Вторая жена

Глава I

Вторая жена

Набиль вошёл в дом, а я так и лежала, рыдая, на диване. Совсем сильный плач прекратился, но слёзы лились и лились. Однако присутствие супруга заставило меня встать и посмотреть на него.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он и двинулся навстречу мне. Я выставила руки:

— Стой!

Он остановился.

— Что с тобой, Элен?

— Я кое-что узнала.

— Да? — он бегал глазами по моему лицу, пытаясь понять, что так потрясло меня. — И что же?

— Я хочу, чтобы ты честно ответил мне на кое-что. Честно, правдиво, глядя в глаза.

— Да в чём дело?

— Ты женат? — кулаки до боли сжались, ногти оставили бороздки на ладонях.

— Конечно, на тебе, — улыбнувшись, попытался сделать он шаг вперёд. Я отступила назад. Набиль опять остановился.

— Кроме меня.

— Да что с тобой?! Ты опять за своё? — напустил злость на лицо Набиль. Мне вдруг показалось, что он именно её изображает, а не злится на самом деле. Почему раньше мною не замечалась эта неестественность гримасы? — Что, Фатима заявлялась? Она не должна была…

— Насчёт Фатимы мы ещё поговорим. Но сейчас речь не о ней.

— А о ком тогда? Я не понимаю тебя, Элен.

— Не притворяйся! — повысила голос я. Он изумился этому, потому что до этого момента я никогда не позволяла себе кричать. Я и вообще не припомню, чтобы что-то в жизни меня настолько вывело, чтобы я заорала. Но всё бывает впервые. — Я даю тебе последний шанс, Набиль! Будь мужчиной! Признайся, что у тебя есть жена!

— Да кто тебе сказал это? С чего ты взяла?!

— Не хочешь быть честным? Ладно, — я открыла телефон и нашла в нём присланную Фатимой фотографию. Чудесный семейный квартет, папа с мамой и два ребёнка. Я развернула экран к Набилю. — Её зовут Асма. Будешь и дальше отпираться?

Наконец, я смогла его удивить по-настоящему. Я увидела, как приоткрылся и захлопнулся его рот, как расплылась по лицу растерянность и, что было особенно неприятно, в глазах мелькнула трусость. При всём при этом, Набиль попытался не терять самообладания:

— Откуда у тебя это?

— Какая разница? Я всё знаю, и жду признания.

Опустив голову, он вздохнул. Набирался смелости? Придумывал очередные байки? Молчание затягивалось.

— Ты расскажешь мне всё или нет?! Или мне лучше собрать вещи и уехать?

— Хорошо, да, — выпрямился он и бросил прямой взор на меня, — да, я женат. Да, её зовут Асма. Но между нами уже давным-давно ничего нет! Это был договорной брак, сплотивший наши семьи.

Сердце дрогнуло. Оно всё ещё хотело верить в лучшее, оно не хотело погружаться в пучину мрака, где нет ничего светлого, искреннего. Фатима ведь сказала, что Асма — дочь партнёра его отца.

— Допустим. Почему ты не сказал мне о ней?

— Я боялся, что иначе ты не согласишься быть со мной. Я полюбил тебя, Элен, и не мог вообразить, что услышу отказ!

— Но именно его бы ты и услышал, если бы сказал всё честно!

— Потому я и не сказал! — воспользовавшись моим замешательством, Набиль подошёл ко мне, притянул к себе, обняв, стал гладить по спине. Моя ярость немного утихла. В самом деле, я же сама дала понять, что для меня недопустимо никакое прошлое. А что с ним мог сделать Набиль? Детей никуда уже не деть. Господи! Как я хочу понять и принять, что он сделал это всё из любви ко мне, но ложь была слишком глобальной, слишком чудовищной!

— Но ты же не развёлся с ней…

— У нас дети, ради них я не хотел этого делать.

— А если вдруг дети будут у нас? Они что, будут незаконными? Мы не сможем оформить официальный брак?!

— Мы с тобой женаты.

— Но не по документам!

— По закону Аллаха, что куда важнее, мы с тобой связаны.

Вдруг что-то щёлкнуло в моей голове. Я высвободилась из его рук, отстраняясь:

— А ты получил разрешение на никах от Асмы?

Мимолётное выражение бессилия и отчаяния выдали его с головой, но Набиль умудрился улыбнуться:

— Зачем?

— Потому что на второй брак должно быть получено разрешение от первой жены!

— Я получил разрешения от кади…

— Но не от неё!

— Да зачем нам её разрешение?

— Не нам! Это требуется по вашему же закону! Без весомого обоснования и дозволения первой жены второй брак недействителен!

— Ерунда, не делай вид, что ты разбираешься в законах шариата лучше меня.

— Да что там разбираться? Даже Малик, твой брат, сказал, что без разрешения первой жены нельзя!

— Малик? — Набиль прищурился. — Так это он тебе всё выложил? Не ожидал от него…

— Нет, твой брат тут ни при чём, мы просто говорили как-то о браках, и он сказал…

— Что он понимает? Кади уж, пожалуй, лучше ведает, что разрешать.

— Или он ведает, что ты кинул ему много денег, которые решили проблему? — угадала, судя по изменившемуся лицу Набиля, я.

— Чего ты добиваешься? Доказать, что наш брак недействителен?

— Напротив! Я хочу, чтобы он был настоящим, правильным, по всем законам. Чтобы его можно было признать по всем параметрам!

— Он настоящий, Элен.

— Нет, пока ты женат на другой женщине — нет!

— Забудь об Асме, у нас уже три года никакой совместной жизни! Она жена только по названию.

— Которой ты, однако, не решился сказать, что надумал жениться повторно?

— Элен…

— Разведись, Набиль.

— Ты же слышала, что брак этот — договорной, наши семьи совместно владеют некоторыми акциями, я должен разрушить семейный бизнес из-за твоей прихоти?

— Ах, моей прихоти?! А, может, это была твоя прихоть, что ты наврал мне, чтобы затащить в этот лживый брак, который и браком-то не является! — Я схватилась за голову. — Господи…

— Ну, ты тоже не была совсем честна со мной, если уж на то пошло!

— О чём ты? — запутавшаяся и разбитая, перестающая осознавать, что творится в моей жизни, посмотрела я на него.

— О том, что скрыла, что ты русская.

—

— А откуда мне знать? — хмыкнул он, здесь, в Марокко, никогда не позволявший выставить себя виноватым. Он всё оборачивал так, что совестно должно быть мне. Лена, какой же дурой ты была! — Я думал, что ты француженка, но если ты русская, может, ты и девственницей прикидывалась?

Сразу же возмутиться мне не дал шок, лишивший возможности говорить. Что?! Раз я русская, то… обманщица и аферистка?

— Прости… что? Что ты сказал?

— Что ты могла меня точно так же обмануть своей девственностью, как и национальностью.

— То есть, ты думаешь, что… до тебя я уже спала с кем-то?

— Я так не думаю, я просто сказал, что ты тоже умеешь врать!

— Нет, ты именно это и сказал! Что, раз я русская, то и вряд ли девственница… По-твоему, русские женщины — шлюхи? — А я ещё спорила со многими, что меня никто и никогда не ущемлял по национальному признаку, что все люди братья и бла-бла-бла. Набиль, в гневе раздувая ноздри, дёрнул головой:

— Я не говорил этого о тебе, Элен, но всем в мире известно, что русские женщины куда доступнее и охочи до денег, ради чего не брезгуют ничем.

— И если бы ты сразу узнал, что я из России, то никогда бы не женился?

— Элен…

— Да или нет?!

— Хватит приказывать и командовать!

Посмотрев ему в глаза, я поняла гораздо больше из недосказанности, чем поняла бы из слов. Наверняка лживых. Покивав этому открытию, я выдохнула:

— Всё ясно. Спокойной ночи, Набиль! Я буду спать отдельно. А завтра возвращаюсь в Париж.

Глава II

...За три месяца до этого.

— Элен, — одновременно с постукиванием о косяк открылась дверь кабинета, который я делила ещё с двумя сотрудницами, но сейчас их не было. Заглянула секретарша отдела по связям музея. — Ты не занята?

— Пишу к понедельнику лекцию, а что? — я подрабатывала преподаванием первокурсникам в одном колледже, помимо основной работы в Лувре.

— Там из Сотбис позвонили, нужен оценщик, помочь определиться с покупкой.

— И?

— Все в отпусках, да и выходной, к тому же, профессоры задницу не поднимут — им не по статусу.

— А мне по статусу, значит?

— Элен, ну чего ты артачишься? Ты и не семейная — тебя отрывать не от чего. А до Фобур Сент-Оноре[1] всего пять минут езды, возьми такси и скатайся.

— Господи… — вздохнула я, не желая закрывать книгу перед собой и выпускать ручку, которой выписывала полезную для своих конспектов информацию. Молодая, незамужняя, значит, должна быть у всех на побегушках.

— Это не бесплатно, — уточнила секретарша, — экспертные услуги оплачиваются, разумеется.

Что ж, деньги лишними не бывают, это довод неплохой. Я всё мечтала перебраться поближе к центру, но на аренду квартиры получше не хватало, а занимать и пользоваться спонсорской добротой родни, как в начале своего переезда во Францию, не хотелось. Заработать надо самостоятельно. Я поднялась.

— Ну, хорошо.

Переобувшись и сняв с носа узкие очки — зрение у меня было почти нормальное, но мне нравилось носить их, преследуя цель казаться старше и строже — я без лишних расспросов покинула рабочее место, чтобы переместиться на другое. Дома продуктивно трудиться не получалось, там почему-то всегда было шумно, либо от соседей, либо за окном. Да и теснота не способствовала полёту мысли. Само же ощущение, что я нахожусь в стенах Лувра, всегда пробуждало во мне восторг и вдохновение.

До Сотбис действительно было рукой подать. Не жди меня там покупатель, я бы пешком прогулялась. Если выйти из Лувра на улицу Риволи, то достаточно перейти её в сторону Пале Рояля, и вот ты уже на Сент-Оноре. После перекрёстка с поворотом на церковь Мадлен она превращается в Фобур Сент-Оноре.

Галерея Шарпантье — трёхэтажное здание постройки начала девятнадцатого века — находилась напротив резиденции президента Франции, Елисейского дворца. Когда-то здесь был отель, во Вторую мировую, при немецкой оккупации, тут давались подпольные концерты музыкантов сопротивления, затем открывал ресторан Пьер Карден (нынче магазин его одежды в доме напротив, через дорогу), а теперь вот — аукцион. За это я и обожала Париж — повсюду история, во всём, с каждым местом, с каждым уголком что-то связано.

Я представилась, предъявив удостоверение научного сотрудника. Меня вежливо проводили на второй этаж, попросили подождать перед очередной дверью. Постучали и дождались разрешения войти. Женщина заглянула туда без меня и, не прошло минуты, как вышла, сказав:

— Пожалуйста, проходите.

Поправив воротничок блузки под пиджаком и пригладив волосы к пучку, я вошла. На специальных стойках были расставлены экспонаты, предлагающиеся для приобретения. В первую очередь я оглядела их, а не человека, который тут стоял. Профессиональный интерес преобладал во мне, я всё же искусствовед, а не антрополог. Но потом мой взгляд перевёлся на мужчину. В мгновение во мне возникло предубеждение и отторжение — он, кажется, был арабом. Я насмотрелась за пять лет во Франции на них, и во мне жило убеждение, что приезжие убивают культуру этой страны, разрушают её, ведут к деградации. Большинство из них не ценило окружающих архитектурных шедевров, памятников, европейского стиля. В местах их проживания часто множился мусор, стены исписывались граффити. Но то были представители бедных низов, а если кто-то хотел купить картину через Сотбис, то вряд ли он совсем уж ни бум-бум в искусстве.

Мужчина тоже посмотрел на меня не сразу, как я вошла. Он разглядывал одно из полотен.

— Добрый день, — поздоровался он, повернувшись.

— Здравствуйте, — подошла я, протянув руку для делового пожатия, — Элен Бланш, Лувр, отдел современного изобразительного искусства.

Он бросил взгляд на мою ладонь.

— Простите, вас обидит, если я не отвечу на этот жест? В наших традициях по отношению к женщине это было бы неприличным.

Я расслышала акцент, лёгкий, но уловимый. Понятно, типичный представитель исламской цивилизации. Я улыбнулась по-деловому дозволительно:

— Мы с уважением относимся к любым традициям, — я забрала назад руку, — ничего, в таком случае, что вам не предоставили эксперта-мужчину?

— Нет, я не настолько консервативен, — засмеялся он и развернулся обратно к полотнам. — Что скажете?

Даже не представился. Ну да, что

— Вы приобретаете для себя?

— Нет, в подарок.

— Коллекционеру?

— Нет, просто… нужен очень хороший подарок, — покосился на меня он, мельком улыбнувшись. Черты лица тоньше, чем у арабов. Либо метис, либо повезло родиться красивым. Но волосы чёрные, стильно подстрижены и уложены, как у героев турецких сериалов. Глаза карие, гладко выбрит, хотя чувствуется, что щетина у него должна быть густой.

— Мужчине или женщине?

— Это играет большую роль? — изогнулась одна его чёрная бровь.

— Учитывая ваши традиции — конечно, некоторые полотна… несколько откровенного содержания.

— Подарок мужчине, но откровенное отметём, картина наверняка будет висеть на видном месте.

— Есть какие-то особые пожелания?

— Я ничего в этом не понимаю, мадмуазель Бланш, поэтому попросил помощь профессионала.

— Хорошо, мсье…

— Сафриви.

— Мсье Сафриви, — повторила я, пытаясь распознать национальность фамилии, но на ум ничего не пришло. — Давайте попробуем что-то подобрать.

Мы провели больше часа, разглядывая работы именитых современных мастеров, чья стоимость не опускалась ниже десяти тысяч долларов. Один ему не понравился мрачностью, а вот оригинальность другого пришлась по душе, но скорее яркость, чем абстрактный сюжет. Всё-таки что-то подобрать удалось, и я, рассказав и биографию художника, и перспективу роста цен его работ, и общую задумку, и особенности стилистики, направила покупателя оформлять покупку — этим уже заниматься должна была не я. Выйдя из зала, я стала спускаться на первый этаж, когда увидела одного из замечательных специалистов по живописи — доктора наук и профессора, преподававшего когда-то и мне, накидывающего на себя пиджак, чтобы уйти. Удивившись, я поздоровалась и вежливо по возможности заметила:

— А мне сказали, что все в отпуске…

— Да-да, — закивал он как будто бы растерянно, — я заглянул на пять минут по делам, Элен. Приятного дня!

Не понимающая, почему экспертный отзыв доверили мне, вырвав меня с работы, когда тут был более значимый специалист, я похлопала глазами, глядя в удаляющуюся спину профессора. Потом посмотрела на женщину, которая меня встречала, замечая и на её лице что-то скованно-сдерживаемое. Мы как-то несколько раз общались и поверхностно были знакомы.

— Зачем звали меня, если тут был он? — в силу своей непосредственности, не исчезающей несмотря на все кабинетные интриги и людскую нечистоплотность в научных кругах, полюбопытствовала я.

— Надо же ответственность на кого-то взвалить, — пожала она плечами.

— Какую ещё ответственность?

Жестом она подозвала меня поближе и, когда я подошла, наклонилась вперёд, чтобы говорить тише:

— Господа Сафриви — те ещё личности, им не угодишь — потом проблем не оберёшься, вот наш дорогой профессор и не захотел рисковать и связываться.

— А меня подставили? — дошло до меня. В ответ — пожатие плечами, говорящее «а что поделать?». — А кто они такие, эти Сафриви?

— Марокканские миллиардеры. Отец этого, — указала женщина на лестницу, по которой я спустилась, намекая на того, с кем я час общалась, как с вполне себе воспитанным и тактичным, — прославился своими выходками, когда ему что-то не нравится. То ему блюдо в ресторане не нравится, и приходится увольнять повара, то его водитель резко вёз, так говорят потом всю фирму по подбору шофёров прикрыли.

— М-да уж, — только и протянула я. То есть, если выбранный мною подарок не понравится какому-то там получателю, то на меня потом поступит жалоба с требованием уволить?! О нет, куда же я подамся? У меня работа мечты, и я не хочу терять её! Зная, что зря заранее нагнетаю, и всё вполне может обойтись, я не могла всё же перестать думать, что вот-вот сверху низойдёт повеление «гнать в шею мадмуазель Бланш по причине некомпетентности». И что дальше? Опуститься до музейного смотрителя? Довольствоваться только преподаванием? Но я хочу заниматься искусствоведением, иметь доступ к картинам, посещать галереи!

Вся в растрёпанных чувствах и страхах я вышла на улицу, и чуть не угодила под выезжавшую из-за угла машину. Она резко дала по газам, а я, отшатнувшись назад, прищурилась от слепящего летнего солнца. Водительское окно опустилось, и я увидела того, из-за кого здесь оказалась.

— Вас подвезти? — спросил Сафриви-младший. Или сколько их? Или как его лучше обозначить?

— Спасибо, но мне близко, — махнула я в сторону Лувра.

— Но вы же сюда только из-за моего дела приехали? Разрешите вернуть на место.

Он лучезарно улыбался, а я думала, насколько фальшива эта любезность? Ведь если я облажаюсь и не угожу, то на меня спустят собак. И всё же, разъезжать постоянно на такси дороговато, идти пешком — жарко, а ехать не больше двух минут удобно и быстро, общество не затянется.

— Хорошо, спасибо, — согласилась я и, обойдя машину, села на переднее пассажирское. Пристегнулась.

— Вас к Лувру?

— Да, — помолчав несколько секунд, я не удержалась и решилась: — Если подарок не понравится тому, кому он предназначается, я смогу как-то узнать об этом?

— Вам в самом деле будет это интересно? — вновь приподнялась его бровь, а за ней и другая. Как кошачий хвост выдаёт настроение хозяйки, так и эта часть его лица была удивительно подвижной, играя эмоциями над серьёзными глазами.

— Очень, особенно если от этого будет зависеть моё будущее, — прямо признала я. Мне часто делали замечание, что я слишком откровенная и не умею при себе оставить мысли. «Не всё надо говорить!» — убеждали меня, но я по-другому не умела, даже если пыталась. Всё равно срывалась и выговаривала то, что меня беспокоило.

— Ваше будущее?

— Извините, — вздохнула я, не в силах теперь развёрнуто объяснить, что узнала и откуда. Но он, к счастью, понял без дополнительных слов:

— Вы думаете, что если картина не понравится, то я разозлюсь на вас? — Я неловко пожала плечами, не решаясь посмотреть на него прямо. — Да бросьте, это никак на вас не

Я смутилась:

— Боюсь, в ресторанах того уровня, который пришёлся бы вам по душе, я не бываю и посоветовать ничего не смогу.

Выдержав паузу, он вдруг спросил:

— А вы бы со мной не поужинали?

— Я? — настала моя очередь изумляться. Растопырившиеся глаза воззрились на него. — Нет, не думаю.

— Почему?

Потому что восточные мужчины никогда не воспринимают нас, европеек, всерьёз. Потому что всё, что вы думаете о нас — это оскорбительно по большей части. Он видит перед собой меня, голубоглазую натуральную блондинку, экзотику для него, и думает, что я поведусь на деньги или его обаяние, рождённое из них же? Нет, я презирала подобное отношение и всё, что могла сделать — отвечать взаимностью и не воспринимать их всерьёз.

— Я занята.

— Простите, я не увидел кольца и подумал…

— И без брака можно быть занятой.

— Да, разумеется.

Мы приехали, и я, поблагодарив его за подвоз, пошла обратно писать свои конспекты. И всё же перед глазами то и дело всплывало лицо мсье Сафриви, его подтянутая фигура, и даже роскошный свежий запах его туалетной воды, которым наполнился салон автомобиля, когда он вёз меня, не переставал щекотать нос и не покидал внутреннюю память. Сколько ему лет? Как его зовут? Вспомнив, что они вроде бы миллиардеры, я полезла в интернет. Там про очень богатых людей всегда можно что-то найти.

Мне выдало мужчину в возрасте — видимо его отца. Тучнеющего типа с равнодушно-борзым лицом. О личной жизни марокканских олигархов писать было не принято, но после долгих поисков я наткнулась на упоминание некоего сына этого богача — Набиля. Он ли это? Ни единой фотографии, а вот про их цементно-строительный бизнес и дружбу с королём Марокко — пожалуйста. Да, Лена, это точно не твой уровень. Куда девчонке из сибирской глубинки друзья королей? И так выше головы прыгнула, доучилась, добилась, живу в Париже, вращаюсь не в самых последних кругах: профессура, народ с регалиями, доктора и академики. Я правильно сделала, что отказалась от ужина. Нет, я не отрицала любовь в своей жизни, и, конечно, была достаточно романтичной для того, чтобы ждать своего принца, но чуточку рациональности тоже стоило иметь.

Примечание:

[1] Улица, на которой находится парижское отделение знаменитого аукциона

Глава III

Когда началась рабочая неделя, из головы быстро всё выветрилось. Вечная беготня с занятий в музей, оттуда на выставки, оттуда на конференции не давала отвлекаться на постороннее. Но вот, стоило добраться до квартиры, как зазвонил неизвестный номер.

— Алло? — подняла я механически на русском.

— Элен Бланш? — раздалось мужское сомневающееся и вопросительное.

— Да, это я, — перешла обратно на французский.

— Вы хотели узнать, понравится ли картина, которую вы посоветовали. Она понравилась.

Не сразу сообразив, о какой картине идёт речь, и кто это вообще мне звонит, я вдруг опомнилась и, шокированная, застыла на несколько мгновений с разинутым ртом.

— Откуда у вас мой номер?

— Я попросил мне его дать.

— Это конфиденциальная информация, они не имели права.

— Прошу меня простить, я очень настаивал. Вы огорчены?

— Я рада, что подарок понравился, — немного злясь, и в то же время обуреваемая странными эмоциями, польщённая и вспыхнувшая, признала я.

— Я буду на следующей неделе снова в Париже. Могу я отблагодарить вас ужином? Знаю, — не дал он мне возразить, — вы заняты, я помню. Но это просто… жест вежливости. Кроме того, я считаю непростительным, если вы не были в ресторанах, которые, как вы выразились, другого уровня.

— Это нормально и соответствует моим доходам.

— Я это сказал и не с претензией к вам, а к тому, кем вы заняты.

— А я не говорила, что я занята кем-то.

Возникла заминка. Может, зря я сказала это? Зря намекнула, что свободна?

— Тогда… как же?

— Я занята чем-то — работой.

Он засмеялся расслабленно:

— Вот оно что. Значит, проблем с ужином нет?

— Есть.

— Какая?

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— О, простите! Конечно. Можете называть меня Набиль. — Надо же, интернет не наврал, чудеса. — Всё? Или нужно преодолеть ещё какие-то преграды?

Мне льстило его предложение. Я не могла поверить, что меня зовёт на ужин миллиардер! И в то же время, идти не хотелось. Во мне было много предрассудков, и главный из них — он мусульманин. А я — дочь православного священника. У нас не было никакого будущего, а если его очевидно нет, то никогда не стоит начинать подобное знакомство.

— Нет, извините, Набиль, я не смогу.

— Почему?

— У меня очень много работы.

— Элен, невозможно работать без выходных! Это вредно.

— Некоторые виды отдыха тоже бывают вредны.

— Давайте найдём ресторан вкусной и здоровой пищи? — пошутил он. Я улыбнулась его юмору, и в то же время напряглась от его настойчивости. Все эти красноречивые горячие мужчины, не то с юга, не то с востока, хотят затащить девушек в постель, и больше ничего. А я хочу одного-единственного: принца, рыцаря, кабинетного ботаника, не важно, и чтоб венчание, свадьба и первая брачная ночь, и только в ней в постель, не раньше.

— Позвоните мне где-то через пару лет, возможно, я передумаю.

— Элен…

— До свидания!

Положив трубку, я ощутила кисло-горький вкус чего-то упущенного, и в то же время испытывала гордость. Кто-то же должен щёлкать по носу этим «королям жизни», считающим, что в Европе все женщины — проститутки. Нет таких денег, которые заставили бы меня изменить моим принципам.

Квартиру я снимала в девятнадцатом округе, неподалёку от станции метро Сталинград. Да, в Париже была такая. Когда я рассказывала об этом кому-то из России, всегда думали, что я шучу. Но здесь всюду было множество удивительных и не всегда связанных с Францией названий, например, я помимо того жила в десяти минутах ходьбы от площади Марокко; с некоторых пор она сделалась для меня триггером, постоянно возвращающим мыслями к мсье Сафриви.

Ехать на работу в Лувр мне надо было по прямой, по седьмой ветке, и я выходила возле пекарни, где покупала какую-нибудь булочку, бриошь или эклер к полднику,

Сегодня у меня было самое что ни на есть романтическое настроение, так что на мне была длинная свободная юбка до середины икр, сочного тёмно-голубого цвета, с широким поясом на талии, белая блузка с коротким рукавом и стоячим откладным воротничком, как раз чтобы в разрезе красиво расположился шарфик. В общем, просто Одри Хепберн в «Римских каникулах», только волосы светлые, забранные в высокий пучок. Несмотря на то, что кокетничать и флиртовать я не умела, мне нравилось хорошо выглядеть и ловить на себе восхищённые взгляды — маленькое женское тщеславие. Возможно, саму себя я тоже позиционировала, как музейный экспонат, доступный к просмотру, но недоступный для приобретения.

Выбрав себе булочку с марципаном, я вышла на ступеньки пекарни и услышала:

— Элен!

Подняв голову, я чуть не выронила свой бумажный, источающий прекрасный запах пакет. Это был Набиль. Заметив мою растерянность — скорее невообразимое удивление — он улыбнулся и подошёл.

— Как и обещал, я приехал снова в Париж…

— Мне вы ничего не обещали, — поспешила поправить его я. Очередная встреча дала мне разглядеть его ещё подробнее, чем в прошлые разы. Он выглядел привлекательно, чего уж лукавить. Держал солнечные очки в руке, видимо считая, что прятать глаза при разговоре — дурной тон. У него были длинные и тёмные ресницы, на зависть всем девушкам.

— Да, но я сказал, что сделаю это…

— А я предложила позвонить мне через два года.

— Я предпочёл сразу встретиться.

— Потому что это должно произвести больше впечатления, чем телефонный разговор?

— Почему вы так категорично настроены против того, чтобы поужинать со мной?

Заявить свои истинные причины, объяснить ему, что да как я считаю, это фактически напрямую сказать «я девственница, и берегу свой цветок для принца». Не хотелось, чтобы он узнал обо мне хоть какую-то интимную подробность, бабники слишком хорошо умеют этим пользоваться и манипулировать. Кроме того, при учёте некоторых нюансов, он мог бы принять меня за националистку, а я, даже если была ею немного, не хотела светить этим смертным грехом лицемерно-толерантного общества, где таких же скрывающих своё настоящее мнение — большинство.

— Давайте сделаем так. Сначала вы, Набиль, ответите мне, почему хотите со мной поужинать?

— Вы мне понравились, — не стал жеманничать он. Плюс в карму за честность.

— И?

— И? — не понял он. — Это… сомнительный повод?

— Нет, это означает, что мы поужинаем — и всё? Вы заплатите и уедете, не тревожа меня больше?

Он как будто бы замешкался, не зная и пытаясь угадать, а какого развития я хочу? Чтобы он уехал или продолжал ухаживать? Я намеренно произнесла всё нейтральной интонацией, чтобы поломал голову. И мсье Сафриви выбрал сказать то, что думает он сам:

— Я бы, конечно, хотел продолжить наше общение.

— То есть, ваше приглашение не бескорыстно? Вы рассчитываете что-то получить в итоге?

Набиль хмыкнул, качнув головой, и потёр шею от неловкости:

— Никак не привыкну к европейской прямолинейности. У нас так диалоги не ведут…

— А как у вас ведут?

— Вы были когда-нибудь на восточном базаре?

— Нет.

— Вы бы поняли. Там торгуются целый час, не упоминая товар и цену, а хваля друг друга, отпуская комплименты. И всё же оба понимают, о чём речь. У нас не говорят всё вот так, в лицо.

— Символично, что вы привели в пример базар. Мы торгуемся? Вы пытаетесь что-то купить?

— Элен, вы каждое моё слово понимаете превратно…

— Набиль, я не вижу смысла терять время на наше знакомство. Вы не живёте во Франции, а я — живу, мы разного вероисповедания, разной культуры, отношений у нас не сложится, а на свидания раз в какой-то период времени, в роли любовницы, я ни в коем случае не согласна, — пока я излагала, у него чуть дёрнулась скула, но он быстро переборол себя и стал слушать меня серьёзно, убрав улыбку. Как будто принимал и усваивал новые правила игры. — Теперь вам ясны мои мотивы?

— Вы не хотите дать даже шанса? И кто сказал, что при данных условиях отношения невозможны?

Потому что ты думаешь просто про отношения, Набиль, а я подразумеваю венчание и семейную жизнь. И почему я не озвучила именно это? Почему не решилась? Потому что на самом деле боюсь спугнуть его окончательно, польщённая таким ухажёром? Потому что, как и всякая девушка, хочу нравиться и влюблять в себя? Главное не заиграться и не влюбиться самой. Я бы не хотела завязнуть в таких ослепляющих и отупляющих чувствах, которые толкнули бы меня на смену религии и принятие образа жизни, вовсе мне не свойственного.

— Вы не разбираетесь в искусстве, мы не найдём общего языка, — засмеявшись, смягчила я нотами шутки честное замечание.

— Если бы я в нём разбирался, у меня бы не оказалось повода обратиться за помощью, и мы бы не познакомились. Мне кажется, что людям, владеющим одинаковой информацией, было бы друг с другом довольно скучно. Не считаете?

— Но если мне неинтересна, допустим, физика или химия, я бы не хотела, чтобы мне о них рассказывали на свиданиях.

— Я не очень-то смыслю в том и другом, будьте спокойны, если пойдёте со мной на ужин — никаких формул и задач!

— А о чём же мы с вами будем говорить?

— С удовольствием послушаю вас, Элен, и узнаю что-то о Лувре, например.

— Сведение о Лувре номер один: я там работаю и уже опаздываю на работу.

— Дайте согласие на встречу, и я вас мигом отпущу.

Мы встретились взглядами. Мужская настойчивость вызывала закономерное противоборство, хотелось упираться и отказываться; с другой стороны, ведь нам, девушкам, это и нужно — настойчивость, ею мы проверяем серьёзность намерений. Прими он скромно и покорно моё нежелание за чистую монету, принимай так отказы все мужчины, я точно никогда не заведу отношений. Я слишком сомневающаяся, а надо ли мне сейчас это? А тот ли это человек? А что мы с ним будем делать? А как пойдёт диалог? Стоит ли это моего времени или я пожалею, что гуляла с проходящим кавалером вместо того, чтобы дочитать «В Лувре» Жоржа Салля?

— Хорошо, давайте поужинаем, но это не будет ничего значить, в первую очередь то, что

— Во сколько вы заканчиваете? Я заеду.

— В шесть, но я думала сначала переодеться…

— Зачем? Вы великолепно выглядите, Элен.

— Разве в рестораны высокого уровня не нужно вечернее платье?

— О, прошу вас! Кого сейчас волнует дресс-код? Может, в спортивной обуви и не пустят, но в остальном — не стоит себя утруждать.

— Что ж, в таком случае — до вечера!

— До вечера, — и пока я проходила мимо, удаляясь в сторону Лувра, он поворачивал за мной лицо. Сунув одну руку в карман, другой он вертел за дужку солнечные очки. Когда я отошла на значительное расстояние, то не удержалась и обернулась. Набиль улыбнулся с выражением охотника, приметившего лань, или мне только казалось, что все восточные мужчины выглядят хищно и похотливо? Может, это моё такое восприятие, исходящее из стереотипов? Надев солнечные очки, он махнул и пошёл к своей машине. Я отвернулась и пошла работать.

Глава IV

Работалось туго, потому что нельзя было не думать о грядущем вечере. Рассуждая о предстоящем свидании, я сама себя невольно заставила нервничать, беспокоясь из-за всего подряд: а действительно ли я нормально одета, а не даю ли я согласием повода думать, что легкомысленна, а прилично ли вообще соглашаться ехать куда-то с человеком, которого почти не знаю? Поскольку у меня остался номер после его звонка, я раз десять тянулась к мобильному, чтобы позвонить и отменить всё, но успокаивала себя и призывала не паниковать. Просто я никогда в жизни ещё не была на свидании… Нет, в Томске была как-то раз, однокурсник пригласил в кино, и я без задней мысли согласилась, думала, что это дружеский поход. Когда же оказалось, что идём мы вдвоём, без друзей, я ощутила дикую неловкость, жалась к противоположной от него стороне сидения в кинозале, делала очень увлечённый фильмом вид, чтобы поменьше говорить, а после сеанса отказалась, чтоб он меня провожал, позвонила двоюродному брату и попросила отвезти домой. В Париже я уже всегда понимала, куда меня зовут, поэтому отказывалась. В основном приглашали коллеги, кто-то, с кем связана по работе — других знакомств мне взять было неоткуда, — но я предусмотрительно избегала романов в кругу, в котором всё равно потом пересекаться до конца жизни. Если роман закончится ничем или взаимными претензиями, зачем портить отношения? Да и настойчивостью французы не отличались. Во-первых, их «выдрессировали» феминистки, указав отведённое им место, во-вторых, они были какими-то слишком рациональными и прагматичными для больших поступков и красивых ухаживаний, так что это граничило с жадностью, и совсем не располагало мою «широкую русскую душу».

И вот, впервые я сознательно иду на свидание. Несмотря на то, что сама же себе сказала «из этого ничего не выйдет», несмотря на то что понимаю — браком это не закончится. Почему же я иду? На что надеюсь? Покорить Набиля настолько, что он примет православие? Или переедет сюда? Впрочем, у него же какие-то дела в Париже и без этого есть, значит, он мог бы какую-то часть времени проводить во Франции… Боже, неужели я всё-таки начинаю строить серьёзные планы? Но почему я не должна? Если таково моё требование, согласованное с моим воспитанием, что любовь — это про брак, один и на всю жизнь, а не про кратковременные случки с каждым встречным. Почему же тогда я должна смириться с чужим взглядом на эти вещи и сказать: «Ах, Лена, вы должны просто общаться, не рассчитывай на многое и оставь свои устаревшие целомудренные законы поведения!». Нет, я останусь при своём, и если его не устроит то, чего я хочу — он может больше не приезжать.

Даже если бы захотела, я бы не смогла его не заметить. Когда вышла из Лувра, то увидела Набиля, стоявшего у всё той же чёрной машины, но — на этот раз — с букетом алых роз в руках. Понимая, что придётся взять их в свои, я почувствовала себя одной из тех фальшивых инстадив с бровями шириной в палец и губами-сардельками, которые хвалятся подобными букетами от своих «папиков», выдаваемых за женихов и любовь всей жизни. А букет и впрямь был огромным.

— Mon dieu![1] — подошла я к нему. — Сколько их тут? Сотня?

— Всего лишь пятьдесят одна.

— Не стоило.

— Пустяк.

— Кому как… — интонация у меня вышла такая, что это не он уязвил меня относительной бедностью, а я поддела его понтёрством и показушничеством. Набиль открыл заднюю дверцу и положил туда цветы, поняв, что я не оценила до писка этот амурный жест:

— Если тебе не нравятся…

Когда это мы перешли на «ты»? Но я не стала делать замечания.

— Нет, я люблю цветы. Не люблю только, когда они становятся средством достижения цели.

— Твой острый ум и деловой подход так… не сходятся с твоей юностью! — просиял он, подобрав устроившие его слова. Как будто бы он подразумевал что-то другое.

— А, так я ввела тебя в заблуждение? Выглядела наивнее, чем есть? Всё ещё можно отменить… — развернулась я и сделала вид, что ухожу.

— Нет, Элен! — он поймал меня за запястье, но отпустил, как только я остановилась. Засмеялся. — Напротив, я приятно удивлён, что ты столь… рассудительна?

— Я, кстати, не так уж юна. Мне двадцать семь.

— Шутишь? Я думал, что тебе лет двадцать, ещё удивился, что Сотбис принял у себя студентку…

— Льстишь?

— Нет, правда, ты не выглядишь на свой возраст. Совсем.

— Значит, ты рассчитывал на двадцатилетнюю? — прищурилась я, опять вызвав у него улыбку. От неё по мне бежали мурашки. Было что-то в этой уверенной мужественности от жеребца, застоявшегося в стойле, когда лучше не выпускать его оттуда, если не умеешь укрощать.

— Мне всё равно, что написано в твоём паспорте. Я об этом не думал, просто поделился впечатлением.

— А сколько тебе лет?

— Тридцать пять, — он кивнул на машину, — может, продолжим беседу за ужином? Что тут стоять.

Окинув взглядом округу, убеждалась, что никто знакомый не видит совершаемого, точно это было преступлением или как минимум неблаговидным проступком, я кивнула:

— Кажется, мы достаточно взрослые для этого, как только что выяснилось.

— Тогда — прошу, — обошёл он авто и открыл мне дверцу. Я, придерживая юбку, чтобы она не помялась, опустилась в салон.

— Куда поедем?

— Я хотел

Я поняла, почему он назвал это банальностью, ведь ресторан располагался в Эйфелевой башне, а романтический ужин и башня Эйфеля — это самый избитый шаблон в мире.

— Фи, какая пошлость, — поморщила я нос в шутку. Набиль поддержал веселье:

— Вот и я об этом. Прости за предсказуемость.

— Это не самое плохое качество.

Мне понравилось, что с ним было легко иронизировать и не возникло никакой напряжённости. Удивительно, но пока что я действительно не замечала каких-либо культурных расхождений. Глобализация дала более глубокие корни, чем думалось. Может, я была неправа в своих предубеждениях? Его смуглая рука с увесистыми наручными часами на запястье легла на коробку передач. От неё исходила сила, привычная к властвованию и управлению. Почему-то это действовало возбуждающе — в таких руках хотелось бы оказаться. Но при условии, что это не на одну ночь, а на всю жизнь. Нет смысла испытывать что-то прекрасное, чтобы вспоминать потом об этом до смерти. Оно либо должно быть постоянно, либо нечего и начинать.

У окна свободных столиков не было, но я не расстроилась — я поднималась на башню и любовалась видами с неё не раз. Набиль не был поклонником французской кухни, поэтому заказал себе что-то наименее на неё похожее, в чём не было свинины. Это снова напомнило о расхождении между нами.

— Так… давно ты работаешь в Лувре? — чтобы как-то завязать беседу, спросил Набиль.

— Больше двух лет. А ты кем работаешь?

Отведя глаза к вилке, которую завертел в пальцах, он с иронией улыбнулся:

— Самозанятым.

— А серьёзно?

— У нас семейный бизнес. Производство строительных товаров.

— Судя по купленной картине — доходы неплохие.

— Жаловаться не на что. А ты… только изучаешь картины или рисуешь тоже?

— Рисовала. У меня даже были выставки…

— О-о! Надо же! А можно посмотреть на твои полотна?

— Не ври, что тебе это интересно, — отмахнулась я, — не стоит из вежливости делать вид.

— Нет, я…

— Не ври, — повторила я строже. Мне не нравилось, когда имитировали энтузиазм, и не нравилось, когда имитировали увлечённость. Особенно тем, что мне-то по-настоящему дорого.

— Ты категоричная.

— Мне часто это говорят. Как и то, что я слишком прямолинейная.

— Это и я успел заметить, — посмотрев мне в глаза, Набиль превратил характеристику в что-то среднее между комплиментом и насмешкой. Блеск его карих, почти чёрных глаз всё превращал в лёгкую двусмысленность. — Мне нравятся открытые люди, без второго дна.

— Мне тоже.

Отвлёкшись на еду, он спровоцировал паузу. Я не умела вести разговоров на свиданиях, потому что не было возможностей потренироваться. И я не умела вести себя с мужчинами, которые мне нравятся, потому что до Набиля это буквально были певцы и актёры на экране телевизора, а с ними не поболтаешь как-то. С каждой минутой я всё отчётливее понимала, что хочу нравиться тоже, то есть, я вроде бы как уже понравилась, но что сделать, чтобы не разочаровать, не отпугнуть? Нет, это должно быть его головной болью! И всё же… как дать понять, что я не против его ухаживаний, если всё… имеет серьёзные намерения?

— Ты родилась в Париже? — запив водой малюсенький кусок рыбы (порции здесь вообще были немного гномские), спросил он у меня. Я хотела посмеяться: «Как ты мог подумать такое?». Но вовремя поняла, что он представления не имеет о моей национальности! Он принимает меня за настоящую француженку! И здесь моя прямолинейность мигом дала сбой. Я решила, что не буду говорить о себе всей правды сразу и подержу интригу. Не буду лгать, но чуток недоговорю.

— Нет, я переехала сюда, поступив в университет.

— Значит, живёшь одна? Не с родителями?

— Это к чему уточнение? Могу ли я позвать к себе? — опять в лобовое столкновение полетели мои мысли изнутри наружу. — Нет, не могу.

— Я вовсе не об этом! — засмеялся Набиль. — К тому же, если бы я собирался заманить себя так сразу в постель — я бы пригласил тебя в гостиницу.

— Порядочные девушки по гостиницам не ходят, — доедая земляничное мороженое (плевок на три ложки посредине большой тарелки, как это принято в солидных ресторанах), констатировала я.

— К себе не зовут, сами не ходят. Что же они делают?

— А ты всё-таки замыслил постель?

Поймав мой взгляд, он потянул несколько секунд с ответом, пока мои щёки не вспыхнули под огнём его глаз. И тогда сказал:

— Мог бы я называться мужчиной, если бы не думал об этом, глядя на тебя?

— Запретить думать никому ничего не могу, — смутившись, присосалась я к чашке с кофе. Должно быть, мне не хватало элегантности и утончённости истиной француженки, но отсутствие оттопыренного мизинчика вряд ли так сразу выдаст, что девица из условного Мухосранска, а не Прованса.

— Это верно. Мечты и желания непослушны, они всё равно возвращаются в голову, как их оттуда не гони!

— У тебя есть мечта?

— Она сбылась — я ужинаю с тобой.

Красиво говорит, как и все восточные красавцы. Но мне не восемнадцать лет, чтобы принимать всё за чистую монету.

— А что-то более глобальное? Долгосрочное?

— Даже не знаю… я обычно называю это поставленными задачами и целями, а не мечтами.

— Значит, ты не романтик.

— А ты о чём мечтаешь?

— Разбираться в живописи так же хорошо, как Беренсон, хотя он критиковал современное ему искусство… — Брови Набиля удивлённо приподнялись, и я притормозила. — Что?

— Я думал, что девушки мечтают о кольце, прекрасном принце и дворце.

— А я уж подумала, что ты не знаешь, кто такой Беренсон.

— И это тоже, — засмеялся Набиль.

— Это искусствовед прошлого века. Он разработал методику, по которой можно было распознавать принадлежность полотен тому или иному мастеру. Я бы хотела угадывать авторство картин с первого взгляда — потрясающая сверхспособность! — видя, что Набиль продолжает пребывать в некотором онемении, я придержала коней. Стоит заговорить об искусстве, и всё — меня несёт галопом. — Ну, принц тоже неплохо, но на всех не напасёшься. Вымирающий вид.

— Я знаю одного, но он уже женат.

— Серьёзно? Настоящий принц?!

— Да, наследный принц Марокко, Мулай, — помешкав, будто

У меня чуть чашка из рук не выпала. Я помогала подбирать картину в подарок принцу! Настоящему!

— Вау… — только и смогла издать я краткий звук.

— Ты удивительная, Элен, как и твои мечты.

— Разве?

— Обычно хотят достичь профессиональных высот, чтобы много зарабатывать, и конечной мечтой всё равно является прибыль или приобретение чего-то материального. А ты… хочешь сверхспособность!

— А ты в детстве не мечтал о ковре-самолёте? Или уметь становиться невидимым?

— В детстве — возможно…

— А у меня оно, видимо, затянулось, — улыбка моя была озорной, и в то же время пристыженной, — я младшая в семье, это отразилось на поведении, мне кажется.

— У тебя есть брат или сестра?

— Два брата, две сестры.

— Ого! Богатая у вас мама.

— А у тебя?

— Нас трое. Я — старший.

— Тоже неплохо.

Если бы мы поженились, вышло бы такое огромное объединённое семейство! Господи, Лена, о чём ты уже думаешь? Ты серьёзно собралась замуж? Тебя туда не звали, тебя, скорее всего, хотят развести на секс или держать любовницей. Да, но, если уж мы заговорили о мечтах — мечтать не вредно. Почему я не могу позволить себе в воображении выйти замуж за Набиля (принявшего православие, разумеется) и наслаждаться там нашим семейным счастьем?

Примечание:

[1] «Мой бог!» (дословно) аналогично русскому «Господи!»

Глава V

Закончив ужин, мы решили пройтись по Марсовому полю. Набиль предложил, и я не смогла отказаться. Вечер выходил чудесным, и не хотелось его быстро заканчивать. Когда ещё гулять, если не тёплыми летними вечерами? Мы шли вдоль подстриженных самшитов, выстроившихся ровной аллеей, и не касались друг друга. Его руки были в карманах, мои — на сумочке.

— Могу я поинтересоваться твоими планами на выходные? — спросил он.

— Ну-у… обычно я стараюсь сходить в театр или на какую-нибудь выставку.

— Не против, если я составлю тебе компанию?

— Нет, не против, — пожалуй, слишком быстро согласилась я.

— Тогда выберешь, куда мы пойдём — и сообщишь мне, я возьму билеты.

— А сам ты не хочешь выбрать?

— Я ничего не понимаю ни в театрах, ни в музеях. Доверюсь эксперту.

Он остановился на углу аллеи. Вытащил ладонь и, протянув её, взял мою руку. Я вздрогнула, посмотрев на это, но тотчас застыла в нерешительности: отобрать руку или оставить? Почему мне так тревожно? Что это за чувство? Так горячо стало! Неужели мне это нравится? Нравится — да, но вся моя моральная сущность восстала и кричит, что происходит нечто нехорошее. Касание рук — нехорошее? Как же я старомодна! Набиль, пользуясь моим замешательством, подтянул меня к себе, попытавшись положить вторую ладонь на талию. Здесь уже я не выдержала и воспротивилась. Выставила руку, сохранив между нами расстояние.

— Не нужно.

— Почему?

— Здесь столько людей ходит…

Набиль поозирался по сторонам. Да, гуляющие парижане и туристы, куда без них?

— Если бы я попытался с тобой уединиться, ты бы подумала, что я тащу тебя в постель. Прилюдно тебя тоже всё смущает. Как же быть?

— Не торопить события? — растерянно предположила я.

— Разве я тороплю?

— Мне кажется — да. Это ведь первое наше свидание…

Не настаивая, он улыбнулся и сбавил обороты. Оставляя, всё же, одну мою ладонь в своей.

— Что ж, поскольку я хочу получить второе, постараюсь вести себя хорошо.

— Уже поздно, отвезёшь меня домой?

— Конечно, — с улыбкой указал он в ту сторону, где мы припарковались. Пойдя туда, мы так и держались за руки, и это переставало казаться мне странным или неприемлемым.

В дороге я подумала — не зря ли покажу, где живу? Не станет ли он заявляться без приглашения? Плохо зная Набиля, я всё же предполагала, что он довольно вежлив и выдержан, чтобы ломиться в дверь или устраивать сюрпризы. Хотя, перед работой же он меня поймал? Всё же, может, я рискую? Но разве это было бы неприятно, если бы, выйдя из дома, я встретила там его снова с цветами? Такие неожиданности радуют, а не огорчают.

Машина остановилась возле моего подъезда.

— Спасибо за доставку! — поблагодарила я.

— Не за что. Не забудь спланировать нам на выходные программу.

— Обязательно, — вдохновлённая, что впереди новая встреча, я взялась за ручку дверцы.

— Элен…

— Да? — повернулась я. И в этот момент Набиль, взяв меня за плечо, привлёк к себе и, перехватив другой рукой мой затылок, поцеловал прямо в губы. Остолбеневшая от неожиданности, я попыталась сказать что-то против, но тем только помогла ему углубить поцелуй, проникнув языком к моему. Запаниковав окончательно, я вырвалась и подалась назад. — Набиль!..

Прикрыв пальцами губы, я, задыхаясь от возмущения, но не способная выплеснуть гнев из себя на виновника, до того была шокирована, безмолвно глядела на него, облизавшегося и тоже чуть сдвинувшегося назад. Мой первый поцелуй! Первый! Я никогда прежде не делала этого! Нельзя начинать сразу вот так… с языком!

— Ты… ты поцеловал меня! — выговорила я.

— Да, — бесстыже признал он. Соблазнительно улыбнулся. — А что такого?

— Я не давала согласия.

— Это всего лишь поцелуй, Элен.

— Ах, всего лишь поцелуй? Если для тебя это ерунда, то для меня — нет!

Он прищурился:

— Тебе точно двадцать семь?

— Причём здесь это?

— Я понимаю, если бы тебе было шестнадцать или восемнадцать, и я бы сорвал твой первый поцелуй, но так реагировать сейчас…

Я залилась алой краской до ушей. Меня бросило в жар. Страшась, как бы он не понял, что всё так и есть, я отвела глаза, но этим лишь всё испортила. Набиль, запнувшись, неуверенно хохотнул, предположив как будто в шутку:

— Ты же… целовалась прежде?

Мне было не до смеха. Я не хотела врать, но и правду произнести была не в силах. Поэтому опять схватилась за ручку дверцы:

— Созвонимся! Спасибо за хороший вечер…

— Элен! — он опять поймал меня за плечо, но на этот раз не для поцелуя, а чтобы развернуть на себя и поймать взгляд. Ему пришлось постараться, наклоняя голову и заставляя меня приподнять лицо. — Элен… ты… в самом

— А если так, то что? Ты мне уже не вернёшь то, что забрал! — зло воззрилась я ему в глаза. Набиль замер, пытаясь осознать, что я не вру. Девица под тридцадку, в центре современной жизни, в Европе, в Париже, заливает ему, что никогда не имела ничего общего с мужчиной! В это трудно поверить, учитывая, что я не выгляжу как Горбун, спрыгнувший с Нотр-Дама. — Что ты молчишь?

— Пытаюсь понять, что не так с вашими мужчинами! Такую шикарную девушку до сих пор никто не пытался поцеловать?

— Может, девушка никому прежде этого не позволяла? У нас тут не всё, знаешь ли, зависит от мужчин.

— Я понимаю, и всё же, — ошарашенный, продолжая разглядывать меня будто заново, он откинулся на сиденье и погладил руль. — Ты с каждым новым фактом всё более невероятная, Элен. Теперь я… да, теперь лучше понимаю, почему ты отказывалась и стеснялась…

— Давай не будем это обсуждать?

— Почему? Сохранить себя в таком безумном мире — это прекрасно.

— Я знаю! Я и не говорю, что стыжусь этого, но мне неловко обсуждать это с тем, кого я… толком не знаю.

— Я не против, чтобы ты узнала меня получше.

— Для этого нужно время.

Набиль слегка нахмурился:

— Я в Париже пробуду не очень долго в этот раз, но буду стараться провести с тобой побольше времени.

— Если у тебя какие-то дела, то не стоит ими пренебрегать ради…

— А ты бы потом согласилась приехать ко мне в Марокко?

— Что? — час от часу не легче. Я просила не торопить события, но они полетели как на ракете. — В Марокко?

— Да. Я приглашаю тебя.

— У меня работа.

— А отпуск?

— Осенью должна быть неделя, максимум две… И вообще, Набиль, конечно же я никуда не поеду с человеком, которого вижу второй раз в жизни!

— Прости, я всегда забываю, что с точки зрения девушек это всё выглядит иначе, — засмеялся он, — хорошо, не будем пока об этом. Сосредоточимся на выходных.

— Да.

— Можно тебя теперь снова поцеловать? — подался он вперёд, завораживая меня своими тёмными глазами под густыми ресницами. Стараясь дышать незаметнее, я сглотнула.

— Я… я не знаю, стоит ли…

Его губы уже приблизились к моим впритык, и прошептали:

— Вот видишь, поэтому я не спрашивал разрешения, девушки в таких делах вечно ничего не знают.

И он всё-таки поцеловал меня снова. Но на этот раз я не была застигнута врасплох так же, как первый раз. Я закрыла глаза и постаралась расслабиться, наслаждаясь этим моментом. Мне действительно хотелось, чтобы Набиль поцеловал меня, ещё там, в ресторане. Мне нравилось ощущение его губ на своих, и тяжесть его ладони на моей спине, и элемент излучаемой им опасности — мужской опасности, посягающей на женские независимость, тело и душу. Мне и самой хотелось коснуться его, обнять, но я не решилась. Понять бы прежде, встречаемся мы теперь, состоим ли в отношениях? Я не хочу себе позволять лишнего с тем, с кем не собираюсь связать свою жизнь. Но он готов пригласить меня в Марокко! Это многое значит. Уж не с родителями ли знакомить собрался, узнав, что я девственница? Боже мой, он друг принца! Вот это семья там, должно быть!

Выходных было два, поэтому в один мы пошли в театр, а в другой — на выставку. Набиль с увлечением слушал меня, когда я объясняла, почему выбрала этот спектакль или что особенного в картинах, на которые мы пришли смотреть. Я боялась, что ему будет скучно, но он не выглядел жалеющим, что согласился, напротив. Ему нравилось, что я могу подробно рассказывать об искусстве, он задавал вопросы, внимательно выслушивал ответы. Но каждое свидание, конечно же, заканчивалось поцелуями и продолжительными беседами в машине или у подъезда, так что я сама, пожалуй, больше скучала в театре и на выставке, ожидая момента, когда же мы вновь окажемся вдвоём, и Набиль возьмёт меня за руку, и я закрою глаза и почувствую на своих губах его губы.

Я влюбилась. Не на шутку. До головокружения. И с каждым днём понимала, что чувства мои разгораются всё ярче, я нетерпеливо поглядываю на часы на работе, хотя прежде с удовольствием погружалась в процесс и не думала ни о чём другом. Теперь я не могла думать ни о чём, кроме Набиля и драгоценных минут, проводимых в его обществе. Упоительные, сладкие, дурманящие минуты. Пока ещё он был здесь, во Франции, он забирал меня из Лувра или колледжа, где я преподавала, и мы ехали ужинать вместе.

— Не представляю, что придётся уехать, — сказал он, когда мы добрались до десерта. Моё настроение сразу упало:

— В какой день ты уезжаешь?

— В пятницу.

Что я должна была сказать? Просить остаться? Я прекрасно понимала, что он деловой человек, и не может плюнуть на всё, лишь бы проводить время со мной.

— А… когда опять сможешь приехать?

— Точно не знаю. Постараюсь недели через две вырваться на выходные.

Я хотела сказать: «Отношения на расстоянии — непростая штука» — но почему-то промолчала. Набиль не делал мне предложения встречаться, не обсуждал, кто мы теперь друг другу, и я решила, что первой упомянуть об отношениях — самонадеянно. С другой стороны, если я хочу ясности, почему должна молчать? Ох, Лена, ты становишься сама на себя не похожа из-за родившихся чувств! Прежде ты не боялась говорить всё в лицо.

— Набиль, а…

— Да?

— Ты когда-нибудь… раньше… встречался вот так?

— Вот так? — недопонял он, приподняв брови.

— На расстоянии.

— Нет, никогда, — его улыбка сбивала меня с толку, хотелось просто любоваться ею, пока есть время, а не выяснять, что к чему, — мне никогда прежде не нравилась так сильно девушка, чтобы я готов был летать на свидания в другую страну.

Тепло и жар от его признания растеклись по душе. Какой девушке не будет приятно, что ради неё решаются на неудобства, подвиги, трудности?

— Ты не предлагал мне встречаться, — всё-таки сказала я. Набравшись смелости, глядя ему в глаза.

— А… нужно? — удивился Набиль.

— Я без озвученного факта отношений чувствую себя свободной. Мы почти неделю каждый день видимся, и всё же… я не понимаю, что между нами? Ты ухаживаешь за

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя свободной, — посерьёзнев, словно чуть задетый, произнёс Набиль, — свободной от меня. Ты занята мной, Элен.

Опять горячее волнение прошлось по телу. Как властно он это сказал! Я занята им. Стало быть, у него далеко идущие намерения.

— Значит, мы встречаемся?

— Конечно, — вернул на губы улыбку Набиль, — что же ещё мы делаем?

Поднявшись в квартиру после свидания, я услышала в сумочке звонок телефона. Достала. На экране отобразилось «Набиль». Едва простились, а он уже соскучился? Сердце ёкнуло от нежности.

— Да? — улыбка сама собой расползлась на лице.

— Ещё не легла?

— Нет, а ты?

— Собираюсь… И думаю о тебе. Может, мне стоило подняться?

Он осторожно спросил у меня это ещё в машине, но я отказалась. К чему подпускать его так близко, чтобы соблазны застилали разум? Возможно, я бы и сама растерялась, как дать отпор, если бы пустила к себе.

— Нет, пока ещё не время.

— Тогда, может, в пятницу мы поднимемся ко мне?

Я напряглась, понимая, что он хочет от отношений того, чего хотят все мужчины. И я понимала это изначально, и всё же знала, что не в моих принципах делать уступки.

— Я же говорила, что порядочные девушки не ходят по гостиницам, — постаралась я свести всё на юмор.

— Я могу снять апартаменты. Квартиру. Коттедж. Хочешь?

— Не надо ничего снимать! А то такое ощущение, что ты меня снять хочешь.

— Не говори так, как ты могла подумать?

— А что ещё может подумать девушка, когда её разводят на секс?

— Я? Я тебя вовсе не развожу, Элен, просто думал, что ты, как и я, тоже захочешь побыть со мной.

— Я хочу, но мы ещё слишком мало знакомы, Набиль. Даже если выяснили, что теперь встречаемся. Я не знаю тебя достаточно.

— Ты и не узнаешь меня лучше, если будешь держать на расстоянии.

— Ну, кажется, после пятницы оно само собою образуется между нами.

— Люди, желающие быть вместе, преодолевают расстояние с лёгкостью.

— От меня, к сожалению, ничего не зависит.

— Тогда я приложу усилия за двоих, — пылко пообещал Набиль. Я на ватных ногах опустилась на кровать. С удовольствием бы оказалась обнятой им и поцелованной, но… как сказать ему, что для меня это всё возможно только после свадьбы?

— До встречи завтра! — попрощалась я, чтобы наши речи не завели слишком далеко.

— Жду её с нетерпением! Доброй ночи, моя прекрасная девушка!

— Добрых снов!

Откинувшись на подушку, я положила руку с телефоном на грудь. Это всё было так сказочно! Жила и даже не думала о том, что встречу невероятного мужчину: красивого, умного, обходительного, внимательного, богатого. Не верилось до конца, что так бывает. Как в счастливом любовном романе: заморский принц приплывает и одаривает всеми благами, спасая от рутины, бедности и обыденности. И если сначала я упиралась, думая, что не по мне такая история, что ничем она не кончится и я останусь у разбитого корыта, то позволив, всё-таки, этому начаться, впустив надежду в своё сердце, я всё больше погружалась и верила в положительный исход. Терять такой подарок судьбы совсем не хотелось. Если у меня ничего не сложится с Набилем, я точно останусь старой девой! После таких красивых ухаживаний, как нужно будет ухаживать за мной снова, чтобы я откликнулась и влюбилась?

Глава VI

Самолёт у Набиля вылетал поздно вечером, но я всё равно ушла с работы пораньше, чтобы удалось побыть подольше вместе. Сев к нему в машину, я приняла долгий и глубокий поцелуй, превращавший моё нутро в сплошное трепещущее бабочками пространство.

— Ты восхитительно выглядишь, — сказал он, — впрочем, как и всегда.

— Спасибо.

— Ты голодна?

— Нет, не успела ещё проголодаться.

Тронувшись с места, Набиль включил негромко музыку. У него всегда играло что-то восточное, марокканское — арабское, по сути. И я привыкала к этому звучанию, находя его не таким уж чужеродным и непонятным, какими казалась мне иммигрантская культура до недавних пор. Сразу представлялись бескрайние пустыни с каменно-песочными дворцами-крепостями посередине, во внутренних двориках которых оазисы, похожие на рай.

— Куда поедем?

— Заедем ко мне, я ещё не все вещи собрал.

Напрягшись, я попыталась промолчать, но не выдержала:

— Набиль?

— Да?

— Ты же знаешь, я против посещений гостиничных номеров…

— Но не останешься же ты в машине? — он посмотрел на меня, притормозив на светофоре. — Я улетаю чуть больше, чем через три часа, и ты останешься здесь, а не пойдёшь со мной?

В другой раз я наверняка бы отказалась, но на этот раз довод был весомым.

— Ну… хорошо. Но ты же не будешь ко мне приставать?

— Элен, если ты не захочешь — ничего не будет, — он мягко улыбнулся, снова нажимая на педаль акселератора, — я похож на насильника?

— Находиться наедине с мужчиной всегда немного опасно, разве нет?

— Если мужчина не излучает опасность — он не мужчина.

— А я думала, что для своей дамы он должен создавать ощущение безопасности. Или это только после свадьбы? — стала я подготавливать почву для обсуждения того, что мне было важно. Набиль пожал плечами:

— Мужчины — охотники, даже если дома он ведёт себя тихо и спокойно, все знают, что, выйдя за порог, он вновь будет другим.

Была доля истины в его рассуждениях. Я и сама уже подмечала, что будоражит и возбуждает ощущение силы рядом, крепость рук, властность тона, которому трудно противоречить, да и не очень хочется. Хотя Набиль со мной разговаривал всегда нежно и ласково, я слышала, как резок он бывал по телефону, когда его отрывали дела. В нём включался хозяин жизни, господин и повелитель, умеющий решать все проблемы и во всём побеждать. И как же это притягательно выглядело со стороны! Мне так страстно захотелось стать его женой, что я накануне перечитала в интернете, возможно ли венчание между православной и мусульманином? Венчание в церкви оказалось невозможным, христианство не допускало брака с иноверцем, но, вот уж сюрприз, исламский никах дозволялся с христианкой! Мужчина-мусульманин мог вступить в священный — по их вере — союз с женщиной Писания, то есть, исповедующей одну из авраамических религий: иудаизм, христианство или ислам.

И всё

Приехав, мы поднялись наверх. В номере, на кровати, лежал раскрытый чемодан, наполовину заполненный одеждой. Его путевой вид сковал мне грудь тоской. Расставание на неопределённое время! Минимум недели на две! Проводившая прежде вечера за работой и исследованиями, я вдруг подумала, что не хочу возвращаться к этому, хочу и дальше гулять с Набилем по Парижу, держась за руки и целуясь в укромных уголках без посторонних. Нет, это вовсе не обозначало, что я хочу уволиться и сесть ему на шею, чтобы быть женой олигарха, напротив, я бы хотела сохранить своё занятие, даже если создам семью. Но свободное время тянуло тратить уже на другое. Как же заразительна романтика! Как трудно перебороть возникающие желания, прорастающие глубокими корнями в душу.

— Не хочешь вина или шампанского? — предложил Набиль, положив ещё одну рубашку в чемодан.

— Ты же знаешь, я не пью.

— Ну, вдруг это только без повода? — улыбаясь, подошёл он ко мне.

— Нет, совсем. Меня так воспитали.

— У тебя очень хорошая семья.

— Да. И… я как раз хотела поговорить насчёт этого…

— Да? Я слушаю, — он отошёл в ванную, проверяя, ничего ли не забыл там. Как-то совсем не то перекрикиваться о том, что я хотела сказать, через стенку. Мне нужен был контакт глаз, присутствие. Поэтому я замолчала. Выйдя, Набиль оказался позади меня и, вдруг, его губы коснулись моей шеи. Волосы были забраны вверх, в строгий рабочий пучок, поэтому их не пришлось сдвигать, чтобы коснуться кожи.

Смущённая, я резко развернулась к нему и оказалась в его объятьях.

— Что ты хотела сказать?

— Это… насчёт… как раз… моей… и твоей…

— Да? — он снова наклонился, и на этот раз поцеловал меня в шею спереди. По спине пробежали мурашки, особенно когда губы стали подниматься выше, к подбородку, по скуле. Замерли возле моих губ.

— Я же… христианка.

Набиль чуть отстранился, поглядев в мои глаза.

— Я знаю. И что же?

— А ты… ты — мусульманин.

— Это я тоже знаю, — усмехнулся он. — Ты считаешь, Аллах осудит то, что мы вместе?

— Нет, я думаю, что Бог как раз сторонник любви и того, чтобы люди любили друг друга. Только… по-честному.

— По-честному? — недопонял он, сузив глаза. Чёрные брови приопустились, делая его взгляд хищным, но тем не менее ещё более красивым.

— Я имею в виду… законно. Перед Богом.

— Не совсем понимаю…

Наверное, у них, всё-таки, никах описывается как-то иначе.

— Я о том, что мы с тобой не сможем повенчаться, — выпалила я, набравшись решимости, — по-христиански это невозможно. Никак. Если один из нас не поменяет религию. Вот.

Набиль посмотрел на меня продолжительно, задумчиво, продолжая держать за плечи. Потом расслабился и улыбнулся:

— Элен, но ведь сейчас религиозные браки не обязательны.

— Для меня это важно.

— И что же ты хочешь?

— В том-то и дело… Я не знаю, что с этим можно сделать! Поэтому я изначально была против завязывать знакомство. Оно вело в никуда — так казалось, но теперь, когда мы вроде бы начали встречаться…

— Начали, и продолжаем… — притянув меня к себе, Набиль сбил все мои мысли поцелуем. Горячим, напористым, жадным. В нём чувствовалось желание и лёгкая спешка, не присутствовавшая до этих пор.

Его ладони перешли на мои лопатки, и мне было приятно до щемящего нытья в подреберье ощущать тесноту его объятий, быть прижатой к его груди. Меня влекло посмотреть на него хоть раз без рубашки, и в то же время пугала непозволительность обнажения до тех пор, пока мы не станем мужем и женой. Поцелуй пошёл обратным маршрутом от губ к шее, и я вынужденно уперлась ладонями в Набиля, останавливая его.

— Нет, пожалуйста.

— Я хочу тебя, Элен, — с жаром прошептал он, заставив дрожать мои поджилки.

— Но…

— Неужели ты не хочешь этого? — взяв меня за подбородок, он опять воззрился в мои глаза. Как удав, гипнотизирующий свою жертву — до того безвольной я себя ощутила.

— Набиль, я не могу.

— Почему? Разве я не нравлюсь тебе?

— Дело не в этом.

— А в чём?

— У нас в семье никто… никто не занимался этим… до свадьбы.

Его брови взметнулись вверх. Несмотря на то, что он знал — я девственница, и он сорвал мой первый поцелуй, Набиль почему-то не предполагал, что у меня именно такой принцип. Пальцы ослабли на подбородке и плавно опустились, погладив шею.

— Но ты же сказала, что христианский брак, который для тебя важен, между нами невозможен?

— Если ты не примешь христианство…

— Но я не собираюсь его принимать! — впервые за наше знакомство Набиль немного повысил на меня голос. Я опустила взгляд:

— Я понимаю…

— Тогда, ты хочешь сказать, что между нами ничему не быть? Ты хочешь расстаться?

— Нет! — испуганная, я подняла взгляд обратно. Нет, я не хочу потерять тебя, неужели ты не видишь, что я утопаю в наших отношениях всё сильнее? — Я пытаюсь придумать выход и… и я читала, что венчание, то есть, у вас — никах — он с христианкой возможен… это так?

Набиль хмуро посерьёзнел, шаря взором по углам номера, будто где-то спрятался ответ.

— Возможно. Я не интересовался.

— Ты мог бы разузнать наверняка?

— Аллах! — взъерошил он свои чёрные густые волосы, отойдя. — В каком веке ты живёшь, Элен? Разве сейчас кому-то нужен брак для того, чтобы быть вместе?

— Мне! Мне он нужен. Остальные меня не волнуют.

— Раньше это всё имело значение, были другие времена, но сейчас…

— Времена не меняются, это люди раскрепощаются и считают, что всё становится можно. Но я так не считаю. Я по-другому воспитана и мне не нужны свободные отношения.

Такая тишина повисла, что я будто бы слышала, как тикают наручные часы Набиля, как вертятся в них швейцарские шестерёнки, двигая точный и надёжный механизм.

— Элен, моя семья… она может не принять тебя, — вдруг сказал он. Это было сильно неприятно, до какой-то покалывающей боли под сердцем, но предсказуемо.

— Я понимаю.

— К тому же, мы так мало знаем

Это задело меня сильнее, чем предположение о том, что не понравлюсь его семье. Миллиардерам. Там-то ничего удивительного! Во мне заподозрят охотницу за деньгами. Но здесь…

— Если люди недостаточно знакомы для свадьбы, то они тем более недостаточно знакомы для постели, — отчеканила я, разворачиваясь в сторону двери. Господи, что я делаю? Ведь он же и без того зол и обижен, я потеряю его навсегда!

— Элен…

Я остановилась, ухватившись за этот шанс. Он не отпускает меня! Удерживает. Значит, не оставит всё вот так, а будет, вместе со мной, бороться за возможность быть вместе.

— Ты… домой?

А куда мне ещё деваться? В бар — напиться? Так я же не пью!

— Да.

— Тебя отвезти?

— Не надо, доберусь.

— Давай такси вызову?

— Я сама могу, — демонстрируя предельную гордость и независимость, раз уж оказалось, что держать меня никто не собирается, сказала я. Мы встретились взглядами, и я не вынесла долго смотреть на Набиля, осознавая, что это — всё, между нами пронеслись искры, роман, длинной в несколько дней, ярко вспыхнувший и потухший так же внезапно. Я никогда уже, наверное, не встречу такого мужчину, но разве могу я поступиться принципами ради того, кто не готов ничем поступиться ради меня? А разве не готов? Он ухаживал за мной, тратился, настойчиво добивался свиданий. Почему я жду каких-то невероятных жертв, если ничем не жертвую сама? Это несправедливо. О, нет, нет, Лена, заткни этого торгующегося беса внутри себя, который уже взвешивает величину уступок и накладывает на одну чашу весов тяжеловесные приобретения от продолжения отношений с Набилем, а на другую — невесомые, бестелесные и эфемерные принципы. Что они такое? Разве их можно увидеть, потрогать, понюхать? — Удачно долететь, — не желая быть ехидной, я всё же произнесла это не слишком доброжелательно.

— Спасибо, — кивнул Набиль.

Я вышла.

Мне стоило больших усилий не разрыдаться прямо в машине. Но когда я добралась до своей кровати, то, обрушившись на неё, заревела белугой, как несчастная старшеклассница, хотя даже в шестнадцать лет не лила слёз ни по одному мальчишке так, как заплакала по Набилю.

Глава VII

Тоска разъедала сердце, его жгло разочарование. Меня прежде никогда не обманывали, у нас в семье вообще не принято было врать. Я знала, конечно, что мир не состоит из пони и бабочек, но одно дело просто знать со стороны, и другое — столкнуться с этим лично, испытать на себе. Неужели Набиль с самого начала был неискренен? Неужели он врал, говоря, что ему нужен не только секс и он не пытается меня разводить на него? Не хотелось верить, что самое красивое и восхитительное, что бывает в жизни — это просто фальшивая декорация, за которой прячется неприглядная реальность.

Придя на работу, я накинула на шею бейдж, поправила строгий пучок. Дела — это единственное, что отвлекало меня от расставания и горечи. Любовь к искусству, ведшая меня предыдущие десять с лишним лет жизни, не подводила, в отличие от такой переменчивой, неопределённой, непредсказуемой человеческой любви.

В дверь заглянула сотрудница из отдела по связям. При виде неё я теперь всегда вспоминала, как меня позвали в Сотбис, и тайно надеялась, что через неё опять объявится Набиль. Воспринявшая его, как идеального мужчину своей мечты, я ожидала от него и в остальном таких поступков, которых мне хотелось бы в идеале: приятных сюрпризов, осознания своей неправоты, красивых извинений и заверений в любви. Вспылить может каждый, естественно, особенно гордый и горячий восточный мужчина, но и остывать он должен уметь.

— Элен! Частная экскурсия. Группа ждёт у главного входа.

— Иду!

Имея звание младшего научного сотрудника, я не была рядовым гидом и, допустим, школьников по залам не водила. Но когда речь шла о «частных экскурсиях» — я участвовала. Под этими словами иногда подразумевались политики, дипломаты, знаменитости, которые в ходе официальных визитов или гастрольных туров заглядывали в музей.

Дойдя до входа, возле кассы, я увидела человек десять, в основном мужчин, не в деловых костюмах, а, значит, вряд ли политики. Возможно, съёмочная группа или ещё кто. Сопровождавшая их женщина подошла ко мне, увидев бейдж:

— Добрый день! Я переводчик, вы сегодня наш гид?

— Да, Элен Бланш, — пожала я ей руку, — интересует какой-то особый раздел искусства?

— Нет, просто обзорное посещение, — она чуть понизила голос, сообщая доверительно: — Нефтяники, ничего не смыслят в искусстве.

— Да? Откуда они?

— Из России.

У меня радостно что-то вспорхнуло внутри. Соотечественники! Надо же! Я могла бы провести их по Лувру и без переводчика, но даже здесь, на моей работе, не все знали, откуда я, принимая за француженку, настолько я ассимилировалась и влилась в здешнюю жизнь. Да и отнимать работу у переводчицы не хотелось, зачем я буду её подставлять? Раз это нефтяники, оплата более чем солидная.

Я пригласила их следовать за собой и начала рассказывать:

— Итак, мы находимся в Лувре — знаменитом музее Парижа, а некогда — королевской резиденции. Хотя первоначально Лувр представлял собой защитную крепость, заложенную ещё Филиппом Вторым в двенадцатом веке…

Взрослые люди иногда не лучше школьников — слушают так же невнимательно, отвлекаются, не проявляют должного уважения. Среди этих тоже была парочка таких. Стояли чуть в стороне ото всех, в рубашках на выпуск, шушукались между собой, тыкали пальцами. Тем временем я, рассказав об архитектуре и истории здания, перешла непосредственно к истории музея:

—… идея открыть здесь музей возникла в правление Людовика Шестнадцатого, печально известного короля, лишившегося головы на гильотине в ходе Великой буржуазной Французской революции. Окончательное решение открыть музей он принимает в тысяча семьсот семьдесят восьмом году, и назначает хранителем Юбер Робера, живописца и пейзажиста в духе неоклассицизма…

Забавно было слушать, как меня переводят на русский язык. Те двое, перенимая информацию от переводчицы, стали похихикивать:

— Юбер Робер! Имена у них конечно… хотя непонятно, где тут имя, а где фамилия?

— Робер — фамилия живописца, — не удержалась я, произнеся на французском. Переводчица стояла дальше от двух типов, и не слышала их глумливого вопроса, но когда перевела, они восприняли это как её личное замечание им и подвытянулись, попытавшись стать внимательнее. Я продолжила:

— Его полотна есть во многих музеях мира, в том числе в российском Эрмитаже…

— Я там был как-то,

— Я запомнил, что там до хрена картин и я ноги стоптал, пока прошёл все эти грёбаные залы…

По красноватому цвету их лиц и громковатым голосам, я стала делать вывод, что они слегка подвыпили с утра, и отправились поглощать высокую культуру на сдобренную алкоголем голову — для лучшей усваиваемости, видимо.

Мы, тем временем, под их комментарии, которыми они порой щедро делились с остальной компанией — их коллегами — переместились в зал с античной скульптурой. Здесь стояла знаменитая Венера Милосская. Оба нетрезвых типа моментально зависли около неё.

— Слушай, вот тебе и хвалёная Венера… баба бабой! — сказал один другому.

— Сиськи нормальные, торчком.

— А жопа скошенная, какая-то.

— Ну ты ещё придерись, что у неё рук нет!

Критиковавший всемирный шедевр искусства перевёл взгляд на меня.

— Вон, у нашей экскурсоводши фигурка получше будет.

Я стала ощущать, как краснеют мои уши.

— Ну, она более современная, сейчас другие идеалы, а тогда…

— Да на хер мне сдалось «тогда».

Примолкнув, пока я рассказала кое-что о некоторых экспонатах, этот мужчина вдруг сказал второму:

— Я бы ей присунул.

— Венере?

— Не, этой, француженке, — кивнул он на меня.

— Ну… так-то да, аппетитная.

— Жопа — отпад.

Я чуть не забыла, о чём говорила, давясь возмущением и пытаясь не отвлекаться.

— Бля, ну ты погляди, как у неё блузка на сиськах сидит, прям пожамкать их тянет. Вот её бы я раздел, а эта каменная — ну её на хрен.

Не выдержав больше слушать о себе скабрезности и боясь, что монолог продолжится описанием, как он меня и куда будет шпилить, я прервала экскурсию и, подойдя к говорившему, перешла на русский:

— Уважаемый гость нашего музея, вы находитесь в храме искусства, предназначенном для культурных людей и интересующихся экспонатами. Если вы не заметили, я — не экспонат, и говорить при женщине то, что вы позволили себе, не просто неприлично, а верх низости, пошлости и бесстыдства.

Если до этого лицо его было красноватым, то сейчас оно поалело, как томат. В его глазах были растерянность и ужас, дарившие мне наслаждение. Я была в восторге от произведённого эффекта разоблачения. Переводчица, слышавшая часть реплик, онемела. Товарищ говоруна, ничуть не смутившись, хохотнул и, похлопав сконфузившегося по плечу, изрёк:

— Допизделся, Сань?

— Я… я… мадемуазель, приношу вам свои пардоны…

— Господи, — поморщилась я, нахмурив брови, — вы говорите, как дворовый алкоголик.

— Сань, она знает, как говорят в России дворовые алкоголики! Простите, — он прочёл имя на моём бейдже, — Элен, вы из России, что ли?

— Представьте себе.

— А что ж сразу не сказали? Мы б переводчика убрали…

— А мне не доплачивали за работу переводчика, я здесь экскурсовод, и выполняю свою работу, которой вы, мсье, мешаете.

— Всё, мы молчок, — изобразил застёгивание губ товарищ «Сани», — немы, как два омуля!

Саня, офигевший и дезориентированный моим выпадом, так и остался остолбенело хлопать глазами. Удостоверившись, что они молчат, я вернулась на своё место у скульптуры, и продолжила своё искусствоведческое повествование, стараясь не смотреть больше на двух мужчин, как минимум притихших, потому что голосов их больше не раздалось до конца экскурсии. Тот, кого, судя по всему, звали Александром, был лет на десять меня старше, под сорок или около того. Меня всегда удивляло, что мужчины так долго взрослеют, и в такие годы могут вести себя хуже школьников! Выглядел он моложаво и подтянуто и, возможно, даже неплохо, если бы не поведение. Я успела забыть, насколько хамскими и грубыми бывают манеры, и, почему-то, на русском языке это всё для меня звучало куда хуже, чем какие-нибудь ругательства или оскорбления на французском. Все мы острее относимся к чему-то родному.

— Спасибо за познавательное путешествие по Лувру, — извиняющимся тоном поблагодарила меня их сопровождающая-переводчик, — надеюсь, мы не слишком… дурное впечатление о себе оставили?

— Не волнуйтесь, завтра я уже об этом и не вспомню, — заверила я, профессионально улыбаясь. Снова пожала ей руку, и они стали покидать зал. Все, кроме тех двоих. Александр бросил что-то другу и, отделившись от него, двинулся в мою сторону. Я напряглась, жалея, что не сделала вовремя вид, будто не заметила этого. Могла бы улизнуть через служебную дверь.

Тем временем, он подошёл ко мне.

— Лена… вас же Лена зовут, я прав?

— Допустим, — выпрямив спину, я чуть откинула назад голову, чтобы смотреть на него максимально надменно, с отчётливым презрением.

— М-да… так… Леночка, как я могу… сгладить впечатление о себе?

— Достаточно просто удалиться вслед за своей группой, — щерясь с сомкнутыми зубами, как бы любезно указала я ему на выход.

— Нет, поймите правильно, я ж не знал, что вы нашенская…

— То есть, о француженке такое говорить было позволительно, по-вашему?

— Ну… нет, конечно, тоже нет. Вы поймите, Лена, мы немного выпили с другом…

— С утра пораньше?

— Мы же отдыхаем… Как бы.

— Вы понимаете, что из-за таких, как вы, любых россиян потом воспринимают за границей пьяными идиотами? Почему вы позволяете себе подобное?

— Да мы ж не хотели ничего такого…

— Александр… вы же Александр?

— Я? Да, — кивок вышел нетрезвый, как и вся его немного запинающаяся речь. — Но можно просто Саня, если хотите.

— Нет, не хочу. Ступайте уже, проспитесь, и, пожалуйста, не ведите себя так больше во Франции. Впрочем, и в России так себя вести не стоит.

— А вы со мной тогда сходите куда-нибудь вечером?

Я удержала свою челюсть, чтобы она не отпала. После всего наговорённого, он ещё смеет звать меня куда-то?

— С вами?

— Да. Если хотите, можете взять подругу, а я друга возьму, — указал он, не глядя, назад, на того своего товарища.

— Я с вами никуда не пойду, Александр.

— Потому что я нетрезвый?

— Вы не нетрезвый. Вы — пьяный.

— Вполне возможно. Я вас понимаю, — на удивление, он умудрялся не шататься, хотя разило от него порядочно, но не дешёвым спиртом, а хорошим виски или чем-то вроде. — А что насчёт завтра? Я буду трезвый. Правда, тогда я буду куда более зажатый и не смогу разговаривать с вами вот так свободно.

— О, замечательно,

— Тогда договорились? Завтра идём куда-нибудь?

— Нет, мы никуда не идём.

— Почему?

— Потому что вы хотите пожамкать мои сиськи.

— С чего вы взяли?

— Потому что вы так сказали где-то полчаса назад. При всех.

Что-то у него в голове завертелось, и он вспомнил. Опять смущенно запнулся и, покашляв в кулак, потерев шею, развёл руками:

— Ну, а, собственно, что уж тут скрывать? Вы весьма… эффектная мадемуазель.

— Благодарю, до свидания, Александр! — я крикнула его спутнику: — Заберите, пожалуйста, вашего друга! Он не может найти выход!

Тот, сдерживая смех, рисовано поклонился и сошёл с места. Я, пресекая очередную попытку завязать беседу, спешно развернулась и пошла прочь.

Дойдя до кабинета, я села на свой стул и топнула ногой. Потом глубоко вдохнула и попыталась успокоиться. Как бы жутко ни повёл себя кто-то, я лица не уронила и вышла из ситуации с достоинством, хотя тянуло послать Саню тремя великими русскими буквами. Но вообще-то я не материлась.

Закрыв глаза на минуту, чтобы прийти в себя, я вновь вспомнила Набиля, галантного, почти не пьющего, не смевшего сказать и слова обидного. Таких как он — один на миллион, остальные — вот такие Александры. Как можно было выйти замуж где-нибудь в Томске, откуда приезжают вот такие кадры? Да, Набиль оказался лицемером и… и не знаю, кем ещё, не хотелось всё ещё рубить, подытоживать, ставить клеймо, но он хотя бы сумел увлечь меня, влюбить в себя, он умел вести себя и не так-то трудно было запасть на него, всегда ухоженного, приятно пахнущего, опрятно и элегантно одетого. Пускай оба типажа по итогу негодяи, но одни — эти восточные, красноречивые дамские угодники — хотя бы умеют довести до нужного момента, закружить голову и показать женщинам, что такое любовь.

Оставшийся рабочий день прошёл спокойнее, в переписках с коллегами по поводу описей, поступивших коллекций, в составлении статьи для одного из регулярных журналов — туда надо было нет-нет да предоставить материал по какому-нибудь живописцу или полотну. Сняв бейдж, я выключила компьютер, прибралась на столе. Закинула на плечо сумочку и направилась на выход. Может, вновь взяться за рисование? Вечера без Набиля — тоска смертная, и я всё-таки сорвусь и позвоню ему сама, если не займу чем-нибудь руки. Кисточкой — лучший вариант, потому что к готовке душа у меня не лежала.

— Лена!

Я вздрогнула, потому что мужской голос был знаком. К тому же, по-русски меня здесь больше некому было назвать. Развернувшись в сторону лавочки, я увидела вставшего с неё Александра.

Глава VIII

Лицо его было не таким расслабленным, как утром, совсем уже не весёлым и не красным. В ладони — бутылка минеральной воды.

— Здравствуйте ещё раз, — навис он надо мной. Не обратила внимания как-то с утра, что у него рост под метр девяносто, пожалуй.

— Добрый вечер.

Не собиралась помогать ему формулировать мысли, просто встала и смотрела ему в голубые, такие ясные от протрезвления глаза.

— Нехорошо как-то получилось, да? — исподлобья бросил он на меня взгляд.

— Вы уже извинились, этого достаточно.

— Ну я себя, правда, как дурак повёл. Я и предположить не мог, что вы всё понимаете…

— Я не всё понимаю. Например, пьянства и хамства.

— Лен, давай, чтоб как-то… стереть этот эпизод, поужинаем?

— Когда это мы перешли на «ты»?

— А нельзя? — как-то наивно и простодушно, по-сибирски так, спросил мужчина.

Я помялась. В конце концов, он меня старше. Пожала плечами:

— Как вам удобнее, я предпочту остаться на «вы».

— Да глупо как-то, можешь тоже меня просто Саша звать.

Поискав глазами вокруг, я спросила:

— А где ваш камрад?

— Я его отпустил в гостиницу. Вместе со всеми. Так что, Лен, если ты окажешься, я заблужусь тут на хрен, я ж ни по-французски ни бум-бум, ни в Париже не ориентируюсь.

— Онлайн карты и переводчики в помощь.

— Злая ты! Ну ладно тебе, просто поужинаем, чего ты?

Да-да, просто поужинаем. Конечно. Набиль тоже говорил, что ему не только секс нужен, а когда я отказала — и след простыл. С другой стороны, идти в одинокую квартиру и скучать, вспоминая о сладких поцелуях, что никогда больше не повторятся — плохая перспектива. Почему бы и мне не повести себя так, как мужчины? Не воспринимать их всерьёз, не ждать от них ничего особенного, просто развлекаться и проводить время.

— Александр, я, благодаря немалой дозе алкоголя, присутствовавшей в вашем организме, узнала все ваши желания и мысли насчёт моих… некоторых частей тела. Поэтому давайте сразу разберёмся: вам они не светят, даже если вы сводите меня на тысячу ужинов. Я не дам к ним доступа, и спать с вами не собираюсь, даже если вы оплатите ужин в самом дорогом ресторане и подарите бриллиантовое колье, или я не знаю, что ещё сделаете. Я могу только сходить с вами не ужин, который ни к чему не приведёт. Но на это вы вряд ли согласитесь, я права?

Мужчина внимательно меня выслушал. Мимо пронеслась машина, и он на звук на миг отвлёкся, но потом опять повернулся ко мне. Окинул взглядом с головы до ног и обратно. Я была всё в той же узкой юбке и той же блузке, что, как выяснилось, подчёркивала мою грудь. Сделав глоток минералки, Александр пожал плечами:

— Да ну и хрен с ним, баб я что ли не ебал? Просто посидим и поболтаем, лучше проведу вечер в компании красивой девушки, чем с этими лягушатниками.

Удивило ли меня это? Пером не описать. Или кривит душой? Всё-таки надеется? Думает, я набиваю себе цену?

— Но у меня будет к вам просьба.

— Какая?

— Вы можете прекратить материться? Мне это не нравится.

— Пардон, мадемуазель, экскюзе муа, или как тут говорят?

Я вздохнула, надеясь, что в ресторане этот тип не надрызгается по новой. Но что мне помешает в любой момент уйти? Однако отвлечься на часок-другой будет не лишним.

— Что ж, идёмте, Александр, посмотрим, есть ли нам с вами о чём поговорить?

Логика поведения людей — очень непредсказуемая. Я была уверена, что после тех высот, на которые поднял мою планку Набиль, я не пойду на свидание ни с кем ещё лет десять,

— Как ты тут очутилась, Лен? — спросил меня Александр.

Я заказала за нас обоих в ресторане блюда, уточнив его предпочтения в еде. В меню он не мог прочесть ни слова. Теперь мы ждали, когда принесут.

— На самолёте прилетела.

— Нет, серьёзно. Из какого города родом?

— Из-под Томска.

— Охо-хо! — радостно прозвучало напротив. — А я новосибирский. Была там когда-нибудь?

— Нет, но у нас там есть родня.

— Надо же! Как же тесен мир, приятно здесь своих встретить. А почему ты во Францию приехала работать?

Я пожала плечами:

— Всегда любила французское искусство, историю, вот и захотелось работать здесь.

— А русское искусство что, хуже, что ли? Репин, Шишкин, Васнецов.

Мы посмотрели друг другу в глаза. В моих пронеслось усталое недовольство:

— Причём здесь лучше или хуже? Я не мыслю такими категориями. Мне просто нравится больше это. Мой выбор не характеризует ничто как лучшее или худшее. Сам вот что в Париже делаешь? — я долго не продержалась быть с ним на «вы», слишком уж по-простому складывалось общение.

— Контракты продлеваем с лягушатниками. Я буквально на пять дней прилетел. Жить бы в жизни тут не стал.

— Почему?

— Ещё Пётр Первый сказал, что Париж воняет. И за триста лет ничего не изменилось.

— Ничего он не воняет!

— Ты принюхалась уже, — засмеялся он. — Я крысу на улице видел! В столице, блять!

— Я же просила…

— Извини. Но разве я не прав?

— Нет, не прав. Франция прекрасна.

— Ты либералка, что ли?

— Что? Нет, я… причём тут это?

— Да шучу я, расслабься.

Официантка поднесла наши тарелки и поставила перед нами.

— Ты же не заказала мне из мести устриц, а, Лен? — взявшись на вилку, посмотрел Александр на блюдо перед собой, определяя происхождение каждого ингредиента.

— Нет, только лягушачьи лапки под соусом «стереотип ля шаблон».

— Ну, в принципе, я и их сожрать могу, только водочкой обеззаразить надо… у них водку подают?

— Ты алкоголик?

— Что сразу алкоголик?

— Мало того, с утра набрался, ещё и за ужином без бухла не можешь?

— Могу я, просто спросил.

— Терпеть не могу пьющих.

— Зря. Знаешь, что говорил Антон Павлович Чехов? «Если человек не пьёт и не курит, то поневоле задумаешься, а не сволочь ли он».

Я подумала о Набиле, у которого не было вредных привычек. Если не считать ложь и попытку развести меня на секс. Сволочь ли он? Мы провели с ним прекрасное время. Короткое, но прекрасное.

— По-моему, пьющие люди — те ещё сволочи.

— Я не агрессивный, когда выпью.

— Дело же не только в этом. Пьяный человек выглядит по-свински, очень некрасиво. Говорит, опять же, что попало, — с упрёком посмотрела я на него.

— Пьяный говорит то, что трезвым бы не решился. Вот я бы не сказал тебе всего, что думал, и в итоге не оказался бы с тобой вместе за ужином.

— То есть, ты трус, который без спиртного не имеет ни на что отваги?

— Почему «ни на что»? Я и вломить могу, если надо. С бабами… прости. С женщинами всегда труднее. Вас хрен поймёшь и не знаешь, как к вам подъехать, обидеть боишься. Вечно неловкость какая-то возникает.

— И что же, не умеешь с женщинами общаться?

— Видимо, не умею.

— Ты… никогда не был в серьёзных отношениях? — удивилась я, учитывая его возраст. Не мальчик далеко, всё-таки.

— Был. Я развёлся в прошлом году. Но раз развёлся, значит, общаться не умею, так?

Мне польстила его честность. Он о себе, кажется, вообще ничего не скрывал. Я только сейчас стала понимать, что Набиль в основном спрашивал меня и говорил обо мне, а о нём я как-то толком так ничего и не узнала.

— В отношениях всегда виноваты двое, разве нет? Кто подал на развод? Ты или жена?

— Жена.

— А… дети у вас есть?

— Да, дочка, — кивнул он, улыбнувшись. Не мне, а воспоминанию о дочке, судя по всему. — Одиннадцать лет.

— Ого! Так вы долго прожили-то.

— Ну да.

— Почему же, в самом деле, развелись?

— Люди устают друг от друга. Знаешь, бывает так, что чем дольше живёшь, тем роднее второму становишься. А бывает наоборот: чем дольше вместе, тем меньше общего. Вот это наш случай. В какой-то момент возле тебя вдруг оказывается чужой человек.

— Неприятно.

— Да уж.

— А… попытаться исправить как-то? Возродить былое?

— Я пытался, а жене уже не надо это всё было. Она как на развод подала, озаботилась только тем, чтоб себе забрать побольше. Ну я сразу им квартиру и отдал, чтоб по судам не бегать.

— А где же ты сам теперь живёшь, раз квартиру отдал?

Александр улыбнулся моей наивности:

— Да у меня хватает недвижимости. Я им с дочкой в Москве хату оставил. Мне родной Новосиб больше нравится, я предпочитаю там кантоваться. Домик у меня ещё есть на Волге. Рыбачить там люблю.

Помолчав, я поела немного и, подумав, спросила:

— Ты пить после развода начал?

— Скажешь тоже — пить! Да не запойный я.

— Но всё-таки, вот такие куражи с утра ты до этого практиковал?

— Ну, бывало. Нет, конечно, водку я по праздникам всегда пил.

— Учитывая количество праздников…

— Лишнего повода для рюмки я никогда не искал.

— Так, может, жена из-за этого с тобой и развелась? Из-за водки?

— У меня и помимо этого недостатков хватает, — хохотнул Саша, — я не подарок.

— Это я заметила, — улыбнулась и я, наконец.

— Лен?

— Да?

— Ты же завтра выходная?

— Допустим.

— Пошли гулять? Покажешь мне ещё что-нибудь интересное.

— Что? Мою грудь? Нет.

Он засмеялся:

— Ладно! На грудь смотреть не будем. Просто пошатаемся по Монмартру. Или что тут покрасивше? На Эйфелевой я уже был.

Я задумалась. Да-да, выходной скучный день, никаких планов на него пока что.

— Хорошо, давай завтра пройдёмся.

— Отлично! А номер свой дашь?

— Зачем?

— А как же мы иначе договоримся о точной встрече?

— Назначим её и явимся.

— Ты хочешь меня кинуть, да, Лен? Не прийти.

— Я похожа на такую коварную особу?

— Все женщины коварны!

— Не более мужчин, — засмеялась я.

Глава IX

Мы ещё около часа просидели в ресторане, болтая обо всём подряд. Было довольно весело и это действительно отвлекало меня от моих мыслей о несчастной, несостоявшейся любви. Потом я разрешила себя проводить до дома, до подъезда. Саша сказал, что зайдёт за мной завтра, в таком случае, точно в указанное время. Затем я вызвала ему такси — в смысле, заплатил он сам, просто я помогла ему с приложением и разобраться в указании адреса — и он уехал, не попытавшись приставать или хотя бы поцеловать. Мы просто поужинали, как и договаривались.

Ему было тридцать восемь. Александр оказался приятным собеседником и вовсе не грубияном-матершинником (хоть и приходилось поправлять его временами). Лицо без нетрезвых нот выглядело куда лучше, но всё равно, вряд ли бы у меня что-то могло получиться с разведённым мужчиной, у которого, к тому же, уже есть дочь. Я, допустим, захочу своих, а он так и будет метаться на две семьи? Я гадала не о Саше конкретно, а вообще прикладывая ситуацию на абстрактную возможность. Нет, всё-таки, разведённые, с прицепом и багажом — не моё. Опытность в мужчине прекрасна, но не такая.

Я вошла в квартиру и разделась, когда у меня зазвонил телефон. Первая мысль была: «Саша что-то забыл?» — но я сразу же вспомнила, что мы не обменялись номерами. Достала мобильный и чуть не выронила его. На экране горело имя «Набиль». Сердце пошло в пляс и бросило в жар всё тело. Хотела сразу же поднять, но ощутила, как язык заклинило где-то в области горла. Побыстрее продохнув, я поднесла трубку к уху:

— Да?

— Привет.

Звук его голоса напомнил мне о почти что утерянном счастье. Зачем он звонит? Что ему нужно? Нет, я больше не хочу верить в лучшее, надеяться, чтоб потом разочароваться! Зачем он не даёт забыть себя? И в то же время, я до безумия рада, что не даёт.

— Алло? — позвал Набиль.

— Да-да, я слушаю.

— Как дела?

— Да вроде бы… всё отлично, — заставила сказать себя я. Отлично? Без него? Да я плакала несколько вечеров и сокрушалась, думая, что ты бросил меня, разбил сердце!

— Элен… я… был очень занят и всё никак не мог позвонить. Прости.

За три с лишним недели? Не нашлось и пяти минут свободных? Что за ложь, что за бред? Сказать это вслух — начать ссориться и скандалить. Я лучше промолчу, делая вид, что поверила. Узнаю, что он хочет.

— Ты злишься? — почувствовал он.

— Зачем ты звонишь?

— А не надо было?

Любовь подошла к порогу с ненавистью. За такой вопрос хотелось сильно и больно ударить его. Ещё такой спокойный! Неужели не понимает, как заставил страдать меня?

— Может, надо было сделать это чуть раньше?

— Я же сказал, что был занят. У меня действительно не получалось позвонить. Набрать на одну минуту и оборваться на середине, потому что вечно что-то отвлекает? Элен, не злись.

Классная просьба. Пропасть без объяснений и потом вот так запросто: «Не злись».

— Я завтра прилетаю в Париж, — сказал он, и меня заколошматило. Приезжает! В Париж! Он будет здесь! — Увидимся?

— Да! Хорошо… — И тут мозг выдал: «Саша. Завтра. Прогулка». — О, то есть, смотря во сколько? Я буду немного занята днём.

— Чем? Перенести можешь?

Перенести? Нет, потому что мы не обменялись номерами, и Саша придёт прямо к подъезду. О, господи, нет, главное, чтоб они с Набилем не пересеклись.

— Нет, я никак не могу перенести. Но это, возможно, много времени не займёт.

— Я прилечу часов в десять утра, в обед рассчитывал увидеться с тобой.

А мы договорились с Сашей на двенадцать. Чёрт, чёрт! Я так хочу увидеть Набиля, ещё хоть раз… даже если это будут окончательные объяснения и расставание. Он подсыпал соли на рану:

— Я соскучился, Элен, и очень хочу тебя увидеть.

— Я…

— А ты разве нет?

— Д-да… я тоже. Но я никак не могу отменить одно дело, правда.

— Я прилетел всего на два дня, неужели ничего нельзя подвинуть?

— Я бы и рада, но никак, это не от меня зависит.

— А от кого? Позвонить твоему руководству?

— Нет-нет-нет, это… семейные обстоятельства, одним словом.

Семейные! Ну да, Александр из Новосибирска, а там живёт двоюродный брат моего отца. Родня мы с Саней, как ни крути. Ага. Зачем я только ввязалась во всё это? Зачем пошла с ним ужинать? Почему не подождала немного, пока не прояснится всё с Набилем?

— Вот как… что ж, ты наберёшь меня, как освободишься?

— Конечно! Сразу же.

— Я буду ждать.

— Мог бы для начала написать, как прилетишь. И вообще, начать писать и звонить чуть чаще, чем раз в три недели.

— Я исправлюсь, Элен, — пообещал Набиль. — Добрых снов!

— Спокойной ночи!

Я опустила руку с телефоном. Меня всё ещё потряхивало. Он позвонил! Он возвращается! Он не бросил меня! И мы… не расстались? Ох я ему выскажу! Нельзя так делать, даже если вспылил и обиделся, надо давать девушке знать, что между вами ничего не закончилось. Мы же мнительные, мы считаем, что всё — конец света, обрыв, пропасть. Совершаем глупости, вроде знакомств с подвыпившими туристами. Я стала испытывать к Александру неприязнь из-за того, что его вмешательство откладывало нашу встречу с Набилем. Спуститься завтра и сказать, что приболела? Плохо себя чувствую? Нет, ненавижу врать, не хочу, не буду! Пройдусь с ним примерно час, по ближайшему району и отправлю гулять в Версаль. Без меня.

Мне не хотелось бы потратить время на переодевание и пересборы после прогулки с Александром,

Набиль не просто написал, а позвонил около одиннадцати, сказал, что устроился в гостинице и будет ждать от меня сигнала, когда выехать в мою сторону. Всё же, мужчин можно перевоспитать, если постараться.

Сгорая от нетерпения по поводу следующего свидания, а не подступившего к порогу, я спустилась в назначенный час вниз и увидела там Сашу. С цветами. За несколько лет во Франции мне ни разу не дарили цветы. Из-за феминизма и прочих не лучших европейских веяний, здесь так стало давно непринято, да и французы немного прижимистый народ. И вот, за месяц я получаю два букета: один от марокканца, другой от русского.

— Не стоило, — натянуто улыбнулась я. Значит, придётся всё-таки заскочить домой, чтобы Набиль не увидел в моих руках цветы от другого.

— Шикарно выглядишь! Подбирал розы тебе под стать — белые.

— Как ты только смог их купить? Продавец тебя понял?

— Да я пальцем ткнул и на них же показал количество.

— Выкрутился, значит.

— Наш человек нигде не пропадёт! Как говорят в Африке: «Хочешь выжить — держись поближе к русским».

— Ты и в Африке был? — удивилась я. Не в Марокко, хотелось надеяться.

— Да я где только не был. Дела мотают.

Я перешла к главному пункту, который настраивалась озвучить:

— Только мы недолго погуляем, ладно? У меня ещё дела есть сегодня.

— Недолго? А я думал, что стопчем ноги по Парижу этому вашему…

— Нет-нет, максимум часа через два я должна быть в другом месте.

— Эх… обидно! А завтра?

— Саша, — я остановилась и посмотрела на него, придерживая букет у груди, — ну, к чему всё это? Ты когда улетаешь?

— В понедельник.

— Ну вот. И зачем нам тратить друг на друга время?

— Что значит «тратить»? Я, может, приобретаю его с тобой. От приятного времяпрепровождения длительность жизни увеличивается.

— И всё же. У тебя в России своя жизнь, у меня здесь — своя.

— Да какая у меня там жизнь? Я же сказал, я разведённый, свободный. Могу летать, куда хочу. Да и ты, вдруг, в Томск вернёшься…

— Пока не планирую, — натянулась ещё сильнее моя улыбка. — И что это вообще за намёк?

— Намёк? Разве? — он почесал гладковыбритую щёку. Вчера она таковой не была. Подумав немного, развёл руками: — Понравилась ты мне, Лен, чего греха таить!

Это мы поняли ещё в Лувре. Я хмыкнула, припомнив:

— Особенно некоторые мои части?

— Да что ты прицепилась к этому? Ну, сразу же я всю не разглядел, конечно, сначала одно понравилось, потом другое. Первым нравится наиболее выдающееся, что у тебя вперёд выдавалось, то и заметил. Что ж плохого в этом? Думаешь, один я что ли засматривался на твои… ну… на твоё всё?

— За всё время моей работы в Лувре никто не посмел сказать то же самое, что и ты.

— Так ясное дело, Европа ж, пидорасы одни вокруг!

— Саша!

— Прости! Но тут невозможно было не выразиться, я не знаю, как их ещё назвать? Петушары? Давай буду говорить петушары.

— Никак не надо говорить. Господи, — закрыв глаза, я прикрыла лицо рукой на несколько мгновений: — Какой же ты…

— А чего? Они тут этого не стесняются, а я должен за языком следить? Лучше б за жопами своими следили…

— Всё, хватит! Ещё пара таких слов, и я никуда не пойду, — надо было сказать, что уже никуда не пойду. Мне срочно нужен повод вернуться и в спокойной обстановке дождаться Набиля.

— Ладно, молчу. Ленок, не обижайся.

— Не переходи на фамильярности!

— Блин! — он, на удивление, довольно расплылся. — Такая ты!..

— Какая?

— Тургеневская барышня. И чего ты в этом болоте забыла?

— Ты знал, что Тургенев был другом Флобера?

— Нет. Я даже не знаю, кто такой Флобер.

— Он написал «Госпожа Бовари».

Саша продолжал смотреть на меня непроницаемо, почти не моргая:

— Ноль идей.

— Ты что, не слышал о произведении «Госпожа Бовари»?!

— Ну, может, как-то и слышал краем уха. Я Пушкина читал, Бунина, Есенина, Шолохова. На хрена мне Флобер какой-то?

— Это мировая классика.

— Пушкин — вот мировая классика!

— Никто не спорит.

— А у французов кто? Ну? У англичан Шекспир, у немцев — Гёте, а кто вот у французов?

— Бодлер?

— Вот мне и эта фамилия ни о чём не говорит.

— Просто ты не интересовался Францией!

— Мне и Англия на хую вертелась, честно сказать, но Шекспира всё же знаю.

— Гюго ты не можешь не знать.

— Знаю, но он не поэт. У нас есть Достоевский и Толстой, которые, блять, этот «Собор Богоматери» с горбуном и цыганкой размажут просто!

— Вольтер, Руссо, Дидро, Золя, Камю, Бальзак. Я могу продолжать бесконечно! Не надо говорить, что во Франции нет великих писателей и мыслителей.

— Ну, хорошо, допустим, — сунув руки в карманы джинсов, притих он. Прошагал несколько метров и выдал: — Но с ресурсами у них всё куда хуже.

— Ты о… — вспомнила я, что знаю примерно, чем он занимается, но не стала этого выдавать: — О чём?

— О нефти, газе, угле, и всём том, — он поводил пальцем вокруг, указывая на дома, машины, дороги, — благодаря чему современный город может называться современным городом и круто выглядеть.

— Разве у Франции нет ресурсов?

— Не все, и не всех достаточно. Мы поставляли им около десяти процентов от общего количества используемой нефти. Потом они решили попробовать обойтись без нас, подкачивали из Северной Африки. Стали покупать в Индии. Нашу же нефть, правда, но обработанную на НПЗ индийских, и на четверть дороже из-за дальности доставки. Дебилы? Дебилы.

— Как много у тебя вокруг дебилов…

— А не так, что ли? Девяносто девять процентов на земле дебилы и есть, было б больше умных людей — жили б получше, не? Тебе так не кажется?

— Не всё всегда зависит от людей, есть обстоятельства…

— Чаще

— Кем ты работаешь? — спросила я без особого интереса, скорее чтобы прояснить.

— Да я и не работаю особо… так, катаюсь, подписи ставлю.

— Если ставишь подписи, то должность у тебя какая-то есть?

— Есть. Исполнительного директора.

— Звучит солидно.

Саша отмахнулся:

— Суета одна и болтовня. Иногда вот попойками с партнёрами ещё перемежается.

— Так ты вчера с утра похмелялся?

— Вроде того. Куда пойдём? Обедать будем?

— Можно слегка перекусить, где-нибудь… в ближайшем ресторане, — чтобы далеко не уходить, повертела я головой. Нашла глазами кафешку и указала в её сторону: — Идём туда.

— Как скажешь.

Мы вошли в миленькое заведение, где подавались ланчи — комплексные обеды. Присели. Я снова перевела меню, а потом наш заказ официантке.

— Красиво у тебя получается, — улыбаясь, смотрел на меня Саша. До неловкости в упор и неотрывно.

— Что?

— По-французски говорить. Хотя раньше мне эти картавые не нравились.

— Перестань уже, то лягушатники, то картавые. Нельзя так.

— На правду не обижаются. Они же едят лягушек? Едят!

— А если тебя начнут называть… ну… водочником?

— А ты хочешь сказать, что за время жизни во Франции тебя не дразнили медведем, матрёшкой и балалайкой?

— Нет, — упрямо отвела я лицо.

— Да ладно?! Быть такого не может.

— Не дразнили, — я могла бы остановиться на этом, не указав причину, но посчитала необходимым быть честной: — Никто особо и не знает, откуда я.

— То есть тебя принимают за француженку? Как и я принял?

— Да.

— А почему ты не говоришь, откуда ты?

— Зачем?

— Ну как… это же нормально, по-моему, сообщать, откуда ты приехала.

— Когда к слову приходится — говорю.

— Я не понял, ты стыдишься что ли быть русской?

— Я?! Ничего подобного!

— А хули… прости! Прости. А с чего тогда прикидываешься француженкой?

— Я не прикидываюсь! Люди сами меня за неё принимают, а я не поправляю, пусть думают, что хотят.

— Нет, тебе самой нравится, что тебя принимают за француженку.

— Ну… может быть. Немного.

— Вот! Я же говорил.

— Что ты говорил?

— Не любишь ты родину.

— С чего это? Очень даже люблю.

— Так почему же ты здесь?

— Всё! Если не сменим тему — я уйду.

Да что ж я всё условия ставлю? Надо взять и уйти, а не торговаться. Почему меня научили быть такой вежливой и стараться не обижать людей? Нам принесли наши заказы.

— А ты мне дашь свой номер телефона? — спросил Саша. Я подняла на него взгляд.

— Зачем?

— Созваниваться. Улечу, но будем на связи.

— Зачем?

— Ну… увидимся ещё как-нибудь.

— Саша… Я не могу сказать, что ты… ну… неприятен мне или что-то такое. Просто… между нами ничего не будет. Понимаешь? Мы совершенно разные. Совершенно. То, что мы родились в одной стране — нас не сближает. Ты заплевал всё, что я люблю, всё французское. И надеешься, что я захочу повторить свидание?

— А если я перестану это делать? Я могу и похвалить. «Три мушкетёра», вот — отличное произведение!

— Ты разведённый, у тебя есть ребёнок. Я не уверена, что хочу всего этого.

— Да ну и что ж теперь, раз я был в браке? Всё? В утильсырьё меня? Не имею права на второй шанс?

— Имеешь, конечно! Но не со мной. Для меня это всё… слишком.

— Я старый для тебя, да? Я ж из чувства такта у тебя возраст не спрашиваю…

— Да нет, возраст здесь не столь важен. И мне двадцать семь, если интересно.

— Выглядишь моложе значительно.

— Да, мне говорили.

— То есть, у меня ноль шансов, да?

Я посмотрела на него, резко загрустившего. Но почему я должна делать уступки и скидки, если это не вписывается в моё представление о правильной жизни, которую я желаю? Мне не нужен алиментщик, не нужен выпивоха, не нужен грубиян вот такой, не способный с уважением относиться к чужой культуре. Я стремлюсь к утончённости и возвышенности, а для него возвышенность — это рыбачить, прибухивать и материться.

— Извини, — тихо произнесла я.

Он кивнул как бы сам себе. Подтянул меню:

— А напитки у них тут какие подают? Вино хотя бы есть?

— Ты собираешься выпить?

— А чего бы нет? — голос его звучал подавлено и чуточку зло.

— Ты всегда пьёшь, когда огорчаешься?

— А чего ради отказываться хоть от какого-то удовольствия?

К счастью, в этом заведении спиртное не подавалось, и я, ехидно улыбнувшись, пожала плечами:

— Здесь только безалкогольные напитки.

— Вот, блин!

— Это неправильно, что ты запиваешь любые неудачи.

— Я и удачи запиваю тоже, баланс соблюдён.

— Но это ещё один ответ, почему между нами ничему не бывать.

— Я бы, может, бросил ради хорошей девушки…

— Вряд ли. Это всегда только обещания. Бросить надо ради самого себя, чтобы какая-нибудь хорошая девушка на тебя обратила внимание.

Мы запили обед кофе. Разговор скатился в унылый обмен притянутыми фразами. Александр явно испытывал разочарование и не мог придумать выхода из ситуации в свою пользу. В конце концов я предложила проводить меня, и это стало облегчением для нас обоих. Попрощавшись с Сашей, поблагодарив его за цветы и обед, я пожала ему руку и пошла обратно в квартиру. Неуместное знакомство, завязанное из-за растрёпанных чувств, было завершено.

Глава Х

— Да?

— Я подъехал, — произнёс Набиль, — спускайся.

— Иду!

Окрылённая, я сунула телефон в сумочку, спрыснула себя духами. Задержалась у зеркала, поправляя локоны. Скользнула ступнями в босоножки и открыла дверь, вздрогнув от неожиданности. Набиль стоял за ней. Подавив счастливый визг, я прильнула к нему, подхватившему меня и одновременно горячо целующему. Держа одной рукой мою талию, в другой он удерживал букет алых роз. Мы разомкнулись минуты через две, когда губы насладились воссоединением.

— Как ты прошёл в подъезд?

— Бабушка какая-то выходила, я и промелькнул.

— Ты… я… я так рада тебя видеть!

Мы не отодвигались друг от друга, соприкасаясь лбами, изучая глаза и губы, словно планировали вновь и вновь набрасываться со страстью на стоявшего рядом.

— Держи, — вручил он мне второй букет.

— Спасибо. Сейчас поставлю в вазу, подожди здесь.

Не надо, чтобы он проходил и видел цветы от другого. Когда я вернулась, Набиль рассматривал скромную обстановку моей тесной прихожей.

— Куда поедем?

— Куда захочешь, — он притянул меня к себе и обнял, — не мог вновь дождаться встречи…

— Не похоже, иначе бы нашёл время позвонить.

Набиль молча посмотрел мне в глаза. Провёл ладонью по щеке. Соблазнительно улыбнулся.

— Я был… зол. И обижен.

— На что? — не собираясь выглядеть виноватой, я вздёрнула подбородок: — На то, что мы не переспали? А не мне ли обижаться на то, что ты подумал, что я так быстро и просто тебе отдамся?

— Нет, конечно, я не думал о том, что ты доступна, Элен, дело не в этом! Или ты считаешь, что мною движет колониальная месть марокканца по отношению к француженке?

Я неестественно посмеялась. Самое бы время сказать, что я и не француженка вовсе, но как-то не вышло. Набиль продолжил:

— Меня задело, что ты подняла вопрос веры, Элен. Не думаешь же ты, что я променяю ислам на христианство?

Тянуло сказать что-то вроде «ради любви разве не идут на всё, что угодно?», но я ведь тоже никогда бы не сменила веру.

— Ты бы приняла ислам, если бы я попросил?

— Нет.

— Но при этом ты поставила условием церковный брак, будто специально желая сделать невозможными наши отношения!

— Нет, наоборот, я надеялась, что ты поможешь мне придумать что-то…

— Я просто хочу быть с тобой, и хочу, чтобы ты не отказывалась от этого. Нам ничто не мешает быть вместе, Элен, кроме барьеров, которые мы сами себе воздвигаем. Разве для этого… — он впился в мои губы, проник между ними языком и сладко терзал мой, пока не задрожали колени. — … нужно религиозное разрешение? Разве требуется благословение тому, что и так благословил Аллах — любовь?

— Я… я согласна с тобой в этом… частично. Но, всё же, поцелуи — это одно, а…

— А к другому ты ещё не готова. Я понимаю, — он улыбнулся, беря меня за руку, — идём, пообедаем и прогуляемся.

После ресторана, идя по улице, Набиль вдруг потянул меня в стеклянные двери красивого ювелирного магазина, в котором поставил перед застеклённым прилавком.

— Выбирай.

— Что?! — округлились мои глаза.

— Что хочешь. Серьги, браслет, кольцо, — провёл он широким жестом над стеклом.

— Набиль, я не могу…

— Я настаиваю.

— Нет, правда…

— Я хочу сделать тебе подарок. В честь примирения. Ты же носишь серьги? Померь какие-нибудь… вон те, например, — он указал на сверкающую бриллиантами пару, и у меня участилось сердцебиение и дыхание от ценника на ней.

— Это слишком.

— Нет, это то, чего ты достойна. Дайте нам примерить, — скорее велел, чем попросил он у продавца. Мне вспомнилось, в Сотбис женщина тогда сказала мне, что господа Сафриви деспотичные самодуры. Но это больше относилось к отцу Набиля. В нём до сих пор я не видела ничего плохого и скверного, если не считать обычного мужского самолюбия.

Минут через пятнадцать мы вышли из ювелирного. В моих ушах были бриллиантовые серьги, а во всём теле дрожь. Оно затряслось вместе с вылезавшим из кассы чеком, на котором пропечатались тысячи долларов, спущенные вот так, без особых раздумий, походя.

— Набиль, я не знаю, что и сказать…

— Можешь ничего не говорить, — улыбаясь открыл он передо мной дверцу своего авто, — мне достаточно счастливого блеска в твоих глазах. Тебе они понравились?

— Шутишь! Они восхитительные!

— Но не такие, как ты.

И вновь поцелуи, поцелуи, поцелуи! Лёгкость и радость той недели, проведённой вместе с Набилем, вернулась ко мне. Я была счастлива, забывая о долгих днях тоски и ожидания, безнадёги, слёз. Почему я так нетерпелива? Почему не дождалась объяснений? Почему подумала, что он уехал навсегда?

— Я решила, что мы никогда больше не увидимся, раз ты не звонишь, — сказала я ему.

— Но ведь и ты не звонила мне, — лукаво покосился он на меня. — Почему?

— Не знала, что сказать.

— Может, и я не знал?

— Но, всё-таки, от мужчины всегда ждёшь первого шага.

Поцеловав меня в висок, он провёл ладонью по моим распущенным, слегка подвитым волосам.

— Мне нравится, что ты так считаешь. Что не уподобилась этим… современным женщинам, берущим всё в свои руки, сующимся с деловым видом, которые пытаются указывать и управлять. Мужчина должен быть главным, ты согласна?

Глядя на него, прижимаясь к нему, под впечатлением от чудесного вечера, я была согласна почти со всем, что он говорил, но, впрочем, патриархальные начала и без того считались мною с детства правильными. Не знаю, как это укладывалось в моей голове вместе с представлением о свободе самовыражения, творчества и моей карьерой искусствоведа, однако в семье — несомненно — мужчина должен был всё решать, зарабатывать больше, уметь настаивать на своём.

— Конечно.

Набиль не заводил больше бесед о гостинице, о том, что мы должны уединиться или ещё что-то подобное. Он, как и прежде, был галантен, внимателен и любезен. Мы гуляли по проспектам, и он, видя, как заглядываются на меня прохожие мужчины, приосанивался с особой гордостью, крепче сжимая мою ладонь в своей. Болтая о всяком: о фильмах, работе, Франции и Марокко, мы не заметили, как стемнело, и пришла пора возвращаться.

Подъезжая к подъезду, я чувствовала, что и сама не хочу прощаться, но какие были варианты? Проводить с мужчиной ночь до свадьбы — всё ещё не по мне, даже если Набиль всегда будет обижаться, после каждого отказа, и улетать на три недели. Взяв в руки сумочку, чтобы не забыть, я посмотрела вперёд и… с ужасом увидела сидевшего на ступеньке своего подъезда Александра. Рядом с ним стояла бутылка. Из машины не видно, насколько пустая, наполовину, на треть или полностью. Но судя по опущенному вниз лицу, возможно, это даже не было первой бутылкой. Чёрт!

— Идём, провожу тебя, — заглушив мотор, отстегнул ремень Набиль.

Если мы пойдём туда, то Саша нас заметит. Прицепится. Скажет что-то. К счастью, на русском, и Набиль его не поймёт. Как и он не поймёт Набиля. Но то, что ко мне привяжется какой-то пьяный мужик, будет плохо выглядеть, ведь станет ясно, что

— Идём? — видя, что я застыла, вывел меня из задумчивости Набиль.

— Д-да… только… там… там…

— Там? — он посмотрел через лобовое туда же, куда и я. — Что?

И мне в голову пришла одновременно гениальная и безумная мысль, как можно попытаться выкрутиться. Проклиная всю эту ситуацию за то, что приходится врать, я произнесла:

— Там мой старший брат. И, кажется, он пьян.

Глава XI

— Брат? — несколько удивился Набиль. — Я думал, что ты живёшь одна…

— Да, но… у него неприятности. Он развёлся, и вот… в общем, если не хочешь, можешь с ним не знакомиться.

— Нет-нет, я провожу тебя. Он не буйный, когда выпьет?

— Да… вроде бы… нет, — неуверенно произнесла я. Хотелось надеяться, что Саша не из агрессивных.

Выйдя из машины, мы подошли к нему. Увидев мои босоножки у себя под носом, Александр медленно поднял голову, скользя взглядом по ногам всё выше.

— Опа-на! Ленок! — улыбнулся он и принялся вставать. Да, в бутылке была водка. Точнее, её там уже почти не было — на донышке. Нашёл же где-то!

— Что ты здесь делаешь?

— Тебя ждал, — даже выпивший, он сообразил, что стоявший рядом мужчина имеет какое-то отношение ко мне. Нахмурился. Набиль тем временем изумлённо спросил:

— Вы говорите не по-французски?

— Это… это… окситанский! Мы из Прованса… не обращай внимания!

— Хахель твой, что ли? — кивнул Саша на Набиля. Я поджала губы. С пьяным лучше не упражняться в острословии, он ничего не поймёт:

— Да.

— А чего ж ты не сказала, что он у тебя есть?

Хороший вопрос. Но я-то думала, что между нами всё кончено! Иначе никогда бы не пошла на свидание с другим! Никогда!

— Я думала, что мы расстались. Но сегодня помирились.

— Так ты к нему от меня так спешила?

— Саша, ты мог бы просто вернуться к себе в гостиницу? Тебе вызвать такси?

— Ты нас не представишь? — спросил Набиль. Я бросила на него взгляд:

— Давай в другой раз, как-нибудь, если он будет более трезв.

— Как скажешь.

— То есть, ты встречаешься с черножопым? — уточнил Александр. Я вспыхнула:

— Я бы попросила!..

— И ещё предъявляла мне, что из-за таких как я о нас говорят, как об алкоголиках? А вот из-за таких как ты о русских девушках говорят, что они проститутки!

Я хотела занести руку и хлестануть его по щеке, но меня остановило присутствие Набиля. Странно будет выглядеть сцена для того, кто считает, что я разговариваю с братом.

— Убирайся отсюда! — прошипела я по-русски.

— Что? Правда глаза колет? — хмыкнул он, пошатываясь. — Что ты в нём нашла? Бабок у него много? Или хер большой, а? — он полез в карман за кошельком. — Так я тоже не бедный! Давай, сколько там надо, чтоб покорить твоё сердце… хером уж тут махать не буду…

— Прекрати! — поймала я его руку и засунула бумажник обратно в карман. — Какого чёрта ты опять напился?!

— А вот захотелось!

— Дурак!

Застыв, как бывает с туго соображающими пьяными людьми, Саша подумал о чём-то, переключился и, глядя в сторону, начал декларировать:

— Ты как сказала, что я разведённый, потрёпанный жизнью, поэтому не подхожу… мне так гадко стало! От самого себя. В самом деле, что я такое? Жил непонятно как, опыт нажил такой себе… Деньги? Что эти деньги? Есть и есть. Счастья никакого. И вот я со всем тем, что, думал, будет что-то значить, иметь вес, никому не нужный. Что за жизнь такая?

У меня в груди странное чувство возникло. Вроде бы и жалко, и в то же время гнев. Ну, хорош, мужик под сорок ноет от того, что не устроен? А чья в том вина? Разве не его собственная? Он же заливал мне про то, что люди способны преодолевать обстоятельства, только не хотят.

— Для начала пить бы бросил, может, кому и приглянулся бы.

Он посмотрел на меня.

— Ну вот тебе же не приглянулся.

— Так я тебя и вижу почти всё время пьяным!

— А если брошу?

— Езжай к себе, а?

Но силы его, видимо, подошли к концу, и он опять плюхнулся — почти упал — на ступеньки моего подъезда. Подтянул бутылку и прямо из горла допил остаток. Я сомкнула веки, пытаясь успокоиться и глубоко дыша.

— О чём вы спорите? — понял по нашей интонации Набиль.

— Пытаюсь отправить его домой.

— Он далеко живёт? Мы могли бы его подвезти.

— Он… где-то снял тут жильё, мы же не из Парижа.

— Похоже, у него нет сил никуда ехать, — указал Набиль на Александра, после очередного глотка положившего голову себе на колени и начавшего задрёмывать. Я испугалась и потрясла его за плечо:

— Саша! Саша! Не спи! В какую гостиницу тебя отвезти?

— Мм! — повёл он плечом, стряхивая мою руку. Даже не поднял лица.

— Саша!

— Отстань.

— Помочь тебе завести его домой? — спросил Набиль.

— Что?! — опешила я, забыв на миг о созданной легенде.

— Ты… не пускаешь домой брата? — прищурился он непонимающе.

Господи, что он подумает обо мне, о моей семье? У меня непьющие братья! Настоящие которые.

— Пускаю, конечно…

— Давай уложим его, а то он, кажется, уснёт на лестнице. Как его зовут?

— Алекс, — недолго пришлось сочинять мне. Просто перевела имя.

— Алекс! Эй, — потряс его Набиль, — вставай, идём.

Пригнувшись, он подхватил его под руку, приподнял. Что было тяжело. Александр значительно здоровее Набиля. Я придержала его с другой стороны. Что я делаю? Боже мой, теперь у меня в квартире будет ночевать какой-то алкоголик? Я стала лучше понимать название фильма «Ирония судьбы». Вот уж правда. Только мне совершенно не понятно, как главная героиня потом ещё умудрилась влюбиться! Это же отвратительно! Какое-то животноподобное создание с несвязной речью мешает тебе жить, врывается без спроса, позорит тебя. Нет, это совсем не смешно и не романтично, только на экране подобная дикость может казаться занимательной, но никак не в реальности.

Мы кое-как втащили его в подъезд. Потом

— Опускай сюда, у меня больше и положить-то некуда.

Придерживая, чтоб Саша не рухнул, я помогла Набилю уложить его. Посапывая, он повертелся и, отвернувшись от включенного света, попытался продолжать спать. Мы постояли молча, переводя дыхание. Я пристыженно посмотрела на Набиля.

— Прости, что вечер вот так закончился…

— Ничего. Всякое бывает. Часто он напивается?

— Не знаю. Это… двоюродный мой брат, не родной. Не так уж и часто мы видимся.

— Почему же он пришёл к тебе?

— Ну… думаю, что в Париже у него не так много знакомых, к кому ещё можно пойти.

Я заметила, что воротничок его дорогой рубашки загнулся в ходе всей этой возни, и поправила его.

— Спасибо за помощь. За то, что… адекватно всё воспринял.

— Не за что. Увидимся завтра? — улыбнулся он приободряюще.

— Конечно! Выпровожу… Алекса, и наберу тебе.

Вернувшись в прихожую, чтобы проводить Набиля, я смотрела, как он вновь обувается. Как не хотелось оставаться в квартире с посторонним! Спасало, что он уснул беспробудно, но всё-таки… Как я позволила завести себя в подобную ситуацию? Нет, Лена, врать нельзя, вот к чему это приводит.

— А что значит «саша» по-окситански? — поинтересовался Набиль.

— Саша? — сипло переспросила я, начиная нервничать уже от одного этого имени.

— Ты говорила брату «саша, саша». Это ругательство какое-то?

— А-а! Нет, это… это и значит «брат».

— А! Ну, значит, у меня тоже есть саша, — улыбнулся Набиль. Я вымученно просияла, не опровергая этого. Верно говорят, ложь — это снежный ком. Если солгать в одном, то потом из этого уже не выберешься. Я вот начала создавать фальшивый окситанский язык. Благо Набиль не спросил, что такое «хер», за что бы я это слово выдала? За «спасибо»? — Добрых снов, Элен, — привлекли меня к себе сильные руки и обняли. Отключившись от всех неприятностей, я растворилась в поцелуе.

Закрывшись за Набилем, я тихо промелькнула мимо кухни и, закрывшись в спальне, стала раздеваться. Что принесёт мне день грядущий? Хоть бы облегчение и избавление от этой проспиртованной напасти!

Глава XII

За ночь я пробуждалась раз пять, прислушиваясь, не ходит ли никто по квартире, не ломится ли ко мне? Но в тишине только слабо доносился храп из-за стенки.

Когда я проснулась окончательно, было уже светло и по-прежнему тихо. Поднявшись, я сменила пижаму на домашний спортивный костюм, осторожно приоткрыла дверь и выглянула из спальни. Не ушёл ли он, очнувшись в незнакомом месте, испугавшись и решив, что надо сваливать? На цыпочках подобравшись к углу кухни, я посмотрела из-за него. Нет, спит! Устало и разочарованно выдохнув, я отправилась в ванную, принять душ и почистить зубы.

Но дольше проявлять максимум гостеприимства я уже не могла, поэтому вернулась на кухню готовить себе завтрак, смело шумя, включая воду, грохоча посудой. Саша зашевелился. Пока я разогревала сковородку, он сел и, соображая, вспоминая, опознавая, стал промаргиваться.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе… — меня-то он узнал, судя по некоторой осмысленности во взоре, но кухню стал разглядывать с любопытством. — Я… это… где?

— У меня. К сожалению, — разбив яйца для яичницы, я привернула жар плиты. — Не помнишь ничего?

— Смутно. Вроде… ты с каким-то мужиком была, да?

— Да, и ты уснул. Пришлось затащить тебя проспаться.

— Спасибо, что не бросила…

— Я бы бросила — Набиль предложил помочь тебе.

— Чего это он? — поморщился Саша, потирая голову со всех сторон. Звенела, видимо. — Не ревнивый, что ли?

— Я сказала, что ты мой брат.

— Ишь! — хмыкнул Александр. — Водички нальёшь попить? Сушит.

Бросив из глаз презрение через плечо, я покривилась, но просьбу выполнила. Подала ему стакан.

— Держи. Завтракать будешь? Я и на тебя яичницу делаю.

— Спасибо. Не откажусь.

Молча выставив две тарелки, я дёргано подала солонку, перечницу, соусы. Нашла остаток хлеба. Всё с резкостью и нарочитым стуканьем.

— Чего злая такая? — спросил Саша. По мне это было видно, да я и не скрывала.

— Ты испортил мне конец свидания, да ещё и оскорбил.

— Я?! Как?

— Назвал проституткой и собирался предложить денег, чтоб покорить моё сердце.

Он притух, вжал голову в плечи, нахмурился, слегка покраснел.

— Извини. Я не хотел.

— Неужели? Ты же считаешь, что пьяный говорит то, что думает трезвый. Значит, ты так и думаешь.

— Ну… а что я ещё мог подумать, увидев тебя с этим чурбаном?

— Ты вежливо умеешь о людях говорить?

— Прости. Как его? На… как ты его назвала?

— Набиль.

— Если ты с ним встречаешься, почему сразу мне о нём не сказала? Это непорядочно — встречаться сразу с двумя.

— Я и не встречаюсь! Мы поругались. Я посчитала, что мы расстались. И тут появился ты! Мне показалось, что лучше будет отвлечься. Познакомиться с кем-то. Но Набиль позвонил, мы помирились и… вот.

— Ясно, — выдохнул утомлённо Саша с таким видом, как будто его поимели. Я положила ему половину яичницы. Он щедро её посолил. — А из-за чего поругались?

— Ты в домашние психологи записался?

— Просто интересно.

— Не твоё дело.

— Ладно, — отломив хлеба, он замер с вилкой, — и что, серьёзно у вас всё?

— Вполне.

— Давно встречаетесь?

— Не очень.

— И чего вы, девчонки, только находите в этих черно… — он сделал паузу. Посмотрел на меня. Исправился: — Иностранцах.

— Тебе по пунктам? Они не пьют, не матерятся, не хамят, ведут себя… не так, как ты. И многие-многие тебе подобные.

— Врут они больше, что не делают всего этого. Прикидываются, чтобы произвести впечатление, а на самом деле и бухают не меньше, и по бабам шастают без разбора.

— Откуда тебе знать?

— У меня друзей и бывших сослуживцев таких хватает. Вон, товарищ, с которым я в Лувре был. Он татарин. Мусульманин. Так и меня перепьёт, и выругаться может не хуже моего.

— Все люди разные. Набиль не такой.

Саша продолжительно посмотрел на меня. Жалость, упрёк, подначивание? Что было в этом взгляде? Всего понемногу, но ощущать это было неприятно.

— Приятного аппетита, — сказала я.

— Взаимно. Смотри, Лен, как бы он тебя не

Я стукнула вилкой по столу.

— А ты жену не обманывал? Примерный семьянин был?

— Ну… первые годы не обманывал, конечно… а потом… как-то всё… ну… бывало, левачил.

— Вот и нечего обо всех по себе судить!

— Да я просто переживаю за тебя, хорошая девчонка, а вот обидит какой мудак, поматросит и бросит.

— Можно я сама со всем этим разберусь? К тому же, бросить может любой, вне зависимости от национальности, вероисповедания, сексуальной ориентации. Ты, что ли, серьёзные намерения имеешь?

— Я отличаю, где курортный романчик на пару дней, а где отношения хочется построить. Вот с тобой бы я попробовал серьёзные отношения завести. Может, женился бы даже.

— Саша! — приструнила я его.

— М? — не понимая, что не так сказал, стал жевать он яичницу с хлебом. Я выпалила:

— Ты слишком прямолинейный! Нельзя таким быть, говорить всё, что думаешь.

И вдруг меня осенило. Ведь это именно то замечание, которое так часто делали мне. А я ещё удивлялась, почему людям не нравится честность и откровенность? Это вот так, оказывается выглядит? Вульгарно, грубо и навязчиво? Нашёлся человек, превзошедший меня в распахнутости души.

— Разве это плохо?

— Нет, но… надо знать меру. Не всё всегда уместно озвучивать.

— Пожалуй. Но как по мне, лучше сразу всё выяснить и обговорить, чем потом сюрпризы.

— Но девушкам такое не нравится, понимаешь? Если ты хочешь завести отношения, хотя бы постарайся не ударить в грязь лицом!

— Каким образом? Вешая ей лапшу на уши? Притворяясь кем-то? Чтоб она потом разочаровалась и обвинила меня в неискренности?

— Но иначе ведь вообще вряд ли что-то завяжется.

— Значит, никто не полюбит меня таким, какой я есть, — развёл Саша руками, — да, я выпиваю. Но я неплохой человек, Лен. Не злой совсем.

Это я видела. И, что странно, проблемы его исходили от этой беззлобности. Он вполне добродушно и дружелюбно мог обидеть каким-то своим мнением, которое считал нормальным, не понимая, что для кого-то оно оскорбительно.

— И я очень постоянный. Если мне понравилась ты, я о тебе буду долго думать, не в состоянии переключиться на других.

— Ну, оно не к спеху, пообщаешься с другими, познакомишься — оно и само забудется.

— Почему же ты не веришь, что если мы с тобой пообщаемся подольше, то ты во мне что-то разглядишь? Что я могу тебе понравиться.

— Потому что я… тоже слишком постоянная. Я люблю Набиля, и не могу переключиться на другого.

Саша замолчал. Я налила нам чай, и возникла такая же натянутая обстановка, что вчера в кафе, когда я объяснила Александру, что он не мой человек.

— Повезло этому Набилю, — произнёс Саша.

— И мне с ним тоже.

— Ладно, — не допивая чая, мужчина поднялся, — не буду больше занимать время. Ещё раз извини за всё.

— Всё в порядке. То есть… ну, я не буду держать зла.

— Спасибо, — он отправился на выход, и я пошла проводить. Найдя свои ботинки, которые я с него стащила ночью, Саша обулся. — Ну, прощайте, барышня.

— До свидания, — улыбнулась я и, посомневавшись, дотянулась поцеловать его в щёку, — не пей больше, хорошо? Пожалуйста.

— Я постараюсь, — в ответ улыбнулся и он. Потом достал из кармана бумажник, раскрыл его и вынул оттуда визитку. Положил на тумбочку у выхода. — Если… надумаешь, когда-нибудь… Ну, всякое бывает. Вдруг освободишься? Звони.

Кивнув — как бы откланиваясь — Саша вышел. Я закрыла за ним дверь, ощущая, как легко стало в теле, будто с плеч гора свалилась.

Вчера после обеда я подумала, что мы простились навсегда, но этого не произошло. Теперь, на всякий случай, я не стала мысленно прощаться насовсем. Но, по крайней мере, хотелось верить, что на продолжительный срок я избавлена от этого ходячего недоразумения. Рука механически взяла визитку. «Кашин Александр Дмитриевич. СибРосНефть. Исполнительный директор». И красивый ровный номер, который не трудно было бы запомнить даже на память.

Покачав головой, я потянулась к мобильному, чтобы договориться с Набилем о встрече.

Глава XIII

Воскресенье пролетело в волшебной идиллии, заставившей забыть о всех предшествовавших неприятностях. На следующее утро Набиль улетал вновь в Марокко, и мы попрощались заранее, так как из-за работы я не могла проводить его. В этот раз он озвучил, что будет отсутствовать недели две, а, может, опять три, но в любом случае мы будем созваниваться и списываться.

Казалось, я должна была научиться ждать после произошедшего, но не тут-то было. Наладившиеся отношения, выдержавшие проверку первой размолвкой, затянули и вызвали ещё более сильную привычку. Я хотела быть с Набилем всё больше и всё чаще. Но проверка временем — тоже полезное дело. Когда Набиль вновь вернулся спустя три недели (раньше никак не смог выбраться), я сказала ему об этом. Мы поднялись к нему в номер после прогулки и, целуясь, оказались на кровати. Одетые, конечно. Я прервала горячие объятья, чувствуя, как увлекаются руки Набиля, и положила голову ему на плечо. Я доверяла, поэтому не считала, что рискую чем-то, оказываясь с ним наедине, мне просто и самой хотелось с ним быть ближе и дольше.

— Знаешь, почему мне так сильно нравится в музеях?

— Почему же? — улыбнулся он.

— Там всё существует давным-давно, и просуществует ещё столько же, а то и больше. По сравнению с человеческой жизнью — почти вечно, — ладонь Набиля скользнула по моей ноге к бедру, прикрытому юбкой. Чтобы она не забралась под неё, я остановила её и переложила на талию. — Я бы хотела, чтобы и чувства проходили проверку временем.

Его брови приподнялись:

— Тоже пару веков? — он засмеялся. — Люди столько не живут.

— Я понимаю! Речь не о веках, но… хотя бы каком-то периоде, за который проходит первая страсть.

— А если страсть не проходит? — он привлёк меня к себе и губами впился в шею. Я сомкнула веки от приятного чувства. Думала упереться в его плечи, но вместо этого обняла их. В такие моменты у меня слабели ноги и кружилась голова. Красиво оформленная барбером щетина покалывала слегка кожу.

— Это замечательно, но… но нужно убедиться, что есть что-то помимо неё. Более глубокое.

Набиль посмотрел на меня.

— Музейные экспонаты, которые ты так любишь, создавались мастерами как раз

— Да, но… — я попыталась отодвинуться. Набиль поймал меня за руку:

— Если упускать эти моменты, когда мы действительно горим чувствами, то чем тогда жить, Элен? Ждать, когда всё пройдёт, чтобы поступить рационально? Не верю, что ты настолько не романтична…

Да, иногда мне казалось, что Набиль романтик даже больше, чем я.

— В том-то и дело, что настоящие чувства проходить не должны…

— Неужели ты думаешь, что если между нами… всё произойдёт, то мои чувства пройдут? Что я больше не приеду? — Опустив взгляд, я прикусила губу. Такой страх у меня имелся. Куда без этого. Его крепкая ладонь тронула мою щёку: — Нельзя себя так недооценивать, Элен, думая, что кроме твоего тела мужчину больше ничего не интересует.

Мы встретились глазами.

— Набиль…

— Останься сегодня со мной, прошу тебя. Я ведь завтра опять улечу.

Если в первую разлуку я не могла сосредоточиться на работе от горечи и обиды, то в эту меня жгло нетерпение. Я беспрестанно думала о Набиле, уплывая в мир фантазий, воображая, как он прилетит, прижмёт к себе, вспоминая наши свидания, его белоснежную улыбку на смуглом лице, терпко-пряный восточный аромат туалетной воды. Мне необходимо было сделать что-то, чтобы избавиться от неуверенности, от раздражающего внутреннего чувства неустойчивости, от сомнений. Бывает же у девушек что-то такое, что они понимают: всё хорошо, отношения никуда не денутся, они крепки и несокрушимы, словно скалы. Я хотела вот такого чувства, чтобы перестать переживать, гадать, пытаться удерживать и ловить Набиля на эти день-два, а мне почему-то вечно казалось, что он всё-таки может взять и исчезнуть. Я слишком мнительная? Ведь он не даёт повода сомневаться в себе.

— Ты опять об этом… — начала я строго, но смягчилась под конец, видя, как дёрнулись его желваки. Он начал злиться совсем как тогда, когда мы поругались. — Ты же знаешь, что я…

— Да-да, не подпустишь к себе без церковного брака! То есть, никогда?

— Нет… да… нет. Не знаю! Конечно же, я не считаю, что никогда…

— У нас в Марокко за попытку уговорить человека сменить веру уголовная статья, да будет тебе известно, — с иронией, за которой спрятал гнев, произнёс Набиль.

— Серьёзно?

— Да, так что прекрати намекать на то, что я мог бы перестать быть мусульманином. Не мог бы.

— Я вовсе не об этом.

Он притянул меня к себе и, взяв за подбородок, властно, безапелляционно поцеловал. Я загорелась внутри, возбуждённая и тающая в его руках. Которые не собирались останавливаться и скользнули к пуговицам на моей блузке:

— Может, тебе не хватает решительности? Может, мне не стоит тебя спрашивать?

— Нет, Набиль… — я ловила его пальцы, но они умудрялись выигрывать и расстегнули одну, две, три пуговицы. — Набиль, нет, пожалуйста!

— Хватит бояться, Элен, я не брошу тебя из-за этого. Неужели ты сама не хочешь этого так, как хочу я? А я очень хочу тебя… — опустив ладонь, он нырнул ею под юбку. Я попыталась отстраниться, но он удержал меня возле себя. Тревога забилась в моей груди. И да, это был не страх от того, что меня изнасилуют, ведь я люблю Набиля и буду рада отдаться ему, это был по-прежнему страх того, что произойдёт непоправимое, способное испортить наши отношения. Или что всё просто пойдёт не так и разрушит мою идиллию.

— Нет, Набиль, нет! — пихнула я его. Он отодвинулся, но в глазах горел такой азарт охоты, что я поняла — он берёт разбег. — У меня не те дни сегодня! — выпалила я.

— Не те… а! — дошло до него. Я спешно застегнулась обратно. Кажется, его пыл готов был улечься.

— Прости, это же не от меня зависит, — я слезла с кровати. Как выяснилось, она бывает опасной. — Не делай так больше.

— Как? — поднявшись, Набиль подошёл ко мне и, сунув руки в карманы, встал напротив.

— Вот так. Не пугай меня.

— Тебя пугает моё желание? — он подступил ближе. Заговорил тише. — Оно будет с каждым разом только сильнее, Элен.

— И ты мог бы взять меня силой? — с вызовом взглянула я.

— А ты хочешь довести меня до этого? — блеснули хищно его глаза.

— Я… я только хочу сделать всё правильно. Чтобы мне не было стыдно перед самой собой. Понимаешь? Да, у тебя хватит сил изнасиловать меня, и я не смогу противостоять этому, но я хочу тебя, Набиль, не меньше, чем ты меня, только я хочу избавиться от всех преград, которые мешают мне сделать всё добровольно. Я хочу, чтобы ты дал мне возможность отдаться тебе. Это ясно?

— Разве я не даю тебе этой возможности? — лукаво покосился он на кровать.

— Я про мои внутренние барьеры. Я хочу расслабиться и получить удовольствие так же, как и ты. И для этого мне нужен брак. Пусть не церковный. Но хоть какой-то. Который бы показал, что твои намерения серьёзны.

— Разве за эти два месяца ты ещё не поняла этого?

— Каким образом? Подарками? — хмыкнув, я вытащила из ушей бриллиантовые серьги. Взяла его ладонь и вложила в неё: — Можешь забрать, для меня это всё не имеет значения. Я знаю, что у тебя много денег и для тебя не проблема делать такие подарки. Но я не собираюсь отдаваться из благодарности за них. Я хочу отдаться потому, что мужчина готов признать меня своей. Во всех смыслах.

Он смотрел на поблескивающие в его руке серьги, и у него опять начали ходуном ходить желваки. Если он сейчас швырнёт мне их в лицо, я не удивлюсь. Испугаюсь и с криком выбегу отсюда. Набиль мрачно молчал, хмуря чёрные брови. Выговорив всё, я боялась шелохнуться. Он поднял лицо и, двигаясь медленно, плавно, стал одну за другой вставлять мне серьги обратно в уши. Меня пробрала дрожь от его осторожных касаний, почему-то они настораживали сильнее, чем когда он сорвался расстёгивать мою блузку.

Закончив с серьгами, Набиль поцеловал меня в щёку:

— Клянусь, ты будешь моей. Добровольно.

Глава XIV

И хотя мы простились на мирной ноте, меня не отпускала тревога. Чутьё шептало мне: «Что-то не так». Впрочем, интуиция у меня так себе,

Я позвонила Набилю и на следующий день, но абонент был недоступен. А если что-то случилось? Господи, ведь я даже связаться ни с кем из его близких не могу, чтобы узнать что-то! Что же мне делать? Как быть? На работе я принялась штудировать мировые новости. Семья Сафриви достаточно известная, чтобы о ней упомянули в случае чего? Но никаких известий о них не было. Мне не хотелось звонить снова и снова, убеждаясь, что ничего этим не добьюсь, поэтому ещё два дня я провела в подвешенном состоянии, растерянная и задумчивая, что заметили даже на работе.

Но, наконец, на четвёртый день Набиль позвонил сам.

— Алло?! — торопливо подняла я, уже собиравшаяся ложиться.

— Привет, не разбудил?

— Нет! Боже, где ты пропадал? Я так волновалась!

— Всё в порядке. Улаживал дела. В том числе наши.

— Наши? — не поняла я.

— Да. Я поговорил с одним знающим улемом. Ты была права.

— Насчёт чего? — продолжала теряться я в его объяснениях. Улем? Кто это такой?

— У нас может быть свадьба, дозволяемая Кораном и Сунной.

Моё сердце сначала чуть не остановилось, а потом чуть не выпрыгнуло.

— С-свадьба?

— Да. Никах. Я могу взять тебя в жёны.

Язык прилип, одеревенел. Что сказать? В голове всё смешалось. Неужели… я напросилась на это? То есть, неужели я получу то, чего и хотела? Поверить боюсь, чтоб не спугнуть. Значит, Набиль всё-таки настолько серьёзен? Я знала, что не ошиблась! Я же видела, что он любит меня не меньше, чем я его! Приятная дрожь побежала по телу, заставляя волосы на затылке вставать дыбом.

— И… и мне не придётся принимать ислам для этого?

— Нет, ты женщина Писания. Это дозволяется.

Опять пауза. Он молчит, и я не знаю, что сказать? Кажется, я самая счастливая девушка на земле сейчас!

— То есть… ты… ну… предложение мне что ли делаешь? — уточнила я.

Набиль засмеялся:

— Извини. Да. Надо было начать иначе. Ты станешь моей женой, Элен?

Если бы дыхание не спёрло, я бы закричала сразу, но пришлось сначала сглотнуть и обрести голос:

— Да! Боже мой… Набиль! — слёзы навернулись на глаза. Переполняли эмоции. — Да! Конечно же, я выйду за тебя! Жаль только, что это всё по телефону… я бы так хотела поцеловать тебя сейчас!

— Если хочешь, я повторю это предложение, когда прилечу. Твой отпуск ведь уже скоро?

— Да, в конце месяца.

Как быстро пронеслось лето! Настала осень, но любовь Набиля согревала меня всё жарче и жарче.

— Тогда я подготовлю пока всё к этому. Правда… пышно праздновать не будем, ты не расстроишься? Я ещё не оповещал свою семью. Не знаю, как посмотрит на это отец. Он своенравный человек. Возможно, пока что говорить ему не стоит.

— Конечно, понимаю. В конце концов, это ведь дело только нас двоих?

— Да.

— А… платье? Белым должно быть?

— Это без разницы, главное, чтобы голова была покрыта. Я обо всём позабочусь, не беспокойся. И прилечу за тобой.

— За мной?

— Но не в Париже же совершать никах?

— А почему нет? Здесь разве нет ваших… священников? Или кто делает обряд?

— Нет, разумеется, в Париже хватает имамов. Но по традиции, раз ты девственница, я обязан провести с тобой семь ночей после вступления в брак. Я не смогу так надолго остаться во Франции. А у тебя отпуск. И мы проведём его здесь.

Полететь в Марокко! Боже мой. Набиль уже приглашал меня когда-то, но я не думала, что придётся отважиться на это так быстро. И уже не просто поехать в гости, а… на собственную свадьбу! Получается, там будет мой второй дом? Ведь дом мужа — это и дом жены?

— Хорошо. Я с радостью познакомлюсь с твоей страной.

— Я с нетерпением буду ждать этого момента. Клянусь, я никогда ещё ничего в жизни не ждал и не хотел так, как тебя, Элен. И твоего отпуска.

— Только не пропадай больше, ладно? Хоть сообщение пиши, если уезжаешь куда-то, где нет связи.

— Хорошо, я постараюсь. Добрых снов, хабибти!

— Что это значит?

— Любимая.

Щёки загорелись. Ведь Набиль ещё не признавался мне в любви. К тому же, я считала, что признания ни к чему, если поступки говорят сами за себя.

— А как будет «любимый»?

— Хабиби.

— Тогда доброй ночи, хабиби!

Если бы счастье измерялось чем-нибудь, измеритель бы сломался от того, насколько счастливой я стала в этот вечер.

***

С высоты птичьего полёта Атлантический океан был безбрежной синей далью, на горизонте сливающейся с небом и облаками. Он очерчивал дугу земли, такой неизвестной, такой манящей, такой загадочной. Марокко! Мне всё ещё не верилось, что день этот наступил, и я вот-вот стану женой.

Тревоживший меня момент случился раньше, чем хотелось. Набиль попросил данные паспорта, чтобы купить билет на самолёт и оформить документы. Тогда-то я и не смогла больше скрывать своё происхождение. Жмурясь и перетаптываясь от волнения, пользуясь тем, что он через телефон не видит, я произнесла:

— Прежде я должна тебе сказать кое-что… касающееся моих документов.

— Да? — заинтересовался Набиль.

— У меня… российский паспорт. И гражданство.

— Российские? — удивился, кажется, он. Какая будет дальнейшая реакция? Обвинит меня в обмане?

— Да.

— Почему? Ты родилась там?

— Да и… и я русская, — быстро пробормотала я, ожидая, когда же разразится буря? Не знаю, почему, но мне чудилось, что укрытие этого факта разозлит Набиля.

— Никогда бы не подумал! — хохотнул он. — Надо же…

— Ты… не обиделся, что я сразу тебе не сказала?

— Нет, но… почему ты скрывала это?

— Не то, чтобы скрывала… Почему-то считала, что это неважно. Это важно для тебя?

Помолчав и подумав, он спокойно и успокаивающе сказал:

— Нет, мне всё равно, откуда ты.

Могла ли я предугадать, что всё пройдёт так гладко, разрешится так просто? Зачем я воспринимала Набиля хуже, чем он есть? Когда человек

Но почему-то меня странным образом немного задело, что ему настолько оказалось всё равно. Что он не заинтересовался тем, какова же моя настоящая судьба, если я не из Прованса? И что тот пьяный мужик — Саша — говорил не по-окситански, а по-русски. Мог бы и полюбопытствовать, как всё так вышло. Успокоенная его смиренным принятием меня такой, какая я есть, в лучших женских традициях я тотчас нашла к чему придраться. Хотя мне хватило здравомыслия промолчать и не раздувать никчёмную ссору.

Потом он прилетел за мной, с кольцом. Как и обещал — сделал предложение повторно, встал на колено в прихожей моей квартирки, которая явно не предполагала, что станет свидетельницей обручения миллионера. Или миллиардера. Мои щёки болели от не сходящей с них улыбки, я с каждой секундой становилась всё счастливее и счастливее, уже не зная, как вместить в себя ту огромную, раздувающуюся, ширящуюся радость, походящую на блаженство, состояние эйфории. Набиль покружил меня на руках после подтверждающего, контрольного «да».

— Теперь всё так, как ты хотела? — спросил он.

— Да! Даже лучше, чем я могла бы представить, — обнимая его, я неохотно опустила ноги на пол. — А ты? Хотел бы как-то иначе? Чего-то другого?

— Ты — это всё, чего я хочу.

Его горячая интонация, жаркий взгляд и умение красиво говорить, подтверждая, конечно же, красивые слова красивыми поступками, приканчивали моё самообладание и распахивали моё сердце для всепреодолевающей, невероятной любви.

И вот, собрав вещи, я села на самолёт — в бизнес-класс! — и теперь смотрела, как мы приземляемся в Рабат-Сале, аэропорту столицы Марокко.

— А у вас есть музеи? — спросила я. Мы держались за руки, сидя на соседних сидениях, почти всю дорогу. Перелёт был коротким, и мы даже не успели перекусить, но голода я не чувствовала. Вообще мало что чувствовала, переполняемая эмоциями, невесомая и мандражирующая.

— Конечно! Археологический, музей Мохамеда Шестого…

— А, точно! Мы как-то связывали с ним. То ли Лувр делал вывозную выставку, то ли наоборот — не помню.

— Я вывез из Лувра лучший экспонат, — улыбнулся Набиль и, подавшись вперёд, поцеловал меня. Не к месту, но в голове моей заиграла песня: «Водил меня Серёга на выставку ван Гога». Да, я главный экспонат, по крайней мере в дни свадьбы. Каждая невеста считает себя центром мира, и я не исключение.

В аэропорту нас встретило два каких-то мужчины, помощники или ассистенты Набиля — они взяли наши чемоданы, донесли до машины. Один из них оказался водителем и сел за руль.

— У тебя собственный водитель? — шепнула я.

— А как же? Это в Париже я отдыхаю и веду более свободную жизнь. Здесь я… немного другой.

— Вот оно что? Надеюсь, этот другой не сильно отличается от того, которого я полюбила?

— С тобой я всегда буду одинаков, — взяв мою ладонь, он поднёс её к губам, глядя в мои глаза. Я таяла каждый раз, когда он так делал. В глубине его очей можно было утонуть, что со мной и происходило.

Набиль сказал что-то по-арабски шофёру.

— Куда мы едем? — уточнила я.

— В мой загородный дом. Там тебя ждёт платье. Нужно примерить и, если что, успеть подшить.

— Я думала, что мы успеем посмотреть Рабат…

— Не сегодня. Мне ещё нужно будет отлучиться по делам.

— Ты оставишь меня одну?! — испугалась немного я.

— Совсем ненадолго. Хочу познакомить тебя с моим младшим братом вечером, приеду с ним.

— А он… как думаешь, как меня воспримет? Как и ваш отец — плохо?

— О, нет, Малик вполне понимающий. И он говорит по-французски.

— Здесь не все на нём говорят, да?

— В городах — многие, а в провинции — нет. Особенно им не владеет большинство слуг.

— Слуги?!

— В больших домах они всегда есть, кто, по-твоему, убирает и готовит?

— Я как-то не задумывалась об этом.

Марокко воображался мне холмистой пустыней с барханами и сплошными минаретами, но растительности вдоль дороги хватало: и кусты, и пальмы. И постройки не были одними мечетями. Высоток я не видела, но всё же магазины, площади, гостиницы имелись. Всё в основном было белого цвета, слепящего на солнце. Благо, в машине был кондиционер, потому что на улице стояло полуденное пекло.

Мы ехали минут сорок, не больше. Въехали в раздвижные автоматические ворота, за которыми открылся настоящий оазис — в лучших традициях какого-нибудь восточного сераля. Набиль подал мне ладонь, помогая выбраться из салона. Заворожённая, я рассматривала голубой бассейн, двухэтажный особняк с выходящими во двор балкончиками, зелёный сад, сквозь который шла дорожка к дверям в дом.

— Красота… — выдохнула я. — Ты… живёшь тут один?

— Я тут почти не живу. Все дела в столице, а там — родительская квартира.

— Понимаю, личное жильё ждало, когда ты создаешь семью, — улыбнулась я. Набиль повёл меня вперёд. Из дома, кланяясь, вышел передвижными, неслышными шагами мужчина в белой рубахе в пол — что-то из национальной одежды, обутый в мягкие бабуши[1], которые и делали его шаги приглушёнными. Набиль указал ему на машину, говоря по-арабски. Тот послушно двинулся к ней и изъял из багажника мой чемодан, чтобы понести следом.

В воздухе плыл сладко-горький миндальный запах, источаемый какими-то деверьями. Россыпи цветов в клумбах пестрели всеми красками. Всюду между растениями были тщательно выстриженные газоны. Чувствовалась неустанная, рачительная забота невидимого садовника. Неужели… неужели я буду хозяйской всего этого? Не верится! Какие огромные деньги стоят за всем этим! Но мне они не нужны, конечно, я люблю Набиля, и была бы с ним, даже будь он тем самым садовником со скромной зарплатой.

Поднявшись на второй этаж, мы вошли в спальню. Тут тоже всюду работали кондиционеры, иначе и не выдержать палящего солнца, нагревающего и прогревающего любую поверхность. Я застыла на пороге перед большой кроватью под балдахином. Один его слой был из белого шифона, другой, тяжелее и плотнее, зелёно-синим, парчовым. Руки Набиля легли мне на плечи:

— Это

Он подтянул меня к кровати, и я увидела на ней разложенный наряд, весь вышитый золотыми нитями, бисером и стеклярусами, сияющий, небесного цвета, отдающего морской бирюзой. Свадебное платье…

Примечание:

[1] Французское название национальной марокканской обуви в виде кожаных тапочек, марокканцы их называют так же бальгха

Глава XV

— Господи… — еле-еле выговорила я, наклоняясь и проводя пальцами по ткани. — Какое сказочное! Это… это моё свадебное платье?

— Да, примерь.

— Но жених не должен видеть невесту в нём до свадьбы! — обернулась я к Набилю.

— Почему?

— Примета такая.

— Да? Хорошо. Я позову портниху и буду за дверью, чтобы перевести. Она не говорит по-французски.

Он вышел, а я, поразглядывав платье ещё несколько мгновений, принялась снимать с себя свою одежду и пытаться надеть его. Оно показалось мне великоватым, но как раз подоспела женщина и, улыбаясь, видя мою растерянность на лице, указала на пояс на постели, который я не заметила.

— Да, с ним значительно лучше, — произнесла я, забывшись и, чтобы как-то объясниться, показала палец вверх. Однако в плечах всё равно немного висело. — Набиль, ты тут?! — крикнула я за дверь.

— Да, — отозвался он.

— Скажи ей, что в плечах надо ушить, а так — почти идеально.

— Хорошо, — они с ним стали переговариваться по-арабски. Потом женщина достала из кармана булавки и иголки, отмечая всё, что нужно убрать. Ткнула мне на подол, громко что-то спросив. Из-за двери прозвучал голос Набиля: — Она спрашивает, не слишком длинное? Убрать пару сантиметров?

— О, нет! Мне не мешает, наоборот, нравится, что прямо в пол, — я повертелась перед зеркалом во весь рост, стоявшим у стены. Давно не видела такой нерациональности: обычно зеркала встраивают в дверцы шкафов или вешают на стены, а тут стояло, как отдельный предмет мебели. Но пространства хватало, с таким размером комнат можно себе позволить.

Наряд был тяжёлым, добротным. Весомым, как и событие, которое должно произойти со мной в нём. Именно эту лазурную ткань снимет с меня Набиль, чтобы сделать своей…

Наконец, примерка была закончена. Женщина попросила жестами отдать ей наряд на ушивку. Я сняла его и, не успела ещё выдохнуть от всего, как она вышла, а Набиль, наоборот, вошёл.

— Подожди! — спешно хватая свою одежду, стоявшая в нижнем белье, стала прикрываться я. — Я ещё не оделась!

— И что же? — сладко улыбнувшись, он продолжал идти ко мне, обездвижив своим страстным взглядом. Прижав футболку к груди, я застыла. — Сегодня ночью я всё равно это всё увижу.

— Мне неловко… — смущенно пролепетала я.

— Так и должно быть, — поправив выбившийся локон мне за ухо, Набиль поцеловал меня в плечо, глубоким вздохом намекнув, что с трудом сдерживается. — Нет ничего более соблазнительного, чем невинная и скромная в своей неопытности девушка.

— А что насчёт мужчин?

— Они должны быть опытными.

— Может, всё-таки, выйдешь и дашь одеться?

— Не только выйду, но и уеду сейчас до вечера. Привезти тебе чего-нибудь? Какой-нибудь еды, напитки, что-то… необходимое?

— Себя, — дотянулась я до его губ своими. — Больше ничего не нужно.

— Хорошо. Я скажу Мустафе — это тот человек, что принёс твой чемодан, чтобы он позвал тебя на обед, когда тот будет готов. Постучал и сказал «гхада».

— Гхада? Это «обед» по-арабски?

— Да. Если он произнесёт какое-нибудь другое слово, — посмеялся Набиль, — то звони мне, вдруг пожар начался, и он призывает эвакуироваться?

— О, я пойму по громкости и панике, что что-то пошло не так.

— Тогда до вечера, хабибти, — поцеловал он меня. Я удержала его за руку:

— Набиль! А паспорт тебе дать?

— Зачем? — не понял он.

— Ну… свадьба же. Разве он не требуется для оформления?

— Никах — религиозная свадьба, светские документы здесь ни к чему, — объяснил он, — кади дал разрешение, этого достаточно.

— Кади?

— Судья.

— А он мог бы не дать?

— Если бы мы были близкими родственниками или ты бы была, скажем… идолопоклонницей. Тогда бы не дал.

— Что ж, в таком случае замечательно, что всё сошлось.

— Не забудь совершить омовение, — напомнил он, привлекая меня за обнажённую талию и, ещё раз, напоследок, глубоко и властно поцеловав, вышел. Набиль говорил мне о том, что, поскольку во время никаха читаются молитвы, мы должны быть чисты не только душой, но и телом. Перед каждой молитвой мусульмане должны — в идеале — совершать омовения, и данный обряд не был исключением. Я сто раз уточнила в интернете, не сделает ли это меня случайно принявшей ислам, но нет, это не имело к этому отношения, я действительно могла повторить за имамом брачные клятвы, оставаясь православной. И при этом становясь женой Набиля. Но неужели не требуется совсем никаких документов? Может, свидетельство о браке выдадут после?

Я постаралась расслабиться, оставшись одна. По особняку бродить не хотелось, вдруг нарвусь на кого-то из прислуги, и не буду знать, что и как сказать? А если они мне что-то скажут? Не люблю глупо себя чувствовать.

Мустафа позвал меня словом «гхада», не прошло и часа. Проводил на первый этаж в столовую европейского вида — со столом и стульями. Накрыто было на меня одну, и тянуть с трапезой я не стала — расправилась поскорее, чтобы не сидеть в тоске. Если мы с Набилем будем жить здесь в те дни, что я стану приезжать в Марокко, то невольно захочется завести детей — куда столько пространства на двух человек? Слуги ходят где-то по периметру незаметно и исчезают, не успеешь и моргнуть. И всё же, пока что детей заводить я не хотела, ведь не собиралась оставлять работу. У меня

Приняв тщательно ванную, вымыв себя всю с головой и на всякий случай три раза (Бог любит троицу, как говорится), я вышла обсушиваться, обмотавшись мягким хлопковым полотенцем. С балкона открывался обзор на весь участок до глухого глинобитного забора, вымощенные бело-голубой плиткой дорожки, бассейн с мозаичными стенками, белоснежные вазоны и пышные пальмы разной высоты. Солнце было таким большим, а небо таким чистым, что, казалось, оно всё и есть яркое, раскалённое светило.

Постучав, вновь явилась портниха. Она отдала мне наряд, жестами прося померить. Я влезла в него, осваиваясь — не жмёт ли, не трёт? Вроде бы всё было удобным, впрочем, куда ещё я хоть раз буду его надевать? Свадебные платья, какими бы красивыми не были, всего лишь для одного раза. Я не из тех девушек, которые покупают в свадебных салонах платья со словами: «Ну, если что, потом ещё раз замуж схожу в другом».

— Окей, окей, — показала я опять большие пальцы, заверяя, что стало по фигуре, в самую пору.

Женщина ушла. Снаружи опускались сумерки. В спальне телевизора не было, но я заметила его внизу, в зале, когда ходила на обед. Не хочу туда спускаться всё из-за того же языкового барьера. Пока не выучу десяток-другой необходимых фраз, никуда не высунусь. Но где же Набиль? Я позвонила ему — он не взял трубку. Спустя минут пять прислал сообщение: «Скоро выезжаю, буду через час или около того».

Если у меня будет покрыта голова, то причёска мне не нужна. Краситься я сильно не красилась, и стоило ли нарушать эту привычку? Я подвела ресницы тушью, чуть подправила брови. Легла, уставившись в потолок, точнее — балдахин. Ещё в Париже я сходила на эпиляцию. Привела себя в полный порядок, понимая, что здесь мне с этим будет сложнее.

Наконец, во дворе раздался шум машины. Подскочив, я выбежала на балкон и увидела, что приехал Набиль с ещё двумя мужчинами. Его брат? Скорее хочу с ним познакомиться! Я заметила, что все они были в длинных рубахах, или халатах, или кафтанах — как это правильно назвать? Впервые я видела Набиля не в европейской одежде, а в его родной.

Поправив волосы перед зеркалом, я пошла ему навстречу, но столкнулась с ним ещё на лестнице — он поднимался ко мне.

— Куда ты? — повёл он бровью.

— Тебя встретить, — улыбнулась я. Набиль нахмурился:

— Это не Франция, Элен, здесь нельзя при мужчинах выбегать вот так… непокрытой. Особенно в день никаха.

— Прости, я не знала, — покраснев, устыдилась я. — Разве женщины в Марокко обязаны покрываться?

— Ну, всё большее количество перестаёт так делать, — он небрежно, как бы выказывая к ним презрение, махнул рукой, — это их дело. Но ты-то будешь моей женой, и я не хочу, чтобы тебя видели здесь в таком виде. Тем более мой брат.

Мы вдвоём вернулись в спальню.

— О, всё уже готово! — заметил он разложенный наряд.

— Да, я снова мерила — всё подошло, — взяв его за руку, я оглядела внешний вид Набиля, — ты действительно другой здесь. Непривычно тебя видеть в этом. Как это называется?

— Галабея, — указал он на белую нижнюю рубашку до пола, а потом на верхний роскошный плащ-халат, вышитый не хуже моего платья, — а это разновидность джеллабы.

— Красивое…

Он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне в глаза:

— Ты готова?

— Выйти за тебя замуж? — волнение перехватывало дыхание, но я всё равно закивала, повторяя: — Да, да, конечно!

— Тогда я пришлю к тебе женщин, чтобы правильно одели. И буду ждать внизу.

Меня затрясло. Я механически протянула за ним руку, боясь, что без него что-то сделаю не так или не справлюсь. Но с чем можно было не справиться, вступая в брак? Я доверилась этому мужчине, он становился моим супругом и, несомненно, он всё подготовил и поможет мне разобраться во всём.

В спальню вошли портниха с ещё одной девушкой. Они, к слову, тоже были с покрытыми головами. Для меня это не было проблемой, более того — мне казалась эта традиция в чём-то правильной и целомудренной, пусть я с удовольствием и красовалась распущенными волосами до пояса, юбками повыше колена и голыми плечами. Что ж, двадцать семь лет — подходящий возраст, чтобы оставлять какие-то юношеские повадки в прошлом.

Глава XVI

С Маликом — братом Набиля, нас представили друг другу. Он был чуть пониже старшего, чуть поплотнее, в общем, не такой красавец, так что я в этой семье забрала лучшее. Мы все прошли в комнату, где пол был устлан коврами и подушками. Опустились на них. Набиль не сводил с меня восхищённого взгляда. Я и сама отметила в зеркале, что выгляжу великолепно, прекраснее, чем Хюррем в «Великолепном веке». Да и он — мой теперь уже муж — превосходно смотрелся в своей традиционной одежде.

Мне разрешили произносить брачные клятвы на французском. Набиль переводил их мне, и я повторяла. Никаких обрядовых благовоний, горящих свечей, размахиваний руками. Настолько ничего не происходило, что я немного разочаровалась в произведённой церемонии. И это всё? Мы просто выслушали имама, кое-что повторяя за ним? А в какой момент Бог послал своё благословение и скрепил навсегда наши души? Я, естественно, не могла задать всех этих вопросов прямо в процессе, боясь нарушить ритуал и сделать его… недействительным? Если что-то пойдёт не так — всё придётся переделывать?

Набиль протянул мне открывающийся футляр, внутри которого лежали золотые цепочки, кольца, серьги, браслеты, так что от них слепило глаза.

— Что это? — удивилась я.

— Махр, — объяснил он, — дар мужчины

— О! — немного подуспокоилась я, решив, что подарки в качестве пункта венчания не самая плохая замена длительным православным традициям. Здесь мужчина наглядно демонстрирует свою способность содержать семью, и у тех, кто не имеет достаточно денег, супруги может не быть. В восточных странах считается нормальным требовать от ухажёра состоятельности и обеспеченности, а у нас в России сразу назовут меркантильной или проституткой, которая не хочет «просто по любви». Любовь — это прекрасно, и её хотят все, но почему должны любить лентяев, лежебок, дураков, не способных устроиться на нормальную работу, алкашей, которые теряют её из-за запоев?

— Имам объявил нас мужем и женой, — улыбнулся Набиль. По мне прошлась тёплая, щекочущая волна. Мы посмотрели друг на друга по-новому, понимая, что теперь между нами не стоит никаких преград, и всё дозволено нам, всё доступно. Разве не хотела я его так же, как и он меня? Но принципы и понимание, что я хочу чего-то большего, помогли мне удержаться и не сдаться раньше.

— Поздравляю, — сказал Малик. — Элен, теперь ты моя сестра?

— Видимо… — поднявшись вслед за Набилем, я ждала дальнейших указаний. Он расправил свою джеллабу и пригласил рукой вперёд:

— Отметим! Нужно поужинать, — но, прежде чем пойти, он стал благодарить по-арабски имама, пожал ему ладонь и проводил немного к выходу, где того перехватил Мустафа.

— Не удивлён, что брат потерял голову, — развеял молчание Малик, — ты очень красивая, Элен.

— Спасибо. А ты… женат?

— Нет. Пока ещё — нет, — он подмигнул, — если бы встретил тебя раньше Набиля, возможно, тоже бы женился?

Я смущённо засмеялась:

— Если бы у тебя хватило такой же настойчивости!

— О, это верно, брат пошёл в отца, в отличие от меня, — не самое лучше сравнение, если верить слухам, но я постаралась принять это за комплимент, — никогда не перед чем не сдаётся и берёт всё, что захотел.

Набиль вернулся к нам. Я ждала, что он возьмёт меня за руку, даже жест по направлению к нему сделала, но он не взял. Вообще, я заметила, при других мужчинах он весь сковывался и не делал того, что свободно позволял себе во Франции.

Мы сели за стол, и братья налили себе немного красного вина.

— Я думала, что вы не пьёте, — для меня это не то, чтобы открытием стало, просто Набиль не пил при мне до этого, и я приняла за данность, что он воздерживается так же, как и я.

— В такой день можно, — улыбнулся мой… муж. Предстоит привыкнуть называть его так! — Ты не будешь?

— Нет-нет, я не буду всё равно, — щеки невольно покраснели. И от предвкушения предстоящего, и от только что пережитого. — А как «муж» будет по-арабски?

— Сайид, — бросил Малик и засмеялся. Набиль хохотнул и, покачав головой, ответил:

— Завж.

— Почему вы засмеялись? Что такое «сайид»?

— Малик предложил тебе называть меня «повелитель».

— А что? — пожал плечами тот. — У нас нередко так обращаются к главам семьи. И жёны в том числе.

— Не пугайте меня, во Франции Набиль вёл себя по-европейски, не станет же он меня тут переучивать и закабалять?

Мы с ним встретились глазами. Он красиво повёл бровью, отпив вино:

— А ты будешь против?

— Ну… смотря на сколько далеко это зайдёт, — игриво парировала я.

— Я не тиран.

— О, да! — хмыкнул Малик. — Ты? Нет…

— Ну, хорошо, иногда я бываю чрезмерно требователен.

Мне вспомнилось, как задёргались его желваки тогда в гостинице, после чего он уехал без звонков и сообщений. И как попытался он насилу расстегнуть на мне блузку. Но я же смогла с этим справиться? Набиль пылкий, как и положено его горячей южной крови, но не настолько самодур, чтобы не считаться с другими людьми.

Есть особенно не хотелось и, посидев где-то полчаса за столом, мы простились с Маликом. Ответственный момент подступал всё ближе. Я осталась одна с Набилем. Если не считать слуг, конечно, но они тоже словно растворились.

— Идём? — теперь взял мою ладонь в свою он и, не сопротивляющуюся, а, напротив, готовую идти за ним хоть на край света, повёл меня на второй этаж. В нашу спальню.

Я ахнула, переступив порог. Вот уж где свечей горело достаточно! Они обрамляли по полу брачное ложе, обсыпанное лепестками роз. От них исходил жар, но он ничего не портил. Сотня маленьких огоньков олицетворяла пламя страсти, разгоревшееся в наших сердцах.

— Когда… это всё успели сделать?!

— Я распорядился всё устроить, пока мы были внизу, — Набиль подошёл ко мне и развернул на себя. Я положила руки ему на грудь. Стояла бы так вечно. — Не боишься?

— Чего? Тебя? — улыбнулась я.

— И того, что должно случиться.

— Немного страшно… Но я готова.

— Аллах велит быть нежным и осторожным с девственными жёнами, — снял он с меня головной убор, очень интересный, марокканский, а за ним стянул платок, покрывавший волосы, — я постараюсь укротить своё нетерпение.

— То есть… Коран даже интимную жизнь регламентирует? — подивилась я. Набиль призадумался и, будто бы не вспомнив больше ничего, хохотнул:

— Не в нюансах.

Он скинул с плеч свою джеллабу, упавшую к нашим ногам. Потянул из моих волос шпильки, удерживавшие их в пучке, чтобы не выбились наружу. Золотое руно прядей рассыпалось по бирюзовой ткани. При свечах цвета выглядели ещё ярче и насыщеннее. Мы слились в поцелуе. Набиль обнял меня крепкой хваткой, блуждая ладонями по спине, шее, талии, волосам. Я не решалась сама трогать его, и, будто поняв это, он взял мою руку и прижал сквозь галабею к своей мужской плоти. Поняв, что под рубашкой больше ничего нет, я ощутила требовательную твёрдость члена, дрогнувшего под моим касанием. Возбуждённый мужской орган порождал во мне какую-то первобытную робость, ужас перед неизведанным. Но отсутствие нижнего белья будоражило. Тонкая прослойка между моей ладонью и его детородным органом не избавляла от впечатления запретности.

— Чувствуешь, как я хочу тебя? — прошептал Набиль. — Я так долго ждал этого…

Муж стал раздевать меня, начав с развязывания пояса. Платье было сложным, но он умело с ним справился. У меня, в отличие от него, под свадебной одеждой было нижнее бельё. Набиль отступил

— Повернись, — попросил он, сопроводив просьбу жестом пальца. Смущаясь, я помешкала, но поддалась. Белое кружево на мне не сильно просвечивало, даря мне некоторое подобие прикрытия. — Ты… настоящая жемчужина, Элен, — вновь подступился он ко мне и подхватил на руки. Я ахнула. — Никто больше не должен владеть таким сокровищем!

Опустив меня на край кровати, он присел передо мной и, взяв ступню, пошёл от неё к колену поцелуями, сопровождаемыми поглаживанием пальцами. Электрические импульсы шли от них до самого нутра, и внизу живота скрутило. Губы Набиля были ласковыми, но уверенными в своих действиях. Поднявшись ими до самого бедра, он взялся за другую мою ногу. Опрокинул меня на лопатки и, приподнявшись, перешёл поцелуями на живот, над самой резинкой трусиков. Это всё было приятно настолько, что я и представить себе не могла! Сильные пальцы гладили кожу и плутали вокруг да около, пока, наконец, не поднырнули под кружевную ткань. Сорвавшийся с моих уст стон подстегнул Набиля, палец пробрался глубже. Я приподнялась, останавливая его руку, но не смея сказать, что не так. Ведь было удивительно, восхитительно, потрясающе приятно, несмотря на стеснение и мою неопытность, не позволяющую по щелчку расслабиться и забыться.

— Тебя смущает это? — спросил он. Я кивнула. Дотянувшись до моих губ, Набиль уложил меня назад, продолжив своё исследование пальцами, пока они не упёрлись в девственную преграду. Я посмотрела на его лицо нашедшего клад разбойника. Оно засветилось предвкушением.

— Что?

— Нет, ничего, — улыбнулся он. Потянул через голову галабею, и я на миг отвернулась, стыдясь, но потом подумала, какого чёрта? Это мой муж! Взгляд мой сразу же любопытно вернулся к его мужскому достоинству. Что уж скрывать? Я видела члены по телевизору и в интернете, и имела о них представление. Член Набиля не был маленьким, но, к счастью, не был слишком большим. Он был удивительно ровным, смуглым и, само собой, обрезанным. — Можешь коснуться его, — сказал Набиль. — Мне будет приятно.

Мне хотелось сделать ему приятное, и я сомкнула свои пальцы на упругой, целеустремлённой плоти. Однако глаза уже изучали всего остального Набиля, подтянутого, с красивыми рельефными плечами и грудью, мускулистыми в меру руками, плоским животом, на котором прорисовались напряжённые кубики. У него была потрясающая фигура дублёра голливудских актёров, которые снимаются в постельных сценах. Такое мужское тело трудно было не хотеть, трудно было не наслаждаться каждой минутой рядом с ним. Под ним.

Набиль опять спустился ниже и стянул с меня бельё. Я задрожала от избытка эмоций. Его взгляд устремился прямотуда. А затем я ощутила влажность языка и вскрикнула. Словно огонь зажегся между затрясшихся ног. Язык выводил круги, ласкал, облизывал и дразнил мою женственность, набухшую от прилива крови. Он втянул её губами, и я повернула лицо, чтобы закусить подушку. Хотелось кричать. Это было невероятно! Никогда я не испытывала ничего подобного. Даже приблизительно. Что могло идти в сравнение с этим чувством? Ничего.

— Набиль! Набиль!

Давление его языка усилилось. Я чуть не закричала: «Не останавливайся!» — но не решилась показать, какая во мне вспыхнула похоть. И он, оторвавшись, лёг на меня, не придавливая, а держа себя на весу руками. Мы вновь стали целоваться, бесконечно долго, неистово, жадно, и вместе с этим я позволила развести свои ноги, приняла вторгнувшегося мужчину и, напрягшись от возникающей боли, прокричала в очередной поцелуй. Мои губы разошлись в сладострастном крике. Каждую, и верхнюю, и нижнюю, Набиль поцеловал отдельно, ласково и властно одновременно, то завладевая моим языком между ними, то отпуская его. Во мне тесно двигался член: непривычно, порочно, требовательно. Насаженная на него, я чувствовала, как становлюсь безвольной и таю в этом беспредельном удовольствии. Он проникал в меня, бился во мне, беспощадно заполонял моё нутро, заявляя о том, кто здесь хозяин. Я стонала при каждом его движении: жаждущая, околдованная этой страстью, парящая от наслаждения. И я видела наслаждение в глазах Набиля, заводящегося всё сильнее, ускоряющегося, впивающегося губами в мою грудь.

Теперь, только теперь, лишившись девственности, я окончательно осознала, что стала чьей-то женой.

Глава XVII

Эта ночь была восхитительной. Когда Набиль ухаживал за мной в Париже, я думала, что более счастливой уже физически не смогу быть. Но оказалось, что помимо счастья есть ещё удовольствия, непередаваемые словами наслаждения, и мой избранник подарил мне их сполна, так что, когда я проснулась утром, у меня болели ноги, не сводившиеся несколько часов подряд. Набиль был ненасытен, дорвавшись до моего тела, и, хотя я была польщена и зажигалась от его желания, мне, всё же, в таких количествах занятия любовью казались излишними.

Мы завтракали, принимали душ, вновь возвращались в постель, ходили к бассейну, плавали в нём и загорали, обедали, не замечая, как всё снова сводится к сексу, гуляли в саду, где Набиль учил меня арабским фразам, ужинали и взбегали в спальню, чтобы вновь не выходить из неё до рассвета. Я была на седьмом небе. Моя жизнь превратилась в сказку с любимым человеком, в которой невозможно представить ни одного тёмного пятна.

Так пролетело три дня и три ночи, и на четвёртый он отъехал по делам в Рабат, поцеловав меня, ещё спавшую в кровати, и сказав, что вернётся ближе к вечеру. Я вырубилась спать дальше, нежась на новых шёлковых простынях. Те, что были под нами в первую брачную ночь, Набиль на утро с гордостью снял, взглядом победителя отметив кровавый след, и отдал слугам. В стирку или на хранение — не знаю, не спрашивала. Не хотелось думать, что здесь ещё нужно кому-то демонстрировать простынки, доказывая непорочность невесты.

Меня разбудил какой-то шум снаружи. Сквозь сон раздавались голоса, слишком уж громкие, так что я подумала, что слуги спорят из-за чего-то. Или даже ругаются.

Спустив ноги на прохладный пол, я вышла на балкончик и поискала глазами источник беспокойства. У калитки возле въездных ворот Мустафа стоял с какой-то женщиной, размахивающей руками и доказывающей ему что-то. Она будто бы пыталась прорваться дальше, но её не пускали. Что это? Уличные попрошайки, торговки, соседка, жалующаяся на что-то? Хотелось пойти и поинтересоваться, но я по-прежнему не знала ничего, кроме десяти слов! И всё же, разве не я осталась за хозяйку, пока нет Набиля?

Одев скрывающее всё тело платье — торчали только ступни и кисти рук, я спрятала волосы под платок и, надвинув бабуши, пошла вниз. Чем ближе

— Простите, я не говорю по-арабски, — сказала я женщине на французском и, на всякий случай, повторила это на английском.

— Англичанка?! — подхватила она именно этот язык, но с акцентом, который делал некоторые звуки неразборчивыми.

— Нет, я не англичанка. А вы кто? — сделала я ещё несколько шагов навстречу.

Она окинула меня презрительным взглядом с головы до ног, как могла бы свекровь, изучающая не приглянувшуюся невестку.

— Проститутка! — прошипела она по-французски.

— Что?! — опешила я, окончательно перейдя на этот язык. Воззрилась на Мустафу, как бы прося заступиться, но он ничегошеньки не понял. — Как вы смеете?!

— Это ты как смеешь?! Зачем ты приехала сюда? Спать с Набилем? Да? Что он в тебе нашёл?! Проститутка! — она плюнула в мою сторону, но, благо, я стояла далековато. Набиль? Она знает мужа? Что-то заскребло в моей душе. Какое эта женщина, или даже девушка, имеет к нему отношение?

— Я — его жена! — отчеканила я.

Заявление было настолько поражающим, что девушка пошатнулась, чуть не рухнув. Ухватилась за Мустафу, чтобы устоять. Потом, по прошествию минуты, вдруг успокоилась и засмеялась:

— Врёшь! Врёшь! Ты ему не жена!

— Жена! — настойчиво повторила я. — У нас былниках.

— Нет… нет, нет! — замотала она головой, схватившись за неё, словно от этого мотания та бы оторвалась. — Это не правда! — половина слов была на арабском, но, думаю, что правильно перевела их значение. — Он не мог! Не мог! — снова какие-то фразы на арабском посыпались из её рта, и в них была большая концентрация слова «никах».

Набиль, конечно же, в отличие от меня не был девственником. У него были до меня женщины и, возможно, это одна из них. Какая-то любовница. Она была довольно миленькой на лицо, если бы оно не искажалось злобой и ненавистью, направленными на меня.

— Почему он не мог? — серьёзно, почти сурово спросила её я.

— Он обещал мне! Говорил, что мы поженимся… что он возьмёт меня второй женой!

— Второй? — не поняла я.

Подоспело ещё двое слуг-мужчин, и, вместе с Мустафой образовав стену между мной и ею, они стали вытеснять ворвавшуюся нарушительницу прочь.

— Подождите! Дайте ей сказать! Оставьте её! — попросила я, но они меня не понимали, продолжая гнать её прочь. — Стойте! Девушка, прошу вас, объясните свои слова!

Вытесняемая кричащая постепенно стихала, переходя на горький плач, и её стенания даже несколько разжалобили меня. Представляю, что бы было со мной, брось меня Набиль ради другой!

— Он же обещал, обещал! — что-то продолжала говорить она уже от самой калитки.

— Почему вы сказали «второй»?! — крикнула я, идя следом, но слуги, видимо, думали, что я прошу её выгнать поскорее. — Девушка, ответьте! Скажите же!

Её вытурили на улицу. Один из мужчин остался у ворот, и мне стало не очень понятно — это от внешнего вторжения или чтобы я не вышла? Мустафа, извиняясь, кланялся. Набиль знал, что сюда может заявиться эта девушка? Она знала, что у него в намерениях жениться на мне? Поэтому обещал взять её второй? А меня забыл спросить? Когда я разворачивалась, чтобы пойти в дом, то увидела, как в щёлке под калиткой показался уголок белой бумажки. Охранник стоял спиной и заметить этого не мог. И в то же время, я не могла подойти и взять листочек. Было предчувствие, что мне помешают.

Соображая, как же быть, я сделала вид, что ухожу, но очень медленно. Присела на скамейку неподалёку, в деланной задумчивости, как бы переваривая произошедшее. Приглядела в клумбе декоративный камушек побольше. Когда охранник перестал смотреть на меня, быстро его подняла и зажала в руке. Потом продолжила ждать момента, когда тот опустит голову или отвлечётся. Под солнцем сидеть и выжидать было тягостно: пекло кожу лица, хотелось уйти в тень и попить, но я вытерпела и уловила нужное мгновение, в которое швырнула камень в дальние кусты, у стены, чтобы можно было сделать вид, что там кто-то крадётся. Охранник среагировал и, повернувшись туда, присмотрелся. Вытянул шею. Ну же, давай! Давай! Да! Он сошёл с места и пошёл смотреть.

Быстро встав, я почти побежала к калитке и, подняв листок, скорее направилась в дом, украдкой глядя, что же на бумажке? Там был номер телефона. Номер этой девушки? Она хотела, чтобы я ей позвонила? Мне и самой хотелось бы нормально задать вопросы, но… не честнее ли будет сначала у мужа всё выяснить? Скорее бы вернулся Набиль, я бы рассказала ему, что произошло в его отсутствие! Пусть расскажет, что связывало их с этой женщиной, если действительно связывало, а то, вдруг, это какая-то городская сумасшедшая? Неприятно было от того, как грубо вторглись в мой рай, в нашу идиллию медового месяца, тем более что он и не месяцем будет, а всего двумя неделями, после которых я вернусь в Париж, на работу. Хотя уже сейчас не представляла, как это сделаю, как оставлю Набиля, разлучусь с ним на очередные две-три недели? Как я выживала без него столько дней?!

— Мустафа! — позвала я того, высунувшегося из глубин просторных залов. Попыталась спросить по-арабски «кто это был?». — Мэн хада?

Он покачал головой и развёл руками, но глаза опустил. Всё он знал, только объяснить мне не мог. Или не хотел. Вздохнув, я произнесла:

— Гхада, — намекая, что, в таком случае, раз ничего не понятно, надо хотя бы поесть.

— Гхада! — заулыбался мужчина и поспешил в сторону кухни.

Пытаясь успокоиться и забыть до вечера об инциденте, я поднялась в спальню и села на кровать, сняв с головы платок. Нет, всё-таки, эта девушка сказала «второй женой». Что она имела в виду? Что согласна быть даже второй, лишь бы быть с Набилем? Ну, нет, я делиться им ни с кем не собираюсь!

Услышав, что Набиль приехал, я настроилась на разговор с ним, но, когда он вошёл,

— Тебе сказали? — спросила я. Он кивнул:

— Да. Прости, что тебе пришлось с этим столкнуться…

— Кто та девушка? Это… твоя бывшая? — с надеждой ждала я ответа, хотя неприятное ощущение елозило внутри, как будто бы может выясниться, что мне изменяют.

Набиль вздохнул, присаживаясь возле меня.

— Да, Фатима… мы встречались с ней три года. Но когда я познакомился с тобой и понял, что хочу быть с тобой, то порвал с ней.

Будто камень упал с души.

— Я не думала, что у вас… можно тут свободно встречаться с мужчинами.

— Свободно — нет, конечно, — он улыбнулся, дотянувшись до моей руки и взяв её в свою, — иди ко мне, я вижу, что ты расстроена.

Ещё как! Весь день я не находила себе места, пытаясь не сорваться и не позвонить мужу, чтобы не приняться за выяснение, что да как. Я знала, что такие разговоры по телефону лучше не начинать. Когда не видишь человека, не можешь коснуться его, почему-то говоришь злее и часто лишнее.

Сев ему на колени, я обняла его за шею, прижавшись. Никто не знает, начиная встречаться, какими окажутся люди, поэтому Набиль не виноват, что его бывшая оказалась неугомонной и склочной.

— Она вдова, — объяснил он, — мы познакомились как-то в магазине её покойного супруга, где она торговала, у неё есть сын от этого брака.

Помешкав, я довела до его сведения:

— Она сказала, что ты обещал на ней жениться.

— Я?! Пф! — Набиль засмеялся. — Конечно же я не собирался на ней жениться, но она постоянно намекала, что хотела бы узаконить отношения и быть вместе открыто.

— То есть, вы были просто любовниками?

— Именно. Жаль, что она этого не понимала. Не хотела понимать, — улыбнувшись, он поцеловал меня, — я велел теперь охране дежурить здесь, чтобы этого не повторилось, кто её знает? Вдруг надумает опять появиться…

— Она была так расстроена! — даже зная то, что меня очень сильно любят (раз на другой не стали жениться, а на мне — да!), я не могла совсем уж не бояться соперницы. Иногда напористость и навязчивость творят чудеса, и людей можно вынудить совершить что-то даже нехотя. — Кажется, даже согласна стать твоей второй женой. Правда, опять же, она сказала, что ты обещал взять её второй… ты говорил ей обо мне?

Он посмотрел мне в глаза тем взглядом, от которого я теряла самообладание: таинственным, многообещающим, страстным:

— Я же должен был ей как-то объяснить, почему заканчиваю с ней отношения? Вот и сказал, что собираюсь жениться на другой.

— Но её это, похоже, не смутило! Быть готовой стать второй женой? Невероятно.

— Что ещё остаётся вдовам?

— То есть, у вас до сих пор практикуются вторые браки?! — опешила я.

— Иногда даже третьи, — засмеялся Набиль. Я взяла его лицо в ладони:

— Но ты же понимаешь, что это не справедливо по отношению к женщине? Я бы никогда не согласилась на подобную роль.

Он опустил лицо, чтобы поцеловать мои ладони: сначала одну, потом другую:

— Что бы я там ни понимал, Аллаху виднее, что можно позволять, а что — нет.

— Мы верим в одного Бога, Набиль, как бы мы его ни называли, и в христианстве такого разрешения нет! Ваше многожёнство основывается на древних арабских традициях, которые просто не отменили.

— Это не традиция, а дарованный нам через пророка Мухамеда — мир ему и благословение Аллаха — закон.

— А если бы женщина захотела трёх мужей?

— В некоторых странах её бы за это забили камнями.

— И здесь?!

— Нет, — покачал головой Набиль, — у нас такого нет. Давай сменим тему? Ты ужинала?

— Я ждала тебя, — слезшая с его коленей, я всё-таки не могла успокоиться от этого невероятного, нарушающего всякое представление о справедливости убеждения мусульман, что мужчинам можно больше, чем нам! А как же равенство? Или что, оно касается только мужчин? Им можно быть равными между собой, а женщины должны быть принижены? — Ты же не женишься после меня ещё раз?

— Элен, я же попросил сменить тему! — более недовольно сказал он и тоже встал.

— Почему тебе трудно пообещать? Ты что, всерьёз рассматриваешь такую возможность?

— Я не вижу смысла говорить о том, о чём не идёт и речи! Фатима тебя больше не побеспокоит — это я тебе обещаю.

— Всё равно не хочу здесь больше оставаться одна. Если ты куда-нибудь поедешь, возьми меня с собой.

— Но мне завтра нужно по делам, — нахмурился он.

— Я не хочу здесь одна оставаться, — твёрдо выпалила я.

Набиль остановился на пороге, задумавшись. Скрестил руки на груди и, постояв так, холодновато изрёк:

— Не превращайся в капризную и вечно недовольную жену так быстро.

— Я?! Я не недовольна, я… просто попросила…

— Я же сказал, что у меня дела будут, куда я тебя должен взять с собой?!

Повышенный на меня голос от неожиданности чуть не заставил разрыдаться. Наверное, огорчение и что-то вроде оскорблённости отразилось на моём лице, потому что Набиль смягчился и, расслабив брови и плечи, подошёл ко мне, обняв:

— Элен, ну войди же ты в положение! У тебя отпуск, а у меня — нет!

— Прости, я понимаю, — промямлила я, уткнувшись в его плечо. Может, он прав, и я слишком разбаловалась его трепетным и внимательным отношением?

— Я попрошу Малика, чтобы он показал тебе Рабат, ты не против? — нашёл он для себя решение. Потому что для меня оно было не очень удачным.

— Я думала, что ты сам покажешь мне свою родину…

— Когда будет свободное время — обязательно, но если ты уже завтра не хочешь оставаться здесь, то брат развлечёт тебя, хорошо? — Сомневаясь, я побегала глазами по углам. Набиль отвёл меня от себя руками, чтобы поймать этот неуверенный взгляд. — Хорошо?

— Ладно… если это не будет неприлично, что я не с мужем, а с его братом!

— Но я же сам разрешил, — улыбнулся Набиль. Погладил меня по щеке. — Идём скорее ужинать, а потом… вернёмся сюда. Весь день не терпелось вновь оказаться с тобой в постели.

Зардевшаяся,

Глава XVIII

Утром он довёз меня до брата и поехал по делам, а мы отправились гулять по столице. Совсем откровенно одетых женщин на улицах я не видела, но были довольно-таки современные, даже не покрытые и в брюках. Впрочем, солнце так пекло к полудню, что я сама была рада прикрытой макушке и возможности не подставлять её прямым лучам.

Я почти не слышала никакой другой речи, кроме арабской. Малик переводил мне надписи и помог заказать обед в ресторане. Перед этим мы съездили на берег океана полюбоваться волнами. Купающихся не было, да меня и не тянуло, вполне хватало бассейна во дворе нашего особняка, где мы прохлаждались и наслаждались с Набилем. Никогда бы не подумала, что секс в воде может быть настолько невероятным, но муж с каждым днём раскрывал мне всё новые и новые виды удовольствий, от которых приятно ломило тело, мечтающее о повторениях и бесконечных ласках. Подсаживаясь на нашу близость, я не узнавала себя прежнюю, такую выдержанную, увлечённую искусством, бесстрастную (или испытывавшую страсть только к полотнам талантливых мастеров). Теперь я отдавалась рукам Набиля, отдавала своё тело в его власть, ощущая наполненность жизни, её невероятную цельность, в которой я больше не была одна.

— А ты, — попивая какой-то местный прохладительный напиток, спросила я у Малика, — выходной или у тебя свободный график?

— Я имею долю акций в нашей компании и мог бы не работать вовсе, но иногда исполняю какие-нибудь поручения.

— Набиль тоже мог бы не работать? — заинтересовалась я.

— Нет, он — будущий глава компании, и должен быть в курсе всего. Решать многие вопросы, бывать на переговорах, заключать договоры.

— У него очень насыщенный график, да?

— Очень, — подтвердил его брат.

— Ну, тогда с ним понятно, почему он так долго не женился, а что насчёт тебя? Есть девушка?

Малик улыбнулся, потешаясь над моей неосведомлённостью:

— У нас до сих пор девушек часто подбирают родители, и мы с ними, конечно же, до свадьбы общаемся не слишком много. Никаких поздних свиданий как в Европе, никаких встреч наедине. Только при её родне. Мне пытались подобрать невесту, но мне не понравилась.

— А… Набилю? Его сватали?

— У нас всех рано или поздно пытаются сватать, так уж принято.

Ещё одно доказательство того, что судьба нас свела друг с другом сквозь преграды и разные варианты, среди которых мы поняли, что иные нам не подходят. Только он мне, только я ему.

Подошёл какой-то знакомый Малика, они поздоровались и немного поговорили на своём языке. Я услышала в ряду непонятных фраз имя Набиля, может, ему привет передали, может, спросили, как у него дела? Меня не представили, как его жену, но, скорее всего, в Марокко и не принято представлять женщин в деловом разговоре.

— Как ты думаешь, — спросила я брата мужа, когда он вёз меня назад, в наступающих сумерках, — ваш отец когда-нибудь примет наш брак?

— Не знаю, — пожал он плечами.

— Я бы хотела познакомиться с вашими родителями.

— Лучше не стоит, — поморщился он, делая отмахивающийся жест, — зачем это нужно? Говорят, что свекрови часто портят жизнь невесткам, разве не хорошо, что вы живёте отдельно и не касаетесь всего этого?

— Да, возможно, но я и не претендую жить всем вместе, под одной крышей… В любом случае, я бы хотела познакомить Набиля со своими мамой и папой.

— Они живут в Париже?

— Нет… — между братьями не настолько доверительные отношения, или Набиль просто не успел всего рассказать обо мне? Или и не хотел, считая, что о его жене не стоит никому много знать? — Он не говорил разве, откуда я?

— Разве не из Франции? — удивился Малик.

— Сейчас я живу и работаю там, но вообще я из России. Я там родилась.

— О, надо же! А ты так чисто говоришь по-французски! И выглядишь по-французски.

— Я закончила магистратуру в Париже и уже несколько лет там, так что… можно сказать, что вторая родина. Или третья, раз в мою жизнь вошло Марокко, — вдыхая теплый и густой воздух, вносящийся в приоткрытое окошко, я посмотрела на мелькающие за ним виды. — Теперь мне, наверное, предстоит стать и немного марокканкой?

Мне не было скучно в компании Малика, но всё равно я предпочитала компанию Набиля, поэтому с упоением встретила его к ужину, соскучившаяся и разгоряченная. Мы поели, после чего поднялись в спальню. Он ушёл принять душ, позвав меня с собой. Я сказала, что сейчас присоединюсь и начала раздеваться. Его телефон, положенный возле изголовья кровати, пропиликал. Вынимая из ушей длинные серьги, я подошла и посмотрела на экран. Светилось какое-то сообщение арабской вязью, прочитать которое я была не в состоянии. Но на аватарке, хоть и мелко, стояло фото женщины. Местной, судя по тёмным волосам и чертам лица. Попытавшись приглядеться и приблизить, я понажимала. Мобильный был заблокирован, и у меня запросило пароль. Я понятия не имела, какой он у Набиля? Предположив, что его день рождения, я ввела, но не угадала. Секреты друг от друга нам ни к чему, но и лазить по телефонам друг друга — плохая идея.

Приоткрыв дверь в ванную комнату, я заглянула туда, полураздетая, с телефоном в руке. Помахивая им, улыбнулась:

— Тебе какая-то женщина пишет.

— Да? — стоявший под струями воды, Набиль обернулся. Я залюбовалась его широкими плечами и смуглой, гладкой спиной с мышцами, выделяющимися над лопатками. — Может, секретарша?

— В такое время? Как-то неприлично, — в моей руке вновь прожужжала вибрация. Я посмотрела на экран, который по-прежнему не могла вскрыть, но

Не выключая воды, Набиль вышел из-под лейки и, подойдя, забрал телефон, сразу же опуская взгляд к присланному. Я попыталась проследить зачем-то за движением пальца, чтобы угадать пароль, но не успела. Господи, зачем я это пыталась сделать? Я что, не могу прямо спросить мужа о чём-то? Могу, разумеется. Помолчав и почитав что-то, он произнёс:

— Это сестра.

Точно! Он ещё во Франции говорил мне, что их трое.

— А с ней ты меня познакомишь?

— Алия замужем и живёт в Касабланке. В этот раз не получится, не будет времени, — отложив айфон к раковине, он соблазнительно воззрился на меня и потянул за руки: — Ты идёшь ко мне?

— Только разденусь до конца…

— Ну нет, ты исчерпала лимит отведённого для этого времени!

— Что? Нет, я просто отвлеклась…

— Поздно! — подхватив меня на руки, Набиль развернулся и понёс меня под душ, смеясь: — Я больше не собираюсь ждать!

— О нет, подожди! Пусти! Дай я сниму бельё! — попыталась сопротивляться я, но потом, тоже захохотав, уже попадающая под струи воды, прекратила вырываться, и мы слились в поцелуе.

Я лежала в кровати и вертелась с боку на бок, почему-то никак не погружаясь в сон. Набиль уснул, а я, хоть и уставшая, и удовлетворённая, переваривала увиденное за день, думала о том, что вскоре придётся возвращаться во Францию. Так не хотелось окончания отпуска! Но в голову по-прежнему лезла и Фатима. Я сначала, увидев женское фото на аватарке, подумала, что это она смеет писать. Но вроде бы это не она была. Не она же? На мелком изображении не понять. Если бы я могла приблизить… Почему я додумываю что-то, если Набиль сказал, что это его сестра? Я что, не доверяю ему? Разве есть у меня повод? И всё же, ребёнок на фото — мальчик, совпадал с тем, что у Фатимы был сын, по словам Набиля. Он же не его? Точно же от её покойного мужа? Господи, я бы не перенесла, если бы от меня скрыли какого-то внебрачного ребёнка! То есть, я даже не знаю, что было бы хуже, если бы он продолжил о нём заботиться и помогать, или плевал бы на него. Не хочу быть замужем за безответственным и жестокосердным, но и за тем, у кого есть дети, способные отвлечь от нашей с ним семьи, тоже не хотела бы. Однако, я люблю Набиля, и это не стало бы поводом для расставания. Спросить у него ещё раз? Скажет, что я сумасшедшая, если разбужу его для этого вопроса. Он же сказал — сестра! Но ещё с России я знала шутку насчёт неверных мужчин, что они всякий свой прокол, всплывших любовниц пытаются обозвать сёстрами и списать на это. Да почему же этой женщине не быть Алией, его сестрой, если у него она есть?!

Что делать с девичьей мнительностью? Заняться мне больше нечем, как накручивать себя ночь напролёт, ища подвох! Если что, спрошу завтра у Малика что-нибудь для подтверждения, так как нам снова предстояло провести день вдвоём. Но что спросить? Нет ли у Набиля уже детей? Если сам Набиль скрыл это, то с чего признаваться брату? Не стоит мне корчить из себя разведчицу. И, постановив, что не надо отказываться от своей былой прямоты и честности, я спросила за завтраком:

— Набиль, а… у Фатимы сын точно от мужа?

Он удивлённо поднял на меня глаза.

— На что ты намекаешь?

— Ну… вы же встречались…

— Элен, нет. Это не мой сын. Я знаком с Фатимой три года, а её мальчику шесть, — он уязвлённо покачал головой, — какие же женщины зацикленные! Почему нужно теперь каждый день вспоминать о Фатиме? Я должен каяться и ползать на коленях, что у меня кто-то был до тебя?

— Я вовсе не к тому…

— А к чему? Для чего ты завела этот разговор?! — его голос становился грубым, таким, какой вызывал в моём организме неприятную дрожь.

— Просто уточнила…

— Ты мне не веришь? Тебе недостаточно было того, что я сказал раз? — Набиль залпом допил апельсиновый сок и встал из-за стола. — Невероятно! В какой момент тебе понадобилось всё портить этими непонятными вопросами?

— Прости, Набиль, я не знаю, что меня дёрнуло спросить…

— Я поеду в Рабат, а Малик сам приедет за тобой.

— Набиль… Набиль! — но он, разозлившийся, не остановился и вышел. Я слишком быстро забывала о том, каким он бывает нетерпеливым и обидчивым, потому что, когда он таким не был, муж был идеальным, самым лучшим, и не хотелось даже думать о его отлёте тогда из Парижа, о его горячности и гневе, которыми он наказывает, как тяжёлыми моральными ударами. Наказывает? Да, для меня это похоже на наказание, потому что я не в состоянии легко отпускать ссоры, я не очень умею мириться и приходить к компромиссам. Во Франции я тоже вставала в позу и, в конце концов, Набиль сдавался первым, возвращался, звонил, извинился. Здесь почему-то это всегда делаю я. Из-за того, что я на чужой земле? В таком случае, возможно, нам стоит вернуться во Францию и жить там.

Я попросила Малика отвезти меня в музей, не дождавшись, когда это сделает супруг, и мы бродили по залам, часть из которых была отведена под своеобразное африканское искусство.

— Ты художница, да? — спросил Малик.

— Пыталась ею быть, но не очень вышло. Я искусствовед.

— А… чем занимается искусствовед?

— Изучает картины, — на лице собеседника возникло изумление, как будто он посчитал, что я его разыгрываю, — что?

— А что в них изучать? — хохотнул он, не понимая.

— Много чего! Задумку автора, отображение эпохи, косвенное и прямое влияние на зрителя, концепцию, историю создания.

— Никогда не думал о картинах с такого ракурса.

— Об этом обычные люди и не должны думать, — улыбнулась я, — для этого есть мы — искусствоведы.

— Интересное занятие.

— В Марокко женщины работают?

— Если хотят или есть необходимость — да, конечно.

— А ваша сестра?

— Алия? — Ура, сходится. Её так и зовут, значит, Набиль не лгал. — Она до замужества принимала участие в жизни фирмы, — ещё

— У неё много детей?

— Двое. Мальчик и девочка.

Ну вот, всё сошлось. Лена, Лена, как не стыдно было искать в словах мужа ложь? Конечно, ты задела его этим, а сама бы не заделась, если бы он перестал доверять тебе? Вся моя настороженность идёт как будто бы от предубеждений, от стереотипного восприятия мусульман, которых часто считают обманщиками и бабниками. Но зачем всех грести под одну гребёнку? Набиль не стал отпираться, что с Фатимой у него что-то было, честно сказал об их исчерпавших себя отношениях. Меня задело, наверное, его мнение о втором браке, который он считает нормальным, вот я и ищу, к чему придраться, чтобы доказать ему его неправоту. Я боюсь, что он посмеет жениться ещё на какой-нибудь девушке.

— Малик, а… у вас второй раз жениться можно вообще без проблем?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… в Европе и России печать в паспорте ставится только одна, второй брак официально не провернёшь, а как с этим здесь?

— Здесь точно так же. Марокко пытается быть светским государством, и по документам брак один.

Так они всё-таки задействуются при свадьбе? Тогда почему Набиль не взял мой паспорт?

— Но многожёнство ещё есть? Как же тогда оформляется второй брак?

Малик растерянно почесал затылок, опустил взгляд к ногам:

— Я не интересовался этим вопросом. К чему он мне, когда у меня и первой жены нет? Но никах не требует печати в паспорте или свидетельства о браке, а именно им оформляют второй, третий и четвёртый браки.

— То есть, законной женой является всё-таки только одна?

— Смотря что брать за закон. Для многих законы шариата важнее светских. А по ним все четыре равны между собой, ведь вторую жену и нельзя завести, если не дашь ей всего того же самого и в тех же количествах, что и первой. Обязательно нужно дать отдельный дом, если не можешь — жениться нельзя.

— И первую жену тогда вообще не спрашивают?

— Как же? Без её разрешения тоже нельзя, она должна дать согласие, она должна знать.

Я выдохнула. Стало быть, второй раз Набиль жениться без моего благословения не сможет? Что ж, ислам всё-таки не так несправедлив, как мне показалось в начале.

Глава XIX

Я не стала усугублять и возвращаться к выяснению отношений. И хотя Набиль вернулся вечером ещё натянуто-напряжённый, я сделала вид, что ссоры не было, заговорила о стороннем, и всё быстро наладилось. Лучше всего нас примиряли занятия любовью, которым мы готовы были предаваться часами.

Приняв после всего душ, я вернулась в спальню. Муж писал что-то в телефоне, но, отвлекаясь от него на меня, отложил его на тумбочку. Забравшись на постель, я привалилась к Набилю, положив голову на плечо.

— А какой у тебя пароль на телефоне?

Он удивлённо опустил ко мне лицо:

— Зачем тебе?

— Это секрет?

— Нет, но какой смысл? Там же всё на арабском, ты ничего не поймёшь.

— Да я и не собираюсь ничего читать, просто интересно, что тебе особенно запомнилось. Обычно же свой день рождения ставят, а раз у тебя не он…

— Ты что, — резко нахмурились его брови, — уже пыталась подобрать пароль?

Я опомнилась. Зачем только сказала? Но я не думала, что из-за такой ерунды можно сердиться!

— Не пыталась. Когда сестра тебе писала, я хотела приблизить её фотографию, но телефон был заблокирован, вот я и попробовала ввести цифры…

— Я не понимаю, — отодвинулся он от меня, вынудив выпрямиться и смотреть на него, — чего ты ищешь? Приблизить фотографию сестры? Для чего?

— Любопытно, похожи вы или нет, как одеваются у вас женщины…

— Чего ты добиваешься, Элен?

— Я? — с губ какой-то нервный смешок сорвался. — Я ничего не добиваюсь, я не понимаю, что в этом такого? Вот, у меня нет никаких секретов, — я дотянулась до своего телефона на тумбочке со своей стороны, протянула его Набилю, — у меня даже не стоит пароль, и всё на французском. Бери, смотри.

— Мне это не нужно, потому что я доверяю тебе! — он встал с кровати и, выставив руки в бока, отвернулся, явив мне спину. — Что с тобой такое происходит? Каждый день ты находишь, как всё испортить!

— Что испортить? Я не понимаю! Что я такого сказала или сделала, я полюбопытствовала…

— Кого ты обманываешь? — он зыркнул на меня через плечо. — В Париже ты была такой лёгкой, такой чудесной, такой любящей! А став женой решила, что должна всё и всюду контролировать? Что дальше? На цепь меня посадишь и не выпустишь из дома?

Хмыкнув, он собрался покинуть спальню, но я, соскользнув с простыни, догнала его и обняла, не дав уйти.

— Набиль! Пожалуйста, перестань сбегать, когда мы разговариваем…

— Я не сбегаю, а ухожу от глупостей, которые мне не нравятся. Что я должен делать, оставаясь? Объяснять тебе, насколько глупо ты себя ведёшь?

— Да почему я веду себя глупо?!

— Вот! О чём и речь. Ты даже не понимаешь.

— Ну, знаешь ли, ты в Париже тоже был куда вежливее и нежнее, — насупилась я, пытаясь, как было раньше, встать в позу, чтобы заставить его уступать.

— Так и задумайся, почему я делаюсь грубым! Как тебя ещё заставить понять, что твои приступы подозрительности неуместны? Что взбрело тебе в голову? Я же весь твой! Днём на работе, ночью — с тобой, моей женой. Чего ты ищешь? Опять Фатиму?

— Нет… — опустила я взгляд. Может, он прав? Неосознанная ревность вырывается наружу. К тому же, в Париже у меня была работа, было на что отвлекаться, а здесь я целыми днями ничего не делаю, в отличие от Набиля, вот и забиваю себе голову всякой ерундой. — Извини. Я… не хотела тебя задеть.

— Забудем об этом, ладно? Только пообещай, что прекратишь эти попытки, перестанешь следить за мной, как за преступником! Это ужасно раздражает, хабибти, правда. Чем я заслужил такое унижение?

— Я больше не буду. Постараюсь, по крайней мере.

Улыбнувшись, он поцеловал меня.

Но когда мы легли спать, сон вновь не шёл ко мне. Что такого страшного было в моём вопросе о пароле? Я

Следующим вечером я заметила, что Набиль без телефона. То есть, тот у него был, когда он приехал — разговаривал с кем-то, а потом вдруг пропал, не лежал, как прежде, на тумбочке. Убрал специально или переложил куда-то без задней мысли? Спрашивать — провоцировать новый скандал. Мне не нравилось то, что происходило — развивающаяся во мне скованность. Вместо того, чтобы отношения, укрепляясь, становились доверительнее и раскованнее — как и должно было быть при нормальном раскладе, они у нас как-то регламентировались и дисциплинировались неписанными правилами, о чём не стоит говорить, как не стоит себя вести. Захотелось уехать поскорее из Марокко, потому что на Набиля явно влияли местные устои и традиции. Наверное, он нервничал из-за того, что отец может узнать о браке и устроить взбучку. Мог ли он из-за этого лишить его акций, денег, наследства? Не знаю, но, видимо, мужу было из-за чего переживать. С другой стороны, конечно, зря он превращал меня в ту, на ком отыгрываются за давление со стороны. Разве я виновата в том, что местное общество выдвигает какие-то иные требования?

Я вертелась, не засыпая, думая об этой закономерной цепочке: сначала отказаться назвать пароль, потом вообще убрать телефону куда-то. Почему? Из страха, что я вновь попытаюсь подобрать код? Выходит, это Набиль мне не доверяет, хотя требует доверять ему? Боже, ну почему я не могу не думать об этом! Хочу просто уснуть и расслабиться, плевав на такие мелочи, как телефон. Эти дурацкие гаджеты испортили людям жизнь, сделав зависимыми, зацикленными, компрометируемыми. Верила ли я, что Набиль порвал с Фатимой? Вроде бы да, ведь он и в правду каждую ночь был со мной. Но если пообещал, что Фатима больше не сунется, значит, общался с ней? Кто помещает ему видеться с нею днём? Она знает об этом доме, значит, бывала тут с ним. А то и жила здесь, ночевала. Спину будто иглами закололо — уж не лежу ли я на кровати, знавшей других женщин в объятиях Набиля? Неприятно до тошноты, до дрожи, что семейное гнездышко могло быть цитаделью разврата и тайных встреч!

Встав, я посмотрела на Набиля — не разбудила ли? Если что, скажу, что пошла попить воды. Но он крепко спал. Я взяла свой телефон и спустилась вниз. Мне надоело изводиться домыслами, и, наверное, стоило сразу воспользоваться подсунутым мне номером Фатимы.

Набрав цифры с бумажки, которую припрятала тогда, я поднесла телефон к уху. На том конце ответил женский голос. Что-то по-арабски.

— Это Фатима? — спросила я по-французски.

— Да, а кто это? — перешла она на него же.

— Это… жена Набиля. Вы оставили свой номер. — По ту сторону молчание. Я чувствовала себя ужасно глупо, и ещё глупее проявила вежливость: — Я вас не разбудила? Простите, уже поздно…

— Да, я уже ложилась… Зачем звонишь?

— Я… хотела узнать… действительно ли между вами с Набилем всё кончено?

— Кончено? Из-за тебя, наверное, да! Ему рассказали о том, что я приходила, и он разозлился…

— Он разговаривал после этого с вами?

— Приезжал, да. Высказал мне, что я потревожила тебя, такую принцессу! Поглядите!

Мне хотелось порадоваться, что муж так отстаивал мой покой, но то, что он был у другой — мне не нравилось.

— Я ничего о вас не знала до тех пор, пока вы не пришли, так что у вас нет повода на меня злиться…

— Я тоже о тебе ничего не знала и была счастлива, пока Набиль не улетел неделю назад и не вернулся, как оказалось, с тобой!

Неприятное заклокотало в груди:

— Неделю назад? Разве… вы расстались не около трёх месяцев назад?

— Трёх месяцев?! Он был у меня ещё в прошлое воскресенье!

Пальцы, державшие трубку, сжались. Губы задрожали. Зачем я только позвонила? Она хочет вызвать мою ревность, вбить между нами клин, чтобы мы расстались!

— Вы… врёте!

— Я? Спроси у него сама!

— Он сказал, что расстался с вами, — не знаю, почему я продолжала соблюдать приличия в обращении? — Он сказал, что три месяца уже не имеет ничего общего с вами…

— А со своей женой он тоже ничего не имеет? Так он тоже сказал?

В ушах уже грохотало и стучало сердце, вырывавшееся из груди, удары его отдавались эхом по телу.

— К-какой женой? О ком вы?

— Как? Ты и этого не знаешь?!

— Чего я не знаю?!

— Он давно женат! Его жена — Асма, дочь компаньона его отца. У них двое детей, мальчик и девочка.

— Нет, — затрясла я головой, хотя меня никто не мог видеть, — нет, этого не может быть! Он не женат, он бы сказал…

— Как и о том, что был со мной ещё недавно? — хмыкнула Фатима. У меня больше не нашлось слов. Я онемела, опершись рукой о стену, стараясь не упасть. — Когда мы с ним познакомились, он мне сказал, что у него с Асмой больше ничего нет! Что он хочет взять вторую жену. И я поверила ему. Что ею буду я. Но он всё откладывал, откладывал… И вот, оказывается, второй женой стала не я, а ты! Чем ты это заслужила? Как ты это сделала?!

— Вы… вы врёте! Нет у него никакой жены…

— Ну-ну!

По её тону, по её реакции я угадывала, что она любила Набиля как-то по-особенному, по-другому, не так, как я, а как могут, наверное, только мусульманские женщины, примиряясь с ложью и изменами, лишь бы достичь какой-то победы. Уж не хочет ли она отравить нам жизнь, чтобы я бросила Набиля, уехала, и тогда бы он достался ей? Фатима, судя по всему, в состоянии простить моё наличие, то, что у него со мной сейчас, лишь бы в итоге он остался с нею.

— У вас есть доказательства? Фотографии? Вы можете прислать мне что-то?

— Чтобы ты показала ему? И он возненавидел бы меня ещё сильнее?

— Я не буду ему ничего показывать! Обещаю!

Теперь помолчала Фатима. Ей потребовалось некоторое время, чтобы появилось колебание.

— Я подумаю.

— Прошу вас! Я ничего не покажу Набилю. Мне нужно просто увидеть собственными глазами, что у него есть семья и… другая.

— Я не могу решить сейчас… если он подумает, что это я опять лезла, он меня не простит… — Господи,

— Фатима!..

Но она положила. Опустив руку с телефоном, я закрыла глаза. И как после этого вообще можно будет уснуть? Но что ещё было делать? Я осторожно вернулась на второй этаж, прокралась в спальню, где Набиль продолжал мирно спать. Легла на свою половину и, повернувшись к нему спиной, сомкнула глаза. Хоть бы Фатима оказалась ревнивой выдумщицей, обиженной на то, что её бросили!

Глава ХХ

Я настолько изнутри была растеряна, подавлена и выбита из колеи, что не могла вести себя естественно, а потому пришлось притворяться излишне весёлой, провожая мужа на работу. Но Набиль, кажется, не заметил, что за моей улыбкой прячется паническая истерика. Мой взгляд, должно быть, выглядел загнано. Я смотрела на него в поисках ответа на вопрос, есть ли у него другая? Может ли он оказаться лжецом и аферистом?

Я никогда не понимала откуда существуют предубеждения к приезжим, из серии тех, которые испытывал Саша со своим «черножопые». Мне всегда казалась, что это дурацкая ксенофобия, я не удосуживалась вникнуть в масштаб трагедии, как они вели себя, что делали, как могли поступить… Но не все же такие? Почему Набилю обязательно попадать в категорию лжецов и обманщиков?

До его возвращения оставалось около часа, когда я не выдержала и написала сообщение Фатиме, интересуясь, надумала ли она? В конце я подписала: «Пожалуйста, если у вас что-то есть, дайте мне знать! Иначе не беспокойте нас никогда больше!». Тишина, стоявшая в комнате, казалась благословенной. Если она не ответит, значит, что у неё ничего нет, и я могу верить Набилю. Я должна ему верить, разве не его я люблю? Почему в приоритете у меня должны быть слова чужой женщины, явно заинтересованной в том, чтобы отобрать у меня мужа?

Но в этот момент телефон всё-таки пропищал. Нерешительно покосившись на него, я закусила нижнюю губу. Что там может быть? Вдруг это вообще не Фатима? Вдруг это Набиль что-то пишет? Что соскучился на работе по мне. И тем не менее открыть сообщение, посмотреть, от кого оно, было трудно. Мне понадобилось некоторое время, чтобы собрать волю в кулак.

Да, оно было от Фатимы. И да, она прикрепила фотографии. На одной четыре человека: мужчина, женщина и двое детей. Мужчина — Набиль. А женщина — явно не сестра ему. Не потому, что не похожи, а потому, как они стоял возле друг друга, как рядом с ними расположились дети. Это муж и жена, сомнений быть не может! Второе фото было из интернета, с прикреплённой к нему ссылкой, перейдя по которой я столкнулась со статьёй на арабском. На фото была нарядно одетая пара среди гостей: жених и невеста. Набиль и Асма. Я скопировала текст и вставила в онлайн-переводчик. Немного криво, но он поведал мне, что речь о свадьбе двух богатых людей. Это случилось девять лет назад. Девять лет! Ровно столько уже Набиль был с другой женщиной, своей официальной супругой, о которой не потрудился сообщить мне ни слова.

Я не знаю, с чем можно сравнить это чувство, когда реальность оборачивается выдумкой. С сумасшествием, наверное? Ты вдруг ощущаешь себя ненормальной, безумной, жившей в каких-то иллюзиях, не видевшей того, что есть на самом деле. Это страшное, жуткое чувство, будто не владеешь собственным разумом. Будто человек, которого знала, грёбаный Фантомас, снявший вдруг маску, под которой другая личность. Представьте, что встречаетесь, влюбляетесь, и потом, после секса, мужчина снимает с себя парик, грим, силиконовые накладки и предстаёт плюгавым прыщавым дохликом, которого вы никогда бы не подпустили к себе. Отвратительно, правда? Вот что-то похожее разрасталось в моей груди. Земля ушла из-под ног, из-под меня выбили твёрдую почву, так что я не знала уже, чему могу верить? Как объяснить это всё? В какой момент я зазевалась и просмотрела знаки, признаки, фальшь? В какой момент я стала такой идиоткой, что проглотила обещанную любовь без подтверждений, доказательств и… и выполнения тех условий, которые ставила изначально? На что я надеялась? Что, уступая, получу что-то взамен? И что же я взамен получила? Обман. Враньё. Насмехательство. Осквернение.

Упав на диван, я зарыдала, не в состоянии остановиться. Ничего не видела, ничего не желала знать, думать было больно, но я не могла прервать цепочку воспалённых мыслей. Как избавиться от всего этого?

Так я и пролежала до самого возвращения Набиля, после которого началось выяснение, скандал, закончившийся, как я думала, выкрикнутой мною фразой:

— Всё ясно. Спокойной ночи, Набиль! Я буду спать отдельно. А завтра возвращаюсь в Париж.

Но он вдруг произнёс:

— Нет, не возвращаешься.

— Что?!

— Ты — моя жена, Элен, и останешься со мной.

— Ты сам-то себе веришь?! Я не твоя жена, потому что твояперваяжена не давала разрешения на наш брак! Она ведь не знает, правда же? Ты ей не говорил!

— Это не имеет значения, — процедил он.

— Имеет! Раз ты не говоришь ей ничего, значит, между вами продолжаются какие-то отношения?

— У нас общие дети, конечно же, мы общаемся.

— И спите!

— Когда?! Я каждую ночь с тобой!

— Но пока мы встречались в Париже? Ты можешь поклясться, что не спал здесь ни с кем?

— Клянусь!

— И жизнью своих детей? — прищурилась я. Он так быстро выпалил клятву, что я почти поверила, но после моего уточнения Набиль нахмурился и гневно повёл носом:

— Не вмешивай сюда моих детей!

Хмыкнув, я закачала головой:

— Просто ты изменял мне! Хотя, Господи, что я говорю? Ты изменял со мной! Это я была любовницей, я была… незаконной связью!

— Теперь это всё не так, и мы с тобой супруги.

— Нет, этому даже доказательств никаких нет! Ни одной бумажки! Я улечу — и всё кончено!

— Я не позволю тебе улететь, — он шагнул мне навстречу, а я отступила, — не выдумывай, Элен! А если ты уже ждёшь ребёнка?

О нет! Меня сковало страхом, холодом, пот прошиб. Беременность! Я просила его предохраняться, не собираясь так быстро заводить детей и желая вернуться к работе после отпуска, но от презерватива Набиль отказался и использовал прерванный половой акт. Насколько он надёжен? Я

— Но… ты же… предохранялся?

— Да, но ведь всякое бывает.

— Нет, этого не будет! Это не остановит меня, я не останусь с тобой после этой кошмарной лжи, Набиль!

Он опять пошёл на меня, и я в своём отступлении уперлась спиной в стену.

— Хабибти, не горячись, дай себе остыть и всё обдумать…

— Не называй меня так больше! Ты всех своих женщин так называешь?!

— Я никогда не называл так Асму, наш брак — договорной!

— Но двух детей вы как-то сделали! Не одного! А двух!

— Я — мужчина! Я могу переспать с кем угодно, но это не будет обозначать каких-то чувств!

— Ах, с кем угодно? А кто дал тебе такое право? Кто сказал, что вы при этом не становитесь… грязными распутниками!

— Но тебе ведь нравится то, чем мы занимаемся по ночам и не только? — Набиль попытался меня обнять, но я отпихнула его. — Я бы ничего этого не умел, если бы прежде не спал с другими… — Он вновь взял меня за талию, чтобы притянуть, но я толкнула его сильнее. — Элен!

На этот раз он схватил меня резче и крепче, так что я, хоть и отбиваясь, не смогла высвободиться, а только уворачивалась от его поцелуев, ещё вчера таких сладких и, кто знает, может быть, сладких до сих пор, но я как будто бы ничего не чувствовала, кроме ярости и тошноты.

— Пусти! Пусти меня! — заколотила я его по плечам и, когда чуть не прикусила его язык, настойчиво пожелавший ворваться в мой рот, Набиль отодвинулся.

— Элен…

— Не трогай меня! Не трогай!

— Хорошо! Хорошо… но обещай попытаться успокоиться? — Тяжело дыша, раздувая ноздри, я смотрела на него в упор, желая, чтобы он ощутил всю ненависть, чтобы пылающий во мне огонь обжёг его. — Идём спать, а завтра поговорим на свежую голову. Хорошо? Ты же разумный человек, хабибти, зачем кричать на эмоциях? Эмоции мешают решать дела разумно.

— Тут и решать нечего!

— Идём спать, прошу.

— Я не лягу с тобой!

— Я не коснусь тебя, если ты не хочешь! Пожалуйста.

Этот вежливый, ласковый, смотрящий на меня заботливо Набиль вновь был тем, какого я узнала в Париже. Какой ухаживал за мной, добивался, готовый на всё. Даже на свадьбу — как мне казалось. Успокаиваясь, я подумала, что ночью всё равно никуда не поеду, а проводить до утра часы в разборках — идея плохая.

— Ладно, — кивнула я, — но, в самом деле, не смей меня трогать!

Мы поднялись наверх. Широкая кровать позволяла не соприкасаться друг с другом. Молча раздевшись, каждый из нас лёг на свою сторону. Не знаю, как я вообще смогла уснуть ненадолго, потому что меня крутило и ломало почти физически. Мне хотелось кричать, разрывать что-нибудь, бить и колоть посуду, но я никогда бы не позволила совершить всё это, так уж меня воспитали в скромном быту российской глубинки, что вещи не виноваты, и их надо беречь и хранить, не корча из себя голливудскую диву с истериками, последствия которых оплачены продюсерами. Во мне бушевала не обида, а чувство столь огромное и всепоглощающее, что названия ему не было. Оно вызывало дикую боль, и, чтобы как-то притупить её, мозг пытался ввести анестезию в виде самообмана. Я начала искать успокаивающие оправдания для Набиля, пытаться согласиться с его доводами, что да, я бы ведь не поддалась нашей любви, узнай сразу о его браке, так что это была ложь во спасение. И из-за детей он и не должен разводиться, это жестоко с моей стороны — требовать подобное! Мы любим друг друга, я люблю его — это всё должно спасти нас. Мы переживём, переборем трудности и неприятности. Всё будет хорошо. Оправдывая его, я оправдывала заодно себя, свои мотивы, своё поведение, нарушившее мои прежние принципы. Как странно, всё это время я считала, что они идут нога в ногу, без противоречий, и всё согласовано, но вдруг поняла, что нет — я шла на уступки, на сделку с совестью потому, что полюбила.

Да, но полюбила и любила я другого Набиля, того, который не был женат и не врал. Это тому я могла бы простить многое, а не этому, вылезшему из-под маски неизвестно кому! Так что же, выходит, мы не умеем прощать людям ничего, потому что те, какими мы их знаем, не должны нас обижать, а те, что обижают и разочаровывают — уже другие. Не родные и не близкие, им и не требуется прощать что-либо. Не разрушает образ любимого человека только случайность; если он наступил на ногу или толкнул не намеренно, конечно же, прощаешь, ведь он не хотел. А когда вот такая продуманная ложь с притворством — это совсем другое.

Не менее больно было осознавать собственную глупость. Враньё другого человека — это одно, это как бы что-то внешнее, от чего можно уклониться и уйти, а вот от внутренней дурости куда убежишь? Тем более что именно она и не даёт избегать внешних ловушек. Господи, как я могла вляпаться во всё это?! И как мне было разлюбить Набиля, несмотря на то что половина моей души его уже ненавидела? Мне было с ним так хорошо, как никогда не было, и потерять эти счастливые моменты — страшно. Да, но смогут ли они вновь быть такими же счастливыми, как прежде? Нет.

Проснуться было тяжело. Словно и не спавшая, я сразу включилась в то, на чём уснула: обман Набиля, крушение всех идеалов, крушение всего моего мирка, который я так долго берегла и выстраивала. Хотелось заснуть обратно, чтобы вот эта реальность оказалась кошмаром, а где-то в другом измерении меня ждала прежняя безмятежность, продолжение сладких медовых недель. Но нет, этого не случится уже. Надо вставать и жить как-то дальше, но как? Никому больше не веря, ничего больше не хотя? Мне даже Париж видеть не хотелось, потому что именно там я познакомилась с Набилем, и толпы приезжих, тоже марокканцев или алжирцев или тунисцев постоянно будут напоминать о нём. Ехать на родину нечего и думать. Я не смогу смотреть в глаза маме. Что я ей скажу? «Знаешь, меня

Протянув руку к телефону, чтобы посмотреть время, я поплутала ею по тумбочке, но ничего не нащупала. Подняла голову и посмотрела. Пусто. Опустила взгляд на пол — не упал ли? Нет, ничего. Разве я убирала куда-то телефон? Выдвинула ящик, но там тоже не было искомого. Обернулась — Набиль тоже уже покинул кровать. Где же мой телефон?! Гадать не приходилось, кто его взял. Но зачем? Сглотнув, я вдруг ощутила, что меня охватывает страх.

Глава XXI

Бегом спустившись на первый этаж, я застала Набиля завтракающим в столовой.

— Зачем ты взял мой телефон?

Он медленно оторвался от тарелки, как будто ничего сверхъестественного не происходило, как будто не чувствовал, что я на взводе. Но он это прекрасно знал! Вместо того, чтобы поторопиться с ответом, он оглядел меня с головы до ног, стоявшую в том нижнем белье, в каком выпрыгнула из кровати:

— В доме ходят слуги, оденься.

— Я задала вопрос!

— А что такого? У тебя разве есть от меня какие-то секреты? Ты же хвалилась тем, что можешь мне его дать.

— Могу! И дала бы, если бы ты попросил! Но ты его взял без спроса!

— Просто не хочу, чтобы ты наделала глупостей, пока меня не будет.

— Я думала, что мы поговорим сейчас и расставим все точки над i!

— В том-то и дело, что у меня сейчас на это времени нет, — он посмотрел на свои миллионные часы на запястье, — мне нужно в офис.

— Набиль! — недовольно предостерегла его я.

— Я вернусь, и мы поговорим.

— Да не о чем говорить! И верни мой телефон!

— Верну, когда ты успокоишься.

— Ты что, силой помешаешь мне уехать? Думаешь, отсутствие мобильного меня остановит?

— Я хочу думать, что ты образумишься. Я с тобой не хочу разводиться.

— Но я хочу! То есть, и разводиться не нужно… Мы не женаты! Я не дура, Набиль, я это понимаю, и просто хочу расстаться!

— Вот как? — он встал из-за стола, уже одетый, собранный. Видимо, встал как минимум на час раньше. И просто пошёл на выход.

Я преградила ему путь:

— Отвези меня в аэропорт!

— И не подумаю.

— По какому праву?!

— Твоего мужа!

— А я тебя таковым не считаю!

— Выходит, ты отдалась первому встречному, пару раз подарившему тебе цветы и подарки? — его красивые брови опустились над красивыми глазами, но красота эта была пугающей. Угрожающей.

— Я… я…

— Обычная шлюха? Или всё-таки моя жена?

— Как ты… как ты смеешь! Как ты можешь?!

Я попыталась ударить его по лицу, но он перехватил руку. Взял меня за плечи и пришпандорил к стенке. Тихо ахнув, я замерла. Сильные пальцы надавили на кожу, остановившись на грани, чтобы не сделать больно.

— Я полюбил тебя, Элен, и сделал всё возможное, чтобы быть с тобой! Если бы не твоё неуместное любопытство — и эта сующаяся куда не надо Фатима — мы продолжали бы жить счастливо, в нашем маленьком раю. Ты не видишь, что не изменилось ничего? Да, ты узнала, что я официально женат. И что? Я перестал любить тебя? Нет! Я бросил тебя? Нет! Я продолжаю хотеть тебя, и пока я тебя хочу — я не отпущу тебя!

— А когда наиграешься и расхочешь, бросишь, как Фатиму? — мы испепеляли друг друга глазами. От его тесного присутствия, пугающей силы возникло напряжение в теле, граничащее с возбуждением. Это было странное чувство, когда хочется закрыть глаза, отдаться, чтобы стена между нами рухнула, и вместе с тем стойкое отвращение и ощущение неприкосновенности говорят: «Не подпускай его к себе!». — А если… если я тебя разлюбила?

— Я найду средство, как вновь заставить полюбить!

— Заставить? — повторила едко я.

— Разве женщины не предпочитают, когда принимают решения за них? Когда принуждают? — Набиль ухмыльнулся и, чёрт возьми, его ухмылка, пропитанная ядом соблазна, по-прежнему была обворожительной и покоряющей. — Аллах в своей мудрости недаром не дал женщинам возможность получать развод без разрешения и согласия мужа! Вы всё делаете сгоряча и не умеете думать.

— Ах, теперь мы ещё и думать не умеем?

— Всё, мне некогда, — отпустил меня Набиль и пошёл дальше.

— Стой! Подожди! Верни же мне телефон!

— Куда ты собралась звонить?

— Мне скоро выходить на работу!

— С этим я разберусь. Тебя не потеряют, не волнуйся, — мы были уже во дворе, и он садился в машину, дверцу которой открыл перед ним водитель, отвернувшийся от меня под грозным взором хозяина. Смотреть на чужую женщину в таком виде здесь определённо «харам».

— Что?! Не смей! Не смей! Слышишь?! — дверца закрылась, и за тонированным стеклом ничего не было видно. Я помнила, как нашёл он мой номер, явно подкупив отдел кадров. Как тряслись перед ним в Сотбис. Если Сафриви сделает звонок моему руководству, они сделают вид, что ничего не происходит. Меня не будет на работе, но и увольнять меня не будут.

Машина выехала с территории особняка, и я посмотрела на увеличившуюся со вчерашнего дня охрану. Теперь четверо крепких мужчин стояло у ворот и калитки, и не возникало сомнений насчёт того, кого они не должны упустить. Ещё один сидел в небольшой постройке, прилегающей к стене: нам находились телевизоры, показывающие обзоры камер наблюдения по периметру. У меня нет никаких шансов сбежать отсюда. Да и куда бежать? Я смутно помню дорогу в Рабат. Даже доберись я до аэропорта — у меня нет денег на билет! Я ведь рассчитывала, что всем теперь будет заниматься Набиль… Вот он и занялся.

Стараясь не впадать в панику, я принялась продумывать план действий, но в голову ничего не шло. К тому же, я стояла на распутье, перед моральным выбором: окончательно отрубить всё или попытаться склеить? Окончательно отрубить мешало моё предубеждение, что это был мой первый мужчина, а я всегда мечтала об одном-единственном. Опять же, а если опасение Набиля подтвердится, и я окажусь беременной? С отцом ребёнка уж точно не порвёшь. Склеить всё я тоже не могла, потому что не

Я попыталась поискать свой телефон, но поиск не дал результата. Стационарного телефона в доме не было, да и куда бы я позвонила? Наизусть я знаю только мамин номер, а сообщи я ей, что в Марокко, заперта мужчиной, за которого, после каких-то трёх месяцев знакомства, попыталась выйти замуж… Её удар хватит! Нет, я не могу позвонить ей. Сгорю со стыда, помимо прочего, да и что сможет сделать мама? Обратится в посольство? Набиль успеет сделать какой-нибудь документ, подтверждающий, что я его жена (ну вдруг?), и по какому-нибудь местному закону меня не посмеют требовать на родину. Чёрт! Но ведь кто-нибудь из моих близких так и так попытается мне позвонить, потому что мы регулярно созваниваемся. Меня охватило волнение не за себя, а за них, за то беспокойство, которое вызову у них своей пропажей. Во что бы то ни стало надо вернуть мобильный! Набиль хочет, чтобы я успокоилась? Хорошо, я буду спокойна.

Вязкая гадливость поползла по мне. Я себя чувствовала даже не похищенной, а цирковым зверем, которого пытаются выдрессировать. Ему хочется воспитать из меня покорную мусульманскую женщину? Прислугу? Уж точно не возлюбленную, потому что с возлюбленными так не поступают! Но я прикинусь присмиревшей и успокоившейся. С лжецами надо сражаться их же оружием!

Вечером он нашёл меня в спальне, стоявшей у окна. Я слышала, как он вошёл, но не повернулась.

— Мне сказали, что ты не спускалась к обеду.

— Не было аппетита.

— Но ты со мной поужинаешь?

Теперь я повернулась. Мы встретились взглядами. Он развёл широко руки:

— Видишь? Я снова здесь. С тобой. Будь у меня с женой хоть что-то, мог бы я столько ночей не проводить дома?

— А с Фатимой? Ты действительно не спал с ней с момента нашего знакомства?

— Я же сказал тебе.

Выспрашивать у него — дохлый номер. Набиль готов сказать любые слова, потому что считает, что именно их я хочу услышать. Он не понимает, что для меня горькая правда лучше сладкой лжи. Признайся он перед тем, как сделал предложение, что женат, я бы переболела этим, но постепенно — кто знает? — приняла бы и простила. Если бы убедилась, что он с ней не живёт и честен со мной, я бы смогла! Но так, как он сделал — это не прощается.

Подойдя, он приобнял меня, и я это позволила, решив изображать успокоившуюся. Успокоившаяся — это не строптивая. Но когда Набиль наклонился, чтобы поцеловать меня в губы, я всё-таки отвернулась:

— Прости, я не могу вот так быстро всё отпустить…

— Хорошо, — он провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке и поцеловал в неё, — идём есть?

Я кивнула.

— Оденься, пожалуйста. Мустафа всё-таки мужчина, — мягко попросил он. Кажется, моя покладистость начала работать. Он сам стал великодушнее. Но сразу просить телефон не нужно, надо подождать немного. Пусть окончательно расслабится! — Как прошёл твой день? — пока я облачалась в восточные одежды, спросил он.

— Скучно. Мне совершенно нечем было заняться. Ведь ты лишил меня даже прогулок в обществе Малика.

Подумав, Набиль сказал:

— Я не хочу, чтобы ты при нём устраивала сцены. Скандалы. Я не знаю теперь, будешь ли ты с ним просто гулять или придумаешь какую-нибудь ерунду!

— Ерунду — это побег? — хмыкнула я.

— Так говоришь, как будто я тебя в тюрьму посадил!

Держись, Лена, держись, не выдавай своих эмоций и не взрывайся!

— Я бы при всём желании не знала, куда бежать. Ну, убегу я от Малика, и что дальше? Ты сам понимаешь, что это ни к чему не приведёт.

— Но ты по-прежнему хочешь уйти от меня?

— Ты нанёс мне душевную травму. Мне хочется переболеть ею в одиночестве, а ты не даёшь мне этого сделать.

— Я не думаю, что одиночество когда-либо кого-либо от чего-либо могло исцелить.

— Тогда предложи мне другое средство!

Он подошёл ко мне, одевшейся и, взяв за руку, опять подвёл к окну, выходящему на балкон. Небо ещё не стемнело окончательно, горизонт красиво окрашивался закатом, позолотившим воду в бассейне.

— Наслаждайся жизнью, хабибти. Я готов дать тебе всё, баловать тебя, заботиться о тебе, любить тебя. Любовь исцеляет. Миллионы женщин мечтают о такой жизни! Без забот о завтрашнем дне. Без финансовых трудностей.

— Но я — не миллионы. Мне нужна только честность. И верность, — посмотрела я ему в глаза.

— Ты капризней, чем я думал, — улыбнулся он, тонко давая понять, что мои требования идут вразрез с его возможностями.

— Я за справедливость. Если ты хочешь иметь несколько женщин, то я должна иметь несколько мужчин.

Его улыбка исчезла. Взгляд потемнел.

— Даже в шутку не говори такое! Я очень ревнив, Элен.

— А что делать с моей ревностью? Она в счёт не идёт?

— Разве я дал повод?

Нет, он действительно не понимает. По его логике, если я чего-то не вижу, то этого не существует, и думать мне об этом не нужно. Я попыталась ласково улыбнуться, и хотя скулы сводило, у меня получилось:

— Фатима довела меня до безумия…

— Забудем о ней. Идём ужинать.

Сделав вдох поглубже, я вновь кивнула и пошла за ним.

Глава XXII

Все дни после «свадьбы» я ждала ночь с предвкушением; каждый момент страсти с Набилем влёк меня, затягивал, хотелось вновь и вновь попасть в его объятья, утонуть в них, раствориться. Теперь всё было не так. Я страшилась уединения с ним, не знала, во что оно превратится. Не принудит ли он меня к чему-то, если я стану сопротивляться? Я как будто бы больше не знала этого человека — властного, самодовольного, обманчивого. Обманывающего. Неискреннего. Я перестала его понимать.

И всё же мы поднялись в спальню, ведь мне следовало играть роль, если я хотела добиться своего, то есть, получить обратно свой телефон и вообще свободу распоряжаться собой.

— Идёшь в душ? — стоя в одной галабее на пороге ванной комнаты, спросил он у меня. Сглотнув, я замерла в нерешительности. Душа отвергает близость с ним, если задуматься о ней, становится

— Да, я иду, — кивнув, скинула с себя платье, вытащила массивные серьги из ушей. Прошла за ним в одном нижнем белье.

Набиль включил воду и наладил её температуру. Закрутив заплетённые в косу волосы в пучок, я заколола их на затылке шпильками, чтобы не промочить насквозь. Пока мои руки занимались этим, я почувствовала мужские руки на спине. Они расстегнули лифчик и, разводя его, спуская лямки, ласково погладили плечи. Потом кожи коснулись губы. От чуть выпирающей косточки на углу плеча, вдоль по ней, к шее. Когда губы были на изгибе, они слегка разошлись и тронули меня языком. По спине побежали мурашки, заставляя её выгибаться. Голова невольно закидывалась назад, и вот уже ладони Набиля гладят мою обнажившуюся грудь, а поцелуи обжигают загривок.

Пальцы по-хозяйски очертили бока, пройдясь по рёбрам, легли на бёдра. Он потёрся о меня сзади пахом и возбуждённым членом. Мне передавалась его пульсация, напоминая обо всём, что между нами было. Неужели я способна хотеть это, несмотря на нанесённую обиду и оскорбление? Неужели секс бывает так сладок, что ради него можно простить? Нет, нет! Этого нельзя допустить! Я не смогу забыть.

— Я хочу тебя… как же я хочу тебя! — шепнул он мне в ухо и, резко спустив трусики, заставил из них вышагнуть. Потянул за собой под воду и, когда я встала рядом с ним, Набиль вновь повернул меня к себе спиной, уперев в стену. Рука проникла между моих ног и стала массировать клитор, принося наслаждение. Веки сомкнулись, и я едва удерживала стон. Лаская моё тело, Набиль осторожно вошёл в меня, гладкий, упругий, дерзкий. Головокружение, доводящее до чувства, будто я парю над землёй — вот что делали со мной его умелые ласки. Я была готова кончить, когда он вышел из меня, развернул и, сев, коснулся меня губами внизу. Я вскрикнула почти исступлённо. Стала кусать губы, потом поднесла к зубам пальцы — укусила их. То, что делал со мной Набиль — это незаконно, нельзя быть такой лживой сволочью и таким хорошим любовником! Почему одно чаще всего не бывает без другого?

Руки опустились на его голову, погружаясь в густые чёрные волосы. Ноги дрожали, и я бы упала, не придерживай меня Набиль. В момент, близкий к разрядке, он опять остановился и посмотрел на меня снизу вверх:

— Разве тебе не хорошо со мной, Элен?

Он же знает, что хорошо! Но хорошо лишь телесно. Зачем ему моё признание? Чтобы я сдалась? Если я произнесу, то должна буду отвечать за свои слова?

— Хорошо? Или нет? — отодвинулся он, и я поняла, что не получу оргазма, раз не признала это. Голова невольно кивнула. — Это «да»?

— Да, мне хорошо с тобой, — несмело, еле выговорила я. Улыбка украсила его лицо, и он, поднявшись, подхватил меня за бёдра и одним толчком вошёл внутрь. Я закричала от удовольствия и облегчения.

— Зачем же нам расставаться? Зачем тебе уезжать?

Губы вновь впились в мою шею, и я обхватила его за спину, скользя своей по мокрому кафелю. Сейчас, в этот миг, мне не представлялось, как можно уехать.

— Ты моя, Элен, ты моя, хабибти! — вбиваясь, говорил он, лишая меня рассудка. Когда настигает эйфория, ты будто не владеешь собой, можешь вести себя совсем не так, как хотела, и я хваталась за Набиля, прижималась к нему, отвечала на его поцелуи и позволяла ему продолжать развязно удовлетворять меня языком, пальцами, членом. Он довёл меня до оргазма в душе, но себе не позволил кончить, а принёс меня, ослабшую и безвольную на кровать спальни, где принялся заново распалять и накалять моё тело.

— Пожалуйста… пожалуйста, хватит! Набиль, хватит! — взмолилась я, изнемогшая и плачущая от бессилия. Никогда я не была такой расслабленной, обновлённой.

— Тебе не нравится?

— Мне… мне слишком нравится! Это уже слишком…

— Я не хочу оставлять и сантиметра неудовлетворенности в тебе.

И он снова вошёл в меня, горячую, влажную, истомлённую. И мы занимались любовью ещё долгие минуты, после которых я почувствовала, как приятно ломит ноги и руки, как ноют мышцы, как счастлив мой организм, и в то же время… как саднит на сердце, как горько в нём и как хочется вырваться из этой золотой клетки, где, действительно, всё хорошо. Настолько хорошо, что становится невыносимо плохо.

Проснувшись утром в одной с ним постели — ничего не изменилось, мы как будто бы супруги, какими были ещё три дня назад — я стала разглядывать его профиль. Чёрная линия ресниц отбрасывала тень на смуглую кожу под ними. Красивый, невероятно красивый, но подлый мужчина. И при том не осознающий своей подлости, для него всё как так и надо! Всё так, как позволяет ему его закон, созданный как будто бы специально для мужчин.

Мне саднило горло от сдерживаемых слёз. Так хотелось вернуть себе то ощущение после первой брачной ночи! Когда я считала себя легальной женой, единственной и любимой, когда я смотрела в светлое будущее и не видела там ни единой тучки. А что теперь? Теперь я знаю, что выходя за ворота этого дома он может быть с кем угодно, делать всё, что угодно. Он может навещать первую жену, или Фатиму, или ещё каких-то женщин, но потом с честным лицом и клятвами будет заверять, что был на работе и я должна ему верить. Да как можно верить после утаенного?!

Гадко, мерзко, тошно. Сбежать, уехать и избавиться от этой дурной зависимости, но в то же время в дальнем углу сознания какая-то тупая, меркантильная или озабоченная сексом часть меня надеется, что Набиль сможет меня удержать, будет неволить, чтобы не на моей совести лежало смирение с предательством. Господи, неужели я сама себя предать хочу? Заключить какую-то сделку? Поддаться обещаниям и продолжать жить, как в сказке, пока она есть. Но до каких пор она будет? Пока я ему не надоем? А надоем — и что дальше? Оставит меня тут, как забытую собственность? Или выкинет? Я за это время успею потерять квалификацию, работу, всё на свете.

Я уже строила немыслимые планы побега, когда его глаза

— Доброе утро, хабибти, — он подтянулся ко мне и поцеловал в губы. Так нежно и правдиво, что впору сдаться. — Выспалась?

— Да, — улыбнулась я. Улыбка далась не трудно, его очаровывающий взгляд всегда рождал на моих устах это маленькое смущение. — А ты?

— Я чудесно спал возле тебя. Ты — моя Шехерезада, дарящая покой и сон.

А что он говорит другим женщинам? То же самое? Или для каждой свои комплименты?

— Я не слышала будильника, тебе сегодня никуда не надо?

— Сегодня я весь в твоём распоряжении. Хочешь съездить на побережье?

— О! — обрадовалась я без притворства. Неужели он рискнёт показаться со мной на людях? — Да, хочу!

— Тогда поедем.

Через океан я, конечно же, не уплыву. Да и договориться с лодочниками или яхтсменами вряд ли выйдет, наверняка все будут говорить по-арабски. Но… если он готов гулять со мной, как с женой, то, может… не всё так плохо, как я успела себе надумать? Нет, Лена, очнись! Всё плохо, очень плохо! Набиль не даёт тебе поступать так, как ты хочешь, самостоятельно решать, где тебе быть, и обосновывает это женской эмоциональностью, вздорностью, непостоянством. Разве так относятся к любимым?

— Что хочешь на завтрак? — погладив меня по щеке, он запустил руку под одеяло, касаясь моих интимных мест.

— Ты о еде или ещё о чём-то? — поймала я его руку.

— Обо всём. Чего ты хочешь?

Наверное, он желает услышать, что я хочу его. И я произнесла:

— Тебя.

Награда за правильный ответ тотчас настигла меня — в виде поцелуя. Темперамент Набиля позволял ему заводиться за пару секунд, распаляться и гореть жаждой удовлетворения. Поэтому ему и нужно было столько женщин, видимо.

— Но мне нужно подкрепиться и набраться сил, — остановила я его порыв.

— Моя бедная девочка, — поправил он мои белокурые волосы, — я измотал тебя?

— Сам знаешь, что да.

— Тогда я позвоню на ресепшен и попрошу завтрак в постель! — смеясь, дотянулся он до мобильного и, судя по произнесённому «Мустафа», позвонил слуге на первый этаж.

Телефон. Звонок. Кому бы я могла позвонить, чтобы просить о помощи? Было бы куда, я бы серьёзнее занялась проблемой поиска мобильного.

И вдруг меня словно озарило. Перед глазами побежали цифры, неведомым образом отложившиеся с первого раза в голове, больно уж ровный был номер и одинаковое расположение чисел. Саша! Я помню его номер наизусть, увидела тогда на визитке, и он отложился в памяти. Саша связан с нефтяным бизнесом, он летает по миру и у него могут быть какие-то связи. Боже, неужели у меня всё-таки есть шанс? Только захочет ли он помогать мне, так грубо отшившей его? Вспомнит ли вообще какую-то Лену Белову из Парижа? Может, у него как и у Набиля, в каждом городе, всюду по любовнице. Хотя что-то мне подсказывало, что Александр на такое не способен — слишком прост и бесхитростен.

Итак, у меня был тот, кому можно попытаться позвонить. Осталось лишь добраться до трубки.

Глава XXIII

Я прокрутила все варианты, где можно будет найти телефон, и решила действовать осторожно.

Одевшись, как подобает — с покрытой головой, и чтобы ничего, кроме кистей рук и ступней не торчало — села в машину к Набилю и мы поехали кататься. Сегодня он сам сел за руль. Выехав за ворота, посмотрел на меня так, будто делал одолжение и невероятный подарок, но я подыграла — тоже улыбнулась. Показала, как рада куда-то выбраться, прогуляться. И я этому действительно была рада, хоть и по другой причине. У меня появлялся шанс найти мобильную связь.

— Музыку? — спросил Набиль.

— Можно, — зная, что он включит сейчас что-то местное, арабское, я согласилась. Когда мы встречались и я была влюблена, эти мелодии казались очаровывающими и манящими. Теперь, разочаровавшись в Набиле, я испытывала и отторжение к его культуре, ко всему здесь, казавшемуся иллюзорным, ненастоящим, жестоким. Чужим. На чужое можно реагировать двояко: влюбляться в новизну или отвергать непривычное. Иногда проходятся обе эти стадии.

Мы приехали на пляж, где шумно о берег бились волны, ветер трепал подол, облепляя им ноги, а над головами летали птицы. Вода была синей-синей под ярко-голубым небом. Отвлекшись от людей и сосредоточившись на природе, я испытала облегчение, запах свободы.

— Как тебе? — убедившись, что вокруг никого нет, Набиль приобнял меня.

— Красиво!

— Нужно как-нибудь приехать сюда ночью, тогда сможем поплавать.

— Ты что! Тут волны сильные, а я не очень хорошо плаваю. А ты?

— Нормально.

— Я бы посмотрела на это, — изобразила я по-прежнему влюблённый интерес. Хотя он не был полностью поддельным. Воображать его смуглое обнажённое тело было приятно. И мне по-прежнему было больно от того, что Набиль не хотел, не мог полностью быть моим, довольствоваться только мною, любить меня нормально, а не эгоистичной любовью какого-то шаха и господина, привыкшего, что мир стелется у его ног.

— Что хочешь на обед?

— Европейскую кухню. Тут есть?

— Тебе не нравится местная?

— Она вкусная, — смущенно улыбнулась я, — но немножко надоела. Раз уж мы выбрались, можно же разнообразить?

— Соскучилась по устрицам? — посмеялся он.

— Не по ним, а вообще… ну, что-нибудь вроде салатов или французских булочек.

— Хорошо, я знаю один французский ресторан в Рабате. Едем туда.

Ура! Он клюнул. Мне нужно было максимально европейское место, чтобы там были говорящие по-французски, и желательно эмансипированные женщины, способные меня понять.

Находившись по пляжу, мы вернулись в машину и покатили дальше. Набиль проехался по паре улиц, показывая мне какие-то места, но я слушала в пол-уха, уже сосредоточенная на том, как провернуть свой план.

Войдя в людный ресторан следом за своим «мужем», я тотчас оглядела публику. Мужчины в костюмах, но и джеллабах. Мужчины с женщинами. Женщины в основном покрытые, но были и с открытой головой. Я приглядела одну пару, в которой женщина не выглядела арабкой — накрашенная, раскованно жестикулирующая, лет сорока. Было похоже, что у неё есть свой бизнес, и она обедает с деловым партнёром, а не супругом. Нужно было сесть так, чтобы я её видела.

— Вон там свободный столик… — подтолкнул меня в другой угол Набиль, но я чуть капризно указала в другую сторону:

— Давай у окна сядем?

— Мне нравится смотреть на городскую жизнь. Напоминает Париж.

Он наклонился к моему уху, почти коснувшись его губами:

— Мы туда обязательно вернёмся, не тоскуй так сильно.

— Нет-нет, что ты! Я вовсе не говорю, что тороплюсь туда…

Мы сели, получив от официанта по меню. Я долго определялась, косясь на ту женщину. Нельзя было упустить нужного мне момента.

— А где здесь туалет? — спросила я Набиля. — Так, на будущее.

— Вон там, — указал он за поворот.

Остаётся надеяться, что его соберутся посетить, а если нет — придётся ждать следующую подходящую кандидатуру и тянуть время всеми возможными средствами.

— Как же тут хорошо! — выдохнула я, словно забыв о том, что мы приехали обедать. — И солнце светит, и кондиционер охлаждает!

— Выбрали что-нибудь? — вернулся официант, говоривший по-французски. Я очнулась:

— Ой, извините, залюбовалась видом! Примите пока заказ у него, — перевела я стрелки на Набиля, — ко мне чуть позже подойдите.

Я опять раскрыла меню, но продолжала наблюдать за соседним столиком. Женщина болтала и смеялась, попивала из армуда чай. Прислушавшись, я выдохнула — она говорила на понятном мне языке. Но мне уже пришлось сделать заказ и даже довелось дождаться его, прежде чем она поднялась. Сердце сделало перебой — а если она просто уйдёт? Ставка на то, что все женщины посещают туалет перед выходом, могла не сработать. Но мне повезло. Я чуть не подскочила, поняв, что она отправилась в дамскую комнату. Однако, сохраняя спокойствие и незаинтересованность в происходящем, я выждала несколько мгновений. Досчитала примерно до пяти и, откладывая вилку, со всей возможной нежностью и покорностью посмотрела на Набиля:

— Я отлучусь, как это говорят во Франции, попудрить носик?

— Конечно, — улыбнулся он, — но можешь его не пудрить, он и так прекрасен.

Ты бы тоже был прекрасен, если бы не пудрил мозги, причём мне же. Мне было больно лгать — это вообще не в моей натуре, и в то же время Набиль это заслужил. Господи, ну почему, почему он не смог всё оставить таким же искренним и замечательным, каким всё казалось изначально?

Я вошла в уборную и осталась у раковин, напротив длинного зеркала вдоль всей стены над ними. Кабинка была занята только одна — той женщиной. И я стала ждать, когда она выйдет. Никогда прежде не приходилось мне приставать к людям в таких местах, но какой у меня выбор? Либо смутить её и себя, либо застрять в Марокко навечно. Сомнительное обещание Набиля на перспективу, что мы вернёмся в Париж, смахивает на все остальные его слова о любви и отсутствии у него других женщин. Никакие слова Набиля больше не вызывают у меня доверия.

Дверца открылась. Я собралась с духом и начала:

— Простите… — Женщина посмотрела на меня, как будто вообще не рассчитывала увидеть кого-то ещё в туалете. — Вы же говорите по-французски, да?

— Да, а что? — она насторожилась, как насторожился бы любой человек в такой ситуации.

— Вы не могли бы дать мне позвонить? — Не только Набиль вызвал недоверие, но и все незнакомые люди друг у друга. Я видела на лице напротив не растерянность, а здравый вопрос: «Почему я должна дать тебе свой телефон?». — Я понимаю, что просьба звучит глупо. Но мне очень нужно. Я хочу вернуться на родину. Я из Европы. Но мужчина, который… обещал на мне жениться… отобрал мой мобильный.

— Вас удерживают здесь насильно? — удивилась она, по-прежнему не зная, верить или нет. — Почему вы не обратитесь в посольство?

— Он меня никуда не выпускает. Сегодня мы впервые выбрались прогуляться. Вы — мой единственный шанс!

Она смотрела на меня, а у меня в голове тикало время. Если я задержусь здесь надолго, Набиль может что-то заподозрить. Умолять её поверить мне? Это будет выглядеть неприглядно и скорее оттолкнёт.

— У меня есть знакомый, который, возможно, сумеет мне помочь. Мне нужно лишь раз позвонить ему.

Женщина ещё немного помешкала и, механически поправив волосы при брошенном в зеркало взгляде, полезла в сумочку. Достала телефон и протянула мне:

— Держите.

— Спасибо! — ещё немного, и я бы прокричала это, целуя дающую руку. — Я постараюсь быстро! Спасибо!

Пальцы стали нервно, на память, набирать номер. Сбились. Пришлось стереть три цифры и набрать заново. Я проверила ещё раз каждую — всё ли так? Вроде бы, номер Александра таким и был. Хоть бы память не подвела! Нажав на вызов, я приложила телефон к уху. Только бы он не был в запое или вне зоны доступа! Гудки пошли. Душа задрожала, как и вся я. Пожалуйста, возьми, пожалуйста!

— Да? — раздался мужской голос. Его? Это же его голос?

— Саша?

— Да, кто это?

У меня чуть слёзы не потекли из глаз.

— Это Лена.

— Лена? Какая… А! Парижанка? — сообразил он.

— Да, прости, что беспокою тебя, у меня нет времени объяснять долго. Я в Марокко и мне нужна помощь. Знаю, что некрасиво обращаться к тебе после того, как я… Но мне не к кому больше обратиться!

— Что стряслось?

— Я не могу отсюда уехать. То есть… мне не дают. Я не знаю, что мне делать, Саш! — едва не сорвавшись на панику, пропищала я. Озвученная проблема предстала во всей своей неприглядности.

— Не дают? — уточнил он.

— Набиль Сафриви… тот человек, с которым я встречалась… Я прилетела к нему и… Он забрал мой телефон, я звоню тебе с телефона случайной женщины, встреченной в общественном туалете. Пожалуйста, посоветуй, как мне быть! У тебя есть какие-нибудь знакомые… ну… я не знаю… в международном бизнесе?

— Где ты именно находишься? — по-деловому уточнил Саша.

— В Рабате. В данный момент. А вообще в особняке где-то минутах в сорока езды на восток от Рабата. Там высокие стены белые, ворота такие тёмно-коричневые, почти чёрные…

— Лена, есть что-то более конкретное? Я постараюсь тебя вытащить.

— Правда? — неудобство готово было смениться благодарностью, но я знала, что он не всемогущий, и шансы крайне низкие.

— Дай какой-нибудь более конкретный ориентир.

— Ориентир, ориентир… — засуетилась я, соображая. — Номер его машины! Подойдёт?

— Диктуй, — Саша записал названные мною данный автомобиля. — Ещё что-нибудь?

— Ещё… тут всё на арабском,

Женщина рядом нетерпеливо на меня посмотрела. Я поняла, что её добротой излишне пользоваться некрасиво:

— Всё, я не могу дольше говорить. Мне нужно идти, Саш!

— Постарайся никуда не деться из описанного тобою места!

— Постараюсь! Пока!

— Держись!

А что ещё мне оставалось? Я вернула трубку любезной незнакомке:

— Спасибо!

— Вы упомянули Сафриви? — заметила она.

— Вы… знаете их?

— Хасан Сафриви — опасный человек, — тихо заметила она. Судя по всему, это был отец Набиля. — Пожалуйста, не говорите никому, что я вам как-то помогла, — попросила она и, повесив сумочку на плечо, попрощалась: — Удачи!

Ещё в Париже мне сказали, что с господами Сафриви лучше не связываться. Но разве я послушалась? Теперь приходилось разбираться с тем, во что ввязалась. Хотелось надеяться, что я не впутала Сашу в какие-то глобальные неприятности, иначе не он поможет мне, а я утащу его за собой в это болото…

Глава XXIV

— Я сегодня останусь в Рабате, — закончив завтрак, встал Набиль из-за стола, — так что не жди меня.

— То есть? — медленно я поднялась следом. — Ты… останешься там со своей женой?

— Я говорил тебе, что там живут родители. Останусь у них. Но побыть нужно с детьми.

— Но дети живут с твоей женой!

— И мне нужно твоё разрешение на то, чтобы видеться с ними? — жёстко спросил он. Я чуть не поперхнулась злостью. Несмотря на все попытки возненавидеть его и отсечь от себя в душе, я не могла не возмутиться его возможностью спать с другой женщиной, ведь после он всё равно приедет сюда! Ко мне! И я обязана буду его принять, потому что выбора нет.

— Ты мог бы увидеться с ними вечером, а потом вернуться.

— Я сделаю так, как будет удобнее. Если слишком устану, чтобы ехать назад, то останусь в Рабате, как и сказал.

— Ты уже принял это решение!

— И что? — высокомерие окатило меня с головы до ног.

— У меня завтра последний день отпуска, я хочу вернуться в Париж.

— Вернусь — поговорим.

— Набиль!

Но он, не слушая дальше, пошёл на выход. Я уже знала, что уговаривать его бесполезно, и останавливать тоже. Если с ним что-то и работает, то женская хитрость, проявленная через постель. Однако и этим способом сегодня не воспользоваться. И что мне делать? Телефон по-прежнему не вернули, связаться с кем-либо — никак, узнать, предпринимает ли что Саша — тоже никак.

Все телевизионные каналы были на арабском, интернета не было, готовили и убирались за меня — чем было занять свой день? Не представляю, как жили наложницы в сералях султанов! Точнее, становится ясно, почему они там плели друг против друга интриги и готовы были убивать за внимание господина — это всего лишь были единственные доступные развлечения, иначе ты просто сидишь, ходишь, спишь, ешь и смотришь в окошко. Рожаешь детей.

Я поплавала в бассейне, чтобы как-то убить время. Стоило выйти во двор чуть раздетой, как прислуга мужского пола и охрана пропадали из вида, боясь, должно быть, что я передам Набилю, что на меня пялились. Или им самим было внутренне некомфортно смотреть на непокрытых женщин?

Перед ужином я легла на постель, мечтая подремать, но усталости неоткуда было взяться, чтобы победил сон. За окном раздался шум открывающихся ворот, и я села, прислушиваясь. Набиль передумал? Осознал, как некрасиво поступает и вернулся ко мне? Поднявшись, я вышла на балкон и увидела въезжающую на территорию чёрную машину. Ага! Ну, что ж, сегодня ставлю ему хороший балл за поведение.

Сняв со стула длинный шёлковый халат, я накинула его на сорочку и, босая, пошла вниз, встретить супруга. Неужели он всё-таки не будет изменять мне и, несмотря на всю ложь, в любви он был честен? Спустившись на первый этаж, я вышла по коридору в прихожую, но входил не Набиль, а его брат.

— Малик? — удивилась я.

— Элен? — изумился мне и он. Я скорее запахнулась, жалея, что хотя бы не заплела волосы. Вид-то у меня был для встречи мужа, а не гостей. И почему я не дождалась на балконе, чтобы посмотреть на выходящего из машины? — А Набиля нет?

— Нет, он в Рабате.

— Вот как? А я думал поужинать с вами — проезжал мимо и заскочил.

Ужин у меня намечался тоскливый, так что я пожала плечами:

— Хочешь поужинать со мной? Буду рада компании, Набиль будет только завтра.

— Ну… если ты приглашаешь, — улыбнулся Малик.

— Проходи. Я только переоденусь, — кивнула я и пошла назад. Почему Мустафа не сказал ему, что хозяина нет дома? Или он не спрашивал?

Поднявшись по лестнице, я вошла в спальню и, скинув халат, распахнула шкаф. Что бы такого надеть, чтобы не очень нарядно? Простое тёмное платье? Надо сначала забрать волосы. Я села перед зеркалом причесаться и заплести косу, когда увидела в нём, позади себя, открывающуюся дверь. Ожидая увидеть кого-то из женской прислуги, я подскочила, увидев Малика. Развернулась, ошарашенная:

— Малик? Что ты тут делаешь?!

— Решил заглянуть…

— Тебе нельзя здесь быть!

— Почему? — он приближался, и мне сделалось не страшно, но неприятно. Он был похож на Набиля, но отдалённо. В нём напрочь отсутствовала красота братских глаз с их хитринкой, соблазнительным лукавством, страстным восторгом. У него не было фигуры Набиля, его роста, его бархатистого голоса. С таким, как Малик, я бы никогда не связалась.

— Выйди, иначе я позову слуг!

— Зачем?

— Выйди!

Мужчина быстро подскочил ко мне и, не успела я вякнуть, как зажал рот, другой рукой заломив одну мою за спину:

— Тише, Элен, не шуми! Я же не собираюсь сделать ничего плохого!

Я укусила его за палец и заставила убрать ладонь:

— Убирайся отсюда! Что ты задумал?!

— Не груби мне! Иначе я скажу Набилю, что ты сама ко мне приставала!

— Что?! — опешила я.

— Думаешь, он не поверит мне? — блеснули зрачки, а на губах вспенилась отвратительно самоуверенная улыбка. —

— Я не боюсь тебя! — вырвавшись, я отпихнула его, но отступать было некуда, лишь к кровати. Выход перекрывал он.

— Я и не хочу, чтобы ты меня боялась, давай договоримся по-хорошему…

— О чём?

— Будь моей любовницей.

— Ты с ума сошёл?! — поражалась я наглости и беспринципности. Разве я не жена его брата? Или он меня таковой не считал? Если бы он воспринимал наш никах всерьёз, то не посмел был. Значит, знающий законы шариата и Коран, Малик понимает, что без разрешения Асмы я тут никто. И тогда он посягает не на чужую жену, а на свободную неверную, приехавшую сюда потрахаться. А за блудниц заступаться никто не станет.

— А разве ты не имеешь на это право? — прищурился Малик, не собираясь сдаваться и уходить. — Ты же знаешь, что у брата есть другие женщины, почему бы и тебе не завести на стороне кого-то?

— Набиль мне не изменяет!

— Уверена?

Замерев, я поняла и ахнула:

— Ты знаешь, что он сегодня с семьёй! Ты специально приехал в его отсутствие!

— Допустим. Но и ты, значит, знаешь, что он сегодня с Асмой.

— Он уехал к детям! — даже сейчас мне было больно, что Набиль может разделить постель с другой.

— Дети живут с матерью, они там все вместе: дети, он и она. А я не женат, Элен, став моей любовницей, ты будешь в куда лучших условиях, не обделённая вниманием, — Малик вновь приблизился и стал хватать меня, чтобы обнять. Я отбивала его руки и изворачивалась, но он всё-таки ухватил меня и прижал к себе. Через галабею в меня упёрся мягковатый животик, вызывающий рвотный позыв. Даже представлять не хотелось тело Малика. Я бы как раз предпочла быть последней, к кому он своё внимание направит, чем той, которую он станет ежедневно осаждать. — Ты будешь у меня единственной женщиной, не то, что у Набиля!

Его губы впились мне в шею. Я ударила его по плечу, но он не оторвался, ладонями попытался задрать мою сорочку. Ногой я двинула по его ноге. Он взвыл, опять вынужденно остановившись:

— Отвали от меня, Малик! Убирайся!

— Тебе нравится быть одной из его девок? — Врёт? Или это честное замечание? Господи, сколько же у Набиля интрижек? — Фатима, Жаклин, теперь ты!

— Какая ещё Жаклин? — не поняла я.

— В Париже у него есть давний роман. Ты не знала?

— Врёшь!

— Зачем мне врать? На брата всегда вешались десятки женщин! Он у нас старший, красавчик, наследник, всё лучшее всегда ему! Лучшие дома, лучшие машины, лучшие женщины.

— Ты завидуешь!

— И что? Кто бы не завидовал ему? Но разве тебя не оскорбляет, что ты — одна из многих? Разве ты не заслужила лучшего?

— Ну так лучший из вас всё-таки Набиль, а не ты, — парировала я и, судя по перекосившемуся лицу Малика, удар попал в цель. Он взъярился:

— Ах так? — и опять наскочил на меня. Я развернулась, чтобы перебежать через кровать, но он толкнул меня, и я упала на неё, вперёд, на живот. Малик сразу же навалился сверху: — Ты такая восхитительная, Элен! Из всех женщин, что я видел у Набиля, ты самая красивая! Будь со мной, и я одарю тебя, дам тебе всё, что ты хочешь!

— Пусти, козёл! — изворачиваясь под ним, я чуть вытянулась из-под него вперёд, и смогла перевернуться на спину. Малик сразу же прижал мои руки к постели:

— Будь моей, красавица!

— И что тогда? Ты на мне женишься? — Я видела по его лицу, что нет. Он вместо ответа попытался поцеловать меня, но я плотно сжала губы. Пальцы схватили меня за щёки, пытаясь вынудить подарить поцелуй. Перебарывая отвращение, я придумала ход. Сделала вид, что расслабляюсь и позволяю это. Он потянулся вперёд, и я, взяв размах, что было сил заехала ему коленом между ног. Малик вскрикнул коротко и, тотчас замолчав, стоная, отвалился на бок. Выбравшись из-под него, тяжело дыша, я отбежала подальше и погрозила пальцем: — Я расскажу Набилю, что ты себе позволяешь! Он обо всём узнает! Мустафа! — закричала я. — Мустафа! — кричала во всё горло, чтобы было слышно даже во дворе, если он куда-то ушёл.

Не прошло и секунд десяти, как раздались шаги. В дверь постучали. Я подошла к ней и открыла. Малик как раз только-только сумел встать на ноги, потирая промежность и яростно, с ненавистью на меня поглядывая. Хотелось сказать «проводи господина», но Мустафа не поймёт французский. Поэтому я просто указала пальцем брату Набиля на выход.

— Ты пожалеешь, — проходя мимо меня, прошипел он.

Глава XXV

Меня так трясло от этого посещения, что я долго не могла уснуть. Хватило же наглости! Мерзавец! Как ему вообще пришло в голову, что я могу согласиться? Или для него я, раз европейка, то всего лишь шлюха, охотящаяся за деньгами? Когда же я всё-таки уснула, то мне всё ещё виделись во сне какие-то кошмары и домогательства, пока что-то вдруг не прогрохотало, разбудив меня. Я вздрогнула, открывая глаза и, осматриваясь, увидела входящего в спальню Набиля; нет, не входящего, а стремительно врывающегося. Это он так мощно открыл дверь, что та ударила о стену.

— Да как ты смела?! — прорычал он.

Ничего не понимая, я села, прижимаясь к мягкому изголовью кровати:

— О чём ты?

— Малик мне рассказал!

Малик? Ах он… тварь! Воспользовался тем, что у меня нет телефона, и настучал первым?

— И что же он рассказал? — стараясь не терять самообладания, потёрла я ещё не отошедшие ото сна глаза.

— Что был здесь вчера.

— Да, был, и что дальше?

— И ты предлагала ему отдаться, если он увезёт тебя отсюда!

— Ах, так вот что он придумал… — равнодушно и спокойно смогла выдохнуть я. Если упущу контроль над эмоциями, ни к чему хорошему это не приведёт.

— Придумал? — хмыкнул Набиль.

— А ты всерьёз думаешь, что я могла бы отдаться ему?

Желваки нервно подёргались. Я видела сжатые кулаки. В ревности и гневе Набиль был не менее красив, чем в любви и страсти.

— Разве ты не хочешь отсюда уехать любой ценой?

— Любой? — я хмыкнула. — Если бы я была согласна на любую цену, я бы могла задушить тебя ночью подушкой, забрать деньги и смотаться.

— Убить человека или переспать с кем-то — не одно и то же!

— Только для меня — и ты это знаешь — спать с кем-то без обязательств равнялось самоубийству! Или ты решил, что раз я отдалась тебе, то теперь мне всё равно с кем? Что после тебя так легко отдаться кому-то ещё?

О-о, это хоть и было правдой, но чрезмерно польстило его самолюбию, и без того раздутому. Я видела по дрогнувшим уголкам губ, как ему бальзамом протекло по душе признание в том, что после него других совсем не хочется.

— Малик сказал… — чуть более взвешенно, но всё ещё грозный, как туча, начал Набиль. Я прервала его:

— Малик сказал, что у тебя в Париже есть Жаклин. Зачем бы ему это было говорить, если это я домогалась его, а не он меня?

Взгляд напротив удивился. Еле заметно расширившиеся глаза подтвердили существование некой Жаклин. Это одновременно и спасало для меня ситуацию, и окончательно уничтожало доверие к Набилю.

— У меня нет никакой Жаклин в Париже, — запоздало опроверг он информацию.

— Я так не думаю. Или почему ты притих? Знаешь ведь, что я не фантазирую, потому что это правда.

Подумав, Набиль отвёл глаза, закусив нижнюю губу. Пальцы по-прежнему сжимались и разжимались:

— Хорошо. У меня был роман там когда-то с девушкой, её звали Жаклин. Но это было давно.

— До Фатимы или одновременно?

— Какая разница? — сверкнул он опасным взором.

— Интересно, скольким одновременно ты способен морочить голову!

— А ты?! — из принципа продолжил Набиль допрос, как будто ещё не убедился, что я не виновата! — Что же тут было на самом деле вчера?

— А тебя не смутило, что твой брат приехал именно тогда, когда ты уехал отсюда?

Очко в мою пользу. Ещё одно. С кем Малик надеялся связаться? С узколобой и трусливой простушкой? Мне приходилось оппонировать на научных конгрессах, чтобы доказывать авторство или подлинность картин, он думает, что я не разоблачу фальшивку, если мне это надо?

— Мало ли, что ему было нужно… — уже отводя глаза, чем выдавал сомнения, произнёс Набиль.

— Да? Ну так, если ты веришь в это, давай, поверь в то, что я — доступная девка, способная изменить и вешаться на других мужиков! Поверь и вышвырни меня обратно в Париж!

Посмотрев на меня, он прищурился:

— А что, если ты специально это устроила, чтобы я вернул тебя во Францию?

— Мне начинает хотеться, чтобы именно так это и сработало! Потому что я устала от всего этого бреда, что случился с тех пор, как я всё о тебе узнала! Устала от твоего эгоизма, от того, что ты не считаешься со мной! А теперь ещё терпеть домогательства твоего брата?! Уволь! Я не хочу здесь больше находиться и дня! Чтобы стать свободной, надо стать шлюхой? Хм, я вот-вот буду готова обдумать этот вариант!

— Элен! — Набиль подошёл ко мне и взял за плечи. Первым порывом было стряхнуть его руки, но я удержалась. Не стала. Пусть обнимает. — Не говори так! В чём заключается мой эгоизм? В том, что я хочу быть с тобой? А разве ты со мной быть не хочешь?

— Я хотела с тобой быть добровольно! А не потому, что у меня нет выбора! Чем дольше ты держишь меня здесь, тем сильнее я не люблю это место! Неужели не понятно?

— Мне казалось, что мы пришли к взаимопониманию…

— Я думала, что если мы прекратим ругаться, то ты позволишь мне вернуться во Францию! На работу.

Набиль отпустил меня, отступив:

— Так ты всё это время ждала, что я посажу тебя на самолёт? Ты всё это время хотела покинуть меня?

— Набиль…

— Да или нет?

Я взмахнула руками, а потом развела их:

— Мне нужна свобода.

— Больше, чем я?

Мы встретились взглядами.

— Почему ты не допускаешь возможности быть со мной, как раньше, приезжая в Париж?

— Чтобы постоянно думать, кто может быть с тобой в моё отсутствие? Чтобы не знать, где ты и с кем?

— Ты так возмущался, что я не доверяю тебе, а сам мне вообще ни на грамм не доверяешь?

— Это Европа! Париж! И ты — слабая женщина, которая может не устоять перед чем-нибудь! Я не хочу допускать даже мысли о том, что ты отдашься другому!

— А в Париже ты жить не можешь, потому что тут у тебя семья: жена и дети. Ты полностью обеспечил себе комфорт и удобства, но плевать хотел на мои!

— Какие ещё удобства тебе нужны?! — он обвёл рукой комнату, подразумевая весь особняк с территорией. — Тебе не нужно работать, всё, что ты захочешь — будет у тебя, только скажи, хабибти!

— Кроме свободы?

— Свобода, свобода! Вы в Европе на ней просто помешаны! Что она вам даёт? Право быть нищими и одинокими?

— Но ты, однако, скованным чем-либо быть не хочешь!

— Я? Я всю жизнь слушаюсь отца, подчиняясь его воле. Я скован семьёй, и ты прекрасно знаешь, что не развожусь не из-за того, что люблю Асму, а из-за того, что не могу поступать, как захочется. Я далеко не свободен, Элен, и настоящую свободу я чувствую только здесь, с тобой, — Набиль подошёл ко мне. Внезапно привлёк к себе и взял лицо в ладони. — Я люблю тебя, слышишь? У меня затмило разум, когда Малик сказал, что ты… чёрт, какие джинны его толкнули на эту ложь?! Но я поверил, и чуть с ума не сошёл, потому что не могу представить тебя с другим, Элен! Не могу!

Он говорил это так проникновенно, что сердце забилось быстрее. Договорив, Набиль поцеловал меня, и я, возможно, перепуганная ещё с вечера, возможно потому, что кроме него у меня тут никого не было, а возможно потому, что частичкой души продолжала любить его, ответила на поцелуй, обняла его в ответ, чуть не расплакавшись. Его руки прошлись по моей спине, стиснули талию, задержавшись на мгновение. Потом подхватили под бёдра, и Набиль поднял меня, прижимая к себе. Мы целовали друг друга всё яростнее. В моей пылкости была большая доля ненависти,

— Я хочу тебя, хочу тебя так, как никого и никогда не хотел, — целуя мои щёки и губы, шептал он, — будь со мной, Элен, скажи, что любишь меня так же, скажи, что хочешь быть моей, скажи, что ты моя!

— Я твоя, Набиль, твоя! — невозможно было не произносить эту горестную правду, в которой в то же время была щемящая сладость. Стоила ли свобода подобной страсти? Может, иногда мы действительно ею чрезмерно озабочены? Но я знала, заранее знала, что как только всё это закончится, когда мы удовлетворимся, опять настанет пустое время, скучно-одинокие часы отсутствия Набиля, или обеды-завтраки с ним, в которые нас не связывает ничего, и мы начинаем ругаться, споря и доказывая друг другу что-то без конца. Нас не связывает ничего, кроме секса. Мы будто говорим на разных языках, хоть оба в совершенстве знаем французский. Но у него арабская логика, а у меня — русская. Я буду ненавидеть его патриархальность и мужскую вседозволенность, он будет презирать мою строптивость и злиться на то, что я не уважаю правил, установленных их Пророком. Разве можно прожить сколько-нибудь долго вместе одной лишь страстью? Почему я не поняла ещё во Франции, насколько мы разные? И тем не менее, эта разность и тогда, и сейчас заводила меня, пленила и заставляла отдаваться чувствам. Разрушительным, губительным и ведущим в никуда.

Обнажённая, я лежала под покрывалом. Тело гудело от истомы, его обволокло и не отпускало наслаждение. Набиль вышел из душа, без одежды, только встряхивая волосы белоснежным полотенцем. Глядя на него, я не могла ответить себе на простые, казалось бы, вопросы — как буду вдали от него? Как отдамся кому-то другому? Кто ещё сможет удовлетворять меня так? Но этот порочный круг и сжимал меня, приковывая к Набилю постелью. У меня не было иного опыта и других мужчин, но он был до того потрясающим любовником, что экспериментировать и менять что-то не хотелось.

— Мне нужно ехать, — сказал он, встав спиной и начав собираться.

— Опять к семье? — хмыкнула я язвительно.

— Я обещал детям.

Вот! Вот ещё одна причина, по которой моя жизнь с Набилем регулярно будет превращаться в ад. И я не должна сметь даже сказать что-то, ведь дети — святое, они ни в чём не виноваты. Мои же домыслы и подозрения, с Асмой он будет спать или нет, никого не волнуют.

— Завтра вернёшься?

— Да, — расправив галабею, он наклонился ко мне, чтобы поцеловать, но я отвела лицо в сторону. Он замер, согнутый надо мной. — Малик сюда больше не приедет. Обещаю.

— Хорошо.

— Элен.

— Что?

Он взял меня за подбородок и развернул к себе. Посмел улыбнуться — нежно и с невероятной заботой в глазах:

— Не надо злиться, — поцеловав меня на прощание, он ушёл. И кто его знает, из-за детей ли, или потому, что закончился мой отпуск, а он не хотел слушать мои просьбы о возвращении. А они бы непременно последовали ежедневно и ежечасно, пока я не добилась бы своего.

Помимо рабочих дней, однако, у меня должны были вот-вот наступить месячные, и я с напряжением надеялась, что хотя бы они уж придут, никуда не девшись.

Глава XXVI

Набиль пять ночей не оставался со мной, а я уже после второй перестала подпускать его к себе, когда он приезжал днём или вечером на пару часов. Я не верила, что он не спит с Асмой, оставаясь дома, с ней и детьми, и никакими словами меня было уже не убедить. К чести Набиля стоило сказать, что он не пытался настоять на своём и взять меня силой, ему всегда важно было взаимное желание, чтобы я наслаждалась его ласками и получала удовольствие вместе с ним. В итоге он обиделся и не приехал на шестой день вовсе. Наказывал меня одиночеством и покинутостью. И это, я предчувствовала, могло сработать, если затянется. Ведь без какого-либо дела хоть волком вой! Мог бы подарить разговорник или словарь арабского, чтобы я попыталась выучить необходимые фразы, но он как будто бы и не хотел, чтобы я умела договариваться с кем-либо здесь о чём-то, чтобы мимо него прошло хоть одно моё слово.

После завтрака меня начало мутить, и я не поняла, от тоски, жары или… или от того, что месячных до сих пор не было? Нет, этого ещё не хватало! С ребёнком я точно никуда не смогу деться, на что я буду нас кормить? Либо работать, либо сидеть с ним, а одновременно и то и другое безумно сложно, почти невозможно, по крайней мере в Париже, где я совсем одна. Придётся тогда возвращаться в Россию или принимать помощь от Набиля, а он взамен на неё не потребует ли от меня сдаться и окончательно остаться здесь? Хуже всего было ощущать, что рано или поздно я надоем ему, как первая жена, как Фатима, как некая Жаклин в Париже, которую, видимо, он променял на меня, и когда это произойдёт — как он поступит? Вышвырнет меня и забудет или собственнически продолжит держать, как запасной вариант для досуга? Отпустит ли он, отказавшись от какой-либо ответственности, или упорно продолжит владеть даже тем, что ему больше не нужно? Казалось, я знала его, и всё же предсказать поступков не могла.

Я вышла на балкон, не высовываясь из-под козырька, чтобы не стоять на палящем солнце. Вода в бассейне была изумительно голубой, манила погрузиться в неё, охладиться. Сад по-прежнему зеленел и цветы по бокам от дорожек украшали яркими россыпями газоны, но внутри меня всё так поменялось, что никакого рая я больше не видела: красота прозрачной воды не искушала, аромат цветов не дурманил. Золотая клетка — это ад, она убивает чувства и смысл всего. Набиль может сколько угодно обесценивать свободу, но важна ведь не какая-нибудь вседозволенность, а способность самостоятельно принимать решения. Пусть не любые, но хоть какие-то. Решения, где быть, с кем, когда…

Вдруг что-то мелькнуло и, перекрыв на мгновение солнечный свет, опустилось возле меня. Большое, но удивительно беззвучное. Я хотела вскрикнуть, не разобравшись, что происходит — на фоне неба и света возле меня оказался чёрный силуэт, но мне заткнули рот и оттолкнули обратно в комнату, где, без слепящего солнца, я стала способной что-то разглядеть. Меня держал человек в пиксельной форме, балаклаве цвета хаки, оставлявшей видными лишь глаза под тактическим шлемом песочно-зеленоватых оттенков.

— Лена? — спросили меня по-русски. Я выпучила глаза и, несмотря на ладонь в перчатке, державшую мои губы сомкнутыми, активно закивала. — Отлично. Не ори, свои.

Произнеся это, незнакомец меня отпустил, так что я пошатнулась, перенервничавшая за эти секунды до дрожи в ногах. Он чуть наклонил голову вперёд, и я заметила маленький микрофон рации над бронежилетом, куда было произнесено:

— Приём, Сибиряк, цель на месте.

Приложив палец к уху, он выслушал ответ. Снова сказал не мне:

— Их четверо, плюс двое гражданских — безоружных. Давайте на позиции. Скажу, когда будет готовность.

— К-кто… кто вы? — едва выговорила я, до конца не осознавая, что мне не причинят вреда (через плечо мужчины всё-таки висел автомат). И что я слышу родную речь!

— У тебя вещи есть какие-то? Надо что-то собрать? — проигнорировав вопрос, спросил меня тип во всеоружии. Мой взгляд упал на его плечи. На одном был шеврон с арбалетом, на другом — с черепом и надписью «солдат удачи».

— Переодеться только… и паспорт! — хоть это Набиль у меня не забрал, и на том спасибо.

— Давай быстрее, хватай всё, что нужно. Надо будет пробежаться. Бегаешь быстро?

— Давно не приходилось… вы от Саши? — дошло, наконец, до меня.

— Он тебя за забором ждёт.

Забыв о каком-либо стыде, я прямо при этом опасном, и в то же время вежливом человеке понеслась одеваться, скинув на ходу халат, ночнушку, влезая в лифчик. Саша! Господи, неужели он смог? Неужели он нашёл меня?! Неужели у него были возможности и связи… с подобными людьми?

— Я не знала, что он военный… — продевая ноги в джинсы, заметила я.

— Не военный. По контракту служил четыре года.

— А вы?..

— И мы с ним там познакомились, — отворачиваясь из приличия, при ответах всё-таки поглядывая на меня, он сказал: — В Сирии.

— О!.. — только и смогла выдохнуть я. Сирия! Это же боевые действия. Война. Ужасы и перестрелки. Почему я не пыталась разобраться и узнать, с каких пор начал пить Саша? Я ничего о нём не знала и, сделав выводы только по пьяному виду, послала к чёртовой матери. А у Набиля вот вид был более чем восхитительный и соблазняющий. И что же в итоге?

Пока я заканчивала скоростные сборы, вторгшийся в особняк солдат удачи подошёл к балкону и, из-за шифонового тюля, стал тщательно изучать территорию, общаясь по рации:

— Крот, приём. Двое в будке охранной, двое ходят вдоль западной стены. Давай со мной на будку. Сибиряк, твои у стены. А? Не, зачем мочить? Вырубай просто.

Перекинув сумочку через плечо, я подошла к нему:

— Я готова.

— Иди вниз, слуг пошли на кухню зачем-нибудь, чтоб под ногами не оказались. Потом иди к главному входу. Открой дверь и жди у неё, не выходя. Поняла?

— Поняла.

— Запомнила?

— Послать слуг на кухню, вернуться к главному входу, открыть, но не выходить.

— Молодец. Идём.

Он не стал выбираться так же, как пришёл — через балкон. Вышел со мной из спальни.

— А у тебя позывной есть? — шёпотом спросила я.

— Бербер. Но действовать надо быстро и точно, чтоб не пришлось друг друга окликать.

Я кивнула, и мы разошлись в разные стороны — я вниз, а он видимо хотел выбраться с торца дома, через окно какой-нибудь другой комнаты, чтобы незаметно подобраться к охране, следящей за камерами.

Спустившись, я позвала Мустафу. Хорошо, что я это сделала, долго и упорно крича, потому что он прибежал со двора. Изобразив, что хочу кушать, я прошла за ним на кухню, давая распоряжения указанием на продукты, что именно я хочу. Кухарка была тут же. Требовательно ткнув на часы, я намекнула, что всё должно быть сделано поскорее. Потом развернулась и пошагала к входной двери. Меня потряхивало, поскольку до конца не верилось в реальность происходящего. Как в каком-то боевике дурацком. Сейчас раздадутся выстрелы? Взрывы? Звуки ударов и крики? Завяжется борьба? Дверь и без того оказалась не запертой — Мустафа пробежал быстро, не успев задвинуть щеколду. Прижавшись плечом к стене, я прислушивалась к происходящему снаружи. Что там творится? А если… охрана Набиля окажется подготовленной и бывалой? Если с нею не справятся?

Время текло мучительно долго. Секунда длилась, как минута. То и дело хотелось высунуться и убедиться, что происходит хоть что-то. Но если в этот момент выстрелят? Мне дали инструкцию, и я не могу не следовать ей… Дверь распахнулась, и я узнала по серьёзным глазам Бербера, жестами призвавшего следовать за ним:

— Пошли!

Я выбежала во двор и увидела, что у ворот валяется один из охранников, на пороге охранной будки — ещё один. Несмотря на то, что слышала приказ не мочить, а вырубить, я глазами искала кровь — точно ли никого не убили?

— Крот, ну что там? — громким шёпотом бросил Бербер в будку. В ней возился ещё один человек в камуфляже:

— Секунду! Запись стираю!

— Долго ещё?

Оттуда на тротуарную плитку вылетел ноутбук. Вышедший следом высокий молодой человек, чьего лица так же было не разглядеть из-за балаклавы, переломил его на мелкие части двумя ударами ботинка, наступившего на хрупкий корпус. Из раскуроченной техники, наклонившись, он достал какую-то деталь — материнскую плату или карту памяти, не знаю, не разбираюсь в этом, и положив отдельно, выстрелил в неё через глушитель. От пластинки осталась большая дыра.

— Всё!

— Лена! — я обернулась и, ещё до того, как поняла, кому принадлежит голос, увидела знакомые голубые глаза. Мои собственные заволокло слезами:

— Саша!

Мы одновременно подскочили навстречу друг другу, я бросилась обнять его сквозь броню, автомат и плотную амуницию, он меня подхватил и, прижав, радостно крутанул вокруг себя:

— Целая!

— Ты смог! Ты нашёл меня!

— Эй, потом

Он ловким приложением силы выбил замок на калитке и кивнул нам всем, чтобы выходили. Саша держал меня за руку, не выпуская, другой показал вперёд:

— До конца улицы, быстрее! Там машина.

Я втопила следом, готовая бежать сейчас хоть на край света, лишь бы вернуть свободу, почувствовать себя в безопасности, принадлежащей самой себе, а не рабыней чьей-то похоти. Вчетвером мы неслись мимо высоких заборов, ограждающих частные территории с роскошными виллами и дворцами. Сколько ещё за ними может содержаться таких же, как я? Или кого-то в ещё более худших условиях. Несовершеннолетних. Принуждаемых к тяжёлому труду или сексуальным утехам. Избиваемых.

Мы добежали до поворота, за которым стоял заведённый джип. Крот дёрнул какой-то шнур, незаметно лежавший на земле, и скрутил его, подтащив к себе из кустов странное устройство с антеннкой. Пока мы запрыгивали в салон, я спросила:

— Что это?

— Помехи на камерах слежения. Они же тут у многих стоят…

Как только дверцы машины захлопнулись, она сорвалась с места. Водитель явно был умелец гонять и не боялся ни скорости, ни резких поворотов. Запыхавшаяся немного, но не только от бега, а от волнения и жары — от всего в целом — я впала в минутный ступор, ещё не осознающая, что покинула особняк. Что сбежала от Набиля, что оставила позади своё заключение в золотой клетке. От вторжения Бербера на балкон до нынешнего мига прошло максимум минут десять, хотя для меня они протянулись тяжёлой бесконечностью, за которую я успела сто раз подумать, что ничего не выйдет. И всё же я ни разу не испугалась и не отступила, решив прорываться несмотря ни на что. И вот, я сижу рядом с земляками, слышу родную речь. Спасённая. Защищаемая. И хотя представления не имею, куда мы едем и что будет дальше, я ощутила огромное облегчение.

Подняв глаза на Сашу, я еле выговорила:

— Не думала, что ты сможешь найти… что ты откликнешься на мою просьбу о помощи…

Сняв шлем, он стянул балаклаву, вытирая пот с лица и, встряхнув светлые, отросшие немного по сравнению с тем, каким я его помнила, волосы, надел шлем обратно, прямо на них. Улыбнулся мне, пожимая руку:

— Своих не бросаем.

Глава XXVII

Мы больше часа ехали до побережья. Не к пляжам, а какому-то отдалённому участку суши, выходящему к океану. Мужчины перебрасывались шутками на тему произошедшего, болтали между собой, не трогая меня и позволяя приходить в себя. А мне требовался некоторый покой, чтобы осознать, откуда я сбежала и что будет дальше. В самом деле — что? Набиль запросто может найти меня в Париже, если захочет. С его связями он меня и силой привезти сюда может обратно. Станет ли он так делать? Не хотелось проверять и рисковать.

С каждым проезжаемым километром я дышала всё свободнее. Солнце казалось благосклоннее, не таким бездушным, как с балкона особняка. Пейзажи сделались дружелюбнее, не напоминающими больше ловушку. Но всё это выглядело иначе потому, что рядом со мной были соотечественники. Свои. Те, кто рискнул ради меня жизнью, а даже если угроза от охраны были минимальной, она всё равно была. В конце концов, они прибыли чёрт знает откуда, вычислили как-то, нашли! Это стоило немалых трудов, и теперь, спасённая, я ощущала неловкость, что из-за меня у кого-то было столько проблем.

Съезд к побережью был довольно безлюден и напоминал начало промзоны. Дорога перешла в гравийку, затрещала под колёсами. Я ничего не спрашивала и не уточняла, зная, что могу довериться полностью. Мы прибыли к катеру, который сторожил местный. Бербер сказал ему что-то на арабском и, протянув купюру, кивнул нам, чтобы забирались на борт. Саша подал мне руку, помогая.

— До куда мы поплывём? — впервые за час заговорила я.

— До во-он того сухогруза, — показал мне Крот маячившее вдали от берега судно.

— А оно отвезёт нас на Берег Слоновой Кости, — подмигнул Саша, — и мы продадим тебя в рабство!

— Для этого вы меня из него вытаскивали?

— С тобой плохо обращались? — нахмурился он.

— Нет, — покачала я головой, — со мной обращались настолько хорошо, что аж тошнило.

Посмотрев на меня с пытливым прищуром, скинув с плеча калаш, Саша уселся по соседству. Катер был небольшой, и трудно было поместиться так, чтобы не касаться друг друга бедром, плечом или ногой.

— Я вот поэтому никак и не мог понять, что ты в этой Европе забыла и как вообще можешь жить в этом прилизанном, фальшивом мире, корчащим из себя невероятную правильность? Всё такое упорядоченное, за каждый неверный шаг штрафы, общественное порицание, санкции. Русской душе в этом тесно. И вот, ты подтвердила мои догадки. Слишком хорошо — это скучно. Тебе, как и нам всем, нужны трудности, преодоление, приключения.

— Я так поняла, что приключения вы очень любите, — намекая на род их деятельности, тихо уточнила я у Саши. Он посмеялся:

— Мы любим совершать добрые дела. Иногда они невольно превращаются в приключения.

— Спасибо вам. Я, наверное, никогда не смогу расплатиться за то, что вы для меня сделали…

— Натурой отдашь, — бросил Бербер. Я успела только распахнуть рот и поднять брови, когда Саша пихнул его в плечо, чуть не скинув за борт:

— Хорош!

— Что?! Я ж не для себя прошу! — смеясь, он указал мне на товарища: — Ему отдашь.

— Не слушай его, — отмахнулся Саня и опять толкнул того: — Балабол!

Их перепалка невольно вызвала у меня улыбку. Мы уже отплыли и мчались с гудящим мотором по воде. Посмотрев на удаляющуюся землю, я ощутила, как щиплет глаза. На них спешно и неудержимо набегали слёзы.

— Что с тобой, Лен? — разволновался Саша.

— Представила, что придётся тебе натурой отдавать, — опять съехидничал Бербер. Как я поняла, он у них был предводитель команды.

— Да завали ж ты хлебало! Лен, — Александр взял мою руку в свою и пожал слегка: — Всё в порядке?

— Более чем, — марокканский берег удалялся, и у меня всё начинало парить от радости и обретаемой невесомости, словно кандалы пудовые с ног упали. — Как же я счастлива! Теперь понимаю, что такое «чувствовать облегчение». Эйфория! — уже думая окончательно расслабиться, я всполошилась: — А нас не найдут? А если погоня?

— Никто нас не найдёт, — успокоил меня Бербер. — В крайнем случае догадаются, кто мы и с кем связаны, ну так пусть приезжают за нами туда, куда мы жмём.

— А куда же мы, в самом деле, направляемся?

— У нас перевалочная база в Кот-д’Ивуаре, на границе с Буркина Фасо.

— Так ты не пошутил?! — ахнула я, обращаясь к Саше. До меня дошло, что это государство с французского так и переводится: «Берег Слоновой Кости». Когда-то европейцы хищнически эксплуатировали это место, превратив в невольничий рынок и порт для вывоза всего драгоценного, что находили в Африке. Потом территория долго была французской колонией. В двадцатом веке страна получила независимость, но всё равно оставалась под влиянием Франции, пока там не случилась гражданская война: половина населения поддерживало идею полного избавления от европейского присутствия.

— Что продадим тебя в рабство — пошутил.

— Ага, он тебя себе просто рабыней оставит. Сексуальной.

— Бербер, блять, ты улетишь сейчас на хуй в воду и поплывёшь за нами сам!

— Ты чего при девушке материшься?

— Да ты доведёшь любого!

— А как тебя по-настоящему зовут? — спросила я Бербера.

— Не положено нас настоящими именами звать.

— Я звать не буду. Просто хочу знать имя человека, которому я буду благодарна всегда.

Он посмотрела на меня. Мы были уже почти у судна, и парни сняли шлемы, а теперь и балаклавы.

— Паша, — представился он, оказавшийся довольно молодым, моложе Саши лет на семь точно, кареглазый и смуглый от загара, что выдавало его постоянное присутствие в этих краях. А, может, у него были какие-нибудь татарские корни или вроде этого, что помогало ему прикидываться местным, ведь я успела услышать, что язык он выучил.

— Очень приятно.

Поднявшись на грузовое судно, мы были встречены кем-то из экипажа — флаг, кажется, был сенегальский, но мужчины друг друга явно знали, в том числе кто чем занимается и для чего. Пассажирских кают в достатке здесь не было, но мне нашли комнатёнку с койкой, где можно было отдохнуть. Саша проводил меня до неё:

— Я зайду через полчаса, вдруг тебе что-то понадобится.

— Хорошо, спасибо.

— И перекусить принесу.

— О, я и забыла, что не ела ничего с утра! Нам долго плыть?

— Сутки.

— Сколько?!

— День с небольшим. И это только до Сенегала. Оттуда ещё дня два добираться будем наземно.

— Ого… — я как-то не предположила, что путешествие настолько затянется. — А там… придётся ещё какое-то время находиться?

— Нет, там сядем на вертолёт, доберёмся до самолёта и улетим.

— В Россию?

— В Париж я бы тебя не вернул, уж извини.

Я посмотрела ему в глаза.

— В Париж я бы и сама не вернулась.

На его лице скользнуло изумление. Мы замолчали, обдумывая каждый что-то своё.

— Это… пока такая мера или ты решила, всё-таки, на родине остаться?

Мне нужно было сказать главное Саше. Я видела в его глазах не то, чтобы надежду — хотя и её тоже — но знакомый немой вопрос, который он не собирался пока озвучивать. Желавшая сказать всё твёрдо и уверенно, я ощутила, как затряслись губы и, взмахнув руками, я эмоционально выговорила:

— Я, кажется, беремена! Я не знаю, что мне делать дальше, Саша, — слёзы всё-таки сорвались и я, чтобы не красоваться ими, отвернулась. — Я представления не имею, как буду жить, если всё подтвердится… работа у меня только в Париже, но там меня может вновь найти Набиль! А если он узнает, что я жду от него ребёнка?

Сильные руки развернули меня на себя. Пришлось взглянуть Саше в лицо снова.

— Уж не думаешь ли ты аборт сделать?

— Я не думала об этом… у меня ещё не было времени вообще поразмыслить, как обустроить свою жизнь… Конечно, родители могут мне помочь, но я не хочу садиться на их шею вместе с ребёнком.

— Лен…

— М? — наши глаза смотрели друг в друга. Голубые в голубые.

— Я помогу тебе.

— Саша, ты уже помог мне, ты не должен больше ничего делать…

— Я не из чувства долга, а потому что хочу.

— Саша, я, возможно, беременна от другого! Ну зачем тебе это? — взмолилась я, стыдясь своей глупости, заведшей меня в это положение. Особенно стыдясь её при самоотверженности и бескорыстии Саши. Он был такой сильный, добрый и внезапно родной, что хотелось обнять его и найти спасение от всех бед в этих руках. Но я не имела права вешать на него свои проблемы после того, как повертела перед ним хвостом в Париже.

— Мне всё равно от кого ты беременная, Лен. Я ради тебя сюда приехал. За тобой.

— Саш…

— Выходи за меня замуж.

— Что?! — опешила я.

— Я не шучу. Или… по-правильному всё сделать? — он начал опускаться на одно колено, но я его удержала:

— Перестань! Не надо! Одумайся. Зачем тебе всё это? Я… я не слушала тебя, и так виновата… Я сама создала кучу проблем и…

— И я их решил. И готов продолжать решать, — он улыбнулся, коснувшись моей щеки, — раз ты такая дурёха, должен же рядом быть мужик, который за тебя подумает?

— Эй! — смеясь от смущения и лёгкого возмущения, проснувшегося от обиды за «дурёху», хотя это было справедливо, я воскликнула: — Не для того мне пришлось сбежать из золотой клетки, где за меня всё решали, чтобы получить это снова!

— Если бы мне было всё равно на твои желания, я бы остался тогда в Париже и продолжал настаивать, гнуть своё. Поверь, Лен, я ни к чему неволить тебя не буду…

— Все так сначала говорят!

— Ну, хорошо, если ты вновь захочешь вернуться жить или работать в Париже, я буду против и стану всячески отговаривать. Но силой держать не буду.

— Саша…

— Просто скажи «да». Это не трудно.

— Не могу. А если… если сейчас, в пылу эмоций, из благодарности, видя в тебе своего спасителя, я обманчиво почувствую большее, чем почувствую потом, когда всё уляжется и мы вернёмся домой. Если я пожалею о своём «да»? Да и ты тоже…

— Я не пожалею. А что касается тебя… ну, хорошо. Согласен. В стрессовых ситуациях решать ничего не стоит.

— Спасибо, что понял…

— О чём ты?

Взяв меня за подбородок, Саша наклонился и поцеловал меня в губы. Я не успела среагировать, отстраниться или увильнуть. А если бы у меня было время для раздумий, возможно, я бы попыталась избежать поцелуя, хотя бы из-за того, что слишком недавно была с другим. Но Саша не дал мне уйти от своего натиска, и несколько секунд спустя, когда его губы касались моих, раздвигали их и осторожно подчиняли себе, я ощутила, что совсем не против этого и, более того, с самого момента, когда поняла, что он здесь, прибыл за мной, вытаскивает меня из той задницы, в которую я попала, я сама хотела поцеловать его в порыве, выражая этим всё то отношение, каким переполнилось сердце. Мои руки обвили его шею, пришлось для этого приподняться на цыпочки. Он ещё не снял с себя военной формы, плотной, защищающей, придающей ещё больше объёма и мужественности. С каждым мгновением я понимала, что загораюсь всё сильнее и хочу продолжать, не отрываясь от него…

— Кушать бу… ох ты! — услышали мы голос Бербера от двери и разомкнулись, как пойманные школьники. Я покраснела, как рак, опустив глаза. — Ты ему авансом не выплачивай, а то оставит тебя, удовлетворившись, каким-нибудь лоби или аканам.

— Это кто такие? — пробормотала я.

— Чёрные ребята с огромными членами, обожают белых девчонок.

— Бербер, не заёбывай своими баснями, чего ты хотел? — обрубил Саша.

— Кушать вам предложить, но вы нашли занятие поинтереснее, так что удаляюсь.

— Мы сейчас придём, — пообещала я.

— Да не торопитесь, — с коварной ухмылкой подмигнул Паша и исчез.

— Засранец… — прошипел Саша и, переключившись, вернул внимание ко мне: — Мы были застуканы, так что теперь не отвертимся.

— Ну… возможно, у меня всё меньше желания пытаться отвертеться.

— В самом деле? — заинтригованно распахнул Саша глаза.

— Надо убедиться получше, — повела я бровью, намекая.

— Да, проверять по нашей жизни всё надо тщательно, — понял он и опять подошёл впритык, кладя ладони мне на талию. — На чём мы закончили?

— А мы разве заканчивали? — улыбнулась я и, подтянувшись, сама коснулась его губ.

Сухогруз продолжал плыть вдоль Западного побережья Африки, рассекая воды Атлантического океана. Впереди был ещё долгий и трудный путь домой, но если с Набилем я никогда не знала до конца, куда он может меня завести, то с Сашей, я теперь была уверена, можно было не сомневаться, что он вывезет меня откуда угодно. Надёжный, отважный, заботливый. Не идеальный, возможно, по-прежнему выпивающий, хамоватый и слишком прямолинейный. Но такой понятный и свой. А опыт мне показал, что свой человек куда лучше каких-то там идеальных мачо, которые хороши лишь в дешёвых любовных романах.

Жизнь, однако, строится по другим законам. Где-то по законам шариата, где-то — по конституционным, а где-то по законам любви. Мне хотелось верить, что последние теперь всегда будут выше всех остальных.

Конец