Я тебя чувствую

Валентина Торкья

Я тебя чувствую

Original title: TI SENTO

All Rights Reserved © 2020, De Agostini Libri S.r.l., www.deagostinilibri.it

Texts: Valentina Torchia

ОформлениеМ. Фроловой

Дизайн обложкиЕ. Ефименко

© Золоева Л., перевод на русский язык, 2023

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Дорогая читательница, дорогой читатель, в романах обычно рассказываются либо выдуманные истории, созданные живым (или безумным) воображением автора, либо реальные – те, которые происходили на самом деле, даже если иногда это кажется совершенно невероятным.

Эдоардо и Аврора – главные герои романа, который ты держишь в руках, – до недавнего времени существовали только в моей голове, а с сегодняшнего дня, надеюсь, найдут место и в твоем сердце.

Да, обоих персонажей моей книги я придумала. Но в самой истории есть один реальный факт, хотя именно он и кажется самым неправдоподобным. Я имею в виду врожденную нечувствительность к боли. Это генетическое заболевание, которое может протекать в разных формах, но все разновидности этой патологии объединяет неспособность ощущать ни физическую боль, ни сильный холод, ни тепло. Это очень тяжелое заболевание. Часто страдающие им люди умирают в первые годы жизни.

Как научный журналист и популяризатор науки, я имею дело с историями многих людей. И одна меня буквально поразила. Героиню этой истории зовут Эшлин Блокер, она живет в США и страдает одной из форм врожденной нечувствительности к боли.

Поначалу Эшлин было трудно научиться существовать в собственном теле: когда не чувствуешь боли, ты не в состоянии понять, что может тебя поранить или даже убить. Но сейчас Эшлин двадцать лет. С помощью врачей и благодаря заботе семьи она справляется с болезнью.

Услышав историю Эшлин, я начала вынашивать идею, которая переросла в роман. А на эпизод, где Эдоардо опускает руку в кастрюлю с кипящей водой, меня вдохновил случай, который произошел именно с Эшлин.

Но история Эдоардо и Авроры – это роман, а не научное эссе, поэтому, рассказывая об особенностях врожденной нечувствительности к боли, я останавливаюсь лишь на некоторых из них и не добавляю особых подробностей. К сожалению, в реальной жизни это очень серьезное заболевание, от которого не может исцелить даже самая сильная на свете любовь.

И все равно такие люди, как Эшлин, могут жить полной и счастливой жизнью, даже если им приходится быть намного более осторожными, чем большинству из нас. Мало того, Эшлин сотрудничает с группой американских ученых, которые, исследуя ее уникальный случай, пытаются пролить свет на сложные молекулярные механизмы, вызывающие боль. Поэтому, в том числе благодаря ей, в ближайшие несколько лет врачи научатся помогать людям, страдающим очень тяжелыми заболеваниями.

Обнимаю тебя бумажными руками в надежде, что они смогут передать тепло моих настоящих рук.

Приятного чтения!Валентина Торкья

Я чувствую тебя,

Я имею в виду запах,

Ты проникаешь в мысли

И больше не отпускаешь.

Л. Лигабуэ

Всем, кто не сдается

Эдоардо Маркони

1

Когда человека бросают, он зачастую очень страдает.

Я читал об этом в какой-то книге. Или это был фильм?

Неважно. В любом случае у всех это происходит по-разному. Когда тебя бросает парень или девушка, ты можешь сломаться и заплакать. А можешь кричать, рвать на себе волосы, бить себя по лицу.

Когда тебя бросают, ты способен на многое. Почти на все. Даже если это опасно и незаконно.

Я был готов практически ко всему.

Но на этот раз все пошло не так, как я ожидал. Потому что, когда я сказал Сузанне, что мы расстаемся, она превратилась в панду.

Ее глаза стали большими и ясными, наполнившись слезами. Их оказалось слишком много. И они пролились наружу. Это был настоящий потоп. Под воду ушло все. Включая черную тушь, черную подводку для глаз, черный карандаш и тени для век. Которые были не черными, а темно-серыми. И тут я, кстати, обнаружил, что тени для век цвета мокрого асфальта, намокнув, становятся похожими на чернила.

Короче, вокруг глаз Сузанны расплылись два огромных темных пятна. И ее лицо стало похоже на мордочку панды – этого большого медведя, который целыми днями ест бамбук и тупо глазеет на туристов.

Я представил, как Сузанна объедается листьями в зоопарке, затерянном где-то далеко в Китае. И мне стало смешно. Знаю, это не самая уместная реакция, но Сузанна в образе панды – это правда очень забавно. Я пытаюсь замаскировать смех под кашель.

Но, похоже, безуспешно.

– Тебе смешно, да? – кричит она и разражается рыданиями.

Ситуация обостряется. Надо заканчивать со всем этим. И поскорее.

Я обнимаю ее за плечи и шепчу на ухо:

– Я уверен, что где-то на свете есть кто-то, кто ждет, чтобы его полюбила такая прекрасная девушка, как ты… Ты просто должна дать вам шанс встретиться.

Сузанна резко отстраняется. Потом нервным жестом смахивает слезы с лица и снова смотрит на меня.

На этот раз ее голубые глаза сияют. Это сияние чистой ненависти.

Прежде чем я успеваю еще что-либо сказать или сделать, Сузанна разворачивается и убегает, исчезая за поворотом коридора.

Я представлял себе этот разговор совсем по-другому. А все потому, что сбросил со счетов эмоции и чувства. Ее чувства.

Знакомый голос шепчет мне на ухо:

– «Где-то на свете есть кто-то, кто ждет, чтобы его полюбила такая прекрасная девушка, как ты…» О. Мой. Бог.

Потом там же, над ухом, раздается резкий смех. Так, наверное, смеется курица с язвой.

Я, не оборачиваясь, направляюсь по коридору.

– Винчи, ты идиот.

– Это было здорово, чесслово. Прям как в корейской дораме. Ты никогда не думал писать сценарии для телевидения? Для каких-нибудь самых трешевых программ?

Я презрительно фыркаю.

– Ладно, ты прав. Не думаю, что из тебя выйдет хороший сценарист. Ты напрочь лишен эмпатии, – тарахтит Винчи, двигаясь следом за мной в школьный спортзал. – Нет, я правда этого не понимаю. Я только что стал свидетелем проявления полнейшего бесчувствия. Но ведь тебе нравилась Сузанна, нет?

Звонок на мгновение прерывает поток этой словесной диареи. Винчи такой с тех пор, как я его знаю, то есть всегда. Он испытывает постоянную и непреодолимую потребность все комментировать. И его комментарии почти всегда неуместны.

– Меня давно терзают смутные сомнения, – продолжает он, как только стихает трель звонка, возвещающего конец перемены. – У тебя внутри бьется такое же сердце, как у

Я поднимаю бровь и улыбаюсь:

– А ты до сих пор не понял?

Третий урок в субботу. Физкультура.

Парни из моего класса выстроились в футболках и шортах на футбольном поле возле школы.

В последние дни сентября постоянно шли дожди, и холодная унылая осень смела остатки миланского лета. Футбольное поле нашего лицея представляет собой большой прямоугольник неровного асфальта, втиснутый между историческими зданиями. Сейчас те места, где просел асфальт, превратились в лужи.

Наш физрук Джилетти – закутанный в ветровку расфуфыренный сорокалетний франт – говорит, чтобы мы перед началом игры сделали стандартные десять кругов. Несколько минут он наблюдает, как мы бегаем по прочерченным на асфальте линиям, перепрыгивая через лужи. Потом спокойно поворачивается к нам спиной, направляясь в спортзал, чтобы дать указания девочкам. А также насладиться теплом и непотребной жижей со вкусом шоколада из автомата.

Я бегу, наблюдая, как мое дыхание превращается в клубы пара.

И думаю только о том, как благодарен директрисе за то, что в нашей школе мальчики и девочки занимаются на физре раздельно.

Хоть на какое-то время я избавлен от истерик Сузанны и ее подружек.

– Мы встречались всего три недели, – говорю я Винчи, который догоняет меня, тяжело пыхтя от бега. – То есть мы практически незнакомы.

Винчи раздраженно отмахивается от меня.

– Чтобы влюбиться, и одного дня достаточно. Аонав тебя явно влюблена.

–Онаявно дурочка, потому что совсем меня не знает. И я ее не знаю. Так что кому какое дело, что мы расстаемся.

Винчи дуется: это он подкинул мне идею начать встречаться с Сузанной, утверждая, что она просто создана для меня.

– Сузанна красива, скромна и очаровательна. Ей нравится трэп[1]. Я даже прощаю ей интеллектуальные пристрастия. В целом они вполне объяснимы, учитывая, что она играет на скрипке. Короче, она о-ча-ро-ва-тель-на. А ты, чурбан бесчувственный, не в силах оценить нежность человеческой души!

Я не понимаю, как человеку, играющему на скрипке, может нравиться трэп. Но вообще Винчи прав: у Сузанны мечтательно-романтичный вид интеллектуалки из девятнадцатого века. Она, кстати, идеально бы подошла самому Винчи. Жаль, что не в его вкусе.

Пробежав десять кругов, мы разделяемся на команды и начинаем играть. И это прекрасно, потому что Винчи не сможет больше продолжать свои разглагольствования о том, как, с его точки зрения, должна выглядеть идеальная девушка.

Его болтовня медленно испаряется из моей головы, как вода из луж на футбольном поле, постепенно осушаемых солнцем.

Я бегу. Обхожу соперников. Передаю мяч. Набиваю на колене. Дриблингую мимо защитников. Забиваю. Игроки моей команды ликуют.

Кто-то останавливается, чтобы перевести дыхание или размять мышцы.

Я продолжаю бежать, обходить, пасовать, набивать, дриблинговать. Я боевая машина.

Следующие полчаса я не останавливаюсь ни на минуту.

Моя команда впереди, нам нужен всего один гол, чтобы закончить игру. Мне передают мяч, и я несусь вперед, уходя от одного соперника, потом от другого. Ворота прямо передо мной.

Я поднимаю левую ногу, чтобы ударить по мячу. Но что-то идет не так.

Моя правая бутса скользит по луже с ледяной водой. Я теряю равновесие и вытягиваю руки, чтобы смягчить падение.

Мое левое запястье странно сгибается, и, ударившись о землю, я утыкаюсь лицом в асфальт.

Жду, когда все закончится. Потом встаю, одной рукой отряхиваю испачканную футболку и шорты, а другой касаюсь лица и нащупываю струйку крови, стекающую из носа.

Все игроки замирают и смотрят на меня.

Ко мне подбегает Винчи.

– Ты в порядке, Эдо?

Я растягиваю губы в гримасе. Пора бы им всем уже запомнить, что со мной всегда все в порядке.

Я незаметно высматриваю мяч, остановившийся всего в нескольких шагах от моей ноги. Он лежит себе неподвижно на поле, и никто не обращает на него внимания. Все слишком заняты тем, чтобы понять, как я себя чувствую.

И я, конечно, не могу упустить такой шанс. Я в один прыжок оказываюсь у мяча, обхожу одного за другим всех соперников, не понимающих, что происходит, бегу к воротам и забиваю гол.

Вратарь Марко Тьеполи не успевает даже среагировать, когда мимо него проносится болид. Моя команда выигрывает матч.

– Но это нечестно! – вопит капитан соперников Алессандро Гидони. – Мы играем не на равных!

– И поэтому ты всегда в дураках, Гидо, – с улыбкой говорю я.

Мы идем в раздевалку. Когда я прохожу мимо Джилетти, допивающего свой шоколад, он хватает меня за рукав.

– Маркони, ну-ка покажи, что ты опять натворил, – резко говорит он.

– Я просто упал, ничего страшного, – отвечаю я, пытаясь спрятать запястье, чтобы он не заметил.

К сожалению, за пять лет мои преподы стали слишком искушенными. Они все давно знают, что мое «ничего страшного» – это совсем не то же самое, что «ничего страшного» любого другого ученика. Тем более что у меня снова пошла кровь из носа.

Физрук решает, что приговор мне должна вынести медсестра, и тащит в медкабинет под ликующие вопли моей команды.

Когда я прохожу мимо Винчи, тот поднимает руку, как будто держит в руках бокал.

– Дамы и господа! Мальчик, который не чувствует боли. За здоровье Эдоардо Маркони!

* * *

На этот раз я отделался получасовым сидением с запрокинутой головой и двумя ватными тампонами в носу. Ах да, и повязкой на запястье, которое заметно распухло. Вряд ли удастся скрыть его от родителей.

Значит, сегодня меня ждет внеочередной визит к доктору Верцилле. И тогда прощай, субботний вечер.

– Итак, боги дали Пандоре ящик и посоветовали никогда не открывать его.

Монотонный голос профессора Гецци витает над нашими головами уже почти час.

Непростая это задача – заниматься греческим на двух последних уроках в субботу, да еще и после физры.

Я почти уверен, что из двадцати пяти учеников, сидящих за партами, девяносто девять процентов не слышат ни единого слова. Я бы дал все сто, если бы не Ферретти – тощий тип за первой партой. Я так до сих пор и не понял: он делает вид, что слушает, или у него лицевой паралич. Как бы то ни было, он не спускает глаз с Гецци и сидит неподвижно, как статуя. Греческая статуя, учитывая тему урока.

Кроме Ферретти, все остальные занимаются своими делами. Две девицы за второй партой красят ногти с таким видом, будто они не на уроке, а в роскошном спа-салоне. Гецци ничего не замечает, потому что в классе открыты окна якобы для того, чтобы избавиться от постфизкультурного амбре.

Я сижу за третьей

Мне вообще-то нравится древнегреческий, но слушать монотонное бормотание Гецци правда невероятно трудно.

Винчи, сидящий рядом со мной, нагло улыбается в свой телефон. Он прячет его в книге, но все равно очевидно, что он с кем-то переписывается.

– Я все-таки когда-нибудь заведу себе фейковый аккаунт и разыграю тебя, – шепчу я.

Винчи качает головой и шепчет мне одними губами: «Это о-ча-ро-ва-шка».

Я закатываю глаза. Винчи влюбляется каждый божий день.

И в ста процентах случаев его увлечения заканчиваются тем, что мне приходится часами выслушивать его нытье.

Я перевожу взгляд на Гецци, чтобы убедиться, что его глаза, как и всегда, прикованы к учебнику. Но вдруг он прокашливается и перестает читать. И смотрит на нас.

Маникюрщицы прячут лак, телефоны исчезают под партами.

– А что бы вы сделали? Вы бы смогли устоять перед соблазном открыть ящик? Или поддались бы любопытству и заглянули внутрь?

Я слышу сзади ленивый и наглый зевок, отдаленно напоминающий мычание коровы. Ладно, телефоны и лаки для ногтей – это еще куда ни шло, но откровенно зевать на уроке – это уже слишком даже для Гецци. Как бы он ни отыгрался на нас по-крупному. Может же спокойно завалить всех на экзамене. Но Гецци, похоже, ничего такого делать не собирается. На его лбу с залысинами появляется тонкая морщина. Он немного похож на добычу, окруженную стаей волков, готовых растерзать ее в любую минуту. Добычу, которая носит рубашки, купленные на распродаже, и которой не мешало бы сменить лосьон после бритья.

– А? Что бы вы сделали? – настаивает он.

Все молчат, но теперь внимательно слушают, пытаясь понять, что будет дальше.

Я чувствую какое-то движение справа.

– Да, Ариосто?

– Я очень ценю любопытство, – звонким голосом отвечает Ариосто Винченцо (он же Винчи). – Какой смысл жить, не пробуя что-то новое? Я бы сразу открыл ящик. И к черту обещание, данное богам.

Гецци поднимает брови.

Интересно, считает ли он слова Винчи богохульством. Может, у него дома среди книг стоит алтарь для поклонения греческим богам. Может, сегодня вечером ему придется прочитать сотню «Аве, Афина», чтобы вымолить прощение за своего бестолкового ученика. Хотя, кто знает, может быть, Винчи позволительно говорить все что угодно и боги ему за это ничего не сделают…

– Прекрасно, Ариосто. Тебе, наверное, будет приятно узнать, что ты своим любопытством мог бы уничтожить весь род человеческий.

Класс закатывается от смеха.

– То есть как это? – хмуро спрашивает Винчи.

Гецци снова подносит к носу учебник по греческой литературе и читает:

– «Но женщина открыла крышку ящика и выпустила на свет все его содержимое, чем обрекла людей на страшные страдания».

– Страшные страдания?! – восклицает Винчи. – С каких это пор стало так опасно открывать ящики?

– С тех пор, – невозмутимо отвечает Гецци, глядя на Винчи поверх позолоченных очков, – что мы уже целый час говорим о том, что в ящике Пандоры были заключены все несчастья рода человеческого. Смерть, зависть, гнев. И прежде всего боль. Такой вот ящик, Винченцо Ариосто.

При слове «боль» все поворачиваются ко мне.

– Только представьте себе, – продолжает Гецци, как всегда, ничего не замечая, – что было бы, если бы Пандора не открыла ящик, если бы она не поддалась любопытству? Все зло мира осталось бы навсегда запертым там, и человечество, может быть, осталось бы в безопасности.

– Какое счастье, что я не могу открыть свой ящик, – вставляю я. – Для меня боль просто не существует. Может, это такое благословение греческих богов?

В классе раздаются неуверенные смешки. Похоже, не все считают, что над такими вещами можно шутить. Но мне все равно. Я счастлив, что ящик Маркони герметично закрыт.

* * *

Моя болезнь называется «врожденная нечувствительность к боли». И у меня она, как следует из названия, с рождения.

Это одно из тех крайне редких генетических заболеваний, которыми страдает один человек на не знаю сколько тысяч. И вот мне повезло.

На самом деле эта болезнь совсем не похожа на все остальные. В смысле, у меня совершенно нормальное тело, я могу делать все что угодно, как любой здоровый человек. Просто не чувствую физической боли.

Если меня ударят по лицу, я, как и все, буду истекать кровью. Только я ничего не почувствую.

У меня бывает несварение желудка, но у меня никогда в жизни не болел живот. Когда я иду к стоматологу, мне не нужна анестезия. Если я придавлю дверью палец, он распухнет, но мне не будет больно.

Родители не сразу это поняли.

Сначала они думали, что я просто немного странный ребенок.

Когда я родился, я не плакал, как все другие новорожденные.

Родители рассказывали, что я открыл глаза, посмотрел на маму и сказал что-то вроде «Уф!».

И все.

Ни тебе истерических криков, ни бессонных ночей.

В детстве я никогда не хныкал, когда падал или ударялся головой об угол стола.

Мама с папой очень гордились и хвастались мной перед друзьями как каким-то чудо-ребенком. Рядом с другими, плаксивыми и вечно орущими детьми, я и вправду выглядел как невозмутимый Будда.

Но потом произошел случай с кастрюлей.

Мне было пять лет, и я сунул руку в кастрюлю с кипящей водой, чтобы достать упавшую в нее ложку.

Когда я вытащил из нее руку, вид у кожи был не из приятных. Она распухла, покраснела и покрылась волдырями. Короче говоря, самый настоящий ожог какой-то там немыслимой степени.

Мама плакала, папа вопил.

А я смотрел на них так, будто они застали меня с конструктором «Лего». Зачем поднимать столько шума?

* * *

Потребовалось несколько месяцев и пара сотен специалистов, чтобы поставить диагноз.

Только толку от диагноза было мало, потому что о лечении даже речи не шло. «Слишком редкое заболевание», – сказали врачи.

Нас отправили домой, дав несколько советов и не предложив никакого решения.

Так я стал Эдоардо Маркони, мальчиком, который не чувствует боли.

2

Проворачивая ключ в замке, я задерживаю дыхание.

– Привет?.. – говорю я подставке для зонтов в прихожей.

Мне, конечно, никто не отвечает.

Не знаю, почему я упорно продолжаю здороваться с пустым домом.

Мама уехала на все выходные на одно из своих мероприятий. Очередная кампания по продвижению нового бренда одежды. Или косметики. В любом случае ее дома нет, и, думаю, она вернется не раньше чем в понедельник вечером.

Папа, скорее всего, сидит в конторе, занимаясь, как обычно, каким-нибудь бесперспективным делом. Очередной бедолага, уволенный транснациональной компанией, который хочет вернуться на работу. В общем, что-нибудь достойное адвоката, близкого к народу,

Короче, родителей дома нет, и я собираюсь этим насладиться.

Для начала я иду на кухню и ставлю в микроволновку порцию лазаньи, которую вчера купил папа в одной из своих любимых кулинарий. Потом валюсь на диван в гостиной перед шестидесятидюймовым телевизором UltraHD, который папа купил в конце лета.

Я обедаю в компании «Симпсонов».

И, посмотрев пару эпизодов, складываю посуду в раковину.

По дороге в комнату я бросаю прощальный взгляд в коридор и прислушиваюсь к тишине нашего большого дома на последнем этаже исторического здания в районе Порта Венеция.

Я закрываю дверь.

Только что пришло сообщение от Винчи. Он уже в сети.

Я включаю PS4 и готовлюсь играть несколько часов подряд. Конечно, потом мне влетит за это от родителей. Но пока их нет, на свете существуем только я, Винчи и сотня других игроков онлайн.

* * *

– Как дела в школе?

Звучит как классический вопрос, который любой родитель задает своему ребенку.

Вот только мой родитель записывает ответы в черный ежедневник с датами и временем.

Отец ведет его с тех пор, как мы узнали о болезни.

– Хорошо.

– Ты падал?

– Нет, – лгу я.

– Тебя кто-нибудь толкал в коридоре, спортзале или во время уроков?

– Нет.

Это уже правда. Асфальт на футбольном поле не в счет. Скорее, это я его толкнул, а не он меня.

– В тебя чем-нибудь кидались?

– Нет.

Асфальт не может ничем кидаться.

– Что ты ел?

– Мы же вместе завтракали, – бурчу я.

Отец закатывает глаза.

– Я имею в виду в остальное время. Ты прекрасно знаешь, что, если будешь есть всякую гадость, у тебя может начаться гастрит. Или какая-нибудь кишечная или мочевая инфекция. А ты ничего не почувствуешь.

Стандартный допрос. Эта сцена повторяется с тех пор, как мы узнали о моей болезни. Каждый. Божий. День.

– Может, закажем что-нибудь из китайского ресторана? – говорю я, пытаясь оттянуть время.

Отец на мою удочку не клюет.

– Снимай-ка футболку, – приказывает он.

Я замираю.

– Зачем? У меня же все в порядке.

– Снимай, – спокойно повторяет отец.

– Слушай, это уже как-то даже неприлично. Мне семнадцать лет. Мне уже девушка должна говорить «снимай футболку», а не ты.

Папа поправляет очки на носу.

– Мы делаем это каждый день в течение многих лет. Нечего тут стыдиться. Я твой отец.

Папа встает и кладет на стол ежедневник, в котором с раздражающим обилием подробностей отмечает все, что я делаю. Все реакции моего тела. А ведь он даже не врач. Похоже, у него вызвала подозрение толстовка, в которую я закутался. Несложно было догадаться: обычно я даже зимой хожу в футболке.

– Я жду.

Я проиграл. Достаю руки из карманов толстовки. И снимаю ее.

– Боже мой… Эдоардо, какого черта?..

Отец бледнеет.

Я вывихнул запястье, но рука перевязана бинтом до самого локтя. В школе вечно слишком усердствуют.

– Да ладно, па… Меня уже осмотрели в школе. Все в порядке.

Но отец уже ищет номер в телефоне. Он меня больше не слушает. Когда мамы нет дома, он проверяет все еще более маниакально, становясь еще более беспокойным и совершенно невыносимым. Будто он один может спасти мой мир.

– Алло, здравствуйте, доктор Верцилла? У нас проблема… Да, снова.

* * *

Прощай, ужин из китайского ресторана. И вообще прощай, ужин. Любой. У нас нет времени. Так считает самый беспокойный родитель года.

Минуту спустя я сижу в трамвае номер девять, который с грохотом тащится по бульвару.

Уже почти восемь, и вагон битком набит парнями моего возраста и старше. Начинается субботний вечер.

Не для меня, конечно.

Трамвай – странная, буквально навязчивая идея моего отца. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, он предпочитает не садиться за руль. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, мы едем на общественном транспорте.

А сейчас он очень нервничает.

И судорожно сжимает черную папку, в которой лежит моя медицинская карта.

– Верцилла знает меня с пяти лет. У него уже давно все занесено в компьютер.

Папа испепеляет меня взглядом, все еще сердясь на меня. Не может смириться с мыслью, что я могу что-то скрывать от него. Даже на несколько минут.

– Не надо шутить со здоровьем. И не надо мне врать, – холодно говорит он.

– Мне семнадцать лет, пап, – напоминаю я в надежде, что он поймет намек.

– Какая разница. Ты мой сын, и ты болен. И я за тебя отвечаю.

С ним бесполезно говорить. Как же я понимаю сестру: она смоталась в Лондон, едва ей исполнилось восемнадцать лет. И родители, кстати, ничего против не имели. Ну понятно, у нее же нет никаких редких заболеваний. Я один такой «счастливчик» в семье.

– Ты не всегда будешь отвечать за меня. В восемнадцать лет…

Отец не дает мне договорить:

– В восемнадцать лет ты все еще будешь моим сыном и будешь все так же болен.

Мы выходим на остановке перед зданием с высокими узкими окнами и каменными балконами, с которых свешиваются посеревшие от смога жуткие каменные твари. Кажется, они смотрят прямо на меня. Снаружи дом выглядит как идеальное место для встречи с доктором Франкенштейном. Ну, или кем-то таким. Но это всего лишь частная клиника, в которой работает доктор Верцилла. Снаружи – девятнадцатый век, внутри – белоснежные стены, картины в теплых тонах и приемная с круглосуточно работающей регистратурой.

Доктор Верцилла терпеливо выслушивает отца, который сидит на краешке стула и засыпает его словами.

– Я не понимаю, почему этот мальчик продолжает заниматься опасными видами спорта…

Низенький доктор с круглым лицом, похожим на морщинистый пудинг, смотрит на меня из-за стекол очков. На меня, а после – на отца. Потом снова на меня.

– Что случилось, Эдоардо?

Этот человек вот уже лет двенадцать втыкает иголки мне в живот и иногда обращается со мной как с лабораторной крысой. Но он хотя бы слушает меня.

Иногда я думаю, что, если бы отец был таким, как он, моя жизнь была бы намного легче.

Я рассказываю ему, что случилось.

Доктор бросает быстрый взгляд на перебинтованную руку, потом листает медкарту.

– Что ж, посмотрим, – говорит он, приглашая в кабинет медсестер.

* * *

Сначала у меня берут кровь для анализа, воткнув в руку иглу. Все как всегда.

Потом говорят, чтобы я разделся и встал к стене. Сейчас будут делать рентген, чтобы проверить, не переломал ли я себе кости.

Потом КТ головного мозга. Меня засовывают в большой белый и шумный

Дальше еще какие-то анализы, осмотры. Вопросы и ответы.

Отец не отлучается ни на минуту. Меня его присутствие успокаивает так же, как мышь – полет стервятника.

Иногда мне кажется, что онхочет, чтобы я что-нибудь себе сломал. Это был бы отличный повод держать меня дома взаперти под неусыпным надзором в любое время дня и ночи. И показать всему миру, какой он прекрасный отец.

– Все в порядке, – говорит доктор Верцилла.

Уже почти полночь.

– Увидимся на следующей неделе на регулярном общем осмотре.

Отец пытается что-то возразить, но Верцилла останавливает его:

– И тогда еще раз проверим запястье. Но, я думаю, к тому времени оно уже заживет.

Доктор бросает на меня усталый взгляд.

– Пожалуйста, постарайся не двигать им слишком сильно. Помни, что ты…

– Я не болен, – говорю я, глядя на отца. – Вы обращаетесь со мной так, как будто я при смерти. А я здоровее вас. Здоровее, чем вы когда-либо будете.

Верцилла улыбается. Похоже, моя речь его ничуть не впечатлила.

– Ты такой же подросток, как и все остальные, просто немного особенный. Поэтому тебе всегда надо быть начеку.Всегда.

* * *

– Как ты?

Мы с Винчи бредем в толпе сонных одноклассников по школьному коридору. В понедельник утром всем нелегко.

Я поворачиваюсь к Винчи.

– Ты это серьезно?

– Да я имею в виду не физически, а так, в общем! Тяжко, наверное, сидеть все выходные дома с отцом, который охраняет тебя как сторожевой пес.

Я все воскресенье провел в своей комнате. Отец запретил мне выходить из дома. Да еще в наказание забрал PS4. Действительно, тяжко.

– А запястье как?

– В порядке! – ворчу я, поднимая забинтованную руку и сгибая ее во все стороны.

Винчи морщится.

– Перестань, а то снова сломается.

– Ну и что? – скалюсь я. – Как сломается, так и починят!

– У тебя все всегда так просто, да?

А вот это сказал не Винчи. Мы замираем посреди коридора.

Я оборачиваюсь. Все остальные тоже останавливаются.

Растрепанные волосы, убранные под повязку, свитер оверсайз, мокасины прямиком из бабушкиного сундука.

Встретившись с гневным взглядом Авроры Вольтерра, я приподнимаю бровь. Кажется, за все время учебы мы и слова друг другу не сказали, но я знаю, что она лучшая подруга Сузанны.

Сузанны, которую я только что бросил.

– Что, прости? – говорю я.

– Ух ты, – ухмыляется Винчи, – в рядах твоих поклонниц пополнение.

– Ошибаешься, – шипит Аврора Вольтерра, и ее темные глаза превращаются в узкие щелочки. – А ты, Маркони, просто жалкий и бесчувственный позер. Никогда не понимала, что Сузанна нашла в тебе.

– Ну так спроси у нее, – отвечаю я, направляясь дальше по коридору.

Вокруг нас собралась толпа зевак. Я толкаю какого-то парня. Не на что тут смотреть. Еще две секунды назад они все бродили, как сонные мухи, а теперь вон как оживились, почуяв свежие сплетни. Какая тоска!

– Я и спросила. И у меня для тебя сообщение. От нее и от всех девушек, которые имели глупость влюбиться в тебя!

Аврора Вольтерра хватает меня за рукав куртки.

– Какого черта тебе от меня надо? Я бросил ее, потому что она мне не нравилась, понятно? Это было просто…

Я не успеваю договорить, как ее кулак прилетает мне прямо в лицо.

От носа, издавшего резкий хруст, растекается жаркая волна, захлестнувшая все мое тело. Удар пронзает меня насквозь, как электрический разряд. Будто мою голову засунули под пресс и сдавливают.

Со мной никогда ничего подобного не случалось. Ни разу. За всю жизнь.

Нос пульсирует. Мне как-то неловко. Как будто я голый. Я даже не могу найти слов.

Маленьким, я часами сидел в интернете, читая, что чувствуют люди, поранившись или ударившись.

Но я совершенно не понимал, что такое боль.

Но сейчас не может быть никакой ошибки: у меня болит нос. Впервые в жизни.

– О, – произношу я, чувствуя липкую кровь на пальцах.

Аврора Вольтерра только что ударила меня по лицу.

И сделала мнебольно.

3

Мир застыл.

В коридоре полно людей.

Винчи глядит на меня с улыбкой.

Аврора придерживает кулак другой рукой.

А я стою и смотрю.

Я, которому никогда не больно.

Которому никогда небылобольно. Никогда.

Доктор Верцилла подтвердил это в субботу вечером.

Это пишут во всех моих медицинских картах. С рождения.

Мои родители (мой отец) напоминают мне об этом каждый день.

Я – Эдоардо Маркони, мальчик, который не чувствует боли.

Но как тогда Аврора Вольтерра смогла сделать мне больно?!

Потому что то, что я чувствую, может быть только болью. Я знаю это, даже если никогда раньше ничего подобного не испытывал.

Меня как будто сломали. Разломили пополам. Это то, о чем я читал в интернете?

– Эдо? – бормочет Винчи, и улыбка медленно исчезает с его лица.

Похоже, он понял, что со мной что-то не так.

– Ты в порядке? Тебе… больно?

Я смотрю на него.

И вру:

– Нет, конечно.

Потом снова смотрю на Аврору Вольтерра и улыбаюсь. Она тем более не должна ничего знать.

– У тебя все? Выпустила пар? – спрашиваю я, вытирая нос салфеткой.

Боже, как же это больно! Каждый раз, когда бумага касается распухшей кожи, меня как будто пронзают миллионы булавок.

Но этого никто не должен знать. Никто.

Лицо Авроры Вольтерра побагровело.

– Ты что, думаешь, я сейчас опомнюсь и побегу к твоей подружке? – продолжаю я, пытаясь вдыхать воздух ртом, а не носом.

Она молчит. Я отворачиваюсь от нее, намереваясь продолжить путь.

И оказываюсь лицом к лицу с директрисой Морелли. С того самого момента, как я впервые увидел ее в первый день обучения в лицее, она напоминает мне Серсею из «Игры престолов». И не в той сцене, где все ей, остриженной, кричат «Позор!» во время позорного шествия. Нет, Морелли похожа на Серсею с длинными волосами, на Серсею тех времен, когда маленького Брана Старка сбросили с башни. Короче, она убийственно, смертоносно красива.

И, судя по надписям в школьном туалете, не я один так считаю.

Я вздрагиваю.

– Ты и ты. В мой кабинет. Живо, – говорит директриса, тыча пальцем в меня и Аврору Вольтерра.

Потом осматривает толпу в коридоре, замершую так неподвижно, будто кто-то нажал на паузу.

– И вы двое тоже, – добавляет директриса, глядя на хихикающего Винчи и Сузанну, которая, оказывается, все это время стояла прямо за спиной лучшей подруги.

Винчи пытается возразить, заверяя, что он тут ни при чем, что он просто смотрел, но перед Серсеей Ланнистер невозможно устоять.

* * *

– Кто она вообще такая, эта Аврора Вольтерра?

Этот вопрос вертится у меня в голове уже несколько часов. Даже сейчас, когда мы с Винчи валяемся на моей кровати с джойстиками в руках.

До сих пор не могу поверить, чтоя из-за неепопал к директору. Тем не менее в итоге от занятий отстранили именно ее, а не меня. Я получил взбучку какbad boy. А что еще мне могли сделать? Винчи подтвердил, что я не виноват, а Сузанна вообще молчала, опустив глаза в пол. Спасибо, что хотя бы в этот раз не расплакалась.

– Ну ты даешь! Она ж наша одноклассница, – говорит Винчи, приподнимая брови. – Она учится с нами со средней школы.

Я фыркаю.

– Это был риторический вопрос, Винчи.

Но дело не вэтом.

Дело в том, что я ничего о ней не знаю. А ведь мы столько лет проучились в одном классе. Строго говоря, я знаю только, что она плохо одевается, что она съездила мне кулаком по лицу и что ее за это отстранили от занятий. Кажется, мы с ней даже никогда не здоровались. И уж точно не разговаривали. До сегодняшнего дня.

А нос у меня между тем по-прежнему болит.

Пока мы играли в «The Last of Us», я о нем забыл. Но теперь, когда мы выключили консоль, боль вернулась и буравит меня, как дрель стену. Как с этим живут «нормальные» люди? Физическая боль ужасна, чудовищна, невыносима. Она поглощает все твои мысли, оставляя только одну, необъятную мысль, которую невозможно игнорировать: «Как же ужасно больно!»

Хорошо еще, что лицо у меня уже не такое распухшее. И в целом прошло то неприятное ощущение, какое возникло сегодня утром.

Но все равно после обеда снова придется идти к доктору Верцилле. Может, пора уже переехать к нему?

И главное, я не могу объяснить себе это абсурдное ощущение боли.

Я вылечился? Моя нервная система в семнадцать лет вдруг решила, что пора начать воспринимать мир как все остальные люди?

– Ущипни меня, – говорю я Винчи.

– Что?

– Ущипни меня, – повторяю я, вытягивая руку. – Достаточно сильно, но так, чтобы синяка не осталось. Не хочу давать отцу лишний повод нервничать.

Винчи смотрит на меня остекленевшими глазами.

– Ну ладно, – вздыхаю я, зажимаю между пальцами кожу и выкручиваю ее.

Я много раз видел, как мама делала так отцу.

Ничего.

Только кожа немного покраснела.

И больше ничего. Ни боли, ни дискомфорта, ни неприятных ощущений.

О’кей, значит, во мне ничего не изменилось.

Я по-прежнему мальчик, которому не больно.

Только вот нос никак не унимается.

Я хватаю телефон.

Я должен знать.

У Авроры Вольтерра есть аккаунт с фото. Правда, она его давно не обновляла. Ник у нее странный:GiuliGiuliard. Ерунда какая-то.

Всего три фотографии, и на двух из них – скрипка. На первой – скрипка на скамейке в парке, на второй – скрипка на кровати в окружении подушек и светодиодов. Последний пост сделан еще в апреле.

Похоже, синьорина Бабушкины Туфли попробовала пользоваться соцсетями, но потом забросила чуждый ей цифровой мир. У нее всего десять подписчиков. Неудачница.

– Я не понимаю, откуда вдруг такой интерес к Авроре, – ворчит Винчи, заваливаясь животом вверх на мою кровать.

Я ничего не сказал Винчи. Он не знает, что сегодня мне впервые в жизни былопо-настоящемубольно. Впрочем, он и не ждет ответа. Это был не вопрос, это было начало наводнения, которое, как обычно, накрывает меня бесконечным потоком слов. И я, как обычно, не слушаю, думая о другом.

– Понятно, что она сумасшедшая, – продолжает Винчи. – Нет, мне нравятся упрямые девушки типа Эммы Уотсон. Вот кто настоящий пример для подражания! Она могла бы быть моимbest friend forever. Но Аврора… Кстати, ты знаешь, что ты не первый, кому она съездила по морде?

Винчи, как обычно, слушатели не нужны.

Я открываю в инсте аккаунт Сузанны и погружаюсь наконец в нормальную жизнь.

Сузанна делает сторис минимум раз в день и публикует что-нибудь сутки через двое. В ее аккаунте полно фотографий с Авророй. Но это всегда групповые снимки. Похоже, они ходят в одну музыкальную школу. И ни на одной из этих фотографий Аврора не улыбается. Ни на одной. Стоит везде с протокольным лицом, в рубашках с длинным рукавом даже летом и в платьях, похожих на наряды моей бабушки.

– Никогда бы не подумал, что она играет на скрипке, – замечаю я вслух.

– Ты вообще слышал хоть что-нибудь из того, что я сказал? – возмущается Винчи, толкая меня в бок. – Аврора из тех, кто распускает руки! И да, она играет на скрипке! Не говори, что никогда не видел ее с футляром на плече!

Я продолжаю просматривать фотографии Сузанны, чтобы узнать что-нибудь об Авроре. У них есть общие хештеги. Например,#concertiscuolaBaldi[2]. Благотворительные концерты и другие выступления.

– Ну, раз ты меня не спрашиваешь… Я все равно расскажу, – бурчит Винчи. – Короче, это было пару месяцев назад, этим летом. Я узнал об этом от Кулосодо, помнишь такого? А он все видел своими глазами. В общем, Аврора у колоннады на Сан-Лоренцо влепила пощечину какой-то девушке из другой школы.

Я поднимаю взгляд от телефона.

– Я этого не знал.

– Ничего удивительного. – Винчи пожимает плечами. – Если бы не я, ты бы вообще ничего не знал о нас, смертных. Витаешь вечно где-то… как сейчас. Ты слушаешь меня?

Я киваю, хотя на самом деле не слушаю. Я думаю об Авроре и о том, что учиться в одном классе вовсе не значит быть друзьями. У меня есть одноклассники, с которыми я лишь перекидываюсь парой слов раз в год. Некоторым людям нравится, когда их не замечают. Если бы Аврора Вольтерра не ударила меня сегодня по лицу, я бы сказал, что она – одна из таких людей.

– Хм-хм…

Отец заглядывает в комнату, едва приоткрыв дверь и показывая на свои часы.

Винчи вскакивает с кровати и замирает по стойке «смирно».

– Здравствуйте, синьор Маркони. Да, да, конечно, Эдо надо к врачу… Я уже ухожу.

Винчи всегда робеет перед моим отцом. Он мне как-то в шутку признался, что «синьор Маркони» напоминает ему Нигана из «Ходячих мертвецов». С добрым лицом, безупречными манерами и… совершенно чокнутый. Не очень понимаю, как отца можно сравнивать с Ниганом – кстати, единственным достойным персонажем во всем сериале (который я, надо сказать, так и не досмотрел).

Но сейчас я вдруг вспоминаю, что он мне сказал

«В восемнадцать лет ты все еще будешь моим сыном и будешь все так же болен».

Может, Винчи и правильно делает, что боится его.

Отец, понятное дело, очень сердится. И его можно понять: второй за три дня визит к доктору Верцилле. Такого, кажется, не случалось со времен средней школы.

В кабинете врача отец просто стоит за моей спиной, пока Верцилла быстро осматривает мой нос.

– Есть что-то еще, что я должен знать? – спрашивает наконец доктор, буравя меня невозмутимым взглядом.

Я молча качаю головой. То есть снова вру.

Никто не должен знать, что я почувствовал сегодня утром. Если я скажу правду, меня со стопроцентной вероятностью запрут в клинике на ближайшие двадцать лет. Я стану подопытным кроликом. Уже вижу заголовки газет: «Необъяснимое исцелениебольногомальчика».

А мой отец еще и припишет все заслуги себе и получит титул «Отец года».

Я говорю, что поранился в школе, налетел на кого-то перед первым уроком.

Верцилла смотрит на меня из-за стекол очков и, ничего не сказав, продолжает обычную канитель с анализами.

* * *

Когда мы возвращаемся из клиники, нас встречает голос мамы, эхом разносящийся по всему дому. Все в порядке. Она просто разговаривает по Скайпу с бабушкой, которая уже несколько месяцев отдыхает в Тоскане. Из бесконечного потока ее энтузиазма я выхватываю отдельные слова: «мероприятие», «макияж», «очень довольные клиенты», «мы лучшее рекламное агентство в Милане» и так далее.

Увидев меня, мама захлопывает крышку ноутбука, подбегает ко мне и сжимает в сдержанных объятиях.

Не слишком сильно, чтобы не быть назойливой, но и не слишком слабо, чтобы не показаться равнодушной. Она точно так же встречает своих клиентов. Моя мать очень уравновешенная женщина.

– Ну-у-у, и как мои мужчины справлялись все эти дни без меня? – щебечет она, снимая туфли на каблуках и бросая их куда-то в сторону кухни.

Она, видно, только что приехала.

– Как обычно, – говорю я, сев за стол и надкусив тартину[3] с подноса, стоящего на столе.

Мама всегда привозит их из поездок. На самом деле покупает она их в кулинарии на углу, но они давно стали частью ритуала, который никто из нас не хочет нарушать. Это как папина лазанья навынос.

– Мы нанесли несколько незапланированных визитов доктору Верцилле… – с суровым видом начинает отец.

Мама застывает с тартиной во рту, потом переводит на меня взгляд широко раскрытых глаз.

– Все в порядке, – заверяю я, – не переживай.

Мама поворачивается к отцу, и тот утвердительно кивает все с тем же видом солдата, только что вернувшегося с фронта.

– О-о-о, мой железный человек! – восклицает мама, заговорщически подмигивая в мою сторону. – Кстати, у нас появился новый клиент! Угадайте, кто?

Угадать мы не успеваем, потому что она тут же продолжает:

– «Гастилия», бренд подростковой одежды! Мы организуем съемки для их новой рекламной кампании, уже начали отбор моделей. И я тут подумала… – тараторит мама с лукавой улыбкой, будто знает, что сейчас сообщит мне нечто такое, о чем я мечтал всю свою жизнь. – В общем, я подумала, что ты мог бы нам попозировать. В конце концов, тебе не впервой. И потом, ты и-де-аль-но подходишь для этого бренда! Ты высокий, в меру мускулистый, а твой угрюмый взгляд будет шикарно смотреться на рекламных щитах. Я так и вижу их на стенах метро… И-де-аль-но!

Я рассеянно киваю.

Я и вправду уже несколько раз позировал для ее рекламных кампаний. Мои одноклассники были в полном восторге. Особенно девочки. И Винчи. Он так переполошился, что пришлось взять его с собой на съемку. Наверное, следует и в этот раз его позвать.

– Если хочешь, устроим здесь небольшую вечеринку, – продолжает мама, размахивая руками, как ведущий, объявляющий победителя конкурса. – Я бы заодно показала одежду твоим друзьям. Мне ведь нужно собрать мнения целевой группы…

Я киваю.

– Можно даже пригласить диджея, – не унимается мама. – Короче, устроить настоящий праздник! О, как же я люблю свою работу… Дорогой, тебе так повезло, что я вышла за тебя замуж!

Мама бросается папе на шею, и он смеется. Она умеет его рассмешить. Папа говорит, что она вечный подросток, поэтому ей так легко с тинейджерами.

Пока родители делают вид, что я исчез, и целуются всего в нескольких метрах от меня (отвратительно), на телефон приходит уведомление.

Сузанна опубликовала фото.

Мне нет никакого дела до ее новых постов, но все лучше, чем мои родители, воркующие, как подростки с бушующими гормонами.

Сузанна на фотке вместе с Авророй. Они обе обнимаются со своими скрипками в каком-то незнакомом мне классе. Ниже подпись:«Лучшие в школе Бальди #top #friends @giuligiuliard».

Я отрываю глаза от телефона и смотрю на родителей.

– А ты не хочешь вместо диджея живую музыку?

Аврора Вольтерра

4

Чтобы попасть в школу Бальди, нужно пересечь внутренний двор здания в стиле модерн, запрятанного на узких улочках района Порта Венеция. Едва за мной закрывается массивная деревянная створка ворот, я оказываюсь в маленьком пузыре, наполненном тишиной и растениями. По колоннам портика, ведущего в классы, карабкается плющ, а вишневые деревья в окружении горшков с неведомыми мне цветами обступают садовую дорожку. Даже сейчас, когда на дворе осень и цветы давно засохли, у меня возникает ощущение, что я попала в параллельный мир.

В конце квадратного двора за колоннадой – стеклянная дверь с вывеской школы. Я захожу внутрь и натыкаюсь на секретаршу Карлу. Даже в свои шестьдесят с лишним она сильно напоминает Эль Фаннинг. Этакая морщинистая и поблекшая копия, несомненно, голливудских кровей.

Карла рассеянно приветствует меня из-за стойки администратора.

Кивнув, я поднимаюсь на лифте.

Класс Фрискелли находится на втором этаже. Я пришла слишком рано – дверь еще закрыта. Я сажусь на пол и тут же ощущаю тепло, бегущее под плиткой. От этого пола с подогревом у меня всегда такое чувство, будто я дома. Чего не скажешь о белых стенах, напоминающих жуткий больничный коридор. Впрочем, их, наверное, никто не замечает. В конце концов, люди приходят сюда за музыкой, а не для того, чтобы насладиться интерьером.

Из-за других закрытых дверей до меня доносятся звуки гамм, арпеджио и мелодий, которые смешиваются в симфонию, развеивающую в прах мои мысли.

– Рори?

Сузанна вырастает передо мной, закрывая футляр для скрипки и аккуратно складывая ноты.

– Ты никогда не приходишь заранее, – продолжает она, натягивая шерстяной пиджак.

Сузанна всегда была мерзлячкой, я помню это еще со средней школы.

– Что-то случилось?

А то она не знает, что случилось.

Сузанна смотрит на меня так, будто хочет наговорить мне кучу всего, но сдерживается. Правда, недолго.

– Вовсе не обязательно было распускать руки, – выпаливает она. – Почему тебе всегда надо…

– Он это заслужил. Маркони идиот. И я думала, ты тоже так считаешь.

Сузанна качает головой с таким видом, будто я не понимаю очевиднейших вещей и она устала мне их объяснять.

– Я же не даю в нос твоей матери? Нет. А могла бы. Особенно после того, что она сказала тебе на отчетном концерте. Иногда, Рори, лучше не лезть в чужие дела.

Я открываю рот и снова закрываю.

При чем тут моя мать?

Я не успеваю ничего ответить. В коридоре с кофе в руках появляется Фрискелли, закутанная, как обычно, в пышное черное платье, делающее ее похожей на оперную певицу. Сузанна обгоняет меня и входит в класс первой. Она раздражена. Но я еще больше. В конце концов, я сделала это для нее. И если бы Маркони сейчас был здесь, я бы сделала это снова.

* * *

– Я должна тебе кое-что сообщить, дорогая, – говорит Моя Мать, пока я засовываю в рот кусок польпеттоне[4], которым нас угостила наша чудесная соседка Теа.

С тех пор как папа ушел, блюда Теи появляются в нашем доме все чаще и чаще. Она приносит их с еще большей решимостью, чем раньше. Кажется, она догадывается, что Моя Мать не умеет пользоваться кастрюлями. И Тея права. Мать с легкостью вскрывает людям грудную клетку, но при этом не способна даже нарезать сыр. Не говоря уже о том, чтобы воспользоваться духовкой, не спалив ее содержимое.

Я смотрю на нее и продолжаю жевать польпеттоне.

Я не ослышалась? Она правда употребила слово«сообщить»? Да еще и таким отвратительным тоном. Что-то среднее между ледяным безразличием и «я-знаю-что-ты-чувствуешь». Наверное, именно с такой интонацией она сообщает своим пациентам, что у них терминальная стадия рака.

– Мне позвонили из школы.

Вот черт.

Мать смотрит на меня. Я молчу. А она вдруг начинает кричать:

– Тебя отстранили от занятий?! За то, что тыудариласвоего одноклассника? Да к тому же больного!

– Маркони не…

Моя Мать бросает вилку на тарелку.

– Я в последнее время закрывала глаза на твои оценки, учитывая ситуацию. Но не могу же я терпеть это бесконечно.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться.«Ситуация»– что за жалкий эвфемизм!

– Ты в выпускном классе. То, что происходит сейчас, повлияет на всю твою дальнейшую жизнь.

– Согласна, – говорю я, просто чтобы подать голос.

Но она продолжает, как будто ничего не слышала:

– Ты больше не будешь ходить на скрипку.

Я перестаю жевать польпеттоне. И чуть не выплевываю его обратно. Что?

Моя Мать встает из-за стола, уносит тарелку на кухню, снова садится и расправляет складки на юбке.

Что?

– Ты больше не будешь ходить на скрипку. С сегодняшнего дня. Пора уже начать заниматься делом. Нельзя думать только о хобби.

– Скрипка – это не хобби!

Моя Мать улыбается. Я не понимаю: она довольна, огорчена или ей просто весело? Никогда ее не понимаю. Но понимаю, почему ушел папа.

– Дорогая, – говорит Моя Мать, убирая каштановые волосы за ухо и обнажая маленький бриллиант в мочке, – я знаю, ты прекрасно играешь. Но… в жизни нельзя просто играть, и все. Ты понимаешь, о чем я? Тебе надо будет найти работу, оплачивать счета… и всякое такое. А я… мама не всегда будет содержать тебя.

Мамочкаделает паузу. Мне совсем не нравится ее тон. Как будто я из тех детей, которые выпрашивают деньги на карманные расходы, цепляются за родителей и доживают до сорока лет, так ничего в жизни и не добившись.

– Тебе нужно больше заниматься, а скрипка слишком сильно отвлекает тебя, – продолжает она. – Что ты собираешься делать после школы? Ты даже не думаешь об этом. Или я ошибаюсь?

Я изо всех сил прикусываю щеки изнутри. Хочу почувствовать вкус крови на языке.

Конечно, я думаю об этом. Я хочу играть на скрипке, хочу поступить в Джульярдскую школу[5], а потом попасть в какой-нибудь оркестр. Я точно знаю, чего хочу.

Я просто хочу быть счастливой, и деньги меня совершенно не интересуют.

– Я не такая, как ты, – успеваю вставить я.

– В последние месяцы у тебя резко снизилась успеваемость, – продолжает Моя Мать ледяным тоном. – А ты просто не выпускаешь из рук скрипку. Ты понимаешь, что пора уже спуститься с небес на землю и начать учиться?

Я чувствую, как слезы начинают жечь мне веки. Но я не даю им пролиться.

– Мама, я хорошо играю, у меня все получится.

Она касается моей руки.

– Конечно, ты умница. Но заниматься музыкой профессионально – это совсем другое.

А потом она говорит это.Снова.

– Не хочу напоминать тебе, но… ты даже не стала первой скрипкой школы. Они выбрали другую девочку. Мне очень нравится, как ты играешь на скрипке… Ты бываешь похожа на ангела, но… этого недостаточно. Ты понимаешь, о чем я?

Моя Мать немного ерзает на стуле. Может, ей неловко. Может, крошечная часть ее черного сердца осознает, что она делает мне больно. Может быть. А может, просто стринги давят, кто знает.

– Ты большая умница, Аврора, но, чтобы стать профессионалом, нужны талант и везение.

Мой желудок превращается в камень.

В прошлом году, чтобы стать первой скрипкой в школе Бальди, я занималась дни и ночи, забыв обо всем: об оценках, друзьях, психическом здоровье. А в итоге заработала только задолженности по математике. Если бы в июне на отчетном концерте я играла со сцены Бальди первую скрипку, родители поняли бы наконец, чего я стою. Этот концерт открыл бы им глаза на мои перспективы. Я была одной из лучших на курсе.

Но до июня был апрель. А в апреле была выставка. И после нее все полетело к черту.

В итоге лучшей на курсе стала Сузанна. И конечно, Моя Мать после концерта не упустила случая указать мне на это.

– Ты большая умница, Аврора, и голова у тебя прекрасно работает, – продолжает она, не глядя на меня и играя с хлебной крошкой на столе, как анорексичный подросток. – Ты бы могла стать адвокатом. Или изучать экономику. Или поступить в политехнический. У тебя всегда была хорошая успеваемость по математике, если не считать последнего семестра.

У меня в горле словно застрял ком цемента. Такой большой, что меня сейчас стошнит. Я встаю из-за стола.

– Ты не

Мать молча вглядывается в мое лицо. А у меня внутри начинается торнадо.

Я хочу кричать, пинаться, крушить все, что попадется под руку. Скрипка для меня все. У меня, кроме нее, ничего не осталось. И что делает Моя Мать? Отнимает у меня скрипку. Точно так же она поступила с отцом. Он был не таким, как ей хотелось, и она выбросила его, будто пустой тюбик из-под туши.

Я отодвигаю тарелку и выбегаю из дома, хлопнув дверью. Лучше переждать торнадо в Обычном Месте. Перед пагодой в парке Порта Венеция, на скамейке, на которой вырезаны тысячи признаний в любви.

Парк достаточно близко к дому, чтобы до него можно было добраться в два прыжка, и достаточно далеко, чтобы меня не было видно из окон квартиры.

Кто-то выгуливает собаку. Вдалеке неподвижно застыли карусели.

Я сижу и слушаю, как в листьях шелестит ветер. Быстро темнеет.

Я сую руку в карман и нащупываю пальцами холод металла.

5

Я ни на кого не смотрю, ни с кем не разговариваю.

Сейчас прозвенит звонок, и мне надо будет просто затеряться среди других учеников.

Меня никто не должен видеть. Потому что меня здесь быть не должно.

Не знаю, что будет, если меня застукают. Ланнистерша вполне может удвоить срок отстранения от занятий. Она ведь директриса. Или вообще исключит меня.

А мне все равно. Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я просто не знаю, куда мне еще податься. Мой дом не самое надежное место.

Я нажимаю на ручку двери с антипаникой[6], прохожу по коридору первого этажа с кабинетами первых двух параллелей и выхожу в школьный сад – квадрат земли, покрытой тонким слоем травы, которая кажется всегда немного засохшей.

Моя цель в самом дальнем углу сада. Старая раздевалка, приспособленная под сарай. Когда я только поступила в лицей, это было довольно оживленное место, но потом Ланнистерша велела установить внутри детекторы дыма, и в конце концов после нескольких пожарных тревог даже самые заядлые курильщики перестали сюда приходить. Теперь здесь бывает только уборщица, однако, судя по состоянию здания… даже ее тут давно не было.

Я поднимаю деревянный засов, придерживающий дверь, и вхожу внутрь, освещая сарай фонариком на телефоне. Я прохожу мимо ржавого душевого крана и, сдвинув метлы, ведра и садовые принадлежности, создаю небольшое пространство между полками и мусорным ведром со старыми баскетбольными мячами. Здесь я и буду хранить мое сокровище. Скрипку.

Наверное, это не лучшая идея. В конце концов, любой, кто сюда войдет, сразу заметит аккуратный футляр среди всего этого барахла и паутины.

Но у меня нет выбора. Я кладу футляр в тайник и какое-то время молча смотрю на него. Такое ощущение, будто я на похоронах.

Ничего не поделаешь, раз уж Моя Мать решила заняться моей жизнью и скрипка вдруг стала лишней. Как папа, которому больше нет места в нашем доме.

В этот момент у меня вибрирует телефон, и на экране появляется слово:«Мать».

Ничего не планируй на 18 октября. К нам на ужин придет профессор.

Я не завтракала, но меня начинает тошнить.

«Профессором» Моя Мать называет декана медицинского факультета. Мне кажется, она встречается с ним только потому, что надеется устроить меня в мед.

С ней лучше забыть о настоящих чувствах: она всегда ищет выгоду.

Закрывая дверь сарая, я прикидываю, сколько раз в ближайшие дни мне предстоит пробираться сюда, чтобы взять скрипку. Мать думает, что достаточно лишить меня денег и она тут же получит то, что хочет. Но она ошибается.

Я буду ходить в школу Бальди после обеда, чтобы заниматься самостоятельно. Сузанна тоже так делает. А потом как-нибудь найду способ оплачивать уроки.

– Не думал, что тебе нравятся заброшенные раздевалки, Вольтерра.

От испуга я даже вскрикнула. А обернувшись, оказалась нос к носу с Эдоардо Маркони и его ненавистной улыбкой, словно навечно запечатленной на лице.

– Разве ты не должен быть на уроке? – бурчу я, пытаясь не поддаться искушению снова ударить его.

– А разве ты не должна быть дома?

Я пытаюсь уйти, но Маркони не двигается с места, и мне приходится толкнуть его плечом, чтобы пройти.

Он вытягивается как струна.

– Что тебе надо?

Вместо ответа Маркони открывает дверь сарая и входит внутрь, прежде чем я успеваю что-либо сказать или сделать. Смотрит по сторонам. Ходит взад и вперед. Останавливается перед полками.

Скрипка бросается в глаза, как отражатель ночью в свете фар.

Маркони молчит.

– Это ты во всем виноват! – не выдерживаю я.

Он смотрит на меня и никак не реагирует. Похоже, он совсем тупой.

– Мне пришлось спрятать скрипку. По твоей вине.

– Хочу тебе напомнить, что это ты меня ударила.

Я быстро подхожу к полкам и пытаюсь получше устроить футляр в тайнике, сдвинув мячи так, чтобы они прикрывали инструмент.

– Что ты вообще здесь делаешь?

Маркони отвечает не сразу. Он покусывает правый уголок нижней губы и смотрит на меня застывшим решительным взглядом, как модель на какой-нибудь тупой фотосессии. Кажется, он хочет мне что-то сказать. Или просто пытается соблазнить меня, как он соблазняет всех девушек, которые попадаются ему на пути.

– Я тут прогуливался, как обычно, – говорит он, наконец переводя взгляд на открытую дверь сарая. – Заметила, что я часто отпрашиваюсь в туалет во время занятий? Ты же не думаешь, что у меня проблемы с мочевым пузырем? На самом деле я не иду в туалет, я просто гуляю по школе. А так как здесь установлены детекторы дыма, это идеальное место для…

Я затыкаю уши. Знать не хочу, чем он занимается в сарае. Меня интересует только одно: будет он трепаться о моей скрипке или нет.

– Говорят, что…

– Что ты спрятала скрипку среди старых мячей? – Маркони смеется. – Мне нет смысла рассказывать кому-нибудь об этом, Вольтерра.

Он протягивает руку, словно хочет коснуться моей ладони, но потом одергивает себя и уходит, насвистывая так, что это сразу начинает действовать мне на нервы.

Эдоардо Маркони

6

Квадратное правильное лицо.

Ямочки в уголках рта.

Непослушная челка, как у человека, который только что встал с постели. Она, как всегда, поддается резинке, удерживающей мои волосы.

Секси. Суперсекси.

Неудивительно, что девушки находят меня интересным.

Я и сам нахожу себя интересным.

И потом, эта моя нечувствительность к боли.

Наверное, я кажусь им непобедимым.

Этакий супергерой.

Я выдавливаю на ладонь лосьон

Это я, Эдоардо Маркони.

Неистребимый.

А потом вдруг появляетсяона. Нет, я не ненавижу ее. Она не более, чем писк на моем радаре, но…

После того, как она дала мне в нос, все изменилось.

У меня все то же лицо. Все те же результаты анализов.

И нечувствительность к боли никуда не делась.

Но от ее удара мне былобольно.

И в сарае тоже. Я почувствовал, как она толкнула меня плечом.

Почувствовал что-то вроде дрожи.

Я так сосредоточился на своих ощущениях, что не задал ей самого очевидного вопроса: зачем прятать скрипку в школе? Думаю, ее наказали за отстранение от занятий. Ну, или что-то в этом роде. Но почему она решила устроить тайник в школе?

Когда я увидел, как она пробирается в сарай, я стал следить за ней, потому что хотел узнать, что она задумала. И еще потому, что хотел пригласить ее поиграть на вечеринке, которую затеяла мама. А в итоге… Выставил себя каким-то идиотом с этим дурацким мочевым пузырем.

Из-за двери ванной доносится приглушенный голос отца:

– Эдоардо? Ты готов? Все хорошо?

Обычно по утрам я моюсь и одеваюсь за восемнадцать минут. Стоит мне провести в ванной хоть одну лишнюю секунду, у отца срабатывает внутренний сигнал тревоги и он тут же предполагает самое худшее. Что я поскользнулся на подстриженном ногте или утонул в ванной… Это невыносимо. Я подтверждаю, что жив и готов и что мы можем ехать в школу.

Отец, как обычно, высаживает меня перед автобусной остановкой, позволяя пройти последние несколько метров самостоятельно. Это договор, который мы заключили после того, как я пошел в среднюю школу. И надо сказать, отец его еще ни разу не нарушил.

Впрочем, сегодня я бы предпочел, чтобы он проводил меня до самого класса.

– Привет, Сузи, – шепчу я, подходя к Сузанне, которая привязывает велосипед, встав аккурат между мной и лестницей.

Она бросила рюкзак у ног, мне видны только ее легкое пальто и спутанные светлые волосы. Но, услышав мой голос, она вскакивает, как будто я подсунул ей под пальто змею. И тут же переходит в оборону:

– Эдо, мне жаль, что так вышло… Я никогда не говорила Авроре…

– Да, это было очень глупо, – вставляю я. – И в то же время очень мило. Она ведь сделала это для тебя.

У меня только одно желание – поскорее смыться. Я не готов в такую рань выслушивать ее причитания. Я поздоровался только из вежливости. И теперь пытаюсь протиснуться к лестнице.

– Она так странно на все реагирует. Не знаю, что на нее находит.

– Не переживай, Сузи, я знаю, что ты ни при чем.

Сузанна кивает и уже хочет вцепиться в мою руку, как она делала еще несколько дней назад, когда мы были вместе. Но останавливает себя. И краснеет. Мы больше не вместе.

– Знаешь, мать не хочет оплачивать ей уроки в музыкальной школе из-за того, что ее отстранили от занятий… Так что я теперь еще и виноватой себя чувствую.

Я замираю. А вот это уже интересно.

Я быстро соображаю, что две лучше, чем одна, и что Сузанна – мой ключ к Авроре.

И говорю, будто мимоходом:

– Я думал позвать тебя поиграть на вечеринке, которую устраивает моя мать по случаю запуска рекламной кампании для нового бренда. Можешь взять с собой Аврору. Вам хорошо заплатят. У нее будут деньги на музыкальную школу, а ты… избавишься от чувства вины.

Я расплываюсь в дружелюбной улыбке.

И читаю на лице Сузанны сразу тысячу разных эмоций. Радость, гордость, признательность…

Я одариваю ее самой лучезарной из своих улыбок и думаю, что я все-таки гений.

– Восемнадцатого октября, у меня дома.

– Я уговорю ее, не волнуйся.

7

До Хеллоуина еще тринадцать дней, а перед моей комнатой уже раскачивается здоровая тыква.

Я открываю дверь, чтобы пройти в ванную, и ударяюсь об нее головой.

– Осторожнее, Эдоардо!

Мама подбегает ко мне, но тянется беспокойными руками к тыкве, осматривая ее так, будто это ребенок, которого только что сбила машина.

– Она такая хрупкая! – восклицает мама, бросая на меня укоризненный взгляд.

– Это я хрупкий, – ворчу я. – Или ты забыла, что я страдаю тяжелым заболеванием?

Мама снисходительно улыбается.

– Не такой ты и хрупкий. А тыква у тебя на плечах так вообще кремень.

Удивительный все-таки человек моя мама. Тот самый редкий взрослый, который умеет жить. Она прекрасно знает, сколько проблем создает моя болезнь, но ни за что не позволит, чтобы это хоть как-то помешало мне жить как обычный семнадцатилетний подросток. Она никогда мне ничего не запрещает. И врачи с ней не спорят. Даже отец не может ей ничего возразить.

Мама целует меня в лоб и с тыквой в руках проплывает в халате в гостиную, точно парусник. Я следую за ней.

– Я не думал, что вечеринка будет в стиле Хеллоуин, – комментирую я, оглядываясь по сторонам.

Наша гостиная пополнилась резиновой паутиной в углах и флуоресцентными призраками, повисшими на ручках шкафов. Под люстрой качаются тыквы, похожие на ту, что болтается над дверью моей комнаты, а полок в книжном шкафу не видно из-за огромных ваз с конфетами.

Сейчас только десять утра. До вечеринки еще несколько часов, но мама, похоже, поднялась на рассвете, чтобы все приготовить. Обычно то, что креативный директор устраивает вечеринку, вовсе не означает, что он же все и организует. Но моя мама всегда была большой поклонницей поговорки «Хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам». Поэтому меня вовсе не удивляет, что она так увлечена приготовлениями. И потом, мама обожает вечеринки. Она никогда не упустит повод что-нибудь отпраздновать. Она даже похороны своего отца превратила в светский раут. Правда, там была и другая причина: мама его ненавидела.

– А саундчек во сколько? – с деланой небрежностью спрашиваю я.

С тех пор как я поговорил с Сузанной, об Авроре не было ни слуху ни духу.

Понятно, что ее отстранили на неделю, и нет ничего странного в том, что она не появляется в школе. Но я не спускал глаз с сарая, когда отпрашивался с уроков, а отпрашивался я часто. Да еще всю неделю задерживался в школе допоздна. Она точно не приходила. Я даже проверил: скрипка как лежала, так и лежит за баскетбольными мячами.

Одна часть меня уверена в том, что она не придет.

А другая верит в Сузанну, в ее чувство вины и в то, что я все

– Музыкой занимается Нико, он проведет саундчек. Но я думаю, что музыканты прибудут только ближе к вечеру, часов в пять. Постой, а разве это не твои подружки? – тарахтит мама, подпрыгивая, чтобы поправить паутину, сдвинувшуюся на несколько сантиметров в сторону от того положения, в котором она ее повесила.

– Да я просто так спросил. Вечеринка будет потрясающей, бренд просто шикарный, мам, – говорю я, целуя ее в щеку, и исчезаю из виду, чтобы она еще что-нибудь не спросила.

* * *

В итоге я не знаю, как прошел саундчек, потому что ровно в 16:40 я ушел к Винчи. Решил помочь ему выбрать одежду. На самом деле я просто не хотел оставаться дома. Не хотел смотреть на каждого вновь прибывающего гостя в надежде увидеть ее.

И вот теперь, когда я открываю дверь, в доме уже полно людей. Свет горит. Конфеты тают на глазах.

Среди гостей есть и мои одноклассники, и народ из других параллелей и даже из других школ. Многих из них я вижу впервые в жизни, но они-то не могли пропустить такую вечеринку.

– Я обожаю твою мать. Она не хочет выйти за меня замуж? – слишком громко спрашивает Винчи.

Народ рядом начинает смеяться.

– Ты не слишком молод для нее? – рассеянно спрашиваю я.

Я ищу глазами Аврору, но вижу только Сузанну. Стоя на небольшой сцене в гостиной, она готовится к выступлению. Достает ноты, раскладывает их на пюпитре перед собой. Наверное, я должен бы заметить ее длинное облегающее платье ослепительно-синего цвета, но я замечаю лишь отсутствие единственного человека, который мне интересен.

– Ты не понимаешь! – продолжает Винчи, следуя за мной по пятам, пока я скольжу меж потоков людей, наводнивших наш дом. – Это был бы союз двух сердец. Мы с твоей мамой были бы идеальной творческой парой.

– Винчи, поверь, мне и с мамой забот хватает, ты явно будешь…

Краем глаза я вижуее, и слова застревают у меня в горле.

Аврора входит в комнату. На ней черное платье с длинными рукавами, закрывающими каждый миллиметр ее кожи. Из-под платья видны только кисти рук и лодыжки, потому что при ходьбе складки слегка колышутся и расходятся. Аврора подходит к Сузанне.

Я бросаю Винчи, который продолжает распространяться о своей платонической любви к моей матери, и направляюсь к музыкантам.

– Добро пожаловать, – говорю я с игривой напыщенностью. – Рад, что ты смогла к нам присоединиться.

Аврора бросает на меня презрительный взгляд.

– Я здесь только для того, чтобы немного поиграть.

Сузанна толкает ее в бок.

– За деньги, – уточняет Аврора, уворачиваясь от второго тычка подруги.

Я застываю от ее холодного взгляда, а на сцену тем временем поднимается моя мать и принимается всех благодарить: коллег, моделей, стилистов, Аврору и Сузанну – двух профессионалов, которые украсят наш вечер своей музыкой. Я замечаю, что Аврора вообще не улыбается. Она поправляет волосы и берет скрипку. Она похожа на хирурга, готовящегося к долгой и сложной операции. Стоит маме отойти в сторону, Аврора с Сузанной переглядываются и начинают играть.

Раздается мягкий, поначалу почти не слышный звук. Потом он нарастает, обволакивает, подхватывает и переносит в другое измерение. Аврора и Сузанна двигаются синхронно. Каждая выводит свою партию, но звук сливается в одну мелодию. Ноты несутся друг за другом, сталкиваются, сплетаются. Кажется, две скрипки разговаривают друг с другом на языке музыки.

– Это «Орфей и Эвридика» Глюка. Аврора помешана на этой душераздирающей истории, – проникновенно сообщает мне девушка, которую я никогда раньше не видел.

У нее светлые волосы и очень короткая челка, как у моделей, которых нанимает моя мама.

– Я Алиса, приятно познакомиться, – продолжает девушка, протягивая мне руку. – Меня Аврора с Сузанной позвали. Мы вместе ходим в школу Бальди. Надеюсь, ты не против.

Я повожу плечом и жму ей руку. В конце концов, у нас ведь светская вечеринка.

– Сузанна мне много рассказывала о тебе.

Так. Мне ждать еще одного удара в нос? Но Алиса внезапно замолкает. Кажется, она поняла, что со мной у нее не выгорит, как бы она ни старалась.

Я снова перевожу взгляд на Аврору и Сузанну, завороженный их музыкой.

Аврора стоит у самого края импровизированной сцены. Птица, готовая взлететь. Ее тело напряжено, а воздух, кажется, потрескивает и колышется в такт музыке Глюка.

Я бы предпочел, чтобы она не была так чертовски хороша.

* * *

– И где деньги?

В конце вечера Аврора вырастает передо мной с грацией дальнобойщика, прерывая мой разговор с одним из наших одноклассников.

– Какая ты бесцеремонная, – с усмешкой вставляет Гидони. – Поздравляю, кстати, отличное выступление. Ты была просто супер.

– Заткнись, Ги, – резко отвечает Аврора, стараясь скрыть, что ей понравился комплимент.

Потом снова поворачивается ко мне и слегка поднимает подбородок.

– Ну и?

У меня по рукам бегут мурашки.

– Не стану же я здесь раздавать деньги. Это как-то некрасиво. Пойдем со мной.

Вокруг нас продолжается вечеринка. Мама рекламирует одежду из последней коллекции «Гастилии» и приглашает ребят попозировать в кабине, оборудованной прямо в гостиной. А мы с Авророй идем в мою комнату. У самой двери вовсю целуются парень с девушкой, которых я никогда раньше не встречал. Мне приходится несколько раз громко кашлянуть, чтобы они исчезли.

В конце концов они уходят, и я открываю дверь.

– Я не собираюсь заходить к тебе в комнату, – рычит Аврора.

– Но деньги там. Не войдешь, они там и останутся, Эвридика.

– Что, так трудно взять и принести их сюда?

Я недовольно фыркаю. Меня раздражает ее недоверие. В конце концов, мы со средней школы учимся в одном классе.

– Если боишься, можем оставить дверь открытой, – подливаю я масла в огонь.

– Я думала, это ты меня боишься, – говорит Аврора. – У тебя даже не хватило смелости пригласить меня на эту вечеринку. Подослал Сузанну. Лузер.

Протиснувшись мимо меня, она решительно заходит в комнату. И закрывает за нами дверь.

* * *

– Как тебе моя комната? – небрежно спрашиваю я, роясь в ящиках стола и делая вид, что ищу деньги.

Я точно знаю, где конверт. Мне просто нужно потянуть время.

Аврора хмурится и выплевывает положенное в таких случаях «мило». На самом деле в моей комнате страшный бардак. Я никогда не приводил сюда девушек и уже жалею, что привел Аврору.

– Ты хорошо играешь, – говорю я, проводя рукой по корешкам книг, как будто ищу ту, которая мне нужна. – Я и не знал, что ты ходишь на скрипку вместе с

Конечно, я знал об этом, но придумать другую тему для разговора не получается.

Аврора явно напряжена.

– Почему ты спрятала скрипку в школе? – неожиданно спрашиваю я.

И чтобы она не набросилась на меня с кулаками, хватаю учебник химии и показываю ей конверт, спрятанный между его страницами.

Аврора пожимает плечами.

– Это самое безопасное место.

Я вручаю ей деньги и прошу пересчитать. Там все купюры по пять и по десять евро, так что считать она будет долго.

– Я должен тебе кое-что сказать.

Аврора продолжает считать вслух. Она даже не смотрит на меня.

– Я не чудовище, – продолжаю я. – Я не хотел сделать Сузи больно, но я не могу быть с человеком, которого не люблю.

Аврора перестает считать деньги и переводит взгляд на меня.

– Это не мое дело. Зря я тебя ударила. Не надо было этого делать. Хотя не думаю, что причинила тебе боль.

– Но ты ударила меня, – возражаю я, подкрадываясь ближе. – Ты не такая, как все…

Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее лица. Хочу снова почувствовать…

Она перехватывает мою руку в воздухе и громко смеется.

– Поверить не могу! Маркони, ты что, меня клеишь?

8

– Никак не пойму, ты совсем тупой или просто хорошо строишь из себя идиота. В любом случае…

Аврора давится от смеха и не может закончить фразу.

Я провожу рукой по волосам и жду, когда она прекратит смеяться.

Понятно, что я ее не клею, но мне все равно почему-то неловко.

– Зато я все понял, – пытаюсь прекратить ее смех я. – Ты хочешь умереть старой девой. Прекрасно, я не осуждаю.

Я вскидываю руки, будто сдаваясь, и Аврора действительно перестает смеяться.

– У меня нет проблем с парнями, – шипит она, разглаживая платье. – У меня с тобой проблемы!

– Да что я тебе такого сделал? – взрываюсь я. – Ты меня даже не знаешь.

Аврора поворачивается и берется за ручку двери. А я сжимаю ее запястье и не отпускаю. Я не могу дать ей уйти. Я должен понять. Мне нужно знать, какого черта она сделала с моей нервной системой. И с моей болезнью.

Но тут у нее из сумки раздается пронзительный звук, похожий на визг, и она, воспользовавшись моментом, выбегает из комнаты. Я несусь за ней по квартире, в которой продолжается вечеринка.

– Что происходит? – кричу я Авроре, но она уже бежит вниз по лестнице, к выходу из дома.

– Спасибо, что заплатил, – успевает сказать она, выбегая на улицу.

Но на улице проливной дождь. Этого она не могла предвидеть.

Я догоняю ее, задыхаясь от бега. Она уже вся промокла.

– Что, черт возьми, происходит?

– Это не твое дело.

От дождя ее волосы прилипли ко лбу, и она выглядит намного младше и беспомощнее. Я смотрю на нее и не могу понять, как она, такая маленькая и ничтожная, ухитрилась сделать мне больно.

– Что тебе надо от меня, Маркони? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

Ветер хлещет меня мокрыми пальцами. Надо закрыть глаза. Я не хочу отвечать. Я не могу.

На мгновение кажется, что вокруг меня все качается. Дорога, тротуар, туманный свет уличных фонарей. Все сливается в хрустальную картинку, которая может разбиться в любой момент.

– Потому что я тебя чувствую, Аврора. Я почувствовал боль, когда ты меня ударила, и мне нужно понять, что ты со мной сделала.

Ну вот, я сказал это.

* * *

За дверью подъезда шумит дождь.

Из темного угла за нами наблюдает статуя какого-то греческого божества. Гецци, наверное, забыл бы дышать от счастья.

Я сижу на нижней ступеньке лестницы. Передо мной стоит Аврора.

Мы оба промокли, но, кажется, не замечаем этого.

Мысли в голове льются сплошным потоком и орут на все лады.

Все пошло не так. У меня был план, стратегия. Но из-за Авроры все пошло не так.

– Не знаю, почему именно ты, – бормочу я, пялясь на промокшие носки, выглядывающие из кроссовок.

– Может, ты выздоравливаешь? – подсказывает Аврора.

– Нет! – Мой ответ звучит подобно удару хлыста. – Меня осмотрели в клинике: ничего не изменилось.

– А что говорят врачи?

– Я… я никому не сказал, что со мной случилось.

Аврора качает головой, глядя на меня сверху вниз.

– Я всегда думала, что на самом деле ты ничем не болеешь, – признается она, вертя в руках телефон. – В любом случае не мне решать твои проблемы, у меня и своих полно.

– Я заплачу тебе.

– Ты только это и умеешь? – смеется Аврора, размахивая у меня перед носом деньгами, которые я вручил ей пару минут назад. – Есть у меня подозрение, что все твои проблемы здесь, – добавляет она, постукивая себя пальцем по голове.

Я медленно встаю, чтобы она перестала смотреть на меня свысока.

– Я имею в виду, что заплачу тебе больше.

– За что?

– Чтобы узнать, почему я чувствую тебя. Почему именно тебя.

Никогда в жизни я не был таким серьезным, как сейчас. Никогда не разговаривал с девушкой так, а она… Она этого даже не замечает.

– Ты, наверное, не поняла. Я чувствуютолькотебя.

– Я не лабораторная крыса.

– Вообще-то я тоже. Но меня с самого детства постоянно осматривают и обследуют. Каждый день. Врачи, медсестры, отец… Все подряд. Я как в клетке.

Я догадываюсь, что она скажет, и опережаю ее:

– Я знаю, что это не твоя проблема, но я прошу тебя помочь мне.

У нее звонит телефон. Точнее, визжит.

– Да. Иду, – отвечает Аврора в трубку и, не дав собеседнику сказать и слова, кладет телефон в карман.

Мне хочется спросить, кто это, но я знаю, что она не ответит.

– Мне надо идти, – отмахивается от меня Аврора.

Ну вот. А я только что поведал ей свой самый большой секрет.

Она отворачивается, чтобы уйти, но потом останавливается. Не из-за дождя: капли падают все реже и реже.

– Это была моя мать, – шепчет Аврора.

Она смотрит на меня, и мне кажется, что в ее глазах отражается крик, который застыл на губах, так и не вырвавшись наружу. Она тоже в клетке. Как и я.

Аврора Вольтерра

9

В первый раз это произошло случайно.

* * *

Отец широко улыбается.

И ходит по залам галереи, глядя по сторонам, как павлин, готовый расправить хвост. То сметет невидимые пылинки с рамок. То дунет на стекло фотографии. То аккуратно протрет его носовым платком.

Взгляд галеристки в углу комнаты следует за ним. С тех пор как она вошла, с

Я иду освежить лицо холодной водой. Туалет просто микроскопический для художественной галереи, аренда которой стоит несколько тысяч евро в месяц. Интересно, в районе Брера все туалеты напоминают крошечные кабинки в поезде? Спасибо, что в этом хотя бы чисто.

На меня из зеркала смотрит мое отражение. Такое ощущение, что я стою на краю пропасти, потому что, даже если это не моя выставка, я все равно в каком-то смысле ее главная героиня.

После многолетних поисков отец решил пойти ва-банк и поставить все на меня, сделав дочь моделью для своих фотографий. Когда-то давно он был очень известным фотографом. Его прославили «Портреты облаков» – цикл фотографий неба, которое он снимал по всему миру в разное время дня и ночи при любых погодных условиях. Получился этакий отдельный мир из голубого цвета и взбитых сливок. А потом все изменилось. Как облака в небе. И люди забыли о Микеле Вольтерре, гении фотографии. Но я всегда верила в него – даже тогда, когда никто уже не помнил, кто он такой. Может, поэтому в тот декабрьский день его и осенило, пока он наблюдал, как я играю на скрипке, сидя на полу в его кабинете. После долгих лет депрессии отец снова начал фотографировать. А потом еще больше года работал над новым проектом.

И вот в конце апреля Микеле Вольтерра открывает первую после многолетнего молчания выставку.

* * *

Галерея заполняется людьми.

Мой отец произносит речь.

Я понимаю, что он нервничает, потому что он то и дело трогает запястье. Это у него тик такой.

Я стою рядом с ним и улыбаюсь гостям, жующим закуски, предложенные галеристкой.

Старые клиенты отца, искусствоведы, любопытствующие и даже несколько фотоблогеров. Они ходят по галерее, останавливаясь у некоторых снимков. Странно наблюдать, как люди внимательно изучают и анализируют снимки, на которых нет никого, кроме меня. Это чувствуется так, будто я голая.

– Какое же это все… дежавю.

Голос раздается справа от меня, как только я отхожу от отца. Я прислоняюсь спиной к стене рядом с выходом и стараюсь не оборачиваться, потому что если я это сделаю, то испепелю идиота, который смеет судить великолепную работу моего отца.

Я смотрю на время. Уже вечер, но еще не поздно. На узких улочках вокруг Бреры полно людей. Одни просто прогуливаются, другие потягивают коктейли за столиками под открытым небом, третьи слушают гадалок, раскладывающих карты прямо на тротуарах.

– Согласен. Девушка красивая, ничего не скажешь, но… – продолжает другой идиот.

– Снимки напрочь лишены характера, – подхватывает хриплый женский голос.

Я уже ненавижу эту женщину.

Я незаметно поворачиваю голову и понимаю, что это всего лишь люди, которых отец специально нанял на вечер. Они никто. Их суждение ничего не значит. Я пытаюсь остановить дрожь в руках.

– Вольтерра был моим кумиром, клянусь. В девяностые я была готова работать на него даже даром, – говорит женщина.

– В надежде подцепить его… – вставляет ее собеседник и весело смеется.

– Надеюсь, критики не уничтожат его, – со вздохом добавляет шутник. – Выставка, конечно, так себе, но сам он такой… милый!

Я больше ничего не слышу. Ни о чем не думаю. Я не хочу бояться, что выставка отца провалилась из-за меня.

Движение в галерее продолжается до полуночи. Люди приходят и уходят. Вялые комплименты, расплывчатые фразы, положенные в таких случаях условности, много фотографий и рукопожатий.

Отец выглядит счастливым, я чувствую себя протухшей.

* * *

После открытия выставка длится еще неделю, но не вызывает никакого энтузиазма.

О ней почти ничего не пишут. Журналисты даже не удосуживаются кричать о провале. Глухое молчание. Моего отца по-прежнему не существует.

У них с матерью и раньше отношения были не очень, но после такого удара отец совсем скисает, и мать нападает на него с новой силой. Они ссорятся каждую ночь. Из-за меня, разумеется. Моя Мать считает, что папе не надо было втягивать меня в свои дела.

– Я вообще не понимаю, как тебе пришло в голову фотографировать дочь. Ты не понимаешь, что ты этим только усиливаешь ее неуверенность в себе?

– Но Аврора, когда играет, бывает похожа на ангела.

– Она и есть ангел, только в твоих снимках нет души. Из-за тебя она будет чувствовать себя… не такой, как все. Это-то ты понимаешь? Ей всего шестнадцать лет…

– Мне казалось, ты не имела ничего против.

– Только потому, что всю свою жизнь повторяю одну и ту же ошибку, доверяя тебе!

Они так кричат каждый вечер.

До тех пор, пока в начале мая отец не перестает кричать.

Закрывает за собой дверь и уходит.

Я думала, он вышел прогуляться. Он часто так делал после ссоры.

На следующее утро я иду к нему в кабинет, а там пусто.

Только светлые прямоугольники на полу и на стене в тех местах, где раньше была мебель и фотографии.

Мои фотографии.

На полу валяется бумага и что-то похожее на обломки рамы; стекло блестит в лучах солнца, проникающих в окно.

Я неудачница.

Это из-за меня провалилась выставка отца. Из-за меня он поругался с мамой. Из-за меня ушел из дома. Из-за меня и из-за того, что я не такая, как все. Я сажусь на пол и начинаю плакать. Но мне не хватает слез.

Я отталкиваю ногой разбитую раму, потом передумываю, беру в руки и сжимаю пальцами стекло, думая, что это я во всем виновата. Стекло царапает кончики пальцев, и от злости я сжимаю его еще сильнее. У меня горит ладонь, сквозь пальцы проступает кровь.

Я думаю только о том, что это я во всем виновата.

Эдоардо Маркони

10

Я опаздываю на нашу первую встречу на пять минут.

Прихожу в 15:05.

Не случайно, конечно.

Если бы я пришел заранее, было бы понятно, что я придаю ей слишком большое значение.

Если бы опоздал больше чем на пять минут, она могла меня не дождаться.

Но сейчас уже 15:10, а Авроры все еще нет.

Не думаю, что она пришла вовремя и, прождав четыре минуты, ушла.

Я проверяю телефон. Никаких новых сообщений. Наша переписка вмессенджересводится к двум фразам трехдневной давности. Сообщение от нее: «В воскресенье в планетарии, в 3». И мой ответ: «Ок».

Надо бы спросить, какого черта она опаздывает, но я не хочу доставлять ей такое удовольствие. Я сажусь на ступеньки перед входом в планетарий и жду.

Круглый купол здания и

Странно было раскрывать свою тайну. А раскрывать ее Авроре было странно вдвойне. Я знаю ее целую вечность и в то же время не знаю совсем. Уже почти жалею, что открылся ей. Я даже Винчи ничего не сказал. Но он бы не понял. Начал бы беспокоиться, заставил рассказать все отцу и врачам. А Аврора…

Аврора просто неприлично опаздывает.

Я замечаю рядом мальчика и девочку лет двенадцати-тринадцати. Они робко целуются и хихикают. Сюда бы еще сакуру в цвету, и вышла бы второсортная манга для девочек. И тут манга вдруг превращается в сплэттер[7]. На мальчика, который уже собирался вести себя с девочкой посмелее, обрушивается красная буря, чуть не валя его с ног.

– Эй, осторожнее!

Красная буря не останавливается, долетает до меня, поправляет волосы и стихает. Но все равно выглядит сердитой. Может, ей не нравятся целующиеся подростки? Мой недоуменный взгляд успокаивает ее.

– Извини, – говорит Аврора, – давно ждешь?

Двадцать минут.

Никогда в жизни я не ждал девушку так долго.

– Не, только что пришел.

На Авроре легкое ярко-красное пальто, а волосы усеяны заколками в форме осенних листьев.

– Зачем ты принесла скрипку? – спрашиваю я, указывая на футляр у нее на плече. – Кажется, мы не собирались играть.

Аврора садится на ступеньки планетария рядом со мной.

– У меня будет урок после того, как мы закончим, – говорит она, глядя не на меня, а на гравийные дорожки парка и голые деревья.

Я бы мог ей напомнить, что теперь все зависит от меня, потому что именно я плачу за ее уроки, ну да бог с ней.

– Итак, – продолжает она, прокашлявшись, – это наше первое занятие. С этого момента я – твой учитель, а ты – кроткий и робкий ученик.

– Кроткий и робкий?

– Хорошо, пока можешь быть просто кротким, – уступает мне Аврора. – Сделать тебя робким мы всегда успеем.

Я закатываю глаза, но рукой делаю знак продолжать.

И как только мне пришла в голову мысль обратиться к ней за помощью?

– Я не совсем понимаю, чем, собственно, ты болен, но, судя по тому, что ты говоришь, кроме меня, никто в мире не способен сделать тебе больно, так?

Аврора встает и кивком головы велит мне следовать за ней. Я предлагаю понести футляр со скрипкой, но она отказывается, бросив на меня суровый взгляд. Мы идем по дорожкам между деревьями в глубь парка.

– Если ты ищешь уединенное место, чтобы убить меня и украсть телефон и деньги, не следовало выбирать такой многолюдный парк.

– Дай мне руку, – говорит Аврора, игнорируя мой тонкий сарказм.

Я подчиняюсь, задумавшись на мгновение, разумно ли поступаю.

У Авроры Вольтерра явно не все дома, и она уже не раз это доказывала.

Не говоря ни слова, она пристально разглядывает мою все еще загорелую с лета кожу. Изучает меня, но не прикасается. Снимает мерки, принюхивается.

Я ничего не говорю, хотя у меня возникает четкое ощущение, что Аврора смеется надо мной.

И тут она без всякого предупреждения хватает меня за запястье. Я чувствую, как она сжимает его. Потом прихватывает пальцами кожу и выкручивает.

Ее ногти впиваются мне в руку, и кажется, что в меня вонзается острое жало, хотя я понятия не имею, что испытывает человек, когда его жалит оса или кусает комар.

– Ты меня ущипнула?!

– О! Сработало?

Нет, она явно забавляется!

Я киваю. Да, сработало. Я почувствовал боль. Снова.

– И ты хочешь сказать… что тебя никто никогда в жизни не щипал?

Меня должен бы раздражать смех, который слышится в ее голосе, но он мне почему-то нравится. Аврора щипается снова и снова. Она определенно издевается надо мной.

– Я же объяснял тебе, я…

– Ты не чувствуешь боли, это я поняла. Но… это так нелепо, – восклицает Аврора, поглаживая футляр скрипки, будто это ее домашний питомец.

– Ладно, – подвожу итог я. – Теперь, когда мы опробовали такое болезненное и смертельное оружие, как щипание… Может, есть какие-то другие идеи?

– Не забывай, что здесь правила диктую я, – замечает Аврора. – Хочешь, влеплю тебе пощечину?

Я подхожу вплотную и смотрю ей в глаза. Она не двигается с места, и на лице у нее появляется загадочная улыбка. Я знаю эту улыбку. Так улыбается девушка, которая собирается тебя поцеловать.

Но вместо поцелуя я и вправду получаю пощечину, не успев от нее уклониться.

– Эй!

– Отлично, значит, это тоже сработало.

Потирая щеку, я начинаю думать, что оплеухи от Авроры Вольтерра становятся какой-то плохой привычкой.

11

У нас окно в расписании и никакой замены. Как обычно.

Несколько зануд осталось в классе, остальные хлынули в коридоры или в бар, если так можно назвать небольшую нишу в школьном вестибюле с барной стойкой, торговым автоматом, холодильником и сломанной микроволновкой. Я потягиваю кофе, состоящий на один процент из кофеина и на оставшиеся девяносто девять – из коричневой водицы. Впрочем, сегодня… в нем появилось что-то такое неуловимое, от чего у меня возникает чувство, будто я в «Старбаксе».

– Ну и? – снова спрашивает Винчи, поглядывая на меня поверх стаканчика с горячим шоколадом. В составе: один процент какао и девяносто девять – диабета.

– Ты о чем?

Я глотаю кофе и ставлю чашку на стойку.

Наш уборщик Роберто, который иногда пробует себя в роли бармена, подмигивает мне и легко проводит тряпкой по гладкой поверхности. Я уверен, что он только делает вид, что не подслушивает. На самом деле он слышал весь наш разговор от начала до конца. Но мне все равно. Тем более что это был в основном монолог Винчи. Я почти все время молчал.

В этот момент к стойке подходит Аврора Вольтерра и просит у Роберто бутылку воды. Она стоит в нескольких сантиметрах от нас с Винчи, но не удостаивает меня даже случайным взглядом.

Когда Аврора уходит, Винчи сканирует ее глазами. Потом переводит сканер на меня. И радостно восклицает:

– Я знаю, что у тебя новая девушка.

– Нет у меня девушки.

– Да ладно, – продолжает Винчи еще громче. – Ты так надолго пропал во время вечеринки. Я знаю, что ты был с синьориной Бабушкино Платье. Тебя все видели!

Я пожимаю плечами и выхожу из «бара», краем глаза замечая, как Роберто перегнулся через стойку, чтобы не пропустить продолжение нашего разговора.

Мы идем в класс, а Винчи все никак не успокоится:

– О боже, только не говори, что вы уже целовались! Вы целовались?!

Мы подходим к лестнице, ведущей

– С кем целовались? – шипит она в ярости.

Аврора рядом с ней пытается дотронуться до ее руки, но Сузанна не видит никого, кроме меня.

Мне хочется напомнить ей, что мы расстались и что не стоит устраивать подобные сцены при посторонних, но я вовремя замечаю знаки, которые делает мне Винчи, и прикусываю язык.

– Я рада, что ты так быстро утешился, – выдыхает Сузанна, пролетая мимо меня.

Я молча смотрю, как она убегает по коридору. Теперь мне хочется свести счеты с Винчи, который умеет поднять бурю в стакане воды, но я снова прикусываю язык.

– А синьорина Никому-Его-Не-Отдам знает, что ты крутишь с ее подругой?

А вот теперь мне хочется его задушить.

* * *

После перемены у нас английский.

Брамбилла из тех учителей, с которыми неприятно находиться в одном помещении больше десяти минут. А у нас сегодня два урока подряд. Ее прохладный голос наполняет класс, замораживая все вокруг. Мои одноклассники неподвижны и сосредоточенны. Все, кроме меня. Я продолжаю смотреть на Сузанну и Аврору в крайнем правом ряду. Не могу понять, что между ними происходит. Я пользуюсь репутацией гения английского языка, поэтому Брамбилла переносит меня лучше, чем всех остальных. Она не сорвалась, даже когда я зевнул, пока она читала отрывок из «Ромео и Джульетты».

Аврора и Сузанна сидят за одной партой, но не разговаривают.

Я чувствую странное напряжение в воздухе.

Аврора замечает, что я смотрю на нее, и показывает средний палец.

– Вольтерра? – выкрикивает Брамбилла.

Аврора тут же прячет руку под парту. И бормочет что-то бессмысленное на ужасном английском. Я наслаждаюсь зрелищем. Весь класс выдыхает с облегчением.

Раньше не замечал, что ты так плохо говоришь по-английски, Вольтерра.

Я прячу телефон под партой и киваю на объяснения Брамбиллы. Мне вдруг становится весело оттого, что я чувствую на себе взгляд Авроры.

После занятий, когда я иду домой с Винчи, от нее наконец приходит ответ.

Аврора: В четверг в 3.

Она скидывает мне местоположение. Где-то в районе Брера. Я кликаю по сообщению. Открывается фото странного здания из красного кирпича, увенчанного куполом. Вокруг деревья и зелень. Ботанический сад Бреры, подсказывает Гугл.

Интересно, что мы будем делать в теплице.

ЧТО?

Автора: Только не опаздывай J

Я улыбаюсь и убираю телефон, чтобы Винчи не начал приставать с расспросами.

Вообще мне нравится эта таинственность. Конечно, есть риск, что она отравит меня каким-нибудь ядовитым растением, но выглядит все это очень интригующе, ничего не скажешь.

Аврора Вольтерра

12

Во второй раз я сделала это специально.

Середина июня.

В музыкальной школе им. Бальди только что закончился отчетный концерт. По такому случаю мы выступали в театре в районе Навильи.

Мама с папой пришли на меня посмотреть. Он в первом ряду, она – в последнем, у прохода. Всегда готовая выскочить из зала, чтобы ответить на срочный звонок какого-нибудь пациента.

Сузанна играла очень хорошо. Ни разу не сбилась даже на самых трудных пассажах. Заслуженная первая скрипка. Но я могла бы сыграть лучше.

Я смотрю на родителей и ненавижу их каждой клеткой своего тела. И себя я тоже ненавижу. За то, что позволила их ссорам разрушить мою музыку.

Я вижу, как папа машет рукой. Я знаю, что он хочет подойти ко мне и сказать, какая я молодец. Но я поворачиваюсь к нему спиной и присоединяюсь к Сузанне и другим ребятам. Они все уже попрощались со своими родителями и теперь хотят только одного – отпраздновать.

– Давайте пойдем к колоннаде? – предлагает Алиса, не выпуская из рук флейту.

Мы выдвигаемся впятером: я, Сузанна, Алиса, Массимо и Рауль. Он играет на кельтской арфе и, когда мы возвращаемся с уроков, вечно мучается, не зная, куда ее положить.

– Я за, – отвечает Рауль, закидывая арфу на плечо.

Он мог бы оставить ее родителям, но ему нравится, когда на него обращают внимание. Такому качку лишние десять килограммов нипочем. А прогуливаясь по многолюдным улицам Навильи с арфой на плече, он точно не останется незамеченным.

– Тебе не жарко, Рори? – спрашивает Алиса, обмахиваясь руками, как веером.

Я пожимаю плечами. Длинные рукава в липком июньском воздухе – это, конечно, безумие, но мне очень нравится мое платье: я хотела надеть что-то, в чем мне было бы хорошо во время концерта.

Мы выходим на проспект Порта Тичинезе, и тонкие подошвы балеток пропускают тепло от асфальта прямо к ногам. Рауль и Алиса балансируют на трамвайных путях и смеются.

Мне тоже радостно. Мы все время говорим о концерте. Вспоминаем лицо, которое делала Фрискелли, когда мы играли самые сложные соло.

– Надеюсь, в следующем году нам дадут что-нибудь поинтереснее, – хнычет Алиса. – Надоело играть только классику.

– А что нам еще играть? Билли Айлиш? – подкалывает ее Рауль.

– Вот было бы круто сделать аранжировку каких-нибудь ее песен! – восклицает Алиса, не уловив иронию в голосе Рауля.

Мы смеемся. Все начинают наперебой предлагать самые абсурдные песни для аранжировки.

– А ты что думаешь? – спрашивает у меня Рауль, отбившись от группы и сгрузив арфу на Массимо. – Молчишь все время.

– А давайте сыграем что-нибудь? – вставляет Сузанна, протискиваясь между нами.

Я ей, конечно, все рассказала. И о том, что родители разводятся, и о том, что после выставки отца я не могу заниматься на скрипке. Мы дружим со средней школы, и Сузанна всегда меня прикрывает. Я и на скрипке-то начала играть из-за нее. Поначалу меня вообще мало интересовала музыка. А бесконечные уроки сольфеджио просто бесили. Но мне всегда хотелось делать то, что делала Сузанна. Полюбила музыку я только в лицее. И стала очень хорошо играть. Может, даже лучше Сузанны.

Все подхватывают идею «сыграть что-нибудь», и мы направляемся к колоннам Сан-Лоренцо, пройдя через арку Порта Тичинезе, сложенную из красного кирпича и похожую на вход в средневековый замок.

У портика перед церковью, как всегда, полно людей. Старшеклассники и студенты небольшими группами сидят, скрестив ноги, прямо на асфальте или у подножия колонн. Какая-то девушка в темной одежде играет на гитаре, другая поет. Их никто не слушает. Все просто наслаждаются первыми днями лета.

Алиса и Массимо достают из футляров флейты. Сузанна вынимает скрипку и нетерпеливо смотрит на меня. Конечно, ей очень хочется поиграть: первая скрипка везде произведет должное впечатление, хоть в театре, хоть перед подвыпившей толпой на улице.

Рауль достает телефон и снимает нас на видео.

– Надо будет запостить это на странице школы. Может, и мы наконец-то наберем приличное число подписчиков!

Кто-то начинает хлопать, кто-то одобрительно свистит. Через мгновение две девушки в черном оказываются позабыты.

Мне не удалось стать первой скрипкой, но сейчас я не хочу ни о чем думать. Спустя месяцы музыка наконец снова захватывает меня, убаюкивает нотами и уносит туда, где нет ни проблем, ни забот.

Мы все улетаем на другую планету и не замечаем, что девушки в черном заслонили телефон Рауля, встав прямо перед Сузанной, расположившейся в центре нашего квартета.

– Ну и нытье, блин, – говорит та, что бренчала на гитаре.

Сузанна сбивается. Алиса и Массимо опускают флейты. И только я продолжаю вдохновенно играть, не замечая ничего вокруг.

– Валите отсюда со своими раздолбанными инструментами. Мы здесь музыкой занимаемся, – говорит девушка, которая пела под аккомпанемент гитары.

У нее вьющиеся светлые волосы. А я терпеть не могу блондинок.

– Так, спокойно, – говорит Рауль.

Он большой и добрый. У него улыбка Чонгука из BTS – она неизменно производит впечатление на девушек. Но что-то мне подсказывает, что эти две не фанатеют от K-pop’а.

– Какой спокойно, – чуть ли не рычит кудрявая, подходя к подруге. – Вы нам концерт испортили.

Рауль пытается все уладить. Алиса и Сюзанна стоят рядом с ним. Массимо вздыхает. Я почти перестаю играть, но тут краем глаза замечаю раздраженный взгляд кудрявой и решаю продолжить.

– Может, хватит уже? Ты как будто кошку мучаешь.

Я каменею, но не останавливаюсь.

Тем временем толпа людей вокруг нас растет и ширится. Оно и понятно. Драки собирают больше зрителей, чем бесплатные концерты. Я не останавливаюсь, даже когда эта идиотка бьет рукой по моей скрипке. Я не останавливаюсь до тех пор, пока смычок не выскальзывает у меня из пальцев и не падает на землю.

Я вдруг чувствую себя опустошенной.

Я не стала первой скрипкой.

Я никогда не поступлю в Джульярдскую школу.

Я испортила папе выставку.

Мне хочется плакать, но потом я замечаю довольное лицо кучерявой блондинки и набрасываюсь на нее раньше, чем успеваю подумать о последствиях.

– Что на тебя нашло? – кричит Сузанна после того, как Рауль оттаскивает меня в сторону.

Они все смотрят на меня как на сумасшедшую.

Мне хочется выплеснуть на них гнев, скопившийся внутри, но я сдерживаюсь. Оставлю его на потом. Когда буду дома. Одна.

В два часа ночи я захожу в комнату, когда-то служившую папе кабинетом. Сажусь на пол, прислоняюсь головой к стене, которая раньше была увешана нашими фотографиями, и остаюсь наедине с собой. И провожу тупым ключом по руке.

Эдоардо Маркони

13

– В этот раз ты собираешься бросить мне в лицо кактус?

Аврора снова опоздала. Но я был к этому готов и тоже пришел позже.

Итог: ботанический сад Бреры скоро закроется.

Мы с Авророй стоим в самом его центре среди древних растений. Это было бы даже романтично, если бы не голые деревья. Пожалуй, ботанический сад не лучшее место для прогулок поздней осенью.

Я иду за Авророй, петляя между клумбами, над которыми возвышаются деревья. Вдоль сада расположено здание с высокими красными башенками и куполом.

– Это астрономическая обсерватория, – говорит Аврора, заметив мой взгляд.

– Сначала планетарий, теперь обсерватория. Увлекаешься астрономией?

– Нет, парками. Люблю зеленые районы. А в Милане парки, похоже, соседствуют со звездами.

Мы останавливаемся перед каким-то кустом с мелкими листьями и ветками в шипах.

– Я долго думала, – начинает Аврора с видом профессора. – И на этот раз хочу попробовать кое-что другое.

Она делает мне знак дотронуться до куста. На табличке написано «Держи-дерево. Paliurus spina-christi». И что-то еще про хранящуюся в соседней пинакотеке картину, на которой изображен этот кустарник.

Я обхватываю ветку и слегка сжимаю в ладони. На пальцах, где шипы вонзаются в кожу, появляются мелкие красные точки. Я ничего не чувствую.

Но Аврора, похоже, знает, что делает. Она берет мою руку в свою, держит мои пальцы, подносит к ним шипы. И в моей голове вдруг взрывается тысяча новых ощущений. Кожа на руках Авроры. Иглы, подобные огню. Боль. Я отскакиваю назад, подальше от источника боли.

– Эксперимент удался! Теперь мы знаем, что ты чувствуешь меня, не только когда я делаю тебе больно…

– Но даже когда ты просто прикасаешься ко мне.

– Похоже, это я супергерой, а не ты, радость моя! – Аврора смеется и тащит меня за собой по всему саду, заставляя дотрагиваться до всех колючих и жгучих, как крапива, растений.

Кажется, здесь их целая коллекция. Пока мы бегаем среди деревьев, она все время держит меня за руку, и я чувствую, что это совсем не так, как бывало, когда меня держала за руку Сузанна. Я ощущаю каждую особенность ее пальцев, каждую клетку ее кожи. Не знаю, почему это так, но это так.

Аврора считает, что эксперимент надо закончить «сказочно» – шипами розы. Она вспоминает сразу несколько диснеевских мультфильмов, доказывающих, что даже одна роза способна все изменить.

Может, это действительно так…

Но только когда мы подносим руки к розе, о шипы ранится Аврора, а не я.

– А не Аврора ли укололась о розу и уснула на несколько веков? Пока ее не разбудил поцелуй принца, – давлюсь от смеха я.

– Она укололась о веретено, – с обидой в голосе возражает Аврора. – И вообще, если весь этот поток слов нужен был только для того, чтобы найти причину поцеловать меня, я тебе сразу скажу: забудь. Я предпочту проспать несколько веков.

* * *

Ровно в 5:30 ботанический сад выставляет нас за двери. У меня обе ладони исколоты шипами. Кажется, теперь я понимаю, что чувствовали мученики.

– Что вы будете? – спрашивает официантка в «Чокколати итальяни», подойдя к нашему столику.

Мы шагали минут десять, когда я решил, что мы пойдем к Дуомо. Я боялся, что Аврора затащит меня в какое-нибудь фриковое кафе с благовониями и травяными чаями, потому взял командование на себя.

– Два шоколада со сливками, пожалуйста, – говорит Аврора, даже не спросив меня.

Я смотрю, как она кутается в огромный свитер. Красное пальто теперь висит на стуле, но ни один миллиметр кожи не обнажился. Однако, когда официантка приносит нам шоколад, Аврора тянется к чашке, и я замечаю маленькую татуировку у нее на запястье.

– Когда ты это сделала? – спрашиваю я, тыча

Кажется, это скрипка.

Аврора тянет вниз рукав свитера.

– Давно, – коротко отвечает она и тут же добавляет: – Слушай… твой вопрос навел меня на одну мысль. Когда тебе исполняется восемнадцать?

Я ничего не понимаю и хмурюсь. Аврора со вздохом показывает мне свое запястье. Это и вправду татуировка. Абрис скрипки, перечеркнутый скрипичным ключом.

– Мне отец разрешил ее сделать. Но что-то мне подсказывает, что твои родители никогда тебе такого не позволят, поэтому возвращаемся к моему вопросу.

– Я не уверен, что хочу портить свое идеальное тело рисунком какого-то маляра, решившего перейти со стен на людей.

– Жаль, – подыгрывает мне Аврора, – набивать тату очень больно. Но раз ты не хочешь, будем продолжать с шипами и ядовитыми растениями…

– Ядовитыми?

Восемнадцать мне совсем скоро. И мысль о том, что отец, обнаружив татуировку, ничего не сможет мне сделать, звучит очень заманчиво.

– Я подумаю.

Аврора кивает. Потом с видом хирурга осторожно прикладывает салфетку к ране на пальце и так же осторожно наносит на кожу мазь.

– Ого, ты обеззараживающую мазь с собой прихватила! Знала, да, как меня уделаешь?

– Да, – отвечает она, бросив на меня быстрый взгляд.

Потом передает мне мазь и повторяет ту же процедуру на моих руках. Так странно ощущать ее прикосновения. Так странно слушать повисшее между нами молчание.

– Что значит твой ник? – спрашиваю я, просто чтобы что-то сказать.

Она продолжает обрабатывать мои раны, но по тому, как напрягаются ее пальцы, я понимаю, что задел не ту струну.

– Это не твое дело, – говорит наконец Аврора. – Могу сказать только, что это напоминание.

– О чем?

– О мечте.

14

Уже почти два часа ночи, а мне не спится.

После встречи с Авророй я провел вечер с Винчи и другими друзьями.

Но сейчас я не могу перестать думать о наших с ней тайных занятиях и о том, что со мной происходит, когда она прикасается ко мне.

Я беру телефон, открываю Гугл.

И набираю «Врожденная нечувствительность к боли».

Я не делал этого с тех пор, как пошел в среднюю школу. Когда-то мне было интересно узнать, как я устроен и что со мной не так. Чем я отличаюсь от других людей.

Но то, что я читал, мне совсем не нравилось.

Я не болен. Я не хочу чувствовать себя больным.

Результаты поиска отличаются от тех, что поисковик выдавал несколько лет назад. Появились ссылки на какие-то новые сайты. Журнальные статьи об очень редких и уникальных случаях в течении болезней, похожих на мою. Генетические исследования, интервью с учеными, объясняющими химические и молекулярные причины того, почему такие люди, как я (нас по-прежнему очень мало), не испытывают болезненные ощущения.

Сайты новые, а результат все тот же: способа вылечить эту болезнь нет. Иначе он бы попал на первую страницу Гугла.

И нет ни одного случая выздоровления. Ни один человек не смог избавиться от этой болезни.

Но что тогда происходит между мной и Авророй? Может, я не выздоравливаю, может, мне, наоборот, становится хуже. Может, я какой-нибудь совсем уж аномальный случай.

Я открываю аккаунт Авроры и вижу, чтоGiuliGiuliardопубликовала новую фотографию: длинные пальцы сжимают ноты.

Ее пальцы. На указательном видна маленькая ранка от шипа розы.

– Напоминание о мечте, – бормочу я, вчитываясь в дурацкий никнейм.

Я набираю его в Гугле, но результаты отсылают меня на страницы Авроры.

Тогда я пишу просто«Giuliard». Вдруг это имя персонажа из какого-нибудь сериала или ее любимой книги?

«Возможно, вы искалиJuilliard».

Возможно.

Я кликаю на«Juilliard».

Открывается сайт школы в Нью-Йорке.

Танцы, актерское мастерство. И музыка.

У них есть обучение по классу скрипки.

Я продолжаю поиски и обнаруживаю, чтоJuilliard —одна из самых престижных музыкальных школ в мире. О ней даже кино снимали.

Такая, значит, у тебя мечта, Аврора Вольтерра?

Я чувствую пустоту в животе. Очень странное ощущение. Не знаю, что это такое, но мне нравится, что я хоть что-то узнал о загадочной девушке, которая меняет мою жизнь.

15

Вмессенджереснова приходит только адрес и время.

Ни тебе «Привет». Ни «Как дела?». Ни что-нибудь типа «Здорово было на прошлой неделе». Ничего.

Аврора не писала с субботы, с нашего похода в ботанический сад. В школе она меня вообще игнорирует. Я понимаю, что так она оберегает свою дружбу с Сузанной, которая выходит из себя из-за любой девушки, проходящей мимо меня. Но, в конце концов, мы с Сузанной не муж и жена!

Я тоже не искал встречи с ней.

Я никогда не бегал за девушками, да и сейчас не собираюсь.

Приехав на место, я понимаю, что она дала мне адрес жилого дома в Навильи. Небольшое здание в переулке на Навильо Павезе, недалеко от театра «Нидаба». Мои родители часто туда ходят послушать музыку.

Я читаю имена жильцов на домофоне и обнаруживаю фамилию Вольтерра.

– Как ты рано! – пищит домофон.

Это явно Аврора, и она явно в панике. Я невольно улыбаюсь, потому что вообще-то уже 16:10. Я опоздал на десять минут.

– Да, странное у тебя, конечно, чувство времени, Вольтерра.

В ответ она просто кладет трубку домофона. И не открывает дверь.

Я грустно смотрю на полузасохший базилик на обочине тротуара рядом с бутылкой, наполненной водой. Слышал, так делают для отпугивания кошек.

Через пару столетий раздается щелчок, дверь подъезда открывается и из домофона доносится голос Авроры:

– Второй этаж.

Поднявшись по лестнице, я наталкиваюсь на Аврору.

– Извини, у папы, как всегда, страшный бардак.

Войдя в квартиру, я понимаю, что она не преувеличивает. В квартире царит полный хаос. Хаос одновременно свободный и безумный, прекрасный и грустный. Я ничего не знаю об отце Авроры, но уверен, что он художник. В доме очень много карандашных и акварельных рисунков. Одну стену занимает мурал[8] с изображением растения, которое укутывает женщину подобно подарочному пакету. В воздухе стоит необычный сладковатый запах. Так пахнет тайская еда.

– Отец делит квартиру еще с двумя жильцами, – оправдывается Аврора, когда мы входим в гостиную.

Кажется, ей неловко. Она садится на диван и открывает ноутбук.

– Он знает, что мы здесь?

Аврора смотрит на меня так, что я тут же жалею о том, что спросил.

– Отец умотал на выставку. Ну, в смысле, на выставку друга. А его соседи свалили на выходные.

В эту субботу – Сант-Амброджо[9]. Понятно, что все разъехались: никому не хочется оставаться на праздники в Милане. А я люблю это время

Я обвожу глазами гостиную. Ее стены увешаны фотографиями неба во всех мыслимых вариациях. На закате, на рассвете, пасмурное, свинцовое, звездное, изборожденное самолетами или изломанное электрическими проводами. И среди всех этих небес висит черно-белая фотография Авроры со скрипкой в руках.

Я и не замечал, что она такая красивая.

– Ты так и будешь пялиться на меня?

Я смущенно кашляю.

– Какая ты… Какие красивые снимки. Очень крутые фотографии. Мне нравятся.

– Да… Жаль только, что их никто не покупает, – говорит Аврора. – И что моя мать из-за них выгнала папу из дома.

Я не знаю, что сказать. Пожалуй, лучше промолчать. Из всех, кого я знаю, моя мама, наверное, больше всего похожа на человека искусства, и, конечно, мой отец никогда в жизни не посмеет сказать ей, что она должна делать, а чего не должна. И уж тем более как (и где) ей жить.

Я смотрю, как Аврора пытается расчистить место на диване, чтобы я тоже мог сесть.

– Значит, ты теперь живешь одна с матерью, – заключаю я, чтобы нарушить молчание.

И тут же понимаю, что это не лучшая тема для разговора. У меня такое ощущение, будто я иду по стеклянному мосту над пропастью. Любой мой шаг может стать последним.

– Повезло мне, да? Эта стерва лишила меня еще и уроков музыки.

Я молчу, пощипывая подушку справа от меня, просто чтобы занять руки.

То ли из-за того, что мы не пререкаемся, как обычно, то ли потому, что я зашел на ее территорию, Аврора начинает говорить о себе. Рассказывает о родителях, о том, как она не могла играть после того, как отец ушел из дома, о том, как в наказание за отвешенную мне пощечину ее мать отняла у нее единственную радость в жизни – уроки музыки.

Я понимаю, что в этом есть и моя вина. Если бы я сказал директрисе, что Аврора ударила меня случайно, может быть…

– Ты не виноват, – вдруг говорит Аврора, будто услышав мои мысли. – Просто у меня была слишком недостижимая мечта, вот и все. Я хотела поступить в Джульярдскую школу. Это самая престижная консерватория в мире. Уехала бы в Нью-Йорк, подальше от матери и от отца, подальше от всего этого…

Я смотрю на нее, и мне кажется, я понимаю, что она чувствует. Она тоже заперта в клетке. Тоже не знает, как вырваться из нее. Не знает или не может. Или боится попробовать.

На какое-то мгновение в Авроре пропадает ненавистный мне показной радикализм, и я вдруг узнаю в ней себя. Ну, или что-то очень похожее на меня. Я смотрю на ее руку. Она так близко к моей собственной. Наши пальцы почти касаются друг друга. Почти.

Через секунду Аврора убирает руку.

– Итак, продолжим наш эксперимент, – говорит она, потом достает из рюкзака черную футболку и начинает скручивать в жгут.

Она хочет выпороть меня?.. Нет, всего лишь завязывает мне глаза.

– Мы встречаемся всего в третий раз. Не рановато ли для БДСМ?

Аврора не ведется на провокацию. Я слышу какой-то легкий шум, скорее даже шорох. Будто она что-то куда-то насыпает.

– Нюхай и не возражай, – приказывает Аврора. – Не забывай, что я учитель, а ты ученик…

– Кроткий и робкий, да-да. Хорошо, мастер Оби-Ван, но, если вы попытаетесь меня отравить… М-м-м, вкусно! Что это? Персиковый чай? – спрашиваю я, принюхиваясь.

– Точно! – радостно восклицает Аврора. – Тест пройден! Ладно, ладно, я знаю, что это было легко. Делай, что я говорю, и молчи.

Она протягивает мне что-то еще и кладет прямо в руки. Блюдце. Потом берет мою руку в свою и кладет в блюдце мой указательный палец. Кончиком пальца я нащупываю мягкий порошок. Аврора снова велит мне его понюхать.

Пахнет восхитительно. Это не персиковый чай, но тоже что-то сладкое. Может, сахарная пудра.

– А теперь пробуй, – командует Аврора, прижимая мой палец к губам.

Я тут же жалею, что послушался ее. Это что-то отвратительное. Типа самого ужасного овощного супа в школьной столовой. Или грязи, приправленной перцем чили. Я выплевываю все изо рта, срываю с глаз футболку и вижу, что мои пальцы и штаны покрыты белым порошком. Аврора сгибается пополам от смеха, и я понимаю, что я никогда раньше не видел, чтобы она смеялась, хотя мы уже несколько лет учимся в одном классе.

– Что ты мне подсунула?

Аврора смеется, указывая на картонную коробку и надорванный сине-белый пакетик рядом с ноутбуком.

– Сухие дрожжи? – удивленно спрашиваю я. – Но они так вкусно пахли, я думал, это сахар!

Давясь от смеха, Аврора рассказывает, как она в детстве попалась на эту удочку. Ее отец делал кростату[10], а ей так понравился запах, что она сунула палец в дрожжи и потом полдня отплевывалась, отказываясь есть пирог, потому что думала, что он такой же мерзкий на вкус, как и дрожжи.

Чтобы отомстить, я сдуваю ей в лицо оставшиеся на блюдце дрожжи. Порошок попадает ей в рот, она кричит, сплевывает, а потом переходит в нападение, выхватывает из коробки новый пакетик и пытается высыпать его содержимое мне на лицо.

Она бросается вперед, обвивается вокруг меня и крутится, стараясь отплатить мне за мою шутку.

– Заставлять человека есть дрожжи – это пытка, Вольтерра.

– Если этот человек ты, Маркони, то это не пытка, анаучный эксперимент.

Но я не могу посмеяться над шуткой Авроры, потому что вдруг понимаю, что ее тело лежит поверх моего.

Ее разгоряченное тело. Ее руки. Ее ноги.

Я ощущаю странное покалывание во всем теле, потом Аврора, к счастью, встает с меня.

Гостиная становится меньше, фотографии на стенах ближе, беспорядок назойливее. Какое-то время мы молчим. Аврора вытирает лицо локтями, как кошка.

– А теперь мы будем смотреть кино, – наконец решает она и поясняет: – Это вторая часть сегодняшнего урока.

Не дожидаясь моей реакции, она берет ноутбук, заходит наDeliverooи выбирает, что мы будем есть, когда и что заказать лично для меня. И все это, не спрашивая моего мнения.

Через полчаса, снабдив и себя и меня картофелем

Я пытаюсь бунтовать.

– Пожалуйста, только не «Тайны Коко», это же детский мультфильм! И потом, что ты хочешь этим проверить? Моя болезнь связана только с физическими ощущениями. Ни с обонятельными, ни со вкусовыми и уж точно не с эмоциональными.

Мне начинает казаться, что Аврора меня клеит. Может, она хочет предложить классический поход в кино, но не решается?

– Пойдем в «Антей», в Ситилайф. Я угощаю.

Аврора фыркает и называет меня хвастливым мачо.

– Мы должны выяснить, как твой организм будет реагировать, когда ты вместе со мной будешь смотреть слезоточивый фильм. И не надо капризничать. Фильм я все равно уже выбрала.

Она кладет ноги на стол и велит мне сделать то же самое, заставив предварительно снять обувь. Когда на экране появляется диснеевский замок, Аврора снова начинает меня щипать.

– Мне нравится, что именно я оказалась твоим криптонитом. Неприметная простушка с последней парты, которая носит «бабушкину одежду». Да-да, я знаю, как вы меня называете. – Аврора театрально вздыхает и добавляет: – Вообще-то это называется винтаж. Вы с Винчи иногда бываете такими провинциалами…

Я хочу ответить, чтобы она и не мечтала стать моим криптонитом, и что «винтаж» – это просто хипстерское название для старых вещей. Но Аврора зажимает мне рот рукой и приказывает помолчать, потому что из ее ноутбука полилась музыка из «Тайн Коко». Мультфильм начался.

* * *

Мы сидим полтора часа, не сводя глаз с экрана. Фильм почти закончился.

Мексиканский мальчик Мигель берет гитару и играет для своей очень старой бабушки. Кстати, Коко – это имя не главного героя, а бабушки. Бред, да? Она весь фильм вообще ничего не делает. Появляется только на десять минут.

Аврора сидит рядом, и ее широко открытые глаза медленно наполняются слезами. С чего тут плакать? Не мультфильм, а какой-то балет мексиканских скелетов. И музыка для детей. Все для детей. Но потом Аврора, всхлипывая, берет меня за руку, сжимая мои пальцы. И тут все меняется.

У меня возникает какое-то странное ощущение. Я даже не сразу его замечаю. Горло сжимается, будто я проглотил клубок пряжи. Я пытаюсь пару раз сглотнуть, но клубок не уменьшается. Наоборот, становится все больше и больше, а я все пялюсь в экран на маленького мальчика, который поет своей бабушке, и на бабушку, которая впервые за весь фильм улыбается и поет вместе с ним.

Клубок в моем горле, достигший размера арбуза, внезапно трескается.

И я плачу. Как ребенок.

Это ужасно. И прекрасно.

Аврора тычет в меня пальцем и улыбается. Я не знаю, что делать, и заливаюсь смехом сквозь слезы, стекающие мне на губы.

– Что и требовалось доказать, Маркони. Я – твой криптонит.

16

Я знаю, что не стоит расстраиваться из-за таких пустяков. Ну расплакался во время просмотра детского мультфильма. Что тут такого? С каждым может случиться. Винчи вон плачет, когда смотрит «Пекинский экспресс». Просто со мной такого раньше никогда не случалось.

Однажды летом в средней школе, когда все (кроме меня, конечно) были на каникулах за городом, Винчи решил составить мне компанию и устроил «летний курс по киноискусству». Это Винчи его так назвал. В переводе на человеческий язык это означало, что мы целыми днями сидели на диване перед кондиционером, бьющим нам прямо в лицо, и один за другим смотрели кучу фильмов. «Бэмби», «Марли и я», «Виноваты звезды», «Один день» и всякую прочую ерунду для трепетных сердец. Винчи лишился тонны жидкости из глаз, а я не пролил ни слезинки. И это притом, что смерть матери олененка Бэмби стала травмой для девяноста процентов детей планеты. Нет, мне, конечно, было их жалко, я же не чудовище какое-то. Но я ничего не чувствовал.По-настоящему.

На второй год лицея Винчи вбил себе в голову, что нужно просто найти правильный фильм – тогда-то я сломаюсь. Он перепробовал все средства. Даже вступил в группу «Любители сентиментального кино», чтобы спросить совета. И ничего.

Я посылаю ему сообщение.

Коко меня добил.

Ответ приходит мгновенно.

Винчи: ЧТО???

Винчи: Хочешь сказать, у тебя интернет завис, да?

Я не успеваю отвечать: приходит пять голосовых сообщений подряд. Но Винчи не дает мне их прослушать и звонит, как будто мы в прошлом веке.

– Не хочу ничего знать! Ничего не говори!.. О боже, ладно, рассказывай.

– Я плакал.

– Из-за Коко?

Я вдруг чувствую себя ужасно глупо, а Винчи, как нарочно, хочет знать все и в мельчайших подробностях. Но когда я проговариваюсь, что смотрел фильм с Авророй, он вдруг становится настороженным, будто завидев пожар.

– А… Так ты с ней встречаешься?

– Вообще-то нет.

Винчи, похоже, не очень этому верит. Но почему-то больше ни о чем не спрашивает. Просто вздыхает с облегчением, слишком громко и потому не очень натурально.

– Вот и хорошо. Она грубая и жестокая, а одевается хуже, чем моя бабушка Абелярда. Вы вообще с ней не пара.

Я смеюсь. Винчи так и не удалось вышибить из меня слезу, но рассмешить он всегда умел. Я прощаюсь с ним до встречи в школе и вешаю трубку.

Я думал, что разговор с Винчи подействует на меня как холодный душ, но я не могу успокоиться и продолжаю думать о Коко и Авроре.

И о том, что со мной происходит. Мне уже кажется, что нет ничего плохого в том, что я начинаю что-то чувствовать. Как будто разбилось неосязаемое прозрачное стекло, отделявшее меня от мира.

Понятно, что это был не первый эксперимент.

И, наверное, я должен был понять все еще после того, как она съездила мне по носу в школьном коридоре.

Но почему-то до меня дошло только сейчас.

Я иду за соком к холодильнику, и в моей голове возникает мысль, которая перерастает в непреодолимое желание, стоит мне вернуться в свою комнату и сесть перед компьютером. Я тоже хочу сделать что-нибудь для Авроры.

Понятно, что я плачу ей за наши «уроки». То есть яужечто-то делаю для нее.

Но теперь мне этого мало.

Это всего лишь деньги. А то, что она делает для меня, нельзя измерить купюрами в пятьдесят евро.

«Просто у меня была слишком недостижимая мечта, вот и все. Я хотела поступить в Джульярдскую школу».

Я вдруг понимаю, что должен сделать.

Аврора совершает для меня невозможное. И я не хочу от нее отставать.

17

Сегодня мой день рождения.

Мне восемнадцать. Теперь я совершеннолетний.

Я теперь могу водить машину.

Могу открыть счет в банке и подписывать заявления о пропусках в школе.

Могу голосовать.

Могу забронировать номер в гостинице или турпоездку.

А могу сделать себе татуировку и заболеть гепатитом или еще чем-нибудь.

– Здесь?

Я представлял себе это место совсем другим. Более сомнительным.

Мы в районе Порта Венеция. Окна студии в стене старинного здания выглядят как какой-нибудь бутик или стоматологический кабинет. На черно-белых стенах нет почти ничего, кроме нескольких мелких деталей и неоновой высветки. Ни граффити, ни постеров, ни муралов, ни черепов. Вообще ничего такого.

Я пришел сюда прямиком из школы, улизнув от Винчи, который несколько раз пытался меня похитить. Я знаю, что он, наверное, в этом году, как, впрочем, и каждый год, готовит вечеринку-сюрприз. Но впервые в жизни мне хочется с нее сбежать. И сделать какую-нибудь глупость. Например, такую.

В студии тату нас встречает парень в белой майке без рукавов. Его мышцы полностью покрыты татуировками. Даже на голове есть татуировка: дерево, раскинувшееся на весь череп, тянущееся к вискам и левому глазу. Выглядит парень довольно подозрительно, но, когда он открывает рот, его голос звучит так тепло, а двигается он так мягко, что как-то нелепо ассоциируется с овчаркой, пасущей стадо овец.

Парень держит в руке записную книжку, просматривая список клиентов, пока не доходит до фамилии Вольтерра.

– А тебе точно есть восемнадцать? – спрашивает он, подозрительно глядя на Аврору.

– Мне нет, а ему да. Сегодня вашим подопытным кроликом будет этот тип, вылитый парень из бой-бэнда.

Татуировщик проверяет мой паспорт, официально приветствует меня в своей студии и показывает на кушетку в глубине.

Аврора берет стул и садится рядом со мной, протягивая мне руку и загадочно улыбаясь.

– Ну, показывай, дорогой.

Я развязываю шнурки на правой кроссовке, снимаю носок и тычу пальцем в заднюю часть лодыжки.

– Довольно болезненное место, – говорит парень, понимающе кивая. – Татуировка, которую никто не должен видеть, да?

– Именно так.

Татуировщик тянется ко мне руками в латексных перчатках. Мне становится немного неловко. Он прикладывает к лодыжке лист папиросной бумаги с рисунком. Перевернутая восьмерка – символ бесконечности.

– Бесконечная боль? – ухмыляется Аврора.

Я смотрю на нее и хочу сказать, что ей следовало бы набить на весь лоб слово «стерва». Но вместо этого я молча хватаю ее протянутую руку. Игла касается лодыжки.

Аврора крепче сжимает мою руку. Уж не знаю, делает она это для того, чтобы подбодрить, или для того, чтобы я острее чувствовал боль. Поджав губы, я приказываю себе не шевелиться, не говорить ни слова, не протестовать. Из моего рта не должно вырваться ни единого звука. Ни. Единого. Вздоха.

Игла давит чуть сильнее.

– Ой!!!

Татуировщик останавливается.

– Все в порядке?

Я киваю.

Игла снова упирается мне в кожу, давит, перемещается. Работа татуировщика кажется бесконечной, а крошечный рисунок – гигантским полотном. Никогда в жизни я не чувствовал подобной боли.

– Мне нужно в туалет! – кричу я.

В тот самый момент, когда Аврора отпускает мою руку, все проходит. Как будто ничего и не было.

Я запираюсь в туалете и хочу никогда больше оттуда не выходить, потому что вдруг понимаю, что я уже не тот Эдоардо, что прежде. Я чувствую боль, как все остальные. Я такой же, как все, я не особенный. И все из-за Авроры.

– Эдо, ты в порядке?

Это она. Стоит, прижав ухо к двери туалета. Я чувствую это. Я не могу сидеть здесь вечно и не могу сбежать с половиной татуировки на лодыжке.

Я делаю вдох, выдох и открываю дверь.

– Бесконечная боль, – признаюсь я.

– Бесконечные возможности.

* * *

Татуировщик разговаривает с каким-то типом, у которого вообще нет татуировок, зато полно пирсинга. Похоже, он тоже работает в этой студии, и я невольно думаю, что и у него, несомненно, есть татуировки. Да еще сколько! И все в потайных местах.

Тщетно пытаясь отогнать очень живые образы всех точек на теле, где можно набить скрытое от посторонних глаз тату, я снова сажусь на кушетку, и рука Авроры снова сжимает мою ладонь.

– А можно мне тоже такую татуировку? С микродермалом в центре? – спрашивает она сразу и у татуировщика, и у пирсера.

– Дай-ка я угадаю. Тебе сегодня тоже восемнадцать?

Аврора на удивление естественно рассказывает совершенно неправдоподобную историю о том, что я ее брат-близнец, разлученный с ней при рождении, что она только сейчас нашла меня, сбежав из дома после ссоры с родителями, и не хочет потерять меня снова. Знак бесконечности на лодыжке нужен только для этого, разумеется.

Парни, конечно, не верят ни единому ее слову.

И конечно, делают ей татуировку, но только после того, как я, новоиспеченный совершеннолетний, поручаюсь за нее и подписываю разрешение. А вот микродермал придется отложить. Ей сделают его в другой раз, когда татуировка заживет.

Выйдя из студии, мы смеемся, как два идиота. Я почти хромаю от боли, а Авроре, кажется, все нипочем. И вид иглы ее тоже не смутил.

– Что это за звуки? Это у тебя?

Я дотрагиваюсь до кармана рюкзака и понимаю, что мой телефон вибрирует уже, наверное, несколько часов. Восемнадцать уведомлений: два звонка и шестнадцать непрочитанных сообщений.

Черт, вечеринка-сюрприз!

Уже половина восьмого. Винчи назначил мне встречу на семь.

Я, как и каждый год, должен притвориться, что ничего не понимаю, и вести себя так, будто я и в самом деле не ожидал ничего подобного.

Но на этот раз, думаю, пора и Винчи столкнуться с кое-чем неожиданным.

– Не хочешь на вечеринку сегодня?

Аврора смотрит на меня совершенно ошеломленно. И я вдруг понимаю, что наши с ней свидания – это практически деловые встречи. Я плачу ей за то, чтобы она манипулировала мной, как подопытным кроликом. Мы с ней не друзья.

– Ничего страшного, если ты занята, никаких проблем, просто я подумал, что…

– Я хочу на вечеринку! – перебивает меня Аврора. – В конце концов, это твой день рождения. Но о подарке забудь, Маркони. Я иду только для того, чтобы убедиться, что татуировка не скажется пагубно на твоем слабом здоровье.

– Спасибо, Вольтерра, умеешь ты дать понять человеку, какой он особенный.

18

Мы с Авророй идем в сторону клуба, где Винчи ждет нас на вечеринку. На улице холодно. Я догадываюсь об этом не только по тому, что на календаре декабрь, но и по тому, как люди кутаются в пальто, утопая в шарфах и шапках. Аврора тоже

Я не чувствую ни боли, ни жары, ни холода. В детстве я ненавидел куртки и пальто. Зачем они мне, если мне никогда не бывает холодно? Неудивительно, что я все время простужался. Но я был совсем не против немного поболеть. Мне нравилось повышенное внимание ко мне в больнице: медсестры, врачи, дополнительные сладости, телевизор в полном распоряжении и плейстейшн в любое время суток. Правда, мне делали уколы. Но если ты не чувствуешь боли, то и уколы тебе не страшны. Я называл это «белыми каникулами» из-за цвета стен в больничных палатах. Проблемы начались тогда, когда Винчи решил мне подражать. И попал в больницу с бронхопневмонией. А Винчи, в отличие от меня, боль чувствовал. Да еще как.

Вот тогда я и понял, что должен притворяться нормальным человеком. Для Винчи, который не был несокрушимым, как я.

В любом случае я больше не чувствую боли в лодыжке. Может, даже сделаю себе еще одну татуировку.

В этом году Винчи устроил вечеринку в «Леккомилано», безумном психоделическом баре, полностью в его стиле. Он каждый раз организует мне день рождения в разных местах, но сценарий всегда один и тот же. Однажды мы собрались у него дома. Потом как-то в подвале школы. У нас там был суперский дневной рейв, из-за которого нас вполне могли отстранить от занятий. А в прошлом году мы отмечали мое семнадцатилетие в пабе «Ламбрате» и пытались все хором убедить бармена, что нам давно за восемнадцать.

Аврора на моем дне рождения впервые. Она никогда не была ни на одной из поздравительных вечеринок, хотя на них, кажется, бывал весь мир. Не знаю почему. То ли Винчи никогда не приглашал ее, то ли она всегда отказывалась. Я хочу спросить у нее, но… почему-то молчу. С тех пор как мы покинули тату-студию, она не проронила ни слова, и я уже начинаю думать, что зря пригласил ее.

Кажется, Аврора не особо-то и хочет идти. Она напряжена, смотрит себе под ноги. А потом вдруг останавливается и кричит, сорвав перчатку и вытянув руку перед собой:

– Снег! Снег! Это снег! Первый снег!

Она кричит так громко, что люди на тротуарах оборачиваются и смотрят на нее. Я, как истинный миланец, терпеть не могу снег. Он превращает улицы в непроходимую трясину, на дорогах образуются заторы, поезда не ходят, метро переполняется людьми, кругом пробки.

Я не понимаю энтузиазма Авроры. До тех пор, пока она не поворачивается ко мне и не берет меня за руку.

– Почувствуй его, – говорит Аврора. – Почувствуй снег.

И я, конечно, чувствую его. Он падает на лицо, проникает за воротник куртки и тает с холодным вздохом на коже. Как ледяной поцелуй.

Аврора продолжает кричать и тащит меня по улице, пока мы не доходим до бара, в котором нас ждет Винчи. Я хочу попросить ее перестать верещать, но она наклоняется, обеими руками собирает как можно больше хлопьев и размазывает их по мне.

По куртке, по рукам, по лицу, по губам.

– С днем рождения! – смеется Аврора.

Я чувствую, как ее влажная, холодная кожа на мгновение касается моей щеки.

Мы стоим очень близко друг к другу, между нашими лицами – один вдох. И это пространство сжимается. Точнее, Аврора сжимает его.

– С днем рождения, Эдо! – хором кричит тысяча голосов.

Аврора делает шаг назад. И все ощущения исчезают следом, оставляя меня в полной пустоте.

Снег снова становится чем-то белым и совершенно ненужным.

Кто-то из моей футбольной команды освистывает несостоявшийся поцелуй, а самые веселые гости высыпают на улицу и затаскивают меня внутрь, где все блестит от ослепительных светодиодных ламп и разноцветных дисков, свисающих с потолка.

Винчи позвал всех. Друзей, одноклассников, Гидони, даже лузера Ферретти. И конечно, Сузанну.

– С днем рождения тебя, с днем рождения тебя…

Меня ждет торт, полыхающий воткнутыми в него 18 свечами. Я дую. Винчи виснет на моих плечах. Гидони отбивает рэп, делая неприличные жесты и барабаня пальцами по спине Ферретти.

Я никогда не понимал, почему люди так радуются дням рождения. И ведут себя так, будто именинник совершил геройский поступок. Будто очередной прожитой год – это какое-то очень радостное событие. Хотя в моем случае так оно и есть. Когда врачи сказали родителям о моей болезни, они помимо всего прочего объявили, что в большинстве случаев от нее умирают в очень юном возрасте. В основном из-за того, что, не чувствуя боли, люди вроде меня не знают, как уберечься от опасностей, что может привести к самым жутким травмам и даже к смерти.

Боль, объясняли мне врачи, вовсе не бесполезная штука. Она нужна для того, чтобы понять, от чего следует держаться подальше. Но я, разумеется, достаточно умен, чтобы понять это самостоятельно. Я не нуждаюсь в том, чтобы мое тело включало биологическую сигнальную систему в виде боли.

А может, дело не в уме, а в той почти военной муштре, которой меня с детства подвергали родители. Я быстро понял, что нехорошо засовывать руки в кастрюли с кипящей водой и что с балкона второго этажа тоже лучше не прыгать. Кроме того, я почти сразу сообразил, что неразумно придавливать себе пальцы дверью, чтобы посмотреть, как сильно они могут распухнуть. И вообще лучше не делать всего того, что влечет за собой бесконечные нотации.

Так что да, в моем случае, наверное, нормально отпраздновать тот факт, что я оказался не настолько глуп, чтобы не дожить до восемнадцати лет.

Мисс Кета и Габри Понте взрывают колонки клуба «Зеркальным домом». Я оглядываюсь в поисках Авроры, но мне мешает Винчи с его объятиями обезумевшего ленивца.

– Эдо везет нас всех в Амстердам! – кричит Гидони.

Сдается мне, что он уже не совсем трезв.

Какой-то незнакомый долговязый парень смотрит на Гидони с легким отвращением и старается держаться на расстоянии. Кажется, он совсем не рад, что оказался в самом центре этого бедлама, но и уходить не собирается. Похоже, его пригласили… Винчи тоже замечает брезгливость на лице гостя и внезапно ослабляет хватку ленивца, как вор, пойманный с поличным.

И тут до меня доходит.

– Это он? – спрашиваю я у Винчи, уже протягивая парню ладонь для рукопожатия.

Винчи кивает головой. Я слышал об этом парне, они уже общались какое-то время. Помню, Винчи даже думал нас познакомить, поэтому пригласил его

– Макс. Приятно познакомиться. Отличная вечеринка…

Винчи вопит вместе с группой «Бумдабаш»: «Это ты приносишь солнце-е-е». Потом Винчи берет меня под руку. Я знаю, что будет дальше. Он начнет отпускать комментарии об Авроре. Поэтому я опережаю его, схватив бутылку пива и подняв в воздух.

Я не собираюсь выслушивать его колкости и саркастические замечания.

– Всем спасибо за этот чудесный сюрприз! Пейте, сколько хотите, Винчи угощает!

Я делаю несколько больших глотков под аплодисменты и одобрительные крики. И, пробираясь сквозь толпу, оставляю растерянного Винчи за спиной.

Я не хочу отмечать день рождения. Я хочу поговорить с Авророй. Хочу понять, что она со мной делает. Хочу понять, что происходит, когда она прикасается ко мне.

Может, это пиво на меня так действует? Обычно я пью только безалкогольные напитки. Кто-то скажет, что это удел лузеров, но у нас дома вообще не держат алкоголь, а когда я единственный раз в жизни напился в первый год лицея, дело закончилось алкогольной комой. С тех пор отец разве что с алкотестером меня не встречает, когда я прихожу домой после очередной вечеринки. Но сегодня мне на все плевать. Я делаю еще глоток и крепко сжимаю горлышко бутылки, как руль велосипеда, как штурвал. Мной движет алкоголь. Я натыкаюсь сначала на стол, потом на открытую дверь в кухню. Авроры нигде нет. Я зову ее. Аврора! Ферретти смеется и бросает в меня пригоршню чипсов. Я хватаю его за плечи, и вот мы уже смеемся вместе. Аврора! Клуб вообще не очень большой, но мне он кажется бесконечным. Кругом только одноклассники и моя футбольная команда. Похоже, Винчи устроил так, чтобы сегодня здесь не было никого, кроме нас.

А потом я вижу Аврору.

Она разговаривает с Сузанной, стоя у стены за торшером в виде обнаженной женщины в натуральную величину. Похоже, обе что-то кричат друг другу прямо в уши, стараясь расслышать хоть что-то сквозь шум и орущую музыку. Я направляюсь к ним, но не успеваю до них дойти. Они уходят в туалет. Я хочу войти следом, мне плевать, мужской он или женский. Я открываю дверь и оказываюсь в предбаннике. Девочки направо, мальчики налево. Я не двигаюсь. Мне и здесь все слышно. Музыка сюда почти не доносится.

– Как ты так можешь? Ты просто тварь! – слышу я голос Сузанны, как всегда дрожащий от слез.

– Сузанна, послушай меня. У нас ничего не было. Понимаешь? Ничего.

– Да ты же его уже чуть не поцеловала! Я видела вас! Все видели. И вы пришли сюда вместе…

– Это трудно объяснить.

– Ничего трудного! Все очень просто! Или он тебе нравится и ты мне врешь, или он тебе не нравится и тогда ты просто сучка.

Наступает тишина. Сузанна умолкает, Аврора не отвечает. Кто-то из них хлюпает носом.

– Слушай, Сузанна, все так запуталось. Постарайся понять: это не то, что ты думаешь, я…

Дверь в женский туалет внезапно открывается прямо у меня перед носом. Пиво падает из рук, и стеклянная бутылка разбивается о пол, слегка забрызгав ноги Авроры.

Она смотрит на меня горящими глазами. Я пячусь назад, она пытается меня обойти, но я блокирую выход, хватаю ее и резко притягиваю к себе. Мы стоим грудью к груди. Я явно пьян, и от меня несет алкоголем, но мне плевать. Я хватаю ее лицо руками и целую. И ощущаю каждую частицу этой вселенной. Я чувствую запах реки, леса, старых фотографий ивинтажнойбабушкиной одежды. Чувствую ее теплый рот, маленький и мягкий. Чувствую жар включенного на всю катушку отопления. Чувствую разбитое стекло под подошвами кроссовок и музыку, пульсирующую в груди.

Аврора Вольтерра целует меня в ответ, и все мое тело мгновенно вспыхивает. Руки скользят по ней. Волосы, плечи, ладони. Я крепко обнимаю ее, но она вдруг отстраняется. Поцелуй заканчивается. Музыка – тоже. Я больше не чувствую ничего и больше ничего не вижу. Кроме Сузанны и запаха мочи из мужского туалета.

19

Я ожидаю пощечину от одной из девушек передо мной. Но ничего не происходит.

Сузанна похожа на призрака.

Аврора потирает руку, как будто я причинил ей боль.

Я хочу что-то сказать, но не могу. Я плыву в невесомости и думаю только о том, что я только что поцеловал Аврору Вольтерра.

Первой приходит в себя Сузанна. Она улыбается мне улыбкой, в которой нет даже тени радости.

Потом смотрит на нас обоих, скользит мимо и говорит уже на выходе из туалета:

– Не знала, что тебе нравятся девушки, любящие самоповреждение.

Я не сразу понимаю смысл этих слов. Точнее, я не понимаю его даже спустя какое-то время.

Но потом я смотрю на Аврору, которая тянет вниз рукава платья, чтобы полностью прикрыть руки, запястья и пальцы, и понимаю, что она что-то скрывает.

Точнее, до меня наконец доходит,чтоона скрывает.

Она скрываетэтона всех фотографиях. Скрывает на себе с тех пор, как мы встречаемся. У нее всегда закрыты запястья. И дело совсем не в татуировке со скрипичным ключом.

Я беру ее за пальцы и закатываю рукава платья до локтя. Она почти не сопротивляется.

– Это что за фигня?

Аврора не отвечает. Она даже не смотрит на меня.

– Тебе нравится страдать? Нравится испытывать боль? – срываюсь я. – Ты для этого со мной встречаешься? Тебе нравится причинять боль не только себе, да?

– Это все не так, Эдо. Я…

Я подхожу к раковине и открываю кран. Я больше ничего не хочу слышать. Я подставляю лицо под струю воды, чтобы смыть с себя все, что только что узнал. Я не поднимаю голову до тех пор, пока Аврора в слезах не выходит из туалета.

Запах алкоголя испаряется, холодная вода приводит меня в чувство.

Впервые в жизни я чувствую себя уязвимым.

Меня использовали. Меня предали.

Я вдруг думаю о Сузанне и о той Сузанне, что была до нее. Я даже не помню, как ее на самом деле звали.

Я открываю дверь и выхожу из туалета. Вечеринка продолжается, из динамиков орет тяжелый психоделический трэп. Самое время для такой музыки.

Ci beccavamo nel bando, sopra il Booster

Anna fattura e no, non parlo di buste…[11]

Ко мне подходит Винчи и крепко обнимает. Значит, его друг уже ушел, думаю я.

– О. Мой. Бог. Омойбог, Маркони, омойбо-о-ог… Помнишь, я говорил, что ты никогда не сможешь написать сценарий трешевого фильма

Я непроизвольно подношу руку ко лбу. Я не чувствую боли, но нащупываю приличную шишку.

– Просто на дверь напоролся.

– А, ну тогда ладно. Хотя еще одну пощечину ты, конечно, заслужил. Запереться в туалете сразу с двумя – это сильно! Это просто вывело из строя мой трешометр!

Я пытаюсь успокоить Винчи, потому что сейчас меня тошнит даже от него и его идиотских шуток, но этот словесный поток (скорее всего, приправленный алкоголем) не остановить.

– Полнейший треш! Слушай, ты, наверное, мог бы принять участие в «Экс на пляже», а? Бывших-то у тебя ого-го сколько! Сколько, кстати?.. Только знаешь, что, – тараторит без устали Винчи, – в следующий раз, когда будешь менять одну подружку на другую, может, все-таки сделаешь небольшой перерывчик…

– Хватит, Винченцо, – говорю я. – Ты не так уж и хорошо меня знаешь, чтобы позволять себе иронизировать над моей жизнью.

Я никогда не называю его полным именем. Возможно, именно поэтому Винчи тут же умолкает.

Пока Винченцо Ариосто, застыв посреди паба, впервые в жизни хранит молчание, я выхожу и бегу к такси по снегу, который давно превратился в воду и грязь.

20

Я дома, сижу перед компом.

Сегодня в тотальной тишине и всеобщем безразличии начались рождественские каникулы. Мы с Авророй не разговариваем с моего дня рождения. В школе мы просто игнорировали друг друга. По телефону тоже не общались. Я даже с Винчи стал реже видеться: мне надоела его легкость.

Не знаю, что меня задело в Авроре больше всего. То, что она использовала меня. Или то, что оказалась не такой, как я себе представлял. Вот только что я себе представлял?

Ведь я совсем не знал Аврору.

Я как Сузанна.

В последние дни я много думал о ней. Не потому, что скучал, а потому, что понял, что она чувствовала, когда мы расстались. Конечно, глупо думать, что ты влюблена, встречаясь с человеком всего две недели.

Но, наверное, иногда трудно контролировать свои чувства.

Я вот тоже повел себя как дурак.

Я открываюмессенджери пишу сообщение Авроре.

Одна галочка. Похоже, она меня заблокировала.

Мне так хочется добраться до нее и прокричать ей мое сообщение в ухо, но с тех пор, как родители узнали о татуировке, я сижу практически под домашним арестом. После дня рождения у меня внезапно поднялась температура, отец решил, что я умираю, и позвонил в службу спасения. В больнице меня вывернули наизнанку, проводя один тест за другим. С пациентом, страдающим врожденной нечувствительностью к боли, всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Но потом медсестра заметила свежую татуировку, и меня отправили домой, дав тахипирина и пинка под зад. Высокая температура – обычная реакция на инородное вещество в организме. Любое инородное вещество, включая чернила для тату.

С того дня меня выпускают из дома только в школу (строго в сопровождении отца) или к доктору Верцилле. Большое спасибо за подарок, Аврора.

Я кладу компьютер на живот и ложусь на кровать. Мне только что пришло письмо, но я не собираюсь его открывать. Меня все достало. И потом, она получила такое же письмо, так что нет никакого смысла встречаться, чтобы поделиться новостями. Пошла на фиг, Аврора.

И тут я ни с того ни с сего решаю скачать тот дурацкий мультик. «Тайна Коко». Не знаю, что на меня нашло. Я начинаю его смотреть. Смотрю весь фильм от начала до конца, но на этот раз все по-другому.

Почему я ничего не чувствую, глядя, как Мигель поет со своей бабушкой?

Вообще-то я никогда ничего не чувствовал, но потом появилась Аврора, и во мне что-то сломалось. Я стал каким-то не таким, ненормальным, что ли, ненастоящим. Может, я и вправду позер, как и сказала Аврора.

Я хотел бы вернуться назад и никогда ничего не чувствовать.

Хотел бы вернуться назад и почувствовать все снова.

Я вскакиваю, ноутбук падает на пол и, наверное, разбивается вдребезги. Плевать. Я бегу в ванную и запираюсь на ключ. Я не знаю, где родители. Мне все равно. Я открываю зеркальную дверцу шкафа над раковиной и думаю о Винчи. Он ведь мой друг и мог бы помочь. Но я послал его к черту. Может, никакие мы ни друзья? Может, это просто привычка? Я не знаю. Я достаю из шкафа лезвия для бритвы. Два года назад я добился разрешения бриться самостоятельно без бдительного присмотра отца. Но сейчас я меньше всего думаю о бритье.

Я касаюсь кожи лезвием.

Я думаю об Авроре, о ее руках и запястьях. Я хочу почувствовать это снова.

Лезвие острое, но мне совсем не больно.

А Авроре было больно?

Я ничего не чувствую. Как будто я ненастоящий. Мне не горячо и не холодно. Мне не больно. Мне никак.

По моей руке бежит тонкая линия, но я совсем ничего не чувствую.

Потом что-то падает на пол мертвым грузом.

Аврора Вольтерра

21

Первый день каникул в лицее начался с последнего урока в музыкальной школе. Теперь и здесь тоже каникулы. Спускаясь по лестнице, я достаю из сумки телефон. Ни одного нового сообщения.

Я заблокировала Маркони везде, так что сама не знаю, зачем я продолжаю проверять уведомления.

Уверена, он меня тоже заблокировал.

Наверное, следовало бы сказать ему спасибо: я ведь только благодаря ему смогла оплатить музыкалку до конца года. Но Эдоардо просто самодур, который не заслуживает никакой благодарности. Ну или большой ребенок, привыкший получать все что захочет и вообразивший, что сам все обо всех знает, никого не спрашивая и не слушая. Мне такой не нужен.

Ты мне не нужен, Эдоардо Маркони.

Натянув на нос клетчатый шарф, я выхожу в сад и среди засохших голых растений вижу Сузанну. Она сидит на земле рядом с пустой вазой для цветов и делает вид, что с кем-то переписывается. Я знаю, что она только делает вид. Завидев меня, она встает и идет навстречу.

С вечеринки в честь дня рождения Маркони мы очень странно общаемся. Сначала она перестала даже здороваться, потом… снова начала со мной разговаривать, но как совершенно чужой человек. «Привет, как дела? Пока, до встречи». Между тем на двери школьного туалета появилось слово «сучка» и рядом – мой номер телефона.

Ты сучка, потому что увела парня у лучшей подруги.

Сузанна останавливается в сантиметре от меня. Ее глаза блестят. Она берет меня за руки.

– Я была дрянью, Рори. Я ничего не поняла.

И вдруг все напряжение, весь гнев, скопившийся во мне за последние несколько недель, куда-то улетучиваются. Мне хочется кричать, что она была дрянью и я была дрянью. Но вместо этого я роняю скрипку, обнимаю ее и плачу. Мне очень не хватало Сузанны. Мне без нее страшно одиноко в мире.

Мы заходим в кафе «Радичетонда» в нескольких шагах от школы. Здесь, как всегда, стоит запах сои и других веганских ингредиентов. Мы садимся за длинный стол у запотевшего окна и небольшого книжного шкафа, уставленного руководствами по велоспорту, здоровому питанию и восточной философии. Я беруGolden Milk, Сузанна – какой-то цветочный чай.

Она даже в кафе ни на минуту не выпускает мою руку, как в средней школе, когда мы ходили в парк «Семпионе» смотреть на уток.

– Извини, я оказалась плохой подругой. Я не заметила…

Я не даю ей договорить:

– Я больше этого не делаю. Это все заживающие шрамы. От прежних порезов…

От порезов тех времен, когда отец ушел из дома, когда из-за меня провалилась его выставка, когда я не стала первой скрипкой, когда мать разрушила мою жизнь.

Я ничего этого не говорю, но Сузанна и так все понимает.

– Тебе надо с кем-нибудь поговорить об этом… – мягко предлагает она.

– Мне было плохо. Но все уже прошло. Я прекрасно знаю, что так делать нельзя, и я больше так не делаю, честно… Пожалуйста, поклянись, что никому не скажешь. Прошу тебя.

Я не знаю, почему умоляю ее ничего не рассказывать. Одна часть меня хочет, чтобы Сузанна кричала каждому встречному, что я сумасшедшая, что я самоубийца. Как тогда в туалете. Другая же часть меня хочет просто исчезнуть.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает Сузанна.

– Не знаю. Я… Меня это успокаивает, мне становится хорошо, я не могу это объяснить. Думаешь, я сумасшедшая?

Сузанна улыбается и обнимает меня глазами.

– Я никому не скажу, но… пожалуйста, если тебе снова захочется поранить себя, скажи мне, хорошо? Скажи мне сначала.

– Прости, что я повела себя как сучка, – ни с того ни с сего говорю я.

Сузанна краснеет и начинает кусать ногти.

– Клянусь, это не я написала в туалете, Рори. Я бы никогда этого не сделала. И вообще, я не думаю, что ты сучка. Если тебя это утешит… это я попросила уборщицу стереть надпись. Не думаю, что многие успели прочитать.

Я пожимаю плечами.

– Я знаю, что это была не ты. Я сама это написала.

Сузанна смеется так, что на нее оборачивается половина зала.

– Ты что, с ума сошла? Как ты вообще до это додумалась? О боже, Рори. Ты правда чокнутая. Но не сучка. Посмотри на меня: ты моя лучшая подруга.

– И чокнутая, – уточняю я.

– Чокнутая. Это факт, – фыркает Сузанна. – И еще ты влюблена в Эдо… Ты тоже, да?

Я смотрю на нее озадаченно. И понимаю, что не знаю ответа. Я никогда не спрашивала себя об этом. А может, не хотела спрашивать, потому что все равно уже все испортила.

– Послушай меня, моя чокнутая подруга, – говорит Сузанна, делая глоток своего вонючего чая. – Так как я тоже не совсем нормальная, я дам тебе совет, который не буду повторять дважды. Позвони Маркони. Чего ты ждешь? Я слышала от Винчи, что он проведет все каникулы взаперти у себя дома под стражей. В наказание.

– Наказание? – спрашиваю я с широкой улыбкой, поняв, что лучшая подруга снова на моей стороне.

– Да. Я слышала, что этот идиот сделал себе татуировку и у него потом поднялась температура… Говорят, его отец готов решетки на окна поставить…

Я смеюсь, но ничего не отвечаю.

Я думаю о знаке бесконечности. И о Маркони.

22

Несколько часов спустя я сижу в своей комнате. Уже три часа ночи.

Я поужинала одна. Мать проводит вечер с профессором. К счастью, они не просили меня присоединиться. Вообще этот тип даже ничего. Проблема всегда только в ней. В том, как она умеет сделать так, чтобы я почувствовала себя дефективной. Хорошо еще, у меня оценки за последние месяцы улучшились.

Я вспоминаю слова Сузанны. Ее объятия. Не знаю, на самом деле она простила меня или нет. Это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Я этого не заслуживаю. Я не заслуживаю ее. Мне бы хотелось, чтобы она была стервой, чтобы я могла ненавидеть ее, а не себя. И я убеждаю себя, что она подталкивает меня к Эдо только потому, что думает, что я ему не нравлюсь. Похоже, так и есть.

Я беру телефон.

И открываю свою страницу.

Я редко это делаю. Почти ничего не публикую, практически ни на кого не подписана. Мне все это не интересно.

Я ищу его аккаунт. Последний пост вчера вечером.

Подпись «Глупый Коко» рядом с фотографией Мигеля, играющего на гитаре в окружении скелетов. Я улыбаюсь и вспоминаю, как мы вместе смотрели фильм.

Я пишу ему в чат, но он не в сети.

Эй, Маркони, как ты?

Я пялюсь в экран целую минуту.

Он по-прежнему офлайн. Сообщение не просмотрено.

У меня возникает плохое предчувствие, будто с ним что-то случилось.

А когда у меня возникает плохое предчувствие, оно всегда сбывается.

Как в тот раз, когда Фрискелли объявляла, кто будет первой скрипкой, и смотрела мне в глаза, прежде чем произнести имя Сузанны. Она смотрела на меня, и все думали, что она меня и назовет. Но я знала, что это буду не я. У меня было плохое предчувствие.

Я все еще смотрю на пост «Глупый Коко», когда на экране телефона появляется всплывающее уведомление. Письмо.

Я читаю адрес отправителя и тему письма и думаю, что это шутка. Или спам. Или какое-нибудь письмо счастья. Разводка, короче, какая-то.

Я перечитываю тему.

Я точно не сплю?

Я читаю вслух:

Джульярдская школа: заявка принята

Это не может быть спам. Слишком достоверно для разводки. С логотипом школы. И адрес электронной почты, с которого пришло письмо, кажется настоящим. Выглядит все вполне официально.

Я захожу на сайт Джульярдской школы. Я знаю его наизусть. Достаточно беглого просмотра, чтобы убедиться, что письмо действительно от них.

Джульярдская школа прислала мне электронное письмо. Из Нью-Йорка.

Я открываю

Я снова открываю письмо и в этот раз действительно читаю его.

Много раз.

Кажется, сейчас я действительно схожу с ума. Потому что я никогда не подавала документы в Джульярдскую школу. Никогда. И сомневаюсь, что это сделала для меня Фрискелли. Или Сузанна. Не говоря уже о матери.

Я уже несколько минут грызу ногти, не замечая этого. Потом проверяю форму заявки и вижу адрес электронной почты, с которого был отправлен запрос. Это не мой адрес. И не Сузаннин. И не матери.

[email protected]

Это его адрес.

23

– Что значит «в больнице»? – кричу я, хватая консьержа за лацканы воротника.

Я трясу его до тех, пока он не начинает угрожать, что вызовет полицию. Я отступаю на шаг и прочищаю горло. Потом повторяю свой вопрос, стоя в дверях дома в стиле модерн на улице Мальпиги.

– Синьоры Маркони вчера вечером отправились в больницу. Им срочно нужна была медицинская помощь… – сообщает консьерж и добавляет с ноткой сарказма в голосе: – Синьоры Маркони только и делают, что срочно отправляются в больницу за медицинской помощью.

У меня возникает непреодолимое желание отвесить ему пинок. Этот седой уже человек с неаполитанским акцентом строит из себя дамского угодника и надеется рассмешить меня, но только действует мне на нервы.

– Послушайте…

– Чиро, – говорит консьерж, подмигивая.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь забыть многовековую борьбу женщин за свои права.

–Чиро, я обязательно должна его увидеть. Понимаете? Мне нужно знать, что с ним все в порядке. А потом хорошенько вмазать ему. Понимаете? У вас есть телефон синьоры Маркони?

Чиро уже не слушает меня, ища номер в своем смартфоне.

Я нервничаю и думаю только о том, что Эдоардо стало плохо и его отвезли в больницу. Я написала ему – он не отвечает. Пыталась позвонить – телефон включен, но он не отвечает. Я просто хочу знать, как у него дела, что с ним случилось, почему он перестал со мной разговаривать…

Комок в горле внезапно лопается, и я заливаюсь слезами. Чиро перестает строить из себя ловеласа и с сочувствующим видом подходит ближе.

– Ну, ладно, не плачь, не плачь. Синьор Маркони, конечно, не мальчик, но не такой уж и старый. Он обязательно поправится.

Я тут же перестаю рыдать.

– Синьор Маркони?

– Ну да. Насколько я понял, он вывихнул лодыжку. Уверен, все из-за сына. Этот негодяй сведет его в могилу.

Я прошу Чиро повторить все, что он только что сказал. Потому что сейчас восемь утра, потому что сегодня двадцать третье декабря, первый день каникул, и потому что я не спала всю ночь и не понимаю половины из гремучей смеси неаполитанского и итальянского, на которой изъясняется Чиро.

– Конечно, с Эдоардо все хорошо, – повторяет свой ответ Чиро, раздраженно фыркая и возвращаясь в свою каморку консьержа. – С чего бы ему должно быть плохо? Самый настоящий мнимый больной, я тебе говорю.

– Да, я тоже начинаю так думать…

– Рано или поздно его старики умрут из-за него от разрыва сердца.

Ладно, пошлю Маркони к черту в другой раз. Я собираюсь уходить, но Чиро останавливает меня на пороге.

– Если хочешь увидеть Эдоардо, через час у них в мансарде будет фотосессия. Синьора Маркони сказала мне, что моделью для рождественской серии будет ее сынок. Я вообще-то никогда так не делаю, но ты вроде приличная девушка… Могу тебя пропустить.

М-м-м. Так, значит?

Стараясь выкинуть из головы образ Эдоардо с голым торсом и в шапке Санта-Клауса, я поднимаюсь по лестнице в квартиру семейства Маркони.

Эдоардо Маркони

24

– Не улыбайся. Так, нахмурься, сделай серьезный взгляд. У тебя есть «Магнум 44»? Вот-вот-вот, как будто ты паришь над горизонтом, как на вершине Айерс-Рок.

Я кривлю рот. Айерс-Рок? Я никогда не был в Австралии. Откуда мне знать, как бы я смотрел на мир со священной скалы посреди австралийской пустыни? Честно говоря, я даже не знаю, как бы смотрел на мир с Эйфелевой башни или с лондонского Биг-Бена. Я никогда не был за границей. Нет, был. Один раз, когда мне было двенадцать лет. Мои родители тогда вычитали где-то об одном неврологе, который, по словам очевидцев, творил чудеса. В итоге, написав несколько трансконтинентальных электронных писем и отправив пару посылок с моими медкартами, родители наконец решились ехать. Мы вылетели частным рейсом и, перелетев через Атлантику (я спал, прикрепленный к приборам, контролировавшим мои жизненно важные функции, а то мало ли), взяли такси (с тонированными стеклами, призванными защитить мою кожу от калифорнийского солнца, а то мало ли) и добрались до доктора. Доктор меня осмотрел. Прогнал через кучу приборов и сложных аппаратов, о которых Верцилла мог только мечтать. Наговорил кучу слов, сделал кучу тестов и анализов, провел кучу обследований. Увы, конечный результат ничем не отличался от того, что я уже знал. Лекарства от врожденной нечувствительности к боли не существует. Точка. В итоге мы вернулись домой без приличной суммы денег, но с тем же количеством редкой неизлечимой болезни, с которым уезжали. И с тех пор никаких поездок. Зачем подвергать мою жизнь опасности в самолете, поезде или где-то далеко от дома? Это мнение моего отца. Моя мать думает иначе, но она давно сдалась перед его страхами. А может, и сама в глубине души боится, поэтому предпочитает быть сговорчивой, но не настолько, чтобы разрешить мне путешествовать.

Эдоардо Маркони даже с классом никуда не ездит, какая уж там Австралия.

Я представляю себе Айерс-Рок как башню Исодзаки в Ситилайф. Ничего выше я в жизни не видел. Я невольно улыбаюсь.

– Я же просил тебя не улыбаться, – говорит фотограф, тщетно стараясь скрыть раздражение.

Он подносит объектив прямо к моему лицу.

– Не кривляйся. Ты хоть и сын босса, но за фотосессию отвечаю я. О’кей?

Я пытаюсь быть серьезным и послушным, а сам представляю, что я где-то далеко. Не в этой квартире, не этом городе, не в этой жизни.

Фотограф продолжает съемку. Большие круглые очки, тушь, кофта в полоску и надвинутая на лоб шляпа. Очевидно, все считают, что он выглядит суперстильно. Непонятно только, как он выживает в такой жаре. Обычно мама не устраивает фотосъемку у нас в мансарде, но после того, что случилось с отцом, сегодня в семь утра она попросила своих

На коже осталось лишь небольшое покраснение. И никаких следов.

– М-м-м… ну, ладно, о’кей. Давай, переодевайся. – Фотограф отпускает меня вялым взмахом руки.

Мама сидит на маленьком железном стуле у одного из прожекторов, освещающих сцену. За моей спиной – обычная зеленая ткань, выполняющая роль хромакея. На этапе постпродакшна фотограф добавит какой-нибудь фон. И все будет выглядеть так, будто я позировал на Таймс-сквер, или на Пикадилли, или в Гималаях, или в каких-нибудь других удивительных местах, в которых большинство моих одноклассников побывало хотя бы раз за последние три года.

– Спасибо, дорогой, – щебечет мама. – Ты лучшая модель. Хорошо, что ты согласился. В «Гастилии» все будут в восторге.

Винчи тоже был бы в восторге. Так и представляю, как он сидит рядом с моей матерью, скрестив ноги и держа в руках чашку кофе, и кивает в ответ на все, что она говорит. Я не сказал ему о фотосессии. Я знаю, что он меня убьет, но… мне нужно было побыть одному. Я вообще никого из одноклассников не позвал, хотя все знали о рождественской съемке и спрашивали, можно ли приехать. Так что сейчас здесь только я, мама, еще две модели и фотограф.

Мне бросают пару рваных джинсов и футболку. Художники по костюмам готовят все необходимые для новых кадров предметы, включая брендовые часы и марочные напитки от спонсоров. А я иду переодеваться в гримерку, устроенную в нашей мансарде по случаю.

– Эй! Эй, ты куда?! – вопит фотограф, окончательно вошедший в роль признанного мастера. – Ты кто вообще? Не помню, чтобы нам требовалась девушка в красном пальто из секонд-хенда.

Я тут же выхожу из гримерки. Босиком, с голым торсом и расстегнутой ширинкой.

Красное пальто из секонд-хенда. То естьвинтаж. Это может быть только…

Фотограф преграждает Авроре дорогу. К ним несется мама, но я опережаю ее.

– Она со мной. Это я ее пригласил.

– Мне надо с ним поговорить, – перебивает Аврора, глядя на меня как фурия.

– Поговорить? – не унимается фотограф. – На дворе двадцать первый век! У вас что, телефонов нет? Мы здесь работаем вообще-то.

Аврора не обращает на него никакого внимания, подходит ко мне и смотрит прямо в глаза. Я знаю, что она хочет схватить меня за шиворот, может быть, снова ударить. И часть меня только этого и ждет. Но Аврора сдерживается. Застывает в шаге от меня. И даже не прикасается ко мне.

Мы молча смотрим друг на друга. Я не отвечаю ей уже несколько дней. Она заблокировала меня.

Она не знает про бритву. И я никогда ей об этом не расскажу.

Мама предлагает всем сделать пятиминутный перерыв. Мы с Авророй остаемся одни в центре съемочной площадки.

– Что ты себе позволяешь? – вдруг говорит она. – Ты идиот. Думаешь, что знаешь, чего хотят другие, да? Ничего ты не знаешь.

Я сразу понимаю, о чем она.

– Ты закончила?

– Я еще не начинала!

– Слушай. Я сделал это для тебя. Чтобы… отплатить за то, что ты сделала для меня. В смысле, отблагодарить. Я хотел сделать что-то хорошее для тебя. И потом ты же по-английски ни бе ни ме, – иронично добавляю я, чтобы не сбиться на пафос: не умею я долго быть серьезным. – А я в английском просто гений. У меня было видео, где ты играешь на вечеринке у мамы. Я его и отправил. Потом немного поматерился, пока искал все остальное и заполнял их дурацкие анкеты, и… вуаля! Сверхспособности Эдоардо Маркони!

Аврора проводит рукой по волосам. Я только теперь замечаю, какая она растрепанная и взъерошенная. Пуговицы на пальто застегнуты криво, шарф волочится по полу. Похоже, она не спала.

– Все равно ничего не выйдет, – шепчет она. – Я не смогу поехать в Нью-Йорк. У меня нет…

– Денег? Это моя забота. И о возрасте тоже не беспокойся. Я-то теперь совершеннолетний, могу тебя сопровождать.

Аврора поднимает бровь. И едва заметно улыбается. Мне нравится ее улыбка.

– Уверена, что это подпадает под статью «похищение человека». И потом мне придется соврать матери. И Сузанне…

Она кусает губу, я смотрю на нее. Мне хочется сказать: «К черту всех. И мать, и Сузанну – всех к черту». Но я сдерживаюсь. Молча вытягиваю руку и касаюсь ее ладони.

Кожу тут же пробивает целый разряд ощущений. Он проходит по всему телу, добираясь до самых кончиков волос. Как долго я ждал, чтобы снова почувствовать это?

– Мне жаль, что так вышло, – говорю я, проводя рукой по рукавам ее пальто.

Аврора замирает, но не убирает руки.

– Я не хочу говорить об этом.

– Просто поклянись, что больше не будешь этого делать.

Ее черные глаза наполняются слезами, становясь жидкой тьмой. Я тону в них. А потом выныриваю и понимаю, что крепко обнимаю ее тонкое тело, прижимая к себе.

– И поклянись, что мы поедем в Нью-Йорк, – говорю я.

Она фыркает. Я стираю с ее щеки слезу указательным пальцем. Она шмыгает носом.

– Глупый Коко, да?

25

Январь перетек в февраль. Мы с Авророй общаемся каждый день. Сообщения, телефонные звонки. Винчи ничего не знает. Сузанна, думаю, тоже. На самом деле никто ничего не знает. Не то чтобы я скрывал наши отношения, просто мне нравится, что у меня есть личное пространство, в котором я могу подвергать себя опасности и в котором нет никого, кроме меня и Авроры. Винчи бы не понял и достал бы своей паранойей.

Мы начали планировать детали нашей поездки тринадцатого января и продолжаем делать это уже несколько недель.

Нам сильно повезло, что мой отец занят реабилитацией своей лодыжки. Родители ни о чем не догадываются.

Аврора только что вышла из класса, хлопнув дверью после сцены с Гецци. Она точно сумасшедшая, и, наверное, это должно пугать меня, а не интриговать. Короче, Аврора встала посреди урока, помахала тампоном перед близорукими глазами Гецци и заявила, что ей нужно втуалет, потому что у нее началисьмесячные, и что, если он имеет что-то против, то ему надо поговорить с биологичкой Сельвой, чтобы та объяснила ему, как устроено женское тело.

Понятия не имею, как такая застенчивая и молчаливая девушка может совершать подобные

– У меня тоже месячные! – говорю я и выбегаю из класса прежде, чем Гецци успевает найти слова, чтобы заставить меня остаться.

Аврора ждет в нашем секретном убежище, в сарае для инструментов в школьном саду. Там, где несколько месяцев назад я застукал ее, когда она прятала скрипку. Она сидит на полу. Уже включила ноутбук. И дрожит от холода. Ну почему она не надела что-нибудь потеплее? Ведь знает, что здесь нет отопления. А в феврале еще очень холодно. Ей, по крайней мере.

– Кажется, ты немного переборщила, – говорю я, усаживаясь рядом.

У Авроры открыто два сайта: бронирование отелей и авиабилетов. Она сворачивает все окна и изучает календарь. Она меня даже не слышала.

Мы могли бы делать все это дома после уроков в тепле. Но мы решили, что в школе гораздо веселее. Тем более что сарай оказался весьма надежным пристанищем. Уборщица застала нас здесь только раз и вместо того, чтобы настучать директрисе, сбежала, закрыв глаза и бормоча что-то о непристойностях в общественном месте.

– Мы можем выбрать три разные даты, все в конце месяца. Март, апрель или май, – говорит Аврора. – Я бы предпочла прослушивания в мае. Так у меня будет больше времени на подготовку. Сможешь попросить Винчи? Он нас прикроет?

Я киваю. Но не знаю, попрошу ли Винчи о помощи. С моего дня рождения мы как-то отдалились друг от друга. Почти не общаемся. После того как я не пригласил его на фотосъемку, стало еще хуже. В общем… мы как будто взяли паузу.

Аврора передает мне компьютер. Я достаю кредитную карту.

– Спасибо, мамочка, за голд, – приговариваю я, целуя свою золотую карту.

Аврора не смеется над моей шуткой. И не говорит ни слова. Сидит как паук. Очень напряженная.

Я быстро стучу по клавишам, ввожу имена, цифры и кликаю на «Отправить».

Я делаю это не только для нее.

Ну, то есть, конечно, я делаю это для нее. Прослушивание в Джульярдской школе будет проходить Аврора, а не я.

Но я делаю это и для себя. В том числе для себя.

Мне восемнадцать лет, и я еще никогда не чувствовал себя таким живым.

«Поздравляем, ваш рейс забронирован. Мы отправили код бронирования на электронную почту».

Аврора Вольтерра

26

Я должна ей сказать, должна ей сказать, должна сказать.

Но с моих губ срывается только:

– Может, попробуешь мою водостойкую?

Сузанна стоит перед зеркалом и с сомнением смотрит на протянутый тюбик.

– Нет, спасибо, – наконец говорит она, продолжая наносить на ресницы свою обычную органическую тушь, которая растекается при первых же намеках на слезы или пот. – У меня на твою аллергия.

Мы уже почти час сидим у меня дома в ванной. Сегодня, вечером шестнадцатого марта, проходит концерт Акилле Лауро в клубе «Фабрик», расположенном в какой-то глуши. К счастью, родители разрешают Сузанне пользоваться их машиной.

Но мой мозг жжет не это.

Мой мозг вскипает от того, что сегодня последний день. Сегодня дедлайн. Я пообещала, что сделаю это сегодня. Я пообещала Эдо, а он пообещал мне. И как бы глупо это ни звучало, для меня крайне важно сдержать это обещание. Я никогда никому в жизни так не доверяла. Маркони знает обо мне все. А я знаю все о нем.

И тридцать дней назад мы дали друг другу обещание.

Рассказать все шестнадцатого марта.

Через два с небольшим месяца мы с Маркони едем в Нью-Йорк, и нам нужны сообщники.

Это похоже на фильм. Или на книгу. Или на чужую жизнь. Нам нужен кто-то, кто нас прикроет, чтобы родители ничего не узнали и не повесили нас на первом же дереве. И мы пообещали друг другу.

Сказать все до концерта.

Казалось бы, что тут сложного? Попросить о помощи лучшую подругу. Но в наших с Сузанной разговорах Эдо все еще остается табу. Она, конечно, догадывается о наших отношениях, но, так как даже я не знаю точно, что между нами происходит, я предпочитаю об этом не говорить.

В общем, как-то странно сообщать Сузанне, что я еду в Нью-Йорк с ее бывшим, и просить ее прикрыть меня. И хотя между нами все наладилось, я по-прежнему чувствую себя фиговой подругой.

Сузанна вертится перед зеркалом, выбирая между микроскопическим черным топом, который почти ничего не прикрывает, и футболкой с Акилле Лауро, одетым, как кукла Барби в образе очень сексуальной проститутки. Я указываю ей на топ и забираю Акилле.

– Я должна тебе кое-что сказать, – выпаливаю я, натягивая футболку.

Сузанна смотрит на меня рысьими глазами. У нее идеальная подводка для глаз.

«Только не плачь, пожалуйста», – мысленно умоляю ее я.

– Меня допустили.

– Допустили? К выпускным экзаменам?

– К прослушиваниям в Джульярдскую школу. Я отправила заявку, и меня допустили к прослушиваниям. Я еду в Нью-Йорк. В конце мая.

Сузанна визжит от радости, крепко обнимает, говорит, что я молодец.

«Пожалуйста, не плачь, не плачь, не плачь».

– Я еду с Эдоардо, – добавляю я.

Она еще секунду обнимает меня. Уже не так крепко. Я говорю, что родители ничего не знают, что я в ужасе и умираю от нетерпения.

– Я очень рада за тебя, Рори, ты это заслужила, – говорит Сузанна.

Мне кажется или у нее действительно немного дрожит голос?

– Ты знаешь, что во всем остальном всегда можешь на меня положиться. А теперь давай пошевеливайся, не хочу застрять в пробке!

Эдоардо Маркони

27

Концерт начинается в 22:30, но Винчи настоял на том, чтобы мы пришли заранее. В 14:00. Он сказал, что так он точно сможет занять место впереди. Потому что хочет изучить Акилле Лауро во всех подробностях и, может, поймать его, если он вдруг тот решит прыгнуть со сцены в толпу. С 14:00 до 18:00 мы ждали на холоде, когда откроют клуб. Мы – это я, Винчи и его друг. Я все время ощущал себя третьим лишним, а Винчи, похоже, чувствовал, что это его звездный час. С другой стороны, у меня не было выбора, потому что Гидони заболел

Мы оставляем верхнюю одежду в гардеробе. Винчи продолжает пытаться «сдружить» нас, громко разговаривая и обнимая по очереди то меня, то Макса. Что тут скажешь? Он очень взволнован. И от того, что мы впервые за несколько месяцев видимся не в школе, и от того, что его любимый певец будет выступать в нескольких сантиметрах от него.

Я начинаю думать, что надо было идти в «Фабрик» пешком.

– Это лучший день в моей жизни, клянусь! – кричит Винчи, пока мы двигаемся к партеру, пробираясь через толпу, заполнившую каждый квадратный сантиметр клуба.

Я и не знал, что он такой огромный, с высоченным потолком, утыканным проводами и металлическими балками. В индустриальном стиле, короче.

Учитывая все происходящее, я не знаю, стоит ли сейчас говорить с Винчи о Нью-Йорке. Наверное, да, но… как-то странно просить его об одолжении, когда мы уже столько времени общались поверхностно и почти ничего друг другу не рассказывали. Но я должен это сделать, я обещал.

Я тяну Винчи за рукав бордовой рубашки.

– Мне нужно с тобой поговорить, – кричу я, потому что из динамиков начинает грохотать музыка и толпа вопит, как безумная, хотя на сцену выходит всего лишь группа на разогреве, до которой никому нет дела.

– О чем?

Я смотрю на Винчи, он смотрит на меня.

– О том, что ты мой друг, но я практически перестал с тобой общаться. Я очень сожалею об этом и хочу попросить тебя о помощи.

Я собираюсь ему все рассказать, но он вдруг как закричит:

– Эмма Уотсон и Леди Гага!

Я открываю рот, но ничего не говорю, оборачиваясь.

С ослепительной улыбкой к нам приближается Аврора в самой жуткой юбке в цветочек, которую я когда-либо видел. Она тычет пальцем в свою черную футболку с Акилле Лауро, как будто говорит, что она тоже, когда захочет, умеет одеться в современную одежду. Я смеюсь и машу рукой Леди Гаге, которая, как обычно, не пожалела косметики, когда красилась.

– О чем ты хотел со мной поговорить?

Я ничего не могу сказать, когда на меня смотрят Аврора, Сузанна и Макс.

– Ну, ладно, тогда я скажу. Смотрите все-е-е! – вопит Винчи и машет рукой, показывая кольцо, которое ему подарил Макс.

Потом он тащит нас всех за собой, пробираясь вперед прямо под сцену. И поет во всю глотку. Мы оказываемся на первом кругу ада и распихиваем соседей, чтобы занять наши законные места. Аврора касается моего плеча. И говорит одними губами:

– Сузанна знает.

– Винчи тоже, – говорю я.

Я же ему и завтра могу сказать, правильно?

Разогревающая группа внезапно исчезает.

Гаснет свет. Со сцены валит разноцветный дым.

Аврора берет мою руку и в абсолютной темноте целует меня. И как и каждый раз, когда она прикасается ко мне, мир внутри и снаружи взрывается.

Концерт, само собой, начинается с нежных и совершенных аккордов «Шестадцатого марта». На сцене появляется Акилле Лауро, и партер тут же приходит в неистовство. Но я ничего этого не вижу, потому что меня обнимает Аврора, и ничто на свете не сможет оторвать меня от ее губ. Мы стоим среди безумной возбужденной толпы, сходящей с ума под музыку самого противоречивого и самого любимого певца современности, а для меня не существует никого, кроме нее.

Винчи я могу сказать и завтра.

28

Прошли недели, завтра так и не наступило, а поезд вот-вот отправится.

Я на платформе, передо мной чемодан, на плече рюкзак.

Стоящий у двери вагона проводник смотрит на меня с подозрением. Садишься или нет? Поезд уходит.

Я поднимаю глаза на циферблат у меня над головой. Простой белый круг в железной оправе. С быстро бегущими стрелками.

Авроры не видно.

Неужели она и сегодня опоздает?

Я солгал родителям, захлопнул дверь перед целым миром, чтобы быть рядом с ней, а ее все нет.

Я перечитываю последнее сообщение, которое она отправила вчера вечером перед сном.

Спокойной ночи, Маркони. Увидимся на вокзале. Завтра мы едем в Giuliard!!!!

Да, с английским у нее совсем беда. Она не может написать без ошибки даже название школы, в которую мечтает попасть всю жизнь.

Я вожу вспотевшими пальцами по экрану телефона.

Ты где?

Иду

То есть ты только проснулась?

I’m coooooooming!

Забудь про английский. Это точно не твое

J Да ладно тебе. Знаю я, как пишется Giuliard

Ага, конечно

Если много писать о мечтах, они не сбываются

Если много говорить о мечтах, а не писать… ДАВАЙ БЫСТРЕЕ, поезд уходит!

Она не отвечает. Громкоговоритель перечисляет отправляющиеся поезда. В том числе и наш. Если мы не сядем на этот поезд, мы опоздаем на самолет.

А что, если я уеду в Нью-Йорк без нее? Почему нет? Конечно, никто, кроме нее, не будет знать, где я, потому что я не сдержал обещание и ничего не сказал Винчи. У меня нет прикрытия в случае чего. Но что со мной может случиться? Я совершеннолетний, и я просто лечу на самолете. Вот и все. Миллионы людей по всему миру делают это каждое мгновение.

– Так вы едете или нет? – спрашивает у меня проводник.

– Я жду подругу.

– Или ждите ее в поезде, или отойдите в сторону, – бурчит он, указывая на желтую линию.

Потом подносит к губам свисток и дует в него. Свист сливается с объявлением по громкоговорителю и с шагами людей, бегущих по платформе.

Я в нерешительности хватаюсь за чемодан. И не двигаюсь с места.

– Я здесь! Здесь!

Аврора бежит по платформе. На одном плече у нее болтается футляр скрипки, на другом – видавший виды рюкзак. Она вскакивает на подножку и влетает в вагон, даже не обернувшись на меня.

За ней, по-прежнему что-то бормоча, заходит проводник.

А ведь какой мог бы быть кадр! Он уже в поезде, она бежит за ним, он протягивает ей руку, она продолжает бежать, а потом бросается в его объятия.

Трешометр Винчи от такого бы точно зашкалил.

Я собираюсь сказать Авроре все, что думаю о ее чувстве времени, но она целует меня в губы, и я обо всем забываю. Мы садимся в «Мальпенса-экспресс», и через

За окнами тянется Милан. Чем дальше мы от него удаляемся, тем сильнее разрастается внутри какое-то чувство. Я счастлив? Похоже на то. Я смотрю на спящую красавицу на сиденье напротив. Волосы у нее растрепаны больше обычного, ресницы влажные от сна, щеки бледные. Она свернулась калачиком, обняв футляр для скрипки. Так, наверное, обнимаются с подушками на пижамных вечеринках.

Мне не нравится, что она такая бледная. Я сразу думаю о ее запястьях, но она поклялась мне. И я ей верю.

Прибыв в терминал аэропорта, мы становимся в очередь на регистрацию. Я проверяю документы, собранные в маленькой синей папке. Аврора роется в своем рюкзаке в поисках паспорта. И достает скомканную книжицу, зажатую между стопкой нот и бесформенной грудой тряпок, похожих на одежду.

Женщина за стойкой регистрации не обращает на нас особого внимания и машинально улыбается, проверяя паспорта и билеты. Мы ставим багаж на весы. Женщина слегка поднимает брови, увидев потрепанный рюкзак Авроры, которая явно путешествовала по миру больше, чем я.

Наконец мы садимся в кресла перед выходом на посадку и ждем.

Аврора откидывается на спинку и снова закрывает глаза, но я не даю ей заснуть.

– Как ты можешь быть такой спокойной? У тебя послезавтра прослушивание, которое может навсегда изменить твою жизнь.

– Это я сегодня спокойная, а вот завтра, накануне прослушивания, на меня навалится вся тревога мира. Так что сейчас мне лучше выспаться наперед.

– Какой в этом смысл? – не унимаюсь я.

Аврора окидывает меня критическим взглядом.

– Давай лучше поговорим о тебе. У тебя точно не начнутся какие-нибудь проблемы в самолете? Мозг не взорвется или еще там что-нибудь? Ты уверен, что тебе можно летать с твоей болезнью?

– Слушай, я не первый раз лечу самолетом, – отвечаю я, рассеянно наблюдая за пассажирами, которые уже выстроились перед выходом, хотя он откроется только через полчаса, если не больше.

Я решаю не уточнять, что лечу во второй раз. И что в первый раз я летел на частном самолете с врачом на борту. И был подключен к куче приборов, которые отслеживали все мои жизненно важные показатели, включая то, сколько раз я сходил в туалет.

– Я предпочитаю поезд, – со вздохом говорит Аврора, направляясь к нашему выходу на посадку. – Самолет такой… авторитарный вид транспорта.

– Чушь какая. Ты так говоришь только потому, что тебе обязательно надо быть не такой, как все.

– Кто бы говорил? Супергерой доморощенный, – подкалывает меня Аврора.

– О’кей, тогда давай поговорим отвоихсверхъестественных способностях, Лето-в-Длинных-Рукавах.

Аврора прижимает руки к груди и перестает меня дразнить. Терпеть не могу, когда она строит из себя воплощенную сдержанность. Неужели нельзя просто быть счастливой? Хотя бы сейчас: мы здесь, вместе, и она вот-вот осуществит свою мечту.

– Я не сержусь на тебя, – вздыхает Аврора. – Я просто не очень уверена, что эта затея закончится хорошо. Если меня не примут, я вернусь домой ни с чем. А если примут… Не думаю, что мать разрешит мне учиться в этой школе. Она хочет, чтобы я поступила в мед. Ну или занималась чем-нибудь таким же серьезным.

– Мы уже знаем, что как практикующий врач ты просто бомба. Так о чем же беспокоиться? Посмотри на своего первого пациента. Видишь, как он доволен?

Аврора смеется и толкает меня. Я толкаю ее в ответ, потом пытаюсь обнять, но она уворачивается, и мне приходится бежать за ней через весь аэропорт.

* * *

Полет длится недолго.

В смысле, его первая часть. Через пару часов мы приземляемся во Франкфурте и смешиваемся с толпой, движущейся по широким коридорам. Такое ощущение, будто мы попали на какой-то многолюдный огромный вокзал. С роскошными магазинами и ужасными сэндвичами, которые стоят, как обед в ресторане в районе Миланского собора.

– Все хорошо? – спрашивает, зевая, Аврора, пока я вожусь с телефоном.

– Алло, пап? – говорю я в трубку. – Все в порядке. Да, да, я сейчас съем что-нибудь на обед.

Мне даже не приходится врать, учитывая, что мы скоро сядем в другой самолет и там у нас запланирован один из тех печальных обедов, которые, по словам Авроры, всегда подают на межконтинентальных рейсах. Я быстро прощаюсь и отключаю телефон. Родители думают, что я на вечеринке по случаю восемнадцатилетия Ферретти у него на вилле на озере Маджоре. Я сказал им, что он организовал грандиозное мероприятие в выходные и пригласил всю школу, и нет, я не мог быть тем единственным, кто пропустит такое событие. Отец согласился немного ослабить поводок, но взамен я должен был дать ему разрешение звонить в любое время. А сам обязался отчитываться по телефону о завтраках, обедах и ужинах.

В любом случае в ближайшие несколько часов мне не о чем беспокоиться. Об ужине я доложу уже из Нью-Йорка. Хотя там еще в полном разгаре будет день.

Самолет, в который мы пересаживаемся, намного больше предыдущего. Во все стороны простираются бесконечные ряды сидений. На борту меньше итальянцев, и вообще публика более разнообразная: от бородатых бэкпекеров, настоящих искателей приключений, до элегантно одетых бизнесменов.

У Авроры место у иллюминатора, но ей, похоже, все равно. Через несколько минут после взлета она уже спит.

Я пытаюсь выбрать фильм, просматривая маленький экран в сиденье передо мной. Фильмов довольно много, одни совсем недавние, другие очень старые.

Аврора вкладывает свою руку в мою и бормочет, улыбаясь:

– Без моей помощи ты ничего не сможешь посмотреть.

Едва ее пальцы касаются моей кожи, меня накрывает волна ощущений, от которых на мгновение перехватывает дыхание. Я закрываю глаза, пытаясь восстановить равновесие.

Я чувствую каждую клетку своего тела. Чувствую жаркий воздух в самолете и странное ощущение в ушах, как будто в них вставили беруши. Я чувствую, как что-то сворачивается в комок внизу живота. И вот это вот все испытывают люди в полете?

Не думал, что такое возможно, но, похоже, мое тело никогда не привыкнет к присутствию Авроры.

* * *

Нью-Йорк.

За стенами аэропорта хаос из такси и людей. Людей всех цветов кожи, людей, говорящих на всех языках мира. Что-то вроде современной Вавилонской башни. Наш Гецци, наверное, был бы в восторге.

В воздухе висят трудно различимые запахи: выхлопного дыма, сигарет, уличной еды неизвестно какой национальной кухни. Запах Нью-Йорка.

– Это пока еще не Нью-Йорк. Скажи своим глазам, чтобы они на время перестали блестеть, – фыркает Аврора, таща рюкзак к эскалатору рядом с выходом.

Она права: аэропорт имени Джона Кеннеди довольно далеко от Большого яблока. Мы как будто оказались в прихожей Нью-Йорка, в

– Давай быстрее, нам надо успеть на поезд, – говорит Аврора.

– Все было бы еще прекрасней, если бы ты была чуть повежливей, – ворчу я, держась за ручку своего чемодана и следуя за ней к эскалатору, который медленно поднимается из недр аэропорта.

Мы в нескольких километрах от города. Дорога до Манхэттена и нашего отеля займет почти час.

– Не бурчи. В конце концов, разве ты сейчас здесь не благодаря такой невежливой мне? – отвечает Аврора, ища свободное место среди пассажиров, которые приступом берут поезд, направляющийся в город. – Кстати, как ты? Все хорошо? – спрашивает она после того, как мы наконец усаживаемся, прижавшись к небольшой семье невероятно белокурых голландцев, явно приехавших в отпуск.

Поезд начинает двигаться по рельсам, и за окном мелькают дома, поля и торговые центры, залитые полуденным светом.

– Я ничего не чувствую. Как обычно, – говорю я с улыбкой.

Она поднимает брови и снова смотрит в окно.

Я не вру. Я в полном порядке. Полет прошел без каких-либо видимых последствий для моего организма. Хотя нет, вру немного. Пока Аврора в самолете держала меня за руку, я испытал сотню самых разных ощущений. Иногда не очень приятных. Какое-то покалывание в животе и комок ваты в ушах при взлете и посадке. Но в целом ничего существенного. Просто я, кажется, чувствовал абсолютно все, что меня окружало.

Одно могу сказать точно: Эдоардо Маркони прибыл в Америку.

29

Метро в Нью-Йорке еще хуже, чем в Милане.

Вот теперь я чувствую запахи Большого яблока. Ощущение, будто находишься на красной ветке в Милане в час пик. Разница только в том, что вагоны здесь выглядят намного старее и потрепаннее, чем в миланском метро. А все поезда похожи друг на друга: простые металлические коробки. Все серое, грязное, в некоторых вагонах почти темно.

Но люди тут другие. Не такие, как я, и непохожие друг на друга. Так же, как в аэропорту, только помножьте на бесконечность. Люди, слетевшиеся сюда со всего мира. А может, Нью-Йорк и есть весь мир. Китайцы, европейцы, азиаты, южноамериканцы. Немцы, итальянцы, французы, ирландцы. Мексиканцы, индейцы, африканцы.

Смешение языков, запахов, цветов кожи и одежды.

Спустя почти час пути и две пересадки мы прибываем на нашу станцию. «Линкольн-центр». Мы идем по платформе, проходим через металлические двери, поднимаемся по лестнице и выходим наружу. Нас качает, как на волнах, и немного подталкивает толпа, движущаяся в том же направлении. Заметно прибавилось молодых людей. Многие несут футляры, похожие на тот, что держит в руках Аврора.

Аврора смотрит вокруг широко раскрытыми глазами. Кажется, она хочет поглотить своим взглядом весь этот мир.

Когда мы наконец выходим на улицу, я слышу, как она почти перестает дышать.

И дело не в смоге, который ненамного хуже, чем в Милане. И не в небоскребах, торчащих отовсюду, как будто ты в лесу из бетона, железа и стекла.

Я следую за ее взглядом и понимаю, куда она смотрит. Джульярдская школа. Так внезапно. Я оказался не готов.

Не то чтобы эта школа что-то значила для меня. Меня не интересуют ни музыка, ни искусство.

Но Аврора… Она похожа на ребенка, увидевшего дракона. Или что-то, о чем ты много раз читал в книгах или видел в кино. Что-то, что ты столько раз себе представлял, что кажется, что ты уже встречался с этим и в реальной жизни.

Это прекрасно. И опасно. Дракон может унести тебя высоко за облака.

А может испепелить в адском пламене на земле.

– Пойдем в отель, – говорит Аврора сдавленным голосом.

Она судорожно сжимает свой рюкзак и идет по тротуару. Она больше не смотрит на Джульярдскую школу, асимметричное здание, полное прямых линий и углов, камня и стекла. За этим стеклом маячат студенты. Счастливчики. Те, кого дракон решил поднять высоко в небо.

Но наша встреча с драконом будет только завтра. Пока лучше забыть о нем. Мне кажется, Аврора думает так же, двигаясь широкими шагами по тротуару и щурясь в свой смартфон.

– Сюда, – говорит она.

Переходит улицу и поворачивает в переулок, засаженный цветущими акациями.

Мы заселяемся в отель, здание этажей двадцать высотой, роскошное, но не безвкусное. Войдя в номер, мы валимся на кровати, не сказав друг другу ни слова.

* * *

Мои уши буравит звук будильника.

Я шарю руками по простыням, пока пальцы не натыкаются на металл телефона, продолжающего визжать и вибрировать. Я читаю на экране:

Доложить об УЖИНЕ

Я резко сажусь, сбрасывая с себя одеяло. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, где я нахожусь.

Две большие двуспальные кровати. В одной из них я.

В другой я вижу выглядывающее из-под простыней лицо Авроры. Волосы у нее растрепаны, рот приоткрыт. Она спит на боку, свернувшись калачиком. Будто готовится родиться заново.

Я никогда не спал в одной комнате с девушкой, если не считать соседства с сестрой в детстве.

Я отвожу взгляд от Авроры. Странно смотреть на нее спящую. Слишком интимно.

У нас не очень большая комната. Встроенный шкаф, висящий на стене телевизор и письменный стол перед окном. А за окном – небоскребы, приглушенный шум машин и полуденное солнце.

Я в Нью-Йорке. Мои родители ничего не знают.

Я быстро пролистываю список контактов до номера отца. И у меня вдруг возникает непреодолимое желание выбросить телефон в окно. Я встаю с кровати и кладу руку на стекло. Окно не открывается. Мы слишком высоко, и из-за каких-то дурацких правил безопасности в этом дурацком отеле, похоже, нельзя открывать дурацкие окна. Я снова в клетке.

Отец, конечно же, отвечает после первого же гудка:

– Да, Эдо? Все в порядке?

Я разжимаю губы и говорю:

– Привет, пап. Все в порядке. Тут очень классно. Вид на озеро просто потрясающий. Мы решили заказать пиццу.

– Но уже десять часов! Не слишком ли поздно для ужина?

Я вздыхаю и повторяю заготовленную речь:

– Да, да, ты прав, но что поделать?.. Мы подростки, у нас молниеносный обмен веществ. Сначала аперитив, теперь пицца.

Я слышу, как на другом конце отец разговаривает с мамой. Она смеется и выхватывает у него телефон.

– Привет, дорогой? Не волнуйся, я уверена, что вы не умрете от переедания. Просто твой отец думает, что вечеринки устраивают только для того, чтобы бухать и спать с кем попало. Как будто для этого недостаточно прогуляться с субботу среди белого дня в некоторых районах Милана.

Отец что-то раздраженно рычит.

– Никаких коктейлей и ЗППП, мам, –

Я слышу какой-то шум. Похоже, отец начал что-то бурчать об опасности солнечного удара, и мама швырнула в него телефон.

– Алло, Эдо, ты слушаешь?

– Да, папа.

– Я тебя очень прошу. Я понимаю, что ты на вечеринке с друзьями, но это совсем не означает, что можно совсем расслабиться и отказаться от полезных привычек… Завтра – солнцезащитный крем и головной убор. Слышишь меня?

Я отодвигаю телефон от уха и начинаю ходить по комнате. Не такая уж она и маленькая, как казалось с кровати. За одной из стен я обнаруживаю кухню. Дальше туалет. Очень даже приличный.

– …и помни, что ты всегда должен делать все по расписанию, потому что организму нужна стабильность, и прежде всего организму таких людей, как ты…

– …с редким генетическим заболеванием, – заканчиваю я за отца, приподнимая стульчак.

Интересно, телефон можно утопить в унитазе?

Отец продолжает говорить, я отвечаю механически.

И слышу какое-то движение в комнате. Аврора ворочается под одеялом. С тех пор как мы сели в самолет, она только и делает, что спит, с небольшими перерывами, которые ей приходилось делать просто потому, что нельзя одновременно спать и двигаться по улицам незнакомого города.

Я подхожу к двери комнаты, понижая голос, чтобы не беспокоить ее.

Мой взгляд падает на лист бумаги, висящий за дверью. Правила проживания, пароль от вайфая и тому подобное. Плюс план отеля: барная зона, дискотека, терраса, тренажерный зал и даже бассейн. На последнем этаже.

– Да, хорошо, пап. Мне пора…

Я прерываю разговор, не дожидаясь, пока он попрощается со мной или начнет давать дополнительные рекомендации.

Я снова подхожу к окну.

Неплохое, в общем-то, зрелище. Небоскребы и здания всех сортов, нагроможденные друг на друга. Окна, окна, окна, полные света и людей. И всего, что с этими людьми происходит.

Я вспоминаю мамины слова и думаю, какие ужасные болезни я могу подцепить, побродив по злачным районам Нью-Йорка.

Аврора потягивается и смотрит на меня мутным взглядом. А она видела меня спящим?

– Не хочешь пройтись рискнуть жизнью?

30

Запах от киоска с уличной едой сильнее того, что бьет в нос при входе в китайский ресторанчик. А ведь мы на открытом воздухе.

Ко мне подходит Аврора, держа в руках два больших, жирных и дымящихся хот-дога и бумажный пакет, полный луковых колец и картофеля фри.

После несъедобной еды в самолете все это выглядит очень аппетитно.

– Вообще-то я не об этом говорил, когда предлагал рискнуть жизнью. – Тем не менее я охотно надкусываю хот-дог.

– Не знаю, не знаю, – бормочет Аврора с полным ртом. – Мясо в хот-доге за два доллара – наверняка несвежее. А пропустить завтрашнее прослушивание из-за пищевого отравления – это самое рискованное из всего, что я могу себе представить.

Я замираю с хот-догом в руках.

– Не бойся, Маркони, американцы едят это каждый день. Сделаешь завтра на пару отжиманий больше, и все.

Аврора начинает с удовольствием поедать хот-дог. Я следую ее примеру. Еда оказывается отвратительно вкусной.

– Чем займемся?

Уже вечер, но город так освещен, что кажется, будто еще очень рано. За крышами зданий видны деревья Централ-парка. Где-то, куда не достает мой взгляд, возвышается статуя Свободы. Я отказываюсь идти спать, но Аврора тащит меня к небоскребу, в котором мы остановились.

– А я думал, все музыканты бунтари. Неужели тебе не хочется затеряться среди огней Большого яблока и хотя бы на одну ночь забыть, кто ты?

Бесполезно: она меня даже не слушает. Двери отеля открываются, и Аврора проскальзывает внутрь. У нее на лице появляется хитрая и какая-то подозрительная улыбка.

Мы заходим в лифт, дожевывая последние куски нашего ужина. Никогда не думал, что можно наесться одним хот-догом. И тем не менее я сыт. Хоть и чувствую какую-то пустоту внутри, которую нужно срочно заполнить. Мне незнакомо это ощущение голода. Я не знаю, как его утолить.

Вместе с нами в лифт заходят мужчина и женщина средних лет, судя по внешности, мексиканцы. И парень, один в один похожий на Коула Спроуса. Только с усами.

– Надо бы и Коулу отрастить такие же, – шепчу я Авроре на ухо.

Она так близко, что я чувствую ее запах, смешанный с запахом хот-догов.

Двойник Коула Спроуса кривит нос и бросает на нас недовольный взгляд.

Мы тихо смеемся. Лифт быстро поднимается вверх.

– Знаешь, я тебе даже немного завидую, – говорю я, когда лифт останавливается на нашем этаже. – Твоя жизнь завтра изменится, а у меня все останется по-прежнему.

– Тоска, да? – с ухмылкой говорит Аврора. – Мне кажется, когда ты вернешься в Милан, твои родители запрут тебя дома до выпускных экзаменов. А то и дольше.

Вполне вероятно, что так оно и будет.

– Muchas felicidades, tortolitos! – напутствуют нас мексиканцы, когда мы выходим из лифта.

– Что они сказали?

Судя по всему, испанский Аврора понимает так же плохо, как английский. И Коко ее ничему не научил. Я пару секунд раздумываю, стоит ли ей говорить, что эти милые люди думают, что у нас с ней медовый месяц или что-то в этом роде. В итоге я ничего не говорю.

Аврора входит в номер и берет в руки скрипку.

– Что ты собираешься делать?

– Я сказала, что нам пора возвращаться, но не говорила, что нам пора спать, – отвечает Аврора, лукаво улыбаясь.

Я не успеваю ничего сказать. Она заталкивает меня обратно в лифт и нажимает кнопку «R» – «Roof». Мы едем на крышу.

– Ты в курсе, что уже одиннадцать вечера? Все наверняка закрыто…

Но я ошибаюсь, Аврора много путешествовала и, судя по всему, лучше меня знает, как устроен мир.

Лифт доезжает до верхнего этажа, и мы выходим на лестничную площадку с дверью из затемненного стекла. Аврора надавливает на ручку двери, и через мгновение мы оказываемся… среди облаков.

– Мы парим в небесах! – кричит Аврора, вскидывая руки и подбегая к стеклу, окаймляющему все пространство вокруг нас.

Я смотрю по сторонам и понимаю, что мы находимся на верхнем этаже небоскреба, где разместился огромный бассейн, окруженный со всех сторон высокими окнами, открывающими панораму ночного города. Где-то высоко над нашими головами плывет нежная и тихая мелодия, которая сливается со звуками Нью-Йорка: сиренами полиции или скорой помощи, шорохом машин, шумом ветра, рассекаемого небоскребом.

Уже поздно, и из всех постояльцев отеля только нам пришла в голову мысль пойти искупаться. Точнее, даже мы до этого не додумались. Просто Аврора хотела найти место, в котором можно было бы еще раз

Так и есть. Она садится в шезлонг лицом к бассейну. Берет скрипку и закрывает глаза. Ее пальцы и смычок начинают скользить по струнам. Музыка нарастает, заглушая все остальные звуки.

Я тоже устраиваюсь в шезлонге на противоположной стороне бассейна и наблюдаю за ней издалека, ни о чем особо не думая. Мой взгляд падает на татуировку в виде лежащей на боку восьмерки, которую мы сделали вместе в мой день рождения.

Бесконечные возможности.

Аврора попросила меня составить ей компанию, но я думаю, ей вообще никто не нужен. Ни я, ни кто-либо еще. Она живет в своем мире, в своем измерении, составленном из бегущих друг за другом нот и тонов, которые то поднимаются, то падают, полностью обволакивая ее. Как барьер, защищающий от остального мира.

Я нахожусь по другую сторону барьера.

Я перевожу взгляд на воду, освещенную откуда-то из глубины подводными прожекторами. Мой отец всегда был против того, чтобы я ходил в бассейн. При этом он считает плавание совершенным видом спорта. А значит, я обязательно должен им заниматься, чтобы оставаться в прекрасной физической форме и быть здоровым. Ну, насколько может быть здоровым человек с моей болезнью, конечно.

Короче, по мнению моего отца, заниматься плаваньем надо, но только не в общественном бассейне и не в море. Слишком много людей, с которыми есть риск столкнуться, слишком много микробов, которыми есть риск заразиться, даже не заметив этого. В итоге я учился плавать в крошечном бассейне клиники доктора Верциллы.

А сейчас меня окружает музыка Авроры. Нью-йоркская ночь течет у наших ног. Все кажется возможным. Я снимаю одежду.

Аврора, все это время сидевшая с закрытыми глазами, едва заметно приподнимает веки. Как кошка, которая притворяется, что дремлет, а потом вдруг прыгает на тебя, как только ты к ней приближаешься. Аврора улыбается и продолжает играть.

Я в боксерах, и мне, наверное, должно быть неловко. Но мне почему-то все равно.

Я подхожу к краю бассейна и смотрю в воду, пытаясь достать глазами до дна. Потом зажмуриваюсь, задерживаю дыхание. И прыгаю.

Я не понимаю, холодная вода или теплая. Вынырнув на поверхность, я снова открываю глаза и гребу руками и ногами. Я плыву молча, в ноздри ударяет запах хлорки, музыка Авроры плывет где-то вдалеке. И внезапно стихает.

– Эй! Ты зачем остановилась? – кричу я. – Мне нужна музыка, чтобы не сбавлять темп.

– Кажется, из нас двоих бунтаркой должны была быть я, – говорит Аврора, кладя скрипку на шезлонг.

Я подплываю к ней и укладываю руки на край бассейна.

– Мы только что поели, и наши желудки вряд ли переварят эти хот-доги до завтрашнего утра, – продолжает Аврора. – Тебе очень хочется сегодня рискнуть жизнью, да?

– Допустим, – мычу я, плывя на спине к другому бортику бассейна. – В любом случае никогда бы не поверил, что бунтарем окажусь я. Да если бы не я, ты бы так и сидела в своей комнате в Милане и втайне от матери играла бы на скрипке, даже не пытаясь ничего изменить.

Аврора поджимает губы. У нее краснеют щеки. И я спешу сменить тему, потому что у меня нет ни малейшего желания утонуть в бассейне, пав жертвой очередного ее приступа гнева. Но я не придумываю ничего лучше глупой детской шутки.

Отвожу руку за спину, а потом вскидываю ее вверх по направлению к Авроре. Брызгами окатывает и ее, и шезлонг, и скрипку.

Аврора вскрикивает и соскакивает с места, хватая свой инструмент, как ребенка, который едва не утонул. Потом она одним быстрым движением снимает футболку, заворачивает в нее скрипку и вытирает ее с осторожностью реставратора, смахивающего пыль со скрипки Страдивари.

У нее гладкая бледная кожа на животе. А на руках – паутина шрамов. Правда, они теперь не так заметны, как в тот вечер на моем дне рождения. Я так и не признался ей, что пытался сделать то же самое в ванной. Я никогда больше этого не делал. Я понял, что все равно ничего не почувствую. Понял, что не стану к ней ближе, не пойму ее лучше. Поэтому не было смысла пытаться снова наносить себе раны.

– Ты идиот! – кричит Аврора, как только убеждается, что ее любимая скрипка не пострадала.

В ответ я снова окатываю ее водой.

Она рычит, бросает мне пару оскорблений, от которых покраснел бы даже дальнобойщик, и заныривает в бассейн, пролетая прямо у меня над головой.

Я едва успеваю отплыть в сторону.

Аврора погружается под воду рядом со мной, поднимая фонтан брызг.

Тут же выныривает и набрасывается на меня с кулаками.

Как только ее пальцы касаются моих рук и плеч, мир вокруг меня меняется. Я чувствую, что вода холодная, сильнее ощущаю запах хлорки. Что-то странно покалывает в животе. По телу пробегает дрожь. Все ощущения становятся резче.

Я не отвечаю на ее удары и уворачиваюсь, отплывая ровно настолько, чтобы она не дотянулась до меня.

Аврора немного успокаивается.

– Ты этого хотел, Маркони? – говорит она с улыбкой. – Искупаться нагишом?

– Ты вообще-то не голая, – отвечаю я, тыча пальцем в брюки, в которых она нырнула в бассейн. – Да и я тоже.

Аврора показывает мне язык и снова идет в атаку, обрушивая на меня лавину воды. Она на пару сантиметров выше меня, и это дает ей преимущество, которого я не ожидал.

Пока мы боремся, наши тела снова и снова касаются друг друга.

И каждое прикосновение как удар током. Настолько сильный, что я рискую потерять сознание.

Как в тот вечер на концерте, мне снова кажется, что все вокруг исчезает в мутной круговерти. Остается только она. Ее лицо, ее губы. Ее черные глаза и растрепанные волосы, прилипшие к мокрому лбу.

Аврора улыбается.

О чем она думает? Что чувствует?

Аврора медленно подплывает, глядя мне прямо в глаза.

– У тебя это уже было? – спрашивает она наигранно спокойным тоном.

Я сразу понимаю, что она имеет в виду, и отвечаю, театрально приподняв брови:

– Конечно. Не забывай, с кем имеешь дело. Я же всеобщий любимчик, помнишь?

Она поджимает губы:

– И с Сузанной тоже?

– Не-е-ет.

– Тебе понравилось? Ну, в первый раз?

Я молчу, замерев в воде. Аврора всего в нескольких сантиметрах от меня, но я боюсь, что если скажу то, что собираюсь сказать, она может убежать. Или, что еще хуже, засмеется. Но я все равно скажу. Я хочу это сказать. Хочу, чтобы она знала.

– Я ничего не почувствовал.

Первый раз у

Аврора плавает вокруг меня, медленно выдувая под водой маленькие пузырьки воздуха. Я смотрю, как она движется, как вода ласкает ее кожу, и замечаю, какое у нее стройное и гибкое тело. Мягкое. Совершенное. Мне хочется прикоснуться к ней, дотронуться до ее кожи. Я хочу что-то чувствовать, я хочучувствоватьАврору.

– Из-за болезни? – шепотом спрашивает она.

– Из-за болезни, – повторяю я. – А ты? У тебя это уже было?

Она смотрит на меня загадочным взглядом:

– Может, было, а может, и нет.

Я пожимаю плечами. Меня не интересуют девушки, которые ведут себя загадочно только для того, чтобы казаться более очаровательными. Я не буду ее спрашивать, если она не хочет говорить. Но она продолжает:

– Один раз. С парнем из музыкальной школы. Он играл на гитаре.

Аврора отплывает от меня, кладет локти на край бассейна и смотрит на Нью-Йорк.

– Почему я? – спрашивает она.

Я подплываю ближе и смотрю на огни города за стеклом. Такое ощущение, будто мы летим над Нью-Йорком. Машины и деревья внизу кажутся игрушечными. Редкие в этот час прохожие похожи на движущиеся точки. За домами угадывается силуэт Централ-парка – огромного прямоугольника зелени среди небоскребов.

– Не знаю.

– Ты выздоравливаешь? – говорит она, не глядя на меня.

– Не знаю…

– Ты бы хотел выздороветь?

Я продолжаю смотреть на город и не отвечаю. Странный вопрос. Но мой ответ может показаться еще более странным. Потому что у меня нет ответа. Я всегда хотел просто продолжать оставаться самим собой, однако с Авророй все изменилось. Когда я с ней, я могу чувствовать, могу выйти за пределы стены, которая отделяет меня от остального мира.

Аврора не криптонит. Она источник новой силы.

– Нам пора возвращаться в номер, – шепчет она, прерывая молчание, затянувшееся на несколько минут.

И не двигается с места.

Я тоже не двигаюсь.

Потом она поворачивается ко мне. И кладет руки мне на плечи.

Я медленно приближаюсь к ее телу. Очень медленно, пока моя обнаженная грудь не касается ее груди. Пока я не нахожу губами ее губы. Я чувствую каждую молекулу ее лица, тепло кожи, запах леса и старых фотографий. Я чувствую свое тело, чувствую дрожь. И что-то, что гудит у меня в животе, почти причиняя мне боль. Может, это из-за перелета? Или чертовы хот-доги съедают меня изнутри?

Мне все равно.

Боль. Наслаждение. Я все чувствую. Чувствую так сильно, что, кажется, могу взорваться…

Мои руки скользят по ее лицу, шее, спине.

Одной рукой она снимает брюки, которые через мгновение исчезают, уплывая по синей воде. Наши тела соединяются. Каждая клетка моего тела кричит имя Авроры.

Через несколько секунд остатки нашей одежды постигает участь ее брюк, растворившихся в бассейне. Наши тела больше ничего не разделяет.

Мы прижимаемся друг к другу, нас окружает холодная вода, огни города вдалеке и музыка скрипки, которая уже не играет, однако все еще звучит в воздухе. Я чувствую. Чувствую Аврору, чувствую себя. Чувствую, как наши тела вибрируют в унисон. Я теряюсь в ней и перестаю существовать.

31

Треск будильника. На экране телефона мигает сообщение:

Доложить об ОБЕДЕ

Я чуть ли не рычу. Потолок надо мной залит солнечными лучами. Шторы открыты, за стеклом раскинулся город. Я улыбаюсь и поворачиваюсь. Мне хочется обнять Аврору. Но я в постели один. И вторая двуспальная кровать тоже пуста.

Я снова смотрю в телефон. Суббота, десять часов утра. Прослушивание! Аврора должна была явиться в Джульярдскую школу к девяти.

Она пошла без меня.

Понятно, что мое присутствие ей вовсе не обязательно.

Но все же.

Но все же вид скомканных простыней там, где была она, кажется невыносимым. Пустое место там, где раньше лежала Аврора.

Я выключаю будильник и сажусь в кровати. Вчера вечером мы Авророй Вольтерра занимались любовью. Я и Аврора.

На какой-то миг мне кажется, что я чувствую то же самое, что чувствовала Сузанна, когда я обманул ее ожидания и бросил. Ни с того ни с сего.

Эдоардо Маркони, у которого есть чувства. Что со мной происходит?

Мне становится смешно.

Я все понял.

* * *

Звонит телефон.

– Алло?

– Эдо? Ты в порядке? Я ждал твоего звонка…

– Да, пап. Я просто забыл. Все в порядке…

Его вечно встревоженный тон начинает действовать мне на нервы. Я смотрю на свет, заливающий комнату.

– Мы проснулись очень поздно. Вчера не спали до рассвета…

Отец начинает что-то говорить, но я прерываю его, и мы прощаемся.

Сегодня день прослушивания, повторяю я себе, и Аврора ушла, ничего мне не сказав. Неужели ей даже в голову не пришло, что я захочу пойти с ней?

На столике у двери спальни лежит сложенная записка.

Я в Джульярдской школе.

А

Я быстро умываюсь и одеваюсь. Я должен поговорить с ней.

Должен сказать, что все понял.

Аврора Вольтерра, ты – лекарство от моей болезни.

Кажется, впервые в жизни я не уверен, что мне нравится быть Эдоардо Маркони, мальчиком, который не чувствует боли.

Я надеваю футболку и замечаю, что мои руки двигаются как в замедленной съемке, а ноги тяжелые, как расплавленный свинец. И тоже не слушаются.

Ну и черт с ними. Мне нужно спешить. Я не могу пропустить самое важное прослушивание в жизни Авроры.

Я выхожу из комнаты и, когда передо мной открываются двери лифта, почти утыкаюсь носом в знакомое лицо.

Двойник Коула Спроуса приветствует меня кивком. Видно, что он немного раздражен. И смотрит на меня как-то странно. Мое отражение в зеркале выглядит не лучшим образом. Лицо очень бледное и осунувшееся. Наверное, все из-за этого дурацкого неонового света, заливающего лифт, как луч фотонов. Я закрываю глаза.

Мы вместе выходим на первом этаже. В вестибюле полно людей. Кто-то въезжает, предвкушая выходные в Нью-Йорке, кто-то, наоборот, сдает ключи от номера и выписывается из отеля.

Я замечаю в толпе мексиканскую пару, которую мы с Авророй встретили вчера вечером в лифте. Женщина машет мне пухлой рукой. Но ее улыбка тут же гаснет. Она, наверное, пытается понять, почему я один.

Я бы тоже хотел это знать.

Хорошо, допустим, Аврора очень спешила.

Но она могла хотя бы разбудить меня.

Я выхожу на улицу.

Все как вчера, но сейчас

Наверное, потому, что я нахожусь в незнакомом месте. Или потому, что вчера я в первый раз в жизни занимался любовью? О’кей, не в первый раз. Не совсем в первый. А может, и совсем. Аврора в каком-то смысле во всем моя первая девушка. Первая пощечина, первый поцелуй, первая татуировка.

Бесконечные возможности… Но почему у меня такие тяжелые ноги? И почему они двигаются не так, как всегда? Почему не работают, как надо?

Тротуары забиты людьми. Я вчера и не заметил, как трудно здесь пробираться сквозь толпу. Я едва уворачиваюсь от идущего мне навстречу парня ростом с башню. Он осыпает меня ругательствами. Я извиняюсь и иду дальше.

Солнечный свет на улице бьет в глаза еще сильнее, чем неон в лифте. И так же бесит.

Я снова вижу мексиканскую пару. Они обгоняют меня. Но на этот раз не улыбаются. Наоборот, смотрят на меня, как на раненого зверя.

Я поворачиваюсь, увиливая от бегуна, а когда снова смотрю вперед, мексиканцев уже нет. Их поглотила толпа.

Я не понимаю, что со мной происходит. Я не чувствую боли, но что-то во мне явно не работает. Это все из-за Авроры? Я начинаю нервничать. Все становится похоже на кошмарный сон, когда ты пытаешься убежать от убийцы, но тело тебя не слушается и ты бежишь изнуряюще медленно.

Наконец я добираюсь до входа в школу.

Масса людей здесь еще плотнее. Неужели они все пришли на прослушивания?

У меня в горе появляется какой-то кислый привкус.

Аврора там, внутри. Я смотрю вверх, на окна школы, выходящие на улицу. Вокруг десятки, сотни людей. Но ее нигде нет.

Я подхожу к стеклянным дверям.

Поднимаю руку, чтобы войти, но двери не открываются. Я давлю на них сильнее. Потом толкаю. Все бесполезно. Руки скользят по стеклу, двери не открываются. Я слышу резкий визг скрипки. Но, возможно, это просто гул у меня в голове.

Я падаю.

Кто-то пытается меня поддержать. Спрашивает о чем-то. Я не понимаю.

– Аврора? – зову я.

Потом все чернеет.

Аврора Вольтерра

32

Я опускаю смычок.

Звук еще несколько секунд плывет по классу, потом становится совсем тихо.

Я открываю глаза.

Передо мной за длинным столом сидят пять человек. Экзаменаторы.

В джинсах и кроссовках они больше похожие на моих одноклассников, чем на преподавателей.

Какое-то время они переглядываются. Потом одновременно поворачиваются ко мне и начинают аплодировать.

Тяжесть, возникшая в животе в самом начале выступления, наконец отпускает.

Я и раньше бывала на разных прослушиваниях. Думаю, они всем аплодируют. Из вежливости.

Я делаю легкий поклон, как учила Фрискелли.

Интересно, что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас?

А что бы сказала Моя Мать, если бы узнала, что я не напиваюсь на вечеринке у Ферретти, а играю перед экзаменационной комиссией, чтобы поступить в самую престижную музыкальную школу в мире?

Думаю, она бы расстроилась. Я больше чем уверена в этом.

В любом случае она никогда ничего не узнает. Не думаю, что меня примут. И даже если бы приняли… Я не уверена, что смогу здесь учиться.

Не знаю. Не хочу сейчас об этом думать. Сейчас я просто хочу, чтобы этот сон никогда не кончался.

Я оборачиваюсь через плечо.

В креслах, предназначенных для зрителей, сидят другие претенденты на место в школе. С друзьями и семьями.

Эдоардо Маркони среди них, конечно, нет.

Конечно, он вовсе не обязан был приходить. В конце концов, он и так сделал для меня очень много. И приехал со мной в Нью-Йорк. Он мне ничего не должен. Нас с ним ничего не связывает. Мы никогда ничего друг другу не обещали. Даже вчера ночью.

* * *

Я выхожу из школы почти в одиннадцать.

На улице суматоха. Какая-то слишком уж большая. Даже для Нью-Йорка.

Я вижу, как прямо перед школой парамедик перекладывает кого-то в машину скорой помощи.

Я достаю телефон.

Ни одного сообщения.

Неужели он до сих пор спит?

Вчера вечером в бассейне мы с Эдоардо Маркони занимались любовью.

Мы занимались любовью.

Я чувствую себя легкой, легкой, легкой. И счастливой.

Конечно, не прийти на мое прослушивание было свинством, но… вчера в бассейне мы занимались любовью. Может, он устал? Я смеюсь при мысли, что утомила его.

Мне хочется все рассказать Сузанне. Но потом я думаю, что мне, пожалуй, следует оставить это при себе.

Я медленно иду к отелю, и все мое счастье внезапно улетучивается. Мне вдруг становится очень грустно. Надо же быть такой идиоткой. Тайком от всех сбежать в Нью-Йорк на прослушивание в школу своей мечты. Да сюда не могут поступить люди, которые с детского сада с утра до вечера занимались музыкой. Куда уж мне! Я скрипку в руки взяла только в средней школе. И никогда не занималась дни напролет. Но вот приехала в Нью-Йорк и остановилась в пятизвездочном отеле с парнем, который разбил сердце моей лучшей подруге. И занималась с ним сексом. И вот теперь, сюрприз-сюрприз, я здесь совсем одна.

* * *

В отеле я подхожу к ресепшену. Называю свое имя. Спрашиваю, где Эдоардо. Парень за стойкой что-то очень быстро отвечает.

–Slow down. What? Can you please repeat?

Бесполезно. Я ничего не понимаю. Парень выглядит взволнованным. Он потеет и отчаянно жестикулирует. Я еще раз прошу: «Slow down» – пожалуйста, говорите помедленнее. Это почти все, что я могу сказать по-английски. Я оглядываюсь вокруг. Ищу кого-нибудь, кто мог бы мне помочь.

И вдруг улавливаю одно слово. Только одно.

Hospital.

Я вспоминаю Чиро, и мне становится смешно. Мнимый больной… или как он там говорил?

Это какое-то недоразумение. Просто какое-то недоразумение.

Но американец за стойкой отеля совсем не похож на Чиро. Он продолжает очень быстро говорить и жестикулировать, а я продолжаю ничего не понимать.

Эдо не написал мне ни единого сообщения. И не звонил. Если бы ему стало плохо, он бы позвонил мне, правильно? Я пишу ему.

Где ты?

Кто-то легонько касается моего плеча, и я от испуга едва не роняю телефон.

Коул Спроус с усами.

– Прошу прощения, – говорит он на ломаном итальянском. – Этот парень,he…he told that 911 tookтвой пареньaway, – выдавливает Коул, указывая на служащего на стойке регистрации.

Что?

Коул пытается объяснить получше, но окончательно запутывается. Я поняла, я все прекрасно поняла, но не могу в это поверить.

–They called the first

Нет, не я. Скорее всего они позвонили его отцу. Он постоянно говорил с отцом.

Они позвонили его отцу. Черт.

Я спрашиваю, куда повезли Эдоардо, – мне называют больницу. Я выхожу из отеля, но останавливаюсь на полпути. Я боюсь узнать ответы на свои вопросы, потому что случиться могло все что угодно.

А я, как последняя идиотка, смеялась над его болезнью.

Я не пыталась ему помочь.

Я подталкивала его к огню, и, кажется, он обжегся.

Я снова и снова повторяю себе, что это я во всем виновата. Это моя, только моя вина. И сейчас я хочу только одного – вернуться назад.

Я бы все отдала, чтобы перемотать обратно свою жизнь. Свою и его.Rewind.

33

Она крепко обнимает меня.

А потом дает пощечину.

Я стою перед Моей Матерью со скрипкой на плече и все еще ощущаю запах Нью-Йорка.

– Я тоже в семнадцать лет сбежала из дома со своим парнем, – неожиданно заявляет она. – Но только на выходные. И без угрозы для жизни.

Она делает небольшую паузу и продолжает, не сводя с меня глаз:

– Я говорила с родителями Эдоардо Маркони. Его отец в отчаянии. Ты знала, что он болен? Причем очень редким заболеванием. Некоторые вещи никогда не следует недооценивать.

– Ты даже не представляешь, насколько права, – шепчу я.

– В любом случае, к счастью, все, кажется, обошлось. Его поместили в отличную больницу и сделали операцию. Думаю, они скоро вернутся в Италию.

Мать берет меня за руку, ведет в спальню и усаживает на двуспальную кровать, которой она теперь пользуется как большой односпальной.

– Я знаю о прослушивании, – говорит Моя Мать.

Откуда? Сузанна? Я не верю, что она предала меня, но… я знаю, какой настойчивой и убедительной может быть Моя Мать… Ну и потом, со скрипкой на плече, я, конечно, не могу ничего отрицать. Я ставлю скрипку на пол.

– Я очень недовольна тобой, Аврора. Ты все делала тайком, крала, лгала. А твой друг… Я уж не говорю об этой школе в Нью-Йорке. Я не понимаю, о чем ты думала, – ее голос вдруг повышается на две октавы. – Хотела стать великим скрипачом? Пора уже вырасти, Аврора.

– Я хорошо играла, – успеваю вставить я.

У меня дрожат губы. На меня обрушивается вся неуверенность этого мира.

Моя Мать ласкает меня взглядом, как будто я ребенок, упорно желающий верить в Деда Мороза. Ее голос смягчается.

– Аврора, я знаю, что ты умница, – шепчет Моя Мать. – Но ты очень хрупкая. Ты как твой отец. Этот мир не для тебя. Тебе нужна более размеренная, более нормальная жизнь.

Прежде чем я успеваю понять смысл ее слов, она берет в руки футляр для скрипки.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, глядя, как Моя Мать выносит скрипку из комнаты.

Она кладет ее в свой кабинет и закрывает дверь. В голове возникает образ мертвой скрипки, которая больше никогда не будет звучать.

– Я не хочу, чтобы ты закончила, как твой отец. Ты не должна стать тем, кем стал он. Одно сплошное разочарование. Я знаю, что сейчас ты меня ненавидишь, но… однажды ты скажешь мне спасибо.

Мне хочется ударить ее по лицу. Точно так же, как я ударила Маркони в то утро много веков назад.

Но я остаюсь неподвижно сидеть на кровати, совершенно опустошенная.

* * *

Во вторник я возвращаюсь в школу.

Не знаю, зачем это делаю, зато точно знаю, что меня ждет.

Едва я вхожу в вестибюль, все начинают на меня пялиться. Даже люди, с которыми я никогда раньше не разговаривала.

Они все знают. Знают, что Эдоардо чуть не умер. И все из-за меня.

Я иду в наш класс. Одноклассники даже не замечают меня. О’кей, так даже лучше. Винчи и Сузанна в дальнем углу класса разговаривают с Гидони, Ферретти и другими. Биологички еще нет.

– Нет, ну понятно, что аппендицит сам по себе ерунда, – рассуждает Винчи, – но из-за своей болезни он не чувствует боли, и в итоге аппендицит перерос в перитонит, и он мог даже умереть. Если бы я знал, что он собирается в Нью-Йорк, я бы ему сказал…

Я замираю на месте столбом.

Винчи не знал.

Эдоардо не сдержал обещания.

Он доверил свою жизнь только мне.

Я едва сдерживаю улыбку, думая, какой он идиот, и едва сдерживаю слезы, потому что он мог умереть и в этом была только моя вина.

Мне не обязательно его видеть. Я просто хочу знать, как он. Хочу знать, что произошло.

Мне никто ничего не рассказывает. Никто не хочет говорить со мной. Я даже к Чиро пошла, просила пустить в дом или сказать синьору Маркони, что я хочу знать, как дела у Эдоардо. Но он сделал вид, что не знает меня.

Эдоардо не отвечает на звонки. Не читает сообщения. Вообще никак не реагирует. И мне кажется, что я схожу с ума, потому что ничего не знаю.

А вот Винчи, похоже, знает все.

– Но теперь ведь ему лучше, да? Когда он вернется? – спрашивает Гидони.

– Операция, кажется, прошла успешно. Завтра родители привезут его в Италию. Его поместят тут, в Сан-Раффаэле.

– Блин, он же отстанет, – вставляет лузер Ферретти. – Как он экзамены будет сдавать? Сейчас же самые важные дни…

Гидони дает ему подзатыльник, кто-то смеется, кто-то называет его идиотом.

– Когда его можно будет проведать?

Винчи пожимает плечами.

– Я поеду в больницу в понедельник вечером. Но его родители сказали, что он пока не может принимать много посетителей.

Сузанна держит Винчи под руку, и я подозреваю, что у нее в глазах стоят слезы. Я замерла прямо у них за спиной, но на меня никто не обращает внимания. Я хочу попросить у Винчи телефон матери или отца Эдо, но в этот момент в класс входит Сельва. Винчи поворачивается и смотрит на меня как на какую-то отвратительную мерзость.

Вернувшись после школы домой, я закрываюсь в своей комнате и начинаю реветь.

Я чуть не потеряла единственного человека в мире, которому было до меня дело.

Я беру с комода лезвие.

Слегка нажимаю.

Я хочу это сделать, мне это нужно.

Я должна это сделать.

Я до крови прикусываю губы, ноне делаю этого.

Я обещала себе и Эдо. Пусть он оказался идиотом и не сдержал свое обещание, я не такая.

Сузанна со мной не разговаривает.

Винчи ненавидит.

Эдоардо не отвечает.

Моя Мать не понимает.

Ну и пусть. Это все равно не способ решать

Я убираю лезвие в ящик комода. На руке остается лишь тонкая красная полоска. Она скоро исчезнет. Единственная отметина, которую я хочу видеть на своей руке, – это татуировка в виде знака бесконечности.

Я вдруг чувствую себя очень сильной. Я хочу быть хозяином своей жизни и своего будущего. Вместе с Эдо. Он спас меня, и теперь я хочу сделать то же самое для него.

Я беру комп и начинаю искать.

Я ищу центры, в которых изучают его абсурдную болезнь. Ищу другие случаи заболевания. Вижу ужасные фотографии, читаю слезные статьи. Я не знаю, что я ищу, но продолжаю искать.

Я ищу несколько дней.

Я никогда не спрашивала его о болезни, я просто смеялась над ним, не понимая, что делаю. Не понимая, что стала для него опасна.

Я ищу несколько дней. И нахожу.

В воскресенье, в 1:30 ночи.

Недолго думая, я начинаю записывать. Потом все распечатываю, складываю листы вчетверо и пакую в квадратный конверт.

Я проверяю часы посещений Сан-Раффаэле и ставлю будильник на телефоне.

В понедельник вечером я впервые в жизни приду вовремя.

Эдоардо Маркони

34

Белая палата точно такая, какой я ее помню с детства.

Мягкая кровать. На стене висит телевизор с плоским экраном последней модели. На тумбочке рядом с кроватью лежит контроллер для игровой приставки.

У меня снова «белые каникулы», которые я так любил в детстве.

Задернутые шторы скрывают оживленную улицу на окраине Милана. Но до меня все равно доносится фырканье автобусов и гудки автомобилей. Зеленая тень деревьев рисует на светлом полу арабески из света.

К моей руке прикреплена капельница, а из живота тянется трубка. Из моего организма выводят инфицированные жидкости. Меня окружают провода, приборы и трубки, издающие булькающие и гудящие звуки. Я чувствую себя как Человек-паук, попавший в собственную паутину.

Дверь из березового дерева открывается, и отец протягивает мне напиток, купленный в баре внизу. Апельсиновый фреш.

Я качаю головой, и он ставит стакан на стол перед окном. Потом садится в кресло из светлой кожи и складывает руки перед собой. Я хватаю контроллер и включаю его. По палате со стенами цвета слоновой кости тихо плывет успокаивающая музыка заставки выбора игры.

– Доктор Верцилла…

Я перебиваю отца и говорю ровным тоном:

– Доктор Верцилла сказал, что я все еще жив. Как ни странно.

Отец вскакивает с кресла. Выкручивает пальцы и сжимает их так, будто хочет задушить меня. Но поскольку я его сын и я болен, он не может вести себя со мной агрессивно. Ничего, отыграется на противнике своего подзащитного на ближайшем судебном заседании.

– Вот именно что «как ни странно», – с трудом выдавливает он из себя. – Ты тайком поехал в Нью-Йорк, и тебе стало плохо. Ты чуть не умер.

– Это могло произойти и в Милане.

– Да, но тебя бы сразу прооперировали. Без всякого риска…

– …для жизни. Да, конечно, ты прав. Прости меня.

Я не хочу спорить.

– Можно мне обратно мой телефон? Мне скучно.

– Пойми, я делаю это для твоего же блага, – вздыхает отец. – Если бы неэта девушка…

– Вообще-то это была моя идея, – огрызаюсь я. – Аврора тут ни при чем.

Отец поджимает губы и достает из кармана ключ. Это ключ от ящика стола, в котором, с тех пор как я вернулся в Италию, лежит мой телефон. Выключенный.

Отец кладет ключ обратно в карман.

– Тебе нужно внимательнее выбирать друзей, – снова начинает он. – Эта девушка внушает тебе идиотские идеи. Татуировка, Нью-Йорк и бог знает, что еще…

Я вспоминаю перевернутую восьмерку на лодыжке. Похоже, возможности вовсе не такие уж и бесконечные.

Для меня, во всяком случае.

Отец беспокойно мечется по комнате. Мне становится смешно, но смеяться нельзя. Мне сказали, что, если я засмеюсь, у меня напрягутся мышцы живота и разойдутся швы, а я, как всегда, ничего не почувствую.

– …Ты удрал на другой континент, хоть это ты понимаешь или нет?! Ты болен! И потом мне вообще не нравится эта девушка. Мне сказали, что она устроила какую-то драку в самом центре Милана. Хорошо еще, что у тебя есть такой друг, как Винченцо, иначе я не знаю, что…

Я сжимаю в руках простыню.

Хочется закричать, оторвать от себя эту дурацкую капельницу и исчезнуть навсегда. Но я продолжаю лежать. Очень спокойно и неподвижно. А когда говорю, из моего горла вырывается только шипение:

– Мне восемнадцать, пап… Мне все это надоело.

– Мне тоже! – совершенно неожиданно взрывается он. – Я не виноват в том, что ты болен и нуждаешься в помощи. Думаешь, мне это нравится? Мне это совсем не нравится. Но так уж получилось, и пора тебе тоже с этим смириться.

– Мне очень жаль, что я своим существованием испортил твою идеальную жизнь. Я не просил рождаться таким. Может, вам с мамой надо было немного усерднее поработать, а? Что скажешь? Хорошо еще, что вы после меня не продолжили свои эксперименты. Как отец ты полный отстой.

Слова вывались из меня все сразу, как рвота.

Лицо отца стало пепельно-серым. Он хочет что-то сказать, но в палату стучат, и в дверях тут же появляется Винчи.

– Добрый вечер, синьор Маркони. Я пришел проведать Эдо…Мыпришли…

Я мгновенно сажусь в кровати.

Мы?

За спиной Винчи маячит Аврора с растрепанными волосами и в рубашке с длинными рукавами, купленной на худшем блошином рынке.

Отец никогда ее не видел, но сразу понял, кто она.

– Эдо еще не совсем здоров, сейчас не лучшее время…

Я снова обрываю отца:

– Я совершенно здоров. И сейчас как раз часы посещений.

Отец разрывается между желанием быть вежливым, чтобы произвести хорошее впечатление, и необходимостью защищать своего больного сына от опасностей внешнего мира.

Наконец он уходит, не глядя ни на меня, ни на двух посетителей.

Я прошу Винчи закрыть дверь.

– Ну что, Эдо? – начинает Винчи наигранно веселым голосом. – Как ты?

– Как обычно. Говорят, что я чуть не умер, а я ничего и не заметил.

Он пронзительно смеется совсем не веселым смехом, потом, видно, вспоминает, что мы в больнице, и прикрывает рот рукой.

– Ну вот зачем ты потащился в Нью-Йорк, а? – возмущается Винчи после минутного молчания. – И ничего мне не сказал. Скрыл от меня. Думал, что я всем разболтаю, да? Я бы поддержал тебя, я всегда и во всем тебя поддерживаю. Я мог бы поехать с тобой и помочь тебе. А ты…

– Интересно, чем бы ты мне помог, – взрываюсь я, не дав

Винчи открывает рот, но ничего не говорит. Просто начинает играть с кольцом и вздыхает, как взрослый человек, который предпочитает не тратить лишних слов и дать капризному ребенку излить свой гнев. Это только сильнее бесит меня.

– Что бы ты сделал? Ты бы понял, что у меня аппендицит? И сделал бы мне операцию прямо в гостиничном номере?

– Я не говорил, что поступил бы лучше, чем Аврора.

– Ну, да. Не говорил. Но подумал.

Винчи хватается за край кровати и наклоняется ко мне.

– Да, подумал. И все остальные тоже так подумали. Я знаю тебя всю жизнь, я бы все сделал лучше, чем она, потому что я бы не позволил тебе оправиться на другой конец света, не предупредив родителей, не посоветовавшись с врачом или друзьями. Но ты всегда все делаешь по-своему, ты же у нас супергерой, да?! Пойду-ка я попью ромашкового чая, а то все кончится тем, я воткну тебе капельницу в одно место.

Винчи выходит из палаты, хлопнув дверью. Мы с Авророй остаемся наедине.

– Он переживал за тебя, хотел быть рядом, – вступается она за Винчи. – Я так долго уговаривала его взять меня с собой. И он в конце концов согласился.

Аврора подходит к моей кровати и садится в самом углу, невесомая, не занявшая ни сантиметра. Как будто ее здесь и нет.

Меня не волнует Винчи, меня волнует она. Я так скучал по ней.

– Как прошло прослушивание? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Не знаю. Мне как-то все равно. Эдо, я хочу знать, как ты.

– Да я в порядке. Это отец разводит панику. Кстати, ты знаешь, что я буду сдавать выпускные экзамены здесь, в больнице? – спрашиваю я с довольной улыбкой. – Как всегда, я в выигрыше.

– Мне жаль, что так произошло… Я не знаю, что бы сделала, если бы… если бы ты…

Мне хочется только одного. Чтобы она прикоснулась ко мне. Чтобы поцеловала меня. Здесь. Снова. Сейчас.

Я протягиваю к ней руку, Аврора хватает мои пальцы и крепко сжимает их.

И я все чувствую. Снова.

Мягкость ее кожи, тепло руки, прилив ощущений, через мою руку распространяющийся по всему телу.

Но теперь я чувствую что-то еще.

Миллион пылающих сабель, воткнутых в живот. Миллиарды покрытых иголками муравьев, которые бегают по венам, просачиваясь в каждый уголок моего тела. Я чувствую капельницу, застрявшую у меня в руке ледяной булавкой. Я чувствую боль, которая буравит тело. И оно вопит.

Я резко отдергиваю руку. Одна секунда – и я не чувствую ничего. Снова оказываюсь в плену моего утешающего, окутанного ватой покоя. Здесь мое место. Я ведь не случайно родился таким. Значит, была какая-то причина.

От удивления Аврора прикрывает рот руками, и рукава бабушкиной рубашки ползут вниз, обнажая покрасневшие запястья, на которых все еще видны следы порезов.

– Что происходит, Эдо?

Я не могу отвести глаз от ее рук. Бело-красные руки с неизгладимыми шрамами.

Она ведь обещала.

– Почему ты пошла на прослушивание одна? – говорю я, не глядя на нее.

– Ты спал…

– Если бы ты была рядом, я бы не упал в обморок.

Я не могу ничего чувствовать, это правда. Но я могу заставить чувствовать других. Я не виноват, что мое тело не создано для боли. А вот тело Авроры, судя по всему, создано именно для этого. Ей нравится чувствовать боль. И глядя на ее тонкие руки, я вдруг понимаю, что больше никогда ничего не хочу чувствовать. Потому что чувствовать – значит полагаться на кого-то, кто сначала рядом, а потом раз – и уходит. Просто так, ничего не сказав. Как Аврора.

А я не могу от кого-то зависеть. Не хочу.

– Уходи.

Она хочет что-то сказать, но я останавливаю ее:

– Ты не виновата. Это только моя вина. Не надо было ехать с тобой.

– Но… но это могло случиться и здесь, в Милане.

– Не в этом дело, – огрызаюсь я. – С тобой что-то не так! Тебе нравится причинять боль себе и другим. Ты нарочно оставила меня одного, да? Твои чертовы бесконечные возможности!

Она не оправдывается. И не отвечает.

– Давай, скажи, что ты сейчас будешь делать. Опять ранить себя? Пожалуйста. Самое подходящее для этого место.

– Ты что, совсем?! – кричит Аврора. – Я пришла узнать, как ты. Я волновалась за тебя. Мы ведь…

– Нет никакого мы, Аврора, – резко говорю я. – Забыла? Ты ставила на мне опыты. И я платил тебе за это, как проститутке. А теперь все, Вольтерра. Накатался я на карусели, спасибо.

Аврора в слезах пятится от кровати.

– Я думала, что я что-то нашла, но… я ошиблась.

Она достает из кармана какой-то клочок бумаги, рвет его на мелкие кусочки и посыпает меня ими, как дождем.

– Не волнуйся, Маркони, я больше никогда тебя не побеспокою.

В дверях появляется Винчи с ромашковым чаем в руках, и Аврора чуть не сбивает его с ног.

Никто из них даже не вскрикивает. Чай остыл.

– Какая же ты свинья, Маркони.

Аврора Вольтерра

35

Я выбегаю из больницы. Я не знаю, куда мне идти, но хочу уйти.

Я набираю отца.

Телефон звонит в пустоту. Отец не отвечает.

Папа, почему ты не отвечаешь?

Я все сделала не так, я все испортила, я все потеряла.

Папа, ответь, пожалуйста.

Я подворачиваю ногу и чувствую острую боль в лодыжке. Я замедляю шаг, одежда от пота прилипает к телу. Но я не останавливаюсь. Я ухожу, я все бросаю.

– Аврора, дорогая, что случилось? У тебя все хорошо? – Отец наконец-то взял трубку.

– Папа, я все сделала не так, – кричу я. – Я неудачница!

– Ну что ты, Аврора! Зачем ты так говоришь? Где ты?

– Прости, что испортила тебе выставку, ты очень хороший фотограф!

– Где ты, Рори? Ты ничего не испортила, доченька, не волнуйся.

– Нет, я все испортила, и теперь уже ничего не исправить. Меня все ненавидят, Эдо меня ненавидит. И правильно делает. Но я кое-что нашла. Я кое-что узнала и хотела ему об этом сказать, но не смогла.

– Аврора, давай: вдох, выдох. Я не понимаю, что происходит…

Его спокойный голос окончательно выводит меня из себя.

– Ты не понимаешь, потому что тебя никогда нет рядом!

Слова попадают точно в цель и ранят. Отец не отвечает.

Я кладу трубку.

* * *

С кучей пересадок я наконец добираюсь до дома, но вместо того, чтобы позвонить в домофон

Я не вернусь домой.

Я больше не злюсь. Гнев прошел.

В трамвае у меня было время подумать.

Скрипки у меня больше нет. И музыкантом я никогда не стану.

Семьи у меня тоже нет. Моя семья раскололась на части, и никто не собирается их склеивать.

У меня нет друзей, потому что я держала всех на расстоянии. У меня нет Эдоардо, потому что я чуть не убила его.

Я просто хотела рассказать ему, что я для него сделала.

Я сажусь на Свою Скамейку и понимаю, что в парке никого нет. Я одна.

Ветер приближающегося лета шелестит в ветках деревьев. В воздухе разлит аромат цветов и тепла.

Я беру телефон и захожу в соцсети.

Листаю фотографии, просматриваю истории.

Сузанна с подругами ест суши в «Съешь, сколько сможешь».

Винчи собирается на вечеринку с нашими одноклассниками и продолжает постить свое кольцо настроения.

Рауль опубликовал селфи с арфой, а Алиса сделала подборку своих лучших фоток в Бальди за этот учебный год.

Я открываю аккаунт Эдо, смотрю на его последний пост с «глупым Коко» и улыбаюсь.

Мне надо поговорить с ним, но я знаю, что он больше ничего от меня не хочет.

Поэтому я кликаю на значок «Написать сообщение» и пишу.

Потом нажимаю «Отправить», выключаю телефон.

И выдыхаю. Я очень устала.

Эдоардо Маркони

36

У меня новое сообщение. Телефон тихо вибрирует.

Отец в итоге вернул мне его. До него наконец дошло, что я практически прикован к больничной койке и телефон мне никак не поможет сбежать отсюда.

Я не поблагодарил его и не извинился. Я просто взял телефон, и он ушел.

Сообщение с аккаунта Авроры.

У меня нет никакого желания узнать, что она хочет мне сказать.

Я открываю сообщение и удаляю его, не читая.

Между мной и Авророй Вольтерра все кончено.

* * *

Проходит еще два дня, а я по-прежнему здесь, в моей роскошной белой тюрьме. Мама устроилась в кресле для посетителей рядом с моей кроватью. Она провела здесь ночь, сменив отца, но отказалась от кровати. Сказала, что не больна, чтобы лежать в кровати.

В палату входит дежурная медсестра Беатриче Спини и приносит нам обоим кофе. Я завершаю им завтрак, а у мамы кофе утром заменяет еду.

– Что бы мы делали без твоего кофе, Бетти? Померли бы давно.

Медсестра одаривает меня широкой улыбкой и кладет руку мне на плечо. У нее ладонь размером почти с мою голову.

– Ты молодец. Хорошо держишься. А вы, синьора, выглядите ужасно.

– Спасибо, Бетти, солнышко. О, телефон! Что они все хотят от меня в восемь утра?.. Простите.

Мама шипит «Алло», прикрывая телефон рукой, и выходит из палаты. Собрав посуду и остатки моего завтрака, Бетти сообщает, что доктор придет с осмотром через полчаса, и объясняет, что мне нужно сделать. Я рассеянно киваю, включаю телефон, и меня захлестывает поток сообщений.

Сообщения от Винчи, от Сузанны, от Ферретти. Сообщения практически от всех одноклассников и от футбольной команды. Я не хочу отвечать на бесчисленные «Как дела» и «Когда вернешься». Поэтому кладу телефон обратно на тумбочку, успев заметить, что от Авроры опять ничего.

С тех пор как я на днях удалил ее сообщение, она больше мне не писала.

Я привык, что за мной бегают.

Когда я встречался с Сузанной, то кроме сообщений мне приходилось отклонять еще как минимум десять звонков в день. То же самое было с Сузанной до нее. Но Аврора всегда меня удивляла. И, похоже, продолжит удивлять.

Мама возвращается в палату с побледневшим лицом. Она смотрит на меня, на Бетти, потом на мой телефон.

– Эдо, дорогой, как ты?

У нее очень грустный голос. Это вообще не ее голос. Звучит похоже, но это не может быть ее голос. В нашей семье это отец всегда раздражающе встревожен, а не она. Я уже хочу сказать ей: «Take it easy», но она вдруг начинает плакать.

– Твоя подруга…

Аврора.

– Она мне не подруга, – поправляю я бесцветным голосом.

– Она… – Мама всхлипывает и умолкает.

Я никогда не видел ее такой. И я только теперь понимаю, что что-то случилось.

– Ее отвезли в больницу…

Любой человек может попасть в больницу, я тому наглядный пример.

Телефон снова начинает вибрировать. Новые сообщения. Или кто-то звонит.

Почему мама просто не скажет все, что хочет сказать?

Мне все равно, что делает Аврора.

Сообщения, звонки, электронные письма. Мой телефон сейчас взорвется.

Что, черт возьми, происходит?

– Врачи ничего не смогли сделать, Эдо. Она потеряла слишком много крови.

Слова падают на меня как камни.

Голова пустеет.

Я прошу маму повторить. Мне нужно, чтобы она повторила то, что только что сказала. Чтобы объяснила, потому что я ничего не понял.

– Завтра похороны, Эдо.

– Я не смогу пойти, – говорю я, как автомат, не видя ничего, кроме белой стены.

Я знаю, что мама хочет что-то сказать. Она из тех женщин, за которыми всегда остается последнее слово. Но она молчит. У нее закончились слова.

* * *

В церкви собралась почти вся школа. Наш класс, директор, учителя. Ученики и преподаватели из школы Бальди принесли инструменты, как для оркестра, какие бывают на торжественных похоронах.

В первом ряду сидит мужчина с копной растрепанных черных волос. Рядом с ним – женщина в костюме и строгом темном пальто. Родители Авроры.

Гроб стоит тут же, в нескольких метрах от них, возле алтаря.

Священник произносит речь.

Когда он заканчивает, остается только звук дыхания, кашель, всхлипывания, шелест одежды.

Потом начинают играть скрипки школы Бальди, и под своды церкви взвивается мелодия из «Орфея и Эвридики». Я ее знаю, потому Аврора играла ее с Сузанной на вечеринке у нас дома. Красивая, живая музыка. К скрипкам присоединяется весь оркестр Бальди: арфы, трубы, флейты, смычковые. А потом мелодия становится очень грустной, потому что Орфей спускается в Подземный мир, чтобы спасти Эвридику. Но у него ничего не получается. Эвридика мертва.Аврора мертва.

И когда я думаю о девушке, которая навсегда изменила мою жизнь, к глазам подступают слезы.

Сузанна встает и подносит к гробу сплетенный из цветов венок. К венку привязаны разноцветные бумажные ленточки. На них написаны слова, которые каждый из нас хотел бы сказать погибшей однокласснице.

Но кто из нас на самом деле знал Аврору Вольтерра?

Точно не родители. Они никогда ее не понимали. И не одноклассники, которые осознали, что

Возможно, было бы достаточно только тех двух слов, но я никогда их не произносил.

После похорон на Монументальном кладбище я держусь в стороне, игнорируя процессию учеников, которые подходят пожать руку скорбящим родителям.

– Я понимаю, что мы в ссоре, – говорит Винчи, вырастая рядом со мной, весь в черном.

– Думаешь, я страдаю? Ты так до сих пор и не понял, кто я такой? Я ничего не чувствую.

В ответ Винчи обнимает меня. Я прижимаю его к себе.

– Я не знаю, что значит страдать твоей болезнью или влюбиться в Аврору Вольтерра. – Винчи делает паузу и добавляет: – Но я с одиннадцати лет считаю тебя своим другом, я помню, как однажды воткнул тебе в руку ножницы и ты ничего не сказал. И пусть я не знаю, что значит быть таким, как ты, я знаю тебя. И я тебя люблю.

Я обнимаю Винчи еще крепче и улыбаюсь ему. Я скучал по нему.

– Но я должен извиниться перед тобой. Ты бросил меня ради Авроры, и я перестал соображать.

– Я не бросал тебя ради Авроры…

Винчи делает знак рукой, как будто говоря, что он и без моих слов прекрасно знает, что произошло.

– Мне казалось, что я один способен любить тебя и дружить с тобой. И я ненавидел Аврору. А теперь она мертва.

– Это не твоя вина, Винчи. Я один во всем виноват. Я оставил ее одну.

Она просила о помощи, но ее никто не услышал.Яне услышал ее.

– Я тоже оставила ее одну, – говорит Сузанна, подходя к нам и вытирая тыльной стороной ладони потекшую тушь. – Это я во всем виновата.

Мы стоим друг напротив друга и пытаемся найти виноватого.

Но это неважно.

Важно только то, что она мертва, и я не могу это принять.

37

– Боги дали ей ящик и сказали никогда не открывать его.

Передо мной сидит профессор Гецци и кивает головой, поправляя воротник рубашки. Женщина с мышиным лицом рядом с ним растянула морщинистые губы в подобии улыбки. Она на моем выпускном экзамене сторонний наблюдатель. Все, как положено.

Прошло две недели с тех пор, как я в последний раз видел Аврору.

Две недели с тех пор, как мое тело в последний раз что-то чувствовало.

Три письменных экзамена я уже сдал. Мы в конференц-зале больницы, рассчитанном на сотню человек и уж точно никогда не использовавшемся как место проведения выпускных экзаменов. Только для одного студента. Точнее, для двоих.

– Пандоре было любопытно, – продолжаю я. – Она пыталась удержаться, но потом все-таки открыла ящик. В нем не было ни сокровищ, ни драгоценностей. В нем были все несчастья этого мира. Обман, разочарование, насилие, болезнь, смерть и… боль.

Я слышу, как кто-то ерзает на стуле позади меня. Винчи, скорее всего. Он никогда не может усидеть на месте дольше десяти минут. Точно не отец. Он наверняка удрученно застыл, как статуя. Кроме этих двоих в зале никого нет. В больницу не могли впустить весь класс, хотя кое-кто и настаивал.

– Это один из первых мифов, в которых упоминается человечек и делается попытка объяснить, откуда в жизни людей столько страданий, – говорю я.

И приступаю к изложению остальной части моего выпускного сочинения на тему«Боль и эмоции в истории человечества».

Когда я написал письмо профессору Гецци, в котором сообщил, что хочу защищать эту тему, он думал несколько дней, прежде чем ответить.

Когда я сказал о ней родителям, мама очень удивилась, а отец посмотрел на меня так, как он, наверное, смотрит на судью, выносящего его клиенту обвинительный приговор, несмотря на блестящие и убедительные доводы защиты.

И никто из них не догадался, что на самом деле тема моего сочинения – я сам. Мне нужно говорить об этом, чтобы понять.

Я продолжаю защищать свою тему перед Гецци и сторонним наблюдателем, засыпая их именами, датами, литературными и музыкальными произведениями, созданными для того, чтобы передать человеческую боль. Я говорю о науке, о биологии, о пытках. И при каждом слове, которое я произношу, в моей голове возникает образ Авроры.

– Но какой в боли смысл? – спрашиваю я.

Гецци и женщина с мышиным лицом ошеломленно смотрят на меня.

– Да, какой? – повторяет Гецци, снова поправляя воротник рубашки.

Похоже, ему не очень приятно находиться в больнице и слушать рассуждения о боли. Мне становится смешно, я улыбаюсь и пожимаю плечами. Я задаю себе этот вопрос все последние месяцы. Почему человек должен чувствовать боль? Какой в этом смысл?

– Я не знаю, – признаюсь я. – Но в ящике Пандоры осталась надежда. Она одна не упорхнула вместе с остальными. Я не знаю, для чего нужна боль. Но я знаю, что в мире всегда должна оставаться надежда, пусть даже крошечная и очень далекая. По крайней мере, так говорит миф о Пандоре.

Комиссия в составе двух человек смотрит на меня так, будто я все понял, будто я хорошо защитил свою тему, хорошо сдал устный экзамен и заслужил хорошую оценку за выпускной экзамен. Но я ничего не понял.

Я не понял, чем была боль для Авроры. И теперь она больше не сможет мне ничего объяснить, потому что наши уроки закончились.

38

– Аврора прислала мне сообщение, – говорю я, сидя на кровати в белой больничной палате.

Винчи делает вид, что слушает меня, но по нему видно, что вчера вечером, сдав устный экзамен, он неплохо отметил это событие. А сейчас, несмотря на темные круги под глазами и замедленную реакцию, он, похоже, обыгрывает меня в «Марио Карт» на приставке.

– Сообщение?

Я пользуюсь тем, что он отвлекся, бросаю в него банановой кожурой и убегаю вперед. Потом нажимаю на педаль газа и пересекаю финишную черту.

– Я знаю, что она умерла, – говорю я. – Я имею в виду, она прислала мне сообщение до этого.

– И что… что она написала? – не очень уверенно спрашивает Винчи.

– Не знаю. Я удалил сообщение.

– Ты хочешь сказать, что ты удалил сообщение от девушки, в которую влюблен? Сообщение, которое она, возможно, отправила тебе за минуту до своей смерти?!

Я думаю об этом уже несколько недель.

Спрашиваю себя, что было бы, если бы прочитал то, что она написала.

Если бы я ответил ей, она бы не умерла?

Я мог все изменить?

Мы откладываем

О том, как она меня ударила. О том, как я упросил ее научить меня чувствовать. О наших тайных уроках.

Я рассказываю ему о снеге, о поцелуе. О нашей поездке в Нью-Йорк.

Я рассказываю ему, что чувствовал, когда мы занимались любовью.

Я рассказываю ему о том, как видел ее в последний раз в этой самой больничной палате.

Я рассказываю ему о порезах у нее на руках. Язнал. Я знал и не помог.

Винчи пытается меня утешить, но нет таких слов, от которых мне стало бы лучше, которые заставили бы меня забыть ее, которые могли бы вернуть ее.

– Я люблю Аврору Вольтерра, – признаюсь я.

Я всегда ее любил, хоть и не знал об этом.

Я любил ее с тех пор, как ее кулак коснулся моей челюсти.

С тех пор как она заставила меня прикоснуться ко всем самым колючим и щетинистым растениям и цветам в ботаническом саду.

С тех пор как мы вместе сделали татуировки.

С тех пор как я впервые почувствовал снег.

Винчи вскакивает с кресла.

– Так, хватит ныть. Нам нужно найти ее сообщение.

39

Июнь закончился.

Сегодня меня выписывают из больницы.

По этому случаю в палате собрались и отец, и мама. Доктор Верцилла с гордостью объявляет, что мои показатели наконец вернулись в норму и поэтому мне больше незачем оставаться в больнице.

Отец пытался протестовать. Будь его воля, он бы продержал меня взаперти до конца жизни. Но Верцилла объяснил ему, что мне и моей иммунной системе крайне важно вернуться к нормальной жизни.

Домой.

Странно возвращаться в свою комнату. С тех пор как я попал в больницу, здесь никто ни к чему не притрагивался. Только стопка школьных учебников теперь стоит между кроватью и столом. Я смотрю на книжный шкаф и вспоминаю, как дал Авроре деньги, после того как в Хеллоуин они с Сузанной сыграли на вечеринке моей матери. Столетия назад. В прошлой жизни.

Если я останусь здесь еще хоть на минуту, я задохнусь.

Поэтому я выхожу.

* * *

Винчи и Сузанна уже ждут меня.

– Наконец-то, – говорит Винчи, открывая дверь своей квартиры и затягивая меня внутрь.

Я вхожу в его комнату. Сузанна сидит, сняв туфли и забравшись с ногами на кровать.

Я у Винчи не первый раз, но он не звал меня к себе уже несколько месяцев, и за это время его комната стала похожа на комнату взрослого человека. Постеры с видеоиграми, когда-то покрывавшие все стены, исчезли, уступив место рисункам и фотографиям с лесами, заповедными уголками и известными городами.

Я здороваюсь с Сузанной кивком. Мне немного не по себе в ее присутствии, но, в конце концов, она тоже была подругой Авроры. И тоже чувствует себя виноватой.

– Ну, что, вы готовы? – спрашивает Сузанна.

Мы не готовы, но киваем. Сузанна достает из сумочки телефон, и я сразу узнаю телефон Авроры.

Я прекрасно знаю, что мы задумали, и знаю, что ее родители дали нам на это разрешение. Но у меня все равно такое ощущение, будто мы оскверняем ее могилу. Меня пробивает дрожь.

– Мы вмешиваемся в личную жизнь человека, которого больше нет, – говорит Сузанна, держа телефон в руке.

Я понимаю, что она тоже не совсем уверена в том, правильно ли мы поступаем. Хорошо, что Винчи берет дело в свои руки.

– Ошибаешься, – ворчит он, забирая у Сузанны смартфон. – Мы делаем это ради нее. Аврора же хотела, чтобы Эдо прочитал ее сообщение. Мы исполняем волю Авроры. Так что давай, говори ПИН-код, и я разблокирую его.

Сузанна называет дату рождения Авроры, и мы заходим в ее смартфон.

– Черт! – восклицает Винчи. – Ее телефон не привязан к аккаунту. Я не могу войти без пароля.

Он протягивает смартфон мне, я ввожу ее дату рождения, но ничего не получается. На меня находит приступ ненависти. Я начинаю смеяться очень нехорошим смехом. Черт бы побрал Аврору с ее манией нонконформизма! Если бы у нее, как и у всех остальных, был бы iPhone, я бы получил доступ к целой связке ключей, нашел бы нужный пароль, вошел в учетную запись и прочитал бы, наконец, это чертово сообщение.

Но нет, ей надо было пользоваться каким-то дурацким китайским телефоном. Я даже не знаю толком, на какие кнопки тут жать.

Сузанна видит, что я вот-вот сдамся, и подходит ближе.

– Не волнуйся, – тихо говорит она, – мы найдем какой-нибудь способ.

Теперь мы уже все втроем сидим на кровати Винчи с телефоном Авроры между нами.

Будем пробовать все возможные комбинации, пока у нас не закончатся идеи.

К счастью, я знаю адрес электронной почты, привязанный к ее аккаунту. Я сам его у нее попросил, чтобы втайне записать ее на прослушивание в Джульярдскую школу.

– Может быть, ее имя? – говорит Винчи.

Слишком банально, но мы все равно пробуем.

Пароль: Аврора.

Доступ запрещен.

– Нужно попробовать что-то, что было важно для нее, – предлагает Сузанна.

Винчи смотрит мне в глаза и набирает мое имя.

Эдоардо. Эдо. Эдоардо. Маркони. Эмаркони.

Доступ запрещен.

– Что-то, что было еще важней. Музыка. Может быть, скрипка.

Мы пробуем все на свете.

Музыка. Скрипка. Аврора. Музыка.

Доступ запрещен. Доступ запрещен. Доступ запрещен. Я не знаю, что еще придумать. Это Авроре приходили гениальные идеи.

– Мы не можем продолжать так до бесконечности: скоро система нас заблокирует…

– Стоп, – говорю я.

Забираю телефон и вспоминаю самую глупую вещь, которую мне когда-либо писала Аврора.

«Если много писать о мечтах, они не сбываются».

Giuliard

Я не сразу нажимаю «Enter», потому что знаю, что это правильный пароль. И меня это пугает. Мы так долго его подбирали, но, когда я введу его, я прочитаю последние слова Авроры и знаю, что отмотать время назад уже не смогу.

Винчи и Сузанна молча ждут.

Эдо, привет!

Я пишу сюда, потому что не могу перестать пялиться на пост с глупым Коко.

И не могу перестать плакать.

Я хотела сказать тебе одну важную вещь. Мне очень жаль, что все так получилось. Я не понимала тебя и вела себя как последняя дура. Но, знаешь,

Ну, в смысле, нагуглила не про тебя, а про твою болезнь. И много всего узнала.

У тебя и в самом деле редкое заболевание, но информации о нем хватает. Чего действительно не хватает, так это терапии. Но ты это и без меня знаешь.

Я долго искала и, кажется, кое-что нашла. Может, это все ерунда и он вовсе не доктор, а какой-нибудь сумасшедший шарлатан, но я ему написала. Это канадский врач, но он живет в Нью-Йорке (совпадение?). Я написала ему и все рассказала (спасибо, Google Translate!). Он хочет тебя увидеть. Он объяснил мне, что, возможно, твоя нервная система «пробуждается» или что-то в этом роде. Он рассказал о связи между иммунной системой и лимбической (на всякий случай, это часть мозга, которая отвечает за эмоции).

Я знаю, что тебе лучше не чувствовать боли, но я также знаю, что, если бы ты мог вернуться назад, ты бы снова сделал все так, как сделал.

Я оставлю тебе его контакты. Если ты не позвонишь ему, то ты точно жалкий позер, Маркони!

А теперь прощай. Мне пора туда, откуда не возвращаются.

Я решила нарушить свое обещание. Так будет правильно. Это у меня ничего не получилось, не у тебя.

Обнимаю тебя и надеюсь, что ты снова сможешь почувствовать меня, даже на таком расстоянии.

Аврора

40

Мое первое лето после школы подходит к концу.

Мы с Винчи садимся в автобус, который едет по залитой солнцем дорожке. Мы стоим, прижатые к стеклу.

С того дня прошло несколько недель.

Время от времени я захожу на ее страницу, чтобы посмотреть старые фотографии в этих ужасных бабушкиных нарядах, и мне кажется, что я чувствую ее запах.

Аврора не была моей первой девушкой.

Первый поцелуй был не с ней.

Первое свидание было не с ней.

И любовью я в первый раз занимался не с ней.

Но она была для меня чем-то больше, чем первая любовь.

Она была моей единственной любовью, потому что только благодаря ей я мог чувствовать.

Винчи вылетает из автобуса и мчится к самолету, потому что «на верхних полках вечно нет места, а я не потерплю, чтобы моя косметичка была далеко от меня». Я тащусь за ним, но меня отвлекает звук входящего электронного письма. Я читаю тему и чувствую, что внутри меня что-то умирает.

Тема: Admission Results[12]

Я успеваю прочитать письмо раньше, чем мой мозг дает команду удалить его. Письмо из секретариата Джульярдской школы. В нем сообщается, что Аврору Вольтерра приняли на класс скрипки.

Я отвечаю вежливо, но очень коротко. Говорить-то особенно нечего.

Аврора Вольтерра не сможет посещать вашу школу, потому что она умерла седьмого июня.

Best regards,

Эдоардо Маркони

Я нахожу в самолете Винчи и сажусь в соседнее кресло. Он уже с комфортом устроился и листает журнал, который всегда торчит в кармане сиденья напротив. На глянцевых страницах я замечаю фотографию парня на фоне Айерс-Рок. Одежда марки «Гастилия» и просто обворожительный взгляд.

– Слушай, расслабься уже немного, Эдди. Ты молодой, красивый, и ты живой. А главное, твой отец точно знает, где ты сейчас находишься, – добавляет Винчи, гримасничая. – Как зовут чувака, с которым у нас встреча?

– С которыму менявстреча, – уточняю я, одной рукой листая сенсорный дисплей в сиденье передо мной.

Я выбираю фильм в разделе «Семейные».

– Там все написано. А теперь не мешай мне, я хочу немного расслабиться.

В фильме рассказывается о маленьком мексиканском мальчике, но Коко зовут не его самого, а его прабабушку. Я улыбаюсь и нажимаю «Play».

Я не знаю, смогу ли снова что-то почувствовать. Возможно, я найду ответ в Нью-Йорке. А может, мне придется искать его всю жизнь.

Но когда я вспоминаю твою ужасную одежду, твои щипки, твой запах леса и старых фотографий, я знаю одно: я по-прежнему чувствую тебя, Аврора. И дальше буду чувствовать. Всегда.

Благодарности

Прежде всего спасибо читателям за то, что прочли все эти страницы и дошли до последней. Без вас этой истории бы не было. Я надеюсь, что Эдоардо и Аврора вызвали в вас хотя бы тысячную долю той любви, которой их люблю я.

Во-вторых, я хочу поблагодарить свою племянницу Элизу. Когда однажды на семейном обеде мне в очередной раз задали злополучный вопрос: «А чем ты все-таки занимаешься в жизни?», Элиза встала и сказала: «Она писательница». Знай, когда тебе понадобится кто-то, кто поверит в твою несбыточную мечту, я буду первой в очереди.

Огромное и нежное спасибо Фабио, который поддерживал (и выдерживал) меня и мой роман с того самого вечера, когда мы отдыхали на диване и я вдруг подскочила и бросилась записывать на листке бумаги идею рассказа о мальчике, который не чувствует боли, и о девочке, которая бьет его по лицу. Начиная с того момента все превратилось в одни сплошные мысленные взлеты и падения между верой в то, что я пишу самую прекрасную книгу на свете, и уверенностью в том, что я несу самую несусветную в мире чушь.

Я благодарю всю мою семью, которая сначала не верила в мой роман, а потом поверила в него больше меня. И когда я говорю «семья», я имею в виду и мою большую семью, в том числе замечательных друзей по приключениям и писательству. Давиде, Франческа М., Пьер и все мои однокурсники из школы «Bottega Finzioni», пожалуйста, знайте, что я обожаю вас и буду продолжать надоедать вам ВСЕМИ историями, которые придут мне в голову.

Кстати, о школе «Bottega Finzioni». Я хочу поблагодарить всех, кто так многому меня научил и объяснил, с какой стороны войти в совершенно особый мир литературы для детей и подростков. Прежде всего спасибо Луизе Маттиа, Жанне Кариоли, Марио Беллине, Стефано Бордильони, Кристиану Бриньоле, Саре Оливьери, Барбаре Сервидори и Мануэле Драгетти.

Особая благодарность Мануэле Сальви, моей первой преподавательнице по творческому письму. Когда весь остальной мир говорил мне: «Забудь об этом», она первая сказала: «Не сдавайся».

Огромное спасибо Манлио Кастанье, который всего на нескольких страницах и за семь минут презентации увидел, что моя идея заслуживает награды. Я благодарю профессора Армандо Фумагалли и всех организаторов конкурса «Milano Pitch». Некоторые события и вправду способны изменить твою жизнь.

Поскольку я не могу найти других синонимов, я скажуsuper

И под конец я хочу благодарить моего черного кота Шварцвальда (для друзей просто Шварци). Он не только стал известной веб-звездой в TikTok – он принимал активное участие в написании романа и принес мне небывалую удачу.

Сноски

1

Трэп – поджанр хип-хопа, тексты песен которого имеют мрачное и жестокое содержание.

2

#КонцертшколыБальди (итал.).

3

Тартина – итальянский открытый сэндвич.

4

Польпеттоне – итальянский мясной рулет.

5

Джульярдская школа – частная американская консерватория; диплом об ее окончании считается одним из самых престижных в мире искусств.

6

Антипаника – особая запорная система, при которой замок всегда открыт изнутри, что позволяет при возникновении экстренной ситуации выбежать из помещения, не тратя времени на отпирание двери.

7

Сплэттер – поджанр фильмов ужасов, в котором натуралистично изображается насилие.

8

Мурал – вид живописи на стенах домов и заборов, реже – стенах помещений.

9

Сант-Амброджо, или День святого Амвросия – это государственный праздник, ежегодно отмечаемый в Милане 7 декабря.

10

Кростата – итальянский пирог из песочного теста со сладкой начинкой.

11

Текст песни «Bando» итальянской исполнительницы ANNA.

12

Результаты вступительных экзаменов (англ.).