Я с тобой не дружу

Глава 1. Соня

Я с тобой не дружу

– Сонь, ну ты чего? – мама обнаруживает меня в уборной ресторана, где мы празднуем папин юбилей.

Я прячу в задний карман джинсов телефон, в который втыкала до ее появления, подпирая стенку. Она обводит взглядом распахнутые двери всех кабинок, они пусты, но я тут не по нужде, а просто прячусь. Я уже задыхаюсь от приторного запаха освежителя, распыляемого автоматически чуть ли не каждые пять минут. И мраморный рисунок плитки на полу изучен мной наизусть, но, находясь здесь, я по крайней мере не испытываю желания расколотить блюдо с нарезкой о кое-чью голову.

– Я сейчас, – бурчу в ответ, надеясь, что меня оставят в покое.

Увы.

– Сонь, что происходит? Ты торчишь тут почти весь вечер? Ты же любишь, как здесь готовят… Ты не в настроении? Так зачем портить его другим? И платье не надела, мешок какой-то. Хоть бы губы накрасила. Рэм принарядился, а ты…

– А я создана оттенять его великолепие, – психую я, включая воду, и демонстративно намыливаю руки, давая понять, что предмет разговора мне неприятен.

– Да что между вами стряслось? Вы же всегда были не разлей вода, – теряется мама. – А сейчас ты ему только грубишь…

– Я ему не грублю. Я с ним не разговариваю, – расставляю я точки над «и».

– Именно, он что-то говорит, а ты обращаешься с ним, как с пустым местом… – мама не отстает. Она пытается заглянуть мне в глаза, это становится последней каплей. Неужели непонятно, что есть вещи, которые я не буду ей рассказывать. Что не так с этими взрослыми?

– Потому что он и есть пустое место, ясно! – срываюсь я, остервенело вытирая руки бумажным полотенцем, которое намокнув расползается, как мой самоконтроль.

Швырнув мокрые ошметки в урну, я выхожу с громким хлопком дверью.

Обычно я не позволяю себе подобного поведения с родителями, но сегодня мама меня реально достала. Как будто мне все еще девять. Можно подумать, стоит взрослым выяснить, в чем проблема, все посмеются над несуразностью обиды, и как-нибудь все само собой разрешится.

Вот нихрена!

С тех пор, как вопрос можно было решить, подарив конфетку и замирившись на мизинцах, прошло десять лет.

Черт. На мизинцах.

Ловлю себя на том, что неосознанно тру мизинец там, где до сих пор живет крестообразный шрам. Уже едва видные, тонкие полоски. Такие же есть еще кое у кого. И он их больше не заслуживает.

Мы оба, и я, и Рэм, знаем в чем проблема.

Только эта двуличная скотина любит прикидываться паинькой, чтобы манипулировать мнением окружающих, а я говорю как есть. Или не разговариваю вообще, если говорить не о чем. А у нас с Рэмом тем для бесед не осталось. И в этом нет моей вины.

Не понимаю, что он делает.

С того самого момента, как я решила все порвать, чтобы не тянуть из себя жилы, его словно подменили.

Вон, даже на все наши семейные сборища зачастил. Ни одного приглашения не пропускает, хотя раньше его на аркане не затащить было. А сейчас стоит моим пригласить его родителей, то Рэм тут как тут.

Ненавижу его.

Не за то, что в нем обманулась. С кем не бывает, правда? Главное, что глаза на истину все-таки раскрылись.

А за то, что он мучает меня. Таскается на эти праздники, пару раз видела его тачку под окнами. Больше того, Рэм теперь снова ходит в студию, и я вынуждена видеть его чаще, чем это могло бы проходить для меня бесследно.

А вчера он заявился в студенческий театральный кружок, куда я записалась, впечатленная выступлениями одногруппников на Студвесне.

Я уже тысячу раз прокляла тот день, когда решила поступить в тот же универ, что и Рэм. Тогда мне казалось это превосходной идеей. А теперь я жду с нетерпением, когда он выпустится. Дни в календаре зачеркиваю. Еще полтора-два месяца где-то. Надо продержаться.

Вернувшись из уборной, я плюхаюсь на свое место напротив Рэма.

И мне тут же становится душно.

Желтые звериные глаза сразу берут меня в фокус.

Я этого не вижу. Я это чувствую.

Мне даже не надо для этого смотреть на Рэма.

Слишком хорошо мы друг друга знаем. Так я думала раньше, а теперь осознаю, что ошибалась.

Раздражают лица гостей, как ни в чем не бывало пьющих и закусывающих, их типа смешные шуточки, попытки сбить накал между мной и Рэмом. От этого вообще подташнивает. Было бы лучше, если бы все просто делали вид, что ничего не замечают. Может, так Рэм прекратил бы упиваться своей ролью благовоспитанного мальчика, которого обижает капризная малолетка.

В попытке притупить нарастающее бешенство, я отпиваю из стакана налитого мне белого сухого и кривлюсь. Кислятина. Я люблю все сладкое, искренне считая, что кислого и горького и так в жизни достаточно.

Ну не выплевывать же. Даже для меня это слишком.

Катая за щеками, вызывающий оскомину напиток, уговариваю себя проглотить, и он чуть не идет у меня носом, потому что отцу Рэма приходит в голову пообщаться со мной.

– София, слышал, ты решила поучиться вэб-дизайну.

О нет! Зачем вслух? Я не хочу, чтобы Рэм хоть что-то знал о моей жизни и моих планах. Его и так слишком много.

– Типа того, – бубню я, рассчитывая, что Валерий Александрович этим и удовлетворится.

Но сегодня не мой день. Собственно, это следовало понять, как только мне сказали, что Рэм присоединится к нашей теплой компании.

– Я волнуюсь, – отзывается мама, хотя разговаривали вообще не с ней. Взрослая бестактность – это что-то. – Там два месяца заочно, а потом два месяца очно. Надо в Москву ехать…

Скрежет ножа по фарфору, заставляет всех вздрогнуть.

– А зачем очно? – елейно спрашивает Рэм у… мамы, но его взгляд жжет мне щеку. – Как-то подозрительно. В чужой город ради курса, который можно пройти в сети…

Упырь!

Я вспыхиваю, но усилием воли заставляю себя не оглядываться на гада.

Забивая последний гвоздь в крышку моего гроба, подает голос папа:

– Я проверил, серьезный курс, даже трудоустройство предлагают. Нам, конечно, рано, но знания ведь лишними не бывают. К тому же…

О нет! Нет-нет-нет! Только не говори!

Я пинаю отца под столом, но он

– … Соня поедет не одна. Денис – хороший парень…

Фак. Фак. Фак.

Закатив глаза, я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы не заорать от этой беспардонности. А выдохнув, я натыкаюсь на взбешенный взгляд Рэма. Я избегала этого весь вечер, а сейчас вот вляпалась. Его светло карие глаза, реально почти желтые, загораются опасным блеском. Я вижу, как расширяются зрачки, меня бьет этой золотой молнией, но все. Баста. С меня хватит. У него больше нет права голоса. И его я слушать не стану!

Сдергиваю со спинки дивана, на котором сижу, свой тренч.

– Извините, мне пора… – я выбираюсь из-за стола не в силах больше вести себя воспитанно. Мне необходимо туда, где не так много CO2.

Сейчас меня задушнят советами.

И кое-кто тоже полезет.

Под растерянным взглядом мамы, на ходу напяливая тренч, я выбегаю из ресторана на улицу.

Стоя на крыльце я задираю голову, чтобы горящее лицо немного остыло.

В заднем кармане вибрирует мобильник, стоящий на беззвучке.

«Никуда ты не поедешь».

Глава 2. Рэм

Какого хрена?

Новости такие плохие, что жгут меня каленым железом.

Я терплю игнор, но у меня хотя бы есть возможность видеть, как Сонька, раздув щеки, пытается проглотить сухое вино, которое терпеть не может. А ведь я подставил ей фужер с полусладким, но из моих рук все – яд.

Колючка.

Вертлявая.

Каждый раз, когда я пытаюсь подстроить возможность поговорить, она все равно сбегает, одарив меня на прощанье презрительным взглядом. Трубки она не берет. Сообщения читает одно через десять и никогда не отвечает.

Для меня ее никогда нет дома, хотя по виноватым глазам Елены Алексеевны я вижу, что это ложь.

Я, блядь, караулю, когда Сонька вернется впотьмах домой в надежде перехватить ее у подъезда, но в последнее время охамевшая подруженька возвращается не одна. И теперь я знаю, как зовут урода, который позавчера клюнул ее в щеку и не получил за это от Соньки оплеуху.

Она зла. На меня. До сих пор бесится. Я это вижу. Может, у нее есть на это право…

Да не может, а точно есть.

Но ехать куда-то на два месяца с посторонним мудаком!

Щаз-з-з!

– А чего ты хотел? – усмехается Демон. – Ты просрал кучу времени. Когда нужно было вымаливать прощение, ты занимался мозгоебством, таскаясь к ней под окна и не пытаясь все исправить.

– Какой ты стал умный, – яд из меня так и плещет. – Давно ли? Кто проебал полгода?

– Я, – закуривает друг, тоже хочу, но больше не лезет, я за вечер пачку уже приговорил. Это запах, въевшийся в пальцы, теперь прочно ассоциируется у меня, с Соней. – И тебе стоило поучиться на моем примере. Видел же, как меня ломало. Но ты же у нас мозг. Довыделывался? Доинтриговался?

От злости сжимаю кулаки, на мизинце проступают тонкие полоски шрама.

– Инга тебя простила. Даже тебя, несмотря на то, что произошло. Неужели я сделал, что-то ужаснее? Я так не думаю. Какого хрена она упирается. Сонька, как ос наглоталась.

– Я вообще не понимаю, почему Инга простила. Честно, я бы не стал. А ты? Ты бы сам себя простил? – Диман выдыхает жирное кольцо дыма.

Он меня бесит, как бесит голодного человека сытый.

Скриплю зубами:

– Смотря за что…

– Видишь, ты облажался по нескольким направлениям.

– Она сказала, что я не только все разрушил. Я предал…

Демон ничего не говорит, только хлопает меня по плечу. И это совсем не успокаивает. Это типа как, смирись.

Не могу.

Посмотрев на то, что Инга и Демон смогли выгрести из своего ада, я решил, что у меня тоже есть шанс. [Историю Демона и Инги можно прочитать тут - https:// /ru/book/byvshii-szhigaya-dotla-b441666 ]

Но Соня не Инга.

У Сони со вторыми шансами всегда было туго. Дерзкая, резкая. У нее все черное или белое. Сопля еще. Забить бы. Зачем возиться? Она младше, неуживчивая. Полно удобных девиц кругом. Но я почти каждый день езжу на Красноармейскую.

Я маньяк, походу. Сталкер.

Как только я лишился Сони, все стало пресным, бесцветным.

Будь проклят тот Валентинов день, перекроивший все.

– Почему ты не догнал ее, когда она ушла из ресторана? – вспарывает мне мозг Демон.

Как ему объяснить почему?

Как объяснить, что, взбесившись, Сонька наворотит дел просто мне назло. Лишь бы наперекор. Она всегда бунтует на максималках. Ей девятнадцать, должна повзрослеть, а она как будто не перешагнула порог пятнадцатилетия.

Это бесит.

Но этот ее вайб как наркота. Сонька настоящая. У нее все взаправду и на всю катушку. Поэтому без нее я словно живу в заброшенном пыльном аквариуме у старьевщика, сквозь мутные стекла и увядшие водоросли которого, я вижу, как остальные живут нормальной жизнью, в то время как я свою влачу, забивая пьянками и вечеринками, лишь бы почувствовать хоть что-то. А ведь раньше хватало пары часов у качелей за домом Соньки, чтобы зарядиться, хапнуть драйва.

Блядь, даже сегодня эта ее фуфайка – протест.

Знает, что я считаю, что девочки должны выглядеть женственно. И это мне назло. Она ведь умеет выглядеть, как богиня. Что она прицепилась к этому своему носу. Нормальный нос.

Но сегодня было посрать и на фуфайку, и на бутсы на толстенной подошве. Я был до жопы счастлив просто сидеть рядом и видеть ее в нормальном освещении, а не в свете подъездного фонаря издали.

А потом «радостные», блядь, вести подъехали.

Я чуть вилку не погнул, а Сонька на меня даже не посмотрела.

Сука, нет! Ни хрена. Хороший парень Денис может пиздовать хоть в Москву, хоть на Камчатку. Один.

Мы с Сонькой повязаны. Навсегда.

И я ей об этом напомню.

Если она посчитала, что мое предупреждающее сообщение – фуфло, то очень зря.

Глава 3. Соня

– Ты слишком заморачиваешься, – фыркает Надя, глядя на то, как я придирчиво себя рассматриваю в зеркало под разными углами.

– Это не у тебя нос картошкой, – ворчу я, прикидывая достаточно ли я попыхтела над контурингом, или надо еще добавить хайлайтера. Сиять так сиять.

Господь дал мне, без ложной скромности, отличную фигуру и, видимо, для баланса простецкое невыразительное лицо. Ну, зато на нем можно нарисовать все,

Решив, что краше свой нос я уже не сделаю, берусь за кисточку и растушевываю границы помады. Пусть будет эффект нацелованных губ.

– Все у тебя в порядке с носом, – вздыхает уже притомившаяся Надя, которой, чтобы удачно выглядеть, достаточно накрасить светлые от природы ресницы. – И стрижка эта делает его изящнее.

Стрижка…

После того ужасного дня, разбившего мое сердце вдребезги на такие мелкие осколки, что и не соберешь, в пору отращивать новое сердце, я отрезала к чертям волосы, которые так восхищали Рэма, и перекрасила их.

Мне понравилось его перекошенное лицо, когда он впервые увидел меня с новой прической, хотя сама привыкала тяжело. Слишком долго я растила свою косищу. С того самого дня, как подслушала его разговор с другими мальчишками, что девушек с короткими волосами он не воспринимает.

Вот дура.

Могла давно бы постричься и не тратить столько времени на мытье и сушку головы.

– Пошли, кого ты собралась сражать на повал? Денис и так на все готов, а ты его морозишь. Уведут, если будешь продолжать играть в снежную королеву.

– Уведут, значит, не мое, – хмыкаю я, хочу прозвучать задорно, а получается горько.

Надя смотрит на меня удивленно. Она не знает. Никто не знает.

Это всегда было моим секретом. Им и останется.

Ни к чему еще кому-то знать о моем унижении.

Этого я и не могу простить. Не то, что отверг, а что поглумился.

Правда, занятая тем, чтобы осознать, что я всегда буду на последнем месте в жизни Рэма, я не сразу поняла, всю красоту задумки. А когда до меня дошло,что именноон сделал, и что все было продумано до мелочей. Вот тогда я и поставила жирный крест на нем, на нас, на том прошлом, которое нам было дорого.

Впрочем, возможно, оно было дорого только мне.

И этот крест, хоть и эфемерный, значительно весомей, чем тот, что мы оставили на руках друг друга много лет назад.

Порывшись в косметичке, достаю широкое кольцо, купленное мной сегодня в торговом центре, где я слонялась, сбежав из ресторана. Оно как раз подходит на мизинец и закрывает почти всю фалангу вместе с меткой рассыпавшейся в пыль дружбы.

– Вот теперь пошли, – поправляя кроп-топ, открывающий живот, соглашаюсь я.

В этот бар мы решили нагрянуть внезапно. Я успела только забежать домой, сменить верх и зацепить походную косметичку, но макияж всегда придает мне уверенности в себе, словно панцирь наращиваю. Так что я готова веселиться. Надо прогнать все мысли о Рэме, его чайных глазах с желтыми крапинками, его губах, которые меня никогда больше не поцелуют.

В последнее время мне все чаще это удается. Не думать о Рэме. И тогда становится не так больно.

Протащив за собой Надю сквозь толпу танцующих людей к столу, который для нас занял Денис, я швыряю сумку в угол поверх тренча. Гардеробная в мае уже не работает, но так даже удобнее, не надо потом стоять в очереди и свалить можно в любой момент.

Взгляд Дена греет.

Я ему нравлюсь. Даже не смотря на то, что он знает, как я выгляжу без косметики.

Просто нравлюсь и все. И сегодня этого для меня более чем достаточно.

Может, сегодня я позволю ему поцеловать меня не только в щечку.

Я же больше не берегу себя для…

Пошел он в жопу!

Пригубив из высокого стакана пива, я врываюсь на танцпол. Время отжигать. Время наплевать на все. Мне нужно хапнуть этой энергии толпы, задавить шумом колонок плачущую где-то внутри девочку Соню. Пусть басы раскачают меня…

И я вливаюсь в этот поток. Прямо сейчас я люблю всех людей, улыбаюсь им, охотно танцую спина к спине. Лишь бы не чувствовать себя такой одинокой, как всегда после встреч с Рэмом.

Я мощь, я на гребне волны, у меня все будет хорошо!

Я обязательно стану счастливой.

Объятья парня, который отжигает рядом со мной становятся крепче. Это не нравится Дену, и он, оттащив того за плечо, занимает его место. Рассмеявшись, я разворачиваюсь в кольце его рук и…

Я вижу предо мной его. Рэма.

Думала глюк, но за его спиной виднеется голова его приятеля. Горелова, кажется.

Гаснет звук.

Стробоскоп тухнет.

Я застываю столбом.

Я, но не Рэм.

Глава 4. Рэм

Одному оставаться было паршиво, я потащился за Демоном к нему домой.

Разумеется, там обнаружилась Инга, уже вернувшаяся со своей подработки. Диман бесится, что она работает в бюро, но у него теперь намного меньше прав возникать, поэтому он терпит.

Суровых контр между мной и Ингой уже нет, но напряженность осталась.

Меня раздражает такой типаж девиц, они кажутся мне наигранными со своими восторгами по поводу всего. Да, ок. С Воловецкой я просчитался, она реально по жизни такая, но она не все.

И я до сих пор не могу ей простить снисходительной фразы, которую она бросила, увидев у меня в телефоне фотку Сони.

– Не про тебя девчонка.

Как я закусился. До сих пор не отпускает. Вот мы и цапаемся с Ингой по любому поводу, но она вроде не науськивает Димана против меня. И терпит в доме. Недавно переехала, а уже хозяйничает.

Она готовит, Демон вокруг вьется, а я, как неприкаянный смотрю на них. Бесит.

– Ты чего такой кислый? – спрашивает Инга, когда Диман выходит поговорить с позвонившим отцом.

– Ничего. Тебя не касается.

– Пф, – фыркает она и забывает про мое присутствие, полностью отдавая все внимание курице, лежащей перед ней.

А меня вдруг надирает.

Она же девушка. Может, она подскажет? Мне больше спросить некого.

Девчонки в моем окружении всегда были только для одного.

Единственная, с кем я дружил…

В общем, Сонька мне точно ничего не скажет, кроме: «Да пошел ты!»

– Слушай, – мнусь я. – Ты как девушка можешь дать совет?

– Мугу, – отзывается она. – Тебе?

И с этими словами начинает сдирать кожу с тушки. Отчего у меня ощущение, что Инга представляет на ее месте меня?

Быстро, чтоб не передумать, я выкладываю ей, в чем соль.

И с каждым словом стыд во мне становится все более жгучим. Я даже не отрываю глаз от столешницы. Потому что

Пауза, повисшая после того, как я заканчиваю, говорит о многом.

Я поднимаю взгляд на Ингу.

У нее круглые глаза, приоткрытый рот, и она замерла с кухонными ножницами в руках.

– Всегда знала, что ты дебил, – наконец находит Воловецкая ободряющие, блядь, слова для меня. – Совет дать могу. Но не тебе, а ей. Послать тебя лесом и…

С хрустом отрезая гузку на курице, она показывает, чего еще я, по ее мнению, достоин.

– Не может быть все так плохо, – с вызовом бросаю я. – Ты же Демона простила…

– Это другое. А то ты не помнишь, кто все заварил. Ты же… сам наломал дров. Да тут даже это определение не подходит. Ты знал, что делал. Просто не ожидал, что топором тебе же по лбу и прилетит. Убогий.

Ясно. Воловецкая будет издеваться. Ну да. Она за словом в карман никогда не лезла. Помощи от нее я не дождусь.

Но Инга, посопев, все-таки находит в себе глубоко запрятанное милосердие.

– Скажи ей правду. Покажи, что ты испугался тогда.

– Я не испугался! – у меня вырывается почти крик.

– Да вы охерели, самцы, блин! – психует Инга, швыряя в раковину ножницы. – Ссыкло ты натуральное. Ты же боишься показать, что знаешь, что такое страх. Ой это все девчачье, – кривляется она. – Любовь-морковь-чувства! Где были твои яйца, когда лучшая подруга в тебя влюбилась? На что поспорим первая любовь? В таких козлов, как ты, влюбляются только по неопытности. Ну? Давай? Скажи, что не зассал!

Вскакиваю с места, барный стул, на котором я сидел, с грохотом падает.

Кулаки сами собой сжимаются.

– Да что ты вообще понимаешь? Я боялся сделать ей больно! – ору я. – Ты не в курсе всего!

– Это чего за хрень? – на кухню заглядывает напрягшийся Диман.

– Рэм рассказывает, как знатно бережет своих друзей от моральных травм. Почти успешно. Но нет. Мы же мачо. Мастер интриги. Навертел, теперь он один в курсе всего, но не знает, как выгрести.

Блядь, чернявая права. Я сделал только хуже. Я вообще не понимаю, зачем это сделал.

– Я тебе все сказала, – серые глаза Воловецкой холодные-прехолодные, но все же не настолько, как голубой ледяной океан в глазах Соньки. – Объяснись и вымаливай прощение. Может, она простит и позовет на свою свадьбу гостем.

Падает черная пелена.

Свадьбу? Сонька однажды может выйти замуж?

Это откровение вышибает из меня дух.

Кошмарный образ Софии Ждановой в свадебном платье накрепко заседает в мозгу.

Оглушенный своими мыслями, открытием, что лучше сдохну, чем позволю ей выйти за кого-то замуж, я пропускаю момент, когда Воловецкая выставляет нас проветриться.

Смутно помню, как на автопилоте, топаю за Диманом в ближайший бар.

Прихожу в себя, когда мне в руки всовывают кружку пива.

– Ты зря спросил Ингу, – Демон, черт побери, прав. – Тема предательства для нее болезненна. И ей плевать, чего ты на самом деле добивался.

– Она сказала, я трус, – снова завожусь я.

– Это с ее точки зрения. Я считаю, что ты заигрался. Трус поступил бы проще, и уж точно не пытался бы заставить ее разлюбить. Ты просто зашел слишком далеко. Не рассчитал. И теперь пожинаешь плоды.

– Я сломал, я и починю, – делаю глоток пива. Во рту горчит.

– Ну, – хмыкает Диман. – Можешь приступать.

– Что? – не вкуриваю я.

– Жданова рвет танцпол за твоей спиной. В обнимку с каким-то хмырем.

– Что, блядь? – подрываюсь я.

Реально. Пипец, меня накрывает от одного только взгляда на это непотребство.

Только со мной Сонька так отжигала. Только я имею право трогать ее.

Меня как магнитом тащит туда к ней.

Сейчас моя родная Соня невыносимо чужая, незнакомая, манящая, раздающая свою бешеную энергию всем вокруг. Лампочки сейчас перегорят.

Впиваюсь взглядом в длинные ресницы, лежащие на щеках, в длинную шею с родинками у яремной впадинки. Сонька откидывает голову на плечо уроду, лапающему обнажившийся живот, и открывает глаза.

И все.

Мы на дне самой глубокой пещеры.

Или все еще падаем туда.

Сука, в Марианский желоб проваливаемся.

И летим, прикованные друг к другу этими взглядами.

Вижу, как Соня напрягается, каменеет. Вот-вот смоется. Но я не отпущу.

Выбрасываю руку вперед и дергаю Соню на себя. Обхватываю впечатавшееся в меня тело, такое соблазнительное, желанное, совершенное. Лучше не бывает. Другого не нужно.

И меня клинит от того, что я чувствую, как наши сердца бьются, рвутся навстречу друг к другу. Штырит от того, какая она горячая, гибкая, сильная. Умираю от того, как она пахнет.

Я хуевый романтик, потому что запахов и стука сердце мне мало.

Меня заводит с пол-оборота только от прикосновения к ней. Кровь закипает в жилах.

А Соня…

Соня отталкивает меня.

Глава 5. Рэм

Вздернув подбородок, дерзко смотрит в глаза. Голубые озера из кипящих снова превращаются в ледяные, в них вызов и одновременно знак «Стоп».

Засунув руки в задние карманы джинсов, она медленно отступает назад на три шага. Нагло. Покачивая бедрами. Почти пританцовывая. А у меня ладони горят, как ошпаренные, оттого что я только что держал в руках запретный плод.

Мать твою! Когда она стала такая… такая… взрослая?

Еще зимой почувствовал, что я могу на нее влететь. Но она же моя подруга!

Откуда у нее эта грудь? Эта талия? Эти ресницы?

Когда, блядь, я это проморгал? Последние месяцы это было вопросом каждого дня. Какого хера она больше не милая Соня, к которой я привык?

Нет, она всегда была красивая. Я знаю.

Но раньше так не вышибало!

Это моя Сонька, которую отпускали на дискотеку или на вечеринку только со мной! А теперь она таскается по барушникам с каким-то недоделком и от нее пахнет пивом! Слабо, но пахнет! Она его терпеть не может, за каким хреном она его пила?

У нее и помада как будто не вся.

Губы припухшие, краска на них почти смазана. Блядь, она с этим ебанатом сосалась, что ли?

И меня так подрывает, что я рычу:

– «Спокойно ночи» уже кончились, какого хрена ты забыла тут ночью? – двигаю на нее, но Сонька просто показывает мне оттопыренный средний палец:

– Тебя не спросила, – усмехается она, заправляя за ухо

– Зря не спросила, – как меня бесит эта ее ухмылочка.

Снова хочу зацепить занозу за плечо, но недоумок позади нее наконец очухивается и заступает мне дорогу.

– Ты охамел? – неуверенно наезжает он. Сто пудов, это тот самый хороший парень Дениска. Гора мускулов, накаченных в тренажерке, но драться не умеет. Он же хороший…

Мамин пирожочек.

Сладкая бабулина булочка.

– А ты очнулся, да? – толкаю его. – Защитничек, да? С тебя штаны снимут, а ты, блядь, моргать будешь? Я ее с тобой не оставлю.

– Ты кто такой? – натурально начинает наглеть сопляк.

Небось Сонькин ровесник. Над верхней губой жалкие усишки девственника.

– Я тебе популярно объясню, кто я такой! – зверею уже я, видя, что Сонька виснет у него на руке.

Нашла кого жалеть!

Уже разминаю плечи, готовясь кое из кого сделать отбивную. Никогда не понимал Демона, который снимал стресс ломая челюсти, а вот теперь, кажется, вкуриваю.

– Рэм, какого хрена? – встает между мной и будущим куском мяса Соня. – Тебе джорданы жмут? В пиво официантка плюнула?

К нам подлетает какая-то смутно знакомая девица, но в склоку не лезет. Не то что Дениска. Умная. Стоит в стороне, хлопает глазами. Молча. Прям нобелевку дал бы.

– Где твои вещи? – спрашиваю Соню, потому что нехрен ей здесь делать.

– Тебя не касается! – складывает руки на груди. – Ты чего пристал?

Что ж, так даже удобнее. Я хватаю Соньку в охапку и забрасываю на плечо. Блин, а так и не скажешь, что костлявая. Кругом коленки и локти, которыми она старается меня достать, дрыгаясь изо всех сил. Но Сонька и раньше не могла со мной сладить, а уж теперь, когда моему терпению пришел конец, вырваться у нее точно не получится.

К нам двигает какой-то амбал, походу охрана, но его тормозит Горелов, что-то ему втюхивая. Спасибо, брат.

– Ну? Где ее вещи? – обращаюсь я к девчонке, которая походу была с Соней и ее собачонкой, по ошибке называемой мужиком.

Девица нервно сглатывает, но глазами стреляет на ближний столик.

В два шага оказываюсь рядом, сгребаю барахло.

Сонька не иначе контуженная. Со злости она кусает меня за шею, да только эффект это вызывает совсем не тот, на который она рассчитывает. Пах будто лавой заливает. Кровь шумит в ушах. Хочется стиснуть, придавить, впечатать в себя.

Отвешиваю Соне смачный шлепок по заднице. Всю душу вкладываю.

Шокированная подруженька замирает.

Да, порка хорошая вещь. Давно ей не помешала бы.

– Ты… ты… – заклинивает Софию Ильиничну.

– Я покажу тебе, к чему приводят такие укусы, Сонь, – ласково обещаю я. – С большим удовольствием покажу.

Сонька не сразу находится с ответом. Я чувствую, как ее сердечко колотится.

Довыпендривалась, зараза. И чует это.

Пока Соня охреневает, я выношу я наружу.

Главное, не останавливаться.

Потому что если я остановлюсь, то натворю лишнего.

Пиздец. Тачка осталась у Горелова во дворе.

Придется мне посмотреть в глаза своей проблеме раньше, чем она окажется в безопасности от меня.

Глава 6. Соня

Сволочь.

Наглая желтоглазая сволочь.

Раньше я этого не замечала, потому что никогда не была от него по другую сторону черты, зато теперь вижу, какой Рэм на самом деле.

Он всегда все портит. И сейчас опять.

Откуда этот придурок взялся? Его прям распирает от собственной крутости… Бицухой играет, черная кожа натягивается на мощных плечах. Некоторым «Растишку» больше не давать.

На мозги плохо влияет.

С какого перепугу Рэм решил, что может мной командовать?

Русских слов он не понимает, и я все показываю ему жестом.

Но мы же царь!

О…. Кажется, кто-то решает поиграть в старшего брата? Или даже друга?

Три ха-ха.

Складываю руки на груди, демонстрируя, что никуда я не пойду.

Но мне резко становится не до смеха, когда в живот больно впиваются заклепки на плече его косухи.

Какой позор! Вниз головой, через плечо, как пещерную женщину… Урод.

Я извиваюсь, но эта скотина сильнее меня. Рэм неумолимо тащит меня куда-то, как мешок с картошкой, несмотря на все мое сопротивление. Когда я втыкаю ему локоть в спину, он лишь нагло по-хозяйски придерживает меня за задницу!

По которой он меня отшлепал!

Как только до меня доходит, что это не глюк, и Рэм позволил себе такое, секундная слабость, вызванная его близостью, его запахом, улетучивается, и я перехожу в режим берсерка.

– Отпусти меня! – отмираю, когда под задравшийся топ проникает холодный уличный воздух. – Никогда не прощу! Ты что творишь?

Терминатором себя возомнил? Молча прет как танк.

Внезапно Рэм останавливается и оглядывается.

Порыв ветра набрасывает на меня удавку из его парфюма и запаха сигарет с вишневой ноткой, которая въелась в куртку Рэма. Пижон.

– Что? Список доступных действий закончился? А ну поставь меня! – требую я, бесясь, что вынуждена нарушить бойкот и разговаривать с этим умом скорбным. Я несколько месяцев успешно его игнорила, ждала пока ему надоест надо мной измываться и мозолить мне глаза. Сколько я из-за него рыдала, всю подушку насквозь проревела. Особенно погано было на Восьмое марта, когда мне прислали от него цветы.

Гад. Какой же он гад.

– Пусти, сволочь!

Неожиданно Рэм слушается и ставит меня на ноги. Неужели проняло?

Черта-с два. Его ничто не пробивает.

Вместо того, чтобы отпустить, он кладет обжигающе горячую руку мне шею и опять на мгновение отбирает мой пульс. Черт-черт-черт. Держать лицо! Не таять, не растекаться! Нечего тешить самолюбие подлеца.

За минуту, которую я трачу на то, чтобы взять себя в руки, Рэм накидывает на меня мой тренч и притягивает к себе.

– Соня, хорош! – рявкает он, и я вижу, как играют желваки на скулах.

Чего он бесится? Это я жертва бесправия и грубой силы. Что ему не так? Не нравится, что я больше не заглядываю преданно в глаза?

Почти скрипит зубами. Брови чуть ли не сходятся над свирепым взглядом.

Желание разгладить напряженную складку у рта такое острое, болезненное, что почти невозможно терпеть.

Больше всего меня сейчас ранит, что глубоко внутри я упиваюсь этим проявлением внимания. Все отравляет только понимание, что причина не в чувствах, а в его задетой самцовости, желании самоутвердиться.

Невыносимо вот так стоять под светом фонаря у пустой проезжей части, когда он почти обнимает меня. Держит крепко,

Только все.

Мы больше не Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Мы Рики-тики-тави и змей. И змеиная натура не у меня.

И это больно.

Мне так больно, что я чуть не позволяю слезе скатиться по щеке.

Разозлившись, я со всей дури пинаю Рэма в надкостницу. Благо бутсы у меня тяжелые. Зашипев, он на секунду выпускает меня из хватки, и этого хватает, чтобы вывернуться из-под руки и рвануть в подворотню, оставляя свою сумку у него.

Пофиг. Телефон в заднем кармане. Такси вызову.

Ему же нравится таскаться к нам, так что принесет. Не переломится.

Забежав за угол, я прислоняюсь спиной к кирпичной кладке и тихарюсь, потому что рык: «Соня!» возвещает о начале погони.

Он дурак, что ли? Серьезно думает, что я вернусь?

Надо отсюда уходить. Фу, воняет тухлятиной и еще чем-то знакомым. Мерзким, сладковатым. Травяным…

– Дрон, ты глянь, какие у нас гости, – из темноты справа доносится до меня глумливый обдолбанный голос, подтверждая запоздалые подозрения.

– Ребят, вы сами по себе, я сама по себе, – дернувшись, хочу сдать назад. – Мне проблем не надо.

Но какой-то торчок оказывается ко мне ближе, чем мне кажется.

На секунду, когда он делает затяжку, в темноте вспыхивает огонек папиросы и высвечивает контуры его рожи.

– Никаких проблем. Составишь компанию и все…

Глава 7. Соня

Парень не выглядит бомжом, наверное, вышли с дружком из бара дунуть, но компанию составлять мне им совершенно не хочется.

И мне очень не нравится, как он косится на распахнутые полы моего тренча.

То ли пристать хочет, то ли грабануть.

Если тиснут телефон, будет задница.

– Так, счастливо оставаться, я вас не видела, вы меня тоже… – пячусь я, мне еще не страшно, но уже не по себе.

– Да ладно, чего ты? – выступает из-за плеча первого, видимо, Дрон. – С нами весело.

Блин, этот уже говорит с наездом. Его чудо-трава не берет, что ли?

– Да у меня есть, с кем повеселиться, – продолжаю отступать. Еще пару шагов, и можно будет рвануть.

За углом слышится «Соня!» уже отчетливее.

Твою ж налево. Надо поторапливаться.

Делаю еще шаг назад, но как назло наступаю на горлышко валяющейся бутылки и подворачиваю ногу. Фак, потеряв равновесие с размаху падаю на пятую точку. Ладно хоть не на бутылку, не хватает распороть себе что-нибудь. Вряд ли тут проводят санитарную обработку.

Но мне и без бутылки падение не по вкусу. От боли вырывается то, за что мне мама голову бы оторвала:

– Бля!

Топот ног, и над головой раздается:

– Соня!

Уже про себя я констатирую: «Пиздец котенку». Про себя, потому что Рэм тоже за матершину меня будет песочить.

Не успеваю я и вякнуть, как меня поднимают на ноги и, сунув мне в руки сумку, задвигают за широкую спину. В первый раз за вечер ничего не имею против.

– Проблемы? – рычит Рэм. – С девчонками воюем? Может, со мной интереснее будет?

Кажется, Рэм не совсем правильно расценил мой падение, но кто ж мне слово даст вставить. Когда я дергаю его за косуху, чтобы привлечь внимание, мне достается только:

– С тобой потом поговорим.

Козел.

– Никаких проблем, – опять тянет тот первый. – Красуля сама шлепнулась, правда?

Ну вот все, можно же мирно уйти, но нет. Рэм нарывается. Он делает шаг вперед и встает напротив парня, широко расставив ноги.

– Сама? – с угрозой спрашивает Рэм.

– Рэм… – снова делаю попытку достучаться, но куда там. Он сегодня не в адеквате.

Огонек выброшенного вторым парнем бычка падает под ноги Рэму.

Все, блин. Дуэль назначена. Где долбанный Горелов? Двое на одного. Я не считаюсь ни при каком раскладе. А вдруг у них нож?

Охваченная отчаянием, я не нахожу ничего лучше, как ущипнуть Рэма за задницу.

Нестандартный ход срабатывает, все-таки парни берегут тылы.

Рэм резко оборачивается на меня с ошалевшими глазами.

– Я подвернула ногу, – пищу я, как можно жалобнее. – Отвези меня домой.

Походу, я чего-то замкнула ему, потому что он смотрит на меня и нечего не говорит. Его даже мое требование не возмущает.

Отмерев, он бросает злой взгляд на парней, но те не особо рвутся общаться, а кому-то хочется подраться, а тут такая засада. Девчонка ноет, не давая получить люлей. Я в курсе, что Рэм дерется как зверь. Денису пришлось бы туго, а вот про этих двоих я ничего не знаю, и знать не хочу.

– Мне больно, Рэм, – гундя, я тяну его за рукав. И почти не вру.

Нога не болит, а вот попе досталось.

Психанув, Рэм берет меня за руку и утаскивает из этой подворотни, где ему не удалось почесать кулаки.

– Ты понимаешь, что творишь вообще? – сразу начинает орать он.

Собственно, как и ожидалось. Но чего я не ожидаю, так это того, что Рэм возьмет меня на руки. И не как в прошлый раз, а по-человечески.

– Нога у нее болит! Скажи спасибо, что легко отделалась. Ты соображаешь, что ты вляпалась из-за своей дурной башки!

Несет и орет.

– Да если б не ты, я бы не вляпалась! – не выдерживаю я. – Нечего было меня из бара уволакивать! Мало того все удовольствие испортил, так еще и опозорил. Как я теперь туда ходить буду?

Озверевший Рэм, который в норме своей обычно двигается вальяжно, почти несется.

– Ходить? Ходить? – заклинивает желтоглазую сволочугу. – Да хрен тебе на воротник, Соня! Ты без меня больше шагу не ступишь!

Он сгружает меня у ворот, возле которых курит Горелов.

– Привет, Жданова, – скалится идиот.

Мое искреннее мнение о нем. Оно сложилось давно и до сих пор неизменно.

Диман достает брелок, нажимает на нем что-то, и ворота начинают открываться. Я дергаюсь, чтобы слезть, но Рэм держит меня крепко:

– Не зли меня, Соня.

Он вносит меня внутрь и отпускает только для того, чтобы открыть тачку. Распахнув дверь переднего пассажирского сидения, командует:

– Быстро села!

– Да разбежалась! – опять завожусь я, разом вспомнив, что никаких прав на меня у этого упыря теперь нет. Весь свой авторитет он втоптал в грязь. – На такси поеду, еще не хватает с тобой рядом сидеть!

У Рэма каменеет лицо. Я хорошо вижу в свете фонарей, как сжимаются его губы.

Наклонившись

– А я настучу твоим родителям, что нашел тебя в подворотне, где курят травку. Посмотрим, как резко ограничится твоя свобода!

– Ты не посмеешь! – шиплю я.

– Увидим. Теперь, Соня, тебе придется меня слушаться.

– Они тебе не поверят!

– Ты сомневаешься в моих талантах? Баста, Сонь. Теперь ты в моих руках.

Глава 8. Рэм

Феерически дерьмовый день.

Даже на Валентинов день так паршиво не было.

Тогда я понял, что так, как раньше, у нас с Соней больше никогда не будет, и это раздирало меня. Чувство потери было острым, и с каждым днем оно впивалось все сильнее. В особенности от осознания, что я все сделал своими руками. Правда, я до сих не знаю, как поступить было бы правильно.

А сегодня я понял, что так, как раньше, меня уже не устраивает. Мне мало.

Но, блядь, по-другому нельзя.

Я должен вернуть дружбу Соньки.

А она превратилась в бомбу с испорченным часовым механизмом. Рванет, и от меня ни хера не останется. Мы друзья. Так всегда было, и так всегда будет.

Я задушу все лишнее, что лезет из меня. Договорюсь с мозгами, с членом.

Остаются только инстинкты, которым я сегодня поддался, и к чему это привело?

Раньше Сонька на меня действовала хорошо. Я ленивый, мне все впадлу. Из тех, кому проще решить вопрос болтологией, чем что-то делать. Да я, сука, в драку без нужды не полезу, потому что могу испачкаться, за что меня постоянно троллит Демон.

А теперь я на держусь на честном слове и на одном крыле.

Хочу постучаться башкой об руль, чтобы мозги встали на место, хотя вряд ли это поможет, потому что София Жданова сидит рядом и опять со мной не разговаривает.

Пиздец, я же хотел по-хорошему попробовать, но Сонька отсекает все.

И теперь у нас есть то, что есть.

Хуй знает, как я буду выруливать. Только что я показал себя мегамудаком.

И она ведь поверила, что я могу настучать. Блядь, это прям больно. Я бы никогда такого не сделал, но она поверила. Кем же она меня считает?

Как теперь выводить ее на разговор?

Как взять себя в руки, когда вся она – сплошная провокация?

Втыкает палец в рану и ковыряет, обливая презрительным взглядом.

Как вообще парни с таким справляются, когда подруга детства отращивает грудь, ходит по барам и цепляет парней, которые провожают ее дома?

Меня мутить начинает от одной мысли, что она сегодня с кем-то целовалась. Губы распухшие, помада смазана так, что тянет впиться в наглый рот и сожрать всю краску до конца.

Но это же Сонька! Она пахнет чем-то родным, тем, без чего нормальной жизни как бы нет. А посмотришь… Чужая. Волосы отрезала.

Это был удар. Я тащился от ее волос. Даже косички научился заплетать, чтобы лишний раз потрогать.

А теперь я не могу оторвать взгляда от длинной шеи, беззащитного горла, представляя, как это будет, если Соня сядет сверху и запрокинет голову.

Блядь.

Давлю на тормоза, съезжаю на обочину и паркуюсь.

– Что? Все? – шипит Соня. – Отсюда мне пешком?

Зыркаю на нее.

Прямо сейчас я ее почти ненавижу, потому что мне приходит в голову убийственная мысль. А если она уже так на ком-то сидела? Могла за эти четыре месяца успеть? Раньше была нетронутой. Это точно. Я приглядывал. Как она в универ поступила, гонял от нее особо резвых, доходчиво объясняя, что она не девочка для развлечений.

Но, блядь, Соня…

– Перекур. Ты меня раздраконила, мне надо успокоиться.

– Тебе успокоиться? – заводится Соня.

Черт. Выхожу из машины, шарахнув дверью. Закуриваю, облокотившись на капот.

Глотаю сладковатый дымок и пытаюсь успокоиться.

Я чуть не спросил ее в лоб.

А если б она мне ответила?

Слышу хлопок дверцы и дергаюсь, а ну как заноза попрется через парк? Но нет. Какой-то инстинкт самосохранения у Сони все-таки есть. Она подходит ко мне и встает напротив, засунув руки в задние карманы джинсов и распахивая тем самым долбанный тренч.

Пиздец, даже в темноте вижу очертания фигуры.

И я сегодня ее трогал. Держал в руках. Ни хрена там не осталось от подруги детства. Это мокрая мечта. Запретная и недоступная.

Покачавшись на пятках, она резко наклоняется к моему лицу:

– Успокоился?

Я еле успеваю отвести в сторону руку с сигаретой.

Она вообще понимает, на что нарывается? Я с трудом сдерживаюсь и то, только потому, что не понимаю, чего мне больше хочется: выпороть, поцеловать или придушить.

Я бы ее придушил… Двигаясь в ней.

Блядь, зараза!

Ответить ей что-нибудь не могу, ибо Соня выкидывает финт из тех, на которые она горазда.

Наклонившись еще больше, она обхватывает губами сигарету и затягивается. Почти касается губами моих пальцев, и мир для меня выключают.

Твою мать! У меня встал.

Хорошо, что этого не видно.

А Сонька кашляет, как любой некурящий человек, и выдает:

– Херня это. Не успокаивает.

И уходит обратно в тачку, а смотрю на свою руку с зажатой между пальцами сигаретой и понимаю, что мне придется туго. Дружба будет адская.

Выдохнув, я выбрасываю бычок и сажусь за руль.

Мы едем в молчании. Сонька демонстративно отворачивается от меня, типа она что-то там в темноте за окном разглядывает, а я не доверяю себе.

Когда мы останавливаемся у ее подъезда, Соня выстреливает из машины, но я ее догоняю.

– Не надо меня провожать, – рубит она. – У нас консьерж, ты же знаешь.

– Стой, – хватаю за шкирку, потому что, если возьму за руку, шаткий самоконтроль полетит в бездну, а мы должны дружить. – Неужели ты думаешь, что сегодняшнее сойдет тебе с рук?

– Не много ли ты на себя берешь? – шкворчит она.

– В самый раз. Теперь от меня не на шаг. Сейчас ты пойдешь спать, а завтра с утра я за тобой заеду и расскажу тебе новые правила, по которым ты будешь жить. И ты будешь делать все, что я скажу. Ясно, Сонь?

Психанув, она отталкивает меня и скрывается за дверью, а я возвращаюсь в машину и все-таки с удовольствием бьюсь несколько раз об руль, пару раз нажав на клаксон.

Твою мать, что мне делать?

Глава 9. Соня

В лифте смотрю на свое отражение.

«Будешь делать все, что я скажу», – передразниваю Рэма. Бесчувственная скотина.

Зло стираю рукой так тщательно наложенную мной помаду.

У меня все кипит. Время детское, какого лешего он привез меня домой? Десять часов только.

Громыхаю дверью в квартиру и нога за ногу стаскиваю бутсы.

Щелкает выключатель, и в прихожей резко загорается свет.

Мама.

– Соня? Ты рано. Все хорошо? – уточняет она, затягивая пояс халата.

Ну вот по лицу моему видно, что нет. Зачем спрашивать?

– Отлично просто, – бурчу я, проходя мимо нее в свою комнату.

– Сонь, от тебя сигареты пахнет. Ты, что, куришь? – мама идет следом за мной, менторские нотки нервируют.

Пока она не видит, закатываю глаза.

– Нет. Это сигареты Рэма такие вонючие.

Надежда, что маме этой информации будет достаточно, сдыхает в муках.

– Рэма? Вы помирились? Видишь, как хорошо…

– Нет, мам, – не выдерживаю я. – Не помирились и не собираемся. Вопрос закрыт. Ясно?

– Ты можешь объяснить, что у вас случилось? Наверняка, какая-то глупость… Уверена, что ты просто что-то неправильно поняла…

Ну вот, что я говорила. Разве могут у нас быть серьезные проблемы? Ну конечно же нет! Просто я тупая идиотка, которая что-то не так поняла.

– Я не хочу об этом говорить. У меня есть такое право? – швыряю сумку под стол. – Или это допрос?

– Не веди себя, как ребенок! Все можно решить…

– Мам, уж не думаешь ли ты, что ты можешь решить то, с чем мы сами не разобрались? – психую я. – И да. Прикинь. Я не веду себя как ребенок, я как бы выросла. А вот ты по-прежнему так ко мне относишься. Может, стоит уже считать меня взрослой? Ну, если ты требуешь от меня взрослого поведения?

– Соня, – мама теряется.

– Вот и поговорили, – подытоживаю я.

Демонстративно падаю лицом вниз на постель прямо в тренче.

– Ну как знаешь, – обижается мама, но оставляет меня в покое.

Со злости колочу подушку, распихивая мягкие игрушки. Одна особенно меня бесит, ума не приложу, почему я до сих пор ее не убрала.

Медведя подарил Рэм.

На Восьмое марта, когда мне было четырнадцать. Я уже была достаточно взрослая для таких подарков, но, получив его, я тут же вообразила себе черт знает что. А уж из-за того, что Рэм поцеловал меня в щечку, я порхала весь день до самого вечера, пока не увидела, как он в кафешке дарит другой девчонке часики и тискает ее за задницу, мерзко пожирая ее губы.

И тогда я поняла, что надеяться мне не на что.

Было больно, но я смирилась.

Довольствовалась только дружбой, заставила себя смотреть на вереницу подружек, кочующих между задним сиденьем его тачки и его спальней.

О! Их было много. И я успешно научилась делать вид, что мне плевать. Изредка только проходилась по какой-нибудь его бывшей парой ласковых. Правда, больно было все равно. Это не только безответная первая любовь, это еще и понимание, что с тобой что-то не так. Не важно, как хорошо я выглядела, какой длины на мне юбка, меня просто не замечали. Не рассматривали в качестве объекта интереса.

Несколько раз я порывалась оборвать все общение, но не смогла. Мне не хватало Рэма. Без него все было черно-белым, будто проходило в режиме ожидания. Слишком многое с Рэмом связано – привычки, воспоминания.

И я просто стала ждать, когда моя влюбленность сама умрет. Не может же быть так, чтобы человек страдал все время? Мне скоро двадцать, и половину своей жизни я влюблена в Рэма. Когда-то это должно закончиться.

Я научилась с этим жить, но вдруг что-то изменилось.

Этой зимой.

Сначала просто на уровне взглядов, прикосновений. Рэм смотрел на мои губы, его рука задерживалась у меня на талии дольше положенного, он чаще звонил, пропали с горизонта его подружки.

Я гнала от себя эти ощущения, потому что понимала, что скорее всего я обманываюсь так же, как в четырнадцать лет.

А потом случился этот поцелуй.

В канун нового года Рэм как обычно завалился к нам поздравить с Наступающим перед тем, как ехать отмечать с приятелями. Я пошла его провожать, и как-то так вышло, что вместо поцелуя в щеку получилось нечто совсем иное.

Мое сердце чуть не разорвалось, когда его губы накрыли мои. Голова закружилась, перчатки, зажатые в кулаке, выпали. Я тянулась к нему на цыпочках лишь бы продлить этот момент.

А потом Рэм сделал то, что сделал.

Ненавижу.

Глава 10. Соня

Насколько сладким, пьянящим был поцелуй, настолько кошмарным все стало после него.

До сих пор вспоминая то время, хочется кричать.

На себя.

И вообще.

Я знала, какой Рэм, но ошибочно полагала, что между нами есть особенная связь, и он не поступит со мной так…

Больно. Все еще больно.

Тот поцелуй меня окрылил, мир показался наполненным волшебством, и я, перебирая в памяти каждое мгновение предновогоднего вечера, не сразу поняла, что что-то не так.

Спохватилась третьего января, что Рэм не звонит и не пишет.

С замиранием сердца написала сама и получила скупое сообщение, что они с друзьями закатились на горнолыжку, связь плохая, звонков не жди, они пробудут там дней десять.

И снова ни слуху, ни духу.

Я пыталась прекратить думать о Рэме, перестать изводить себя, убеждала себя, что это ничего не значит, но сделать вид, что ничего не произошло, не получалось. Ни притвориться, что поцелуя не было, ни закрыть глаза на то, что друг отдалился, не выходило.

За те десять дней я отощала на восемь килограмм.

Не могла ни есть, ни спать. Сессию сдавала на автомате.

Когда и после старого нового года, вернувшись в город, Рэм не объявился, мне стало совсем худо, но в универе на мой робкий вопрос, все ли в порядке, припертый к стенке, он ответил, что все нормуль, просто он замотался. Типа у Горелова какие-то траблы, нужно было поддержать друга.

Даже в кино позвал. С ним и с Даном.

И весь вечер с чего-то бесился. Такого паршивого похода в кинотеатр у меня не было давно. Я пыталась как-то разрядить обстановку, но напрасно. Рэм мрачнел с каждой минутой, постоянно уходил курить, отмалчивался…

И я уже решила,

Разве я что-то сделала не так?

Разве я вешалась на него? Хоть словом намекнула на что-то?

Разве не было бы честнее с его стороны, как-то объяснить, что происходит?

Я готова была разреветься.

Видя, что Рэм не в духе, Дан вызвался меня проводить и нарвался на такой ор, что я прифигела. И руки от нее убери, и рядом не стой, и он сам меня проводит.

Робкая надежда вновь подняла голову.

Может, ревнует?

В общем, сама дура.

То, что произошло возле подъезда, когда мы добрались до моего дома, должно было мне дать понять, что зря надеюсь, но я не захотела верить.

Доведя меня до двери, Рэм внезапно обнял меня крепко-крепко и попросил прощения. Не стал уточнять за что. Я, идиотка, подумала, что за испорченный вечер. И простила.

Дважды идиотка.

Надо было еще тогда послать его лесом. Никакого прощения Рэм не достоин.

Но самая задница началась, когда он стал вести себя, как собака на сене. То не звонит и не пишет, то зовет гулять. Я соглашаюсь, а Рэм приезжает бука-букой и молчит, только глазами сверлит. Потом пропадает на несколько дней.

Через месяц у меня сдали нервы.

Понимая, что так продолжаться больше не может, я решила поговорить с Рэмом. И о своих чувствах, и о том, что он делает мне больно. Или друзья, и все как прежде, или он целует меня, но это совсем другая история. Что-то одно.

И лучшего дня для того, чтобы рассказать другу о том, что я в него влюблена, чем День Святого Валентина, я, конечно, придумать не смогла.

Позвала Рэма увидеться в нашей любимой кафешке.

Сказала, что для меня это очень важно, и, если он мне друг, то должен прийти.

Рэм пообещал. Да к черту!

Он поклялся, что придет!

Я прождала его два с половиной часа. Попытки связаться с ним провалились. Телефон его был выключен. Дан сказал, что он понятия не имеет, где Рэм.

Уже накрутив себя, что с придурком что-то случилось, я поперлась к нему домой.

Дверь мне открывает он сам.

Топлесс и со свежим засосом на шее. От Рэма тащит алкоголем.

Наверное, мои глаза меня обманывают. Этого просто не может быть.

Он не в гипсе, не с пробитой головой… Не вижу ни единой причины, по которой Рэм мог не прийти.

– Мы же договорились встретиться… – я еле ворочаю языком, потому что это удар. Очевидно, что он не собирается никуда.

Пряча глаза, Рэм бухтит, что забыл про нашу встречу.

Забыл?

Не верю своим ушам!

Как он мог забыть, сегодня же разговаривали…

Лучшая, да что уж там, единственная подруга просит тебя встретиться, говорит, что для нее это жизненноважно, а ты забыл?

И тут нарисовывается причина Рэмовской забывчивости.

– Ты скоро? – с этими словами за его спиной возникает ногастая и сисястая фифа которая, заметив меня, обнимает Рэма за талию, кладет подбородок ему на плечо и смотрит на меня со снисходительной жалостью.

У меня плывет перед глазами.

Это, что, новая пассия? Меня опять задвинули на второй план ради траха с новой телочкой? Он мог хотя бы намекнуть, что День Святого Валентина у него занят, и тогда я бы даже не собиралась ему ничего рассказывать.

Но будто мало моего унижения.

Позади этой парочки показывается еще одна девица.

– Рэм… – мяукающим голосом зовет она, и ежу понятно, что не чай пить приглашает.

То есть вот как.

Мной пренебрегли, оставив ждать в кафе, даже не ради очередных отношенек, а просто ради групповушки? Ради одноразового траха?

Молча разворачиваюсь и сбегаю вниз по лестнице. Ждать лифта точно не смогу.

– Соня… – летит мне в след. – Прости…

Ну уж нет.

Второй раз на эти грабли я не наступлю.

Остается всего ничего, как-то склеить разбитое первой любовью сердце.

Глава 11. Рэм

Голова трещит от мыслей, как сделать из Горгоны обратно Соню Жданову.

Вернувшись домой, долго пялюсь на пиво в дверце холодильника, но подозреваю, что никакого удовольствия не получу. Повертев банку, ставлю назад.

– С ума сойти. Еще петухи не запели, а ты дома, – противно тянет самое мерзкое создание в доме.

– Риток, не нервируй меня, и без тебя тошно, – я перевожу взгляд на сестру, и глаза у меня вылезают из орбит. Кажется, кто-то давно по жопе не получал. – Это что за нахрен?

– Во-первых, я не Риток, – шипит малявка. – А во-вторых, чего тебе не нравится, упырь?

– Ты как со мной разговариваешь? – прищуриваюсь я, давая понять, что Ритка зря нарывается. – А ну пошла умылась!

Размалевалась, как хрен знает кто!

Не, так-то, может, и нормально накрасилась, но ей будто не только-только восемнадцать, а на пару лет больше. Сонька вот норм выглядит, а эта сопля какого хрена акварелью занялась?

– Да разбежалась! – фыркает Рита. – Мама сказала, что красиво. И все мальчики к ногам упадут!

– Какие нах… нахрен мальчики? – у меня аж давление подскакивает. – Какие еще мальчики? Ты опять на Дана вешаться будешь?

Судя по тому, как Ритка покрывается красными пятнами, я прав.

Складываю руки на груди.

– Я тебе что сказал? Не вертеться возле Каримова. Хватит себя на посмешище выставлять. Похоже, мне стоит предупредить Дана.

– Не смей вмешиваться! Придурок, это не твое дело! Я взрослая! С кем хочу, с тем и встречаюсь! – раздувает ноздри сестра.

– Не смеши меня. На кой черт ты ему сперлась? – поднимаю бровь. – Вокруг него полно девок, с чего ему на тебя зариться!

– Ма-а-ам! – уносится жаловаться на меня Ритка.

Пиздец, еще одна головная боль.

Надо все-таки перетереть с Каримовым. Он в своем уме и мою сестру не тронет. Но писюха задрала провоцировать его своими микроюбками и выкрутасами а-ля «Шерон Стоун».

Своих проблем хоть жопой жуй, и Ритка не угомонится никак.

– Рэм, – укоризненный голос мамы, появившейся в дверях кухни, призван меня пристыдить. – Зачем ты говоришь ей гадости?

– Я ей не гадости говорю, а правду, – огрызаюсь я. – А ты ей потакаешь. Видела, как она размалевалась?

– Нормальный макияж. Сейчас все так красятся. Ей восемнадцать, а не десять.

– Это не повод бегать за Каримовым, – не соглашаюсь я.

– Ты

– Я? – вылупляюсь на маму. – Я бы и рад ее сплавить! Вот к тридцати и найдем ей мужа, а пока нечего… Что смешного?

– Она без тебя справится, – мама откровенно угарает, а я не могу понять причин ее веселья. Она, что, не в курсе, чем думают парни? – Просто оставь сестру в покое.

Мама уходит утешать соплежуйку, но я не проникаюсь ее философией. До Ритки я не достучусь, зато до Дана точно. Он ее за три квартала обходить будет.

Мысли сами собой возвращаются к Соне, иметь дело с которой еще сложнее, чем с сестрой. У мелкой право голоса только де-юре. Де-факто будет, как я скажу. А вот Соня…

Никаких рычагов воздействия на нее у меня нет.

Этот сраный шантаж – единственная зацепка, да и то хлипкая.

Я должен выжать все из этого, хотя пока оно играет против меня.

Блядь, как я так вляпался-то?

Достаю телефон.

«Во сколько первая пара?»

Прочитала и не отвечает. Ну вашу ж Машу!

«Молчание тебя не спасет».

«9:45».

Что мне подсказывает, что она врет. Лезу на сайт. Ну точно. Ей к восьми утра.

Значит приеду за ней в семь тридцать, но делиться с Соней этим не собираюсь. Мы слишком давно знакомы, чтобы я мог надеяться, что она не свинтит раньше времени, если ее предупредить.

Вспоминаю, каким взглядом Соня меня одарила на прощанье.

Ненавидит.

Сомнений нет.

Но это не повод шарахаться с удодами, ездить с ними в Москву и вообще не дает ей никакого права с ними целоваться! Мне нельзя, и им нехрен!

В глубине души, где-то очень глубоко, я догадываюсь, что моя позиция эгоистична, но это мелочи. С собой я как-нибудь договорюсь. Лишь бы не сорваться, как тогда в декабре.

Она была такая яркая, счастливая, ее глаза так горели предвкушением праздника, она хохотала абсолютно над всем, и у меня сорвало крышу.

Мне нет оправдания за тот поцелуй, и я попытался все спасти, но сделал только хуже. И наступил пиздец.

Вначале я думал, что проблема рассосется сама собой. Сонька остынет, простит. Все станет как прежде. А вот болт. И неделя за неделей я погружался на дно.

Любые попытки наладить контакт обрубались. Это же Соня. Она из тех, кто долго терпит, но стоит переступить грань, и тебя просто вычеркивают. У нее все по максимуму. Я перешагнул какую-то красную линию, и меня выпнули из ее жизни.

Я налажал. Готов был терпеть упреки и издевки, но меня отправили в игнор.

Это оказалось невыносимым.

А сегодня… эта ее выходка с сигаретой… Я больной недоумок. Это же Соня! Как можно ее хотеть? Подруга детства! Даже думать о том, как это вколачиваться в нее, – святотатство. Мечтать о том, как довести ее до страстных стонов, – кощунство.

Я был уверен, что переборю, но ни хуя.

Все становится только хуже.

Долбанный Валентинов день оказался самой большой ошибкой, которую я мог допустить.

Глава 12. Рэм

Еще раз посравшись с сестрой, я вытуриваю ее из ванной, в которой она тупо трындит по телефону с какой-то своей подружкой.

– А я такая пройду мимо, а ты следи, посмотрел он или нет… – доносится до меня уже из ее комнаты.

Просто рука-лицо.

Нужно отобрать у малахольной и телефон, и все юбки. Там все равно ткани даже на задницу еле-еле хватает. У нее завтра курсы подготовительные к поступлению. Надо смотаться посмотреть, перед кем Ритка там гарцует.

Взрослая она! Встречаться собралась с парнями!

А сама спит с плюшевым енотом и выковыривает горошек из оливье.

Это трэш, конечно, иметь малолетнюю сестру. Вчера подслушал, как они по телефону с еще одной такой же одаренной ГАДАЛИ ПО КНИГЕ! Выбрали любовную жуть и загадывали номер страницы и строчки. Вот где беда с головой.

Уверен, Сонька такой херней не занимается.

У нее есть мозги.

И я точно знаю, что она их непременно применит, чтобы от меня избавиться, но я ей такой возможности не предоставлю.

Хрен тебе, София Жданова, а не поездка с хмырем. Шиш, а не жизнь без меня.

Мы поклялись, что будем друзьями навек.

Да, я замарался. Идиотский спектакль, который я устроил на четырнадцатое февраля, это была говенная идея.

Я-то думал, что Сонька просто поймет, что я не самый хороший для нее вариант, но блядь… Собственно, я добился, чего хотел. Соня поняла.

Но я не ожидал, что, сделав выводы, она решит, что я не подхожу ей настолько, что мне нет больше места рядом.

Может, Соня и права, но мы в ответе за тех, кого приручили.

Всегда считал, что эта фраза – просто красивое оправдание для манипуляций, но сейчас она кажется мне отличным аргументом.

Где-то что-то как-то я прохлопал, и Соня меня приручила, и теперь ей придется это расхлебывать, хочет она или нет.

Я найду подход, без мыла влезу обратно в свой комфортный мирок, где в любой момент я мог позвонить ей, увидеть ее, обнять.

Остается только понять, как сделать так, чтобы меня не сжигало это чертово желание большего. Потому что я хочу всего. И невинных прогулок по набережной с дурными приколами, и запустить руки ей в трусики, и ржать над комедиями вместе, и чтобы она сама прижималась ко мне, когда я ее целую.

А нужно определиться.

Да, блядь! Определяться не с чем. Спасти то, что было, вот, главная задача, если это еще возможно.

А если нет, то нужно построить все заново.

Только на следующий же день все летит к чертям. Все мои решения подвергаются жестокому испытанию.

Подкатив к дому Ждановых даже раньше, чем планировал, я звоню в домофон.

– Да? – сиплый сонный голос Соньки запускает в моем воображении развратные диафильмы.

– Это я.

– Черт, – ругается она, но впускает в подъезд.

Походу, я ее разбудил. Это даже хорошо. Со сна Сонька обычно рассеянная и незлая. Надо попробовать ей внедрить мысль, что нам надо жить дружно.

Дверь квартиры не заперта, я привычно захожу в прихожую и стаскиваю нога за ногу кроссы. Поднимаю глаза и все мысли про дружбу вылетают у меня из головы.

Прислонившись к шкафу, босая Сонька спит стоя.

Не в силах оторвать взгляда, я прослеживаю снизу до верху бесконечные стройные ноги и нервно сглатываю, застряв

Дав себе мысленную затрещину, все же заставляю себя продолжить осмотр. Розовое лицо с отпечатком подушки на щеке, торчащие в разные стороны волосы, длинная шея и пара мурашек, выщелкнувшихся над скрещенных под грудью руками.

– Сонь, ты охренела? Я тебе, что, евнух? – засовываю руки в карманы джинсов, чтобы не палиться. Блядь, мне же не пятнадцать, чтобы морнинг глори нельзя было контролировать, но сейчас подруга – чистый секс. Намного горячее телочек в развратном нижнем белье.

Сонька неохотно поднимает светлые ресницы и кривится:

– Ой ладно, можно подумать, ты не видел женщин менее одетых, – она разворачивается и, потягиваясь, идет на кухню. – И вообще ты меня разбудил. Какие претензии? Не нравится? Где дверь ты знаешь.

Из-под задравшейся майки выглядывает круглая попка. В стрингах.

Да пиздец как не нравится. Я тащусь за ней как привязанный.

На кухне Соня, явно еще не до конца проснувшаяся, сначала с минуту просто стоит, запустив руки в волосы и мучительно что-то соображая, а потом, доводя меня до инсульта, наклоняется, чтобы достать что-то из нижнего ящика.

Открывшееся мне зрелище не только ослепляет, но и заставляет закипеть.

– Соня, – мой угрожающий рык почти проигнорирован, если не брать в расчет показанный мне оттопыренный средний палец, при этом зараза даже не оборачивается.

Блядь, я же хотел по-хорошему!

Глава 13. Соня

Под самое утро отца вызвали в клинику.

Черт, знает что.

Я понимаю: видимо, острая необходимость. Но они уверены, что невыспавшийся нейрохирург – хорошая идея?

Папа в принципе не умеет собираться тихо и не умеет сам включать чайник. По крайней мере, мама так думает. А я думаю, что это папина хитрая технология, чтобы мама вокруг него вертелась. Как ребенок, ей-богу.

Я вот не верю, что мужик в сорок шесть лет с высшим образованием не справится с жареными яйцами… Но с мамой у него почему-то прокатывает.

После того, как он отчаливает на работу, а мама идет досыпать, я остаюсь перед дилеммой: пойти опять в кровать и проспать все к чертовой матери, или не ложиться…

Как назло, мне ко второй паре.

По расписанию стоит первая, но препода угнали на какую-то конференцию, так что разбудили меня ни уму, ни сердцу.

Еще и Рэм припрется.

Кстати. Что это вчера такое было? Что за закидоны бабуинские? Челентано на минималках, блин! Как будто ревнует!

Послонявшись по квартире, я все-таки не выдерживаю и достаю тетрадку в клеточку. Попадается философия. Открываю с обратной стороны и старательно заполняю цифрами.

Через десять минут смотрю на итог: «Обижен».

Шта?

Перегадываю заново. «Уважает».

Это что за фигня! Так не пойдет!

Я раз шесть еще раз повторяю, пока не добиваюсь приемлемого ответа: «Скрывает свою симпатию».

Так-то!

Козел.

Перегадывать – это, конечно, читерство, но еще не хватает, чтобы Философия подкладывала мне такую свинью как противный результат. Хватит мне долбанного ницшеанства.

Только в глазах уже рябит от столбиков цифр. Я еще немного полежу, прям пять минуточек, и пойду мыть челку…

Звонок домофона врывается в мозг мерзким заунывным пиликаньем.

Лежа хлопаю глазами в потолок, а сердце почему-то колотится, будто я опаздываю. Проверяю мобильник – шесть пятнадцать. Отец, что ли, вернулся? Блин, мама уже ушла в лабораторию. Соскребаюсь с постели… Ну вот есть же у него ключи, почему никогда не пользуется…

Но оказывается, что это не папа.

Чертов Рэм.

И как только встал в такую рань. Его пушкой не поднимешь раньше десяти. И потом еще торчит в ванной по сорок минут. Ритка жаловалась, что это пипец какой-то. Что ему надо, а? Ах, да... Новые правила какие-то. Ну-ну. Облезет, криво обрастет и снова облезет.

Приперся спозаранку, еще и орет.

– Сонь, ты охренела? Я тебе, что, евнух?

Закатываю глаза. Какие мы ранимые. В купальнике я его вроде не пугала прежде. Что за вопли?

Я вообще в длинной футболке. Не, было время, когда я мечтала понравиться Рэму, и я как одержимая закупалась женственными вещичками. Даже как-то подсунула другу каталог с вопросом, что ему как мужчине нравится. И по дурости после этого купила комплектик, в который он тыкнул.

Две ночи промучилась.

Шелковая сорочка во сне перекручивается, швы натирают бока, бретели впиваются… Ну нет, если на выход я еще готова страдать в неудобном, но красивом, то спать я хочу как человек.

– Ой ладно, можно подумать, ты не видел женщин менее одетых, – бухчу я, то же мне нашелся «облико морале». – И вообще ты меня разбудил. Какие претензии? Не нравится? Где дверь ты знаешь.

Шлепаю на кухню.

Отец ночью, помнится, спрашивал, где сахар, потрясая пустой сахарницей.

И где у нас сахар? Я кофе без него не могу. А без кофе я не могу ничего.

Еще и Рэм раздражающе пыхтит за спиной. Все бесит, но пока как-то вяло. Вот сейчас засыплю кофе…

– А что ты делаешь, Соня? – вкрадчиво спрашивает Рэм.

– Сахар ищу. И я, и Ден пьем сладкий кофе… – соплю я, двигая банки и упаковки. Одна соль в доме, блин. Соль и пшенка.

– А какого хрена Ден пьет кофе у тебя? – продолжает несанкционированный допрос бывший друг.

– Он меня в универ возит, вот и пьет… Ай!

Обжигающий шлепок по заднице прерывает мои раскопки.

– Ты с дуба рухнул? – с зажатой в руке мукой вынырнув из шкафчика, воплю я. Попа прям горит!

– Я? – набычившийся Рэм, делает шаг ко мне, зажимая у гарнитура. – Я? Ты, Соня, видимо, не очень понимаешь, что Дениска тебя больше никуда возить не будет!

– Иди в жопу, Рэм! – свирепею я. – Захочу и будет! Тебя спрашивать никто не собирается!

– Не нарывайся, Сонь!

А желваки так и играют на скулах. Ноздри раздуты. Только что зубами не скрипит.

– А то что?

– А то! – нависает он надо мной, и глаза у него дурные.

Будет он мне еще указывать! Разозлившись, я хлопаю по пачке с мукой, из нее вырывает белое облако и оседает на лице Рэма и его черной футболке.

Он растерянно хлопает покрытыми мукой ресницами, растеряв всю воинственность, а я начинаю ржать. Впрочем, Рэм быстро приходит в себя, и я даю деру, да только куда мне против его длинных ног…

Уже в прихожей он настигает меня и, зажав у шкафа, рычит мне на ухо:

А я все хихикаю не могу остановиться.

– Отпусти меня, снежный человек, – всхлипываю я.

Это же бальзам на мое сердце! Чистюля Рэм угвазданный мукой!

– А ты не лучше, – шипит он и тащит меня в ванную.

– Ты что творишь? – напрягаюсь я.

Я упираюсь изо всех сил, но Рэм из качалки не вылазит, и я просто еду за ним по ламинату на пятках, несмотря на все сопротивление

– Собираюсь отмыть одну стерву!

Глава 14. Рэм

– Сам ты стерва! Я – ангел, а ты – придурок!

И она еще упирается!

Как будто первый день знакомы. Она, что, серьезно сейчас думает меня так остановить?

Локтем включаю свет в ванной и втаскиваю туда Соньку.

То ли она еще не проснулась все-таки, то ли не верит, что хана пришла, но сопротивление мне оказывается не очень серьезное.

А ведь я учил. Учил, как отбиваться от Денисок.

Надо будет потом закрепить.

А то все эти елозенья больше похожи на заигрывания.

– Ты! Отвали! – извивается Соня, прижатая мной животом к раковине, не догадываясь, что лучше бы ей сейчас вообще не шевелиться. Каждое ее провокационное движение отзывается во мне совсем однозначно.

Меня нездорово плющит от ощущения гибкой силы ее нежного тела под свободной футболкой. Ее ведь ничего не стоит задрать. Ничего не стоит сдвинуть кружевную полосочку, очень ненадежно закрывающую… Блядь, да достаточно одного вжика молнии и пары секунд, и можно начать подчинять Соню.

Но нельзя.

Где-то на заднем плане сознания верещит сигналка, что Жданова может быть еще девочкой, а еще, что моя цель вовсе не натянуть подругу на каменный стояк и не выбить из нее сладкие мягкие стоны. Например, как те, какие она издает, когда разминаешь ей пальцы ног.

От воспоминания об этих непристойных звуках я получаю оглушающий удар. Кровь проносится по венам обжигающей волной, как цунами, накрывая с головой так, что слышно только стук собственного черного сердца. Член впивается в ширинку, и я со зла на последних волевых дергаю рычажок смесителя, открывая воду.

Она холодная. Зашибись. То, что нужно.

Но Соньке, теплолюбивой змее, не нравится.

Стоит мне набрать горсть воды и плеснуть ей в лицо, она верещит:

– Пусти, идиот!

И дрыгается, елозя круглой попкой у меня в паху и сводя меня с ума.

Не чует, что ли, что сейчас наступит локальный конец света?

– Ты не имеешь право!

– Ошибаешься, Соня! У меня есть все права. И ты будешь слушаться…

Да, Сонечка. Будем дружить. Гоню из воображения картины того, что я готов сделать с заразой, если она опять доверчиво подсунет свои ножки с жалобой: «Туфли адские».

Ничего, уж как-нибудь. Лишь бы была на глазах и под боком.

А с желанием Соню ласково придушить, толкаясь в нее совсем неласково, я справлюсь.

– Упырь! – ругается Жданова, пытаясь укусить меня за ладонь, которой я ее умываю.

Это уже второй раз за два дня.

Сначала шея, теперь рука.

Блядь, это что? Она реально не понимает, что так делать нельзя!

Или она привыкла парней кусать?

И ждала на утренний кофе Дениску с голой задницей?

Резко разворачиваю Соню к себе, чтобы доступно ей объяснить, что нехер, но мир, испытывая меня на прочность, подкладывает жирную свинью.

Сонька хватает ртом воздух, а я не могу не представлять, как это – смять нежные губы своими, впиться с нежное горло, оставляя засос. Ворот футболки, да и не только он, намокает, выставляя дразнящие соски.

Крышесносный вид.

Влажный сон мальчика-подростка.

По моей личной шкале – сто из ста.

Даже сквозь ткань тонкая талия опаляет мне ладони запретным «нельзя».

Это Соня. Нельзя. Табу.

Ну почему эта заноза не может быть, как раньше? Хотя бы как в пятнадцать, когда я строго ей выговаривал, что парням только одно и надо, и нужно держаться от них подальше.

Тогда Соня меня слушала.

Не танцевала в объятьях ушлепков, не поила их кофе, и я не знал, какое белье она предпочитает.

Эти мысли молниями бьют в не очень хорошо работающий мозг.

И почти помогают прийти в себя, но только я по-прежнему не могу отвести взгляда от вздымающейся груди.

Усилием воли отрываюсь от заманчивых мягкий полушарий, облепленных мокрой тканью и смотрю в злющее лицо Сони. А она набирает воздуха в легких, чтобы обложить меня в своей манере, да только перед этим дьяволица слизывает с губ капли воды.

– Сонь, – рычу я. – Сонь, замри. И ничего не говори.

– Да ты оборзе…

Я обрываю ее:

– Иначе я натворю то, за что потом простить себя не смогу. Пожалуйста, – выдавливаю я, уткнувшись в ее лоб своим и стараясь усмирить хотя бы дыхание.

Если она сейчас сама не спасет ситуацию, быть беде.

Я хладнокровная скотина, но где-то, блядь, что-то сломалось, и теперь Соня влегкую сдирает с меня ошметки самообладания любым словом, любым жестом…

Непонимание во взгляде Сони сменяется неопределимым мной чувством, когда она, не послушав меня, повторяет попытку вырваться из моих рук.

Но сам я выпустить ее не могу. На грани инстинктов и обостренного желания я лишь усиливаю хватку, притискиваю Соню ближе к себе, вдавливаю в себя.

Ее глаза расширяются, как у героини аниме.

Кажется, мой стояк перестает быть секретом. И это болезненно.

Я в курсе, что это нормальная реакция на девчонку, которую ночами представляешь под собой, а ее ноги на своих плечах.

Но, блядь, это не должна быть Соня!

И это мой проигрыш. И она теперь о нем знает.

– Да ты похотливая скотина, Рэм! – выплевывает она, голос ее звенит презрением и еще чем-то. – Тебе похер кого, лишь бы завалить? Все равно, в кого засунуть свой поганый жалкий стручок? С утра так чешется, что и я сойду?

Мои пальцы сильнее впиваются в Соню.

Она имеет право на злость, а я не имею право тыкать в нее членом, но, твою мать, «поганый жалкий стручок»?

– Много ты понимаешь, – шиплю я ей практически в губы, борясь с желанием прикусить ей язычок. – Откуда тебе знать, как чешется?

– Да уж знаю, – язвительно отвечает она.

И спустя секунду до меня доходит смысл ее слов.

Что, блядь?

Глава 15. Соня

Идиот!

С ним невозможно разговаривать!

Похотливое животное!

Пялит, кого ни попадя,

Недостойна я его величества! Самодовольная обезьяна! Удод пучехвостый!

Ну и валил бы к своим соскам.

Никто ему ничего давно не предлагает. Я все с первого раза поняла. Мне хватило тех двух коров, чтоб понять, что я Рэма не заинтересую. Мы из разных видов.

Все-таки моя стратегия была правильной. Игнорировать Рэма, не разговаривать с ним, не встречаться, не иметь с ним никаких дел.

Стоило только пересечься, и он тут же делает больно!

С его точки зрения, мне неоткуда узнать про секс? Никому я не нужна, никто не позарится?

– Да уж знаю, – выпаливаю я чистую ложь, но Рэм-то не в курсе.

Три. Два. Один.

– Чего-о-о? – орет потерпевший.

Какое это удовольствие – стереть снисходительное выражение с его рожи. Жаль только, что раздутые ноздри и побелевшие даже под тонким слоем муки скулы не портят идеально-красивого лица.

– Того-о-о! – передразниваю я.

– Бл… Пи… Ты чего несешь? – Рэм трясет меня как грушу.

– А что такого? – хлопаю ресницами.

– Я убью пидора!

Хочу отпихнуть психа, но, походу, некоторых клинит. И чем сильнее вцепляется в меня Рэм, тем больше из меня лезет начинки, и это не повидло. Дерьмо кипит не только у него.

– С чего бы? Я вообще-то совершеннолетняя. Это я так. Напомнить, если ты вдруг забыл. Мне уже все можно!

– Пизда Дэнчику, – припечатывает Рэм.

Офигеть! При мне матерится. Такое на моей памяти случалось всего пару раз в момент наивысшего стресса. Видать, моя половая жизнь его все-таки волнует. С чего бы, спрашивается? Ему можно, а мне нет?

Черт. Меня озаряет, что я подставила Дениса. Судя по лицу бывшего друга, жить моему новому парню остается недолго.

– С чего ты взял, что это он? – пытаюсь я спасти шкуру Дэна.

Ой, мля… Сейчас у кого-то пар из ноздрей повалит.

– В смысле, не он? А кто? Говори. Сонь, у тебя есть тридцать секунд. Признавайся!

– Не скажу, – снова начинаю вывинчиваться из рук сумасшедшего. – И не трогай Дениса. Он хороший!

– И станет еще лучше, когда я его кастрирую!

Мне удается наконец оттолкнуть Рэма и дать деру из ванной, но в прихожей меня хватают за шкирку и, со всей силы впечатывая в железобетонное тело, обхватывают наглыми лапами.

У меня сердце колотится на пределе. Лопатками чувствую, как неровно и тяжело дышит Рэм. Я пытаюсь расцепить стальную хватку. Вот сейчас я очень отчетливо ощущаю ягодицами, как Рэм взбешен.

– Он к тебе лез, да? Вы с ним трахались? Как далеко вы зашли, Сонь? Так? – тяжело дыша мне в шею, Рэм задирает на мне футболку и добирается до груди. – Или так? – другая рука ныряет вниз между ног и накрывает промежность поверх трусиков. – Ты для него там бреешь, да, Сонь?

– Отвали!

Да он кукухой едет!

Парни все такие идиоты, когда у них весенний сперматоксикоз?

Надо его тормознуть, но как?

Он же ничего не слышит, рычит на ухо, заставляя волоски на руках приподниматься:

– Тебе понравилось, а, Сонь? Молчишь? Ну все. Больше тебе ничего не светит. Надо будет, на цепь посажу. Никаких «уже все можно», – а сам, прикусив мне ухо, трется эрекцией об попку.

Бесит. Пугает. И волнует. Странный холодный шар будто катается в животе, реагируя на то, как длинные пальцы Рэма давят мне там внизу.

Корежит не только Рэма, но и мне становится не по себе, от нарастающего незнакомого чувства.

Пошел в задницу! Будет он мне указывать, когда мне можно сексом заняться!

Заставляю себя замереть и цежу:

– Убери от меня свои грязные лапы и свой корнишон.

На секунду мир смазывается перед глазами.

Это Рэм резко разворачивает меня к себе лицом.

– Значит, мои руки для тебя грязные? – он надавливает мне на нижнюю губу большим пальцем, и я не задумываюсь кусаю его.

Глаза Рэма почти черные, так расширены его зрачки. Его ладонь ложится мне на горло, и я нервно сглатываю, хоть он и не сдавливает.

Рэм опускает сумасшедший взгляд на мои губы. Против воли всплывает в памяти зимний поцелуй, на секунду выбивая у меня из-под ног почву.

Не знаю, собирался ли Рэм меня поцеловать, но, что бы это ни было, это останавливает раздавшийся звонок домофона.

Мы молча сверлим друг друга ненавидящими взглядами, дыша, будто лошади, завершившие скачки. И никто не пришел первым. Кони в мыле, жокеи в ауте.

Домофон продолжает трезвонить. Блин, это, наверное, Денис.

А я выгляжу, как кикимора!

Стряхиваю руки Рэма.

– Иди открой дверь, – выплевываю я ему в лицо и несусь к себе в комнату.

Захлопываю в спальню дверь и прижимаюсь к ней спиной, силясь перевести дыхание. Надо взять себя в руки.

Гад. Мерзавец. Скотина. Подонок.

И сам не ам, и другим не дам. Собака на сене!

Бросаю взгляд на свое отражение в зеркале на распахнутой дверце шкафа.

Страшилище. Выгляжу ужасно. Не удивительно, что он не верит, что на меня может кто-то позариться. Мышь мокрая, лохматая, ненакрашенная, в выцветшей футболке. Хорошо еще, что он не узнал одну из своих.

Черт, надо быстро привести себя в порядок. А то Дэну сейчас ввалят.

А ну его. Похрен. Нечего было вчера клювом щелкать и позволять Рэму меня утаскивать, да еще и шлепать по заднице у всех на глазах.

Зато я покажу кое-кому, что и на меня есть спрос.

Я уже пробовала свои силы на Денисе. Эффект мне понравился.

Сейчас кто-то убедится, что и по мне можно пускать слюни.

Сдергиваю мокрую футболку.

Глава 16. Рэм

Мой зубовный скрежет слышно, наверно, на лестничной клетке.

«Иди открой дверь»!

О, да!

Я сейчас открою. Я сейчас так открою.

Ворота персонального ада для одного отдельно взятого Дениски.

И Соне мало не покажется.

Звонок домофона все не затыкается я скидываю косуху, сдираю с себя футболку с белыми разводами и мокрыми пятнами и, развернувшись, нажимаю кнопку на панельке. Голос не подаю. Сейчас сюрприз сделаю.

Кулаки сжимаются, грудь ломит от невыносимого чувства.

Что-то вроде ревности, только нечто более звериное.

Похуй, Дениска потоптался на моей курочке, или какой-то другой петух, но Дэнчик сейчас огребет за всех. Все равно он явно рассчитывает прижаться к Сониным титькам.

Ща-а-аз.

А потом найду того, кто Соню в койку затащил и оторву ему все

Налитыми кровью глазами гипнотизирую дверь, ожидая звонка или стука.

Щелкаю пальцами разминаясь перед тем, как прописать слизняку в табло.

Стараюсь вычеркнуть из памяти зрелище из ванной. Пухлая нижняя губа, капельки воды, торчащие соски. Нужно затереть в мозгу эти воспоминания об ощущениях упругой груди в ладонях. Уничтожить догадки, что там, под жалким клочком ткани между ног, у Сони нет волос.

Блядь.

За каким чертом эта информация намертво выжигается у меня в сознании? Член гудит, требуя возмездия.

Я так зол. Я зол на Соню, на себя, на весь свет.

И я готов выместить свою злобу на Дениске.

Слышу, как подъезжает лифт и с трудом выдерживаю, чтобы не рвануть наружу и не запинать скотину прямо в кабине.

Вот дверь открывается, и я уже на низком старте, но на пороге совсем не Денис-какашкогрыз.

В дверном проеме нарисовается нехилая фигуры Сонькиного отца.

И судя по взгляду, которым окидывает меня Илья Захарович, он мне совсем не рад.

– Я не понял… – медленно с расстановкой произносит он, а меня прошибает пот.

Потому что я понимаю, что он мое состояние считывает на раз.

– Илья Захарович, здрав…

– Рэмушка, – ласково перебивает меня он, и я прям представляю, как он берет в руки скальпель. – А какого хрена ты голый?

Я не голый, я только без майки, но сейчас чувствую острую нехватку чего-то вроде защитной ракушки. Желание сделать из меня евнуха очень отчетливо читается в глазах Сониного папы.

Указываю на валяющуюся рядом футболку:

– Облился, Соня обещала почистить… – пизжу первое, что в голову придет.

Прям сейчас в мозгу горит светящаяся надпись, что если мне не поверят, то хуй я потом подберусь к Соне. Илья Захарович, даром, что человек с мирной профессией, но я башку на отсечение дам, что, если что, Соню я смогу видеть только на фотках в соцсетях. Это если смогу видеть обоими глазами.

– Да? Уверен? А то я быстро ликвидирую опухоль, которая бросается в глаза мне даже отсюда.

Ебать.

– Уверен, – говорю твердо, потому что я ни за что не допущу повторения сегодняшнего. Это слишком опасно, у меня крыша едет только от запаха Соньки, я теперь к ней и пальцем не прикоснусь.

– Ну смотри, – Илья Захарович разувается, и мне даже кажется, что пронесло, но по закону подлости – нет.

За моей спиной раздается звук открываемой двери и Сонин голос:

– Подай мне еще одно полотенце, – томно просит она.

У меня каменеет рожа, потому что лицо Ильи Захаровича становится очень интересным. Не надо быть Нострадамусом, чтобы предсказать грядущий пиздец.

Я оборачиваюсь, чтобы понять, что вызывает такую реакцию, и вижу Соню без майки, кутающуюся в куцый полотенчик, прикрывающий только грудь.

– Та-а-ак… – тянет Илья Захарович, и Сонька, которая до этого якобы что-то разглядывала за дверью, замечает отца. С визгом она скрывается в спальне.

Холодный взгляд хирурга по призванию возвращается ко мне.

– Есть, что сказать перед смертью?

– Есть, – мрачно говорю я. – Я грохну того, ради кого она выкинула этот фортель.

Я уже в красках представляю, как переезжаю Дениску туда-обратно. И еще раз. И еще.

Илья Захарович прищуривается на меня.

– Мы с тобой еще поговорим, – и отпиннув свои туфли он тяжелой походкой идет в комнату Сони. Стукнув пару раз, заходит туда.

Я прикидываю, через сколько можно ворваться, чтобы принять огонь на себя, и выходит, что прямо сейчас.

Двигая по узкому коридору к Сонькиной комнате, я предупредительно ору:

– Соня, я дождусь майку? Мы опаздываем в универ!

Сквозь бубнеж двух голосов, приглушенных дверью, раздается злой голос Соньки:

– Ой да отвали!

Вот так. Я думаю, это подскажет Илье Захаровичу, что речь о нежностях не идет. И заодно намекнет, что надо педрилу-Дениса держать от дочери подальше. Будущего мальчика-кастрата, а не меня.

Я уже хватаюсь за дверную ручку, когда дверь распахивается, и выходит Илья Захарович.

Он сует мне в руки футболку, видимо, отжаленую Сонькой.

– Рэм. Если я только хоть малейший намек замечу… – веско произносит и пристально смотрит мне в глаза.

Делаю рожу кирпичом.

– Я могу зайти? – стою, не отступаю, выдерживая этот препарирующий взгляд.

Нарушая эту молчаливую дуэль, мимо нас протискивается Сонька, закутанная в махровый халат по уши.

– Вместе с кофе, – буркает она и скрывается в ванной.

Делать нечего, и я плетусь на кухню. А Илья Захарович за мной. Чувствую себя под конвоем.

Но может, это и не плохо.

Соня пьет растворимую гадость. Мозги под шум чайника встают на место. И я насыпая кофе на дно ее любимой кружки методично составляю план, как все вернуть на свои места.

Наивный.

Глава 17. Соня

Вытаскиваю из шкафа полотенце.

Большое отвергаю, как не подходящее для моих целей, беру самое маленькое.

Попозировав перед зеркалом прихожу к выводу, что самое оно.

В прихожей уже голоса слышно, и я, изогнувшись как для лучшей фотки в соцсети, совершаю невозможное: втягиваю живот, оттопыриваю попец, выставляю ногу на носочек и, якобы, не глядя в коридор, толкаю дверь.

– Подай мне еще одно полотенце, – прошу я, старательно разглядывая в зеркале позади, удачно ли я встала. С этого ракурса вроде нормуль. Дениске и меньшего хватало, чтобы растечься и сделать то, что я от него хочу.

– Та-а-ак…

Слышу я знакомый голос и понимаю, что встряла, еще до того, как вижу, кто именно это говорит.

Уж отцовскую интонацию, после которой в детстве наступала процедура головомойки, стояния в углу или горения уха в зависимости от тяжести косяка, я хорошо знаю.

Быстрый взгляд на диспозицию только подтверждает мою догадку, и я с писком и позором юркаю в комнату.

Халат! Где, мать его, халат? У меня был!

Едва успеваю натянуть махровое чудовище, как раздается предупредительный выстрел, то есть стук в дверь.

– Заходи, – мямлю я, плюхаясь на кровать и пряча лицо в ладонях.

– София Ильинична, – грозно начинает отец. – Извольте объясниться. Это что за херобора мне сейчас привиделась?

М-да.

– Давай сделаем вид, что ничего не было? – предлагаю я несчастным тоном.

– Как это? – папа натурально охреневает.

– Так. Поступим, как взрослые люди. Я же делаю вид, что ничего не вижу, когда ты с мамой заигрываешь узконаправленно?

С опаской наблюдаю, как папа наливается кровью как клоп.

– Ты как с отцом разговариваешь? – рычит он.

– Ну вы же хотели, чтобы я повзрослела, – кривлюсь я. Какие кругом двойные стандарты. Как убираться в квартире на сто квадратов, так я взрослая.

– Вот когда будешь взрослая, тогда и делай, что хочешь!

– А когда? – пылю я. – Когда наступит это счастливое время? В тринадцать ты говорил, что я могу краситься, когда стану взрослой! В шестнадцать, что я буду ходить в кино, когда стану взрослой! И что? Когда мне можно с мальчиками встречаться? В сорок?

– Вот в сорок и поговорим! А пока, я тебе скажу, что встречаться с мальчиками и скакать перед ними голой – это разные вещи! – заводится отец. – Да еще и перед Рэмом! Я думал, он за тобой приглядывает, чтоб ты глупостей не наворотила…

– Этот приглядит! – взрываюсь я. – У меня официального парня тогда никогда не будет!

– Вот пока не будет определенной кандидатуры, которой я в случае чего смогу оторвать яйца, чтоб я подобного больше видел! – рявкает папа.

Из-за двери доносит вопль головой скорбного:

– Соня, я дождусь майку? Мы опаздываем в универ!

Придурок.

– Ой да отвали!

Я встаю и роюсь в шкафу.

Хрен ему, а не его футболки, которые у меня скопились.

Вот. Утащенная у отца подойдет. Чистая вроде.

– На вот. Отдай идиоту, – пихаю в руки отцу майку, отвернувшись от него.

Ненавижу такие ситуации.

– София, посмотри на меня, – давит отец. – Скажи мне, ты ведешь половую жизнь?

Огосподитыбожежмой!

– Ты серьезно думаешь, что я стану с тобой это обсуждать! – у меня даже рот приоткрывается.

– Я маме скажу.

Ой блин. Мама – это звездец. У всех в семье папа – последняя страшная инстанция, а у нас – мама.

– Ничего у нас с Рэмом нет, – вздыхаю я. – Успокойся. И иди отнеси придурку. А то с него станется заставить меня стирать его барахло.

Отец сверлит меня тяжелым взглядом. Кажется, мне не удается его убедить, что у нас с Рэмом исключительно платонические отношения, но и доказательств у него никаких нет.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – обещает папа, выходя за дверь.

Я иду следом.

В тихом бешенстве. Рэм придурок, папа лезет с нравоучительными разговорами, я не выспалась, и теперь придется мыть не только челку, но и всю голову!

А за порогом спальни столпотворения, всем надо поговорить прям тут.

– Я могу зайти?

Чего? Да он еще и не меня спрашивает!

– Вместе с кофе, – и пусть только попробует не сделать. Я ему жизнь отравлю. Я умею.

Добравшись до ванной, я запираюсь там и, пустив воду, смотрю на несчастную свою моську в зеркало.

Блин.

Прыщ.

Зреет сволочь прям на лбу возле волос.

Этот день бьет все рекорды по отвратительности.

Роюсь в шкафчике над раковиной в поисках салициловой кислоты и натыкаюсь на скальпель.

У нас дома они не редкость. Чаще всего затупившиеся.

Мама для чего их только не использует. И конверты вскрывает, и соскребает ими что-то… Короче, многофункциональная штука, которая не ржавеет.

Взгляд падает на руку. На мизинец. Туда, где все еще заметен шрам в виде тонкого белого креста. Застарелый, он не бросается в глаза. Но он будто у меня на сердце высечен, этот крест.

И у Рэма такой есть.

Как раз таким вот скальпелем мы их и сделали. Идиоты.

А еще непрошенным всплывает воспоминание о первой встрече. Мы только переехали на новую квартиру, и я еще никого не знала.

Мальчишки постарше из соседнего двора решили, что я им не очень нравлюсь.

… Мне семь.

Зажав в руке длинную палку, я забилась между гаражами. Я уже даже не реву, а подвываю, вторым кулаком неловко размазывая по лицу слезы, застилающие глаза. Мне слышны звуки потасовки, но не видно, что происходит, поэтому, когда ко мне просовывается рука, я, стараясь отползти, в ужасе начинаю тыкать в нее палкой. – Эй, – в проеме появляется мальчишечья голова, – это я, твой новый сосед, Рэм. Вылезай, я тебя провожу домой. Но я мотаю головой и ни в какую не хочу покидать свое убежище. – Ну, ты чего? Видишь, как извозилась? Разве могут принцессы быть такими грязными? Вылезай, я тебе яблоко дам, – он показывает мне огромное зеленое яблоко и корчит жалобную рожу. Даже сквозь слезы и страх мне становится смешно, и я позволяю уговорить себя вылезти из гаражей. С этого дня я хожу за ним хвостом, мой день начинается и кончается Рэмом. Он взрослый и сильный, ему уже десять лет. Рэм не пикнув мужественно терпит, пока ему зашивают рану, оставленную моей палкой. Он никогда от меня не отмахивается, только смеется, когда я преданно заглядываю ему в медовые глаза, и обещает: «Я тебя не брошу».

Прошло больше десяти лет. Все изменилось. Он больше не живет по соседству и забыл все свои обещания. У него больше нет права лезть в мою жизнь.

Глава 18. Рэм

Зараза-Сонька продолжает меня доводить.

Выходит из ванной с замотанной в полотенце головой, отпивает кофе и кривится.

– Так и знала. Ни на что не способен. И память как у склеротика.

– Чего? – бухчу я, но голос повысить не могу, потому что рядом, словно Цербер, сидит Илья Захарович и бдит за нами.

– Я пью сладкий кофе.Сладкий, – с расстановкой произносит она. – Даже если ты не смог запомнить этот факт за кучу лет, то я только сегодня тебе об этом напоминала.

Цедит с мерзкой такой интонацией.

Прям, староста пятиклашек.

Желание задушить ее растет. Сама же сахар искала! Где я его возьму?

А Соня, бросив на меня презрительный взгляд, подходит к холодильнику и снимает с него целую пачку сахара и ставит ее на стол передо мной, как будто я слепой идиот.

Я снова начинаю кипеть, и тут до меня доходит.

Это что такое?

Она знала, где этот хренов сахар, но устроила целый спектакль с поиском? Довела до членостояния и бешенства просто так из любопытства? Она и с Дениской такое проворачивает?

Чувствую, как глаза наливаются кровью.

Кошусь на Илью Захаровича, который и не думает оставлять пост на кухне, хотя видно, что спать ему хочется. Сонькин отец

Когда Соня, оставив остывать свой кофе, отправляется краситься – рисовать нос, как она говорит, Илья Захарович мне показывает увесистый кулак:

– Ты меня понял? Глаз не спущу.

Что-то мешает мне ответить голосом. Какая-то левая хрень останавливает меня от того, чтобы поклясться и расписаться кровью, что я Соню пальцем не трону.

Я не собираюсь ничего портить, и так уже лажанул, но пообещать ничего не могу.

Ну то есть, я точно не пересплю с Соней, но такие ситуации как сегодня, они непредсказуемы. Могут случиться рецидивы.

– Ты меня хорошо понял? – еще раз переспрашивает Илья Захарович.

Сразу становится понятно, чья Соня дочь. У ее отца такая же интонация, как у нее. Или это наоборот?

Стиснув зубы, киваю.

Требования Ильи Захаровича полностью совпадают с моими планами, но почему они меня так бесят? Особенно сейчас, когда я до сих пор ощущаю тяжесть Сониной груди в ладони.

Резко отворачиваюсь от Сониного отца, чтобы скрыть от него палевное шевеление в паху. Все-таки скальпели в этом доме на каждом шагу.

Маяться на кухне под суровым взглядом становится совсем невыносимо, и как только в спальне Сони перестает шуметь фен, смываюсь отсюда.

Насыпав аж три ложки сахара этой Горгоне, я размешиваю получившуюся сладкую бурду и тащусь к ней.

Злит, что это выглядит, будто я на поклон иду, как побитая собака.

– Дверь на закрывай, – вслед мне несется наставление.

А Сонька уже оделась и возит карандашом по бровям.

Молча ставлю на тумбочку рядом с ней кружку и, сложив руки на груди, сверлю взглядом.

– Не пялься под руку, – ворчит Соня.

Я смотрю, как она, чуть приоткрыв рот, хлопает ресницами по щеточке туши. Тут же вспоминается, что Ритка делает точно так же. Моя малолетняя отбитая сестра. И она ненамного младше Сони. Как представлю, что какой-то хрен будет Ритку лапать, как я сегодня Соню, дурно становится.

Как вообще это произошло?

У меня стоит на Соню, я по ночам такие сны вижу, что хоть вешайся. Она ж сопля еще. И уже с кем-то переспала.

Да быть не может. Не верю. Не хочу.

Разрывает от желания бросить занозу на постель, придавить, чтоб не рыпалась, и вытрясти из нее правду. А если мне эта правда не понравится…

Походу, от меня фонит бешенством, потому что подруженька со вздохом завинчивает тюбик с тушью и оборачивается ко мне:

– Ну чего тебе от меня надо?

– Что это сегодня такое было? – отвечаю я вопросом на вопрос, старательно пытаясь не начать орать, хотя очень хочется.

– Ты про что?

– Про все.

Больше всего меня сейчас, конечно, волнует, кто тот мудак, кто затащил Соню в постель. Или это была не постель? Блядь. Дышать. Не орать.

Но как сдерживаться, когда мне, сука, почему-то больно…

– Я уже сказала. Тебя не звали. Не нравится – проваливай.

Ухмыляется. Как взрослая.

На заднем фоне слышно звонок в домофон. Ни я, ни Соня не двигаемся с места.

Судя по тому, что сигнал затыкается, Илья Захарович решает поработать привратником. Голову на отсечение даю, Денисочка приперся.

У меня потихоньку начинают отказывать тормоза.

– Нет уж, Сонечка. Никуда я не уйду, – нависнув над дерзкой писюхой, предупреждаю я. – Более того, с сегодняшнего дня мы будем жить по моим правилам. И ты будешь слушаться, как миленькая.

Соня сдувает челку со лба.

– Да с чего бы? – она отворачивается от меня к зеркалу. Сонечка Жданова, которой я зеленкой мазал коленки, красит губы. Соблазнительные губы. Блядь.

– Ты сегодня шикарно подставилась. Даже лучше, чем вчера. Грех не воспользоваться, – радую я ее. – Думаю, я смогу донести до Ильи Захаровича, что Дэнчик – нежелательный элемент рядом с тобой. Доскакалась в трусах?

Я вот это ей все говорю, и понимаю, что пока не выруливаю ситуацию, а глубже закапываю себя в яму. Хер его знает, как я будто оттуда вылезать, но по-другому Жданова на контакт идти не хочет.

Где-то на границах сознания маячит, что Воловецкая советовала мне совсем другое.

Но это же черт знает что! Я не должен ей ничего объяснять! Я сделал херню, но из лучших побуждений!

Короче, у меня родился план, я буду делать все, чтоб он выгорел.

– Так что забудь про поездку с мальчиком-зайчиком в Москву, – заканчиваю я. – Ты теперь от меня ни на шаг.

– Ничего я не подставилась. Я все папе объясню, – шипит она. – И все равно не уследишь.

Как раз в этот момент, до нас доносится мужской голос:

– Здравствуйте, Илья Захарович. Меня Соня ждет.

Походу, вражина уже проникла на мою территорию.

Соня пытается подняться с пуфика, но я удерживаю ее на месте.

– То есть по-хорошему не хочешь? – с угрозой спрашиваю я.

– Никак не хочу, – вздернув подбородок, отвечает она. – И что ты мне сделаешь?

– А вот сейчас увидишь.

Глава 19. Рэм

– И в твоих интересах надеть нормальную юбку, которую видно без микроскопа, – рычу я, потому что взгляд все время застревает на голых коленках и на шелковых бедрах. Вязаный пиздец собрал гармошкой подол так, что вот-вот выглянет белье.

– Да пошел ты, – шипит змеюка, сверкая глазами.

У меня аж кадык дергается.

Зря она. Только еще больше раздувает огонь. Будто первый день меня знает.

– Ты уже нарвалась, Соня. Или напяливай другую тряпку, или джинсы!

Жданова складывает руки на груди, и я представляю, как выливаю ей кофе на подол.

И как теплая сладкая жидкость пропитывает ткань юбки, потом трусиков…

Собрать бы языком терпкие капли, затекающие между…

Блядь! Наваждение!

Меня почти колотит от бешенства, что малявка не собирается слушаться, да еще и дерзит. Будь это не Соня, я бы показал ей, что случается с нахалками, в коротких юбках, которые смеют мне перечить.

Я бы заткнул ей рот, смазал всю помаду и, не переставая целовать, вбивался бы в нее до тех пор, пока она не станет покорной.

Меня так распирает, что я не удерживаюсь, и большим пальцем размазываю краску на ее губах. Сонька ожидаемо верещит от возмущения, а у меня вообще крышу рвет, потому

Соня бросается исправлять урон, нанесенный макияжу, и я резво сваливаю из ее спальни с намерением доказать ей, что другого выхода, кроме как принять мои правила игры, у нее нет.

Я, блядь, еще не знаю, что сделаю.

Но это будет эпично.

В прихожей напротив Ильи Захаровича все еще мнется Дениска. Увидев меня, он явно охреневает. Недолго думая, я подливаю бензинчику в костер его неуверенности в себе:

– Соня еще юбку не надела, – ухмыляюсь я.

Пусть думает, что хочет.

Не для него эта булочка.

Илья Захарович на меня опасно прищуривается, но я, обуваясь, продолжаю разыгрывать свой хреновый расклад, надеясь, что в итоге соберу каре на тузах.

– Я Соню внизу подожду, – бросаю на прощанье уже в дверях, невежливо выпихивая Дэнчика плечом за порог, и закрываю за нами дверь.

Очень хочется почесать кулаки об эту мясную тушу, но мне надо оставаться хорошим надежным мальчиком в глазах Ильи Захаровича, поэтому приходится сдерживаться.

Временно.

И на моем кладбище перевернется грузовик с мороженым.

А молочный телок, не догадываясь, что судьба его челюсти на волоске, решает, что он бычара и пытается вякать:

– Не стоит, я сам отвезу Соню…

– Это мы еще посмотрим, – хмыкаю я и смачно хрущу пальцами. – Только попробуй к ней лапы протянуть, и я тебе яйца оторву…

Обещаю очень искренне. Прям от всей души. Парнишу пронимает, но он пытается строить хорошую мину при плохой игре. Но мы оба знаем, кто из нас круче.

Я не в состоянии сейчас ждать лифта и сбегаю вниз по ступенькам.

Соня скоро выйдет, и надо как-то ликвидировать гаденыша без ущерба собственной репутации.

Взгляд сразу находит тачку придурка.

Петушара, бля. Кто из мужиков ездит на ауди-тт? Бабская же.

Охуеть привет из нулевых. Даже новый седан Горелова и то приличнее.

До прокола шин я не опущусь, а вот эвакуатор, который шоркается на углу, подбить можно. Делов на пять штук. И я уже собираюсь воплотить план в дйствие, как впервые за сегодняшний день удача поворачивается ко мне лицом, а не Сонькиной аппетитной задницей.

К подъезду подкатывает колымага. Сука, джип «Патриот». Здоровенная бандура Сонькиного соседа сверху, Рамзана или как-то так. Я помню его очень смутно, он как-то разнимал веселенький махыч с моим участием, когда мы еще жили в этом дворе. Мужик работает в МЧС, и сейчас после смены ищет куда приткнуть свою тачку, чтобы завалиться спать на ближайшие двенадцать часов.

Его из пушки не поднимешь.

Машу рукой, прыгаю в свою тачилу и уступаю ему место.

Да так шикарно уступаю, что петушиная бибика Дениски остается надежно заблокирована. То есть он, конечно, может попробовать заехать на бордюр…

И при этом лишиться нехуевого куска бампера. А нехер покупать модельки машин вместо настоящих. Трехколесный велик ему самое то.

И куклу пусть надувную берет.

Соню он возит.

Гандон.

– Спасибо, брат, – вываливается из «Патриота», пусть будет, Рамзан.

– Нет проблем, – довольно склаблюсь я.

Ну а чего? На войне как на войне.

Проводив взглядом мутно-сине-зеленую форму, скрывшуюся в подъезде, я устраиваюсь на капоте и закуриваю в ожидании появления Соньки со своим бесполезным аксессуаром.

Когда наконец приоткрывается дверь, и Жданова выходит на улицу, во мне борются два чувства. Удовлетворение и звериная ярость.

Сонька все-таки напялила джинсы. Сечет, что я слов на ветер не бросаю. И это хорошо.

А вот то, что Дэнчикова рука успевает приобнять Сонькину талию совсем не в братском порыве, мне пиздец как не нравится. Я представляю, как медленно выкручиваю руку товарищу, попутавшему берега…

– Соня! – рявкаю я.

Она вздрагивает и поднимает на меня глаза.

У нее на лице странная смесь чувств, не берусь расшифровать, Сонька все-таки вещь в себе, и не всегда я понимаю, что она там думает, перед тем, как выкинет очередной фортель.

Я поднимаю руку и демонстративно постукиваю пальцем по циферблату. Мол, цигель-цигель, опаздываешь.

И в этот чудный миг Денисонька замечает, что его аудюшка превратилась в недвижимость. Прям, блеск! Он мечется вокруг тачилы, а Сонька, закусив губу, с ненавистью смотрит на меня.

Она прекрасно понимает, что даже если Рамзан, этот святой человек, еще не уснул, то пока они к нему поднимутся, пока он спустится, пока отгонит…

Это если он их не пошлет.

Отсюда вижу, как Соня скрипит зубами.

Остервенело дернув ремешок сумки на плече, она идет ко мне пылая злостью.

Каблуки напялила, зараза.

Походка у Сони что надо. Ушлепок даже на секунду забывает про свое бедственное положение и пялится ей вслед.

Соня же, не говоря ни слова, но расстреливая меня глазами, распахивает дверь пассажирского сиденья и садится ко мне в машину.

Вот и умничка. Вот и ладушки.

Только это не все, золотце мое. Ты меня сегодня выбесила.

А ведь я предупреждал.

Приоткрыв дверцу, я заглядываю к ней со стороны водителя:

– Какая ты бесчувственная, Соня. Ай-яй-яй, – тяну я. – А псинку свою на произвол судьбы бросила. Как же так?

Сопит, явно с трудом сдерживаясь.

– Но я ведь хороший человек, правда? Я обязательно возьму и твою собачку, хоть ты ее и без намордника водишь.

Надавив на клаксон, я привлекаю внимание Дэнчика и машу ему рукой в пригласительном жесте.

– Что ты задумал? – наконец не выдерживает Соня.

Но я только коварно улыбаюсь.

Глава 20. Соня

Рэм-сволочь!

Размазал помаду, а там тоналка, контуринг!

Будь ты проклят, Рэм!

Я так психую, что в итоге задеваю кружку, и часть кофе выплескивается мне на юбку.

Я сейчас разревусь!

Что за поганое утро? Я и так их ненавижу, эти сраные утра!

До пары остается полчаса. Времени искать немятые тряпки уже нет. Остается только натягивать джинсы, и меня корежит, как черта от святой воды. Этот скот, сто пудов, подумает, что я послушалась его дебильного приказа!

Джинсы, разумеется, и не думают застегиваться. Приходится корячиться, лежа на полу, и я чуть не ломаю ноготь.

Ну, Рэм! Костьми лягу, но больше тебе не удастся портить мне жизнь!

Бесит все. И даже Денис, который, видимо, самоутверждаясь, решает приобнять меня. Рука вроде на талии, но мне становится душно, и хочется вывернуться.

Черт, сегодня меня полапали все парни, а я еще

Но когда на улице я вижу, что машина Дениса заблокирована… Даже нет. Не так.

Когда я вижу самодовольную рожу Рэма с неизменной сигаретой в зубах…

Я понимаю, что шансов у этого дня закончиться без кровопролития нет.

О… Я могла бы вызвать такси, но это означает, что я опоздаю. Черт его знает, когда назначат. В это время все тачки едут в обратную от универа сторону по направлению к бизнес-центру.

А вот сесть в машину к Рэму и мотать ему нервы…

Так он еще и глумится надо мной:

– Какая ты бесчувственная, Соня. Ай-яй-яй! А псинку свою на произвол судьбы бросила. Как же так?

Молчу. Рэм же бесится, когда его игнорят. А говнюк продолжает:

– Но я ведь хороший человек, правда? Я обязательно возьму и твою собачку, хоть ты ее и без намордника водишь, – и зовет Дениса.

– Что ты задумал? – мне становится нехорошо.

Я отлично знаю эту паскудную улыбочку.

Дурные предчувствия поднимают голову.

И полностью себя оправдывают.

Стоит Денису присоединиться к нам в салоне, как из Рэма сыплются гадости. Так меня не позорил еще никто в жизни. Даже мама…

– Чего пялишься? – Рэм бросает взгляд на Дэна в зеркало заднего вида как раз, когда я пристегиваю ремень безопасности. – Думаешь, настоящие? Я бы не обольщался. В шестнадцать она подкладывала носки в лифчик.

Что???

До меня доходит, что он про мою грудь!

В озверении поднимаю глаза на придурка, а он мне ехидно подмигивает.

– А вот задница у нее проклюнулась раньше…

О нет! Заткнись! Только не это! Не вздумай!

Но идиота уже несет.

– Я помню, как у нее джинсы лопнули посреди торгового центра. Это еще в пятнадцать…

Мне не хватает кислорода. Меня сейчас разорвет.

– Завали сейчас же, – цежу сквозь зубы.

– А что такое? А в чем дело? – скалится Рэм. – Я же не рассказываю про то, как тебя прыщами обсыпало, и ты намазала их какой-то хренью и покрылась еще и пятнами…

– Р-р-рэм, – уже рычу я, а мы еще только на кольцо выезжаем.

Еще не меньше пятнадцати минут ехать. Если он не замолчит, я его убью, мы попадем в аварию, и все кончится плохо.

– Молодец, отлично получается. Дэнчик, ты в курсе, что до семи лет Соня шепелявила? Я сам не слышал, но Илья Захарович классно пародирует…

К моменту, когда мы подъезжаем к универу, меня трясет.

Рэм – смертник.

Он вываливает про меня позорные подробности одну за другой.

Да вот про сладкий кофе мы не помним, а все дерьмо, случающееся с девушкой с момента взросления, Рэм помнит просто на ура! Заслужил медальку посмертно!

На парковке перед главным корпусом я выстреливаю из машины пулей.

Правда, со второй попытки.

Первая проваливается, потому что от бешенства и нетерпения я забываю, что пристегнута. Рэм со смешком меня отстегивает, и я удираю. За что он так со мной? Мне надо прийти в себя. Пережить это.

Всю эту хрень и то, как Дэнчик слушал, развесив уши.

Ненавижу их обоих.

Ничего страшного не случилось, уговариваю я себя, но выходит плохо. Хочется реветь и послать всех к черту.

Но по закону подлости я не могу скрыться в женском туалете, потому что на эту лекцию опаздывать нельзя. Потом не пустят. А препод – зверь.

За минуту до звонка я влетаю в поточную и падаю на самом верху. Мало мне бесева с утра, так в аудиторию за мной заходят оба: и Дэн, которому положено, ибо сокурсник, и Рэм. А вот ему тут делать абсолютно нечего.

Но это я так считаю, а он, окутывая меня своим парфюмом, усаживается рядом и расставляет свои ноги так, что мне мои деть некуда.

– Убирайся! – требую я.

– Да ладно тебе, – мерзко тянет Рэм, доводя меня до белого каления, и демонстративно устраивается поудобнее.

Теперь мне и локти не расставить. Плечо Рэма подпирает меня, поскрипывая кожей косухи о мой тренч из плащевки.

Девчонки за партами на ряд ниже начинают вертеться и стрелять в Рэма глазами, и, кажется, одна из них побывала у него в койке.

Но я могу и ошибиться.

Так их было много.

Зато я чувствую себя гадким утенком, у которого все и сразу: прыщи, нет груди и толстая задница.

– Мне не ладно. Мне очень не ладно, – выплевываю я. – Проваливай.

– Я тебе сказал, что ты от меня ни на шаг? Ты вот капризничаешь, – пожимает он плечами. – Я не гордый. Значит, сам не отойду. Или ты передумала и будешь слушаться?

– Иди в жопу, – в сердцах рявкаю я, резко обернувшись, и моя фраза совпадает с появлением препода в дверях.

Мне достается злой взгляд, и я понимаю, что автомата по этому предмету мне не видать.

– Тогда я, пожалуй, останусь, – ухмыляется Рэм мне, успевая подмигивать девчонкам вокруг.

Про себя крою его трехэтажным матом. Я не сломаюсь и смоюсь от него после пары. Не дам себя дожать. Не понимаю, чего он добивается, но мне уже так хреново, что плевать. Хуже быть уже не может.

Но, видимо, я плохо знаю Рэма.

Глава 21. Рэм

Язык работает сам по себе, выдавая факт за фактом.

Чувствую себя двенадцатилетним дебилом из шестого класса, которого одноклассница отшила, и он не может угомониться.

Натуральным идиотом я себя чувствую. Но остановиться не могу.

И как, сука, мне права-то дали? Мозгов-то нет…

Злой взгляд из-под светлой челки только провоцирует меня еще больше.

Да я уже и не для Дэнчика разоряюсь.

На Соньку работаю.

Слышишь? Никуда тебе от меня не деться. Я все про тебя знаю. Все.

Отринь надежду, Жданова.

Ты и я вместе навек.

А еще у меня есть козырь в рукаве. Он детский, согласен, но, бля, если припрет, я и его выложу на стол. Походу, мне терять уже нечего.

Я вижу, что перегибаю палку, и поделать с собой ничего могу.

Все благие намеренья летят к черту.

Как же бесит, что Соня так выбивает меня из колеи, и я не могу хладнокровно распланировать путь возвращения всего на старые рельсы. Горелов бы посмеялся, увидев, как меня корежит, и как я сам своими руками закапываю себя.

Супермэн хренов.

Кларк Кент на минималках.

А Жданова – мой криптонит.

Она рычит: «Рэм!»,

Но не глохнет.

Какого хрена я не могу себя контролировать?

Остатки сил уходят на поддержание видимости спокойствия, которого и рядом не валялось. Меня кидает на виражах эмоций, как беременную бабу.

И если я хоть на секунду покажу Соньке, что чувствую, она меня раздавит. Она слишком хорошо меня знает. Не раздумывая, воткнет палец прямо в рану. И у нее есть на это право.

И я бы позволил ей оторваться на мне, если бы был уверен, что это нам поможет.

Честно.

Но это же Соня.

Она порвет меня в клочья и усвистит в закат. У нее так всегда. Обосрался – пошел вон. Недостоин.

Жданова так хлопает дверцей тачки, что мы с Дэнчиком переглядываемся. У него взгляд затравленный, хоть он еще и не понимает до конца масштаб подставы, которую я ему организовал. Дениска сейчас думает, что я псих, и это я творю дичь, за которую Соня меня не простит.

Дэн не сечет, что и он попал под раздачу. Каждый раз, когда Соня будет на него смотреть, она будет вспоминать этот унизительный момент, и что Денис все слышал и меня не заткнул.

Хана тебе, Дэнчик.

Теперь тебе нет места даже во френдзоне.

Я доволен тем, как грамотно нейтрализовал гаденыша, мечтающего прижаться к Сонькиным прелестям, но самому мне придется еще сложнее.

Я, хуй знает, как из всего этого выгребать.

– Проваливай, – ласково предлагаю я Дениске, прижухшему на заднем сидении. – Я за тобой слежу. Позволишь себе лишнего – будешь петь в хоре мальчиков-кастратов.

Слизняк.

Только и может, что строить из себя брутального мачо. Накачал массу, и думает он крутой. Мамина корзиночка.

Хрен ему на воротник, а не Соню.

Что вчера проебал, как девчонку из-под носа увели, что сегодня – блеял перед Ильей Захаровичем. Да и мне ничего не говорит. Проглатывает наезд. Молча выходит из тачки, даже дверью не хлопает. Хоть я его и бешу, но чует нутром, что он мне не соперник, и я его размажу по бордюру вдоль всей парковки.

Сонька слиняла быстро, но если она думает, что смогла от меня смыться, то ошибается. У нас же теперь все онлайн. Пока иду вразвалочку к главному корпусу, за дверями которого она скрылась, проверяю расписание.

Сто вторая. Поточная по четной стороне. Успеваю даже купить себе в автомате бутылку воды.

И засекаю Денисочку, который покупает в соседнем кофе. Ага. Два берет.

Наивный. Соня тебе его на башку выльет сейчас.

Придется мне побыть защитником убогих и умом скорбных.

А то еще обварится малахольный.

Захожу в поточную прямо перед Дэнчиком и сажусь с Соней, отгораживая ее от ушлепка с картонными стаканчиками.

Соня не в восторге от моего появления.

Ожидаемо.

Но мне похер на очередную перепалку. Несмотря на грозу, витающую над нами, несмотря на то, что, походу, скоро рванет, это такой кайф сидеть как раньше рядом. Мазохизм восьмидесятого лэвела.

До сих пор не пойму, когда все пошло под откос.

Явно раньше, чем я попробовал Сонькины губы на вкус.

Летом я уже был контужен.

Тогда на пляже, когда приехал и пялился, как Сонька играет в волейбол. Не мог оторваться от длинных загорелых ног, от песка, прилипшего к ягодицам, от плоского живота, напрягающегося при каждом прыжке.

И поймал себя на том, что хочу заорать, чтобы Соня надела хотя бы шорты, потому что все пялились на сочное тело. Сука, все следили за тем, как подпрыгивает грудь в купальнике-шторке.

Да я хотел отгрызть ей обгоревший нос, на котором высыпал каскад веснушек.

Искусать вечно смеющийся рот.

И тогда я понял, что мне настала задница. Сонькина шикарная задница.

Она не имела права вырастать в горячую сексуальную девчонку.

Но, блядь, выросла.

Этот момент я упустил, и должен был с ним смириться.

И не смог.

Почти поехал крышей, когда Сонька вломилась ко мне в августе, успев промокнуть под дождем. Мне и теперь во влажных снах приходит ее образ из того дня.

Она была достойна кисти Леонардо. Я даже пытался нарисовать по памяти, но всегда зашвыривал рисунок неоконченным в стол, потому что в груди начинало болеть.

Ха.

Болеть.

Да меня раздирало на части.

Сука, если есть на свете совершенство, то это, блядь, Жданова.

Это был удар.

Золотой свет августовского заката, кухня в длинных тенях и Сонька, выжимающая тогда еще длинные выгоревшие волосы. А вода ручейками стекает по загорелой шее под напрочь сырое платье, липнущее к груди и бедрам.

Она просит одолжить Риткин фен, а я смотрю на нее, как скудоумный, и рот наполняется слюной, потому что она вся на как наливное яблоко. Стоит вцепиться зубами в смуглое плечо, и брызнет живительный сок.

Я еще не осознаю, что происходит, но в мозг уже загружаются ряд картинок от жесткого порно до самых сопливых романтических.

Тогда впервые я задумался, а что если… А почему нет? Что в этом такого?

Отдавая Соньке очередную футболку, которые я закупаю в расчете на нее, потому что, блядь, она их у меня дербанит постоянно, я почти на грани.

На грани того, чтобы вломиться в ванную, но за шкирку оттаскиваю себя на балкон и смолю там, отгоняя от себя развратные видения.

А когда она, выпив весь сок в доме и всю кровь в моем организме, уходит, я понимаю, что мог испортить все. Что этого не должно произойти.

Сонька достойна самого лучшего, а не мудака, который потеряет к ней интерес через неделю, только завалив ее в койку.

А теперь она утверждает, что нашелся тот, кто не остановился.

И я даже думать эту мысль не могу, настолько она чудовищна. Блядь, какой-то сраный урод трогал Соньку! Не знаю, что меня больше выстегивает, что она с кем-то спала или что кто-то стал первым.

Не я.

Я всегда был для нее лучшим! Я! Я всегда был для нее идеалом! Ее героем!

А сейчас она посылает меня в задницу.

Не хочет видеть. Не отвечает на сообщения. Не звонит.

Это как если отключить ИВЛ. Я задыхаюсь.

Невыносимо.

– Тогда я, пожалуй, останусь, – я бы в любом случае не оставил свой пост возле Ждановой. Слишком дорого мне обошлись эти месяцы без Соньки.

Это было, пиздец, болезненным открытием, что без нее мне хреново.

Всю пару Соня скрипит ручкой и не смотрит на меня. Жду, что

Нет, дорогая подруга. Нетушки.

Мы теперь с тобой навсегда вместе.

Иду за ней, постепенно нагоняя в битком набитом студентами коридоре.

Соня ожидаемо сбегает в женский толчок. Неужто думает, что буква «Ж» меня остановит? Ладно, даю ей пять минут. Если не выйдет сама, я не виноват.

Запрыгиваю на подоконник.

Прокручиваю в голове сегодняшнее утро, пытаясь понять, почемук мой прекрасный план оказался нежизнеспособным. Сдох в корчах, стоило мне увидеть Соньку.

Она на меня зла. За дело, между прочим.

Я потерял доверие. То самое, из-за чего мне раньше прощалось все. И как его вернуть, когда во мне просыпается монстр каждый раз, когда я наталкиваюсь на Сонины колючки? Перебираю в памяти, что я знаю про Жданову, и по всему выходит, что надо дать ей высказаться. Выплеснуть на меня свой гнев.

И понять, на что давить, чтобы простила.

Из мыслей вырывает звонок на пару.

Так, значит, прошло больше пяти минут, а Сони все нет.

Ну что ж.

Спрыгиваю с подоконника и, не сомневаясь, распахиваю дверь в обитель женских сплетен. Думаю, это прекрасный повод для скандала. Главное начать, а там я вытащу Соню на эмоции.

Если б я знал, чем это обернется.

Глава 22. Соня

Минуты на паре тянутся мучительно долго.

У меня не выходит сосредоточиться на лекции от слова совсем. Записываю на автомате. Приставь мне пистолет к виску – все равно не вспомню, что за тему мы изучали.

Будто нас двоих накрыло куполом и отделило ото всех, и все мои органы чувств ловят только сигналы Рэма.

Я кожей ощущаю пристальный взгляд.

Рэм не гнушается меня трогать, и я каменею, когда он убирает мою челку от лица. Внутри словно еж ощетинивает иголки. Это так неправильно, в жестах Рэма столько привычной ласки, которая никак не вяжется с тем, что он говорит и как поступает, что меня заливает холодом изнутри.

Я чувствую на щеке его дыхание, когда он наклоняется ко мне, чтобы подколоть горячим шепотом на ухо: «Какая хорошая девочка. Прям примерная студентка, да?». Аромат знакомого парфюма, смешанный с запахом сигарет с вишневой ноткой, это визитная карточка Рэма. Меня торкает от этого, бросая в воспоминания как под лед. Туда, где все было просто и понятно.

Я не слышу препода, зато чутко улавливаю вздохи скучающего Рэма, скрип его косухи.

Греюсь его теплом, которое впитывается в меня, несмотря на двойной слой одежды.

Я – мышь, загнанная в клетку.

Везде он. Кругом один сплошной Рэм. Нет ничего кроме него и той боли, которую он мне причиняет одним своим существованием в этой вселенной. Его так много, что это почти невыносимо.

Он хватает мои ручки и вертит их между пальцами, а мне хочется воткнуть одну из них ему прямо в ладонь, чтобы стереть гадкую ухмылку с красивых и таких порочных губ. С каждой секундой растет потребность заорать на бесчувственное чудовище, чтобы убирался, проваливал.

Мне кажется, от меня исходят волны чего-то, граничащего с ненавистью, но Рэма невозможно пронять.

Сидит, как ни в чем не бывало, и это после того дерьма, которое он сегодня творил.

Его послушать, так я ущербная, недоделок, но это не мешало ему облапать меня так, что бросает в пот, стоит только вспомнить, где были его руки.

Или это все – месть мне за то, что у него встал?

Так и валил бы к своим телкам!

Ему не впервой загибать кого-то за гардеробной или вафлить готовую на все девчонку в раздевалке спортзала. Что он прицепился? Жить не дает.

В ушах все сильнее шумит кровь, а сухие глаза печет, будто я ревела трое суток напролет. В горле такой ком, что все попытки Рэма спровоцировать меня на продолжение ругачки проваливаются. Я просто не в состоянии разговаривать.

И чем дальше, тем хуже.

Я ловлю себя на том, что уже накрутилась до нервного срыва. Любое неосторожное слово в мой адрес, и меня понесет.

Поэтому, как только звенит звонок, я, не вступая в бесполезную полемику с Рэмом, сваливаю из поточной. Сейчас у меня окно, и все, чего я хочу, просто куда-то забиться, чтобы взять себя в руки.

Не оборачиваюсь, но все равно чувствую, что Рэм идет за мной.

Боже. На что я вообще надеялась? Что он из уважения или во имя прошлой дружбы благородно оставит меня в покое? Наивная чукотская девочка, блин.

Меняю первоначальный план отсидеться в библиотеке и сворачиваю к женскому туалету.

Прополоскав рот водой из рукомойника, я забиваюсь у окна, наполовину заклеенного пленкой, кое-где уже ободранной, и ковыряю ее так же, как ковыряю свои раны.

Надо успокоиться. Он не стоит моих слез, я и так много их пролила.

Стою под хлопанье дверей кабинок и надеюсь, что никто знакомый не зайдет и не начнет со мной разговор. Я вполне уверена, что Рэм караулит снаружи, но на сколько хватит его терпения? Ну, пять минут, ну, десять. Хорошо, может, полчаса проторчит. Я для верности дождусь середины пары и потом уйду.

Пиликает мобильник.

Сообщение от Дениса.

Даже открывать не буду. Пошли эти козлы куда подальше.

Оставшиеся в туалете девчонки, услышав звонок, бодро шуршат на выход со смешками и хихиканьем. Зависть. У меня день испоганен напрочь.

Я радуюсь тишине, когда все рассасываются, но, увы, недолго.

Звук растягиваемой пружины, сопровождающей открывание двери, снова бьет по нервам. Господи, я превращаюсь в истеричку.

Рука, опустившаяся на плечо, заставляет меня вздрогнуть. Резко обернувшись, я встречаюсь глазами с тем, кого видеть совершенно не желаю. Мне кажется, я ясно дала это понять, но Рэма вообще мало волнуют чужие желания.

– Ты охренел? – спрашиваю, когда до меня доходит,кудаон зашел. – Ты совсем кукухой поехал?

– Если у тебя нет здесь дел насущнее, чем стоять у окошка, не вижу смысла тут торчать.

– Теперь-то да, – огрызаюсь я. – Теперь никакого. До этого я тут стояла, чтобы тебя не видеть. Но ты у нас и из любого унитаза вылезешь, так? Каждой бочке затычка? Ты и в кабинку бы заглянул?

Рэм прищуривается:

– Надо было бы, заглянул бы. Что я там не видел?

– Ну ты и козел, –

– Пойдем поговорим, пока не пропахли местным амбре, – Рэм берет меня за руку, и ее словно покалывает от электрических вспышек, а сердце пропускает удар.

Это злит меня похлеще, чем скотское поведение Рэма в машине.

– Какие мы нежные, тебя сюда не звали. Хотя что это я? Я тебя и домой не приглашала, и вчера не хотела уходить с тобой из бара… Но ведь тебе нет дела? Да?

– Нам надо поговорить, Соня, – он тянет меня за руку, а я упираюсь. – Не пойдешь ногами, я отнесу. Мне не впервой.

– Вот. Я об этом. Прешь напролом, растаптывая все на своем пути.

В носу начинает подозрительно свербеть, глаза тоже щиплет.

Нет. Не доставлю ему такого удовольствия. Я не заплачу.

– Сонь.

Рука на моем запястье сжимается крепче, в голосе Рэма прорезаются угрожающие нотки. Да он охренел!

– Иди, куда хочешь! Просто оставь меня в покое, ради бога! – взрываюсь я. – Есть же в тебе хоть что-то человеческое?

Вырвав руку, я толкаю его в грудь. Еще и еще, выплескивая свою ярость. От каждого тычка Рэм только пошатывается, но с места не сходит. Он сверлит меня взглядом, и это бесит меня еще больше.

Какого черта он такой спокойный?

Смотрит, как на капризного ребенка. Но твою ж мать, даже у капризного ребенка есть предел. И он почти достигнут.

– Человеческое? – вдруг хрипит Рэм и стискивает меня за предплечья. – Куда больше, чем ты думаешь. Только вот ты почему-то это не ценишь.

Он встряхивает меня как куклу, и голова моя запрокидывается, я попадаю в плен злых глаз, и на дне их только льдины. Кажется, кого-то проняло.

Да только вряд ли его заботят мои чувства.

– Если ты так ценишь, то уж лучше бы пренебрегал!

– Ну хватит. Мне надоело! – рявкает Рэм и, опять схватив мою руку, для надежности переплетя пальцы, тащит меня наружу. – Мне на хуй не упало торчать в этом толчке.

– Вали без меня, – я хочу отцепиться, но он слишком силен, и я полощусь за ним как белье на веревке в ветреную погоду.

– Нам надо поговорить, и делать мы будем это не в туалете, – он тараном прет, как ледоколом разрезая толпу студентов, на глазах которых меня волочет, будто нашкодившую собачку.

– А я сказала, что не хочу разговаривать!

Рэм уже вытащил меня на крыльцо, хоть я и торможу каблуками, как могу, рискуя набойками и оставляя черный след на плитке. Он несется огромными шагами, и тяжелая сумка больно хлопает меня по бедру.

– Знаешь, что? – Рэм резко останавливается, и я со всего разбегу влетаю в железобетонную спину, обтянутую черной кожей. – Я хотел по-хорошему, правда…

Я задыхаюсь от такой наглости:

– По-хорошему? Да ты вообще знаешь, что означает это слово?

– Я столько звонил и писал, я таскался на гребаные семейные встречи, я ждал тебя у подъезда… А теперь мне надоело! Будет так, как я скажу!

– Вот как! – я уже кричу, перестав стесняться зевак, обступивших нас и приглушивших свои беседы. – То есть, выходит, ты важнее, чем я?

На секунду лицо Рэма искажает болезненная гримаса.

– Вот об этом нам и надо поговорить.

Глава 23. Рэм

Кажется, я ее дожал – Сонька в бешенстве.

Она в одном шаге от того, чтобы перестать следить за словами. Прям огнедышащая. Ее вот-вот прорвет.

– Есть же в тебе хоть что-то человеческое?

Блядь, а вот это больно.

Один раз оступился, да даже не оступился, а накосячил, и все, Соня вычеркивает все хорошее, что между нами было.

Если не говорить про семью, то я, может, лишь с ней и был не скотиной. Только кто-то путает человечность и мягкотелость. У меня вот не никаких иллюзий по поводу Ждановой. Ни хуя она не нежный цветочек. И ничего, меня все устраивает.

А вот Соне с каких-то щей вдруг понадобился какой-то другой Рэм, про которого я знать ничего не знаю. Не существует его в природе.

Жертва нашлась. Она прекрасно осознавала, что делала, когда наждаком по моим нервам гуляла. Не брала трубки. Не отвечала на сообщения.

Это, вообще, что за срань такая: приговорить и не дать оправдаться?

– Человеческое? Куда больше, чем ты думаешь. Только вот ты почему-то это не ценишь, – отвечаю, а Сонька вырывается из рук, но я еще никогда своего не выпускал.

Мы такие, какие есть.

И мы поклялись.

Я свою клятву выполняю. Хуево, ну уж как получается.

В печенках сидят Сонькины выгибоны.

Моя злость наращивает градусы, и я не выдерживаю и встряхиваю эту звезду в попытке достучаться. Но куда там! Вот-вот кинется глаза выцарапывать.

Ее бы темперамент да в другое русло.

Блядь.

Не думать о лишнем, о запретном.

Все бесит. И собственное разжижение мозгов, и Сонино упрямство.

И больше всего меня достает девчачий толчок с его блевотно-голубой плиткой, и я, не слушая протестов, тащу Соню наружу, запуская про себя обратный отсчет от ста, чтобы успокоиться.

Девяносто девять, девяносто восемь…

В фойе толпящиеся студенты смотрят на нас, открыв рты, будто никогда срачик не видели. Один даже, засмотревшись, застывает на моем пути.

– Бу! – пугаю я его, и он отшатывается, освобождая дорогу.

… восемьдесят семь, восемьдесят шесть…

Соня продолжает выносить мне мозги.

– Знаешь, что? – не выдерживаю я. – Я хотел по-хорошему, правда…

– По-хорошему? Да ты вообще знаешь, что означает это слово?

Я-то знаю. А вот Соня, походу, забыла.

– Я столько звонил и писал, я таскался на гребаные семейные встречи, я ждал тебя у подъезда… А теперь мне надоело! Будет так, как я скажу!

Пиздец какой-то. Ценил я ее недостаточно, видите ли! Зато она не ценит, походу, совсем. Лучший друг. Какая мелочь. Не сделал, как я хочу? Пошел вон!

Ситуация была некрасивая, согласен. И наказание я заслужил.

Но, блядь, такое ли? Как ты, Сонечка, собираешься жить во взрослом мире?

Кажется, я кого-то избаловал тем, что раньше появлялся по первому зову.

Я так завожусь, что мама не горюй. Все силы уходят на то, чтобы не ляпнуть то, о чем пожалею.

– Вот как! – Соня вколачивает гвозди в гроб моего самообладания. – То есть, выходит, ты важнее, чем я?

Пиздец, Соня, что ты несешь?

Мне

Я догадываюсь, что это обида застилает ей глаза, но она не может не понимать, насколько несправедливы ее слова. По ее мнению, какого хрена я тогда пытаюсь решить эту проблему?

– Вот об этом нам и надо поговорить.

– А ты еще не наговорился? – сверкает Соня глазами.

– Да пока у нас только ты разговорчивая, – цежу я. – Я и слова вставить не могу.

Она вырывает руку, больно царапнув меня какой-то железкой на пальце.

– Ну, давай. Выкладывай, что там у тебя. Так и быть, но после этого ты отвалишь от меня навсегда.

О как. Навсегда. Детский сад «Штаны на лямках».

… Семьдесят один, семьдесят…

– Это, Соня, как пойдет. И ты уверена, что хочешь побеседовать прямо здесь?

Очнувшись, она обводит глазами на крыльце всех собравшихся и совершенно не собирающихся расходиться, и покрывается пятнами. Интересно так. Щеки и шея красные, а нос белый, и на нем еще ярче проступают первые весенние веснушки.

Соня нервно поправляет сумку, отчего у нее тренч сползает с другого плеча. Она рывком его возвращает на место, и сумка опять съезжает. Да нахер она его вообще напялила? Сегодня весна реально вспомнила, что уже май. Ах да, модная многослойность…

За Сонькиной спиной какая-то краля привлекает мое внимание, она подносит к уху руку в жесте «позвони мне» и языком натягивает щеку изнутри.

Это, блядь, что еще за соска?

С трудом припоминаю, что я ее драл в прошлом году в туалете ресторана «Мирабель», за что она потом получила брендовые туфельки. Видать, хорошо обслужила, но она совсем тупая?

Бросаю на нее такой взгляд, что девка мигом испаряется с горизонта.

А Соня все ковыряется со своим барахлом. Это уже похоже на спектакль.

Я понимаю, что она тянет время, чтобы взять себя в руки, но это не в моих интересах. Успокоившись, Жданова просто снова запустит режим «ничего не вижу, ничего не слышу, ты кто такой, мальчик».

– Ты долго еще? – у меня кончается терпение. Я подаю Соне руку, но она фыркает, не глядя на меня:

– Я сама!

И на первом же шагу спотыкается, поэтому я больше ничего не слушаю и, прихватив ее за шкирятник, тащу к пандусу.

Серьезно. На таких каблах на плиточной лестнице. Да у нее отсутсвует инстинкт самосохранения нахрен!

… Шестьдесят пять, шестьдесят четыре…

В сквере за главным корпусом, как назло движуха. Толпа студентиков во главе с очкастым бородачом шарахается по главной аллее. Походу, ботаников выпустили из их теплиц строгого содержания.

Приходится забраться глубоко, туда где стоит последняя лавочка, вся изрезанная и исписанная инициалами влюбленных долбоебов. Дальше уже только какой-то бурелом.

– Ну? – Сонька встает как вкопанная, давая понять, что форсировать кусты она не намерена.

– Гну. Послушай меня, Соня, – набрав в грудь побольше воздуха, начинаю я, но естественно меня перебивают:

– У меня все, похоже, выхода нет, – кривится она.

– Послушай меня, – с нажимом повторяю я. – Меня не устраивает то, что сейчас происходит…

И сам морщусь от пафоса собственных слов. Такие высокопарности гонят фальшак, и это не мое.

– А меня устраивает, – выставляет вперед подбородок Жданова. – И чьими интересами пожертвуем?

… Сорок девять, сорок восемь…

Да бля! Не помогает! Что за наезды?

– Ну давай! У тебя же кипит повидло? Вперед! Высказывайся! Ты поорешь, я извинюсь, и все будет как раньше!

– А не будет! – шипит Соня, внезапно переходя в наступление. В прямом смысле слова. С каждой фразой она подходит все ближе, будто думает, что с расстояния до меня не дойдет. – Не будет. Мы уже не такие как раньше. Понимаешь?

Как у нее все просто!

Если б я мог все оставить как есть, неужели я стал бы заниматься сраным выяснением отношений?

– Нет, Сонь, – засовываю руки в карманы, потому что слишком велик риск, что я дам им волю. – Мы с тобой поклялись, что будем друзьями навек. И ты решила соскочить? Так недорого твое слово?

Наводит взгляд-дуло на мое лицо, я физически ощущаю, что сейчас у меня на лбу мишень. Сонька заряжает:

– И это говоришь мне ты? Разве так ведут себя друзья? Твое поведение прям дружеское? – тройной выстрел.

– А что собственно произошло недружеского? Да еще и непоправимого?

Сонька всплескивает руками:

– У меня нет слов! – она отворачивается от меня, явно не желая больше меня слушать.

В один шаг нагоняю ее и, обхватив со спины, прижимаю к себе.

– Если ты про тот… поцелуй. Согласен. Я не должен был. У меня и в мыслях не было, – вру я. – Давай, я извинюсь. Я сожалею…

Сонька резво разворачивает в кольце моих рук.

Лицо бледное, в глазах горит чистая ненависть:

– Сожалеешь?

Глава 24. Соня

– Сожалеешь?

Надеюсь, я ослышалась, и сейчас он скажет хоть что-то, что позволит мне его оправдать перед собой.

Но Рэм молчит.

То есть, вот так?

Один единственный поцелуй со мной его настолько разочаровал?

– Тебе было так неприятно? – спрашиваю сквозь зубы.

– Сонь…

– Вот прям настолько плохо, что ты месяц от меня скрывался? Да, Рэм?

– Сонь, я не…

– Или я вешалась на тебя, прохода не давала, и другого выхода ты не видел? – не желая слушать его, я продолжаю бомбардировку.

– Ты не о том…

– Нет! Я как раз о том самом! – я почти перехожу на ультразвук, потому что у меня кровь так шумит в ушах, что я практически себя не слышу, а мне очень нужен хотя бы один голос в поддержку, пусть бы и мой собственный. – Или ты считаешь меня идиоткой?

Не отвожу взгляда от такого любимого и одновременно такого ненавистного лица.

– С чего ты взяла? – переспрашивает через губу, взгляд исподлобья. Обиженка, твою мою налево. Мы еще и делаем вид, что мои слова несправедливы.

Осознав, что Рэм все еще меня обнимает, я со всей силы отталкиваю его, потому что руки его жгут меня каленым железом лжи и предательства даже через одежду.

– С того, что я неплохо тебя знаю, Рэм. Хуже, чем думала, но все равно весьма и весьма неплохо. Больше не смей ко мне приближаться! И не смей даже заговаривать о дружбе! Слышишь? Не смей! – я почти задыхаюсь

– Да какая муха тебя укусила? – он снова пытается меня обнять, но я успеваю отпрыгнуть. Злость моя так сильна, что придает мне проворности, и я умудряюсь не спотыкнуться о бордюр.

Ненавижу это. Это прокатывает только с детьми до пяти лет. Когда ты обидишь кого-то, а потом просто обнимешь и уверен, что все проблема исчерпана. Это вот называется обесценивание чужих чувств. Типа, все это выеденного яйца не стоит. Можно просто потискать, подарить цветочки, и нормуль все будет.

Ненавижу. Ненавижу.

– Какая? Ты серьезно? Ты не только хреновый друг, ты еще и эмоционально туп? Настолько бесчувственный? – все. Меня несет, но я не жалею.

Все равно больше уже ничего не исправить, не после сегодняшнего.

Надо хоть душу отвести, высказать ему все. Вряд ли в его непробиваемости найдется брешь, и хоть что-то отложится, но у меня накипело.

– Думаешь, я ничего не поняла на Валентинов день? Не сразу, признаю, но как только осознала, что ты наплевал на мое к тебе отношение, то и на все остальное глаза открылись.

– Не понимаю, о чем ты, – отпирается Рэм, но, судя потому, как побледнело его лицо, я права, и рыльце у него в пушку.

– Ты же не просто не пришел, хотя я тебя очень просила и напоминала. И нихрена ты не забыл. Ты это сделал специально, и тебя не волновало, что я там буду в день влюбленных одна сидеть и ждать тебя. Да ты телефон выключил, хотя уж я-то прекрасно знаю, что ты сдохнешь, но мобильник зарядишь, и уж тем более, если ты дома. Мне надо было с тобой поговорить, и ты догадался о чем. Да, Рэмушка? И вместо того, чтобы честно сказать, что ничего ко мне не чувствуешь, ты слился. Наплевал на мои чувства. Хрен с ним с поцелуем, можно было просто сделать вид, что был пьян, спустить на тормозах, соврать, что поддался эмоциям… Я бы это приняла. Ты кобелина, и мозги у тебя между ног. Кому как не мне об этом знать? Я сбилась со счета на твоих шалавах. Я бы не удивилась. А что сделал ты?

Желваки играют на скулах, губы поджаты, но молчит.

Сказать нечего.

Потому что я права.

Сжимает и разжимает кулаки, но драться-то не с кем. Если только самому себе вмазать.

– И ты реально думал, что я это сожру? – я спрашиваю его и по глазам вижу: да, думал, да, считал, что прокатит. – Ты не пришел и выключил телефон. Но ты ведь тоже знаешь меня хорошо. Правда? И ты догадывался, как я поступлю, когда не дождусь и не смогу дозвониться. Можешь ничего не говорить, я знаю, что права. Ты устроил этот дерьмовый спектакль. Кстати, хренового качества. Чего стоили носки, которые ты забыл снять. Подонок ты…

– Носки? – не понимает Рэм. Или делает вид, что не понимает. Да плевать, я все равно ему больше не верю.

Я бы приняла, что он не видит во мне девушку. Ха, то же мне новость, мы долго знакомы, а я влюблена так давно, что понимаю, что могу принять желаемое за действительность. Я была к этому готова.

Но к тому, что Рэм меня растопчет.

– Ой, давай не будем, – кривлюсь я. – Ты прекрасно знал, что я начну волноваться и приду к тебе домой. И ты подготовился. Да Рэм. Ты решил мне наглядно показать, что мне не на что рассчитывать. Зачем зря словами сорить, так? У тебя все получилось. Я увидела, какие девки тебе нужны, что у меня с ними ничего общего. Было больно, но доступно для понимания. Спасибо. Но вообще я и устную речь неплохо понимаю. Лицом в грязь было не обязательно.

– Ты поняла все неправильно, – Рэм складывает руки на груди.

Психологи говорят, это защитный жест. Я права. Я действительно права.

Как только до меня дошло, что он сделал, я старалась об этом просто не думать, настолько мне было мерзко. Это отвратительно – поступить так и потом еще и говорить о какой-то дружбе.

– Что можно было понять не так? – я все сильнее стискиваю ремешок сумки, вот-вот оторву. – Рэм ты не любишь связываться с двумя телками сразу. Ты всегда разносишь их хотя бы одну на утро, другую на вечер. И эти носки… Я знаю твои привычки. Ты бы их снял, раз собрался трахаться. А ты был без футболки, но в носках. Так что? Я идиотка?

Вот теперь я даю Рэму возможность что-то сказать, хотя… не думаю, что можно найти этому оправдание.

Тягостная пауза, во время которой он ищет слова, заканчивается, как и думала, бесполезным пшиком:

– Я не хотел. Сонь, я не думал, что тебе будет так больно, – покаянно говорит Рэм, но меня его актерские способности больше не обманут.

– Не хотел? – горло схватывает спазмом. – Но сделал. И не просто, а сначала запланировал. Не думал? – с трудом сглатываю едкий ком. – Ты только о себе и думал, не обо мне. Ты просто все уничтожил. Я не достойна правды? Ты настолько не уважаешь меня, что не дал мне сказать то, что я хотела сказать? На что решилась? Мне было очень и очень непросто. Но я думала, мы друзья, и я могу тебе довериться. И я бы смирилась с тем, что мои чувства тебе не нужны.

Все. Я все сказала.

Больше не могу его видеть.

Да и не за чем себя мучить.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но Рэм решает, что мы не договорили:

– А я? А как же я? Что мне, блядь, делать с тем, что они взаимны?

Глава 25. Рэм

– А я? А как же я? Что мне, блядь, делать с тем, что они взаимны?

Выкрикиваю под грохот сердца, выламывающего ребра.

Вырвавшиеся слова жгут язык, и что-то близкое к панике впервые накрывает меня.

До это минуты я был уверен, что смогу прогнуть Соню, но она уходит, сжигая мосты. Да какой там мост. После Дня Святого Валентина между нами оставалась лишь полуистлевшая канатка в горах, которая с радостным шипением сейчас горит, как бикфордов шнур.

И когда она догорит, все

Сука, у меня уже переключается все на черно-белое кино.

Сонька резко оборачивается ко мне, и я, будто в замедленной съемке, вижу, как взлетает и опадает челка.

В очередной раз поправив сумку, Соня снова подходит ко мне. Близко. Очень Близко. Я слышу аромат ее шампуня, вижу пульсирующую на шее жилку, крохотную родинку на щеке.

Смотрю в застывшее безразличной маской лицо и пытаюсь разглядеть на нем хоть какую-то эмоцию.

И пропускаю атаку.

Оглушительную пощечину.

Не ожидав такого, даже не поворачиваю голову по ходу удара.

А Соня вложила всю силушку.

– Ты опустился до жалкого вранья? – выплевывает она мне в лицо.

Я дождался эмоцию. Блядь.

Жданова смотрит с презрением.

Под этим взглядом трескается и осыпается моя внутренняя броня, а Соня уходит, бросая напоследок:

– Не смей ко мне больше подходить.

Не поверила…

Охуеть.

Наверное, ничего удивительного. Я сам все для этого сделал.

Я проебался.

Задавливаю в себе первый порыв догнать, встряхнуть, наорать, заставить выслушать. Не поможет. Она сейчас не станет слушать, хоть прикуй ее наручниками.

Падаю на лавочку, достаю сигареты и замечаю, что руки подрагивают.

Срань.

Мне, блядь, нужен новый план.

Только надо осознать масштаб катастрофы.

Соня отлично меня знает, на четыре с плюсом. И сделала безошибочные выводы по поводу Валентинова дня.

Только с предпосылками промахнулась.

Конечно, можно отпустить Соню. Не делать ей больно, не напоминать обо всем.

Но я не готов. Я не смогу.

И сейчас эта правда отчетливо всплывает в моем сознании.

Неожиданно сигареты кажутся мерзкими на вкус. Будто не никотином пропитаны, а кислотой. Разъедают горло. Или дело не в сигаретах?

Это пиздец. Вера в собственное всемогущество в Сонином мире не то что пошатнулась, она лежит пылью под подошвами ее туфель.

Вспоминается Воловецкая с ее: «Всегда знала, что ты дебил».

Походу, змеища права.

И совет ее я просрал, отмахнулся, а теперь поздно. Мне уже не верят.

Мне надо подумать. Придется кое-что взвесить.

Выстрелив бычком точно в покореженную урну, я на автомате двигаю к универу. Хотя что мне там теперь делать? У меня пар нет.

Ах, да. Тачка. Ладно.

Кажется, я все сильнее понимаю Демона, который в моменты стресса крушит все вокруг. За собой раньше не замечал, но так и Соня меня раньше не презирала.

Сейчас внутри растет сумасшедший зуд, кулаки буквально чешутся.

Я даже не возражаю, если кто-то втащит в челюсть мне.

Может, мозги на место встанут.

Как назло, даже докопаться не до кого. При виде моей рожи все расступаются и убираются с пути. Надо рвануть в зал, выбрать какого-нибудь бугая в спарринг. Я уже пиликаю автосигналкой, когда взгляд мой зацепляет картину, от которой глаза наливаются кровью.

Ритка.

Курсы у нее через час. Какого хрена она приперлась так рано?

Хотя что это я.

Вот и причина ее появления. Сидит на моцыке и смотрит на нее стеклянными глазами.

Дана явно устраивает нано-сука-комбез шортиками, из-под которого вот-вот вывалятся булки сеструхи. Куда мать смотрит? Это что за порно?

Что это вообще за пиздец такое?

Крутит пряди, ногу отставила, бедро выпятила. Дива на минималках!

Блядь, если их с Сонькой тряпки сложить вместе и поделить пополам, будет то, что надо. А пока на Ритке точно недостача.

Я, кажется, ей ясно сказал не вертеться вокруг Дана.

Я уже собираюсь внести ясность в этот пиздец, когда меня притормаживают хлопком по плечу сзади.

– Проблемы? – разворачиваюсь я, надеясь помахаться.

– Чего такой нервный? Походу, проблемы у тебя, – усмехается Горелов.

– Хоть жопой жуй, – отзываюсь я и указываю на злящую меня парочку: – И эта еще не самая крупная.

Диман бросает взгляд на Дана и Соней и приподнимает брови:

– Ритка упертая. У нее может выгореть.

Меня это драконит еще больше.

– Если у нее выгорит, я ему сломаю и руки, и ноги.

– Охолони, – резко обрывает меня Демон. – Поговори с Даном. Подлости не в его стиле. Не стоит разбрасываться друзьями. У нас и так их осталось немного.

Он говорит про Санька Зверева, показавшего гнилое нутро и чуть не разрушившего отношения Горелова и Воловецкой. Хотя «чуть не» – это прям слабовато. Эти двое собирали все по осколкам.

Зверь, как оказалось, не велика потеря. Хуево было, но не смертельно.

А вот Сонька…

Я теряю еще одного друга. Если уже не потерял.

Именно эта мысль заставляет меня удержаться и не устроить Ритке распиздон прямо сейчас, оставив разборки до дома. Уже навыступался сегодня с трибуны, блядь.

И с Даном тоже перетру сегодня же.

Он реально четкий парниша, и сестры наши для него, как своя, но ключевое тут – парниша. И как любой парень в двадцать лет, он любит трахать сочное мясцо. А Ритка перед ним этим богатством трясет, как красной тряпкой перед быком.

Вон, блядь, ноги расставил, руки в карманы засунул, корпусом к Ритке, так бы и пробил в брюшину! Улыбается как своему курятнику.

Вообще у него странная магия. Бабы покупаются на красивое личико и мускулатуру, млеют, дают, он их поебывает, и они расстаются друзьями.

Я Соню один раз поцеловал и расхлебать до сих пор не могу.

– Хочешь поговорить? – Диман закуривает, а мне в его фразе слышатся интонации Инги. Вот. Уже симбиоз. И меня это почему-то бесит.

– Я хочу все расхерачить, – мрачно отвечаю я.

– Жданова? – с первой попытки угадывает Горелов.

– Ну, – бычу я.

Демон ничего больше не говорит. Мы вместе смотрим на то, как Ритка с хиханьками усаживается позади Дана, заводящего мотоцикл. Пизда сеструхе и серьезный разговор с Даном – это второстепенные задачи. Они подождут до вечера. И лучше бы Ритке оставить шлем, который она застегивает. Потому что, походу, надо настучать ей. Хотя все мозги у нее в заднице вместе с шилом.

Первая и главная проблема на сегодня – что делать с Соней?

Диман, словно прочитав мои мысли, между затяжками выдает, сука, очередную житейскую мудрость:

– Тебе надо принять решение. Или трусы надеть, или крестик снять.

– Много ты понимаешь! – вызверевшись на него, я пинаю смятый картонный стаканчик, валяющийся под ногами.

– Нормально я понимаю. Усидеть на двух стульях не получится. Я пробовал.

Эти слова ввинчиваются в мозг и не дают мне покоя до самого вечера.

Когда уже темнеет, я обнаруживаю себя под окнами на Красноармейской. Во дворе игрушечной тачки Дениски уже

Бомбит от необходимости принять решение. Что бы я ни выбрал, везде все может кончиться плохо, и я останусь без Сони.

Интересно, она уже дома? Я набираю домашний, и мама ее говорит, что пока не пришла. И меня снова будто обливает холодной водой.

А если Соня с тем, кто ее… с кем она…

Руль под руками беззащитно трещит, так сильно я его стискиваю.

«Усидеть на двух стульях не получится».

Становится совсем темно, и внезапно гаснет свет на подъездном козырьке.

Я захлопываю тачилу и тащусь туда.

Она придет, а кругом темень.

Или еще хуже.

Она придет, а я не увижу.

Прислонившись к кирпичной кладке, я закрываю глаза.

Без Сони мне будет хуже, чем с ней, что бы она ни творила. Это открытие шокирует. Оно как бы вообще все определяет.

Соня права. Сейчас мои попытки играть в дружбу – это мертворожденные мероприятия. И исправить я уже ничего не смогу.

Но я могу начать все заново. Лишь бы Жданова согласилась рискнуть.

Цоканье каблуков я улавливаю сразу. А потом меня настигают знакомые запахи. Я еще не успеваю открыть глаза, но чувствую, что это Соня. Шуршание барахла в сумке и звон ключей обрываются, когда я выдавливаю:

– Сонь, надо поговорить. Пожалуйста.

Глава 26. Соня

Я будто снова умираю.

Поговорить он хочет.

Опять.

Как у него все просто!

Мы же Рэм Великолепный!

Все должно быть, как царь желает!

А я не хочу.

Злит эта его непрошибаемость. Пусть сам со своими хотелками разбирается!

Но что-то удерживает меня от того, чтобы просто молча зайти в подъезд и оставить его наедине со своим непомерным эго.

Какая-то интонация в хрипловатом голосе Рэма не отпускает меня.

Впервые за долгое время он не требует, а просит.

Давненько такого не было. Это, скажем честно, вообще не в его стиле. Не привык Рэм просить. Что он, что его дружок Горелов скорее переломятся, чем наступят на собственную гордость.

Пожалуйста.

Надо же.

Он просит, и со дна моей памяти поднимаются давние болезненные воспоминания.

«Все будет хорошо. Не реви, пожалуйста», – успокаивал он, когда отца увезли в больницу с приступом. Рэм просидел со мной много часов, пока мама не позвонила и не сказала, что операция прошла успешно.

«Обними, пожалуйста», – просипел он, когда мы стояли над свежей могилой сбитого машиной Цезаря. И я обняла и рассказывала все, что я помню про лучшего пса на свете.

Воспоминания. Кругом воспоминания. Почти во всех них есть Рэм.

И я уступаю. Ругаю себя, но по-другому поступить не могу.

Не говоря ни слова, сую руку с зажатыми в ней ключами в карман, давая Рэму возможность высказаться.

– Пойдем на наше место, – предлагает он, и я также молча плетусь за ним к качелям позади дома.

Я не хочу облегчать ему задачу. Обида во мне так сильна, что я, прокручивавшая в голове весь день все, что сегодня произошло, могу разреветься в любой момент. И я вовсе не уверена, что разговор, который Рэм затеял, не станет для меня фатальным.

Он и так уничтожил все. Дружбы больше нет.

Но сейчас я не могу его прогнать.

Кажется, что заныл шрам на мизинце.

Только сегодня. Я выслушаю его в последний раз.

Усевшись на деревянную сидушку покосившихся качелей и поднимаю взгляд на Рэма. Свет фонаря, бьющий ему в спину, оставляет его лицо в тени, зато мое, наверное, видно отлично.

Рэм чиркает зажигалкой, на секунду освещая пламенем родные черты.

Похоже, кто-то готовится к исповеди.

Надеюсь только, что он не станет ничего объяснять по поводу Валентинова дня. Нет никакого желания переживать это заново. Да и бессмысленно это. И он, и я, мы оба знаем, что я была права.

Впрочем, Рэм начинает издалека:

– Ты знаешь, летом я решил, что сошел с ума. Ты была такая красивая, и я думал о тебе постоянно. Ты мне даже снилась. Вряд ли стоит тебе рассказывать, что именно я себе представлял, – усмехается он, а я опускаю лицо, занавешивая его челкой, чтобы он не заметил, как я покраснела.

– Зачем ты мне рассказываешь это сейчас? – я пристально разглядываю мыски туфель. – Лето давно закончилось.

Шумная затяжка. Вишневая нотка щекочет мне ноздри.

– Лето – да. А мой бред – нет.

Почувствовав, что я ему не верю, Рэм договаривает:

– Но… Сонь, ты же меня знаешь. Это ведь не в первый раз. Сколько длятся мои увлечения, а? Месяц? Два?

– Самое долгое на моей памяти – три недели, – безжалостно поправляю его я, все еще не уверенная, что правильно понимаю, куда он клонит. – Ты решил мне напомнить, что ты бесчувственная скотина? Так я с утра еще не забыла.

– Сонь, я, может, и скотина, но далеко не бесчувственная. И пока я думал, что я тебе по барабану, я держался. А зимой… И тогда под новый год… Ты… У меня башню сорвало. Я врал себе, что ничего страшного не произойдет. Один поцелуй, и я пойму, что с тобой так же, как с другими, а значит, нужно беречь то, чего с другими нет.

Ноги в узких туфлях начинают подмерзать, но я и не думаю уходить.

То, что говорит Рэм, больно и как-то обреченно, и я, слушая его, растравляю себе душу.

Пропасть между нами растет. Я это чувствую.

И все равно не ухожу.

Лишь начинаю машинально перебирать пальцами ключи в кармане.

– Уж ты сберег… – вырывается у меня горькое замечание.

– Я виноват. Хочешь, ударь. Я знаю, что заслужил. Я ведь все делал, чтобы ты в меня не… – он сглатывает, видимо, стремаясь сказать: «Чтобы ты в меня не влюбилась».

Только Рэм опоздал с этими стремлениями больше, чем на пять лет.

Это я все-таки так хорошо скрывалась, или он не видел то, чего видеть не хотел?

– Ну… ты своего добился. Теперь я точно от тебя ничего не жду, – запахиваюсь в тренч поплотнее. Днем было почти жарко, а вечером май совсем неласковый.

Я так волновалась, когда собиралась поговорить с Рэмом о своих чувствах, но тогда мне не было неловко. А теперь… Мне неприятно, что он затрагивает эту тему.

– Я хочу все исправить, – он отшвыривает бычок, и я слежу за дугой тлеющего огонька, прочертившего густые

– Поздно, – пожимаю я плечами. – Разбитую чашку не склеить, или как там правильно?

– У нас будет новая чашка. Другая. Та, от которой я отказался.

Я в недоумении снова поднимаю глаза.

– Другая? Это так не работает, Рэм.

Он садится передо мной на корточки, как часто делал раньше, и кладет горячие ладони мне на колени. Я чувствую их тепло даже сквозь джинсы.

Напряженным взглядом Рэм ловит мой разочарованный:

– Соня, ты будешь моей девушкой?

Глава 27. Рэм

Собственный голос кажется мне чужим.

Соня таращится на меня, и я нутром чую, что не верит в мою серьезность.

Я и сам с трудом осознаю, на что решился. Только я сейчас готов пойти на что угодно. Я понимаю, что это эгоистично и отчасти очередная манипуляция, на которую я иду, лишь бы Соня больше не отворачивалась от меня.

Если раньше она принимала меня таким, какой я есть, значит, существует призрачный шанс вернуть ее доверие. Я наизнанку вывернусь, но не упущу его.

Прямо сейчас меня реально одолевают страхи.

Да я, сука, на панике!

Я боюсь не только того, что она оттолкнет, но и того, что согласится, а потом сама же во мне и разочаруется.

И что я тогда буду делать?

Смотреть, как она уходит к другому?

Можно даже не пытаться себе врать. Смирение – это не мое. Скорее, всего из меня полезет дерьмище. И наступит локальный конец света.

Выходит, надо сделать так, чтобы не разочаровалась.

Молчание затягивается. Оно как взведенный курок. Я почти не дышу.

Не помню, чтобы когда-нибудь ждал ответа от девчонки с таким парализующим напряжением. Не помню, чтобы я вообще кому-нибудь предлагал встречаться. Просто иногда какая-то одна из череды задерживалась рядом со мной дольше других, пока опять же не надоедала.

Но ведь сейчас речь о Соне. Это другое. Она из ряда вон.

И я жду ее ответа, вцепившись пальцами в ее колени так, что пальцы вот-вот сведет.

– Девушкой? – наконец Соня разрывает эту тревожную тишину. Кривит губы: – Зачем мне твоя подачка? Да кем ты себя возомнил?

Я холодею.

Все сыплется, рушится. Из-за того, что я солдатскими сапогами прошелся по ее чувствам, она понимает мои слова превратно. Это не ей подачка. Мне.

В груди разворачивается воронка, она раскручивается, разрастаясь и превращая все внутри в пустоту.

Ощущение необратимости момента подхлестывает.

Соня стряхивает мои руки и поднимается. Кажется, у нее для меня больше нет слов.

Нет. Прости, Сонь. Я не дам тебе от меня отказаться.

Я подрываюсь на ноги и загораживаю ей дорогу. Прежде чем она успевает ускользнуть, я обхватываю ее руками и прижимаю груди, так крепко, как это возможно, чтобы заткнуть эту дыру, ширящуюся в сердце.

Не ожидавшая такого Соня, на секунду замирает, и это позволяет мне погладить прохладную кожу на шее, вдохнуть родной запах.

Меня ведет, как от сильнейшего кумара.

Я готов стоять так вечно, но Жданова отмирает и начинает выдираться. По-взрослому, без скидок, без кокетства, но перебороть меня ей не удастся. Не отпущу. Не теперь, когда живое тепло у меня в руках.

– Отпусти, – требует зло, щипаясь как в детстве, только больнее. Поклонница длинных ногтей, она использует их как оружие.

– Прости, прости, – лишь стискивая ее сильнее, бормочу я в макушку, короткие волосы на которой лезут мне в нос и рот.

Я прощу прощение не за себя прошлого, я прошу прощения за то, что сейчас сделаю.

Удерживая ее за талию одной рукой, другой ладонью фиксирую гневное лицо и… как в омут с головой.

Впиваюсь в сочные губы.

Пью Жданову. Не могу остановиться.

И пьянею. Шалею. Умираю.

Наш первый поцелуй был легким и будоражащим, как пузырьки шампанского на морозе, а сейчас…

Сейчас это двойной скотч на пустой желудок: он обжигает меня, прокатывается огненным комом и ударяет прямо в сердце, расползаясь ядовитым хмелем в каждую клеточку.

Сонька – дурочка, кусается, выводя меня на новый виток сумасшедших виражей. Я лишь углубляю поцелуй. И все, что ей остается, только сражаться со мной языком. Она нападает, и этим лишь подливает бензина в огонь.

Сердце долбит в ребра, воздух кончился, я ослеп и оглох.

Мой запрет. Мое табу. Мое наказание.

Нет во мне сейчас желания ее подчинить, только потребность быть как можно ближе, если возможно, забраться под кожу.

Я уже не хозяин своим рукам, забравшимся под распахнувшийся тренч и задирающим футболку.

Отрезвляет только внезапный соленый вкус на губах. Ядовитая ДНК.

Через силу оторвавшись от Сониных губ, смотрю ей в лицо. Глаза закрыты, ресницы блестят, мокрые дорожки на щеках в отблесках фонаря.

– Ненавижу тебя! – хрипло шепчет она, разрывая меня на части.

– А я тебя нет.

– Что? Убедился? Что со мной так же как с остальными? С первого раза было непонятно? – голос сдавленный. Сейчас я сам себя ненавижу, она ведь глотает слезы.

– Я никогда ни с кем тебя не сравнивал, – я искренен. – Ты всегда для меня была лучше всех.

– Зачем ты так? – Соня все-таки шмыгает носом.

– У меня нет выхода. Ты приперла меня к стенке, – признаюсь я. – Мне без тебя плохо.

– А мне с тобой, – парирует она.

Туше.

– Прости, нам придется поискать баланс.

– Нет.

Вот так просто. Нет, и все.

– Я не отступлю, Соня.

Кусает нацелованные губы. У меня свербит. Я хочу еще раз поцеловать ее, но я и так перегнул палку. И я, походу, вообще не могу себя контролировать. Что сегодня утром, что сейчас. Стоит только прикоснуться, и я – всадник без головы.

– У тебя все так легко, захотел – предал, захотел ­– предложил встречаться… – горько шепчет она.

Легко? Это так выглядит?

Никогда разговор не давался мне так тяжело. Откровенность выжимает из меня все соки.

– Я хочу тебе сделать так же больно, как ты мне, – вдруг выдает Соня, и у меня все обрывается. Эти долбаные качели меня убьют.

– Можешь мне отомстить, – признаю за ней право на это. – Но я не уйду. Не оставлю тебя в покое.

Она вскидывает на меня взгляд. Пристально разглядывает.

И выносит вердикт.

Глава 28. Соня

Поверить не могу, что я так сделала.

Привычно швырнув сумку под стол, я падаю на кровать.

Принятое

Он причинил мне боль, а теперь думает, что все можно исправить, просто покаявшись.

Это так не работает.

Вспоминаю наш разговор, и меня почти трясет.

Я покрываюсь ледяным панцирем изнутри. Даже не могу разобрать, что чувствую в ответ на его «признание». Это и неудивительно. Если отбросить все эмоции, то смысл голых слов сводится к тому, что Рэм не собирается расставаться с удобными отношениями и поэтому готов на жертвы.

– Да кем ты себя возомнил?

Напрягает, видите ли, бедненького, что его кобелиный организм на меня реагирует! Я, что, какая-то не такая? Что со мной не так?

Просит прощения? Что мне его «прости», если он опять со мной не считается?

Рэм, может и жалеет о том, как поступил, но нихрена он не понимает всей глубины мерзости своего поступка. Прикрывается тем, что хотел, как лучше.

А значит, в следующий раз, когда ему в голову стукнет, Рэм запросто выкинет такое же опять.

Да кто он такой, что берется решать за меня?

Очередным доказательством становится несанкционированный поцелуй.

Горько-сладкий.

Он выбивает из меня дух.

Любимые губы. Такие непреклонные, требовательные. Дарящие наслаждение, натягивающие меня как струну, поднимающие из пепла иллюзии, оглушающие болью.

Больно от того, что все равно кружится голова. Больно от того, что все равно сердце замирает. Еще больнее от того, что хочется ему сдаться.

Этому поцелую. Этому предателю.

Сердце жаждет обмануться.

Тянет закрыть глаза и представить, что все взаправду, что это не очередная манипуляция Рэма.

Я не хочу этого чувствовать. Это нездоровый мазохизм.

Нужно отбросить это, перешагнуть, оставить в прошлом безответную первую любовь и идти дальше.

– Ненавижу тебя! – я говорю правду.

Ненавижу за эти жалкие слезы, за муку, которую испытываю, ненавижу за подаренные и разрушенные мечты.

А что Рэм? Он ковыряет дыру в моей сердце, которое и так напоминает швейцарский сыр.

Не слышит мои «нет».

И я должна ему верить? Да гори ты в аду!

– Не оставлю тебя в покое, – приговаривает меня Рэм.

Ах вот как?

Так значит?

Волна гнева накрывает меня.

Ну что ж. Посмотрим, насколько хватит твоей решимости, если я позволю тебе прочувствовать все, что выпало мне.

Рэму явно не повредит урок, который я хочу ему преподать.

Все по пунктикам дам вкусить.

И начнем прямо сейчас.

С моего любимого.

Мучительного и тревожного ожидания.

Выталкиваю слова из скованного спазмом горла:

– Я не хочу иметь с тобой ничего общего, – не отвожу взгляда, стараясь понять, что на самом деле чувствует этот каменный идол, прижимающий меня к себе с такой силой, что ребра вот-вот затрещат. Губы Рэма сжимаются в тонкую полоску, желваки играют на скулах. – Но в отличие от тебя, прежде чем что-то разрушить до основания, я думаю. Я вообще привыкла думать, что делаю. Тебе тоже стоит начать.

– Соня… – начинает Рэм, явно готовясь сломить мое сопротивление, но у него не выйдет.

Я слишком зла, слишком обижена, слишком разочарована.

– Я почти двадцать лет Соня, – обрубаю я. – Мне надо подумать.

– Подумать? – темнея лицом, уточняет он хрипло.

– Да. Представляешь? Ты предложил мне стать твоей девушкой, и я не готова дать ответ прямо сейчас. Пока я думаю, что стоит прекратить всякое общение, чтобы хотя бы не испортить воспоминания.

Рэм стискивает меня еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее уже некуда:

– То есть ты выбираешь между тем, чтобы согласиться и вычеркнуть меня совсем?

Он не понимает, что соглашаться я не собираюсь.

Не видит аналогии: он ведь тоже согласился меня выслушать, хотя не собирался этого делать с самого начала.

– Как-то так, – поджимаю я все еще горящие после поцелуя губы. Пытаясь выкинуть из головы мысли о том, что готова продать душу за еще один такой же, несмотря на щетину и привкус слез.

Но именно это меня и отрезвляет.

Я больше не позволю себе этому больному чувству взять верх.

– Или ты думал, что настолько великолепно целуешься, что это искупает все?

Втыкаю тонкую шпильку, намекая, что он не единственный, кто меня целовал. Глаза Рэма сужаются, но он сдерживается.

– Я могу что-то сделать, чтобы ты сделала правильный выбор?

Я бы с удовольствием сейчас крутанула качели, чтобы ему по голове сидушкой прилетело. Ничего. Он еще поймет, как был неправ.

– Не отсвечивать? – предлагаю я.

Мучительная судорога искажает его лицо:

– Я не смогу…

Да неужели?

Я вот могла несколько лет. Да и Рэм весь январь справлялся, когда прятался от меня за спинами друзей, за поездками на спортивные сборы, турбазы…

– И долго? Долго ты будешь думать? – выдавливает он.

– А что? Думаешь, ответ может стать неактуальным? – приподнимаю я брови. – Так может сразу отбросим эту хреновую даже на первый взгляд идею?

– Нет. Я буду ждать, – дергает щекой Рэм.

– Встретимся завтра в нашем кафе. В шесть вечера. Не провожай.

Разумеется, Рэм не послушал и тащился за мной до подъезда, но я не стала высказываться, потому что лампочка на козырьке не горела.

Он все еще думает, что ему будет просто.

Нет, дорогой.

Тебе очень не понравится.

Глава 29. Рэм

Это мандец.

Сонька – кремень.

Даже когда мне на секунду кажется, что Жданова дрогнет, нет. Устояла.

Я кружу в темноте по вечернему городу и ненавижу все и всех вокруг. Поздний май, шатающие парочки, смех из встречных машин. Меня штырит.

Колбасит. Долбит. Жрет.

Наизнанку выворачивает.

От одной единственной мысли, что Соня завтра скажет: «Ничего не будет».

Откуда этот нервяк?

Еще вчера я думал, что все поправимо, а сегодня оказывается, что не факт.

Миссия «Поговорить с Соней» провалена, открываем новую – «Дожить до завтра». Я уже на грани того, чтобы свихнуться.

Когда я вляпался? Как?

Я задницей чую неприятности.

Торможу у парка, где Сонька любила ошиваться, смотрю на горящие огни колеса обозрения и курю. Одну за другой. Во рту уже как будто кошки ссали, но я продолжаю смолить, словно это поможет сжечь время как папиросную бумагу.

Но экран мобильника безжалостно показывает, что с того момента, как за Соней захлопнулась подъездная дверь, прошел всего час.

Никогда не понимал, почему Соня так тащится от этих сраных аттракционов. Она вообще любила всякое странное.

Раз хотела поговорить о своих чувствах, значит, любила же, так?

И может разлюбить.

Или уже.

Психанув, с размаху трехочковым забрасываю смятую пачку с оставшимися сигаретами прямо в урну.

Я не мог все проебать. Не мог!

Или мог?

В собственной коже тесно. Сонина тирада отдельными словами бьется в мозгу. Вызывая что-то наподобие паники. Злая необратимость собственных поступков разъедает меня.

Завтра мне каюк.

Я догадываюсь, что это почти стопудово – никакого облегчения завтрашняя встреча мне не принесет. Соня вскроет мне мозг как консервную банку, порвет сердце на лоскуты. И я жду этих шести часов, и не хочу их. И не могу не ждать.

Сука, нет почвы под ногами. Одна зараза ее выбила.

Я вообще не представляю, как это – всерьез с кем-то встречаться.

И еще хреновее представляю, как это можно делать с Соней.

Я же не импотент. И я ее хочу.

Но как это возможно заняться с сексом с ней? Осквернить? Разве можно ее целовать, лапать, тискать, нагибать, насаживать?

И в жар бросает от мгновенно всплывших воспоминаний о сильном горячем теле в руках, о том, что я вообще был в одном шаге от того, чтобы сдвинуть стринги и погрузиться во мокрую… Блядь!

И тут же холодный пот.

Это для меня Соня – подруга детства, а есть ведь тот, для кого она просто девушка. Тот же Дэнчик, он свой писюлек без раздумий расчехлит. Запросто.

Непреодолимое желание убивать накрывает с головой. Красная пелена перед глазами застилает все. И в спортзале уже никого, чтобы сбросить напряжение.

И к Горелову сейчас дохляк двигать.

Зато мне есть, о чем перетереть с Даном. Стоит напомнить ему, что моя сестра – не какая-то там телка…

Набираю его и в голос матерюсь. У Дана вырублен телефон.

Бесясь звоню Ритке – и у нее автоответчик.

Рулю домой на всех парах, если сеструхи нет дома, всем звездец.

Чуть легче становится, когда я в прихожей спотыкаюсь об Риткины каблы. Стучусь к ней в комнату, не открывает. Хотя слышу, что не спит, и свет из-под двери пробивается.

– Она двадцать минут назад пришла, – зевает за спиной мама. – Отстань от нее.

– Она опять трется возле Дана! – обвиняю я сестру, но не нахожу на лице мамы положенного возмущения.

– Молодец. Если б я хлопала ушами, твой отец меня никогда бы не заметил, – пожимает мама плечами. – Дан – хороший мальчик, отстань от них.

Вспоминаю вереницу девчонок, которые думали так же, и меня перекашивает.

– Я против!

Мама закатывает глаза:

– Давай так. Ты приведешь мне достойного на твой взгляд кандидата в парни Ритки, а я на него посмотрю сначала. Если хороший вариант – у тебя будет право голоса, если некондиция – ты отцепишься от Риты. Идет?

Моя мама прям политик.

И манипулятор.

Я как-то отца спросил, а как он понял, что мама – та самая. Отец оторвался от очередного бизнес-плана, похлопал на меня глазами и выдал: «Она сама мне сказала».

Мда.

А я вот Соне не дал сказать.

Идиот.

Всю ночь кручусь на простынях как на адовой жаровне. То от порочных запретных воспоминаний, то от паршивых предчувствий. Утром я почти не соображаю. Ритка сматывается раньше, чем я продираю глаза. Опять в бассейн. Скоро жабры отрастит, что-то она туда зачастила.

Чувствуя себя сломанной марионеткой, тащусь к Ждановым. Там мне никто не открывает, и я беру маршрут на универ.

Не звоню Соне, потому что знаю, что придется слушать гудки.

Проверяю расписание, иду к нужной аудитории, дожидаюсь перемены, не очень понимая, зачем я здесь. Первый, кого я вижу, – Дениска. Приступ лютой агрессии чуть притупляется, потому что рядом с ним нет Сони.

И новый виток эмоций, оттого что ее вообще нет в аудитории.

А мне надо ее увидеть. Просто увидеть, и чтобы она меня увидела. Я буду мозолить глаза. А ее нет.

– Где Соня? – я подваливаю к Дэнчику.

– Раз она тебе не сказала, значит, не твое дело, – пытается вякать будущий труп.

– Я задал конкретный вопрос, – в дружеском жесте сжимаю плечо товарища возле ключицы так, что Дениса мгновенно скрючивает. – Где Соня?

Девчонка, сидящая на соседней парте, оборачивается к нам.

– Соня? – хлопает она ресницами. – Они в актовом зале. Она с мальчиками украшает…

Но после слова «мальчики» я уже нихрена не слушаю.

На четвертый этаж я несусь по лестнице, перескакивая через ступеньку.

Картина, представшая передо мной, когда я открываю дверь, вызывает у меня тьму в глазах.

Глава 30. Рэм

Взгляд мгновенно выхватывает Соню, стоящую на стремянке у правой кулисы и цепляющую на нее какую-то блестящую хрень, а какой-то хмырь вместо того, чтобы держать лестницу, устроился, обхватив ноги Ждановой, почти прижимаясь щекой к заднице дорогой подруги.

А другой долбоклюй стоит спереди и типа подает эту гребаную мишуру Соне, майка которой задралась на животе, и дышит ей в пупок. Аж очки запотели.

Тридцать секунд мне требуется, чтобы покрыть разделяющее нас расстояние.

– Я не понял… – не сводя глаз с Сони, хлопаю по плечу очкастого дышуна.

Она вздрагивает от неожиданности и покачивается, но вовсе не падает ко мне в объятья, а роняет мне на голову степлер.

– Придурок! – рявкает она вместо проявления сочувствия. – А если б я рухнула…

Голубой взгляд злой, как у соседской сиамской кошки.

– Слезай, – рычу я в ответ.

Ушлепок, млеющий возле ее задницы, с готовностью протягивает ей свою граблю.

Этого я уже стерпеть не могу, и, подсекая Соньку под колени, принимаю визжащее и брыкающееся тело на руки.

Жданова очень романтично и с чувством пытается задушить меня блестящей хреновиной.

– А ты чего замер? – гавкаю на гандошу с лестницей.

Сопляк не будь дураком сматывается. Где-то я его уже видел. В его интересах, чтобы я не вспомнил где.

– Ты зачем приперся? – шипя, Соня спрыгивает на ноги.

Действительно. Зачем? Бесят дурацкие вопросы. Мог бы, не приперся бы!

– Еще и мальчиков распугал. Их и так не допросишься…

– Я сам тебе помогу!

Еще не хватало пускать козлов в свой огород. Эти – мне явно не соперники, но Жданова запросто взбрыкнет и приголубит какого-нибудь дегенерата мне назло.

Соня закатывает глаза и, нашаривая слетевшую мокасину, фыркает:

– Ой все. Помощничек.

И несется куда-то за сцену.

Туда,

Я двигаю за ней. Еще не хватало, чтобы они там взялись что-то «украшать».

Настигаю беглянку, когда она наклонившись роется в спортивной сумке, а один из идиотов протягивает ей бутылку с фантой.

– Ты меня плохо понял? – ласково спрашиваю я его.

Соня, услышав меня, со стоном распрямляется и задевает руку с протянутой бутылкой.

Которая оказывается незакрытой.

И пенящаяся газировка выливается ей прямо на футболку, расползаясь мокрым оранжевым пятном по белоснежной ткани и демонстрируя, что Соня не уважает лифчики.

– А ну вали отсюда, – цежу я криворукому утырку.

Стоит, блядь. Смотрит. Тут ему не конкурс мокрых футболок.

Похоже, на этот раз я до него достучался. Нервно сглотнув, очкарик скрывается за задником.

– От тебя одни проблемы! – Жданова тыкает пальцем мне в грудь, а я как идиот таращусь на майку. Даю себе мысленные затрещины, напоминаю, что мне не двенадцать, но помогает слабо.

Я бодро вспоминаю, как тискал Соню вчера у нее дома, и ладони зудят от желания снова ощутить теплую упругость груди.

– Снимай куртку, – требует Сонька.

Я сначала снимаю косуху, а потом сипло спрашиваю:

– На хрена?

– Загородишь меня, – она прищуривается на меня так зло, что я не рискую задавать вопрос от кого.

А она вытаскивает из сумки черную борцовку.

Походу, сегодня собиралась на тренировку, но в следующий момент мои мыслительные способности останавливаются.

Просто, сука, замирают.

Отвернувшись от меня, Соня через голову стягивает мокрую майку, являя моему взгляду голые лопатки, хрупкую шею, тонкую линию позвоночника… и немного груди.

В голове начинает шуметь.

Кровь бьет в мозг и в пах.

Сонька возится, вытирая бумажной салфеткой липкие капли, а я мечтаю собрать их языком. Провести кончиком по животу, очертить полушария и впиться губами с соски.

– Хорошо закрыл? – спрашивает она через плечо.

– Что? – хриплю я, не понимая ни слова. У меня сейчас работает только зрение. Мое отличное, суперское, стопроцентное зрение.

Жданова, что-то почувствовав, оглядывается на меня и звереет.

– Я тебя попросила прикрыть меня, а не пялиться! – в запале она с размаху проходится по мне мокрой майкой, и у меня на миг останавливается сердце от открывшегося зрелища родинки на правой груди.

За кулисами темно, но я, блядь, эту родинку четко вижу.

И пульсирующую жилку на шее.

И запах Сони кружит голову.

И я на одном винте. Еще полоборота и сорвусь, как семиклассник.

Соня вдруг сужает глаза и высекает:

– Ах, тебе смотреть нравится? – и отбрасывает испачканную тряпку. – Ну смотри.

Нравится? Это не то слово. Я слюной захлебываюсь. У моей подруги детства идеальное тело. Без преувеличения. Ей нечего стесняться, и она об этом в курсе. Классические песочные часы. Манящие женственностью.

Я все лето на пляже радовался своим зеркальным авиаторам, которые скрывали, что я постоянно разглядывал Соню. Ее длинные загорелые ноги с атласной кожей, плоский живот, узкую талию, идеальную спину со следами от купальника…

А сейчас злая, как гюрза, Сонька, соблазнительно прогнувшись так, что руки тянутся отбросить куртку и обхватить круглые бедра, начинает обратный стриптиз.

Поднимает руки с борцовкой, и вместе с ними приподнимается грудь, увенчанная горошинами темных сосков, а затем все обтягивает черная ткань, и у меня вышибает дух.

Больше я себя не контролирую.

Глава 31. Рэм

Это сильнее меня.

Сонька – киллер, она убивает мои нервные клетки одним взглядом-выстрелом. Просто в клочья рвет мою выдержку, будто я – монах-девственник, впервые увидевший сиськи.

Уже секунду, как майка скрывает от меня налитую грудь, а у меня перед глазами все еще зависает видение темных сосков.

И это, блядь, шок-контент.

Совру, если скажу, что не представлял, как Сонька выглядит совсем без одежды, да я только этим на пляже и занимался, но оказался ни хрена не готов к тому, чтобы это узнать.

И эта провокация Ждановой с борцовкой ударяет током. Прошивает меня насквозь. Запаливает все фитили.

Роняя куртку, я на одном дыхании делаю к ней шаг-рывок.

Соня инстинктивно шарахается назад, но позади благословенная стена, и моя персональная шаровая молния не успевает сориентироваться. Я преграждаю ей путь, упираясь в стену рукой, останавливая себя в миллиметре от того, чтобы вжаться в девичье тело.

И это решение далеко от рационального.

Ни хуя.

Я просто упиваюсь тем, как расширяются ее зрачки, как она старается не вдохнуть глубоко, чтобы не коснуться меня грудью, как бархатистый язычок облизывает сочную пухлую нижнюю губу…

Первобытный инстинкт давит все разумное во мне в зародыше.

Я даже не прошу господа дать силы мне убогому.

Зачем?

Башня отъехала, кукушка отлетела, вернется нескоро. Чао, благие намерения.

От того, что Сонька в ловушке, меня кроет. Не взбрыкнет, не уйдет. Моя добыча. Вот сейчас прям удобно поговорить, ей некуда деваться, только я совсем не этого хочу. Не до разговоров мне.

От того, как она дышит через полуоткрытый рот, пах опаляет огнем, член пульсирует, требует развернуть Жданову, спустить штанишки и засадить ей, чтобы унять пожар, начавшийся ни с чего, но уже поглотивший остатки мозгов.

С болезненным предвкушением упиваюсь этой близостью на грани.

– Ты совсем оборзел? – дерзко выдает Соня, но я вижу, что она волнуется. Я ее хорошо знаю.

Я? Я оборзел? И она мне это говорит после того, что показала?

– А ты чего хотела? Проверяла мои границы? Так их не осталось, Сонь. Я себе все разрешил.

Толкаю вперед бедра и прижимаюсь ими к Ждановой, давая ей прочувствовать, как я охуевлен ее достоинствами. Сонька вздрогнув зажмуривается, почти каменеет, придавленная мои телом, и отворачивается.

И я не отказываю себе в удовольствии провести губами по неосторожно подставленной шее, ловя бешеный пульс, хренея от запаха ее духов, аромата кожи. Соня пахнет персиками, летом и запретом, который истлел еще вчера.

– Или ты, собираясь мне признаться, думала, что мы с тобой только за ручки держаться будем? – не могу удержаться и трусь ноющим членом о ее пах. Черт его знает, от чего я торчу, как больной, но Жданова – это, походу моя, виагра.

– Это так ты решил сохранить дружбу? – выдавливает она.

– Дружбу? – склоняясь к ней, хриплю я. – Какую нахрен дружбу? Я с тобой больше не дружу. Не теперь. Не когда я уже погладил тебя между ног.

Ну давай, скажи мне что-нибудь, и я…

Но Сонька умудряется раздраконить меня еще

– И что? – выплевывает она. – Я-то не впечатлилась!

Кулак сжимается сам.

Что? Не впечатлилась? С кем она, блядь, меня сравнивает!

В голову бросаются ее слова, что кто-то уже успел…

С размаху впечатываю кулак в стену рядом с Сонькиным лицом, чувствуя, как лопается кожа на костяшках, но эта боль хоть немного отвлекает от мыслей, которые я гоню от себя со вчерашнего утра.

Как только я представляю, что Соня лежит под кем-то, что кто-то между разведенных ног двигает задницей, подо мной закипает адский котел.

В ушах шумит, во рту пустыня, колено само вклинивается между Сониных бедер. Жданова пытается меня оттолкнуть, но ее усилия напрасны.

– Не впечатлилась? – вслух повторяю я на вдохе с присвистом. – А мне кажется, ты врешь!

Да. Я же помню, как колотилось ее сердце. Как она задыхалась. Как горячо у нее там внизу было. Как соски кололи ладонь.

Врет.

А что кто-то успел раньше меня… Сомневаюсь, что Жданова настолько смелая, что опытная уже во всех местах. Кое-где я точно буду первым, когда она перестанет бегать от очевидного и даст мне второй шанс.

– Да иди ты, знаешь куда? – дергается она, чтобы поднырнуть под руку, но я обхватываю ее за талию, вжимая в себя.

И в этот момент у нас обоих выбивает дух.

Я считал, что хотел ее до этого до боли в яйцах? Ха.

Вот теперь я готов наплевать даже на то, что нас могут застукать.

Это мука. Беситься от каждого ее слова и не переставать желать подмять под себя нежное тело.

Я впиваюсь в нее поцелуем, чтобы заткнуть, чтобы утолить свою жажду, но все становится совсем плохо. Стоит мне вторгнуться языком в шелковую глубину Сониного рта, как я окончательно теряю голову. Под потоком развратных фантазий я превращаюсь в зверя.

Сонька.

Это же моя Сонька.

Между нами не должно быть ничего. Ни обид, ни одежды.

Не обращаю внимания на треск ткани, это скулит ее борцовка, под которую я забираюсь обеими руками, сжимаю грудь, а дальше как в тумане…

В какой момент я расстегнул ее джинсы?

Как успел пролезть в тесные скинни и забраться в трусики?

Влага на пальцах совсем потушила огонь сознания.

Хер его знает, чем все это могло кончиться, если бы не настойчивый кашель сзади.

Соня, которая в какой-то момент сдалась моим рукам и губам, застывает в моих объятьях и смотрит на меня расширенными от ужаса глазами.

Блядь, что я натворил…

Глава 32. Соня

Ни черта он не изменился!

Ни чего он совсем не понял!

Да, конечно, я догадывалась, что Рэм не утерпит и припрется в универ. Такой, как он, ждать не привык. Наш избалованный женским вниманием мальчик, привык, что к нему бегут по щелчку пальцев.

Ничего.

Мне же пришлось ждать, и по чьей-то милости безрезультатно.

Так что к появлению Рэма я морально была готова.

То есть я так думала.

Увы, мне открылся весь ужас ситуации. Кошмар в том, что, несмотря на все мудачество Рэма, сердце жаждет его оправдать, ищет повод простить.

Стоит Рэму посмотреть на меня или прикоснуться ко мне, как больная, видимо, до конца недобитая надежда вылезает на руины гордости и начинает приписывать каждому взгляду, каждому жесту романтическое значение.

Только не стоит обольщаться.

Очаровываться Рэмом опасно, потому что разочарование неизбежно, как смерть вселенной, только значительно быстрее.

И никакая романтика ему не нужна.

Он все такой же.

И когда я обнаруживаю, что этот мерзавец не то что подглядывает, а откровенно пялится на меня, опустив косуху, вместо того чтобы прикрыть, меня ошпаривает.

Взрываясь шипящим гейзером, жгучий сплав диких эмоций ударяет в голову.

Яростное возмущение, бессильное негодование, девичье смущение, гордость за то, что мне нечего стесняться, страх, что ему все равно не понравится…

И желание. Острое желание увидеть реакцию: проймет ли, загорится ли, взаправду ли я для него особенная…

Сложно сказать, что руководит мной в тот момент, когда я отбрасываю майку и выпрямившись встаю лицом к лицу с Рэмом.

Я никогда в жизни даже себе не признаюсь, что это было: необдуманный порыв, холодный расчет или робкая надежда отхватить настоящих эмоций от этого непробиваемого человека, привыкшего всегда десять раз подумать, прежде чем что-то делать. Не зря он чемпион города по шахматам, хотя, глядя на него, верится с трудом.

Шахматы никак не ассоциируются у меня с косухой, кубиками пресса, гонками на треке и порочными губами с надменным изгибом.

Легкий флер опасности плохого парня, и то, что он не дикий волк-одиночка, а вполне социализированный манипулятор, делает его только еще опаснее.

И вот я сама попалась.

Хотела его эмоций? Получите, распишитесь.

Правда, анализ искренности откладывается, потому что меня коротит.

Мозг перестраивается на какие-то другие сценарии. Я не в состоянии владеть собой, Рэм слишком близко. Слишком.

И недостаточно.

И это меня электризует, заставляет напрягаться и пульсировать, ждать чего-то и этого же бояться.

Центральная нервная система начинает разгон. Меня почти потряхивает, когда Рэм зажимает меня у стены. Я – оголенный провод, кажется, все ощущения сконцентрированы на поверхности моего тела. Усилием воли заставляю себя не прижаться к нему, чтобы наконец прекратить это сумасшедшее воздействие.

Миллиметры расстояния между нами раскалены.

Холод, собирающийся в груди, падает раскаленным ядром в живот, давит на что-то тревожно-сладкое. Кончики пальцев зудят от желания не то ударить, ни то запутаться в густых волосах, черных, как бесчувственное сердце Рэма.

На пределе я наезжаю на Рэма, но все, на чем я сосредоточена, это удержаться, не прикоснуться. Интуиция орет сиреной, что я на грани, да и Рэм не прообраз морали. Все полетит к черту, а потом я буду горько рыдать. Я даже отворачиваюсь, чтобы не видеть этих шальных глаз, которые даже в темноте сверкают.

Да только у Рэма, похоже, нет тормозов.

Он прижимается ко мне бедрами, и у меня во рту пересыхает. В паху разливается жидкий огонь, отзываясь на каменный стояк, который мне демонстрируют. Зажмуриваюсь, будто от этого давление на низ живота станет менее волнующим. Губы на шее запускают искры по телу, которое гудит, как перегруженные провода.

– Это так ты решил сохранить дружбу?

Черт, черт, черт!

Это намного более остро, чем было вчера, когда Рэм меня лапал. Напряжение намного сильнее, воздух сгущается. Сейчас бомбанет.

И бомбануло.

Удар в стену рядом с моих ухом, треск костяшек, шумное дыхание, запах, жар тела, я на грани

А дальше…

Мрак, безвременье.

Рэм прижимает меня к себе, и как от чирканья по кресалу разгорается дурное темное пламя. Неконтролируемое, потому что три секунды моего сопротивления, это ничто.

Я вся сгусток ощущений.

Поцелуи, что были раньше, не считаются. Этот меня испепеляет.

И я не знаю, куда бы все зашло, если бы меня не отрезвило тактичное покашливание электрика, пришедшего проверить щиток.

Твою ж Машу!

Меня настигает осознание произошедшего, а потом я ощущаю пальцы Рэма там, где им не место.

Я, что, совсем без гордости? Он это решил мне показать? Что, несмотря ни на что, я по нему сохну? Что он такой мачо? Если с утра я еще сомневалась, что мне стоит делать вечером, то теперь и тени сомнения не осталось.

Как не осталось и сомнений в том, что Рэм влегкую меня растопчет.

Как в замедленной съемке, он вытаскивает руку из моих джинсов и, сглотнув, застегивает их. Смотрит настороженно.

Правильно понимаешь, дорогой.

Ты напортачил.

И я предъявлю тебе счет.

Отталкиваю его и, подхватив сумку, уношусь из актового зала. Долго плещу себе в лицо ледяной водой в женском туалете, но не помогает. Я горю.

По сути я еще не открыла для себя мир телесных удовольствий, уверена, именно поэтому я так остро реагирую на ласки Рэма, на его поцелуи, руки….

Черт!

Звук доставленного сообщения привлекает мое внимание.

Рэм.

«Сегодня в шесть в силе?»

Разглядываю свое бледное в лихорадочных красных пятнах лицо, нацелованные губы, возбужденный блеск глаз. И отвечаю:

«Ну, разумеется».

Ты это заслужил.

Глава 33. Соня

Пара идет нудная, и я с абсолютно пустыми глазами сижу и думаю, как воплотить свой план. Увы, полностью отзеркалить поступок Рэма не получится. Вечером дома родаки – вся интрига насмарку.

И всяко нужен парень. Хотя бы один. И не какой-нибудь завалящий, а вполне себе самцовый, конкурентноспособный.

Позвать Дана мне совесть не позволяет. Они с Рэмом все-таки друзья.

Дениска… Тьфу ты! Дэн отпадает. Глаза б мои его не видели. А другие парни из группы…

Я окидываю взглядом аудиторию.

Ну… это такое…

– Смотришь так, будто выбираешь, кого грохнуть, – пихая меня локтем в бок, шипит Инна.

– Почти угадала, – так же шепотом отзываюсь я.

– А что слу…

– Эй там! На галерке! Я смотрю, вам все понятно. Не желаете выйти к доске и продолжить вместо меня? – окрикивает нас Змея Скорпионовна. Не уши, а локаторы, блин.

Мы тут же затыкаемся. Тетка она злопамятная, а зачет на носу. Допуск к сессии профакапить из-за нее очень не хочется.

Но в перерыв Инка докапывается до меня снова:

– Ну, рассказывай. Кого закапывать будем? – и в сумке роется, я уж думаю, лопату достанет, но нет. Коробочка яблочного сока.

– Не то чтобы закапывать… – остро жалея, что поддержала разговор, пытаюсь соскочить я.

– Ты, это, не тяни, – Инна хищно втыкает соломинку, – перерыв не резиновый.

– Я ищу жертву на вечер, – бурчу я.

Соседка, видать, от удивления, втягивает сок так шумно и с такими вытаращенными глазами, будто я ищу себе бессловесного сексуального раба.

– Чего тут искать? Вон Денис на тебя смотрит воловьими глазами… – пожимает она плечами.

– Не подходит, – отмахиваюсь я, чувствуя себя совсем неловко. – У меня не те цели, что ты подумала.

– О, как… А поподробнее. Что от «жертвы» требуется?

– Быть парнем. Эффектным. И согласным мне помочь. Сводить меня вечером в кафе, – мнусь я.

Инна прищуривается:

– Это как-то связано с тем, что ты зимой поменяла стрижку?

Ишь ты какая умная… Хотя… До прошлого лета она щеголяла красивым, но не броским русым с рыжинкой цветом волос. А теперь у Инны волосы как пламя. Слишком кардинально, чтобы для этого не было причин.

– Отчасти, – признаюсь я.

– Тот красавчик-бука, который второй день рисуется возле тебя… – понимающе тянет она. Просто киваю в ответ. – Тут да… нужен прям знойный перец, чтобы у твоего в яйцах заиграло… Кажется, у меня есть подходящая кандидатура.

– С чего бы ему мне помогать? – напрягаюсь я. Одно дело попросить кого-то знакомого, и совсем другое – какой-то левый парень.

– Он мне должен. Крупно должен, – кривит Инна губы, и я чую, что там какая-то непростая история. Прямо скажем, сложносочиненная.

– Так это тебе, а не мне. И потом, с чего разбрасываться? Самой может пригодится, – я юлю и пытаюсь быть хорошей девочкой, но с каждой минутой понимаю, что или я соглашаюсь на варик Инны, или мне придется-таки звать Дениса. А я его видеть не хочу.

– Ты за меня не переживай. Ему что-то угрожает?

– Н-нет, – обалдела я. – С чего вдруг?

Я даже не представляю, чтобы Рэм бросился в драку. Это ж запачкаться придется. То ли дело на машине переехать, но для этого у него слишком много мозгов.

– Жаль, – разочаровано тянет Инна, и ее прерывает звонок. – Ну все равно. После пары я ему позвоню, не линяй сразу.

Занятие продолжается, а я сижу, как на иголках. Все это уже превращается в какую-то авантюру. Честно говоря, я и не думала, что придется прям что-то вымарщивать, и внутри меня где-то даже идет сопротивление: не много ли чести Рэму Батьковичу?

И я не знаю, хочу ли я, чтобы этот неизвестный товарищ отказался или согласился. С совсем незнакомым парнем я буду чувствовать себя идиоткой. Это же не взаправдашнее свидание.

И когда пара заканчивается, я еще в большем нервяке, чем была до. Уже подумываю, что ну его нахрен эти заморочки. Просто продинамлю Рэма, и все.

Ан нет. Инна цепко хватает меня за руку и тащит к подоконнику в фойе.

– Сейчас все узнаем, – и в ее голосе такое предвкушение, что я понимаю, что дело не в помощи мне. Там идет своя игра. И это меня немного успокаивает. Если что, я просто откажусь. Никто меня заставить не может.

Инна выкладывает телефон и, переключив динамики на громкую связь, нажимает дозвон. Экран темнеет слишком быстро, чтобы я успела рассмотреть фотку или имя абонента.

Трубку берут почти мгновенно.

– Чего тебе, чудовище? – хриплый сонный голос отзывается весьма недовольно.

– Должок, – мерзенько тянет Инна.

– Что у тебя там за

– Да, сладенький, – яд сочится из уст подруги.

– Так чего ты хочешь, исчадье? – ворчит парень. А я по-идиотски вслушиваюсь в голос, пытаясь представить симпатичный он или нет. Такие богатые бархатные голоса частенько принадлежат кому-то с невзрачной внешностью. И вообще… Он не звучит как ровесник. Это явно кто-то постарше…

– Я хочу, чтобы ты сегодня вечером сводил мою подругу в кафе, – пропевает Инна.

– Это еще зачем? – напрягается он.

– Тебе это знать не нужно. Твоя задача проста как палка. Сводить девушку в кафе. Все. И часть долга я аннулирую, хотя и не стоит. Девушка красивая, все, как тебе нравится.

Мне слышится в этой фразе нехилый такой подкол. Прям копьем, а не иголкой.

Даже любопытство пробуждается: что там между этими двоими.

Повисает пауза. Парень явно взвешивает, стоит ли овчинка выделки.

– Во сколько?

Инна смотрит на меня.

– В шесть, – хриплю я, предчувствуя какую-то грядущую подставу. – Пойдем в «Амандин».

– Где забрать твою брошенку, демоница? – не щадя моего самолюбия, спрашивает этот гад Инну.

– Я не брошенка! – не выдерживаю я. Кажется, я тоже проникаюсь к этому типу не самыми теплыми чувствами.

– Да? Один хрен. Я на машине, откуда тебя забрать…

Ой, явный намек представиться.

– Соня, – выпаливаю я. – От универа!

Да, у меня тут как раз сегодня рядом тренировка. Как раз после успею принять душ, нарисовать лицо и добежать до главного корпуса.

– Заметано, – подтверждает мужской голос, что сделка заключена. – Номер тачки тебе скажет чудовище.

И отключается.

Номер тачки – это, конечно, прекрасно, но кто это вообще? Этот вопрос я адресую Инне.

– Мой сводный брат.

– А зовут его как? – гора с плеч, непосторонний Инне чел.

Что-то мелькает в ее глаза такое, что я вдруг задумываюсь: слишком у них все непросто для обычных сводных.

– Ник. Никита Рамзаев.

Глава 34. Соня

Наверно, я еще никогда в жизни не наводила марафет так старательно.

Испсиховалась вся.

Вот когда на быструю руку кисточками по физиономии возишь, выходит безупречно, а стоит только озаботиться – все, то стрелка не туда пошла, то нос блестит.

В какой-то момент я себя одергиваю: хорош нервничать. Нужно быть снежной королевой, а не вот это вот все. Ну и перекрашиваться времени уже нет.

Договорившись с администратором, оставляю спортивную сумку в шкафчике до завтра, а то она вообще никак не вписывается в образ девушки на свидании. Хотя после того, как мне изгваздали футболку… Ой все!

Как будет, так будет.

А на мнение этого Никиты мне плевать. Еще неизвестно, что он там из себя представляет. Инка поклялась, что он высокий и с бицепсами. Ну, посмотрим.

На опустевшей парковке возле универа без труда нахожу нужную машину.

Правда, чтобы попасть в нее, приходится постучать в окно водителю, ибо товарищ на переднем сидении спит, откинув кресло и заложив руки за голову. И чтобы привлечь внимание к своей персоне, стучать мне приходится серьезно и настойчиво, и, когда, наконец, стекло пускается, я понимаю почему.

В салоне орет музыка.

Вот это талант – дрыхнуть в таком грохоте.

– Ты Никита? – спрашиваю я в основном для того, чтобы завязать диалог. – Я Соня.

– Ник, – убавив громкость, поправляет меня он и нагло разглядывает меня. Брови его ползут вверх. – А ты и впрямь нестрашная…

Очуметь комплимент.

– Ты тоже ничего, – сухо отвечаю я и показываю на часики на запястье. – Пустишь уже?

Ник, хмыкнув, снимает блокировку с дверей, и я усаживаюсь на переднее пассажирское.

Высказаться по поводу его комментария к моей внешности мне не дает тоот факт, что чел в общем-то мне помогает. Пусть и недобровольно, но подставы мне не нужны, поэтому в ответ я всего лишь разглядываю его так же внимательно, как и он меня минуу назад.

Инна не соврала. Симпатичный. Даже красавчик. И, судя по роже, об этом в курсе.

Хорошо, что я влюблена не в него. От таких одни проблемы. Уж я-то знаю.

– Нравлюсь? – со смешком спрашивает Ник, тут же подтверждая мои догадки.

– Смотрю, что бог послал, – буркаю ю.

– Ну-ну, – самодовольничает он и заводит мотор. – Но учти, мое сердце занято.

– Ой, – кривлюсь я, придирчиво рассматривая себя в боковом зеркале, – целоваться не полезу…

– Да это сколько угодно, – скалится Рамзаев, даже не представляя, как он близок к тому, чтобы получить в свой смазливый бубен.

– Так сердце же занято? – ядовито уточняю я.

– А как это связано? – искренне удивляется он.

Я только закатываю глаза.

И в этом права была Инка, когда сказала, что несмотря на привлекательный экстерьер, характер у товарища поганый.

На мое счастье Никита не стремится поддерживать беседу, и до «Амандина» мы доезжаем относительно мирно.

Рамзаев даже умудряется припарковаться практически у входа, хотя вокруг все забито машинами. Я напрягаюсь. Это будет грандиозный провал, если нам сейчас не найдется места.

Словно догадавшись, о чем я думаю, Ник успокаивает:

– Не парься. Я забронировал столик в центре зала. Незамеченной не останешься.

И вроде надо поблагодарить, а охота треснуть. Выбираю многозначительное сопение, пусть расценивает, как считает нужным.

Заметив, что я уже берусь за дверную ручку, Никита меня останавливает:

– Как тебя там? Соня? Сиди, – он вынимает ключи из замка зажигания.

– Зачем? – не въезжаю я. У меня внутри и так все дрожит от нервов, хочет уже поскорее начать и закончить этот идиотский спектакль.

Рамзаев только строит рожу и качает головой, будто я тупенькая.

Оказывается, он решает поиграть в джентльмена уже на пороге заведения.

Ник сам открывает мне дверцу и даже подает руку.

Более того, едва войдя внутрь, Никита громогласно сообщает администратору:

– У нас столик с особым меню! – и демонстративно поправляет мне прядь челки нежным жестом.

Выражение лица у него при этом такое, что не знай я, что все это фальшак и вообще «сердце занято», я бы купилась на эти сюси-пуси. В Рамзаеве пропадает великий актер амплуа героя-любовника.

Столик реально в центре зала, и мы открыты взорам всех посетителей.

Выдвигая мне стул, Ник склоняется ко мне и шепчет на ухо интимным тоном:

– Ну? Который упырь твой?

Из-под ресниц я обвожу глазами помещение и бледнею.

Меня почти трясет. Он еще и не пришел? После всего?

Слезу подступают к глазам.

Откладываю в сторону тканевую салфетку, которую мну в руках.

– Я на минуточку, – выдавливаю под внезапно серьезным и понимающим взглядом Ника.

Мне срочно нужно в туалет. Держись, Соня. Не зареветь тут. Ни в коем случае.

Лечу, не разбирая дороги и сталкиваясь с девушками, выходящими из заветной комнатки.

Я почти у цели, но возле самой двери меня перехватываю сильные руки и прижимают к знакомо пахнущему телу. Горячий шепот опаляет мне ухо:

– Ты здесь… Я уж думал, не придешь…

Глава 35. Рэм

Я был уверен практически на сто процентов, что Соня меня прокатит.

Я свою дорогую знаю, как пять пальцев.

Ну почти.

На девяносто пять точно.

Все-таки есть еще пять процентов, которые приходятся на способность Ждановой к сюрпризам, не всегда приятным.

Поэтому считал, что Соня не придет.

Захочет мне отомстить.

Но приперся в «Амандин», потому что крохотная вероятность ее появления существовала. Может, Сонька решит лично плеснуть мне воды в лицо. Это у нее, конечно, не выйдет, но плевать на ее намерения. Лишь бы пришла.

Кругом парочки, только что не сосутся. От одного взгляда на них, хочется переколотить всю посуду. Торчу тут, как хер собачий, прикидывая, что мне делать.

Шесть уже было. Ломиться прямо сейчас ее искать, чтобы не терять время?

А вдруг она придет?

Сидеть позабытым валенком до закрытия?

Но в два часа ночи она точно не явится.

Черт его знает, во сколько сейчас у Сони комендантский час. У Ритки в одиннадцать вечера, но она школьница. Жданова – студентка, и как я понял, Илья Захарович слегонца отпустил вожжи.

Зря. Очень зря.

Кругом полно мудаков, которые имеют виды на сладкую задницу Сони.

Например, я.

Но я-то, конечно, совсем другое дело.

Шесть десять. Я пять раз уже сходил руки помыть. Внутри все крутит и завязывается в узел. Противно сосет под ложечкой.

Кто, сука, придумал где-то встречаться?

В следующий раз я сразу Соню забирать буду, чтобы не сходить с ума.

Мандражит так, что в затылке ломит.

Хочется пива, а может, и водки.

Но нельзя. Я за рулем и не такой отморозок, как Демон.

Как удод, сижу со стаканом апельсинового сока, гипнотизируя стеклянные вращающиеся двери. Какая-то смутно знакомая овца подходит поздороваться, и меня прошибает пот. Если с этой сукой меня сейчас застанет Соня, мне пизда. Я уже не отмоюсь никогда.

Под моим злобным взглядом девчонка киснет и сливается до того, как успеваю осадить ее. Выдохнуть все равно не могу. Сканирую весь зал на предмет угроз, и н-на тебе…

На нервах разливаю сраный сок.

Хорошо хоть не на себя. Но пальцы все равно липкие.

В стотыщпятисотый раз иду мыть руки. Уже девчонка-администратор на меня косится. Верняк думает, что я засранец.

Фак.

К раковине очередь, как будто все пришли в кафе мыться, бля.

Шустрее, ребят, шустрее…

У меня в груди словно взведен таймер. Обратный отсчет идет параллельно с биением пульса. Если Соня придет и меня не увидит…

Даже думать не хочу, во что это мне обойдется.

Распихав этих долбаных енотов-полоскунов, смываю сок и вылетаю наружу на восьмой космической.

В голове страшные картины, как Жданова стоит на пороге «Амандина», окидывает взглядом столики и, развернувшись, уходит.

Это невыносимо!

Рвусь назад в зал и… аж дух перехватывает.

Соня.

Здесь.

Пришла.

Прежде, чем обратно включается мозговая деятельность, начинает действовать тело.

Я хватаю Соньку со спины, борясь с диким варварским желанием сжать ее посильнее, чтобы поверить, что это она, а не галлюцинация. Короткие пряди тут же подло лезут в нос. Точно. Сонька. И пахнет, как Сонька. И в руках то самое…

Мрак.

От пережитых стрессовых часов в ожидании этой встречи срывает башню. Не уверен, что в принципе способен себя контролировать до конца.

– Ты здесь… Я уж думал, не придешь…

Я не задумываюсь на тем, что несу.

Мне сейчас важно только одно – держать Жданову в руках.

Еще лучше было бы закрыться с ней где-то, и чтобы ни одна гнида не мешала. Потому что я до сих пор не могу почувствовать облегчения. Накатывает второй виток нервяка. Соня еще должна вынести свой приговор. И меня раздирает от необходимости услышать ответ, и от желания оттянуть момент, потому что… Сука, неужели мне страшно?

Соня, вздрогнув, резко разворачивается в моих руках, больно царапнув мне щеку сережкой-гвоздиком. Не девчонка, а сплошная травма. И моральная, и физическая.

В глазах ее мелькает какая-то эмоция, от которой у меня болезненно сжимается сердце.

Кто бы мог подумать, что оно у меня есть.

Но Жданова берет себя в руки и окатывает меня насмешливым взглядом:

– И поэтому отсиживался в туалете? – язвит она. – Чтобы никто не видел, как ты не дождался? Я и не собиралась приходить. По крайней мере, ради тебя…

Не ради меня? Что Соня имеет в виду. Ради нашей дружбы пришла? Похер. Меня устраивает.

– Соня, – хриплю я. Слова сейчас мне даются плохо. Весь организм сосредоточен на том, чтобы не выпустить Жданову из рук. Меня клинит. Я под дулом пистолета сейчас пальцы не разожму. А подруга, как назло, начинает вырываться.

– Пусти. Меня ждут…

До меня не сразу доходит смысл слов.

Ждут? Кто еще? Подружка? Дениска?

– Подождут, – я хочу звучать уверенно и спокойно, но выходит какой-то полурык.

– Ты… ты чего? – таращится на меня Соня, а я вместе с ней двигаюсь в глубь закутка, туда, где нет народа, свет приглушен и виднеется дверь какой-то подсобки. – А ну отвали! Я тебе не твои шалашовки, которых ты привык пользовать по углам!

Точно. Не они.

И во мне сейчас не горит желание. Точнее, горит, но не сексуальное. А звериная потребность пометить, застолбить, заорать всем, что это моя девочка. И самое главное – донести эту мысль до самой Сони.

Где-то там на задворках сознания шевелится мысль, что надо взять себя в руки.

Но это выше моих сил.

Воловецкая называет это состояние «бабуинством». Я всегда смеялся и говорил, что такое только в девчачьих любовных романах бывает. Опять облажался. Опять Инга права. Еще как бывает. Меня вон уже выворачивает.

Мне кажется, даже если через всю аппетитную Сонину попу будет выбита татуха «Собственность Рэма», я не успокоюсь. Страх потери пожирает меня, и мозги отключаются.

Дотолкав Жданову до той

– Рэм! – ругается она. А я наслаждаюсь тем, как она произносит мое имя. И вот теперь просыпается другой инстинкт. Мозг проигрывает одновременно кучу диафильмов с кадрами, при каких условиях Соня могла бы звать меня по имени, находясь подо мной.

Я ведь не идиот. Ну в целом. Сейчас не считается.

И я понял в актовом зале, прочувствовал, как она отзывается. Нас магнитит. Это не односторонне.

– Подождет твой Дэнчик, он сегодня в пролете.

И только я собираюсь поцеловать Жданову с прицелом на то, чтобы подтолкнуть ее к правильному решению, как на мое плечо ложится рука.

– Дэнчик, может, и подождет, а я нет.

Глава 36. Соня

Взгляд у Рэма дурной, кадык ходит, и мне кажется, что даже руки его подрагивают от напряжения.

Мысль, что он все-таки нервничал, греет, хотя жаль, что наше с Ником эффектное появление прошло мимо него.

Впрочем, либо для Рэма все это не настолько важно, как он говорит, либо психика его крепче моей, но берет он себя в руки быстро. И себя, и меня. И тут же начинает давить.

Стискивает своими лапищами и рычит:

– Подождут.

Ну конечно! Только ему ждать невмоготу, а всем остальным стоять-бояться. Царь так велел! Тут же накатывает воспоминание, как я ждала его в этом самом кафе, гипнотизируя молчащий телефон и боясь отлучиться даже на минутку.

Злость клокочет в груди, а сердечко все равно бьется быстро-быстро.

И желание прижаться к сильному и большому телу привычно оживает. Он ведь пахнет совсем породному…

Нет. Не для того я все это затеяла, чтобы от собственнических замашек Рэма растаять лужицей. Он еще свое не получил.

Только вот Рэм, как танк, надвигается на меня до тех пор, пока в спину мне не упирается ручка двери.

– Рэм! – нервно призываю его вести себя прилично, но Рэм меня будто не слышит.

Между нами больше нет расстояния, и я осознаю, насколько жалкими были попытки убедить себя, что мне удастся оставаться равнодушной.

Какая там Снежная королева?

Миссия провалена.

Абсолютно.

Тотально.

Я – Снегурочка.

Я – идиотка.

Я люблю это бездушное чудовище.

Никакие обиды и разочарования не в силах это изменить.

Это так больно. Так безнадежно и обреченно, но…

Да я даже сейчас сопротивляюсь только для вида. Не потому что прикосновения Рэма мне противны. Нет.

Совсем наоборот.

Со вчерашнего дня Рэм как с цепи сорвался, и от этого все становится хуже. Он творит со мной такое, о чем я даже не думала, не догадывалась, что бывает так. Не о том были мои скромные влюбленные мечты. Робкий поцелуй был верхом смелости в моем воображении, дальше и представлять не рисковала.

А теперь…

Рэм своими касаниями и поцелуями сводит меня с ума. Прямо сейчас, проникаясь жаром его тела, я жду их. Еще ничего не происходит, а я уже вспыхиваю, горю, теряю себя.

И нет, я не могу позволить Рэму отобрать и мою гордость.

Не так.

Не на его условиях.

И я извиваюсь в его руках, испытывая болезненное удовольствия от близости Рэма. От того, что сейчас он сосредоточен только на мне и ни о чем другом больше не думает. Пусть это всего лишь мгновение.

Бедро вклинивается между моих колен, и силуэты за плечами Рэма будто растворяются. Нет никого кроме нас. Мы одни. Мы – сердце этой вселенной.

Мы две заряженных частицы в адронном коллайдере. Как только мы столкнемся – исчезнем. Ну я так точно.

Рэм – мой персональный краш, солнце в моей системе. Он врос мне под кожу, от него нет защиты.

Я не дам ему это понять. Не дам.

Так какого лешего, я просто смотрю на то, как он склоняется ко мне, и ничего не делаю? Я ведь вижу, знаю, чувствую, что он хочет меня поцеловать.

И поцелует.

А я даже не пытаюсь отодвинуться от ладони, опустившейся мне на щеку.

– Подождет твой Дэнчик, он сегодня в пролете… – его хриплый голос вызывает у меня озноб, а бедро, давящее там внизу, – томительное напряжение.

Губы, до которых долетает теплое с мятными нотками дыхание Рэма, горят.

Это сильнее меня. Как бы я ни храбрилась, на самом деле, я всего лишь влюбленная девчонка… И чтобы не выдать этого взглядом, я собираюсь малодушного опустить ресницы и не останавливать Рэма.

Мне надо это почувствовать еще раз.

– Дэнчик, может, и подождет, а я нет, – смутно знакомый голос вторгается в наше магнитное поле. – Сонь, помощь нужна?

Рамзаев!

Он совсем вылетел у меня из головы.

Сморгнув наваждение, я сглатываю. Обстановка накаляется еще больше. Но окончательно вернуться в реальность мне мешают пальцы, продолжающие свои поглаживания уже на шее.

Не отводя от меня взгляда, Рэм бросает через плечо:

– Ты еще кто?

– Я-то? – насмешливо уточняет Никита. – Тот, кто ждать не станет.

В его интонациях ленца и, пока неявная, но угроза.

– Ник… – начинаю я нервно.

Вот мордобоя мне не надо. Я люблю «Амандин» и не хочу стать здесь нежелательным гостем.

Проследив за тем, как я облизываю пересохшие губы, Рэм прищуривается и вальяжно отталкивается. Развернувшись к Нику, щелкает пальцами, разминая кулаки.

– Я не понял. Ты куда лезешь? – басит он.

Из-за его спины ничего не вижу. Пытаюсь вылезти под мышкой и достучаться до него, пока забрало не упало. Рэм вне тренировок дерется редко, но то, что я видела пару раз… Короче, ничего хорошего нас не ждет, даже если Ник мастер спорта по борьбе.

– Рэм…

– Соня, помолчи! – цедит он, сверля взглядом Рамзаева, который уже тоже расправляет плечи.

Блин! Опять «Соня, помолчи!».

– Тебе чего надо, убогий? – Рэм уже откровенно наезжает. Это на него не похоже. Вот совсем, но такое ощущение, что вся его энергия трансформируется в агрессию. Я вижу, как каменеет его спина, как ноги переходят в стойку.

Твою налево!

Я же обещала Инке, что ее брат не пострадает!

– Парни, – я просачиваюсь между ними, но меня игнорируют.

Блин, походу, Рамзаев такой же отбитый! От него волнами идет злость.

Да что ж за придурки такие! Хлебом не корми, дай членами померяться! Ему-то с какой стати надо нарываться? А он нарывается:

– Выйдем? – приподнимает он бровь, демонстративно засовывая руки в карманы.

–

– Сонь, не лезь… – это ответ хором, а я аж захлебываюсь от возмущения.

Рэм задвигает меня себе за спину и шагает навстречу Нику, вставая вплотную.

– Ну, пойдем выйдем.

– Да вы охренели! – вырывается у меня.

Рэм резко оборачивается ко мне и вид у него пугающий.

– А с тобой, Сонечка, мы потом поговорим.

– Не буду я с тобой разговаривать, вы с катушек слетели, я на это смотреть не собираюсь! – выпаливаю я и делаю рывок, чтобы покинуть этот закуток.

Но взбешенный Рэм перехватывает меня за шкирку:

– Нет, Соня. У нас с тобой разговор состоится, а чтобы ты никуда не слиняла…

А дальше я в полнейшем шоке.

Поверить не могу, что он это делает!

Сдвинув ногой ведро со стоящей в нем шваброй в угол, он поворачивает дверную ручку подсобки и запихивает меня внутрь!

Секунды моего ступора Рэму хватает, чтобы закрыть дверь с той стороны.

Я бросаюсь дергать дверь на себя, но слышу лишь звук поворачивающегося ключа.

Какой урод оставляет ключи в замке!

– Рэм! Скотина! – я колочу в дверь со всей силы. Все романтические эмоции тают как дым. – А ну выпусти меня!

– Нет, посидишь тут, – негромко отвечает он мне.

Звук удаляющихся шагов набатом звучит у меня в голове.

– Рэм! Ты де не оставишь меня в тут одну в темноте! – голошу я. – Я никуда не денусь!

И на секунду, когда шаги снова приближаются, я верю, что он меня выпустит.

Но в подсобке просто загорается свет.

– Я скоро, Соня.

Глава 37. Рэм

Какая отличная дверь! Просто заебатая!

Надо такую Ритке в комнату, чтобы я не слышал весь бред, который она несет подругам по телефону. Даже почти заглушает Сонины вопли.

Когда она жалобно скулит:

– Ты же не оставишь меня тут одну в темноте! – я почти готов дрогнуть.

Соня, похоже, не избавилась до конца от своих детских страхов.

Кстати… Это может быть мне на руку, против воли в голове начинает складываться план укрощения строптивой, но я гоню его. Стопэ... Сейчас есть задачи поважнее.

Блядь! Она там всхлипывает, что ли?

Черт, нельзя ее выпускать. Она смоется. Я ее знаю. И натравит на меня Илью Захаровича, и тот кастрирует меня раньше, чем я порадуюсь Сонькиным ногам на плечах.

– Я никуда не денусь!

Нет тебе веры, Сонечка. Ты какого-то мудилу выкопала уже.

Но я ж не упырь. Найдя выключатель, я обеспечиваю Ждановой свет и как можно убедительнее обещаю:

– Я скоро, Соня, – хочу вроде как успокоить, но выходит угрожающе.

Еще бы! Я на взводе.

В ответ мне летят заковыристые ругательства. Дверь начинает содрогаться с утроенной силой. Реально охуенная дверь. Ручка дергается так, что у меня возникает желание подпереть ее дополнительно шваброй.

Но это уже паранойя.

Неожиданно сквозь злость прорывается новое чувство – удовлетворение.

Сонька никуда не денется.

Это малясь ненормально, что я прусь от того, что запер Жданову, но… похуй пляшем.

– А ты, я смотрю, бессмертный… – мерзко тянет урод за спиной.

Оборачиваюсь к охамевшему парнише.

Не нравится мне этот гандон.

И рожа его смазливая самодовольная не нравится, и манера держаться.

Так бы и втащил.

Собственно, с хуя ли я должен сдерживаться?

Откуда он высрался этот Ник?

Беглая оценка говорит, что чувак, в отличие от Дэнчика, реальный соперник. Сейчас узнаем, насколько серьезный.

Я еще никому кроме Демона не уступал. А сегодня я вообще в своем праве.

У меня в драконьей темнице запаковано персональное чудовище. Пардон, принцесса. Сэр рыцарь Рэм сейчас настучит по ебалу залетному менестрелю, и будет хэппи энд.

Сонька моя.

Как бы она не пыжилась.

Надо только сломать ее барьеры.

И никакие гамадрилы не будут зариться на ее сочную тушку.

– Ага, точно. Бессмертный, – скалюсь я. – Угадал. И на барабане выпадает сектор приз. Вам положено в табло. Так что, малыш, мы тебе как в сказке разобьем яйцо…

Гаденыш с ухмылкой расстегивает косуху:

– Так ты еще и смелый? А за базар ответишь? – хмыкает он.

Типан если меня и младше, то ненамного.

Не этот ли мудак успел залезть к Соне в трусы?

Глаза заволакивает багровая пелена. Кулаки чешутся.

Двигаю на него.

– Ага. Вообще бесстрашный. Храбрый портняжка, блядь. Семерых одним ударом.

– Ну пошли посмотрим, – кивает дятел в сторону боковой двери. – А то чего-то я думаю ты гонишь. Пока складывается впечатление, что ты только с девчонкой сладить можешь…

И выходит наружу во внутренний дворик, где летом выставляют столики и жарят мясо на открытом огне.

Сученыш не придерживает дверь, и я чуть не получаю ею по роже.

Сейчас ты мне и за это ответишь.

– А чего ж ты девочку не спас? – рычу, выкладывая мобилу на перила веранды.

Тенты уже натянуты, но погодка не располагает, так что тут никого кроме нас с ебланом.

– А зачем? Ты уже показал, какое ты мудило. А я ее спасу и получу горячую и влажную благодарность. Ротик у нее зачет, да?

Бля…

– Это были твои предсмертные слова…

Последнее, что я слышу, это как визжат по бетонному полу металлические ножки столиков, которые я сдвигаю тушей урода, схватив его за грудки.

А дальше включается немое кино, блядь. Только тапера пристрелили. Поэтому мессиво идет в персональной тишине. Лишь на миг включается слух, когда я пропускаю удар в ухо, а потом я снова глохну.

Слизняк неплох. Совсем, блядь, неплох. От удара под дых он уклоняется, но левой в челюсть я ему прописываю. Нихуя не чувствую там, где он меня достает. Адреналин шкалит, кровь шумит в ушах. Обычно в спарринге я спокоен, но, сука, тут не тот случай.

Этого козла я должен вырубить и запинать нахуй, чтоб он даже близко возле Соньки не стоял, чтобы пиздюк ее за три квартала обходил. Хрен ему, а не Сонин рот.

Еблан вонючий…

Краем глаза замечаю движуху возле входа. Какой-то официантишка роняет сигарету и щемится внутрь. Кажется, нам хотят помешать.

Надо укатать пидора до этого.

На мою удачу гандон вдруг застывает, глядя мне за плечо туда, где за кованым забором видна проезжая часть. Ну да. Ага. Так я и поверил.

И въебываю ему под челюсть.

Его голова откидывается, но на

Уроды. Охранник и тот куряка-официант.

Они повисают на мне, и, хотя мне очень хочется хотя бы пнуть мерзоида, я сдерживаюсь.

Меня усаживают силком на пластиковый стул.

И я получаю по башке.

Сумкой.

С железными херовинами.

Которые царапают мне лоб.

И будто снова запускают звук. Я даже слышу собственное дыхание.

Поднимаю глаза и вижу озверевшую Соньку, сверкающую глазами.

Заметив, что я на нее смотрю, она отоваривает меня еще раз.

– Скотина! Сволочь!

От этой еще даже не полноценной женщины сплошной ущерб. За двое суток она разодрала мне все, что можно. Включая сердце.

Зараза Жданова.

Смотрю на нее снизу вверх. Попадаю сразу в зону поражения ее взгляда.

Не разрывая этого магического зрительного контакта вытираю кровь с подбородка.

Экзистенциональный момент.

Соня тоже что-то чувствует. Замолкает. Губу закусывает.

И вдруг, развернувшись, убегает.

Стряхивая с себя руки мужиков, я поднимаюсь и топаю за ней. Меня канатом тащит сейчас. Сверхсила мной руководит, блядь.

Охранник пытается меня задержать.

– Пусть идет, у меня нет претензий, но мы еще не договорили… Так?

Оглядываюсь на прищурившегося на меня сучонка.

– Так, – киваю я, подбирая мобилу и запихивая ее в карман.

Мимо меня в его сторону несется какая-то психопатка и сразу начинает на него орать.

А я, пока ушлепок занят, рву когти за Соней.

С ней мы тоже еще не договорили.

Глава 38. Соня

Выпускает меня из плена девушка-администратор, услышавшая, как я изнутри долблю в дверь ручкой от щетки.

Игнорируя ее логичные вопросы, как я оказалась заперта в подсобке, пулей вылетаю в зал, но ни Рэма, ни Ника там не обнаруживаю.

Странно, что сумке, оставленной без присмотра, еще не приделали ноги.

Козлы!

Телефон, лежащий на столе, могли спокойно спереть, но у двух идиотов же есть дела поважнее!

А теперь в том, что Ник тоже умом скорбный, я уверена. Инка должна была меня предупредить, что ее брат неадекват!

Уже собираюсь свалить из «Амандина», потому что мне плевать, кто выживет, если два придурка хотят поправить друг другу профиль, естественный отбор сработает, и на одного дурака будет меньше.

Видеть их не желаю, но…

Злость во мне так кипит ищет выход, что, услышав вопли, я несусь на их звук, подозревая, что знаю их причину.

И точно.

Во внутреннем дворике двое с трудом удерживают Рэма на хлипком пластиковом стуле, Ника за шкирку держит третий.

Ненавижу.

Обоих.

Но Рэма больше всех.

С отчаянным писком боевой мыши я луплю идиота сумкой по голове. Мозгов там все равно нет. Сплошное самомнение и эго.

Жертва тестостерона!

Хрен моржовый!

Дубина стоеросовая!

Так бы и задушила!

Рэм поднимает на меня глаза, в которых я не нахожу ни тени раскаяния. Он даже не интересуется, как я смогла выбраться. Н-на тебе! Еще раз опускаю сумку ему на черепушку, остро жалея, что там сегодня нет моей походной косметички, которая весит под килограмм.

– Скотина! Сволочь!

А этот гад продолжает смотреть на меня снизу вверх, утирая рукой со сбитыми костяшками кровь из лопнувшей припухшей губы.

Ненавижу его! Ненавижу за то, что сердце болезненно сжимается при виде его ссадин! За то, что он существует! За то, что смеет смотреть на меня так! За то, что влез мне в душу!

Я не выдерживаю этого накала, прямо сейчас выжигающего во мне имя Рэма своей безысходностью.

Я хочу еще раз его треснуть, но понимаю, что это ни к чему не приведет. И если я даже брошусь на него с кулаками, все кончится тем, что я буду обнимать и прижиматься к нему.

Это невыносимо!

Нужно закончить эту историю. Перевернуть страницу.

Я оптимистка, но не настолько.

Не из-за меня он дрался, а чтобы показать, кто тут вожак прайда.

И горящий взгляд его из-под ненавистных черных и пушистых ресниц все делает только еще больнее.

Разговаривать с ним бесполезно, и я… я позорно убегаю. Дезертирую.

С меня достаточно.

Я должна была понять, что идея с подставным свиданием дурацкая.

Это только я ждала его, как идиотка, а потом страдала, увидев с другими.

Еще не хватает, чтобы Рым увидел, как у меня закипают злые слезы.

Холодный уличный ветер обдувает горящие щеки и поднимает челку дыбом. Я шагаю сквозь встречную толпу, задевая плечами тех, кто не посторонился. На меня оглядываются. Плевать. Мне сейчас на все плевать, кроме того, что я всем своим существом осознаю, как встряла. Я вляпалась в этого человека слишком глубоко. Я ведь все-все про него понимаю. Я знаю его наизусть.

И, походу, единственный способ все прекратить – это больше никогда не видеть Рэма. Как говорит папа, нехрен гангрену зеленкой мазать, надо ампутировать.

Вот чего я, собственно, ожидала от сегодняшнего вечера?

Хотела сделать ему больно так же, как он мне? Какая чушь! Мне даже задеть его не удалось. Только ЧСВ ему почесала. Ник еще этот придурочный…

Нет. Это я дура.

Дурища, которая так долго надеялась, что Рэм меня заметит, гадала в тетрадочках, гороскопы сверяла, в фотошопе рисовала сердечки на наших фотках. Засрала себе все мозги и потеряла связь с действительностью настолько, что как только Рэм распустил руки, я вообразила себе, что для него особенная.

Не глядя вокруг, почти бегу подальше от «Амандина», куда ноги несут. И заносят они меня в сторону парка, ну и отлично, там вдали от аттракционов есть тихое местечко возле пруда, где можно прореветься.

Прибавляю ходу, но на парковке застреваю. Очередной порыв ветра поднимает облако пыли и бросает мне его в лицо. Пока я, застыв на месте, пытаюсь проморгаться, неожиданно со спины меня хватают сильные руки. Знакомый запах окутывает меня, и я начинаю выдираться, но Рэм слишком сильный. Он прижимает меня так крепко к вздымающейся груди, что мне кажется будто его бьющееся сердце ударяется прямо в мое.

– Отпусти!

– Нет, Соня. Я дебил, дурак, назови, как угодно, но я тебя не отпущу. Хватит играть. Ты моя, мы оба это знаем.

– Тут никто не играет, – сглотнув ком в горле, высекаю я. – Видеть тебя не хочу!

– Врешь, Сонь. Врешь. Ты меня любишь, – припечатывает Рэм, вскрывая болезненный нарыв. – Иначе не творила бы всю эту херню.

– Не много ли ты о себе возомнил? –

– Может, и много, – горячечный шепот прямо в ухо. – Но ты моя. Вся с потрохами. Никто к тебе не прикоснется. Ясно?

Грош цена его словам.

– Да иди ты! Ты, значит, будешь заваливать всех девчонок в округе, а я буду ждать тебя в «Амандине»? Зашибись перспективы!

Жалящий поцелуй в висок, отравляющим своим ядом. Вокруг нас уже собирается толпа с телефонами.

– Не ревнуй. Других не будет.

Как бы я хотела поверить. Мне стыдно перед самой собой за эту надежду.

– Делай, что хочешь! Спи, с кем душе угодно! Только меня оставь в покое!

Рэм рывком разворачивает меня лицом к себе и рычит в лицо:

– А ты, выходит, готова с другими, хотя думать будешь только обо мне?

– А ты не золото и не мечта! С чего мне о тебе думать? Я тебя забуду! Забуду!

На высоких оборотах мы орем друг на друга на это парковке у парка. Еще светло, и мы наверняка отлично выйдем на видео тех, кто хихикая снимает нас сейчас, думая, что это парочка ссорится.

– Я тебе не позволю. И да я буду спать, с кем захочу. И тебе придется с этим смириться, потому что я хочу тебя. Так что не проси меня оставить тебя в покое. Это нереально.

Он кричит об этом на всю улицу, не стесняясь зевак.

Я не выдержав луплю его груди кулаками, но Рэм притягивает меня к себе и впивается грубым поцелуем под улюлюканье толпы. Он целует, а я реву. Как последняя идиотка.

И мои слезы смешиваются с кровью из его лопнувшей губы. Этот привкус металла, сигарет и соли – это вкус моей первой любви.

Разорвав этот болезненный поцелуй, Рэм утыкается своим лбом в мой и, глядя в глаза, обещает:

– Прости. Я буду твоим.

– Ты худший. Ты мне не нужен, – сиплю я, и выходит это жалко и неправдоподобно.

– Какой есть. Прости.

– Вот так просто? С какой стати?

– Можешь не просто, – Рэм прижимает мою голову к груди, зарываясь пальцами мне в волосы. – Можешь отомстить мне. Только не ходи с другими. Я им всем рожи распишу.

– С чего бы мне считаться с тобой, а? – бубню я сквозь слезы в холодную кожу косухи.

– Сонь, я, походу, люблю тебя… Это достаточно серьезная причина?

Глава 39. Рэм

Выпалив признание, больше похожее на наезд, чувствую себя идиотом.

Впервые в жизни я сказал такое, и теперь меня оглушает немыслимый грохот собственного сердца.

Я пульсирую, а Сонька замирает в моих руках, и я не знаю, что она сейчас выкинет: обнимет крепче или вдарит между ног.

– Соня, не молчи, – хрипло выдавливаю из себя, потому что нервы не выдерживают.

Слышу прерывистых вздох и бубнеж, который я не разбираю.

– Что? – холодея, переспрашиваю я.

– Я тебе не верю, – четко произносит Соня, загоняя длинный ржавый гвоздь прямо в мое нутро.

Припечатывает, а сама не выпускает из рук мою куртку. Вот-вот выдерет клок, кожа уже скрипит.

Меня разрывает на тонкие лоскуты, и лишь то, что Сонька все еще прижимается ко мне, не дает мне развалиться.

– Не верь, – соглашаюсь я, ощущая себя дешевкой. Это ведь я сам растоптал ее доверие. – Только это правда. И будет, как я сказал, просто потому что по-другому не получится. Я не смогу тобой делиться…

Мой голос становится все ниже и тише, и кажется, будто я говорю на неразличимых частотах, но Сонька считывает эти вибрации, она им внимает. И я мечтаю, чтобы они проникли ее, пронзили ее насквозь. Может, так она поймет, что я не вру.

Ломка, что меня настигла, когда Жданова решила, что я ей больше не друг, ничто по сравнению с той агонией, которая накрывает меня при одной мысли, что она будет не со мной.

Походу, я теперь понимаю Горелова, который без Инги творит лютую дичь.

Руки сами стискивают Соню сильнее, когда она, повозившись внутри хватки, надумывает отстраниться. Ощущение, будто вместе с собой она забирает кусок меня. Очень важный кусок, необходимый для поддержания жизни.

– Пусти, – пряча глаза, шмыгает Жданова.

– Сонь? – меня лихорадит. Это все? Больше она ничего не скажет? – Соня…

Я пытаюсь заглянуть ей в глаза, чтобы хотя бы в них прочесть ответ.

– Не смотри, я страшная, – отворачивается она.

Мне хочется ее встряхнуть! Господи, я тут бесконечно умираю в каждой зацикленной секунде, а она беспокоится по поводу косметики!

А Соня вдруг замечает, что вокруг нас толпа, и, пискнув, закрывает лицо руками.

– Пошли отсюда быстрее, – сипит она.

Злобно зыркнув на зевак, я перехватываю ее дрожащие ледяные пальцы и веду к ближайшей парковой аллее, лавируя между машинами. Иду на автопилоте. Перед глазами плывет, будто это не Соня, а я качественно умылся слезами. Из-за того, что Жданова все еще молчит, меня потряхивает.

Как в трансе довожу нас до первой же скамьи, падаю на нее и дергаю Соню на себя. Сгребаю ее в охапку, оплетаю собой, зарываюсь носом ей в шею и слушаю затихающие судорожные всхлипы.

И понимаю, что мне так страшно, что просто пиздец.

Нет. Соне от меня никуда не деться.

Наизнанку вывернусь, но она со мной останется. Рядом будет.

Но смогу ли я достучаться?

Она выстроила вокруг себя стену из обид и бетона. От меня стену. И я сам подкинул ей материал для строительства.

Я мудак. Но что я буду делать, если Соня не простит? Мне недостаточно пустой оболочки. Я ведь тоже знаю ее наизусть. Я помню, как она умеет делиться теплом. И без него мне каюк.

Сколько мы так сидим, я не знаю. Начинает темнеть, и над нами загораются фонари. Сонька начинает подрагивать, подмерзая.

Расцепив руки, я расстегиваю куртку, и пытаюсь запихнуть Жданову поглубже. Она так погружена в свои мысли, что позволяет мне это. И я рискую еще.

Дую ей в ухо, от чего она как обычно нервно хихикает.

За подбородок поворачиваю ее лицо к себе.

При виде зареванных глаз чувствую себя последней тварью. Соня немного напоминает панду. Тушь, что удивительно, на месте, а вот карандаш поплыл, но сейчас Сонька мне кажется самой красивой на свете, и я готов вновь и бесконечно

– Соня, скажи мне хоть что-нибудь.

Она упрямо поджимает губы.

– А смысл? Не важно, что я говорю или о чем прошу. Это ни на что не влияет. Есть только твои желания.

Голос чуть надреснутый. В любой момент опять заревет. А я хочу, чтобы она снова светилась. Для меня.

– Ты же знаешь, что я знаю, что ты меня любишь, – выдаю я белиберду.

– Это пройдет, – она говорит серьезно, но морщится, и кончик носа смешно двигается.

Мне придется расковырять эту рану. Нужно выпустить накопившийся гной разочарования, потому что он все отравляет, а нам нужен шанс. Обоим.

– Это глупо. Давай просто попробуем.

Еще никогда в жизни мои инициативы не продавливались так тяжело.

– Я подумаю…

– Так же как в прошлый раз? – не удовлетворяюсь я этим ответом. – Притащишь очередного смертника? Не лучше провести это время со мной. Тебе же прямо сейчас хорошо. Если отбросить вводные.

Кривит губы, отводит взгляд, будто рассматривает что-то на асфальте.

– Дай нам шанс, Сонь. Я не хочу быть для тебя чужим. Я на многое готов.

Не глядя на меня, Жданова все-таки произносит:

– У тебя есть неделя, чтобы убедить меня…

Меня ведет, как под вертолетами. Я хочу ее стиснуть, задавить, сожрать, как Тарзан постучать себя кулаками в грудь, оглашая победным ревом каменные джунгли. Но расслабляться рано.

– Но есть какое-то «но»? – я ведь тоже знаю ее наизусть.

– Да, есть одно условие.

Глава 40. Соня

Я смотрю на напряженного Рэма из-под ресниц и еле сдерживаюсь, чтобы не потереть руки.

Кажется, такой мелочной мести он от меня не ожидал.

Мелочной, но действенной.

В самом деле, я же знаю его кучу лет, с чего я решила, что конкуренция с другим парнем выбьет его из колеи? Ника этого идиотского притащила. Да для Рэма это как красная тряпка для быка. Он только с виду спокойный и рассудительный, но, когда забрало падает, ничуть не лучше своего дружка Демона. С той лишь разницей, что Рэма пробить чуть сложнее.

Зато сейчас любо-дорого посмотреть, как нервно дергается его щека, как он напряженно поводит плечами и нервно щурится в прицел.

Когда я озвучиваю свое условие, Рэм очень уверенно соглашается. И даже с каким-то облегчением.

Точнее, условия всего три.

Первое, неделя испытательного срока. И девушкой его я стану, только если он достойно справится. На вопрос, что значит достойно, я ответила: «Просто не облажайся. Уверена, ты поймешь, чего делать не стоит, ты же у нас такой умный».

Второе, не распускать руки. Это я, конечно, в основном для себя, чтобы сохранять трезвый рассудок. Почему-то, стоит Рэму меня поцеловать, и мозги выключаются, а пять минут спустя его лапы уже там, где им быть не положено.

И третье, «День каблука». Точнее, двадцать четыре часа исполнения всех моих желаний и хотелок. Вот тут я приготовилась оторваться. Если первое условие – это проверка для Рэма, второе – спасательный круг для меня, то третье – это долгожданная месть.

И как я не додумалась раньше?

Уж не знаю, чего Рэм от меня ждал. Думал, что я буду просить цветов, подарков, свиданий и совместных сэлфи на закате? Это было бы слишком просто и безболезненно для такого, как он. Все это Рэм с лихвой обеспечивает любой телке, которую планирует трахнуть. Мы пойдем другим путем.

И первое, что я требую:

– Доставай телефон, – я очень стараюсь сдерживать злорадство, глядя, как бывший друг, но еще не парень, недоуменно достает из куртки мобилу. – Заходи в соцсети и проставляй везде статус «В отношениях с Софией Ждановой».

Злобный прищур мне награда.

Это же не по-пацански.

Муа-ха-ха. Насколько я знаю, его приятель Горелов до сих пор так не сделал, хотя Инга с ним живет.

Медлит. Ну-ну.

– Уже сдаешься? – складываю руки на груди.

Стиснув зубы, Рэм тыкает в экран. Проверяю. Надо же, а он настроен серьезно.

– Территорию метишь? – насупившись, спрашивает Рэм.

Загадочно улыбаюсь, и озвучиваю второе требование. Услышав, что мы идем на аттракционы в парк, Рэм чутка расслабляется. Он в курсе, что я обожаю американские горки и всевозможные качели. Раньше, как профессиональный адреналиновый маньяк, Рэм частенько составлял мне компанию, но с тех пор как у него появился моцык, он типа «вырос».

Только, если Рэм решил, что я потащу его на какой-нибудь «Сюрприз» или «Орбиту», то он сильно ошибается.

У меня настроение не кружиться, а убивать.

И мы идем в тир.

В самом деле, я не знаю, что сейчас чувствую, кроме желания так же расшатать внутренний мир Рэма, как он мой. Может, кто-то скажет, глупости. Раз он хочет встречаться, вперед на амбразуры. Но…

И я, и Рэм знаем, что ветер в поле постоянней, чем увлечения моего друга.

А верить, что между нами все возможно, хочется. Это сильнее меня. Безумная надежда требует, чтобы я дала шанс, но я не знаю, как это сделать. Просто не знаю. Позволить ему провожать меня, целовать или даже что-то большее? И как понять, что это для Рэма значит? Толпа опрокинутых им девчонок бодро скажет, что подвозил, целовал, занимался сексом, а потом забывал имена, как только почистит телефонную книгу.

Я, конечно, дура, что иду на поводу собственных чувств. Это бесит, что я перед Рэмом бессильна, поэтому я собираюсь получить компенсацию.

В тире я требую во-о-он ту игрушку, чтобы получить которую нужно выбить десять из десяти двигающихся уточек. Иначе я ухожу.

Покосившись на меня и победно хмыкнув, Рэм берется за отстрел.

И… барабанная дробь! Лажает! Всего четыре утки.

Я демонстративно поглядываю на выход.

Вторая попытка выходит не лучше.

– О божечки! Неужели провал? – делаю круглые глаза. – А я думала ты кмс по стрельбе…

Рэм звереет. Ему тяжко.

Как это он облажался, да еще на виду у меня и девушки-администратора.

Психанув, скидывает куртку и снова пробует.

Засмотревшись на широкую сильную спину, на мускулы бугрящиеся под черной футболкой, я чуть не упускаю момент очередного провала. Опять только половина из десяти.

– У них прицел сбит! – возмущается Рэм, как десятилетка.

Мы с администратором смотрим на него снисходительно. Ну, разумеется, сбит! Это же тир в парке развлечений!

– Просто ты мазила, – пожимаю плечами.

– Давай я просто куплю тебе такую игрушку, – бычится Рэм. Как маленький ей-богу!

И вселенная подливает

Рассвирепев, Рэм снова стреляет.

– Ну, восемь из десяти уже лучше, но ты явно готов сдаться. Смотри, как надо!

Я забираю у него стрелялку и, с имеющимся у меня опытом, выбиваю десяточку.

– Как? Как? – заедает у Рэма.

Под смех девушки-администратора я отвечаю:

– Я просто зажмурилась.

Рэма сейчас разорвет.

Какой удар для того, кто считает себя безупречным абсолютно во всем, правда? КМС по стрельбе не справился в тире.

Давай, мой дорогой. Тебе сегодня предстоит очень много испытаний.

– И что? Ты теперь уйдешь? – напрягается Рэм.

Я вижу, что он уже готов сорваться и послать соглашение к черту. Сама мысль, что он не справился, толкает его на то, чтобы взять реванш. А у Рэма известно какие методы. Зажать в углу и целовать. Меня и злит эта его непрошибаемость, и веселит, и почему-то радует, что он не готов отступиться.

– Я вижу, что ты старался, – с постным видом отвечаю я. – Так и быть, пойдем к следующему аттракциону, посмотрим, на что ты способен.

Еще никто и никогда так сердито не надевал куртку, как это делает сейчас Рэм. Похихикивая и обнимая полученную обезьяну, я выхожу из тира.

Нервы все еще на пределе, но в этот момент, когда я поднимаю глаза в темное небо, в котором из-за огней города не видно звезд, я чувствую, что ко мне возвращаются легкость и азарт. Я больше не чувствую себя жертвой безответной любви.

Да, я втрескалась не в того парня.

Но ведь это не конец света, так?

– Соня, я не знаю, что ты делаешь, – подошедший сзади Рэм шепчет мне ухо. – Но я готов расплатиться по счетам. Тем более, что потом я возьму свое…

Глава 41. Рэм

Кто бы мог подумать, что Жданова может быть такой изощренной.

О, Сонька знает меня на отлично. И не стесняется надавить на все педальки детского самосвала, чтобы проехаться по моей уверенности в себе.

Зараза!

К концу нашего похода по аттракционам я чувствую себя раздавленным. Она сделала меня везде! Ни разу не пощадила и не поддалась.

Реабилитироваться я смог лишь на новой штуковина, как из американских фильмов, когда надо лупить со всей мощи. К этому моменту я только что не взрываюсь от бессильной злости и луплю от всей души.

А Соня лишь расцветает.

И вот бесит, но бросить эту полосу препятствий не могу.

Сонька так счастливо смеется сейчас, совсем как раньше, как до того, как я все испортил.

Злюсь не на шутку, но смотрю на раскрасневшиеся щеки и на блестящие весельем глаза, и сам зажигаюсь. Заново рождаюсь и заново живу. Вот. Этого мне не хватало. С Соней я не овощ, которому все до лампочки. Я маньячно присасываюсь к ее энергии, моя батарейка. Я готов закрыть ее от всего, что может сделать ей больно, что заставит ее потухнуть, но только не от себя.

Я мудак, и даже сейчас я мечтаю эту звезду подчинить, присвоить, сделать своей, но совсем не на аттракционах мне нужно победить ее.

Пусть отрывается, имеет право.

Но как только я до нее доберусь. Подомну под себя…

Блядь, член оживает мгновенно, настолько яркие картинки подкидывает мне воображение с участием Сони. Никакой порнухи не надо.

И когда Сонька требует мороженого, я мечтаю опустить его на пах, потому что там все огнем заливает от фантазий, далеких от романтики. Вколачиваться, выбивать жаркие стоны, сжимать податливое тело…

Блядь, блядь, блядь!

Неделю не распускать руки!

Как она себе вообще это представляет?

Мне бы вечер продержаться.

А Сонька еще раззадоривает, хохочет над моими провалами, показывая жемчужно-белые зубки, высовывая и дразня юрким язычком между влажных губ. При одном воспоминании, как она тогда качнулась и обхватила этими губками сигарету в моей руке, сигара в штанах начинает дымиться.

Я накаливаюсь с каждой секундой, еле сдерживаюсь, чтобы не забросить Соню на плечо и не утащить в берлогу. Но пока она так смеется, я готов и дальше позориться на этих аттракционах и стоять в дебильно очереди за гребаным фисташковым мороженым, которое Жданова любит.

Зараза запрокидывает голову, и при виде ее беззащитного горла во мне пробуждается что-то звериное, с трудом поддающееся контролю. Цапнуть, укусить, застолбить, пометь, лучше даже сожрать, чтоб наверняка.

Зыркаю по сторонам. Не зарится ли кто на мою девочку.

Мою.

Что бы она там себе не думала.

Оба-на.

Взгляд выцепляет знакомую рожу.

Дан. Он терпеть не может парки. Какого хрена он делает в очереди на колесо обозрения? Точно телку какую-то решил целовать на самой верхотуре. Романтик, блядь.

Еб твою мать!

Ритка!

Что непонятного я ей сказал?

Рвусь к ним, но на мне повисает Сонька.

– Ты куда? Или все? Сдаешься?

– Там Ритка вешается на Дана… Я сейчас…

– Что ты сейчас? – с очень невинным видом спрашивает она. И я начинаю подозревать, что Жданова о чем-то таком в курсе и мне ни хрена не собирается рассказывать.

– Пойду и… – внезапно у меня перехватывает дыхание, потому что зараза-Жданова применяет запрещенный прием. Она расстегивает на мне косуху и, обнимая меня, запускает туда руки.

– Замерзли просто, – невозмутимо говорит Соня, но мы оба понимаем, что она отвлекает мое внимание. Спелись малявки. – Ты вот прям уверен, что ты там нужен?

Она заглядывает мне в глаза, и я понимаю, что пиздец. Надо идти бить морду Дану, тащить Ритку домой, но я не готов отказаться от этого… когда Соня сама обнимает меня. Где-то там на задворках сознания всплывает ее намек, что я пойму, чего делать не надо.

И я нутром чую, что если я сейчас отправлюсь воспитывать подрастающее поколение, то Сонька мне это вычтет из кармы.

– Но она виснет… – сглатываю я, потому что Жданова, запускает руки поглубже и прижимается ко мне всем телом. Я чувствую ее изгибы, и все мои ресурсы уходят на то, чтобы не положить ей ладони на попку.

Не распускать руки. Неделю.

А она чего творит?

Только я не идиот напоминать ей об этом правиле.

– Как виснет? Так? – Соня поглаживает меня ладошкой между лопаток. –

И трется щекой мне о подбородок.

Боженька, я курить брошу. Дай мне силы… Пиздец же творится, сердце грохочет, в голове раскручивается воронка, засасывая всю соображалку напрочь.

– Соня, – пытаюсь я достучаться до нее. – Он ее может трахнуть… Ритка еще мелкая…

– Она совершеннолетняя, Рэм. И Дан с ней дружит. Разве ты стал бы трахать подругу? – провокационный вопрос, заданный хриплым голосом, выносит мне башню.

Да! Блядь, да! Стал бы! Прямо сейчас готов!

Поэтому Дану я оторву яйца!

– Ну он же не станет этого делать в прозрачной кабине колеса обозрения, так? – продолжает добивать меня Жданова. – Они покатаются и все…

Я пиздец как хочу покатать Соню.

Совсем не по-дружески. На всю длину.

И сейчас не останавливает даже мысль о том, что Илья Захарович меня расчленит, и я даже знаю, в каком месте.

– Соня, ты пытаешь спасти Риткину задницу? – напрямую спрашиваю, и слышу, что мой голос сел.

– Да, – откровенно отвечает она, и не видит, что посадка уже закончилась, и двое придурков уже вне моей досягаемости.

И у меня рожается план.

Он способен пустить все под откос. Мои планы с Соней никогда не прокатывают, но это сильнее меня.

– Тогда у меня тоже будет условие, – шепчу я ей на ухо.

Жданова напрягается.

– Условие номер два. Помнишь?

– Помню, но я и без рук справлюсь.

Глава 42. Соня

– Ты сказал, мы просто покатаемся, – складываю я руки на груди, когда Рэм глушит мотор. Я буравлю взглядом его профиль, но он ведет себя как ни в чем не бывало.

– Так и есть. Мы просто покатались, – нажимает Рэм на кнопку пульта и закрывает за тачкой ворота.

– Тогда как мы докатились до твоей дачи? – делаю я вид, что всю дорогу от города не догадывалась, куда он меня везет.

– В точку, – отстегивает наши ремни безопасности. – Докатились, Сонь.

– Мне надо дома быть в одиннадцать. Край – в половине двенадцатого, – напоминаю я.

– Будешь, – тихо обещает он, а у меня почему-то мурашки по коже. Это звучит именно как «в конце концов будешь», а что меня ждет до этого, скрыто завесой тайны.

Бросаю взгляд на часы. Около десяти. Да. Сейчас пробок нет. Можно домчать минут за двадцать.

– Зачем мы здесь? – не спешу я выходить, хотя Рэм уже с намеком открыл свою дверцу.

– Просто, – пожимает он плечами.

В темноте салона я не вижу выражения его глаз, но меня охватывает странное чувство. Будто я на грани запретного. Просто двое наедине за городом почти ночью.

– Пошли в дом.

Облизнув губы, я снова тычу в нос Рэму своими условиями:

– Ты же помнишь, что…

Рэм меня перебивает:

– Помню-помню. Без рук. Пошли, – и выходит из машины.

Шумно вздохнув, я с трудом заставляю двигаться внезапно ослабевшие ноги. А за бортом меня встречает чернота позднего майского вечера. Как давно я тут не была.

Здесь все еще цветет сирень, и холодный воздух пропитан влагой и дымом от бань, топящихся в поселке. А еще тут видно звезды, не то что в городе.

Рэм привычно берет за руку, пальцы утопают в его большой и теплой ладони. Меня словно коротит. Странное напряжение растет. Хочется и убежать, и остаться.

Я позволяю Рэму завести меня внутрь.

– Снимай шкуру, в доме котел на автомате пашет. Тепло, – и сам скидывает косуху.

Да, тепло. Даже слишком. Мне кажется, у меня начинает слегка кружиться голова. Легкая стадия опьянения, как после первых трех глотков шампанского. Оно ударяет, и тело становится наэлектризованным, а потом словно ватным. Вот и я сейчас так.

Чтобы не выглядеть трусишкой, я определяю тренч на оленьи рога, что служат тут вешалкой. Раньше мы с Рэмом над ними часто потешались.

А сейчас что-то мне не до хиханек. Я себя не узнаю.

Ничего такого не происходит, а я будто в ожидании.

Рэм, щелкая выключателями, идет на кухню и по пути стаскивает еще и футболку, небрежно отбрасывая ее на стул и заставляя меня споткнуться.

Я тысячу раз видела Рэма без майки, и никогда это не вызывало во мне «такого» волнения. Я просто отмечала, что он красив, у него отличная спортивная фигура, но никогда еще прежде я не воспринимала его тело, как живую плоть, горячую, сильную, скрывающую звериную мощь.

Что со мной?

Это ночь и уютное уединение творят со мной такое? Внизу живота становится тяжело. Во рту пустыня. Сердце тревожится в предвкушении неизвестного. И я не могу оторвать взгляда от этой спины, с остатками прошлогоднего загара, со жгутами мышц, с ямочками над ремнем.

Это не Рэм. Не привычный он.

Это молодой мужчина.

Кожа его слегка мерцает в тусклом свете вытяжки. Только ее он включил на кухне.

– Пойдем, – манит он. – Ты же любишь смотреть на звезды.

Рэм зовет, а по его голосу понятно, что чихать он хотел на все небесные светила.

Не глядя включает чайник, и набирающий обороты шум закипающей воды, немного приводит меня в чувство. Я отлепляюсь от порога кухни и прохожу к окну.

Звезды видно действительно хорошо, но недолго.

Что-то случается с моим зрением, когда Рэм прижимается ко мне со спины.

Сердце ухает в живот, хочу запротестовать, но меня опережают:

– А руки вот, – с обеих сторон от меня он кладет ладони на подоконник, заключая в живую ловушку. Я замираю. – Ты смотри. Не отвлекайся, – бормочет он, скользя губами по моей шее.

Перед глазами все расплывается, я нагреваюсь, я следую за дыханием Рэма, путешествующим от плеча к уху. Кончик языка касается мочки, и я судорожно выдыхаю.

Это надо остановить, я не должна так реагировать.

Но организм меня предает. Речь не слушается, тело отказывается оказывать сопротивление. Я не я, а тоже кто-то другой, как Рэм сейчас не тот Рэм, который доставал мне занозы из пальцев.

Незнакомые мне девушка и парень на кухне в темноте играют в странную игру. Она в безразличие, а он в то, что ей верит. Я будто смотрю на них со стороны, но острые на грани невозможного ощущения принадлежат не кому-то, а мне.

Сухие губы скользят по щеке, и я неосознанно поворачиваю

– У тебя губа разбита, – нелепое замечание.

– Мелочи, – шепчет Рэм и накрывает мой рот своим.

Из меня вынимают стержень.

Он целовал меня извиняясь, он целовал меня наказывая, он целовал меня страстно. Но все это было прежде.

А сейчас Рэм меня пьянит, подчиняет, отбирает дыхание и ускоряет сердцебиение.

Никаких рук, да…

Оказывается, я и без них с трудом могу устоять.

Вылезшая к вечеру щетина колючая, она царапает нежную кожу и вызывает восторг. Я уже не помню, почему Рэму нельзя меня трогать, а мне так не хватает его прикосновений. Тех самых, что он дарил мне прежде. Я не контролирую свои реакции, уже развернулась к нему лицом и льну всем телом.

А Рэм прикасается лишь на мгновение, чтобы подсадить меня на подоконник.

– Это чтобы лучше было видно… звезды.

И все, больше он ничего не говорит. Целует шею, рисует что-то языком на ключицах. От его горячего дыхания, оседающего над ложбинкой, соски напрягаются и требуют ласки.

Рэм же, склонившись ниже, поддевает носом короткую борцовку и прижимается губами к моему боку. Вдох застревает у меня в груди. Я выгибаюсь навстречу поцелуям, а они поднимаются все выше и выше, задирая майку, пока Рэм не вбирает в рот твердый сосок.

Глава 43. Рэм

Твою мать!

Долбоеб!

Просто сказочный идиот!

Какого хрена я решил, что смогу держать себя в руках? Меня разматывает от Соньки как одиннадцатилетку.

Губа разбита? Херня-война. Я сам на куски.

Надо было сразу сообразить, что не головой я думаю, а хоботом.

Круто было бы свалить на Соню, на то, как она прижималась ко мне в парке, но, блядь, я не настолько урод. Все было невинно, не в ширинку же она ко мне залезла, хотя я бы не возражал, и от любой другой телки я бы просто отодвинулся.

Но не от Сони.

Я такой мудак, что просто использовал это как повод.

Воспаленный мозг тут же выдал, сука, сраный план, и теперь я прохожу все круги ада.

Здесь и сейчас я понимаю, что могу все нахер испоганить своими же лапами. Я должен удержаться на грани. Должен. Отступить не смогу, сила воли сыплется трухой, но вот не переступить черту – это главное.

Я дал слово.

И всегда выполнял обещания, данные Соне. Всегда, кроме одного раза, и карма меня настигла неотвратимо.

Гребаная срань.

Я сдержусь, и пусть сейчас под моими пальцами уже трещит подоконник, а я всего лишь добрался до Сониной горячей кожи, пахнущей чем-то отзывающимся в моем черном нутре желанием присвоить.

Сколько гребаного дерьма было в моей голове, что я не чухнул, не разглядел, что по Соньке я торчу всерьез. Этот пиздец, он по-взрослому.

И какая, сука, в общем-то, разница, когда конкретно я долбанулся?

Главное глаза открылись.

И все эти «хочу ли, могу ли, магнолия», летят в трубу с оглушительным свистом.

Хочу. Еще как хочу.

И могу.

И получу.

Даже если сегодня у меня член лопнет, я справлюсь.

Только еще чуть-чуть. Бархатная кожа, источающая запах малины и чуть солоноватая, сводит меня с ума. Я ведь просто хочу показать Соне, что со мной может быть приятно, что я способен не только хвататься за ее письку.

Бля… Она была такая горячая, мокренькая…

Кому я вру?

Остановлюсь, когда так тяжело дышит моя девочка от поцелуев в ребра, покрывающихся мурашками?

Жалкий пиздеж.

Картинка с Сониными сосками так и стоит весь день перед глазами. Засела в башке, и я сдохну, если не попробую их на вкус.

Раздирает от желания впиться пальцами в упругую плоть, но я могу только тереться щекой, раздражая щетиной нежную кожу. И блядь да.

Всасываю плотную вершинку.

В своем больном воображении я уже подмял под себя Соню и толкаюсь в нее, как сумасшедший.

Моя температура растет, а Сонька еще подливает масла в огонь.

Срывая мне башню, выгибается, подставляясь моим губам. Идеальная вся.

Я окосею пялиться на дерзко торчащий сосок соседней груди. Болт заливает огнем. Кровь приливает все сильнее, и члену уже тесно в штанах.

Я безумен.

Радуюсь, что Соня в джинсах и ненавижу их. Если бы это была юбка, я бы уже вовсю трахал Сонечку языком между ног, покусывая складочки до тех пор, пока она сама не запросит чего-нибудь посущественнее. Вылизал бы всю ее патоку.

Я никогда не делал куни девчонкам. Не из принципа, ничего такого я в этом не вижу, просто элемент секса, прелюдия. Надо было бы разогреть какую-нибудь динамо, чтобы натянуть, я бы сделал, но не приходилось, они и так текли. Но так ради самого процесса не вставляло. Не лизун я.

Соня это другое.

До зубовного скрежета я хочу узнать, мокрая ли она уже, попробовать ее на вкус, довести ее до криков.

Я рисую восьмерки на ее животе, кружа вокруг пупка.

Зубами расстегиваю пуговицу на ее джинсах.

Дальше нельзя.

С шумом вдыхаю воздух, который только входит в легкие и не выходит. Меня ведет. Скоро начнет знобить.

И пальчики, робко прикоснувшиеся к плечам, вынимают из меня душу.

– Соньчик, – бормочу я ей в живот, надеясь, что она пошлет меня на хуй. – Обхвати меня ножками.

И выпрямляюсь перед ней, снова впиваясь в губы, с привкусом фисташкового мороженого. Я его точно жрать больше не смогу. Член будет вставать по щелчку пальцев.

Затуманенный взгляд моей девочки скрывают опущенные ресницы.

Сонька послушно обхватывает меня за талию и, придерживая, я поднимаю ее с подоконника.

За всю нашу жизнь, я таскал ее так тысячи раз. И никогда прежде я не испытывал настолько мучительного желания, прижать Соню спиной к стене, стянуть ебаные джинсыи ворваться в ее горячую щелку.

Она мне доверяет, я не должен.

Я не знаю, как это происходит, но мы уже в темноте соседней комнаты. Я валю ее на диван, и хуею от ощущения податливого тела подо мной. Дурею от того, как острый сосок упирается мне в грудь.

Приподнявшись на предплечьях, я целую и целую.

Так ведь будет честно. Она должна так же гореть, как и я.

Трусь набухшим членом об ее пах, ласкаю шею, посасываю грудь, оставляя отметины.

Полный пиздец наступает, когда я начинаю давить бедром Соне между ног.

У нее распахиваются глаз, приоткрывается рот, и до меня долетает тихий крышесносный стон. Да я через двойной слой джинсы чувствую, как у нее там горячо.

Наразрыв просто.

– Соньчик.

Встав над ней на колени, я запускаю обе руки ей под пояс джинсов и обхватываю попку, медленно стягиваю грубую ткань, обнажая Сонины бедра. В нос ударяет запах ее желания. В темноте не видно, но я уверен, что она влажная для меня.

В свете луны, льющемся через окно на диван, кожа Ждановой кажется русалочьей. Я вижу испарину, проступившую у нее на животе. Ничего. Я с этим справлюсь.

Переворачиваю Соню на живот, приподнимаю, устанавливая в коленно-локтевую, и тяну тонкие трусишки вниз.

– Все будет хорошо, Сонь.

Глава 44. Соня

Совру, если скажу, что не отдаю себе отчет.

Еще как отдаю, но бездействую.

Абсолютно никак не препятствую беспределу, что творит Рэм.

И дело даже не в том, как зажигают меня его ласки.

Все проще и сложнее.

Как всегда, у девочек самое главное происходит не в трусиках, а в голове.

Меня пьянит то, чтояРэма так завожу, что этоменяон так хочет, что сейчас я – его краш. Я могу поклясться, что в эту секунду он не представляет никакую другую телку.

Кровь несется по венам, раздавая в каждую клетку электрические разряды, потому что рядом со мной тоже не кто-нибудь, аОН. Рэм меня целует, дыша так тяжело и жарко. Самый красивый парень не распалит меня одним фактом своего наличия, как это делает Рэм.

Больная одержимость, так долго подавляемая, почти затоптанная, упрямым одуванчиком пробивает асфальт моей лжи себе и фальшивого равнодушия.

Я не знаю: мне просто нравятся поцелуи в живот или только то, что они исходят от Рэма. Не знаю. Плевать. Меня ведет. И я не готова сейчас отказываться от этого головокружительного чувства, погружающего полутьму дачной кухни в розово-неоновый свет.

Не готова.

Я потом поиграю в безразличие.

Не сейчас.

И когда Рэм просит меня обхватить его ногами, я доверчиво подчиняюсь.

Именно так.

Я ему доверяю. Не стоит, конечно.

Где-то в глубине души я об этом догадываюсь.

Но если я позволю отравленному сомнению выплыть на поверхность сознания, момент будет испорчен. А возможно, он последний в нашей жизни. И завтра ничего-ничего не будет.

Холодный лунный свет, дотягивающийся до нас сквозь окно, подсвечивает часть лица Рэма, награждая его мефистофелевским ликом. Я зажмуриваюсь до цветных кругов под веками, потому что даже сейчас Рэм кажется мне красивым.

– Соньчик. Малыш, прости и не бойся. Ничего не будет, – слышу я бормотание Рэма, похожее на горячечный бред. Он почти шепчет между поцелуями, и его шепот проходит в меня, заполняет, пускает там корни, намертво принайтовывая меня к Рэму.

Не бойся?

Да я упиваюсь этим ощущениями!

Я в плену этого горячего марева, затапливающего мозг.

И напрягаюсь, только оказавшись на четвереньках, когда трусики ползут вниз, и влажными складочками я чувствую дыхание Рэма.

– Все будет хорошо, Сонь.

Что?

Как это произошло?

Меня мгновенное затапливает стыд, и даже то, что Рэму почти ничего не видно, меня не успокаивает.

– Ты что творишь? – в ужасе сипло выдыхаю я.

Пытаюсь развернуться, но губы Рэма прижимаются к моей промежности. И меня прошивает электрическим импульсом.

Стыд и удовольствие на грани.

Запредельная интимность и смелость ласк, их порочность и запретность заставляет что-то внутри меня натягиваться и звенеть, как струна.

А Рэм целует дерзко, как целовал бы в губы.

Атакуя языком, погружаясь им между срамных складочек, собирая влагу…

Но я все равно не могу расслабиться, пока, скользнув кончиком напряженного языка вниз, Рэм не задевает огневую точку. Меня простреливает. И это выстрел на поражение.

И словно почувствовав мою капитуляцию, Рэм продолжает кружить вокруг клитора. Зуд кругами расходится по киске, вызывая прилив крови, хотя влажные губки и так налились и горят.

Локти, на которые я опиралась, становятся ватными, и я сползаю на грудь, еще больше открываясь Рэму, но с каждым новым нажатием на кнопку наслаждения, управляющую мной прямо сейчас, стеснения становится все меньше.

А бедра дрожат все сильнее.

Шероховатая ладонь успокаивающе поглаживает попку, и это почти невинное касание отбирает весь мой воздух. Я бы хотела, чтобы прямо сейчас руки Рэма тискали меня и сминали, делали хоть что-то, чтобы я могла отвлечься от острого, пронзающего удовольствия. Мне кажется, что мой личный мир катится в бездну. Вселенная терпит катастрофу.

Кусаю пальцы, чтобы сдержаться, но все равно из горла вырываются шумные вздохи, почти стоны, когда Рэм переходит на какой-то безумный ритм, понятный ему одному, делая из меня рабыню собственного тела.

И теперь я уже не могу сказать дело только в близости Рэма и моих к нему чувствах. Он достучался до моей женственности, и ответ плоти сокрушителен.

Нервы оголены, сердце бьется в ребра, бешеный смерч раскручивается в животе, меня заливает жидким огнем. Комната заполняется моими всхлипами, стоит Рэму погрузиться языком в мою горящую щелку, а когда он возвращается к клитору и втягивает его в пылающий рот, позвоночник будто крошится.

Я не могу больше. Тело выходит из-под контроля. Извиваюсь и схожу с ума от того, что возбужденные соски трутся о флок, которым обит диван. Живот напрягается все сильнее, волны дрожи прокатываются по телу одна за другой, перед глазами взрываются ярко-желтые вспышки. Я скребу ногтями по обивке, чтобы сделать хоть что-то. Влажные звуки поцелуев и стоны, я слышу, как будто со стороны.

Колючая щетина, касающаяся нежных мест, провоцирует победный марш мурашек. Меня почти знобит.

Точные электрические разряды жалят все сильнее, кровь кипит, а Рэм будто ударяет в клитор и тут же зализывает. Полухрип срывается с моих губ, когда он втягивает измученную страстью горошинку, и меня разрывает.

Я разлетаюсь на миллиарды частиц, взлетаю над рухнувшей дамбой моих эмоций, и меня затапливает оглушающая чернота.

Я в сознании. Я здесь. Я парю.

Несколько минут невесомости, сопровождающейся бешенной пульсацией каждой клеточки, и меня смывает осознанием того, что мы натворили.

Глава 45. Соня

Блин! Блин! Блин!

Я испытываю непреодолимое желание постучаться головой о зеркало в ванной, где я закрылась от Рэма.

Черт! Черт! Черт!

Аааааааа!

Даже не так.

Твою мать!

Вот так будет правильно.

О чем я думала? Как я это допустила?

Не могу даже себе объяснить, что меня напрягает больше: то, что Рэм все-таки залез ко мне в трусы, и я вместо того, чтобы ему втащить, млела, все позволила, да еще и

Кошмар какой… И стонала так, что онлифанс по мне плачет.

Господитыбожемой… Вот дура.

Ну точно. Из отражения в зеркале на меня смотрит она самая. Чистейшая.

Да еще и страшилище.

Хорошо, что там было темно, потому что почти непострадавший от слез на парковке макияж стараниями Рэма все же превратился в боевой раскрас апачей.

От мыслей, что как раз лица-то Рэм толком и не видел, легче мне не становится.

Как только я осознала, что все зашло так далеко…

Наверное, с точки зрения Рэма я повела себя по-идиотски. Я молниеносно натянула джинсы на задницу и рванула в ванную.

– Сонь? – аккуратный стук в дверь сопровождает настороженный голос. – У тебя все хорошо?

Да охренеть как классно!

Если я завою, станет ли мне легче?

Чего я там себе раньше в воображении рисовала? Как я в шикарном нижнем белье, с идеальным макияжем, приняв красивую позу, соблазню Рэма, и он сразу поймет, что лучше меня никого нет? Форумы читала по этому самому соблазнению…

Капец.

Мало того, что не я его, а он меня. Так еще и травматично для моего самолюбия.

Попой кверху, со спущенными штанами…

Теперь Рэм точно может говорить, что знает обо мне все.

Спасла, блин, подругу… Ритка мне должна теперь по гроб жизни.

– Соня? – не отстает гад за дверью.

Хочется наорать на него и никогда не выходить наружу. Только это не вариант.

Домой надо. Но я не могу смотреть в лицо Рэму.

Слишком интимный момент он со мной разделил. И я не была к этому готова.

Я не ханжа ни разу. И к оральному сексу отношусь нормально.

Ну в теории.

На практике у меня сегодня дебют.

Когда я читала про минет и даже смотрела обучающие ролики в сети, я не думала, что это так… э… запредельно сокровенно, что ли…

Как-то в тех видео это теряется на фоне описания разных форм головок.

Черт, еще бы немного, и я могла бы узнать, какая у Рэма.

Новая волна горячей краски ударяет в лицо.

– Соня! – уже рычит из-за двери подлый совратитель.

– Да отстань! – бросаю в сердцах я. – Сейчас выйду!

Интересно, все парни такие бесчувственные?

Нервно хлопаю дверцами навесного шкафчика и благодарю Ритку за то, что она держит ватные диски на даче. Худо-бедно ликвидирую черные разводы вокруг глаз и, собравшись духом, выхожу из ванной.

Ну как выхожу.

Я приоткрываю дверь на чуть-чуть и выглядываю.

Очень умный поступок. Да. Но я сегодня в ударе.

Да я понимаю, что детский сад, но я хочу еще хоть немного оттянуть столкновение с Рэмом. Хотя куда я денусь из его машины потом?

В общем, иррационально мечусь. Крою себя и его последними словами.

Вот на кой черт он все так усложнил?

Высовываю нос. Ффух. Рэм, кажется, оставил свой пост у ванной.

Выползаю и обламываюсь.

Гад не может не быть гадом.

– Что случилось, Сонь? – оказывается, он технично стоит за дверью.

Морда мрачная, руки на груди сложены. Взгляд как дуло. Губы поджаты.

Ой.

Губы…

Я опускаю глаза, чтобы не провоцировать собственный воспоминания, но делаю еще хуже. Внушительная выпуклость в паху Рэма сообщает всем присутствующим, что он все еще возбужден.

Да ля…

– Я тебя обидел? Да скажи ты хоть что-нибудь!

– Нет, – выдавливаю я, с ужасом осознавая, что вся моя дерзость куда-то испарилась. До сегодняшнего вечера я бы точно не растерялась и нашла, что ему ответить. А тут все. Приехали. Могу только мекать. Я совсем в уме повредилась, или это пройдет?

– Тебе не понравилось?

Да ежкин кот! Он издевается? Я что сейчас должна ответить?

Было так себе? Да Рэм-то явно понял, что я кончила. Или наоборот? Все было зашибись, партия вас не забудет?

Очень хочется наехать, что это вообще не должно было случиться!

Но я точно знаю, что Рэм упрется, что договор не нарушил. Формально так и есть. Он не руками меня… Сердце опять делает кульбит.

– Сколько сейчас? – разглядывая полоски на носках, спрашиваю я.

– Без пятнадцати одиннадцать. Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

И голос у него такой, что мне не по себе. Я Рэма знаю, он еле сдерживается.

– Я не знаю, что сказать, – честно признаюсь я, все еще пряча взгляд.

– Соня, – Рэм делает шаг ко мне и притягивает к себе за талию, а я, пялившаяся в пол, не успеваю этого избежать. – Ни на мое признание ты ничего не ответила. Ни на предложение встречаться. И даже теперь у тебя не находится слов.

– Я ответила, – не соглашаюсь я. – Я тебе не доверяю, выставила условия. Я считаю это разумным. А ты вместо того, чтобы доказать, что я ошибаюсь, ищешь пути обхода правил…

Я бубню, и голос мой становится все тише.

Горячее тело, к которому меня прижимают, сильные руки, родной запах, бугор в паху… Все это заставляет меня опять волноваться за свою соображалку.

– Я не сделаю ничего, чего бы ты не хотела. Но, Сонь. Прикидываться, что у меня на тебя не встает, это идиотизм.

Романтика от Рэма – она такая…

Я не выдерживаю:

– Придурок, как ты не понимаешь? Стесняюсь я! – выпаливаю и хочу вырваться из загребущих лап, но они только сжимаются крепче.

Сейчас ляпнет что-нибудь…

Однако Рэм меня удивляет:

– Прости.

– Просто отвези меня домой, – жалобно прошу я. – Пожалуйста.

И прячу лицо у него на груди.

– Ты же не станешь от меня теперь прятаться? – вопрошает он у моей макушки. – Ты же дала мне шанс, помнишь?

– Помню… Я постараюсь. Не дави на меня…

– Как только я перестаю давить, ты плодишь вокруг себя каких-то ушлепков.

– Просто дай мне время и не будь козлом, – подсказываю я.

Рэм обиженно сопит. Ну да, козлом назвали. Но он заслужил.

Дура и козел. Прекрасная пара, чего уж там.

Пока Рэм везет меня домой, я выпадаю из реальности. На меня накатывают все воспоминания крайне насыщенного дня. И сцена в актовом зале, и в кафе, и признание Рэма на парковке…

Офигеть!

Я ведь до сих пор не верю в то, что он это сказал!

Рэм признался, что любит меня!

Знать бы еще, что в его понимании любовь… но сам факт!

Господи! Столько лет,

– Сонь, приехали.

Я смотрю на Рэма недоуменно, и только потом дотумкиваю, что мы уже какое-то время стоим перед моим подъездом.

– Пока? – севшим голосом не то прощаюсь, не о чем-то спрашиваю я, хватаясь за ручку дверцы.

Рэм беззлобно хмыкает и наклоняется, чтобы отстегнуть ремень, про который я забыла. А потом…

Скотским образом и опять без спроса целует, загоняя мою душу куда-то в пятки. Целует нежно, ласково. Я чувствую себя самой хрупкой девочкой на свете.

Здравые мысли улетучиваются из головы.

Влюбленная дурочка как есть.

А Рэм ерошит мне и без того торчащие в разные стороны волосы и выходит из машины, открывает дверь и протягивает руку. Во рту пересыхает, будто это какой-то ритуал. Я вкладываю пальцы в горячую сухую ладонь и молча позволяю себя проводить до квартиры. У двери меня чмокают в нос:

– А вот теперь – пока.

Я в таком раздрае, что просто киваю. Звеню ключами и не оглядываясь шмыгаю внутрь. И тут же заглядываю в глазок.

Рэм, который очевидно догадывался, что я так сделаю, машет мне рукой и только после этого спускается по лестнице, а все-таки исполняю свое желание и стучусь головой об дверь.

– Сонь, какое лучше? – кричит из своей комнаты мама.

Тяжело вздохнув, плетусь к ней. Сейчас мне не до контактов с родаками, но мама же не отстанет.

А в спальне родителей бедлам.

Два чемодана стоят, раззявив свои пасти, а мама трясет шмотьем.

– Черное или синее? – спрашивает она, поочередно прикладывая к себе вешалки с платьем.

Собственно, оба платья хороши, но я больше люблю черное и давно канючу, чтобы мне разрешили его поносить.

– Синее, – из вредности отвечаю я, но маму не проведешь.

Она хмыкает и уверенно вешает его обратно в шкаф, бросая на чемодан черное.

– И куда тебе вечернее платье потребовалось? – для проформы спрашиваю я, потому что от меня явно ждут этого вопроса.

– Папу позвали на какую-то крутую сходку в парк-отель. Едем на два дня, – мамин голос полон энтузиазма. – Хочешь с нами?

– Ну уж нет, – открещиваюсь я. – Пенсионерский отдых – это по вашей части.

– Ну тогда за тобой присмотрит Рэм, пока нас не будет, – по-моему мама нисколько не расстроилась, что я не потащусь с ними. Кому нужны дети-подростки, правда?

И тут до меня доходит.

– Что? С какого дуба? Я взрослая! Два дня проживу без надзора!

– А чего это ты заволновалась? – прищуривается родительница. – Всегда так было, а теперь, что не эдак?

Мама, если б ты знала, что Рэм и есть первейшая угроза…

– Просто мне уже не пятнадцать, и вы уезжаете не на две недели. И потом, что значит присмотрит?

– Кто присмотрит? – это папа приходит на мои вопли с кухни, где он отсиживается, пока мама громит шкафы.

– Рэм, – пожимает плечами мама.

– Я против! – в один голос возмущаемся мы с папой.

Глава 46. Рэм

Я, походу, не в порядке.

Чтобы проветрить голову даю пару кругов по городу, и в итоге все равно нахожу себя под окнами на Красноармейской.

Ума нет, считай калека.

То харю тянет лыба, как вспомню Сонькин вопль про стесненяшки, то накатывает мрачняк, когда мозг подбрасывает варик, что завтра дорогая подруженька придет в себя и пошлет меня лесом.

Ну по чесноку я не должен был выкидывать подобный финт.

Да блядь!

Ну я же живой!

И я ни хера ни о чем не жалею.

Ну кроме того, что я не смог выполнить произвольную программу.

Соне я об этом, конечно, не скажу, но при любой возможности я проверну эту хрень еще раз. До сих пор в ушах стоят ее стоны. Это, блядь, как дополнительные звезды на погоны.

Правда, я нехило труханул, когда она смылась в ванную и там заперлась.

И когда в тачке молчала, тоже пиздец был. Реально ощущение, что над шеей зависла гильотина. Учитывая, что Жданову я знаю неплохо, страшно представить, что она там сейчас себе в голове понакрутит. Нельзя отпускать ее без каких-нибудь аргументов в мою пользу.

Только поцелуй, призванный заставить Соню подумать обо мне в нужном ключе, запаляет меня самого так, что в штанах становится тесно.

Я, как идиот, снова торчу у Сониного дома и пялюсь на окно ее спальни, в котором только что погас свет.

Бляха-муха, и как это девчонки верят, что парни под окнами предаются романтическим мечтам? Ну дурь же страшная. Я вот представляю, как Соня снимает джинсы, я наклоняю ее и засаживаю между разведенных ног. И пусть мне кто-то скажет, что это ненормально.

Ненормально, когда ширинка вот-вот лопнет.

Как пацан. Это пиздец.

И при этом меня шарашит, что это же Соня!

Как можно мечтать грязно ее оттрахать, когда у нее такие родные глаза? Меня до сих пор клинит, что она – это, сука, табу.

Я его уже нарушил наполовину. А в мыслях – до конца и много раз.

Как я к этому пришел? Перешагнул через собственные правила?

Сам над собой посмеиваюсь. Оказывается, иногда приоритеты расставляются сами собой. Идиот, конечно. Надо было раньше соображать.

И, как это ни бесит, Воловецкая права.

И как ее такую умную Демон терпит? Ослеп, наверно, от ее прелестей.

Да я и сам нездоров.

Как я ни пытаюсь призвать себя не думать о голой Соне, не вспоминать ее вкус, ни хуя не выходит. Не после сегодняшнего. Кровь закипает сразу и бьет точно в пах. Жидкая лава заполняет каждую клетку, программируя мою ДНК на Жданову. Голову теряю на первом же вдохе.

Подозреваю, что у девчонок это как-то все по-другому происходит.

Может, и к лучшему, что она не представляет, что со мной творится. Жданова просто еще не в курсе, что может вить из меня веревки.

Если посмотреть правде в глаза, то всегда могла.

Я помню тот чумовой закат, который я, еле живой с перепою, потащился смотреть ради Соньки на крышу заброшенного станкозавода. Я тогда Демона послал к черту, потому что встать с кровати не мог после днюхи Дана, а ради Ждановой соскребся.

Полумертвый от похмелья я сидел по-турецки на грязной крыше в обнимку с бутылкой минералки и смотрел, как на фоне оранжево-красного зарева, опускающегося за реку и расплавляющего свой огонь в воде, Соня танцует в длинной, похожей

Даже прошлым летом. Сонька на пляже поранила ногу о какую-то херь, и я отдал Ждановой свои сланцы, потому что ее босоножки ей давили на рану, и поперся с ней, оставив свою тогдашнюю телку. А когда выяснилось, что в тапках на семь размеров больше Соне идти неудобно, просто взял ее на руки. Нес до самого дома и не жужжал.

Тогда уже надо было мне вкурить.

А я – дундук-дундуком – просто кайфовал от того, как она прижимается ко мне нагретой на солнце кожей, и от того, как липнут к моим обгорелым плечам тогда еще длинные мокрые пряди волос. И чуть всего не лишился. Уебок, что уж.

Сколько времени я просрал…

Ей ведь уже тогда было восемнадцать. Все можно…

Мозг ехидно напоминает, что Ритке тоже восемнадцать, а ей ни хера нельзя.

Аж зубы скрипят, так я челюсти стискиваю.

Но воспитательный момент опять откладывается. Когда я возвращаюсь домой, у сестры в комнате тишина, и из-под закрытой двери не пробивается даже тусклый свет экрана ноута. Дрыхнет, придурочная.

От мысли, что с моей сестрой кто-то будет делать то, что я хочу сделать с Соней, мне плохеет. И это ни хуя не лицемерие! Жданова мне нужна. А что там у Дана в голове? У него девок чуть ли не больше, чем у меня. Я вообще сомневаюсь, что он дома чаще раза в неделю ночует.

Всем пизды дам. Каримов пусть в другом монастыре шуршит.

Или он мне не друг.

Кстати.

Новый Сонин дружок-козлина. Рожа у него смутно знакомая. Надо узнать, че за хмырь. Стоит только представить, что это он был у Ждановой первым, кулаки сжимаются. Челюсть ноет и требует реванша. И вообще, нехуй.

Приняв холодный душ, я ворочаюсь на постели, как грешник на сковородке. Стремак признаться, но меня надирает написать Соне. Причем какую-то сопливую хероту, типа: «Спокойной ночи!».

Но я сильно подозреваю, что не стоит.

Она просила не дергать ее. Это нереально, но, сука, я должен вытерпеть хотя бы до утра. Мужик я или где? Только эта установка помогает мне дожить до утра, хотя всю ночь я, как влюбленная девственница, перебираю в голове драгоценные воспоминания, как Сонька выгибалась и текла. Блядь, еще пара дней, и я опущусь до дрочки, потому что меня вставляет даже от того, как Жданова мне показывает оттопыренный средний палец.

Ясен хрен, я ни хуя не высыпаюсь и с самого утра назло Ритке занимаю ванную на час. Сеструха в таком бешенстве прошмыгивает после меня, что я даже не успеваю устроить ей головомойку по поводу вчерашнего. Я долблюсь в дверь, Ритка из ванной орет, что я придурок-енот, и меня нужно отселить в прорубь. Весело.

Но мы не учитываем, что у мамы сегодня выходной, и она хочет поспать.

В итоге люлей получают все, и даже отец, который с дуру высунулся из спальни.

– Ты, – мама указывает пальцем на мелкую, – отдай тушь диоровскую, которую скоммуниздила. А ты, – оборачивается ко мне, – позвони Илье Захаровичу. Даже знать не хочу, какой-такой у него к тебе серьезный разговор. Я потом разберусь.

Илье Захаровичу?

В голове возникает образ блестящего скальпеля.

Надо было вчера все-таки заняться сексом с Соней. Походу, скоро будет нечем.

Глава 47. Рэм

Сказать, что я охуевлен, – не сказать ничего.

Ритка канючит и торгуется с мамой, и я в тихом ахере сваливаю на балкон.

У меня есть телефон Сониного отца. Ровно три раза в год я отправляю ему поздравительные сообщения. На новый год, двадцать третье февраля и в день его рождения.

И в первый раз в жизни у меня яйца поджимаются, пока я слушаю гудки в трубке.

– Здрав… – начинаю я, как только проходит соединение.

– Значит, так, – сурово перебивает меня Илья Захарович. – Слушай меня сюда, Казанова. Мы с женой уезжаем на два дня, и ты остаешься за няньку. Не просто няньку, а няньку-евнуха. Сечешь? Если что, и я, и Соня были против, но мы в меньшинстве.

Ну как бы, зная тетю Лену, я догадываюсь, что основной вес в семье Ждановых у нее.

– Если что, я тебя оскоплю, – мрачно обещает мне Сонин отец, подтверждая мои опасения. – Ты меня понял?

Понял. Конечно, я понял, что Сонька две ночи будет одна. И может, даже голая. Мозг плавится, беспощадно подкидывая варианты сценариев, при которых я укладываю Жданову в кроватку. Я, блядь, самая добросовестная нянька в мире…

– Рэм?

– А да. Понял, – уверенно пизжу я. – Все будет в порядке, я пригляжу.

Сто пудов. Взгляда не отведу, из рук не выпущу.

– Советую наоборот, держаться подальше. Если что, Соня тебя наберет.

– Вы же знаете, мы давно дружим…

– А я не первый год на свете живу и женат на младшей сестре друга. Так что не вешай мне лапшу на уши. Ясно?

Илья Захарович отключается, а я все пытаюсь прогнать похабные видения из своего воображения.

Блядь. «Если что, Соня тебя наберет».

Ага, разбежалась она. От нее дождешься. Сейчас ей звонить точно не стоит, потому что Жданова сто пудов в бешенстве, что мать навязала ей присмотр, а через пару часов можно прям подъехать.

– Ну, что он хотел? – недовольная мама выглядывает ко мне на балкон. – Я ничего не поняла, машины с улицы шумят.

– Ты подслушивала? – охереваю я.

– Естественно, – невозмутимо отвечает она.

– Капец, мам. Как насчет приватности? – ехидное мамино лицо говорит, что она где-то слышала это слово, но считает его глупостью. – Он просто предупредил, что уезжает, и Соне может понадобиться помощь.

– Точно?

– Точно.

Мама сверлит меня недоверчивым взглядом.

– Тогда отвези сестру на курсы.

Из-за ее спины раздается стон отчаяния и протест:

– Мам, я сама! Я успеваю!

Ага, чует жопой, что пришел мандец.

– С удовольствием, – скалюсь я. – Жду тебя у машины через пятнадцать минут.

Время из вредности назвал. Ритка – пиздец, копуша. И никогда вовремя не успевает. У нее и сейчас только одна бровь нарисована. И кофе мерзнет на кухне.

Ясен пень, она ни хрена за пятнадцать минут не соберется, но будет торопиться и психовать.

Когда сестра спускается к тачке, я злорадствую. Сегодня тотемное животное Ритки

– Ты специально, да? – шипит она, падая на переднее сидение.

– Да, – завожу я мотор и начинаю головомойку. – Вчера от публичного позора и прилюдной порки тебя спасла Соня, но скажи мне, Маргарита Батьковна, что непонятного я сказал, когда велел держаться от Каримова подальше? Я, кажется, по-русски неплохо говорю, или ты у нас тупенькая?

– Сам ты Жданову лапал и не стремался! – огрызается малявка, добавляя себе минусов в карму. – Опять начнешь заливать, что вы просто друзья?

Ритка с самого детства дразнила нас с Соней: «Тили-тили-тесто, жених и невеста».

– Тебя не касается! – рявкаю я, на секунду представив, что Жданова отправит меня во френдзону. Ну нах. Не. Усаживаться на скамейку вечно запасных рядом с Дениской я не собираюсь. – Я хочу услышать от тебя: «Хорошо, Рэм. Я больше не буду вешаться на Каримова».

– Иди в жопу!

– Увижу вас вдвоем – отберу у тебя мобильник, выкину на хер с балкона твой сраный дайсон и выложу в сеть фотки, которые я сделал после твоей днюхи на шестнадцатилетие, когда ты обнимала унитаз.

Ритка, надувшись, отворачивается.

– Так, – паркуюсь я возле универа. – Не хотел до этого доводить, но ты сама виновата. На смотри, каких телок пялит Дан.

Я достаю телефон и показываю фотографии, сделанные зимой на турбазе, когда Горелов заливал вискарем обломки разбитого сердца. С нами тогда гимнастки тусили и девочки из модельного агентства.

Сестра втыкает в фотки, и губы у нее начинают дрожать.

Девки там зачетные. Еще бы, их тело – товар. Умеют выгодно себя преподнести.

Ритка вылетает из машины, как пробка, так грохнув дверцей, что у меня солнечные очки съезжают с приборной панели.

Задницей чую, аукнется мне эта демонстрация, но она должна понимать. Ритка на мой субъективный взгляд красивая, только мозгов нет. Но возле Каримова красивых чик до пизды. И половина из них ноет потом, а другая половина с ним дружит в надежде, что он еще разок их поимеет.

На хуй Рите такая история?

Телефон в моих руках внезапно оживает.

Охуеть. Что-то где-то сдохло. Мне звонит Сонька.

Сама.

В девять сорок пять утра.

Походу, что-то стряслось.

– Алло? – истеричный голос Ждановой будто бросает меня в прорубь. Что за на хер? Она почти плачет. – Рэм! Рэм! Ты мне нужен срочно! Он сейчас на меня бросится! У него шерсть до пола, он клацает зубами, и у него когти!

– Сонь, что происходит? – я опять завожу тачилу. – Ты где?

– Я дома! Закрылась в ванной! Приезжай срочно! Мне страшно!

– Я уже еду. Успокойся… Через десять минут буду.

Накаркал Илья Захарович.

Глава 48. Соня

Это уже потом, когда легла в постель, я сообразила, что чем дольше я сопротивлялась этому дебильному присмотру, тем сильнее мама укреплялась в своем решении.

Видать, думает, что я замыслила пуститься во все тяжкие.

Бесит, конечно, что мама совсем не считается с моим мнением. В курсе же, что у нас с Рэмом сейчас напряженные отношения. Но нет. Мы же взрослые, а ты – сопля. Мы так решили. Правда, папа тоже был против, но мама, как обычно, его нейтрализовала.

И вообще. Мне, что, десять? Как убраться во всей квартире и приготовить щи, так я большая, а как остаться одной дома – маленькая. Что за двойные стандарты?

Вот чего я так рьяно возбухала?

Надо было вообще проигнорировать ее слова. А теперь еще и родители будут все два дня наяривать по телефону. Контролеры, блин.

Рэму и раньше поручали быть нянькой. Не больно-то он мне надоедал.

Сейчас, конечно, совсем другая стори, но об этом знаю только я.

И Рэм. Он-то обязательно воспользуется возможностью нарисоваться.

Ни за что ему сама не позвоню. И его буду игнорить. Рэм меня обманул!

Ясно же было, что я имела в виду, когда говорила: «Без рук»! А он…

При воспоминании о том, как засранец обошелся без рук, меня пронзает сладкая судорога, и опять накатывает то ли смущение, то ли стыд. Я накрываюсь одеялом с головой, тихо вою и сучу ногами. Гад!

Я ведь теперь даже огрызнуться толком не могу. Только посмотрю на него, и сразу в голове всплывает, что он творил!

И ведь Рэм типа встречаться предлагает. Это, что, тоже будет входить в программу? Он для этого так стремится застолбить территорию?

У-у, паразит!

Зачем я об этом подумала? Внизу живота тяжелеет, и трусики охотно намокают.

Господи, скажите, что я не буду теперь на него так реагировать постоянно.

А ведь у Рэма стоял… И что он будет делать со своей эрекцией?

А вдруг пойдет к какой-нибудь своей телке?

Закусываю губу до боли.

Завтра у Ритки спрошу, во сколько Рэм вернулся домой. И если не сразу…

Нет ему доверия.

В общем, ночью сплю я хреново, и утром ни черта не соображаю.

С мамой я скандалила допоздна, поэтому просыпаюсь, когда все уже уехали.

Как сомнамбула топаю в ванную, где, как назло, опять вспоминается, как Рэм меня умывал, а его стояк упирался мне в попку.

Тело будто наполняет газировкой. В животе гуляет холодок, а тело покрывается мурашками.

Соски напрягаются сами собой, натягивая одну из футболок Рэма, в которых я по-прежнему сплю. Немного помогает расслабиться умывание холодной водой.

Ощущение, что я подхватила какой-то вирус.

Вирус Рэма. Горячка просто.

Приходит осознание, что мне совершенно точно необходимо какое-то время держаться от Рэма подальше. Иначе я растаю, как воск, и он возьмет меня тепленькую.

Без рук возьмет.

Кто его знает, какие у него есть таланты. Может, Рэм и сексом умеет заниматься без рук.

Запустив кофеварку, я хмурюсь. Я-то, конечно, собираюсь игнорировать Рэма, но для этого он должен мне хотя бы звонить. А он не звонит. И у меня портится настроение.

Вот, значит, как.

Может, звонил, пока я в ванной была?

В любом случае, сейчас у Ритки узнаю, когда он приперся домой.

Шлепаю босыми ногами в спальню, рыщу глазами в поисках мобильника. Не сразу вспоминаю, что я оставила его вчера на зарядке. Кофе моему организму прям необходим. Из-за гадского Рэма я еще и не выспалась.

Не глядя тянусь к столу, туда, где обычно лежит мобильник, и краем глаза засекаю, что что-то не так.

Ровно секунду мозг отказывается верить в то, что я вижу.

Но когда информация все-таки считывается, я визжу, как

Так-то я боюсь до фига всего. Змей, мышей и насекомых, например. Я все понимаю: божьи твари, и все такое, но только подальше от меня.

Но самый ужас на меня наводят пауки. Любые. Даже самые крошечные.

А на моем мобильники сидит здоровенная зверюга. Лохматая, как мамонт.

Размером с ладонь или даже больше.

И не просто сидит. Паук вдруг подпрыгивает и, растопырив лапы, планирует на крышку ноут-бука.

Он же и на меня сейчас кинется! И загрызет! А вдруг это тарантул?

Даже не прикасаясь к мобильнику, я с криком вылетаю из спальни, захлопываю дверь и несусь искать домашний радиотелефон.

У меня в голове бьется только одна мысль. Я в опасности! Надо звонить Рэму!

Он ничего не боится!

Он меня спасеееееет!

Оказывается, радиотелефон тоже в моей комнате.

Твою ж Люсю! Меня трясет, но делать нечего. Я набираюсь храбрости и возвращаюсь в спальню, чтобы забрать трубку, которая лежит там же на столе. И вижу, как монстр скачками перебирается в сторону моего шкафа и скрывается там.

Цапаю телефон, которого не касались лапы чудовища, и запираюсь в ванной.

Тыкаю в пищащие кнопки и понимаю, что на трубку падают капли. Я реву. Капец, насрать, если Рэм посмеется надо мной. Лишь бы спас. Зверюга сидит в шкафу, она выпрыгнет на меня. Или подкрадется, когда я буду беззащитна…

– Алло? – в истерике я почти ору в трубку. – Рэм! Рэм! Ты мне нужен срочно! Он сейчас на меня бросится! У него шерсть до пола, он клацает зубами, и у него когти!

– Сонь, что происходит? Ты где?

– Я дома! Закрылась в ванной! Приезжай срочно! Мне страшно!

– Я уже еду. Успокойся… Через десять минут буду. Что случилось?

– Там паук! Он огромный! Упрыгал в шкаф! Я никогда не смогу одеться! Не бросай меня! – я несу какую-то ахинею, меня колотит на полном серьезе. Но, слава богу, Рэм не отключается, он разговаривает со мной всю дорогу до моего дома.

Напоминает, что еще недавно у нас на подъезде висело объявление о пропаже Гоши из сорок второй квартиры. Гоша – паук птицеед.

Меня передергивает, когда я вспоминаю, что у нас в доме живет кипер. Он держит нескольких пауков, но как эта тварь пробралась ко мне домой?

Раньше я не знала, как выглядят птицееды, и преспокойно бы обошлась без этого опыта.

– Сонь, открывай, я за дверью, – слова Рэма звучат для меня райской музыкой.

На дрожащих ногах я приставным шагом иду в прихожую и открываю ему.

На секунду мне кажется, что что-то темное метнулось по полу, и я с визгом запрыгиваю на Рэма. Он на автомате подхватывает меня под попу.

– Спаси, я сделаю что хочешь! – сиплю я ему в шею.

– Сонь, тебе не помешали бы трусики… – хрипит в ответ Рэм.

Глава 49. Рэм

Блядь, я герой, но не настолько.

Теплое тело, прижимающееся ко мне, пахнущее сладким гелем для душа, выбивает почву у меня из-под ног. И то, как Сонька беспомощно на мне виснет, будит инстинкты пещерного человека.

Она еще и без белья. Голая кожа обжигает ладони.

Наверное, только из душа. Волосы еще влажные.

Вся кровь из мозга устремляется вниз. Слишком свежи еще впечатления от вчерашнего.

Нельзя. Нельзя сейчас прислонять Соню к стене, расстегивать ширинку и врываться в нежную дырочку.

Это пиздец. Аж яйца ломит.

Она ведь на полном серьезе не в адеквате. Соня до одури боится всяких жуков.

Походу, только комары не вызывают у нее панику. Она даже от божьих коровок шарахается.

С чем-то маленьким она еще способна бороться.

До сих пор помню, как мы поехали двумя семьями на турбазу, и в домике, в котором остановились Ждановы, Соне встретился таракан. Я как раз помогал заносить сумки и стал свидетелем того, как она, вереща, с безумными глазами схватила металлическую урну и раз десять опустила ее на таракана. Мало того, после этого, пометавшись, она достала из рюкзака лак для волос, опрыскала убиенное, отобрала у меня зажигалку и пыталась сжечь труп, чуть не устроив пожар.

Илья Захарович пытался как-то успокоить ее, но даже после того, как останки были выброшены на улицу, Соня отказывалась ночевать в домике.

Вопрос решали через администрацию. На следующий день Ждановым дали ключи от другого коттеджа, а ту ночь Соня провела с Риткой. И как рассказывала сестра, всю ночь не могла сомкнуть глаз, ей мерещилось, что по ней кто-то ползает.

В общем, как бы мне ни хотелось, чтобы с ее стороны это было только предлогом увидеть меня, все взаправду.

Жданова дрожит у меня в руках, уткнувшись заплаканным лицом мне в шею, и я должен проявить выдержку. И не шевелить пальцами по голой аппетитной заднице. Ей хуево. А тут я с членом наперевес.

– Сонь, тебе не помешали бы трусики… – стараюсь говорить нормально, но во рту все пересыхает. Если сдвинуть немного руку, я нащупаю бархатистые губки, между которыми… Да бля… Меня поглощает бездна.

– Они в шкафу, – скулит Соня, вцепляясь меня сильнее и обхватывая ногами крепче.

Да что ж она делает.

Я понимаю, что она сейчас не отдает отчет своим действиям, но мне в любом случае нужна свобода маневра, чтобы идти на битву с пауком. А сам я ее из рук не выпущу. Я и так еле победил утренний стояк, а теперь я чувствую, как ко мне прижимается упругая грудь, и знаю, что, чтобы снять напряжение, даже задирать ничего не нужно. Можно натянуть сочную щелку…

Ебаный рот. Гореть мне в аду, походу.

– Соньчик, – выдавливаю из себя. – Покажи мне, где кака, и я ее уничтожу. Только тебе придется меня отпустить.

Жданова судорожно стискивает мою шею так, что, похоже, сейчас задушит.

Ясно.

Клиент недоступен.

Нога за ногу стаскиваю кроссы и несу Жданову на кухню. Сажаю на стол и, гоня от себя похабные мысли, мученически отцепляю Сонины руки. Если б она знала, чего мне это стоит…

– Я туда не пойду, – выдыхает она и смотрит на меня дикими глазами. Зрачки расширены, в лице ни кровинки.

– Хорошо. Мне нужна банка.

– Банка? – бестолково переспрашивает Соня.

– Да, – терпеливо отвечаю я, мне ее жалко, надо же из-за такой фигни столько стресса. – Посажу его в банку, и мы отдадим его хозяину.

– Мы? – истеричности в голосе

– Ладно,яотдам. Сонь, выдыхай. Сейчас все сделаем.

– В нижнем ящике рядом с мойкой, – наконец, более или менее она берет себя в руки.

Добыв тару, иду в спальню, где по наводке находится беглец. Я бы, конечно, предпочел, чтобы Соня смотрела, как я геройствую и восхищалась, но это было бы слишком жестоко.

Паучара и вправду обнаруживается в шкафу на стопке полотенец.

Солидный.

Начинаю подтаскивать к себе за ткань, но паук, шустро перебирая лапами, отползает к стене. Если он сейчас забьется в щель между стопкой и стенкой шкафа, есть риск его раздавить.

Просовываю руку с банкой внутрь и получаю предупреждающий удар передними лапами. Попытка зайти с другой стороны заканчивается так же. Как и последующая.

Психанув, я решаю действовать резко и все-таки умудряюсь накрыть тварюшку банкой, но перед эти отхватываю укус.

Жжется сильно. Долбанная срань!

Вынув пленника вместе с полотенцем, перекладываю на стол и сдвигаю с ткани на лист бумаги, вынутый из принтера. Разглядываю руку. Отметины как от степлера.

Гаденыш.

Переворачиваю ловушку бумагой вверх и ручкой делаю несколько дырок, чтобы у паука был воздух.

Гордо несу банку Соне, но, увидев меня, она голосит:

– Убери это! Убери! – и подбирает ноги на стол, на котором она так и осталась сидеть.

Надо будет ей потом скормить что-то успокоительное. В семье врача должно быть дома хоть что-то.

Отволакиваю трофей в спальню Сониных родителей и возвращаюсь на кухню.

– Все. Все. Он пойман. Обезврежен.

Жданова опять вцепляется в меня, но уже не так панически. Я глажу ее по щеке, стараясь успокоить.

И она мне даже это позволяет.

Сейчас Соня не думает о том, что я мудак, который ее обидел. Я даже готов расцеловать этого паука.

– Что это? – хрипло спрашивает она.

Смотрит на покрасневший палец.

– Паук цапнул, – отмахиваюсь я.

Жданова смотрит на меня, как на Голиафа. Блядь, а приятно. Давно она не радовала меня восхищенными взглядами. Это та еще наркота. Аж распирает. Сразу охота бицухой поиграть.

– Надо выпить таблетку, – подсказывает Соня, указывая на холодильник.

Под ее руководством я принимаю супрастин. Ненавижу таблетки, но рука все еще жжется. Ну и вообще. Жданова волнуется за меня. Это хорошо.

Правда, несмотря на всю заботу, в крестовый поход в сорок вторую квартиру меня отправляют одного. Хорошо, что я банку сразу не взял. Там никого нет дома. Высунувшаяся на мой трезвон бабка-соседка, порадовала меня, что сраный кипер, который не следит за своей живностью, вернется не раньше четырех.

Эта новость не очень нравится Соне, и Жданова умоляет меня остаться, ноя, что сама она ни в жизнь не сможет отнести паука. Ей проще его из окна выбросить. И то если она только решится подойти к банке.

Я не ломаюсь даже для прикола.

Остаться рядом с Соней или уйти? По-моему, ответ очевиден.

Я и так пожираю глазами длинные голые ноги, которые мечтаю забросить себе на плечи.

Жданова вдруг спохватывается и, алея, слезает со стола.

– Мне надо одеться, – лепечет она, натягивая широкую футболку пониже.

Ну надо же! В нас проснулась скромность…

Только поздно, Соня. Я уже видел слишком много, а что не видел, то додумал. А с воображением у меня полный порядок.

Из последних сил удерживаю себя, чтобы не забраться под гребанную майку руками и не стиснуть мягкое тело. Сжав зубы смотрю, как Сонька по дуге обходя дверь в спальню родителей, дезертирует к себе.

Сейчас она там откроет шкаф, снимет футболку…

И останется в чем мать родила…

Я представляю, как она наклоняется, чтобы выдвинуть ящик и достать белье.

Ебать.

Илья Захарович меня грохнет. Как пить дать отрежет мне член.

Потому что я иду в комнату Соньки.

Это просто сильнее меня.

Глава 50. Соня

Он меня не бросил.

Не посмеялся.

Убрал эту жуть.

Она его цапнула.

Вместо меня.

Я благодарно жмусь к ладони, прижимающейся к моей щеке. Чувствую себя щенком, которого хозяин достал из лужи. И виноватой за то, что его укусили. И гордость за то, что подставился ради меня. Я бы умерла, если бы чудовище только прикоснулось ко мне.

Очень хочу быть полезной и скармливаю Рэму супрастин. А после того, как он соглашается прокуковать со мной до прихода хозяина паука, я готова намотаться ему на шею и не отпускать, чтобы не передумал.

Сердцебиение еще шарашит.

Я сталкиваюсь с Рэмом взглядами, и электрический разряд проходит сквозь меня. Пульс нагнетается еще больше.

Что-то меняется.

В один миг.

Стремительно.

Внезапно я считываю флюиды, идущие от Рэма. Сам воздух между нами словно раскаляется, становится вязким, густым. Только сейчас я вспоминаю, что на мне одна футболка, а белье я после душа хотела надеть свежее, и не смогла...

И Рэм знает, что под майкой я голая.

В голове проносится: «Сонь, тебе не помешали бы трусики…»

И вьетнамскими флэшбеками проносятся в голове вчерашние смелые ласки, и первый оргазм…

Рэм смотрит на меня, как будто и этого клочка ткани на мне нет, а моя кожа огнем вспыхивает там, куда падает его взгляд.

Наверно, это адреналин. Или еще какой-то гормон, который поднимает шквальную волну эмоций. Нарастающим цунами она поднимается над нами.

Тиканье настенных часов оглушительное.

Само собой возникает понимание, что все уже происходит. Прямо сейчас.

Отмена невозможна. Обратного пути нет.

Шокированная этим открытием, я слезаю со стола, стараясь натянуть майку пониже.

– Мне надо одеться… – улепетываю подальше от этого всепоглощающего смерча, закручивающегося вокруг нас.

Я отчетливо осознаю, что моя попытка сбежать бессмысленна.

И в глазах Рэма вижу: как и меня, его сжирает нечто темное и ненасытное.

Никто из нас не выстоит.

И заходя в спальню, я уже знаю, что он сейчас придет. Раз, два…

Я смотрю в зеркало и вижу, как Рэм появляется на пороге спальни.

Три, четыре…

Ладони ложатся мне на плечи, оглаживают их.

Он смотрит на меня в зеркало. Я смотрю на него.

Пять, шесть…

Одним движением Рэм стаскивает свою майку.

Вокруг все будто расплывается. Слова застревают в горле.

Сильные руки обхватывают меня под грудью, вжимают в твердое тело, сердце проваливается куда-то вниз.

Обжигающий поцелуй в шею выключает. Я закрываю глаза и отдаюсь только тактильным ощущениям. Я щепка в этом шторме.

– Соня, – почти шепотом зовет меня Рэм и разворачивает к себе лицом, но я не могу посмотреть на него, так и стою

И я чувствую, как задирается футболка, покорно поднимаю руки, чтобы позволить ее снять.

Он целует меня, и этот поцелуй срывает остатки моего оцепенения. Я словно запускаюсь, маховик внутри меня набирает обороты, раздавая электричество в каждую клеточку тела, подпитывая нужду в этих объятьях и поцелуях.

Чем глубже Рэм целует, тем сильнее моя потребность в него впаяться, прорасти сквозь него.

Я взлетаю и оказываюсь сидящей на Рэме верхом.

Его длинные пальцы зарываются в короткие волосы на моем затылке, губы прокладывают влажные дорожки поцелуев по шее, заставляя меня выгибаться.

Мне это нужно.

А еще мне нужно, чтобы Рэм чувствовал то же, что и я.

Я распахиваю ресницы и попадаю под стену огня. Заострившиеся черты лица, глаза, превратившиеся в бездонные пропасти. На секунду время замирает, и…

Семь, восемь…

Я лежу на спине на своей постели, Рэм отшвыривает подушки и укладывается на меня.

Вес его тела вызывает у меня сладкие спазмы внизу живота, отзывающиеся на движения пальцев, рисующих что-то у меня на бедре.

Крепче. Я хочу, чтоб он обнимал меня крепче. Чтобы целовал глубже.

Губы Рэма накрывают мои. Он терзает меня, выпивая мое дыхание. Его рука уже поглаживает внутреннюю сторону бедра, пробуждая легкую дрожь и сладкую истому.

Кончики пальцев перебираются на сомкнутые половые губы.

– Прости… – шепчет Рэм.

Это хорошо, что он не говорит, что ничего не будет.

Я бы не простила ему такую откровенную ложь.

Никто не остановится, и вот-вот случится мой первый раз.

Под сумасшедший трек из стука сердца и шума крови в ушах просыпается что-то первобытное.

Мы отравлены этим ядом.

Я позволяю себе погладить мощную шею и чувствую, как от этой нехитрой ласки плечи Рэма напрягаются еще сильнее. Его пальцы оказываются там, где вчера хозяйничал его язык.

Это не так нежно, но это острее.

Бедра сами раскрываются навстречу коротким движениям, дразнящим влажную мякоть. Я кусаю губы, когда, Рэм нажимает на плотную горошину, скользит между складок и возвращается туда, где сосредотачиваются сейчас все мои нервные окончания.

– Не молчи, Сонь… – взгляд у него сумасшедший.

Я слышу, как бухает у него в груди, вижу, как напрягаются мускулы его пресса, руками чувствую, что от каждого моего вырвавшегося стона у него перехватывает дыхание.

Мизинец замирает возле входа в самое сокровенное.

– Соня, сейчас самое время сказать правду. У тебя уже был кто-то? – лицо Рэма искажено непонятной гримасой.

Признаться, что я соврала? Стыдно.

Не сказать – глупо.

– Соня, у меня отлетают последние винты. Лучше скажи, как есть.

Глава 51. Рэм

Соня все еще в майке. Совсем не голая, но ни хрена это не делает ситуацию легче и проще.

Сверхъестественной силе, которая мной сейчас руководит, на это глубоко плевать.

Соня попадает в поле моего зрения, и наступает тотальный конец света.

Сердце намахивает, насосом качая кровь, кислотой несущуюся по венам. Член стоит как Эйфелева башня, головка уже упирается в ремень.

Взгляд Сони палит, что она все понимает.

И меня заливает жидким огнем.

Моя отрава понимает, что все по-взрослому, и сейчас я окажусь между шелковых бедер.

Майку я стаскиваю как под гипнозом. Мне жизненно необходимо уравнять степень нашей с Соней раздетости, но если я расстегну джинсы, то сорвусь на хуй в пропасть с того крошечного выступа, на котором я сейчас балансирую.

Зачем мне нужно удерживаться, я не очень помню.

Я уже вжимаю в себя Соню, вдыхаю в себя ее запах, чувствую, какая она мягкая, податливая. Лишние тряпки опять летят в сторону.

Охуеть.

Я ранен. Я контужен.

Идеальная. Блядь, мечта.

Я все это уже видел частями. Полуприкрытое или открытое, на пляже, здесь дома, за пыльной портьерой актового зала.

Но все вместе – это моя погибель.

Зеркало дарит крышесносный вид обнаженного женского тела. Панорамный вид подгоняет воображение. Я представляю, как это – взять Жданову на весу и смотреть, как мой поршень буравит текущую розовую щелку.

Нечто звериное поднимает во мне голову. Сонька сейчас – нежный котеночек, которого надо драть, чтобы мяукала и стонала.

– Соня, прости… – прошу я, но извиняюсь только за грязные мысли, вовсе не за то, что собираюсь сделать.

Разве это не естественно, то что я должен быть в ней? Вколачиваться по самые яйца?

По-моему, это закономерный итог, что Жданова коварно сожрала мое сердце. Я заслужил узнать, как глубоко я могу проникнуть…

Соня такая покорная и отзывчивая, что башню рвет на корню.

Оказавшись на ней, я дурею.

Мной руководят голые инстинкты, и руки стремятся скорее подготовить сладкое местечко, которое я сейчас разработаю под себя.

Когда я поглаживаю ее между ног, Соня дрожит, а я почти умираю, ощутив проступившую смазку. Я даже слышу ее пряный запах. Сука, я вчера, наверно, стал наркоманом. Рот наполняется слюной со вкусом Сони Ждановой.

Пальцы скользят и давят на клитор, а я не могу оторвать взгляда от пьянящей игры эмоций на лице Соньки. Да, вот так, девочка моя. Ты должна так же хотеть меня, как я тебя. Только меня. Принадлежать мне. Мне мало тихих стонов. Я уже знаю, как ты кричишь, когда тебе хорошо.

– Не молчи, Сонь…

Я усиливаю напор на нежную сочную дырочку. Малышка послушно течет, и мой болт вот-вот взорвется.

Я уже собираюсь немного растянуть мою девочку, перед тем как насадить на член, но мысль о том, что Жданова может быть целочкой тормозит.

– Соня, сейчас самое время сказать правду. У тебя уже был кто-то?

Молчит, только таращит на меня бездонные глазищи, полные дурмана. Кончиком пальца, который застыл на границе между «я сдохну» и «сдохну счастливым», я чувствую, как пульсирует ее киска, как сжимаются мышцы.

От мысли, что так же она будет трепетать на моем члене, в глазах темнеет.

– Соня, у меня отлетают последние винты. Лучше скажи, как есть.

Сипит чего-то и глаза прячет.

– Что?

– Не было… – с трудом разбираю я еле слышное признание.

Ебать…

Будто одним глотком стакан вискаря накатил.

Сонины слова обжигающим напалмом прокатываются по нутру, ударяя в пах.

Первый! Сука, первый!

Ей будет больно. Я сделаю ей больно.

Но меня ни хуя не останавливает.

Самодовольство пополам с ужасом раздирает меня.

Видимо, что-то такое победное отражается у меня на лице, потому что Сонька зажмуривается.

О, нет!

– Смотри на меня, – требую я, начиная поглаживать щелку. За собственное отражение в

Моя девочка слушается и дрожит еще сильнее, потому что я отпускаю себя. Никакой пощады. Пальцы скользят все энергичнее между влажных губ, бедра Сони раскрываются все шире.

Все, не могу больше.

Прокладываю дорожку из поцелуев по покрытому испариной телу вниз и впиваюсь губами между Сониных ног. Нализываю клитор, всасываю его и погружаю язык в тугую дырочку. Соньку колотит. Она цепляется за меня как в шторм, царапая ногтями.

Похер. Подумаешь, без шкуры останусь.

Жданова всхлипывает, и я понимаю, что она сейчас кончит.

Нет. Рано.

Я приподнимаюсь над ней и у нее на глазах расстегиваю ширинку и спускаю джинсы. Ее глаза расширяются, когда она видит, с чем ей предстоит иметь дело.

Прости, малыш, но он войдет в тебя весь.

Я приставляю головку к скользким складочкам.

Надавливаю, чувствую, как Соня напрягается. Ласково глажу ее по бедру и загоняю головку.

Твою мать!

Соня шипит и пытается соскочить, но я ложусь на нее, придавливая своим телом.

– Тише, Соня, – умоляю я.

Она такая узкая, так давит на уздечку, что я держусь из последних сил.

Жданова замирает. Дышит открытым ртом, и я впиваюсь в него поцелуем.

Двигаю бедрами и проскальзываю до конца, сглатывая жалобный крик моей девочки.

Я знаю, что нужно дать привыкнуть, знаю, но могу удержаться только секунд на тридцать.

Спеленав Соню руками, я медленно раскачиваюсь, шалея от силы трения, высекающей из меня искры, похлеще чем от бенгальского огня. Кровь шумит в ушах, пульс взламывает артерию.

Малышка в моих руках понемногу расслабляется, я двигаюсь все так же в убивающей тесноте, но легче.

Пробую подобрать угол, чтобы котенку было не так больно, и в какой-то момент, отзываясь на мои усилия, Соня судорожно вздыхает и обхватывает меня ногами.

И я проникаю в самую пылающую глубину.

Глава 52. Соня

Острая боль обжигает низ живота.

– Тише, Соня, – надсадный голос Рэма немного отрезвляет, но все еще хочу, чтобы это прекратилось.

Огненный таран раздирает меня там внутри, я инстинктивно пытаюсь уклониться, но Рэм безжалостно входит до конца, и…

И становится немного легче дышать.

Черт, было же так хорошо.

Я знаю, знаю, что первый раз больно. Но мамочки…

А тело Рэма дрожит от возбуждения под пальцами. Весь он, как натянутая тетива, загнанно дышит мне в шею.

Все уже произошло.

Я должна потерпеть.

Ради него.

Первые удары в сердцевину заставляют меня кривиться и шипеть, но вот что-то происходит, Рэм слегка поворачивается, и боль начинает утихать. Мне хочется немного помедленнее, но я стесняюсь сказать.

Прислушиваться к собственным ощущениям мне не нравится, неприятное становится ярче, и я отвлекаюсь от жжения внизу разглядывая черты Рэма, в которых сейчас есть что-то демоническое, хищное.

Заострившиеся черты лица выдают, что сейчас им владеют животные инстинкты.

И несмотря на медленно затихающую боль, я испытываю неуместную гордость.

Это я причина. Это меня он хочет.

Сейчас он может думать только обо мне.

На секунду перед глазами всплывает момент, когда член Рэма, тяжело покачиваясь, оказался на свободе из плеча черных боксеров. Я не думала, что он такой.

Я живой член видела только в порнушке, которую пару раз смотрела тайком.

И у Рэма он какой-то более угрожающий.

Толстый, темно-розовый ствол с большой лиловой головкой.

Слишком огромный для меня. Я была уверена, что он не поместится…

А сейчас член двигается внутри практически без сопротивления плоти.

Я вдруг осознаю, что почти совсем небольно, хотя Рэм явно наращивает толчки, покрывая поцелуями мои щеки, как одержимый.

Стискивает меня сильнее, я почти не могу дышать в его хватке.

Он приподнимает мою попку повыше и, впившись мне в шею поцелуем, делает там внизу круговое движение, как бы раздвигая меня шире. И чуть-чуть поменяв угол, короткими быстрыми ударами пронзает мою дырочку. Неожиданно в глубине начинает сладко тянуть. Будто горячий ком, нарастая, давит на что-то очень отзывчивое, запускающее пульсацию во всей промежности.

Дышать снова становится тяжело.

Подчиняясь инстинктам, я прогибаюсь в спине и обхватываю Рэма ногами за талию, отчего внутри меня он достает до этого сосредоточения томительного напряжения.

А во мне усиливается чувство, будто я приближаюсь к чему-то необходимому, нужному.

– Соня, девочка моя, прости, – Рэм с рыком вколачивается в меня, заставляя вздрагивать.

Как отбойным молотком работает в моих нежных стеночках.

И вдруг выходит из меня и забрызгивает живот теплыми каплями.

Ошеломленная я ощущаю влажную толстую дубину, подрагивающую у меня на лобке. Казалось, я только прикоснулась к удовольствию. Слишком слабой была вспышка.

Рэм покрывает мое лицо поцелуями:

– Соньчик, прости. Я забыл про резинку. Я бы не дотянул до твоего оргазма… В следующий раз все будет…

И тут меня накрывает полностью осознанием.

Мы с Рэмом занимались сексом.

Он видел меня голую всю, разглядывал меня там, лишил меня невинности…

Какой следующий раз!

Мне опять хочется спрятаться!

Но выбраться из-под придавившего меня Рэма не так просто. Он не отпускает меня. Как псих бормочет на ухо.

– Сладкая, я все исправлю. Как бы я хотел залить твою дырочку спермой…

У меня краснеют уши.

Я вообще не стесняшка, но слышать такое в свой адрес… Мамочки!

– Пусти, – придушенно прошу я, надеясь наконец смыться в ванную. И просидеть там желательно до возвращения родителей.

Рэм неожиданно понимающим взглядом смотрит мне в лицо, хотя я старательно пытаюсь отвернуться.

– Не пущу. Никуда и никогда.

– Мне надо в ванную… – я зажмуриваюсь от стыда. Мне ведь сейчас вставать перед ним, а у меня там кровь, сперма…

Самого тела я не стесняюсь. Я над ним столько вкалывала, что показать нестыдно, но все эти выделения, да и пахну я сейчас черте чем, на голове воронье гнездо… Правда, у меня ощущение, что Рэм этого всего не замечает. Смотрит на меня, как на последнюю женщину на земле.

Это он-то, кто, глядя вслед любой красавице, найдет к чему придраться. Привык к самым зачетным девчонкам.

– Сонь, если ты там собираешься опять запереться, меня это не устраивает, – просекает Рэм сразу. Блин, знает меня как облупленную. – Поэтому поступим по-другому.

Он поднимается с меня, и я еле успеваю отвести взгляд, чтобы не пялиться на то, что лишило меня девственности. И все равно успеваю заметить, что оно не сильно уменьшилось в объеме.

Хочу шустренько дать деру, но после всего, что произошло, я не очень владею ногами, и Рэму удается меня

– Ты что творишь? – я прячу лицо у него не груди.

– Я виноват и должен искупить вину.

Глава 53. Рэм

Подхватываю Соню на руки, и чувствую себя скотиной.

Когда все кончилось, она смотрела на меня с обиженным недоумением.

Разумеется, моя девочка не получила удовольствия, потому что один моральный урод потерял контроль.

Как только Соня немного расслабилась, и мой болт втиснулся до конца, свет для меня выключили. Звериная потребность вбиваться во влажную тугую дырочку перекрыла все. Я бы не смог остановиться даже под дулом пистолета.

Блядь, это было слишком охуенно!

Все это: и тесная щёлка, и послушное тело подо мной, и нежная грудь, расплющенная о мою, и одуряющий запах Сони, и её жалобные писки.

Я, сука, чудовище.

От всего этого меня крыло ещё больше.

Моя строптивая Соня покорно принимала в свою киску мой болт.

Последние месяцы я бредил ею, мечтал загнать член между её ножек, и это было ещё лучше, чем я представлял.

Без резинки я чувствовал её пульсацию, и она срывала мне башню.

Я атеист и не знаю, какому богу говорить «спасибо» за то, что я опомнился и кончил не в Соню. Хотя в голове билась навязчивая мысль-потребность залить всю дырочку спермой, застолбить, пометить… Каким-то чудом в последний миг я успел вынуть член и спустить на Сонин живот.

Даже рукой не помогал, блядь! В последнюю секунду, скотина такая, вытащил! Чуть не напортачил.

Сердце до сих пор работает с перебоями, как перегоревший мотор. Я кончил так мощно, что ослеп и оглох. И, сука, походу подсел.

Меня отрезвили эти ошалевшие от непонимания глаза с влажными ресницами. Они подсказали мне, что я – не просто скотина, я – полный мудак. Трахнул свою сладкую девочку и не позаботился ни о её безопасности, ни об её удовольствии. Ладно хоть подготовить смог…

При мысли о том, как Соня текла мне на пальцы, член дёргается.

Бля… Мне мало. Мало Ждановой. Я хочу еще. Я еще не нажрался этого кайфа. Я готов его хавать, как последний наркоша.

Раб Сонькиной письки.

Я только вынул и уже прикидываю, когда можно засунуть обратно.

Еблан.

Лишил девственности и озверел.

Никогда раньше такого не испытывал. Я вообще особо не парился, пробивая девкам целочку. Лишь бы телка была совершеннолетней. Чего переживать? Ничего сакрального. Все через это проходят. Рано или поздно, все равно кто-то это сделает.

Просто натягивал понравившуюся чику, и все.

А сейчас меня штырит, что я у Соньки там был первый.

И меня по-чёрному жрёт, что малышка разочарована и может не захотеть пустить меня снова в свою щёлку, потому что кто-то, блядь, дебил и перевозбудился как девственник.

Внутри Ждановой я буду не только первым, но и единственным.

– Ты что творишь?

– Я виноват и должен искупить вину.

Сука, все для этого сделаю: искуплю, залижу… Представляю, как я снова запущу язык в сладкую, сочащуюся соками норку, и член снова напоминает о себе.

Что-то сегодня произошло. Приворот какой-то, но меня все устраивает. Только дебилы занимаются самокопанием, это я уже усвоил. Пока я думы раздумывал, Соня была не подо мной, и какой-то хмырь мог успеть раньше меня.

Так что надо просто ставить себе цель и к ней идти.

И моя цель – Жданова рядом и довольная этим фактом.

Ставлю Соню в ванную и настраиваю воду. Она резко задвигает шторку, отгораживаясь от меня.

Нет, котёнок, так не пойдёт.

Я скидываю джинсы и белье и забираюсь к ней.

Отвернувшись Соньчик зажимается, и я легко отбираю у неё душевую лейку. Зная ее вдоль и поперек, я могу представить, какая дурь крутится у нее сейчас в голове. Могла бы, уже выставила бы меня из ванной.

Я поливаю ее теплой водой, нежно поглаживая ладонью ее напряженные плечи и спину, из последних сил удерживаясь, чтобы это не перешло в откровенные домогательства.

Это тяжело.

– Я сама, – смотрит она на меня несчастно.

Бледненькая мордашка такая беззащитная, что меня раздирает.

Это же Соня. Моя Соня. Подруга и верный соучастник всякого беспредела.

Как я вообще осмелился даже подумать о том, чтобы ее трахать.

Чтобы сделать ее своей.

Членом своим блядским тыкал в нее.

И собираюсь сделать это снова.

И нихуя не помогает понимание, что у Сони сегодня был первый раз. И моя девочка не получила ничего кроме боли.

Повесив лейку на держатель, освободившимися руками я притягиваю Жданову к себе, продолжая омывать ее под льющимися на нас струями. Тискаю ее за попку, поглаживаю между лопаток, а она, уткнувшись носом мне в грудь, горячо дышит прямо в сердце.

Я – ущербный подонок, покусившийся на святое.

Но теперь это – мое.

Осторожно пальцами поглаживаю Соню между ног, смывая следы собственного безумия. Судорожно вздыхает и напрягается под моими руками.

Бля, я же, как одержимый, ее таранил.

– Сонь, раздвинь ноги, – придушенно прошу я.

Она сначала слушается, но когда я опускаюсь между ее бедер, с трудом разместившись по-турецки в узкой ванне, протестует:

– Не надо!

– Ты не кончила…

– Я и не ждала, – она прячет глаза.

Ну да. Все в курсе, что в первый раз маловероятно, но она ведь вообще ничего не получила. У меня крылья выросли, а она пережила мою грубость.

Поэтому я не слушаю ее. Ласкаю ладонями бедра, целую живот. Злюсь на себя, что моя девочка не может расслабиться, и матерю про себя за то, что моя сдержанность висит на одной ниточке.

Подтягиваю Соню руками, вынуждая ее сесть на бортик ванной, прислонившись к прохладному кафелю, и забрасываю по одной ее лодыжки себе на плечи.

Жданова закрывает лицо руками.

Стесняется, что ли?

Глупости какие.

Я ее на вкус пробовал.

Хмыкаю и разглядываю красную щелку. Охренительное зрелище.

Прижимаюсь ртом к раздраконенной мной розочке и вбираю один лепесток. Справа малая половая губа более крупная и мясистая, я с удовольствием посасываю ее, ощущая, как живот напрягаются мышцы бедер Сони. Мягко провожу языком в поисках чувствительного местечка и нахожу.

Все. Меня не остановить.

Потому что я слышу тот самый тихий рваный вздох, от которого сгорают все предохранители.

Еще. Я хочу это слышать еще. И я давлю на эту точку, пью густую патоку Ждановского желания, поддеваю кончиком языка, пока Соня не начинает беспрерывно стонать, и не останавливаюсь, пока мне в плечи

Мою девочку накрывает.

И сейчас самое время подхватить ее и вставить разрывающийся от желания член в ее мягкую дырочку, но я хоть где-то должен не облажаться.

И я терплю, пережидая Сонин пик.

Я завороженно смотрю на искаженное оргазмом лицо.

Ничего. Я подожду. А потом покажу ей, как может быть хорошо, когда я в ней.

Я научу ее всему. И запретное местечко, которое я позволил себе сегодня пощекотать языком, мы тоже освоим. И я увижу пухлые Сонины губы на своем члене.

Если я сейчас задавлю в себе скотину.

Я осторожно опускаю длинные стройные ноги, поднимаюсь и крепко целую Жданову, будто клеймя. Сонька – моя. Это суровая правда жизни. Мне стоило смириться раньше. Ее тонкие пальчики ложатся мне на грудь, и сердце рвется им навстречу.

А они робко спускаются вниз по животу и, ненадолго замерев, обхватывают мой член.

Глава 54. Соня

Я все еще не могу поверить, что это происходит со мной.

Даже сейчас, прижимаясь к Рэму, слушая стук наших сердец, ощущая, как саднит в киске, не могу поверить.

В голове такая мешанина, что трезво смотреть не вещи не выходит.

Не знаю, куда глаза деть от смущения. Я чувствую себя слишком уязвимой в этот момент.

А Рэм, похоже, спокоен. Он так деловито принялся за куни под предлогом, что я не кончила… Я видела, он меня там разглядывал.

Боже, я переспала с Рэмом.

Он меня не принуждал. Он просто снял с меня майку, и я ему все позволила. Все-все. Просто рука-лицо. Где были мои мозги? Моя гордость? Мое желание испытать Рэма?

Кто-нибудь помнил вообще про правило «Не распускать рука», а?

Что мне делать? Рэм получил от меня все, что хотел. Значит ли это, что он потеряет ко мне интерес? И вообще… А вдруг ему со мной не понравилось? Я же ничего такого не умею. Наверное, он подумал, что я бревно…

И у него опять стоит, в живот мне упирается. Я его не удовлетворила?

Ревность обжигает ядом, когда я думаю, что Рэм может пойти к другой и там получить какой-нибудь фантастический секс, как из порнофильма, на который я не способна.

Надо бы думать о том, что, если он пойдет к какой-то шкуре трахаться, значит, не нужен мне такой парень.

А я… блин!

Тонкая нить, которую я всегда ощущала между нами, сейчас превратилась в канат. И его разорвать будет труднее и больнее, а я не хочу, чтобы было больно. Я из-за Рэма уже наплакалась.

Сексом заняться сейчас я точно не могу, но я могу попробовать…

Неуверенно прикасаюсь к абсолютно готовому к бою члену. Он дергается у меня под пальцами, пока я подушечками обвожу головку.

Рэм судорожно выдыхает, но не останавливает меня. Наоборот, толкается бедрами мне навстречу и, наклонившись, целует меня за ухом.

– Приласкай меня, Соня, – горячо шепчет мне на ухо, смущая еще больше.

Позволив мне немного изучить его орган, Рэм кладет свою руку поверх моей и помогает. Показывает, как сделать ему приятно.

Не поднимаю горящего лица, лишь позволяю себя невинный поцелуй в грудь Рэма рядом с соском. И в целом, доверяюсь движениям его пальцев, руководящих моими.

– Соньчик, – хрипит он и впивается в мои губы жестким поцелуем.

И сжав мою руку плотнее, со стоном двигается в моем кулачке все быстрее, пока я не чувствую брызги на животе.

Оторвавшись от моих губ, Рэм смотрит на меня звериными желтыми глазами. У него зрачки, как у накуренного. Да и весь он выглядит, как пьяный.

– Я постараюсь продержаться до завтра, – непонятно обещает он.

Спустя секунду до меня доходит, что завтра Рэм собирается снова переспать со мной, и я вспоминаю, что девки про него шептались, что он машина, помешанная на сексе. И я теперь даже верю. В его взгляде нет никакой сытости, только голод.

То есть девушка, с которой встречается Рэм, редко держит ноги вместе?

А… мы теперь встречаемся?

Я сдалась Рэму, хотя сама выставляла условия, что ничего такого не будет, пока мы не будем официально вместе.

И вроде бы надо успокоиться и принять реальность, но что-то во мне недовольно ворочается, восстает против того, что Рэму не пришлось даже эту несчастную неделю терпеть. Хотя у меня такое ощущение, что, если бы он ждал неделю, второй раз рукоблудием я бы не отделалась.

Он и сейчас, вытирая мое безвольное тело полотенцем, смотрит так, будто непротив повторить.

И все равно.

Это неправильно, что мы нарушили условие.

По сути, Рэм не справился. Не выдержал.

И не надо валить все на ненадетые трусики.

Рэм несет меня в комнату и заваливается вместе со мной в обнимку на постель. И меня опять накрывает. Время всего двенадцать дня, а я уже не девочка. Во сколько он приехал? В начале одиннадцатого?

Победил паука и сделал меня женщиной меньше чем за два часа. Ни от кого не получил сопротивления.

Мамочки! У нас же паук!

– Рэм-Рэм, – шевелю я задремывающего парня. – Ты же не бросишь меня?

– Нет, теперь ты совсем моя, и я не буду от тебя отказываться, – сопя мне в шею, бормочет он.

– Я про паука, Рэм! Ты же не уйдешь до четырех?

Он даже открывает глаза и смотрит на меня с таким возмущением, что мне на секундочку становится стыдно. Но только на секундочку.

– Что значит, до четырех? Я и на ночь останусь. Что за разговорчики, Соня? – бузит Рэм. – Использовала и выставить хочешь? У меня ранение, – он сует мне под нос распухший палец, про который я совсем забыла.

Мне, конечно, неудобно быть такой меркантильной, но я все равно не отстаю:

– Ты же отнесешь этого Гошу?

– Отнесу. Ты же обещала, что будешь делать все, что я захочу, если помогу тебе.

– Я? – изумляюсь до глубины души.

Что-то смутно припоминается, но, кажется, там было не совсем так.

– Ага, – зевает бесчувственное чудовище.

Я надуваюсь.

Я вся в растрепанных чувствах. Только что стала женщиной. За стенкой монстр в хлипкой банке, а он собирается спать. Черствый озабоченный сухарь. Придурок.

Словно уловив мою обиду, Рэм поясняет:

– Соня, меня надо отвлечь, чтобы я опять не полез на тебя. Самый надежный способ – сон.

Меня начинает надирать уточнить, это потому что он так сильно меня хочет, или потому что

Рэм же сказал, что отказываться от меня будет…

И я затихаю. Все-таки лежать рядом с Рэмом – это кайф. Возле него я всегда чувствовала себя защищенной. Как за каменной стеной. Он снимал меня с дерева, лазил со мной по крышам, гонял от меня собак и парней…

Рэм дышит ровно и глубоко, и, прислушиваясь к его дыханию, я тоже незаметно проваливаюсь в дрему. До четырех часов можно и подрыхнуть.

Но поднимают нас раньше.

Звонок мобильного вторгается в тягучий дневной сон двух утомленных тел.

Кряхтя и морщась, я перелезаю через Рэма и, с трудом отцепив его лапищу, крепко держащую меня за запястье, плетусь к мобильнику, лежащему на столе.

Телефон трогать не хочется. На нем сидел паук.

Но на горящем экране высвечивается, что звонит папа.

Глава 55. Рэм

Теплая Сонька выползает из-под бока и, на ходу подбирая с пола и натягивая футболку, топает к орущему мобильнику.

С тоской глядя на скрывающиеся под майкой изгибы, лениво делаю себе в голове пометку открыть Ждановой глаза на существование беззвучного режима.

Пялюсь на длинные ноги, и мыслей нет.

Я на паузе.

Жду, когда мягкое тело вернется в постель.

– Да, пап… – слышу, как она сипит в трубку, и сонливость с меня слетает в один миг.

Ощущение, что Илья Захарович уже стоит за дверью, поигрывая скальпелем.

– Нет, не все в порядке, – вяло ругается не до конца проснувшаяся Сонька. – Я вышла из ванной, а у меня в спальне Гоша. И я с ним один на один с голой задницей… Пап, нам дома нужно ружье…

Кровожадность Сони в отношении тварей божьих может обернуться для меня серьезными проблемами. Я вот уверен, что целиться будут не в паука. Это если сейчас Сониного отца инфаркт не трахнет от ее бреда. А судя по ору в трубке, Илья Захарович к этому близок.

– Не кричи, – Соня поджимает одну ногу, как цапля. – Или не Гоша, может, он Руперт. Откуда я знаю? Вот вернется гад из сорок второй и узнаем.

Соня тяжело вздыхает, слушая возрастающие децибелы.

– … Даже если это не его паук, меня не волнует. Пусть забирает… Что? Папа! Какой грузин? Почему групповуха? Я про паука! Вы там уже перегрелись, что ли? Нет, не надо приезжать…

Я нехило напрягаюсь.

Если дядя Илья сейчас вернется, то хрена с два я проведу ночь, прижимаясь к Сонькиной заднице. Это если я вообще выживу.

А Жданова подвешивает мою жизнь и способность к производству потомства на волосок:

– Ты с ума сошел? Я к нему и пальцем не прикоснусь! Он величиной с собаку! Рэм его поймал…

Я даже с расстояния в два метра слышу, как Илья Захарович ревет: «Рэм?».

– Ну а кто? Вы же сами оставили его за старшего, – язвит Соня, пытаясь одной рукой привести в порядок стоящие дыбом волосы. – Нет. Отдыхайте. Пап. Я выживу. В случае чего, пожертвую Рэмом. Он оденется и отнесет Гошу в сорок вторую… В смысле? Ой нет… Это я его облила… Слушай, дай маме трубку. Ты чего-то сегодня нервный. Нет, я не позову к телефону Рэма. Ой, все. Пока, пап…

Задницей чую, меня ждет еще один серьезный разговор.

Пожрать, что ли, перед смертью…

Сонька, конечно, разрушитель всех мечтаний.

Вместо того, чтобы вернуться ко мне в кровать, он на цыпочках гарцует куда-то из спальни. И мне приходится тоже подняться, потому что я слышу свой мобильник. И я даже знаю, кто мне звонит.

Трубка обнаруживается на кухне. Видимо, я на автомате выложил перед охотой на паука.

Точно.

Илья Захарович.

Жданова плещется в ванной, и не знает, что мне сейчас пиздец будет. Не, ясен хрен, я Сониному отцу докладывать не буду, что я сделал, хотя бы потому что это не его дело. Сонька уже взрослая. И она меня прибьет, если я что-то ляпну.

– Алло, – настороженно отвечаю я.

– А ну-ка расскажи мне, Рэмушка, что там тебе облили? А то может мне кипяточку добавить?

– Илья Захарович, я…

– Ты ведь дорожишь яйцами и ничего такого не делаешь? – металла в голосе хватает, чтобы начать переживать за свою целостность.

Я чего-то никак не въеду. С чего вдруг столько подозрений? Раньше он так не дергался. Мы не первый год знакомы. С Сонькой дружим лет десять, и еще года четыре назад мы могли дрыхнуть вдвоем в одной палатке. А тут отцовское чутье прям орет.

– Я Соню не обижу, – твердо отвечаю я. Врать не стоит, но и исповедоваться я не намерен. Дядя Илья имеет право переживать за дочь, а я имею право не рассказывать, что лишил ее невинности. Это наше с Соней дело.

И, походу, я ни хрена не успокаиваю Илью Захаровича.

– Ты не юли, сопляк. Раньше тебя родился, – подтверждает он мои догадки.

Что он там говорил? Тетя Лена – сестра его друга?

Кто-то тоже в чужом огороде пасся.

Блядь, но Соньке же не пятнадцать. Ей через месяц двадцарик будет. Если не ошибаюсь, именно в этом возрасте тетя Лена и вышла замуж за дядю Илью. И я очень сомневаюсь, что они только цветочки нюхали и за ручки держались.

Скриплю зубами. Я Сониного отца уважаю, и надо ответить ему как-то не грубо, но не успеваю ничего придумать. Из ванной выходит Жданова с мокрой головой. Уж при ней я точно не собираюсь объясняться.

– Илья Захарович…

– Что? – вскидывается Соня. – Я ему сказала все… А ну дай!

Бешеная фурия выхватывает у меня трубку.

– Пап, это что такое? Ты допрашиваешь моего друга? – шипит она. А меня при слове «друг» буквально перекашивает, и просыпается настоятельная потребность схватить Соньку за какие-нибудь выступающие части тела. – И вообще, я подозреваю, что это ты виноват, что на меня напал паук. Кто давал хмырю из сорок второй перфоратор? Ты коробку потом проверил? Нет. И не звони. Когда, приедете я требую поднять вопрос о моем переезде в отдельную квартиру! Там как раз жильцы свалили…

Почему-то тема с отдельной квартирой для Ждановой меня тоже не вдохновляет.

Это туда всякие Дениски и Никитки хаживать будут?

Плюсом, конечно, идет то, что моя хата, которая сейчас ремонтируется, в том же подъезде, что и у Сони. Наши родаки одновременно брали

Или пусть Жданова живет дома под присмотром родителей, или… со мной.

Мне нужен план.

Как выжить после того, как я предложу эту идею Илье Захаровичу.

По-хорошему, сначала ее должна одобрить Соня, но я уже предчувствую, что в ответ увижу знаменитый оттопыренный средний палец.

Я в ахуе обтекаю от того, что готов съехаться с девчонкой, и не сразу разбираю, что ворчит Жданова:

– Они и в Москву мне все два месяца наяривать будут?

Что?

Про это я как-то забыл на фоне происходящих катаклизмов. София Ильинична все еще собирается в Москву? Без меня?

Хватательные рефлексы оживают раньше, чем включается мозг. Я притягиваю к себе Соню и впиваюсь в пухлые губы поцелуем. Блядь!

Я тут секунды высчитываю, когда можно получить еще немного ласки, а это стерва планирует два месяца провести черт знает где? Я один, что ли, горю? Так не пойдет!

Глава 56. Соня

Дневная дремота превращает мои мозги в студень, и я не сразу допираю, о каких трех мужиках орет отец. А когда до меня доходит…

– Вы там уже перегрелись, что ли? – обтекаю я. Отличного он обо мне мнения. – Нет, не надо приезжать…

Папа какой-то очень нервный. Не понимаю, чего он психует? Проверяльщик, блин.

Вот у меня реальный повод для истерики был.

Жестко передергивает от одного воспоминания о встрече с волосатым пауком.

Бесит, что отец внезапно превратился в клушу. Если от мамы я еще ожидала такую подставу, как присмотр за совершеннолетней дочерью, то папа всегда отличался адекватностью. И даже вчера встал на мою сторону, когда я протестовала против Рэмовского надзора.

Что, кстати, странненько.

Раньше Рэм папе нравился. Отец часто говорил, что тот напоминает его в молодости. А мама на это ехидно хмыкала. А сейчас при упоминании Рэма папа начинает просто бесноваться. Ничего не понимаю.

Пока разговариваю с отцом, взглядом зацепляю свое отражение в зеркале на шкафу.

Это пипец!

Я выгляжу, как худшая версия бабайки.

Волосы дыбом. На шее что-то краснеется. Нос без контуринга – картошка картошкой. Ресницы ненакрашенные сивые.

Просто крах мужской потенции.

Кошусь на Рэма, который греет уши, и ловлю его взгляд там, где заканчивается футболка. Походу, его потенции ничего не угрожает. Он только что не облизывается, всем своим грешным раздетым видом напоминая о произошедшем и о том, что он планирует повторить.

Но я опять начинаю стесняться.

Божечки. Уже несколько лет у меня просто пунктик выглядеть перед Рэмом на все сто, а в последние дни я только и делаю, что предстаю перед ним в самом жутком виде и кошмарном ракурсе.

Особенно травматичны эти самые «ракурсы».

Что вчера у него на даче, что сегодня в ванной.

Лицо горит, стоит вспомнить, что Рэм видел и делал.

Мне кажется, что в девушке должна оставаться хоть какая-то загадка, но он, видимо, со мной не согласен.

Скомканно прощаюсь с отцом, который явно не все договорил и рвется пообщаться с Рэмом, и смываюсь в ванную. Отворачиваю холодную воду и в позе страуса засовываю под кран голову. Все равно с волосами ничего уже не сделать, только сушить и укладывать заново.

Вода ледяная, аж лоб ломит. Правда, это ни фига не помогает мне привести мысли в порядок. Все сомнения, убаюканные спокойным дыханием Рэма, лежащего рядом, просыпаются разом, когда я покидаю зону поражения светло-карих глаз.

Слишком Рэму я легко досталась.

Я, конечно, сама виновата.

Неужели я совсем перед ним безоружна?

Хотела отомстить – ни фига не вышло.

Хотела проверить его серьезность – и сама же сдалась на следующий день.

И теперь я не могу избавиться от мысли, что он в любую секунду потеряет ко мне интерес. Разочаруется. То, что Рэм уже знает меня как облупленную нисколько не успокаивает. Я только что убедилась, что он повернут на сексе, а я, сто пудов, не умею ничего в постели. И вообще, Рэм сейчас приглядится и увидит, какая я невзрачная.

Он стотыщпятьсот раз видел меня и ненакрашенную, и обгоревшую, и в пятнах, и зареванную… Но подруга – это одно, а девушка – это другое.

Рэм же долбанный эстет.

Иной раз Каримов присвистывает какой-нибудь девчонке вслед, а Рэм говорит: «У нее одно плечо ниже другого». А я потом стою перед зеркалом и проверяю, нет ли у меня такого дефекта.

Выключив воду, долго разглядываю себя в зеркало. Наверное, я совершенно обычная, и не из-за чего так переживать. Умом-то я понимаю, что большая часть моих комплексов развилась из-за Рэма. Точнее, из-за того, что он меня не замечал столько лет.

Это ненормально, если мы типа встречаемся, а я настолько в нем неуверена, что буду все время ждать, когда он меня бросит.

Тогда почему у меня лицо неприлично светится? Из-за того, что Рэм вчера признался мне в любви, а сегодня я видела, что он меня хочет как женщину? Что он наконец меня заметил?

Я ненормальная. Этот человек – сплошные красные флажки. Он меня обидел. Предал. Он лютый кобель, меняющий девчонок, как перчатки. Да я вообще не помню, чтобы Рэм хоть с кем-то встречался по-настоящему.

Мамочки…

Я стала женщиной. Всерьез.

А на вид ничего не изменилось.

Не знаю, чего я ожидала от этого события, но все прошло как-то странно. С одной стороны, очень обыденно. А с другой…

Я погрязла в Рэме еще больше. Он будто привязал меня к себе еще крепче, разделив со мной этот самый интимный момент в жизни любой девушки.

Болевые ощущения уже забылись, и остались только эмоциональные канаты, протянувшиеся между нами. В животе надуваются воздушные пузыри, стоит вспомнить лицо Рэма, когда он был во мне. Эта жажда в его глазах, она меня опьяняет.

Ради того, чтобы снова ее увидеть, я готова рискнуть.

И что мне теперь делать?

Внезапно, отвлекая от самокопания и воспоминаний о первом разе, мое внимание привлекает бубнеж снаружи.

Сейчас кто-то начнет выковыривать меня из ванной.

Но, когда я выхожу, оказывается, что Рэм не на меня ворчит, а разговаривает по телефону. И не с кем-нибудь, а с папой.

А я и так взвинченная.

В общем, я снова показываю себя полнейшим неадекватом.

И только после того как бросаю трубку, я замечаю, что Рэм абсолютно голый. Ему и в голову не приходит прикрыться хотя бы простыней, раз его шмотье валяется в ванной.

Этот тип совершенно бесстыдно стоит посреди кухни в чем мать родила.

Ну

Рэм будто выставляет себя напоказ, широко расставив ноги и сложа руки на груди. Нахмурившись, он смотрит на меня, но ощущение, что не видит, о чем-то глубоко задумавшись.

Я отвожу глаза, чтобы не пялиться на него.

Меня смущает, что я не могу удержать взгляд на уровне его лица. Он сам скользит по смуглому телу, опускаясь к паху. Дорожка волос провокационно указывает на толстую штуку Рэма. Даже неэрегированная она смущает длиной.

Снова поймав себя на разглядывании члена, я резко отворачиваюсь, пока Рэм не заметил моего нездорового интереса, и делаю вид, что вообще я только о разговоре с отцом и думаю. И вовсе я никуда не пялюсь.

– Они и в Москву мне все два месяца наяривать будут? – ворча, я уже хватаюсь за дверцу холодильника, чтобы достать минералки, но Рэм вдруг оживает.

И нет, он не заботится о том, чтобы все-таки занавесить свои причиндалы.

Он резко притягивает меня к себе, заставляя вспомнить, что я и сама до сих пор без трусиков. И это очень опрометчиво.

Секунда, и лапища Рэма обхватывает мою ягодицу, а его губы впиваются в мои.

На миг я теряюсь от этого напора, не понимая, чем вызван такой приступ агрессии, а это именно он, потому что короткий злой поцелуй прерывается, и в глазах Рэма я вижу гнев и еще что-то.

Но я даже не успеваю спросить, в чем, собственно, дело, как новый поцелуй обрушивается на меня, и все мысли вылетают из головы.

Инстинкт самосохранения подсказывает, что сейчас не подходящий момент для сопротивления. Оно совершенно бесполезно, потому что у кого-то поехала крыша.

– Знаешь, что, Жданова? – шипит Рэм, усаживая меня на кухонный стол и забираясь руками под многострадальную футболку.

– Что? – сиплю я, пытаясь восстановить дыхание.

Ответом мне становится очередной поцелуй, под прикрытием которого пальцы Рэма добираются нагревающегося места между ног.

И черт знает, куда бы все это зашло, но нас останавливает звонок в дверь.

Кое-кому приходится прервать свое нападение. Оторвавшись от моих губ, Рэм смотрит на меня так, будто это я там в дверь звоню.

– Мы не закончили. Мне есть, что сказать.

Главный аргумент, как я понимаю, упирается мне в бедро.

– Пусти, – требую я, потому что незваный гость превращается в дятла и стучит в дверь. И я опять на себя злюсь за то, что размякла. Я когда-нибудь научусь давать Рэму отпор? Или мой удел грозно тявкать, свисая с его плеча?

А звонок опять заходится трелью.

Голый Рэм не может открыть дверь, поэтому идет в ванную, а я в прихожую.

– В глазок посмотри сначала, – командует он, чем подбешивает еще больше.

И как это я дожила почти до двадцати лет без его ценных советов?

Определенно я сегодня не самая стабильная личность. И я знаю, кто расшатал мою нервную систему.

В глазке видно смутно знакомого мужика.

– Вы к кому? – настороженно спрашиваю я.

– Я за пауком. Из сорок второй. Мне позвонил Илья Захарович…

О как!

– Минутку…

Рэм как раз выходит в прихожую, застегивая ремень.

– Отдай ему зверя, даже если он не его, – пищу я, а сама ныкаюсь в ванную, чтобы не встречаться с пауком.

Сквозь щель слышу диалог:

– Подождите, я его сейчас вынесу. Нам сказали, вы после четырех приходите…

– Да. Но сегодня мне сказали, что если я срочно, сию секунду, не заберу Гошу, то мне вставят перфоратор в…

– Ну вам хоть перфоратор, а мне грозит операция…

Глава 57. Рэм

Охренеть. Илья Захарович мне не верит от слова совсем.

То есть с каким-то Дениской в Москву отпускать было можно, а со мной оставить нельзя?

Мысль о том, что при Дэнчике Соня пребывала девственницей, а я через час от начала присмотра целочку ей сбил, отгоняю, как несущественную. У меня, блядь, на эту заразу все права. Сука, монополия у меня на нее.

Я от Ждановой отказываться не собираюсь. Она, конечно, любитель вскрыть мозг, как консервную банку, и жрать его оттуда чайной ложечкой, но что поделать. Без нее хуже, чем с ней, а я не мазохист ни разу.

Вообще не удивлюсь, если вечером чета Ждановых внезапно вернется домой.

Вон кипера с работы сорвали, чтоб если что обломать все, что можно.

Но ясен пень, он не будет высиживать нас, так что я жду еще диверсий со стороны Сонькиного отца.

Надо с дядей Ильей поговорить. Мы с Соней встречаемся. И я не собираюсь оправдываться за то, что собираюсь делать это полноценно. То чего он опасался, уже произошло. И никто не умер.

Кстати, Каримову надо все-таки напомнить, что Ритка – моя сестра, а то у меня все руки не доходят, и может так получиться, как у нас с Соней.

– Вы его не кормили? – вопит чудило из срок второй. Паук аж распластывается по банке от его голоса. – Гоша! Весь облинял…

Капец. Он еще и линяет.

– Слушайте, радуйтесь, что вашу печеньку не грохнули.

Пауковладелец даже не догадывается, что я буквально. Сонька в состоянии аффекта вполне могла.

Мужик, прижимая к сердцу банку, огрызается:

– Да пиздец счастья. И перфоратором не отымели, тоже радует.

Очень хочется сказать: «Еще не вечер», но я выпроваживаю соседа. У меня есть занятия поинтереснее.

Сонька в ванной сидит на бортике с круглыми глазами.

– Линяет? То есть он где-то свою шерсть набросал?

– Иди ко мне, – вздыхаю я.

Ну вот опять она это делает?

У меня болт ноет в предвкушении, а она сейчас такая милая и беззащитная, что, хрен знает, как можно к ней подступиться с грязными мыслями.

Обнимаю Жданову и утыкаю носом во влажную макушку.

Блядь, надо помнить, что сегодня с нее достаточно.

Но ведь можно же отодвинуть классику в сторону.

Похоть меня пожирает, но еще больше я хочу слышать, как стонет Сонька. Хочу, чтобы больше ни о чем думать не могла.

– Ты все еще собираешься в Москву? – спрашиваю я и морщусь. Звучит с претензией. Истерично-ревниво.

– Конечно. Я уже начала дистанционную часть. Какой смысл это делать, если не собираешься заканчивать.

– И ты вот так спокойно уедешь?

Жданова смотрит на меня снизу вверх, и в глазах ее мелькает что-то странное.

– А в чем дело? Два месяца – неподъемный срок для твоей верности?

О, бля…

А вот и консервный нож, и ложечка. И что бы я сейчас ни сказал, я в жопе.

– Я не хочу без тебя, – выдавливаю со скрипом.

Это она еще не знает, что я собираюсь с ней жить. Ну, если я, конечно, буду не на ИВЛ после встречи с дядей Ильей.

Сонька сопит.

По моське вижу, ищет к чему придраться.

Высказаться ей не дает звонок моего мобильника. Топаю на кухню.

Мама. Что там еще сдохло?

– Алло.

– Ты где? – сразу спрашивает мама.

– У Соньки.

– Ага… – и тон у нее очень интересный. – И что вы там делаете?

– С чего таки вопросы? – охреневаю я.

– Да мне Илья Захарович звонил…

Ну пиздец вообще.

– Мам, а мне ты зачем звонишь?

На самом деле, зная мать, я могу сказать и сам, зачем она звонит. Из любопытства. Ей все-все надо знать. Она вон не гнушается подслушивать.

– Во-первых, хочу сказать, что тебе со мной повезло, и я заверила Илью, что ты джентльмен, – с намеком произносит мама, и я поправляю в штанах все еще стоящий член. – А во-вторых, предупредить, что, если что, я буду на Сониной стороне.

Мать-ехидна.

– Это ты сейчас про что? – напрягаюсь я.

– Тебе лучше знать. Но лучше не делай того, чего делать не надо. На твое счастье Лена очень не хочет уезжать из этого парк-отеля, поэтому Илья временно нейтрализован. Так что будь паинькой, иначе я, как он и просил, пришлю к вам Ритку. Ты ее сегодня так допек, что она точно устроит вам райскую жизнь. Пока, сын.

– Чего там? – вяло интересуется Сонька, с кислой миной заглядывая в пустую банку с растворимым кофе.

– Как насчет покататься? Заодно заедем возьмем кофе на вынос и чего-нибудь пожрать?

– Кофе? – Жданова поднимает на меня несчастные глаза. Она же наркоша. Ей надо минимум три чашки в день этой гадости. – Кофе – это хорошо… Стоп! Покатаемся?

– Да, – открыто глядя ей в лицо, твердо говорю я. Именно то, что ты подумала Соня. – На дачу заглянем.

Надо отсюда тикать. Не верю я, что Илья Захарович успокоился. Я бы на его месте не сдался. Свалить подальше и вырубить телефоны.

– А правило про приставания совсем умерло, да?

Я себя прям мудаком чувствую. Потому что, да, в голове у меня, как бы побыстрее раздеть Соню и сделать так, чтоб нам не мешали.

– Зато я тебе организую кофе и еду, – врать ей не стоит. Она мне обязательно припомнит. – Но я постараюсь держать себя в руках.

В ком-то просыпается язва:

– С ума сойти. Я хочу на это посмотреть. Как ты с девушкой разговоры разговаривать будешь!

Зараза.

– Тогда одевайся, пока не разделся я.

И что делает эта засранка?

Она напяливает настолько провокационные тряпки, что я понимаю, джентльменом быть сложно.

Глава 58. Соня

Я не знаю, что мной двигает, но я вполне осознанно выбираю юбку, которая еще короче, чем та, что Рэм запрещал мне надевать вчера. И кроп-топ напяливаю, оголяя живот. И каблуки самые высокие. Мы же на машине, можно покрасоваться. Сверху, конечно, бомбер. Май он такой непредсказуемый. Но пока на улице стоит жара, и бомбер я держу в руке.

А Рэм ведет себя очень смешно. Как телохранитель, все пытается загородить меня собой ото всех. Он даже пытается что-то вякнуть по поводу моей мнимой неодетости, что вызывает у меня искреннее недоумение: сейчас все так ходят. А уж его телки так вообще обычно ничего шире ремня не надевают. Я и раньше такое носила, и никаких нареканий не было. Откуда такое пуританство?

Но наряд я выбрала правильный.

Потому что все протесты Рэма увядают, стоит ему залипнуть взглядом на пупке или ногах. Вижу, что злится, и на душе так хорошо становится… Нравится мне очевидное подтверждение, что я ему нравлюсь, и сейчас его собственнические инстинкты прямо греют.

Так что я наслаждаюсь тем, как всю дорогу Рэм Валерьевич развивает в себе косоглазие, постоянно пялясь на мои коленки.

В кафе парень-бариста, которому я назло Рэму строю глазки, отвешивает мне комплимент, и нарывается на злобный рык. Кто бы мог подумать, что мой друг такой ревнивец.

Зато, когда стаканчик кофе и бумажный пакет с круассанами уже у меня, мне достается такой взгляд Рэма, что до меня доходит, что за выкрутасы придется расплатиться. И по дороге на дачу меня начинает слегка потряхивать. Мы опять останемся наедине. А чего хочет Рэм – вообще не загадка.

Правда, хоть он скрипит зубами, глядя на мой топ, соглашается остановиться и пофоткать меня на поле, заросшем высокой травой. И он терпеливее, чем любой известный мне фотограф, а у нас в студии их много перебывало.

Мне вообще нравится, как Рэм фотографирует. Хоть на мыльницу, хоть на профессиональный фотик, хоть на мобилу. У него всегда выходит шикарно. Он и рисует отлично. Жаль, что давно не показывает свои наброски. В последний раз, когда я цапнула альбом, Рэм даже не дал мне его открыть. Наорал, что я лезу, куда не надо и отобрал.

Как я ни оттягиваю момент приезда на дачу, но уже вечереет. Появляются жирные и неделикатные голодные комары и гонят нас обратно в тачку. Рэм злорадно ухмыляется, видя, как я почесываю укусы.

А мне почему-то вдруг становится спокойно.

Не вот прям пофиг, но возникает ощущение, что так было всегда.

То есть по факту так и есть.

Мы всегда были вместе, просто в ином качестве. И нам ведь было хорошо, пока не вмешался половой вопрос.

Рэм мотался со мной в парке, покорно фоткал меня у каждого фонтана или клумбы, покупал мороженое, катал за городом, раскачивал на качелях, чтобы ух, спасал от всякой напасти, мазал коленки йодом и устраивал выволочку, если считал, что я делаю что-то не то.

Просто раньше он как будто был не совсем моим.

А теперь выходит, что Рэм мой?

Надолго ли?

Но и эти размышления вылетают у меня из головы, потому что мы приезжаем, и автоматические ворота закрываются за машиной, возвращая мне легкий мандраж.

– А

Рэм окидывает меня таким взглядом, что я покрываюсь колючими мурашками и вовсе не от вечерней прохлады.

– А чего бы ты хотела? – неожиданно хрипло спрашивает он, и сердечко заходится стуком.

– Я… – мямлю, не поднимая глаз. – Не знаю, это твоя идея – приехать сюда…

Рэм отстегивает и себя, и меня, не забывая погладить кожу моего бедра.

Длинные пальцы приподнимают мое лицо за подбородок, и снова моя дерзость испаряется, будто я самое робкое на свете существо.

– Я меня, Соньчик, полно желаний. Но я чувствую себя чудовищем, потому что они все довольно-таки однозначные… – шершавая подушечка обводит мою нижнюю губу, и мне резко перестает хватать воздуха в машине, хотя кондиционер еще пашет.

– Горизонтальные? – пытаюсь я пошутить, но голос меня подводит, и получается слабый шепот.

– И вертикальные, и горизонтальные, всякие, но очень глубокие… желания. Скоро год будет, как я жажду их воплотить…

И склонившись ко мне, Рэм целует меня. Голова сразу идет кругом. В плену его губ я становлюсь мягкой, как воск. Я все еще никак не привыкну, что это реальность. Слишком долго я лишь мечтала хотя бы о таком взгляде или невинном поцелуе куда-то кроме макушки…

И отдаваясь этому поцелую, я впервые отвечаю. Разрешаю своему языку исследовать мятную глубину рта Рэма, и, о черт, это срывает ему крышу.

Я знаю, чувствую, что это надо остановить, но чисто по-женски упиваюсь его реакцией. Мне нравится, как срывается его дыхание, поцелуй становится требовательнее, руки жаднее…

Руки?

Я пропускаю момент, когда горячие ладони забираются под коротенький топ и сжимают грудь. Это так приятно, что я выгибаюсь навстречу.

– Соньчик, твою мать, – бормочет Рэм, нажимая на рычаг и откидывая пассажирское сидение, чтобы ему было удобнее доставать всюду. – Ты с ума меня сведешь зараза… Поцелуй меня еще…

Он ни фига не просит. Это же Рэм. Он приказывает.

И, обхватив его за шею и запуская пальцы в густые волосы, я пробую поцеловать его сама. Это совсем не то же самое, что позволять Рэму целовать себя. Расхрабрившись, я даже слегка прикусываю его нижнюю губу, вырывая у него полустон. И тут же чувствую, как проворные пальцы окончательно сдвигают юбку и забираются между ног.

Почти ласково они поглаживают промежность сквозь трусики, и я ощущаю, как плечи Рэма напрягаются. Прервав поцелуй, он утыкается своим лбом в мой.

– Соньчик, это конец света, – сглатывает он. – Ты там мокрая…

Глава 59. Рэм

Что мы будем делать?

Я в красках представляю, как бы я хотел провести это время вдвоем с Соней.

Позы и локации не так важны.

Я голоден. Люто. И Жданова, вертевшая хвостом в кафе, только подогревает потребность ее присвоить. Сделать своей самым надежным, древним, как весь этот мир, способом.

И меня колбасит от того, что Сонька явно не в восторге от первого опыта.

Я облажался.

Разумеется, любой идиот старше семи знает, что девочкам лишаться невинности больно, но, блядь! Мое самолюбие воет пожарной сереной о том, что главная женщина моей жизни после секса со мной осталась разочарованной. Долбоеб, который не сдал важнейший экзамен. Зато, блядь, первый.

Я должен сделать так, чтобы моя девочка хотела меня так же, как я ее. Только надо как-то взять себя в руки. А я еще не нажрался. Кажется, если небо будет падать на землю, то моим последним желанием будет быть в этот момент в Ждановой.

Секс ни хрена не помог, мне надо больше. Еще. Много. И всю Соню.

Не стану ей врать, что я к ней не полезу.

Еще как полезу.

Но для начала, нужно, чтобы она так не зажималась. Меня на лоскуты рвет, когда я вспоминаю, как она деревенела от моих прикосновений после первого раза. А я теряю голову, стоит мне только подумать о ее жаркой тесноте.

Может, хоть резинка не даст мне слететь с катушек.

Вряд ли, конечно.

Сама мысль, что я дорвался до сладкого, пьянит и срывает тормоза.

Вот и сейчас: стоит прикоснуться к губам, пахнущим кофе с корицей, и мой самолет убирает шасси и идет на взлет. Прокладываем курс из точки «А» в точку «Джи».

Говорят, ее не существует, но я хочу убедиться самостоятельно.

Благие намеренья – это, конечно, заебись, но что делать, когда юркий язычок вызывает у меня в сознании запуск порнослайдов. Я закрываю глазу, и все равно вижу, как наяву, светловолосую лохматую макушку у своего паха, почти вживую ощущаю, как влажно скользят пухлые губы по моему стволу. Ебаный в рот, я готов извергаться. От, сука, одного поцелуя.

Руки живут своей жизнью, и как-то само выходит, что они забираются под тряпку топа и греют прохладную кожу. Жданова же сто пудов мерзнет. Наверняка, просто…

– Соньчик, твою мать, – сиплю я, откидывая кресло. – Ты с ума меня сведешь зараза… Поцелуй меня еще…

Я хочу, чтоб она сама… Потому что если я, то нам кранты.

А зараза-Сонька опять кусается.

Что творит моя заноза? Снова нарывается. Эти укусы для меня как сигнал к действию, как, блядь, разрешение ехать на красный свет.

И как мне быть нежным и осторожным?

Это пиздец. Однажды мне, наконец, не нужно будет сдерживаться, и Соня узнает, к чему приводят такие провокации. К легкому придушиванию и совсем не ласковому сексу…

Жданова обнимает меня за шею, никак не останавливая мои приставания.

И настает полный крах всего, когда я, собираясь лишь подразнить Соню, забираюсь ей под юбку. Пульс мгновенно нарастает и долбит в виски. Сердцебиение выламывает грудину.

– Соньчик, это конец света, – у меня во рту Сахара. – Ты там мокрая…

Член рвется наружу туда, где так гостеприимно и полно смазки.

Соня таращится на меня недоуменным взглядом, а я… Я раб своих инстинктов. Ни на секунду не засомневавшись, сдвигаю мокрую ткань и провожу кончиками пальцев по бархатистым губкам, представляя, как они обхватывают мой болт.

Жданова вздрагивает, и я готов за волосы себя оттащить, лишь бы она не боялась моих прикосновений. Но словно получая помилование, другой рукой, которая все еще нежить грудь Сони, я чувствую, как напрягается сосок, собираясь в твердую горошину.

Еще немного я обращусь в пепел.

На восьмой космической проносятся сценарии, как заняться сексом на неудобном переднем пассажирском сидении автомобиля. Сонька же гибкая…

Я пытаюсь

Меня кроет, тащит в адовый ад.

Должно же отпустить. Почему я только сильнее горю?

– Сонь, – хриплю я. Выходит немного угрожающе. Я не смогу остановиться, ей стоит начать сопротивляться.

Но Жанова, розовея, только опускает ресницы.

Ну чисто монашка. Паинька.

У которой между ног горячо, мокро и очень тесно.

И этот контраст будет во мне зверя.

Я не малолетка, который не может владеть собой. Если я опять наброшусь на Соню, все пойдет прахом. И эта необходимость так меня злит, что я срываюсь.

Я буквально нападаю на нацелованные губы, впиваюсь в них, отбирая у Соньки всю инициативу. Я почти пожираю ее, позволяя рукам вытворять то, что требует мое нутро, пронизанное оголенными нервами.

Раздвигаю скользкие складки и жестко прохожусь по промежности, отмечая в каком месте моя сладкая начинает содрогаться. А уловив, где нужная зона, обрушиваю на нее всю свою страсть. Беспощадно.

Я целую Соню, упиваясь ее стонами.

Они совсем нескромные, обращенные к моей животной половине.

Жданова неосознанно двигает бедрами. У меня дым из ушей сейчас повалит.

И, оторвавшись от ее губ, я вглядываясь в ее лицо, довожу ее до пика, жалея только о том, что не могу сейчас вылизать весь ее сок. Сонька содрогается у меня в руках, сжимая бедрами мои запястья, а я смотрю на ее оргазм, и слово себе даю, что сегодня вылижу ее всю, упьюсь, как алкаш, ее нектаром, а к утру она кончит подо мной.

Нам бы до дома дойти хотя бы…

– Круассаны… – тихо сипит уткнувшаяся мне в шею Соня.

– Что? – не въезжаю я, потому что мыслями я там, в ближайшем будущем.

– Мы раздавили круассаны…

Пиздец. Я еле живой. В одном шаге от инфаркта, а Жданова думает о круассанах.

Да у меня сейчас яйца лопнут!

Она, повозившись, достает откуда сбоку бумажный пакет. Не надо быть Шерлоком, чтобы понять, что жрать это теперь невозможно. Выдавленная начинка оставляет жирные следы на крафтовой бумаге.

Смотрю на Соню неверяще. Я тут превозмогаю себя, а она о жрачке волнуется. Я-то еще не кончил!

Но Жданова прячет глаза, и только алые щеки меня успокаивают.

Опять стесняется?

Вот интересно. Стеснять она начинает после всего.

– Ты сведешь меня с ума, – шиплю я.

Кусает губы.

Блин. Сонька ж наверное и вправду голодная. Она даже не завтракала, а уже вечер. А для того, что я для нее планирую, ей понадобятся силы. Да и мне тоже, лишь бы кусок в горло полез.

– Может, мяса пожарим? – выдает Жданова.

Да. Отличное предложение. Обязательно пожарим. Мясо молодой Сони. В собственном соку.

Глава 60. Рэм

– Ну, давай, – Сонька скидывает свои шпиляры и усаживается с ногами в плетеное кресло на кухне.

Я пялюсь на то, как сплетаются длинные ноги в невообразимую конструкцию. Даже зарисовать тянет.

– Чего давать? – морщу я лоб, догадываясь, что Жданова имеет в виду вовсе не то, о чем я сейчас постоянно думаю.

– Разговоры разговаривать, – подкалывает она. – О чем-то же ты разговариваешь со своими девушками.

Ага.

О моих отношениях с девушками Соня и так знает почти столько же, сколько я сам. Только постельные детали остались за кадром.

Опять ловушка.

«Все, что вы скажете, моет и будет использовано против вас».

Только право хранить молчание мне не положено.

Прищурившись, разглядываю Соню, которая делает вид, что не существует ничего интереснее, чем мамин любимый заварочник из исинской глины.

Ждет моего прокола.

– Сонь, тебе не надоело? – в лоб спрашиваю я.

– Ты о чем? – приподнимает брови в наигранном недоумении.

– Я тебя знаю, как свои пять пальцев, – складываю руки на груди. – Что ты сейчас хочешь услышать? Что я со своими телками практически не разговариваю?

Кривится.

– Или, что месяц – это недостаточный срок, чтобы назвать девушку своей? Ну? К чему ты хочешь придраться?

– Месяц ты ни разу не продержался, – бурчит она в сторону.

Пожимаю плечами:

– У меня не было такой задачи.

– А теперь? – тут же впивается в меня каверзный вопрос.

Не, ну я знал, что легко со Ждановой не будет, но девчонок с пеленок, что ли учат, загонять мужиков в угол? От неожиданности я чуть на отвечаю: «А теперь задача съехаться». Тут-то я и получу вилкой в глаз. Ни за что. Просто из чувства женского противоречия.

Блядь, так и буду, походу, балансировать между «береженого бог бережет» и «сгорел сарай, гори и хата».

– София Ильинична, у меня уже ощущение, что мы с тобой в браке лет десять. Пилишь ты, как профессиональная жена… – закатываю я глаза.

– И что? Не устраивает? – голубые, почти прозрачные глаза сужаются.

– Если бы не устраивало, я бы оставил все, как есть, – хмыкаю я. Это какая очередная хрень, вбиваемая девочкам в голову, про то, что парням нравятся покладистые блаженные ромашки.

Качаю головой и открываю холодильник, чтобы посмотреть, есть ли там, что можно скормить Ждановой. А то она с голодухи, видимо, звереет. Готового, разумеется, ничего нет. Зато на верхней полке стоит тарелка, в которой недоедена ровно одна ложка картофельного пюре. И я даже знаю, кто ее оставил, чтобы не мыть посуду.

Ритка – ленивая задница. Есть же посудомойка. Нет, надо для домработницы подкинуть. По хер, что она раз в неделю приезжает. Но перед Каримовым мы хвостом вертим, как взрослые…

– Да вы, батенька, мазохист… – тянет Соня.

– Нет, – ухмыляюсь я, закрываю дверцу. – Но месть – блюдо, которое подают холодным. Ты у меня еще прикусишь язычок, Сонь.

– Ой ли!

– Сто пудов. Ты не очень многословна, когда стонешь, – приподнимаю я бровь.

Ого… Заливается краской. Медленно так. Красиво.

Елозит в кресле, поправляя задирающуюся юбку.

Да.

Будет знать, как факи мне показывать.

И как кусать.

Хотя кусаться можно, надо только показать Ждановой, куда мне приятнее всего.

Но это терпит. Я вообще терпеливый. Был, по крайней мере.

Пока я готов удовлетвориться тем, что кусать Соню буду я.

– Не смотри на меня так, – пищит Жданова, которая пять минут назад была смелая и дерзкая.

И меня тут же надирает провоцировать ее.

– Как? – вкрадчиво уточняю я. – Как будто я тебя хочу? Представляю без одежды? Словно прямо

– Рэм!

– Что? – подхожу к ней и опускаюсь на корточки, чтобы смотреть в лицо, которое Сонька от меня пытается отвернуть. – В чем дело, Сонь? Ты же у нас взрослая: юбки носишь короткие, в бары со всякими додиками ходишь… Ты же хотела разговоров….

Нет, вы посмотрите на нее.

Как стонать, кончать у меня в руках, дразнить сосками, она храбрая. А сейчас того и гляди пар из ушей пойдет.

– Серьезно, Сонь. Ты постоянно пытаешься меня на чем-то поймать, чтобы было в чем обвинить. Зачем ты это делаешь?

– Я тебе не верю, – помявшись, выдает она. – Ты сделал мне больно. А я… – вздыхает. – Я тоже хотела сделать тебе больно. Так будет честно. А у меня не вышло. А мне нужен реванш. Надо уравнять счет, понимаешь?

Утыкается взглядом в свои коленки.

Я накрываю их ладонями.

Как бы это стремно ни звучало, я ее действительно понимаю.

Чтобы переступить через обиду, ей нужна справедливая ничья. В Сонькиной натуре прощение не особо используемое качество. Кредит доверия обширен, но если облажался – пошел вон.

И давая мне второй шанс, она себя почти ломает.

Я осторожно подбираю слова. Так тщательно я, наверное, этого не делал никогда, даже когда нужно было сообщить Ритке, что Цезаря больше нет.

– Если я скажу, что мне было так же хреново, как и тебе, ты ответишь, что я не понимаю, что ты чувствовала, потому что я – не ты. Если скажу, что все нужно просто забыть, ты упрекнешь, что я обесцениваю твою боль.

– Точно, – кивает Соня.

Кладу голову на прохладные колени, согревающиеся от моего дыхания.

– Мне было настолько плохо без тебя, что я никогда не позволю этому повториться.

Сопит.

– Без меня плохо?

Заноза. Хочет признаний. Хотя мое еженощное торчание под ее окнами говорит обо всем и так. Но я нанес серьезную рану ее самолюбию, так что придется поступиться своим.

– Ты нужна мне.

Я чувствую, как Соня слегка прикасается к моим волосам, и в этот миг болезненно сердце сжимается от откровения – она не просто мне нужна, я без нее пропаду. Не сопьюсь, не опущусь, но без Ждановой не останется ничего святого.

– Нам не нужны эти притирки, – переваривая это осознание, хриплю я, потому что горло сдавливает спазм. – Ты знаешь обо мне все, я в курсе, какую музыку ты любишь, как ты спишь, на что у тебя аллергия. Сонь, мы уже вместе. Мы можем говорить ни о чем или молчать. Это не имеет значения.

Пальцы, перебирающие волосы на моей макушку замирают:

– Поклянись, – требует Соня. – Поклянись, что больше не предашь, не обманешь, будешь честен.

– Клянусь. Больше никаких секретов, – давлю в себе желание по-детски скрестить пальцы.

– Поверю, когда покажешь мне свой альбом…

Пиздец. Она меня убьет.

Глава 61. Рэм

Слава тебе, яйца, альбомы у меня дома, и я благополучно оттягиваю момент своего художественного стриптиза. Но по глазам Сони вижу, что она все запомнила и с темы не съедет. Обязательно припомнит при случае.

Благо, прямо сейчас ее отвлекает урчание в животе.

Жданова тут же делает самые несчастные глаза в мире.

Этот взгляд означает: «Ты большой и взрослый, ты меня покормишь?».

Блядь, и всегда это у нее прокатывает, хотя она сама умеет готовить, и на этой кухне Соня как дома.

Приходится снова кочевать к холодосу. В морозильнике обнаруживается упаковка с одубевшим замаринованным шашлыком, но пока он разморозится, Сонька меня самого переварит.

Покупные пельмени она не жалует.

– Яичница? – предлагаю я ей альтернативу.

– Годится, – одобряет Соня.

И на сковородку отправляется все, что найдено в холодильнике: помидоры, зелень, грудинка, яйца… Я придирчиво слежу, чтобы вышло, как Сонька любит – мягкий желток, но без соплей. А Жданова крутится рядом и под предлогом необходимости яичницу поперчить лезет под руку. А сама тырит из сковородки куски овощей и мяса.

Ритка бы уже отхватила подзатыльник, а тут терплю.

Моя женщина, блин.

Отвлекает ее от воровства звонок мобильника.

– Да мам, – вздыхает Соня в трубку так тяжело, будто ее достали до самых печенок. – Эксплуатирую няню, которую ты мне выписала. Ой, ну может, хватит, а? Скажи ему, что все живы. Нет. На даче. Эм… Не знаю. Однажды. Что? Яичницу готовим. Не надо никого присылать! И доставки не надо! МАМА!!! Ой, ну вас…

– Что там? – спрашиваю у надувшейся, как бурундук, Ждановой.

– Дурдом там, – ворчливо характеризует ситуацию Соня. – Мама ржет, отец орет… Какой-то нервный у них выезд. Отравление свежим воздухом?

Ну, я подозреваю причину разыгравшихся нервов Ильи Захаровича.

А если бы он знал, что то, чего он еще только опасается, уже произошло, тут бы сейчас не то, что курьер был. Я бы ожидал налета полиции и спецназа. Знакомые у дяди Ильи нужные есть.

Нет, ну неужели за почти двадцать лет Сонькин отец не подготовился морально к неизбежному? Когда родилась дочь, можно было догадаться, что рано или поздно его принцессу сделают женщиной?

На секунду представляю, что у меня есть взрослая дочь, и мне становится дурно. Блядь, аж кулаки чешутся.

Нет. Мне Ритки хватает. Буду делать мальчика.

– Ты чего? Я переперчила? – хмурится Соня, глядя на меня. – Тебя прям перекосило…

– Зубы заныли, – отбояриваюсь я.

Кстати.

Накрыв крышкой сковородку, и чтобы яичница дошла, и чтобы вообще было чему доходить, потому что Соньчик трется рядом, я набираю Ритку. Абонент не абонент. Подозрительно. В соцсети видно, что была онлайн час назад. Хм.

Звоню Каримову.

У Дана опять мобильник выключен.

Нет, может, он, конечно, в бассейне, но что-то мне это не нравится.

Вызываю Демона, но трубку берет Воловецкая.

– Чего тебе, убогий? – ласково спрашивает Инга.

– Дай трубку Горелову.

– Занят он. У тебя срочное что-то?

Очень хочется рявкнуть, что это не ее дело, и не фиг встревать, но я помню, что эта краля – свет в Демонском окне и единственный способ держать его психи в узде.

– Каримова не могу найти. Хотел спросить, может, Диман знает, где Дан.

– Сегодня с нами был на треке. Потом уехал с девушкой.

– С какой девушкой? – напрягаюсь я.

В динамиках гудки.

Не любит меня Инга. Есть за что.

Пиздец. Жопой чую, Риток типа камуфлируется. Трындец сеструхе. С утра же все объяснил. Думал, достучался…

Так, пока я решаю серьезные вопросы, хомяк Соня уже поджирает яичницу прямо со сковородки. Заглатывает, будто отберу. Только что не урчит.

И меня почему-то эта картина умиляет. И я не рассказываю Ждановой, что она угваздала всю мордаху. Надо вот такую ее нарисовать. Ору будет… И дальше она листать мой альбом не станет.

Заметив, что ее спалили, виновато поглядывает. Да, мне Сонька оставила две вилки жратвы.

Всегда поражался, куда в нее лезет? Одни локти и коленки…

Взгляд зацепляется сначала за короткий подол, потом за полную стоячую грудь под топом…

Ясно. Все идет на вооружение против лучших друзей мужского пола.

– Сонь, в цивилизованном обществе люди пользуются стульями и тарелками, – намекаю я.

– Шо шковородки вкуснее, – отмахивается она. – И посуды мыть меньше.

Еще одна.

– А ты не голодный? – с надеждой спрашивает Жданова.

– Доедай, – машу я рукой и все-таки достаю из морозильника шашлык. Когда-нибудь он оттает, и мы его пожарим.

И тут в отражении стекла одного из шкафчиков Соня замечает, что вся мордень у нее перепачкана!

– Ты! – верещит она. – И ты молчишь! Смешно тебе? Тебе кранты, ясно?

Вихрем уносится в ванную.

Ясно. Что мне кранты, давно уже ясно. Факт, что я пожертвовал Ждановой всю еду, подтверждает, что у больного обострение, ремиссия не предвидится.

Потыкав пальцем в упаковку с мясом, понимаю, что ждать долго. А так поздно сюда доставка на самом деле не ездит. Надо как-то убить время.

– Сонь, – кричу, – кино посмотрим?

Так-то у меня более интересные предложения по коротанию времени есть, но вряд ли стрескавшая всю сковородку Жданова сейчас способна соблазниться. У нее вообще тотемное животное – удав.

– Мугугу… бубугу… – доносится до меня сквозь шум воды.

Или не удав, а енот.

Будем считать, что она согласилась.

Топаю наверх к себе в спальню за подставкой для смартфона. У меня тут прошлым летом жил мелкий паук, и сейчас я осматриваю территорию на предмет опасностей для Сониной психики. Причем я не очень уверен, хочу я, чтобы паука не было или чтобы был.

Несмотря на то, что укушенный опухший палец все еще зудит и чешется, я, походу, к паукам теперь неравнодушен. Я, конечно, охуевший тип, который воспользовался невменяемостью Сони, но это все равно бы произошло…

При воспоминании о том, что я получил в награду за победу над пауком, немного стыдно, но намного более жарко. Кровь мгновенно воспламеняется и напалмом несется по венам, ударяя в голову, стоит воскресить в памяти момент проникновения в тугую щелку…

И кровать тут не такая узкая, как у Ждановой дома.

Пиздец. Как подросток. Одна неосторожная мысль, и я готов к бою…

А у меня Сонька-удав.

Стараясь отвлечься от похабных картинок в голове и убеждая себя, что мы еще сегодня возьмем реванш, тыкаюсь в прилогах в поисках киношки.

Парой минут спустя, меня настигает личная кара.

Ко мне присоединяется Сонька, запрыгнув на постель и тут же засунув ступни мне под футболку.

Бля!!!

– Как это возможно? – шиплю я. – В доме жарища, а у тебя ноги, как айсберг?

– Меня любовь не греет, – и не думает убирать свои ледышки Жданова, только растопыривает пальцы на ногах.

С интересом кошусь на нее. А она не такая вялая…

– Это провокация? Могу согреть.

– Лучше помни лапки, – щенячий взгляд. – Это адские туфли-убийцы. Пара часов, и я инвалид…

Вот интересно, пыточные каблы носит она добровольно, а я должен исправлять?

Вытаскиваю одну ногу из-под футболки и начинаю разминать.

Я могу бухтеть сколько угодно, но каждый раз я занимаюсь этим массажем.

И через минуту я забываю о том, какой фильм я искал, забываю, что хочу шашлык, вообще в голове пустота, потому что Сонька начинает постанывать.

И это очень похоже на то, как она стонала, когда я ей отлизывал.

Слишком похоже.

Член мгновенно напрягается и напоминает, что он сегодня в ущемленном положении и не дополучил внимания.

Видит бог, я хотел быть джентльменом.

Глава 62. Соня

Рэм, конечно, умеет влезть в душу без мыла.

Его проникновенная речь, что мы и так уже почти две половинки одного целого, и что ему без меня плохо, трогают мое сердечко.

Главное теперь – чтобы нам не стало плохо вдвоем, точнее, мне с Рэмом.

Разумеется, я ждала от него немного других слов. Что-то вроде: «Ты моя богиня» или «Соня, ты – королева моего сердца» было бы совсем замечательно, но есть ощущение, что «я, походу, люблю тебя» – это максимум, который из него можно выжать. Типа, все эти нежности – не по-пацански.

Кстати, статус «В отношениях с Софией Ждановой» все еще стоит в его соцсетях. Греет. Пусть все видят, что он занят. Интересно, девки от него уже начали отписываться?

Черт, надо было сначала посмотреть, сколько их там было, чтобы потом проверить.

В качестве компенсации за упущенную возможность решаю выдавить из Рэма максимум заботы, причем прям на грани капризов, и посмотреть, насколько его хватит.

Делаю все, что его подбешивает по мелочи: лезу под руку у плиты, тырю еду, ем на глазах у этого эстета из сковородки, намекаю, что посуду мыть не буду…

И даже почти верю, что Рэм не безнадежен, пока не понимаю, что все это время он угорает, глядя на мое извазюканное лицо.

Придурок!

Абсолютно безнадежный и неисправимый тип!

И за это ему достаются холодные ноги и почетная обязанность сделать мне действительно приятно.

Только вот разомлевшая от умелых движений рук, точно знающих, как я люблю, я не отсекаю момент, когда обязанность делать кому-то хорошо начинает угрожать мне, потому как я внезапно оказываюсь под Рэмом.

Нет, пару раз я чувствую, как меня подтаскивают ближе, но я предполагаю, что это чтобы ему было удобнее мять мне ножки, и поэтому упускаю момент, когда ладони Рэма переключаются на зону выше щиколотки. Если бы я не прохлопала момент, когда хитрец начал оглаживать под коленом, я бы могла заподозрить, что скоро его пальцы окажутся совсем высоко.

Но

Почувствовав, как Рэм наваливается на меня, устроившись между моих разведенных ног, я в шоке открываю глаза, до того прикрытые от блаженства. Руки его уже вовсю тискают под юбкой мою попку, а взгляд полон хищного предвкушения.

Я лишь на секунду засматриваюсь в почти желтые звериные глаза Рэма, в которых с каждой секундой увеличивается зрачок, заслоняя радужку, и промаргиваю момент для сопротивления.

– Вот поэтому я и люблю, когда девочки носят женственные юбки, – хрипло признается Рэм и, не позволяя мне возразить, целует.

Под уже знакомым весом этого тела, в тисках родных рук, пульс начинает стремительно расти. Почти привычная агрессия любимых губ волнует, вызывает трепет и заставляет отвечать. Руки сами тянутся обхватить шею Рэма в извечном жесте женского согласия, но я не могу отвлечься от того, что творят мужские пальцы там внизу.

А Рэм тискает попку, гладит бедра, кончиками пальцев дразнит кожу, граничащую с кружевами. Не прикасается к запретному, но это еще больше заставляет меня нервничать. Слабая дрожь рождается где-то в глубине естества и понемногу заполняет мое тело.

Рэм же прокладывает дорожку из поцелуев по шее к ключицам, носом задирает короткий топ, освобождая мою грудь. Соски, оказавшись без прикрытия, тут же напрягаются и вызывают у Рэма еще больше интереса. Горячая влажность его рта поглощает горошинки.

Приятно, немного дергает внизу от посасывающих движений языка, но мне больше понравилось бы, если грудь смяли сухие мужские ладони. Вместо этого они все внимания уделяют моей попке.

Я смотрю на темноволосую макушку и вспоминаю выражение лица Рэма, когда он брал меня в первый раз. Киска неожиданно сжимается, когда перед глазами всплывает картина, как двигались под моими пальцами мощные плечи, как проступали вены на мускулистых руках, как прижимался пах Рэма, когда он соединялся со мной… Позвоночник будто обвивают электрический нити, по которым сумасшедшая энергия течет прямо туда, где начинает разгораться пожар. Угли уже красные, и в глазах немного плывет.

Низ живота тяжелеет. Тело натягивается, как струна, в порыве выгнуться, когда Рэм осыпает поцелуями мой живот.

Юбка давно уже задралась на талию, и только сейчас Рэм начинает поглаживать мои половые губы сквозь ткань трусиков. Бедра сами толкаются навстречу и под довольный вздох Рэма расходятся шире.

Я опять слаба перед Рэмом.

– Мы же хотели посмотреть кино? – вдруг выдавливаю из себя я, потому что понимаю, что сейчас все повторится. И я потом опять буду чувствовать себя неловко.

– Обязательно посмотрим, Сонь, – Рэм поднимает на меня дикий взгляд. – Кино для взрослых. Есть возражения?

И не отводя глаз, пристально глядя мне в лицо, он заступает за красную линию.

Пальцы проникают под кружево и слегка проходятся по плотно сомкнутым складкам, не пытаясь их раздвинуть.

И еще раз.

И еще.

И вот уже выступившая смазка свидетельствует против меня.

– Я так понимаю, возражений нет, – голос его так низок, что затрагивает во мне какие-то корневые инстинкты.

Трусики, повинуясь настойчивости Рэма, сползают вниз.

Освободив от них одну ногу, Рэм закидывает ее себе на плечо и приникает к моей киске влажным поцелуем.

Слабый стон вырывается у меня, когда напряженный язык проникает в мою дырочку и, надавливая, скользит вверх до клитора. Втягивая горошинку в себя и полизывая малые половые губы, набрякшие от прилившей крови и ставшие чудовищно чувствительными, Рэм добивается моих шумных вздохов и всхлипов.

– Рэм… – тающим голосом прошу я, не зная, чего именно. Потому что промежность охватывает такое напряжение, что дышать становится трудно. Каждый вдох будто недостаточен.

Слегка прикусив внутреннюю сторону бедра, Рэм трется щетиной о нежную кожу. Новая порция смазки бесстыже выделяется, но она не может погасить это пламя. В самой моей сердцевине зудит и ноет потребность чего-то еще, то чего пока нет, но если будет, то все станет правильно.

Два пальца, проникающие в мою сочащуюся щелку, дают подсказку. Стоит им надавить там чуть поглубже, и я содрогаюсь. Не от оргазма. От еще большей жажды.

А Рэм упрямо продолжает давить подушечками внутри и терзать клитор снаружи. Я вцепляюсь ему в волосы, потому что не достаю до плеч. Горло выталкивает хрипы и стоны. Но пощады нет.

И я не знаю, чего хочу больше, чтобы это сладкая пытка продолжалась, или чтобы, наконец, наступило облегчение.

И лишь когда внутри меня распускается цветок, я понимаю, как это прекрасно.

Пока я перевожу дыхание, уставившись невидящим взглядом в потолок, по которому ползут радужные пятна, Рэм поднимается, скидывает одежду и, достав из заднего кармана валяющихся джинсов квадратик презерватива, у меня на глазах раскатывает резинку по своей дубине.

Боль, испытанная в прошлый раз, заставляет меня занервничать, но, напрягаясь внутренне, я не могу сжать интимные мышцы. Они все еще расслабленно пульсируют.

Крупная головка вопреки моим ожиданиям туго, но безболезненно проскальзывает в меня. Я вижу, как играют желваки на скулах Рэма, как он стискивает зубы, чтобы сделать все медленно, а не ворваться сразу до конца. Но когда он погружается в меня на всю длину, я слышу его рык. С каждым мягким движением внутри, в его груди сердце ускоряет стук, а во мне поднимает голову ленивая истома, отзываясь все новыми мучительно-сладкими сокращениями.

Вначале я лишь вожу пальцами по влажной от испарины спине, где под кожей ходуном ходят литые мускулы, но Рэм заражает меня своим голодом, и вот я уже льну к нему, обхватив его талию ногами, царапаю ногтями.

– Сонь, тише, иначе я сорвусь, – сипло умоляет меня он, но прямо сейчас мне все равно. Сорвись, только давай мы упадем в бездну вместе!

И он теряет контроль.

Впиваясь губами в мой искусанный рот, Рэм выпивает мои гортанные крики, и отцепив мои руки от своих плеч, он переплетается со мной пальцами, заводит их куда-то надо моей головой и отпускает себя.

Он вколачивается в меня, растягивая и заполняя, позабыв про осторожность, рычит, когда я стискиваю мышцы внутри себя, чтобы задержать упоительный миг соединения.

И в какой-то момент, я будто отрываюсь от земли. Последним разрядом электрической молнии, простреливающей из моей женской точки в сердце, меня уносит в черные теплые воды. Я становлюсь легче пуха и не чувствую тела. Только там, где Рэм еще совершает свои толчки, все сжимается, рассылая по телу негу.

С полурыком Рэм

Я благодарно целую его в подрагивающее от напряжения плечо.

– Я теперь киноман, Сонь.

Я даже хмыкнуть не могу. И устыдиться, и засмущаться тоже. Только сопеть в разогретую гладкую кожу. И едва разбираю на грани слышимости тихий шепот, скрывающий слова за поцелуем в ухо:

– Я тебя люблю.

Глава 63. Соня

Сижу в кресле-качалке, которую Рэм для меня вытащил к летней кухне, где он сам возится с мангалом.

Полуразмороженный шашлык мы довели до ума в микроволновке, только маринованный лук пришлось выкинуть, потому что он в СВЧ тупо сварился.

Бе.

Я втихаря разглядываю Рэма, его торс без майки, руки, бугрящиеся мышцами. Похоже, ему в отличие от меня не холодно, а я вот кутаюсь в его олимпийку, найденную тут же в шкафу, и натягиваю ее на покрытые мурашками коленки.

Мысли в голове – как мокрая вата.

Тяжелые и какие-то разбухшие.

Разговаривать не хочется, Рэм не настаивает, и я просто прячу нос в вороте, кончиком ощущая холодный металл собачки молнии.

Моя девичья душа мечется. От восторга, что я все-таки услышала заветные слова, до ужасной неловкости.

Например, как сейчас. Рэм наклоняется, и из его заднего кармана выглядывает уголок презика, заставляя меня заливаться краской из-за воспоминания о смущающем моменте, когда он вынимал из меня, и я почувствовала, как резинка вытягивается…

Ужас…

Я когда-нибудь перестану стесняться этой стороны?

У Рэма вон все по-деловому, как будто так и надо.

Он и сейчас невозмутимо размахивает газетой над мангалом, словно не он вытворял час назад всякое неприличное.

В дыму над покрытыми красно-золотыми искорками кружатся непуганые мошки и пепел. От миски с мясом пахнет уксусом и специями, тянется аромат отцветающей сирени, где-то за забором квакают лягушки.

Мирный вечер. Такой, какой часто случался, до того, как все пошло под откос.

И это вызывает у меня странное чувство.

События последних месяцев подергиваются в памяти маслянисто-мутной пеленой. Я все еще помню свою боль, но прямо сейчас мне кажется, что это была моя плата за этот момент.

Да и все вокруг, знакомое много лет, видится немного другим.

Будто и дом, и летняя кухня, и старый мангал – умыты и подсвечены волшебным светом. Страшно спугнуть это ощущение.

Честно говоря, я немного подмерзаю, но ничто не заставит меня покинуть свой наблюдательный пункт за Рэмом. Мне и шашлыка не хочется, я вполне налопалась яичницы, но кому-то ни фига не досталось. Надо проявить терпение.

Закуклившись в кресле, я пытаюсь сохранить в душе и памяти волшебство момента.

И стараюсь особо не шевелиться.

Второй опыт оказался значительно лучше предыдущего и совсем неболезненным, но сейчас все-таки кое-где побаливает и немного саднит. Впрочем, тело заполнено ленивой истомой, и я к активным действиям все равно не готова.

Меня даже на летнюю кухню принесли на руках.

И выдали колючие шерстяные носки, от которых ноги чешутся сильнее, чем от укусов комаров, но я в жизни их не сниму.

Пропитываюсь запахом дыма и… счастьем?

Мама как-то сказала, что человек не может быть счастлив постоянно, что счастье – это миг, и важно не упускать эти мгновения, а наслаждаться ими.

Из таких счастливых минут ведь и состоит наше с Рэмом драгоценное прошлое, ради которого мы притираемся сейчас и готовы строить будущее.

И этот вечер я тоже положу в копилку памяти.

Я любуюсь Рэмом, в котором сейчас нет той самцовости, окружающей его флером лет с шестнадцати. На его сосредоточенном лице проглядывает что-то мальчишеское и родное.

Совсем как тогда, когда мы подростками, набрав в холодильнике сосисок и купив городскую булку, жарили свое богатство за гаражами. Рэм, как взрослый разводил костер, а я ахала и восхищалась, вгрызаясь в подгорелую, солоноватую от сажи корку.

Пока я предаюсь этим воспоминаниям, старательно задвигая ими другие, причиняющие боль, Рэм заканчивает нанизывать мясо и укладывать шампуры на мангал.

Смешно растопырив пятерни, с которых капает мясной сок и маринад, спрашивает:

– Тебе принести сок? Как раз виноградный есть.

Господи, да он знает меня лучше всех.

Даже папа иногда путается и предлагает мне с мякотью, Рэм же запомнил с первого раза, что я пью прозрачный. Это такая мелочь, но она так много о нас говорит. Слезы сами подступают к глазам от мысли, что мы могли все это потерять.

– Эй… – Рэм меняется в лице. – Ты чего? Соньчик?

Я только шмыгаю носом, потому что не могу объяснить чувство, сковавшее мне сейчас горло.

– Ну-ка, достань из этого кармана, – он поворачивается ко мне бедром.

Я точно знаю, что именно там Рэм носит свой платок. Есть ли еще в моем окружении парень, который пользуется носовыми платками?

Получив белоснежную тряпку и безжалостно вытерев ею руки, Рэм принюхивается к ладоням и, поморщившись, смиряется. Чистюля, блин. Он и в дождь умудряется по лужам в белых кроссах ходить так, что ни на штанинах, ни на обуви следов нет.

Я с интересом жду, что же он собирается сделать, а Рэм подхватывает меня из кресла и плюхается туда со мной на руках. Я даже толком повизжать не успеваю.

Потянув на себя со спинки качалки плед, он устраивает нам домик, в котором тепло, уютно, и мы только вдвоем.

Есть что-то гипнотическое в том, чтобы прислушиваться к дыханию друг друга пот треск углей, кваканье лягушек и пение кого-то вроде сверчков.

Кончиком носа Рэм водит мне по шее, и я не выдерживаю. Поворачиваю лицо к нему и целую. Сама. Вкладывая всю свою долгую болезненную любовь к нему.

И мне кажется, что он очень бережно принимает мой дар.

Мясо остается без внимания, и мы, конечно, про него забываем напрочь, пока половина не сгорает.

Но кого волнует горелый шашлык?

Если бы я знала, что завтра мое сердце сгорит, и все, что мы сегодня с таким трудом склеили, будет разрушено и превратится в черепки…

Девчули, сорри, если вам показалось, что затянула. Ребят ждет последнее и очень серьезное испытание. По ряду причин, оно и для меня непростое. На этой неделе мы увидим ХЭ, но будет тяжело...

Глава 64. Соня

Домой меня Рэм привозит в обед.

Уснув практически на рассвете, мы дрыхнем почти до одиннадцати. И восстав, я обнаруживаю на телефоне несколько пропущенных от мамы и парочку от папы.

Слопав остатки горелого шашлыка, мы

Если это, конечно, вообще реально.

Едва мы выходим из машины в моем родном дворе, как нас настигает звонок от Дана. Рэм сосредоточенно его слушает и обещает быть как можно скорее.

Мне ужасно любопытно, что стряслось, но я лучше потом вечером обстоятельно допрошу. Рэм же обещал, что больше никаких секретов.

– Я тебя наберу, – обнимает он меня.

– Хорошо, – киваю я, уже прикидывая, что такого бомбезного нацеплю.

Словно читая мои мысли, Рэм просит:

– Только оденься тепло. По вечерам еще холодно, – тоном старшего брата наставляет он и тут же совсем не по-родственному целует. С сожалением оторвавшись от моих губ, он заглядывает мне в глаза: – Выпендришься, никуда не пойдем, и я займусь тем, что буду тебя греть… как умею.

От его обещания-угрозы, сердце начинает колотиться, лицо горит, а в мыслях возникает крамола – может, спецом надеть что-то короткое?

Я снова киваю и юркаю в подъезд.

Это, что, мы в самом деле, правда-правда, встречаемся?

Я окрыленная взлетаю на свой этаж и беззаботно звеню ключами.

Но на пороге я спотыкаюсь о папины кроссовки.

Родители уже дома? Так рано вернулись? Они же собирались быть в этом парк-отеле почти до вечера, а потом по дороге домой заехать к бабе Кале…

Тишина еще такая настораживающая.

Мама обычно производит много шума и всегда выходит в прихожую, когда слышит, что кто-то пришел.

От неприятного предчувствия в груди холодеет.

Я снимаю туфли и почему-то на цыпочках иду вглубь. Проходя мимо кухни, в дверном проеме я вижу отца, сидящего за столом.

– Пап, привет! А мама где? – растерянно спрашиваю я, не понимая, чем вызвано такое суровое выражение лица.

Взгляд падает на рюмочку перед ним, и я наконец осознаю, что с самого появления в квартире меня нервирует характерный запах капель Зеленина. Наверно, поэтому у меня возникло это нехорошее предчувствие. Этот запах в моей памяти прочно связан с ужасным днем, когда папу увезли в больницу.

– Мама у бабы Кали, а вот ты где была? – вопросом на вопрос отвечает папа. Разворачиваясь ко мне, он морщится.

– Гуляла…

– И с каких это пор мы не ночуем дома? – продолжает свой допрос папа.

А я, взвинченная плохими воспоминаниями и самим фактом этого дознания, начинаю закипать.

– Мы остались на даче у Рэма. В чем проблема? Первый раз, что ли?

– И чем вы там всю ночь занимались? – отец не в духе, но я-то тут причем?

– Ничем не занимались. Пап, что за вопросы?

Настроение стремительно портится.

Я вообще не из тех, кто любит разборки. А уж срач с родителями для меня всегда болезненен. И ладно бы я была малахольная какая или пятнадцатилетняя! Я третий курс заканчиваю! Люди в этом возрасте семью заводят.

– София Ильнична, – ядовито продолжает папа, – спешу напомнить, что окна нашей квартиры выходят во двор. Я вас с Рэмом видел.

– Ну и? – приподнимаю я бровь и ловлю себя на том, что копирую мимику Рэма.

Ну видел, и в чем дело?

Я как бы не в восторге, но, вообще-то, что такого?

Ну не может же быть такого, чтобы папа думал, что в двадцать лет я нецелованная ни разу ходила?

– Я тебе что сказал? – мрачнеет папа, наливаясь кровью.

Это он про то, что говорил, когда я в полотенце засветилась?

Я, честно говоря, не очень помню, что тогда папа сказал. Что-то про херобору и яйца.

Поэтому я только пожимаю плечами.

– Значит, мне придется еще раз поговорить с Рэмом, – и хрясь по столу рукой.

И тут до меня доходит.

– Что? Поговорить с Рэмом?Еще раз? Ты влезал в мою личную жизнь? Ты зачем вмешивался? – я перехожу на ультразвук. Это вообще ни в какие ворота не лезет.

Да что с отцом случилось?

– Я старше, я твой отец, и я больше понимаю в жизни! – рявкает папа. У него на скулах проступают белые пятна гнева. – Я прекрасно знаю, чем думают парни в этом возрасте, и зачем они возят подружек-дурех на дачу! Последнее, что я хочу для тебя, чтобы ты осталась реветь с пузом, не смогла закончить универ и потом ненавидела всех мужиков!

Меня прям бешенство берет.

Откуда такие шикарные перспективы, блин?

И главное, это все как бы подразумевает не только то, что Рэм – сволочь, но и что я – безмозглая курица. И вообще, у нас домострой: из семьи отца только в семью мужа. Вариков больше нет.

Но сильнее всего шокирует, что отец не доверяет мне и собирается разговаривать с Рэмом. И уже говорил. Он на полном серьезе считает, что имеет на это право! Предпринимать такие шаги, не ставя меня в известность!

Прям «Ромэо и Джульетта» вспоминаются и еще парочка произведений, где взрослые наворотили, а расхлебывали подростки. И таки там все плохо кончили!

Классику папа явно забыл.

Точно надо съезжать, иначе все это дойдет до маразма.

– Это ты зашибись придумал, – шиплю я. – А если все уже произошло? А если я уже с пузом? Ты решил поговорить с Рэмом и оставить своего внука без отца? А я и знать бы не знала, с чего меня бросили? – интересуюсь я взглядами отца на подобный сценарий.

Но что-то идет не так.

Папа приподнимается с места и кулем оседает обратно на табуретку.

Кровь полностью отливает его лица, почти превращая его в искаженное болью маску. Он хватается за сердце, и у меня земля уходит из-под ног.

Нет.

Не может быть.

Только не это.

Только не опять. Ему же поставили этот стент!

Я бросаюсь к нему, проклиная себя на чем свет стоит.

– Пап, я не беременна. Все хорошо, пап! Папа!

– Звони в скорую, – хрипит папа.

Мои дорогие!

Тем из вас, кто читает истории и про более взрослых героев, предлагаю снять стресс в моей новинке "Его сладкая (По)Беда"

https:// /ru/book/ego-sladkaya-pobeda-b486973

Надеюсь, вы повеселитесь! Там есть не только, кого угостить косточкой, но и кому косточки перемыть!

Глава 65. Соня

Скорая приезжает меньше чем через сорок минут, но я этот отрезок времени вся извожусь. Папа в какой-то момент

Я бестолково мечусь по квартире, пытаясь собрать то, что говорят взять с собой: какую-то кружку, пижаму… Меня почти колотит от страха.

Молоденький фельдшер, жалея меня, в конце концов останавливает мои хаотичные метания:

– Потом привезете. Вам успокоительного дать?

Может, зря я отказываюсь.

Трясясь в скорой рядом с папой, я молюсь, чтобы обошлось.

– Сонь, не дергайся, – даже папа пытается меня успокоить, цвет лица которого после таблетки нитроглицерина уже не такой мертвенно-бледный. – Все будет нормально.

– Пап, прости меня. Я ничего такого…

– Все нормально. София Ильинична, не распускай нюни.

Как назло, до мамы не удается дозвониться. Дом бабы Кали далеко за городом, у них там вообще-то все есть, и телефония, и интернет, правда связь часто лагает из-за банальных скачков электричества, но, скорее всего, они с мамой просто в саду и не слышат телефон.

Перезванивает она мне сама, когда папу уже забирают на анализы и еще для чего-то. Я судорожно пытаюсь запомнить, что они делают, чтобы потом пересказать маме, но в голове как будто черная дыра, и вся информация, которая туда попадает, тут же растворяется в вихре эмоций.

Поэтому, когда я слышу мамин голос, я не могу толком ничего объяснить. Пытаясь выложить маме все, я начинаю реветь, и пугаю ее окончательно.

– Сонь. Выдохни, – призывает она меня к порядку. – Я поняла, что у папы приступ. Вы в больнице. Успокойся, папа сильный. Вы вовремя приехали. Я постараюсь добраться к вам как можно быстрее. Либо такси за мной приедет, либо вернется сосед и подбросит меня до города. Но часа два мне на дорогу нужно. Не хорони отца раньше времени! Ну! Сонь!

– Это я… я виновата… – подвываю я в трубку. – Мы с ним поругались…

– Глупостей не говори, – обрывает мама. – Ему с утра нехорошо, но ты же знаешь своего отца! «Я сам врач и знаю, как лучше! Ничего страшного! Наша жизнь в движении!», – передразнивает она его. Выходит у нее немного зло, но это понятно. Мама тоже нервничает. – Они вчера на солнце по жаре наскакались, в волейбол играя. Я видела, как он хватался утром за грудь, потому и настояла, чтобы мы поехали домой, но ему вроде лучше стало… Упертый мул!

– Но ему плохо стало, когда мы с ним разговаривали…

– Соня, твой отец – нейрохирург, у него железные нервы и твердая рука. Его домашним срачиком не пронять. Ты ни в чем не виновата. Поняла?

– Поняла… – неуверенно шмыгаю я носом. Становится немного легче после отповеди мамы, но все равно неспокойно.

– Вы в какой больнице?

– В первой. В папиной.

– Я сейчас наберу Лопухова, а ты прекрати истерить. Позвони пока кому-нибудь. Может, подружка с тобой какая-нибудь посидит. Давай, дочь. Я такси буду вызывать. Надеюсь, повезет.

Я звоню Рэму. Он нужен мне как никогда.

Ощущение жуткой беспомощности высасывает из меня все силы. Я надеждой вскидываю очумелый взгляд на каждого врача или медсестру, проходящих мимо.

А Рэм не берет трубку.

Раз за разом набираю его, но он, похоже, не слышит мобильник.

Пишу ему: «Позвони мне срочно! Ты мне очень нужен! Папе плохо, мы в Первой больнице», и через полчаса нет ответа. Уже перед тем, как ко мне подходит врач, я вижу, что сообщение все еще не прочитано.

– Вы со Ждановым? – спрашивают меня.

– Д-да, – встаю я с неудобного стула.

– Обошлось. Но мы пока отправляем больного в реанимацию. Посмотрим. Илья Захарович сам описал симптомы, сказал, что не распознал нетипичный болевой синдром. Запомните, картина острого живота тоже может быть симптомом. Абдоминальная форма. Соседнюю артерию прихватило…

Врач говорит еще много слов, а у меня в сознании бьется только «Обошлось!», и это немного не укладывается в моей голове рядом с пугающим словом «реанимация».

Но доктор говорит хоть и устало, но спокойно и уверенно, и я, как животное, реагируя на интонацию, немного успокаиваюсь.

– Можно с ним поговорить? – облизываю я губы.

– В реанимацию вход воспрещен, мобильники тоже запрещены. Завтра позвоните, если все будет хорошо, вам дадут поговорить.

– Х-хорошо, спасибо, – лепечу я.

Дядька уже собирается свалить, но как раз в этот момент появляется мама и вцепляется в него клещом, и ему приходится по второму кругу все рассказывать.

Выдоив врача досуха, мама возвращается ко мне. Заключив в объятия, гладит по голове:

– Все нормально. Встанет на ноги и опять будет мотать нам нервы. Слышишь? Какое хорошее слово «обошлось» … А Лопухов завтра на работе будет и даст нам с ним поговорить, и скоро папу выпишут. Сонька, все будет хорошо.

Пока мама вызывает нам такси, я опять вызываю Рэма, чтобы сказать ему, что поехала домой, но теперь его телефон выключен.

Сердце опять не на месте.

Мерзкое чувство дежавю.

Но я верю, что у Рэма просто разрядился телефон. Он обязательно приедет и поддержит меня. Обнимет, и я, наконец, поверю, что все действительно будет хорошо.

Верю, пока жду такси.

Верю, пока мы едем по проспекту.

Верю, когда останавливаемся на светофоре у парка.

Поэтому, когда мы поворачиваем на Мичурина, я не могу поверить своим глазам. Возле «Амандина» припаркована машина Рэма. И сам он стоит рядом с тачкой.

И не один.

С какой-то девицей, которой он накидывает на плечи свою косуху.

Мы уже проехали мимо, а у меня перед глазами все еще стоит эта картина.

В груди ледяная пустыня.

Я достаю телефон и стираю так и непрочитанное Рэмом сообщение.

Глава 66. Рэм

Завалиться спать в обнимку с Соней оказалось лучшей идеей этого года. Ну конечно, лучшей после решения перестать ебать себе мозги и забрать Жданову себе. Я несколько раз просыпался в холодном поту и тискал Соньку, чтобы убедиться, что она на месте.

Раз на третий я получил подушкой по башке и пальцы под ребра и таки поверил в реальность. Зато, открыв глаза, я чувствую себя, как после СПА, хотя мне отлежали руку насмерть.

Правда, проснувшись глубоким утром с непоколебимым стояком, я обнаруживаю, что Жданова уже встала и доедает вчерашнее мясо.

Блядь, как мне это не хватало. Сонька рядом, не пытается о меня отгородиться, и этого уже достаточно, чтобы мир

Если б она еще не торопилась так домой…

Ну ничего, я вечером доберу.

И высадив Соню у подъезда, я уже предвкушаю, как приеду домой, приму душ и выдрыхнусь перед, мамой клянусь, супергорячей встречей.

Но звонок Дана путает мне все карты, и мне пиздец как не нравится то, что я слышу.

Прыгая обратно за руль, я перезваниваю ему:

– Я уже выехал.

– Давай резче, – поторапливает меня Каримов, и его голос как серпом по яйцам. Он всегда немного сипит, когда нервничает. Сука, Дан по жизни спокойный как удав, и если он сейчас на взводе, все плохо.

– Мчу уже, – рублю. – Давай еще раз. Что ты услышал?

– Ритка меня не послушала и поехала сегодня на какой-то мутный фест, – начинает меня бесить Каримов.

Его не послушала? А я вообще не в зуб ногой ни про какой фестиваль.

Хотя меня бы она точно слушать не стала. Я ж, сука, главный враг.

– Ну, – подталкиваю я, стискивая руль так, что он начинает потрескивать под руками. – Дальше. Ритка одна сорвалась?

– Нет, но там такие же безмозглые наивные девки. С подружками с курсов они поехали на это сраное открытие сезона или чего-то там, но мне не нравятся рожи, с которыми они дернули за город. Я тут поспрашивал, все это пахнет великим дерьмом.

– Блядь, так проблемы с фестом или с рожами? Вижу тебя, сейчас развернусь.

Взглядом держу фигуру Дана, сидящего на байке с телефоном у уха. Он ждет меня на заправке на выезде у старого моста, нервно пиная пяткой колесо.

Наплевав на двойную сплошную я с полицейским разворотом захожу на заправку.

Каримов откатывает байк на заднюю площадку и запрыгивает ко мне.

– Их позвали какие-то сопляки, которые с ними на эти долбаные курсы ходят. Только повезли их братишки старшие, и у этих ребят поганая репутация. Прямо скажем, с гнильцой. Дружки-прихлебатели сынка бывшего мэра. Что он за гнида, мне тебе рассказывать не надо.

– Подсвинки Камолова-младшего? Этих мразей не всех передавили?

– Видимо, не отсвечивали. Но душок за ними тянется тот же. И методы те же. Не брезгуют ребятки рогипнолом и другими штучками. Насильники со стажем.

– Где это? – вырывается рык бешеного зверя под звук заново заводимого мотора.

– На заброшке турбазы «Политехник», – Дан сжимает кулаки. Костяшки сбиты. Походу, «поспрашивал» с пристрастием. – Одному ехать дохлый номер. Они обычно шайкой. Любят на соплюхах программу обкатывать. Накачают и пускают по кругу. Запугивают, чтоб молчали. Выбирают тех, кого затоптать могут.

– Ну, тут они просчитались, – цежу я, набирая скорость, и делая дозвон дяде.

Даже у нас в семье никто точно не знает, чем конкретно он занимается. Всегда говорят обтекаемо: «Служба в органах». Но возможностей у Дмитрия Коробова достаточно, чтобы почти всех закатать за любимую племянницу.

– Да? – недовольно отвечает дядя. – Опять кого-то пробить? Ты сам вообще не справляешься? Тоже мне спец.

У нас сложные отношения, но сейчас мне срать на все подъебки. Я выкладываю ему все.

– Мы с Даном двигаем туда. Я как раз поворачиваю на «Политехник».

Дядя Дима матерится так, что даже я охереваю.

– Есть шанс, что все норм, но я предпочитаю перестраховаться, – поддерживаю я.

– Сученыши. Я выезжаю, – слышу, как звенят ключи и хлопает дверь. – Возьму пару своих бойцов с ксивой и табельным и еще кое-кого.

– Не мало? – напрягаюсь я.

– Там всем хватит. Лютый не церемонится.

[Историю Максима Лютого можно прочитать в романе «Девочка Лютого» -https:// /ru/book/devochka-lyutogo-b419271 ]

Он отключается, а мы на запрещенной скорости уже подкатываем к турбазе. Стекла в машине опущены, и уже слышно, как долбит музло. Фест в разгаре. Но мы даже не успеваем въехать на территорию.

У обочины перед воротами, раззявив все двери, стоят две тачилы.

Глаза заволакивает красной пеленой от представшей перед нами картины.

Одна девчонка, очевидно, в полном невменозе раскачивается, сидя прямо на асфальте в пыли, и на нее никто не обращает внимания. Никаких сопляков рядом нет. Не то смылись, не то ушли на турбазу.

Зато два урода оплеухами и тряской пытаются привести в чувство девушку, полулежащую на бампере и не подающую признаков жизни.

Еще двое гогочут и стараются влить какую-то хрень в упирающуюся и визжащую Ритку.

Сука, четверо. И неизвестно, что у них есть. Ножи, пруты или что посерьезнее. И может, еще кто-то рядом, кого мы не видим.

Нас двое. Два, блядь, Д'артаньяна.

По самым оптимистичным прикидкам дядя доберется через пятнадцать-двадцать минут.

Ну что ж посмотрим, хорошо ли натаскал нас Демон по рукопашке.

Глава 67. Рэм

Этот сюр на дороге приближается по мере того, как мы подъезжаем.

Расстояние сокращается, а время, такое ощущение, растягивается. Перед глазами срабатывает зум. Все, что передо мной я вижу четче и ярче, а сбоку плывет смазанным кадром.

– Ты чего делаешь? – я краем глаза вижу, что Дан снимает на телефон.

– Чтобы эти скоты не отвертились, – скрипит зубами Каримов.

Бросаю ему телефон.

– Отсылай на последний номер в списке вызовов, – и визгом торможу в десяти метрах от ублюдков.

Выхожу из машины, но, походу, всем посрать на свидетелей и очевидцев.

В груди клокочет, ребра вот-вот затрещат, адреналин растет.

Один из тех, что стоит над девушкой у тачки, оборачивается ко мне:

– Чего встали? Езжай давай, – бычит он.

– Я не понял… Ты тупой? – подтявкивает ему приятель, видя, что я не только не тороплюсь последовать совету, но и иду в их сторону.

Ритка, извернувшаяся в руках будущих калек, видит меня и кричит:

– Рэм! Рэм! Я здесь!

Хлопок дверцей, и рядом со мной встает Дан.

– Убери от нее руки, – шипит он, окончательно осипнув.

Два идиота, удерживающие мою сестру, дебильно ржут.

Верняк подумали, что это он со страху.

Ага. Ща-а-аз.

– Вы чего тут забыли, клоуны! Вали отсюда, сопляк! – тот, что пытался влить какую-то хрень в Ритку, вразвалочку двигает к нам.

Сопляк? Ну-ну. Каримов пока не разденется, не производит впечатление опасного. Но он, сука, хорош, и сейчас кто-то прочувствует это на своих зубах.

Хотя жаль, что с нами нет Горелова. Он рубится, как берсерк. Бои без правил – отличная школа.

Но и мы не лыком шиты.

– У бер-ри р-руки

– Так это твоя малая? – дергая за волосы Ритку, переспрашивает урод, демонстративно обхватывая ее крепче. – Что ж ты ей не объяснил, что старших надо уважать?

Жалобный писк сестренки запускает киношку с уверенным направлением в экшн.

Та мразина, которая к нам шла, как раз оказывается в зоне досягаемости Каримова. Плавное движение, и Дан разжимается словно пружина, выбрасывая руку.

Хуесос не ожидает от «сопляка» такой скорости и отхватывает в бочину. Его сгибает, и Дан, не теряясь, сложенными в замок руками бьет сверху.

Я даже думаю, что он в таком озверении, что вхерачит по голове. Так вполне можно сломать шею, если все правильно сделать, но не останавливаю Каримова, эти твари еще и не того заслуживают.

Однако Дан все-таки бьет по хребту, роняя ублюдка на колени, и с разворота прописывает в ухо ногой.

Просчитались малясь, суки, привыкшие иметь дело со слабыми девчонками и такими же нарко-гандонами, как они сами. Ни реакций, ни навыков, ни дыхалки.

Со всеми сразу мы, может, и не справимся, но по одному мы их перемолотим.

И, походу, эта нехитрая истина до них доходит.

Скулящее тело у ног Каримова заставляет их шевелить своей извилиной, и двое оставляют свою жертву на багажнике и синхронно идут к нам.

Я пытаюсь боковым следить за Риткой. Она извивается и пытается пнуть куда-то выродка, но пока он успешно уворачивается. Но подтащить сестру к машине ему не удается.

Сука, как мало времени.

Я осознаю, что мы тут не больше пяти минут, но, пиздец, кажется, что уже час. Где, блядь, дядя? Девка на багажнике даже не шевелится.

– Вы, клоуны, берега попутали? Вы хоть понимаете на кого поперли? Да вас в овраге по частям найдут, и мама родная не опознает, – несет идиот, по зубам которого понятно, что он плотно сидит на мете.

– Мы еще посмотрим, чья мама плакать будет… – сплевываю я вязкую слюну.

И понеслась.

Эти уже осторожнее, и один из них достает нож. Бля, это уже хуже. Можно не заметить. Но Каримову удается выбить его из рук выблядка, и тогда тот, который держал Ритку, отшвыривает ее и подключается драке.

– В машину! Дура, в машину! – я слышу, как Дан орет Ритке. – Закройся!

Развернувшись, вижу, как сестра бежит от девчонки, раскачивающейся на обочине, к моей тачке. Блядь, надо научить ее водить.

Из-за того, что отвлекся, я получаю в челюсть.

Ноне успеваю ответить, от меня урода оттаскивает какой-то мужик в пятнистом костюме со шрамом на щеке. Откуда этот хмырь тут взялся?

Я и ему чуть не прописываю, но тот на моих глазах бросает этого ублюдка об колено. Отличный прием. Надо запомнить.

И только в этот момент подъезжают тачки.

Они блокируют машину, в которую заполз первый отхвативший от нас, уже очухавшийся и решивший смыться.

Возле меня валяется скрюченная падла, которую обезвредил пятнистый, и чуть подальше воет тот, которому я, походу сломал голеностоп. Каримов, придавив к земле, херачит по морде мразь, которая держала Ритку и уже не сопротивляется, но никто Дана не останавливает. Всем похер, если тот раскрошит ему все зубы.

Вытираю кровавую юшку под носом и верчу башкой в поисках сестры.

Аж ведет.

Не то так сильно огреб, не то адреналин.

Вижу, как Риток выстреливает из тачки и бросается на грудь к дяде.

Так, с этой почти норм. У нас еще две не в адеквате.

Из второй приехавшей тачки выходит два скучных мужика в серых пиджаках и идут к девчонкам. Вид у них – в жизни не скажешь, что работают в спецслужбах. Осмотрев бегло девчонок, заглянув им под веки, они подхватывают ту, что без сознания, и быстро увозят.

Я дергаюсь, но подошедший дядя, успокаивает:

– Должны успеть. Они довезут быстрее, чем сюда приедет скорая.

И все это он произносит на фоне долбящей из-за турбазы музыки. Это какой-то пиздец. Где-то там орут и прыгают подростки, а здесь разворачивается настоящая драма, потому что фраза: «Должны успеть», все-таки оставляет какой-то процентам шансам на то, что не успеют.

Скот в руках Дана, наконец, обмяк, и только после этого Каримова аккуратно оттащили. Рожа у Каримова завтра распухнет. Да и у меня, походу, тоже. Мне еще бы пару ребер сфотографировать… На руке вдруг начинает ощущаться порез. Сука, реально не заметил. Надо было оставаться в косухе.

К битому Дану подлетает Ритка, он, слегка покачиваясь, молча прижимает ревущую идиотку к себе. В его руках она оглядывается на меня и одними губами шепчет: «Спасибо!».

Я сейчас не в силах проводить воспитательную беседу на тему, хочешь поехать на фест – скажи брату, он отвезет. Думаю, она теперь вообще ни к кому в машину не сядет.

Все. Похуй на все.

Я сажусь прямо в пыль на асфальт. Потом тачку на мойку отгоню. Меня все равно повозили по пыли.

Чего-то я притомился. Тяжело быть мушкетером.

Поэтому, как рядом со мной шуршат шины, и останавливается какая-то тачки, я даже не двигаюсь с места. Не трамвай, объедет. Только поднимаю голову посмотреть.

Хренасе. Кажется, я это авточудовище видел в городе. Еще прикидывал, кто может водить этот полу-бтр.

Из него легко выпрыгивает натуральный викинг.

Только топора не хватает.

Пружиня он подходит к парню в отключке, не церемонясь переворачивает его ногой на спину.

Это, походу, тот Лютый.

У меня щелкает. Макс Лютаев.

Злорадство во мне усиливается до неимоверных масштабов.

Вам пизда, гаденыши.

Увидев, что падла не реагирует, Макс теряет к нему интерес, и переходит ко второму. И кажется, он его знает.

Аккуратно поддернув джинсы, Лютый садится перед нытиком со сломанной ногой и ласково спрашивает:

– Знаешь в чем сила, брат? В правде, – со злой усмешкой цитирует он.

– А ты знаешь, что мой отец со всеми вами сделает? – брызгая слюной верещит мразь, когда Макс поднявшись слегка наступает ему на перелом.

– Ничего. Ничего он мне не сделает, – светло улыбается Лютый, я становится понятно, что он реально страшный человек, которому не стоит переходить дорогу.

Щелчок пальцами, и рядом с ним вырастают несколько амбалов.

Мля, группа захвата.

И это явно не люди дяди.

То есть у них развязаны руки.

– Прочесать турбазу. Ищем все. Схрон, доказательства, людей, свидетелей, проверяем камеры, – командует он.

Мужики молча двигают на территорию.

На вид

Лютаев оглядывается на меня:

– Ты все им сказал? Или мне еще подождать?

Я не сразу въезжаю, что он предлагает мне еще навешать тваринам. Мотаю головой. Тот кивает оставшимся двум, и те за шкирятник тащат свиней в одну из машин.

Дядя подходит к Максу, демонстративно игнорируя транспортировку швалей.

– Ты их привезешь к скольки?

Лютаев пожимает плечами:

– Поговорим, и привезу. Воскресенье. Давай к вечеру. Как раз соберешь их родителей…

В разговор вклинивается пятнистый.

– Ты в следующий раз, когда говоришь, помоги нашим, уточняй, как они выглядят, – пожимая руку Лютому, дает он ему классный совет. – Наши – красавчики, прям так себе примета.

Я отрываю задницу от земли и плетусь к Ритке, все еще весящей на Дане.

– Поехали отсюда, – предлагаю я. – Думаю, нас вызовут потом.

Дядя, уловив краем уха, мою фразу:

– Отвезите домой ту. Операция неофициальная. Мы к ней врача пришлем сегодня, и следака завтра. Но мы тут еще часа на три точно, так что забирайте.

Смотрю на Риту.

– Ее зовут Лена. Лена Самойленко. Я знаю, где она живет. Была в гостях. Это на Солнечной, – сорванным голосом рассказывает она.

Киваю.

Иду за девчонкой.

Она никакущая. Как безвольная марионетка. Покорно идет за мной в машину.

От одной мысли, что подонки могли успеть, трясти начинает.

Словно почувствовав мое состояние, дядя Дима притормаживает меня за плечо:

– А ты в состоянии вообще вести машину?

– Нормас.

Все будет нормально, когда Ритка будет дома, а я обниму Жданову.

Тяжело признавать, но я сегодня чуть кукухой от страха за сестру не двинулся, пока гнал по трассе.

После всей этой грязи мне надо немного персонального солнца.

Глава 68. Рэм

Поездка домой оказывается нервной.

Девчонки изначально садятся назад, но довольно быстро эту Лену начинает мутить. Приходится несколько раз останавливаться.

Пока ее полощет на обочине, Ритка сбивчиво рассказывает, что произошло.

Чуваки с курсов позвали их на открытие летнего феста. Им было просто любопытно, и никакой угрозы они не увидели в этом приглашении. Мероприятие дневное, кругом толпа народа, мальчишек этих они почти год уже знали. Вроде все путем. Просто хотелось потусоваться веселой компанией.

Один из парней, чтобы не трястись до турбазы в пригородном автобусе, который еще и ходит не по расписанию, предложил упасть на хвост его брату Косте с приятелями, которые сняли там домик для вечеринки.

Машины было две, и девчонки, чувствуя себя неуверенно рядом со взрослыми парнями, решили не разделяться. Они втроем уселись на заднее сиденье. Вместе с ними поехал тот, кто озадачил брата перевозкой, а за рулем был сам Костя. Остальные двое мальчишек присоединились к взрослым. Так и поехали.

Вначале все было путем, но перед выездом из города старшие остановились покурить, и, типа, чтоб не дымить на некурящих девчонок вышли из салона. А обратно вернулись в другом составе. Вместо их однокурсника приятель Кости, который до этого вел другую машину. Он сказал, что разрешил их другу посидеть за рулем до турбазы.

Через некоторое время им предложили попить минералки. Сестра отказалась, сказала, что у нее своя вода, а вот подружки приложились.

То, что что-то не так, стало Ритке ясно очень быстро.

Если Лена просто затихла, уставившись в окно, то состояние второй подруги пугало. Ее начало колотить, потекла слюна, а на подъезде к «Политехнику», она вообще без сознания завалилась на Риту.

Но незаметно позвонить или отправить сообщение не получалось, потому что телефон был в рюкзачке. Сестру накрыла истерика, она подняла крик. Ей показалось, что подруга даже не дышит. Уроды только ржали.

А вот когда доехали до ворот турбазы, где их ждали двое других, наконец напряглись.

Девчонку выволокли из машины, но она не приходила в сознание.

Лена механически выполняла все, что ей говорили и не оказывала никакого сопротивления. В какой-то степени ей повезло, что парни были заняты другими, потому что ее оставили в покое. Она просто осела на землю, где и сидела все это время.

Ритка попыталась сбежать одна, но ее перехватили и, заломив руки, попытались в нее влить остатки жижи из бутылки.

– Страшнее всего было, когда они переговаривались, – сестра зябко обхватывает себя руками, и мне нестерпимо хочется расколошматить еще пару челюстей. – Тот, который Костя, спросил: «Где сопляки?». А те ему ответили, что отправили парней на фестиваль, сказав, что: «Девкам, сто пудов, в толчок надо будет, мы их в домик пустим, а потом они придут». Брат еще переспросил: «Не хватятся?». И его приятель заржал: «Сейчас пива насосутся, и не вспомнят про пиздюшек».

– Хочешь сказать, твои однокурсничники ничего не знали? – не верит услышанному Каримов. – Эти ублюдки уже не первый раз такое проворачивают.

– Я не знаю, – почти шепчет Рита. – Когда они меня пытались напоить, предупредили, что, если я хоть пикну, они потом всем покажут видео, которое снимут с моим участием.

Блядь, я надеюсь, что Лютый им все ребра переломает.

Еще непонятно, выкарабкается ли третья девка. Вид у нее был плачевный и не внушающий оптимизма. Какую хрень они намешали? Этой Лене-то паршиво.

Задолбавшись останавливаться каждые пятьсот метров и подъехав к заправке, где Дан оставил мотоцикл, мы пересаживаем девчонку на переднее сидение в надежде, что ее вестибулярке полегчает.

Она хоть пока не соображает ничего, авось дядины спецы ей терапию устроят, а вот Ритку потряхивает. И видно, что в машине ей некомфортно.

– Давай, я ее на мотоцикле отвезу, – предлагает Каримов.

– А я с этой что делать буду? – напрягаюсь я, потому что мне не по себе рядом с девчонкой, которая очевидно невменозе.

– Я тебе адрес скажу, – Рита жмется к Дану, и ей явно нравится его идея.

– Отлично, и меня грохнут ее родаки, как только увидят, в каком состоянии я ее привез, – уверенно говорю я, потому что именно так бы я на их месте и поступил.

– Нет у нее никого дома, – мотает головой сестра. – Они на выходные в деревню поехали, бабушке помогать с огородом.

– Бля… – вырывается у меня. – Она же никакая, а к ней врачи должны приехать. Она вырубится и не откроет, а если ей хуже станет?

Ритка смотрит на меня умоляющими глазами. Ей

Каримов вручает Рите шлем, а я завожу мотор, вывозя свой груз.

Пиздец сегодняшнего дня еще не совсем укладывается у меня в голове. Будто я смотрю какой-то дебильный дешевый боевичок или играю в низкопробную игрушку.

На переднем сиденье Лене лучше, я открываю ей окно, чтобы облегчить состояние, но все равно в какой-то момент, ее опять скручивает. В городе просто так не остановишься освободить желудок. Мы тормозим у кафе. И двадцать минут караулю возле женского туалета.

Надеюсь, в следующий раз девчонку затошнит уже дома. Ее уже знобит.

Ей бы капельницу. Накидываю на нее свою косуху. Помогает слабо, но хоть что-то.

На мое счастье, Лена с рюкзачком, который до сих пор на ней, и там находятся ключи. Следуя Риткиным инструкциям, я довожу ее до дома. Я, наверное, еще никогда так сильно никого не ждал, как медбригаду, которая отпускает меня.

Звоню дяде:

– Ее точно можно оставлять с ними?

– Ей семнадцать. Несовершеннолетняя. Я дозвонился до ее матери. Она сейчас подъедет, – успокаивает меня он.

И я сваливаю.

Долго ищу телефон в тачке, и нахожу его под сиденьем. Видимо, Каримов бросил назад, когда выходил, а он упал, и его запинали вглубь.

На экране куча пропущенных от Соньки.

Мне становится не по себе. Дурное предчувствие, что дерьмо сегодняшнее еще не закончилось, поднимает голову.

Набираю Жданову:

– Привет, Сонь. Звонила, – у меня откат, и говорю я, еле ворочая языком.

– Да, – пауза. – А ты где был?

Я не готов сейчас по телефону рассказывать весь этот треш. Сначала мне надо ее увидеть, успокоиться…

– За городом, – обтекаемо отвечаю я.

Опять странная пауза. Я уже даже думаю, что соединение прервалось.

– Ясно. Мне все с тобой ясно.

И бросает трубку.

Глава 69. Соня

– За городом, – отвечает он, и последняя полудохлая надежда, за которую я вопреки всем доводам рассудка цепляюсь, рассыпается трухой.

Я буквально физически ощущаю, как изнутри все мое существо покрывается ледяной коркой, глазируется, превращая меня в снежную пустыню.

– Ясно, – выдавливаю я надтреснуто. – Мне все с тобой ясно.

Я сбрасываю вызов, потому что не могу… Не могу слушать паузы, когда он прикидывает, что бы соврать такого правдоподобного. Не могу позволить себе разреветься в трубку, сорваться и закричать, ведь он этого не достоин. Видимо, народную мудрость про то, что предавший однажды предаст еще раз, мне суждено познать на собственном опыте. Какая я дура!

Его ложь полосует меня кнутом, вымоченным в соленой воде. «За городом», – меня это жжет.

В этот раз мне намного хуже.

Тогда, зимой, я думала, что больнее не бывает, ведь Рэм не только не принял мои чувства, я потеряла друга.

Оказывается, бывает намного мучительнее.

Рэм не только расковырял глубокую саднящую рану от прошлого предательства, он полил ее кислотой жгучей ревности.

Я недостаточно хороша для него?

Что мне думать, когда он практически из постели со мной отправляется обихаживать другую девчонку? Как давно это у них? Далеко ли зашло? Ее он тоже так целует, касается? Рэм с ней спит? Чем она лучше меня?

Он приехал бы ко мне вечером и вел бы себя, как обычно?

Или просто опять бы пропал с горизонта?

Сетчатка глаза до сих пор хранит картину того, как Рэм бережно накидывает свою косуху на чужие девичьи плечи.

Больно. Как больно.

Что мне сделать, чтобы ничего не чувствовать?

Мама уже второй раз меня окликает, а я пропускаю ее призыв. Кажется, она сдается в попытках наладить контакт.

Все попытки отвлечься проваливаются. Я невидящим взглядом пялюсь в окно, небо за которым затягивается серыми рыхлыми тучами. Похоже, будет дождь, хотя ничего не предвещало.

Какая же я идиотка! Я же чувствовала, что именно так все и кончится. Дождь пойдет, хоть его и не предсказывали, а Рэм в отличие от погоды весьма предсказуем. Но я так хотела ему поверить, что сбила все красные флаги, полыхавшие в моем сознании. Я же знаю, что боль идет к Рэму бонусом. И все равно, позволила, переступила через собственные принципы. И кто мне доктор?

Зачем? Зачем все это было? Зачем он так?

А если разочаровался, почему не оборвал все? Опять из лживого лицемерного сочувствия к моей влюбленности? Сволочь. Он меня разрушил.

Взял свое и пошел дальше.

Та девчонка, что, так хороша в сексе? Или Рэму это не важно?

Я не разглядела ее. Наверно, она красавица. Не то что я.

Бледная моль, которая, как ни старается, не может конкурировать с отборными самками, на которых охотится Рэм.

Не в силах противостоять больной потребности, лезу в соцсети и прочесываю аккаунт Рэма, пытаясь найти незнакомку в друзьях или отмеченной на совместных фотографиях. Мне нужно видеть, на кого меня променяли.

Но вселенная глуха к моим мольбам.

Только вереница девиц, которых я уже видела с ним раньше.

Смешно. Статус «В отношениях с Софией Ждановой» по-прежнему на месте. И никого он не останавливает. Ни самого Рэма, ни девиц, которые сами метят на место подружки.

А на аватарке фотография, которую я делала прошлым летом.

Когда все было еще не так плохо.

Глаза печет, и в горле ком.

Говорят, если прореветься, станет легче. Но я не стану плакать. Хватит.

Да и не могу, вообще-то. В сердце холод такой, что ни капли не могу выдавить. Как белье на морозе, высыхают ресницы, стоит только подступить слезинке.

В любом случае, даже если Рэм не собирался меня бросать, не на ту напал.

Я не стану терпилой при гусарствующем кобеле.

Я удаляю Рэма из друзей и, немного помедлив, все же отправляю его номер в черный список.

Так будет, определенно, лучше.

Хотя слово «лучше» совершенно здесь не подходит.

Телефон в руке заходится трелью, и вздрагиваю. Подспудно, я жду, что это Рэм, но я ведь его отправила в ЧС. Инка звонит.

Я абсолютно не том состоянии, чтобы трепаться, но отвлечься просто необходимо, потому что я больше не могу думать о том, какая я слабохарактерная идиотка.

– Ты чего пропала? – слету начинает Инна. – Я думала, ты мне позвонишь и расскажешь, что было! От Ника деталей не дождешься.

Черт. Она тоже про Рэма хочет поговорить.

– Нечего рассказывать, – обрываю я, но Инна не улавливает предупреждающих интонаций и прет прямо через болевую границу:

– Как это нечего? Я же видела драку!

Я офигиваю:

– Видела? Ты там была? Зачем?

Сопение в трубке. И не очень уверенный ответ, больше смахивающий на кривое вранье:

– Убедиться, что Ник не сольется.

В любое другое время я бы заинтересовалась их странными отношениями, но не теперь. Мне бы свое болото расхлебать.

– Не слился, как видишь, – сухо отвечаю я. – Но он у тебя придурок.

– Не без этого, – вздыхает Инна. – Ник сказал, что он сделал, все как надо?

У меня глаза лезут на лоб.

– Как надо? Позволить меня запереть в подсобке и нарваться на драку? Устроить дебош в кафе?

– Ух ты, как интересно, оказывается, все прошло… Ему виднее. Он мужскую скотскую натуру точно лучше нашего понимает. Раз сказал сработало, значит, сработало.

Ну да. На две ночи эффекта хватило.

– Ладно, Ин, – останавливаю я словесный поток, осознав, что подруга собирается и дальше обсуждать эту ситуацию и мои более несуществующие отношения с Рэмом, – мне пора, дел вагон, если у тебя все…

– Ой, нет. Ты скажи, ты все еще в модельную студию ходишь?

Ходить-то хожу, только непонятно зачем. Для подиумной модели я все-таки недостаточно тоща и высока, а для фотомодели у меня крайне посредственное лицо. Карьеру на моих данных не построить.

Ну хоть походку мне поставили, а занятия я, наверно, брошу.

Рэм будто мне назло присоединился к студии при агентстве, когда его позвали для съемок в какой-то местной рекламе. На кой черт ему это надо было? Деньги эти для него – мелочь, он на свой айти-деятельности больше поднимает. Фотографироваться не любит. Видимо, это для того, чтобы мне жизнь сказкой не казалась.

– Подумываю бросить, – честно говорю я Инне.

– Ну пока-то не бросила? А завтра свободна?

– А что?

– Есть подработка на завтрашний вечер.

– Какая? – вяло любопытствую я.

Лишние карманные деньги мне не помешают, но и без них обойдусь.

– Нужны модели на вечеринку.

– Ой нет, это не ко мне, – морщусь я. Я вполне отдаю себе отчет, зачем приглашают девочек на праздник. –Такойзаработок мне не нужен.

Даже как-то неприятно, что Инна мне предлагает подобное.

– Да нет, я не про эскорт, ты чего! В этой сфере матерые девицы нас с тобой даже не подпустят к денежным мешкам, – хмыкает она. – Знакомые родителей открывают ресторан и устраивают вечеринку для ВИПов вместе с каким-то нашим местным брендом эко-косметики, претендующей на приставку «элитный». Надо, чтобы по залу ходили красивые девчонки и чтоб выгляди фреш.

А… «Меделирование атмосферы». Знаем, слышали.

– Но для этого обычно приглашают кого-то поопытней, там же еще и разговаривать надо.

– Так и наняли, но слышала в городе, массово народ потравился едой из японского ресторана? Ну вот. И две девчонки выбыли из строя. Без одной еще куда ни шло, а без двух уже не та массовость.

– И, что? – я все еще не спешу согласиться. – В агентстве модели кончились?

– Да лук не тот у них. Говорю же, надо чтобы фреш. Молоденькие, свеженькие, без филлеров. И там не до ночи. Отгулять до десяти вечера, а там дальше, когда народ припьет халявного шампанского, можно и отчалить, если сама не захочешь остаться. И там Ник будет, если что в обиду не даст.

– Ник? – что-то я не уверена, что после нашей провальной операции готова снова встречаться с этим психом придурочным.

– Ну да. Это он вспомнил про тебя. Спросил: «Твоя ногастая брошенка не модельничает случаем?».

Точно придурок. Особенно учитывая, что его «брошенка» теперь не в бровь, а в глаз.

Я начинаю злиться. И не меня бросили! Я сама все оборвала.

И дома сидеть и поливать слезами свое разбитое вдребезги сердце я не стану.

А Инка продолжает расписывать:

– И, если согласишься, на твое участие запрос официальный отправят. Агентство тебе заплатит.

Вроде и идти не хочется, но как представлю, что я весь вечер буду сидеть и думать, где сейчас Рэм, с кем? Не занимается ли он сексом с той девчонкой?

– Давай так, – вздыхаю я. – Если агентство мне предложит, я соглашусь. Но тольео если это все будет, как полагается.

– Поняла, – торопливо соглашается Инка. – Я тогда пойду скажу Нику, что ты в теории согласна. Пусть он там запускает процесс. Перезвоню попозже.

Я отбрасываю телефон на кровать и зарываю в шкаф.

Еще не понятно, пойду или нет, но подготовиться-то надо.

Подвигав вешалки, прихожу к выводу, что надеть мне на дорогую вечеринку нечего. Все какое-то кэжуал. И тут меня озаряет, что я же заказала себе платье! И оно ждет меня в пункте выдачи со вчерашнего дня, но я про него даже не вспомнила из-за всей этой истории с пауком и прочим…

При мыслях о «прочем» снова становится паршиво.

Чтобы снова не завязать в беспросветной мучительной тоске, я решаю платье забрать прямо сейчас.

– Сонь, ты куда? – выглядывает мама из родительской спальни, услышав, как я обуваюсь.

– Заказ заберу.

– Там дождь собирается, зонтик возьми, – советует она.

Я вытягиваю шею, чтобы увидеть из коридора кухонное окно. И в самом деле, снаружи ветер гнет ветви деревьев, а в стекло уже ударяют редкие крупные капли.

– Да ладно, до соседнего дома добегу…

Накаркала. Приходится действительно бежать, потому что, как только я вылетаю из подъезда, дождь включает напор. До пункта выдачи я успеваю добраться относительно сухая, а вот, получив посылку и стоя на крыльце, я разглядываю пузыри на лужах и понимаю, что нестись бесполезно. Струи хлещут так, что я за пару секунд вымокну до нитки.

Плюнув на все, я выхожу под ливень и, уже не торопясь иду домой.

В конце концов, если я не могу плакать, то пусть за меня поплачет природа.

Я смогу не думать о Рэме. Отболит. Пройдет, даже если сейчас это невыносимо.

Когда-нибудь я перестану видеть в каждом прохожем дорогие черты. Вот как сейчас.

И вдруг я осознаю, что это не мираж.

Из машины у моего подъезда выходит Рэм.

Он идет ко мне под дождем, а меня взрывает болью. Остро. Осколочно.

Нет! Только не это! Я не вынесу!

Я

– Наша тема не закрыта, Соня.

Глава 70. Рэм

Я перезваниваю раз за разом, но Сонька не берет трубку.

Есть поганое ощущение, что меня добавили в «черный список». Это пиздец.

Даже после Дня Святого Валентина на добавляла, значит, если я прав, теперь все намного хуже.

Я не понимаю, что происходит, и это меня убивает.

Адреналин снова шарашит.

Еб твою мать!

Только не сейчас!

Только не Соня!

Сажусь за руль и беру курс на Красноармейскую, мне надо долететь и срочно увидеть Жданову, но пробки из машин, возвращающихся с дач, вынуждают меня плестись и беситься от бессильной злости и чего-то на грани паники.

Напряг растет.

Какого хрена? В чем дело? Все же было хорошо!

Что за срань сегодня творится!

Гром, прокатывающийся над городом, будто предупреждает о конце света.

Пульс хреначит так, не долбил во время драки.

Мозг, лишенный инфы, судорожно пытается вычислить, что и где пошло не так, и нихуя не находит предпосылок.

Жданова просто передумала и решила отправить меня лесом? Да ну нахер! Утро было по-райски счастливым, про такое обычно вспоминают с теплотой, смотрят эти сцены в ретро-фильмах. Она целовала меня очень даже горячо!

Тогда что?

Я вспоминаю шизовую ситуацию Горелова и Воловецкой и покрываюсь липким потом. Ей кто-то наплел про меня какую-то херь? Но Соня их тех, кто предпочтет задать неудобный вопрос в лоб, и не постесняется у меня выяснить, правда или ложь.

Блядь!

Я подкатываю к дому Ждановых, когда погода уже окончательно сошла с ума, полностью иллюстрируя, что сейчас происходит у меня внутри. Солнышка захотел? Н-на тебе!

На стрессе у меня повышается резкость в глазах, и фигура Соньки, бредущей и зачерпывающей лужи, выглядит сверхъестественной. Светлым тревожным пятном.

Ничего зловещего, но то, как она замирает, заметив меня, заливает мое нутро ядовитым кипятком.

Не бежит ко мне.

Даже рукой не машет.

Стоит и смотрит.

Расстояние между нами словно растягивается до миллионов световых лет, и это невыносимо. Сжавшаяся в ожидании пиздеца внутренняя пружина, разжимается и выталкивает меня навстречу, чтобы преодолеть эти метры, вцепиться в Соню, посмотреть ей в глаза, понять.

Ее взгляд словно кричит: «Не приближайся», хотя лицо отрешено, но я не готов сдаться. Мне надо знать. Не бывает непоправимого. Нужно только разобраться.

В двух шагах от нее словно налетаю на стену, в воспаленных глазах Ждановой такая боль, что я останавливаюсь как вкопанный. Мука и решимость – гремучая смесь.

– Наша тема не закрыта, Соня, – пытаюсь я пробить сквозь выросшую на ней броню. – Диалог не окончен. Пошли в машину.

– Нет, – тихо и бесцветно отвечает она.

– Это была не просьба! – я хватаю ее за руку, но Жданова упирается и не поддается, только пакет, зажатый у нее подмышкой, падает в лужу.

Выдернув у меня свою ладонь, она поднимает намокшую ношу и, стряхивая воду, казнит:

– Ты всегда все портишь. Все ломаешь. Всегда, – и Соня это явно не только про пакет.

– Сонь… – я хочу наконец выяснить, в чем дело.

– Что, Сонь? – вдруг начинает она кричать, вскинув на меня горящие горькой обидой глаза, и я вижу, как текут у нее слезы и смешиваются с дождевой водой на бледных щеках. – Что? Зачем ты здесь? Что еще тебе от меня надо? Разве ты не все получил?

Это как пощечина, и я завожусь на полных оборотах:

– Ты сможешь мне объяснить, в конце концов, что стряслось? Какого хрена ты бросаешь трубки?

Кривя губы, Соня поднимает лицо к небу, подставляя каплям.

– Я вас видела. Видела ваши телячьи нежности у кафе. И как она? Лучше меня? Раскованней? Сосет, наверно, душевно?

Я не сразу вкуриваю, о чем говорит Жданова, но когда до меня доходит, то накатывает облегчение. Только в этом все дело?

– Это не то, что ты подумала, – я начинаю вываливать на нее обстоятельства той сцены. Рассказываю про то, как вляпалась Ритка, и что та девчонка была не в себе, а я впервые видел ее.

Вижу, что Сонька слушает, выражение лица ее меняется, но, походу, расслабился я преждевременно. Ничего внушающего оптимизм на Ждановском лице не обнаруживаю.

– Ты понимаешь. Я не предавал. Не изменял. Я помог человеку в беде. Слышишь, Сонь? – я тянусь, чтобы ее обнять, но она делает шаг назад.

– Слышу. Ты – молодец, правда. Герой. И за Ритку я очень рада, что все обошлось. Честно. Только это ничего меняет.

– Что? – я не верю своим ушам.

Как это не меняет? Я ни в чем не виноват, и она это знает! Теперь знает.

– Ты мне солгал. Хотя обещал, клялся. И что? Думаешь, это была невинная, ничего не значащая ложь? Ты хоть представляешь, что я почувствовала? Ты допустил, чтобы мне стало так больно! Ты разрушитель, – выносит Жданова свой вердикт.

– Я же не знал, что ты видела…

– И это твое оправдание? – горько усмехается Соня. – Ты и зимой не знал, что я так отреагирую, да? Ты ничего не знал. Как удобно, Рэм. А теперь я никогда не смогу тебе поверить. Всегда буду ждать от тебя лжи. Все напрасно. Ты не способен быть вне своего эго.

– Соня! – рычу я от несправедливости ее слов. – Что за детский сад! Ты готова вот так отказаться от всего, что между нами было?

– Что было, то прошло. Когда нет доверия, о чем вообще можно говорить?

– Мы с тобой поклялись, что будем рядом в самые тяжелые времена. Помнишь? – я показываю белеющую на загорелой коже пальцев отметину в виде креста. – Покажи мне свой шрам, Соня! Он же никуда не делся! Не веди себя как ребенок! Жизнь – не черно-белое кино, оно серое. И только мы сами можем сделать его цветным.

– Шрам? – горько смеюсь я. – А как быть со шрамами на сердце? Ты взрослый, умный… Скажи? Молчишь? Ты первый нарушил клятву.

– Соня, – меня жалит правда ее слов. Да, я это сделал первый. Один раз

Но Жданова не собирается меня больше слушать. Обойдя меня по дуге, бросает через плечо:

– Уходи. Хотя нет. Можешь стоять тут, сколько влезет, а мне пора.

И полоснув по мне взглядом, уходит, оставляя меня кипеть от ярости.

Что? И это я все ломаю? От страха, что возможно что-нибудь когда-нибудь, чисто гипотетически, может пойти не так, она готова все умертвить своими руками? И чего стоит тогда ее любовь?

Я этого не понимаю.

Не понимаю.

Так хочется спрятать голову в песок и обвинить во всем меня?

Но посмотреть на ситуацию глазами Сони мне удается, только когда я добираюсь домой.

Я снимаю куртку, и мама кидается ко мне в прихожей. Увидев порезы, которые мне оставили мрази, она хватается за сердце.

– Рэм, – голос ее дрожит, – сыночек. Надо было позвонить…

– Я позвонил. Дяде, – отлично, теперь я еще и чувствую себя виноватым за ее испуг. Отвлекаю маму вопросом: – Как Ритка?

– Забилась в комнате. Даже Каримова выставила, – она нервно трет лицо. – Дима звонил. Сказал надо будет писать заявление, давать показания, еще что-то… Тебе тоже, наверное, я не запомнила. Отец все точно знает. Ужасный день…

– И не говори, – соглашаюсь я, направляясь в ванную, где у нас живет аптечка.

Мама идет за мной, как привязанная. Очевидно, ей просто необходимо видеть кого-то из своих детей, чтобы не паниковать.

– Слава богу, что у всех обошлось, – она смотрит, как я поливаю себя перекисью водорода. – Хорошего ничего нет, зато все живы. И Ритка, и ты, и у Ждановых вроде прогноз хороший…

Не у всех. У меня вот полный крах.

И тут до меня доходит с опозданием.

– Что? У Ждановых?

– Да, – мама кутается в халат и выглядит совсем не так по-боевому, как обычно. – Лена звонила, У Ильи был приступ. Он в больнице.

Я смотрю на свое отражение в зеркале и вспоминаю кучу пропущенных от Сони, ее фразу, что я первый нарушил клятву поддержать во что бы то ни стало, и свои слова: «Я помог человеку в беде». Наверное, для нее это было плевком.

Я возился с этой девчонкой, хотя это мог сделать кто-то другой. Я мог дать Каримову ключи от машины и попросить отвезти ее, а сам доставил бы Ритку домой и был бы свободен. Я должен был позвонить. Ответить. Приехать. И быть рядом.

И я не должен был врать.

Фактически, это не было враньем. Но это было нежеланием рассказывать.

– Мам, поставь чайник, – прошу я, потому что мне необходимо остаться наедине со своей виной.

Плещу в лицо холодной водой и слышу, как меня зовет сестра:

– Рэм, – слышится из ее спальни.

Заглядываю к ней. Выглядит жалко. Глаза затравленные. Такое не должно происходить с восемнадцатилетними девчонками. Да ни с кем не должно. Но особенно с моей сестрой.

– Спасибо, – благодарит меня и бледнеет от вида порезов. – Как Лена?

– С ней мать. Надеюсь, ты сделала выводы. Пора включать голову Рит, – устало говорю ей.

Кривит губы:

– Я же не знала… Я не хотела… – оправдывается она.

И я чувствую то, что, наверное, чувствовала Соня, когда я говорил ей, что просто не знал. Очень хочется наорать на Ритку, но, на самом деле, она ни в чем не виновата. Подростки должны не боясь ходить в походы, встречаться, веселиться. Просто вокруг есть твари, отравляющие жизнь.

И за свою полудетскую беспечность сестра получила очень жестокий урок.

А я потерял свой второй шанс.

Глава 71. Соня

Слезы кипят на глазах.

Я залетаю домой, и меня начинает трясти.

Оказывается, вот так рвать с самым важным человеком – невыносимо больно.

Швырнув в угол мокрый пакет, я запираюсь в ванной, чтобы побыть одной, чтобы задавить прерывающееся рыдания.

Он не изменял, и вроде бы должно стать легче. Наверное, можно было бы перешагнуть это, но я не могу.

Не могу.

Рэм соврал.

«Я же не знал…»

Он не знал, а я сгорела в один миг. Я ведь крепилась, ждала ответа на свой вопрос, надеясь, что Рэм меня успокоит.

Ничего не изменилось. Он сделал мне больно и сделает снова так же легко.

Стальные обручи стискивают грудь все сильнее. Больно дышать. Больно жить.

Мама стучит в дверь:

– Сонь? Промокла? Чайник поставить? – спрашивает привычные вещи, но голос настороженный.

– Да, – выдавливаю я.

– Все хорошо?

Ой, да отстаньте от меня все!

– Нормально все, – отвечаю, а голос скрипучий, в горле будто насыпана щебенка.

Пауза.

– Сонь, я в окошко видела вас с Рэмом… – начинает она.

Я сейчас завою.

– И что? – грубо обрываю я.

Почему все лезут, куда их не просят?

– Ничего, но если захочешь поговорить…

– Мам, я хочу не говорить о Рэме вообще. Совсем. Абсолютно. Так можно?

Я взвинчена, как последняя истеричка. Папа, Рэм, потеря невинности, разбитое сердце, разрыв… Не многовато ли для меня одной? Откровений и новых поучений я сейчас не выдержу.

– Ладно, – даёт заднюю мама, и становится тихо.

Плещу водой в лицо и смотрю в зеркало. Какая страшная. Нос красный, глаза распухшие. С этим надо что-то делать, если я собираюсь завтра куда-то идти.

Достаю телефон из заднего мокрого кармана. Менеджер из агентства отписался ещё минут двадцать назад, а я не заметила. Из-за моего молчания уже и Инна спрашивает, все ли в силе.

Отбиваюсь всем, что «Ок», по завтрашнее участие подтверждаю.

Как бы ни хотелось отсидеться в ванной до тех пор, пока не перестанет быть больно, нужно выходить. Платье все-таки надо померить.

Шмыгаю мимо родительской спальни, не хочу сочувствующих взглядов, я сейчас на грани, ощущение, что любая мелочь меня добьет.

Так и происходит. Неудачна попытка стащить джинсы срывает последние хлипкие платины.

Когда не получается справиться с липнущей к бедрам тканью, у меня вырывается психованный крик:

– Да чтоб тебя! Сколько можно!

Естественно, мама тут же нарисовывается с вопросом на лице.

– Мам, принеси, пожалуйста, пакет из прихожей, – продолжая злиться, я стараюсь стянуть тяжёлые непослушные джинсы.

Получается ценой сломанного ногтя, и меня несет.

Я оседаю на пол и захожусь в плаче.

Вернувшаяся мама бросает чертов многострадальный пакет и садится рядом со мной.

– Ничего, ничего… Это пройдет…

И мне так хочется верить, я утыкаюсь носом в ее халат и даю полную волю слезам.

Когда рыдания утихают, я икая спрашиваю:

– Правда, пройдет?

– Зуб даю, – вздыхает мама.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, нехорошо такое рассказывать, это уронит авторитет твоего отца, но был таким говнюком…

Это звучит у нее совершенно искренне.

– Но вы-то вместе, – возражаю я.

– Сонь, просто не бывает ни у кого. Завтра будет новый день, и все наладится, – обещает мама.

И я жду завтрашнего дня.

С утра понимаю, что я впервые в жизни прогуляю. Я ужасно плаксивая и меня штормит на эмоциональных качелях. От радости после разговора с вполне бодро звучащим отцом до истерики из-за того, что дома по-прежнему нет кофе.

Все усугубляется, когда и новый день подкладывает мне свинью.

Платье, до которого у меня только сейчас доходят руки, никуда не годится.

На фотке выглядело вполне благородно, а в реальности – паль галимая. Еще и нитки торчат из швов. Такое на светское мероприятие не наденешь.

Мама увидевшая, что я сейчас снова зареву перед зеркалом, пытается меня успокоить:

– Слушай, ну еще из-за этого расстраиваться будем? Сдашь его назад и все. Сходим в «Беллавиту» и купим тебе самое красивое платье.

– Мне сегодня надо, – в носу уже свербит.

– Хочешь мое платье? То черное? – расщедривается она.

Оно шикарное, я давно его хочу, но удавалось только поносить дома, пока мамы нет.

Она притаскивает вешалку и свою шкатулку с драгоценностями. Цацек у меня и своих полно, папа задаривает к каждому празднику, но ведь мамино всегда красивее…

Я не знаю, почему, но это работает.

В маминой платье и ее же сережках, я чувствую себя уверенней. Ощущаю себя сильной, взрослой и красивой, почти как мама.

Уловив, что я передумываю плакать, мама хмыкает и еще и своими дорогущими духами брызгает. Этот флер будто окутывает меня броней, и я собираю себя по кускам.

Мне даже удается отвлечься от мыслей о Рэме и по дороге в ресторан в такси зазубрить сланную информацию о косметике и заведении.

Поначалу я нахожу, что это была хорошая идея – согласиться сегодня здесь поработать. Дома я бы точно просто ревела в пижаме, пересматривая старые фотки и перебирая подарки Рэма. А тут я вынуждена отвлекаться, разговаривать, улыбаться…

Но улыбка тает, когда взгляд выхватывает в толпе знакомую женскую фигуру возле стойки с косметосом.

Инга!

Черт! Не может быть!

К Воловецкой я отношусь нормально. Даже местами восхищаюсь, ей почти удалось сделать из Демона человека. Но если она здесь, то и Горелов тут. И, может даже, не только он.

Я нервно озираюсь по сторонам, и замечаю Демона, беседующего о чем-то со взрослым мужиком. Я не хочу попасться ему на глаза и уже собираюсь смыться в другой зал, как чувствую, что меня берут под руку.

– Привет, Брошенка… – тянет знакомый бесячий голос.

Ник. Точно. Инна говорила, что он тут будет. Я дергаюсь, чтобы отцепиться от него и слинять, но его рука лишь соскальзывает мне на талию.

– Улыбайся, Соня. Улыбайся, – требует Рамзаев, сквозь зубы, также изображая радостный оскал.

Я воровато оглядываюсь на Горелова и встречаюсь с его нечитаемым взглядом, который он с моего лица переводит на обнимающую меня руку. По его лицу ничего непонятно. Даже то, узнал ли он меня или нет.

Я стараюсь не нервничать еще больше. Похоже, Рэма здесь нет, а Демон не знает про наши с ним отношения. Надеюсь на это. Ну не станет же он звонить другу, чтобы рассказать, что его подруга детства обнимается с кем-то в ресторане, правда же?

Глава 72. Рэм

Я на нуле.

Окружающий мир снова теряет краски, погружаясь в негатив.

Тихое бешенство переходит в вялый тупак, иногда вскрывающийся всплесками злости. Как, например, вчера, когда я после разговора с матерью хотел набрать Соню, чтобы узнать про дядю Илью, но она не брала трубку.

Едва удержался от мерзкой бабской истерики с битьем посуды.

Но случившееся с Ильей Захаровичем, как бы извиняет Жданову. Она на взводе, я помню, как ее колотило, когда у него была операция. Она сейчас все воспринимает, как конец света.

Блядь! Только какого хера его устраивать? Мало пиздеца, надо еще и апокалипсис замутить.

Стиснув зубы, решаю дать ей время прийти в себя, переварить, осмыслить, убрать максималку. Решить-то решаю, а по факту за душу тянет. Сука, гложет потребность увидеть ее прямо сейчас.

Вечер и ночь я еще выдерживаю, а с утра, как долбанный сталкер, шарюсь по ее онлайн-расписанию и тащусь в универ, в котором мне делать нечего.

А ее там нет!

Только дебил-Дениска.

Какая-то кукла с бестолковыми глазами сообщает мне, что Ждановой сегодня не было. Это Соньки-то? Да она никогда не прогуливает! Ей отец намертво в башку вбил, что учеба – это очень ответственно. На моей памяти Соня один раз бунтовала классе в десятом и собиралась прогулять какую-то хрень типы физры, но в итоге сломалась и поперлась на урок.

А тут не пришла.

И думай теперь: это чтобы меня не видеть, или случилось что.

Используя второй варик как предлог, я делаю дозвон.

Мимо кассы. Она реально меня заблочила!

Вот так, значит. Все рвем, все ломаем, а мудак, конечно, я.

На горизонте снова маячит перспектива торчать под окнами на Красноармейской, пополняя количество окурков в местной мусорке.

Я уже намыливаюсь к знакомому дому, когда меня вызванивает дядя, напоминая, что сегодня у нас до хрена дел, и я вместе с Риткой и мамой тащусь к нему, чтобы оформить все, как положено. Вся эта мутатень затягивается до самого вечера, но она хоть немного отвлекает меня от желания рвануть к Ждановой. Но только немного.

Я все время возвращаюсь к ее резким словам под дождем. Ей так легко это далось? Для нее все, что было между нами, ничего не значит?

Нутро болит от мысли, что она меня вычеркнула из своей жизни, а в сердце месиво. Носится только со своими чувствами. Блядь, а я, что, каменный?

Оказавшись дома, мечусь по комнатам, как неприкаянный. Взгляд падает на глянцевые обложки, часть из которых подарила мне она. Рука сама тянется к ним, и, раскрыв последний альбом,

Если бы я раньше додумался проанализировать масштаб трагедии, никакого дерьма бы не допустил. Это не альбом для рисования, это, сука, душевный стриптиз. Порнография.

Жданова на качелях. Жданова на песке. Жданова из моих снов.

Я же обещал показать Соньке рисунки. Пусть смотрит – может, хоть это откроет ей глаза. Проймет бесячью идиотку. Она везде. Кругом только Соня.

И это невыносимо. Меня просто потрошит Ждановское смеющее лицо с шероховатого листа. Убивает ее мечтательный взгляд. Сжигает обнаженная спина.

В квартире слишком тихо, ничто не отвлекает от больных раздирающих мыслей. Ритка отрубилась, мама в ванной, и я решаю проветриться. Натягиваю толстовку и, захватив альбом, чтобы забросить на заднее сидение, иду к тачке.

Одному сейчас нельзя. Наворочу, хрен знает чего, самое время погонять на треке, и я набираю Демона:

– Как насчет покатушек? – захожу я сразу с главного, пиликая сигналкой.

– Не сегодня, – с сожалением отвечает Диман. – Инга меня притащила на какой-то нудный слет пенсионеров. Тусовка для чванливых толстосумов, все, как я люблю, ага.

– Так сваливайте оттуда, – с раздражением предлагаю я. Вот вечно, когда мне надо, Инга все портит.

– Я обещал ей, – спокойно отказывается Горелов, и меня корежит. Я-то, выходит, своих обещаний не сдержал. – Да и тут нашелся полезный хмырь. Маячит жирный проект. Тебе тоже стоит приехать.

– Мне своих проектов хватает. Еле разгребся, – я падаю на водительское сидение и швыряю альбом назад.

– Этот проект тебя заинтересует. Или ты отступился от Ждановой?

– Не понял… – моя рука с ключом замирает в миллиметре от замка зажигания.

– Жданова, говорю, тут, – огорошивает меня Диман. – С каким-то сладким гандоном.

Хуясе! Страдалица наша!

– Адрес! – требую я, заводя двигатель.

– Ленинградская. Новый рестик. Ты только аккуратнее, тут не «Амандин». Приличное место…

– Это уж как получится, – сквозь зубы, отвечаю я и бросаю трубку.

Мне требуется десять минут, чтобы добраться до места.

И бомбит меня прям сразу, потому что в освещенных высоких окнах я мгновенно вычленяю Соньку, стоящую рядом с тем самым хмырем, которые выебывался на меня в кафе. Что ж его та припадочная психичка-то не добила? Ничего. Я сейчас окажу ей услугу и все исправлю.

Меня несет. Грудак ходуном, челюсть немеет, и в глазах предгрозовой мрак.

– Спокойно, – Горелов, куривший на улице, тормозит меня на подлете. Тяжелая рука фиксирует меня за плечо, не позволяя рвануть внутрь.

У меня подгорает.

Спокойно? Если бы там была Воловецкая с левым упырем, он сам бы уже здесь все разнес к ебеням!

– Пусти, – прищуриваюсь я.

– Послушай Ингу, – Диман указывает на свою морализаторскую пигалицу.

Перевожу набыченный взгляд на нее.

Ой, сейчас мне будут жрать мозг.

И угадываю.

– Я так понимаю, моим советам ты не внял и обделался, так? – со смесью злорадства снисхождения к убогому спрашивает Воловецкая. Я, конечно, перед ней виноват, но как скоро ей надоест бить лежачего?

– Это все?

Сдув со лба отросшую челку, она проходится наждаком по моим натянутым нервам.

– Рэм, я тебе дам последний совет. Реально последний. И то не ради тебя, а ради той девочки. Раз она несмотря ни на что дала тебе второй шанс, значит, по какой-то причине она считает тебя не совсем идиотом. Я бы с удовольствием рассказала ей, как она ошибается, но причинять добро я зареклась.

Как же она бесит. Что в ней только Горелов нашел?

– Ну? Что за совет? – тороплю, чтобы Инга наконец излилась и отстала от меня.

– Не вздумай вести себя, как раненный бабуин.

Совет года, блядь.

– А что прикажешь делать? Подойти и пожелать им счастья?

– И качать права – тоже плохая идея, – она смотрит на меня как на безнадежно отсталого.

Мотаю головой.

– Не буду ничего качать, просто сломаю ему руку и заберу Жданову.

– Рэм, давай не будем портить ей жизнь. Она на работе, вообще-то, – вздыхает Воловецкая.

– На какой нахер работе? – реву я.

– Короче, давай я ее позову в комнату для отдыха, и уже там вы поговорите? Идет?

Я краем глаза кошусь в окна, и мне вот вообще не нравится, что хмырь от Сони не отходит.

– Ты можешь хоть раз в жизни послушаться совета? – закатывает глаза Инга.

– Да ты меня терпеть не можешь.

– Ну терплю же, – фыркает она. – Повторяю. Я это не для тебя делаю.

Сверлю змеищу взглядом.

– Ладно. Идет.

– Тогда в ту дверь, – Инга указывает на вход, расположенный метров на десять правее. – Там зал, где выставлена косметика. Пройдешь насквозь и зайдешь в комнату. Жди там. И если у тебя есть, какие-то аргументы в свою пользу, постарайся распорядиться ими с умом.

План звучит не так паршиво, но все равно он летит под откос, стоит мне зайти внутрь. Я еще не успеваю дойти до конечного пункта, зато до ручки дохожу мгновенно. Потому что боковым зрением вижу в перешейке между залами Соню, стоящую ко мне спиной, вместе с наглой рожей.

Жданова меня не видит, в отличие от гаденыша.

Заметив меня, он приподнимает бровь и, мерзко ухмыльнувшись, тянется губами к Сониной шее.

Забрало со скрежетом падает.

Глава 73. Соня

– Отстань, а? – прошу я Ника, трущегося рядом.

– Ты чего какая напряженная? – в который раз за вечер спрашивает меня он.

Русского языка этот идиот не понимает.

– Здесь есть личности, с которыми я не хочу пересекаться, – наконец сдаюсь я в надежде, что такой ответ его устроит.

Ник, не будь дурак, сечет, что меня вряд ли волнуют бизнес-дядьки и притащившие их сюда холеные дамочки. Его взгляд провожает Демона, выходящего на улицу.

– Это, кажется, сын Горелова. Тебя ранит, что он с телкой? Или он друган твоего милого? – не унимается Ник.

Господи, можно я его где-нибудь закопаю?

– Чего ты до меня докопался? С какого фига тебя парят мои проблемы?

– Скучно мне, – откровенно признается Ник. – Поговорить тут не с кем.

То есть, то,

– За каким лешим ты тогда сюда приперся?

– Инке обещал. И рассчитываю, что ты передашь ей свое изменившееся мнение обо мне. В прошлый раз ты назвала меня придурком! – возмущается он.

– С чего ты решил, что мое мнение о тебе изменилось, скажи пожалуйста? – изумляюсь я.

– Потому что я веду себя хорошо.

И это называется хорошо?

– Не обольщайся, – фыркаю я. – Я не люблю врать.

– Слышь, дерзкая…

– Ой ну ладно. Скажу Инне, что ты был сладкий, как первая любовь, если ты от меня отцепишься и дашь уйти в другой зал.

Но мою просьбу выполняют только на половину.

Уйти-то мне удается, но Ник тащится за мной.

Походу, ему реально скучно.

Он явно из тех, кто обожает провокации, и там, где нельзя развернуться и устроить шоу, ему становится тошно.

– Так что? Скажешь, Инке что я – персик? – останавливает Ник меня в переходе между залами.

Я закатываю глаза. Это ж какое надо иметь самомнение, а?

Но ответить я ничего не успеваю.

Выражение на скучающей физиономии Ника меняется. В глазах появляется нездоровый блеск, и прежде, чем я соображаю, с чем это связано, он тянется не то к моему уху, не то к шее.

– Ты чего твори…

За плечом Ника я вижу Ингу, явно направлявшуюся ко мне, но застывшую на месте с вытаращенными глазами. Отступив от Никиты на шаг, я оглядываюсь и впечатываюсь носом в знакомо пахнущую грудь.

Нет! Только не это!

Ну, пожалуйста!

Задираю голову, чтобы посмотреть в лицо, и вижу выставленный подбородок.

Рэм не смотрит на меня.

Обхватив меня лапищами, как коала эвкалипт, он не сводит глаз с ухмыляющегося Ника.

– Приветики, – ехидничает он. – Соскучился?

Это трэш.

Ник определенно нарывается.

Скучно было убогому, зато теперь веселье через край плещет.

Я кожей чувствую, как обстановка раскаляется.

– Что непонятно тебе было в прошлый раз? – рычит Рэм.

– Все понятно, но мы не договорили, – склабится идиота кусок.

У меня волосы дыбом встают.

Эти двое сейчас мне все похерят! Они развяжут драку!

Сзади на плечо Нику кладет руку, подошедший Горелов. Его, наверное, Инга на подмогу позвала.

– Не видишь? Люди заняты, – тянет он тоном персонажа из мультика про Мюнхгаузена. – Я могу с тобой побеседовать.

Я наконец выхожу из ступора.

– Ты! – начинаю вырываться из хватки Рэма. – Ты зачем явился, а?

– Надо поговорить, – рубит он, крепче сжимая руки.

– Я не хочу! Я все сказала!

Из основного зала выглядывает администратор и смотрит на нас неодобрительно.

– Ребят, там есть комната, может, там поговорите? – из-за спины Демона подпрыгивает Инга. Она не коротышка, но Горелов такой бугай, что ей ничего за ним не видно в тесном переходе.

– А пошли, – соглашается Ник, но неожиданно для всех нас и для себя в том числе отхватывает подзатыльник от Воловецкой. И как только дотянулась.

Но треснула душевно. Звук был что надо.

Пользуясь секундным остолбенением всех присутствующих Рэм тащит меня куда. Сопротивляюсь я вяло, потому что понимаю, что в противном случае скандал-таки разразится.

Втянув меня в темное помещение, Рэм закрывает дверь, судя по звуку, на замок.

И вместо того, чтобы включить свет, набрасывается на меня.

– Рэм, прекрати! Стой! Перестань! – требую я, ощущая, как меня буквально всю ощупывают и тискают.

Но меня не слушают.

Рэм подсаживает меня к себе на пояс и впивается злым жадным поцелуем. И никакие мои укусы его не останавливают.

Он не должен меня целовать! Не имеет права! Он идиот, который раз за разом делает мне больно! Ненавижу! Рэм посмел сюда прийти!

Меня этот так злит, что я утраиваю усилия. Перестаю защищаться и нападаю.

И кому-то это срывает папаху начисто.

Отключаются тормоза у Рэма, а потом и у меня, когда он, развернувшись, зажимает меня у стены и дает волю рукам. В этот момент мне передается его горячка. Лихорадочные движения будто заряжают меня тысячей электрических частиц. Стук его сердца разгоняет мой. Я даже дышу в такт. Сумка, съехавшая за спину, впивается выпуклым замком в поясницу.

Это мало похоже на всплеск страсти, скорее, это болезненная потребность заставить чувствовать. Прорваться к самому нутру, чтобы донести свою боль. Адская смесь из желания разорвать порочный круг и необходимости остаться.

И вдруг все останавливается.

Оторвавшись друг от друга, мы тяжело дышим.

Осознав, что ладони Рэма у меня под подолом платья, я начинаю вырываться.

– Отпусти! Сейчас же!

И он разжимает руки. Я съезжаю по нему вниз, но отойти не могу, Рэм по-прежнему прижимается ко мне всем телом.

– Ты, кажется, хотелпоговорить, – шиплю я. – И тебе как всегда плевать, что я не хочу слушать. Что ж. Давай. Изливайся.

– Ты никогда не хочешь слушать. В твоем понимании весь мир крутится только вокруг тебя?

– Да. Я такая. Эгоистка. Я плохая, ты хороший. Тебе легче? – скриплю в ответ, потому что слезы подступают.

– Сонь, хорош, а?

– Чего хорош? Я, что ли, затеяла все это? Найди себе такую, чтоб твоя персона была для нее главной. А от меня отвали!

– Ятебялюблю, Соня.

Сердце пропускает удар. Сладкая мука слышать это от Рэма.

– Надолго ли? – горько спрашиваю я.

Пауза.

Да, он ничего не может мне пообещать. Ветер в поле стабильнее. А если даже будет клясться, я не поверю. И Рэм это знает.

– Я привез альбом.

– И что? Это что-то меняет? – еле сдерживаюсь, чтобы в темноте не шмыгнуть носом. Ему не видно же. Не хочу, чтобы он знал, что я плачу.

– Не знаю, но надеюсь, после этого ты сможешь доверять, – глухо отвечает Рэм. – Я бы хотел показать тебе две вещи. Первая, это альбом. Он в машине. И еще одну, если ты меня не убьешь, после первой.

Если не убью?

Что ж там такое в этих рисунках?

Я молчу долго.

Это действительно тяжелый выбор: пойти еще раз на поводу у Рэма, но знать, что на самом деле сделала все, чтобы сохранить отношения, или отказаться прямо сейчас и спасти гордость.

– Сонь, просто представь, что я сейчас сделаю, как ты хочешь. Уйду и больше не буду ничего делать, чтобы тебя вернуть.

Черт.

Это больно.

Даже прогоняя

Он делает шаг назад, и я в темноте перестаю чувствовать его тело.

Не знаю, психологический это прием или что, но мне сразу же становится без него холодно.

– Соня, возьми меня за руку, если согласна.

Поколебавшись еще немного, я тянусь к нему и сразу мои пальцы оплетают его.

Лучше я буду идиоткой, чем трусихой.

– Покажи.

Глава 74. Соня

Рэм стискивает мою руку так, как утопающий хватается за соломинку.

И у меня внезапно щемит сердце.

Какой же он дурак.

Да и я тоже дура, что все еще думаю о его чувствах.

Рэм всегда был эгоистом, и сейчас, скорее всего, ему просто снова нужно чувствовать себя хозяином положения. А я ведусь, как последняя идиотка, хотя знаю его наизусть.

Нечто робкое выглядывает из-под пластов боли и обиды и тоненько скулит: «Рэм ведь никогда в жизни никого не добивался, ни разу не пытался удержать. Может, шанс есть?»

Я топчу, топчу эти ростки надежды.

Нельзя надеяться. Нельзя ему доверять.

Но каждый рваный вдох Рэма отзывается во мне.

И как бы ни было обидно, это сильнее меня.

Грубоватая ладонь наощупь находит мою щеку.

– Сонька, только не плачь, – придушенно просит меня Рэм. – Это разбивает мне сердце.

– А оно у тебя есть? – шмыгаю я носом, пытаясь остановить слезоразлив.

Я же так не хотела, чтобы он понял, что я реву. Это как-то позорно и жалко.

Господи, надеюсь, тушь действительно водостойкая.

Рэм нашаривает выключатель, и загорается свет. Я зажмуриваюсь.

– Только попробуй что-нибудь сказать! – гундошу я. – Она размазалась?

– Так мне молчать или ответить? – в его голосе слышна насмешка, но, когда я наконец открываю глаза, я вижу, что лицо напряжено. Рэм не отводит от меня больного взгляда.

– Я страшная? – тут же спрашиваю я.

– Ты самая красивая. Всегда, – уверенно говорит он, и я опять готова зареветь, поэтому задираю лицо, будто это поможет слезам не вытечь.

– Пошли уже. Показывай свой великий секрет.

Не выпуская моей руки из своей, Рэм ведет меня к машине, и прохладный вечерний воздух остужает горящее лицо и высушивает слезы.

Краем глаза я вижу, что у другого входа стоят Инга, Горелов и Ник.

Что удивительно, ведут себя довольно мирно.

Ну точно. Инкин брат – натуральный идиот.

Так ей еще раз и скажу.

– Сядешь? – окликает меня Рэм, открыв дверцу на заднее сиденье.

– Нет, – мотаю я головой. – Тут светлее. Показывай.

Я ничего особенного не жду, на самом деле. Рэм всегда много рисовал. Старался запечатлеть все, что казалось ему красивым. Честно говоря, я думала он станет художником, дизайнером или архитектором. Была в некотором шоке, когда он выбрал такую скучную специальность. Хотя в нынешние времена образование никак не ограничивает сферу деятельности.

Судя по тому, какая гримаса искажает лицо Рэма, я там увижу то, что явно не добавит ему очков. И я не уверена, что игра на доверии не отвернет меня от него еще больше.

Повернувшись спиной к Рэму, я подставляю альбом под свет фонаря и распахиваю его ближе к середине.

И тут же захлопываю.

Это что?

Мне показалось?

Сглотнув, снова открываю, и первым делом смотрю на дату. Рэм всегда подписывает, когда был сделан набросок.

Прошлое лето. Шестнадцатое августа.

Мой портрет.

Ракурс необычный, будто я лежу, то кто рисует, находится надо мной. Волосы еще длинные и разметались по подушке. Ресницы опущены, губы приоткрыты. Знакомая дорожка мелких родинок убегает от шеи вниз к ключицам, на этом наброске выглядящих такими хрупкими. Весь рисунок пронизан таким эротизмом, что мне становится не по себе, и, не став разглядывать обнаженное тело, я перелистываю.

Снова я. Сентябрь.

И опять я без одежды. Сижу на постели спиной в пол-оборота, оглядываясь через плечо.

Неужели я такая красивая?

Но как?

Рэм прорисовал абсолютно все. Каждую родинку, шрамик под лопаткой в виде полумесяца, оставшийся после неудачно терапии банками, каждый позвонок.

Мне не по себе.

Дальше набросок Каримова, Ритки и… снова я.

На качелях возле дома. Нахохлившись, смотрю в осеннее пасмурное небо. Лицо задумчивое. Черт! Такое ощущение, что он все время на меня смотрит.

Январь. Много-много рисунков. И все про канун нового года, когда мы целовались. На этих листах я такая счастливая, что становится больно. Рэм тогда пропал с горизонта, уехал с Демоном на ту турбазу. И рисовал меня.

Последний набросок пятнадцатого февраля, на следующий день после того, как Рэм меня предал.

Просто силуэт в дверях.

Могу поклясться, что мой.

Именно так сидит на мне моя зимняя куртка. И взъерошенные волосы похожи на мои. Здесь мало деталей, но от картинки веет такой безысходностью.

Фонарь надо мной вдруг с шипением тухнет.

Символично.

Но я все еще стою и смотрю на потемневший лист невидящим взглядом.

– Сонь? – надломленно зовет меня Рэм, и я понимаю, что он прямо за моей спиной и смотрел альбом вместе со мной.

Какой же он дурак!

Что вообще происходит в его голове?

Это же… чистой воды купчая на душу!

Как он мог? Как Рэм мог так с нами поступить? Зачем? К чему было столько ненужной боли? Чего он этим добился?

– Соня, поговори со мной, – шепотом просит он. – Скажи хоть что-нибудь.

– У меня нет слов, – признаюсь я.

– Ты меня ненавидишь? – глухо спрашивает Рэм.

– Да. Больше, чем когда-либо, – киваю я.

– А может, хоть немножечко любишь?

Глава 75. Соня

Я захлопываю альбом и разворачиваюсь к нему, но не могу заставить себя ни отдать ему альбом, ни посмотреть в лицо. Между нами сантиметров, может, пятнадцать, и они намагниченные.

Я чувствую его взгляд на себе. Рэм ждет ответа.

– Все плохо, – уклоняюсь я.

Потому что дела действительно обстоят хуже некуда.

Я люблю его. Мне не вырваться из этого. И Рэм делает все, чтобы я сомневалась в принятом решении разорвать этот порочный круг нездоровых чувств.

– Соня, посмотри на меня и скажи мне в глаза, что ты меня не любишь.

Неужто Рэм думает, что я не смогу соврать?

На вдохе поднимаю взгляд на него, как в холодную воду бросаюсь, и…

– Я тебя не люблю, – и закусываю губу.

Мне удалось. Я справилась. И

Но…

– Ты врешь, – уверенно говорит он. – Ты забыла, что я вижу тебя насквозь.

И меня взрывает:

– Люблю! И что? Я теперь навеки должна оставаться с тобой? – я кричу на него, выплескивая обиду за то, что он прав. – Это же не приговор! Рано или поздно пройдет! И я смогу свободно дышать! Рядом со мной будет кто-то не такой трус! Слышишь? Я научусь без тебя!

Разворачиваюсь и ухожу, ускоряя шаг.

Будто назло, будто вселенная против, я спотыкаюсь на каждом метре на своих каблуках. И Рэм догоняет меня за пару секунд без особого труда. Он хочет меня обнять, но я сопротивляюсь. У меня плохо получается, потому что я не могу выпустить альбом из рук. Это сильнее меня. На грани физической боли.

Потухший до этого фонарь снова зажигается, освещая нас как прожектором. Рэм слишком близко, я вижу любимое лицо, и злюсь еще сильнее. Хочется завыть. Почему он такой?

– Я не дам, не позволю научиться без меня, – сильные руки все-таки замыкают меня в кольце объятий. – Сонь, я же клялся, мы всегда будем рядом…

И я не выдерживаю. У меня вырывается крик бессилия и беспомощности.

Но Рэм не отпускает.

– Ты! Отстань! Мне не нужна твоя благотворительность! Проваливай! Так будет милосерднее!

– Не могу. Не отстану. И сейчас не отпущу.

– Эгоист!

– Да. И мне без тебя по-прежнему плохо. Сонь, тебе без меня тоже. У меня есть еще кое-что для тебя… Я говорил про две вещи.

– Ну давай. Выкладывай. Чем еще ты можешь меня выбесить?

– Тебе надо поехать со мной, – он стискивает мои плечи с такой силой, что мне почти больно.

– Ты с ума сошел, да? Белая горячка? Я здесь на работе и, прикинь, не могу все бросить по щелчку твоих пальцев, – снова завожусь я. Непрошибаемый совершенно.

– Соня, ты же нахер не собираешься зарабатывать этим всю жизнь! – тоже взрывается Рэм. – Может, есть что-то поважнее, чем улыбаться людям, которым на тебя наплевать?

– Это ты, что ли, поважнее? Морда не треснет?

Мы уже снова переходим на высокие децибелы.

– ЭтоМЫ! Ты хочешь, чтобыНАСне было, а я хочу, чтобы были! И мне есть, что тебе предложить. Так, может, дашь мне шанс?

– Я давала, и ты облажался!

– Ты несправедлива и знаешь это! Просто это же был удобный повод, правда? Ты ни в чем не виноват, Рэм, и да, оказывается, ты не изменял, но я все равно тебя брошу? – рычит он. – Как удобно, Сонь. Так может это не трус, а ты? Кайфово же, наверное, реветь дома в подушку и ныть, что я скотина, зато в безопасности?

– Да! Прикинь, да! Что дальше? – меня жалят его слова, в них есть доля неприглядной правды, но разве это не нормально – здоровый инстинкт самосохранения? – Вот я такая? И чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной, – твердо отвечает Рэм.

– Эй, вы чего? – неуверенно вмешивается подошедшая Инга. – Там уже охранники собрались к вам. Дима их заболтал, но вы прям на мощных оборотах…

Меня колотит.

– Мистер «Я все решил», требует, чтобы я все бросила и укатила с ним в закат, – выплевываю я.

– А ты не хочешь? – настороженно уточняет Воловецкая, бросая на Рэма осуждающие взгляды.

И меня это прямо раздражает.

Господи, эта еще со своим мнением! Кто она такая, чтобы судить нас с Рэмом? Они с Гореловым вообще такое нахеровертили, что волосы дыбом встают. А мы, как умеем, так и выгребаем. И вообще, хрен бы они помирились, если б не Рэм!

– Я тут вообще-то по работе, – огрызаюсь я, не желая делиться с посторонними своим личным. – Но кого это волнует, правда?

Бесячья Инга прищуривается на меня.

– Дело только в этом, точно?

Ну вот чего она лезет? Они с Ником одной крови, что ли?

– Не только, – вместо меня отвечает Рэм, и я с силой наступаю ему на ногу. – Мы, видите ли, опасаемся. У нас шаг вперед и два назад.

– О… заткнись, ладно? – злюсь я.

– Почему? – не унимается Рэм. – Ты паришь Инге, что дело только в работе. Кто-то врушка, а заткнуться должен я? Ты согласилась посмотреть, что у меня есть для тебя. Альбом посмотрела, увидела, что можно пнуть побольнее, и слилась? Так, что ли?

– У меня уже от тебя голова болит, – сквозь зубы цежу я.

Воловецкая переводит взгляд с меня на Рэма и обратно, и не может не поделиться своим ценным мнением:

– Он не отстанет. Так и простоите тут на парковке до закрытия. Или охрана вызовет полицию, если будете продолжать орать, как припадочные.

– И что ты предлагаешь? – язвительность из меня так и прет.

– Сама не верю, что говорю это, но стоит поехать с ним, – морщится Инга.

Какого хрена она смотрит на Рэма так, будто он последний на кого стоит обратить внимания? Он хотя бы не такой псих, как Демон!

– Зашибись ты придумала, – я ее сейчас покусаю. – Или это он, – киваю на Рэма, – тебя подговорил?

– Точно нет. Я вообще считаю, что вы – непара.

Что? Я не пара Рэму? Не много ли на себя берет эта курица?

– Тебя не спросили! – рявкаю я. – Мы сами разберемся!

– Ну давайте, езжайте разбираться, – насмешливо предлагает чернявая змеища. Подумать только, и я к ней хорошо относилась!

– Я не могу. Я на ра-бо-те! – по слогам, как для тупенькой выговариваю я.

Рэма начинает трясти, я поднимаю взгляд на него, и вижу, что он давится смехом. Заметив, что я его палю, пытается сделать серьезное лицо, но у него плохо выходит. Что, блин, смешного?

– Я могу тебе помочь, – хмыкает Воловецкая.

Она отцепляет от моего платья бейджик с логотипом косметоса и прикалывает к своему.

– Ты не справишься, – шиплю я, не понимая, что со мной происходит.

– Ой, да ладно, – отмахивается Инга, и отчаливает от нашей парочки. С одной стороны, и пусть валит. Меньше душноты, воздух свежее. С другой, меня дергает, что она

– Соня, – зовет меня Рэм и смотрю на него с раздражением, а он, широко улыбнувшись, целует меня в нос.

Это что сейчас такое было?

– Пошли, – тащит меня за руку, я нога за ногу волокусь за ним, не в силах осознать, как так вышло, что я вроде как согласилась ехать с Рэмом. Это все Воловецкая!

Внезапно Рэм останавливается, стаскивает толстовку и, не заботясь о сохранности моей укладки и макияжа, натягивает ее на меня, прямо поверх вечернего платья.

Я только сейчас соображаю, что уже давно трясусь от холода.

Снова пленив мою ладошку, Рэм ведет меня за собой к машине.

– Сонь, это не больно. Мне, правда, есть, что тебе предложить, – он открывает дверь переднего пассажирского.

Посверлив его взглядом, я загружаюсь в салон.

Мы едем в тишине, Рэм даже музыку не включает, и я чувствую себя как сковородке в аду. Мне надо чем-то занять руки. Открываю бардачок, чтобы поискать носовой платок. У Рэма всегда они есть. А мне на коленки высыпаются презервативы.

– Да, хорошо, что вспомнила, – посмеивается Рэм над тем, как я краснею.

Придурок же!

Может больше не рассчитывать ни на что подобное!

Я поумнела!

Затолкав фиолетовые глянцевые квадратики обратно, я с независимым видом отворачиваюсь к окну, чтобы не позволять Рэму веселиться за свой счет.

И с чего это ему так полегчало?

Мы как раз поворачиваем в какой-то смутно знакомый двор. И когда до меня доходит, куда мы приехали, я не выдерживаю и оглядываюсь на Рэма с недоумением.

Глава 76. Рэм

– И зачем мы здесь? – спрашивает Соня, пока я гремлю ключами.

Я отмалчиваюсь, потому что боюсь не совладать с голосом и спугнуть Жданову.

После ее реакции на рисунки, я, блядь, думал, что все. Шансов нет.

Но Воловецкая, сама того не понимая, сыграла мне на руку.

«Тебя не спросили!» – шипела на нее Соня.

Оказывается, София Ильнична – собственница. Никому кроме нее нельзя жрать мой мозг. И на печёнку тоже права лишь у нее.

Это дарит мне хлипкую надежду.

Альбом ее пронял, это точно. Но из чувства противоречия и врожденной вредности упрямая Сонька готова была послать все к черту.

Назло бабушке наемся соли и голодной спать лягу.

Это прям про нее.

Как еще не побила альбомом, который она, кстати, так и не выпускает из рук. И сейчас, стоя на пороге моей пока еще нежилой квартиры, она прижимает его к животу, как щит. Вцепилась так, что костяшки пальцев побелели.

Я бы нарисовал ее такой: в моей толстовке поверх вечернего платья, с напряженным взглядом.

Но еще больше я хочу исследовать свою лучшую модель. Руками, губами, языком…

Я давлю в себе эмоции, которые поднимают голову, потому что они неуместны. Не сейчас. Видя Соню на своей территории, внутренний зверь просыпается, одержимый желанием привязать Жданову к себе, заклеймить, застолбить, стиснуть ее, вторгаться в ее тело… Чтобы не ушла. Чтобы зависела от меня так же, как я от нее.

И я сжимаю зубы. Засовываю руки в карманы, чтобы не схватить Соньку, не прижать ее к себе.

Толкнув плечом отпертую дверь, приглашаю:

– Прошу.

Настороженно, как пугливый зверек, готовый в любой момент сорваться и убежать, Жданова, забавно вытягивая шею, делает шаг за порог. Бросив на меня вопросительный взгляд, ждет чего-то, но я только смотрю на нее, чтобы не сорваться.

Я понимаю, что получу по морде и потеряю ее, если не справлюсь с собой.

И потеряю себя.

Не дождавшись от меня ни слова, Соня проходит дальше, и я тенью следую за ней.

Квартира почти готова.

Двухуровневая, и я, привыкший жить в большой семье, наверно, поэтому не тороплюсь сюда переехать. Не одиноко, но как-то слишком пусто и тихо.

Чистовая закончена, ванная тоже полностью обставлена, а вот на кухне даже мойки нет, и гарнитур установлен только нижней частью. Навесные шкафы так стоят на полу. И прямо сейчас я понимаю, что надо вешать их ниже, чем я планировал.

А то Сонька не достанет.

И вообще, пока я следую за Ждановой по пятам, у меня только теперь вырисовывается, как все должно выглядеть. Я ведь так и не выбрал мебель и технику, потому что мне самому она без надобности. Мне нужен матрас, стол и диван. Ну и плазма на стене. Может, еще кофемашина.

Бредя за Соней из комнаты в комнату, прикидываю, что вот тут можно установить подвесное кресло-качели, Жданова любит раскачиваться. А здесь встанет проигрыватель для старых виниловых пластинок, от которых она тащится. В спальню влезет комод для Сонькиной косметики. И не забыть установить сетки на окна, чтоб ни одно насекомое не проникло. Из пространства под лестницей, ведущей на второй ярус, сделаем гардеробную. У Ждановой херова куча тряпок.

– И что ты хочешь этим сказать? – она замирает на ступеньках.

– Я хочу сказать, что мы выросли из детских клятв. Пора произносить новые.

Вглядываюсь в ее лицо, и, наверное, впервые в жизни не понимаю, о чем Соня думает.

– Прошлые не сработали. С чего ты взял, что новые помогут?

Бледное лицо и горящие глаза.

Ей страшно.

То, что я предлагаю, требует от нее доверия. Но взамен я отдаю всего себя.

Может, это и не такая уж ценность, но я способен на апгрейд. Это уже новая версия меня. Наизнанку вывернуться могу ради нее.

Я поднимаюсь к Соне и встаю на несколько ступенек ниже, чтобы ей были хорошо видны мои глаза.

Говорят, они – зеркало души.

Сейчас я открыт. Как на ладони. Читай.

– Потому что мы другие. Мы выросли. И хотим друг от друга совсем не того, что прежде. Ты меня любишь, Соня. Я люблю тебя. Да, я оказался тугодумом. Слишком долго до меня доходило, что я без тебя сдохну.

Сглатывает. Я вижу, как двигается нежное горло.

– Не слишком ли многого ты от меня хочешь? – скрипит она, еще крепче прижимая к себе альбом.

– Я хочу от тебя всего.

– То есть это все ради секса? – распахивает ресницы.

– Ради того, чтобы ты мне улыбалась.

Сопит. О чем-то думает.

Нервы так натянуты, что мне хочется ее потрясти. О чем тут думать? Но я сам вымотал ей душу, и у меня нет права ее торопить.

– И что же это за клятвы? – с подозрением уточняет Жданова.

– Я

Стоит, затаив дыхание и по-совиному хлопая глазами.

Моргает, отмирает и все-таки бьет меня альбомом:

– Какая же ты сволочь! Ненавижу тебя! Ненавижу! Манипулятор хренов!

Словно плотину прорывает, и меня лавиной затапливает облегчение.

Сдалась. Кричит, ругается. Потому что сдалась.

Жданова моя.

Так всегда было и так навсегда останется. Я же не самоубийца!

Ужом извернусь, но не дам ей уйти.

Легко мне с ней не будет. Она подозрительная, недоверчивая, непрощающая, а я замарался. Но я готов рискнуть.

И от того, что у меня есть возможность бороться, кроет. Набирает обороты в груди гудящий маховик. Я хватаю Соньку за руки, и альбом падает, разлетается вокруг часть листов, но мне плевать.

Жданова осыпает меня ударами костлявых кулачков, а мне хорошо.

Будто вода в болоте, в которое я себя загнал, вдруг становится прозрачной. Ил и тина оседают на дно.

– Сонь, я тебя сейчас поцелую, – предупреждаю я неистовствующую Жданову, фиксируя ее.

И прежде чем она мне снова залимонит, впиваюсь в ее губы.

Сонька по традиции кусается, я бормочу:

– Ты чего делаешь? Соня… Я не железный…

Но она меня не слышит полностью во власти своих эмоций, и у меня сносит крышу.

Подхватив дрыгающееся тело, тащу наверх.

Кровати нет, но матрас уже привезли.

Я целую Жданову, потому что по-другому не могу.

Хочу ее, но воспаленным мозгом понимаю, что давить нельзя.

Я лишь немного, чуть-чуть… Чтобы почувствовать себя живым.

Как мы оказываемся на этом чертовом матрасе, завернутым в скрипучую пленку, я не помню. И мои руки под толстовкой сжимающие гибкое тело. И Сонины пальцы, запущенные мне в волосы. Все это срывает башню.

Я еще могу остановиться. Наверное.

Но Жданова шарит ладошками под моей майкой, и все летит в тартарары.

Наступает конец света. В глазах в прямом смысле слова темно, я как летучая мышь, ориентируюсь на звуки, на Сонины вздохи. Все, на что меня хватает, это немного подготовить ее. Сдвинув эластичные трусики, я забираюсь туда, где горячо и влажно, и мне хочется зарычать. Грудак распирает от слабых стонов, когда я проникаю внутрь.

В висках стучит. Я буквально хочу Жданову сожрать.

Круче любой порноозвучки то, как она дышит и попискивает, когда я касаюсь ее клитора. Вертится подо мной, выгибается, раскрывает бедра шире, толкается навстречу моим пальцам, покрытым ее влагой. Член вот-вот взорвется, он больно впивается в ширинку, требует погрузиться в рай по самые яйца.

– Соня, ты понимаешь, что сейчас произойдет? – хриплю я, расстегивая ремень. – Ты уже никогда от меня не откажешься.

Жданова приоткрывает мутные глаза, облизывает распухшие от моих поцелуев губы и переводит взгляд на освободившийся болт, на головке которого уже красуется капелька эякулята.

Это пиздец.

Под этим взглядом стояк почти рассылает электрические разряды. Эбонитовая палочка, блядь. Я обязательно сделаю все красиво. В следующий раз. Но сейчас я в лихорадке.

Подхватив Соню под попку, я устраиваюсь между бедер и толкаюсь внутрь.

Мой стон оглашает комнату.

И с этого момента мир окончательно сходит с ума.

Нежные тугие стенки сжимаются вокруг члена, и все, что я могу, только стремиться вглубь. Я оглушен. И не сразу врубаюсь, что моя девочка не просто стонет, она кричит, как мне и мечталось.

Острые зубки впиваются в мое плечо, а шелковые бедра двигаются в так со мной.

Я, наверное, чудовище.

Кто еще может делать с подругой детства такое?

Вколачиваться в нее как безумный, чувствуя, как набухшие складочки обхватывают каменный член. Ловить губами ее бешеный пульс на шее. Стискивать упругие ягодицы, приподнимая попку, чтобы вонзиться глубже.

Не на волевых, на каких-то других инстинктах удерживаюсь, чтобы не злить Соньку дырочку, хотя зверюга внутри сиреной воет, что надо! Я всем существом улавливаю, когда Жданова начинает сокращаться вокруг меня, и только потом забрызгиваю ей бедро. Падаю на нее.

Мы мокрые от пота. Одежда мешает. И вообще, есть тема, что не помешало бы постельное белье и прочая атрибутика.

Но я счастлив.

Быть с любимой девушкой – ничто не может это заменить.

Сонька начинает возиться подо мной, и я приподнимаюсь на локте, вглядываюсь в родное лицо.

– Прости, – в моем голосе нет сожаления, только обещание, что в следующий раз будет по-другому.

– Мама меня убьет за платье, – хрипит Жданова.

Фак. Я все еще готов продолжать. Головка, трущаяся о кожу Сони, гиперчувствительна, и я знаю, что с этим делать.

– Соня, – я начинаю стаскивать с нее толстовку, – сейчас мы пойдем в нашу ванную, потом закажем еды… – мятая кофта летит в угол, и скатываю по телу запачканное платье, – а утром заедем в химчистку…

– Внашуванную? – переспрашивает бестолково Жданова и спохватывается, когда последняя тряпка ее покидает. Оставшиеся трусики не в счет, они умеют потесниться. – Ты что делаешь?

– Нужно скрепить клятву… – бормочу я и решаю, что самое время уделить внимание соскам-провокаторам, торчащим так заманчиво.

– Но мы уже… – вздрагивает Соня, когда мои пальцы возвращаются к заветному местечку между складочек.

– Мы теперь всегда.

Эпилог

Я стою, прижавшись ухом к двери в родительскую спальню.

Особой необходимости в том нет, ибо папа орет так, что, наверное, слышно на лестничной клетке. Мама говорит спокойнее, но, чтобы отец услышал кого-то кроме себя, ей тоже приходится повышать голос.

– Илья, ей скоро двадцать! Возьми себя в руки! – увещевает его она.

– Как я могу взять себя в руки? Это моя дочь!

– Она остается твоей дочерью. Ты что творишь, в конце концов! Ты хоть понимаешь, что из-за тебя она себя винила в твоем приступе? Тебе уже за сорок, почему ты ведешь себя как идиот?

– Я башку оторву сопляку!

Да, чаепитие с Рэмом не задалось.

Это мы сообщили папе, что собираемся съехаться. Отец с такой силой поставил чашку на блюдце, что у нее откололось донышко, и кипяток щедро залил папины брюки.

Мне и так было супер стремно заводить разговор на эту тему, а уж полученная реакция вообще меня контузила.

– Не такой уж он сопляк… тебе напомнить сколько было ординатору Жданову, когда он предлагал мне поиграть в доктора и пациентку? – насмешливо спрашивает мама.

А я зажмуриваюсь. Такая кринжатина, что хочется постучаться

Пожалуйста, а можно не надо про ваши эм… ролевые игры?

Я неделю прикидывала, как сказать папе и маме.

Но вчера Рэм наотрез отказался притворяться друзьями и дальше, и потребовал, чтобы я осталась ночевать у него и договорилась с родителями об этом разговоре.

– Это другое! – ревет отец.

Господи, лишь бы его опять не прихватило.

– Так, – обрубает мама, устав от попыток достучаться до отца. – Они съедутся. Разбегутся если, никто не умрет. И в Москву Рэм все равно за Сонькой потащится. Что ты взбеленился? Против Дениса ты не возражал.

– Дениска – лох, ему бы ничего не обломилось, – шокирует меня отец своей характеристикой.

– Так вот чего, – хмыкает мама. – Это все ревность, да? Ты больше не центр мира своей принцессы? И какой-то хмырь, который очень напоминает тебя, тянет к ней лапы. Так?

Хмырь за моей спиной давится смешком.

– У него на роже написано, что кобель и засранец, – бубнит отец, пойманный на недостойных чувствах.

– Она всегда была папиной дочкой. Почему тебя удивляет, что Соня выбрала такого же как ты?

– Ей рано, таких как я.

– Я поняла, – подводит итог мама. – Ты просто избаловался с одним ребенком. Ничего. Мы это исправим. Чтобы тебе не было скучно, будет тебе еще один.

– А вдруг опять девочка? – паникует отец. – Может, не надо?

– Поздно. Смотри, какой я халатик принесла из лаборатории… Совсем как тот.

Ой нет.

Я пячусь от двери.

Одно дело подозревать, что твои родители знают, что такое секс. И другое быть уверенной, что они им занимаются прямо сейчас. Я предпочитаю думать, что он у них был всего один раз, когда меня зачинали, и только из суровой необходимости продолжения рода.

– Валим, – командую я, напяливая кроссы у порога.

Рэм складывает руки на груди и оглядывает меня сверху вниз.

– Чего? – напрягаюсь я.

– Да вот думаю, надо перенимать опыт старших. Как насчет поиграть в художника и его натурщицу?

Сердечко ёкает, как всегда, когда Рэм начинает меня соблазнять.

– Через два часа диван привезут, – напоминаю я.

– А потом на диване…

Господи, это же тоже кринж.

– Лучше поиграем в клиентку и массажиста, который мнет ей ступни, – предлагаю я.

А вот это уже совсем другое.

Широкая улыбка на лице Рэма возвещает, что итог игры будет одним и тем же.

Я еще не привыкла к тому, что что бы мы не начинали делать, заканчивается все одним и тем же.

Я вообще ни к чему не могу привыкнуть.

Ну, к тому, что мы вместе.

Словно уловив мои мысли, Рэм напоминает, засовывая ноги в свои кроссовки:

– Ты еще не принесла свои клятвы.

Не уверена, что готова повторить это вслух, но…

Я клянусь, что буду давать нам шанс, когда что-то пойдет не так.

Я клянусь, что буду помнить, чего нам это стоило.

Я клянусь, что буду любить тебя, даже когда трудно.

P.S. Меньше чем через год, на моей свадьбе мама сообщила мне, что у меня будет брат или сестра.

P.P.S. Папе неповезло. На свет появилась Надежда Ильинична Жданова.