину.

— Что именно?

— В том то и дело, что не знаю.

Дышу с трудом. Между ребрами будто нож застрял, и я не понимаю, с чем связано его наличие. Обнимаю Шмидт в надежде на то, что таким образом нам обоим станет легче. И этот ритуал не подводит. Засыпаем, не думая о диких чувствах, о душе и о том, что пора бы вставать.

Утром я просыпаюсь от того, что мой член оказывается зажатым в узком ущелье моей обожаемой служанки. Она раскачивается, сидя сверху на мне, и открывающийся моему взору вид — лучшее, что я когда-либо лицезрел. Раскрасневшееся миниатюрное тело Фиалки снова покрыто каплями воды, волосы мокрыми прядями, словно змеи, оплетают крошечную и такую сексуальную для меня грудь, по чему я понимаю, что она снова была в душе. Но, честно признаться, в тот момент этот факт меня интересует незначительно. Похотливым взглядом я смотрю на то, как пробиваются к свету острые сосочки. Когда пальцы наших рук скрещиваются, поднимаюсь, чтобы откинуть тяжелые волосы ведьмы назад и припасть ртом к груди. Стонов со стороны Лии мгновенно становится больше. А еще… Она ускоряется. Истекая по моему члену своими густыми соками, жарко сжимает его лоном и неистово, будто лампу с джином, его натирает. У меня стремительно темнеет перед глазами.

— Я сейчас кончу…

Но кончить внутрь себя Шмидт мне не позволяет. Соскочив с моей раздутой дубины, она вдруг добровольно, без каких-либо ухищрений с моей стороны берет ее в рот. Не снимая с нее взгляда, падаю на спину. Естественно, в ту же секунду, как ни стараюсь сдержаться, финиширую. С грубым рычанием выдаю Фиалке в горло фонтан. Она глотает не все. Но то, что выливается, стекая по моему члену и по ее подбородку, создает в общей картине столь охуенное зрелище, что остается лишь любоваться.

Для достижения собственного оргазма наездница избирает еще более интересную позу… Лихорадочно теребя соски, перемещается таким образом, чтобы ее сердцевина оказалась напротив моего рта. Не садится, лишь взглядом умоляет. Блядь… Да я только вижу ее нежную бабочку, сам за ноги притягиваю, чтобы опустилась. Лижу ее с жадностью одержимого животного. И когда Фиалка кончает, испытываю легкое разочарование, потому что вынужден ее отпустить. Это гребаное сумасшествие, но едва она слетает на кровать, я ставлю ее на колени и овладеваю в позе догги. Поебываю достаточно размеренно, лишь потому что в этот раз пытаюсь отсрочить экстаз. Однако вскоре теряю терпение. Лапая везде, где могу дотянуться, срываюсь на одурело быстрый темп. С неистовой пульсацией плоти Лии бешенными толчками набиваю ее спермой.

— Дима, — заряжает Шмидт многим позже, когда я спускаюсь после душа на первый этаж коттеджа. Тон серьезный. Я инстинктивно напрягаюсь. И не зря. — Моя бабушка позавчера ушла, не стерев вашу усадьбу с лица земли, только потому что я пообещала ей встретиться с Марком Дмитриевичем.

Я, конечно, пытаюсь сдержаться… И все же взрываюсь.

— И на что ты намекаешь? Я уж точно не собираюсь выполнять требования безумной террористки! Заявление в

— Моя бабушка не террористка! — орет Фиалка в ответ.

Судя по разъяренному взгляду этого хрупкого, но смертоносного создания, чудо, что еще не вступает со мной в рукопашный бой. В бой не вступает, однако стеклянную бутылку в мою сторону швыряет. У лобешника ловлю.

— Не террористка?! Да. Возможно. Возможно, — протягиваю я с издевкой. — Возможно, я преуменьшил социальный статус твоей бабки! Террористка — слишком мелко! Как прикажешь ее называть? Верховная ведьма?! М? Подходит?

Следующей мне в голову летит сахарница. Ее я тоже успешно ловлю. От продукта тростника приходится отплевываться.

— Ты невероятный придурок! Космический дебилоид!

— Да пошла ты, Шмидт! — горланю, потому что задевает. Именно поэтому в который раз скатываюсь на дно. — Знаешь куда? Помнишь, на чем ты утром так рьяно скакала?

— На твоем рте? — едко высекает она, не оставаясь в долгу.

Около четырех секунд я не нахожу на это ответа. Таймер тикает в моем мозгу в компании со сверчками. Все, что понимаю — багровею. А вследствие чего — стыда или злости — этого не знаю.

— Считаю, что притягивать в ссоры еблю, в которой у нас царит гармония, недопустимо, — отчитываю служанку сурово.

— Да что ты?! — пыхтит она в гневе. — Ты первый начал, Дима!

Это обвинение мне нечем крыть. Тупо обтекаю под прицелом ее бушующих глаз.

— Не кипишуй. Давай спокойно решим.

— Нечего решать, Дима! Я знала, что ты будешь ослить! Особо на тебя не рассчитывала… Взяла у Саламандры отгул. Так что, адьес, амиго! Поеду в СИЗО сама! — проорав все это, Шмидт берет курс на выход.

Глядя ей в спину, лишь сейчас замечаю, что одета она не в форму, а в обычную одежду.

С-с-сука…

Мне, безусловно, поебать, куда она там намылилась…

С-с-сука…

Да кому я пизжу?!

Схватив ключи, вылетаю во двор.

— Дмитрий, — окликает меня мать.

Блядь… Вот только ее не хватало!

— Что, мам? — оборачиваясь, вежливо смотрю ей в глаза.

— Куда ты собрался?

— У меня игра.

С-с-сука… Игра! У меня ведь реально сегодня игра!

— Я хотела бы с тобой поговорить, сын.

— Это срочно? Я спешу.

Лицо мамы выражает замешательство.

— Просто хотела убедиться, что ты не собираешься свидетельствовать против Марка, вспоминая былые времена, — закидывает драматическим тоном. Я молчу, не отрицая, но и не подтверждая ее слов. Тогда она выразительно сгущает краски: — Нашу семью и без того изваляют в грязи. Ни к чему давать людям лишний повод для злословия.

— Лишний повод? — повторяю я со смешком. — Забавно, конечно, звучит. Жаль, что вы не думали о репутации нашей семьи в те самые былые времена. Знаешь, трудно держать лицо в белом, блядь, пальто, когда рожа вся в дерьме!

— Дмитрий! — мать пытается тоном меня вразумить.

Это, естественно, лишь начало долгой тирады, на которую я благополучно забиваю. Сажусь в машину и уезжаю.

Шмидт догоняю, когда она уже тащится с толпой зевак, чтобы сесть вместе с ними в автобус.

Стремно, пиздец… Однако я резко выжимаю тормоз, выскакиваю из тачки и хватаю служанку за руку.

Когда мы встречаемся взглядами, мои горло и грудь обжигает. Не могу сказать, что это за реакция, но пылает жутко. Дышать тяжело. А без кислорода нутро атакуют какие-то спазмы. С ними приходит дрожь.

— Со мной поедешь, — тарабаню далеко не любезно.

Лия поджимает губы. И при мысли, что она сейчас пошлет меня и уедет, скручивает желудок. Блядь… Он, на хрен, болтается, словно обветшавшая тряпка.

Кажется, что все только и делают, что таращатся на нас со Шмидт.

Сказал бы, что похер, никого ведь не знаю. Но нет, не похер. Меня-то все знают! И все же… Похер.

Каждому свое. А свое — не каждому. И свое не в каждом.

Нахрапом токсичную Фиалку беру. Не оставляя ей выбора, тяну за собой к машине.

Способна ли она, допустим, влюбиться?

— Посидишь на трибуне, пока я отмотаю все четверти. Это не больше часа времени займет. Ну, лады, с душем — полтора. Максимум два, — раскидываю хронометраж по дороге к стадиону. — Пропустить не могу. Не только мне херово будет. Кирилюк выдрючит пацанов. Так в его ебаном понимании воспитывается командный дух. Мы друг за друга отвечаем. Ну, типа, чтобы не каждый сам за себя и хата с краю.

Черт знает, зачем выкладываю все в таких подробностях, будто делюсь с ней. Мне ведь в упор не нужно участие Шмидт. Конечно, не нужно. Тогда какого хера так бесит ее безучастие? Сидит, блядь, с коленом под подбородком и красит на ноге ногти.

— Езжай, езжай, я че — против? — поддакивает флегматично, выражая абсолютное безразличие к раскрученной мной теме. — Мне-то зачем торчать на трибунах? Терпеть не могу баскетбол, — сообщает между делом. Сдунув упавшие на лицо пряди волос и вскидывает голову, чтобы посмотреть в окно. С прищуром определяет геолокацию. Тем же равнодушным тоном заключает: — На въезде в город выйду. Сяду на троллейбус и доеду до СИЗО.

Я раздраженно жую губы. Напрягая ноздри, тяну носом воздух. Глубоко вдыхаю, рассчитывая, что этот бесхитростный процесс даст какое-то успокоение.

Тщетно.

Отрываюсь от дороги, чтобы впиться в Шмидт въедливым взглядом.

— Что, блядь, значит «Зачем»?.. — толкаю с плохо скрываемым возмущением. — Скажи еще, что не хочешь увидеть меня на поле! — предъява, конечно, исключительно тупая. Согласен. Но выданный ведьмой смех все равно задевает. Само собой рвется стремление напомнить служанке свою чертову ценность: — Я в золотой пятерке. Девахи кипятком ссут, наблюдая за нами во время игры.

Шмидт еще откровеннее хохочет. Тряхнув волосами, откидывает голову. Иронично смотрит из-под ресниц. Я же залипаю на ее полных губах.

С-с-сука…

— У меня мозгов чуть больше, чем у одноклеточного организма, — заявляет, не переставая посмеиваться.

— Твои проблемы, — рублю я агрессивно. Жестко сжимая руль, концентрируюсь на дороге. — Все равно со мной поедешь, Шмидт. Хоть спать там на трибунах ложись, не ебет. Одну в СИЗО не пущу.

— Дима… — протягивает с явным намерением загнуть что-нибудь столь же уничижительное, как и все, что она мне говорит.

— Разговор закончен, — опережаю грубым рыком.

— Первобытный, блин, человек, — выдыхает Лия. — А еще метишь в интеллигенты. Безуспешно.

— Безуспешно? Только ты так думаешь.

— Только я? — повторяя, фыркает. — Ну-ну! Невероятно! Разве что только я тебя знаю!

Не снимаю взгляда с трассы. Не смотрю на Шмидт. Не смотрю.

Выставив локоть в окно, с плохо скрываемой нервозностью постукиваю пальцами по губам.

— Может, и только ты, — роняю приглушенно.

И столько этих «только»… Не счесть.

Игра идет хреново. Нет, победу мы,

— Мне показалось, или ты болела за Чару? — предъявляю ведьме, как только оказываемся снова вдвоем в машине.

Она морщит нос и в принципе смотрит на меня, выражая гребаное сомнение относительно моих умственных способностей.

— Откуда такие выводы?

Оттуда, что я, сука, поймал их за разговором после игры.

Как понять, зачем этот чертов джентльмен обхаживал мою, блядь, служанку, пока я приводил себя в порядок? Вышел он гораздо раньше, и все это время трещал с ней? О чем???

— Кто-то надрывно вопил с вашего сектора «Чара!». Не ты?

— Нет, не я.

И все? А дальше?

Кусаю губы. Подворачиваю язык. Имел бы возможность, скрутил бы его в узел!

Увы, блядь.

Выпаливаю без шанса оставаться похуистом:

— Так и о чем вы разговаривали после игры?

— Не волнуйся, не о тебе.

— С-с-сука… — протягиваю вслух. Из-за чего злюсь на себя. Скрежещу зубами, и все же толкаю: — Ты можешь нормально ответить?

Она смотрит на меня то ли с удивлением, то с чертовым подозрением.

— И чего ты буйствуешь, сатана?

— Я задал вопрос, — давлю сердито.

Шмидт качает головой и утыкается вновь в свою книжку. Только сейчас замечаю, что это не книжка вовсе. Тот самый дневник из прошлого.

Зачем она его читает?

Обмозговать не успеваю, так как Фиалка уводит мои мысли в другую степь.

— Артем сказал, что в последние выходные лета у него на даче планируется какое-то там веселье… Мм-м, вроде как туса в узком кругу… Звал присоединиться… Типа хочет меня со всеми познакомить… Хм, будто я вас, дураков, не знаю…

За ребрами подпекает. И дело не в том, что она назвала нас дураками. А в том, что я не хочу ее видеть среди этих дураков. С Прокурором непонятно, но Тоха с Чарой точно свободны.

Что если кто-то из них реально понравится Фиалке? Способна ли она, допустим, влюбиться?

Пережевав эту мысль, чувствую, как по телу разливается жидким огнем жар.

— Ну и нечего тебе там делать, Шмидт, — высекаю свирепо.

Она, естественно, тут же принимает мои слова в штыки.

— Почему это? — снова фыркает как кошка. — За меня решаешь? — еще более возмущенно. — Может, я как-то сама справлюсь?

Я прикладываю все усилия, чтобы не отвечать ей в том же тоне. Посремся же! Хер потом урегулируешь!

На какое-то время в салоне воцаряется тишина.

Лия читает, шумно листая страницы. Я управляю чертовым автомобилем.

— А ты знал, что первый Эдуард Дмитриевич был против женитьбы сына на татарочке Альфии? — озвучивает ведьма прочитанное.

— Нет, не знал.

— Семья Альфии тоже была не в восторге… Так они и поженились без согласия родни. Поставили их перед фактом.

Я хмурюсь.

— Там что, вся их жизнь описана? — спрашиваю, поглядывая на Шмидт.

— Нет, не вся. Дневник включает записи за тысячу девятьсот тридцать шестой и тысячу девятьсот тридцать седьмой годы. Но кое-что Альфия как бы вспоминает.

Забываю об этой информации практически сразу же после того, как Лия ее озвучивает. Потому как… Смотрю на нее, а она в этот момент перемещается, сгибая ногу в колене и выставляя ее на сторону таким образом, что открывается вид на внутреннюю часть бедра до самой промежности. Короткие шорты не способны спрятать ямочку у райского плода. Там свежак, знаю. А мне лупит в голову, как забродившая слива, так что сходу садит печень.

— О, они провели первую брачную ночь в гостинице «Лондонская»… Это же здесь недалеко! На Приморском бульваре!

— Я знаю, где эта гостиница, — долблю несколько раздраженно. — По-моему, тебе не стоит это читать. Дай сюда.

Тянусь, чтобы отобрать у Шмидт дневник.

— Ах… — вздыхает она, уворачиваясь. — Следи за дорогой, Дим! — выкрикивая это, припечатывает разворот к стеклу. — А познакомились они не поверишь где. На ж/д вокзале! Альфия пишет: «Было ощущение, словно мы знаем друг друга всю жизнь!». Вот это поворот!

— Прекрати это читать!

— Когда я увидела тебя в троллейбусе, у меня возникло похожее чувство. Только Альфия описывает это как нечто хорошее. А мне казалось, что я тебя знаю с ужасной стороны! Возможно, виной тому — предсказание Ясмин.

— Какое еще предсказание?

— В тот день она мне сказала: «Ах… Люцифер! Подобрался-таки смертный прыщ!», — выдав это, заходится смехом.

Я же, взбесившись, резко выжимаю тормоз посреди дороги. Под всесторонним обстрелом клаксонов наклоняюсь и отбираю у замешкавшейся ведьмы дневник. Бросив его в карман дверцы со своей стороны, как ни в чем не бывало продолжаю движение.

— Ты… — сипит Шмидт все еще растерянно. — Отдай немедленно! Это моя вещь!

— С хуя ли она твоя? — выбиваю почти невозмутимо.

— Сказала, моя — значит, моя!

— Я, блядь, поражаюсь твоему умению присваивать чужие вещи!

— Ну и поражайся себе на здоровье!

В атмосфере двустороннего крика доезжаем до изолятора. Шмидт в нервах выскакивает из машины. Практически бежит к входу в здание. Толку-то? Все равно ее без меня на «свидание» не пускают. Да и у меня, как у родственника, возникают определенные сложности. Подаю запрос с предъявлением всех документов, но запогоненная тетка в окне требует еще и письменное разрешение от следователя.

— Вы серьезно? Сегодня, блин, суббота. Как я вам его достану?

— Вопрос «как» меня не касается, — чеканит суровая правоохранительница.

— Господи… И здесь бюрократия! — разоряется Шмидт. — Марк Дмитриевич родной дядя моего парня! Какие еще разрешения? Он лицо еще не осужденное, на минуточку! Мы свои права знаем и нарушать их не позволим! — блефует служанка знатно.

Однако клинит меня именно на конкретном словосочетании.

«…моего парня…»

Понимаю, что это обыкновенная ложь ради выгоды. Но за грудиной все равно что-то скребет. С такой, сука, силой, что кажется, аж подвивает нутро.

Впрочем, эта ложь, как и прочие слова Шмидт, на ментовскую тетку никакого впечатления не производят. Она даже не комментирует эту дичь. Лишь изгибает бровь и, глядя мимо нас, гаркает:

— Следующий!

Мне приходится звонить следователю. Выслушав рассказ, в котором я упоминаю о долбаных эсэмэсках дяди, он охотно соглашается подмахнуть нам позволение. Вот только выдвигает требование присутствовать при этой

— Что, если Марк Дмитриевич не захочет говорить при сотрудниках? — нудит Лия, пока ждем следователя. — Будет глупо, если мы из-за этого упустим реальную информацию.

Я пытаюсь делать вид, что увлечен тупой игрой в телефоне. Но в действительности по голове те же мысли ходят. А еще… Под той же черепушкой лютует страх, что эта гнида может вывалить не самые лицеприятные подробности о моей семье.

Так и получается.

Едва мы рассаживаемся за столом в комнате для свиданий, гребаный родственничек запрягает:

— Я никого не убивал. Мне самому угрожает опасность. Я требую одиночную камеру. Пообещайте мне, — наседает на следака, — прежде чем я начну говорить!

— Хорошо. Я устрою ваш перевод в одиночную камеру.

— Может, тебе, блядь, еще охрану от охраны? — распаляюсь я, чувствуя, как сердце тяжелым булыжником бьется в груди. — Кстати, эта роба тебе весьма к лицу.

Дядя Марк не тушуется. Смотрит на меня почти ровно.

— Мне так и так придется все рассказать. Всю правду, потому что сейчас она, как я полагаю, влияет на то, что происходит в усадьбе, — проговаривает явно заранее заготовленную фразу.

— Не смей, иначе я сам тебя грохну, — рявкаю я.

Из-за чего получаю предупреждение от следователя.

— Не очень разумно бросаться такими фразами в моем присутствии. Вас сейчас просто выведут.

— Он же не в себе, — хриплю я сдавленно. — Всегда таким был! Долбаный маньяк.

— Дима, — одергивает меня Шмидт. — Пусть расскажет, как есть! Если настоящий убийца реально до сих пор на свободе, это ведь может спасти жизнь новой жертве!

Не верю я в это! И все же почему-то затыкаюсь, давая дьяволу возможность говорить.

«Ты следующая…»

Сжимая пальцами переносицу, в бессилии прикрываю глаза.

— Одиннадцать лет назад у меня была связь с женой моего брата. Так случилось, что об этом стало известно. Внутри нашей семьи разразился жуткий скандал. Брат выставил требование, чтобы я покинул страну и никогда не возвращался. Я этого делать не хотел, потому как Катерина в то время ходила беременна. Была вероятность, что этот ребенок от меня. Когда я сказал об этом брату, мы повздорили. Завязалась драка. И в общем… Все происходило в мансарде. Одна из служанок вмешалась. Попыталась нас разнять. Я хотел оттолкнуть ее, чтобы не мешала… И… Она вылетела в окно…

С этими словами мой мозг воскрешает те самые сырые воспоминания. Кровь, изморось, земля… Тошнота. Зажимая пальцами нос, стискиваю зубы.

— Эта служанка была тоже беременна…

— Тоже от вас? — уточняет следователь.

— Нет! Это ложь, которую она и ее мать таскали в то время по усадьбе!

— Угу. И как я понимаю, девушка умерла? А ее ребенок?

— Тоже. Из-за полученных травм у нее начались потуги, или как это называется… В общем, ребенок родился мертвым или умер сразу после рождения — я не знаю… Ульяна же истекла кровью до приезда скорой. Ее мать мне тогда угрожала. Не желала слышать, что все это было банальным несчастным случаем! Сказала, что я горько пожалею. И вот сейчас, когда я вернулся, это обещание, походу, начало осуществляться, потому что мне приходили странные письма… — рассказ резко прерывается хрипом.

Слышу звуки какого-то дерганья, скрип ножек стула по кафелю, а после и вовсе громкий удар. Когда открываю глаза, вижу дядю Марка с закатанными глазами на полу. Он бьется в конвульсиях, и из его рта валит пена.

Мы все подскакиваем.

— Врача! Срочно! — горланит следователь и первым бросается к дяде.

Едва он появляется в моей комнате, хочется его прогнать.

12 июля 1937 г.

Этот кошмарный день начинался так, как и сотни других. Проводив Диму с Авелией, я вернулась в кухню. Известие о моей второй беременности принесло радость всем домочадцам. Не думаю, что дело лишь в том, что свекры ждали продолжателя рода. В это сложное время именно новая жизнь каким-то волшебным образом заставила всех воспрять духом и поверить в светлое будущее. Меня в том числе. Третий день я летала на крыльях счастья.

Все рухнуло в один момент.

С письмом, которое мне вместе с прочей корреспонденцией вручил незнакомый почтальон. Я еще успела поинтересоваться, что с Иваном Митрофановичем. Не заболел ли? Этот странный парень ничего не ответил. Отдал мне почту и ушел.

Писем было много. Но я распечатала лишь одно. Без обратного адреса.

«…Вероятно, было бы правельно написать вам год назад, когда все и начелось. Но я не осмеливалась. А сейчас не вижу другово выхода! Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича! Безусловна, я не считаю, что мое дите важнее вашей дочери, но все же!!! Мы с Дмитрием Эдуардовичем любим друг друга! Вы, как уважаюшая себя женщина, не должны ето игнарировать!»

Как уважающая себя женщина???

Эти ужасные строки я сейчас вынимаю из памяти, заливая слезами страницы своего бесценного дневника. Одного раза хватило, чтобы запомнить нелепые ошибки этой гнусной дамы на всю оставшуюся жизнь! Не то чтобы я считала это действительно значимым. Просто так получилось. Врезалось в память навек. По сути же меня ошеломило не то, что Дима променял меня на столь глупую особу. Глубокое потрясение вызвал тот факт, что мой любящий муж в принципе мог заинтересоваться другой женщиной!

Естественно, я не могла это игнорировать…

О, Аллах! Я не могла с этим жить!

А я не в силах за один раз прочитать эту запись. Прерываюсь, чтобы попить воды и пройтись по комнате. Ноги кажутся деревянными. Все тело ломит. По щекам текут слезы. А сердце рвется от боли на куски.

Понимаю, что лучше мне не возвращаться к чтению дневника Альфии. Но не могу бросить это выматывающее исследование.

Как все-таки жаль, что после СИЗО мне удалось отвоевать у Фильфиневича этот проклятый дневник.

Реакция Димы была неоднозначной. Сначала он рассмеялся. Позже, когда осознал, что я настроена серьезно, назвал меня сумасшедшей. Я разозлилась. Ударила его по лицу, чего никогда бы не сделала раньше. О, Аллах, мне стали неважны все эти «раньше»! Возможно, я действительно лишилась рассудка… Потому как я накричала на Диму. Я орала с таким надрывом, что за несколько фраз охрипла. Сердце билось в груди, словно птица. Хищная птица. Виделось два варианта: оно либо разлетится на ошметки, либо вырвется из моей груди и атакует супруга лично.

Я возненавидела его. В одну секунду возненавидела.

И мне стало безразлично, что будет с ним, со мной, со всеми…

Мысли звенели пугающе. Возможно, я даже возжелала, чтобы с кем-то из нас что-то случилось. Не помню. А сейчас…

Дима предал. Растоптал. Разорвал.

Я чувствую себя такой маленькой. Внутри меня ни одного живого места не осталось. Все расчленено. Каждая мельчайшая часть пульсирует болью.

Живот тоже ноет. Но мне все равно.

Хочу, чтобы все это закончилось.

Хочу уничтожить этот мир так, как он уничтожил меня.

Прежде чем приступить к следующей записи, делаю новую паузу. Зажимая ладонью рот, дабы сдержать рвущийся из груди плач, иду в ванную. Умываюсь ледяной водой. После того, как холод проникает в поры, становится чуточку легче. По крайней мере, есть возможность дышать, хоть грудь и продолжает сжиматься, будто вот-вот лопнет.

Руки дрожат. Так сильно, словно это начало какого-то страшного неврологического заболевания. Когда выставляю их перед собой, смотреть тяжело. Никак не связано ведь, а вспоминаю о приступе Марка Дмитриевича.

Вновь в спальне запираюсь. Забираюсь с дневником на кровать. Собравшись с духом, ныряю в прошлое Фильфиневичей.

13 июля 1937 г.

Шутка ли… Сегодняшний день еще хуже вчерашнего. Д. выбил дверь в комнату. Заставлял меня поесть.

Юк булсын ул[1]!

Даже по имени его отныне называть не хочу. Дьявол он! Шайтан!

И никакая я не сумасшедшая. Эта женщина пришла к нам домой!

Ни ума, ни красоты… Я просто не понимаю… Как так?

На что я должна теперь ориентироваться? Чем мне жить? Меня разорвали на части. Мужчина, которого я любила больше всех на свете. Зачем мы встретились? Аллах, я не осознаю твоих замыслов.

Забрать Авелию? Уйти? Исчезнуть? Сделать все, чтобы он никогда нас не нашел? А на что я буду жить? И самое главное, где найти силы на детей? Я неспособна заботиться о себе. Все, что я могу , это лежать и плакать. Еще писать — таким образом удается разложить то, что смешалось в голове.

Я не принимала ванну с позавчерашнего дня. Я не расчесывалась. Я не выбиралась из платья, в котором все узнала.

Поразительно. Ведь я любила завивать волосы, наряжаться, краситься…

Хотя, что странного? Все это не имеет смысла, когда твоя душа разорвана на лоскуты.

И снова я делаю остановку.

Как же невыносимо все это читать!

Фразы не такие объемные, какими они могли бы быть, но я чувствую все, что чувствует Альфия. И хоть в каких-то моментах она реально кажется мне обезумевшей, это не умаляет искренности ее переживаний.

17 июля 1937 г.

Не писала три дня. Не могла. Позавчера Д. вломился ко мне в комнату, будучи в каком-то невменяемом состоянии. От него мерзко несло спиртным. И с этим он явился ко мне ,зная, что я не приемлю алкоголь. Меня чуть не стошнило, пока он, шатаясь, словно неся неведомый груз, предъявлял претензии, дескать, я всех бросила… Авелию, его, родню…

Я не считала нужным оправдываться и как-то объяснять тот факт, что мне больно видеть нашу дочь, что я сразу вспоминаю о том ребенке, которого должна родить ему та убогая, что мне невыносимо от мысли, что я могу увидеть в глазах его родителей, наших друзей и близких… Об этом ведь наверняка в курсе все! Уму непостижимо, как муж меня унизил!!! О, Аллах! Я ненавижу не только его, но и всех, кто об этом знает , и даже тех, кому об этом лишь предстоит узнать!

Д. обвинил меня в том, что гордыня застилает мне глаза. Сказал, что я люблю только себя. Шайтан! Он взял меня силой. Изначально именно так! Уже в процессе я поддалась, обманувшись мыслью, что это может что-то исправить. Но после поняла, что с этим действием откололся последний обломок от моего сердца.

Я не хочу жить с этим дьяволом!

Зачем он говорит, что у меня нет выбора?

О, Аллах, прости, но он есть!

Как раньше — уже не будет никогда. Я не забуду. Не полюблю Д. снова. И уж точно я не смирюсь!

20 июля 1937 г.

О, как же меня донимают! Аллах, как я устала! Почему люди считают, что мужчине позволено все, а женщина не в праве себя защищать? Почему ты так завещал, Всевышний? Разве тебе не больно за меня? Моей матери, увы, нет. Она требует немыслимого! Говорит, что мой долг — простить Д. Отец прогремел, что ему стыдно за то, какую тщеславную дочь он воспитал. Ни разу не обидевший меня в детстве, вдруг чуть не ударил! Но в его глазах, в пелене слез, я хотя бы видела то самое сопереживание, в котором так нуждалась. Брат тоже приезжал… Ничего хорошего не сказал.

Д. всех прогнал! Заявил, что мы сами решим эту проблему.

Как же!!!

Он, вероятно, совсем меня не знает.

Не переходя к следующей записи, притормаживаю. Давясь горькими слезами, вспоминаю стремление Ясмин сжечь усадьбу. Дикость, но именно сейчас во мне буйствует идентичное желание.

— Пусть не думает, что тебя некому защитить! — выпалила бабуля, глядя на держащегося в стороне Диму.

— Так… — вздохнула устало. — Я не пойму, ты меня от кого сейчас защищаешь? От маньяка? Или от Люцифера?

— От всех!

— Ясмин…

— Не дай Бог что… — выдала она, прищурившись. — Ни один из них не выживет! И мне даже не нужно будет к ним приходить. Я все на расстоянии сделаю!

Почему у Альфии не было таких близких, которые были бы готовы уничтожить тот мир, который ее раздавил?

Я не говорю, что это как раз то, что следует делать.

Нет. Я против мести.

Мстят ведь несчастные люди.

Именно такой была Альфия, ибо не оказалось ни одного человека, который бы ее поддержал. Достаточно было лишь того, чтобы кто-то один заверил, что готов воевать с ней против всего мира.

21 июля 1937 г.

Мне нужно спрятать свои вещи. Не хочу, чтобы кто-то читал то, что на душе. А защитить себя я не могу. Д. снова приходил ночью. Не понимаю, как он смеет так мучить меня! Никогда не думала, что человек, которому я отдала свое сердце, окажется настолько жестоким.

О, Аллах, он ведь продолжает растаптывать меня, когда я кричу, чтобы оставил в покое!

Бросила ему в лицо все украшения, которые дарил. Даже самое дорогое когда-то — кольцо с фиалкой. Просила никогда так не называть больше! А он продолжал!

Кара иблис! Алла каргышы тэшсен[2]!

Эта женщина ходит по саду, заглядывает мне в окна, а он и дальше все отрицает! Я видела, как у нее вырос живот. Не пойму, как это произошло? Возможно, она не человек?!

Мне очень страшно. Но больше все же противно! Так

Наверное, это моя последняя запись. Ночью я спущусь в подземелье, чтобы спрятать вещи и помолиться. А завтра… Завтра пойду в НКВД.

Нет сил слушать о том, какая я плохая жена, какая никудышная мать, какой эгоистичный человек, когда сами Фильфиневичи творят чудовищные вещи.

Пусть закон рассудит. А за ним и Аллах.

Я больше не могу терпеть.

Двадцать четвертого запланирован этот проклятый праздник — Ночь Рода. О, как же мерзко от мысли, что меня обязуют славить семью, которую я всей душой ненавижу. Ни за что там не появлюсь! Не дождутся!

Эта запись действительно является последней.

Можно бы было вернуться к самому началу. Изучить то, что я пропустила в погоне за правдой. Но, если честно, после столь тяжелых записей читать о хорошем совсем не хочется. Я так прониклась чувствами Альфии, что вместе с ней предка Фильфиневичей возненавидела.

Абсурд, но эти эмоции накладываются и на Диму. Едва он появляется в моей комнате, хочется его прогнать.

— Ты ревела, что ли? — недоумевает этот беспроглядный кретин. — Глаза красные… И нос…

— А ты свихнулся, что ли?! — гаркаю на него в ответ. — Я не плачу!

Он мнется. Не спешит приближаться. И правильно.

— Марка не спасли, — оглашает, наконец, растерянно.

— То есть?.. Что это было? Приступ эпилепсии???

— Да какая эпилепсия… — бормочет приглушенно. Отводит взгляд, прежде чем сообщить: — Яд.

— Яд? — повторяю я потрясенно. Не осознавая своих действий, сползаю с кровати. — Но… Как? Каким образом его могли отравить?

— Вероятно, подсыпали что-то в обед. Примерно за полчаса до нашей встречи.

— Господи… И что теперь? Марк Дмитриевич говорил правду? Убийца все еще на свободе? О, Боже… Я, конечно, знала, что Ясмин ошибаться не может… Но в этом случае, честно признаться, хотелось верить в обратное… Кто же мать этой Ульяны? Если Марк Дмитриевич намекал на нее… Или мне показалось? Как жаль, что он не договорил… А следователь что думает?

— Не знаю, Шмидт, — выдыхает Фильфиневич несколько раздраженно. — Собственно, я здесь по делу. Оденься. Нам нужно пробраться в библиотеку и посмотреть списки сотрудников за тот год, в котором умерла Ульяна.

Никуда с ним идти не хочу. Но и оставить это дело возможности нет. Поэтому я натягиваю поверх пижамы толстовку и бреду за Димой к главному дому.

С порога пробирает дрожь неприятия.

Свежи ведь эмоции Альфии, которой этот дом в один момент стал тюрьмой.

— Ты необычайно молчалива сегодня, — замечает Дима шепотом, едва оказываемся внутри библиотеки.

— Думаю о том, был ли в вашей семье кто-то счастлив… — шепчу с намеренной жестокостью.

— Послушай, Шмидт… — выдыхает, хватая меня за руку. Цедит сквозь зубы: — Не смей никому ничего рассказывать!

— Не волнуйся, — толкаю в тон ему агрессивно. — У меня нет никакого желания бултыхаться в вашем дерьмище!

Поспешно освобождаюсь.

Держусь в стороне, пока Дима открывает тот самый шкафчик, в котором хранится самая важная документация. Пока он копается в списках сотрудников, беру с полки родословную книгу. Суматошно листаю ее страницы, пока не добираюсь до второй линии.

Дмитрий Эдуардович Фильфиневич.

Дата рождения: 9 февраля 1909 года.

Дата смерти: 12 марта 1993 года.

Второй и четвертый управляющий предприятием по изготовлению пеньковых канатов. Человек, под чьим руководством в послевоенное время были выпущены первые стальные канаты. Легендарная фигура в истории рода Фильфиневичей, сумевшая вернуть «ФИЛИНСТАЛЬ» в приватную собственность семьи.

Герой Великой Отечественной войны. Служил танкистом в составе 1-й гвардейской танковой дивизии с 1941 по 1945 годы. Участвовал в обороне Москвы. В составе своего подразделения сыграл важную роль в остановке немецкого наступления. Также отличился в Сталинградской битве при освобождении города. Был награжден Орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Супруги: Альфия Назировна Гараева (1912–1937 гг.), Татьяна Давидовна Брик (1918–1966 гг.).

Дети: Авелия Дмитриевна Фильфиневич (1933–1937 гг.), Эдуард Дмитриевич Фильфиневич (1946–2012 гг.), Давид Дмитриевич Фильфиневич (1949–2017 гг.).

Родословная книга, ставшая вмиг непосильно тяжелой, выскальзывает из моих рук и падает на пол.

[1] Юк булсын ул! (татар.) — Исчез бы он!

[2] Кара иблис! Алла каргышы тэшсен! (татар.) — Чертов дьявол! Пусть его проклянет Аллах!

Больше здесь находиться не могу!

— Вашу мать… — cипит Дима в потрясении. А через миг, после серии рваных вздохов, сокрушаясь, ту же реакцию выдает криком: — Вашу мать!

Только мне больше нет дела до того, что за информация вызвала у него столь бурные эмоции. Чхать даже на то, что нас кто-то может услышать.

«Он женился… Он все-таки женился на другой… Она родила ему детей…» — вибрирует жгучими импульсами в моем посеченном чужими воспоминаниями мозгу.

Как же так? Как так?!

Мечусь между этими кощунственными мыслями и тем чудовищным фактом, что Альфия и Авелия умерли в тысячу девятьсот тридцать седьмом году.

Вот почему злосчастный портрет с их изображением спрятан в темном углу библиотеки. Они не оставили важных следов в истории династии Фильфиневичей. В родословной книге, кроме имен и дат рождения и смерти, не написано ни одного доброго слова! Очевидно, сам Д. память о них не берег.

Боже… Боженька…

Внутри меня разгорается адский котел ревности. Закручиваясь в потоке разбушевавшегося вокруг него эмоций, коптящее пламя высвобождает чувства, которые я, будучи Амелией, никогда раньше не ощущала. А может быть… запрещала себе ощущать.

Что это? Откуда? Почему во мне?

Прижимаю ладони к груди. После перегрева там происходит нечто очень-очень страшное — те самые гнойные раны, с которыми мне прежде всегда удавалось справляться, за чертово мгновение вскипают. Это вызывает боль. Боль, которую я не могу терпеть. Не устояв на месте, разворачиваюсь. И это движение оказывается фатальным — с ним случается прорыв. Ошеломляющий прорыв вековых страданий, обличенных в демонические сущности, имя которым, как говорится в Евангелии, легион[1].

Я больше не могу их блокировать. Не могу! Как ни пытаюсь запихнуть поглубже, из меня буквально хлещет кровавый гной.

Выдох. Вдох.

С громкими рыданиями из меня выплескивается не только боль, но и то гребаное чувство с приставкой «лю», которое человечество считает ее антиподом.

Какая глупость!

Лежа на моем сердце сверху, оно раздавливало его. Находясь внутри него, оно разрывало его. Пускаясь с кровью по телу, оно разрушало все остальные органы.

Когда-то давно… И сейчас.

И все это Фильфиневич пытается объять. С разъяренными криками отталкиваю душегуба.

— Не прикасайся ко мне! Никогда больше! Никогда!

Неудивительно, что этот агрессивный визг поднимает весь дом. Практически

— Фиалка, блядь… Ли… Что ты, мать твою, вытворяешь? — свирепствует Люцифер.

Во мне свежи воспоминания о том, как тот же вопрос задавал Альфие ее гребаный муж. За нее я Диме и выписываю пощечину.

— Подонок! Ублюдок! Паскуда! Предатель!!! Ненавижу!!!

В тот самый момент, когда моя ладонь касается рожи осужденного в четвертый раз, в библиотеке включается свет.

Мы не поворачиваемся к двери. Смотрим друг другу в глаза.

Контакта с тьмой того самого Фильфиневича оказывается достаточно, чтобы агония во мне достигла пика.

Плевать, насколько это безумно — я одержима стремлением уничтожить его, причинив в процессе бесконечные муки.

В губительном мраке бездушных глаз Люцифера вспыхивает ужас. Ужас узнавания, осознания, окончательного пробуждения… Я глотаю его как кислород, без которого моя неприкаянная душа существовала столетиями. Жаль, крайне быстро живительный газ заменяет лава ответной ненависти. Ворвавшись внутрь меня, она сбивается в твердые, тяжелые и жутко горькие комки. Позволяю им осесть, даже не пытаясь перерабатывать, потому как слишком хорошо знаю: сделать это невозможно.

— Что здесь происходит? — вопрошает Катерина Ивановна тем самым чопорным голосом, который лично у меня вызывает лишь желание блевать. — Дмитрий! Амелия! Как это понимать? Почему мы снова застаем вас посреди ночи вдвоем?!

Шмыгнув носом, стираю с пылающих щек влагу.

Двух секунд мне хватает, чтобы собраться с духом. После этого вся моя злость вместе со взглядом обращается к матери Люцифера.

Не знаю, по каким причинам, но в эту секунду я и ее отчаянно ненавижу.

— Заткнись, — шиплю угрожающе. А после небольшой паузы тычу в ошарашенное, но все такое же чванливое лицо Катерины Ивановны пальцем: — Имя мое произносить не смей. Недостойна!

— Что?! — протягивает та с запинками, багровея от гнева.

— Что слышала! Ты здесь не хозяйка! — осведомляю сердито.

— Эдуард… — все, что способна пропищать надменная матрона. — Что эта девчонка себе позволяет?! Она умом тронулась?!

— В этой проклятой усадьбе попробуй не тронуться! — выпаливаю я без каких-либо колебаний.

— Что вы застыли? — истерит Катерина Ивановна, теряя свою дебильную аристократическую выдержку. — Вызывайте скорую! Охрану! Полицию! Кого угодно!!!

Эдуард Дмитриевич не реагирует — не двигается и не говорит. Лишь настороженно и несомненно шокированно следит за моими перемещениями.

Дима в том же молчании наблюдает за тем, как я сажусь на банкетку перед роялем. Нет нужды смотреть на него, чтобы в этом убедиться. Чувствую исходящие от него волны ярости кожей.

Скользнув взглядом по клавишам инструмента, опускаю на них кисти.

— Прощальная… — бормочу себе под нос.

Прикрывая веки, позволяю пальцам найти нужные ноты. Жму на них предельно спокойно. Выплывающая из-под крышки мелодия не требует громкости. Она как продолжение моего шепота, тише сердцебиения. Но… С каждым ударом по клавишам композиция набирает силы. Мощность лирики растет, подбираясь к кульминации. На ней музыка и заканчивается, оставляя финальный аккорд незавершенным, будто прерванное дыхание.

— Эту мелодию наигрывал когда-то мой дед. Нигде больше я ее не слышал, — доносится сквозь звон в моих ушах на удивление теплый голос Эдуарда Дмитриевича. — Откуда ты ее знаешь, девочка?

Сглатываю, прежде чем открыть глаза. По щекам вновь слезы бегут, но я не делаю ничего, чтобы избавиться от них. Впрочем, и на вопрос хозяина не отвечаю.

Поднимаюсь и стремительно выбегаю из библиотеки. Зажмурившись, рассекаю темноту особняка.

Не хочу его видеть. Никогда больше. Никогда.

Вся территория ненавистна. Она отрывает от меня по куску плоти.

Я ведь слышу вопли Альфии, тяжелый голос ее мужа, смех их дочери… За закрытыми веками крутится черно-белый с вкраплением алого фильм — последний день из их жизни.

— Дима!!!

Позабыв обо всех обидах, бросаюсь навстречу супругу, едва он покидает кабинет свекра.

— Почему ты до сих пор здесь? — пройдясь по моим нервам жестоким тоном, смеряет в придачу одним из тех ледяных взглядов, которыми наказывает с тех пор, как стало известно, что я была в НКВД. — Вы уже должны быть в пути.

Каков же подлец!

Заявил, что отныне не видит необходимости убеждать меня в своей верности. Обернул все так, словно мой донос гораздо хуже его измены!

Все кончено. Он возвращает меня родителям.

Пусть так! Я лишь рада! Клянусь!!!

Утирая льющиеся по щекам слезы, виляющим от волнения тоном кричу:

— Вы??? Ты издеваешься?! Эта женщина… Твоя ничтожная любовница!!! Она украла мою дочь! Я стояла в гостиной у окна, когда она подошла к Саре Моисеевне, взяла Ави за руку и увела ее! Я выбежала из дома, но во дворе уже никого не было! Я металась, звала… Не нашла никого! Где она?! Где моя дочь, мерзавец?! Ты велел этой падшей женщине ее забрать?! Как ты смеешь?! Думаешь, я уеду без Ави?! Нет! Нет! Нет! Ави поедет со мной! Пусть тебе твоя убогая детей рожает!!!

— Что ты несешь? Совсем ополоумела?! — ревет Дмитрий раскатистым, словно гром, голосом.

Его гнев пугает, потому как по правде мне никогда не приходилось с ним сталкиваться. Я замолкаю. Сжимаюсь в страхе. Но уже через мгновение с новым порывом эмоций выхожу из застоя.

— Отдай моего ребенка! Отдай моего ребенка! Отдай моего ребенка! — горланю, колотя мужа кулаками в грудь.

— Уймись сейчас же! — требует он, выкручивая мне руки.

Вырываюсь. Не могу позволить, чтобы ему удалось меня обездвижить.

— Я должна найти дочь… — шепчу тихо, но решительно. — Я должна найти ее… Найти… Пусти!! — лишь на этом слове повышаю голос. Кричу, чтобы звучать убедительно: — Ты делаешь больно! Делаешь больно!!!

Хвала Аллаху, работает. Дима дает мне свободу.

— Альфи… Фиалка… — выдыхает, задевая что-то внутри.

Отворачиваюсь.

Голову наводняет большое количество мыслей, но ни одна из них не является достаточно ясной.

Бормочу, чтобы не потеряться:

— Я найду Ави… Буду искать, пока не найду!

Срываясь с места, ловко ныряю в один из длинных коридоров.

— Альфия!

Муж следом бежит.

Как же я от него устала! Ненавижу!

Заскочив в библиотеку, проворачиваю ключ в замке, чтобы не смог войти.

Оглядывая помещение, содрогаюсь от ударов кулаками взбешенного супруга в дверь.

— Альфия!!!

Стараюсь сосредоточиться, но сделать это очень трудно. Вторая беременность губительно влияет на мой организм. Жутко ослабла. Даже зрение хуже стало. Все расплывается. Хочется прилечь, но нельзя.

«Нельзя. Нужно найти Авелию!» — напоминаю себе, потому как эта информация странным образом постоянно ускользает.

Делаю пару шагов и замираю, чтобы прислушаться.

И, о чудо, из-за книжных полок доносится ее голосок.

— Воробышек… — выдыхаю я сипло.

Иду на звук, ряд за рядом миную... Дочери нигде нет. Только ее смех звоночком ведет вперед.

У входа в подземелье застываю.

— Нет, нет… — шепчу, сходя с ума

— Мамочка, — с трудом улавливаю ставший совсем тоненьким из-за толщины разделяющей нас перегородки голосок. — Забери меня, мамочка… Спаси… Здесь темно… Мне очень страшно…

Сердце разрывается, когда слышу ее плач.

— Я иду, воробышек! Иду! Мамочка спасет тебя! Сейчас… Сейчас, милая!

Сорвав ногти, окровавленными руками открываю вход в подземелье.

«Господи… За что это мне?» — выныриваю из кошмарных воспоминаний с воплем внутри себя.

Так кричит душа.

Я раньше не знала. А теперь… Глохну от ее воплей.

— Не надо… Не надо… Не надо мне это показывать… Пожалуйста, не надо больше!

Бегу не в сторону дома для прислуги, а сразу к воротам. Понятия не имею, как планирую добираться ночью до города… Да, черт возьми! Если потребуется, пойду пешком! Больше здесь находиться не могу! Даже за вещами возвращаться не стану.

Деньги за последний месяц… Наверное, я их потеряла…

Но, что такое деньги, когда вдребезги раскололась моя душа?

По иронии судьбы именно сынок Саламандры оказывается дежурным. Сидит в долбаной сторожке, таращась в монитор компьютера прямо как в тот злополучный день, когда я явилась в усадьбу, чтобы обменять свой «счастливый билет».

— Ты куда?

Надо же… Не только замечает меня, еще и из будки своей высовывается.

Пес!

Я не оборачиваюсь. Огрызаюсь через плечо:

— Не твое дело!

— Ночь же… Опасно! Эй? Вернись, идиотка!

Волосы бьют меня по лицу, когда все же прокручиваюсь, чтобы бросить в сторону Слендермена остервенелый взгляд.

— Идиоты — это ты и твоя мать! — горланю, размахивая руками.

Стыдно ли мне за свое поведение? В тот момент — очень. Не понимаю, откуда во мне столько злости. Осознаю лишь то, что она отравляет весь мой организм. Так нельзя, но… Мне так больно, что хочется причинять боль другим. Все равно кому. Как можно большему количеству людей. Любому, кто попадется на пути.

Господи… Это не я… Я не такая!

Ускоряюсь, чтобы побыстрее оказаться вдали от цивилизации. Вот только не успеваю я и сотни метров пройти, ворота открываются, и из усадьбы выезжает машина.

Проклятый Люцифер! Неужели нельзя оставить меня в покое?!

Взбив ногами пыль, резко бросаюсь в кусты. Зная, как быстро Фильфиневич умеет бегать, выжимаю из собственного организма максимальную скорость. Практически вслепую несусь, игнорируя даже то, что по лицу без конца прилетает ветками. Задыхаюсь, в легких горит. Сердце и вовсе вот-вот покинет тело. Последнему я была бы только рада, но, увы, прежде чем это случается, я врезаюсь в стоящего в темноте человека. Открываю рот, чтобы покрыть его благим матом, однако Люцифер несвоевременно затыкает мне рот ладонью. Сражаясь с ним, агрессивно мычу. Лягаюсь и пытаюсь кусаться, пока на голову не обрушивается нечто настолько тяжелое, что чудится, будто гад проломил мне череп.

Интересно… Зачем, он это сделал?

— Ненавижу… — сиплю, ощущая, как из глаз выкатываются свежие слезы.

Цепляюсь ногтями за лицо подонка, но сил не хватает, чтобы нанести серьезный урон. Руки плетьми падают на влажную траву.

Все, что я могу — судорожно сглатывая, смотреть в черные глаза дьявола.

— Не-нав-вижу…

Он повторяет удар. Примерно в ту же точку головы его наносит. Кажется, там уже настоящая яма образуется. Хриплю, хотя в этот раз не больно. Перед тем, как провалиться во мрак, сожалею лишь о том, что так легко ему сдалась.

Ненавижу…

[1] Евангелия от Марка, глава 5, стих 9.

С той же брешью в новом воплощении родился.

Вспышка света — последнее, что является действительностью. Пространство искажается, когда я встречаюсь с переполненными кипящей влагой глазами Фиалки. Сквозь призму этого жидкого и подвижного, как кинолента, стекла мне открывается другой мир. Тот самый, который я так часто видел во снах, и от которого слепо отмахивался наяву — реальность тысяча девятьсот тридцать седьмого.

Никогда не думал, что способен поверить в нечто подобное, хотя бы в теории… В один момент настоящий я умираю. Брошенная без защитных оболочек душа погружается в состояние парализующего дуализма — в тумане неутолимой скорби бои ведут яростная ненависть и столь же неистовая, буквально сжирающая заживо, любовь.

От силы этих чувств трясет, но не физически. Первым телесным ощущением является пот, которым я покрываюсь так стремительно, что вмиг взмокает рубашка.

Тяжелая, будто чугунная, голова. Объемное, неестественно твердое и удушающе тесное туловище. Пораженные хронической болью мышцы. Патологически мутированные клетки.

Фиалка… Фиалка… Фиалка…

Это обращение бродит по моему организму навязчивыми модуляциями — шепот, стон, рык, хрип, крик, вой. Бессмысленные сигналы, которые оставались без ответа на протяжении веков.

Сомнений быть не может: я знал эту проклятую Фиалку энное количество жизней. В одной из них я не понимал ее веру, в другой — не знал ее родного языка, в третьей — презирал все, что для нее являлось важным, в четвертой она предала меня в интересах короны, в пятой вышла замуж до того, как мы встретились… Но самой трагичной была наша последняя проваленная попытка.

Дмитрий и Альфия.

Я и она.

А после лишь я. С брешью в сердце, залечить которую мне не хватило полувека.

Узрев зияющий темнотой проход, с тревогой понимаю, что Альфия вновь отправилась туда в самое опасное время суток. Прихожу в ярость, но без колебаний отправляюсь на поиски. Поджигаю факел и шагаю в клубящийся впереди меня мрак.

— Авелия! Авелия! Авелия!

Даже с учетом немалого расстояния истошные крики супруги вгоняют в дрожь.

До последнего не хотел верить, но сегодня пришлось признать: все нелепые выдумки Альфии, ее дикие истерики, приступы агрессии, вероломные нападки на близких, безразличие к родной дочери, маниакальные видения и, наконец, коварный донос в НКВД — следствие серьезной душевной болезни.

И все равно я не могу подавить вызванные этими поступками собственные гнев и боль. Не думаю, что найду в себе силы когда-нибудь простить жену. Слишком глубоко зачерпнула. Раздавила все, что чувствовал к ней. Истерики истериками, но подлость, с которой она пошла на предательство, поставив под угрозу всю семью — за гранью зла.

Узнав об этом, я готов был разорвать ее на куски. Если бы не беременность, очевидно, сорвался бы… Убил бы! Прекратил чертовы муки!

Вместо этого вынужден отослать вместе с дочкой, которую безмерно люблю. Облавы комиссариата ведь не избежать. Придут. Обязательно придут. Такую информацию не проигнорируют.

— Я проклинаю тебя! Весь твой род проклинаю! Твое прошлое, настоящее и будущее! И твою

Как нужно ненавидеть, чтобы говорить подобное? Она стала кем-то другим. Потеряла себя. А значит, и мне жалеть не о чем.

Мысли обрываются, когда по коридорам подземелья разлетается душераздирающий вопль.

Притормаживаю, прекращая шагать. Пламя факела вместе со мной сбивается — затрещав, начинает дымить. Всего меня с головы до ног окатывает волной леденящего ужаса.

Так резко бросаюсь вперед, что затухает факел. Не желая терять ни секунды, в кромешной тьме на звук бегу. До тех самых пор, пока не спотыкаюсь. Под ногами что-то мягкое, а мне кажется, словно я в стену влетаю. Отшатываюсь назад и с глухим стоном падаю на колени.

Чирк-чирк… Трясущимися руками поджигаю спичку.

Несмотря на то, что обоняние уже улавливает специфический запах, до последнего надеюсь на лучшее.

Но лучшее не случается.

Первое, на что я обращаю внимание — мертвые глаза Альфии. Моей Альфии. Моей Фиалки. Моей! Господи… Господи!!! Ее безжизненное тело лежит в луже густой темной крови. Из головы все еще торчит всаженная туда кирка.

— Кто-то должен был это сделать. Она предала нашу семью! — доносится до меня сиплый, с трудом узнаваемый из-за гудящей в нем злости голос.

Поднимаю взгляд, чтобы посмотреть в глаза мужчине, который меня воспитал.

— Папочка…

Ознобом накрывает, когда слышу тоненький голос дочери.

Отец в тот же миг дергается и вскидывает в воздух ружье.

— Стой!!!

Мой яростный рев дробят звуки выстрелов. Я бросаюсь вперед, но прежде чем ловлю одну из пуль, в подземелье наступает гробовая тишина.

Словно срубленное дерево падаю между женой и дочерью. В оцепенении застываю. Тяжело дыша, отчаянно жду собственной смерти. Грудь расширяется от невосполнимой утраты и под грузом вины сжимается, но забвение не наступает.

Сердце упрямо тарахтит. Пульс шарашит по венам.

Все самое важное из меня вырвано. Пустота — не пустыня. Кровавый рельеф.

Бесконечно медленно я тону в омуте всепоглощающего горя. Постепенно колебания водного пространства нарастают, превращаясь в штормящее море, которое вот-вот снесет меня волнами боли и утащит на дно. Но, увы, невзирая на пытки, которым подвергаются мои душа и тело, этого так и не происходит.

Многим позже на больничной койке отстраненно принимаю заявление комиссара НКВД:

— Вы обвиняетесь в незаконном изготовлении и сбыте медицинских препаратов, подрыве государственной монополии и контрреволюционной деятельности. Все ваше имущество конфисковано в пользу государства, а вы и остальные члены вашей семьи объявляетесь врагами народа.

Пока Лия, остервенело стуча по клавишам рояля, разрывает пространство оглушающей лирикой, мои мысли уходят дальше. Это, сука, нереально, но я вспоминаю, как отбывал заключение в жестких условиях ГУЛАГа. Подыхал от скудного питания, антисанитарии и изнурительного труда, но, сука, никак не мог сдохнуть. В июле тысяча девятьсот сорок первого, после постановления Государственного комитета обороны, ушел на фронт. Думал, что там уж точно догонит меня смерть. Геройствовал не только потому что Родину любил, но и потому что жизнь не ценил. А она меня упорно держала. Так и дошел до победы.

«Зачем мне завтра? Там не будет Ее…» — с такими мыслями я каждый день засыпал.

Даже после того, как второй раз женился. Даже после того, как родились мои сыновья. Даже после того, как вернул семье усадьбу, земли и предприятие.

На протяжении долгих пятидесяти шести лет.

Прокляла так прокляла. Мощно.

Просто пиздец…

Все это, несомненно, бредово. Но, Господи, эти воспоминания ярче и значимее всего, что со мной было в настоящей жизни.

Не смог. Не получилось. С той же брешью в новом воплощении родился. И я не пускал туда ни одну другую женщину. Не ради Фиалки. А ради мести.

Никогда. Ни за что. Никого не любить.

И Ее в том числе.

В угоду все той же зловещей мести.

Только вот чувство утраты, которое я так и не смог преодолеть, раскурочивает старую рану, заставляет ее кровоточить и подвергает плоть гниению. Она расползается, уничтожая нутро.

В этой жизни моя Фиалка, словно нарочито скрываясь от ожидаемых с моей стороны репрессий, сменила облик. Совсем другая. Но меня невозможно обмануть. Я ведь с первых секунд обратил внимание на детали — силуэт, движения рук, косы, трепет ресниц, подъемы грудной клетки, такт дыхания, глаза, запах, голос. Мать вашу, я, блядь, сразу ее узнал!

И после всего она убегает?! Думает, я так легко отпущу?!

Не слышу ни отца, ни мать. Пусть горят в аду! Забываю о том, что казалось важным четверть часа назад. Выбегаю за Шмидт. Преследую сначала на машине, а после, когда она скрывается в лесу — пешком.

Слабоумие, очевидно, Фиалка тоже из прошлой жизни прихватила. Вместе с косами. Как иначе объяснить, что несется она прямиком на дерево? Влетев в него лбом, с томным стоном падает на землю.

Ебануться.

Я будто робот. На треть доступной платы пашу. Не подгружаю ни прошлое, ни будущее. Не вывезу.

Без каких-либо эмоций, но все же приближаюсь. Не могу остановиться. Стискивая челюсти, просовываю под спину Шмидт руки. Приподнимая, невольно совершаю вдох. И ее запах, как убийственный яд долбаных воспоминаний, забивает мое разворошенное нутро. Намеренно жестко в нежную кожу впиваюсь, дабы не позволить своим пальцам сорваться на ласку.

Фиалка таращится мне в глаза. Без полной осознанности, но зрачки суматошно движутся.

Что-то громоздкое, острое и жгучее пытается развернуться на кровавом полотнище моей груди. Пытается, но безуспешно. Со скрежетом вспарывает плоть, вкапывается и застревает.

— Ненавижу… Не-нав-вижу… — шипит ведьма, прежде чем отрубиться.

Эти признания вскрывают меня еще глубже.

«Я тебя люблю…»

Зачем-то воскрешаю те времена, когда мы были счастливы. Эти гребаные воспоминания, словно волшебный эликсир с универсальным антибиотиком, обволакивают мои раны исцеляющим бальзамом. Но суть в том, что в этом бальзаме и таится смертельная опасность.

Руки дрожат.

Блядь…

Со злости встряхиваю Шмидт, заставляя ее проснуться.

— Ты!!! — кричит она, пронизывая меня очередными кинжалами лютой ненависти. — Это ты! Ты всадил мне в голову кирку! Ты! Ты убил!!!

Покрытые бальзамом гнойники принимаются пульсировать, судорожно сокращаться и защемлять пережженные нервные окончания.

— Нет, не я, — рыкаю сквозь зубы.

Только Фиалка не унимается.

— Предатель! Изменник! Убийца! Люцифер! Сущий дьявол! Чтоб ты сдох и покоя не знал!!! — припоминает все, чем била в прошлом и в настоящем. Игнорирую сумасбродные вопли. Не привыкать. Сохраняю видимое хладнокровие ровно до

Услышав имя дочери, порываюсь ее ударить. С ревом подаюсь вперед. Яростно стискиваю тощие плечи. И вдруг вместо того, что требует обезумевший от мук зверь, дергаю ведьму на себя. Не просто прижимаю к груди, а буквально приклеиваю.

Раной к ране. Запекается кровь. Паленой плотью смердит.

Фиалка вздрагивает с такой силой, что мне кажется, будто снова отключается. Но через мгновение я понимаю, что она, блядь, врезаясь мне в шею ногтями, рыдает.

И все же ты не забыл меня…

Он сдавливает меня. Обнимает так крепко, что кажется, будто угодила в тиски. Кости от него трещат. Деформируется плоть. Я перемолота. Сбиваюсь в комок, хоть и не чувствую себя однородной массой. И уж точно не являюсь жизнеспособной. Разваливаясь на куски, вопреки здравому смыслу вцепляюсь в Люцифера.

Наверное, я вместе с ним проклята Богом…

Он точно не человек. Злая сущность. Максимум — зверь.

Зачем только вышел? Ничего хорошего не принесет!

Мне уже больно. Адски, неумолимо, одуряюще больно!

В каждый миллиметр моего тела вставлено по сотне тончайших игл. Они разрывают меня на молекулы. Сводят с ума! Конечно, я не здорова. Конечно! Как тут сохранить рассудок, когда сознание посечено личностями, которые я даже не в состоянии сосчитать?! А ведь у каждой из них свои жизнь, мысли, эмоции, ошибки, которые они через меня решили исправить!

О, Боже… Боже мой! Боже!

Реально ли всю эту черноту искупить? Столько натворили, что страшно закрывать глаза. Пусть лучше из них льются слезы. Вдруг все выйдет… Забудется… Но… Я падаю. Падаю. Падаю дальше. А может быть, ниже… Скажите хоть, сколько еще до дна?

О, Боже мой… Боже…

Звонкие аккорды бандуры, лирические песни, славные тосты, оживленные разговоры, добрые шутки, громкий смех, захватывающие танцы — с возвращением казачьего войска на хуторе буйствует дух торжества.

В нашем дворе едва ль не все односельчане собрались. Где ж им еще балагурить, как не у атамана?

Женщины ликуют — мужья дома.

Только я своему не рада. С содроганием думаю о том времени, когда останемся вдвоем. Во взглядах, которые Иван то и дело бросает, отколе прибыл, читается страстное нетерпение. Знаю я, что за этим последует. По спине озноб сбегает, стоит лишь представить, что сегодня ночью все это вновь повторится.

Ставлю на стол графин с медовухой, добавляю яства… Лишь бы подольше гуляли!

Скользнув взглядом по двору, нахожу в толпе детей Олюшку. Скачет козочка. Озаряет улыбкой ночь. Потрескивающий рядом костер не сравнится со светом, который излучает дочь.

Засмеявшись, веду глазами дальше. Помимо своей воли резко запинаюсь на группе зеленых чубатых казаков. А вернее — на одном из них — высоком, крепком, невыразимо мужественном.

«Дмитрий…» — позволив себе мысленно произнести его имя, я вздрагиваю, будто инеем покрываясь.

Молодой, но могучий воин. Гордый, отважный и непокорный.

И зачем я вновь смотрю на него? Клялась ведь, что не стану!

Наваждение. Морок.

В тот миг, когда наши взгляды встречаются, мое лицо опаляет жаром, а за грудиной поднимается рой недопустимых эмоций. И все вокруг исчезает. Остаются лишь те чувства, что выдает приказный моего мужа — жадное, жгучее и неутолимое стремление обладать.

Господь, помилуй меня от греха…

Но именно по этому молодому казаку тосковала моя душа. Вместо того, чтобы молиться о благополучном возвращении мужа, вспоминала те смелые пламенные взгляды, которыми так часто награждал Дмитрий. В эти мгновения внутри все как будто вскипало… Начинался балаган! А сердце, напротив, замирало, словно бы готовясь к чему-то неведомому. Пугающему и одновременно желанному. Вот и сейчас… Одного взгляда молодого казака достаточно, чтобы оно рухнуло в низ живота. Не выдержав его гремящего биения, прохожусь по юбкам ладонью, сипло выдыхаю и, поспешно развернувшись, направляюсь на задний двор.

В полумраке ночи на мои шаги откликается лишь скот — мычит корова, похрюкивают свиньи, блеют овцы, ржут кони.

Размотав веревку, бросаю в колодец ведро и зачерпываю воду. С намерением вытянуть добытое, берусь за ручку. Да вот накрутить ее не удается… Учуяв приблизившегося со спины казака, замираю. Грудь, живот и даже ноги будто молниями пронизывает. Нет сил обернуться. Но он… Сжав ладонями мою талию, заставляет это сделать. От резкости движения косы разлетаются. Возвращаясь, бьют по лицу, оплетаются вокруг шеи и, наконец, вяло соскальзывают на тяжело вздымающуюся грудь.

Ладони Дмитрия, словно обожженные умелым кузнецом железные элементы, излучают мощь, жар и непреклонность. Прожигая ткань сорочки, сжимают столь крепко, что становится затруднительным процесс дыхания.

Ох… Меня поражают не только молнии, но и сопутствующий им гром. Я оглушена струящимися по моему телу неизведанными ощущениями.

Не двигаюсь, словно поразила какая-то хворь. Однако в действительности во мне столько энергии, сколько не было за все годы жизни.

Со стороны празднества доносится свист, сразу за ним несется трубный сигнал и следуют звонкие удары по цимбалах — разворачивается традиционный казачий марш.

Я даже не дергаюсь. От звуков гулянья точно не дергаюсь.

Ветер веет. Подвывает пес.

А я смотрю в черные, как уголь, горящие необузданной жаждой глаза и пропадаю.

Пытаюсь унять охватившую тело дрожь, но та, под влиянием острого внутреннего конфликта, лишь нарастает.

— Фиалка… — хрипит Дмитрий.

И мое сердце, грозя лопнуть, раздувается.

— Пусти! — выпаливаю, задыхаясь от обуревающих душу чувств.

В глазах собираются горячие слезы.

— Нет. Стой, казачка. Моей будешь.

— Нет… — мое сопротивление гораздо слабее того напора, который оказывает он. — Не могу…

Его грудная клетка раздувается так, что даже тревожно от этой мощи. И обнимает Дмитрий с такой жесткостью, что не отбиться.

— Заберу. Уедем.

— Куда?.. У меня Олюшка… Не губи… — молю я с дрожью.

Только он не слушает.

Раскаленные губы казака выжигают на моих пересохших от поверхностного дыхания устах клеймо. Клеймо греха, которому я, познав огонь любви, не могу сопротивляться. Внутрь меня будто вихрь влетает. Он поднимает ураган, который страшнее любого военного набега. Его ведь не отразить. Никому не остановить.

Подхватив на руки, Дмитрий несет меня в сеновал. А там… Исчезают и сорочка, и юбка, и его собственная одежда.

— Фиалка… — осыпающие искрами кожу губы прогоняют стыд.

Милостивый Боже…

Долгожданное давление обнаженного мужского тела ощущается настолько волнующим, что кружится голова, а вторжение достоинства настолько желанным, что вращению предается пространство.

Претерпевает необратимые изменения весь мир.

Господи, Боже мой, зачем же я это вспоминаю???

Все эти воспоминания — бездна, провалившись в которую, нет шанса не разбиться.

Столкнувшись

— Мой отец, — с рыком выталкивает Фильфиневич. — Он вас убил. Тебя — намеренно. За донос! А Ави… — его голос срывается. Слышатся в нем и гнев, и мука, и скорбь. — С Ави вышло случайно. Он не понял, кто перед ним. Старый маразматик! Действовал быстрее, чем соображал!

Разве может это быть правдой? Разве можем мы все это помнить? Разве можем всерьез обсуждать?

Ну, болит ведь всерьез! Разрушает!

— Скажи, что убил этого старого маразматика! — требую в агонии хоть какого-то утешения.

Но Дима, стискивая челюсти, качает головой.

— Почему?! — воплю с душераздирающей претензией. — Мы… Мы с Ави совсем ничего для тебя не значили?! Дитя той шлюхи было важнее? Признай!!!

— Ты дура, что ли?! — накрывает звериным ревом Фильфиневич.

Швырнув меня в бешенстве на землю, поднимается. Отворачиваясь, упирает ладони в бедра, но какого-то черта остается на месте.

Контуженная его яростью, не сразу прихожу в себя. Причесав ладонями священную влагу травы, принимаю сидячее положение. Вцепляюсь покрепче, потому как шатает так, что кажется, вот-вот улечу в ту самую бездну.

— Это мне за Олюшку… — бормочу, теряясь в своем безумии. Голос садится до шепота, но мне плевать. Пусть бы совсем пропал. А следом и я. — За то, что бросила ее, бежав тогда с тобой… Ты вынудил! Ты! Помнишь?! Мы заплатили за это! Оба заплатили за это! Дважды!!!

Зачем я это говорю?!

Чтобы увидеть в глазах обернувшегося ко мне Димы свежайшую порцию ненависти?

Боже… Этой энергией ведь можно убить! Почему я еще жива???

— Скотина!!! — ору, захлебываясь истерикой. — Сколько крови ты из меня выпил?!

— А ты из меня?! — горланит Фильфиневич с неменьшим надрывом.

Накрывает бураном, но я не сдаюсь. После всего, что перенесла, долго его гнева бояться неспособна.

— Хорошо, что в этой жизни ты выбрал роль шута, — заявляю хлестко. — В такого придурка попросту невозможно влюбиться! Я в безопасности! Наконец-то!

Фильфиневич всем своим обликом чернеет. Сатана! Через мгновение гогочет, покачиваясь в холодном свете луны.

— А тех шестерых ты типа любила?

Я всех не помню, но раз он так говорит, подхватываю.

— Тех — да! Любила! Увы, они виделись мне мужчинами! А ты… Ты и на это не тянешь! Исключительно далеко!

Провоцируя Люцифера, жду чего-то по-настоящему ужасного. А ломаюсь, крошась изнутри, от одного лишь зловещего шепота:

— Ты, блядь, тоже пиздец как далеко от мечты. Но меня это устраивает. Сечешь? Отвращение к тебе усилилось. Из моей ненависти можно создать ебаную вселенную!

Перед моими глазами словно фрактал раскидывается — вселенная дробится, расплывается, множится и сливается в огромную бесполезную кляксу.

Сама не знаю, как собираю себя в кучу, чтобы отразить атаку демона:

— Взаимно! Тошнит от тебя!

Он с ответом тоже не задерживается.

— Да похуй мне, что ты думаешь, ясно?! Или ты решила, сейчас что-то изменилось?! Сходу бросилась мне сраные характеристики выписывать! А мне тупо так же похуй! Даже более, Шмидт!!! Более!!! Все, что важно — я никогда ни при каких условиях не буду одним из тех шести! Заруби себе на носу, ведьма!

Я вскакиваю на ноги.

Опрометчиво, конечно, однако смотреть на него снизу вверх невыносимо. Пошатываюсь, но как-то ловлю равновесие. Со скрипучим смехом тычу в сторону Люцифера пальцем.

— И все же ты не забыл меня!

— Конечно, нет! Того, кого ненавидишь всей душой, невозможно забыть! Чувства к тебе — целая система! Существующий вне всего остального микроорганизм! Радиоактивное вкрапление! Ебаная хуета на уровне памяти, типа мышления, чертового подсознания! Ты та, кого я способен убить! Так что держись, блядь, подальше!

— Это ты, Фильфиневич… — шиплю я, игнорируя прорвавшие плотину слезы. — Ты держись подальше!!!

И тем не менее он везет меня домой.

У меня нет объяснений, почему он это делает. Как и нет понимания, почему с этим соглашаюсь я.

На протяжении всей дороги я горю, но вместе с тем меня трясет. Смотрю в летящий за окном калейдоскоп, пока к горлу не подбирается тошнота. На одном из светофоров открываю дверь и резво бросаюсь на обочину. Не то чтобы я беспокоюсь о долбаной машине Люцифера… Действую на автомате. Счесываю об асфальт колени, но и это неважно. Извергая содержимое желудка, надеюсь на то, что после станет чуточку легче. Только вот с каждым спазмом чувствую себя все хуже. Особенно, когда душегуб возникает рядом и касается ладонью моего лба. Словно дикое животное, дергаюсь, лишь бы избежать этого контакта. Едва не заваливаюсь на бок. Фильфиневич в последний момент ловит за руку. Слишком жестко удерживает, не вырваться.

— Тебе нужно в больницу, — заявляет без какой-либо эмоциональной выразительности. — Я отвезу.

— Лучше отъебись! — выдаю, не соображая, что кричу.

После рвоты снова накрывают рыдания. И я никак не могу их остановить. А эта скотина поливает меня из бутылки водой. Без того захлебываюсь! В груди попросту месиво. И оно закипает.

— Меня опоили! — ору с невесть откуда взявшейся уверенностью.

— Это обычная минералка. Не выдумывай.

— Я не об этом… Не об этой реальности… Блядь, как же бредово все это звучит! — вою в отчаянии. Задницей уже на асфальте. Лицо все в грязи — слезы и вода её лишь размазывают. — Я о том, что происходило с Альфией… Она не просто так двинулась… Это состояние… Оно ненормальное! Но не психопатическое, а будто под воздействием каких-то препаратов!

— Каких еще препаратов?

— Вероятно, тех, которые изготавливали в вашей треклятой лаборатории!

Дима выбрасывает пустую бутылку на обочину. Присаживаясь передо мной на корточки, смотрит так внимательно, что возбуждает острую неловкость. Рвано дыша, разгребаю под этим дурацким взглядом прилипшие к мокрому лицу волосы.

— И кому это было нужно? — выдает приглушенно, с некой мрачностью, промораживая могильным холодом.

— Твоей матери, — рублю я хрипло.

Хвала Богу, душегуб ненавидит меня столь же сильно, как и я его.

— Ей было больно?.. — добиваюсь ответа от Люцифера, когда меня его стараниями определяют на больничную койку.

Жарко. Хочется скинуть с себя простыню, а за ней и сорочку, но сил нет даже на то, чтобы поднять веки.

А этот гад еще молчит!

Чувствую ведь, что находится рядом. Почему не отвечает? Как же достал! И эти слезы вместе с ним… У меня обезвоживание! Льются так обильно, как будто внутри меня растаяла

— Необычный случай. Симптоматика указывает на отравление психоактивными веществами, но анализ крови этого не подтверждает. Ничего запрещенного в организме Амелии не выявлено.

Судя по заключению, которое берет на себя смелость дать мужчина, этот несчастный является моим лечащим врачом. Естественно, что я вношу его в свой черный список, едва это понимаю.

Не соображая, что доктор оценивает настоящее, намереваюсь биться за то, что было в прошлом.

— Не верь ему, Дима… Он подкуплен… — хочу прокричать это, но потрескавшиеся губы покидает слабый шелест. — Что?.. Что в меня вливают? — лепечу, чувствуя плывущую по вене морозную жидкость. Раствор освежает и, объективно, приносит облегчение, однако я ко всему отношусь с подозрением. — Дима?.. Где ты, cволочь?.. Саблезубый монстр! Боже мой… Боже… Они снова убьют меня… Убьют, разве ты не понимаешь?

— Никто не собирается вас убивать, Амелия, — заверяет тот самый мужик, которому я определила роль главного коновала. Очевидно, что он пытается казаться добродушным, чтобы усыпить мою бдительность, но осторожная я все эти мягкие ноты списываю на искусную фальшь. — Вы обезвожены, а потому находитесь в больнице.

— Тоже мне новость…

— Мы с коллегами работаем над восстановлением водно-электролитного баланса вашего организма. Кроме того вам назначены жаропонижающее, противорвотное, витамины, обезболивающее и успокаивающее. Уже скоро вы сможете отдохнуть.

К сожалению, именно так и происходит. Как ни борюсь со сном, отключаюсь. Медикам веры нет, но радует уже то, что их гребаное лечение избавляет меня от путешествий в прошлое. Похоже на то, что промывают мой организм не только физически, но и психологически.

И все же, вырываясь из цепких лап Морфея, я добиваюсь правды:

— Ей было больно?.. Скажи… Для меня важно…

Слышу, как Дима перемещается. Слышу, как сглатывает. Слышу, как вздыхает и издает еще какие-то сдавленные звуки.

— Угодившая ей в голову пуля вызвала мгновенную смерть. Так что, нет… Ей не было больно, — сообщает с большими паузами, не скрывая того, как тяжело ему самому об этом говорить.

С этой информацией я ощущаю столь острый укол в сердце, что кажется, оно реально разрывается, и наступает смерть. Надолго проваливаюсь в тьму. Прячусь в ней. Спасаюсь. Жду нового перерождения, в котором смогу начать с чистого листа. Без памяти о прошлом.

Но, увы, Вселенная так устроена, что именно то, от чего мы бежим, быстрее всего нас и настигает.

Мы сами это притягиваем. Своими страхами.

Архитекторы, мать вашу… И ландшафтные дизайнеры по совместительству.

Шагая по длинным, вымощенным массивными камнями, коридорам, стараюсь сохранять спокойствие. Мысли рассеиваются. Дышать все сложнее. Нутро, словно топка камина, объято пламенем. И заползающий под одежду холод не умаляет этот жар.

Ох, Боже…

Окутавшая замок ночь не дает мне волю терять бдительность. Ведь, как известно, у стен есть глаза и уши.

Не стоило идти…

Господи, о чем я только думала?

И все же, совершив последний рывок, я подхожу к ждущему меня в темноте мужчине. Ему всего девятнадцать, но назвать его юношей — значит, покривить душой.

— Вы полагаете, будто я лишена чувств? — выпаливаю, едва успев остановиться.

Необходимость скрывать свои эмоции привела к тому, что они поддались гниению внутри меня. Этот процесс сопровождается болью, с которой неспособен справиться ни один лекарь.

— Я полагаю, ваше величество, что вы лишены достоинства, — проговаривает граф мрачно, подкрепляя свое высказывание уничижительным взглядом. — Что же до чувств... О ваших судить мне сложно.

За моей истерзанной грудной клеткой поднимается волна гнева.

— Как вы смеете?! И ради этих гнусных оскорблений вы меня сюда заманили? Я сейчас же велю отрубить вам голову!

— Ах, уже? В таком разе должен добавить, что считаю вас, госпожа, вероломной девчонкой и корыстолюбивой блудницей.

Я не должна колебаться. Если подданный отрицает верховную власть королевы, любое снисхождение преступно, и неважно, что сам он всего на год старше этой девчонки. Нет смысла развивать этот конфликт. Решение сурово и неизбежно: стража, приказ, казнь.

Но его слова ранят меня, как никакие другие, а потому и реакции я выдаю, как та самая девчонка, незрелые.

— Корыстолюбивой блудницей? — рычу, словно тигрица, которую недавно привезли ко двору в качестве подарка. Немыслимо, но в обществе этого подонка я совершенно не умею владеть собой. — Милорд… Вы делаете эти мерзкие выводы на основании того, что я предпочла вам вашего брата?!

Глаза мужчины мерцают, но понять, что в них таится в эти секунды, невозможно.

— Вы предпочли не моего брата, а престол.

— Ложь!!! Я пожертвовала своими личными интересами во благо страны!

— Жаль, что вы не пожертвовали ими до того, как отдали мне свою невинность.

— Подлец!!!

Граф усмехается.

— Согласен. Неловко получилось.

В этот миг уж точно все сомнения должны уйти. Он обречен.

Однако…

Потоптавшись, я зачем-то спрашиваю:

— Для чего вы звали меня?

Не могу сказать точно, какой реакции жду, но точно не того, что буду лицезреть, как в суровых чертах молодого мужчины прорежется болезненная печаль.

— Завтра я отправляюсь на материк... — сообщив это, многозначительно замолкает.

Что он сказать пытается? Не понимаю.

И все же под давлением его взгляда мое сердце, будто перегретое стекло, трещит.

— О-о-о, — тяну едко, отгораживаюсь от этих проклятых любовных страданий. — Я буду молиться, чтобы живым вы оттуда не вернулись!

С шумом переведя дыхание, подхватываю юбки и направляюсь к выходу. Вот только благополучно завершить маневр мне не удается. Поймав меня за руку, граф рывком возвращает на то же место, которое занимала мгновение назад. С яростью завладев моим ртом, он стирает мои губы в кровь. Не менее жестко действуют его руки, оставляя на моей бледной коже яркие отметины. Зверя не отталкивает даже фактическая недоступность моего тела ввиду цикличных обстоятельств. Близость с ним, как падение с высоты. Мы на самом верху крепости, но внезапно чудится, будто вновь оказываемся на дне того грязного оборонительного рва, в зыбких глубинах которого всего за неделю до замужества и восшествия на престол он меня и обесчестил.

Открыв глаза, я с удивлением узнаю, что провела в забытьи три дня. Фильфиневича в палате не обнаруживаю, хотя могла бы поклясться, что все это время он находился рядом.

Вместо него у кровати сидит бабушка.

— Скажи, что Люцифера здесь нет, потому как ты превратила его в кабачок, дождалась, когда он сгниет, выбросила в окно и с кайфом за нас двоих наблюдала, как он разлетается по асфальту вонючей жижей, — хриплю, с трудом двигая пересохшими губами.

Ясмин со смехом подает мне воду. Сажусь и беру у нее стакан. Руки дико дрожат, но мы обе игнорируем это. Хохочем, будто что-то хорошее произошло.

Два глотка, и я теряю силы. Отдаю стакан, чтобы вновь откинуться на подушку.

— Он хотя бы поседел?

— Разве что в паху.

— Фу… — протягиваю, кривясь. Но на самом деле в этой реакции никаких эмоций нет. Все фальшивое. — Ты отняла его мужскую силу?

Ясмин с присущей ей красноречивостью закатывает глаза.

— Амелия…

— Что?

— С возвращением, — шепчет ласково, прижимая к моей щеке шероховатую ладонь.

Я прикрываю веки, но из-под них все равно выкатываются слезы.

Пусть и прошло три дня, но внутри меня до сих пор все горит от горя. Ума не приложу, сколько должно пройти времени, чтобы я справилась с ним.

Что, если этого никогда не случится?

— Случится, — заверяет меня Ясмин. — Не ради того, чтобы страдать, ты это вспомнила.

— А ради чего?

— Чтобы не повторить ошибки прошлого.

Этого замечания достаточно, чтобы за моей грудиной все сжалось от боли.

— Я настолько безнадежна? — шепчу задушенно. — Шесть провалов… Господь устал от ремейков «Тупой и еще тупее»? Я чувствую, что схожу с ума… Мне дают направление к психологу!

— Мы справимся, — успокаивает меня Ясмин. — Все, что нужно: вычеркнуть из нового сценария Люцифера.

Я с ней согласна.

Но…

Отчего-то спирает дыхание. А когда насильно его возобновляю, под ребрами за все жизни выкручивает. Так это больно, что впору закричать, но я лишь стискиваю зубы. До тех пор, пока во рту не появляется металлический вкус крови.

— Хвала Богу, душегуб ненавидит меня столь же сильно, как и я его. Так что с этим проблем не будет.

— Вот и хорошо, — заключает Ясмин, похлопывая меня ладонью по руке. Уверена, что она замечает, как моя кожа лоснится от пота, но не заостряет на этом внимания. — А со своими убийствами пусть сами разбираются…

В тот же день меня выписывают.

Дома чувствую себя разительно лучше. И все же по большей части провожу время в постели. Яша не отлипает. Грузом на моей груди лежит. Даже когда сплю, покоя не дает.

Первая странность происходит, когда в один из дней к нам заявляется Эдуард Дмитриевич. Хорошо, что Ясмин отсутствует. Иначе летел бы вон и старший барин… Меня саму передергивает, когда его вижу. В одно мгновение слабость накатывает. А за ней подкрадываются страх и боль.

— Прошу прощения, что позволил себе такую вольность, — произносит он с тем же теплом, которое я чувствовала от него всегда. Но сейчас… Оно не греет. Напротив, вызывает безотчетную тревогу. — Мы не успели рассчитаться. Так что вот… — с улыбкой протягивает мне пухлый белый конверт. — Зарплата за август.

Нуждаюсь в деньгах сильнее, чем когда-либо, но принимать их не спешу. Стискивая одной рукой дверь, второй крепко сжимаю себя под грудью… Кажется, если ослаблю хватку, наружу полезут кишки.

— Я не доработала неделю… Нарушила контракт… — бормочу отрывисто. — Вы ничего мне не должны.

Улыбка Эдуарда Дмитриевича блекнет, словно морозом прихватывается. Но все же не исчезает.

— Я из тех людей, для которых человеческое отношение намного важнее условий контракта.

Выдвинув это заявление, оставляет конверт на расположенном у двери узком выступе.

И снова между нами застывает напряжение.

Глаза в глаза. Никак не разорвать этот контакт.

— Уже… — хриплю я зачем-то. Не с первого раза получается закончить, хотя волнения мой голос не выдает. — Уже были похороны?

Эдуард Дмитриевич моргает. Это похоже на замыкание до тех самых пор, пока его глаза не замирают в расширенном, абсолютно отрешенном состоянии.

— Да, — толкает он сдавленно. — Позавчера.

Я не выражаю свои соболезнования. Просто киваю. Бывший босс кивает в ответ. Черт знает, что это за обмен… Радуюсь тому, что сразу после этого он наконец-то уходит.

Я захлопываю дверь. На все замки ее замыкаю. Быстро семеню в комнату. Закопавшись под одеяло, как хомяк зарывается в опилки, пытаюсь согреться.

Знает ли он? Помнит?! Хочет ли вновь причинить мне вред? А может, как и я, искупает прошлое? Почему Ясмин ничего о нем не говорила?

Смартфон — последнее, что меня сейчас интересует. Но в какой-то момент я в неясном порыве вдруг беру его в руки.

Артем *Чара* Чарушин:Привет. Как насчет выходных? Ты будешь? Давай заеду за тобой в девять?

…ничто не горит так жарко, как тайная любовь…

Холодно, словно сразу за девятнадцатым августа зима началась. Каждую адову ночь в гребаной кровати дрожу. Лишь с заговорами Ясмин согреваюсь. Но после всегда так жутко рвет, что кажется, будто эти ужасные спазмы разрушают сотни мышечных клеток за раз.

— В тот день… — выдаю слабым шепотом. — Перед тем, как мы c Фильфиневичем встретились, ты закричала, помнишь? И сказала что-то вроде: «Подобрался-таки…» Это значит, что он целенаправленно меня искал?

— Подсознательно, — отвечает Ясмин неохотно.

Проклятый Люцифер!

Я его не блокировала, но он не пишет. Зачем-то является во сне. А еще… Проявляется во мне. Гневом, желанием, отвращением, любовью, ненавистью, зверской тоской… Хотелось бы знать, к чему все это! Неужели просто в наказание? Тогда мне кажется, Бог жесток.

Я плачу и плачу… Моя боль безгранична. Она выедает нутро.

Что же сказала душегубу Ясмин? Почему так спокойна после больницы? Угроза исчезла навсегда? Чем этот подлец сейчас занимается? Раньше и спать без меня не мог! А теперь… И не вспоминает!

Мне тоже нужно прекращать думать о нем. Переключиться. Отвлечься. На что угодно готова пойти, только бы переиграть это кошмарное состояние бесконечного умирания.

Принимаю приглашение на тусовку на даче Чарушина. Но Ясмин говорю, что еду на заселение в общежитие. Последние выходные перед сентябрем — самое время обустраиваться на новом месте.

Твоя Богиня:Я буду у Чары.

Только отправляю это сообщение, все внутри превращается в месиво. Кровь потоками бежит. Обливается ею не просто сердце. Умывается душа. С воплями в этом вареве тонет.

Сидя эту стихию не вынести. Обхватывая себя руками, встаю. Сгорбившись, шаркаю из угла в угол.

Сволочь! Надеюсь, тебе сейчас так же хреново!

Чувствую себя тяжело больной старухой, хотя по факту до преклонных лет из-за Люцифера ни разу так и не дожила.

За грудиной, конечно, максимальная концентрация боли. Но и живот… Ох, он будто сгустками забит. И все это полыхает, пульсирует, выкручивает.

Зачем смотрю входящее? Хотела ведь только предупредить!

Твой Идол:И нахуя мне эта информация?

Твоя Богиня:Не прикидывайся еще большим дураком, чем ты есть! Ты знаешь, что с ней делать!

Чудо, но со злостью мне всегда становится легче.

Твой

Зарычав, едва не швыряю телефон в стену.

Твоя Богиня:Ясмин сказала, что с удовольствием передаст в этих ведрах что-то для тебя! Двадцать литров яда, например!

Внутри колотится нечто такое огромное… Ощущение, что сердце орган за органом проглатывает и превращается в монстра из фильма «Чужой». О, Боже… Когда ему придет время выйти наружу, ошметками моей плоти будет забрызган весь мир!

А этот демон… Он…

Твой Идол:Ок.

Все, что мне отвечает.

Сразу же после этого вокруг его чертовой фотографии появляется зеленый кружок.

Новая сторис.

Мне плевать на нее! Конечно, плевать! Случайно палец соскальзывает… Но я тотчас зажмуриваюсь, не позволяя себе его увидеть. Даже дыхание задерживаю. Господи, будто через экран возможно ощутить… Вот вроде бы и нереально, а я ощущаю. И сразу так плохо становится! Тащусь к кровати, поскуливая. А там уж отдаюсь страданиям по полной. Пока Ясмин со своими настойками и молитвами не вмешивается.

— Почему ты не можешь стереть мне память?

— Ох, дитя… Если я ее заблокирую, ты можешь потерять часть умственных способностей.

Глубокой ночью, когда Ясмин засыпает, а я в свои сновидения погружаться боюсь, дьявол меня подбивает открыть браузер.

Авелия — не просто имя. Так называлось королевство, в котором мы с этим гребаным демоном жили в нашем четвертом воплощении. Я вспомнила об этом сразу после видения в больнице. Долго держала, и все же полезла в интернет за подтверждением и подробностями.

В Норвежском море был остров, площадь которого лишь немногим уступала расположенной ниже него Великобритании. Он ушел под воду в результате опускания земной коры в начале пятнадцатого века. Лишь малой части населения удалось сесть на корабли и спастись, прибившись к берегам Норвегии. Ни меня, ни Люцифера среди этих людей не было. Как свидетельствует история, вся королевская семья в момент затопления Авелии находилась в замке. Ну а демон… Мой демон погиб в жесточайшем сражении за три месяца до крушения империи.

Разглядывая портреты, которые по сей день находятся в музее Осло, я узнаю и себя, и Люцифера. А значит, все это правда.

Как нам ума хватило назвать дочь в честь исчезнувшего острова? Неужели все это реально происходит подсознательно? Много ли таких людей? Как с этим жить?

Мне всего восемнадцать, а я уже ничего не хочу.

Но совсем не спать, увы, невозможно.

— Эта измена лишь в твоей голове!

— Ублюдок! Ты просто пытаешься выставить меня идиоткой! А сам привел ее сюда! Она ходит по нашему дому! Сара Моисеевна с ней чаи распивает! Я слышала, как они разговаривали! Я слышала!!! — подвывая, хватаюсь за голову. — Твоя мать сказала, что будет рада еще одному внуку! Тем более что этот будет чистым евреем…

— Ни к одной женщине, кроме тебя, я не прикасался!

— Все ты врешь! Врешь!!!

— Прекрати кричать, пока не разбудила Авелию!

— В таком разе выйди вон из моей спальни!

Вместо этого Дима зажимает мне рот ладонью и, заставив суматошно перебирать ногами, толкает в кровати...

В каждом воплощении между нами бушевали безумнейшие страсти. Ярость, похоть, любовь — эмоции всегда были на пределе. Мы доводили друг друга до отчаяния. До того состояния, когда полностью отключается мозг. Делали больно, зная, что никто другой таких сумасшедших мук не способен вызвать. В нас словно не была заложена цель на выживание… Обоюдным стремлением всегда являлось желание довести до гроба.

— И как ты все это тащить собираешься?

Вопрос ожидаемый. Нет необходимости смотреть на Ясмин, чтобы знать, что, задавая его, она чрезвычайно плотно сжимает губами курительную трубку и причудливо изгибает бровь, так что последняя становится похожей на своеобразную туфельку.

— За мной друг заедет, — говорю, продолжая скидывать вещи в коробку.

— Какой еще друг?

В голосе бабули появляются сердитые нотки, но и к этому я готова.

— Хороший, — характеризирую уверенно. — Артем Чарушин. Можешь вдоль и поперек проверить! Он почти святой! Так что не вздумай ему хамить! Слышишь меня? Иначе я обижусь!

— Почти святой, — повторяет Ясмин, не скрывая скепсиса. — Святые все на небе, милая. Души, которые возвращаются на землю, все как одна грешны. Кто-то больше, кто-то меньше… Но грешны.

— Ах… Ну, хватит, ба… — выдыхаю я. — Артем просто подвезет меня к общежитию. Поможет устроиться. Он на четвертый курс перешел — отлично ориентируется в академии, многих людей знает… Даже с ректором в хороших отношениях, представляешь?

— Ты мне зубы не заговаривай, — бурчит бабушка. И поднимает главный вопрос: — Кто тебя там отпаивать-то будет?

— Вообще-то, я рассчитываю выйти из этого состояния! И очень скоро! — дерзко заявляю я. И тут же разительно тише добавляю: — Но травы ты мне с собой на всякий случай дай, хорошо?

— В воскресенье после обеда чтобы была дома. Слышишь меня, Амелия? Не то я область на уши поставлю!

— Приеду. Не волнуйся.

Как ни странно, но Чарушина Ясмин действительно принимает с миром. Даже в дом приглашает и угощает кофе. Приглядывается к нему, конечно. Не без этого. Но в итоге плывет перед его позитивно заряженной широкой улыбкой.

— Много добра ты совершил, — изрекает, похлопывая парня по колену. — Оно к тебе вернется в троекратном размере. Не все сразу, ведомо. Постепенно. Сейчас будет еще одно сильное потрясение. Но потом тебя ждет подъем, после которого уже не опустишься.

— Ох, Боже… Ясмин… — выдыхаю я несколько сконфуженно. — Что с тобой случилось? Раньше спросишь, бывало, о чем-то или о ком-то, так лишнего слова не вытянешь! И вдруг прогноз без запроса!

— Когда хочу, тогда говорю! — заявляет она и выпроваживает нас из дома.

— Бабуля доверяет тебе, — сообщаю Тёме, когда покидаем двор. — Это редкость.

Он улыбается, а я звонко цокаю языком.

— Привык производить на людей хорошее впечатление, да?

Задав этот вопрос, для самой себя неожиданно смеюсь. Впервые за неделю испытываю радость. Вкупе с неясным волнением она буквально вибрирует за грудиной, а это, по-честному, шокирует.

— Вообще да… Привык, — смеется вместе со мной Чара. — Хотя, не скрою, осечки тоже случались.

— Это, вероятно, не самые проницательные люди были!

— Дремучие.

С Чарушиным все складывается так, как я сама мечтать не смела. Мало того, что он выбивает для меня лучшую комнату в

— Тут обитала до замужества Бойкина Варя, — признается Артем чуть позже.

— То-то я смотрю — знакомый стиль! — восклицаю на эмоциях. — И-и-и… Мне здесь очень нравится!

— Варя будет счастлива.

Вещи разбирать при Чарушине не берусь. Оставляю все в коробках на полу. Закрывая дверь, ловлю себя на том, что предвкушаю, как вернусь сюда в среду.

Может, моя жизнь все-таки налаживается?

Не успевает эта мысль закрасться в мою голову, как ее оттуда безжалостно выжигают. Эбонитовые глаза Люцифера — два адовых котла. Кто-то из мудрых когда-то утверждал, что ничто не горит так жарко, как тайная любовь. Счастливый, видимо, был человек. Не подозревал, как способна полыхать ненависть.

О, Боже… Спаси меня… Помилуй…

Я не представляю, как с ней справиться.

Смотрю на Фильфиневича и заживо сгораю, потому как кажется, что он и есть моя память. Чертов воздух! Он и есть я!

Все мое нутро болит. Со страшной силой болит.

Почему здесь олени и лоси?

За запертой клеткой в огне бьются личины. Воют. Кричат. Ищут, но никак не находят выхода. А с ним и спасения. Легкие, словно промасленная бумага, сминаются. С треском осыпается пепел.

Сколько же информации хранят глаза, которые я видела в разрезе столь разных форм. Весь путь души. Все чувства. Как же они манят затеряться в них… Будто это что-то изменит!

На этой самой памяти, которая у нас с Люцифером, увы, общая, я уже столько ролей отыграла… Нельзя вот так бездарно взять и сломаться.

Вдох, выдох — решительно. Пора выгребать.

Тремор рук купируем, скрещивая эти чертовы конечности на груди. Голову склоняем на бок. Брови сдвигаем в кучу. Нос сморщиваем, словно во дворе дачи Чарушина чем-то, а точнее, кем-то воняет. Губы искривляем, ведь и вид не радует. Во взгляд красноречиво выливаем: «Что ты такое?». Режим пацанки успешно активирован.

— Че творится, Тёмыч? Почему здесь олени и лоси? Ты ведь обещал, что все будет прилично. Без зверинца.

Тон соответствующий — исключительно уверенный, демонстративно пренебрежительный, немного раздраженный, с едва заметной угрозой, которая в один момент может перейти в откровенную агрессию. В общем, все ноты улицы сохранены.

Твой ход, напомаженный.

А шевелюра-то отросла как… Шумит по ветру пустая голова! И ни одного седого волоска! Легко ему! Все понятно!

— И ты еще хочешь, чтобы мы воспринимали панду как друга? — возбухает, обращаясь к Чаре, Шатохин.

— Шутка, что ли? — толкаю я вместо того. Хрипловатым смехом свой же бессмысленный вопрос догоняю. — Нафиг мне не сдалась ваша дружба! Лось панде не товарищ!

— Не делай зря сквозняк, коротышка. Я не с тобой разговариваю.

— А я с тобой, сохатый! И знаешь что? Во второй раз твои фаберже вряд ли пройдут проверку на крепость!

— Не надейся! У меня стальные!

— О, Боже… — выдыхаю я, прежде чем громко-громко расхохотаться. — Все так говорят! Пхах!

Фильфиневич в бой не вступает. Молчит, словно дела ему до меня нет! Лишь моментами сердито двигает челюстью.

— Мы, наверное, друг друга не поняли… Вы же говорили, что у Прокурора в эти выходные будете, — вступает дипломатично Артем.

Рукой при этом меня от парней отгораживает. Я пытаюсь возражать, потому как ни в чьей защите не нуждаюсь! Пусть все об этом знают! Да только Чару обойти так же сложно, как и гребаного Люцифера. Кроме того, у него опыт с такими, как я… Сестры же.

— Пусти! Я могу за себя постоять!

— Стой. Только за моей спиной, — возражает рыцарь мягко.

И не оскорбишь же… Язык не поворачивается!

— Собственно, — вякает тем временем лось. — Планы в последний момент изменились. Сам Прокурор тоже сюда едет.

— Черт… — выдыхает Чара приглушенно. До последнего жду, что он пошлет парней куда подальше. Но этого, конечно же, не происходит. Все же они друзья. — Ну ок, оставайтесь. Только имейте в виду: свободных комнат почти нет. Скорее всего, втроем в Тохиной спальне спать будете.

— Бля-я-адь… — первое, что я слышу от Люцифера. Но даже это чертово ругательство вызывает у меня внутренний тремор, сравнимый по силе с пятибалльным землетрясением. Неосознанно вновь эту опостылившую травматическую реакцию выдаю — обхватываю себя руками и замираю. — В таком случае я до вечера и домой.

Отлично! Можно и раньше! Никто не расстроится!

Пока я мысленно ору, Тоха ржет. Это мне тоже отчего-то неприятно. Все воспринимаю на свой счет. Ну или… Нет, думать об этом не хочу!

— Не ссы, сученыш, — бомбит сохатый, присвистывая. — Уступлю тебе свою кровать.

Мне бы тоже мерзко похихикать…

Ситуация в целом обычная. Прошлое блекнет. Кажется просто кошмарными снами. Реальность шкалит триггерами. Вот же он, гребаный чистоплюй Фильфиневич!

И все же с удовольствием издеваться над ним, как раньше, я не могу.

— Эм… Что насчет белья? — хрипит Дима.

Я фыркаю и передергиваю плечами, лишь бы скрыть новую волну дрожи.

— Постельное белье тут всегда чистое, — уверяет Тоха.

— Чистое ли? Вдруг ты, как обычно, стирал его вместе с кроссовками.

Господи, какой же он ненормальный…

Стоит здесь и совершенно свободно корчит из себя невесть что! Будто быть таким параноиком — достоинство! Словно он лучше всех!

Глянь-ка, почтил своим присутствием! Умоляйте, чтобы остался!

— Ничего я тут сам не стираю. Мама Таня меня любит. Проверишь сам, постелька аж хрустит.

— С меня, пожалуй, хватит, — выбиваю я едко, резво разгоняя руками толпу. Только вот Чарушин далеко уйти не дает. Хватая за плечи сзади, притягивает к своей груди. — Ть-тёмыч… — цежу сквозь зубы.

— К твоим услугам, воительница.

И вроде как смеется, но в голосе при этом трескочут искорки тепла.

Ну вот что ты будешь делать?

Ни оскорбить, ни ударить… Невозможно!

— Покажешь мне мой угол? — шиплю вполне миролюбиво.

— У тебя отдельная спальня, — оповещает Артем, по-дружески закидывая мне на плечи руку. — Идем.

Минуем крыльцо, прихожую, гостиную… Оказавшись за дверьми спальни, с облегчением вздыхаю. Тело вмиг наливается тяжестью. Напоминает о себе измученное сердце. Растираю грудь, умоляя его не ныть так яростно.

— Ты не обидишься, если я прилягу? — голос и шелестом не назвать.

Что-то совсем тихое. Испуганное. Смертельно притомленное.

Голова касается подушки раньше, чем Чарушин отвечает.

— Конечно, нет. Отдыхай.

Устало прикрываю веки. Вот бы еще дыхание притормозить… Невыносимо ведь! Опаляет слизистую.

Пытаюсь придумать, как действовать дальше. Но прежде чем мало-мальски стоящие идеи посещают рассудок, сознание отключается.

Нет ничего страшнее, чем проснуться среди ночи от пронзительного воя рога. Выскользнув из постели, бегу к окну. Прислушиваюсь, но не осмеливаюсь открыть ставни.

— Тревога! На горизонте монгольская орда!

Содрогаюсь от этих криков.

— Тенгри[1]… — взываю в страхе к небесному духу.

Ринувшись в сторону, накидываю халат и опрометью покидаю комнату. Направляюсь в общую залу, где стражники уже докладывают отцу о настигшей нас напасти.

— Насколько близко?

— В трех-четырех стадиях от крепости.

— Где были часовые? Почему так поздно заметили? — кричит побагровевший от волнения баба[2].

— На стене и были, каган[3]. Метель бушевала. Только недавно все стихло, — оправдывается стражник. — Что прикажете делать?

— Сколько их там? — спрашивает отец совсем тихо.

Уголки его бровей опускаются. Во взгляде видится надежда.

Увы, она не оправдывается.

— Множественные ряды всадников, каган. Вся степь ими покрыта.

С этой вестью в мою душу прокрадывается нечто настолько кошмарное, что я едва не теряю сознание. Взбодриться вынуждают облепившие со всех сторон маленькие сестры. Они, словно опорные столбики, взывают держаться. И вместе с тем усиливают мой страх. За них.

Что будет, если орда прорвется в наш дом?

— Усилить охрану ворот. Поднять на стену лучников. И отправить навстречу монголам лучший отряд. Сколько бы их ни было, отсечь любую возможность приблизиться! — отдает приказ отец.

Стража уходит выполнять распоряжения, а мы, полусонные и замерзшие, застываем в тревожном ожидании новостей.

Только вот хороших ждать не приходится.

Вышедшее на священный бой войско заливает заснеженную степь кровью. Около семи часов уходит на то, чтобы большая часть нашей армии оказалась разгромленной.

— Что с нами будет, баба? — сиплю я, не сдерживая слез.

Отец не отвечает.

А ближе к вечеру в крепость является гонец.

— Великий хан! Дабы предотвратить кровопролитие внутри поселения, монгольский хан требует беспрепятственной сдачи и вашу старшую дочь в жены. В противном случае он обещает артиллерийский обстрел и взятие крепости силой.

Старшую дочь в жены? Это сообщение заставляет меня с воем броситься отцу в ноги.

— Молю, баба, не соглашайся на это! Я не пойду за него… Не смогу!

Любящий отец внимает моим рыданиям. Расцеловав нас с сестрами, приказывает держать осаду.

Оглушающие удары снарядов, воинственные крики, бесконечные вопли боли — слушая все это, заливаюсь слезами.

— Они прорвали укрепление. Уже на стене! Там ад творится! Люди погибают один за другим! — докладывает дядя буквально через полчаса. — Нужно принять мудрое решение, каган. Иначе до рассвета не доживет никто. Твои дочери в том числе.

С дрожью с меня едва не сползает кожа.

Тяжело смириться, но выбора нет. Гибнет мой народ. Ни в чем не повинные люди. Глядя на освещенный огнями двор, я прошу отца отдать приказ открыть ворота.

Видеть , как враг ступает на нашу территорию, невыносимо. Ухожу в комнату, как только въезжают первые всадники. В сердце полыхает ненависть, но я вынуждаю себя умыться, облачиться в соответствующий случаю наряд. Вернувшись в заполненный монголами зал, приседаю перед их ханом в почтительном поклоне.

— Добро пожаловать, владыка, — шепчу безжизненно.

— Здравствуй, фиалка.

Его голос таит в себе силу, с которой мне прежде не приходилось сталкиваться. Как не отгораживаюсь, не терпящая сопротивления властность проникает внутрь. Она внушает подпитываемый страхом трепет и требует уважения.

Ненависть своевременно выступает наперекор.

Поднимаю голову, чтобы взглянуть в лицо убийце моего народа.

Тенгри… Лучше бы я не делала этого…

Могучий облик монгольского хана вселяет в меня ужас, с которым я не способна справиться.

Просыпаюсь от странного шума. Вздрогнув, лихорадочно еложу головой по подушке. Это единственное движение, которое могу совершить. Руки сцеплены над головой, туловище придавлено чужим телом. Задыхаясь, пытаюсь рассмотреть навалившегося мужчину. Особенно остро чувствую его между ног, там где струйкой вытекает кровь. Сдавленно вскрикиваю, когда во мраке сверкают глаза дьявола.

— Что, на хуй? Я не был пьян!

— Ты был в дрова!

— Че ты чешешь, але? Я тогда пару банок пива выпил!

— Да, и на старые дрожжи тебя так развезло, что ты решил жениться на биологичке!

— Я хотел, чтобы она объяснила тему детальнее, а не жениться на ней! Это разные вещи!

Стремительно приняв сидячее положение, понимаю, что нахожусь в комнате одна. Одетая. Невредимая.

О, Боже… Я в безопасности.

Доносящиеся со двора гогот и голоса не представляют угрозы. Приведя себя в порядок, иду к этим придуркам. Преследую не только цель проветрить свои безумные мозги, но и набить желудок.

За столом на меня мало кто обращает внимание. Лишь Люцифер… Встречает тем самым лютым взглядом, от которого сквозь мое тело проносится ток. Благо столь же резко, словно под наплывом эмоций, отворачивается.

Тоже мне Владыка!

Ненавижу его так яростно, что готова при всех наброситься. Каждый нерв гудит. Грудь и живот ломает волнами. Они хуже шторма, ведь это не просто поверхностные колебания. Это глубинные толчки. Я их копила шесть жизней. Седьмая пошла.

Со странной нежностью вдруг вспоминаю что-то не то… Боже мой, что-то настолько не то, что кажется, будто по телу проносится воздушная стихия. Под этим необычайно ласковым напором так хочется взмыть вверх, что я с трудом усиживаю на месте.

Ох… Что за черт?..

Вновь нахлынувшую злость я пытаюсь заесть безвкусным салатом.

Гребаный Люцифер!

Ах, Боже мой… Помимо меня лишь от одного человека здесь веет несчастьем. И это, увы, не он. Темноволосая девушка. Как она смотрит на Чарушина — сердце стынет.

Сопереживая ей, я даже забываю о своих собственных треволнениях.

— Застолье такое фильдеперсовое, а поесть нечего, — заговариваю с безумно трогательной брюнеткой, в попытке хоть как-то ее отвлечь. Она улыбается и кивает, соглашаясь со мной, но зрительный контакт не устанавливает. Слишком пристально за нами наблюдает Артем. Это ее явно смущает. — Можно мне, блин, волшебную палочку? Ну хотя бы крабовую, Тём! Я же мясо не ем! Караул!

— Скажи, что хочешь, Лия, — смеется друг, — все принесут.

Разжившись спагетти с соусом песто, быстро утоляю голод и отзываю Чарушина на разговор.

— Что это за липучка с тобой? Твоя девушка? — указываю на похабную девицу, которая все это время сидела рядом и тем самым усиливала душевные муки брюнетки.

Чара над моими вопросами тупо ржет.

— Все понятно, — улыбаюсь довольно. И стреляю в упор: — А может, та, с зелеными глазами, твоя?

Бедный мой Тёмыч! Вмиг с него все краски сходят. Взгляд отводит. Прокашливается, словно резко тяжело дышать стало.

— Нет у меня девушки, Лия.

— Но эта, с зелеными глазами… Мм-м… Не подскажешь, как ее зовут?

— Лиза, — хрипит неохотно.

— Лиза, — задыхаясь, подхватываю я, — смотрит на тебя и страдает! Будь добр, отвадь свою липучку!

Чарушин хмурится. Взирая, будто я ему новый континент открыла.

— Никто не страдает, — додумывается спорить, крайне возмущая меня. —

Чрезвычайно остро воспринимаю его последнее замечание.

— Ты такой же болван, как и все! Не ожидала!

Круто развернувшись, уношусь в сторону дома.

— Лия! — зовет он.

Но я не оборачиваюсь. Не хочу, чтобы увидел мои полные слез глаза.

[1] Тенгри — верховное божество неба тюркских и монгольских народов.

[2] Баба — уважительное обращение, обозначение старшего рода.

[3] Каган — высшее правящее лицо у тюрков.

Я обречена.

Ночь на райской даче Чарушина едва ли можно считать хоть чуточку спокойнее тех, которые начались у меня после великого пробуждения, но, как ни странно, физически я чувствую себя значительно лучше. Во всяком случае меня не рвет и не колбасит. Судя по ощущениям, температура тела и кровяное давление держатся в диапазонах нормы.

Возможно, дело в том, что сны о прошлом сексуального характера. А возможно, и в том, что, забывшись, я не выпила настойки Ясмин и конфликтовать с чувствами, которые воскрешает моя память, попросту нечему.

Утром, а точнее, ближе к обеду, когда все обитатели выползают из своих комнат, дача Чарушина дивно походит на дурдомище.

— У тебя красивый член, — льет в уши девица свободного поведения.

— Дай мне допить кофе, и ты сможешь отсосать этот красивый член, — обещает ей Шатохин.

И все это посреди гостиной. В полный голос. Без какого-либо стеснения.

Я спотыкаюсь и чуть не падаю. Размахивая руками, едва успеваю поймать равновесие, которое, клянусь, держится на одном-единственном желании — убраться из зараженного биополя парочки как можно скорее.

Брр… На ходу плечами передергиваю.

— Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? — мелодично, но при этом все так же странно, растягивает на кухне кудрявый паренек.

— Вареной кукурузы хочу, — уныло отвечает ему какая-то девчонка.

— Нет уж, я убью соседей, что мешают спать! — экспрессивно горланит чубатый.

— Мешаем спать здесь только мы.

Подныриваю под чью-то расписанную татуировками руку, дабы добраться до холодильника. Пока достаю воду, в продовольственное пространство пролазит кто-то третий.

— Блядь… — мучительно стонет несчастный. — Мне срочно нужен похмельный суп Чариной мамы. Зря мы не позвали стариков!

— Рассола ебани, — предлагает альтернативу пробирающийся с чашкой к раковине Шатохин.

Краем глаза замечаю, что с изображения на этой кружке совсем незнакомая блондинка улыбается.

— Да, сука… Нет рассола! Прокурор остатки увел!

— А надо было не щелкать, — откликается тот самый Прокурор.

Я как раз благополучно из-под мыхи «несчастного» выбираюсь. Пока вскрываю бутылку, невольно залипаю на стоящей рядом с огромным и грозным Прокурором миниатюрной болтушке. Вчера слышала, как ее называли Соней Солнышком. Сегодня соглашаюсь, она прям сияет.

— Кто-нибудь видел мой красный купальник? — с порога бросает в толпу липучка Чарушина.

— У бассейна на цоколе! И, кстати, че эт он там валялся, м?

Не знаю, кто говорит последнее… Теряюсь в царящем вокруг хаосе.

— Не трать зря время. Заскамить эту шлюшку не получится, — со смехом замечает та самая девица, которая пару минут назад во всеуслышанье нахваливала половой агрегат лося.

Эм… Как я, подавившись, не прыскаю на близстоящих водой — один черт знает!

Соня стучит мне по спине.

— Куда я, мать вашу, попала? — выдыхаю вместо благодарности.

Она лишь смеется и качает головой.

— Угадайте, кто мне сегодня писал и напрашивался к Чарушину на дачу? — выкрикивает еще один неопознанный женский голос.

— И кто же?

— Ну угадайте! Так ведь интереснее! Подсказка: это та, кого мы все вместе не выносим!

— Сук… — брякнув это, Тоха всовывает между губ сигарету и, зажимая ее зубами, пробивает карманы в поисках зажигалки. — Так она уже здесь, — задвигает, глядя на вертлявую задницу липучки.

Та в этот момент расщепляет в стакане с водой обезболивающее и, увы, не может знать, что говорят о ней. Мерзко, но мне смешно. Солнышко, походу, разделяет наши с Шатохиным чувства — прокашливая в кулак неуместное хихиканье, ловлю ее лукавую улыбку.

— А можно конкретнее? — сипит липучка, манерно прикладывая ко лбу ладонь. — У нас же тридцать три врага.

— Нет, Протасова, тридцать три — это только у тебя, — снова осаживает ее лось. — Кстати, твоя фамилия от слова «таскать»?

— Что за вопрос?

— Давно покоя не дает.

— Отстань… Без тебя мозг трещит.

— А потому что водку закусывать нужно, Вика. И я сейчас не про член Чары.

Треш, но липучка с натянутой ухмылочкой благодарит:

— Спасибо за совет…

Меня от злости подкидывает, так обидно за ту, которая по-настоящему любит Артема.

— Тебе с Чарушиным не светит ничего больше, чем секс! И тот у вас со дня на день закончится! — выпаливаю, не соображая, что творю. В голосе ни стеба, ни легкости, которыми изобилуют здешние пикировки. Звучит как проклятье. Естественно, что вся компания собирает на мне свои удивленные взгляды. — Че? — выбиваю после небольшой паузы оборонительно. Издаю искусственный смешок. И, наконец, в тон публике отшучиваюсь: — Это был срочный репортаж. Простите, что прервала ваш эротический подкаст.

Шатохин гогочет. А вот Протасова, учуяв неладное, прищуривается.

— Ты та самая ведьма?

— О, Боже! Слава идет впереди меня! — восклицаю с сарказмом. И забавы ради подтверждаю: — В пятом поколении. Так что будь осторожна.

Плавно двигая в воздухе пальцами, создаю видимость того, что уже плету паутину колдовства. Глупость же? А Протасова вздрагивает и улепетывает.

Народ смехом провожает.

— Ты куда так быстро? — горланит Шатохин.

— Наверное, купальник искать побежала, — хмыкаю я довольно.

Этот самый купальник мы все имеем удовольствие лицезреть на пляже.

— Могла бы и голой выйти, че уж, — говорю я Солнышку.

— Угу… Перебор конкретный.

Лось бы не был лосем, если бы оставил эту тему без внимания.

— А как ты в этом прыгать собираешься?

— В смысле как?

— Когда сойдешь с пирса, прикрой лукошко ладошкой, ок?

— Лукошко? — никак не догоняет Протасова.

— Пизду, Вика, пизду. Так понятно?

Р-р-р-а-а-а-у… Он, конечно, отвратителен. Но Протасова не лучше. Как дурочка хихикает над его оскорблениями, будто то, что он выдает, можно, блин, принять за флирт.

— Блядь, Тоха… — протягивает Прокурор, сотрясаясь от хохота. — Я чуть пиво не выплюнул.

— Так следи за добром, а не за тем, что я говорю.

— Просто не пойму, с чего вдруг ты распереживался. Неужто решил в кои-то веки сопротивляться окружающему тебя блядству?

— При чем тут я? Школота рядом. Не хотелось бы их травмировать.

Смех не утихает.

— Знаешь ведь, что такой травме они будут только рады.

— Знаю, что нет, — отрезает Тоха категорично.

Я не вникаю, что повлияло на смену градуса. То и дело озираюсь. И в какой-то миг отрываюсь от компании. Беспокоясь

И вдруг… Из-за деревьев показывается Люцифер.

Одурело заколотившееся в груди сердце гонит прочь. Но я не могу ему повиноваться. Едва встречаемся глазами, застываю, будто громом пораженная. Эти трансцендентные разряды сквозь все тело проходят и прибивают к земле. Сгребаю пальцы — как на руках, так и на ногах. Но перегруппироваться не удается. За грудиной стартует бойня, которая в один момент скручивает все внутренности в бараний рог.

Глаза Фильфиневича, словно преисподняя, полыхают. Но оторваться от них трудно. Разок заглянула и в силки попала. Вновь провалилась. Больно ударившись, упала на дно. По телу дрожь ползет, а мне все чудится, что я рассыпаюсь на кусочки, будто глиняная статуя.

Ох, была бы я глиняной, разве бы болело так?

Люцифер никаких действий не предпринимает. Просто стоит и смотрит, поражая глубиной душевной темноты, которую до конца не способны осветить даже огни ада.

Как бы ни храбрилась, но я испытываю вполне объяснимый страх перед ним. Именно он заставляет меня отмереть и броситься убегать.

На мне, в отличие от Протасовой, однозначно, нормальный купальник — вверх в виде топа и трусы в форме шортиков. Все интимные места, включая ягодицы, прикрыты, но под давлением взгляда преследующего меня Люцифера я чувствую себя голой.

И зачем он идет за мной? Разве мы не договорились избегать друг друга?

— Удираешь? — обжигает своим дурацким, по-демонически вкрадчивым шепотом кожу у виска.

— Догоняешь? — парирую бойко, хотя сама в этот миг банально задыхаюсь.

Кровь стремительно носится по организму и безразлично ей, что где-то, возможно, даже в сердце, притаился губительный тромб.

— Нихуя тебя, смотрю, не вылечили, Шмидт. Все той же хворью страдаешь.

Страдаю? Как он догадался?

Боже мой… Боже мой… Помогай, умоляю!

— Это какой же? Олененепереносимостью?

— Манией величия! Все семь жизней ею болеешь!

Я резко притормаживаю.

Ну невозможно это игнорировать!

— Чем-чем? — рявкаю Люциферу в лицо. — Это я-то? Ты там что, блин, навспоминал?!

— Я вспомнил все! Помню, к примеру, как ты сдала все мое войско врагу. У тебя, сука, основная функция — предавать. Из жизни в жизнь!

Уму непостижимо то, что происходит, но это очень сильно бьет. Буквально наотмашь.

— О, я тоже помню главное! Не рыбка Дори! Ты постоянно мне изменял!

— Еще какая рыбка, блядь!

Глядя на то, как его губы зло выплевывают эти слова, понимаю: в любую секунду могу выдать то, что произносить не следует.

— Пошел ты, Люцифер! Гори в своем аду!

Спешу ретироваться. Но и двух шагов сделать не успеваю, как Фильфиневич дергает обратно.

— Не смей поворачиваться задницей, когда я с тобой разговариваю, — рычит, заставляя этими чертовыми интонациями дрожать от ужаса.

Дело не в нем… Или все же в нем?.. Я не знаю.

— Определись!

Кому я это рявкаю? Себе? Или ему?

— С чем?!

— То держись подальше, то не поворачивайся спиной.

— Ну ты ведь уже ослушалась меня, Фиалка. Приперлась сюда! Значит, готова рискнуть!

— Дебильные выводы! Как и всегда! Приперся сюда ты!!!

— Не испытывай мой характер, — цедит свирепо, с бешеной силой сжимая мою руку. — У тебя два варианта. Либо исчезни, на хрен, с лица земли, Шмидт. Либо…

— О-о-о, не драматизируй так, родной, — перекрикиваю, опасаясь услышать второй. — Какой еще характер? Демон не мамонт, не вымрет никогда.

Уверена, мы спорили бы до потери пульса, если бы не вмешался парни.

— Хватит сраться, — остужает наш пыл Чарушин. — Задрали.

— Иди-ка сюда, фейк-ньюз[1], — залихватски подзывает меня Шатохин. — Есть тема для свежего выпуска.

Подхожу лишь затем, чтобы Люциферу насолить. Между лопаток так жжет, словно он, гад, подло выстрелил в спину.

— Что хочешь? — интересуюсь опасливо.

С недавних пор остерегаюсь шуточек Тохи.

— Давай прыгни, а я сниму на видео, как под ведьмой разверзается море.

— А может, ты пойдешь нафиг?!

— Чет ты вечно такая грубая?

— Ты еще меня грубой не видел!

— Тох, оставь ее в покое, — толкает его в плечо Чара. — Пойдем.

Все парни следом к краю причала тащатся.

Я угрюмо скрещиваю на груди руки, не подозреваю, что через мгновение зайдусь в панике при виде того, как долбанутая четверка с какими-то абсолютно сумасшедшими и совершенно точно смертельными трюками уходит с пирса. Вскрикнув, бросаюсь за ними.

Едва достигаю обрыва, парни выныривают.

Раз, два, три, четыре… Все!

— Вы идиоты! Гребаные идиоты! — ору, не справившись с переживаниями.

Они вскидывают головы и разражаются смехом.

— Идиоты! И-ди-оты! — размахивая руками, шаркаю ногами к песчаной береговой линии.

Позже, когда парнокопытные выбираются из воды и занимают соседние лежаки, полностью их игнорирую.

— Секс не имеет ничего общего с нежностью, — заводит шарманку Шатохин.

Не знаю, что тому предшествовало, ведь до этого их болтовню не слушала, и вдруг слетает бронь, и я, не отдавая себе в том отчета, смотрю на парнокопытных.

— Почему нет? — хмурится Прокурор. — Скажи еще, что это взаимоисключающие понятия, знаток, бля…

— Не взаимоисключающие. Думаю, нежность может быть до или после секса, а в моменте ты колотишь так, словно добываешь из скальной породы золото, — заявляет Тоха.

— Лютый чес, — комментирует его слова Чарушин.

Но все, конечно, ржут.

И даже Фильфиневич. Он вообще выглядит подозрительно счастливым. Ненавижу, аж в груди жжет. Во рту вкус дыма ощущается. Не сразу осознаю, что это из-за того, что все эти орлы курят.

— Да-а-а, етить-колотить — это о тебе, Тох, — резюмирует Люцифер.

Именно в этот момент мне становится неловко настолько, что все тело плавится. Провалиться охота. В любую бездну уйти. Только бы исчезнуть!

Хорошо, что Тоха тут же бросается другу мстить.

— А помните, как наш граф прям в кабинете опера трехзвездочную конину лакал? — сливает очередную байку. — Че ты лыбишься, будто я пизжу? Лакал и не кривился!

Жаль, некогда высокомерного нарцисса это практически не трогает.

— С моих слов записано верно, и мною прочитано[2], — подбивает он с той же ухмылкой.

Сколько раз ему подобное подмахивать приходилось?

Как же меня угораздило?.. Такой дурак…

Сбиваюсь с мыслей, когда взглядами с ним схлестываемся. За грудиной становится так больно, будто в сердце вбили тысячу гвоздей.

Контакт длится считанные секунды. Но этого хватает, чтобы в моей голове созрело жестокое, нуминозное[3], асексуальное осознание.

Я обречена.

Обречена провести остаток своей жизни без поцелуев, без близости, без любви. И всего этого меня лишил Люцифер. Отобрал вкупе со всем духовным.

[1] Фейк-ньюз — а-ля ложные новости.

[2] С моих слов записано верно, и мною прочитано — стандартная подпись протокола допроса в полиции.

[3] Нуминозный — тот, что вызывает священный трепет, сопровождающийся чувством страха и благоговения.

Если он не умертвит врага моего, пусть погубит меня.

То ли у меня конкретно так подтекает крыша, то ли моя нервная система, претерпев радикальные изменения, все-таки успешно адаптируется к развивающемуся вокруг меня беспределу, но мне нравится находиться в компании парнокопытных. Дикость, конечно, но ни изнуряющие разряды тока от Фильфиневича, ни эксцентричные выходки Шатохина, ни исходящая от грубоватого Прокурора опасность, ни их общие похабные разговоры и мерзкие шутки не вызывают у меня желания покинуть дачу разврата. То, что я по большей части нахожусь в стороне, позволяет мне за ними наблюдать. Соврала бы, сказав, что мажорики возбуждают интерес подобно тупому молодежному сериалу, над которым можно посмеяться, отключившись от своих проблем, потому как происходящее не видится исключительно бессмысленным. Все потому, что даже в моменты наивысшего стеба между четверкой чувствуется какая-то особенная эмоциональная связь — безусловное понимание, непоколебимое доверие, искренняя привязанность и духовная близость.

— Кто-то из них крестил дочку Бойко? — спрашиваю у Сони, которая на самом деле крайне редко отрывается от парней, все время находясь рядом с Прокурором.

— Эм… — выдает она, растерянно оглядываясь на гогочущих на пирсе парней. Похлопывая себя по бедру тюбиком солнцезащитного крема, за которым и прибежала к шезлонгам, не очень уверенно говорит: — Если я не ошибаюсь, Чарушин крестил Нюту... Честно говоря, прямо не интересовалась. Так поняла из обрывков некоторых фраз. А что?

Реагируя на разливающееся за моей грудиной тепло, с усмешкой морщусь.

— Так и знала, — выдыхаю из-за нахлынувших чувств хрипловато. — Думаю, в будущем они все между собой перекрестятся. Может, и крест-накрест[1] пойдут. И дурачиться не перестанут, даже когда головы седыми станут. Ты к такому готова?

Соню мой вопрос явно смущает. Однако, раскрасневшись, она все же улыбается.

— Конечно.

— Отлично, — улыбаюсь ей в ответ я.

Вторую половину дня провожу в кровати. Все эти переживания крайне негативно сказываются на моем организме. Приходится восстанавливать физические силы через сон. Ну как восстанавливать… У меня попросту нет выбора, когда вырубает.

Огромное заблуждение думать, что жаркий климат Африки постоянен. И все же даже меня, заранее предупрежденную о низкой температуре воздуха в ночное время суток, окутывающий бескрайние просторы пустыни холод до сих пор повергает в шок.

— Господь… О чем я только думаю? — рублю в сердцах.

Вероятно, за недели плена в поселении бедуинов все-таки тронулась рассудком. Разговаривать вслух вошло в привычку. Эти проклятые арабы не знают английского! И что самое ужасное , они даже не пытаются меня понять! Все мои многочисленные потуги установить контакт остаются без внимания.

Вот бы знать, что им нужно…

Я не наследница влиятельного рода. Не являюсь значимой фигурой для политических переговоров с властями. У моих родных нет денег для хоть сколь-нибудь жирного выкупа.

Господи… Мои родители — простые ученые.

Как ни сражаюсь с этими безграмотными туземцами, добиться хотя бы намека на ответ не удается.

Кутаясь в шерстяную шаль, я тщетно стараюсь согреться, но тело, как и во все предыдущие ночи, стремительно превращается в ледышку. Особенно сильно мерзнут ноги. От холода суставы выкручивает.

— До жопы этот ваш шатер! — извергаю в остром припадке ярости. Метая гневные взгляды на полог, за которым стоит круглосуточная охрана, прибавляю: — Бесполезные дома! Бесполезные вещи! Бесполезные люди!

Какой смысл соблюдать манеры среди дикарей? Хоть выкричусь.

Задыхаюсь, когда один из них заходит внутрь и принимается что-то блеять на своем языке. По интонациям звучит достаточно угрожающе, но я слишком плохо владею собой, чтобы продолжать бояться.

— Шейха сюда! Немедленно! — требую агрессивно.

И… разгневанный дьявол молниеносно появляется в моем шатре.

Лишившись дара речи, отстраненно сожалею, что Господь так избирательно исполняет мои… эм-м… просьбы.

Столкнувшись с мерцающей тьмой в глазах восточного мужчины, понимаю, что сейчас он покажет мне настоящее неистовство пустыни.

— Господь… — последняя попытка. — Пошли мне змия. Если он не умертвит врага моего, пусть погубит меня.

Змий явился. Нанес мне рану и… подарил грешное удовольствие.

Просыпаюсь ближе к ужину. Настроения нет, но я зачем-то прихорашиваюсь — надеваю чуть измятый сарафан, распускаю косы и увлажняю вишневым блеском губы. Поколебавшись, в последний момент прохожусь бритвой по стратегически-колючим местам.

— Наверное, моей мечте трахнуть всю пятерку суждено остаться несбыточной. Бойка женат, Прокурор с этой Соней… — улавливаю по дороге на улицу нытье одной из подружек Протасовой.

— Хватай оставшихся, — хихикает вторая.

На мое присутствие им, конечно же, плевать. А внутри меня закипает праведный гнев.

Что значит «хватай оставшихся»?! Раскатали губы, дряни!

— Говорят, Довлатова была со всей пятеркой одновременно, представляете?

— Со всей пятеркой??? О-о-о…

— А как???

— Поэтому она сейчас в тюрьме?

— Ну не знаю… История там, мягко говоря, странная…

— Как и смерть ректора…

— Так, девки, — взывает липучка решительно. — О Чаре даже не думайте. Он исключительно мой.

— Так а кто нам тогда останется? Фильфиневич какой-то отмороженный стал. Целибат, что ли, держит… Прям не подходи! В грубой форме посылает! А Тохи, как ни крути, на всех не хватит.

С трудом сдержав желание вцепиться одной из этих «всех» в волосы, вылетаю из дома.

За ужином успокаиваюсь. Но сразу после него душу вновь негодованием разбивает.

— Мне говорили, что ты красиво рисуешь… — пристает Протасова к Лизе, когда парни выходят из-за стола и направляются к аппаратуре, чтобы сменить освещение и включить музыку. — Рисуешь же?

— Ну да… Рисую.

— А можешь мне для Чары портрет нарисовать? Я заплачу!

— Нет, не могу! — выпаливает Лиза неожиданно резко.

Удивляется не только липучка, но и остальные девчонки.

— Почему?

— А ты, Вик, как?.. Нормально себя чувствуешь, обращаясь к бывшей своего парня с такими просьбами? — выдает зеленоглазка в еще более эмоциональном запале.

Протасова тут же сбегает.

«Браво!» — кричу я мысленно.

Если бы не боялась смутить Лизу, аплодировала бы ей стоя.

— Мм-м… Я поняла, кого они мне напоминают, — толкаю намеренно громко, обращаясь к застывшей рядом со мной Соне. Смотрю на вымахивающегося на площадке Шатохина, неохотно подыгрывающего ему Прокурора и совсем с издевкой двигающегося рядом с ними Люцифера. — Немножко попсовую группу, от которой прется полпланеты.

У Лизы есть возможность встать, взять бокал и без лишних вопросов уйти в сад.

— Ну, нет… Они ведь не сладкие мальчики, а брутальные баскетболисты, — спорит со мной Соня.

— Бэкстрит бойз, к примеру, тоже были достаточно брутальны. Кроме того, на которого похож несомненно приторный лось Шатохин.

— Да нет же! Я не согласна! Совсем не согласна!

Со смехом поднимаюсь и ухожу следом за Лизой.

Наконец-то мне удается остаться с ней наедине.

Занимая соседние качели, доверительным голосом шепчу:

— Не

— Что, прости? — выдыхает, всполошившись.

Витая в своих мыслях, похоже, даже не заметила, как я подошла.

— Чарушин и Протасова — не пара, — поясняю я. — Вика, конечно же, спит и видит… — для пущей убедительности закатываю глаза. — Но Чара просто трахается. Он трахает всех более-менее симпатичных встречных-поперечных. Без разбора, короч... — даю свою оценку ситуации. — На этих выходных Протасовой повезло, вот и все.

Лиза молчит.

Но то, что я вижу в ее глазах… Облегчение, радость, боль, ревность… Господи, это так напоминает мои собственные чувства.

— Меня Лия зовут. Не помнишь, да?

— Нет, прости.

— Ну… Ничего удивительного. Есть у меня такая особенность — оставаться невидимкой на любом сборище.

— Да ну, чего это? — искренне не понимает Лиза.

Мне так приятна ее реакция, что я смеюсь.

— Серьезно! Даже если на меня вот прямо здесь, среди этой темноты, прожектор направить, то вся эта толпа все равно не заметит, — иронизирую без какой-либо обиды. — Серая посредственность, че поделать…

— Не выдумывай, — одергивает Лиза строго.

Это прям очень по-доброму у нее получается.

— Зато я танцую круто! Вот когда я на сцене, целый зал мой! Веришь? — выпаливаю на волне эмоций.

— Верю, — шепчет с улыбкой.

Едва сдерживаю желание вскочить и обнять ее.

Вместо этого решительно задвигаю:

— Хочешь его вернуть?

— Кого? — пристыженно шелестит Лиза.

— Чару! Кого же еще?!

— Нет… — сипит она. — Это невозможно.

— Почему же?

— Я… То, что я сделала, не прощают.

— Хм… И тем не менее, Чара весь вечер смотрит на тебя. Это ведь не просто так, м? Не будь трусихой. Попробуй, прежде чем заверять, что не получится.

Девушка вскидывает голову. Со вспыхнувшей внутри нее надеждой курсирует взглядом через двор, чтобы найти в толпе парней Чарушина. И, естественно, он в тот же миг смотрит на нее.

Вижу, как Лизу охватывает волнение, как при этом меняется ее лицо, как начинают дрожать руки…

— Слушай… — в мозгу совершенно безумная идея созревает. — Хочешь, я его выведу в какое-то укромное местечко?

— Что? Зачем? Сейчас?

— Конечно, сейчас!

Никогда подобным не занималась, но ради этой трогательной души готова на многое.

— Думаю, сейчас, пока все тусят, на цокольном этаже должно быть спокойно, — рассуждаю логически. — Спустимся к бассейну вместе. Проверим.

Экспедиция заканчивается успехом, и я оставляю Лизу внизу. Будучи убежденной, что Чарушин не захочет к ней идти, она просит меня сказать ему, будто я сама его зову.

Ох, что не сделаешь для друга…

— Тёмыч, можем поговорить? — спрашиваю у благородного, игнорируя сердитые взгляды Люцифера. — Нет, не здесь. Я буду ждать тебя на цокольном этаже, у бассейна.

Оттарабанив необходимый инструктаж, убегаю в дом. Следом за мной сразу же кто-то заходит.

Черт…

Надеюсь, это не Чара, потому как я, вопреки выданной ему информации, марширую в сторону своей комнаты.

Вот же засада!

Хочу провернуть замок, но дверь вдруг отрывается от коробки… Едва успеваю отдернуть руки и в панике отскочить назад, как в спальню врывается мрачный темный властелин Люцифер.

[1] Крест-накрест — не имеющее религиозной подоплеки народное суеверие, которое запрещает крестить чадо человека, который до этого окрестил твоего ребенка.

…любя или ненавидя чертову Фиалку, оставались верными ей…

За мощным извержением вулкана нередко следует глобальное похолодание. В ту ночь, когда я, вспомнив все то, что веками неосознанно таскал за собой, взорвался, внутри меня именно это и случилось.

Наступила зима.

Три дня я наблюдал за спящей под контролем медицинских датчиков Фиалкой. Сковавший сердце лед потрескивал, но в целом никаких разрушительных процессов не происходило. Я смотрел на мертвецки-бледное лицо Шмидт, на выступающие по ее худосочному телу то тут то там хрупкие косточки, на тонкие, лишенные силы руки, на выделяющиеся синевой под белой кожей едва заметно пульсирующие вены, на слегка натянутую в районе сосков больничную простынь, на разбросанные по подушке тугие косы, и больше не чувствовал того шквала, который пронесся по моему духовному миру разрушающей стихией в первые часы.

Я не чувствовал ничего.

В тяжелую, набитую хрен пойми чем голову закрадывались мысли прикоснуться к ведьме. Но довольно-таки быстро в противоборство с ними вступила вышколенная веками воля. Осознанный я ни за что бы не сорвался в эпидемиологическую зону. И пальцем ее не тронул. Сидел там, разбитый и грязный, лишь ради того, чтобы закрепить эффект. Не беспокоило, что запущен, воняю и весь чешусь. Помнил состояние похуже, когда израненное тело не омывалось водой неделями и даже месяцами.

Пиздец.

Вот так история…

Все выученное в школе резко утратило важность. Ведь я видел многое под другим углом. Знал истинные причины тех или иных событий. Принимал последствия.

Войны, голод, природные бедствия, миграционные кризисы, эпидемии, репрессии, заговоры, политические интриги, предательство — все это я прошел.

Но, как бы странно это ни было, все самые страшные переживания моего прошлого связаны с Фиалкой.

Регенерация выжженных клеток прошла успешно. За ней началась реорганизация. Но в один момент все прервалось.

Почему?

Критически долго эти ебаные клетки, любя или ненавидя чертову Фиалку, оставались верными ей.

Как я должен был все это вытравить?!

Это ведь не являлось частью физической плоти. Это являлось тем, что находилось гораздо глубже и давало о себе знать даже под слоями льда. Это являлось моей душой.

Из чего же она была соткана? Как способна вытерпеть столько? Зачем ей опыт, умения, память? И самое главное: что со всем этим делать сейчас?

Глядя на ведьму, догадывался, что, пока она спала, за ее подрагивающими веками разворачивалась жизнь. Одна из тех шести, воспоминания о которой я всеми силами пытался задушить в себе.

Благо, что у Фиалки была новая внешность. Когда не видел ее глаза, получалось отстраниться.

Почти.

Лед на сердце снова и снова трещал.

Слишком быстро оно порывалось биться. Слишком сильно горело. Слишком яростно сопротивлялось.

Что я пытался вернуть?

Понимал ведь, что эта злая радость, даже если удастся вычистить ее от грязи, гноя, крови, кратковременна. Что через неделю-две, месяц… если повезет, несколько лет… снова эту окаянную Фиалку потеряю. Что позже чувства, если дать им раскрыться, станут тем, что доконает мою душу. Даже сейчас, в скованном состоянии, она ныла так страшно, словно там открылась не просто рана, а целая вселенная боли.

И в какой-то момент мне вновь захотелось просунуть под ведьму руки, сгрести ее, прижать с такой одержимостью, чтобы уже никогда не разъединиться. Лед начал трещать громче, и полилась из-под него не вода, а та самая гнойная кровь.

Задыхаясь, я подался вперед. Прикрывая глаза,

С-с-сука…

Таких родственничков через Фиалку у меня еще не было.

— Ползучий гад! Ты что натворил?! — разоралась ненормальная так, что задрожал воздух.

Я подскочил на ноги, зло глянул на оставшуюся неподвижной Амелию и свирепо ринулся на старуху.

— Тебе-то что, блядь, от меня надо, дряхлая ведьма?! Еще раз свои грабли ко мне потянешь, переломаю спину! — взревел, выплескивая часть тех чувств, которые распирали изнутри.

Когда накрыло, стало плевать, что передо мной не просто женщина, а ко всему прочему — пожилая. В других жизнях таких не щадил, и сейчас… Был бы у меня меч, я бы снял ей с плеч голову.

Только и она не унималась.

— Это я тебе все, что только можно, переломаю, Люцифер! Сотру в порошок!

Через мгновение палату наводнил персонал клиники.

— Что происходит? — резонно возмутился один из врачей. — Что вы устроили? Скандалы в медицинском учреждении недопустимы. Настоятельно прошу вас покинуть отделение.

— Пусть Люцифер и покинет, — потребовала растаманка. — Он Амелии никто! Демон! Порождение тьмы! Проклятая чернь! Из-за него все беды!!! А я — бабушка. Единственная родственница. Вы не имели права разрешать этому дьяволу здесь находиться!

— Какой я тебе Люцифер? — выдохнул в ярости, игнорируя медиков. Одно дело, когда Лия так называет, а эта карга тут при чем? С ней я точно до гробовой доски не шагал. — Уймись со своим бредом, шальная! Только хуже делаешь, настраивая против меня Амелию.

— Это я хуже делаю?! — разошлась безумная. — Зря настраиваю? А что она от тебя хорошего видела? Насилие! Боль! Смерть! Из жизни в жизнь!

— Вы ни хрена не знаете!

Взбесили не сами выводы, а то, что она в принципе посмела судить то, о чем не имела малейшего понятия.

— Если ты не оставишь ее в покое, снова до могилы доведешь, — предрекла старуха мрачно. И на этот раз ее слова нашли отклик внутри меня. Отозвались ужасом, который быстро завладел душой. — Иди домой, Люцифер, собери все вещи, которые с прошлым связаны — картину, фотографии, книги, дневник, письма, документацию из лаборатории, ковры из мечети, украшения… — тарахтела она, когда меня уже выталкивали из палаты, которую я же, блядь, оплатил. — Дабы освободились ваши души, все сожги. Ты слышишь меня? Все это нужно сжечь!

Нет, я не слышал. Думал о том, что сказала перед этим.

«Если ты не оставишь ее в покое, снова до могилы доведешь!»

Той частью, которая ненавидела Фиалку, жаждал этого. А той частью, которая любила, не хотел ее терять.

Все, о чем говорила старуха, собрал. Стащил в свой дом. Но сжечь так и не смог.

Следующие дни пытался жить так, словно не понимаю, кто я. Словно не знаю, зачем пришел в этот мир. Словно, если запретить нам с Фиалкой заниматься сексом, эта жажда иссякнет. Словно никакой вечной любви не существует. Словно все закончилось еще тогда, когда она ушла в пустыню искать свою погибель.

В настоящей жизни все было иначе. Я выбрал роль беззаботного клоуна. И делал все, чтобы снова вернуться к ней. Играл достоверно. Но… Та адская тоска по злосчастной Фиалке не уходила.

Груз шести прошлых жизней за ночь состарил меня на тысячу лет. Почему именно тысячу? Примерно столько прошло с тех пор, как мы с Фиалкой встретились впервые. Я чувствовал это время. Оно струилось в моих венах. Тикало в моем сердце. Клубилось в моей душе.

Конечно же, я не мог игнорировать тот факт, что ведьма появится у Чары. Дело было не только в ревности. Как ни отрицал, но я рвался ее увидеть. Хотя и в ревности, безусловно, тоже.

Мать вашу… Я таки ебнулся.

Живущий внутри меня варвар хотел выколоть глаза каждому, кто смеет смотреть на Шмидт.

— …можем поговорить?..

И этот вопрос она задает Чаре.

Не мне. Сука. Не мне.

Разве не ясно, что пренебрегает в этот момент не просто мной, блядь?

Чем-то более масштабным! Чем-то одуряюще мощным! Чем-то, что не простит.

Сама по себе эта мстительная сила никуда не уйдет. Из-за событий последних дней она уже набралась обиды и переполнилась ненавистью. Разошлась донельзя.

Мне самому, на хуй, не сдалась эта бесконечная полоса препятствий, но я осознаю, что тереться в одной компании и держаться по разные стороны у нас со Шмидт не получится. Днем пытался предупредить. Она слушать не захотела.

— Я буду ждать тебя на цокольном этаже, у бассейна, — информирует того же Чару.

И после этого извещения меня, мать вашу, прорывает. Выносит, на хрен. Без раздумий бросаюсь следом за ведьмой раньше, чем Тёмыч, сука, вообще что-либо понять успевает.

Думал, утоплю ее, а она вдруг в комнату сбегает.

Неожиданно, но в целом настроя не меняет. Я в том состоянии, когда ничего успокоить неспособно.

«Если ты не оставишь ее в покое, снова до могилы доведешь!»

Немощно даже это предостережение.

Притянув чертову дверь в спальню, угрожающе наступая, заставляю Фиалку пятиться. Преодолев темноту, у окна оказываемся. Ей больше некуда двигаться — упирается задницей в мраморный выступ. Мелочь, воевать не с кем. Но я, блядь, скатываюсь до демонстрации физического преимущества — ловлю в тиски, лбом упираюсь.

Тревога. Сирена. Аварийный режим.

Исходящие от ведьмы трепет и жар вызывают у меня лютую дрожь.

С-с-сука… Задорно хрустят кости.

— Что ты смотришь?! Что ты смотришь?! — кричит истерически.

Я молчу. Внешне непоколебим.

Но внутренне с этим припадком солидарен. Нервная система подхватывает запущенный Фиалкой флешмоб так рьяно, что даже мысли о ней уходят в ор.

От частых и резких вздохов ломит грудь. Мышцы горят огнем. А уж за ребрами… Осыпается подтаявший лед.

Что дальше — и представить страшно.

Не мог уже отключить питание и обесточить эту связь.

Мать вашу…

Если бы трахнул ее сейчас, не уверен, что с учетом образовавшейся в процессе энергии выстояла бы планета.

За все жизни собрали так много! И все равно сейчас наша история ощущается, словно недописанная книга.

Как тут успокоиться, когда без треклятой Фиалки душа волком воет?

А с ней как? Глядя в бесноватые глаза, вижу всех ее дублеров и искаженные ими миры, чувствую, как меня начинает уже капитально штормить. Не просто лед сыплется, я сам разваливаюсь.

— Давай попробуем. Погибать так погибать, — предлагаю максимально грубым тоном, будто на слабо Фиалку беру.

Ее глаза расширяются. Все, что я вижу там,

— Я тебе идиотка, что ли, из жизни в жизнь по граблям ходить? — кричит, едва справляясь с дыханием.

В этот миг даже эта дичь по-особенному звучит.

И тесно с ней. И терпко. И горько. И, сука, сладко.

— Я ебать других буду.

Не то чтобы мне этого прям вот сейчас хочется… Вообще не хочется. Но это жизнь, блядь. Кого-то я, а кто-то, мать вашу, ее! Стоит лишь допустить эту мысль, в ушах, словно при контузии, возникает свистящий шум.

— Как поэтично, Дима… — протягивает Шмидт иронично. И легкомысленно дает вольную: — Еби. Только от меня отвали.

Ее ответ задевает так глубоко… А я зачем-то заставляю себя гоготать.

Пальцами в бедра ведьмы впиваюсь. Вдавливаю до синяков. С трудом сдерживаю порыв рвануть ее на себя. Натянуть с такой силой, чтобы заорала от похоти, которая, я уверен, никуда, блядь, не делась.

— Потом, сука, будешь рыдать и рассказывать, что я снова тебе изменил?! — сиплю по итогу зло.

— Да ни за что! — смеется в ответ Шмидт. Пожимая плечами, с напускной милотой извечный вопрос задает: — Ты совсем дурачок, Фильфиневич? Сказала же, что в этой жизни ты для меня ни черта не значишь. Все, что было летом — похмелье прошлого.

Снова ее слова копьями вонзаются в плоть. Льда уже нет, но что-то хрустит внутри. До отчаяния неприятно, до жути жестко и болезненно до тошноты.

И в этот раз я решаю, что все.

Хватит ходить вокруг да около. Хватит спускать ебаное вранье. Хватит считаться с правами, которых у Фиалки, сука, не было, нет, и никогда не будет.

— Либо ты, на хуй, уезжаешь с концами, Шмидт… Либо выходишь за меня замуж, — обозначаю сферу своего влияния агрессивным ультиматумом, условия которого созрели еще днем.

Бурной радости со стороны ведьмы, конечно же, не следует. В то время, как у меня в долбаном грохоте разбивается сердце, лицо Лии выражает лишь замешательство.

Когда же в глубине ее зрачков, наконец, формируется нечто осознанное, то я понимаю, что это банальная злость.

— Хочешь на мне жениться, Дима? — переспрашивает глухим, но не лишенным ехидства голосом. — А как же ненависть, м? В браке ты явно не любить меня собрался! Тебе нужна власть надо мной, правда? Угадала? Какой же ты, Господи, больной!

Вовсе не оскорблениями, всего одной фразой заставляет мои чертовы раны забурлить вновь образовавшимся гноем.

— Будто бы ты, сука, готова позволить себя любить! Ты же все косяки мои помнишь! Ни один не простила!

— Конечно, не простила, Дим! Поэтому можешь, блядь, пойти на кладбище, выкопать кости Альфии и жениться на ней, понял?! Дочку там же найдешь!

Этот выпад яростнее, чем все предыдущие. А потому и прилетает соответственно — внутри меня разрывается атомная бомба.

— Да что ты за тварь такая?! Как можно так ненавидеть?! Хоть когда-нибудь, блядь, уймешься?!

Я ее, безусловно, тоже… Всей душой! Но, мать вашу, сила ее чувств буквально сшибает с ног.

— Уймусь, когда ты отменишь празднование гребаной Ночи Рода! Когда засыплешь землей подземелье! Когда от твоей чертовой усадьбы не останется даже пепла! Вот тогда я уймусь, Дим!

Выслушав немыслимые требования, не менее зло заключаю:

— Ты шизанулась, ясно?!

— Я?! А давай-ка вспомним, с чего вообще все началось, Дим! Давай вспомним!

— Не хочу я больше ни хрена вспоминать, Шмидт, — отсекаю резко, потому как наша первая встреча — реально полный треш. — Все, что нужно сейчас — понять и забыть, иначе мы никогда из этого сценария не выйдем! — рассуждаю я мудро, с немалой дозой благородства.

Ведь со своей стороны готов идти на уступки.

Однако Фиалку это предложение повергает не просто в шок. Оно приводит ее в бешенство.

— Понять и забыть, Дим?! Ты женился после моей смерти! Ты из мести мне назвал своего сына именем убийцы моей дочери! Что из этого я, мать твою, должна понять?! — кричит она в рыданиях. — Что ТЫ понял?!

Ей, очевидно, невдомек, но страдания, которые она выплескивает, вызывают внутри меня столь же острую, дико тянущую боль.

— Я понял, что красота — это не то, что снаружи, а то, что внутри. Что мне похуй, какие у тебя между ног заросли, и какого, блядь, размера твоя грудь, — с хрипом выталкиваю я. — Что доблесть и честь — это качества, которые тяжелее меча и кольчуги! Что любовь — это не благословение, а проклятье! — постепенно набирая обороты, мой голос стремительно достигает поднятой Шмидт планки. — Что ради семьи можно как умереть, так и жить! Что деньги — лишь ебучая бумага, на которую никогда не купить то, в чем нуждаешься больше всего!

Ходить по граблям, как ты выразилась —

не значит позволить себе снова полюбить…

На последнем выкрике понимаю… Выдохся. Смертельно.

Тяготы гнут спину, только позвоночник скрипит. С трудом отвожу назад плечи. Ощущая, как по перегретой под тонкой рубашкой коже сбегают капли пота, осторожно совершаю вдох. Предусмотрительность оправдана, но малоэффективна — голова так и так кругом идет.

Стоит лишь взглянуть в стеклянные глаза Фиалки, подступает еще и тошнота. Мышцы ломит от боли, которую, мать вашу, вот никак не прогнать — в микроклетках засела.

Чтобы сделать выводы, не нужны слова.

По глазам Лии вижу… Не достучался. Ни хрена.

Как бы громко я ни орал, растянувшуюся между нами бездну невозможно преодолеть.

Не слышит. Не видит. Понимать не хочет.

Свои кошмары смотрит.

— Ибо всяк, взявший меч, от меча и погибнет[1], — шелестит сипло.

Знаю, что эти слова вырваны из Священных Писаний, но, будучи направленными в мою сторону, они, конечно же, являются проклятием.

— Раньше ты считала иначе, — мрачно предъявляю, захлебываясь раскаленной лавой ядреной горечи.

— О-о, — протягивает Шмидт с хрипловатым клокотанием, которое в моменте то ли французскую речь напоминают, то ли издаваемые некоторыми видами птиц звуки. — Да когда это было?.. — роняет пренебрежительно, в очередной раз злостно обесценивая все, что когда-то являлось важным.

Головой покачивает. Нет в этом движении ни концентрации, ни скорости. Замедленный паранормальный режим. На потрескавшихся губах сияет жестокая усмешка.

Достойно.

Если бы не слезы в глазах да кровь на губах, я бы поверил. Поверил бы в то, что ничего, кроме ненависти, между нами нет. В жизни так бывает. Вот только не в нашей, которая по задумке высшей силы неизменно становится общей.

Из омутов Фиалкиной души истину пью.

Так, как это было неделю назад — в библиотеке. Так, как это было в нашу первую и все последующие

Никакой Тарантино и даже сказочник Дисней Уолт не способны воссоздать то, что видели мои глаза. Запуску очередного фильма предшествует характерная музыкальная тема — свист артиллерийских снарядов. Этот звук в памяти из другой эпохи, но, очевидно, для нашей тысячелетней кинокомпании это в какой-то момент стало узнаваемым брендом.

Приземление. Удар. Темнота.

969 г.

Не первую неделю длится зеленый месяц, а ночи все студеные. От пробравшегося в намет холода я и просыпаюсь. Хорошо бы подремать до рассвета, но я ведь знаю свое естество — если уж открыл глаза, больше не усну.

С легкостью оставляю утратившую тепло подстилку. Поправляю грубую ткань штанов и, поежившись, натягиваю на голый торс шерстяную тунику. Креплю на бедра кожаный пояс, вкладываю в ножны меч, а следом за ним фиксирую нож. Обуваюсь, набрасываю на плечи меховой плащ и покидаю намет.

Завидевшие меня часовые тотчас спохватываются. Оповещают лагерь о побудке и спешат ко мне за распоряжениями.

— Лазутчики вернулись?

— Да, ярл[2].

Прежде чем задать следующий вопрос , неосознанно прищуриваюсь.

— И что показала разведка?

— Основной гарнизон отсутствует. В городе осталось совсем мало воинов, мирные напуганы. Ждут подкрепления, но оно прибудет не раньше следующего дня. Если осуществлять захват территории, то проще всего это сделать со стороны монастыря — там, в восточной стене, имеется узкий проход.

Сдержанно киваю.

— Напоите лошадей, проверьте снаряжение и приготовьте сытную трапезу для людей. Пусть дренгиры поедят — нам нужны силы. Через два часа снимаем лагерь и выдвигаемся в путь.

Отдав приказ, направляюсь через опушку леса в сторону пруда.

Да, я, как и любой человек, ненавижу холод. Но именно он лучше всего укрепляет дух. Особенно студеная вода.

Прокатываясь шорохом по траве, особый трепет ветер рождает в скоплении хрупких фиалок. Будучи могучим и суровым воином, я, как правило, не внимаю таким тонкостям. И сейчас бы не поддался очарованию, не контрастируй сумеречные соцветия с разлегшейся вокруг зеленью столь яро.

Еще два шага к пруду, и я застываю на месте.

Из серебристой глади, словно сама вода дарует ей жизнь, выходит обнаженная дева. Скользящие и распадающиеся на сотни радужных оттенков, будто волшебные, рассветные лучи озаряют тонкий стан. Капли стекают по коже, сверкая, словно россыпь жемчужин.

Дух перехватывает. Стою, заколдованный, не в силах отвести взгляда от таинства той красоты, что на мгновение приоткрыла мне чужая земля.

Чаровница.

Тугие косы, высокая с крупными, словно спелая вишня, сосками грудь, узкая талия, длинные ноги и кустик волос в изящной развилке бедер, как символ женской необузданности и страсти.

Уловив странное, яростно нарастающее опьянение, неосознанно хватаюсь за меч.

Дева замечает меня. Ее рот открывается. Я морщусь, готовясь к крику, но ее пронзительный, почти мистический вопль все равно поражает до глухоты.

Оставив меч в ножнах, приближаюсь на чаровнице.

Она смолкает, едва оказываюсь рядом. Однако ее широко раскрытые, неотрывно устремленные на мое лицо глаза снова накладывают колдовские чары, заставляя мое тело цепенеть. А дрожащий подобно беспокойно колышущимся на ветру фиалкам стан усиливает и без того тягостное возбуждение. То ли от пронизывающего незнакомку ужаса, то ли от холода , вишневые соски вдруг приобретают тот же сумеречный оттенок, что и бутоны окружающих нас цветов. Губы, сигнализируя об опасности этой отравы, синеют следом.

Пламя Сурта!

У меня не было женщины с тех пор, как я покинул родной фьорд. Воздержание — часть воинского долга. Ничего удивительного, что посланная Локи чаровница является для меня огромным искушением. И дело не только в том, что она женщина , и что она обнажена… Дева воистину убийственно прекрасна.

— Как твое имя, Фиалка? — вопрошаю угрюмо, осторожно касаясь при этом загрубевшими пальцами нежной кожи девичьих плеч.

Вздрогнув, чаровница приходит в исступление — с неким безумием крестится, как это привыкли делать люди ее земель.

— Господь — пастырь мой… — взывает к своему богу шепотом. — Я ни в чем не буду нуждаться… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной. Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня[3].

Разобрав лишь обрывки задушенного бормотания, хмурюсь. Впрочем , и те для меня не несут важности.

— Поехали со мной, — выдыхаю сипло, не позволяя деве ринуться к одеждам. Глядя на нее, думаю лишь о том, как гладка ее бледная кожа. — Со мной ни в чем не будешь нуждаться! Со мной!

Видели бы меня мои люди… Воспылав безудержной страстью к красоте чаровницы, все что угодно готов обещать.

— Пусти, викинг… Пусти! — бьется в отчаянии. — Я приняла обет служения Богу! Мое место в монастыре!

Христианская вера для меня ничтожна. И все же я мрачнею.

— Почему тогда твои волосы не состригли?

— Не успели… Хворала…

Являясь захватчиков на сих землях, я, безусловно, немало знавал о здешних обычаях. То, что из-за болезни могли отложить постриг — звучит правдоподобно. Во что воистину трудно поверить, так это в то, будто монахиня дерзнула обнажиться у пруда, дабы искупаться.

— Врешь, — изрекаю сухо.

Фиалка не сдается. Указывая дрожащей рукой на сложенную на валуне одежду, заставляет меня к ней присмотреться.

Óдин…

Отпускаю девицу.

Развернувшись, с чувством тягостного разочарования шагаю по направлению к лесной опушке.

У деревьев, не удержавшись, оборачиваюсь.

Впиваясь в чаровницу взглядом, с сожалением прослеживаю за тем, как она поспешно прячет свое прекрасное тело и роскошные косы за серыми одеждами праведницы.

С поражением отмечаю, что испытываю по этому поводу искреннюю злость.

«Ты могучий воин, но будем честны, слишком юн, чтобы стать великим ярлом. Немало крови прольется, прежде чем ты научишься держать под контролем свои эмоции…» — невольно вспоминаю слова, которыми меня провожал в путь дядя.

Прав ли был?

Найти ответ сложно. Чувствую себя так, словно сам себе не принадлежу.

— Я презираю твоего Бога, — извещаю грубо.

Жду, что монахиня станет отчитывать согласно религиозным канонам, которые исповедует.

Но вместо этого она, что абсолютно немыслимо, направляет на меня ответное пламя гнева:

— Тогда я презираю тебя!

Вдох, и я выхватываю меч, чтобы пойти на нее.

— Я отрежу тебе язык, — цежу, касаясь лезвием чарующего лица Фиалки. — И овладею тобой сзади.

Не знаю, откуда эта ведьма взялась в монастыре христиан, но она умудряется выхватить у меня из-за пояса нож. Позволив ей прижать его кончик к своей шее, с интересом наблюдаю за вусмерть перепуганной зверушкой.

— Ты можешь лишить меня

— Нет… — шелестит дева. И нож выпадает из ее рук. — Господь не оправдывает убийства, даже с целью защиты.

— Значит, ты позволишь мне овладеть тобой?

— Не надо… Молю…

Да, ее вера не имеет ценности, но по каким-то причинам страсть к ней ощущается греховной. Запретной. Безумно острой. Ведь эта девушка чиста. Никем не тронутая. Даже в мыслях своих как слеза.

Священная Фиалка.

— Теперь я твой господин. Твой идол. Твоему Богу не останется места, когда станешь моей.

— Нет… Нет… Нет!

Позволяю ей в криках убежать.

А вечером того же дня поджигаю монастырь и забираю Фиалку вместе с награбленным в городе в свой фьорд.

Совершая вдох, ощущаю, как расширяется стиснутая до невозможности грудная клетка. Мучительный дискомфорт покидает тело, но ненадолго. Едва открываю глаза, расшибаюсь о злость, которую транслирует Шмидт.

— Ты ведь полюбила меня тогда, — предъявляю агрессивно. — За что мстишь теперь?

— За вероотступничество… Ты сжег монастырь, осквернил мое тело… После этого все началось! Мы платим и платим! — кричит она, выплескивая невообразимую силу ярости. — И с каждой новой жизнью лишь копим грехи. Заповеди…Да не будет у тебя других богов предо Мной! Не сотвори себе кумира! Почитай отца и мать! Не убивай! Не прелюбодействуй! Не кради! Не произноси ложного свидетельства! Не пожелай дома ближнего своего!Ты заставил меня нарушить их все!

— И что?! — рявкаю я в ответ, лишь бы тормознуть несущийся на меня жар гнева. — Забудем все! — это не просьба, скорее требование. Штурм, которым я в настоящей жизни ее крепость беру. — Выскреби из своей чертовой головы эту муть! Вымети все! Давно ведь ничего не значит! Ходить по граблям, как ты выразилась — не значит позволить себе снова полюбить… А снова себе запрещать! Не доверять друг другу! Как ты, блядь, не понимаешь?! Именно с этого все начинает рушиться!

— Никогда я тебе доверять не буду, Люцифер! Никогда!

Перед моими глазами новые спецэффекты — слепящие вспышки, а за ними — мутные кадры, содержащие хаос, жар, хрипы и безнадежную тьму.

Осознавая, что готов схватить Шмидт за горло и, как уже было в одной из жизней, к дьяволу, удушить, тяжело отступаю.

— Пожалеешь… — сиплю сердито, угрожающе и, тем не менее, болезненно.

Лия не отвечает. Сжимая губы, пошатывается. В этом движении с ее густых черных ресниц срываются слезы. Крупные и одинокие, прокатываясь по раскрасневшимся щекам, те оставляют жирный влажный след, который я, хоть и ненавижу истерики Фиалки, сейчас бы рад по-животному зализать как раны. Только вот ей это на хрен не нужно: именно это я должен принять.

Касаюсь в прощании лица Шмидт ладонью, но она и тут норов свой долбаный показывает — вздергивая подбородок, вырывается. Ускользает. От этого так, сука, хреново… Прошивает болью все нутро. Раскалывает молниями, как тот самый старый дуб, с которым связана наша последняя жизнь.

Скрепя сердце, разворачиваюсь и стремительно покидаю проклятую комнату.

* * *

Не знаю, как переносит эту чертову ночь Лия, но я лично все круги ада хуярю. Причем прорываюсь с кольца на кольцо десятки раз. Снова и снова. Один за другим. Никакого, мать вашу, утрирования, до утра чудом доживаю.

Хотя какое уж в этой жизни чудо? Мýка.

При виде того, как ведьма беззаботно хохочет в компании Лизы, ширюсь в своем гневе до таких объемов, что кажется, дальше уж некуда. Но нет… Еще сильнее злюсь, когда Шмидт уезжает.

Так просто ей это сделать?

Я же киплю. Вновь извергаю эмоции, как вулкан. С трудом остаюсь на месте. Однако к вечеру, когда по уже сложившейся привычке просматриваю переписку Фиалки за день, срываюсь.

Загадочный:Привет, Амелия! Это Артур. Мне приказали выбросить твои вещи. Может, хочешь их забрать? Давай встретимся.

Твоя Богиня:Какой еще Артур?

Загадочный:Сын Альбертины Адальбертовны.

Твоя Богиня:Ах, Слендермен! Ну, давай встретимся:) Я как раз недалеко. Куда подойти?

Загадочный:К западным воротам.

Твоя Богиня:Ок.

— Нет-нет-нет… — бормочу, ощущая, как стремительно разгоняется сердце.

В попытке набрать этой идиотке, обнаруживаю, что она блокнула меня.

— С-с-сука…

Выбегаю из комнаты.

— Дай трубу, — агрессивно требую у развалившегося в гостиной на диване Шатохина.

Тот без лишних вопросов швыряет в меня мобильником, но и его номер оказывается в черном списке Шмидт. Пока трясу телефон из Прокурора, абонент уходит за зону доступа.

Вашу мать… С-с-сука… Блядь…

Не объяснив никому своего поведения, прыгаю в машину и вылетаю со двора Чарушиных. По дороге к поместью пишу сообщение следователю.

Твой Идол:Он активизировался! Назначил одной из служанок встречу у западных ворот.

Мазуренко:Странно. Я ничего не вижу. Ни звонков, ни переписки.

Твой Идол:Он с другого акка написал! Я увидел, потому что отслеживаю номер Амелии Шмидт. Поздно увидел!!! Сейчас она не отвечает! Я еду к усадьбе!

Мазуренко:Давай без самодеятельности, сынок. Не приближайся к дому.

Хрена с два!!!

Мазуренко:Ясобираю опергруппу. Мы все решим.

Как же!!!

Марк Антоний:Работайте осторожно.

Дядя. Чертов дядя.

Марк Антоний:Возьмите его живым, иначе мы никогда не узнаем, кто за всем этим стоит.

[1] Евангелия от Матфея, глава 26, стих 52.

[2] Ярл — один из высших титулов в иерархии в средневековой Скандинавии.

[3] Псалом 22.

___________

Сердечная благодарность всем, кто ждал возобновления выкладки истории Димы и Лии

Любовь — это не слова, а действия, которые стоят за ними.

За ребрами — яростный барабанный бой. По нервам — чисто бензопила в разгоне. Я на грани. В прошлых, мать вашу, воплощениях что-то похожее, конечно, проживал, но в этой — столь агрессивное ощущение паники накрывает впервые.

Практически не отвожу глаз с мобилы. Слежу за маяком, прикрепленным к Шмидт, как за ниткой, ведущей меня прямиком в ад. Смертельная дорога без права свернуть.

Писк. Второй. Из-под шторки пуши летят.

Big Big Man: Че, гений, опять накосячил? Куда свалил, даже не чирикнул?

Big Big Man: Помощь нужна, или как?

Шатохин, черт его дери… Первым делом накрывает растерянность — эта разухабистая малява возвращает в реальность, от которой я, как оказывается, в какой-то момент оторвался. Когда груз на плечах вбивает тебя гвоздем в землю, сложно идентифицировать себя тем подохреневшим угарщиком, которого все знали до этого лета. Накосячил?! Да на мне этих косяков столько,

Big Big Man: Э, сокровище моей жизни! Я ваще-то тут переживаю! Отвечай в темпе, пока не пустил по твоему следу псов.

Вспоминаю слова, способные успокоить Шатохина настолько, чтобы он, наконец, отстал.

Твой Идол:Не беси, добро? Занят я. Вернусь — все расскажу.

Big Big Man: Добро. Жду с зубами дракона, герой. А лучше чешую притащи. Ну или крылья.

Твой Идол:Да пошел ты…

Отвечаю лишь потому, что вижу в том необходимость, чтобы окончательно отмахнуться.

К тому времени как раз подъезжаю к задним воротам усадьбы. Не сбросив предварительно скорость, жестко давлю на тормоз. Тачка уходит в занос — разлетается с хрустом гравий, вздымается облако густой пыли. Тот «старый» Фильфиневич закатил бы истерику, потому как это грязь, царапины и сколы на кузове. Но новому мне, естественно, глубоко похрен на подобные загоны.

Схватив в руки мобилу, выскакиваю из машины. На размышления времени нет — на счету каждая секунда. Ориентируясь на маячок, срываюсь на бег. Пересекаю скотный двор — пустой и тихий, словно давно заброшенный, хотя запахи говорят об обратном. Сложные железные конструкции, массивные чугунные фонари и идеально ровные свежевыкрашенные заборчики — все это сейчас пиздец как чуждо творящемуся внутри меня хаосу.

Каждый новый шаг кажется громче, а рождающиеся за ним шорохи — предвестниками реальной опасности. Но я не останавливаюсь. Не позволяю себе даже думать об осторожности. Следуя за тревожно пульсирующим сигналом, подбираюсь все ближе к цели.

Сердце раздувается. Тяжелеет. Лупит под стать своему весу — люто.

Я ведь хорошо осведомлен, что в этом чертовом мире нет ничего вечного. Все может сломаться. Прекратить свое существование. Исчезнуть. Абсолютно все. На моем опыте эта истина написана кровью.

Господи…

Я готов принять, что все уже развалено. Что ни хрена больше не будет. Что никогда больше нам с Лией не встать под один душ, не сидеть плечом к плечу перед плазмой и лицом к лицу за столом, не разделить дурацкий суп из пакета, не гоняться за биглями и друг за другом… Все это в прошлом. Размазано. Стерто. Но Лия должна жить! Потому как, хоть порванная на ошметки душа и не убивает тело, путь без нее до скончания отмеренных дней очень тяжел. Я не хочу в седьмой раз проходить его! Говорят, первый удар бьет сильнее всего, но порой, черт возьми, идет по нарастающей. Четко помню шестой… Блядь…

Я должен. Я должен! В этот раз я, сука, должен ее спасти!

Больше тысячи лет… Мать вашу, тысяча лет! Я был больным Фиалкой, когда это небо еще не знало такого города, как Одесса. Когда Черное море еще не подчинялось ничьим пристаням и портам. Когда его волны были дикими и необузданными, и лишь редкие суда осмеливались нарушить их свободную гладь.

Я любил. Любил. С каждым разом все крепче.

Ради Фиалки я сломал множество традиций, осквернил несколько вер, разрушил сотни городов, погубил бесчисленное количество душ.

И все равно… Что бы я ни делал, каждый чертов раз ее терял.

Пока мчусь к Лие в настоящем, перед глазами всплывают картины прошлого: как полз под жуткий треск по льду, как брел по палящей пустыне, как скакал по высушенной ветрами степи, как боролся с морской пучиной, как рубился в гуще сечи, как гнался по сырым коридорам подземелья. Все это — ради нее. В попытках спасти.

Господи…

Нет, нет, нет… Нет! Это не должно случиться с нами седьмой раз!

Так, может, пришла пора изменить подход?!

Господи… Как мне действовать, чтобы, наконец, пройти этот урок?

Поставить ее интересы выше своих?

Я готов. Готов!

Слово даю: если Лия будет жить, я оставлю ее в покое.

Мать вашу… Как же страшно… Как же здесь, сука, страшно!

За свои жизни я познал многое. Видел, как менялся этот мир. Из эпохи в эпоху. Но именно сейчас мне кажется, что столь черная тьма опускается на эту землю впервые. В воздухе будто рассыпается сгнившая от людских грехов добрая половина мира. Равнодушие, жестокость, тщеславие, алчность — от них нет спасения. Это наш собственный тлетворный яд. Мы сознательно выбрали этот пагубный путь к вымиранию.

Воздух соответствует. Окутывает тело липкой зловещей дымкой.

Смотрю на сизый диск луны, не понимая, почему она не дает света. Ищу отблеск надежды — хотя бы один, сука, крошечный луч, способный пробиться сквозь эту тьму. Но ночное око, будто окончательно утратив к нашему гребаному миру интерес, остается безучастным.

Что ж…

Мне ли не знать, что когда собаки молятся, с неба не всегда падают кости?

Притормаживая, ищу опору внутри себя. Давлю очередной ураган эмоций, вытаскиваю сознание в состояние трезвой ясности. Куски превращаются в острые копья твердых намерений.

Вынужденно взращиваю внутри себя зверя. Когда все закончится, должен буду исчерпать все силы, чтобы уничтожить его. Но сейчас никаких, блядь, сомнений: он является единственным гарантом, что я выстою.

Насколько все глобально?

Я не знаю. Не знаю, хочу ли я, чтобы этот мир продолжил свое бренное существование. Но я точно знаю, что не могу позволить Лие умереть.

Не в этот раз.

Господи, не в этот раз…

За грудиной будто щелкает что-то и, раскидав шкворчащие искры, дает осечку. Кажется, вспыхнуть должен, но вместо этого нутро затягивает холодом. Останавливаюсь. Замираю раньше, чем взгляд успевает выхватить стоящую во мраке мужскую фигуру.

Артур. Кровавый, сука, сторож. Продажный шакал. Гнилье вонючее.

Гнев вновь сменяется беспокойством, когда понимаю: улыбающийся мясник находится здесь один. Маячок бомбит лишь потому, что он держит в руке мобильник Лии.

Ее здесь нет.

Мать вашу… Ее здесь нет.

Меня резко кидает в жар. Вот оно — самовозгорание. Рывок, и я взрывной волной несусь на маньяка. Тот в ту же секунду бросается наутек. Вот только я настолько заведен, что у него нет шансов уйти — стремительно смазав расстояние, цепляю пятерней рубашку Артураса и швыряю гниду на землю.

Сам тотчас сверху наваливаюсь.

Сгребаю пальцами отвороты его потрепанной сорочки и с яростью, которая едва помещается внутри, дергаю ублюдка на себя, пока не сталкиваемся лбами.

— Сука, думал, сможешь просто убежать?! — рычу ему в рожу сквозь стиснутые зубы.

Артур вырывается, выдавая такую дурь сопротивления, с которой по факту трудно справиться. Благо бурлящий в моей крови адреналин не позволяет мне ослабить хватку, даже когда прилетает сначала кулаком в лицо, а после — коленом в бок. Шарпаю тварь, несколько раз бью по морде

— Где она?! — тревога выходит наружу через агрессию.

Вместо ответа получаю плевок между глаз. Мир на мгновение становится красным, и этого хватает, чтобы я сорвался, обрушивая на Артураса удар за ударом.

Первый — в челюсть. Второй — в глаз. Третий и четвертый — в живот. Пятый — снова по зубам.

Тяжело остановиться. Готов разорвать нелюдя на части.

Принципы нынешней жизни пали.

Я, черт возьми, помню себя тем непобедимым гигантом, который не знал пощады и жалости. Той раскаленной лавиной, что сметала на своем пути города. Той бурей, что разрывала небеса. Тем, сука, диким варваром, которым прошёл прошлые шесть жизней.

Безусловно, я способен убить.

Я ведь зверь. Мать вашу, я и есть зверь.

Артур все еще дышит лишь потому, что я не знаю, где Лия.

— Где она, сука?! Где она?!

Сталкиваясь с ублюдком взглядом, читаю в его глазах страх, который он до этого сеял в других. Преимущественно, блядь, в женщинах.

Кого как в угаре клинит. Обоссанный чмошник вот смеется, норовя выжать последнее жалкое наслаждение, кошмаря меня недосказанностями.

— Ты не успеешь! — заявляет, сверкая кровавой улыбкой. — Ей жить осталось… а-ха-ха… считанные минуты… Минуты! А может, секунды уже… Да… Да! Даже секунды!

В новом приступе хохота снова харкает в меня багровой мокротой. Но мне уже похрен. Не до того. Ужас распирает телесную оболочку, превращая меня в необъятного монстра.

— Что это значит? — кричу в попытке выбить ответ. — Отвечай, сука!!! Сейчас же! Где она?! Где она?! — трясу тварь, бью о землю. Будь под нами бетон, убил бы. — Говори! Говори, мразина! Говори!!!

Свихнувшаяся гнида не прекращает ржать.

— Наверху, — выдает и дальше заходится, впадая в какую-то ебанутую истерику.

Наверху? Что это значит? Как понимать?

Вскочив на ноги, от растерянности пошатываюсь. Мир вокруг трещит по швам — видимость двоится, волнами накатывает рябь, затягивает все в какой-то совершенно неадекватный трэш. Верчу головой — сознание окончательно распадается. Ощущение, что вновь сразу все детали прошлых шести жизней в расколбас пошли.

Возношу взгляд к небу.

Сколько раз так было? Я в аду, а она — там, наверху. И не добраться. Не долететь. Никак. И дома нет, даже когда есть собственный угол. Без нее ничего твоего в этом мире нет.

Вера ускользает. Просачивается, словно песок сквозь пальцы, как бы крепко я ни сжимал кулаки.

Белеет… На вершине водонапорной башни что-то белеет.

Вдох — вынужденный и рваный. Грудная клетка поднимается медленно, будто какие-то механизмы сопротивляются.

Лия… Узнаю силуэт, невзирая на то, что ее фигура едва различима.

Сердце тут же идет в разнос.

Ярость, страх, облегчение и отчаяние смешиваются в реактивный коктейль, от которого хочется горланить во всю глотку.

Зачем она там стоит?!

«Ей жить осталось… считанные минуты…»

Эти слова, словно новый удар, толкают меня вперед. Подбегаю к башне и только тогда осознаю, насколько она на самом деле огромна. Возвышается над линиями электропроводов, как титан из древних мифов — неподвижный и грозный. Кажется, что уходит прямо в облака, которых, я уверен, сейчас полно. Если бы их не было, я бы уже видел звезды, но вместо них перед глазами лишь угрожающе расползающаяся вверх монументальная конструкция.

Хватаюсь за нижнюю ступень растянувшейся по всей длине башни лестницы. Скользнув пальцами по холодной железке, подтягиваюсь. Перекладина скрипит под моим весом — заунывно, будто жалуясь. Похрен. Поднимаюсь выше. Рывок за рывком — взбираюсь так быстро, как только могу. Все мысли вертятся вокруг одной цели — добраться до Лии.

Дядя Марк уверен, что за чеканутым Артуром стоит кто-то более значимый. Меня же в который раз посещает чувство, что все происходящее в этой усадьбе имеет мало смысла в этой реальности и как-то связано с прошлым. Корни уходят туда, где все было переплетено, разрублено и запутано вновь. И Артур, и тот, кто стоит за ним, действуя против династии Фильфиневичей, сами того не зная, являются лишь массовкой в той затянувшейся тысячелетней войне, которую мы с Фиалкой ведем друг с другом и с Вселенной.

С-с-сука…

Примерно на половине пути начинает кружиться голова. Но я и тогда не торможу. Потому как любовь — это не слова, а действия, которые стоят за ними. Ради Фиалки я готов не только убить, но и умереть. Прикладывая еще больше усилий, продолжаю подниматься.

Сердце тарахтит. Кровь стучит в висках. Страх оседает на губах металлическим привкусом. Жарко, кожа липнет от пота. Сорвавшийся было ветер сдувает самые тяжелые капли в стороны.

Господи…

Еще чуть-чуть. Еще немножко. Еще. И еще.

Достигнув вершины, не пытаюсь скрывать крупную дрожь, что на пике эмоций бьет тело.

Я все еще монстр. Все еще зверь.

Не справляюсь.

Отругать бы Шмидт за то, что так попалась… Если бы мог говорить, так бы и сделал. Но говорить я не мог.

А по действиям, которые о любви… Я ее и обнять, и раздавить, чтобы не осталось, что терять, хочу.

Минуту назад ведь треснул мир и вот только-только сошелся заново, что еще я могу чувствовать?

Она жива.

Господи, она жива… Господи…

Успел. Господи, я успел. Первый раз я успел.

Заливающие мой организм волны радости столь мощные, что я едва не сваливаюсь с чертовой лестницы.

Я все еще зверь. Все еще зверь, но… Странный хриплый звук покидает мое нутро, когда я, пользуясь тем, что Лия привязана к перекладинам, наклоняюсь, чтобы коснуться ее лица своим.

Прикрываю веки и втягиваю запах. Прохладный и слабый, но тот самый родной, что одинаково хорошо вырывает меня и из ярости, и из боли.

Дыхание сбивается, моя чертова грудь попросту не вмещает всех переживаемых чувств. Все вокруг исчезает: ни высоты, ни ветра, ни угрожающе скрипящих перекладин, ни валяющегося где-то там, внизу, полудурка-маньяка. Тридцать метров над уровнем земли, держусь за счет одной руки и двух полувялых ног, а ощущаю себя так, словно, мать вашу, умею летать и в случае чего не разобьюсь.

Фиалка жива. В моих руках. Это самое реальное. Самое важное. Ярость, боль, страх — все уходит, уступая место тому, что я боялся больше никогда не почувствовать. Счастье. Такое неистовое и вместе с тем такое хрупкое и дрожащее, что от него рвется сердце.

Однако долго простоять не получается — Шмидт что-то мычит сквозь кляп и слегка толкает меня телом.

Тогда-то я что-то ощущаю… Ощущаю физически… И допираю, наконец, что ни хрена еще не в порядке.

Поспешно распахиваю глаза, и мутный взгляд Фиалки бьет меня в самую

Трясущимися пальцами задираю накинутую на щуплую фигурку Шмидт ту самую безразмерную белую футболку, которая, словно стяг, вывела меня к ней сквозь мрак.

То, что я вижу под ней — это столкновение с айсбергом. Из груди весь воздух выбивает — там, блядь, просто что-то взрывается. По венам растекается пекло.

— Пиздец… — выдыхаю со скрежетом.

Под футболкой целое, мать вашу, сооружение — гребаная самодельная взрывчатка. Плотно прижатые к коже Лии пластины напоминают чертов панцирь. Многочисленные проводки переплетаются столь же тесно, создавая сложный узел, который не оставляет иллюзий на то, что это устройство можно быстро снять — одно неверное движение, и механизм сработает. Часть кабелей расходится в стороны, а часть идет к прямоугольнику с таймером. Красные цифры показывают время. И оно утекает. Часто мигает, отсчитывая наши последние мгновения вместе.

Двадцать секунд…

Девятнадцать…

Восемнадцать…

Господи, если бы нам вдвоем нашлось место в аду,

я бы согласился на тысячелетия в нем.

Семнадцать…

Шестнадцать…

Пятнадцать…

Глаза жжет. Это из-за долгой неспособности совершить естественное движение век. А еще из-за поднявшегося из глубин души едкого дыма сгоревшей надежды. Закоптился по полной. Все внутри покрыто липкой, как чертов мазут, гарью.

Но сдаваться нельзя. Нельзя.

Вдох, и воздух заполняет грудь, распирая ребра. Вены гудят под напором свежего адреналина. Доведенная до безумия зверюга аккумулирует силы. Все, которые есть. Задействованы даже скрытые резервы. То, о чем я не подозревал.

Когда моргнуть все же удается, кажется, что это чертово действие сопровождает скрип. Скрежещут проржавевшие механизмы.

Помутневшим взглядом по лицу Лии скольжу.

Нет, я не буду выходить за пределы сознания, дабы запомнить незримое. Не буду думать о том, что впереди новое воплощение и эти гребаные попытки найти ее среди толпы. Не буду прощаться.

На хрен.

Сердце сжимается и трансформируется в самый мощный двигатель, когда вижу, как из глаз моей воинственной Фиалки льются слезы.

Вытаскиваю у нее изо рта кляп, едва в голову приходит мысль, что он причиняет ей боль.

С-с-сука… Что за безалаберное промедление? Я настолько в себе уверен? На счету ведь гребаные секунды!

— Дима… — шепчет Лия хрипло.

— Держись. Это приказ.

Голос собирательный. Сильный. Насыщенный. Густой и плотный. Не громкий, но на тона два выше, чем у Фиалки. Она его помнит.

Я, блядь, не желаю слышать слов прощания.

Поняв это, Лия начинает молиться, повторяя тот псалом, который когда-то стал первым, что я от нее услышал.

— Господь — пастырь мой… Я ни в чем не буду нуждаться… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…

«Ну и где этот Бог? Сейчас, когда он так нужен! И не как проводник в рай, а как тот, кто может вмешаться здесь и сейчас!» — думаю я, стараясь не таращиться на неуклонно утекающее время, а изучать чертовы провода.

Сука, как это все раскатать?!

Какого хрена в айтишнике не учат обезвреживать бомбы?! Вот была бы реально полезная фича.

Шарю по карманам, хотя сам не понимаю, что ищу.

Лия продолжает читать молитву. Всегда так делала. Какой бы веры ни придерживалась, оставалась глубоко набожной. Столь же незыблемо я верил только в себя — в крепость тела и силу духа.

Может, в том и суть проблемы?

Когда дух сломлен, не из чего эту силу черпать. Пустота не дает опоры, от нее невозможно оттолкнуться.

На одном зверье не вывезешь.

Нужно верить в Бога. Нужно впускать в тьму свет.

— Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…

— А надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы; потекут — и не устанут, пойдут — и не утомятся[1], — перекрываю Фиалкин шепот с невесть откуда взявшейся убежденностью, что будет у нас с ней еще как минимум один рассвет.

То ли поверив мне, то ли вспомнив, откуда я эту молитву знаю, Лия замолкает.

Я нащупываю ключи и вдруг вспоминаю о Тохином подгоне — вмонтированном в брелок складном ноже.

Поспешно выуживаю связку и раскрываю лезвие.

— Боже, Дима… — голос Лии дрожит. Глаза все еще расширены от ужаса, но вместе с этим в них появляется надежда, которая нужна не только ей, но и мне. — Что ты собираешься делать?

— Обесточить эту хренотень, что еще? — выдаю я грубо.

Просто не могу иначе. Любая слабость сейчас под запретом.

— Но это ведь рискованно! — паникует Шмидт. — Ты понимаешь, что творишь?!

— Чего ты нервничаешь? Вариантов всего два: либо оба выживем, либо вместе умрем.

— Нет, Дима, нет! Уходи! — кричит Лия, мотая головой и заливаясь слезами. — Спасайся!

Я же, будучи обладателем выебанных вдоль и поперек нервов, умудряюсь с надрывом накрыть:

— Думаешь, мне это надо?!

Этого достаточно, чтобы разорвать напряжение.

И мы замираем. На доли секунды. Но и их достаточно, чтобы обменяться любовью, как ударами молний. Ведь в нашем случае это чувство не имеет ни хрена общего с нежностью. Оно острое, упрямое и агрессивное. Яростно нападает, проникает в самую глубину и, мать вашу, приносит ни с чем не сравнимое болезненное удовольствие, которое хочется одновременно отвергнуть и удержать навсегда.

Вдох-выдох.

И я уже ровным тоном с хладнокровным нажимом давлю:

— Мы вместе. До конца.

Сразу после этого заявления переключаю внимание на провода.

Красный. Синий. Желтый. Фиолетовый. Зеленый. Коричневый.

С-с-сука… Какой?!

Пять секунд…

Вашу мать.

Четыре…

«Если это все происки каких-то высших сил, то логичнее всего выбрать…» — бросаю мысль прежде, чем она полностью переходит из подсознательного в сознательное.

Три…

Резко отделяю фиолетовый кабель от остальных и прикладываю к нему лезвие.

Собственное сердце в этот миг ощущается капсулой с ядерным зарядом. Стань давление хоть на дробь выше, взорвется раньше чертовой бомбы.

Две…

Пульс, бешеный и оглушительный, грохочет по венам, как поезд по раздолбанным рельсам.

Один…

Режу.

И… секунда застывает.

Черт, черт, черт!

То? Не то?

Таймер тухнет.

— Господи… — выдыхаю вслух. — Спасибо!

— Все? Это конец? Она обезврежена? — тарахтит взбудораженно Лия. Ее голос дрожит и срывается. Она явно все еще боится того момента, когда реальность опровергает надежду. — Мы не умрем?

— Не умрем, — подтверждаю отрывисто и сухо.

Но, если честно, я и сам не верю, что стандартный ход событий нарушен.

Я помню о своей клятве. Знаю, что не должен больше прикасаться к Фиалке.

Но потребность так велика… Взращенный ранее зверь беснуется и жрет мне нутро, алчно требуя награды.

Ветер нарастает.

Все шатается. Даже вода в резервуаре плещется, словно живая.

Мы с Фиалкой тоже трясемся. И это не просто подрагивания.

Это рев. Это гул. Это ебаный катаклизм, от которого гремят все внутренности.

И все же я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в последний, сука, раз. Как же это, мать вашу, жестоко!

Я прижимаюсь ртом к губам своей Фиалки.

Это та же последняя секунда перед взрывом. Мой последний вздох. И я заберу его, чтобы сохранить навек, чего не могу сделать с самой Лией.

Господи, если бы нам вдвоем нашлось место в аду, я бы согласился на тысячелетия в нем.

Только бы с ней. Только бы вместе.

Отчаяние, боль, вина, злость, признание, тоска, преданность — вся наша история собирается в горькую микстуру. Мы принимаем ее добровольно, словно яд, который из-за своей насыщенности не может быть панацеей. Заливаем в сердца, пропускаем через кровеносную сеть и наполняем каждую чертову клетку.

Жаль, что эти чувства ни в одну молитву не облечь.

Я бы молился.

Господи, будь такая возможность, я бы не вставал с колен.

Отрываюсь от губ Лии, и буря тут же стихает. Настолько тихо становится, что кажется, будто все умерло, оставив нас в этом безжизненном мире одних.

Лишь через минуту, всю длительность которой мы с Фиалкой не разрываем интенсивного зрительного контакта, территорию усадьбы заполняют полицейские машины, а с ними и различного рода звуки — вой сирен, шум моторов и суета голосов.

Пока я развязываю Лию и помогаю ей спуститься, опера пакуют в автозак Артура. Сначала удивляюсь тому, что этот подонок сидел и ждал, пока его повяжут, а потом вижу рядом Шатохина и все понимаю.

Шмидт сепарируется, едва оказываемся на земле. Сепарируется с такой скоростью, словно ее, блядь, вызвали в другую реальность.

Не остается ничего другого, как отпустить. Но прекратить смотреть в ее сторону не могу, даже когда подхожу к Тохе.

— Че? Как? — толкает тот после стандартного рукопожатия.

Взгляд мой, конечно, перехватывает. Тоже таращится на Лию. Очевидно, делает какие-то выводы. Если они и касаются меня, то в данный момент похрен. Старую роль примерять не буду. Я себя исчерпал.

— Порядок, — заверяю угрюмо. Прячу ладони в карманы брюк и, игнорируя вой зверюги за грудиной, в очередной раз на Фиалку смотрю. — А ты тут каким чудом нарисовался?

— Да вот, помогаю Кощея из мира людей обратно в сказку оформить, — отмахивается Тоха лениво, с едва заметной усмешкой.

— Этот Кощей грохнул двух человек, — напоминаю я мрачно.

— Собственно, эти два трупа мне уснуть и не давали. Приехал к тебе, иду по маякам, смотрю — между деревьев какой-то окровавленный дрыщара прет. Я, естественно, подохуел слегка. Замер, наблюдаю. А он, сучара, уже грузится в тачку. И явно не за хлебом. С концами стрекача дает. Баулы какие-то за собой тянет, — расписывает Тоха неспешно с перерывами на курево. — Ну, я думаю: «Ку-у-уда? Сначала заобщаемся!».

Не могу не хохотнуть, хоть сердце и ноет.

— Знаю я твои общения. Полкабины счесал? Или всю?

— Первая половина за тобой, — ухмыляется Шатохин, затягиваясь. — Я только финальные штрихи добавил.

По его же инициативе стукаемся кулаками.

Наверное, можно сказать, что мне все-таки удается влезть в шкуру современника, хоть она и ощущается чужой.

Но едва я слышу взвинченный голос Лии, раскуроченное нутро вновь наружу лезет.

— Со мной все в порядке! — убеждает она спецов скорой помощи. — Говорю же, я цела! Вам, что, заняться больше нечем? Спасайте тех, кому это действительно нужно! А мне помощь требуется лишь затем, чтобы освободиться от бомбы, — объявив это, задирает футболку. При виде взрывчатки и медики, и полицейские резво сдают назад. — Не волнуйтесь, она деактивирована, — успокаивает их Фиалка. Излишне мило улыбается, прежде чем добавить: — Наверное.

— Девушка, девушка… — тараторит один из сотрудников полиции, жестами препятствуя ее продвижению. — Вас как зовут?

— Лия.

— Отлично. Лия, вы должны оставаться на месте, пока вас не осмотрит наш сапер, окей?

— Пф-ф-ф, — пыхтит Фиалка возмущенно. После вздоха с недовольством, но соглашается: — Окей.

— Отлично, — повторяет полицейский.

— Только пусть кто-то даст мне телефон, — выдвигает Лия следом. — Мне нужно позвонить бабушке.

— После того, как вас осмотрит сапер, — упорствует опер.

Шмидт снова фырчит.

— Вы, блин, не шутите?! Если Ясмин сюда приедет, нас с вами никакой сапер не спасет!

Не собирался больше приближаться, однако понимая, что она не уймется, подхожу и протягиваю свой мобильник.

При виде меня Шмидт смущается — опускает взгляд и притихает. Но трубу все же принимает.

— Спасибо.

Киваю и отхожу, чтобы не мешать, еще не зная, что больше мы не скажем друг другу ни слова, потому как телефон она вернет через Шатохина. У водонапорной башни к тому моменту собираются все жители усадьбы — господа и рабочие. Только кур и свиней для полноты картины не хватает.

— Какой ужас… — шелестит без остановок мать, то и дело хватаясь за сердце.

Альбертина Адальбертовна скупо рыдает в платок.

— Я не знала… Клянусь, я не знала… Я бы никогда… Никогда не подумала бы, что Артур способен на такое…

Лицо отца напоминает камень. Ни один мускул не дрогнет. Лишь губы периодически поджимаются, словно он пытается удержать внутри не только слова, но и чувства.

Услышать какие-либо комментарии от него мне доводится вечером. Войдя в коттедж, он первым делом удивляется, что мы с Тохой и Прокурором трезвые. А потом, заложив руки за спину и понурив голову, принимается расхаживать по гостиной.

— Раскололи Артура, — сообщает папа убитым тоном. — Мотивацией для живодера послужила не только смерть сестры, но и деньги. Ну и, как я понимаю, с головой там тоже не все в порядке. Хоть официального заключения от клинических психиатров еще нет.

— И кто его науськал? — задаю главный вопрос.

Отец явно тянет с ответом.

Из угла в угол ковер раскатывает, прежде чем буркнуть:

— Чернецкий.

Невесело хмыкаю.

— Это тот усатый, с которым ты на юбилее целовался в десна?

— Мы служили вместе! — обороняется папа, пытаясь задавить меня авторитетом. — Он мне дважды жизнь спас!

— Как же так?.. — роняю я с некоторой долей иронии. — Что изменилось?

Отец разводит руками.

— Черт его знает! Похоже на то, что, засадив в тюрьму Марка, надеялся очернить нашу семью, испортить репутацию, развалить бизнес… Конкуренция, мать ее!

— Тогда ваш охранник должен был прекратить резню после «смерти» дяди Марка, разве нет? — отмечает Прокурор.

— Он и должен

— Охренеть история, — заключает Прокурор.

Я поднимаюсь.

— Эй, молот? — окликает меня Тоха. — Ты куда?

— Спать.

Молот, блядь. Я бы очень хотел быть и дальше просто клоуном. Но так или иначе, скрытой ковкой в каждой моей мысли остается Фиалка. До смерти.

И слава Богу, что она жива.

[1] Книга Исаии, 40:31.

_______________

Девчонки, спасибо за космический отклик и просто за то, что вы здесь

Сегодня максимальная скидка на историю Прокурора и Сонечки "Люби меня": https:// /shrt/VBl2

— Подыграешь мне? Я заплачу. Деньги от него мне не нужны. Но как отказать, если я всеми силами хочу продлить общение? — Что делать? — уточняю сдержанно, тщательно скрывая, что готова ради него буквально на все. — Как тебе помочь? — Притворись моей девушкой. ____ Он не заводит серьезных отношений. С ним может быть только секс. И то, нужно еще постараться, чтобы тебя заметили. Ведь общается Александр Георгиев только с избранными. Обычных людей для него не существует. Меня тоже. Пока жизненные обстоятельства не сталкивают нас во второй раз. А в первый… В первый я в него безнадежно влюбилась. Но об этом нечего рассказывать. Есть ли у меня шанс добиться взаимности сейчас?

Тихое, почти гуманное расставание убедительнее смерти.

Три недели спустя

Опыт прошлых жизней — это как скиллы[1], которые ты постоянно носишь с собой, но не имеешь права использовать.

Трэш, не правда ли?

Существовать в этих рамках — тот еще квест, я вас уверяю.

— Рубка с ебанутыми экстремистами? Серьезно? Чувак, ты ведешь себя так, словно ты бессмертный! Че за зверь у тебя по чердаку ходит? Может, он тебе мозги сгрыз? Але! Срочное сообщение: твоя долбаная кукуха улетела и свила гнездо где-то в параллельной Вселенной! — ором гасит меня Тоха.

— Просто пытаюсь вернуться к своей ублюдочной жизни. Хотя бы номинально. Чтобы мой зверь не превратился в одержимого монстра, требующего похитить Шмидт и запереть ее в подвале, — раскидываю без каких-либо эмоций.

После одной из кровавых стычек домой пешком фигачим. Ни один из нас не в состоянии сесть за руль. Протрезветь? Даже не пытаемся. Тащим с собой пузырь вискаря и, передавая из рук в руки, прямо из горла лакаем огненное пойло.

Солнце давно встало. Реагируя на его активное проявление, флегматично морщусь.

Я в апатии — драка выкачала все лишнее. Пока Шатохин продолжает горланить, оглушая бескрайнее пространство, лениво поправляю висящий соплей оторванный карман пиджака. Когда он, что естественно, не встает на место, с тем же равнодушием сдираю окончательно и выбрасываю в кусты.

Моя больная любовь остается страшной тайной. Тщательно скрываю ее ото всех. Но перед Тохой, так уж получается, не впервые за последний месяц выворачиваю душу. Вероятно, все дело в том, что его неприятие подобного рода чувств подпитывает мое собственное презрение к себе.

— Может, на тебе порча? Может, Фиалка тебе трусы в чай макала?! — предполагает лось злобно. — Че ты так зациклился?! Ты-то!!!

Как бы дико это ни звучало, но я смеюсь. Хрипло, с горечью, но смеюсь. А мгновение спустя, растрепав пятерней гриву, смахиваю с лица накатившую усталость.

— Заткнись, — выдыхаю обессиленно, но жестко.

— А какого хуя ты… — пытается продолжать Тоха.

И меня не на шутку подрывает.

— Заткни. На хрен. Свой. Рот.

Разбомбив воздух словами, перехожу на язык силы — хватаю друга за барки. Прежде чем Шатохин включается, со всей яростью луплю головой в лобешник.

Глухой хруст. Низкий стон. Отборный поток мата.

И отсутствие заслуженной сдачи. Это разочаровывает.

— Ебаный ты, сука, олень! За что?! — рявкает Тоха, надвигаясь, но по факту в его глазах больше удивления, чем агрессии.

Конечно же, я осознаю, что враг — не он, а я сам. Тот самый неупокоенный зверь, что неотступно требует свободы.

— Прости. Я дебил, — роняю убито.

Тоха не отвечает. Грубо оттолкнув меня, раздраженно поправляет воротник кожанки. Столь же сердито утирает сочащуюся из носа кровь.

— Псих, блядь, — рычит между рваными вдохами. — Все вы, вмочаленные, тупые дегенераты!

Что тут скажешь?

Мрачно наблюдаю за тем, как мечется Шатохин — дергает распахнутые полы куртки, пинает скопившийся на обочине гравий, выдирает ветки колючего шиповника.

— Дегенераты, — соглашаюсь, когда он, тяжело выдыхая, наконец, замолкает. — Дружба, как и любовь, — это, блядь, вообще не про удобство. Настоящая дружба почти всегда где-то давит, поджимает, натирает. Но в том и фишка: близкими становятся те люди, которые все наши косяки, загоны, выходки и срывы принимают, как свои.

Тоха задумывается. Видно, что мои слова его задели. Но мы не были бы собой, если бы не прикрывали уязвимость сарказмом.

— Ебать, ты Сократ, Люцифер, — хмыкает он. Подбив носком туфли очередной камешек, смотрит куда-то вдаль. — Ты когда-нибудь катался на комбайне? — спрашивает чрезвычайно спокойно и совершенно, мать его, неожиданно.

Прослеживая за его взглядом, замечаю пашущую в поле подсолнухов массивную махину.

— Даже не думай, — отрезаю сухо, уже понимая, что все слова будут бесполезны.

— Как ты там сказал? Принимаем все выходки? — ухмыляется лось. Я, мать вашу, буквально вижу, как в его башке дозревает абсолютно идиотская идея. Похлопав меня по плечу, добавляет: — Ну заебца, что мы так четко друг друга понимаем, — с этими словами он сходит с трассы и уверенно пиздует через поле к комбайну.

Я, безусловно, следом иду. Потому что, будь проклят этот гребаный день, дружба превыше всего.

— Эй, дед, — орет Тоха, привлекая внимание хмурого комбайнера. — Дай покататься, дед, — налетает, словно тот — его старый знакомый. Очумевший от такой наглости старик подтормаживает с реакциями. Но отрихтованную рожу лося это нисколько не смущает. Вцепившись в поручни, он уже взбирается на ступеньку комбайна. — Давай, не жмись. Мечта детства, понимаешь? Пару кругов, и верну твою махину.

Минута молчания.

Нет, никого не поминаем — просто мужик смотрит на нас как на полоумных.

— Иди ты на хрен! — выдает по итогу.

Но Тоха, что характерно, не унимается.

— Да ладно тебе, дед! Пятихатку на лапу даю! О, и полбутылки

Старик фыркает, окрещивает нас шантропой бандитской, но кабину покидает. Мы резво заскакиваем внутрь, сменяя его. Через пару минут, как чемпионы сельхоз-ралли, поднимая неимоверные тучи пыли, рассекаем по полю. Кабина грохочет, мотор ревет, жатка мотает, а Тоха, перекрывая весь этот адский шум, горланит: «Мечта сбывается!».

Сцена эта, конечно, ничуть не круче культовой волчьей из «Ну, погоди!». Раскручивая баранку комбайна, я от души ржу, но где-то глубже жжет тоска. Возможно, ее воспаление провоцирует та самая песня, которую мы с Тохой орем в два голоса:

Мечта сбывается и не сбывается. Любовь приходит к нам порой не та. Но все хорошее не забывается. А все хорошее и есть мечта[2].

В этот момент, как по заказу, к полю подкатывает вызванный ранее Прокурор. Опустив окно, поверх солнцезащитных очков со своим фирменным покерфейсом наблюдает за тем, как мы с Тохой выпадаем из комбайна, расплачиваемся с дедом и, словно герои третьесортного экшна, скачем через поле к дороге.

— Это что, блядь, за фермерский рейв? — любопытствует друг безо всякого энтузиазма, едва мы забираемся в тачку. — Вы, дубины, совсем долбанулись?

Я вопросы игнорирую. Утыкаясь в панель управления, сбрасываю настройки кондиционера до арктического режима и увеличиваю обдув. С кайфом откидываюсь на спинку сиденья.

— Почему сразу долбанулись? Целину поднимаем, — толкает Тоха невозмутимо.

— Это ты о подсолнухах? На полях, которые видели больше тракторов, чем ты учебников? — язвит Прокурор. — В мозгах у тебя целина.

* * *

Вечером, что не редкость, сталкиваюсь с Фиалкой. Мало того, что в академии на каждом углу натыкаемся друг на друга, так еще и в общей тусовке постоянно пересекаемся. Она дружит с Лизой и Чарой, и хоть те не контачат между собой, все трое подозрительно часто оказываются вместе.

В большинстве случаев Шмидт делает вид, что меня не существует, но иногда я ловлю ее взгляд. Этот момент всегда внезапен, будто случайная вспышка света в темноте. В глазах Фиалки есть все: боль, которую она упрямо носит в себе, злость на то, что я здесь, и что ей это небезразлично, непреодолимая ненависть, жгучая любовь и память о каждом из тех шести раз, когда ее сердце разрывалось из-за меня.

И пусть она никогда не скажет об этом, я знаю, что ее мир без меня столь же пуст, как и мой без нее.

Что же до клятвы, которая стала новым проклятием, я взял за правило при встречах с Лией вести себя как конченый ублюдок. Вот и все, что я делаю, чтобы слезть с этой гребаной вечной любви.

— Шмидт, — выбиваю вместо приветствия, когда во время очередной сходки удается поймать ее одну в полумраке кухонной зоны. Слава всем небесным силам, ни одна шкура не догадывается, каких трудов мне стоило незаметно просчитать этот маневр.

— Фильфиневич, — отражает Фиалка мне в тон.

Стоим вдвоем у холодильника. У каждого конкретный запрос. Но ни один из нас не пытается его реализовать.

Отыгрывая свою убогую роль, даю глазам волю шарить по Лие с голодной наглостью: высокие толстые косы, готический мейк, связка стремных талисманов на шее, блестящий, как шапочка из фольги, топ, рваные, но ни черта не модные джинсы.

— Смотрю, ты сегодня прям вся в своем стиле: безвкусица с претензией на оригинальность.

На хрена я это говорю? Зачем снова лезу? С какой целью пытаюсь задеть? Почему, мать вашу, не получается просто держаться подальше?!

— А ты, я смотрю, взгляда оторвать не можешь, — парирует Фиалка со снайперской точностью.

Не в бровь, а в глаз. Не могу.

Как раньше умудрялся отрицать, насколько она красива?

Додик, блядь.

— Мне нравится, что ты так стараешься, Дима, — продолжает Лия, жертвуя на мое уничтожение свою самую обаятельную улыбку. — Я даже благодарна тебе за то, что ты такой придурок. Так проще тебя презирать.

Кривлю губы в ответной гримасе.

В моменте ненавижу все на свете: примитивную современную музыку, говенное освещение, бездушный дом и, блядь, самого себя. Но не ее. Увы, не ее.

— В таком случае советую записаться на какие-то курсы по адекватному стилю, чтобы на тебя не только я обращал внимание, — хамлю, не в силах остановиться.

Внутренне же весь сжимаюсь. Током прошивает, когда вдумываюсь в брошенное, как перчатка, предложение.

Лия Шмидт — богиня бунта. Ее дерзость — это своего рода искусство. Я восхищен, признаю. Я, черт возьми, тащусь от ее токсичного снисхождения к моим буржуазным повадкам. Что если кто-то и правда нарушит эту уникальность? Быть личностью в обществе однотипных ботов — это, мать вашу, вызов. Стадо всегда посягает на свободу, пытается сломать, принизить и, в конечном итоге лишив исключительности, обтесать под примитивную норму.

— Ты уверен, что тебе реально понравится, когда на меня кто-то, как ты говоришь, обратит внимание? — роняет Фиалка с той самой издевательской улыбочкой, от которой у меня, как по волшебству, всегда перегорает предохранитель.

Твою ж мать!

В моей душе растет ураган. Ревность, уязвленное самолюбие, гнев — все сбивается в месиво. И эти яростные чувства настолько сильны, что практически неконтролируемы.

— Есть такие смертники? — швыряю свирепо.

— Вас, Дмитрий Эдуардович, это ебать не должно, — отвечает Лия с несвойственной ей грубостью и столь же нехарактерной крайней степенью вежливости.

Разносит. Вдребезги.

Влепи она мне пощечину, эффект был бы менее разрушительным. Стою с отвисшей челюстью, пока эта, блядь, богиня гордо удаляется с поля боя.

— Ушлая твоя морда, — выводит меня из транса выросший по другую сторону барной стойки Прокурор. — Ты забыл, за чем шел? Спешишь как на суд. Где мое пиво?

— Это я-то ушлая морда? — подхватываю, без суеты втягиваясь в привычный фарс. — Знаешь, когда болгарин родился, еврей перекрестился[3].

— У еврея просто опыта маловато, — вставляет примкнувший к Георгиеву Тоха.

Присвистываю, чтобы показать, будто возмущен его наглостью.

— А вот это ты, сынок, зря, — заявляю с шутливой угрозой. Вытаскиваю из холодильника бутылки и со стуком ставлю на стойку перед братвой. — У бати столько опыта, поделись только — весь мир охуеет, — заряжаю внушительно, попутно срывая с тары крышки. — Лакайте, уроды, — приглашаю любезно.

Пока мы страдаем херней, Шмидт возится с подросшими щенками. Хотел выбросить их, ей назло. Но не смог. Сука, конечно, не смог. Она это понимает и, как ни странно, ценит. Когда встречаемся взглядами, вижу в ее глазах благодарность и неподдельную радость. Эти чувства рождают внутри меня ответную бурю. Сердце в ней захлебывается, когда приходит напоминание, что мир без Фиалки не имеет смысла, вкуса и красок. Все равно, что находиться под толщей воды — как ни

* * *

Вроде бы не выпускаю трубу из поля зрения, но звонок от Лии каким-то образом умудряюсь пропустить.

Вижу ее имя на экране, и сердце останавливается. Несколько долгих секунд кажется, словно планета перестала вращаться, а уже через миг, когда движок с силой бомбит по ребрам, что она слетела с орбиты.

Она звонила. Значит, я ей нужен. Хоть немного. Хоть как-то.

Перезваниваю — не отвечает. Тогда я, естественно, отслеживаю ее маячок и срываюсь по адресу.

Сука, есть у нас в городке один клоповник, где воздух пропитан венерическими заболеваниями, а липкие стены служат мемориалом нерожденным детям. И, конечно же, именно там я свою анархистку и нахожу.

Выцепив ее на танцполе, на страхе без церемоний предъявляю:

— Ты звонила?

Плевать, что рядом с Лизкой, которая вряд ли представляет угрозу для моего измочаленного эго, ошивается охреневший при виде меня Чара. Не до него, блядь, когда все тарахтит внутри от взрывающихся одна за другой эмоций. Чтобы удержать эти фейерверки под контролем и не дать ни единому вырваться наружу, хуеву тучу усилий прикладываю.

— Не-е-ет, — тянет Лия со смехом, от которого за моей грудиной все переворачивается. Она явно наслаждается, пытаясь выставить меня идиотом. — Я тебе не звонила.

Что еще за херня? Шмидт решила отравить мне жизнь еще и разрушенной надеждой?

Ничего не могу поделать: обманутый зверь впадает в разрушительную ярость. На уме у монстра одно — похитить. Украсть, если не Шмидт, то хотя бы ту самую последнюю секунду. Украсть и перепрятать. Крайняя уже теряет свою свежесть.

— Да, звонила. Хватит играть, — высекаю, давая понять, что не отступлю. — Идем, давай, — требую взбешенно. — Я что, зря ехал?

— Да, ты зря ехал, — бросает ехидно, лишь бы меня позлить.

Ведь уже в следующее мгновение она прощается с Лизой.

Игры продолжаются?

Выходим. Садимся в машину. Я завожу двигатель, но не спешу трогаться.

Поворачивая головы, сходимся взглядами. Ее — пристальный, глубже и внимательнее, чем я привык, — скользит по моему лицу. Неторопливо, словно растягивая отмеренное нам время, она изучает каждую черту. Столь же медленно по моему телу разливается дрожь — мелкая, но плотная, предательская. Она зреет где-то в груди, затем опускается ниже, растекаясь по рукам и ногам электричеством. Уверен, она это замечает. А потому задерживается еще дольше, чтобы впитать.

Напряжение сгущается. Воздух становится плотным, почти осязаемым.

Мы разрываемся между желанием прикоснуться друг к другу и страхом, что это прикосновение разрушит нас окончательно.

Хочу сказать что-то. Сука, хоть что-нибудь, что прервет это гребаное молчание, но слова собираются в горле комом. Да таким, что не протолкнуть.

Тишину вспарывает Лия.

— Насчет Чернецкого и Артура… Это так странно…

А для меня странно, что она вдруг пожелала говорить серьезно, без привычных колкостей. Не то чтобы я против. Но конкретно эта тема сейчас интересует мало.

Она тупо неприятна. Вызывает безотчетную тревогу.

В тело будто входят невидимые крюки и, подцепляя нервы, тянут вместе с кишками наружу.

— Если не брать во внимание ряд поступков, — выдерживает паузу, словно бы подбирать слова ей тоже непросто, — прямо роковое совпадение, что кто-то решил уничтожить репутацию семьи Фильфиневич, как это было в тысяча девятьсот тридцать седьмом.

— А по-моему, все как раз предсказуемо, — сипом, с теми же остановками выражаю свое мнение. — Мне даже кажется, что не все задействованные лица осознают свою мотивацию. Те же происки злой силы.

— Почему злой? — тут же реагирует Лия.

Спешно и достаточно резко.

Я отворачиваюсь. Глядя в лобовое стекло, прикусываю губы и качаю головой.

— Я не знаю, — даю неопределенный, но честный ответ.

Когда вновь смотрю на Фиалку, она опускает взгляд.

— Я видела эти сенсационные выпуски про подземелье и лабораторию с веществами. Их крутили на всех каналах. И в интернете полно записей, — бормочет едва слышно, продолжая разглядывать свои подрагивающие руки. — Как у вас с бизнесом?

— Все в порядке, — отмахиваюсь с некоторой долей раздражения. Ведь это не то, что я хотел бы обсуждать. Это не то, что лично меня заботит. В порыве добиться какой-то определенности, получить хоть что-то, иду на радикальные меры: — Думаю, пришла пора сжечь все, что связывает нас с прошлым.

Рассчитываю, что Лия воспротивится.

Хочу увидеть злость в ее глазах. Хочу услышать в голосе ярость. Пусть бы раскричалась, ударила, впилась в меня когтями… Выдрала бы все, что гниет в моей душе!

Но вместо этого она втыкает в эту рану нож своим, сука, безропотным согласием:

— Думаю, да. Пришла.

Голос тихий, спокойный, почти смиренный. И в этом смирении — то, что пугает сильнее всего.

Она уже приняла то, от чего я бегу.

В эту секунду мне хочется кричать самому. Встряхнуть ее, вывести из этого странного состояния. Заставить бороться! Я готов к гневу и ненависти. Но, мать вашу, я ни хуя не готов к безразличию. Эти чувства, а точнее — их отсутствие, разрушают внутри меня все. Даже то, что привык считать нерушимым.

Сердце, начиная колотиться быстрее, отбивает похоронный марш.

Но я не даю заднюю. Просто потому что не привык.

Вывожу машину с парковки и направляюсь в сторону дома, ощущая, как с каждым пройденным километром подбираюсь к собственноручно вырытой могиле.

Коттедж встречает нас темными окнами.

Остановив машину, какое-то время еще сижу, крепко сжимая руль и вслушиваясь в шум остывающего мотора.

Собираюсь с силами.

— Пошли, — командую, в конце концов, сурово.

Выхожу и, не оборачиваясь, иду к дому. Судя по приглушенному хлопку второй двери, Шмидт тоже не задерживается.

Уже на ступеньках синхронизируемся. Вместе поднимаемся. У двери, как и положено, пропускаю ее вперед. Лия переступает порог, следом я. Дверь захлопывается. И на миг все исчезает в темноте прихожей.

Вдох. Выдох.

Щелкаю выключателем, и свет заливает пространство. Увы, с ним не становится легче. Мрак рассеивается, но эта звенящая тишина… Она, мать ее, только плотнее становится. Слов больше нет. Все, что можно было сказать, либо проглотили еще в машине, либо растеряли по дороге сюда.

Молча ухожу в кладовку. Достаю все, что собирал после ухода Лии, и тащу на задний двор.

Разматываю простынь. И вот она — картина. Та самая. Мы на ней такие живые и настоящие. Полные этой проклятой любви, которая сожгла нас изнутри. Тогда мы были счастливы. Или думали, что были.

Секунда. Другая. Я не медлю. Просто позволяю себе один последний взгляд, прежде чем отпускаю портрет в чашу.

Стоящая рядом Лия вздрагивает, но

Беру жидкость для розжига. Лью щедро, будто этим пытаюсь утопить все то дерьмо, что скопилось в нашей жизни. Чиркаю зажигалкой, и пламя вспыхивает, охватывая полотно. Огонь жадно слизывает цвета, линии, фигуры. Наши лица… Они искажаются, исчезают, будто нас никогда не было.

Горит не только картина — сгорает что-то внутри меня. Что-то важное. То, что я долгое время пытался спрятать.

За картиной идут часы. Лия сама их в огонь кидает, еще до того, как догорает полотно, словно желая избавиться поскорее. Металл накаляется и начинает трещать, но я слышу лишь тяжелое дыхание Шмидт.

Дневник, письма, фотография, кольцо — один за другим предметы исчезают в пламени. Каждый гребаный раз, когда она бросает что-то в костер, я ощущаю, как истекает наше время.

— Все, — выдыхает Фиалка.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его различаю.

Она садится на цемент и, обхватив колени руками, смотрит на то, как догорает костер.

Я опускаюсь рядом.

Пламя трещит, вырывается вверх и отбрасывает на лицо Лии отблески. Позволяю себе любоваться ею.

— Почему это так больно? — спрашивает она, не отрывая взгляда от огня, в котором только что сгорела наша самая тяжелая жизнь.

Я отвечаю не сразу. Подбираю слова, чтобы объяснить, почему прошлое из жизни в жизни так отчаянно цепляется за нас.

— Потому что мы с тобой слишком эгоистичны. Не умеем прощать.

Мой голос хриплый, ломкий и влажный, будто у меня в легких кипит кровь.

Фиала качает головой, не желая соглашаться.

— Да, Ли, да, — убито настаиваю я, чувствуя, как внутри продолжает рваться на части. — Мы уничтожали друг друга. Все шесть раз. И этот седьмой — по тому же сценарию. Слова, поступки, ебанутая ревность и все, что получается после нее… Даже наше молчание разрушительно. Потому что мы никогда не говорим то, что важно. Держимся на искрах, пока не сгораем дотла.

Закрыв лицо ладонями, Лия прячется от всего, что я говорю. Практически сразу же ее плечи начинают подрагивать, и этот беззвучный плач ударяет сильнее, чем любой крик.

Я не могу отвести взгляда.

Ее слезы — мои. Ее боль — моя. Все настолько переплетено, что кажется, будто мы одно тело, которое просто не выдержало.

— Скажи… — шепчет Фиалка, когда ей, наконец, удается собрать себя по кускам. — Учитывая все, что у нас было… — глядя мне в глаза, она обхватывает себя руками и, продолжая подрагивать, растирает плечи. — Если вернуться обратно в первое июля этого года… Если бы у нас был еще один шанс… Ты бы снова помог мне устроиться в усадьбу на работу? Или сделал бы все, чтобы наши пути больше не пересекались?

Это самый простой вопрос, который она могла бы мне задать. Мне не нужно задумываться, чтобы отыскать ответ. Он уже есть. Всегда был.

Но прежде чем озвучить истину, мне приходится перевести дыхание, дабы не задохнуться от эмоций.

— Помог бы, — выдавливаю хрипло, не отрывая от Фиалки преданного, возможно даже обреченного взгляда.

Ее тело напрягается. Едва заметно, но я чувствую это всем своим существом.

Секунда тянется, как вечность.

Бесконечность до того, как она произносит:

— А я бы сделала все, чтобы избежать близкого знакомства.

Эти слова вонзаются в мою плоть как ножи. Каждый вскрывает рану, от которой я думал, что уже давно умер. Но нет. Боль оказывается свежей, хлещущей, распиливающей меня изнутри.

Лия стремительно поднимается на ноги. Кажется, будто боится, что если останется еще на мгновение, то не сможет уйти.

Я не двигаюсь. Едва ли не впервые не пытаюсь ее остановить. Лишь безжизненно смотрю, как ее силуэт растворяется в темноте, унося с собой все то ценное, что до этого момента еще оставалось во мне.

Это далеко не первое наше прощание. Седьмое. Но отчего-то именно это — тихое, почти гуманное расставание — убедительнее смерти .

Выжигает все.

Тело. Разум. Душу.

Ничего не остается. Даже радиоактивной тени от того, кем я был.

Лишь пустота. Ледяная. Черная. Мертвая.

[1] Скиллы — это навыки, умения или способности. Термин чаще всего используется в игровой среде для обозначения приобретенных или прокачанных качеств персонажа, которые помогают ему решать задачи или побеждать в игре.

[2] «Мечта сбывается», Юрий Антонов. Рекомендую прослушать всю песню — она действительно как нельзя лучше отражает настроение парней.

[3] Когда болгарин родился, еврей перекрестился — данная фраза использована исключительно в контексте художественного произведения и выражает характеры героев, их манеру общения и взаимные подшучивания, основанные на дружеской атмосфере. Она не направлена на унижение, дискриминацию или ущемление чьей-либо национальности.

––—–––

Это конец первой книги.

Как напишу первую главу второй части (разлука будет небольшой), напишу здесь всю информацию со ссылками. Пока здесь не прощаюсь, но всех благодарю

Сегодня большая скидка на одномник в жанре молодежной прозы: https:// /shrt/VnVL

Скромная девочка с самыми неправильными манерами. Неправильный парень с самыми нескромными возможностями. Он ей на половину друг, а на другую половину… кто? Они разделили год жизни. А потом одно неверное решение привело к катастрофе, которая выжгла между ними непреодолимую пропасть. Фон поблек, живые звуки утихли, чувства застыли, почва исчезла. Ничего не осталось. Яма. А там и девятый вал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге