Возьми меня с собой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Название: «Возьми меня с собой»

Автор: Нина Дж. Джонс

Вне серии

Переводчик: Татьяна Соболь

Редактор: Татьяна Соболь

Вычитка: Татьяна Соболь

Обложка: Татьяна Соболь

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Аннотация

Я наблюдаю.

Изучаю.

Выслеживаю.

Охочусь.

Я всегда действую по плану. У меня есть набор правил. Я не иду на ненужный риск. Вот почему все эти годы мне удавалось оставаться непойманным.

Но в этой девушке есть что-то такое, что отличает ее от других. Когда я, наконец, встречаюсь с ней, правила стираются. И я нарушаю самое важное из них — забираю ее с собой.

-----

Это всего лишь мое воображение — ощущение, что за мной наблюдают. Эти ледяные глаза — ярко-бирюзовые с отчетливыми золотистыми искорками — вовсе за мной не следят.

Это просто стресс. Я — опора для всех вокруг. Может, именно поэтому в последнее время моя жизнь не приносит мне особого удовольствия. Вот почему я мечтаю, чтобы эти глаза принадлежали кому-то, кто отвлек бы меня ото всех моих обязанностей.

Но это всего лишь постыдные фантазии, которые никак не должны нарушить реальность.

И вот однажды ночью моя мечта сбывается, только это ужасный кошмар.

Теперь у меня только одна задача: выжить.

Предупреждение автора: если вы ждете идеального мужчину, эта книга не для вас.

Возможные триггеры

Все, какие только можно.Серьезно. Это не романтика. Это не для слабонервных. В том, что вы собираетесь читать, нет света.

плейлист:

Every Breath You Take – The Police

«How Deep is Your Love» – Bee Gees

«Night Fever» – Bee Gees

«You Should Be Dancing» – Bee Gees

«It’s Too Late» – Carole King

«You’re So Vain» – Carly Simon

«Killing Me Softly With His Song» – Roberta Flack

«I’m Not In Love» – 10cc

«So Far Away» – Carole King

«Can’t Stand Losing You» – The Police

«She’s Not There» – The Zombies

В этом мире нет героев, только злодеи и жертвы.

ПРОЛОГ

1978

Ночь принадлежит мне. Только в это время я могу спокойно ходить без маски. Нет, не в балаклаве, под которой я скрываю свое лицо. Речь о маске, которую я надеваю в дневное время, притворяясь одним из них. Одним из этих прекрасных людей с их идеальными улыбками и звонким смехом. Они надо мной издеваются. Смеются. Но по ночам, когда на улицах тихо, наступает мой черед смеяться. Мой черед улыбаться. Это когда я забираю у них все то, чего у меня никогда не могло быть. Когда пробираюсь в их дома и влезаю в их шкуру. Я примеряю их жизни, как одолженную одежду. Только к тому времени, когда я ее им возвращаю, она уже изрядно потрепана и изодрана в клочья, а мне нужно в следующий дом, еще не разоренный моей паразитической потребностью.

Но за те несколько часов, пока я являюсь одним из них, они ощущают вкус этой боли. Теперь моя очередь почувствовать концентрированную дозу радости, которую они принимают как должное. Меня, как прорыв плотины, переполняет этот яростный порыв, это ощущение принадлежности. Но вода так же быстро успокаивается, и вот уже у моих ног журчит мелкий ручей, а на небе встает солнце. И я терпеливо жду возвращения темноты, чтобы вновь почувствовать этот порыв.

Я на охоте. Веспер в колледже. Ее брат проходит лечение, а родители в очередной поездке.Веспер. «Вечерняя молитва». В этом имени есть ирония судьбы. Если весь мир — это сцена, а ирония закручивает самые лучшие сюжеты, то она была рождена для этой роли.

Она не первая. Вовсе нет. Но в ней есть что-то такое, что очаровывает меня больше, чем в других. А их было много.

Я есть одержимость.

Каждый дом, в который я вхожу, становится объектом моей мании. Так что тот факт, что она завладела всеми моими мыслями, — несмотря на множество остальных домов, по которым я рыщу, — вызывает у меня нетерпение.

Терпение.Это самый важный инструмент в моем арсенале. Я планирую каждую охоту от начала до конца. Наблюдаю сквозь окна за их жизнью. Изучаю их распорядок дня. Вхожу в их дома, просматриваю их памятные сувениры и беру всякую подарочную мелочевку то тут, то там. Что-то, чего они не заметят или просто решат, что положили не на то место. Я могу передвинуть картину. Съесть что-нибудь. Ровно столько, чтобы где-то в своем подсознании они почувствовали мое присутствие задолго до того, как я предстану перед ними. Раньше этого было достаточно. Просто находиться в окружении этих вещей, отголосков их повседневной жизни. Раньше было достаточно взглянуть на хранящиеся у меня сувениры и вспомнить тот прилив, который я испытал, находясь внутри домов, за которыми следил издалека. Но этот порыв давным-давно угас, растворившись во впечатляющем взрыве в тот день, когда умер единственный человек, который меня понимал. Без нее одиночество становилось невыносимым, а ярость безудержной. Все это копилось во мне до тех пор, пока я не почувствовал, как оно сочится из моей кожи. Пока боль и ярость не переполнили меня настолько, что мне пришлось выместить это на ком-то другом, чтобы хоть как-то заглушить. Просто наблюдать стало недостаточно. Мне нужно было услышать их голоса. Посмотреть в их лица. Забрать их жизни. Поэтому вместо того, чтобы просто красть всякие штуки, я начал их оставлять: скотч, веревку, перчатки, смазку. Инструменты, которыми я воспользуюсь позже, когда буду готов. И если ко мне когда-нибудь пристанут полицейские, что ж, у меня они ничего не найдут.

Я стараюсь, чтобы мои мишени казались случайными. Не хочу устанавливать четкую закономерность. Благодаря своей работе в качестве подрядчика я мотаюсь по всей Центральной Калифорнии, где, собственно, и вырос. Я хорошо знаю окрестности. Знаю все кратчайшие пути и пересечения улиц. Знаю, где находятся все съезды с автострады и наклонные скаты для быстрого бегства. Мне звонят агенты по недвижимости, чтобы привести в порядок дома. Я смотрю у них на сайте выставленные на продажу дома и выбираю тот, над которым они еще не поручали мне работать. Если мне нравятся соседи, я использую эти пустые постройки в качестве базы для наблюдения за районом. Ночью пустые дома — это идеальное место для укрытия. В других случаях я просто замечаю кого-то, и мною овладевает страстное желание. Поэтому я слежу за ними и смотрю, подходят ли они мне. На бумаге все это выглядит случайным и хаотичным. Но в жизни нет ничего случайного.

Я перебираю стоящие на комоде шкатулки с украшениями Веспер. Она все еще живет с родителями, но у нас с ней не такая уж и большая разница в возрасте. Несмотря на то, что ей чуть за 20, безделушки представляют собой смесь взрослой ювелирки и вещиц из ее детства, как и многое остальное в комнате. На стул в углу наброшен шелковый халат, который прекрасно подчеркивал бы изгибы ее сисек и задницы, и на этом же стуле лежит маленький плюшевый мишка, изрядно потрепанный от долгих лет объятий. Деревянный стул кажется старым. Белая краска на нем потрескалась и потускнела, выгоревшая подушка в цветочек потерлась на том месте, где Веспер сидела бесчисленное количество раз. Я провожу пальцами по блеклым цветам, которые касались ее кожи. Затем по шелковому халату. Я беру плюшевого мишку и, рассмотрев его, возвращаю на прежнее место, наклонив на 45 градусов от первоначального положения.

На одной из стен висит доска с фотографиями. Такая, на которую вы можете что-нибудь прикрепить или просунуть фото за натянутые ниточки. На многих фотографиях Веспер со своим бойфрендом. Мистером Скоро-стану-доктором. Мистером Идеальная улыбка и Роскошная жизнь. На доске так много фотографий, что они заслоняют и накладываются друг на друга. На каждой из них улыбающиеся люди. Они только, блядь, и делают, что улыбаются, и меня от этого тошнит.

«Ты не такой, как все остальные».

Эти люди не знают боли. Не знают одиночества. Они могут испытывать мимолетный дискомфорт, но им неведомы постоянные страдания аутсайдера. Именно такие люди сделали меня тем, кто я есть.

Я помню, как впервые увидел Веспер Риверс. Это странное имя, я знаю. Ее мама хиппи (бывшая). Когда это случилось, я ни за кем не охотился, хотя у меня всегда есть возможность выбора. Я зашел в продуктовый магазин после долгого рабочего дня. Весь в поту, грязи и одежде, перепачканной краской и гудроном. Мне просто хотелось быстро чего-нибудь перекусить, и я слишком устал после недели трудовых дней и загонных ночей, чтобы думать о чем-то еще. Вот тогда-то я и увидел ее в проходе с хлопьями. На ней был маленький топик Халтер рыжеватого цвета с лямкой, переброшенной через шею, и открытой спиной. Он был коротеньким, талия ее шорт заканчивалась чуть выше пупка, так что, при каждом движении Веспер я видел очертания ее подтянутого живота. Обрезанные шорты едва прикрывали ее задницу и демонстрировали длинные, стройные ноги. Свои длинные каштановые волосы с золотистым оттенком она уложила в прическу — совсем как на том постере Фарры, который все развешивают в последнее время.(Имеется в виду постер с изображением Фарры Фосетт — американской актрисы, модели и художницы. Международную известность она приобрела, сыграв главную роль в первом сезоне телесериала «Ангелы Чарли» — Прим. пер.)Но эта девушка была гораздо красивее. Как еще неоткрытый драгоценный камень, просто валяющийся в куче земли и булыжников. Стройная, элегантная рука плавно опускалась к маленькой ладошке. Мальчика. Ему было, наверное, около восьми лет. Он никак не мог быть ее сыном. Она слишком молода.

— Тебе нравится вот эти, Джонни? — спросила Веспер, наклонившись, чтобы быть на одном уровне с ним.

С этим мальчиком она говорила по-особенному нежно.

Он кивнул. У него была скрюченная рука, неловко подогнутая нога и перекошенный рот. Он был другим. Физически неполноценным. И она была очень к нему добра. Может, эта девушка не такая, как остальные. Может, она нечто среднее между такими людьми, как они, и такими, как я.

Вот тогда-то Веспер и почувствовала, что я на нее смотрю. Обычно я сдержан. Я научился наблюдать за людьми, прячась у всех на виду, но она меня ошеломила. Девушка оглянулась, на миллионную долю секунды поймав мой взгляд, прежде чем я отвернулся. Я не мог позволить ей увидеть мое лицо, и обрадовался, что все оно покрыто грязью и гудроном, за которыми не рассмотреть мои черты.

Я поспешно подошел к кассе со всем тем, что держал в руках, чтобы успеть добраться до своей машины раньше, чем девушка доберется до своей. Я подождал еще пятнадцать минут, пока Веспер не вышла из магазина. В одной руке она несла пакет, а другой вела мальчика, волочащего ноги. Он улыбался. Ума не приложу, как он мог радоваться. Я знаю, каким жестоким может быть этот мир к тем из нас, кто обременен внешними несовершенствами.

Девушка села в белый «Гран-при», который показался мне 73-го года выпуска. Позже я узнал, что ошибся на год. Я обратил внимание на номера. Смотрел, как она уезжает. Затем я последовал за ней на достаточном расстоянии, чтобы она меня не заметила.

И вот я здесь, в ее доме, пару недель спустя. И это не первый раз.

Я выхватываю фотографию, которой, думаю, Веспер не скоро хватится, поскольку она большей частью находилась под другой. На ней Веспер сидит на бревне, на заднем плане озеро. Она, конечно, смеется, запрокинув голову и демонстрируя свою белоснежную улыбку. У нее на шее поблескивает цепочка с кулоном.

«Они будут тебе улыбаться, а потом смеяться у тебя за спиной».

Я бросаю взгляд на часы на ее прикроватной тумбочке. Они встроены в фарфоровую статуэтку единорога, и я надеюсь ради ее же блага, что это всего лишь очередной пережиток ее детства. Мне нужно убираться отсюда. Я не хочу дотягивать до последнего и все испортить. Кроме того, у меня сегодня свидание, к которому мне нужно подготовиться.

Я открываю маленькую, усыпанную разноцветными стразами шкатулку для украшений. Внутри несколько побрякушек, но я замечаю золотой полумесяц на цепочке. Совсем такой же, как на фото. Теперь это мое.

Как и в последний визит к ней домой, у меня есть кое-что для нее. Я достаю моток бечевки и кладу его под подушку стула, на котором лежит ее плюшевый мишка.Терпение.

ГЛАВА 1

ВЕСПЕР

— Я поеду куплю кое-что перед самой поездкой. Присматривай за своим братом. Он внутри, смотрит телевизор, — говорит мама, направляясь к своей припаркованной на тротуаре машине.

Сегодня жаркий солнечный день, поэтому я решила помыть свою машину на нашей подъездной дорожке. Мой отчим платит за мою школу, но повседневная жизнь оплачивается из моего кармана, и я, как могу, экономлю деньги, включая мойку автомобилей.

— Конечно, мам, — без энтузиазма отвечаю я.

Не потому, что мне не нравится присматривать за Джонни, нет, он для меня всё. А потому, что он, как будто, не ее сын. Я знаю об этом все. Я практически сама себя воспитала, но у Джонни есть физические недостатки. Он родился с обмотанной вокруг шеи пуповиной, и в результате у него церебральный паралич и еще несколько проблем. Она ему нужна. Но мама только две недели назад вернулась с Карибских островов, а теперь уезжает с моим отчимом в Египет еще на две недели.

Она не обращает внимания на мой тон, или ей просто все равно, потому что ее уже и след простыл. Я бросаю губку и иду в дом посмотреть, как дела у Джонни. Он сидит, скрестив ноги, и смотрит сериал «Электрическая компания». Он подпрыгивает вверх-вниз и двигает здоровой рукой в такт пению Easy Reader. Джонни шевелит губами, но ничего не произносит. Он почти полностью немой. Иногда, когда он злится или в приподнятом настроении, из его горла вырываются бессвязные звуки, но по большей части он молчит.(«Электрическая компания» — американский сериал для детей от 7 до 10 лет, был разработан, чтобы учить их основам чтения — Прим. пер.)

— Джонни. Я мою машину на улице. Хочешь мне помочь?

Он либо игнорирует меня, либо слишком увлечен сериалом, чтобы меня услышать.

— Эй, — говорю я, встав перед ним, чтобы загородить ему обзор. — Ты слышал меня, милый?

Он наклоняется в сторону, чтобы смотреть мимо моих ног. Очевидно, что я досадная помеха.

— Ладно. Что ж, если тебе что-нибудь понадобится, я буду снаружи. Хорошо?

Джонни кивает, не глядя мне в глаза, все еще раскачиваясь в такт песне. Я ерошу ему волосы, отодвигаю занавеску, чтобы смотреть в гостиную с улицы, и возвращаюсь к выходу.

Тут страшная жара, и, когда я опускаю губку в ведро, прохладная мыльная вода кажется спасением для моих пылающих на солнце рук. Я включаю свое маленькое радио и ловлю песню Донны Саммер, которая уже на середине.

И вот тогда я это чувствую. Что за мной наблюдают.

Это молниеносное и несомненное ощущение. Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к улице. Сегодня обычный пятничный день. Дальше по улице играют дети, несколько человек подстригают газон, но мое внимание привлекает темная машина. Она медленно проезжает мимо, водительской стороной ко мне. Окно затонировано и открыто ровно настолько, что мне видны только глаза водителя. И хотя он далеко, они очень яркие. На самом деле, я никогда в жизни не видела таких ярких бирюзовых глаз. Это не первый раз, когда у меня возникает такое чувство. И это дежавю подсказывает мне, что, возможно, я не в первый раз вижу эти глаза. Я не отворачиваюсь. Вместо этого я встречаюсь с ним взглядом, пытаясь на них сфокусироваться. У меня сводит желудок от смеси беспокойства и возбуждения. Такие глаза могут быть только частью чего-то прекрасного. И все же это не должно иметь для меня значения. Мне следует посмеиваться над любым, кто проявляет ко мне интерес, особенно таким образом. Я уже занята. И выше случайных зевак.

Хотя в нем есть что-то еще, что-то очень знакомое, но машина уже слишком далеко, чтобы в этом убедиться. Несколько дней назад я готовилась к контрольной в библиотеке, и когда искала книги по сестринскому делу на тихом подвальном этаже, мною овладело то же самое чувство. Я достала с полки книгу и ахнула, увидев с другой стороны пару глаз. Они смотрели на меня и были такими же ясными, как и эти, с отчетливым признаком: в левом глазу виднелось золотисто-коричневое пятнышко. В таких ясных глазах — будто чистейшая вода на пляже, такая, что видно ноги — золотисто-коричневый цвет сверкает, как сусальное золото. Как только я заметила эти вглядывающиеся сквозь бесконечные ряды книг глаза, они исчезли. Меня пробрал озноб, и я тихонько подошла, чтобы заглянуть на его сторону полок, но там никого не оказалась. Я даже не слышала его шагов. Он был таким бесшумным, что я даже подумала, а не привиделся ли он мне из-за предшествовавших этой встрече бессонных ночей учебы.

Это те же самые глаза? Этого не может быть. Прежде чем я успеваю определить что-либо еще, окно закрывается, и находящаяся уже на приличном расстоянии темная машина поворачивает.

Я смотрю, как она отъезжает, борясь с этим новым для меня чувством паранойи. Я нервничаю. У меня есть школа медсестер, работа, парень и забота о Джонни. Это просто проявляющий себя разными способами стресс. Я думаю о том, чтобы выложить все матери или своему парню Картеру, но что я скажу? Что в библиотеке я встретилась взглядом с обладателем завораживающих глаз? Что какой-то парень проезжал мимо и таращился на то, как я мою машину в лифчике и обрезанных шортах? Похоже на обычные будни любой хотя бы немного привлекательной женщины.

Но в этой паранойе было нечто большее. Что-то, в чем я бы до конца не призналась даже самой себе, не то чтобы рассказать об этом Картеру или своей матери. Это ощущение беспокойства смешивалось с чем-то более глубоким — сильным чувством желанности. Не с тем чувством отвращения, которое я испытываю, когда какой-нибудь парень улюлюкает мне в след или пытается меня охмурить, а тихое вожделение. Я так долго была с Картером, что уже забыла, каково играть в эту игру. Наслаждаться этими взглядами мужчин, которые задерживаются на мне немного дольше, чем следовало. Я стала к ним невосприимчивой, отключила свою сексуальность для всех на свете, кроме моего давнего надежного парня.

Только не в этот раз. На этот раз я не смогла подавить любопытство. Интересно, если бы мужчина, которого я видела или думала, что видела в библиотеке, подошел к книжным полкам с моей стороны, было бы все остальное у него таким же ошеломляющим, как эти глаза? Толкнул бы он меня молча к книгам с такой силой, что они посыпались бы с полок? Прижал бы к себе и яростно трахал бы до тех пор, пока я не кончила, вырывая меня из рутины и обязательств, к которым я оказалась привязана? Пару раз я фантазировала об этих глазах, когда спала с Картером, просто чтобы помочь себе достичь оргазма. Мне нравились грязные мысли, запретные мысли. Чем они были запретнее, тем сильнее я возбуждалась, но никогда не смогла бы сказать об этом Картеру. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя несостоятельным. Кроме того, фантазии — это личное. Они живут в твоей голове, но не для того, чтобы стать реальностью.

Кто-то дергает меня за шорты. Джонни не может окликнуть меня по имени, так что я привыкла к его прикосновениям.

— Мммммм, — отвечаю я, мои мысли все еще где-то далеко.

Я решаю, что Джонни важнее пары ничего не значащих встреч, и обращаю все свое внимание на него.

— Ты голоден? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Горячий сэндвич с сыром?

Джонни мотает головой.

— Хлопья?

Он кивает.

— Ладно. С этим я закончу потом. Пойдем в дом.

Я веду Джонни к двери, но прежде чем войти, бросаю последний взгляд назад, на опустевшую улицу. Как и в библиотеке, я снова остаюсь с ложным беспокойством.

СЭМ

Мне не терпится снова испытать это чувство. С моей последней вылазки в очередной дом прошла всего неделя, а мне уже нужно ещё. За последний месяц, с тех пор как я впервые увидел Веспер, стало совсем невмоготу. Но я еще не готов к встрече с ней. Нужно еще многое спланировать. В последний раз, когда я пробрался в дом, когда похитил цепочку Веспер, то подавил это желание, но оно вернулось еще быстрее и сильнее обычного. Я никогда никого так сильно не хотел.

Пока что мне придется довольствоваться семьей Хоксма. Я слежу за ними уже несколько недель. Она медсестра в пункте скорой помощи, он учитель. У них красивое ранчо в Ранчо Соль. Я знаю, что сегодня вечером Конни не на дежурстве, и они, скорее всего, будут трахаться. Из-за ее расписания они обычно похожи на разминувшиеся в ночи корабли. Поэтому, когда у нее выходной, они непременно это делают. Я подожду, пока они разденутся и уснут. После трех недель непрерывной работы она устанет, а он будет крепко спать после секса.

Я выхожу из своего убежища — машина припаркована в нескольких кварталах отсюда. Уже за полночь, и в этом жилом районе тихо. Лишь в нескольких окнах ранчо и двухэтажных домов с ухоженными лужайками все еще светятся огни. Я в темном парике и с такими же усами прекрасно вписываюсь в окружающую обстановку. Мой маршрут — это череда каналов, соединяющих несколько кварталов. Они пустынны и темны, что ускоряет переход из пункта А в пункт Б. От своей машины я следую по каналам и оказываюсь в нескольких улицах от дома семейства Хоксма. Следующие два квартала я совершаю ночную пробежку в черном спортивном костюме.

Следуя дальше, я опускаю подбородок, чтобы какой-нибудь случайный прохожий не смог разглядеть мое лицо. Эти небольшие меры предосторожности очень важны. До тех пор, пока я исчезаю с места преступления, и никто толком не видит моего лица, меня никогда не смогут опознать. Я постоянно меняю свой облик, поэтому любая нарисованная картина того, кто я есть, останется туманной.

Добежать до дома не составляет труда. На пути мне попадается лишь один человек, выгуливающий собаку, который даже не обращает на меня внимания. Я поворачиваю к пустующему дому по соседству с жилищем Хоксма, надеваю перчатки и перепрыгиваю через деревянный забор во двор. Как я и предполагал, свет везде выключен, но машины стоят на подъездной дорожке. Хозяева спят, но еще слишком рано. Я знаю, что такое ночь. В темноте я благоденствую. Для меня 03:15 — самое тихое время ночи. Большинство людей не в состоянии засиживаться до столь позднего часа, а для «жаворонков» еще слишком рано. Это то самое время, когда ты блаженно спишь под защитой теплых одеял, и тебе кажется, что ты в полном одиночестве. Вот тогда и появляюсь я, когда ты беззащитнее всего.

Несколько часов я терпеливо жду за кустами, пока в домах вокруг меня не погаснет последняя лампа. Наконец, около трех, настает время действовать. Конни и Дон пользуются оконным кондиционером, и он громко ревет у них в спальне. Я по-прежнему буду вести себя тихо, но меньше всего меня заботит, что они услышат меня сквозь фоновый шум. Прежде чем выйти из кустов, я достаю из кармана черную балаклаву и надеваю ее. Я направляюсь к стоящему у раздвижной стеклянной двери растению в горшке, где в свой прошлый визит спрятал большую отвертку. Я открываю дверь, стараясь не издавать ни звука, но голод растет. Возбуждение нарастает. Недели планирования, и я так близко к другому дому, к другой жизни, к другому наслаждению.

Рама стеклянной двери у них толще, чем обычно, но в конце концов мне все-таки удается с ней справиться, дотянуться до защелки и открыть. Я делаю глубокий вдох и дрожащими от волнения руками открываю дверь. Я прислушиваюсь к звукам жизни. Ничего. Не зря это время называют "мертвой ночью".

Раздвижная дверь ведет прямо в гостиную ухоженного ранчо. Я научился передвигаться бесшумно. Не издав ни звука, я подхожу к дивану и поднимаю диванную подушку, под которой у меня спрятана клейкая лента. Я в последний раз осматриваю развешанные по всей гостиной фотографии.

Счастливая пара. Медсестра и учитель. Они блаженно спят, принимая как должное ту жизнь, что у них есть.

«Они снова хотят причинить тебе боль».

Я подкрадываюсь к двери спальни. В прошлый свой визит сюда я смазал петли, чтобы они не скрипели, когда я войду. Осторожно поворачиваю ручку. Дверь не заперта, и я аккуратно ее открываю. Она прекрасно скользит, не издавая ни малейшего скрипа.

Я подхожу к изножью кровати и смотрю, как они спят. Дон лежит на животе, едва прикрыв одеялом свою голую задницу и свесив с матраса одну ногу.

Разве он не знает, что его может схватить бугимен?(Бугимен — популярная страшилка у детей в англоязычных странах — тот, кто вылезает в темноте ночью из шкафа или из-под кровати в детской спальне, чтобы съесть или утащить ребенка к себе в потусторонний мир — Прим. пер.).

Конни спит на спине, одна из ее сисек выглядывает из-под одеяла, живот и киска прикрыты, а ноги раздвинуты. Волосы разметались по подушке. Она лежит обнаженная, уверенная, что муж ее защитит. Но ее полуголое тело накрывает моя тень.

Конни изящна. Миловидна. Но она не Веспер. Меня бесит то, как из-за нее все поменялось. Раньше каждое моё нападение было идеальным, само по себе. Каждый опыт новый, уникальный, со своим ароматом. Теперь я ловлю себя на том, что сравниваю каждый дом с тем, а как бы все происходило, будь там Веспер. Она лишает меня острых ощущений. Я заставлю ее за это заплатить.

Конни и Дон размеренно дышат, их поверхностное дыхание указывает на то, что они не подозревают о моем присутствии. Я стою так несколько минут, и каждая из них делает меня сильнее, а Конни и Дона — беззащитнее. Это нарастает. Пока я не заряжаюсь настолько, что начинаю пульсировать от неудовлетворенного желания. Я достаю из кобуры пистолет, а из кармана — маленький фонарик. Кладу клейкую ленту на тумбочку рядом с Конни.

А затем направляю луч фонарика ей в глаза.

Она щурится, прикрываясь от слепящего света.

— Просыпайся, — рычу я.

— Что? О мой Бог. Дон…?

— Ш-ш-ш, — говорю я, приставив ей ко лбу пистолет.

Дон шевелится.

— Возьми клейкую ленту, — говорю я, указывая на лежащий рядом с ней рулон.

Она тянется за ним, уставившись на меня круглыми глазами и разинув рот.

Дон поднимает голову, все еще сбитый с толку. Я направляю свет ему в глаза, и он открывает их, но тут же зажмуривается, прикрыв лицо.

— Что за хрень? — бормочет он, с трудом принимая вертикальное положение.

— Не двигайся, — тихо говорю я, скрывая свой настоящий голос. — Мне просто нужны ваши деньги.

Это самая важная часть. Их двое, а я один. Мне нужно их успокоить. Нужно связать Дона. Разум контролировать легче, чем тело.

— Ладно, как хочешь, парень, — говорит он, пытаясь встать. — Пожалуйста, просто возьми, что хочешь, и уходи.

— Не двигайся, — приказываю я. — Свяжи его, Конни.

Она цепенеет. Дрожащими руками девушка хватает ленту, но ее взгляд прикован ко мне. Конни меня не видит. С маской и бьющим ей в глаза светом это невозможно, но она пытается.

— Свяжи ему руки, затем ноги.

— Пожалуйста, не причиняйте нам вреда, — дрожащим от ужаса голосом умоляет она.

— Просто делай, что я говорю, и все будет в порядке.

Конни пытается прикрыть простыней свое обнаженное тело.

— Нет, — говорю я. — На это нет времени.

Она отматывает скотч. У нее так дрожат руки, что девушка не в состоянии оторвать от рулона нужный кусок, но в конце концов у нее получается.

— Продолжай. Чтобы я не видел его руки.

Конни полностью обматывает его руки скотчем.

— Теперь лодыжки. Как минимум, десять оборотов. Считай вслух.

— Раз.... — всхлипывает она, но останавливается.

— Считай до конца, — рычу я.

— Три... четыре... пять...

Я жду, пока она закончит. Пока основной источник опасности не оказывается связанным и лежащим на боку. Я вырываю клейкую ленту из рук Конни и связываю их у нее за спиной.

— Все будет хорошо, — шепчет ей Дон.

— Заткнись, — приказываю я.

Он буквально кастрирован. Теперь я хозяин этого гребаного дома. Это мой чертов замок.

Связав Конни, я стаскиваю Дона с кровати на пол. Он с глухим стуком падает на зеленый ворсистый ковер. Теперь он не видит ничего выше кровати.

— Покажи мне, где твоя сумочка, — требовательно говорю я, поднимая Конни на ноги и таща ее в гостиную.

Теперь здесь только мы. Теперь Дона не существует. Я завоевал все, что принадлежит ему. Я хватаю повязку для глаз.

— Но Вы сказали...

— Если ты не заткнешься, я нахер его убью, — шепчу я ей в ухо.

Гарантий безопасности больше не будет. Теперь я полностью контролирую ситуацию. Пока она рыдает, я связываю ей ноги.

— У тебя есть выбор, — низким хриплым голосом заявляю я.

Я подхожу к камину и беру кочергу.

— О, Боже! — восклицает она.

— Я со всей силы отмудохаю его вот этим. Пять раз по голове, пять раз по пузу. Или я тебя трахну.

Я издевательски помахиваю перед ее носом кочергой.

— Насколько сильно ты его любишь?

— Пожалуйста, не надо, — хнычет Конни, склонив голову в знак полной покорности.

— Выбирай, или я выберу за тебя.

— Не бей его. Я все сделаю, — сокрушенно отвечает она.

— Ну, это не твой выбор. А его.

— Пожалуйста, не надо! — умоляет девушка чуть громче, чем мне бы хотелось.

Я заклеиваю ей рот скотчем и завязываю глаза. Мне нужно сделать еще кое-что, чтобы убедиться, что все идет по плану. Оставив Конни в гостиной, я иду на кухню и беру стопку посуды.

Я быстро возвращаюсь в спальню и вижу, что Дон пытается содрать с себя скотч.

— Просто бери все, что хочешь, — повторяет он.

— У тебя есть выбор. Такой же, какой я дал Конни.

Я угрожающе держу перед собой кочергу.

— Либо ты получишь пять сильных ударов в голову, пять в живот. Либо я ее трахну. Хочешь угадать, что она выбрала?

— Ты больной ублюдок! — хмурится он. — Ты сказал, что тебе нужны только деньги.

— Она велела мне прийти сюда и проломить тебе башку. Но я, пожалуй, наложу вето. Я бы предпочел немного потрахаться.

Дон отчаянно пытается высвободиться от пут, но я тяну его за волосы и, запрокинув голову, заклеиваю ему скотчем рот и глаза.

— Встань, блядь, на четвереньки.

Он демонстративно стоит на коленях.

— На четвереньки, блядь, — повторяю я. — У нее есть шанс выжить.

Я приставляю пистолет к его виску. Не говоря больше ни слова, он подчиняется. Я ставлю ему на спину стопку тарелок. Сорвав с подушки наволочку, я натягиваю ее ему на голову. Затем закрепляю скотчем у него на шее.

— Если ты попытаешься что-нибудь сделать, я это услышу. Я убью тебя, а потом ее.

При каждом вдохе наволочка натягивается. Я понимаю, что из-за налепленного на рот скотча он может задохнуться. Я здесь не ради убийства. Угрозы — это просто одно из средств контроля. Так что я достаю из пристегнутой на лодыжке кобуры охотничий нож и делаю в ткани небольшой разрез для лучшей вентиляции. Это вся щедрость, на которую он может рассчитывать. Все готово, и пришло время этим воспользоваться.

Я возвращаюсь в гостиную. Конни стоит на коленях и отчаянно вертит головой, пытаясь понять, где я. Она понятия не имеет, что я прямо перед ней. Я прижимаю ее к полу, и она стонет, но звук заглушается скотчем. Девушка пытается что-то сказать. Наверное, умоляет. Но это бессмысленно. Я не знаю пощады.

Я стаскиваю свои спортивные штаны и хватаюсь за ее грудь, чтобы возбудиться. Обычно я тверд, как камень, но сегодня я не на высоте.

Тарелка разбивается. Сукин сын. Я бегу обратно в спальню. Дон все еще на месте, но одна тарелка соскользнула у него со спины.

— Не испытывай меня, черт возьми, — рычу я.

Я вспоминаю, что в ящике прикроватной тумбочки лежит смазка. Мне не нужно было приносить свою, так как у них ее предостаточно.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Конни вприпрыжку бежит к входной двери. С повязкой на глазах, обнаженная и связанная. Я почти восхищаюсь ее упорством, но вместе с тем во мне нарастает гнев. Одним движением я хватаю ее за талию и поднимаю. Девушка извивается и брыкается, но через несколько секунд снова оказывается на полу.

Я сажусь на нее и, нанеся смазку, трусь головкой о ее киску. Это, блядь, не так уж сильно возбуждает.

— Блядь. Дерьмо, — шиплю я.

Конни вопит сильнее, испугавшись, что мои слова — это для нее плохой знак.

В прошлый раз это чуть не случилось. И только одно заставило мой член стать таким твердым, что я смог кончить, даже без проникновения: мысли о ней. Об этой чертовой девчонке. О той красотке, которую я увидел в продуктовом магазине. С маленьким мальчиком, на которого она смотрела с любовью. У которой была прекрасная жизнь с парнем и родителями. Я закрываю глаза и представляю ее: эти глаза цвета шампанского, гладкую кожу, упругую попку и шикарные сиськи.

Это наш дом. Наша жизнь. На ближайшие пару часов. У меня может быть все. Она будет улыбаться мне так же, как на тех фотографиях. Я буду участником шутки, а не ее мишенью.

Представив, как лицо Веспер искажается от боли и удовольствия, я чувствую, как мой член становится толстым и твердым. Я толкаюсь. И толкаюсь, удерживая на кончике языка ее имя. Я не позволю никому предупредить ее о том, что она следующая, поэтому оно не сорвется с моих губ.

Теплое сжатие, массирующее мой член, — это ее киска. И если эта фантазия настолько приятна, то не знаю, как я справлюсь, когда наступит реальность. Едва различая крики Конни, я кончаю, стирая последнего трахавшего ее мужчину. Ее больше нет, она всего лишь заменитель, пока я не доберусь до конечной цели.

Разрядившись, я выхожу из нее, и бушующий во мне неутолимый огонь, на мгновение гаснет. Я не утруждаю себя натягиванием штанов. Это еще не конец. Мне столько всего нужно сделать. Я хожу по их дому, разбрасываю вещи, пытаясь все это запомнить. Пытаясь за эти два часа как-то прожить всю их жизнь. У Конни много книг по медицине. Но ей нравится и старая классика: «Гордость и предубеждение», «Анна Каренина», «Опасные связи».

Дон коллекционирует модели автомобилей. У них нет детей, но у него хранится много фотографий, на которых, как я думаю, изображены его племянники. Я мог бы делать все это аккуратно. Мог бы вести себя тихо. Но я хочу, чтобы они слышали, как я разношу их квартиру в пух и прах. Я хочу и дальше контролировать их при помощи страха. Их ужас подпитывает меня. И пока Конни и Дон слышат, как я бешусь, они не будут делать глупостей.

Я открываю входную дверь.

— Я еще не готов, — шиплю я, прежде чем ее закрыть.

Это просто еще один отвлекающий маневр, чтобы копы потом искали кого-то, у кого имеется сообщник.

Я снова принимаюсь за Конни. Еще одно напоминание о том, что Веспер занимает все мои мысли.

— Прекратите это. Прекратите это, — ною я, роясь в их вещах по второму кругу.

Это еще один способ их отвлечь, заставив думать, что у меня бред. Я не страдаю манией величия. Я точно знаю, что делаю. Я показываю свое лицо при свете дня. Я ваш сосед. Ваш брат. Тот парень, который мастерит вам красивую веранду или чинит сломанную ручку входной двери.

Сейчас уже 04:15 или около того, и я умираю с голоду. Я открываю холодильник и нахожу остатки курицы. Я ем ее у них на заднем дворе, наслаждаясь процессом поедания их (моей) еды.

Все, что у них есть, принадлежит мне. Пока я здесь, это моя жизнь. Я наслаждаюсь трапезой на улице, а их соседи не обращают внимания на то, что происходит в нескольких шагах от них.

В это время здесь так тихо, что можно подумать, будто в этом районе вообще никто не живет. Это мой звездный час. Тьма принадлежит мне. Они сторонились меня. Они обо мне забыли. Но я никуда не уходил. Я здесь. Я — их ночной кошмар, ставший явью.

Наполнив желудок, я понимаю, что пора уходить. Мне нельзя оставаться до рассвета. Скоро проснутся те, кто рано встает. Я оставляю обглоданную курицу на столе во внутреннем дворике и возвращаюсь в дом. Надев штаны, я осматриваю дом в поисках чего-нибудь, что мне не хотелось бы тут оставлять, после чего снова выскальзываю через дверь во внутренний дворик.

— Эй! — доносится с улицы мужской голос.

Ничего страшного, такое случается. На мне маска. И перчатки. Я даже на него не оглядываюсь. Вместо этого я бегу в противоположном направлении и перепрыгиваю через забор, затем еще через один и еще. Я бегу к огромной системе каналов, которую использую как главную артерию, с помощью которой перебираюсь из одного района в другой.

Я легко теряю этого парня из виду. Оказавшись в зарослях, я перевожу дыхание, снимаю балаклаву, перчатки, черный парик и усы и понадежней запихиваю все это в карманы. Я скидываю темную толстовку и бросаю ее в кусты, оставшись в белой футболке. Зачесав назад свои светло-каштановые волосы, я возвращаюсь на улицу, где стоит моя машина. Я прохожу мимо еще одного несносного «жаворонка» с собакой. Он кивает мне, я опускаю подбородок, чтобы в предрассветных сумерках он не смог разглядеть мое лицо, и быстро машу ему рукой.

Еще пара шагов, и я уже в машине, спокойно еду прочь, к автостраде между штатами и своей свободе. Пройдет совсем немного времени, и мне снова придется утолять этот голод. Не знаю, сколько еще смогу протянуть на этих кусочках, прежде чем я устрою пиршество.

ГЛАВА 2

ВЕСПЕР

Я сижу и смотрю сериал «Санфорд и сын», ожидая свежую порцию попкорна.(«Сандфорд и сын» — Американский ситкомный телесериал, который транслировался на канале NBC с 14 января 1972 года по 25 марта 1977 года – Прим. пер.). Джонни уложен спать, а мои мама и отчим несколько часов назад уехали в аэропорт. Субботним вечером в этом тихом доме я одна. Мне следовало бы чаще выходить на улицу, но приходится присматривать за Джонни, и после учебы и работы я обычно очень устаю. Мы с Картером даже планировали на завтра шикарный ужин, но когда моя мама, вернувшись с Карибского моря, решила в последний момент забронировать путевку в Египет, мне пришлось от него отказаться.

Как только доносящиеся из кухни хлопки стихают, я бегу снять с плиты кастрюлю и растопить немного масла. Когда я возвращаюсь в гостиную, прижав к себе миску с теплым попкорном, «Санфорд и сын» уже закончился, и на смену ему пришли вечерние новости. На экране — увеличенный черно-белый снимок мужского лица, почти полностью скрытого лыжной маской.

— Полиция сообщает, что мужчина напал на семейную пару в их доме на Ранчо Соль, — сообщает репортер.

Ранчо Соль — это район, расположенный менее чем в двадцати минутах езды отсюда.

Изображение уменьшается, и теперь оно нависает над плечом репортера со словами «Ночной грабитель». Я не свожу глаз с фотографии. По всему округу Сакраменто прокатилась волна краж со взломом. Это одна из причин, по которой Картер настаивает на том, чтобы оставаться со мной, когда я одна присматриваю за Джонни. Но Картер сможет прийти только вечером, гораздо позже. Я смотрю на выходящее на главную улицу панорамное окно и задаюсь вопросом, что бы сделала, если бы с другой стороны жалюзи на меня смотрело лицо в маске. Ощущение уюта от того, что я в домашней обстановке держу в руках миску со свежим попкорном, смешивается с чувством незащищенности перед неизвестностью.

Раздается звонок в дверь. Попкорн вылетает у меня из рук, и я пытаюсь его удержать, чтобы он не опрокинулся, но перед этим все же устраиваю небольшой беспорядок.

Я на цыпочках подхожу к окну, заглядываю сквозь жалюзи и с удивлением вижу, что Картер пришел раньше, чем я ожидала. Я облегченно вздыхаю, ставлю миску на кофейный столик и с широкой улыбкой открываю дверь.

— Ты рано!

— Решил сделать тебе сюрприз.

Он легонько чмокает меня в губы, что перерастает в нечто большее, но потом останавливается и заглядывает мне через плечо.

— Не волнуйся, он в постели, — лукаво шепчу я.

— Значит ли это, что мы можем идти прямиком в кровать? — спрашивает Картер, ввалившись в дом со мной на руках так, что дверь за ним закрывается.

— Полагаю, да, — поддразниваю я.

Картер запирает за собой дверь, все еще прижимаясь губами к моим губам, и приподнимает меня, схватив за ягодицы.

— Это так приятно, — бормочет он мне в губы, относя меня в спальню.

Я отстраняюсь и прижимаю палец к его губам. Если Джонни проснется, затащить его обратно в постель будет непросто.

— Как будто у нас уже есть дети, — шепчет он, на девять десятых в шутку, на одну десятую с раздражением.

Картер ставит меня на ноги и снимает с себя рубашку. Он — настоящая находка: добрый, верный, студент-медик. Высокий блондин с честными карими глазами и линией подбородка, о которой мечтают все модели. Мы вместе уже более трех лет. Он был моим первым серьезным парнем. Первым с точки зрения всего, если честно.

Я сбрасываю на пол майку и остаюсь обнаженной, если не считать трусиков. Картер целует меня и садится на кровать, притягивая к себе за кончики пальцев.

В комнате темно, но проникающего из гостиной света достаточно, чтобы я могла его разглядеть. Взъерошенные светлые волосы и теплые глаза Картера блестят, отражая свет. Его длинные, стройные руки и ноги мерцают в темноте. Он — все, чего я должна желать. Он — все, чего я хочу. Но несмотря на все мои старания, внутри меня ничего не меняется. Всегда одно и то же. И какое-то время этого было достаточно, но я поймала себя на том, что хочу большего. Размышляя о том, каково было бы быть с кем-то другим. С кем-то, кто не был бы таким благонадежным.

Картер — это горячее какао с маршмеллоу. Иногда мне хочется, чтобы он был глотком абсента.

Но я люблю его. И в нем есть все, о чем я только могла мечтать. Это просто временная слабость. Итак, я действую по уже заведенному порядку, сбрасываю трусики на пол и сажусь на него.

— Мммм, Веспер, — стонет он, когда я трусь об него.

Я не влажная, поэтому не могу скользнуть на его член. Я продолжаю целовать Картера, изображая страсть, в надежде, что все изменится. Что его поцелуй зажжет меня, как пламя бензин, но ничего не вспыхивает. Я чувствую себя в безопасности. Чувствую себя защищенной в его объятиях. Но сегодня я не чувствую возбуждения.

Я целую Картера в шею, закрываю глаза и представляю незнакомца из библиотеки. Представляю, как он заходит в ресторан, где я работаю несколько вечеров в неделю. Там пусто, поэтому почти весь свет выключен. Я едва могу разглядеть его, но эти глаза говорят мне все, что нужно знать. Я сообщаю ему, что уже заканчиваю. Он отвечает, что просто хочет кусочек пирога. Я уступаю. Захожу за прилавок и отворачиваюсь от него, чтобы открыть коробку с пирогами. И тут чувствую его дыхание на своей шее. Я вздрагиваю, но не кричу.

— Не оборачивайся, — хрипит он и, протянув правую руку к моему бедру, скользит ею вверх и задирает мне юбку. Мужчина сдвигает мои трусики в сторону, а другой рукой хватает меня за шею.

— Только пикни, — шепчет он, сжав пальцами мои дыхательные пути.

Незнакомец грубо стягивает с меня нижнее белье, так что оно остается на середине бедер, а затем входит в меня. Я мокрая. Очень мокрая. И я позволяю ему войти в меня. Темный. Грязный. Запретный. Секрет, который я сохраню от своей семьи. Я буду убеждать себя, что меня заставляет молчать страх. Но это потому, что я не сопротивлялась. Я позволила ему мной овладеть. Он почуял эту потребность, как вынюхивающий добычу зверь, и набросился.

Когда незнакомец что-то бормочет мне в ухо, я сжимаюсь на его члене. Я чувствую, как в животе нарастает давление, и у меня перехватывает дыхание.

Я открываю глаза.

— Картер! — вскрикиваю я.

Так я убеждаю себя, что это нормально. Внутри меня по-прежнему Картер. Моя кожа соприкасается с его кожей. Я смотрю в его карие глаза. Этоего имяя выкрикиваю, когда наконец кончаю. Ему не нужно знать, что только что я позволила незнакомцу трахнуть меня, используя тело Картера в качестве посредника.

— О, детка, — произносит он, толкаясь в меня.

Когда мой оргазм ослабевает, я вижу, как на его лице появляется выражение удовольствия. Если бы я не открыла глаза, если бы представила себе незнакомца, у меня сорвало бы крышу. Перехватило бы дыхание. Но я не могу так поступить с Картером. Поэтому я присоединяюсь к нему, и вместо того, чтобы взорваться, как бомба, мой оргазм угасает, как хлопушка.

Тем не менее, мы кончаем вместе. Я на секунду прижимаюсь к Картеру, после чего откидываюсь на кровать, чувствуя себя неудовлетворенной. Ощущаю напряжение между ног, которое требует более сильной разрядки. Картер ложится рядом со мной, подпирает голову рукой, улыбается, обнимает меня.

Я чувствую себя виноватой каждый раз, когда делаю это. Каждый раз, когда мысленно удаляюсь к другому. Я бы не чувствовала себя так паршиво, если бы это было проявлением сексуального аппетита, чем-то дополнительным к моей страсти к Картеру. Но в данный момент мне это необходимо. Необходимо, чтобы стать влажной. Чтобы кончить. Чтобы вообще включиться в процесс.

Сходив в ванную и одевшись, я возвращаюсь в спальню. Мы не можем позволить себе роскошь разгуливать по дому обнаженными. Я так часто присматриваю за Джонни, будто у нас уже есть ребенок. И я люблю Картера за то, что он так терпеливо к этому относится. Такой красивый, умный, добрый парень, как он, должен на полную катушку наслаждаться выходными. Кино, вечеринки, бары. Но большую часть времени он проводит со мной, связанный обязательствами, на которые не подписывался. Я говорю Картеру, что ему не обязательно оставаться здесь со мной, и он может поехать к своим приятелям. Он учится в медицинском вузе, и ему тоже нужен отдых. Но в итоге мой парень всегда оказывается здесь.

Картер наклоняется и включает тусклую настольную лампу.

— Значит, ее не будет еще две недели? — усмехается он.

Картер реально терпеливый, но он не святой. Мы оба ужасно заняты, и я знаю, что его раздражает, что то немногое время, которое мы проводим вместе, часто уходит на присмотр за ребенком-инвалидом.

— Да. У Пита так много свободного времени, что они не могут перестать ездить отдыхать. Мама все время говорит, что отвезет куда-нибудь Джонни, например, в Диснейленд, но когда они в последний раз его куда-нибудь возили?

— Я просто не понимаю, почему ты терпишь ее закидоны. Он — не твоя забота.

Я резко сажусь.

— Он мой брат.

— Ты же знаешь, я не это имел в виду, — извиняющимся тоном возражает Картер. — Я тоже его люблю. Но твоя мама этим пользуется. Она знает, что в твоей натуре заботиться о других, особенно о нем. И просто сваливает его на тебя. Ты молода. Тебе следовало бы расслабиться.

— Я ругала ее миллион раз. Но они платят за мое обучение, и я продолжаю жить здесь бесплатно, а мама постоянно мне об этом напоминает. Как будто я зарабатываю себе на жизнь, работая его няней. И ты прав, я не отдам его на попечение незнакомого человека, по крайней мере, не на время ее отъезда.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

— У нее преимущество. И мне неприятно даже говорить об этом, потому что от этого мне кажется, будто я считаю Джонни обузой. Мне нравится за ним присматривать. Он очень хороший мальчик. И сейчас я жалуюсь на свою жизнь, в то время как это ему крупно не повезло.

— Эй, — Картер успокаивающе кладет руку мне на голень. — Расстраиваться — это нормально. Это не имеет ничего общего с твоей любовью к нему. Это связано с тем, что твоя мама использует это и тебя. Ты заботишься обо всех остальных. Я просто хочу, чтобы и за тобой кто-то присматривал.

— У меня действительно есть тот, кто за мной присматривает, — с нежной улыбкой говорю я, накрыв ладонью его руку.

Я и правда так считаю, несмотря на то, что в последнее время мы видимся всего раз в неделю, и я не могу быть в центре внимания Картера из-за напряженной учебы в медицинском колледже, но мне известно, что его мысли всегда со мной.

— Я стараюсь. Знаю, со стороны кажется, что я все время на работе или в колледже. Но я всегда буду рядом с тобой. И я позабочусь о том, чтобы тебе было весело, и ты получила от жизни все.

Тон Картера исключительно нежный, и он говорит несколько громче, чем того требует этот разговор. Как будто делает важное объявление. Он садится и лезет в карман.

— Я приберегал это для ужина, который мы планировали на эти выходные, но твоя мама в последний момент куда-то собралась, и нам пришлось его отменить. Я собирался подождать, но больше не хочу ждать ни секунды.

У меня распахиваются глаза, сердце учащенно бьется. Я вижу все признаки того, что должно произойти, но не поверю в это, пока не услышу собственными ушами. Картер достает из кармана коробочку и опускается передо мной на одно колено.

— Веспер Риверс, — произносит он с дрожью в голосе, что контрастирует с тем спокойным тоном, который был у него несколько секунд назад. — Ты самая красивая, великодушная, бескорыстная и добросердечная девушка из тех, кого я знаю. Я хочу быть тем мужчиной, который тебя заслуживает. И я был бы крайне польщен и счастлив, если бы ты согласилась стать моей женой.

— Что? — спрашиваю я, не в силах переварить разворачивающуюся передо мной сцену.

Картер нервно смеется.

— Весп, ты выйдешь за меня замуж?

— Выйду ли я за тебя? О, да, — со смехом отвечаю я.

Он хватает меня за руку и надевает мне на палец кольцо-солитер. Мы обнимаемся. Все испытываемые мною ранее мучительные сомнения и чувство вины улетучиваются. Это приятно. Это кажется правильным. Я не могла бы выбрать себе лучшего мужчину в спутники жизни.

Когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть на Картера, он сияет.

— Я люблю тебя, Весп.

— Я тоже тебя люблю.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, не зная, как справиться с грандиозностью этого нового статуса.

— Подожди, — говорит Картер, вскинув руки так, будто его только что осенила новая идея.

— Я привез шампанское. Оно в машине. Я не хотел вызывать подозрений. Дай-ка я его принесу. Потом быстро позвоню своим маме и папе. Хочешь позвонить своей?

— Она... — тычу я пальцем в небо.

— О да, в самолете, — неловко усмехается он. — Хорошо, сейчас вернусь с бокалами и при полном параде!

— Хорошо, — киваю я с тревожной улыбкой.

Картер бежит к двери, но затем останавливается, поворачивается и бежит обратно ко мне. Он оставляет на моих губах поцелуй.

— Я люблю тебя. Спасибо.

Я смеюсь. Он может быть таким очаровательным.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, качая головой. — А теперь иди и принеси вина, чтобы мы могли отпраздновать!

Я подталкиваю его к двери.

Картер выбегает из спальни с видом довольного щенка, а я любуюсь своим кольцом. Как и большинство девушек, я сразу же думаю о свадьбе. Что я надену? Какие еще украшения подойдут к простому, но элегантному золотому кольцу? Мне бы идеально подошла цепочка, подаренная моей бабушкой. Раньше я носила ее постоянно, но после того, как чуть не потеряла во время поездки на озеро Тахо, храню в шкатулке для драгоценностей только для особых случаев.

Ну, предложение руки и сердца — это особый случай, не так ли?

Я открываю стоящую на высоком комоде шкатулку, перебираю пальцами пару сережек и других ожерелий, но не нахожу кулона в виде полумесяца.

— Хм… — бормочу я себе под нос и включаю стоящую рядом высокую лампу, чтобы лучше видеть.

Но я по-прежнему не могу ее найти. У меня бешено колотится сердце. Эта цепочка очень мне дорога. Когда я была маленькой, моя мама была беззаботной хиппи. Большую часть своего детства я провела в коммуне. Мать часто была занята своими делами, а моя бабушка, представительница старшего поколения, этого не одобряла. При любой возможности она совершала длительную поездку на север, чтобы забрать меня и провести со мной выходные. Она души во мне не чаяла. Бабушка была такой, какой и должна быть мать. Я лишилась ее, когда мне исполнилось тринадцать, и это было ужасно. На мой тринадцатый день рождения, незадолго до своей смерти, она подарила мне эту цепочку с кулоном. Мое имя означает «вечерняя молитва», поэтому бабушка сказала, что каждую ночь смотрит на луну и молится за меня. И что эта цепочка — напоминание мне о ней.

К тому времени, как Картер возвращается в комнату, радость от предложения переходит в настоящую панику. Я перевернула на кровати все шкатулки с драгоценностями, но цепочки нигде не оказалось.

— Что происходит? — спрашивает Картер, и его улыбка быстро сменяется озабоченным взглядом.

— Я не могу найти цепочку с луной. Ту, что подарила мне бабушка, — говорю ему я, сдерживая слезы.

— Хорошо, просто успокойся. Уверен, что она здесь. Когда ты видела ее в последний раз?

— Я… я точно не помню. Но знаю наверняка, что положила ее в эту шкатулку, — заявляю я, протягивая ему коробочку с украшениями. — Я это знаю. Я не ношу эту цепочку, потому что когда-то давно чуть не потеряла и долгие часы прочесывала берега озера Тахо, пытаясь ее найти.

— Ну, может, ты положила её куда-то в другое место?

— Нет, я этого не делала, — рявкаю я.

Может, я схожу с ума. Может, тот человек в библиотеке был видением. Может, у меня отшибло память из-за стресса от занятий, заботы о Джонни и моих напряженных отношений с матерью.

Я вижу, что Картер разочарован тем, как быстро прошел этот вечер, но мной овладела навязчивая идея.

— Прости, Картер, но я не смогу успокоиться, пока не найду эту вещь. Это все, что у меня осталось от бабушки. Что-то личное между мною и ей.

— Понимаю, — несколько раздосадованно говорит он. — Чем я могу помочь?

— Ты помнишь, как она выглядит? — спрашиваю я.

— Вроде того.

— Подожди, у меня здесь есть фотография, на которой я надела ее в последний раз. Там она очень четко видна.

Я просматриваю свою доску для фотографий в поисках снимка, сделанного на озере Тахо как раз перед тем, как я впервые потеряла цепочку.

— Ладно, теперь я чувствую, что схожу с ума, — бормочу я.

— Что? — спрашивает Картер.

— Я не могу найти эту чертову фотографию, — говорю я, подавляя желание повысить голос.

Если Джонни проснется, это только усугубит стресс, а мое терпение и так на исходе.

— Ладно. Не беспокойся об этом. Это луна. Я знаю, как выглядит луна, — несколько легкомысленно произносит Картер. — Давай подождем час. Потом эта штука сама тебя разыщет. Так это работает. Договорились?

— Хорошо, но если я ее не найду, я не...

Я обхватываю голову руками. Я чувствую, как мне в палец впивается металл кольца. Дерьмо. Картер сделал мне предложение, и вот, пожалуйста, я просто лишаю сегодняшний вечер всей радости.

— Мы ляжем спать, а завтра, на сытый желудок и свежую голову снова примемся за поиски. Обещаю.

Я смотрю на него сквозь свои пальцы.

— Договорились, — дуюсь я. — Прости. Я все испортила. Этот вечер был таким прекрасным.

Картер заботливо проводит рукой по моей голове.

— Эй, если я не могу помочь тебе с поисками потерянной цепочки, почему ты соглашаешься выйти за меня замуж?

Я смеюсь.

— Ты ее найдешь. Знаю, что так и будет.

Картер протягивает мне руку, и я тянусь к ней. Вид сверкающего на моем пальце кольца - приятное потрясение. Я сделала правильный выбор.

СЭМ

Сегодняшний вечер должен был быть просто разведкой. Я хотел понаблюдать за Веспер, узнать побольше о ее распорядке дня. Выведать, бывает ли она когда-нибудь без мальчишки. Но, черт возьми, похоже, этот ребенок всегда с ней. Можно подумать, она его гребаная мамаша. Какое-то время Веспер находилась дома одна, и это было приятно. Я наблюдал за ее стройным силуэтом в окне спальни, когда она переодевалась в домашнюю одежду. Как нежно укрывала одеялом своего брата. Она перешла в гостиную. Там за ней наблюдать сложнее, поскольку окно выходит на главную улицу. В кустах по бокам и позади дома безопаснее.

Поэтому я жду у ее спальни. Рано или поздно, Веспер вернется. Тогда я понаблюдаю за ее вечерними делами. Познакомлюсь с ее тихой, обычной жизнью. Когда она дома, без родителей, легко представить с ней себя, как я ем домашнюю еду, которую она для меня приготовила, смотрю, как она раздевается, чтобы лечь со мной в постель.

«Они всегда будут дразнить тебя. Никто не понимает тебя так, как я».

Мою фантазию прерывают навязчивые мысли. Веспер никогда меня не захочет. Мне придется взять ее силой. Показать ей, что она ничем не лучше меня. Такая же, как и все остальные. Они пресмыкались у моих ног. Умоляли. Я был их богом. Все они считают себя умнее меня, но это не так. Они просто муравьи на ферме, которых я могу раздавить, когда захочу.

Проходит час или около того, и Веспер возвращается в комнату. Но вместо ожидаемого мной милого, готовящегося ко сну ангела, она с ним. С этим чертовым принцем. С парнем, который, вероятно, ни разу со дня своего рождения не испытывал реальных трудностей. При выключенном свете я вижу только их очертания. Я, негодуя, как разъяренный бык, наблюдаю за тем, как она садится на него. Как это часто бывает, это смесь ярости и возбуждения. Я твержу себе, что скоро буду на его месте. Это делает ситуацию терпимой. Из-за пульсирующего члена меня так и тянет разрядиться в кустах, но я сопротивляюсь этому желанию. Я хочу приберечь свой член для нее. Хочу, чтобы он был таким твердым, чтобы, когда я войду в Веспер, она вскрикнула. Я отказываюсь кончать, пока не окажусь внутри нее.

Они заканчивают. Отправляются заниматься своими делами. Этой скучной, однообразной жизнью. Одеваются. Идут в ванную. При желании, я могу бездумно смотреть на это часами. Это погружает меня в гипнотическое состояние. Все равно, что смотреть на умилительную картину Нормана Рокуэлла, только теперь у всех бороды, длинные волосы и брюки-клеш.(Норман Роквелл — культовый художник и иллюстратор ХХ века, картины которого обожают миллионы американцев — Прим. пер.).

Парень включает лампу, так мне видно гораздо лучше. Мне следует быть осторожным, но пока я пригибаюсь и не делаю резких движений, они не догадаются, что я здесь. Похоже, они говорят о чем-то серьезном. Это интимно. Я никогда по-настоящему не знал близости. Это зрелище причиняет мне боль, а затем выводит из себя. Лучше я буду исходить на говно, чем горевать.

Внезапно мистер Совершенство встает. Потом опускается на одно колено. Этого, блядь, не может быть. Это, мать его, не может быть реальностью. Боль обжигает. Такое ощущение, будто меня бьют в живот, снова и снова. Будто кто-то сжимает мое сердце пригоршней раскалённых осколков стекла.

По уже отработанной привычке я превращаю страдание в ярость. И на этот раз ее так много, что я закипаю в слепом гневе. Мне нужно погасить этот разгорающийся во мне огонь. Моё первое побуждение — разметать в клочья стоящий передо мной куст. Влюбленные обнимаются, а я сжимаю кулаки, пытаясь сдержать гнев, поднимающийся во мне подобно внезапному наводнению.

«Терпение».

К черту терпение.

Они дразнят меня. Насмехаются. Их белоснежные улыбки и безупречные лица показывают мне жизнь, которой у меня никогда не будет. Как будто они знают, что я здесь, и хотят ткнуть меня в это носом.

«Ты не можешь им доверять. Ты думал, что у тебя когда-нибудь будет с ней шанс?»

К черту планы. Я лишу их радости точно так же, как они так бесцеремонно отняли мою. Я не отдам ему Веспер. Я оставлю на ней свою метку. Сделаю ее своей. Я буду с ними, когда они пойдут к алтарю. Останусь в каждом их воспоминании, в каждом этапе жизни.

Я заявлюсь сегодня ночью.

ГЛАВА 3

СЭМ

Я жду.

И жду.

И жду.

Веспер не сразу укладывается спать. Насколько я понял, она заметила пропажу цепочки. Такое редко случается. Большинство людей до самого моего нападения не замечают, что я что-то у них забрал. Уверен, что похищенная мною вещь для нее важна; приятно осознавать, что имеющийся у меня подарок обладает таким эмоциональным потенциалом. Что у меня всегда будет важная ее часть, чтобы оживлять в памяти то, что произойдет сегодня вечером.

Я не готов. По крайней мере, не настолько, насколько был бы готов, приди я сюда сегодня вечером с намерением зайти. Но и этого достаточно. Я хорошо знаю этот дом. Я оставил тут моток бечевки. Мальчик здесь, но родители уехали, так что этого достаточно. Мистер Совершенство здесь. Это отличная новость. Он уже не будет таким идеальным, когда я с ним разберусь.

Я проникаю в дом через спальню ее родителей. Когда они в последний раз уехали из города, я разрезал сетку, чтобы получить доступ к окну, и приоткрыл его. Уходя, я подлатал сетку, и они ничего не заметили. Так что сегодня достаточно немного потянуть за продетую мною нить, чтобы открыть окно. И окно действительно не заперто, как я его и оставил. Я влезаю в него боком, стараясь не издать ни звука. Мое сердце бешено колотится, но это не от нервов, это оттого, что я нахожусь так близко к тому (к той), кого хотел больше всего на свете. Это от мысли, что эта ненасытная потребность будет удовлетворена.

Но в глубине души я скорблю от понимания, что это закончится. В моих стремлениях всегда следующий дом, следующая цель. Но Веспер — идеал. Жемчужина короны. И вот я заполучу ее, а потом...…что дальше? Но я не позволяю этой мысли отвлечь мое внимание. Я всегда справлялся, справлюсь и после этого.

При каждом шаге мои ботинки мягко ступают по ярко-оранжевому ковру. Я прохожу мимо комнаты мальчика. Он крепко спит. Я подумываю о том, чтобы связать его, но если он начнет сопротивляться, я рискую разбудить Веспер. Тогда они на меня набросятся. Я позабочусь о том, чтобы они вели себя тихо, и чтобы он не проснулся. Я воспользуюсь их желанием его защитить как инструментом контроля. Что бы вы обо мне ни думали, я не хочу без необходимости пугать ребенка. Ему и так нелегко пришлось. Поэтому я протягиваю руку и беззвучно закрываю дверь.

Я прохожу мимо их спальни. Дверь приоткрыта, и я заглядываю внутрь. Доктор Красавчик без майки и в спортивных шортах. Веспер одета в белую хлопковую ночнушку бэби-долл. Бледно-голубой лунный свет падает на ее тело так, что оно кажется прозрачным. Мне хочется наброситься на нее прямо сейчас, но я должен придерживаться сценария. Только благодаря этому я проделывал подобное в десятках домов, и копы даже не заподозрили, кто я такой.

Я направляюсь в гостиную, чтобы полюбоваться окружающей обстановкой. В последний раз перед безумием. Когда еще все тихо и невредимо. Непосредственно перед тем, как запятнать своими отпечатками пальцев их нетронутые жизни. Здесь много фотографий ее матери Джоан и отчима, доктора Питера Рейнольдса. Испания. Франция. Таиланд. Мексика. Среди всего этого лишь одна фотография Веспер и Джонни. На ней только они. Джонни сидит у нее на коленях, и Веспер стискивает его в объятиях, щекочет. Мальчик смеется, его тело деформировано из-за того, что он извивается. Веспер смотрит на него с улыбкой. Она ему улыбается? Или смеется над ним?

Я не понимаю. Не понимаю, как такая красивая и умная девушка могла безусловно полюбить этого пацана. Должно быть, она напоминает ему, что Джонни не такой, как все. Иногда заставляет его чувствовать себя обделенным. Он не такой, как они. А те из нас, кто отличается от других, всегда находят способ напомнить нам об этом. Даже если они ваши брат или сестра. Даже если они говорят, что любят вас.

«Как только ты откроешь рот, они сочтут тебя посмешищем».

Скрытое выжидание длится недолго. Я дрожу от желания наконец прикоснуться к Веспер.

Я не взял с собой оружие. Не думал, что сегодня вечером оно мне понадобится. Поэтому мне приходится импровизировать. Я иду на кухню и достаю из набора для разделки самый большой и острый нож. Я поднимаю его и медленно поворачиваю взад-вперед, любуясь тем, как на нем бликует лунный свет. Меня возбуждает то, что я держу в руках эту силу. Я подхожу к огромному панорамному окну, из которого открывается вид на окрестности. Только темные дома. Тихие. Безмятежные. Я король ночи. Все лежат с раскрытыми шеями. Любой из них может стать моей жертвой. Но сегодня — сегодня очередь Веспер узнать, каково это, когда солнце скрывается и уже не может спасти своим светом. Я

задергиваю шторы, и мне кажется, что снаружи ничего нет. Как будто весь мир находится в этих стенах.

На этот раз я не готов, поэтому брожу по дому в поисках того, что можно было бы использовать в качестве крепления. У доктора Питера аккуратный гараж, и я могу попасть туда из расположенной рядом с кухней прихожей. У него имеется несколько идеально смотанных альпинистских веревок, которые свисают с крючков сбоку от двери. Я снимаю их и перекидываю через плечо.

Пора.

Я захожу в спальню. Дверца шкафа открыта, он завален платьями, рубашками и шарфами. Я хватаю пару шарфов и бросаю их на кровать. Ткань пропускает сквозь себя воздух и падает на матрас, как плачущая женщина. Я аккуратно, чтобы не потревожить Веспер с ее парнем, кладу рядом веревку. И сжимаю в руке рукоятку ножа.

Щёлк.

Фонарик светит Веспер в лицо.

Я внимательно смотрю на то, когда она открывает глаза, но тут же зажмуривает от слепящего света. Девушка пытается все это осмыслить, снова открыв глаза и потирая их. Но у нее ничего не получается. Все это какой-то бред.

ВЕСПЕР

Все происходит очень быстро. Мне снятся закаты на озере Тахо, а потом солнце, коснувшись моей кожи, обжигает глаза. Нет, это не солнце. Я не сплю. Это реальность. Это Картер? Нет, это... не знаю. Я открываю рот, чтобы позвать Картера.

— Не кричи, — шепчет хриплый голос.

Я не вижу, что скрывается за ярким светом. У меня нет времени думать или давать разумное объяснение происходящему. Я просто сижу, ошеломленная. Но это длится всего секунду, после чего я начинаю действовать.

— Картер!

Услышав тревогу в моем голосе, он вскакивает. Незваный гость направляет на него луч фонарика, и тогда у меня получается рассмотреть этого человека получше, но не очень хорошо. Его лицо скрыто маской, так что из-под нее видны только губы и глаза. У меня в поле зрения вспышки остаточного света, из-за чего мне трудно привыкнуть к темноте.

— Кто ты, черт возьми, такой? — спрашивает Картер.

Мужчина хватает меня за руку и тянет вверх. Я издаю крик, но, когда моей шеи касается холодное лезвие, сдерживаю его.

— Боже мой, — всхлипываю я.

— Мне просто нужны ваши деньги. Я не хочу будить мальчика. А вы?

Картер вскидывает ладони, показывая, что готов сотрудничать.

— Бери все, что хочешь. Пожалуйста, только не причиняй ей вреда.

— Не буду. Просто делайте, что я говорю.

Нож соскальзывает с моей шеи, но как только меня охватывает облегчение, я чувствую укол в спину, как раз туда, где было бы сердце, если проткнуть мне ножом ребра. Я встаю на колени между незнакомцем и Картером. Даже если Картер, бывший университетский волейболист ростом метр девяноста три, с отличной спортивной хваткой, сможет приложить незнакомца, я окажусь зажатой между ними. Скорее всего, меня пырнут ножом.

— Свяжи его, — приказывает дьявольский голос.

— Мы сделаем то, что ты хочешь. Тебе не обязательно связывать...

Нож впивается мне в кожу.

— Делай, что говорят.

— Хо..хорошо.

Я осторожно тянусь к веревке. Она похожа на альпинистскую веревку моего отчима.

— Повернись, — приказывает Картеру человек в маске. — Руки за спину.

Картер поджимает губы, в своем едва проснувшемся сознании он перебирает варианты, и протестующе фыркает. Я всхлипываю, обматывая веревкой его руки.

— Прости, — шепчу я Картеру.

— Не разговаривай. Завязывай туже, — шипит мужчина.

Я вижу, что он пытается изменить свой голос.

— Все в порядке, Весп. Не извиняйся. Просто сохраняй спокойствие.

— Хватит.

Я киваю и завязываю веревку как можно слабее, но чтобы это не бросалось в глаза.

— Теперь ноги, — приказывает он.

Я беру другую веревку и связываю Картеру ноги.

Мужчина отталкивает меня и небрежно бросает фонарик на кровать, чтобы он светил в сторону от нас.

— Если побежишь, а я заберу мальчишку, — предупреждает он.

Мои мысли возвращаются к Джонни. До сих пор он был где-то в глубине моего сознания, но сцена слишком сосредоточилась на этой комнате. Я понимаю, что должна сделать все возможное, чтобы удержать этого человека подальше от брата, даже если это означает полное повиновение. Ему просто нужны деньги. Я отдам ему все, что у нас есть.

Я сижу на краю кровати, дрожа и сдерживая рыдания, а незнакомец переделывает мою работу, стягивая ноги и руки Картера серией сложных узлов так, что тот оказывается связанным как свинья. Мужчина хватает с кровати цветной шарф и закрывает Картеру глаза. Я впервые вижу незваного гостя полностью, с головы до ног. Он не маленький, но и не такой высокий, как Картер, где-то метр восемьдесят или метр восемьдесят пять. По хорошо сидящей на нем темной рубашке и брюкам в стиле милитари я могу сказать, что он хорошо сложен. Не толстый и не перекаченный, как бодибилдер. Более стройный, как атлет. Как игрок в лакросс. Картер, может, и превосходит его в росте, но этот парень кажется крепче, и я очень не уверена, что Картеру удастся с ним справиться. А мне и подавно.

Обездвижив Картера, он переключает свое внимание на меня, подходит к стулу у шкафа, и поднимает подушку. Под ней бечевка. Бессмыслица какая-то.

Мужчина направляется ко мне, ступая удивительно легко, несмотря на высокие черные ботинки. Он наклоняется, выключает фонарик и кладет его в карман.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Картер.

Он лежит на боку на кровати, спиной ко мне, но слегка поворачивает голову.

— Ммммм, — бормочу я, боясь разозлить мужчину, который связывает мне руки за спиной.

Он тянется за другим шарфом и сует его в карман. Схватив за туго стянувшую мои руки веревку, он поднимает меня на ноги.

— Покажи мне, где твой кошелек, — приказывает он, выталкивая меня за дверь. — Только дернись, и я вас всех убью. Мальчишке перережу горло.

Мужчина закрывает за собой дверь и прижимает меня к противоположной стене. Он достает из кармана бечевку и обвязывает ее вокруг дверной ручки спальни, протягивает другой конец через холл в ванную и привязывает к той дверной ручке. Это не позволит Картеру открыть дверь, а если он попытается, то поднимется шум. Затем он завязывает мне глаза.

— Как я могу тебе что-то показать? — огрызаюсь я.

Он не отвечает.

Мой желудок сводит от тошноты. Как-то это слишком заморочено для того, кому нужен только кошелек. Но я связана, Картер заперт, а Джонни по-прежнему в постели. У меня нет выбора, кроме как молча подчиниться.

Незнакомец впивается мне в руку и тащит по коридору. Затем обхватывает за талию и швыряет меня на кровать. Мы в комнате моих родителей.

— Нет, — хнычу я.

Мне хочется кричать, биться, драться. Но мои руки онемели от пут, а он сильный. И если я побегу, он может навредить Джонни.

Перебравшись через меня, мужчина раздвигает коленями мои ноги. Я сопротивляюсь, но ему не составляет никакого труда справиться с тем, что я предпринимаю.

Незнакомец скользит руками вверх по моим бедрам, по тонкой ткани ночной рубашки. Проводит кончиками пальцев по моему соску. Я извиваюсь под ним, но, похоже, это только еще больше его заводит, поскольку я чувствую, как в меня упирается его эрекция.

Из-за выброса в кровь адреналина и завязанных глаз у меня обострилось обоняние. От него пахнет травой и кустами растущей перед домом гортензии. Должно быть, он пробрался сквозь них. От него слегка пахнет мылом, как будто перед тем, как сюда прийти, он принял душ. Его одежда пахнет так, словно ее только что постирали. Это человек организованный. Он не душевнобольной и не бомж. От этого факта у меня по спине пробегает холодок.

Его теплое дыхание оставляет дорожку на моей шее.

— Я ждал тебя, — шепчет он. — Ты очень красивая.

Я не отвечаю.

— Черт, — шипит он. — Не двигайся.

Тяжесть его теплого тела исчезает, и я остаюсь в холоде и одиночестве. Мне кажется, он вышел из комнаты, но я не уверена. У него поразительная способность почти не издавать звуков. Я раздумываю, стоит ли мне удрать. Я могу добраться до соседей, и они вызовут полицию.

Но я парализована нерешительностью. Дилеммой, что поможет мне выжить, а что в конечном итоге создаст еще больше проблем. Наконец, я решаю попытаться сбежать. Если он отвлекся, я даже с завязанными глазами могу на ощупь выбраться из дома. Мне нужно попытаться. Я переворачиваюсь на бок и сажусь.

Затем встаю у края кровати, чтобы определить, где находится дверь. И бросаюсь бежать.

Бац.Я делаю около четырех шагов и натыкаюсь на крепкое тело. Чувствую его запах. Я дрожу от страха. Он причинит мне боль? Причинит боль Джонни за то, что я ослушалась? Я чуть не падаю на пол от ужаса.

Мужчина ничего не говорит. Вместо этого он снова хватает меня, словно куклу, и ложится сверху.

— Я дал Картеру выбор. Или я десять раз со всей дури дам ему в лицо, или трахну тебя. Угадай, что он выбрал?

— Он бы так не поступил.

Картер никогда бы не позволил другому мужчине мной овладеть.

— Ошибаешься, — шепчет мне на ухо угрожающая фигура. — Но у тебя тоже есть выбор. Ты можешь наложить на его решение вето. Я могу пойти в другую комнату и пятнадцать раз со всей силы надавать ему по лицу, или трахнуть тебя. Ты же медсестра, Веспер; тебе известно, что его лицо будет изуродовано. Он уже никогда не будет прежним. Если, конечно, выживет.

«Откуда он все обо мне знает?»

— Выбирай, — рявкает он, не дав мне времени обдумать мгновенную мысль.

Я представляю Картера, беспомощно стоящего на коленях с завязанными глазами. Не способного видеть обрушивающиеся на него удары. Не способного собраться с силами. Брызги слюны и крови на моей кровати и стенах. Его перекошенный на другую сторону нос. Разбитые глазницы. Я справлюсь. Перетерплю боль за нас обоих.

Я не хочу верить, что он послал сюда этого человека, чтобы тот меня изнасиловал. И в глубине души я не верю. Но если он и сделал такой выбор, я его не виню. По крайней мере, мои шрамы останутся у меня внутри.

— Не причиняй ему вреда, — умоляю я. — Ты... ты можешь...

— Могу что?

— Это сделать.

— Скажи это. Повтори в точности так, как я сказал.

— Т…трахнуть меня.

Он тяжело дышит, и тепло от его дыхания разливается по моей груди.

— Ты поступила правильно, Веспер.

Это человек меня знает. Это кто-то из моих знакомых? Из ресторана или колледжа?

По моим губам движутся его затянутые в перчатки пальцы.

— Я кончу в тебя. Ты возбуждаешь меня, Веспер.

Из-за желания ему трудно скрывать свой естественный голос, который звучит еще более хрипло, чем фальшивый.

По шее скользят его губы. Это щекотно. Приятно. В голове у меня все перепуталось. Я не хочу этого, но мои нервные окончания не знают, как интерпретировать его прикосновения. Я слышу, как он с чем-то возится, а затем, когда снова чувствую на своей коже его руки, холодных перчаток уже нет, и до меня дотрагиваются теплые кончики пальцев.

— У тебя такое красивое тело, — произносит он, задирая мою ночную рубашку. Я обнажена, бессильна, полностью подчинена. — Я хотел попробовать твою пизду на вкус с того самого дня, как впервые тебя увидел.

Это слово пронзает меня, словно оголенный провод. По-моему, я всего раз слышала, как его употребляли.

Мой сосок погружается во влажную мягкость. Его рот. Я всхлипываю, закрыв глаза и сжав губы, пытаясь не дать волю слезам. Джонни каким-то чудом все это проспал, так что мои усилия не в пустую.

— Ты такая чертовски нежная, — хрипит он, все еще посасывая мою грудь и сбивая с толку мое тело.

Я чувствую, как кровь приливает мне между ног. Я хочу приказать этому прекратиться, но не могу. Я в плену не только у него, но и у своего тела. Незнакомец пробирается пальцами мне между ног. Он нежно скользит ими по моим складочкам. Ласкает меня. Как будто мое тело — игрушка для его удовольствия.

— Ты чертовски мокрая.

Я мотаю головой, по моим щекам текут слезы.

— Когда я закончу с тобой, Весп, буду смотреть, как с этих губ стекает моя сперма.

Он произносит «Весп» почти насмешливо. Как будто знает, что так меня называют самые дорогие мне люди. Как будто мы с ним давно знакомы.

— Сначала я собирался заставить тебя отсосать у меня, но твоя киска и так готова. Ты чувствуешь, какой я твердый?

Я не отвечаю.

— Я задал вопрос.

У моей шеи тут же оказывается лезвие ножа. Меня, как удар молнии, пронзает страх.

— Д-да.

— Ты сама сделала выбор, Веспер. Ты была не обязана. Ты сама хотела, чтобы я это сделал. Ты разгуливаешь в этих коротких шортиках. Торчишь перед своим домом в этом бикини, дразня своими твердыми сосками. Ты хотела, чтобы я сюда пришел.

И тут на меня снисходит озарение. Мужчина, тот, что проезжал мимо. Насколько я помню, это был единственный раз, когда я надела бикини.

— Ты был здесь, — шепчу я.

— Много раз, — усмехается он.

Не успеваю я продолжить, как он проникает в меня пальцами, и мне становится нечем дышать. Это ошеломительно. Да, этот мужчина уже применил ко мне насилие, но сейчас он внутри меня. Даже если это всего лишь его пальцы. Он проникает в меня.

— Пожалуйста, — умоляю я.

— Скажи, что тебе это нравится.

Я мотаю головой.

Он продолжает скольжение, прижимая ладонь к моему клитору. Я чувствую то же возбуждение, что и сегодня утром. Мысленно я пытаюсь на что-нибудь отвлечься, чтобы это остановить. Все ровно наоборот по сравнению с тем, что я делала сегодня вечером с Картером.

— Не зли меня, — хрипит он, и мне в кожу врезается нож. — Говори.

— Мне это нравится, — сквозь слезы отвечаю я.

Не могу сказать, то ли из-за его ритма у меня покачиваются бедра, то ли это невольно уступает мое тело. Но я не успеваю до конца опозориться, поскольку мужчина останавливается, давая мне время перевести дыхание.

Он снова находит пальцами мои губы. На их кончиках я чувствую слабый аромат секса.

— Оближи это кончиком языка.

Я робко высовываю язык и ощущаю легкий солоноватый привкус.

— Я хочу, чтобы ты это увидела, — говорит он, снимая с моих глаз повязку.

Наши взгляды встречаются. Я привыкла к темноте, и когда вижу его глаза, мне становится нечем дышать. Они светятся. Это те самые глаза, которые я видела в библиотеке, с узнаваемыми золотистыми крапинками. Глаза бирюзового цвета, настолько чистого, что улавливают даже слабый комнатный свет и отражаются в нем, словно две маленькие луны. Последние несколько недель я его себе не придумывала. Он реален. Ужасающе реален.

На нем все еще маска, но я вижу, как он слизывает со своих пальцев мою влагу.

— Это вкуснее, чем я мог себе представить. Сегодня мы много чего сделаем. Я буду раз за разом пожирать эту киску. Но сначала засуну в тебя свой член.

— Пожалуйста, я отдам тебе все, что у меня есть, — торгуюсь я в последней, отчаянной попытке.

— Я возьму вот это, - зловещим тоном замечает он, наклоняясь, чтобы вытащить член.

Вопреки здравому смыслу, я опускаю взгляд и вижу набухшую головку. Его член напряжен и сильно возбужден. Он толстый, толще, чем у Картера, который в этом плане далеко не обделен.

— Ты моя, Веспер. Я помечу тебя, как гребаное животное.

Это неизбежно. Я сделала свой выбор. Пошла на эту жертву ради Картера и Джонни. Я забочусь о людях. Именно это я и делаю. С этим я смогу жить, но не смогу жить с тем, что им причинят боль.

Незнакомец прижимает головку к моим скользким складкам. У меня перехватывает дыхание, когда он водит ею вверх и вниз, смазывая свой член моей влагой. А затем перестает быть нежным и, толкнувшись в мою напряженную, ноющую плоть, проникает в меня.

Я резко втягиваю воздух. В этот краткий миг в моей голове проносятся разные мысли. Сегодня вечером я согласилась разделить свою жизнь с самым милым мужчиной на свете. Теперь я лежу связанная в комнате с человеком, который за мной следил. С человеком, о котором я наивно мечтала. Но теперь он реален. Он здесь, как будто я неосознанно манила его к себе. Он внутри меня. Ничто уже не будет прежним.

Он входит и выходит, входит и выходит. Трахая меня. Растягивая. Свободной рукой мужчина блуждает по моему телу, сжимая, массируя, и я издаю стон сквозь слезы. Зубами он теребит мои соски. В другой руке незнакомец по-прежнему держит нож. Он сжимает его так крепко, словно сдерживает себя от того, чтобы не воспользоваться им против меня.

Незваный гость прижимается губами к моим губам. Колючая шерстяная пряжа маски царапает мне щеку, и я приоткрываю губы, позволяя ему проникнуть в еще одно отверстие. Он целует меня, и я чувствую, что нахожусь в такой абсолютной его власти, что сдаюсь без борьбы. Что такое поцелуй, когда внутри меня уже пульсирует его член?

Мужчина обхватывает меня и приподнимает, так что упирается коленями в кровать, а я сижу на нем. Он двигает меня вверх-вниз. Я его игрушка, беспомощная, со все еще связанными за спиной руками.

Мои сбитые с толку тело и разум борются между собой, а скользящий во мне член упорно желает завести меня туда, куда я не хочу идти. Я сжимаюсь вокруг него. Мои стоны становятся громче, это смесь удовольствия, страха и поражения.

— Я залью тебя, Весп.

— Нет, — ною я.

— Да, — выдыхает он, и я вижу, как у него подрагивает горло. — Я чувствую, как ты сжимаешь мой член.

Незнакомец стискивает мою задницу.

— Думаю, ты другая, — насмехается он.

— Отъебись, — ёрничаю я.

— Я тебя уже ебу.

Он крепко прижимает меня к себе, и я чувствую себя такой наполненной, такой ошеломленной, что больше не могу с этим бороться.

— Нет…нет, — плачу я, приближаясь к оргазму.

Затем краем глаза я замечаю это: тень. Я распахиваю глаза, и это привлекает внимание незнакомца.

В дверях беззвучно проступает силуэт Джонни.

ГЛАВА 4

ВЕСПЕР

Все еще находясь во мне, незваный гость напрягается.

На несколько секунд воцаряется напряженная тишина. Я не знаю, что сказать или сделать. Я вижу, что мужчина обдумывает свои дальнейшие действия, и прихожу в ужас от мысли, что он сдержит свое слово и перережет Джонни горло.

Я пытаюсь сдержать слезы. Может, мне удастся убедить брата, что все в порядке, и отправить обратно в постель.

Я наклоняюсь к мужчине и шепчу:

— Пожалуйста, дай мне отвести его в его комнату. Он не тебя не побеспокоит.

Похоже, незнакомец обдумывает мои слова, или, учитывая, что я практически не вижу выражения его лица, мне кажется, что так оно и есть. Но это длится всего несколько мгновений, так как изо рта Джонни вырывается нечленораздельный звук.

— МММММ…ММММ…ММММ...

С каждым повторением бессмысленный звук становится громче. Таких громких звуков Джонни никогда не издавал. Это его эквивалент крика. Иногда, когда расстроен, у него вырываются звуки, но не до такой степени и не такой громкости. Люди смотрят на него и думают, что он тупой. Что он не такой, как мы. Они относятся к нему как к “умственно отсталому”. Но у него такие же инстинкты, как и у нас. Несмотря на то, что Джонни не может выразить словами свои чувства, он их понимает. Понимает, что правильно, а что нет, и знает, что это неправильно.

— Джонни... тссс! — отчаянно пытаюсь успокоить его я.

Но он вопит еще громче.

Мужчина выходит из меня и бросается на Джонни с ножом в руке.

— Нет, пожалуйста! — кричу я.

Если мое молчание не спасет Джонни, тогда мне все равно. Я буду кричать. Буду бороться.

Он хватает Джонни за футболку.

— Пожалуйста, я могу заставить его замолчать! — плачу я.

Глухой удар. Громкий. Он доносится из моей спальни. Видимо, Картер добрался до двери. Похоже, он бьется о нее, пытаясь выломать. Удары оглушительные и повторяющиеся, что добавляет еще больше хаоса.

Это странно. Несмотря на то, что я была напугана и изнасилована, я чувствовала, что справлюсь. Все было тихо. Я знала, что сексом смогу успокоить этого незнакомца. Но через несколько секунд все, за что я боролась, превратилось в хаос.

— Я убью его, — хриплым голосом угрожает человек в маске.

Он хватает Джонни, но смотрит в коридор. Очевидно, что имеет в виду Картера.

Мужчина тащит все еще громко и неумолимо орущего Джонни за собой.

— Нет! — кричу я, бросившись за ним со связанными за спиной руками и влажными от его проникновения бедрами.

Но останавливаюсь, когда вижу, что он стоит перед дверью моей спальни, крепко прижав к себе Джонни, в другой руке у него нож. Дверь в спальню прогибается внизу. Думаю, Картер все еще связан. Иначе он попытался бы открыть окно. Ему придется сильно постараться, прежде чем она сломается. И когда это произойдет, он встретит свою смерть. Ему не справиться с человеком, вооруженным десятидюймовым кухонным ножом.

— Я вырежу твоему парню сердце, — рычит мужчина.

Джонни орет на полную катушку. Слишком много паники. Шума. Хаоса. Где все? Почему никто не слышит, какой кошмар творится в этих стенах?

Насильник приставляет нож к шее Джонни.

— Заткнись! — рычит он.

Но Джонни впадает в настоящую истерику, такой я у него никогда не видела. Скривив губы, он отчаянно пытается заговорить, как все мы, но из них вырываются всё те же бессмысленные звуки.

Все вышло из-под контроля. Этот человек все спланировал. Он в считанные минуты нас обездвижил. А сейчас потерял контроль и сделает все, чтобы вернуть его себе. Поэтому я делаю то, что должна. Мы все можем умереть, или Джонни с Картером могут остаться в живых, а я — дать этому человеку то, что он хочет. Я не хочу жить, если это означает, что мой брат и жених умрут у меня на глазах.

— Забери меня! — умоляю я. — Забери меня куда-нибудь. В тихое место. Я не буду сопротивляться, только, пожалуйста, не причиняй им вреда.

Я всхлипываю.

— Возьми меня с собой. Ты же ради этого сюда пришел. Пожалуйста.

Я падаю на колени, совершенно разбитая, надеясь воззвать к толике оставшейся в нем человечности. Осознать, что я предпочла бы, чтобы он изнасиловал и убил меня, чем лишил жизни стиснутого у него в руках восьмилетнего мальчика. Это будет актом милосердия.

— Я люблю тебя, Джонни, — дрожащим голосом тихо говорю я, сдерживая рвущийся наружу крик ужаса.

Суматоха отходит на второй план, словно эхо. Я выложила последний козырь. И в любом случае, мне, судя по всему, конец. Я закрываю глаза и склоняю голову.

— Пожалуйста, — произношу я так тихо, что никому меня не услышать.

Я не хочу смотреть. Не хочу видеть, как он убивает мою семью.

Мне в руку впиваются чьи-то пальцы, и боль возвращает меня в реальный мир. Звуки, ощущение чужой руки на моей коже, помогают мне сосредоточиться.

— Вставай, — рычит он.

СЭМ

О сексе я узнал, наблюдая за животными. Полагаю, всем нам приходится где-то этому учиться. Долгое время после несчастного случая, когда моя мать запиралась в своей комнате, моими единственными спутниками были животные. Я кормил их. Смотрел, как жеребец сношал кобылу своим огромным членом и овладевал ею. Она ржала и сопротивлялась, но он ее побеждал. Так устроено в природе. Самец доминирует над самкой.

Насколько я могу вспомнить, думаю, у меня была склонность к наблюдению. Я не мог много говорить. Не мог общаться. Мне не были рады. Это был мой способ познания мира.

Думаю, именно этой ночью Джонни узнает о сексе. Блядь. И вот почему планирование так чертовски важно. Из-за Веспер и ее спектакля с предложением руки и сердца, я действовал импульсивно. В комнате Джонни нет замка. Веревки у меня было немного. Основной угрозой был Картер, так, по крайней мере, я думал. Получается, ближе всего к провалу я оказался по воле маленького мальчика-инвалида.

Я не нахожу ничего привлекательного в том, чтобы пугать детей. Кроме того, с его проблемами он далеко не уйдет, даже если проснется. Его маленькие никчемные пальчики не справятся с замками. Но я допустил серьезную ошибку. Я ни разу не слышал, чтобы Джонни издавал какие-либо звуки. Мне казалось, он совершенно немой.

Я подумывал о том, чтобы разрешить Веспер увести Джонни обратно в его комнату, но тут он начал изрыгать эти отвратительные монотонные скулящие стоны. Словно возбужденный осёл. Мелкий ублюдок так разорался, что мне надо было либо сваливать, либо как-то его заткнуть. Это дерьмо совсем вышло из берегов, когда гребаный принц Сакраменто решил, что попытается спасти Веспер. В любом случае, для него было уже слишком поздно спешить на выручку. Я уже был глубоко внутри нее. Но я не кончил. Блядь. Дерьмо.

Каждый раз, вламываясь в дом, я стремлюсь к совершенству. И готовясь к следующим своим вторженим, всегда учусь на своих ошибках. Если я сильно облажаюсь, то чувствую себя обязанным немедленно все исправить. Это еще больше расстраивает меня, и я становлюсь еще более жестоким, чтобы обеспечить полное соблюдение правил. Мне не нравится, когда все идет не так, как я планировал. По иронии судьбы, хотя эта ночь в мои планы не входила, я почти достиг совершенства. Воплотил в жизнь свою фантазию. В которой я полностью проникаю в их жизнь, во всех ее аспектах. Не просто вламываюсь в дом, ем их еду, беру их вещи, лишаю их власти. Но и становлюсь хозяином этого дома, беру женщину и заставляю ее кончать на мой член, как будто ее мужчины вообще не существует.

Веспер вымазала мои пальцы и член своей влагой. Мне даже не понадобилась смазка. Несмотря на ее протесты, я чувствовал, как набухает ее киска, как напрягается тело. Я слышал, что ее стоны были настоящими, хотя она их и сдерживала. Мы почти кончили. Почти, блядь, кончили. А потом появился этот пацан. И все пошло наперекосяк.

Я бы не причинил вреда ребенку. Он все равно не смог бы опознать меня или одолеть. Но если бы из спальни высвободился ее жених, я бы его убил. Нельзя, чтобы меня поймали. Его жизнь не стоит моей свободы.

К счастью для меня, она стоит жизни Веспер.

Мне и в голову не приходило ее забрать, пока она сама не попросила, а точнее, не стала умолять. Я такого не делаю. Погром остается там, где я его устраиваю. Я не беру с собой ничего ненужного. Именно благодаря этому мне удавалось так долго этим промышлять и обходить копов. Черт возьми, в этой части Калифорнии так много грабителей, что полиция только сейчас начинает выяснять, какие из взломов мои. У меня даже есть имя в СМИ.

Но эта девушка. Мне нужно больше. Я не могу уйти, не закончив то, что мы начали. И тогда, возможно (только возможно), мне не придется беспокоиться о том, что будет дальше.

Это не входило ни в какие планы. Я к этому не готовился. Я никогда не иду на риск. Я его избегаю. Когда что-то идет не так, я сваливаю. Всегда будет другой дом. Другая семья. Другой день. Но другой Веспер не будет. Точно так же, как и после ее вечерней провокации, я действую импульсивно.

— Вставай, — говорю я, поднимая ее на ноги.

Она шатается; ее переполняют эмоции. Из-за этого парня она сама не своя. Может, она и впрямь любит его любовью, которой, как мне казалось, не существует. Или, может, просто думает, что ей конец.

Я тащу Веспер с Джонни в главную спальню и запираю дверь.

— Он останется здесь, — говорю я.

Придерживая одной рукой Веспер, я вылезаю из окна, затем вытаскиваю ее и закрываю за собой окно, чтобы пацан даже не попытался последовать за мной. Я прячусь за гортензиями и тяну Веспер за собой.

— Если закричишь, я воткну нож тебе в сердце и оставлю умирать. Меня не найдут. Но я найду твою семью. И всех убью. Поняла?

Она кивает головой. Я встаю и осматриваюсь. Стук Картера в дверь спальни во дворе едва уловим. Никто ничего не слышал. Я приподнимаю девушку и закрываю ей рот, прижимая к ее ребрам нож, чтобы она поняла серьезность моих слов.

При обычных обстоятельствах я мог бы с легкостью перемахнуть через ограждения или доехал бы на украденном велосипеде до канала, который находится всего в трех улицах от меня, но Веспер — адская обуза. Вот почему проще самому отправиться к своим жертвам, чем пытаться перебазировать их из с одного места в другое.

Пробравшись в сторону, я подвожу Веспер к высокому деревянному забору, отделяющему ее дом от соседского, и тихонько поднимаю скрипучую щеколду, так мы оказываемся во дворе соседа. Мы снова прячемся за кустами. И тут она решает нарушить нашу сделку. Девчонка хорошо знает своих соседей (я видел, как она много раз с ними разговаривала) и верит, что они прибегут ее спасать. Она думала, что сможет увести меня подальше от ее мальчиков, а затем, когда будет у другого дома, позвать на помощь.

«Они все лжецы. Они хотят причинить тебе боль».

Будь это кто-то другой, я бы просто бросил его и убежал. Я бы подъехал к своему дому задолго до того, как копы начали выяснить, что происходит. Никто не стоит того, чтобы рисковать свободой. Веспер не видела моего лица. И никогда меня больше не увидит. Но я не хочу ее отпускать. Она уже заставила меня задуматься о том, чтобы ее заполучить. О том, чтобы наконец-то найти способ обрести нечто большее, чем просто ночь.

Я прижимаю Веспер к земле и зажимаю ей рот, чтобы заглушить крики. Я бы вырубил девчонку, но не хочу портить ее милое личико, поэтому достаю нож. Увидев его, она извивается, но когда понимает, что я снимаю с нее ночную рубашку, немного затихает. Тяжеловато делать это одной рукой, а другой — зажимать ей рот. Я потею и во влажном ночном воздухе чувствую себя неуютно, это изматывает мое терпение. Я пару раз распарываю ее ночнушку, но в конце концов мне удается засунуть ткань ей в рот, а затем завязать наподобие кляпа. Сейчас Веспер голая, но мне все равно, потому что я позабочусь о том, чтобы нас никто не увидел. Оставшейся тканью я завязываю ей глаза и перекидываю через плечо. Так ее будет легче нести. Я перебегаю из одного двора в другой, прячась за кустами, чтобы собрать силы. Еще нет и четырех, так что все еще спят глубоким сном. Веспер пытается кричать, но кляп заглушает почти все звуки, а я двигаюсь так быстро, что она бьется животом о мое плечо, из-за чего у нее срывается голос. Если кто и встанет, чтобы поинтересоваться, откуда доносится звук, мы уже будем в соседнем дворе.

Добравшись до канала, я с облегчением вздыхаю и ставлю девушку на ноги. Она босая, обнаженная с растрепанными волосами. Веспер дико мотает головой, совершенно не понимая, что находится вокруг нее. Она и так выглядит одичавшей. При виде ее обнаженного и беззащитного тела мне хочется бросить ее в кусты и трахнуть, но я не могу позволить, чтобы меня здесь схватили. Только не после всей этой проделанной работы.

Усмехнувшись, я снимаю толстовку и вытираю пот. Бежать с девчонкой на плече — задача не из легких.

— Пошли, — приказываю я, дернув ее за предплечье.

Веспер всхлипывает от хрустящих у нее под ногами веток. Я знаю, что это больно, но сейчас мало что могу для нее сделать. Она несколько раз спотыкается о невидимые ей препятствия. Мы идем минут десять, пока не оказываемся на улице. Я вижу вдалеке свою машину. Еще пара шагов, и мы уедем. Это самая опасная часть пути. Мне придётся идти по жилой улице с обнаженной, связанной девушкой. Я выхожу, смотрю направо и налево, насколько хватает глаз, просто чтобы убедиться, что никто не выскочит нам навстречу. У меня нет времени на потасовку, поэтому я подхватываю Веспер на руки и бегу по улице. Открыв багажник, я запихиваю ее внутрь и захлопываю дверцу.

С глубоким вздохом, слегка посмеиваясь и вытирая со лба пот, я опускаюсь на водительское сиденье. Не знаю, во что, черт возьми, я сейчас вляпался, но от азарта, что только что перехитрил столько народа и копов, меня переполняет огромное удовлетворение. От азарта, что, пока все спали, я пронес через два благополучных района Сакраменто голую девушку, я чувствую себя гребаным богом.

Я заполучил её. Идеальную девушку. Девушку, которая немного похожа на остальных, но, возможно, и немного от них отличается.

Я завожу машину и трогаюсь с места. Автострада в квартале отсюда, и как только я на нее выеду, никто не услышит, как Веспер колотит по багажнику.

ГЛАВА 5

ВЕСПЕР

Где нет света, там нет и времени. По крайней мере, не в том понимании, что раньше. С тех пор, как меня привезли туда, где бы я сейчас ни находилась, могло пройти всего пара дней или всего неделя. Не могу сказать, где я, потому что с тех пор, как этот сукин сын толкнул меня на заднем дворе Джонсонов, разрезал мою ночную рубашку и ее обрывками заткнул мне рот и завязал глаза, они так и оставались завязанными. Я думала, кто-нибудь меня услышит. Кто-нибудь меня спасет. В своем доме, за крепкими стенами и запертыми окнами, лёжа рядом с мужчиной, который только что поклялся заботиться обо мне до конца своей жизни, я чувствовала себя в безопасности.

Дом создает видимость защиты. Это священное место, отделяющее вас от прячущихся снаружи животных. Но это всего лишь видимость. Ваш дом безопасен только потому что пока еще никто не попытался в него проникнуть. Но если вам крупно не повезет, ничто не сможет остановить прорвавшегося сквозь стены монстра.

Вначале я все время переживала за Картера и Джонни. Сколько времени им потребовалось, чтобы выбраться? Выбрались ли они вообще? Думаю, в университете Картера забеспокоились бы, почему он не появился на лабораторных занятиях. Мои родители уже возвращаются из Египта? Я в новостях?

Не знаю. Я словно в черной дыре. Со временем в моем сознании все больше места стали занимать голод и жажда. Мои губы такие сухие, что кажется, будто я провожу языком по наждачной бумаге. Желудок сводит от голода. Я лежу на боку, слишком ослабев, чтобы попытаться встать. Я мечтаю о коктейле "Маргарита" и гамбургере, которые традиционно подают по вечерам пятницы в «Пожарной части».

Незнакомец оставил меня здесь и до сих пор не вернулся. По крайней мере, насколько я могу судить. Я постоянно испытываю дискомфорт. Здесь всегда холодно, а я голая. Единственный источник тепла — мои руки, покрывшиеся гусиной кожей. По мере того, как я слабею от обезвоживания и голода, мне становится все холоднее.

И все же я еще жива. И в этом есть надежда. Если бы этот мужчина хотел моей смерти, то убил бы меня. Но тогда чего он хочет? Он больше ко мне не прикасался. Он не использует меня ни для каких очевидных целей. Может, он оставил меня умирать в одиночестве медленной, мучительной смертью.

Но тут раздаются шаги. Они поскрипывают у меня над головой, туда-сюда, как будто кто-то что-то замышляет. Не знаю, стоит ли мне звать на помощь. Что, если он где-то меня бросил, и это мой единственный шанс быть найденной? Что, если я что-нибудь скажу и навлеку на себя его гнев? У меня нет выбора, кроме как воспользоваться шансом.

— П…п…помогите…

Я уже несколько дней не разговаривала, и у меня во рту такая каша, что я почти задыхаюсь от звуков.

— Помогите, — выдыхаю я.

Шаги не стихают, и я выплескиваю все остатки своей энергии в мольбе о помощи. Не думаю, что говорю достаточно громко, чтобы меня услышали.

Но затем шаги у меня над головой удаляются в другую сторону, и раздается звук открывающейся двери. Мое сердце колотится от выброса адреналина, и он дает мне прилив энергии, какого не было с тех пор, как меня начала одолевать жажда.

Что-то с глухим стуком падает на землю в нескольких футах от меня. Я отчаянно дергаюсь, пытаясь определить, где находится этот человек. Меня до костей пробирает ужас, но потребность выжить настолько сильна, что пересиливает парализующий страх. Это не храбрость. Храбрость подразумевает наличие выбора.

— Во…ды, — выдавливаю я из себя.

Тишина. Тишина, от которой по коже пробегают мурашки. Затем в одно мгновение с моих глаз срывают повязку. Я так долго ничего не видела, что мои глаза разучились фокусироваться. Я несколько раз моргаю, пытаясь найти хоть что-то, на чем можно было бы сосредоточить зрение. Инстинктивно я останавливаю взгляд на бутылке с водой, стоящей примерно в четырех метрах от меня. Однако мое внимание быстро привлекает возвышающийся надо мной крепко сложенный мужчина в черной балаклаве.

Я мотаю головой и сжимаюсь от страха. Я не чувствую себя человеком. Я больше похожа на зверя в клетке. Как будто он пришел сюда, чтобы меня прикончить. Мужчина ставит меня на колени. Я оглядываюсь и вижу, что нахожусь в подвале. Сквозь пару небольших, мутных, расположенных на уровне земли окон просачивается дневной свет. Он яркий, с желтым оттенком; видимо, сегодня прекрасный день.

Я жду, что мужчина что-нибудь скажет, но он молчит.

Незнакомец приподнимает мне подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза. Их прозрачность напоминает мне кусочки стекла, которые я собирала в детстве на пляже. Он по-прежнему молчит.

Затем отходит и указывает на воду. Я не понимаю, в какую игру мы играем. Но мне очень хочется пить.

Я отчаянно киваю. Он отворачивается и поднимается по лестнице, прихватив с собой бутылку.

— Нет…нет, — хрипло умоляю я.

Мужчина оставляет дверь за собой открытой, и я так подавлена, что последовала бы за ним, не заботясь о своей безопасности, но прикована за лодыжку. Не успеваю я понять, что он задумал, как незнакомец возвращается, держа в одной руке ведро, а в другой — белый бумажный пакет.

До меня сразу доходит. Аромат еды. Несмотря на обезвоживание, у меня начинает выделяться слюна. Я готова на что угодно ради этой гребаной еды и воды. Я с ума схожу от голода и жажды.

Мужчина ставит ведро на пол и подносит к моему лицу пакет, как будто хочет, чтобы я заглянула внутрь. Я заглядываю. Он будто прочитал мои мысли. Бургеры и картошка фри. О Боже. Блядь. Я начинаю плакать. Не могу поверить, что плачу из-за гамбургера.

Он забирает пакет и кладет его обратно, туда, где была вода. Затем возвращается с ведром. Внутри мыльная вода и губка.

Незнакомец указывает на них, а затем на еду.

Я опускаю взгляд на свое тело. Оно всё в ссадинах и грязи. Я испражнялась и мочилась в другом углу комнаты и перестала чувствовать этот запах.

— Если я помоюсь, ты меня покормишь? — спрашиваю я с надеждой, которая противоречит извращенности ситуации.

Мужчина кивает.

— Ладно. Развяжи мне руки. Я сделаю это. Обещаю.

Он качает головой, ставит ведро на пол и опускает свою мускулистую руку по локоть в воду. Сейчас на нем не такая закрытая одежда, как в прошлый раз, незнакомец одет в футболку, из-под которой видны его руки, и в рваные джинсы с пятнами солидола и краски, как будто он работает где-то на стройке или типа того. Мой взгляд скользит по его руке, и именно тогда я замечаю вдоль внешней части его бицепса несколько глубоких шрамов, как будто когда-то с него содрали кожу.

Мужчина достает большую губку, мыльная вода стекает по его мускулистому предплечью в ведро.

Он не хочет, чтобы я мылась сама.

Вы думаете, что знаете, что такое голод, но на самом деле сильно ошибаетесь. Настоящий голод — это, когда все болит. Когда вы чувствуете, что с каждым часом вас покидает жизненная сила. Когда рациональная сторона, все то, что делает вас человеком и отличает от животного, подавляется инстинктом. Голод превращает вас в самое примитивное существо, для которого не имеет значения ничего, кроме получения необходимых для жизни питательных веществ.

— Ладно. Я не буду сопротивляться. Ты можешь меня вымыть. Но, пожалуйста, можно мне один глоток воды? Чтобы смочить рот.

С каждым словом мои губы слипаются, издавая ужасный чавкающий звук.

Мужчина прижимает к моей голове губку, и на меня стекает вода. Она теплая; я так отвыкла от тепла. Вода стекает по моим губам, а я пытаюсь впитать в себя все до последней капли. Меня не волнует горький привкус мыла, я буду поглощать влагу, какую только смогу.

Я сосредотачиваюсь на многообещающем аромате еды, смешанном с чистым запахом мыла, и незнакомец поднимает меня на ноги. Движение не резкое, на самом деле оно мягкое и при любых других обстоятельствах было бы в некотором роде соблазнительным. Он развязывает веревку у меня на запястьях. По крайней мере, когда он меня сюда бросил, у него хватило милосердия немного ее ослабить. В ту ночь, когда он меня похитил, веревки были такими тугими, что руки онемели и побагровели. Не ослабь он их, я бы, скорее всего, лишилась рук. Но от веревки остались следы, они свежие и красные. Он не трет их, а снова омывает раны мыльной водой.

Голыми руками мужчина растирает скользкую пену по моему телу. Они резко контрастируют со скользким мылом. Я вздрагиваю. Бог знает сколько времени я никого не видела и ни с кем не разговаривала. Одиночество съедает тебя изнутри. И делает сверхчувствительным к присутствию другого человека. Его прикосновения, хоть и грубые, но вполне человеческие. И точно так же, как в ту ночь, когда он овладел мной, мой мозг и тело не могут согласовать обе части уравнения.

Мужчина уделяет больше времени моей груди, массирует ее, потирает затвердевшие соски. Когда он это делает, я отворачиваюсь, хотя из-за маски и так не вижу его лица. Только эти глаза и пухлые губы, губы, которые были такими нежными и в тоже время грубыми, когда он целовал меня той ночью. Незнакомец скользит рукой вниз по моему животу, к волоскам, и поглаживает меня там. Моет, да, но также и играет со мной, показывая, что у него все под контролем. Что он может прикасаться ко мне, как хочет.

Я сосредотачиваюсь на густом, разносящемся по помещению запахе теплой еды, а не на чувственных ощущениях, которые вызывают его руки.

Мужчина заходит мне за спину, я пытаюсь повернуться, но он ставит меня лицом вперед, а затем нагибает и раздвигает мне задницу. Он сильно трет ее губкой, смывая грязь, которую я не смогла.

После этого незнакомец снова выходит вперед и достает из ведра бритву. Я вздрагиваю от ужаса. Он прикладывает палец к губам и указывает на еду, напоминая мне, что я получу в награду за покладистость.

Проронив пару слез, я успокаиваюсь, но безудержно дрожу, боясь, что он порежет меня лезвием, как ножом. Но вместо этого мужчина бреет мне ноги, подмышки и интимные места. Он вытирает меня полотенцем, расчесывает мои мокрые волосы и отжимает лишнюю воду.

Теперь я — чистое животное в клетке.

У меня нет времени беспокоиться о чувстве собственного достоинства. Я могу думать только о еде и питье. Незнакомец подходит к еде и бросает мне пакет. Я достаю бутылку с водой и жадно прикладываюсь к ней, затем хватаю горсть картошки фри и отправляю ее в рот.

Но тут мужчина крепко сжимает мою ладонь. И поднимает свою руку, как-бы говоря мне притормозить. Мне немного стыдно, что я так жадно ем, что даже мой похититель заволновался. Но я не слишком смущаюсь, только бросаю на него возмущенный взгляд и, не сводя с него глаз, заканчиваю запихивать в рот картошку фри. Я следую его совету и далее не тороплюсь. Сосредоточившись на вкусной еде, я не обращаю внимания на то, что делает рядом со мной мужчина. Предполагаю, что убирает за мной, но когда он ставит у меня перед носом телевизор, это привлекает мое внимание. Незнакомец переключает канал на ABC и настраивает антенну. Изображение зернистое, по экрану периодически пробегают помехи.

Интересно, уж не пытается ли он таким образом организовать мне развлечение, когда я, голая и мокрая, сижу тут на корточках и кусаю бургер? Это полнейшая ерунда, учитывая его жестокость во время нашей последней встречи, но когда ведущие перестают говорить о погоде, становится ясно, что он мне показывает.

— А дальше — последние новости о похищенной студентке медицинского колледжа из Сакраменто.

У меня сводит желудок, и я чуть не лишаюсь своего драгоценного блюда.

— Кто ты такой? —- спрашиваю я.

Никакого ответа.

— Что ты собираешься со мной сделать?

Никакого ответа.

— Почему ты не хочешь со мной разговаривать?! Я уже слышала твой голос.

Мужчина поворачивается и уходит, не высвободив мою ногу, так что у меня нет шансов сбежать.

Сколько бы я ни мечтала о том, чтобы попировать в одиночестве, моему сократившемуся желудку уже кажется, что он вот-вот лопнет, поэтому я заворачиваю бургер обратно в обертку. Кто знает, когда я теперь поем, так что было бы глупо выбрасывать еду.

«Мы снова с вами, в прямом эфире шестичасовых новостей. Сегодня выступила семья студентки, похищенной в пятницу вечером из своего дома в Сакраменто, в то время как ее жених и младший брат были связаны и заперты в разных комнатах».

На вставленном в репортаж видеоролике перед множеством микрофонов рыдает моя мать. Позади нее торжественно стоят Пит и Картер, поглаживая ее по плечам.

— Веспер хороший человек. Она собиралась…собирается… стать медсестрой. Творить добрые дела... помогать людям. Пожалуйста, я умоляю вас, отпустите ее. Можете просто высадить ее где-нибудь и исчезнуть. Нам все равно. Мы всего лишь хотим, чтобы она вернулась.

На трибуну выходит мужчина, одетый в бежевую офицерскую форму. Он представляется шерифом Эндрю Хантер-Риджфилдом. Затем делает краткое заявление о том, что полиция предпринимает всё возможное, чтобы меня найти. Он выглядит слишком молодо для этой должности, и я задаюсь вопросом, есть ли у него необходимая для таких поисков квалификация.

Я шарю взглядом в поисках Джонни, но его там нет. Видимо, все решили, что для него это будет слишком.

Я подползаю к экрану, чтобы поближе рассмотреть Картера. Характерное для него радостное выражение лица, каким бы усталым он ни был, полностью исчезло. Мою ногу сдерживает цепь, не давая мне приблизиться к экрану, поэтому я тяну руку, но не могу коснуться пикселей, из которых состоит моя семья. Несколько дней назад я жаловалась на надоедливую маму, вынудившую меня стать матерью для моего собственного брата. На парня, который был почти идеален, но у меня хватило наглости решить, что этого недостаточно. Я мечтала о том, чтобы он превратился в монстра, и теперь эта фантазия стала реальностью. Возможно, именно этого я и заслуживаю.

Ролик с пресс-конференции моей семьи обрывается, и мы возвращаемся к ведущим.

«Полиция разыскивает этого человека».

На экране почти комичный рисунок. Это парень в черной маске. Сквозь нее проглядывают глаза и губы. Изображение черно-белое, поэтому ничего не указывает на цвет его глаз. Это может быть кто угодно.

«Полиция полагает, что это дело рук Ночного грабителя, который уже около пяти лет терроризирует Центральную Калифорнию, проникая в дома. Однако теперь полиция полагает, что произошедшая в прошлом году серия грабежей и изнасилований была делом рук этого же злоумышленника, который стал более жестоким.

Ростом он предположительно 185 см., атлетического телосложения. Скорее всего, у него черный седан. По имеющимся данным, ему около 20 лет. Если у вас есть какая-либо информация по этому делу, пожалуйста, свяжитесь с офисом шерифа Сакраменто по телефону…»

Как только произносится последнее предложение, мужчина спускается вниз и отключает антенну. Экран гаснет, и я отчаянно умоляю:

— Нет! Нет!

Я хочу и дальше смотреть разные новостные каналы, видеть свою семью и просто знать, что обо мне не забыли. Но ему на это наплевать, и он отодвигает от меня телевизор.

— Зачем ты это сделал? — кричу я. — Какой в этом был смысл, а? Я когда-нибудь еще их увижу?

Мужчина не отвечает, но достает из кармана еще одну бутылку с водой и ставит ее прямо передо мной. Не обращая больше на меня ни малейшего внимания, он заканчивает убирать за мной и оставляет на прежнем месте ведро и туалетную бумагу. Затем поднимается по лестнице и закрывает за собой дверь, а я снова погружаюсь в мир одиночества.

СЭМ

Когда умерла моя мать и оставила мне это ранчо, я продал большую часть животных. Я не хотел заботиться обо всем этом сам, особенно теперь, когда у меня появилась возможность сосредоточиться на малоизвестном хобби, которым я увлекся в юном возрасте. Пока мать была жива, всегда оставался шанс, что она узнает; сложит два и два. Вычислит, что я не всегда делал то, о чем говорил. И, поскольку она, моя самая яростная защитница, была здесь, я чувствовал себя обязанным не заходить слишком далеко. Но потом она умерла, и у меня словно снесло крышу.

Подавляемые мной желания вырвались наружу. Во мне закипал гнев от того, что я остался один. Я жаждал доступа в мир, которого из-за матери был вынужден избегать, в мир, от которого она меня защищала и которого лишила, но не мог сделать это так, как все остальные. Я хотел попробовать на вкус, понюхать и почувствовать то, на что до этого момента только смотрел. Я начал делать то, от чего меня удерживало присутствие матери. Несмотря на свои недостатки, она каким-то образом меня сдерживала, и после ее смерти плотину прорвало.

И вот в чем ирония судьбы: я избавился от большинства животных только для того, чтобы завести самое геморройное из них — человеческую женщину.

Я тщательно все планирую. Это моя фишка. И все же я оказался наедине с женщиной и понятия не имею, что буду делать дальше. Разумеется, я знаю, чего хочу. Я, черт возьми, мужчина с естественными потребностями, но мне нужно, чтобы все было по-моему. Когда Веспер умоляла меня взять ее с собой, я подумал, срань господня, она тоже другая. В какой-то момент я вознадеялся, что, возможно, эта девушка не такая, как весь остальной отвергший меня мир, и наша связь настоящая. Но потом Веспер начала кричать, и я понял, что она чертова лгунья, как и предупреждала моя мать. Она предупреждала, что женщины будут использовать меня только ради моих денег. Ради моей фамилии.

Так что теперь у меня есть план. Мне потребовалась пара дней, но я понял, что это будет практически как объездить лошадь. Сначала я должен превратить ее в животное. Отнять у нее все, что придает ей силы. Сократить ее потребности до самых элементарных: еды и воды, сна, секса. Потом я должен ее приласкать, чтобы она поняла, что покорность равна награде. Именно так дрессируют всех животных. В качестве поощрения я буду использовать еду и другие методы положительного подкрепления. Отрицательное подкрепление, что ж, оно всегда у меня в кармане.( В психологии есть два вида подкреплений: положительное и отрицательное. Положительное — это то, чего желает субъект: пища, ласка или похвала. Отрицательное подкрепление — это то, чего субъект не желает: шлепок, нахмуривание бровей, неприятный звук, некомфортная ситуация – Прим. пер.)

Все это время Веспер сидела в подвале, но я работал над постройкой сарая для нее в глубине моих владений, в лесу, куда точно никто не заглянет. Я не могу бесконечно держать ее дома, это слишком рискованно. Так что я усердно работал над этим в перерывах между дневными заказами.

Боже, как же я хочу ее трахнуть. Проводя руками по ее намыленной киске, я чуть снова не нарушил планы, но мне нужно ломать ее постепенно.

Пока на кухонном столе остывает моя овсянка, я слушаю полицейский сканер, установленный на встроенном рядом бюро. Я часто им пользуюсь для слежки за патрулями, чтобы знать, в какое время лучше всего выходить на определенные улицы. Сейчас я жду информацию по делу Веспер. По всему округу Сакраменто растет число сообщений о подозрительных лицах. Люди на взводе. Полиция патрулируют район Веспер и другие мои излюбленные места, в надежде, что я снова нападу. Значит, они думают, что девчонка уже мертва, и мне понадобится вернуться. Вполне логично. Обычно, когда женщины вот так исчезают, это не к добру.

К тому времени, когда я отрываюсь от сканера, чтобы заняться своим ужином, он уже остывший и комковатый. Из-за своей сильной занятости на этой неделе я плохо питался. Ковыряя ложкой в бледной клейкой массе, я теряюсь мыслями в ее консистенции. Овсянка всегда будет напоминать мне о детстве.

— Почему ты ее не ешь? — спрашивает отец.

У меня перехватывает горло.

— Просто скажи. Я не буду заставлять тебя это есть, если ты просто скажешь. Просто скажи «нет». Скажи хоть слово! — рявкает он, теряя терпение.

— Прекрати! — ругается мама, подходя ко мне.

— Ты продолжаешь с ним нянчиться, и он, черт возьми, никогда не научится. Ты его балуешь. Вот почему он не хочет говорить!

— Он чувствительный мальчик. Заговорит, когда будет готов.

— Глория, ему почти пять лет.

— Доктор сказал, что с ним все в порядке. У него интеллект выше среднего. На самом деле, он сказал, что Сэм очень умный. А то, что ты к нему придираешься, только усугубляет ситуацию. Из-за этого у него развиваются комплексы. Просто некоторым детям требуется больше времени для развития речевых навыков. Он особенный.

— Особенный? Так вот как их теперь называют…

Я смотрю, как они спорят. Мама знает, что я понимаю, но иногда мне кажется, что папа думает, что до меня не доходят их слова. Папа смотрит на меня сверху вниз, и его глаза вспыхивают. Он выхватывает у меня из рук ложку.

— Ешь! Ешь!

Он подносит овсянку к моим губам, но я крепко их сжимаю. От ложки мне больно, но я не глотаю. Из моей груди вырывается какой-то звук, но я не могу задействовать губы и горло. Мне хочется сказать: «ХВАТИТ». Слово вертится у меня на языке, но я не могу его вымолвить.

— Видишь? Всё он может, ты просто должна перестать с ним нянчиться!

— Прекрати! — кричит мать, отталкивая его руку.

Мы все смотрим на вход. Там стоит мой старший брат Скутер. Папа любит Скутера гораздо больше, чем меня. Он прекрасно говорит. Иногда они отправляются на рыбалку без меня.

Папа вздыхает.

— Давай, Скут, ешь свой завтрак. Все в порядке.

Он поворачивается к кухонному столу, чтобы взять свой значок и пистолет.

— Ладно, — скептично говорит Скутер.

Мама присаживается на корточки и вытирает своим фартуком овсянку с моего лица.

— Тебе действительно нужно немного поесть. Позже ты проголодаешься, — шепчет она, убирая с моих глаз растрепавшиеся волосы.

БУМ. БУМ. БУМ.

Из моих мыслей меня выдергивает стук во входную дверь. Я поспешно выключаю полицейское сканирующее оборудование, вытаскиваю его из стены и запихиваю в шкафчик над бюро.

Я подхожу к двери, выглядываю из-за занавесок и вижу, что снаружи стоит Скутер. Кстати, о дьявольском отродье. Я не ожидал его увидеть и не особенно рад, что он здесь. Я открываю дверь и поворачиваюсь к кухонному столу, оставив Скута самостоятельно закрывать за собой дверь и следовать за мной.

— Я тоже рад тебя видеть, Сэм.

Не сбавляя шага, я язвительно машу ему рукой.

— Сколько времени от тебя ни слуху, ни духу? Три недели? Я тебе названиваю, а ты не отвечаешь. В эти выходные я как раз собирался съездить на ранчо, чтобы узнать, жив ли ты.

Ранчо. Оно мое. Меня бесит, что он думает, будто может просто так туда заявиться. Особенно сейчас.

— Я в п-п-порядке.

«Блядь. Дерьмо».

— Б-б-б-был з-з-занят.

Скутер потрясенно вздергивает подбородок.

— Черт, чувак, с нашей последней встречи ты стал говорить ещё хуже.

Он прямо как наш гребаный папаша. Полное отсутствие такта и чуткость, как у бешеного быка. Последнее, что можно сказать человеку с дефектом речи, — это то, как плохо он говорит. Казалось бы, Скут уже должен был это понять.

— С-с-с-спасибо, уб-б-блюдок.

В невербальном знаке протеста я резко отодвигаю стул и с глухим стуком сажусь. На столе стоит овсянка, и этот тошнотворный комок напоминает мне о том, насколько разными были наши жизни при одних и тех же родителях.

Он усаживается за стол.

— Хорошо, ты проводишь здесь все свое время в одиночестве. Что не имеет смысла, поскольку большая часть твоей работы не здесь. В последнее время ты похож на привидение. И твое заикание усиливается... — Тут он меняет тон, как будто делится со мной секретом. — Это из-за мамы? Знаешь, мне тоже было тяжело ее потерять.

— Эт-т-то в-в-в-всего лишь в ч-ч-часе от-т-тсюда.

Я открываю рот, чтобы продолжить говорить, но знакомое ощущение сжатого горла и застрявших в нем слов никак не проходит. Я слишком взвинчен из-за того, что брат устроил мне засаду. Вздохнув, я вскакиваю на ноги, топаю к стойке, где лежат блокнот с ручкой, и пишу:

«Я не хочу об этом говорить. Как дела на работе?»

Я откидываюсь на спинку стула и придвигаю блокнот к Скуту.

Он усмехается самому себе, указывает на блокнот и возвращает его мне. У меня это тоже вызывает легкий смешок. Я переворачиваю страницу и записываю ответ:

«Отлично. Строится много населенных пунктов. Школы ремонтируются. На данный момент мне пришлось отказаться от работы».

— Что ж, это хорошие новости, — говорит он. — Давненько я не был на ферме. У тебя есть время там поработать?

Скутер пиздец жадный. Знаю, его раздражает, что мама оставила ранчо мне. После ее смерти нам обоим досталось предостаточно денег, но он просто не мог смириться с этим маленьким недоразумением, с тем, что, возможно, хоть здесь мне повезло больше. Для него ранчо было убежищем, местом, куда он по выходным приезжал порыбачить с папой и покататься на лошадях. Для меня это ранчо было тюрьмой. Несмотря на это, я не могу заставить себя его покинуть.

— В любом случае, Кэти хотела узнать, не приедешь ли ты к нам на ужин. А твои племянницы и племянник хотят повидаться со своим дядей.

Жаль, что он не научился понимать намеки. Я пишу в блокноте:

«Сейчас я слишком занят. Посмотри на меня. Каждый день я прихожу домой весь в краске и штукатурке и валюсь с ног. Дай мне несколько недель завершить заказы».

— Если ты продолжишь нас избегать, мы все приедем на ужин сюда, — говорит он.

Такой наглый. И самодовольный. Как и все остальные, Скут думает, что умнее меня, потому что из-за дефекта речи я кажусь глупым. Мне нравится, что он не знает меня настоящего. Нравится дурачить его, возможно, даже больше, чем все общество в целом.

Есть братья и похуже, чем Скутер, но он и не самый лучший. И с тех пор, как умерла мама, а папа и того раньше, он провозгласил себя патриархом нашей семьи, связующим звеном, что удерживает нас вместе. Лучше бы он просто дал этому дерьму развалиться. Мы считались семьей, но находились по разные стороны баррикад в непрерывной битве. И даже когда оружие было сложено, боевые раны никуда не делись. Боже, как же он похож на папу. Вплоть до стиля поведения.

Теперь, когда мы остались вдвоем, Скут не дает мне покоя. Внезапно он превратился в старшего брата, который всегда хочет быть рядом. Успешный семьянин, который столь благосклонно взял на себя свалившуюся на него обязанность присматривать за своим братом-холостяком.

Я показываю на себя и изображаю сонливость.

«Я устал. А ты, вали отсюда на хрен».

— Хорошо, хорошо. Я буду звонить тебе каждую неделю. Так что избавь меня от лишних забот и возьми трубку.

Я киваю, устало закатывая глаза. Я думал, что смерть мамы даст мне свободу, но Скут еще хуже нее. Она хотя бы изредка на пару недель исчезала в своей комнате.

Я жестом указываю на себя, на телефон, а затем на Скута.

«Я сам тебе позвоню».

Я встаю — еще один невербальный сигнал (я им очень хорошо владею), и Скут следует моему примеру.

Мы направляемся к задней двери, которая выходит прямо из кухни моего бунгало в Сакраменто, городе, где мы жили детьми.

— Я попрошу Кэти приготовить тебе настоящую еду. Поверить не могу, что ты ешь овсянку. Это единственное в холостяцкой жизни, по чему я не скучаю. Знаешь, тебе больше не нужно присматривать за мамой. Тебе стоит выбираться из дома. Ты красивый парень, — при этих словах Скут хватает меня за бицепс, который выглядит совсем не слабым, и сжимает его. — У тебя есть деньги и хорошая работа. Женщины западают на это дерьмо.…У Кэти есть подруги.

Его неискренние слащавые слова ободрения не приветствуются. Он знает, что происходит, когда я оказываюсь в компании женщин. Все, что им, блядь, нужно, это поговорить. Своим женщинам я предпочитаю платить за то, чтобы они трахались и молчали. Скут несет чушь и сам это знает.

Он понятия не имеет, как часто я выбираюсь из дома в последнее время. Кроме того, у меня уже есть моя женщина. Та, которую я выбрал сам, как одинокий цветок с бесплодного куста.

Я поднимаю палец и делаю глубокий вдох.

«Нет».

Я показываю жестом это односложное слово, как большой мальчик. Скут отпускает мой бицепс и слишком сильно хлопает меня по плечу.

— Ну, до скорой встречи.

Я киваю, подталкивая его к двери. Смотрю, как он садится в машину и отъезжает, после чего делаю глубокий вдох. Если бы сегодня вечером я не вернулся к себе домой, он бы приперся на ранчо. Я был на волоске от катастрофы. Вот почему я не похищаю (не похищал) людей.

Через пять минут, убедившись, что Скут уехал, я собираю свои вещи и снова еду на ранчо достраивать новый дом Веспер.

ГЛАВА 6

СЭМ

Сегодня утром, работая на крыльце у заказчика, я практически засыпаю на ходу.

— Сэм, ты выглядишь измученным, — говорит мисс Докинз. — Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

Я отрицательно качаю головой, но потом поднимаю палец и пожимаю плечами.

«Нет, спасибо. Постойте, я передумал. Знаете, что? Пожалуй, да».

Обычно я стараюсь говорить, но уже много лет работаю у Эмилии Докинз, и у меня реально нет сил на разговоры. Когда я нервничаю или слишком устаю, то заикаюсь сильнее. В ее случае это последнее: по возрасту миссис Докинз годится мне в бабушки. Даже если бы она меня привлекла, я достаточно умен, чтобы никогда не приставать к клиентам. Но обычно, в такой ясный день, как этот, я бы присматривался к сидящим дома женщинам, пока их мужья или бойфренды на работе, пытаясь определить, на кого бы хотел поохотиться.

Однако с тех пор, как я похитил Веспер, охотятся как раз за мной. Удобно, что дом мисс Докинз находится всего в нескольких минутах езды от жилища Веспер. Это прекрасный повод на обратном пути заехать и посмотреть, чем занимается полиция — закончили ли они прочесывать дом в поисках улик, стоят ли еще там патрульные машины. Я знаю, как все это работает. Мне просто нужно переждать, пока все утихнет.

Да, к черту всё. Честно говоря, единственное, о чем я могу думать, это как бы поскорее вернуться к Веспер. Все остальное, включая слежку за копами, — просто развлечение. Я всю ночь доделывал ее новый дом. Мне удалось поспать всего около часа. Мне осталось сделать пару финальных штрихов. Просто не терпится снова ее увидеть. У меня есть для нее новые подарки.

Через дорогу находится школа, и там перерыв на перемену. Тихая игровая площадка наполняется визгом детей. Мне до сих пор не по себе от этого звука. Знаю, со стороны так не скажешь, но я питал слабость к Джонни, в основном потому, что он не разговаривал. Я знаю, каково это. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока у него не начался истерический припадок. Хотя я его не виню. Если бы у меня в его возрасте была Веспер, я бы тоже не хотел ее потерять.

Я оглядываюсь на играющих детей. Несколько человек встали в круг и задвигались в одном направлении.

Я стою в центре круга своих одноклассников. У меня болит живот. Ненавижу перемены.

— За-за-за-заика Сэм! — скандируют они.

Я нервно ерзаю, оглядываясь в поисках Скутера. Он играет со своими друзьями. Обычно в школе он со мной не разговаривает. У него много друзей, ребята постарше. Думаю, он меня стесняется. Поэтому за обедом я обычно сижу один.

— За-за-за-задрот Сэм! — выкрикивают некоторые из присутствующих.

Как раз перед тем, как мы ушли на перемену, мисс Джунипер попросила меня почитать вслух. Она сказала, что не станет относиться ко мне иначе. На этом настоял мой папа. Весь класс ждет, когда я закончу несколько предложений. У меня от этого болит живот. Я боюсь, что описаюсь у всех на глазах, потому что, когда я нервничаю, мне хочется в туалет. Я почти каждую ночь писаю в постель, и когда папа об этом узнает, то очень злится. Когда дети смеются над моим чтением, миссис Джунипер их ругает, но от этого мне становится только более неловко. Они все ждут и ждут, пока я дочитаю абзац до конца. На этот раз я закончил только через пять минут после начала перемены. Из-за этого дети на меня нереально злятся. За обедом они любят обзывать меня, потому что знают, что я не могу быстро ответить, и им нравится слушать, как я мучаюсь. Проще притвориться, что я их не слышу.

Пока они дразнят меня на перемене, я стою тихо; от их смешков и толчков боль в животе усиливается.

Когда круг размыкается, я сбегаю от них. Они все гоняются за мной по игровой площадке, но я быстрый. Быстрее всех учеников в этой школе, даже старшеклассников. Я проношусь мимо учителей и покидаю игровую площадку. Никем не пойманный, я выбегаю во двор и перелезаю через забор. Я все бегу и бегу, пока не стихнут звуки школы.

Я останавливаюсь перевести дух на чьем-то заднем дворе. Подняв взгляд от земли, я вижу окно. За ним стоит женщина с ребенком на руках. Она смотрит на него сверху вниз, слегка покачивая. Я прячусь за кустами. Мне не хочется, чтобы она меня увидела и отослала обратно.

На ней белое платье. Оно свободное и доходит ей до колен. Через некоторое время она стягивает с себя верхнюю часть платья. У нее большие груди, и я чувствую что-то в животе, но это не боль. Женщина подносит к одной из них ребенка, и я вижу, как он сосет. Жаль, что у нее на руках не я, но это почти так же приятно. Спокойно. Никто не заставляет меня говорить. Я один, но не одинок.

— Вот чай со льдом! — миссис Докинз протягивает мне стакан. — Я отлучусь по кое-каким своим делам.

Я показываю ей задранный вверх большой палец. Мне нравится моя работа. Я умею работать руками, и это позволяет мне заниматься своим хобби, поскольку я сам составляю свой график. Мне не нужны деньги. Мне просто нравится быть полезным. В наши дни в этих местах строится так много нового, что, помимо моих личных заказов, со мной заключают контракты крупные компании. Люди уверены в качестве моей работы, и безупречная репутация бежит далеко впереди меня.

Могу сказать, что меня с удовольствием принимают на работу. Как будто это благотворительность — помогать заикающемуся парню. Несмотря на то, что я могу голыми руками построить дом, люди считают меня тугодумом. И все потому, что я не такой, как все. Иногда они узнают мою фамилию и спрашивают о ней, но я не люблю говорить о семье. Думаю, некоторые из них считают, что меня вычеркнули из завещания, и я работаю, чтобы как-то себя содержать. В любом случае, это не их собачье дело.

Конечно, они рады, что я занимаюсь ремонтом их домов, кухонь, но не более того. Я по-прежнему изгой. По-прежнему тот же ребенок в центре круга, просто взрослым приходится вести себя немного цивилизованнее, а я уже большой мальчик.

Раздается гудок, дети выстраиваются в очередь, и их снова ведут в школу. Тишина.

Теперь, когда меня ждет Веспер, я один, но не одинок.

ВЕСПЕР

Дважды заходило солнце, и подвал погружался в кромешную тьму. Прошло две ночи с тех пор, как этот мужчина пришел, вымыл меня, накормил и показал мне внешний мир через экран телевизора. Затем он ушел, не сказав ни слова. Не знаю, когда он вернется, и это меня пугает. Еда и вода давно закончились, и мне хватало силы только на дальнейшее существование. Но я все еще умираю от голода и жажды, и этот мужчина — единственный способ получить доступ к еде.

Сочетание голода и скуки сводит с ума. Из-за них ты рада любой компании, лишь бы снова почувствовать себя человеком. По крайней мере, когда он рядом, меня переполняет адреналин. Это придает мне сил, когда из-за отсутствия еды у меня нет энергии. Это ожидание превратилось в пытку — не знать своей судьбы, страдать и слабеть.

Иногда раздаются шаги, и мое сердце замирает от волнения и страха. Но потом в доме снова становится тихо. Мой разум и тело постоянно в замешательстве из-за этого человека, который пугает меня, но в то же время является тем, от кого зависит моя жизнь.

На этот раз, когда шаги приближаются к двери, она открывается. В ответ на его присутствие, у меня, как у собаки Павлова, во рту выделяется слюна.

Мужчина спускается по лестнице, держа в руках ящик из-под молока, набитый всякой всячиной. Мне в нос мгновенно ударяет запах еды, и сердцебиение учащается. Я стараюсь не улыбаться и не казаться слишком нетерпеливой. От этого я чувствую себя жалкой. Но мое внимание быстро переключается от запахов к его фигуре; взгляд скользит по голым, лоснящимся от пота рукам, к обнаженному торсу, мускулистой шее и лицу в маске. Мужчина снова одет в джинсы, порванные, как и в прошлый раз. На нем следы грязи и краски, а кожа красновато-золотистого оттенка, как будто он только что работал на солнце. Как же хочется снова почувствовать солнце на своей коже. Меня бесит то, что, несмотря на все совершенные этим человеком ужасы, я не могу не обращать внимания на его подтянутую, спортивную фигуру. Он снова направляется ко мне с ведром мыльной воды.

В скептическом напряжении я наблюдаю за тем, как он занимается всеми этими делами, не обращая на меня внимания.

Усевшись, мужчина ставит передо мной четырехлитровый кувшин с водой. Я чуть ли не танцую от счастья. Я отчаянно киваю, у меня перехватывает горло при мысли о влаге.

Он указывает на ведро для мытья.

— Да-да, — без колебаний соглашаюсь я.

Незнакомец подходит ко мне с ведром и, не сводя с меня своих холодных бирюзовых глаз с золотистыми искорками, растирает мыло по моему телу. Я боюсь. За свою судьбу. Боюсь, через что сейчас проходят Джонни и моя семья, но этого я не боюсь. Он уже единожды это со мной проделывал, и это было не самое коварное из его деяний. Вообще-то, приятно чувствовать себя чистой после пребывания в грязном подвале.

Я стала более расслабленной, и когда он начал ласкать меня между ног, мое тело меня предало. В прошлый раз я отвернулась в знак протеста. Охваченная страхом и яростью, я смогла игнорировать физические ощущения. Но когда я целыми днями лежу голая, в полном одиночестве, и к моей коже не прикасается ничего, кроме холодного бетона, его теплые руки согревают всё, до чего дотрагиваются. Его джинсы пахнут краской, но от кожи исходит сладкий аромат соли и травы, и это напоминает мне о долгих днях в Тахо.

Я веду себя невозмутимо, но когда делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, он нервно прерывается.

Мужчина растирает меня повсюду. Мое тело — завоеванная земля, от него нет секретов.

Я смотрю на руку со шрамами и вижу, что они тянутся по всей этой стороне его тела, вверх по торсу. На шее видны толстые следы от веревки. Другая сторона его тела нетронута.

Незнакомец выливает на меня кувшин теплой воды, чтобы смыть мыло, и помогает себе руками. Мой похититель снова оказывается у меня между ног, направляя струю чистой воды, чтобы как следует смыть всю грязь. И если раньше его прикосновения были мягкими, но точными, то на этот раз он проводит ладонями, пропуская пальцы сквозь внешние губы, но не проникая внутрь. Испытывая меня. Дразня. Внутри все трепещет от унижения и возбуждения.

— Прекрати. Пожалуйста, — умоляю я, и у меня слабеют колени.

Мужчина задерживается еще на несколько секунд, проникая в меня пальцами, но, конечно, не так, как в ночь нашей первой встречи. Воспоминания об испытанных тогда чувствах наполняют меня стыдом: как я позволила этому мужчине почти довести меня до оргазма, и как теперь, несмотря на мое сопротивление, он, при желании, смог бы сделать это снова.

Но тут он сам останавливается, ополаскивает меня и вытирает полотенцем. Незнакомец протягивает мне воду, и я залпом выпиваю столько, сколько могу удержать. В мое тело тут же возвращается жизнь.

— Можно мне еще посмотреть телевизор? — спрашиваю я.

Мужчина не отвечает.

— Я только хочу узнать, все ли в порядке с моим братом. Его не было на пресс-конференции.

Он качает головой. Сегодня телевизор даже не рассматривается.

Я подавляю резкий всхлип, мне больше не хочется перед ним плакать.

Он подходит к ящику из-под молока и достает толстое одеяло. Мягкое. Плотное. Теплое. Я бы отдала все что угодно, лишь бы сегодня на нем уснуть. Пол такой холодный и жёсткий. Я похудела, и из-за этого у меня болят кости.

— Что мне сделать? Просто скажи. Не понимаю, почему ты этого не скажешь.

Мужчина подходит и кладет одеяло на пол позади меня. Затем встает лицом ко мне, вплотную, и тогда я вижу выпуклость у него под джинсами. Это выглядит угрожающе, и мне страшно, но в то же время в месте, к которому он недавно прикасался, что-то вспыхивает. Он наклоняется так близко, что касается меня своей эрекцией.

— Я попробую твою киску на вкус, — шепчет он мне на ухо.

Его голос хриплый и низкий, на слух как гравий.

Я мотаю головой. Я не буду этого делать. Я не такая. Он может раздевать меня, морить голодом, запирать в четырех стенах, но я все равно Веспер Риверс.

Мужчина пожимает плечами и забирает одеяло с пола. Бросает его в ящик из-под молока, готовясь к грандиозному уходу. Это так несправедливо, для него все это ничего не значит, но этот подвал — мой мир. Это одеяло могло бы стать моей кроватью. Я могла бы прикрыть им свое обнаженное тело, чтобы сохранить хоть каплю достоинства. Оно могло бы обнять меня. Простое объятие, даже посредством одеяла, было бы сейчас спасательным кругом.

Когда незнакомец направляется к лестнице, меня охватывает паника. Он единственный, с кем я могу поговорить и к кому могу прикоснуться. Я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу сидеть в этой бесконечной тоске, уставившись в крошечное окошко, до которого невозможно дотянуться. Я передумала все мысли. Проспала бесчисленное количество часов. Не знаю, сколько еще смогу обходиться без еды. Я на волоске от того, чтобы окончательно сойти с ума. Я не дам ему оставить меня здесь.

— Подожди! Мы можем договориться? Можно мне еще кое-что?

Мужчина останавливается, но не смотрит на меня. Слушает.

— Еды. Я очень голодна. Я так больше не могу. Одеяло и еда. Я знаю, что у тебя она есть. Я чувствую запах.

Какое-то время он молчит. Скорее, чтобы поиздеваться надо мной, чем чтобы это обдумать. Затем качает головой.

— Да ладно тебе! — кричу я, по моим щекам текут жгучие слезы.

Я так зла, что плачу из-за таких обыденных вещей. Я превратилась в какого-то младенца, даже в самых основных нуждах зависящего от постороннего человека и неспособного общаться никак, кроме слез.

Незнакомец подходит и останавливается в шаге от меня. Не говоря ни слова, он оглядывает меня с ног до головы, рассматривая мое обнаженное тело, будто это какое-то блюдо. Я уже немного привыкла к наготе, но то, как он шарит по мне глазами, кажется более бесцеремонным, чем его мытьё.

— За одеяло ты дашь мне вылизать тебе киску. Но если хочешь поесть, тебе сначала придется мне отсосать.

Мужчина наклоняется и, расстегнув молнию на брюках, вытаскивает свой толстый, набухший пенис. По какой-то причине у меня выделяется слюна, и я сглатываю. Пища, человеческое присутствие, секс — все это смешалось. Одно ассоциируется с другим.

Ели подумать, я здесь уже много дней, а может, и недель. Один раз я раз поела высококалорийную пищу, но мои тазовые кости уже выпирают наружу. Я слабая. Изможденная. Выпитой мной воды хватило ровно настолько, чтобы поддерживать во мне жизнь, интересно, скоро ли у меня откажут почки. Одеяло — это хорошо. Это роскошь. Но еда, еда — это жизнь. И я сделаю все возможное, чтобы выжить.

У меня больше нет сил торговаться и даже говорить, я просто киваю в знак согласия.

— Можно мне только перекусить? Просто для начала? У меня болит голова.

Он устремляет свои пронизывающие и непоколебимые кристально чистые глаза в мои запавшие светло-карие.

— Если у меня будет энергия, я справлюсь намного лучше.

На случай, если ничего человеческого в нем не осталось, я обращаюсь к его животной сущности.

Даже не заправив в джинсы свой твердый член, мужчина подходит к ящику из-под молока и что-то оттуда достает. Я встаю во весь рост от волнения. Это пакет картофельных чипсов. Незнакомец открывает его и достает пригоршню чипсов, затем складывает пакет и, прежде чем подойти, кладет обратно в ящик.

Он кивает мне головой, и я открываю рот. Мужчина кладет в него один чипс, и мой рот наполняется солоноватым вкусом.

— Мммм, — бесстыдно постанываю я.

Мне кажется, я вижу, как он растягивает губы в улыбке, но быстро ее прячет. Еще один. Еще. Я получаю десять чипсов. Десять восхитительных, соленых, хрустящих чипсов. Этого достаточно, чтобы мой мозг решил, что получит еще больше пищи, и у меня открывается второе дыхание. Небольшая порция поднимает мне настроение, и после перекуса я чувствую невероятный подъем.

Но кормёжка занимает всего минуту, а сейчас мне придется отрабатывать полученный задаток.

Мужчина указывает на одеяло.

Я ложусь, глядя на то, как он возвышается надо мной, от чего чувствую себя очень маленькой. Мужчина до конца расстегивает джинсы и кидает их на пол. Нижнего белья на нем нет, и теперь он полностью обнажен. У него мускулистые ноги, хотя и не такие загорелые, как верхняя часть тела.

«Ты все еще Веспер»,— напоминаю себе я.

Но так ли это? Я обменяла сексуальные услуги на еду и одеяло. Я не такая. Я напрягаюсь, думая о своей семье и Картере. О Картере, которого я предаю, соглашаясь на это. Мне не следовало так быстро сдаваться. Теперь, когда от еды у меня появилось немного энергии, я должна отказаться от этой нечестной сделки.

Мужчина ложится рядом со мной, он полностью обнаженный, если не считать черной балаклавы. Незнакомец прижимается ко мне своим членом, и я задаюсь вопросом, не собирается ли он проникнуть в меня, вместо того чтобы следовать нашему соглашению.

— Я передумала, — говорю я. — Мне это не нужно.

Он игнорирует мои слова.

— Я дал тебе выбор, и ты его сделала. Точно так же, как твой парень той ночью, когда сказал мне трахнуть тебя, вместо того чтобы самому спасать твою задницу.

Это воспоминание захлестывает меня, словно поток ледяной воды. Я не верила, что это правда. Что Картер сказал непрошенному гостю трахнуть меня, вместо того чтобы принять удар на себя. Но я уже ни в чем не уверена. Я слаба, слабее, чем мне кажется. Чипсы уже растворились в моем желудке, и мучительный голод возвращается. Мной овладевают цинизм и недоверие, которых я никогда ни к кому не испытывала. Возможно, той ночью Картер меня предал. Возможно, я рисковала ради него своим телом и жизнью, а он этого для меня не сделал. И если он за меня не боролся, то почему я должна чувствовать вину?

Я прикусываю губу, и по моим щекам текут слезы. Черт возьми, Веспер, держи себя в руках. Но чтобы держать себя в руках, нужна энергия, которую мне следует беречь. Мужчина смотрит, как я плачу. Он слизывает языком слезу, как будто моя печаль придает ему сил.

— Я трахну тебя своим ртом. Я заставлю тебя плакать, но не так. Ты будешь плакать для меня.

Он опускается вдоль моего дрожащего тела, касаясь зубами моей кожи, чувствительной к его прикосновениям. Его кожа и рот теплые и милосердные по сравнению с жестким бетоном. Мужчина посасывает мою грудь, и я поворачиваю бедра. Я твержу себе, что это сопротивление, но в то же время он словно нажимает на какой-то спусковой крючок, который я не могу контролировать.

Я открываю рот, чтобы возразить, но вместо этого из него вырываются короткие, напряженные вздохи. Я мотаю головой, но мужчина этого не замечает; он полностью сосредоточен на мне — на моем теле, коже, вкусе, груди. И хочет меня всю. Я понимаю, что он тоже умирает с голоду, его снедает такое сильное желание, что он не может себя контролировать. Желание, ради утоления которого он готов на все. Мужчина наблюдает за мной. Жаждет меня. Его похоть усиливается настолько, что он ни о чем больше не может думать. Все равно что голод — пока он вас не одолеет, вам не понять, на что вы пойдете, просто чтобы ощутить вкус.

Незнакомец кусает меня за живот, так сильно, что я вздрагиваю. Я сдерживаю стоны. Не хочу, чтобы он видел мою реакцию.

— Я очень много знаю о тебе, Весп, — выдыхает мужчина мне в живот, опускаясь все ниже. — Очень много всего. Но наблюдать за тобой всегда было недостаточно. Теперь я наконец-то смогу ощутить вкус твоей киски, когда ты кончишь мне в рот.

Его порочные слова пронзают меня, как шрапнель.

Как раз в тот момент, когда он приближается ртом к моей киске, я наклоняюсь, чтобы его оттолкнуть, но цепляюсь рукой за маску.

— Даже, блядь, не пытайся, — говорит незнакомец, прижимая руку к моему телу.

Я и не пыталась.

Покачивая головой, он нежно проводит языком, выполняя свое обещание попробовать меня на вкус.

Я извиваюсь под ним, борясь с ощущениями, вызванными его ртом. Мой разум сопротивляется тому, что желает ощутить тело: удовольствие. Разрядку. Наслаждение.

«Я все еще Веспер».

Мои движения только еще больше его распаляют. Мужчина находит языком мой клитор, теребит его, нежно посасывая губами. Всего через несколько секунд я начинаю хватать ртом воздух, а каждая мышца моего тела сокращается в ожидании разрядки. Но за несколько мгновений до этого он останавливается, оставляя меня задыхающейся и взбешенной. Я согласилась на эту сделку, приготовилась к тому, что должно произойти, а теперь он отстраняется, оставив меня неудовлетворенной. Мне не следовало этого хотеть.

— Скажи, что хочешь, чтобы я дал тебе кончить.

— Нет, — сквозь стиснутые зубы протестую я.

— Твоя киска налилась и раскрылась. Я чувствую ее запах. Вкус.

— Пошел ты, — говорю я.

— Если хочешь быть упрямой сучкой, я не против, — говорит он, отстраняясь и опускаясь передо мной на колени. — Вставай и отсоси у меня.

Я рычу на него, как и подобает животному, в которое я превратилась.

— Похоже, ты совсем не хочешь есть, — язвительно добавляет он.

Я слишком далеко зашла во всей этой сомнительной сделке, чтобы по итогу остаться с пустыми руками. Я в курсе, что произойдет, но застываю в протесте. Незнакомец хватает меня за волосы и ставит на четвереньки.

— Заслужи свою еду, Весп.

Он говорит это так, словно знает меня. Думает, что, черт возьми, меня знает. Но он всего лишь больной вуайерист. Подглядывая, он видит только то, что хочет, а не то, что есть на самом деле.

Его член замирает в нескольких дюймах от моего лица. Я могла бы его укусить. Но это лишь шальная мысль. Моя цель — выжить, а не получить в репу от этого невероятно сильного психа.

— Возьми его в рот.

Чувствуя пульсацию моей неудовлетворенной киски, я с волнением обхватываю губами его широкий стояк.

— Заглотни его полностью, Весп, — хрипит он, двигая бедрами так, что упирается мне в горло.

Я давлюсь, и это вызывает у него едкий смешок. Он отстраняется, а затем снова входит. Туда — обратно. Туда — обратно. Трахая меня в рот.

— Спорим, Картер никогда так тебя не ебал, — издевается он. — Вот маленькая сучка.

Из моих глаз текут слезы, но в этот момент я не знаю, от удушья это или от отчаяния.

— Твоя задница под этим углом... блядь, Весп.

В его гортанном голосе слышится тихое урчание расслабленного удовлетворения.

Все еще стоя на четвереньках, как послушное домашнее животное, я поднимаю взгляд, а незнакомец трахает меня в рот в свое удовольствие.

— Однажды я трахну тебя в эту задницу и буду смотреть, как из нее вытекает моя сперма. И ты будешь меня об этом умолять.

Мне очень сильно хочется все прекратить, особенно когда у меня сводит челюсти. Но я борюсь до конца. Мне нужны плоды моих усилий.

Он — одни сплошные мышцы, пот и грязь. Глаза, в которых нет ни души, ни глубины, яркие, как у демона. Его полные губы обрамлены черной тканью. Как часто я представляла себе все это, трахаясь с Картером, и никак не ожидала, что это может стать реальностью. Думая, что в безопасности от своих извращенных фантазий.

Мужчина стонет, напрягает шею и бедра, увеличивая темп своих толчков.

— Твой гребаный рот, — рычит он и, вытащив член, сжимает его мозолистой рукой. Затем дергает меня за волосы, чтобы приподнять вверх.

Незнакомец быстро проводит ладонью по стволу и, издав глубокий стон, кончает мне на лицо, шею и грудь.

Я не сопротивляюсь, сейчас для этого уже слишком поздно. Он вымыл меня, а теперь пачкает своей спермой.

— Ты выглядишь просто охуительно, — стонет он.

В его голосе нет ни сарказма, ни насмешки, незнакомец говорит это так, как сказал бы мужчина своей принарядившейся девушке.

— Оближи губы, Весп, — приказывает он, по-прежнему держа свой член и мои волосы.

— Оближи, — повторяет он, потираясь все еще твердой эрекцией о мой сосок, с которого капает его сперма.

Я высовываю язык, ощущая легкий солоноватый привкус.

— Еще.

Я делаю это снова, на этот раз захватывая языком немного больше.

Мужчина смотрит на меня сверху вниз с чистой похотью. Глазами, которые видят только меня. Женщину, которую он выбрал и пометил своей спермой. Его объект искусства. У меня ноет внизу живота, киска все еще ждет своей очереди. Но также мне больно от того факта, что в этот момент я чувствовала что угодно, только не абсолютную ярость.

Мне бы хотелось, чтобы он помог мне кончить. Он мне не нравится. О нет, я его ненавижу. Но сейчас я приму его рот, как еду, просто чтобы прекратить эту пульсацию. Просто чтобы еще хоть на несколько мгновений ощутить прикосновение другого человека, прежде чем снова остаться одной на долгие часы или дни. Конечно, я не могу произнести эти слова. И не буду.

Незнакомец встает и несвойственным ему неуверенным шагом направляется к ведру. У него упругая задница, как у человека, который не брезгует поднимать тяжести. Он хватает полотенце и смачивает его в мыльной воде. Затем вытирает мне лицо, грудь и шею.

Он снова надевает джинсы, берет коричневый бумажный пакет и кувшин с водой и ставит их передо мной. Несмотря на адский голод, я слишком взвинчена, чтобы есть. Единственное, о чем я могу думать, — это ощущение между ног, которое никак не проходит.

Мой похититель собирает все, чтобы уже не возвращаться, и, не говоря ни слова, поднимается по лестнице, оставляя меня наслаждаться заслуженной едой.

Но я не могу. Пока у меня не исчезнет ощущение, что я стою на краю пропасти.

СЭМ

Веспер упряма. Иногда, когда кобыла слишком сильно лягается, приходится отступать. Иногда чрезмерный напор только усиливает сопротивление. Я оставил ее в покое, чтобы она поняла, как сильно ей хочется, чтобы я довел ее до оргазма. В следующий раз она будет умнее.

Я не думал так быстро кончать. Вылизывая ее киску, я бы обеспечил себе целый день оргазмов. Проблема в том, что эта женщина — словно антидот от моих планов. Ей захотелось заключить сделку. Она учится быстрее, чем я ожидал. Я просто не мог не повысить ставку.

Черт, это стоило того, чтобы увидеть ее гладкую, белоснежную кожу, забрызганную моей спермой. Пропитать ее тело своим ароматом. Я специально не принимал душ. Хочу потом вернуться и почувствовать на ней свой запах. Напоминание о том, что она моя, и я пометил ее.

Вопреки моим ожиданиям, Веспер не накинулась на пакет с едой. Кажется, я знаю почему. И вот, поднявшись наверх, я решаю пройтись по своему дому, подкрадываюсь к одному из маленьких подвальных окошек и заглядываю внутрь так, чтобы она меня не увидела.

Когда я подхожу, девчонка уже ласкает себя пальцами. Откинувшись на одеяло, раздвинув свои стройные ноги и закрыв глаза. Она думает обо мне. Берет то, что хочет. Веспер упряма, поэтому не хочет доставлять мне радость. Я все равно этим воспользуюсь.

Я смотрю на нее настоящую. Вот почему мне нравится подглядывать в окна. Люди показывают свое истинное лицо, только когда не знают, что на них смотрят.

Наблюдая за тем, как Веспер ласкает себя, думая обо мне, я снова возбуждаюсь. У меня изрядный сексуальный аппетит, и обычно, чтобы утолить желание, мне требуется три оргазма в день. Мой член такой же твердый, как и несколько минут назад, когда она сосала его своими пухлыми губами. Я наклоняюсь и дрочу вместе с ней.

Я рассчитываю время так, чтобы, когда Веспер начнет вздрагивать от прикосновения ее нежных пальцев, я тоже кончил.

Она думает, что может хранить от меня секреты. Что ее игра убедительна. Весь этот спектакль для нее, а не для меня.

Я смотрю сквозь окна. И вижу, кто она на самом деле.

ГЛАВА 7

СЭМ

Я решил, что с этого момента буду брать меньше заказов. Я не собираюсь исчезать с лица земли. Нет, это было бы слишком подозрительно. Но у меня есть деньги. Семейное состояние. Работа никогда не была для меня необходимостью, но отец привил нам со Скутом невероятное трудолюбие. Я не могу просто сидеть сложа руки. Но теперь мне надо кое за кем присматривать, за девушкой, которая не выходит у меня из головы весь рабочий день. Сегодня, чуть не вбив себе в руку гвоздь при вспоминании о том, как Веспер трахает себя пальцами, и о вкусе ее влажной киски, я понял, что не могу и дальше жечь свечу с обоих концов. Самое важное — это моя свобода, и ее сохранность требует точности.

Я, наконец, достраиваю новое крыльцо мисс Докинз и возвращаюсь на ферму. На обратном пути я проезжаю вдоль квартала, прилегающего к дому Веспер. От произошедшего несколько недель назад уже нет никаких следов. Ограждение на месте преступления снято. На улице нет патрульных машин. Я стараюсь не проезжать прямо по ее кварталу, на случай, если детективы наблюдают за происходящим из автомобилей без опознавательных знаков. В новостях все еще говорят о Веспер, поиски продолжаются. Но я уже вижу признаки того, что негласно решили люди: она мертва. Не думаю, что полиция имеет хоть малейшее представление о том, кто ее похитил или где ее искать.

Я дал Веспер достаточно еды на день. Я ее подкармливаю. Она сильно похудела, и ее щеки утратили абрикосовый оттенок. Веспер стала послушной. Я буду давать ей ровно столько, чтобы она оставалась немного голодной и не своевольничала.

Кроме того, у меня есть новая идея, что ей принести.

Приехав на ранчо, я достаю из холодильника холодное пиво и закидываю ноги на кофейный столик. Прежде чем заняться делами, я даю себе несколько минут отдыха. Я постоянно думаю о Веспер. Постоянно. Это никогда не прекращается. Даже сейчас я хочу пойти к ней. С тех пор, как я ее сюда привез, это постоянная борьба с желанием немедленного удовлетворения. Я чувствую, что проигрываю.

Я смотрю, как на кофейном столике подергиваются мои ноги, мне не терпится приступить к следующему подарку для Веспер. Добавить сахар к соли. Но еще я боюсь того, что мне придется сделать, чтобы его приготовить. Это все равно что содрать у кого-то со рта клейкую ленту. Можно действовать медленно, выдергивая каждый растущий на лице волосок, натягивая кожу, продлевая страдания. Или же сделать это одним резким движением, вызвав кратковременную вспышку боли. Так что я поддаюсь порыву, с грохотом ставлю пиво на кофейный столик, усыпанный многолетними пятнами от бутылок, и направляюсь наверх, в комнату, в которую не заходил с тех пор, как умерла моя мать.

Я делаю глубокий вдох и поворачиваю старую медную ручку. Я открываю дверь, слыша скрип петель. Когда я вхожу, меня обдает спертым воздухом. Я знаю, что она мертва, но все равно жду, что увижу ее сидящую в углу фигуру. По-другому я этой комнаты не видел. Теперь это просто мемориал. В этих стенах до сих пор витает все плохое и хорошее, что было в моей матери. Мы с ней были отвергнуты нашей семьей. Постыдный секрет. Когда носишь такую фамилию, необходима безупречность.

Я не смотрю ни на что, кроме того, за чем пришел. Зайдя в маленькую, примыкающую к спальне комнату рукоделия, я достаю ее любимую швейную машинку. Я много раз наблюдал, как с ее помощью мать мастерила что-то из ничего. Поскольку я почти не говорил, я научился наблюдать. Изучать. Людей. Их привычки. Занятия. Наблюдая за матерью, я научился шить. Я провожу пальцами по рулонам ткани, пытаясь найти что-нибудь подходящее для Веспер. Жаль, что я порвал ночнушку, в которой она была в ночь похищения. Она была идеальной — сексуальной и в тоже время скромной. Я не нашел точно такого же белого материала, но подыскал похожую, хрустящую хлопчатобумажную ткань с тонкой полоской кружева нежно-розового цвета. Мне нравится цвет ее киски до того, как она раскраснеется от желания.

Я просматриваю выкройки в надежде отыскать что-нибудь подходящее. Я нахожу длинное платье, которое можно сделать коротким, таким же коротким, как то, которым я заткнул Веспер рот. Отрезав ткань, я сажусь за швейную машинку, заправляю нитки и нажимаю на педаль. У меня в ушах звучит ритмичный стук. Я не слышал его уже больше года, и мои мысли уносятся в прошлое, которое мне хочется забыть.

К парку, где я уже пятнадцать минут наблюдаю, как какой-то мужчина подстригает траву, подъезжает патрульная машина. Звук у газонокосилки громкий и повторяющийся. Он мне нравится. Он меня успокаивает. Так легче забыть весь гнев и печаль. Но увидев машину, я понимаю, что за сделанную передышку мне придется с лихвой заплатить. Ко мне подходит папа. Обычно он подбегал. Но ему это уже надоело.

— Поехали, — строго говорит он, взмахнув пальцем.

Я не сопротивляюсь ему, а следую за ним в машину и сажусь на заднее сиденье, так что нас разделяет металлическая решетка.

— Если ты продолжишь заниматься этим дерьмом, Сэм, тебя выгонят из школы. Крики не помогают. Разговоры не помогают. Ты не можешь и дальше сбегать из школы таким образом!

Я сижу тихо. Большинству родителей понравился бы ребенок, который не огрызается, но моего папу это только злит.

— Почему? Скажи, почему! И ей-богу, если ты этого не сделаешь, то сегодня вечером получишь взбучку. Я сыт по горло этой чушью.

Я не люблю крики.

— Он-н-н-н-ни...

Я замолкаю. Не люблю разговаривать в его присутствии. При нем я неловко себя чувствую.

Папа удивленно оглядывается и съезжает на обочину.

— Я не сдвинусь с места, пока ты не закончишь свою мысль. Почему с мамой ты разговариваешь, а со мной нет?

Потому что она не смотрит на меня так, будто я — сплошное разочарование. Не выходит из себя. Не бьет меня. Она даже не замечает моего заикания, и поэтому, когда мы остаемся вдвоем, оно практически пропадает.

Я играю со своими пальцами и опускаю взгляд. Я не хочу ему говорить. Он подумает, что я слабак. Мой отец жесткий человек.

— Ты плохой мальчик, поэтому сводишь свою маму с ума. Ты плохо себя ведешь, из-за этого она болеет. Ты хочешь, чтобы она болела?

Я качаю головой.

— Так скажи мне.

— Он-н-н-ни м-м-м-меня об-б-б-б-бзывают.

Папа вздыхает. Впервые мне кажется, будто он меня жалеет. Он усаживается так, чтобы лучше видеть меня на заднем сиденье.

— Сэм, в этом мире люди всегда будут воспринимать тебя по-другому. Ты можешь убегать от них или найти способ остаться. Но я не собираюсь тебя жалеть. Не собираюсь нянчиться с тобой, как мама. Мой долг — сделать тебя сильным. Когда-нибудь я воспитаю из тебя мужчину. Ты, возможно, меня за это возненавидишь. Но тебе нужно именно это.

Папа разворачивается и трогается с места.

— Учебный день почти закончился, поэтому я отвезу тебя домой. Мама заболела, так что иди прямо к себе в комнату или поиграй во дворе. Понял?

Я киваю.

Он высаживает меня перед домом с угрозами.

— И чтобы я больше не видел, как ты сбегаешь из школы, Сэм. Ей-богу.

Я бегу в дом. Если не считать доносящегося с улицы птичьего щебета, внутри царит мертвая тишина. Там меня не ждет еда. И мама не сидит с озабоченным лицом, как всегда, когда я убегаю. Иногда она заболевает. Тогда она уходит в свою комнату и долго не появляется. Ужин нам приходится готовить папе, а иногда ему помогают соседи Уэйверли. А порой у мамы начинается то, что мы называем нервным срывом. Она приезжает на ранчо с округлившимися глазами и целыми днями шьет, не принимая ванну.

Я открываю холодильник, чтобы перекусить, и тут слышу завывание. Не похожее на волчье. Оно тише и то усиливается, то затихает. Я ставлю на кухонный стол стакан с молоком и иду на звук в мамину комнату. Вой становится громче, но это уже не вой, а скорее голос призрака. Волосы у меня на затылке встают дыбом. Но я все равно приоткрываю дверь.

Мама лежит в постели одна, свернувшись калачиком. Плачет. Я никогда не видел, чтобы кто-то так плакал. Она издает всевозможные звуки, как будто ей больно. Но думаю, что боль у нее внутри. Как и моя. Мама громко плачет, и мне становится страшно. Мне нельзя сюда заглядывать. Нельзя беспокоить ее, когда она болеет. Папа разозлится, а он и так уже на меня зол. Поэтому я спускаюсь вниз, делаю себе бутерброд с арахисовым маслом и желе и беру его наверх, прихватив стакан молока. Я сажусь на пол перед маминой дверью и ем, слушая, как она плачет. Не знаю, зачем я это делаю, но у меня дурное предчувствие, и я хочу убедиться, что она все еще издает звуки. Если они прекратятся, это будет означать, что случилось что-то плохое.

Только я принимаюсь за сэндвич, как внизу хлопает дверь.

— Сэм? — кричит отец.

Его какое-то время не должно было быть дома, в испуге я опрокидываю свой стакан с молоком. Я паникую от того, что он увидит меня здесь, но также боюсь попасть в неприятности.

Я встаю, пытаясь собрать тарелки, но тут позади меня открывается дверь.

— Сэм? — сдавленным голосом спрашивает мама. У нее покрасневшее и опухшее лицо. — Как долго ты здесь сидишь?

Я ничего не говорю и смотрю на нее встревоженным взглядом.

— Иди сюда, — говорит она, взяв меня за руку и не обращая внимания на устроенный мной беспорядок.

Затем закрывает за мной дверь. Она наклоняется, держа меня за руки.

— Ты рано вернулся домой. Снова сбежал? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я.

— Тебя дразнят дети?

— Д-да.

Мама печально качает головой.

— Ты не такой, как они, Сэм. Ты всегда будешь другим. Как я. Этот мир прогнил. Знаешь, если бы не ты, я бы из него ушла. Просто заснула бы и уже не проснулась. Но ты умнее их. Быстрее. У тебя влиятельная семья. И это их пугает. Поэтому они ищут слабые места. Но я не дам тебя в обиду. Вот увидишь. Даже твой отец такой же, как они. Твой брат. Я буду оберегать тебя от этих монстров.

Дверь распахивается.

— Черт возьми, Сэм. Что за бардак? Я же просил тебя оставить маму в покое. Ей нужен отдых.

— Он может остаться здесь, со мной.

— И смотреть, как ты весь день плачешь? Нет, Глория, отдохни, а когда тебе удастся встать с постели больше, чем на пять минут, сможешь вернуться к нормальной жизни.

— Ты так жесток, — плачет мама.

— Ну вот, опять. Мир жесток. Все тебя ненавидят. Ты превращаешь его в себя, а я этого не потерплю

— Ты меня ненавидишь, — плачет она.

— Вот только не надо, — говорит папа. — Я ведь здесь, да?

— Тебя волнуют только деньги. Вот, что тебя заботит!

— О, ради Бога, посмотри на себя.

Под звуки маминых криков папа хватает меня за плечи и, вытащив из комнаты, закрывает дверь.

Он наклоняется ко мне.

— Хочешь стать таким же? — спрашивает он, указав на дверь их спальни.

Я не знаю, что ответить. Мама единственный человек, который хорошо ко мне относится. Но никто не хочет, чтобы его запирали в комнате на весь день. Мне кажется, сказав «нет», я как будто от нее отвернусь.

— Ну, поверь мне, ты таким не станешь. Так что иди умойся и сделай домашнее задание.

Папа толкает меня и, шлепнув по заднице, отправляет восвояси.

— Господи, ну и бардак, — бормочет он себе под нос, убирая остатки сэндвича и пролитого мной молока.

ВЕСПЕР

С последнего визита незнакомца прошла всего одна ночь. Не помню, чтобы когда-нибудь я спала лучше, чем в эту ночь. С полным желудком, завернувшись в уютное одеяло, я смотрела, как сумерки сменяются лунной ночью. В памяти всплыли картинки того, то делал со мной этот мужчина, но меня поразили вызванные этим чувства. Когда он ушел, я не хотела себя ласкать, но мое тело этого требовало. Я на полном серьезе сказала ему прекратить, но никак не думала, что он и правда это сделает. Он мой мучитель. Мой похититель. Мои слова не должны иметь для него значения, и все же иногда кажется, что ему небезразличны мои желания. Когда незнакомец все-таки остановился, я поняла, что не хотела, чтобы он останавливался. Он запустил каскад телесных реакций, который нужно было нейтрализовать. Теперь у меня внутри все сжимается при мысли о том, как он раздвигает мне ноги, ласкает мою грудь, растирает тело своими влажными, мыльными руками. Но это отвратительное чувство связано с чем-то более глубоким — с ощущением покалывания в моем теле, которое меня предает, предает то, что я считаю правильным.

Это чувство запретного. То, к чему я стремилась, когда закрывала глаза, занимаясь любовью с Картером. Я представляла себе, как делаю непотребные вещи. Позволяю мужчине, которого и не видела толком, взять меня против моей воли. Этот секрет, именно он позволял мне получать удовольствие от секса с моим милым Картером. Это желание по-прежнему остается тайной, но оно живет во мне.

Я ненавижу себя за то, что думаю о мускулистом торсе моего похитителя, блестящем от капель пота. Его запах, отчетливо его запах, разжег во мне что-то животное. Он остался на мне, и когда я укуталась в одеяло, проник мне в нос, и я погрузилась в дремоту.

Незнакомец преследовал меня даже в снах — в кошмаре, смешанном с фантазией, где он трахал меня, угрожая ножом, и я проснулась от того, что снова ласкаю себя пальцами. Я кончила. Снова. Затем спокойно проспала остаток ночи.

Меня тошнит от себя. От моей слабой воли. Оттого, как я обменяла сексуальные услуги на еду и одежду. Раньше я мечтала снова увидеть свою семью, но теперь боюсь того дня, когда увижу родных. К ним вернется не Весп. А шлюха, мастурбировавшая после того, как незнакомец в маске кончил ей на лицо и грудь.

Прошло всего несколько недель, а я ловлю себя на том, что думаю об этом мужчине больше, чем о Картере. Теперь Картер стал далекой мечтой. Образом человека, которого я больше никогда не увижу. Он дома. Я не могу заставить себя даже подумать о Джонни. Это причиняет слишком сильную боль. Мой мир теперь вращается вокруг незнакомого мне мужчины. Все мои основные потребности удовлетворяются по его прихоти. Мне легче думать о нем, чем о покинутом мною мире.

Я прислушиваюсь к шагам мужчины наверху. Вот бы у всех остальных была возможность услышать своего бога. Я уже несколько недель толком не разговаривала, и он говорит со мной только для того, чтобы подразнить меня во время секса. Тем не менее, сейчас я с нетерпением жду его общества, чем бы это для меня не обернулось. Незнакомец не причиняет мне боли. Не бьет меня. Не мучает. Он торгуется. Заключает сделки. Иногда это похоже на игру. Я готова на все, лишь бы скоротать дни в этой мрачной, сырой тюрьме. Одиночество — тоже пытка.

Когда дверь в подвал открывается, все связанные с ним чувства покоя, мигом улетучиваются. Я по-прежнему ему не доверяю, и первой всегда срабатывает моя реакция «бей или беги». Только узнав причины его визита, я смогу избавиться от паники.

Я поднимаюсь на ноги, у меня на лодыжке лязгает цепь. Это место такое нежное. Интересно, можно ли договориться о том, чтобы снять у меня с ноги цепь?

При каждом его шаге раздается скрип деревянных ступеней. Медленный. Уверенный. Мужчина и раньше спускался сюда бесшумно, так что ритм его шагов намеренный. Такое ощущение, что, даже спускаясь в мою тюрьму, он пытается играть с моим сознанием. Сегодня он полностью одет, но его футболка и джинсы изрядно поношены. Должно быть, он работает на стройке или в коммунальном секторе. Это единственное, что мне пока удалось узнать о его личности.

Я укрываюсь одеялом. До этого я вся была у него на виду. Полностью открыта. С тех пор ничего не изменилось, но одеяло дает мне иллюзию независимости.

Мужчина проходит мимо меня, выносит из подвала мусорное ведро и возвращается.

Затем приближается ко мне и стаскивает с меня одеяло. Я сопротивляюсь, дергая за другой конец.

— Ты сказал, что оно мое! — вскрикиваю я.

Мужчина вырывает его из моей руки и бросает на пол позади меня, дав понять, что у этого одеяла есть только одно назначение, и оно не в том, чтобы прикрываться им от его взгляда.

Меня буравят глаза цвета морской волны. Я пытаюсь рассмотреть их, пытаюсь представить, что за ними скрывается, но большая часть его лица спрятана под черной тканью. Этот человек отнял у меня все, и я даже не знаю, как он выглядит. Я задаюсь вопросом, хорошо ли это. Возможно, если я не смогу его опознать, есть шанс, что он меня отпустит.

Незнакомец подходит ко мне, кладет руку мне на поясницу и притягивает к себе. Сегодня он ничего мне не дал. Может, он пришел только за тем, чтобы что-то забрать.

Мужчина проводит рукой по моей спине и хватает за волосы, обнажив шею. Он прижимается носом к моей ключице и глубоко вдыхает. Он уже возбужден, прижимается ко мне бедрами, так что я чувствую, что должно произойти.

— Вчера я видел, как ты ласкала свою киску, Весп, — угрожающе произносит незнакомец. Затем сглатывает и делает глубокий вдох, слегка касаясь губами мочки моего уха. — Теперь я знаю твой секрет. Снаружи ты прелестный маленький ангелочек. Но внутри...

Он содрогается.

— Внутри ты шлюха, которой нравится, когда я заливаю спермой твои сиськи.

Эти слова ранят сильнее, чем его физические действия. Совершая этот постыдный поступок, я думала, что осталась одна. Даже тогда я чувствовала себя грязной. Но я считала, что у меня, по крайней мере, осталась крупица достоинства.

Мой похититель лишил меня всего. Не только жизни, которая у меня была, но и элементарного права на личное пространство. Из-за того, что он говорит, я иногда задумываюсь, а не читает ли он мои мысли. Возможно, во мне не осталось уже ничего, что можно было бы назвать моим.

Это приводит меня в бешенство. Такой ярости я не испытывала с тех пор, как здесь оказалась. Меня морили голодом и держали в темном подвале, чтобы я подчинилась. Превратили в домашнее животное. Но чисто человеческого чувства стыда достаточно, чтобы разжечь огонь и вернуть Веспер Риверс.

Хотя внутри у меня все дрожит, я «надеваю» храброе лицо, надеясь вернуть себе хотя бы каплю отнятого у меня достоинства.

— Что ты сегодня мне принес? — самодовольно спрашиваю я.

Мужчина чуть сильнее дергает меня за волосы, чтобы лучше разглядеть мое лицо. Его взгляд блуждает по моим чертам, выдавая его замешательство по поводу моего ответа.

— Позволь внести ясность: все, что, как тебе кажется, ты видишь, — это просто мои попытки чего-то от тебя добиться. У тебя даже не хватает смелости показать свое лицо и заговорить со мной. Ты просто бугимен. Ты даже не человек. Все это нереально, — рычу я. — Единственный способ заставить девушку у тебя отсосать — это украсть ее и подкупить. Ты жалкий вуайерист.

Сказав эти слова, я начинаю задыхаться от страха. Черные зрачки затмевают светлые радужки его глаз, и я понимаю, что раздразнила зверя.

Мужчина делает один прерывистый вдох, и я уже со всей силы прижата к холодной, жесткой стене подвала. Я хватаю ртом выбитый из меня воздух и, как могу, вырываюсь из хватки этого психа. Я отворачиваюсь и извиваюсь, пытаясь высвободиться, но он еще крепче сжимает мои волосы. Мне в шею впивается холодное лезвие. Это больно, и впервые за долгое время мне по-настоящему страшно. Это не просто постоянная неопределенность и тлеющая где-то на заднем плане боязнь, а ужас, от которого колотится сердце и перехватывает дыхание.

— Хочешь поиграть в эту гребаную игру, Весп? Хочешь лгать мне в лицо, мать твою? Я предоставил тебе выбор. Я был к тебе снисходителен, но теперь позволь имневнести ясность: я отымею тебя всеми гребаными способами, какие только смогу вообразить. Буду утопать в твоих криках. Ты будешьумолятьменя трахнуть тебя во все дыры. Потому что ты такая, Весп. Подарки нужны для того, чтобы тебе было легче с этим смириться. Но это неизбежно. Ты не можешь это контролировать так же, как не можешь контролировать свою потребность в воздухе или воде. Я вломился к тебе в дом и трахал тебя, пока твой парень лежал связанный, как маленькая сучонок, а ты пребывала в своем собственном извращенном уголке рая. У меня для тебя новости, Весп. Когда ты насквозь порочна, как я, рай и ад не сильно отличаются.

Так много за один раз он мне еще не говорил. Я вижу, как от каждого резкого слова вибрирует его грудь, голос режет, как осколки стекла. Несмотря на разногласие, наши грудные клетки вздымаются и опадают в унисон. Мне в живот упирается его твердый член — гнев на него то ли не влияет, то ли наоборот, еще больше возбуждает.

Взгляд мужчины теряет свою напряженность, как будто он даже шокирован своей небольшой тирадой. Мой похититель принципиально перекидывается со мной лишь парой фраз, как будто это какое-то установленное им правило, и мне кажется, только что он его нарушил. Мужчина отступает назад и отталкивается от меня. Я наклоняюсь и шиплю от боли в лодыжке. Когда он прижал меня к стене, цепь содрала нежную кожу, и рана теперь адски болит. Незнакомец замечает, как я морщусь, и подходит ко мне, все еще держа в руке нож. Я отшатываюсь от него, по-прежнему опасаясь за свою жизнь. Мужчина опускается на колени, и я вижу, как он достает из кармана ключ и снимает с моей ноги цепь. По ступне стекает тонкая струйка крови.

У меня не было такой свободы с тех пор, как он меня сюда привез. Лодыжка горит от прохладного воздуха, но, в то же время, без цепи мне гораздо легче. Я подумываю о том, чтобы сбежать, но этот парень невероятно силен и быстр. Он закинул меня себе на плечо и понес, как тряпичную куклу. Лучше заслужить его доверие, чтобы, если я переживу следующие несколько минут, найти более выгодную позицию для побега.

Не произнося ни слова, мужчина стягивает с себя футболку, его грудь все еще вздымается и опадает, наполняя неровным дыханием тишину подвала. Сегодня никаких переговоров. У меня не осталось сил бороться. Говорят, есть реакция «бей или беги», но бывает и другой вариант, когда страх настолько парализует, что ты подчиняешься. На самом деле, я даже отчасти рада тому, что после грубого напоминания о своей силе, он облегчил мне боль в лодыжке. Человек в маске расстегивает свои джинсы и роняет их на пол. Мускулистые бедра незнакомца покрыты волосками, которые сгущаются у его члена. Крепкого и эрегированного, несмотря на все предшествующие действия.

Он надвигается на меня, сжимая длинный нож так, что белеют костяшки пальцев. Я сразу каменею, и мужчина перекидывает меня через плечо, как какую-то вещь. В его сильных руках я кажусь крошечной и невесомой. Он несет меня мимо угла, до которого я никогда не смогла бы добраться из-за своей цепи, в другую часть подвала, где стоит рабочий стол с кучей инструментов. Мне в голову лезут мысли о пытках, и я кричу, брыкаюсь и молочу по нему руками.

— Пожалуйста, не делай мне больно. Я сделаю все, что ты захочешь.

Мужчина ставит меня на ноги, и я бросаюсь бежать, но он тут же хватает меня за пояс. Он наваливается на меня, с грохотом швыряет на стальной рабочий стол и прижимает меня лицом к холодной поверхности.

Я извиваюсь под ним, но он тверд, как камень. Прижав мою голову к столу, он раздвигает мне ноги. Затем заводит мне руки за спину, и обматывает запястья тугой бечевкой.

— Помнишь это? — хрипло спрашивает он, продолжая связывать мне руки.

На металлическую поверхность стола капают мои слезы, в 30 сантиметрах от меня лежит блестящий нож. Неужели это будет последнее, что я увижу? Незнакомец протягивает бечевку и обматывает ее вокруг моей шеи так, что если я дерну руками, то петля вокруг нее затянется еще сильнее.

— Прости, — умоляю я. — Прости, я серьёзно! Меня это смутило. Что я должна была сказать? Что мне это нравится? Это сводит меня с ума.

Но он лишь заканчивает свои замысловатые веревочные конструкции, находясь в каком-то подобии злобного транса.

— Ты можешь трахать меня, сколько хочешь, только, пожалуйста, не убивай. Пожалуйста.

Потянув за бечевку, соединяющую мои руки и шею, мужчина приподнимает меня и прижимается губами к моему уху.

— Заткнись, Весп, — шепчет он.

— О боже, — всхлипываю я.

Другой рукой незнакомец скользит по моей заднице и сильно ее сжимает. Я резко вскрикиваю. Затем он шлепает по тому же месту, и воздух наполняется звонким хлопком. В этом месте пульсирует жгучая боль. Натягивая бечевку, как лошадиные поводья, он яростно толкается в меня бедрами и дразнит своим твердым членом мою задницу.

— Я могу получить желаемое разными способами. Позволь мне об этом напомнить.

Он вводит в меня два пальца и, вынув обратно, скользит ими по моей промежности. Проникновение слишком свободное. Меня бесит, что я влажная и раскрытая. Он чудовище, злодей. Но к моей спине прижимается его теплый торс и контрастирует с холодным воздухом подвала. Его сердце бьется так же, как мое. Он нечто — некто – иной, помимо безжизненных, суровых бетонных стен, обычно составляющих мне компанию.

Мужчина хватает нож, и под мои всхлипы проводит острым кончиком по моей ключице, затем вниз, к груди. Я пытаюсь втянуть воздух и увеличить пространство между собой и лезвием, но это бесполезно, потому что он прижимает острие к кончику моего соска, от чего вниз по животу к клитору разливаются волны жара и страха. Скользнув ножом по моему животу и внутренней поверхности бедра, незнакомец останавливается там и нежно проводит по бедренной артерии. Он знает, что я медсестра и понимаю, что это значит.

Я сжимаю соленые от слез губы. Под ними засело слово «пожалуйста», но я знаю, что это ничего не изменит. Без каких бы то ни было просьб с моей стороны мужчина с таким грохотом швыряет нож на стол, что я вздрагиваю. Затем немного расслабляюсь, поскольку непосредственная угроза миновала.

— А теперь скажи мне, Весп. Скажи, что чувствует твоя киска, — приказывает он.

Я так часто дышу, что с трудом выдавливаю из себя слова. Мужчина резко натягивает бечевку, впивающуюся в нежную кожу моей шеи.

Я открываю рот, но слова упрямо не сходят с языка. Они сдавливают мне горло, разум подавляет тело, борясь с предательством, которое оно совершает всякий раз, когда ко мне прикасается этот мужчина.

Он снова кладет меня на стол, кожу обжигает ледяная поверхность. Теплый, мягкий язык и губы незнакомца — такое же страшное оружие, как и нож — они превращают меня в рабыню без всяких угроз. Я со стоном двигаю бедрами в такт ритмичным ласкам и прикосновениям его языка. Мои разум и тело начинают сливаться в единое целое, тело заглушает протесты разума. Здесь в подвале так мало приятного. Так мало моментов наслаждения. Общения. Тепла. Каких-то сильных чувств. Это один из них. Это неправильно. Безвольно. Но мои разум и тело измучены. Им просто хочется вспомнить, каково это — чувствовать умиротворение и не вести постоянную борьбу.

Поэтому я погружаюсь в состояние всеобъемлющего возбуждения. Не просто пассивно принимая его язык, но и активно наслаждаясь тем, что он им вытворяет. И как только я это делаю, окончательно убеждаюсь в том, что незнакомец действительно читает мои мысли: он останавливается и приподнимает меня.

— Скажи мне, что ты чувствуешь.

Во мне просыпается гордость, готовясь к новой схватке. Одно дело молча принимать это удовольствие. Ласкать себя во время сна или позволять себе наслаждаться его умелым языком. И совсем другое — сказать об этом вслух. Это крайнее проявление вуайеризма — слушать описания моих чувств, моих тайных мыслей.

У меня пульсирует киска, снова приближаясь к вершине наслаждения в то время, когда я на самом дне. Но я не могу.

Мужчина внезапно отпускает веревку, и я падаю лицом на стол. Слышу тихий звук его удаляющихся шагов. Он хочет оставить меня здесь связанной, не знаю, насколько. Так я даже не смогу избавиться от жара, разгоревшегося у меня между ног.

Я поворачиваюсь к нему. Его обнаженная мускулистая спина и задница скрыты сумраком темного подвала. В руке незнакомца поблескивает сверкающий клинок, и на мгновение он становится похож на древнего воина.

— Подожди! Подожди! Пожалуйста, не уходи.

Мужчина не останавливается, вот-вот он завернет за угол и исчезнет.

— Это... это приятно. Это очень приятно, — с трудом выдавливаю из себя я.

У меня внутри всё сжимается от смеси возбуждения и унижения. Незнакомец застывает на месте, но не оборачивается.

— Моя киска пульсирует. Я чувствую, что... что горю, и ко мне приближается прохладная волна. Она совсем рядом…и вот-вот обрушится на меня. Но мне нужно, чтобы ты это сделал. Твои губы и рот…я действительно чуть не кончила той ночью у себя дома. Это меня напугало. Я часто о тебе думала. Хотя и не знала, что это ты. Но это ведь ты следил за мной в библиотеке, верно? Я тогда подумала, что у тебя самые невероятные глаза. И фантазировала о том, чтобы заглянуть в них, когда трахалась с Картером. Думаю, ты больной ублюдок. Но, возможно, это не имеет значения, потому что я здесь, и... — почти усмехаюсь я своим сдавленным голосом.

Прежде чем я успеваю закончить, мужчина направляется ко мне. Он рывком поднимает меня на ноги и разворачивает так, что я оказываюсь прямо напротив его пронзительных глаз.

— Я хочу тебя видеть, — бормочу я.

Незнакомец качает головой, его глаза холоднее упирающегося мне в задницу металлического стола.

Другой рукой он сжимает свой ствол и грубо проникает в меня. Его член такой же неумолимый и жестокий, как и он сам. Незнакомец двигает бедрами, и я издаю стон, идущий откуда-то из глубины души. Слава Богу, у меня связаны руки, потому что, будь это не так, я бы обхватила ими этого мужчину, наполняющего меня до предела, — это было бы величайшим предательством всего, что я когда-либо о себе думала. Но мои ноги свободны, и одной из них я невольно обхватываю его теплое голое бедро. Незнакомец прижимается ко мне, скользя своей гладкой грудью по моим грудям.

Я издаю стон и полностью отдаюсь ему. Он столького меня лишил, что сейчас невозможно перед ним стыдиться. Он — мой позор. И тоже это признает.

Я хочу выкрикнуть имя этого мужчины, но не знаю его.

— Кто ты? — сквозь слезы спрашиваю я.

— Ночь, — хрипло произносит он.

Ощущая этого мужчину внутри себя, я расслабляюсь и утыкаюсь лицом в изгиб его шеи. Его запах, дурманящая доза мужественности опьяняет меня, и я полностью растворяюсь в Ночи. Это он удерживает меня своими сильным руками, когда я все больше слабею вокруг его набухшего члена.

— Я сейчас кончу, — выдыхаю я.

На меня накатывает вона. Мужчина хватает меня за обмотанную вокруг шеи веревку и оттягивает назад, так что наши глаза оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга. Я сказала ему, что представляла, как меня трахает обладатель этих глаз. Теперь он напоминает мне, что это не просто фантазия. Это реальность. Сон. Кошмар. Как он недавно сказал, возможно, иногда это одно и то же.

Он закручивает веревку позади моей шеи, и она стягивает мне горло. Волна обрушивается на меня с неимоверной силой. Наслаждение проникает в каждую клеточку моего тела. Каждый толчок — это просто еще одна набегающая на меня волна. Словно путник, что брел по пустыне и наткнулся на благодатный морской берег, я пью соленую воду, зная, что это может меня убить, но единственное, что меня волнует, — это мгновенное облегчение.

Мужчина стонет и, войдя в меня до предела, доводит себя до оргазма, которого не смог достичь несколько недель назад.

Я думаю, что все кончено. Я спущусь с небес на землю и почувствую вину, которую испытывала, когда мастурбировала, разглядывая грязные журналы моего отчима. Но незнакомец снова толкает меня на стол и раздвигает мне ноги. Я чувствую тепло медленно вытекающей из меня спермы, что является окончательной меткой его завоевания. Он берет с меня пальцем немного густой смеси наших соков и размазывает ее по моим соскам, оставляя на них блеск от нашего непристойного секса. Мужчина посасывает мою грудь, слизывая непристойность своим языком.

Это так чертовски грязно. Просто отвратительно, и все же я с жадностью на это смотрю. Наблюдаю, за его поклонением на алтаре всего этого гребаного действа. Он опускает лицо между моих бедер и трахает ртом мою все еще горячую киску. Всего несколько секунд, и я снова кончаю. Сжимаю бедрами поглощающего меня мужчину.

— О боже! — восклицаю я, зная, что здесь, внизу, его нет.

По крайней мере, не того, которому все молятся по вечерам. Только Ночь.

ГЛАВА 8

ВЕСПЕР

Ничего не зная о своей дальнейшей судьбе, я смотрю, как одевается Ночь (думаю, теперь мне придется называть его так). Он не снимает веревку с моих рук и шеи, и я побаиваюсь, что то, что мы сейчас сделали, не остудило его гнев. Что, возможно, эти два потрясающих оргазма были одновременно моим наказанием за язвительные слова и наградой за покорность. Может, он оставит меня здесь на несколько дней, связанную, чтобы я заново восстановила то зыбкое равновесие, которое мы только начали обретать.

Наступил вечер, и единственное, что я вижу — это тень одевающегося насильника в маске. Во мне нарастают отвращение и влечение. Хотя отвращение не только к нему. Никогда в жизни я не испытывала такой раскрепощенности ни с одним человеческим существом. Мы с ним как два дикаря, побуждаемые инстинктом, лишенные всякой морали. Он отнял у меня всякое представление о приличиях, так что скрывать буквально нечего. Картер любит меня. Он добрый. Милый. Он принимает меня такой, какая я есть. Или нет?

Веспер должна быть хорошей. Доброй. Она должна обо всех заботиться. Потому что иначе, кто ее полюбит? Ее родная мать вряд ли любила, а отец так и в глаза никогда не видел. Кто полюбит скверную и развратную девушку? Психопатку с похотливыми желаниями? Только не Картер. Он любит идеальную Веспер Риверс. Правильную Веспер Риверс. Мне повезло, что у меня такой красивый и успешный жених. Требовать чего-то большего было бы наглостью. Я всегда это понимала.

Может, Ночь прав. Может, я всегда маскировалась, чтобы меня было легче полюбить, давая другим желаемое, и никогда не прося ничего взамен. Чем еще можно объяснить такое предательство моего тела?

Закончив одеваться, Ночь накидывает мне на голову одеяло.

— Что... что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он хватает меня медвежьей хваткой и протаскивает несколько шагов, затем решает, что такой груз проще взвалить на плечо. Я завернута в одеяло, связана и понятия не имею, что меня ждет. Это что, была финальная стадия? Неужели после того, как он меня трахнул, я ему уже не интересна? Незнакомец убьет меня и перекинется на другую блестящую игрушку?

Под мерное движение наших тел он несет меня вверх по лестнице. Дверь со скрипом открывается, и в тепле верхнего этажа под одеялом мне мгновенно становится душно. Я слышу уже привычные моему уху шаги. Звук распахивающейся двери. Затем еще одной.

Прохладный ночной воздух. Стрекот сверчков. Кромешная темнота.

Мы на улице.

— Куда мы идем? Пожалуйста, скажи. Пожалуйста, не делай мне больно.

Я не сопротивляюсь. В таком положении мне сложно даже дышать. Если я буду дергаться, петля у меня на шее затянется туже. Я прислушиваюсь в поисках хоть каких-то зацепок. Слышу звук шуршащей травы под его ботинками. Чувствую свежий аромат природы, который иногда исходит от этого человека. Как-будто бы запах животных. Ферма? Не поэтому ли его джинсы часто порваны и перепачканы краской и маслом?

Затем до меня доходит, что это мой первый выход на улицу с тех пор, как меня похитили. Даже будучи в подвале, я надеялась, что найду способ снова выбраться наружу, но так и не придумала, как это сделать. И все же, завернутая в это одеяло, я по-прежнему его пленница, по-прежнему невольница. Это все равно что смотреть на солнце, проникающее сквозь крошечные окна подвала, а запахи и звуки — просто насмешка. Несколько дней назад одеяло было лучшим, что, черт возьми, со мной случалось, оно окутывало меня своими теплыми объятиями, погружая в эротические сны. Теперь это просто еще одна тюрьма, душная и вызывающая клаустрофобию.

Как раз в тот момент, когда меня начинает охватывать паника, что, возможно, это и впрямь путь на эшафот, раздается звук еще одной открывающейся двери. Которая тут же за нами захлопывается.

Ночь поднимает меня на ноги. Прикрыв одеялом мое лицо, он развязывает и снимает с меня веревки. Я издаю стон облегчения и разминаю руки. Мужчина снимает с меня одеяло, но вокруг так темно, что я с таким же успехом могла бы стоять с закрытыми глазами.

Он шлепает меня по заднице, от чего я немного подаюсь вперед, а затем открывает дверь. При любых других обстоятельствах это можно было бы счесть игривым жестом, но все, что он делает, направлено на унижение. Я пытаюсь выглянуть наружу, но там сплошная чернота. Когда проводишь ночи в свете уличных фонарей и мерцающих в окнах соседей телевизоров, о тьме как-то забываешь. Судя по доносящемуся из-за двери стрекотанию сверчков, я уверена, что мы, по всей видимости, где-то у чёрта на рогах.

— Куда ты идешь? Подожди!

Не могу поверить, что умоляю его не уходить, но тот подвал был моим убежищем, и вдруг незнакомец выталкивает меня из его стен и уходит, не сказав ни слова. Неизвестность меня пугает.

Мужчина щелкает выключателем рядом с дверью, а затем захлопывает ее. Раздается скрип задвижек. Я слишком дезориентирована внезапным ярким светом, чтобы следить за местонахождением моего похитителя. Кроме того, представшее передо мной зрелище меня шокирует. Я в крохотном доме без окон. Ну, это больше похоже на сарай, но он явно недавно выкрашен в белый цвет, вплоть до деревянных дощатых полов. К центральной стене изголовьем придвинута двуспальная кровать, застеленная белоснежными простынями и покрытая стеганым одеялом пастельных тонов. Поверх него лежит бледно-розовая ночная рубашка, очень похожая на ту белую, в которой я была в ночь похищения. На ту, которую он изничтожил, а вместе с ней и меня, а ее обрывками связал мне руки и заткнул рот. Рядом лежат две газеты и записка. Я бегу к ним почти так же быстро, как в тот раз к еде, отчаянно пытаясь разобраться в новой окружающей обстановке.

«Это твой новый дом. Ты должна ежедневно убираться и приводить себя в порядок, чтобы всегда быть готовой ко встрече со мной.

Я видел твою комнату у тебя дома. Здесь не так много мебели, поэтому надеюсь, ты сумеешь содержать ее в чистоте. Возможно, не будь у тебя дома такого бардака, ты бы заметила вещи, которые я переставил и унес из твоей комнаты за несколько недель до своего завершающего визита».

Я вспоминаю цепочку с кулоном в форме полумесяца и фотографию, и мне становится трудно дышать. В самые горькие и тяжелые минуты, буквально умирая с голоду, я вспоминала, как бабушка сказала, что будет смотреть на луну и думать обо мне. Я рыдала, жалея, что у меня нет этой цепочки, которую я могла бы подержать и почувствовать хоть какую-то связь с единственным по-настоящему понимающим меня человеком. Видимо, этот сукин сын ее забрал. Уверена, что она была в шкатулке с драгоценностями. Я должна ее вернуть.

«Как обычно, твое самообладание и покладистость принесут тебе всевозможные выгоды. Если будешь вести себя как сука, этого не произойдет. С другой стороны, ты любишь пожёстче. Мне все равно. Я в любом случае получу то, что хочу. Мне нравится, когда ты покорная. Но также нравится, когда ты сопротивляешься. Выбирать тебе, а не мне. Хотя признаюсь, в тебе есть кое-что, что меня привлекло — твой румянец, пышные волосы, здоровое тело. Я бы предпочел, чтобы ты хорошо питалась и не была угрюмой. Но, как ты уже убедилась, меня это не остановит. Итак, давай согласимся, что в твоих интересах с умом потратить свое время здесь. В моих интересах, чтобы ты выглядела так, как когда я увидел тебя в первый раз.

Ешь. Отдыхай.

Качество твоей жизни напрямую зависит от того, какой выбор ты сделаешь».

После первого приступа ярости я усмехаюсь над язвительным тоном записки, затем бросаю ее на кровать. Она удивительно... человеческая. Все это время незнакомец был карикатурой на похитителя. Просто набором элементов этого образа. Но здесь я прослеживаю в нем что-то от настоящего мудака. Вот ведь самодовольный сукин сын. Я нетерпеливо хватаю две газеты, о которых в его записке не было ни слова. С тех пор как незнакомец показал мне по телевизору сюжет о моем похищении, я не имела ни малейшего представления о дальнейших действиях моей семьи и внешнего мира. С того дня у меня было время подумать о его намерениях. Мой вердикт таков: поскольку разговаривать со мной он не хочет, по крайней мере, не так, как разговаривают друг с другом нормальные люди, это его способ объяснить мне весь ужас моей ситуации. То, что я его пленница, что он знает мою семью, и что полиция, похоже, не имеет никакого понятия о моем местонахождении.

Газета слева датирована днем моего похищения. На ней моя последняя фотография. Несколько месяцев назад Картер взял меня с собой на ночную прогулку по побережью. На этой фотографии мы стоим на обрыве. Мои волосы развеваются на ветру, и я улыбаюсь.

«СТУДЕНТКА МЕДЕЦИНСКОГО КОЛЛЕДЖА ПОХИЩЕНА В РЕЗУЛЬТАТЕ УЖАСАЮЩЕГО ВТОРЖЕНИЯ В ДОМ», — гласит заголовок. Я перехожу к статье и читаю о том, как Картер бросил все попытки открыть дверь спальни, поскольку понял, что со связанными руками и ногами ничего не сможет сделать. Он все кричал и кричал, пока его не услышали соседи — те самые, до которых я пыталась доораться во время похищения, — когда один из них вышел на улицу за утренней газетой.

Официальные власти отчаянно продолжали поиски.

Меня считали жертвой Ночного грабителя. Помню, в тот вечер я слышала о нем в новостях, но, несмотря на минутное гнетущее чувство, которое возникает у всех при известии о разгуливающем на свободе преступнике, я не придала этому особого значения. Честно говоря, в новостях упоминалось не только о нем. Несмотря на солнечную погоду, красивые дома и воспитанных соседей, район Сакраменто уже некоторое время подвергается нападению грабителей.

Я мало что знала о его преступлениях, но в статье подробно о них рассказывалось. А именно о схеме, которой, по их мнению, придерживался Ночной грабитель. Что он, возможно, долгие годы рыскал по десяткам, если не сотням домов, обшаривал их, крал у тамошних домовладельцев какие-то безделушки, подглядывал за ними в окна, и в конце концов, около года назад перешел к нападениям. К грабежам. Это открытое хищение чужого имущества, которое происходит с применением насильственных действий. Для этого требуется дерзость, которая имеется не у всех преступников. Большинству из них просто хочется заполучить ваше добро и, по возможности, избежать столкновения с вами. А грабёж влечет за собой трудности.

Меня коробит от отъявленного зверства его преступлений. Я злюсь на себя за то, что позволяю себе каким-либо образом наслаждаться этим монстром.

Из-за него мы боимся ночи. Он — настоящее чудовище, которого дети воображают в шкафу или под кроватью. При мысли о том, как я нашла способ чувствовать себя с этим мужчиной в некоторой степени комфортно, у меня по спине пробегает дрожь.

Словно ножом по сердцу, в статье говорится, что он никогда не совершал похищений, предпочитал бесследно исчезать, благодаря чему стал практически неуловимым для полиции. Возможно, если бы я ничего не сказала, незнакомец бы сбежал. Возможно, я сама создала себе проблему. Но у меня не было выбора. Он схватил Джонни. Я в отчаянии отшвырнула газету, чувствуя отвращение и злость к смой себе. Будь я повнимательнее, то, наверное, заметила бы, что кто-то вломился в дом. Если бы я просто закричала на весь дом, когда грабитель направил мне в глаза луч от фонарика, то возможно, он испугался бы и свалил. Я подчинилась ему и связала Картера. У меня было очень много возможностей поступить по-другому.

Я беру следующую газету и смотрю на дату ее выхода. Если это сегодняшний номер, то прошло чуть больше четырех недель. Не могу поверить, что прошел уже месяц. Но в этом есть проблеск надежды — прошел месяц, а я все еще жива. Я справлюсь. На этот раз заголовок газеты посвящен какой-то политической гонке. Я листаю страницы, чтобы найти множество статей обо мне и о том, как мир перевернулся с ног на голову, чтобы меня найти. Мне приходится несколько раз прошерстить всю газету, чтобы, наконец, отыскать короткую заметку.

«В ДЕЛЕ О ПРОПАВШЕЙ СТУДЕНТКЕ МЕДИЦИНСКОГО КОЛЛЕДЖА ИЗ САКРАМЕНТО НИКАКИХ НОВЫХ ЗАЦЕПОК»

Шериф Хантер-Риджфилд из департамента округа Сакраменто утверждает, что полиция по-прежнему активно трудится, так сказать «за кадром», но перешла от масштабных поисков к традиционным методам работы с уликами с места происшествия и показаниями свидетелей, чтобы сделать поиски более целенаправленными. Похоже, это означает «мы не имеем ни малейшего понятия». Простите, если это прозвучит цинично.

Помимо этой информации, в статье не так уж много новостей. Вообще-то, она о том, как Ночной грабитель в очередной раз поставил копов в тупик, и полиция считает, что со дня моего похищения он не совершал преступлений, но известно, что у него бывают периоды затишья, поэтому многое остается неясным. Однако от одного обстоятельства у меня замирает сердце.

«На вопрос, как ей кажется, жива ли еще ее дочь, мать Риверс призналась, что они с семьей потеряли всякую надежду на такую возможность».

Четыре недели. Четыре гребаные недели, и мать уже считает меня мертвой. Наконец-то она избавилась от тяжкого груза. От дочери, которую не планировала, поскольку переспала со всеми мужиками в коммуне. Ей пришлось приблизительно подсчитать, кто из них мой отец, но он и не подумал меня признать, зная расклад. Мать позиционировала себя хиппи, но для нее это никогда не было любовью и миром. Для нее это было свободой. От ответственности. От ожиданий мира. Теперь она свободна, замужем за доктором, подумать только! А я в плену у маньяка.

Статьи обо мне уже напоминают некролог. Все думают, что я гнию где-то в пустыне. Никто не ищет живую женщину. Единственный, кто знает о моем существовании, для которого я хоть что-то значу, пусть и в извращенном смысле, — это мужчина, который меня похитил.

Я комкаю газету и, издав вопль разочарования, скатываю ее в плотный шарик. Затем раздраженно рву ее, нарушая тем самым правило соблюдения порядка в моем новом доме. Заливаясь слезами, я понимаю, что должна смириться с тем фактом, что это моя новая реальность. Может, однажды меня найдут или я убегу. Это может случиться завтра. Но в то же время, если я не приму настоящее и не приспособлюсь к нему, то сойду с ума еще до того, как этот день настанет. Я буду такой же измочаленной и помятой, как газета, разбросанная на этом светлом полу из сучковатых сосновых досок.

Поэтому я вытираю слезы, наклоняюсь и собираю обрывки бумаги. Ранее я уже дала бой и думаю, на сегодня мятежа достаточно. Собирая клочки газеты, я чувствую боль там, куда совсем недавно проникал Ночь. Я содрогаюсь при воспоминании об этом непотребстве. Морщусь от своей порочности, от того, что испытывала к нему вожделение. Я собираю обрывки газеты и прячу их под матрас, чтобы, если кто-нибудь когда-нибудь набредет на этот дом, а меня уже не будет в живых, это поможет ему понять, что я здесь была.

Я толкаю небольшую дверь и вижу очень маленькую уборную. Здесь нет современного сантехнического оборудования. Только самодельное деревянное сиденье, под которым, как я полагаю, находится ведро. В такое маленькое отверстие даже ногу целиком не просунуть, поэтому я не тешу себя мыслью о грандиозном побеге. Здесь стоят два таза: один с водой, другой пустой. На маленькой деревянной полочке лежат свежие полотенца. На одной стене висит небольшое, поблекшее зеркало с изящным орнаментом. Отражение моего лица повергает меня в шок. Оно худое, а волосы растрепаны. От прикосновения острого ножа на моей бледной шее осталась ярко-красная полоса. Я провожу по ней пальцем и размазываю кровь по щекам и губам, словно косметику. Это всего лишь поверхностный порез. Даже шрама не останется. Я это знаю, потому что после похищения у меня было много таких ран, и все они исчезли. Стерты из памяти, совсем как я через каких-нибудь пару месяцев.

Я вижу шнур, и, конечно же, не задумываясь, дергаю за него. На меня льется вода, и я вздрагиваю. Это что-то вроде импровизированного душа. Вода не горячая, но достаточно теплая, и, уже будучи обнаженной и умирая от желания смыть с себя следы предшествующих событий, я тяну шнур до конца и лью на себя воду.

Душ, даже такой примитивный, как этот, — абсолютная роскошь. Я смываю кровь и следы грубого секса, но розовые отпечатки от веревок на лодыжках и шее никак не уходят.

Из-за полотенец мне удается разглядеть маленькие бутылочки. Шампунь и мыло.

Пока по моей коже струится чуть теплая вода, я размышляю о милом маленьком жилище, в котором нахожусь, и испытываю приступ благодарности. Его постройка требовала тщательного планирования.

«Остановись, Веспер. Этот дом ничем не отличается от подвала или клетки».

И все же отличается. Незнакомец мог держать меня где угодно. Вместо этого он построил для меня дом. Дал возможность привести себя в порядок. Здесь нет окон, а значит, что, оставшись в одиночестве, я, по крайней мере, под защитой от его любопытных глаз.

Он лишил меня чувства собственного достоинства, но в то же время постепенно мне его возвращает. Если я буду хорошо себя вести, то смогу это сохранить.

Закончив, я оборачиваюсь полотенцем и расчесываю волосы маленькой старинной расческой, лежащей рядом с пустой раковиной. Впервые за несколько недель я комфортно себя чувствую. Не знаю, как долго это продлится, но сейчас все именно так. Здесь я все еще существую. Старую Веспер Риверс придется спрятать и защитить новой, чтобы, снова оказавшись на свободе, она была по-прежнему цела и невредима. Это выживание.

СЭМ

Веспер похожа на ювелирную шкатулку — красивая девушка в окружении пастельных тонов, запертая в своем идеальном маленьком мирке. Она не знает, что я по-прежнему могу за ней наблюдать. Конечно, я позаботился о том, чтобы установить по всему дому смотровые отверстия. Я — это, черт побери, я.

Веспер прочитала статьи и заплакала. Теперь она понимает. Это только вопрос времени, когда полиция перестанет задействовать на ее поиски свои основные ресурсы. Где-то похитят маленькую девочку, произойдет убийство, потом что-нибудь еще. И с каждым разом Веспер будут отодвигать все дальше на задний план. Я видел, как расстраивался мой отец, когда не удавалось раскрыть дело, но нельзя же вечно концентрироваться на одном человеке. В конце концов, чтобы ее найти, им потребуется моя ошибка. А я не совершаю ошибок. Веспер понимает, что сейчас я — единственный человек, который может о ней позаботиться.

На этот раз я не скажу, что могу ее видеть. Мне и тогда не следовало этого делать. Но я спустился в подвал и почувствовал на ее коже свой запах, у меня в голове замелькали картины того, как она извивается на полу и стонет, и все мои планы рухнули. Я и так уже плавился от жара, вызванного этими образами, а она открыла свой бесстыжий рот и воспламенила меня. У нее хватило наглости мне солгать, и за это я ее унизил.

Я всегда на грани, живу, балансируя между желанием причинить ей боль и трахнуть ее. Вот почему мне приходится так крепко держать нож, вот почему я наношу Веспер небольшие порезы, пускаю ей кровь. Это в достаточной степени удовлетворяет мою ярость, но я могу оступиться, и тогда все будет кончено.

А я этого не хочу.

Блядь.

Вот почему оставить жертву в живых — это та еще проблема. В некотором смысле, ты для нее такой же заложник, как и она для тебя.

ГЛАВА 9

ВЕСПЕР

Тук, тук. Тук. Тук-тук-тук.

Меня будит птица, сидящая на потолочном окне над моей кроватью. Вчера я его не заметила. На меня все равно будет светить солнце. Это было заботливо с его стороны. Я смотрю, как птица без всякой видимой причины атакует стекло.

— Продолжай попытки, птичка, и ты увидишь, что в этом нет смысла, — громко вздыхаю я.

Если я не смотрю вниз и не встаю с кровати, то из-за белых стен и льющегося сверху солнечного света чувствую себя почти как на отдыхе в лесу. Но боль между ног, на шее и запястьях, ноющие мышцы и чувствительные места, оставшиеся после того, как незнакомец прижал меня к стене, напоминают о том, что эти моменты — иллюзия.

Раньше я просыпалась после целого дня домашних дел, и постоянно чувствовала себя разбитой. Теперь я живу в ожидании Ночи. Здесь нет монотонных дел, никаких обыденных поручений. Здесь мое выживание зависит от самых элементарных действий. Еда, сон, ванна — все это является хрупким равновесием в этом силовом противоборстве.

Сначала я заставляла себя не возвращаться мыслями к Джонни. Было слишком больно думать о том, как он справляется, что я упустила. Но в последнее время я могу не вспоминать о нем несколько дней. Выживание не допускает излишеств и роскоши. Вся моя энергия сосредоточена на настоящем. Но когда Джонни все же всплывает в моем сознании, мне все равно больно, и не только потому, что я по нему скучаю, но и из-за чувства вины, которое испытываю, привыкая к миру без него. Я задаюсь вопросом, не становлюсь ли похожей на свою мать, и это меня пугает, поэтому даже в те все более редкие моменты, когда я допускаю мысли о Джонни, мне приходится отгонять их прочь.

Этим утром, когда, если слегка зажмуриться, все кажется сравнительно нормальным, я чувствую, как воспоминания о нем снова пытаются пробраться мне в голову. Я сажусь, это резкое движение — способ отвлечься, и вскрикиваю, поскольку вижу лицо в балаклаве. Незнакомец просто сидит в углу комнаты, в этой совершенно пустой тишине, которую он себе подчинил. Я не знаю, как долго он за мной наблюдал.

— О, черт! — вскрикиваю я, и у меня перехватывает дыхание.

Казалось бы, меня уже ничто не напугает, но к этому дерьму невозможно привыкнуть.

— Ты до смерти меня напугал! — говорю я так, будто он мой старый друг, будто ему не насрать и в его намерения не входило пугать меня, а еще надеясь, что, если я буду вести себя с ним так, словно мы с ним хорошо знакомы, он увидит во мне человека, а не просто игрушку для своих извращенных удовольствий.

Я убираю непослушную прядь волос, и с замиранием сердца смотрю в его выглядывающие из-под маски моргающие глаза.

Я знаю, зачем он здесь. Думаю, вчера игра в кошки-мышки закончилась. Инстинктивно я скрещиваю ноги под одеялом, которое заработала несколько дней назад с помощью орального секса.

— Как долго ты тут находишься? — спрашиваю я.

Это бессмысленно, но когда тебе не с кем поговорить, что еще делать?

Мужчина указывает на поднос, который, по всей видимости, принес с собой. На нем фрукты, вода и несколько сваренных вкрутую яиц. Я голодна, но теперь он кормит меня досыта, так что, когда дело касается еды, я не веду себя как бродячая собака.

— Спасибо, — неохотно говорю я.

Он встает, и у меня перехватывает дыхание. Может, деньги у нас не в ходу, но ничего бесплатного здесь не бывает. Я замечаю, что сегодня незнакомец хорошо одет. По крайней мере, по сравнению с его футболкой и рваными джинсами. Сегодня на нем застегнутая на все пуговицы рубашка, свежие джинсы и ботинки.

— Хорошо выглядишь, — добавляю я, пытаясь расположить его к себе, хотя на вкус эти слова напоминают кислое молоко.

Незнакомец не отвечает. Вместо этого, стоя надо мной, он расстегивает рубашку, и его взгляд парализует меня, заставляя подчиниться. Он аккуратно кладет рубашку на видавший виды деревянный стул позади себя, оставив только белую майку, крепкие мускулы говорят о его физическом превосходстве надо мной.

Мужчина медленно приближается ко мне, громко ступая тяжелыми ботинками по деревянному полу. Я знаю, что он делает это нарочно. Использует все средства, включая звуки, чтобы создать нужную атмосферу. При желании он способен превращаться в призрака.

Но сегодня он хочет, чтобы я почувствовала напряжение каждого его шага. В этом маленьком пространстве, чтобы оказаться рядом со мной, ему достаточно сделать три шага. Мужчина срывает с меня покрывало, и я ахаю. Я так привыкла быть обнаженной, что забыла, что на мне все еще надета подаренная им маленькая розовая ночнушка. Он наклоняется, нежно проводит рукой по моей скуле, а затем резко сжимает ее, заставляя меня поднять глаза. Другим пальцем он скользит по свежим царапинам на моей шее. Затем по вырезу платья.

При этом незнакомец уже возбужден, выпуклость в его штанах дразняще выпирает всего в нескольких сантиметрах от моего лица.

Он слегка оттягивает вырез, чтобы что-то мне показать. Кровь. Видимо, пока я спала, из какой-то из ссадин пошла кровь. Я не знаю всех правил и понятия не имею, не разозлит ли это его настолько, чтобы подвергнуть меня какому-нибудь наказанию, но, похоже, пока он пропускает это мимо внимания, и платье снова касается моей кожи.

Внезапно незнакомец хватает меня за лодыжки и резко тянет к краю кровати. Я тяжело дышу, а он опускается на колени, располагаясь между моих бедер.

— Прости. Я не знала, что у меня пошла кровь.

Не обращая внимания на мои слова, он задирает подол и проводит пальцами по моим губам, заставляя меня извиваться от смеси возбуждения и дискомфорта. Я говорила себе, что должна скрывать себя прежнюю, чтобы это пережить, но она рвется наружу. Она пока не позволяет мне полностью погрузиться в этот момент.

Мужчина кладет свои грубые руки мне на бедра, и его суровый взгляд говорит сам за себя.

Я киваю.

— Что чувствует твоя киска? — спрашивает он.

— Эммм... хочешь услышать честный ответ?

Он хмыкает.

— Ее саднит. У тебя толще, чем у Картера.

Это правда, но я добавляю это, чтобы потешить его самолюбие.

— Не смей, блядь, больше произносить его имя, — огрызается он. — Его здесь нет.

Я резко киваю.

Незнакомец осторожно расстегивает крошечные розовые пуговки на моей ночной рубашке, так что мягкая ткань распахивается, обнажая мою грудь.

— Поиграй со своими сиськами, — приказывает он.

— О-окей.

Я закрываю глаза и начинаю ласкать грудь, делая глубокие, прерывистые вдохи. Сначала я слишком нервничаю, чтобы что-то почувствовать, но когда мое дыхание успокаивается, я отдаюсь прикосновениям.

— Открой глаза, — приказывает он.

Замерев, я подчиняюсь. Незнакомец прямо здесь, передо мной, и мне приходится смотреть в эти глаза. В глаза, которые отняли у меня все. В глаза, которые обрекли меня на голод и грязь, а затем вернули к жизни. В глаза, которые приводили меня в ужас. В глаза, которые видели, как я кончала так сильно, что все мое тело сотрясалось в конвульсиях.

Меня бесит то, что они красивые. Бесит, что в такие глаза можно глядеть часами, рассматривая особенности их цвета и то, как в зависимости от освещения меняются оттенки зеленого, синего и золотого. Как случилось, что такой злодей оказался наделен чем-то настолько потрясающим?

На мгновение я теряюсь в них, замедляя движение рук.

— Не останавливайся, Весп. Только когда я скажу.

Я продолжаю, глядя в эти глаза, и доставляю удовольствие своему телу, чтобы в этот момент они не ассоциировались у меня с болью, а только с плотским удовольствием.

Мужчина лезет в карман и достает стеклянную фигурку. Затем раздвигает мои ноги еще шире, чтобы я была открыта для него, берет острый кончик и проводит им по влажной плоти.

— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, — уверенно говорит он. — Твоя киска раскрывается. Она никогда не лжет. Она снова хочет проглотить мою сперму.

В доме тихо, и я начинаю стесняться своего тяжелого и прерывистого дыхания.

Мужчина проводит пальцем по входу, и я чувствую пустоту. Страстное желание, чтобы он просунул эти пальцы внутрь и заполнил образовавшуюся пустоту.

— Если ты думаешь, что сегодня у тебя саднит, подожди до вечера, — насмехается он. — Я хочу слез.

У меня дрожит губа, и я отчаянно сдерживаю слезы, но когда он переворачивает меня на живот, одна все же скатывается с ресниц.

Незнакомец раздвигает мои ягодицы, я слышу, как он несколько раз сплевывает, а затем проводит мокрыми руками по дырочке. Картер никогда даже не просил об этом. Я никогда не исследовала это место. Я борюсь за кислород, когда он вдавливает меня в матрас. Я отчаянно размахиваю руками, пытаясь завести их за спину, но ловлю только воздух.

— Чем больше ты сопротивляешься, тем больнее тебе будет. Сделай пару вдохов.

Он отрывает мое лицо от матраса, резко дернув меня за волосы.

Я замолкаю, понимая, что бороться бесполезно. Я должна с этим смириться. Стать той, кто приспосабливается. Я сопротивляюсь мольбам старой Веспер продолжать борьбу и впиваюсь дрожащими руками в простыни.

Сначала мужчина прижимает стеклянную штуку к отверстию, не задевая вход. Затем медленно вводит ее в мой зад. Я рыдаю, уткнувшись лицом в простыни. Это не так больно, как я думала, но это проникновение разрывает мне душу. Он вводит и выводит ее несколько раз, на удивление нежно, пока давление не ослабевает и ощущения не становятся такими, которым я не могу дать точного названия. Это совершенно ново, и мой мозг и тело не уверены в правильности своего вердикта.

— Хорошая развратная девчонка, — хрипит он.

Он впервые делает мне комплимент, и это на удивление обнадеживает. Меня успокаивает мысль о том, что я сделала что-то, что расположило его к себе. Ночь снова переворачивает меня на спину и встает на ноги. Его тело покрыто тонкой пленкой пота. Его член все еще выпирает сквозь штаны.

— Ты не вынимаешь это из своей задницы, это делаю только я. Ты не доводишь себя до оргазма, когда меня здесь нет. Я могу трахать твою киску, рот и задницу. Ты можешь играть со своими сиськами; можешь делать все, что угодно, но только не кончать. Если ты это сделаешь, я узнаю. И ты сильно пожалеешь.

Я сижу, совершенно ошеломленная, не понимая, как смогу просидеть здесь весь день с этой штукой внутри.

— Подтверди мои слова, Веспер.

— Да, — бормочу я.

Он смотрит на мое залитое слезами лицо — физическую реакцию на недавнее вторжение — и подходит ближе.

— Тебе это понравится.

Незнакомец говорит это так, будто это утешение. Не знаю, имеет ли он в виду сегодняшний вечер или просто секс с ним. Думаю, все сразу. В конце концов, мне понравится такая жизнь. Что за псих похищает человека из дома и верит, что ему это когда-нибудь понравится? И тут я понимаю, в чем его слабое место. Он верит, что однажды я захочу здесь остаться, и если мне удастся его в этом убедить, то у меня, возможно, появится шанс вернуть себе свободу.

СЭМ

— Держи, Сэм.

Кэти с теплой улыбкой протягивает мне холодное пиво. Скут победил. Я не хочу, чтобы он что-то вынюхивал, а это значит, что мне придется навестить его и заверить, что я полноценный член общества.

— Спасибо, — с улыбкой говорю я.

Я откидываюсь на спинку садовых качелей, а Скут берет из рук жены пиво. Кэти, по-моему, ничего. Она очень старается мне понравиться, но не понимает, что на самом деле я не люблю людей. Так что, несмотря на то, что я ее не презираю, со мной она достигла предельного уровня.

— Ужин был п-потрясающим.

— На здоровье. Я скоро вернусь.

Она оставляет меня со Скутом наслаждаться нашими напитками на террасе.

— Видишь? Все не так уж плохо, да? — спрашивает мой брат.

— Я никогда этого и не у-у-утверждал.

— Ты говоришь намного лучше, чем в нашу последнюю встречу.

«Это потому, что сегодня ты не устроил мне засаду сразу после незапланированного похищения».

Я пожимаю плечами. Всякий раз, когда кто-то обращает внимание на мое заикание, даже чтобы похвалить его отсутствие, оно становится еще сильнее. Кажется, ни брат, ни отец никогда не понимали этой очень простой концепции.

На другой стороне улицы на лужайку выходит женщина в коротеньких шортиках и зеленом топике. На ней нет лифчика, и ее соски просвечивают сквозь ткань.

— Мда, — вздыхает Скут. — Она переехала сюда всего несколько недель назад. Боже, благослови Америку.

— Она з-замужем? — спрашиваю я.

Желание знать о людях все до мельчайших подробностей — это сила привычки. Я сохраняю это в своей ментальной базе данных, чтобы вернуться к ней позже, если захочу нанести визит поздно вечером.

— Тебе интересно? — удивляется он.

— Нет. Просто не хочу, чтобы ее муж н-надрал нам з-з-задницы.

Скут от души смеется.

— Воспользуйся известным тебе приемом, притворись, что рассматриваешь кусты у нее на лужайке или восхищаешься играющими перед ней детьми. Следи за ней краем глаза, — говорит брат, подталкивая меня рукой, в которой держит пиво.

Ха, он думает, что может даватьмнесоветы по слежке за людьми.

Да, она довольно привлекательна для женщины за сорок. И ей это известно. Скорее всего, она всегда была сексуальной и наслаждалась мужским вниманием. Женщина знает, что мы за ней наблюдаем. Она из тех, кому это нравится. Соседка наклоняется, слегка оттопырив задницу. Выпячивает грудь. Мне нравится наблюдать за той, кто на самом деле ничего не замечает. Кто улыбается приятной мысли, пришедшей ей в голову. Кто не знает, что у нее с плеча соскользнула лямка. За той, кто раздевается перед зеркалом и разглядывает свое безупречное тело в поисках видимых только ей недостатков. Даже самые скромные из женщин, находясь на публике, знают, что на каком-то уровне за ними наблюдают. Вот почему я делаю то, что делаю, — чтобы избавиться от этого дополнительного слоя неловкости. Самые близкие отношения между двумя людьми могут быть только тогда, когда один из них не знает, что другой за ним следит.

Внезапно соседка поднимает глаза, и мы со Скутом умело притворяемся, что только что обсуждали совсем не ее.

— Эй! — машет рукой она.

Ее взгляд перемещается на меня, она ставит лейку и направляется прямиком через улицу.Черт. Нет. Черт.

Я резко напрягаюсь. Скут это замечает.

— Все нормально, чувак. Расслабься. Она милая.

Не говори мне расслабиться. Я, блядь, не могу расслабиться. Это никогда, блядь, не срабатывало, и все же он постоянно ставит меня в такие безвыходные положения.

— Привеееееет! Как дела? — спрашивает она Скута.

— Хорошо, Милли. Занимаешься садоводством?

— Да, решила поработать в саду до того, как начнется твоя вечеринка.

«Вечеринка?»

Скут смущенно смотрит на меня.

— Ну, это не вечеринка, просто небольшое мероприятие на заднем дворе... — отмахивается он.

— А это кто, приятель? — Милли проводит пальцем в моем направлении, излучая излишнюю сексуальность.

— О, это мой брат Сэм.

— Приятно познакомиться, Сэм, — говорит женщина, протягивая мне расслабленную руку, словно она леди.

Я киваю и легонько пожимаю ее.

— Ты живешь где-то поблизости? — спрашивает она.

У меня перехватывает горло, по виску стекает капелька пота. У меня нет выхода из этого положения.

— Д-д-д-да.

Ее улыбка слегка меркнет, и Милли наклоняет голову.

— О-о-о, как мило.

По ее глазам я вижу, что женщина пытается понять, что, черт возьми, со мной не так. Она думает, что я тормоз. Точно так же, как обзывали меня раньше все дети.

— Я только переехала из Саванны, штат Джорджия, всего несколько недель назад. Это был важный шаг, — плавно переходит она к делу.

— Милли начинает здесь новую жизнь, — добавляет Скут.

— Развод, — подтверждает Милли, прищелкнув языком и сделав вид, что затягивает у себя на шее невидимую петлю. — Говорят, что Калифорния — это как раз то место, куда хочется приехать, чтобы начать все сначала.

— Сюда все стекаются, — отвечает Скут, переводя разговор на меня. — Но в нашей семье все коренные калифорнийцы. Наши предки жили здесь практически с тех пор, как существует этот штат.

Я киваю, чтобы поддержать хоть какое-то участие в разговоре.

— Скутер! — зовет из дома Кэти. — Можно тебя на секунду?

— Я сейчас вернусь, — напряженно говорит он, зная, что я скорее подожгу себя, чем продолжу этот разговор в одиночестве.

Милли прислоняется к деревянной опоре, ожидая, что я скажу что-нибудь еще. Но я не могу. Дальше будет только хуже.

— Скутер пригласил меня на вечеринку, но не упомянул, что у него есть брат! — говорит она, игриво пихнув меня в колено.

Я смущенно усмехаюсь. С Веспер я всегда разговариваю без запинки. Мне больше не нужно ждать вторжения в новый дом, чтобы почувствовать тот дурманящий порыв, что настраивает меня, словно система автоматического набора, ищущая нужный канал на радио. Мои ноты всегда сбиваются, слова путаются, но когда я фокусируюсь на выживании, сексе или гневе, словно кто-то настраивает мой проигрыватель на нужную волну, и слова звучат как идеальная мелодия.

— Ну, я лучше закончу работать в саду, — уступает она в конце концов.

Я улыбаюсь и киваю.

— Значит, увидимся позже?

Я снова киваю и дружелюбно машу ей рукой.

Женщина приветливо машет мне, затем разворачивается и сует руки в карманы.

Покачивая бедрами, Милли переходит улицу. Недавно разведенная женщина, вышедшая на охоту. Я чувствую запах отчаяния.

В любой другой момент своей жизни я бы придумал план, как проникнуть к ней в дом и заставить ее пожалеть обо всем том внимании, которое она так просила. Но могу думать лишь о симпатичной девушке, сидящей в своей комнате с заполненной попкой и ждущей, когда я ее трахну.

СЭМ

Скут забыл упомянуть, что семейный ужин, на который он меня пригласил, превратился в пикник для соседей. Такова его суть: всегда прикидывается, что ему не насрать, хотя на самом деле это совсем не так. В действительности он меня не знает и не понимает. Скут думает, что может просто меня тюкать и подталкивать, и я стану таким же, как он. Ему известно, что это мой кошмар. Общественное сборище, на котором мне приходится разговаривать с кучей людей, некоторых из которых я впервые вижу. Но если я уйду, он в конце концов придет извиняться, а это последнее, что мне нужно.

И в довершение всего, сегодня вечером здесь собрались несколько его друзей-соседей, которые работают в полиции. Я не переживаю, что они догадаются, кто я. На самом деле, когда мне приходится общаться с этими ребятами, я получаю удовольствие от осознания того, что они ни о чем не подозревают. Кто бы мог подумать, что младший брат Скута — Ночной грабитель? Но полицейские в целом напоминают мне моего отца, и я бы предпочел свести наше с ними общение к минимуму. Находясь рядом, я прислушивался к их болтовне, но как только речь зашла о работе, вмешалась Кэти и шутливо приказала им не трепаться о делах.

Знаю, может показаться, что на вечеринке следовало бы завести дружеские отношения с полицейскими, но в их присутствии я всегда был сдержан, так что такая перемена в поведении показалась бы странной. Лучше не трепаться. Любая, казалось бы, невинная информация может проскользнуть в разговоре и выдать меня. Я мог оказаться рядом с местом преступления в определенный день или упомянуть о Ночном грабителе нечто такое, о чем мог знать только сам преступник. Некоторые из этих парней похожи на ястребов, они всегда следят за людьми, всегда охотятся. Так что, пока все пьют и общаются, я, словно последний чудик, умудряюсь спрятаться наверху, где играют дети. Теперь я заикающийся придурок, который прячется от вечеринки с детьми. Мне, блядь, не победить.

Когда небо начинает окрашиваться в оттенки красного и темно-коричневого, я решаю, что уже достаточно наигрался в эту игру, и надеюсь быстро свалить. К тому времени, как я спускаюсь вниз и выглядываю на задний двор, становится ясно, что все уже в стельку. Горят бамбуковые факелы Тики. Легкий ветерок разносит запах травки и сигаретного дыма. Похоже, вне работы копы всегда теряют нюх на подобные сборища. А жители пригорода, несомненно, любят повеселиться на выходных. Я раздумываю, стоит ли мне рискнуть и уйти, не попрощавшись.

— Сэээээм! — произносит Милли заплетающимся языком.

Я закатываю глаза, затем с натянутой улыбкой поворачиваюсь к ней и с удивлением замечаю, что она обнимает Скутера. Ее ноги, обутые в сабо на высоком каблуке, слегка подкашиваются. Интересно, он ее уже трахнул?

— Эй, где, черт возьми, тебя носило? — шутливо спрашивает он. — Я как раз собирался отвести ее домой. Она немного перебрала. Почему бы тебе не проводить ее вместо меня?

Скут подмигивает, находясь вне ее поля зрения.

— Я к-к-как раз с-с-собирался уходить.

— О, да ладно тебе! Захвати меня! — говорит Милли, кидаясь в мои объятья. — Твой брат так много мне о тебе рассказывал. У меня такое чувство, что я тебя уже знаю.

— Спасибо, Сэм, — снова говорит Скут, целясь в меня, сложив пальцы руки в виде пистолета, и сматывается, прежде, чем я успеваю возразить.

Милли пьяна в стельку, и из-под ее топа выглядывает сосок. Она вызывает у меня отвращение. Скут думает, что подкинул мне легкую добычу, но я не хочу этих объедков. Она просто отдаляет меня от деликатеса, припасенного мною на ранчо.

Теперь я застрял тут с ней и должен вести себя как джентльмен, поэтому я перевожу ее через улицу.

— Эй, я хочу тебе кое-что показать, — говорит она, игриво отводя меня к боковой части дома, скрытую тенями из-за наполовину закатившегося солнца.

Милли останавливается, и ей особенно нечего мне показать, вообще-то мы совершенно одни, так как большая часть соседей находится у моего брата.

Она прижимает меня к стене дома, навалившись всем своим весом. Затем лезет в карман, достает косяк и закуривает.

— Вот, пыхни, — лукаво шепчет она.

Я беру у нее косяк, слегка затягиваюсь, но не вдыхаю. Не хочу, чтобы у меня сейчас был затуманенный разум.

— Сделай мне «паровозик», — смеется она, прижимаясь ко мне всем телом.

Пожав плечами, я делаю еще одну затяжку и выпускаю дым ей в рот. Милли поджимает губы и затягивается, приближаясь до тех пор, пока ее губы не касаются моих. Затем она отстраняется и ухмыляется.

— Ты очень симпатичный. Твои глаза, я видела их с другой стороны улицы, — хихикает она.

Женщина проводит ладонью по моей правой руке и щеке. Она прикасается ко мне так, словно имеет на это право. Я сжимаю кулак, не давая себе схватить ее за горло.

— Мне нравятся шрамы. С ними ты выглядишь еще круче. Что случилось? Твой брат обмолвился, что это был несчастный случай, но не сказал, какой именно, — спрашивает она, расстегивая мой ремень.

То, что произошло, ее, блядь, не касается, и мои шрамы не новость.

Мой член напряжён, но это потому, что я все еще в ожидании того, что начал с Весп этим утром, и от малейшего прикосновения он твердеет.

Милли целует меня в шею.

— Знаешь, Скут рассказал мне о твоем заикании. Как ты нервничаешь в присутствии женщин, и это так невыносимо, что почти лишает тебя дара речи. Я этого не понимаю, ты обалденный. Кого волнует, что ты хочешь сказать? В любом случае, я думаю, это довольно мило, что у тебя заплетается язык...

Она думает, что это все гребаная шутка. Мой дефект речи. Мои шрамы. Как будто они появились из ниоткуда. И не связаны с воспоминаниями о сильнейшей мучительной боли. Или о жизни, когда никто не воспринимал меня всерьез, потому что сложные мысли, долетев из головы до моих губ, превращаются в разрозненные фрагменты. Теперь уже обе мои руки сжаты в кулаки и дрожат, горящий кончик сигареты обжигает ладонь, а затем гаснет. Милли лениво прижимается ко мне всем телом, и мое дыхание становится глубже. От нее пахнет потом, духами, пивом и сигаретами.

— Знаешь, мне все равно, — говорит она самым порочным и соблазнительным голосом, проводя пальцем по шершавой коже на моем плече.

— Ты по-прежнему сексуален, — добавляет Милли, стягивая с меня штаны. — О, вау!

Она начинает смеяться. Смеяться над моим членом.

Я хватаю ее за волосы у самых корней и спрашиваю:

— Что, мать твою, тут смешного?

Зверь вырывается наружу. Этого не должно случиться. Не здесь. Не так близко от дома Скута.

От моего рывка Милли напрягается всем телом. Ее размеренное дыхание внезапно прерывается.

— Ничего, — серьезно отвечает она. — В том смысле, что это реально круто. Я была потрясена, ну, знаешь, его размерами.

Она произносит это, как ребенок, пытающийся выпутаться из беды.

— Думаешь, все это смешно? А? Хочешь рассказать всем своим друзьям из южного общества о том, как ты отсосала двадцатилетнему заике, который выглядит так, будто его протащили под кузовом грузовика?

— Я... э-э-э... я не...

— Тогда сделай это, — говорю я, ставлю ее на колени и засовываю член ей в рот. Посмотрим, сможет ли она смеяться теперь.

Сначала она сопротивляется, но не сильно. Мне попадались несговорчивые. Нет, она расслабляется и начинает водить ртом по моему стволу. Это рот, и он доставляет приятные ощущения, но я этого не хочу. Я планировал совершенный вечер. Меня ждут рот и киска получше. Идеальная девушка. С ясными глазами, не пьяная и не неопрятная. Скромная, а не эта шлюха, которая ждет, что каждый мужчина будет западать на ее сексуальность. Утонченная и особенная, а не этот гребаный человеческий эквивалент паровозного гудка.

— Отвали от меня, — говорю я, толкнув ее на землю.

— Что? — спрашивает Милли, вытирая с подбородка слюну.

Я немного удивлен, что в ней нарастает сопротивление.

— Иди, отсоси у Скута. Мне это не интересно. Ты помятая и жалкая.

Я швыряю косяк ей в лицо.

Она вскакивает на ноги и попадает в луч прожектора, тогда я вижу, как по ее щекам стекает тушь.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — спрашивает женщина. — То ты милый и застенчивый. А уже через секунду становишься чертовым извращенцем.

Она немного пошатывается, но в конце концов удерживается на ногах.

— Знаешь что? Ты должен был валяться у меня в ногах! — кричит она.

— Закрой свой гребаный рот, — усмехаюсь я, угрожающе тыча пальцем в ее сторону.

— Пошел ты. Ты жалок. Слишком боишься разговаривать с девушками, — передразнивает она меня детским голоском. — Я же все это по доброте душевной, понимаешь? Видя, что твой брат пытается нас свести. Иди ты на хер! Гребаный урод!

Мне следует уйти. На пикнике напротив пасутся копы. Но у нее как будто есть чертово руководство, как вывести меня из себя, и она шаг за шагом следует каждому гребаному пункту. Я хватаю ее за предплечье и, снова затащив в темноту, прижимаю к стене дома. Обхватив пальцами ее шею, я сжимаю, сжимаю, сжимаю, делая то, что я всегда хотел сделать с любым, кто когда-либо называл меня так или как-то в этом роде. Желая заставить ее замолчать. Я попросил ее вести себя тихо, но она не стала. Я не просил ее сосать мой член. Мне не нужна ее жалость. Мне не нужна ничья жалость. Это я должен их жалеть. Я ими управляю. Хожу по их гребаным улицам, а они об этом даже не подозревают.

Сначала Милли сопротивляется, царапается, булькает, но постепенно слабеет под моей хваткой. Моя сила в темноте подчиняет ее мне, где ей и место. Она думала, что делает мне чертово одолжение. Как будто я какой-то гребаный благотворительный фонд. Но прямо сейчас я ее бог, держу в своих руках ее дыхание. Я смотрю ей в глаза, они огромные и умоляющие, и у меня нет желания ее отпускать.

Из дома выбегают мои племянницы и племянник, и это выводит меня из транса. Я ослабляю хватку на шее Милли. Она хватает ртом воздух.

— Ш-ш-ш! — Я наклоняюсь ближе и прижимаю палец к губам. — Слушай внимательно. Я знаю, где ты живешь. Ты не из этих мест, но это мой дом. Это, блядь, мой город. Ты знаешь, кто мы такие. Никто тебе не поверит, потому что, уходя с пикника, ты выглядела как пьяная идиотка. Я сын этого города. И если ты кому-нибудь расскажешь эту историю, то уже никогда не сможешь ее повторить. Ясно?

Милли отчаянно кивает, но я держу руки у нее на шее для пущего контроля.

— Сейчас похоже, что боюсь женщин, сучка?

Она мотает головой, как будто реагирует недостаточно быстро.

— А теперь застегни мне брюки и ремень.

Я продолжаю угрожающе сжимать ее шею, и Милли подчиняется.

Я подхожу к задней двери ее дома. Женщина едва держится на ногах, дрожа, как натянутая струна. Трясущейся рукой она открывает дверь.

— Тебе бы лучше запирать ее, когда выходишь из дома, — с иронией в голосе советую я.

Милли вваливается в дом, пытаясь как можно быстрее закрыть за собой дверь. Я останавливаю ее своей рукой.

Женщина смотрит мне в глаза, дрожа всем телом. В качестве последнего напоминания я прикладываю палец к губам. Тссс. Затем делаю резкое движение большим пальцем у горла и, ухмыльнувшись, закрываю за собой дверь.

Я выхожу со двора, возбужденный до предела. Такой напряженный, что могу в любой момент лопнуть. Эта гребаная вечеринка, эта шлюха думающая, что она лучше меня. У меня так сильно пульсирует член, что кружится голова. Все это гребаное время, что я пробыл здесь, мне хотелось оказаться внутри Весп. Я весь киплю от адреналина и секса, и мне нужно выплеснуть накопившееся напряжение, пока оно не выплеснулось наружу не лучшим для меня образом.

К черту всех этих людей. К черту их дома. Их дворы. Их семейки, скрывающие свою подавленную сексуальность. К черту Скута за то, что он наговорил ей обо мне и выставил каким-то жалким дураком. К черту его за то, что он заманил меня на этот гребаный пикник.

Я направляюсь к своей машине, чувствуя, что горю. Будто, если кто-то ко мне прикоснется, то обожжёт кончики пальцев. Веспер получит по заслугам. Это ее вина. Я приехал сюда, потому что мне приходится ее прятать. Она усложняет мне жизнь. У меня была система. В обычной ситуации я просто снял бы шлюху. Дал бы ей мне отсосать. Это было бы не идеально, но дело было бы сделано. А теперь всё, кроме нее, недостаточно хорошо. Это должна быть она. Я понимаю, что по-настоящему разозлило меня при взгляде на потасканную Милли, так это то, что я сам начал чувствовать себя потасканным. Веспер делает меня потасканным.

Направляясь к своей машине, я мельком замечаю играющих на улице детей. Все взрослые собрались на пикник, а детям разрешили погулять сверх положенного времени, чтобы мама с папой могли поиграть. Я замечаю своего племянника, катающегося на велосипеде. В детстве я любил кататься на велосипеде. Физические занятия всегда были моей сильной стороной. Работая мышцами, мне не нужно разговаривать. Мозгу трудно заставить мой рот общаться, но командуя моим телом, он действует быстро, как хлыст. Когда я рос, дети могли найти во всех моих действиях слабые места, но я всегда был быстрее и сильнее. Даже мой отец этим гордился. Обычно, когда он был хорошо ко мне расположен, то называл меня Молнией.

Глядя на племянника, я немного успокаиваюсь и прислоняюсь к своей машине. Все говорят, что маленький Джеймс похож на меня в этом возрасте, у него такие же светлые глаза и волосы. Я признаю, что это правда. Он тоже быстрый. И у него нет моих недостатков. Он счастливый ребенок. Иногда, наблюдая за ним, я словно вижу ремейк своего детства. Иногда на это больно смотреть, иногда это вызывает тоску. Сегодня скорее последнее. Я улыбаюсь, глядя, как он гоняет на заднем колесе своего односкоростного велосипеда, совсем как я давным-давно. Кипение у меня крови немного стихает, и я делаю глубокий вдох. Именно в этот момент я вижу, как сбоку подбегает парень и толкает его, отчего он с грохотом слетает с велосипеда на тротуар.

ГЛАВА 10

СЭМ

Раздается звонок в дверь. Скутер бежит открывать. Это не ко мне, ко мне никогда никто не приходит, поэтому я не беспокоюсь.

— Подождите, — говорит он стоящим у двери мальчишкам. — Я сейчас вернусь.

— Мама! — зовет Скут.

— Ты же знаешь, я не люблю кричать, подойди сюда и поговори со мной как джентльмен, — ворчит она из кухни.

По телевизору орет капитан Кенгуру, но я слышу из кухни нытье брата.

— Ну неееет. Я не хочу брать его с собой. Он такой надоедливый.

— Он твой брат. Никогда, ни в коем случае не ставь других детей выше него. Однажды он станет всем, что у тебя есть. Если дети будут к нему приставать, ты должен его защищать. Если тебя от этого коробит, ты не избавляешься от него, а помогаешь ему.

— Я от этого устал. Я нормальный, мам. Почему я все время должен разбираться с его проблемами? Я просто хочу побыть со своими друзьями и не беспокоиться о нем.

— Скутер, разговор окончен. Либо ты идешь с Сэмом, либо не идешь вообще. Дело закрыто.

Наступает пауза, потом он выходит в гостиную. Скут открывает входную дверь.

— Я выйду. Мне нужно забрать из гаража свой велосипед. Встретимся у входа, ребята. Сэм тоже придет, — дуется он.

Скут закрывает дверь и, проходя мимо, бормочет:

— Давай, Сэм, бери свой велосипед, мы едем к ручью.

Я вскакиваю, делая вид, что не слышу в его голосе досады. Хотелось бы, чтобы Скут любил меня больше, но я с удовольствием играю со старшими мальчиками, даже если они иногда надо мной издеваются. Они не такие плохие, как другие дети моего возраста, потому что не хотят злить Скутера. В их присутствии я стараюсь поменьше говорить. Просто хочу быть рядом с ними.

Я следую за Скутом, но он кидается к гаражу, внезапно хватает свой велосипед, запрыгивает на него и мчится прочь. Он машет мальчикам впереди него.

— Езжайте! Езжайте! Езжайте! — кричит он.

Они все озорно смеются и, запрыгнув на свои велосипеды, мчатся изо всех сил.

— Подождите! — зову я, пытаясь сбросить со своего велосипеда какой-то хлам.

Я в замешательстве, но воспринимаю это как вызов, чтобы их догнать, поэтому жму на педали. Мальчики уже далеко впереди и резко поворачивают направо, исчезая из виду. Я понимаю, что это не игра, и моя улыбка превращается в хмурое выражение. Они пытаются от меня оторваться. Я им не нужен, даже Скуту. Я начинаю плакать. Из моих глаз одна за другой текут слезы, и ветер сдувает их с моего лица.

Но я быстрый. Быстрее их всех. Я догоню их и покажу Скуту, что ему от меня не оторваться, потому что в этом я лучше его. Я заворачиваю за угол и вижу их. Я жму на педали, чтобы усилить скорость, у меня горят бедра, слезы исчезают. Я стараюсь изо всех сил, мои легкие словно в огне. Я их догоняю. Приближаюсь. Я уже совсем близко. Грусть превращается в победу от осознания того, что этим гораздо более взрослым парням не обогнать меня даже в свой лучший день.

Я выиграю.

Затем раздается пронзительный крик. Нет, не крик. Визг. Чувствуется запах горелой резины. Не успев оглянуться, я чувствую, как ударяюсь о металл и стекло. Сначала я ощущаю не боль, а скорее землетрясение, прокатывающееся сквозь мое тело. Я чувствую, как у меня внутри все дрожит. Как ни странно, сквозь лобовое стекло я вижу глаза этого человека — растерянные, испуганные.

— О, черт! — слышу я крик одного из парней.

Мужчина оглядывается на них, а затем на меня. И тут накатывает приступ боли. Я думаю, что мужчина остановится и поможет. Я понимаю, что он шокирован. Я тоже. Я вздыхаю, глядя на мчащихся в мою сторону парней. Может, они все-таки меня не ненавидят.

Но машина сдает назад, и, поскольку я не могу пошевелиться, то просто скатываюсь с капота на землю, как мешок с картошкой. Автомобиль объезжает меня, едва не задев мою голову передними шинами. Водитель собирается бросить меня здесь, но когда машина снова издает визг, я чувствую, что двигаюсь, и взглянув вниз, вижу, что штанина моих брюк зацепилась за какую-то часть застрявшего под машиной велосипеда. И он, сверкая искрами, тащит меня по асфальту.

На этот раз боль уже мгновенная, моя одежда стирается об асфальт и превращается в ничто. А затем и кожа на правой стороне моего тела. Я не помню, как выпутался. Думаю, что потерял сознание задолго до этого.

СЭМ

Я не чувствую, как иду туда. Просто слышу эхом отдающийся в моей голове плач Джеймса. Он такой же, как мои крики, когда в больнице мне меняли повязки на содранной коже. Джеймс истекает кровью, но я иду не к нему. А к сделавшему это засранцу, который думал, что будет забавно сбить исподтишка ребенка на велосипеде. Он уже помчался напрямик, срезав путь через двор, потому что слишком труслив, чтобы ответить за то, что натворил.

У меня в руках маска. Не помню, как доставал ее из машины, но, думаю, именно это я и сделал. Ярость растет в геометрической прогрессии, а этот говнюк-хулиган выбрал для наезда неподходящее время и неподходящего ребенка.

Я знаю этот район как свои пять пальцев. Каждый двор, каждый забор. Это одно из моих излюбленных мест для охоты. Я преграждаю ему путь, скрыв лицо под маской, которая будет являться ему в кошмарах до конца его жалкой жизни. Я жду в кустах, пока не слышу, как по двору идет парень-переросток в футболке не по размеру. Когда он оказывается в пределах досягаемости, я хватаю его, швыряю на землю и зажимаю ему рот.

— Слушай, ты, маленький кусок дерьма. — Сжав в кулаке ворот его футболки, я приподнимаю парня и снова швыряю на землю. — Если ты еще хоть раз тронешь какого-нибудь ребенка, я отрежу твой маленький член и заставлю тебя его съесть. Понял?

Мое зрение привыкает к темноте, и я вижу светящиеся белки его выпученных глаз.

Говнюк пытается выдавить из себя ответ или крик о помощи, но ничего не выходит. Теперь он уже не такой крутой.

— И если ты кому-нибудь об этом расскажешь. Твоей матери, отцу, кому угодно…Однажды ночью я приду к тебе домой и трахну твою мать. Я заставлю ее звать на помощь, а твоего отца смотреть. И тебя заставлю смотреть. Понял?

Теперь он плачет, как маленькая сучка, которой он в сущности и является.

— Однажды, став старше, ты поймешь, кто я такой, и что это были не пустые угрозы. А теперь вали иди домой, гаденыш, — говорю я, поднимая его на ноги. Затем отталкиваю его и пихаю ногой в зад, так что он падает на землю. — Каково это, когда тебя пинает кто-то покрупнее?

Парень убегает, и теперь я, черт возьми, раскаленнее плазмы. Гнев и сдерживаемая сексуальная неудовлетворенность смешиваются в кипящее варево. Я делаю глубокий вдох и швыряю маску в кусты. Вернувшись на тротуар, окруженный идеально подстриженными газонами и ухоженными домами, я снова становлюсь одним из них. Я решаю, что лучшим прикрытием будет вернуться в дом Скутера и показать ему хладнокровного и собранного Сэма. Брат на кухне, прикладывает к голове Джеймса лёд.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Какой-то парень столкнул его с велосипеда. Джеймс ударился головой. Он не говорит мне, кто это был.

— Что-то подсказывает мне, что этого больше не повторится, — бормочу я.

— Что это? — спрашивает Скут, особенно заинтересованный чистотой моей речи. Плавностью моих реплик, которая появляется лишь в те редкие моменты, когда я зол и исключительно сосредоточен, или когда готов трахаться. Внезапно все становится ясно. Когда меня окутывает темнота, слова текут без запинки.

— Где ты был? — ехидно спрашивает меня Скут.

Я киваю в сторону Джеймса, намекая, что то, чем я занимался, не для детских ушей. Технически это не ложь.

— О-о-о, — ухмыляется он. — О, побыть бы холостяком.

— О, — сухо отвечаю я.

— С ним все будет в порядке, однажды он станет таким же сильным, как дядя Сэм. Дядя Сэм строит дома, таскает бревна и все такое. Ты его точная копия, так что тебе есть куда стремиться, малыш, — заверяет Скут сына, взъерошив ему волосы и отправив восвояси.

— Я иду домой. Передай Кэти спасибо.

— Черт, что Милли с тобой сотворила? — замечает он, прислушиваясь к потоку моих слов.

Скут наклоняется ко мне:

— Она, блядь, тебя вылечила?

Я усмехаюсь, не потому, что его шутка особенно смешная, а потому, что этот вечер был абсурдным, и это только начало.

— Не то слово, — язвительно замечаю я.

ГЛАВА 11

СЭМ

Я сворачиваю на подъездную дорожку к дому на ранчо. Можно предположить, что поездка должна была меня остудить, но нет, меня колбасит еще сильнее, чем когда я прижимал к земле этот маленький кусок дерьма, и когда эта женщина обращалась со мной словно с каким-то гребаным выставочным экспонатом.

Я бегу в дом, стаскиваю с себя рубашку, выдвигаю ящики в поисках другой балаклавы и натыкаюсь на белую. Сегодня жарко, и тот факт, что я вынужден носить эту чертову штуку, бесит меня еще больше. Я представляю, как Веспер отшатнулась бы от ужаса, увидев мое лицо, мои шрамы — физическое проявление человека, никогда не принадлежавшего к социуму. По крайней мере, до несчастного случая я мог молчать и сливаться с окружающим миром, но после эти раны нарисовали на мне мишень. Выставили меня на посмешище и привлекли любопытные взгляды.

«Они будут смеяться тебе в лицо. Именно они с тобой это и сотворили».

Я достаю из ящика стола нож. Не знаю, какие у меня планы на его счет, но хочу, чтобы он был у меня в руке, нечто физическое и острое, за что можно было бы ухватиться и вернуться в реальность, потому что я слетаю с катушек.

Мне не нравится это чувство. Веспер должна была стать идеальной мишенью, и в ту секунду, когда я отказался от привычного сценария и привез ее сюда, я боролся с собой. Думал о ней. Хотел сорвать маску. Хотел рассказать ей свою историю, чтобы Весп поняла, почему она здесь. Почему я здесь.

Но она манипулятор. Потому что, как сказала моя мать, и как напомнила мне сегодня Милли, я не такой, как все. И никогда не стану таким, как они. В лучшем случае, они будут меня жалеть.

Мои жертвы всегда были предметом одноразового использования. Так я чувствовал себя в безопасности. Знал, что, если понадобится, я могу от них избавиться — перерезать им горло или нажать на спусковой крючок. Это делало меня богом, и в такие моменты излучаемая мною сила была настолько велика, что мои жертвы беспрекословно мне подчинялись. Но с Веспер это не прокатывает. Мне невыносима мысль о том, что я снова останусь здесь один. Что не почувствую вкуса жизни, за которой смогу лишь наблюдать через окна. А это значит, что из всех мучимых и опороченных мной людей, именно она может меня погубить.

Мне нужно это вернуть. Я — вершитель жизни и смерти. Я напомню ей, кто здесь главный. Ей и себе. Она не будет играть и манипулировать мной, как часто делают женщины.

Я иду по лесу, ветки цепляются за мою майку, ткань рвется так, что к тому времени, как я добираюсь до двери, она превращается в лохмотья. Тяжело дыша, я отодвигаю деревянную планку и отпираю дверь, распахивая ее так, что, ударившись о стену, она сотрясает крошечный дом. Веспер сидит с огромными глазами, забившись в угол и парализованная страхом. Я смотрю на себя, на свою белую майку, покрытую грязью и пятнами крови от полученных мною царапин.

«Не доверяй им, Сэм. Они причинят тебе боль. Они будут тебя использовать».

Я монстр. Монстры не живут под гребаной кроватью или в шкафу. Не появляются из облака дыма. Нет, монстры похожи на меня: тихий парень, провожающий домой пьяную женщину, заботливый дядя, скромный чувак с дружелюбной улыбкой, который чинит ваше крыльцо. Мы промышляем в темноте, прячемся в тени, а днем бродим в поисках следующей добычи.

Таким девушкам, как она, чудовища не нужны. Им нравится представление о них. Им хочется быть в безопасности и при этом получать удовольствие от острых ощущений. Но с монстром нет безопасности. Потому что монстры пожирают. Они отбирают ваше тело, душу и невинность.

Разбираясь со всем этим, я вел осторожную игру. Продуманно разобрав Веспер до мелочей, чтобы воссоздать ее заново. Но на самом деле это ничем не отличается от моих обычных вторжений в дома. Сначала я прошу женщин довериться мне. Говорю им, что я здесь только из-за денег. Даю им веревку, чтобы они связали своего любовника. И когда они оказываются в моем полном распоряжении, мне больше не нужно их доверие. Я беру. Властвую. Побеждаю.

Сегодня вечером она сдаст свой экзамен. У нее есть домик, еда и маленькое розовое платьице. К ней вернулось чувство собственного достоинства.

Это будет ее последним уроком.

Мне не нужно, как я обычно, заводиться, чтобы с ней поговорить, я и так уже на грани.

— Вали на хрен, — приказываю я.

Веспер смотрит на меня в полном недоумении. Я чувствую, как у нее в голове крутятся шестеренки; мне нравится, что она не убегает сразу, что я уже имею над ней такую власть.

— Я сказал, убирайся!

Она вздрагивает, затем встает на трясущиеся ноги, проходит мимо меня и проскальзывает в узкое пространство, оставленное мной в дверном проеме.

— Ты, блядь, хочешь бросить меня, Весп? Хочешь себе такую же идеальную жизнь, как раньше? Тогда уходи. Сможешь добраться до дороги прежде, чем я тебя поймаю, — скатертью дорога. Можешь и дальше притворяться, что такая жизнь для тебя.

— А-а-а-а, что, если ты меня поймаешь? — спрашивает Веспер дрожащим от ужаса голосом.

Когда я вижу, как она дрожит, у меня внутри все сжимается.

— Ты знаешь.

Веспер не двигается. Она все еще ждет моих приказов. Может, я недостаточно высоко оценивал успехи, которых мы достигли. Может, я ей действительно нужен.

«Не делай этого, Весп. Покажи, что мне не нужно этого делать».

— Я дам тебе фору. У тебя тридцать секунд, чтобы вырваться вперед. Это твой шанс вернуться домой.

«Беги, Весп. Беги, чтобы я мог тебя сломить».

— Я-я боюсь, — дрожащим голосом признается она.

— Мы все боимся, — отвечаю я. — Это твой единственный шанс. Воспользуйся им или упусти. У тебя есть выбор.

Далеко Веспер не уйдет. Сейчас темно, и она будет суетиться. Вокруг простираются целые акры нетронутого леса. Но это к делу не относится.

— У тебя десять секунд, прежде чем я отклоню это предложение.

Я хочу, чтобы она упала на колени, и я смог, наконец, перевести дух. Хочу, чтобы она побежала, и я смог трахнуть ее в задницу. Хочу вселить в нее страх, но чтобы она меня хотела.

Я начинаю обратный отсчет.10…9…8…

Ее глаза бегают по сторонам, Веспер прокручивает в голове все варианты развития событий. И это говорит мне о том, что впереди у нас еще очень много работы. Потому что она должна была умолять меня позволить ей остаться.

3…

Весп бросается бежать. Это происходит внезапно, и у меня почти перехватывает дыхание. Я разочарован тем, что она решила уйти, но чертовски рад, что у меня появилась возможность на нее поохотиться. Возможность повторить ту прекрасную ночь, которую я упустил, когда вломился к ней домой и все пошло по пизде.

Я считаю достаточно громко, но не кричу, чтобы Веспер слышала каждую пролетающую секунду, и задаюсь вопросом, стала ли она на мгновение ближе к воссоединению с тем миром, частью которого, как ей кажется, она все еще является, или к тому, чтобы встретиться лицом к лицу со своей новой судьбой.

25 Миссисипи…26 Миссисипи…

Я все еще слышу, как девушка продирается сквозь деревья, спотыкаясь в кромешной тьме ночи.

30.

Я вонзаю нож в стену дома, и иду на звук. Эти леса — продолжение меня самого. Мальчишкой я часто бродил здесь по выходным и долгими летними днями, а повзрослев, сбегал сюда из дома на ранчо. Я иду уверенно, но не бегу, потому что здесь легко сбиться, а мне нужно слышать Веспер.

Раздается всплеск, и я безошибочно понимаю, где она. Я бросаюсь бежать. Уши наполняет звук ломающихся веток и моего тяжелого дыхания, так что я на время ее теряю. Приблизившись к ручью, я замечаю освещенный лунным светом силуэт Веспер, она поднимается на ноги. Затем снова бросается бежать, но не успевает сделать и трех шагов, как я валю ее на землю.

Веспер борется со мной, демонстрируя силу, о которой я и забыл. Она совершает катастрофическую ошибку, ударив меня ногой в живот. На секунду у меня перехватывает дыхание, и я вижу, как она ползет от меня по размокшей от воды земле. Но этот краткий миг свободы, полученный ею благодаря удару ногой, только еще больше разжигает мою ярость. Я хватаю Веспер за лодыжку и тяну к себе. Она цепляется за крошащуюся у нее под пальцами землю. Земля ей не поможет. Здесь и сейчас это и есть природа. Таков порядок вещей.

То, что осталось от ее бледно-розовой ночнушки, сияет в лунном свете, отражая свет там, где его просто нет.

Я задираю платье и взгромождаюсь ей на спину, но хочу видеть ее лицо. Мне нужно, чтобы она смотрела в глаза, о которых, по ее словам, фантазирует. Я переворачиваю ее на спину. Веспер отбивается от меня, но я хватаю ее за обе руки и прижимаю их одной ладонью.

— Вот что произойдёт, если ты попытаешься меня бросить.

Я протягиваю руку и нащупываю вставленную ей в попку пробку. Она по-прежнему торчит в ее тугой заднице. На мой взгляд, есть только один способ ебли в зад, и он грубый.

Я вытаскиваю член, и Веспер со стоном напрягается. Все это время я только и думал, как бы раздвинуть ее ягодицы. Теперь я опасно возбужден.

— Пожалуйста. Я не хотела убегать. Это ты... ты заставил меня... — умоляет она, прерывисто дыша.

— Нет, Весп, ты сама этого хотела. Ты хотела сбежать от меня, после того как я был к тебе добр. После того, как ты сказала, что хочешь меня. Но ты лгунья. Манипулятор.

— Нет-нет-нет. Это неправда, — всхлипывает она.

— Весп. Заткнись и прими наказание. — Я плюю на ладони и смазываю свой член, очень твердый и чувствительный на ощупь. — Это недолго, но будет чертовски больно.

Свободной рукой я прижимаю ее таз к своим бедрам. А затем начинаю толкаться в ее анус. Когда я проникаю внутрь, Весп стонет. Там чертовски туго, и когда я, наконец, наполовину вхожу в нее, она вскрикивает. Пытается вывернуться.

— Нет! — рычу, фиксируя ее бедра.

— О боже, — стонет Веспер, когда я вгоняю ей до упора.

Я остаюсь там. Живу в этом вечном моменте, когда ее девственная попка стискивает мой член.

— Мне больно. Больно, — рыдает она.

Ее крики переходят в тихие всхлипывания.

— Тебя никогда не трахали в задницу, так ведь?

Она отказывается отвечать.

— Я задал гребаный вопрос. — Я толкаюсь в нее бедрами, чтобы подчеркнуть свои слова.

Веспер качает головой, и в лунном свете мерцают блестящие дорожки слез.

— Дыши, — говорю я ей. — Я поимел твой рот и киску. А теперь я беру тебя в задницу. Ты вся будешь моей, Весп. Я наполню своей спермой каждую твою дырочку.

Я провожу руками по ее грудям, поднимаюсь по плечам и нежно ерошу ей волосы.

— Однажды ты будешь умолять меня трахнуть тебя в задницу. Но сначала я должен тебя выдрессировать. Так что сейчас тут все для меня, и мне наплевать на то, что ты чувствуешь.

Я успокаивающе провожу рукой по голове Веспер и зажимаю ей рот. Она в панике распахивает глаза, а я выхожу и снова вхожу в нее. Трахаю ее, заставляя подчиниться. Из-под моей ладони с трудом вырываются ее хриплые, вибрирующие крики. Задница Весп так сильно и неумолимо сжимает мой член, что он в считанные секунды начинает пульсировать, бурно разряжаясь в нее, доминируя над той частью ее тела, которой еще никто никогда не обладал.

Я выхожу из нее и переворачиваюсь на прохладную землю рядом с ней. Веспер не двигается, но всхлипывает и дрожит.

Сейчас мой разум стал яснее. И какая-то часть меня начинает сомневаться, справедливо ли я поступил. Мне должно быть все равно, но из-за Веспер я смотрю на вещи по-другому. В отличие от моего отношения к другим жертвам, за нее я несу ответственность. Она под моей опекой.

Я переворачиваюсь, и Веспер вскидывает руки, как будто я собираюсь причинить ей боль.

— Нет…нет, — бормочет она.

— Ш-ш-ш-ш, — успокаиваю я, подхватывая ее на руки.

Девушка обнимает меня за шею и плачет, уткнувшись мне в грудь, ее тело сотрясает неудержимая дрожь. Я причинил ей боль. Вероятно, из-за того, что произошло раньше, и это не имело к ней никакого отношения.

Веспер не вынула пробку. Она сделала то, о чем я ее просил, так что будет правильно, как-то показать ей, что я ценю ее покладистость.

Я несу ее обратно в дом и сажаю на стул. Я потрясен тем, что вижу. Дело не только в грязи и порванной ночнушке. Она вся в крови, как будто я полоснул ее ножом. Я опускаю взгляд вниз и вижу, что я тоже в крови.

Я указываю на нее, не отвлекаясь ни на гнев, ни на секс, я боюсь, как это прозвучит, если я заговорю.

Ее глаза пустые, как будто Веспер все еще удивляется, как она здесь оказалась, и опускает взгляд. Она прикасается к ночнушке и проводит по ней вниз, к подолу, скользя пальцами по бедрам.

— Прости…, — бормочет она. Я вижу, как она собирает все силы, чтобы сказать мне, из-за чего чувствует досаду. — У меня месячные.

Господи. Как же я раньше не подумал об этом? Может, потому, что у меня не было сестры, или я никогда не был близок с женщиной. Но я много времени проводил с животными, и кровь — это просто другая часть жизни. Я ее за это не виню.

Поэтому я использую это как возможность. Чтобы показать ей, что если она останется, если будет честна со мной и не попытается манипулировать, то я смогу быть более мягким. Смогу дать ей то, что ей нужно, если она даст то, что нужно мне.

Я беру Веспер за руку и поднимаю на ноги. Я выключаю в доме свет, чтобы мы ничего не видели, а только чувствовали. Наконец-то я могу снять перед ней эту маску, чтобы, черт возьми, нормально дышать.

Я стягиваю с Веспер ночнушку, а затем и свою одежду, бросая на пол испорченную ткань.

Я веду девушку за руку в ванную, сильно дергаю за шнур душа, чтобы на нас лилась свежая вода, которую я сегодня в него залил. Она все еще теплая и кажется такой успокаивающей по сравнению с ледяной водой из ручья. Я блуждаю руками по ее телу, смывая кровь и грязь, провожу ими по ее слипшимся от земли волосам.

Я намыливаю мылом руки и мою ее киску. Когда я тру ее попку, Веспер шипит, и мой член дергается при одном воспоминании о том, как я недавно вжимался в это узкое отверстие. Он снова твердый. Очень твердый. Я прижимаюсь к Веспер, чтобы показать, как чертовски сильно она меня возбуждает. Как сильно я все время ее хочу. Как она заставляет меня делать то, что мне не свойственно. Например, это — пытаться помочь ей после того, как сломал. Так я могу сохранить в ней все лучшее, но уничтожить то, что мешает ей раскрыть весь наш потенциал.

И теперь я снова в том пространстве, где все кажется ясным, мое тело расслаблено, и я не заикающийся на каждом слоге урод. И все же я по-прежнему предпочитаю не произносить ни слова, потому что не доверяю тому, что могу сказать. Вместо этого я снова провожу рукой по киске Веспер, скользя пальцем по нежной плоти.

ВЕСПЕР

Я в растерянности. Я не могу понять, в какую игру играю. Я все время пыталась завоевать его доверие, а потом заглотила наживку и попыталась сбежать. Конечно, это было проверкой. А что еще оставалось делать? Мне нужно было попробовать.

Я поняла, что дела плохи, когда незнакомец ворвался в комнату, орудуя ножом, и выглядел так, словно побывал на какой-то войне. Черные зрачки полностью заполнили голубизну его глаз. Было невозможно осознать это все сразу. Я подумала, что, возможно, он собирается меня убить и дает мне последний шанс спасти свою жизнь. Честно говоря, не знаю, о чем я подумала. Он ворвался быстро, как торнадо.

Я старалась, правда старалась. Но было темно, у меня болели ноги, и я все время на что-то натыкалась. Так что вместо желаемой свободы я оказалась на земле, незнакомец зажал мне рот рукой и изнасиловал меня. Боль была ужасной. Он сказал, что однажды я это полюблю. Такое мучение никогда не сможет быть приятным.

Теперь он моет меня под душем так нежно, будто раненую птицу. Вы можете осудить меня за то, что я это принимаю, но я живу не в вашем мире, где есть выбор. Мне нужно подкрепить его нежность. Нужно утешение. И самый пиздец в том, что дать мне его может лишь человек, причинивший мне боль. Поначалу трудно не отпрянуть от его прикосновений, и пульсирующая, жгучая боль в заднице напоминает мне о недавнем насилии. Но его руки…они смывают все это, успокаивают. Его спокойное дыхание и полная тишина теперь контрастируют с хриплым голосом, предъявляющим резкие и жесткие требования. Как будто я здесь с кем-то другим.

Может, где-то в глубине души он сожалеет о том, что сделал?

В этом доме так темно, что я могу различить лишь слабый силуэт незнакомца, но вижу то, чего не видела никогда раньше, — очертания его волос. Непокорных. Буйных. Совсем как он сам. Мужчина без маски. И хотя я не вижу его лица, мне все равно кажется, что он раскрывает передо мной часть себя.

Он ласкает меня между бедер. Я чувствую, как твердеет его член. Я не должна этого хотеть. Я должна испытывать отвращение. И я испытываю. Но я также горю желанием снискать благосклонность незнакомца, и возможность поощрить его за эту доброту дает мне проблеск надежды среди полного фиаско.

Я хочу, чтобы он противопоставил жестокости эту нежность. Хочу удостовериться, что теперь, когда я понесла наказание, все снова стало на свои места. И это бедственное положение стало более терпимым. Я хочу наладить контакт. Поговорить с душой, которая наверняка живет в нем где-то очень глубоко. Стереть воспоминания о той мучительной боли, что я испытывала, когда он проникал в ту часть меня, к которой никто другой даже не прикасался. Хотя бы ненадолго почувствовать себя с ним в безопасности.

С любым другим мужчиной я бы задумалась, не оттолкнула ли его отвратительная демонстрация моей женственности, но только не с ним. Он грубый — весь из плоти и крови, костей и сухожилий. Настоящий хищник — как будто оторванный от общества и его норм. Как будто он развился настолько, что стал похож на нас только внешне, но внутри не понимает, что значит быть человеком.

Я касаюсь кончиками пальцев его лица, но мужчина хватает меня за запястье и отводит мою руку в сторону, прежде чем я успеваю по-настоящему его почувствовать.

Я не произношу ни слова. Было бы слишком больно узнать, что я одобряю его поступки. Тишина убеждает меня, что прежняя я все еще жива, спрятана глубоко внутри.

Но мне нужно как-то почувствовать себя хорошо.

Без подсказки и требования незнакомца я обхватываю его член, провожу по всей длине скользкой рукой. Пробегаю ладонями вверх по его рельефному прессу, а затем по плечам. Одна сторона у него гладкая, другая покрыта неровной, шрамированной кожей.

Незнакомец снова берет меня за запястья и отталкивает мои руки.

Мы стоим под водой лицом к лицу, ни на мгновение не касаясь друг друга. Он делает шаг ближе, и прижимается ко мне своим эрегированным членом.

Меня захлестывает поток эмоций, и я начинаю плакать. Это застает меня врасплох. Я теряю прежнюю себя. У нее нет воли продолжать бороться с противоречивыми чувствами, терзающими меня весь день.

Не говоря ни слова, незнакомец притягивает меня к себе, а затем прижимает к стене. Мой нос наполняет запах мыла и сырого кедра. Контраст цивилизованного и дикого. Теперь я каждый день дрейфую между этими двумя мирами.

Мы грубо целуемся, ударяясь лицами, мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Я не знаю, что это такое. Я этого не понимаю. Но каждая частичка меня этого хочет. Чувствовать себя безумно желанной. Чувствовать, что о тебе заботятся. Всегда быть в центре его внимания. Он жесток, но я — предмет его одержимости. Я не забыта, не на втором месте. Именно этого я жаждала с самого детства — быть желанной. Даже с Картером все меркло на фоне его программы медицинского колледжа. Здесь же Ночь, может, и мой бог, но я его ангел.

Незнакомец поднимает мою ногу, дрожа всем телом, как будто он что-то сдерживает, как будто что-то пытается из него вырваться. Все не так, как было там, снаружи, грязно и злобно. Это нечто другое.

Он наклоняется и погружает в меня пальцы. Я издаю стон, и по моему животу прокатывается волна удовольствия. Мужчина опускается на колени, закидывает мою ногу себе на плечо и поглощает меня. Задыхаясь, я глотаю воду и воздух, маленькие струйки стекают по моему лбу, ресницам и носу.

Он поднимается, не дав мне кончить. Прижимается носом к моему носу. Моих губ касается его теплое дыхание. Наши тела сливаются в едином порыве. Ритмичном, как биение сердца.

Слов нет. Только музыка нашего дыхания и тихий плеск воды, бьющейся о тиковые доски у нас под ногами.

Мы оба опускаемся на пол. По-прежнему лицом к лицу, склоняясь под тяжестью этого сложного, жестокого чувства. Я лежу на мокрой поверхности, и незнакомец заслоняет меня от струящейся воды.

Как бы мне хотелось его увидеть, этого безликого мужчину, преследующего меня во сне и наяву. Может тогда я смогла бы лучше понять его. А за одно и саму себя.

Но он всего лишь тень. Такой же реальный, как и фантазии, которые я придумывала, чтобы отвлечься от однообразия собственных отношений. Или притворяться, что знаю, каково это — быть чем-то большим, чем чья-то глупая оплошность.

Вода течет медленнее, как капли, падающие с деревьев после сильного дождя. Незнакомец входит в меня. Это уже не похоже на насилие. Или на часть сделки. Трудно поверить, что это тот же самый мужчина, который издевался надо мной менее часа назад.

Но в моей жизни больше нет места логике.

Мы нарушаем тишину своими стонами. Он входит и выходит из меня, а я впиваюсь пальцами в его напряженную спину. Всего несколько секунд, и я начинаю дрожать под ним, слезы смешиваются с водой из душа, поэтому я не уверена, что все еще плачу.

Входя в меня, мужчина издает рык. Каждый раз при этом мне кажется, что он еще больше заражает меня своей болезнью, делая меня еще больше похожим на него.

На мгновение он застывает, нависнув надо мной. Я протягиваю руку, чтобы коснуться пряди его волос. Чтобы удостовериться, что это произошло на самом деле, что мужчина под маской действительно существует. Он не сопротивляется, но уже спустя мгновение поднимается на ноги, становясь надо мной под струи душа, которые теперь капают на него, как из протекающего крана.

Незнакомец выходит, а я ползу к двери на четвереньках, надеясь, что он по невниманию включит свет, и я увижу его лицо, но он просто открывает дверь. Дом наполняет стрекотание сверчков. Сквозь дверной проем просачивается лунный свет, и я различаю движения мужчины. Он просто хватает с пола кучу порванной одежды и свои ботинки и выходит на улицу, мокрый и обнаженный.

Затем запирает дверь на задвижку.

ГЛАВА 12

Уже полдень, но в доме темно. Все шторы задернуты, потому что мама не хочет, чтобы приходили гости. Мне все еще больно. Врачи наложили новую кожу на те места, где она была содрана, и там все еще заживает. Мне больно двигаться. Мама, папа и врач объяснили мне, что меня пришлось ввести в кому. Я всегда думал, что кома — это плохо. И не понял, зачем меня специально в нее ввели. Но мне объяснили, что это позволило моему мозгу отдохнуть и восстановиться, потому что травма спровоцировала его отек. Наверное, я рад, что проспал большую часть боли. У меня была разодрана щека, с лица свисала кожа. Скут сказал, что когда мальчишки увидели аварию, некоторых и них вырвало.

Водитель сбил сына полицейского. Теперь у него большие неприятности.

В больнице мне отказались показать мое лицо. По дороге домой я пытался украдкой взглянуть на свое отражение в окне машины, но из-за яркого света было плохо видно. Вернувшись домой, я попросил Скута принести мне зеркало. Мама завесила их всех тканью. Брат прокрался ко мне ночью и принес ручное зеркальце. Оно было красивое, с вырезанными по ручке и раме виноградными лозами. Я увидел свое отражение. От уха до уголка рта тянулся красный шрам. Еще были наложены швы, и это делало меня похожим на монстра Франкенштейна.

Мне сказали, что со временем все заживет, и к тому времени, как я вырасту, шов превратится в тоненькую линию и не будет таким красным и опухшим, как сейчас. Но я могу только представить, что скажут дети, когда меня увидят. Раньше я, по крайней мере, внешне был нормальным.

Раздается стук в дверь. В комнату врывается мама и прикладывает палец к губам. Она закрывает дверь моей спальни, чтобы не было слышно ни звука. Пригнувшись, мама проходит мимо окна к стулу у моей кровати. Она бледная и потная, и ее глаза постоянно бегают по сторонам в поисках чего-то.

Когда на прошлой неделе я вернулся домой, к нам пришли люди с едой: тортами, пирогами, запеканками. Я был в восторге от всех этих сладостей. Но мама все время пристально их изучала. Она сказала, что нашла в них что-то вроде прослушки и яда и что никому больше не позволит причинить мне боль. Что мы больше не можем доверять нашим соседям. Они уже попытались меня убить, и она не допустит, чтобы это повторилось.

В дверь снова звонят, и мама вздрагивает на месте, как будто кто-то запустил рядом петарду.

— Мам, как ты д-думаешь, почему они хотят причинить м-м-мне боль?

— Потому что ты станешь кем-то особенным, когда вырастешь, и они пытаются убить тебя до того, как это произойдет, — шепчет она, убирая волосы с моего лба. — Я наконец-то поняла. К-к-когда увидела тебя в больнице...

У нее начинает дрожать голос. Иногда, когда люди плачут, они говорят сбивчиво, как я.

— Все эти трубки, а ты был таким неподвижным... — Мне на простыни падают ее слезы. — Я поняла. Эти подначивания. То, как они заманили тебя туда. Это было подстроено.

Легко поверить в то, что она мне говорит. В то, что они не любят меня, потому что я лучше их. Что однажды я стану знаменитым. Что это был способ избавиться от меня, совсем как Джокер всегда пытался избавиться от Бэтмена.

— Я буду тебя защищать. И больше тебя не оставлю. Никаких больше поездок к врачам. Они знают, что я знаю. И пытаются заставить меня об этом забыть, чтобы я тебя не защищала.

Стук и звонки прекращаются. Мама поворачивается к окну и выглядывает из-за занавесок.

— Видишь? Кто-то оставил что-то у двери. Я заберу это и проверю. Они продолжают пытаться пронести яды.

— Но мама... п-п-папа — полицейский. Он ар-р-рестовал того человека, который меня переехал.

Мило улыбнувшись, она берет меня за руку.

— О, мой маленький Сэмюэль. Это просто его работа. Твой папа тоже один из них.

ВЕСПЕР

Я больше не вздрагиваю, когда просыпаюсь и вижу, что Ночь сидит в углу комнаты и молча наблюдает за мной. На этот раз на улице темно, окно в крыше все еще черное от ночного неба. Обычно, когда он приходит, я сплю. При желании он может молчать, но сегодня ночью мне не по себе. Заметив его силуэт, я не могу даже подумать о том, чтобы снова заснуть.

Прошли недели с тех пор, как незнакомец гнался за мной по темному лесу, повалил на землю и изнасиловал. Недели с тех пор, как он нежно отнес меня обратно в дом, вымыл в душе, а затем на мокром полу избавил от причиненной им боли. Такого больше не случалось. Нет, секс был грубым, как будто он пытался стереть ту ночь из моей памяти. Как обычно, моя уступчивость вознаграждается — оргазмами, едой, чистой одеждой, свежей водой. Я никогда до конца не знаю, что меня ждет... приставленный к горлу нож, веревки или повязка на глазах, кляп во рту, а иногда просто боль. Он приходит и берет, отдает и уходит.

Если бы несколько месяцев назад вы спросили меня, смогла бы я привыкнуть к чему-то подобному, я бы посмеялась над этой мыслью. Или, может, даже в ужасе отшатнулась. Но нет, это моя жизнь. Я с этим смирилась.

Однажды он сказал, что мне это понравится. «Нравится» — это не то слово, которым это можно описать. Это не тост с маслом или чашка чая. Вам это не нравится, вы этим дышите. Это живет в вас и растет. Вы это ненавидите или так сильно по этому тоскуете, что без этого вам хочется вырвать себе все волосы с корнем, один за другим.

Когда незнакомец не появляется день или два, я начинаю беспокоиться. Беспокоиться так сильно, что мне становится трудно дышать, и я боюсь, что он вообще не вернется или что я чем-то его рассердила и разожгла ярость, которую он обрушил на меня той ночью. Сейчас он мой единственный человек. Поэтому я отчаянно цепляюсь за его присутствие, даже если знаю, что как только представится возможность, я выпущу старую Веспер из темницы и убегу.

Мужчина до сих пор не показал мне своего лица. Я нахожу оскорбительным, что после всего, что я ему дала, он не может проявить ко мне должного уважения.

Ночь знает, что я не сплю, но он ничего не делает. Он не двигается и не издает ни звука. Я задаюсь вопросом, не нарушила ли я его распорядок дня. Если бы он хотел, чтобы я проснулась, то разбудил бы меня. Поэтому я на свой страх и риск решаю, что если незнакомец собирается нарушить мой сон, то я нарушу его наблюдение за Веспер.

— Зачем ты это делаешь? Наблюдаешь за мной, — спрашиваю я, все еще лежа на спине и глядя в окно на крыше.

— О, да, ты со мной не разговариваешь. Ну, разговариваешь, но только когда хочешь трахаться или командовать мной, — бесцеремонно огрызаюсь я. — Ну, а я люблю поговорить. Знаешь, я скучаю по разговорам. Может, однажды мы могли бы пообщаться?

Благодаря той ночи в душе я знаю, что в нем есть частичка человечности, которую я должна раскрыть. Я редко вижу его таким. Спокойным и невозмутимым. Поэтому должна решиться.

— Ладно, будем считать, чтоне сегодня, Весп, — имитирую я его грубый голос. Я усмехаюсь про себя и просто знаю, что в глубине души он тоже этого хочет.

— Иногда через окно в крыше я вижу луну. Кстати, спасибо тебе за него... За окно в крыше. Я скучаю по ощущению солнца на своей коже. И из всего, что у меня есть, самое близкое к этому — окно.

Я замолкаю, неожиданно обнаружив, что задыхаюсь. Деревянный стул скрипит от того, то мужчина перемещает на нем свой вес.

— В любом случае, знаешь, что означает мое имя?

Я жду ответа, как будто могу обманом заставить его со мной заговорить.

— Что ж, я тебе скажу. Вечерняя молитва.

Я делаю вежливую паузу, давая ему возможность ответить, как будто это двусторонняя беседа.

— Мы с мамой не очень близки. Первые тринадцать лет своей жизни я росла в коммуне. Она всегда больше заботилась о себе. Я была всего лишь результатом ее приключений, — говорю я, заключив последнее слово в кавычки. — У нее было так много партнеров, что она даже не была уверена, кто мой отец. Неудивительно, что никто не проявил к ней должного внимания. Много лет спустя мама забеременела моим братом. При родах ей помогала одна женщина из коммуны (такие еще называли себя богинями), и было очень много осложнений. Именно тогда мама поняла, что должна уйти. Его состояние требовало более современных медицинских вмешательств.

Я не привыкла разговаривать сама с собой. Мне кажется, что я несу чушь. Но, поскольку незнакомец сидит молча, мне хотелось бы думать, что он слушает, возможно, даже заинтригован.

— Мама перевезла нас в Сакраменто, а через год вышла замуж за моего отчима. У нее такой характер. Она чертовски эгоистична и все же добивается желаемого. Может, это потому, что не чувствует своей вины или ей не стыдно. Что касается меня, то я так не умею...

Я вздыхаю, гадая, не перебор ли это. Возможно, какие-то мои стороны мне следует скрывать от Ночи. Я уже не знаю, новая ли это я, которая приспособилась к выживанию и смирилась со своим нынешним положением, или прежняя ущемленная девушка, которая просто хочет всеобщей любви и одобрения.

— Мой младший брат Джонни…Иногда я ненавижу ее за то, какой он. Не могу отделаться от мысли, что если бы они поехали в больницу раньше, для него все могло бы сложиться по-другому.

По моим щекам текут слезы. Последние несколько недель я практически о нем не вспоминала. Это причиняло слишком много боли. Но я решила, что сегодня вечером позволю себе немного самобичевания.

— Мама относится к нему не лучше, чем ко мне. Поэтому я так стараюсь, чтобы Джонни понял, что его любят и он не обуза. И теперь у него меня нет...

Стул снова скрипит. Похоже, я нервирую незнакомца, поэтому останавливаюсь. Я вытираю слезы с глаз и улыбаюсь.

— О да, речь шла про луну. Вау, я совсем отклонилась от темы. Моя бабушка очень отличалась от моей матери. Она жила недалеко от Сакраменто, поэтому не могла часто со мной видеться. Но когда у нее была возможность, забирала меня на выходные в разные места. Бабушка была очень душевной и доброй. Именно на нее я больше всего стараюсь быть похожей, особенно в отношениях с Джонни. Вскоре после того, как мы переехали из коммуны, она умерла. Я никогда не испытывала такой боли. Только пустоту. Это потеря, которая не дает мне покоя. Она говорила, что из-за моего имени всякий раз, когда видит луну, вспоминает обо мне. И возносит за меня короткую молитву.

Вздохнув, я сажусь в постели.

— Потом бабушка подарила мне ту цепочку. На ней был красивый золотой кулон в виде луны. Это был бабушкин способ напомнить мне, что она всегда со мной. Поэтому, когда мне становилось грустно, я брала в руки цепочку и закрывала глаза, чтобы почувствовать бабушкино присутствие. Но у меня этого больше нет. Теперь это пропало. Теперь я по-настоящему одинока.

Слова льются из меня потоком искренности. Я совсем забываюсь. И только теперь осознаю, на какой огромный риск пошла, рассказав эту историю. Что обвиняю незнакомца не только в краже цепочки, но и в попытке заменить собой нечто незаменимое.

Деревянные ножки стула скрипят по полу, и тень мужчины ползет вверх.

Я задерживаю дыхание, гадая, не вывела ли его из себя. Не воспримет ли он мои слова как манипуляцию, а не как проявление отчаяния женщины, сломленной перед лицом непреодолимых обстоятельств.

На этот раз мужчина тяжело топает ботинками по скрипучему полу и, захлопнув за собой дверь, запирает ее на задвижку.

ГЛАВА 13

СЭМ

Я хотел что-то сказать.

Так сильно, что у меня задрожали губы, и я едва мог усидеть на месте.

Не знаю точно, что именно я хотел сказать, но когда Веспер продолжила рассказывать о своей жизни, о вещах, которые невозможно узнать, просто подглядывая в окна, мне захотелось с ней поговорить.

Я возвращаюсь в главный дом и, поднявшись в свою спальню, вынимаю доску из пола под кроватью. В ней находится коробка, полная памятных сувениров, собранных мною в домах, куда я наведывался в маске. В каждом из них остались воспоминания о конкретном доме, семье и истории, которую я придумал для них, основываясь на разбросанных по их дому подсказках и на том, что видел из их окон.

При моей активности все может стереться из памяти, а эти сувениры помогают мне помнить. Но сейчас, когда я держу в руках маленькую нефритовую статуэтку слона, я понимаю, что есть вещи, о которых мне никогда не узнать — сколько бы я ни следил, сколько бы ни обходил дома этих людей, как бы настойчиво ни вторгался в их жизнь. Что даже в моменты, когда я нахожусь в их доме и влезаю в их шкуру, это всегда полная хрень. Вот почему я не могу остановиться, потому что никогда, блядь, не получаю того, чего хочу. Я продолжаю стремиться к совершенству: к тому идеальному вторжению, где все проходит гладко, но оно всегда неидеально, потому что, когда все заканчивается, я по-прежнему человек в маске и с коробкой памятной мелочевки.

Осознание этого приводит меня в ярость. Вопреки здравому смыслу, это подталкивает меня вернуться и выместить свой гнев на всех этих людях. Но настоящее желание делать это — заглядывать в окна и планировать нападения — просто исчезло с появлением Веспер. Вся сложившаяся ситуация — этот мой якобы прокол, который я не планировал, — может стать тем, ради чего я разрушал дома и семьи.

Я не задавал вопросов.

Не принуждал ее.

И все же Веспер мне открылась.

Я беру в руки цепочку, о которой она говорила. Узнав стоящую за ней историю, я внезапно понимаю, что держу в руках нечто большее, чем просто золото, что-то бесценное в глазах Веспер. Из всех вещей, которые я мог бы украсть, я схватил самую идеальную.

Мне не понравилось, какие чувства вызвала у меня эта история. Было непривычно и неуютно. Вот почему мне хотелось что-то сказать. Но, в отличие от того, что было раньше, я не почувствовал прилива ярости, настолько распирающего и фокусируемого, чтобы мой рот так же извергал словесные стрелы — точные, прицельные, пронзительные.

Нет, мои губы дрожали, язык отяжелел, и я знал, что если заговорю, Веспер узнает о моем слабом месте.

«Она лгунья, как и все».

Несколько недель назад, когда мы вместе принимали душ, я чуть было не позволил ей запудрить мне мозги. Я начал это как еще один способ с ней позабавиться, но когда мы опустились на пол, уже не очень понимал, что реально, а что нет. Я даже не понимал, кто с кем играет.

Я кладу цепочку обратно в деревянную шкатулку и смотрю на вынутую половицу. Я всегда считал это подходящим местом для тайника, но теперь оно кажется мне слишком очевидным. В любом случае, здесь ему не место. В этом доме есть только одна комната, куда эта коробка отлично бы вписалась, но весь прошлый год я был слишком разбит, чтобы в нее зайти. Зажав коробку подмышкой, я сбегаю по лестнице и выхожу на улицу к своему грузовику. Я перебираю свои инструменты, пока не натыкаюсь на молоток-гвоздодер.

Я поднимаюсь с ним в комнату матери, снимаю один из ее многочисленных ярких, замысловатых гобеленов и вынимаю из стены доску. Тут будет новый дом для моей шкатулки с украденными воспоминаниями.

Весп не получит обратно свою цепочку. Я не дам ей узнать, что ее слова имеют для меня значение. Что касается меня, то эта цепочка — талисман, и я единственный, в чьих руках будет его сила.

Сегодня утром за моим окном слышен шум. Я смотрю на часы — еще рано, только начало восьмого. Я встаю с постели и вижу за прозрачной занавеской приближающийся грузовик. Двое мужчин под руководством пожилой женщины несут какие-то коробки. Я отодвигаю занавеску, чтобы взглянуть на свою новую соседку, которая подозрительно наблюдает за мной, совсем как моя мама. Неужели этих людей послали меня убить? Сначала я ей не поверил. Но потом мама показала мне найденную в пироге бритву. Так что теперь я немного боюсь, что сбивший меня мужчина сбежит из тюрьмы и разыщет меня.

Папа сказал, что этот человек еще долго не выйдет на свободу. Я его не расспрашиваю, потому что мама запрещает мне рассказывать папе то, о чем она говорила. Иногда мама доверяет ему, а иногда думает, что он знает больше, чем говорит. Она считает, что я должен любить и уважать отца, но, возможно, его загипнотизировали или типа того. Так что пока это наш секрет.

Любопытство берет надо мной верх, и я на цыпочках спускаюсь вниз. На рассвете Скут с папой отправились на рыбалку, так что остались только мы с мамой. В доме тихо, думаю, она все еще в постели. Я бесшумно подхожу к парадному окну и наблюдаю оттуда за приближающимися людьми.

На примыкающей к нашей лужайке подъездной дорожке стоит девочка и прыгает через скакалку.

Она напевает какую-то песенку, я не могу разобрать слов, но слышу ее веселый, приглушенный окном голос. На девочке голубое платьице с белыми оборками и красивые белые носочки, тоже с оборками. Мне хочется с ней подружиться. Я очень давно не выходил на улицу, но швы на лице уже сняли, и теперь я могу нормально ходить. У меня осталось всего несколько синяков.

Обычно я бы застеснялся, но в том, как девочка напевает песенку, прыгая через скакалку, есть что-то такое, словно, она, возможно, единственная, кто будет относиться ко мне по-другому.

Я открываю входную дверь и, все еще в пижаме, выхожу на улицу. Опустив подбородок, я неохотно приближаюсь к ней, но ничего не говорю. Я боюсь, что мои слова прозвучат смешно, потому что сердце бьется очень быстро.

— Привет, — говорит девочка.

Я ничего не отвечаю.

— Ты живешь в этом доме? — спрашивает она.

Я киваю.

Разговаривая со мной, она не прекращает прыгать через скакалку.

— Моя бабушка переезжает в этот дом, но я с ней не живу. Как тебя зовут?

Я шевелю губами, и с моих губ слетает едва слышный шепот.

— С-сэм.

— А почему ты вышел без обуви и рубашки? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Бабушка сказала, что я могу кататься на велосипеде, если буду не одна. У тебя есть велосипед?

От такого приглашения у меня трепещет сердце. Но я знаю, что мама очень рассердится, если я снова проедусь по улице на велосипеде. Особенно после того, что случилось. Тем не менее, я киваю, давая понять девочке, что у меня есть велосипед. На самом деле, это велосипед Скута.

Ее ритмичные прыжки прекращаются, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть, что случилось. Девочка роняет скакалку на землю.

— Что у тебя с лицом? — спрашивает она.

Теперь мое сердце колотится уже по другой причине. Будет ли она смеяться, когда я попытаюсь заговорить? Она из тех, кто хочет причинить мне вред? Это ловушка?

— Со мной произошел несчастный с-с-с-случай.

— Какой?

— М-м-м-меня сбила м-м-машина.

— Ух ты, — произносит девочка и, округлив глаза, протягивает руку, чтобы коснуться моего лица.

Я отшатываюсь. Ко мне никогда раньше не прикасалась девочка, и я жалею, что не позволил ей этого. Я хочу попросить ее, чтобы она ко мне прикоснулась, теперь все в порядке, но мне слишком стыдно.

— Почему ты так разговариваешь? — спрашивает девочка.

Вопрос такой непосредственный, но когда она его задает, мне не так уж и хреново. Похоже, она хочет побольше обо мне узнать, а не уже все про меня решила.

— Это р-р-речевой… — в данный момент слово «дефект» такое же непроизносимое, как какое-нибудь «суперсверхфрагалистикоэкспериадорический», поэтому я меняю направление. — Я з-з-заикаюсь. Н-н-н-но хожу на з-з-занятия, чтобы это исправить.

— О, — пожимает плечами девочка.

Я жду, что она рассмеется и скажет мне отваливать.

— Так что, хочешь покататься? — спрашивает она.

Друг. Неужели эта девочка как раз такой человек? Тот самый, кто на меня не ополчится? И она такая красивая.

— Сэм! — раздается от входной двери моего дома испуганный голос.

— Сэм! — уже более твердо говорит мама, направляясь ко мне. — Тебе нельзя здесь находиться.

На ней домашний халат, и вид у нее сонный.

— Сэм, тебе нужно идти домой и отдыхать. — Она кладет руки мне на плечи.

— Я в п-п-порядке.

— Сэм, что я тебе говорила? — шепчет она. Наш маленький секрет.

Девочка смотрит, как мы переглядываемся.

— Привет, — говорит мама с нервной нежностью в голосе. — Он очень больной мальчик и не сможет сегодня поиграть.

— О, — отвечает девочка, имени которой я не знаю.

Мама тащит меня обратно домой, и я с замиранием сердца вижу, как симпатичная девочка в носочках с оборками исчезает из виду.

— Мама, я хочу поиграть.

— О чем мы говорили? — огрызается она, указав на меня пальцем. — Там небезопасно! Ты думаешь, что переезд этой симпатичной маленькой девочки в соседний дом — это простое совпадение? Она идеально подходит для такого мальчика, как ты.

— Она была м-м-милой! — протестую я.

— Сэм, дорогой, девочки будут с тобой милыми только, чтобы чего-то от тебя добиться. Они будут тебя использовать, чтобы получить деньги или связи. Ты особенный, но они этого не понимают. Девочки поверхностны и предпочли бы быть с таким мальчиком, как Скут. Он простой, но такой же, как все остальные. А ты особенный.

— Это н-н-нечестно! — не унимаюсь я, и по моей щеке стекает слеза. — Я п-п-подумал, что н-нравлюсь ей...

От рыданий у меня содрогается грудь, и я начинаю заикаться.

— Сэм, не спорь со мной поэтому поводу. Эти люди нам незнакомы. Их могло внедрить сюда ЦРУ — кто угодно! Я пытаюсь тебя защитить.

— Я хочу на улицу! Эта девочка была милой. Она стала бы моим единственным другом! — кричу я, досада с трудом прорывается сквозь сдерживающее мои слова напряжение в губах и груди.

На секунду мама кажется удивленной и немного грустной.

— Так, всё! — восклицает она, вскинув руки. — Я твоя мать, и сделаю все возможное, чтобы ты был в безопасности! Мне все равно, что говорит твой отец. Что говорят остальные. Мы больше не можем здесь оставаться. Тебя слишком легко найти. Тобой слишком легко манипулировать и выманить из дома.

Мама хватает меня за руку и тащит вверх по лестнице в родительскую спальню, где вытаскивает из шкафа несколько чемоданов.

— К-к-куда? — спрашиваю.

Она бросает большой чемодан на кровать и расстегивает его.

— На ранчо. Там ты будешь в безопасности. Я могу обучать тебя на дому. Мы можем пожить там, пока ты не подрастешь и сможешь сам за себя постоять, — говорит она, ее лицо покрыто потом, а глаза бегают по сторонам, как два шарика для пинг-понга.

ГЛАВА 14

ВЕСПЕР

Открыв глаза и увидев на стуле, на котором обычно сидит Ночь, газету, я понимаю, что это утро будет другим.

Эти отвлечения от однообразия — приятные сюрпризы, словно крупицы сокровищ. С той ночи, когда я с ним поговорила, и он в бешенстве умчался, незнакомец больше не сидит сложа руки и не наблюдает за мной, а заходит только для того, чтобы взять то, что ему нужно, или дать мне самое необходимое.

В последнее время, за те несколько секунд, что он одевается, я торопливо выпрашиваю у него то, что, по моему убеждению, поможет мне в долгосрочной перспективе: книги, журналы, музыку, оригами — все, что угодно. Я начинаю чувствовать себя несколько по-другому, как будто мой разум слабеет. У меня нет другого стимула, кроме как трахаться с незнакомцем, и я боюсь, что в конце концов что-то сломается. Я постоянно думаю об этом мужчине. Что он там делает. Вламывается ли он все еще в дома. Был ли он с другими. Я думаю о том, что произойдет, если незнакомец попадет в аварию и погибнет. Я буду медленно умирать от голода, и никто никогда не узнает, что со мной случилось. Моему разуму нужно функционировать, видеть проблеск мира, имеющий отношение хоть чему-то помимо моего похитителя.

Незнакомец не внял моим мольбам, и, возможно, газета — просто еще одно завуалированное послание, но в ней полно такого, что я могу прочесть.

Поэтому, увидев эту газету, я, как ужаленная, выскакиваю из постели, чтобы проглотить ее содержимое, игнорируя скромный завтрак, ожидающий меня на прикроватном столике. Естественно, первое, что я делаю, — это ищу информацию о себе. Я просматриваю ее от начала до конца, от конца до начала, несколько раз подряд. Ничего, ни одной гребаной статьи. Судя по дате на газете, если это даже сегодняшний номер, я здесь уже около четырех месяцев.

На глаза наворачиваются слезы, но я вытираю их, не дав пролиться. Я равнодушна к своей прежней жизни. На данный момент это всего лишь воспоминание. Я читаю все от начала до конца, не оставив непрочитанной ни одной статьи, даже самой скучной, о финансовой чепухе. Забавно, как раньше я ненавидела учебники, которые мне приходилось читать в колледже. Сейчас я бы многое отдала за учебник анатомии, чтобы скоротать время.

Отложив газету, я чувствую себя довольной, словно человек, только что отведавший изысканного блюда.

Но когда я сижу и ем свой завтрак, глядя на падающий на мою кровать солнечный луч, меня охватывает слепая паника.

Придет ли ко мне сегодня Ночь? Неужели мне придется провести еще один день в этих стенах, где нет ничего, кроме тишины?

И я начинаю напевать себе под нос. Песню, которую пела себе в детстве.

Джимми ломает кукурузу, а мне все равно,

Оле Масса ушел.

Я качаю головой из стороны в сторону, затем притопываю ногами. Но через некоторое время мне это надоедает.

— Что, черт возьми, ты собираешься сегодня делать, Весп? — спрашиваю я. — Смотреть на эту стену? Или на эту?

Я указываю на одинаковые соседние стены.

— Нет, ты просто подождешь здесь психопата с раздражающе совершенным телом и ужасающим характером... — бросаю я.

Когда ты одна, разговаривать скучно. Моя попытка пошутить не срабатывает, а только напоминает мне, насколько все это трагично.

Я оглядываю небольшое, но хорошо обставленное помещение, словно сейчас там появится что-то новое. Естественно, ничего не происходит. Ничего никогда не происходит без его участия.

Так что на данный момент есть лишь одно, что я могу сделать сама с собой, один из способов развлечь свои праздные руки и разум.

СЭМ

Я наблюдаю за Веспер, мне не терпится увидеть ее реакцию, когда она поймет, что о ней практически забыли. Ее дело давно заморожено, как ручей позади этого дома. Прикрепленные к каждому дереву и телефонному столбу листовки с ее фото выцвели и истрепались. Сейчас о ней лишь изредка упоминают в новостях и небольших статьях. Но, хотя первые два месяца ее дело было на первых полосах новостей, сообщать не о чем. У полиции нет ни тела, ни зацепок, а Ночной грабитель бездействует. А если никакой новой информации нет, вам в газету не попасть.

В прошлый раз, прочитав газету, Веспер немного расстроилась. Учитывая то, что я теперь знаю о ее отношениях с матерью, я догадываюсь, какая часть статьи вывела ее из себя. Я наблюдал за этим волнующим моментом, очарованный спектром эмоций, которые испытывала Весп, когда осознала, что мать уже объявила ее мертвой.

Честно говоря, я тоже подумал, что это странно. С большинством людей дело обстоит совершенно наоборот. Их любимый человек умер, а они тешат себя надеждой, что это не так. Когда они, наконец, принимают смерть своей дочери, то обычно выжидают, прежде чем публично об этом объявить. Но мать Веспер, похоже, отказалась от нее почти сразу же после похищения.

На этот раз девушка вытирает глаза всего один раз. Всего одну слезинку. Я попробовал эти слезы на вкус, впитал ее горе. Сейчас они у нее заканчиваются, обычно Веспер невозмутима, если только мы не в самом разгаре секса. Затем ее лицо искажается и оживляется от удовольствия, боли и страха. Однажды вечером, когда она рассказала мне историю про цепочку, я почувствовал нечто среднее между этим. Мне это понравилось. Я это возненавидел. Это слишком рискованно — позволить ей снова так проникнуть мне в душу.

Веспер начинает напевать какую-то песенку. Проникая сквозь стены дома, звук становится слабым и искаженным. Но, тем не менее, он пробуждает во мне воспоминания. Я роюсь в глубинах своего сознания, чтобы вспомнить подробности, но не могу.

Закончив петь, девушка начинает разговаривать сама с собой. Она теперь часто так делает. Ходит взад-вперед, иногда бормочет себе под нос всякую чепуху. Если Веспер говорит тихо, то мне ее не расслышать, и сейчас тот самый случай. Но она такая динамичная, что это меня веселит. Я подумывал о том, чтобы подарить ей что-нибудь, чтобы она не сходила с ума, но не хочу давать ей возможность развлекать себя самой. Мне нравится быть единственным источником ее радости. Подумаю об этом, когда буду уверен, что она полностью принадлежит мне.

Я погружаюсь в созерцание — это спокойное, почти гипнотическое состояние, когда я смотрю на обыденное через призму необычайного, и навязчивые мысли, которые в последние несколько недель почти меня покинули, окончательно исчезают.

Но то, что Весп делает дальше, резко выводит меня из транса. Она садится на мой стул (я называю его так, потому что, несмотря на то, что я никогда ей этого не запрещал, она никогда на него не садится) и, подтянув ноги, разводит колени в стороны.

Веспер берет свою налитую грудь — грудь, которой я столько раз любовался и которой до сих пор не могу насытиться, — и массирует ее одной рукой. Она запрокидывает голову и проводит розовым язычком по губам, словно приглашая или дразня.

Девушка задирает коротенькую ночную рубашку, которую я сшил ей взамен порванной в ту ночь, когда за ней погнался, обнажает свою гладко выбритую киску, чтобы я мог видеть розовые влажные губки, и начинает трахать себя пальцами.

Я не раз видел, как мастурбируют. Обычно люди молчат, если не считать пары стонов в момент кульминации, потому что не перед кем устраивать шоу. До этого момента я был уверен, что Веспер не знает, что я за ней наблюдаю. Но она шумно стонет, всем телом вульгарно насаживаясь на руку, будто хочет, чтобы мужчины смотрели на нее и дрочили. Очевидный контраст того, как эта милая, невинная девушка так вульгарно трахает себя, одновременно бесит меня и вызывает сильную эрекцию. Она не должна так развлекаться. Это моя киска. Только я занимаюсь с ней сексом, и точка. И все же она находит способ это обойти.

— Ты ж маленькая подлая сучка, — усмехаюсь я себе под нос.

Затем Веспер произносит мое имя. Ну, не Сэм. А вымышленное имя, которое я ей назвал, когда мы впервые полноценно потрахались. Меня рядом нет, а она все еще со мной трахается. Моя ярость превращается в почти непреодолимую потребность кончить вместе с ней, поэтому я вытаскиваю свой член и, сжав его, сдерживаю стоны, наблюдаю за работой своих рук: у этой девушки осталось всего несколько потребностей, и я — одна из них.

— Трахни меня, трахни меня! — говорит она, приподнимая бедра и теребя пальцем загорелый сосок.

— О, черт, Весп, — хриплю я, чувствуя, что вот-вот кончу.

Ее стоны разносятся по стенам дома, я быстрее двигаю руками, и моя сперма выстреливает на деревянную стену. Хотя мне бы хотелось, чтобы это была киска или рот Веспер, осознание того, что я заставил ее кончить, даже при этом не присутствуя, доставляет огромное удовольствие. И все же этого недостаточно. Как всегда. Секса никогда не бывает достаточно. Бывали дни, когда я трахал Весп по четыре раза, а потом мне приходилось переключаться на ее задницу или рот, потому что ее киска распухала от постоянного траха. И все же, она всегда для меня готова. Всегда кончает.

Я беру себя в руки, полный решимости пойти в дом и дать ей ту реальность, о которой она фантазировала. Но сначала мне хочется на нее посмотреть. Веспер одергивает ночнушку, взгляд у нее остекленевший, как будто она не понимает, что на нее нашло.

Девушка с трудом поднимается на ноги и приводит себя в порядок, пытаясь стереть следы непристойности. Она подозрительно оглядывается по сторонам, будто это было настолько аморально, что Бог сошел с небес только для того, чтобы ее осудить. Веспер делает глубокий вдох, пробегает руками по лбу и, тяжело вздохнув, проводит ими по голове.

— Вау, — одними губами произносит она. — Капец я конченая.

Я смеюсь. Иногда она может быть забавной.

Но затем, казалось бы, ни с того ни с сего, выражение ее лица меняется. Вместо шока на смену ему приходят замешательство и отвращение. Она делает еще один глубокий вдох, словно пытаясь что-то осадить. Затем бежит к туалету, который я не вижу в свой глазок.

ГЛАВА 15

ВЕСПЕР

Мысли о похитителе и смешанное чувство облегчения и стыда, испытанное после процесса самоудовлетворения, затмеваются внезапным головокружением. Стены кружатся вокруг меня, пол уходит из-под ног.

Незнакомец пытается меня убить. Он отравил мой завтрак.

У меня сводит желудок, и я бегу в маленькую ванную, засовываю в рот палец и пытаюсь исторгнуть из себя съеденное. Желудок мгновенно опорожняется, но я покрываюсь холодным потом, в полном ужасе от того, что будет дальше. Я захлопываю дверь и сажусь, прижавшись к ней спиной, в твердой решимости никогда не впускать сюда Ночь. Не в силах отдышаться, я хватаю ртом воздух, объятая новым страхом. Я сейчас умру. Я это знаю. Просто знаю. Я поверила, что если я дам ему желаемое, то выживу, но он использует тот самый ключ к моему выживанию, чтобы меня убить.

У меня перед глазами все плывет, видимо, яд делает свое дело, и я молюсь лишь о том, чтобы теперь, после того, как меня вырвало, он мне не навредил. Я пытаюсь успокоить дыхание, но при каждом вдохе грудь сжимается еще сильнее.

Затем я слышу в главной комнате шаги незнакомца и почти перестаю дышать. Не раздумывая, я встаю на четвереньки и тянусь за бритвой. Жалкое оружие, но у меня нет ничего другого. Я кидаюсь к двери ванной как раз в тот момент, когда он пытается ее открыть.

— Уходи! — кричу я. Изо всех сил упираясь в нее ногами.

Мужчина ломится в дверь, и от каждого удара у меня в груди бешено колотится сердце.

— Пошел на хер! — кричу я сквозь рыдания и учащенное дыхание.

Он начинает атаку на мое укрепление, настойчиво толкая дверь. Я скольжу пылающими пятками по полу. Но мужчина слишком силен, и ему удается приоткрыть дверь и наполовину протиснуться в ванную.

— Нееет! — кричу я, опускаюсь на колени и бросаюсь к двери, с силой прижимая ею незнакомца.

Издав грубый горловой звук, он одним резким движением распахивает дверь, от чего я отлетаю в сторону. Дверь открывается, и мужчина снова толкает ее, на этот раз с такой силой, что она трескается и разлетается в щепки. Повернувшись к нему, я, сидя на заднице, отталкиваюсь от него к противоположной стене. Это никогда не перестанет меня пугать: вид сильного, нависающего надо мной мужчины в маске. Такого же безликого и бездушного, как монстр из любой страшилки у костра. Все, что я могу, это морально к этому подготовиться.

Ночь хватает меня за плечи и поднимает.

— Сукин ты сын! — кричу я, замахиваясь на него бритвой.

Я успеваю сделать, наверное, полтора взмаха, прежде чем он хватает меня за запястье и вырывает ее у меня из рук. Он швыряет бритву в стену, и та, отскочив несколько раз, оказывается у его ног.

— Ты пытаешься убить меня! — ору я. — Пытаешься убить!

Перед глазами все плывет. Я чувствую, что слабею.

— Я ненавижу тебя!

Я трачу все оставшиеся у меня силы на то, чтобы брыкаться и вырываться из его хватки. Сейчас я сыта и, даже наглотавшись яда, стала сильнее, чем тогда, когда он заставлял меня голодать и жить в собственных нечистотах.

— Ты обещал, что позаботишься обо мне, если я буду послушной! — кричу я. — Я была послушной!

До сих пор я практически на него не смотрела, охваченная паникой и ощущением, что умираю, но в этот момент замечаю его отчаяние. Незнакомец поджимает губы, как будто борется с желанием что-то сказать. Его глаза широко распахнуты и такие остекленевшие, что я таких у него никогда не видела.

Обезоруженная и почти обездвиженная его хваткой, я бью его лбом прямо в нос.

— Черт! — говорит он и, отпустив меня, хватается за нос.

Мне удается открыть дверь ванной и добраться до входной двери, но незнакомец тянет меня обратно за подаренную им ночнушку. Он обхватывают меня руками, отрывает от пола и швыряет на кровать. От такой силы у меня хрустят суставы и перехватывает дыхание, несмотря на то, что большая часть удара приходится на мягкую поверхность.

От такой силищи я начинаю задыхаться и орать изо всех сил.

Ночь размахивается и дает мне пощечину. Сильную. Такую сильную, что все, включая меня, замолкает.

Он хватает меня за плечи и трясет. Как будто пытается привлечь мое внимание. Его глаза полыхают огнем, но они огромные, умоляющие.

Я научилась читать его мысли, у его глаз и жестов собственный язык. Он пытается заставить меня успокоиться и посмотреть на него.

Я хватаюсь за пылающую и пульсирующую от пощечины щеку и начинаю рыдать. Незнакомец никогда раньше меня не бил. Наверное, это одна из причин, по которой я доверяла ему и верила в него. Знаю, это нелепо, учитывая все, что он сделал, но порезы, синяки от веревок — все это было непреднамеренными последствиями, по крайней мере, я так думала. Но эта пощечина…меня никогда в жизни так не били. И в какой-то степени это помогает мне выбраться из замкнутого круга.

Незнакомец снова трясет меня, уже не так сильно, и я открываю глаза, все еще держась за щеку.

Он мотает головой. Снова и снова.«Нет».

«Что «нет»? Ты не пытаешься меня убить? Ты только что не пытался меня отравить? Нет — не кричи, или я сделаю тебе больно?»

Но я не спрашиваю. Мне не нужны ответы. Я не хочу разговаривать, я просто хочу и дальше верить, что он меня отравляет.

Мужчина по-прежнему лежит на мне. Мы оба все еще задыхаемся от борьбы и криков. И он не двигается до тех пор, пока действие яда не слабеет, мое зрение не проясняется и дыхание не замедляется.

Удостоверившись, что я больше не убегу и не слечу с катушек, он медленно соскальзывает с меня. Не сводя с меня глаз, Ночь отступает назад и плюхается на свое место. Он разворачивается со стулом в угол, как наказанный ребенок, наклоняет голову и снимает маску. С глубоким вздохом проводит руками по своим волнистым светло-каштановым волосам, а затем закрывает лицо ладонями.

Вот оно. Я наконец-то увижу лицо человека, с которым жила и трахалась несколько месяцев. Садиста, который вломился в мой дом, следил за мной, украл цепочку моей бабушки, постоянно меня насиловал. Человека, которого я каждый день жду и по которому скучаю, если он не приходит. Человека, о котором я мечтала, не понимая всех последствий от обладания таким мужчиной, как он. Я увижу лицо, которому принадлежат такие глаза, красивые и злые.

Я сажусь и жду, борясь с искушением подглядеть, от чего он, скорее всего, возмутится и снова наденет маску.

Но стоит мне только убедить себя в том, что незнакомец покажет, что мы — нечто большее, чем просто пленница и больной, извращенный псих, он опускает голову и снова натягивает маску на лицо.

Мои ожидания рушатся, и я рычу.

Если бы он просто это показал, пошел мне навстречу, я бы поверила, что этим утром произошла ошибка. Приступ паники, пищевое отравление. Но этим легким жестом он ясно дал понять, что я всего лишь его игрушка для траха.

Незнакомец встает и, развернув стул, направляется в ванную, чтобы проверить, насколько повреждена дверь. Это занимает всего несколько секунд. По пути он забирает использованные тарелки и столовые приборы.

Ночь пинком распахивает дверь и, прежде чем уйти, оборачивается и бросает на меня последний взгляд. Я не могу его понять. Я говорю на его языке, но не бегло. Может, я и поняла бы, покажи он мне больше, чем только глаза и губы. Но я чувствую, что это уже другой взгляд. С примесью огорчения и, возможно, сожаления. Хотя эти слова ему не свойственны, так что, скорее всего, я их себе придумываю.

Когда незнакомец уходит, я снова бросаюсь на кровать. Совсем, как он, я провожу руками по лицу и волосам, пытаясь понять, как такое тихое утро превратилось в ураган хаоса. Кажется, я теряю рассудок. И он не поможет мне его сохранить. Мне мало этой гребаной газеты, этой насмешки, подкинутой с целью напомнить, что всем на меня наплевать.

Он может мотать головой сколько угодно. Я знаю, что произошло. И та тошнота, которую я почувствовала после того, как съела принесенную им еду, была не придуманной.

Поэтому я поступаю так, как поступает в знак протеста бессильный человек в моем положении, тот, у которого нет ничего, кроме пустой комнаты, надетой на нем одежды и собственного тела. Думаю, мне стоит поблагодарить незнакомца за то, что он научил меня переносить физические страдания, о каких я раньше и помыслить не могла. Если он хочет моей смерти, так тому и быть, только это случится не скоро. Если не хочет, что ж, тогда ему придется выслушать мои гребаные требования. Если уж кто меня и убьет, то только я сама.

Сегодня первый день моей голодовки.

ГЛАВА 16

ВЕСПЕР

Думаю, по началу незнакомец на меня разозлился. Он не возвращался два дня. Полагаю, это наказание. Ни еды, ни пресной воды. Я была раздосадована, потому что голодовка прокатывает, только если похититель пытается тебя накормить. Голод был сильным, но все же не таким, какой я испытала в подвале. На третий день мужчина оставил мне завтрак. Когда вечером он вернулся и увидел, что к завтраку никто не притронулся, то раздраженно схватил поднос и вышел, оставив меня одну.

Меня все еще тошнит. Что бы он там ни добавлял мне в еду, действие этого средства не прекратилось. Обычно, когда незнакомец приносит мне завтрак, я крепко сплю, но этим утром я проснулась совершенно разбитой, и, когда он заходит, меня рвет над импровизированным туалетом.

Я закрываю дверь, чтобы никто не мог меня подслушать, но мужчина распахивает ее, как только ставит на стол поднос. Ему непременно надо противодействовать любому проявлению независимости. Я притворяюсь, что просто мою умываюсь. Я не смотрю на него. Ничего не говорю. Я просто сижу на кровати и смотрю на солнце сквозь стеклянную крышу.

Ночь достает блокнот и бумагу, тем самым привлекая мое внимание. Мое сердце почти кричит от радости. Предполагается, что я на него злюсь или, по крайней мере, безразлична. Поэтому я притворяюсь, что меня не впечатлили первые признаки возможного несадистского взаимодействия.

Он быстро записывает что-то в блокнот и поднимает его.

«Я не травил тебя».

Как бы не так. Я усмехаюсь:

— Ну, я тебе не верю.

Он фыркает и снова что-то пишет.

«Больная ты мне ни к чему».

Как романтично.

— Да, может, ты и хотел моей смерти, но я доперла и выблевала то дерьмо, которым ты меня накормил. И больше не буду есть твою еду. Я лучше умру с голоду.

«Ты теряешь связь с реальностью».

Прочитав эту “обеспокоенную” записку, я начинаю смеяться. Сначала это ироничный смешок, но чем больше я думаю о лицемерии этого заявления, тем истеричнее становится мой хохот. Я не пытаюсь разозлить его или даже поиздеваться над ним, но неужели он и впрямь считает, что это я утратила чувство реальности?

Расправив плечи, незнакомец встает и в отчаянии отходит от меня. Я пытаюсь перестать смеяться. На самом деле я в ужасе. Но мое тело или разум вышли из-под контроля, и смех не прекращается.

— Ты... — снова смеюсь я. — Запихнул меня сюда… я уже несколько месяцев ни с кем не разговаривала. Не читала книгу. Не смотрела телевизор. Сейчас ты молчишь, а уже через секунду спрашиваешь, что чувствует моя киска. Если я и схожу с ума, то это твоя вина!

Таким образом, неконтролируемый смех переходит в маниакальную ярость.

Одним быстрым движением мужчина поворачивается, хватает с подноса тост и, обхватив меня за шею, с силой прижимает его к моему рту.

— Ешь! — сквозь стиснутые зубы приказывает он.

Я хватаю его за руку. От его настойчивых движений у меня болит рот, и маленькие маслянистые крошки, которые все-таки попадают мне на язык, кажутся очень соблазнительными, но я упрямо сжимаю губы.

Он убирает руку, и я выплевываю оставшиеся у меня во рту кусочки хлеба.

— Видишь?! — кричу я. — И я должна тебе доверять? Должна поверить, что ты не хочешь меня убивать, когда ты понемногу убиваешь меня каждый божий день? Ты можешь избить меня, раздеть. Вышвырнуть в лес. Но я не буду есть! — во всю глотку кричу я.

В моем протесте нет логики. Эта забастовка началась, чтобы сохранить мне жизнь, но он может убить меня прямо сейчас. Нет. Дело в чем-то другом. До сих пор не знаю, в чем именно. Но это точно не выживание.

Незнакомец хватает поднос и швыряет его в другой конец комнаты, так что сок, тосты и сваренные вкрутую яйца разлетаются во все стороны.

— Хочешь поиграть в эту гребаную игру? — говорит он, указывая на меня пальцем. — Ты даже не представляешь, насколько хреновыми могут быть последствия. Я дам тебе один день, чтобы передумать. Потому что, если ты этого не сделаешь, то узнаешь, каково это, когда я на самом деле хочу тебя убить.

Он выходит из дома, с такой силой хлопнув дверью, что точно смещает дверной каркас.

Я издаю отчаянный крик. Не знаю, что я делаю и почему. Не знаю, волнует ли этого человека выживу я или умру. И больнее всего на свете мне думать о том, что на самом деле он волнуется обо мне больше, чем моя собственная мать. Человек, который издевается надо мной, подсовывая статьи, напоминающие мне, что я всеми позабыта. Человек, который держит меня взаперти. И я должна верить, что он не посмеет меня отравить?

Меня мучает оставленный им бардак. Не в том смысле, что мне хочется поковыряться в мусоре, чтобы его съесть, а в том, что от этого у меня сводит желудок. Я бегу в ванную, и меня рвет желчью.

— Нет-нет-нет-нет... — шепчу я себе под нос, внезапно осознав, что эта мысль настолько травмирующая, что, возможно, я обманываю себя, думая о грандиозных заговорах с целью отравления.

В школе медсестер нам приходилось посещать занятия по психологии. Я помню, как читала, что иногда люди отстраняются, чтобы защититься от реальности. Когда я забираюсь в постель, эта мысль всплывает на поверхность. Я не хочу выяснять и разбираться в том, почему заставила себя поверить, что меня отравили, и какой именно аспект моей реальности я пытаюсь скрыть.

СЭМ

Я не хочу бить ее или мучить. Какое-то время у нас все было хорошо. По заведенному порядку. Мы давали друг другу то, в чем нуждались. Веспер жаловалась и, казалось, смирилась с обстоятельствами. И вот я вижу, как она мастурбирует, думая обо мне, а в следующую секунду уже в бешенстве заявляет, что я ее отравил.

Она неделями просила меня принести ей что-нибудь для подпитки мозга. Может, я облажался и был слишком к ней строг. Но теперь, если я что-нибудь ей принесу, Веспер решит, что капризы возымели действие. Нет. Через четыре месяца мне придется вернуться к исходной точке. Никаких контактов. Ни еды. Ни воды. Пока она снова не сломается. Надеюсь, на этот раз ей будет еще тяжелее, и она поймет, что я ей необходим. Что приняв это, она станет счастливее.

Но я все равно не понимаю. Да, Весп вела себя немного странно, но не более, чем обычные люди в одиночестве. Когда никто не видит, они тоже разговаривают сами с собой, плачут, делают всякие странные вещи. Перемена в Веспер наступила слишком внезапно.

Я продолжаю переосмысливать свою стратегию. Что, если голод и изоляция окончательно ее сломают, и мне останется только ее оболочка? Нет, я хочу ее целиком, все то, что мне в ней импонирует. Может, пытаясь убить в себе то, что ей мешает, она умирает вся.

Прошло два дня с тех пор, как я силой пытался ее накормить, и, отчаявшись найти с ней общий язык, даже захватил блокнот. Писав ей эту хрень, я чувствовал себя каким-то сученышем. Как будто должен перед ней объясняться. Но она просто замкнулась в себе.

Я не вернулся. Ни для того, чтобы присмотреть за ней, ни для того, чтобы ее покормить. Мне нужно было время, чтобы тщательно обдумать, как я могу направить ее на правильный путь. Но это были два дня мучений — не прикасаться к ней, не ощущать ее запах, не пробовать на вкус. Даже не смотреть на ее шелковистую кожу и длинные волнистые волосы. Веспер думает, что компания нужна только ей. Что наказывая ее, я не подвергаю наказанию себя. Но все, чего я когда-либо хотел, это стать частью человеческой жизни. Частью чьей-то жизни. Стать незаменимым. Почему она вдруг стала бороться с тем, что казалось неизбежным?

Я тащусь к дому, сначала осматриваю его. К стене, в которую я швырнул еду, тянется вереница муравьев. Они ползают между досок, собирая крошки. Я беру ботинок и давлю им эту колонию. Мне нравится уничтожать их маленький коллектив. Рано или поздно мне придется убраться в доме, там начнет вонять, а я люблю заботиться о том, что построил.

Я подхожу к одному из смотровых отверстий, через который видно комнату. Веспер там нет. Поэтому я иду к другому, выходящему в ванную. Вот она, бледная и слабая, склонилась над сливом, как будто ее вот-вот вырвет. Веспер давится, но ничего не выходит. Не могу сказать, что там было раньше. Может, она действительно больна, и это дает ей веские основания полагать, что я ее отравил.

Девушка с трудом поднимается на ноги, у нее покраснели глаза. От рвотных позывов? От слез? Не знаю. Она убирает с лица волосы и возвращается в комнату. Я следую за ней к другому глазку.

Боже, она в ужасном состоянии, и все же я наслаждаюсь тем, что нахожусь так близко к ней. Веспер садится на край кровати, обхватывает голову руками и мотает ею из стороны в сторону. Набегает легкий ветерок, и до меня доносится отвратительный запах. Яйца. Веспер спала в этом зловонии. Я не хочу подвергать ее таким мукам, но она не оставила мне особого выбора.

Девушка делает глубокий вдох и выпрямляется, хлопнув ладонями по коленям. В ее глазах снова появляется решимость. Она встает и подходит к углу, где стоит мой стул. Отсюда мне его не видно, но, когда Веспер придвигает стул поближе, она снова появляется в поле моего зрения.

— Что за хрень? — беззвучно шепчу я себе под нос, глядя на стоящую за ним Веспер.

Но у меня не остается времени это осмыслить, поскольку она кидается на стул, ударяясь животом об угол.

— Что за чертовщина? — спрашиваю я, готовый броситься туда и остановить ее жалкую попытку самоубийства.

Веспер делает это снова. Я вижу, что сил у нее хватит лишь на то, чтобы оставить на себе синяки. Она понятия не имеет, какой нужно быть сильной, чтобы всерьез себе навредить.

Для медсестры она, конечно, демонстрирует удивительное непонимание того, как функционирует организм. Степень травмы, которую нужно нанести, чтобы себя убить…Тут меня осеняет, и я отшатываюсь от глазка. Веспер не пытается покончитьс собой.

ГЛАВА 17

ВЕСПЕР

Я сижу в своем доме, одна. Голодная. В слезах. Среди вони испортившихся яиц и липкого сока я наблюдаю за скоплением муравьев. Они вторгаются в мой дом, но это всего лишь иллюзия дома. Дом — это место, куда вы можете приходить и уходить, когда вам заблагорассудится. Где можете приготовить еду, почитать книги или пригласить гостей. Нет, это тюрьма, лишь внешне похожая на дом. Из-за этих муравьев кажется, что ее легко покинуть, они образуют непрерывный черный след от одной доски в стене до другой.

После того, как я несколько дней не видела Ночь, не мылась и не ела, все становится яснее, как в какой-то особой медитации. Я пила лишь воду из ванной, и все же каждое утро тошнота и головокружение возвращаются.

Если бы он хотел меня убить, человек, который безжалостно гнался за мной по лесу, который трахал меня, угрожая ножом, — о, он нашел бы гораздо более действенный способ покончить со мной, чем яд. И да, он точно меня отравил. Только не с помощью химикатов, а с помощью кое-чего гораздо более коварного.

У меня ушло несколько дней, чтобы осознать эту реальность, ощутить на губах ее горький привкус. В контексте того, чем бы это всё ни было, убить меня – это вполне разумное решение. Стать отцом моего ребенка – это непостижимо. Но это реальность, в которой я живу: где моя мать и так называемое нормальное общество уже махнули на меня рукой, а похитивший меня мужчина, похоже, был ошеломлен моим срывом — мужчина, по которому я скучаю после двух дней полного одиночества. Все не так, как должно быть.

Но я все еще Веспер Риверс. Несмотря на страстное желание ощутить физический отклик на прикосновение незнакомца и побыть в обществе его молчаливой тени, я все же понимаю, что не так мне хотелось бы привести ребенка в этот мир. Незнакомец может заполучить меня. Я могу быть его рабыней. Его любовницей. Есть во мне что-то такое, что растет в его тени, словно мох. Но не ребенка. У ребенка не должно быть отца, который все время прячется за маской и молчит. Который наслаждается страданиями и насилием. И я не могу смириться с тем, что борьба окончена. Потому что, если мы вместе создадим человеческое существо — нечто из ничего, — то соединимся навсегда. Он станет частью моего самого значимого творения.

И вот, глядя на муравьев, тащащих крошки, во много раз превышающие их вес, я понимаю, что и мне придется нести свой груз. Груз такой огромный, что я никогда и подумать не могла, что смогу с ним справиться. Не хочу, чтобы это была медленная смерть. Я хочу покончить с этим сейчас. Тогда, по крайней мере, мы сможем вернуться к тому, как все было до того утра, когда я впервые плохо себя почувствовала, когда это было обычным несчастьем, а не той безумной катастрофой, которая может начаться с появлением ребенка.

Я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя тяжесть от недоедания и предстоящей задачи. Я придумала, как это сделать. Незнакомец всегда оставляет после себя только пластиковую посуду. Поэтому я выбираю стул. Я знала кое-кого, чей отец с помощью стула спас себе жизнь. Он был дома один и, подавившись стейком, с такой силой бросился на край стула, что кусок вылетел у него из горла. Если получилось у него, то получится и у меня. Если это не сработает, я придумаю что-нибудь другое. Я найду способ.

Я вытаскиваю из угла комнаты стул Ночи. В последний раз я прикасалась к нему, когда сидела на нем, широко расставив ноги, и думала о незнакомце. Это было так приятно, что в тот момент я кончила, бесстыдно выкрикивая его имя. Но когда кайф пошел, нахлынула волна стыда. Когда мне стало плохо и пришел Ночь, из своего укрытия вырвалась старая Веспер, вынуждая меня взбунтоваться и не позволить этому чудовищу ворваться и притвориться ее спасителем.

Может, будет проще просто дать ей умереть. Я не могу и дальше вести одновременно две войны: одну с собой, другую с ним. И я не могу избавиться от него.

Я налетаю на стул, это больно, но не более, чем обычный удар о мебель. Я не в силах заставить себя переступить ту грань, за которой смогу нанести себе физическую травму. Видимо, это признак того, что я все еще в здравом уме. Но мне необходимо это сделать. Я не хочу, чтобы во мне рос этот плод. Не хочу, чтобы он превратился в человека с душой, которая никогда не узнает, каково это — чувствовать на своем лице лучи солнца.

Я снова кидаюсь на стул, уже сильнее, но это все равно не больше чем обычный удар в живот.

Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки.

«Ты должна с этим покончить. Должна».

Я собираюсь с силами, чтобы повторить попытку, но тут раздаются шаги. Тяжелые и быстрые. Совсем как в ту ночь, когда он пришел потный, грязный и злой, и трахнул меня в задницу. У меня внутри все горит от воспоминаний и ужаса. Мужчина открывает дверь, я выставляю перед собой стул, словно некий бессмысленный барьер. Незнакомец распахивает ее, рыская безумными глазами по сторонам, его маска сминается от запаха, к которому я уже привыкла.

Он указывает на стул.

Я качаю головой, уклоняясь от объяснений относительно того, чем тут занимаюсь.

Мужчина подходит к стулу, вырывает его у меня из рук, и с такой силой ставит между нами, что у того трескается ножка.

Незнакомец хочет, чтобы я объяснила, что делала со стулом. Естественно, он за мной следил. Естественно. Но я не могу найти нужных слов. Я всегда думала, что когда-нибудь с радостью скажу эти слова Картеру. Это какой-то ужас.

Я качаю головой сквозь слезы.

— Весп, черт возьми, не говори мне... — он резко замолкает, гневно поджав губы.

Даже незнакомец не может заставить себя смириться с тем, что этот мир, который он умудрился сжать до размеров только себя и меня, в одно мгновение стал намного больше.

— Я... я не знаю. Не знаю. Я думаю... может быть, — всхлипываю я.

Он убирает руки со спинки стула и отходит в сторону.

— Нет... нет... — бурчит он. — Блядь!

Мужчина бьет кулаком по стене. Он разворачивается и обвиняюще тычет в меня пальцем.

— Ты, маленькая лживая пизда! Говоришь, что я тебя отравил. За что, Весп? Ты хочешь от него избавиться? Вперед и с песней. Собственно, я об этом позабочусь, — огрызается он. — Ты не можешь принимать такое решение без меня. Тебе просто чертовски повезло, что мы с тобой на одной стороне.

Он направляется прямиком к двери, но внезапно тормозит. Не оборачиваясь, он говорит:

— Думаешь, ты слишком хороша, чтобы иметь от меня ребенка? Нет, дело не в этом. Дело в том, что это я не готов тебя ни с кем делить. Я только приступил к тому, что собираюсь с тобой сделать. — С этими словами он захлопывает за собой дверь, оставляя меня наедине с ужасающими видениями того, что будет дальше.

— Ты не можешь здесь жить! — говорит папа маме.

Мне следует быть в постели, но я издали увидел огни его машины. Я подумал, что папа, наверное, рассердился из-за того, что мы уехали, и мне захотелось услышать, что он скажет.

— Я не допущу, чтобы с Сэмом снова что-нибудь случилось. Здесь он в большей безопасности.

— А как же школа? Скут? Мы!

— Можете приезжать на выходные, как мы обычно и делаем. Со Скутом все будет в порядке. Он сильный мальчик. Летом и во время школьных каникул он может оставаться здесь. Мы по-прежнему семья. Я просто делаю то, что должна.

— Он мой сын. Я имею право решать, где ему жить.

— Да ладно, ты всегда относился к нему как к обузе. Я думала, ты будешь в восторге.

— Это несправедливо, Глория. У нас разные взгляды на жизнь. Я просто пытаюсь сделать его сильнее. Ему это нужно.

— Именно так все и будет.

— Послушай, тебе нужно отдохнуть. Ты устала.

— Перестань меня опекать. Вы все спите и видите, как бы упечь меня туда. Я не сумасшедшая! Я просто кое-что знаю, а тебе настолько промыли мозги, что ты даже не видишь, что происходит на самом деле.

— Если ты так хорошо его защищаешь, почему тогда он попал под машину, будучи под твоим присмотром?

Наступает пауза. Даже мне становится немного не по себе. Это не ее вина.

— Как ты смеешь! — кричит мама.

— Глория, подожди, я не это имел в виду.

— Ты, наверное, хотел, чтобы он умер. Тогда мог бы отослать меня прочь. И наши семьи сделали бы вид, что ни меня, ни его не существует. Тогда мы не запятнали бы их блистательные достижения.

— О, прекрати это, — вздыхает он.

— Я единственная, кто его понимает, кто знает, каково это — быть не таким, как все.

— Хорошо, допустим, я сейчас поеду домой. Ты мне нужна. Я не знаю, как отвезти Скута утром в школу, приготовить ему ужин и... А как же Сэм? Ему нужно в школу.

— О, ты имеешь в виду то место, из которого он каждый день сбегает? Ты вообще его слушаешь? Хоть когда-нибудь? Или просто навязываешь ему свою волю?

— Будь благоразумна.

— Я могу обучать его на дому. Ты, наверное, считаешь, что я гожусь только для того, чтобы складывать одежду и еду, но я ходила в Брин Мор.

Папа вздыхает.

— Знаешь, что? Если хочешь жить здесь, с ним, прекрасно. Думаешь, что сможешь лучше с этим справиться, прекрасно. Мне надоело бороться с тобой и с ним. Меня тошнит от твоей паранойи. Я люблю тебя, но так больше продолжаться не может.

— Я тоже тебя люблю. Это не имеет никакого отношения к делу. И я надеюсь, ты увидишь то, чего не желаешь замечать.

— Да. Завтра тебе следует позвонить Скуту и объяснить, что ты не вернешься.

— Я с ним поговорю. И увижусь с ним в эти выходные. Мы все еще семья.

— Ага, — говорит папа.

Дверь со скрипом открывается и с грохотом закрывается. Я подбегаю к окну и вижу, как огни удаляются в темноту фермы. Когда от папиной машины остается лишь крошечное, как звездочка, пятнышко, я прокрадываюсь обратно к двери своей спальни. Через несколько минут начинает тарахтеть швейная машинка. Мама просто шьет, шьет и шьет. Я иду по коридору к комнате. Дверь приоткрыта, и я заглядываю внутрь. Комната выглядит не так, как раньше, стены и окна теперь завешаны сшитыми ею лоскутными одеялами. На одном из них приколоты несколько газетных вырезок. Я понимаю, что они о моем несчастном случае.

Мама замечает, что я заглядываю внутрь.

— Давно ты не спишь? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Ну, приезжал твой папа, и все уладилось. Он приедет сюда со Скутом на выходные. Думаю, он перейдет на нашу сторону.

Я открываю дверь и указываю на стену со статьями.

— Ох. Это просто кое-какое дело, над которым я работаю. Пытаюсь собрать доказательства о происшествии, связать причастных к нему людей. Но я не хочу, чтобы ты об этом беспокоился. Об этом позаботится мама.

— А окна?

— О, это для того, чтобы сюда не могли заглянуть, — как бы между делом отвечает она.

ГЛАВА 18

СЭМ

Сорвав маску и ворвавшись в дом, я втягиваю на ходу воздух, сжимаю кулак и колочу им по лбу.Думай. Думай. Думай. Но я не думаю так же, как Веспер. Иногда мне кажется, что я контролирую ситуацию, но это все равно, что изо всех сил цепляться за выступ скалы. В какой-то момент я больше не могу держаться и соскальзываю. Проявляю слабость. Это — моя импульсивность, когда я схватил Веспер во время того, что должно было быть обычным взломом, все время трахал ее, не думая о последствиях, — я не планировал. Я продолжаю исправлять это дерьмо. Не могу допустить еще больших осложнений. Я для Веспер-то ничего не планировал, не говоря уже о ребенке.

Ребенок.

Я не такой, как те семьи, за которыми наблюдаю, словно за движущимся портретом, обрамленным окнами. Я отверженный и не хочу создавать подобие себя. Я уже слишком далеко зашел, чтобы сейчас все вернуть назад и начать строить новую жизнь.

Тут до меня доходит, и я приседаю на пол. Мама была права. Я никогда не смогу стать нормальным. Все будут меня избегать. Ненавидеть. Не из-за того, каким я родился. Не из-за дефекта речи. Не потому, что весь мир сговорился меня убить. Нет... я сам этого добился. Исполнил ее пророчество. Стал настолько бесчеловечным, что никогда не смогу получить то, к чему стремился. Сам факт того, что я за этим гонялся, отбирал силой, превратил это в нечто недостижимое.

Этому ребенку не за чем приходить в этот мир. Мои мечты о Веспер, все те фантазии, которые возникали у меня, когда я представлял себя на месте Картера, были лишь для того, чтобы жить в моем воображении.

Я всегда буду заикающимся уродом со шрамами и длинным шлейфом из кричащих жертв. И самая ценная из них та, кто станет матерью этого ребенка.

Склонив голову, я делаю глубокий вдох и, встав, направляюсь в сарай. Я роюсь в инструментах, пока не нахожу всасывающий шланг. Я вытягиваю и расправляю его, чтобы проверить длину, и, убедившись, что ее достаточно, беру промышленный пылесос, немного скотча и возвращаюсь в дом. В порыве ярости я хватаю клейкую ленту и приклеиваю шланг к пылесосу. Я на мгновение останавливаюсь, чтобы расслабиться и посмотреть на свою работу. Я никогда этого не делал, только слышал о том, что к этому прибегают женщины.

Прежде чем продолжить, я понимаю, что мне нужна помощь. Поэтому врываюсь на кухню и роюсь в шкафчиках. Вообще, я предпочитаю пиво, но сейчас отыскиваю припрятанную бутылку виски и делаю большой глоток, помотав головой от жжения.

Этого недостаточно. Мне нужен запасной план. Я бегу к шкафу на первом этаже и срываю куртку с металлической вешалки. Я разматываю ее, чтобы она была длинной и острой, но крючок не трогаю. Перчатки. Виски. Пылесос. Вешалка. Топливо для генератора. Веревки. Смазка.

Это план.

Потный и возбужденный я мчусь обратно в домик Веспер. Я должен все вернуть под свой контроль. Самое важное — это моя свобода. А с появлением ребенка я неизбежно ее лишусь.

ВЕСПЕР

Я слышу приближение Ночи задолго до его появления. Обычно так бывает, когда ему пофиг, в курсе ли я, что он идет. Мужчина двигается размеренно, излучая фальшивое спокойствие. Фальшивое, потому что по его обнаженной ключице до самих низко сидящих джинсов стекает пот. Его грудь поднимается и опадает, и это говорит о том, что у него бешено колотится сердце. Виднеющаяся в руке бутылка виски — о том, что этому мужчине, которому нечего бояться, от которого при поцелуях никогда не пахло алкоголем, нужно успокоить нервы. Его маска, давно ставшая для меня его лицом, пропиталась потом, но он упрямо ее не снимает.

Не говоря ни слова, незнакомец ставит бутылку на пол и связывает мне руки за спиной. О боже, вот оно. Именно этого я и боялась, когда он узнал, что я беременна. Я стала для него слишком большой обузой. Вот почему я не могла смириться с переменами, о которых кричало мое тело.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Пожалуйста. Нет. Я от него избавлюсь. Я найду способ.

Мужчина выходит и возвращается с палкой от метлы. Он хватает меня за ногу, я одергиваю ее, но он снова сжимает пальцами лодыжку и, с силой притянув к палке, привязывает к ней мою ногу. Затем проделывает то же самое со второй лодыжкой, тем самым раздвинув мне ноги.

— Пожалуйста, скажи, что происходит, — всхлипываю я.

От волнения все мое тело покрывается капельками пота, которые пропитывают бледно-розовую ночнушку.

— Пожалуйста! — кричу я. Умоляя, отчаянно пытаясь достучаться до чего-то внутри него. Ведь было же время, когда он сам был ребенком. Невинным. Не испорченным окружающим миром и даже теми ужасающими переменами, которые иногда влечет за собой взросление.

— Мне очень страшно, — плачу я, исповедуясь своему Богу.

Он берет бутылку с алкоголем и прижимает ее к моим губам.

— Нет! — протестую я.

Мужчина хватает меня за лицо и, сжав щеки, вливает мне в рот алкоголь. Мой рот с бульканьем наполняется жгучей жидкостью. Несмотря на все мои протесты, я все же сколько-то проглатываю. И виски делает свое дело, по моим рукам и позвоночнику проносится теплая дрожь, но лишь на мгновение. Сквозь тепло накатывает адреналин, поскольку незнакомец задирает мою ночнушку и выливает немного виски мне на живот и интимные места.

— Что... — я прекращаю расспросы, внезапно поняв, что сейчас последует.

О боже, он попытается это сделать.

— Если ты собираешься это сделать, пожалуйста, я медсестра… ну, почти. Как? Пожалуйста, просто скажи мне! — кричу я, но он сосредоточен на своей задаче, и, видимо, уверен, что все его милосердие ушло на залитый в меня алкоголь.

Незнакомец снова уходит. Я перестаю кричать. Вместо этого я жду, и отрывистые всхлипывания синхронизируются с неровным ритмом моей груди. Когда он возвращается с пылесосом и подсоединенным к нему всасывающим шлангом, я начинаю дрожать от ужаса. И изо всех сил прижимаюсь к стене.

— Ты... меня...убьешь, — всхлипываю я.

— Я умру...от потери крови, — задыхаясь, отговариваю его я.

Дернув за палку, мужчина подтаскивает меня к краю кровати.

— Если понадобится, я тебя вырублю. Выбор за тобой, — угрожает он.

Я подчиняюсь, понимая, что с ним проще согласиться. Я этого хотела. Хотела избавиться от ребенка. Возможно, если бы я умоляла его сохранить, результат был бы другим, но я не сопротивлялась. Я сама накликала эту смерть.

Незнакомец на мгновение выходит, чтобы включить пылесос. Оглушительное жужжание усугубляет происходящий в доме хаос. Чтобы меня услышали, мне остается только кричать.

— Пожалуйста, должен же быть другой способ! — воплю я, пока мужчина поливает шланг виски и смазывает его конец смазкой.

Перед глазами все застилает дым, я борюсь с подступающей к горлу рвотой и вот-вот лишусь сознания от ужаса.

Незнакомец придвигает стул к изножью кровати. Я делаю еще одну попытку отстраниться, но он хватает палку, чтобы удержать меня рядом. От того, что пылесос расходует энергию, освещающая комнату лампа то гаснет, то загорается.

— О боже, — шепчу я себе под нос.

Через несколько секунд из меня выкачают эмбрион. Я за него не боролась. Узнав о его существовании, я тут же потеряла всякую надежду. И, возможно, именно в этом и ошиблась. Я думала, что мой единственный выход — избавиться от этого паразита. Но может, это не проклятие. И не яд Ночи. Может, это некий ключ к разгадке стоящей передо мной головоломки.

— Пожалуйста! — кричу я. — Я хочу ребенка. Хочу его!

Я истерично рыдаю, по лицу стекают пот и слюна. Я унижена. Лишена гордости и воли. Этот ребенок — все, что у меня есть. Моё единственное средство. Единственная надежда. Что, несмотря на то, что у меня всё отняли, мне что-то дали.

— Я хочу его сохранить. Хочу твоего ребенка! — громче кричу я в страхе, что из-за шума пылесоса он меня не услышит. — Мы можем...

Тут я замолкаю. Я никогда вслух не называла нас с незнакомцем единым целым. Парой. У нас никогда не было общих целей. У нас было то, чего мы оба хотели и ждали. Поняв, что я избавляюсь от его ребенка, незнакомец воспринял это как предательство. Я это почувствовала. Я научилась понимать его невербальные сигналы. Он мечтал о том, чтобы я была такой, как когда фантазировала о нем. Мечтал о совместной жизни. Мы видели в ребенке препятствие на пути к нашим личным целям. Но что, если этот ребенок сможет дать нам то, чего хотим мы оба?

— Мы можем создать семью, — всхлипываю я.

Мужчина держит шланг в опасной близости от моих дрожащих бедер. Я напрягаю все мышцы моего тела, готового метаться и паниковать. Но незнакомец размышляет, и мне нельзя выбешивать его сопротивлением.

На несколько минут мы застываем, как на картине. Свет в доме то гаснет, то загорается, и Ночь исчезает в темноте, затем появляется снова. Тьма. Свет. Тьма. Свет. Каждый раз, когда вспыхивает свет, жужжание пылесоса то затихает, то усиливается, как испорченная пластинка.

Я, дрожа, жду вердикта, пока мужчина не встанет и не включает пылесос. Рев стихает. По сравнению с безумными криками и шумом механизмов, сотрясавшими эти стены всего несколько секунд назад, тишина кажется ошеломляющей и гнетущей. Я с облегчением откидываюсь назад и рыдаю, содрогаясь всем телом, плачу так сильно, что становится больно. Я буду жить, и у меня будет ребенок от этого человека. Все мои иллюзии о возвращении к прежней жизни рассеялись, как пепел. Естественно, у меня не было шанса стать такой, как раньше, но в этот момент прежняя Веспер официально умирает. И я оплакиваю Веспер Риверс. Пока я плачу, Ночь осторожно развязывает мне руки. Его тень заслоняет свет, я открываю глаза и вижу, что он стоит надо мной. Он без рубашки, его кожа блестит от пота, а глаза смотрят с такой нежностью, какой я никогда от него не видела. Подушечкой большого пальца незнакомец стирает мою слезу и, поднеся ее к губам, нежно проводит зубами и языком по моей печали. Я успокаиваюсь, вглядываясь в его лучистые глаза и то, как он стоит, его расслабленная поза говорит мне, что сегодня незнакомец не причинит мне боли. Затаив дыхание и не отводя от него взгляда, я жду, что он будет делать дальше.

Я хочу, чтобы он забрался в постель и обнял меня, как в ту ночь, когда отнес меня в душ. Чтобы унять причиненную им боль.

Чтобы он сказал мне, что хочет от меня этого ребенка, и что теперь будет добр к нам.

Чтобы он снова наполнил меня своим ядом. Ему нравится вкус моих слез, а мне нравится, когда он впрыскивает в меня свой яд.

Незнакомец — моя опасность, моя самая большая угроза. Когда он на моей стороне, я знаю, что в безопасности.

Поэтому я жду, надеясь, что он подаст мне более очевидный знак того, что я защищена от него им самим.

Может, раздвинет мне ноги и попробует меня на вкус? Или вытащит член и заставит снять его напряжение?

Я жду.

Наконец, он приходит в движение. Не сводя с меня своих глаз цвета моря в разгар лета, он тянется к своему лицу и срывает маску.

ГЛАВА 19

ВЕСПЕР

Я так пристально вглядываюсь в лицо Ночи, что едва успеваю разглядеть все сразу. Это как подойти слишком близко к телевизору, пока движущиеся изображения не превратятся в крошечные квадратики красного, зеленого и синего цветов. На фоне бровей и раскрасневшейся кожи его глаза кажутся еще ярче. Губы, всегда практически не видимые сквозь прорезь для рта, чувственные и пухлые. Линия подбородка волевая, но не резкая — все еще моложавая. Не видно ни следа щетины. Его темно-русые волосы с золотистыми прядями растрепаны из-за маски. Сложив все воедино, я могу взглянуть со стороны и представить его только что принявшим душ и причесанным. Он выглядел бы как безобидный молодой человек. Потрясающе красивый безобидный молодой человек. Как говорится, парень по соседству. Но словно телесное проявление его истерзанной души, в целом безупречное лицо незнакомца отмечено вопиющим несовершенством — от правого уголка рта вверх к уху, а затем к виску тянется толстый шрам. И хотя он пересекает его щеку, словно трещина, шрам блеклый и плоский, а значит, довольно старый. Шея с той стороны, что по большей части мне не видна, покрыта неровной кожей и глубокими рубцами.

Когда я, наконец, могу отстраниться и в целом оценить его черты и недостатки, то вижу перед собой физически привлекательного мужчину. Шрам никак не влияет на мое мнение; напротив, он добавляет фактуры и интриги тому, у кого глаза как лед, а кожа гладкая, словно омытый водой песок.

Я не знаю, что делать дальше. Все это время я воспринимала его безликость, как знак того, что все это не по-настоящему. Что мой похититель считает меня недостойной того, чтобы знать его так, как он знает меня. Маска говорила о его недоверии. Напоминала мне, что я пленница. Что я здесь всего лишь гостья. Но теперь я его вижу. Он мне открылся, и я почти жалею об этом. Потому что я вижу лицо человека, которому могла бы доверять. Лицо, сводящее на нет все, что он сделал. Он человек. Он кто-то. Он не монстр.

И теперь, когда я вижу этого молодого человека целиком, мне хочется узнать о его шрамах, обо всех, и внешних, и внутренних.

— П-почему сейчас? — бормочу я.

Незнакомец непонимающе смотрит на меня, как будто не знает сам.

Я сажусь, не отрывая взгляда от его лица. Не знаю, надолго ли это. Он может снова надеть маску, и тогда я снова останусь здесь одна.

— Я устала бороться, — все еще дрожащим голосом заявляю я.

И это правда. Я не могу и дальше сражаться и с ним, и с самой собой. В битве, где победа — это поражение, а поражение — это победа.

И снова незнакомец просто таращится мне в ответ, но его грудь с размеренным выдохом опускается.

— Я не знаю, что делать. Я просто... просто хочу, чтобы ты мне что-нибудь сказал. Скажи, как все будет. Что у тебя на уме. Почему ты остановился? Почему снял маску? Ты этого хочешь?

Мужчина не хочет говорить. Он и так уже слишком открылся. Но мне надо поддерживать этот диалог. Я значу для него больше, чем он готов признать, и мне необходимо ему об этом напомнить. А если нет, то нужно убедить в этом саму себя, чтобы поверить, что мне под силу это пережить.

Я медленно поднимаюсь на колени, так что оказываюсь почти лицом к лицу с незнакомцем.

— Я не могу читать твои мысли. Я даже имени твоего не знаю. Но мне кажется, что я понимаю тебя (как и ты меня) лучше, чем кого-либо из известных мне людей.

Я подношу дрожащую руку к его лицу, к стороне, когда-то изуродованной шрамом. Это рискованно. У всего этого могут быть ужасные последствия, но я не вижу другого выхода. Я знаю только, как заботиться о людях. Такова моя природная склонность. Я видела силу доброты. Если в моем похитителе осталась хоть частичка души, то где-то глубоко внутри он этого жаждет. Возможно, именно поэтому он меня и забрал: за всей этой враждебностью скрывался тот, кто просто хотел того, что видел сквозь все эти окна.

Я так медленно поднимаю руку, что в какой-то момент мне кажется, что я никогда до него не дотронусь. Я жду, что мужчина оттолкнет ее и умчится или отбросит меня на живот и возьмет желаемое. Но когда моя ладонь и кончики пальцев касаются его щеки, он застывает.

— Я не знаю, что делаю, — признаюсь я. — Пожалуйста, скажи, что ты знаешь. Потому что я не должна этого хотеть, но твое лицо... — говорю я, наклоняясь ближе, так что мои губы касаются его губ. — Ты пугаешь меня, и все же я могу смотреть на тебя весь день напролет...

Я оставляю на его пухлых губах нежный поцелуй. Незнакомец непреклонен, и я застываю, смущенная отсутствием реакции.

— Нет, — говорит он.

— О, я... — запинаюсь я. Чувствуя себя смущенной и беззащитной. Отвергнутой мужчиной, который меня похитил. Возможно, вопреки всем моим надеждам, в нем нет никакого желания быть нужным.

Я отдергиваю руку, но мужчина хватает меня за запястье. Я задыхаюсь.

— Нет, — говорит он, одним резким движением притянув меня к себе, так что мое прохладное от влажной ночнушки тело прижимается к его горячей груди.

Я чувствую, как в меня упирается его член и, несмотря на слова незнакомца, все в его теле говорит «да».

— Я... не знаю, что делаю, — признается он.

Незнакомец со всей силы хватает меня за задницу и поднимает с кровати прямо в свои объятия. Я обхватываю его ногами, и он уносит меня с кровати. Запах мужчины, секса и виски перебивает разносящуюся по комнате вонь от несвежего завтрака. Цвета его кожи, волос и глаз становятся резче, а светлые стены и пол сливаются в неясное пятно. Он целует меня так сильно, что саднит губы, и я отвечаю таким же страстным поцелуем, пытаясь вернуть испытываемую мной боль: агонию, приправленную удовольствием. Грех, смешанный с освобождением. Заточение, ведущее к свободе, какой я не испытывала за пределами этих стен.

Я обнимаю его, прижимаюсь к нему, пытаюсь быть к нему как можно ближе, чтобы стать его частью, частью, которую он не сможет разрушить, но в то же время мне хочется и дальше на него смотреть. Он лучше тех фантазий, которым я предавалась, представляя, кто может скрываться под этой маской. В его лице есть какая-то история. Я хочу ее узнать. Узнать его. Тогда мне удалось бы во всем этом разобраться.

Прижав меня к стене, мужчина покусывает и посасывает мою шею и плечо, и у меня из груди вырывается порывистый вздох. Я касаюсь губами его губ, щеки, виска, и соль его поблескивающей загорелой кожи придает всем моим поцелуям особый вкус. Это грязно и безрассудно, но так приятно быть на его стороне. Когда он хочет меня, то хочет целиком и полностью. Мне казалось, что приятнее всего — быть любимой. Нет, приятнее всего быть объектом одержимости. Это когда тебя любят настолько, что ради обладания тобой готовы рискнуть всем. Это кайф, который не идет ни в какое сравнение с любовью. Любовь — это долгое кипение, бульон, варящийся на медленном огне, смягчающий сердце. Но это — внезапный прилив чувств, это дым, поднимающийся от брошенного на раскаленную сковороду стейка. Это опасно, но именно отсутствие этой неукротимости делает любовь слабее.

Незнакомец внезапно отстраняется, резко выдохнув, будто только что вышел из транса.

Я вопросительно смотрю на него, переводя дыхание. Но не проходит и секунды, как он разворачивает меня к стене, ударив об нее с такой силой, что я чувствую, как начинает пульсировать щека. Он пытается всё вернуть. До той ночи в душе или того, что было всего несколько минут назад, когда он показал мне свое лицо. Ночь пытается это отрицать. Я столько раз без сопротивления покорялась его воле. Он ставил меня раком, заставлял сосать, затыкал рот кляпом и связывал — я была пассивной участницей, пленницей его похоти. Я кончала, мечтала об этом, ждала этого часами душераздирающего одиночества. Отчасти это позволило мне сохранить прежнюю Веспер. Можно сказать, что, несмотря ни на что, он брал, а я неохотно подчинялась. Но теперь прежней Веспер больше нет. Мне нужно больше. Наконец-то я могу это признать. Чтобы по-настоящему выжить, я должна идти ва-банк. Должна преодолеть внешнюю сторону всего этого. Чтобы незнакомец показал свои скрытые козыри, мне придется показать ему свои.

Мужчина пытается стащить с меня мокрую ночнушку, а я отворачиваюсь от стены, чтобы снова взглянуть ему в лицо. Я смотрю в его глаза, настолько ясные, что в них не видно моего отражения. Этот акт неповиновения задерживает незнакомца, и я успеваю схватить его и притянуть к себе, впившись губами ему губы. Он прерывисто выдыхает, на мгновение отвечая мне взаимностью, но затем снова отстраняется. Я это чувствую — у меня под пальцами напрягаются его мышцы, он практически дрожит, пытаясь удержаться от того, чтобы не пойти по этому пути. По тому, где мы по-настоящему понимаем друг друга.

Мужчина снова разворачивает меня, на этот раз прижав мне спину своим предплечьем, а другой рукой лихорадочно расстегивает джинсы. Но благодаря моей скользкой от пота коже я вырываюсь из его хватки и снова оказываюсь лицом к нему. Я отталкиваю руку незнакомца, и запустив пальцы ему в волосы, притягиваю его к себе.

— Нет, — говорит он.

Я заглушаю это слово своим ртом. Мужчина стонет и упивается поцелуем, затем снова резко отстраняется. На этот раз он поднимает меня и бросает на кровать лицом вниз.

Я — женщина решительная. Если он хочет вот так, ему придется лишить меня сознания. Я знаю, что в глубине души ему это не надо. Я чувствую это в его неистовых поцелуях. Пока незнакомец возится со своей одеждой, я под ним извиваюсь и переворачиваюсь на спину.

На этот раз он отпускает меня, но лишь за тем, чтобы снять с себя джинсы и таким образом освободить обе руки. За это время мне удается подняться на ноги. Через пару секунд мужчина уже стоит напротив меня, нас разделяет кровать. Он полностью обнажен, загорелые изгибы его мышц к низу переходят во внушительную эрекцию. Я много раз видела это тело, но теперь, став частью конкретного человека, оно кажется совсем другим. Тяжело дыша и поблёскивая от пота, он притаился, словно готовый к прыжку камышовый кот. Но на этот раз я не жду его, а подбегаю к нему по кровати и бесстрашно набрасываюсь на него, так что у незнакомца не остается другого выбора, кроме как заключить меня в объятия. Он разворачивается и падает спиной на кровать. Сидя на нем, я стаскиваю ночнушку, обнажив перед ним свои уже набухшие груди. Мужчина садится и, обхватив меня одной рукой, хочет перевернуть на кровать.

— Не надо, — шепчу я. — Дай мне на тебя посмотреть.

— Нет... — говорит он с ноткой уязвимости в голосе.

Обычно, когда трахается, он очень многословен, но во время этого безумия почти молчит.

Я провожу языком по его по-мальчишески надутым губам и проталкиваю в себя член. Это происходит легко и одновременно головокружительно. Мы оба выдыхаем в губы друг другу. Я обхватываю незнакомца ногами, пригвождая к себе, провозглашая победу над его упрямыми попытками сопротивления.

Он во мне так глубоко, как не проникал ещё ни один мужчина, и я морщусь и постанываю от болезненной наполненности моей киски.

— О боже, — кричу я. — Я больше не выдержу.

Это чересчур, он слишком глубоко во мне.

Когда его бедра соприкасаются с моими, незнакомец проводит руками по моему затылку и тянет за волосы, отстраняя от себя. На мгновение мне кажется, что он предпримет последний маневр, перевернет меня на живот и трахнет в задницу, в наказание лишив оргазма. Но вместо этого он наблюдает за мной — за моим лицом и телом. В этот момент я ощущаю ту дрожь, которую испытываю только с ним, когда особенно желанна. Я единственная женщина на земле. Я принадлежу ему. Мне не нужно ни с чем и ни с кем конкурировать за его взгляд.

Мужчина приподнимается и кладет обе руки мне на ягодицы, приподнимая меня, чтобы любоваться моей грудью. Его губы скользят по нежным соскам, и у меня перехватывает дыхание. Они болят, но его рот находит способ облегчить их боль и доставить удовольствие. Пульсация внутри меня достигает кульминации, и сдерживаться больше невозможно. Я издаю несколько громких вскриков, обхватываю руками голову незнакомца и утыкаю его лицом себе в грудь. Его член упирается в мои содрогающиеся стенки, и внутри меня разливается поток тепла. Мужчина расслабляется. Мое тело обмякает, как будто его до смерти сжали, а потом отпустили и вдохнули жизнь. Я замираю на нем, кожа к коже. Наши тела дышат, как две части одного живого существа.

Незнакомец отворачивается от меня. Знаю, он в замешательстве. Расстроен из-за того, что сегодня вечером позволил всему этому зайти так далеко.

Я протягиваю руку и играю с завитками его волос. Несколько месяцев я гадала, что бы сделала, покажись он мне целиком. Единственное, чего мне хочется, — это проделать этот нехитрый ритуал, попытаться сохранить связь после чего-то столь интенсивного и обескураживающего. До этого момента, трахнув меня, он всегда уходил. Мне казалось, что меня выбрасывают за борт, оставив на произвол судьбы в суровом, беспощадном море. Но этот нехитрый жест удерживает меня на плаву. И, если мне не изменяет интуиция, то и с ним происходит то же самое.

ВЕСПЕР

Незнакомец все еще здесь. Несколько часов назад он был ужасающим кошмаром в маске, а теперь лежит рядом со мной и спит, его золотистые пряди волос и мягкое выражение лица рассекает борозда, как у раненого ангела. Я задремала рядом с ним, не знаю, как давно, но меня разбудила его рука, обхватившая мой торс.

Окончательно очнувшись от сна, я понимаю, что дверь в дом не заперта. Ее можно запереть только снаружи, а мужчина все еще здесь, со мной. Возможно, это мой шанс из-под него выскользнуть. Если незнакомец всполошится, я могу сказать ему, что просто пошла в туалет. Мне бы только высвободиться из его хватки, тогда можно было бы тихо выскользнуть за дверь и начать все сначала.

Но что-то меня сдерживает. Ладно, много чего.

Что я буду делать, когда вернусь? Я уже не уверена, что хочу избавляться от этого ребенка, но сама мысль о том, чтобы встретиться лицом к лицу с внешним миром — с Картером, при том, что у меня ребенок другого мужчины, — такого не выдержат никакие отношения.

Чувство вины. Рядом со мной незнакомец внезапно кажется таким беззащитным, и (поверить не могу, что это говорю) он, наконец, мне доверился. Дал мне себя увидеть. И я его предам. Если он меня поймает, что вполне вероятно, то второго шанса мне уже не даст.

Но я понятия не имею, что ждет меня здесь. Конечно, ни в чем нельзя быть уверенной наверняка, но я не могу вечно оставаться в этой лачуге. У меня есть мозги. Я что-то значу. Моя жизнь не может быть такой. Возможно, прошлая ночь все изменила. Если я выиграю эту маленькую битву, то смогу потихоньку побеждать и потом, пока не пойму, что делать дальше.

Я смотрю на дверь, раздираемая желаниями, парализованная страхом и нерешительностью. Мне следует сбежать, но это будет глупой затеей. Далеко я не уйду, а если мне каким-то чудом и удастся это сделать, я не готова встретиться лицом к лицу со своей прежней жизнью. Сейчас не самое лучшее время.

Однако, просто ради проверки, я медленно выскальзываю из-под его руки. Незнакомец даже не вздрагивает. Впрочем, когда я крадусь к ванной, и подо мной скрипит пол, мужчина вскакивает. Я едва различаю очертания его фигуры, того, как он лихорадочно ощупывает кровать в поисках меня.

— Я здесь, — шепчу я, осторожно кладя руку ему на плечо. — Мне нужно в туалет.

Незнакомец замирает, но я не могу разглядеть черты его лица. Он находит свой фонарик и обводит им комнату.

— Ты уходишь? — спрашиваю я. Было приятно, что рядом со мной кто-то спит.

Мужчина не отвечает.

— Останься. Уже очень поздно.

Он светит на меня фонариком так, что я прикрываю глаза, а потом направляет его на устроенный на полу бардак. Теперь, когда виски высох, он воняет. Я к этому привыкла, а незнакомец, видимо, нет.

— Мы можем воспользоваться техническим пылесосом. Не зря же ты его сюда тащил.

Он ничего не говорит, но протягивает мне фонарик, направляя мою руку в сторону бардака. Затем вытягивает всасывающий шланг и включает пылесос. Сначала я освещаю фонариком беспорядок, но желание подурачиться берет верх. Где-то в глубине души у него должно же быть чувство юмора. Так что я направляю луч света на его задницу. Незнакомец раздосадовано поворачивается, чтобы отругать меня за рассеянность, и видит, что я хихикаю. Посмотрев вниз, он замечает, куда направлен луч. Мужчина закатывает глаза, но я вижу, что на самом деле он не сердится, и снова указывает на бардак.

— Хорошо, — говорю я.

Как только он снова начинает убираться, я направляю свет на его внушительный пенис, покачивающийся туда-сюда, пока незнакомец орудует пылесосом.

Он снова останавливается, широко распахивает глаза и тычет рукой в сторону мусора.

— Что? Он хорош! — усмехаюсь я.

Мужчина просто смотрит на меня с каменным лицом, будто удивляется моей недоразвитости.

— Лаадно, — вздыхаю я. — Кайфолом.

Я освещаю фонарем бардак. Незнакомец кивает и, поблагодарив меня одними губами, завершает уборку.

Закончив, он собирает свои вещи. И в этот момент протягивает мне какой-то пакет. Кусочки вяленого мяса. Я ем их, пока мужчина заканчивает свою работу. Уверена, что он уходит, но я уже предложила ему остаться и не буду умолять. Он складывает все свои вещи перед дверью и берет у меня фонарик. Затем направляет луч света на кровать, на меня, снова на кровать.

«Ложись».

Я опускаюсь на кровать.

Он направляет луч фонарика на другую сторону кровати.

«Подвинься».

Я двигаюсь.

Мужчина забирается в постель. Я делаю вид, что не шокирована. Он просто устал и не хочет тащиться назад. Я бросаю взгляд на дверь. Его вещи – это преграда. Он не собирался уходить.

Я ложусь и смотрю в темное окно в крыше. На этот раз незнакомец обнимает меня одной рукой. Это не случайный жест во время сна, а осознанное действие. Я могла бы убедить себя, что это любовь, но знаю, что это не так. На этот раз, если я пошевелюсь, он мгновенно проснется.

ГЛАВА 20

Мы провели в маминой комнате два дня. Она не разрешала мне уйти. Несколько недель она была в норме, потом получала сигнал, и нам приходилось прятаться. Потом мама просто шила и шила без остановки. Однажды я спросил, зачем ей это, и мама ответила, что сейчас это единственное, что она может делать, так ей не так страшно. Она говорит, что швейная машинка заглушает шум.

В спокойном состоянии она мне читает, заставляет заниматься математикой и историей, как в школе. Я часами играю на улице в лесу. Но когда мама вот такая, когда к дому приближаются люди, она просто дает мне книги и усаживает в углу на пол, чтобы в случае, если они видят сквозь ткань и бумагу, им не удалось меня заметить.

Раньше каждые выходные к нам приезжал папа со Скутом. Но родители стали чаще ссориться, и теперь он навещает нас только раз в месяц.

— Мама, я голоден.

— У тебя ведь еще есть еда? — спрашивает она, не поднимая глаз.

Я смотрю на стоящую рядом тарелку, усыпанную крошками.

— Тебе нужно правильно распределять свои силы!

— Мне скучно.

Она цокает языком и останавливает машинку.

— Мне жаль, что тебе скучно. Но иногда нам приходится делать то, чего мы не хотим, и это как раз один из таких случаев.

Иногда я не верю, что кто-то за мной охотится. Мы здесь уже год, а я никого не видел и ни о ком не слышал. Она не разрешает мне заводить друзей и ходить к соседям. Несколько раз, когда мама разрешала мне покидать ранчо, я был с ней, и мы ни с кем не разговаривали, а просто ходили в магазины, чтобы купить то, что нам нужно.

— Животные, м-м-мама. За ними нужно п-п-присматривать.

— С ними все будет в порядке. А теперь вот, почитай книгу, — говорит она, передавая мне «Зеленые яйца и ветчину». («Зеленые яйца и ветчина» — детская книга американского детского писателя и мультипликатора доктора Сьюза, впервые опубликованная 12 августа 1960 года — Прим.пер)

Когда-то это была моя любимая книга. Мама читала мне ее перед сном и щекотала мой нос, когда я должен был сказать: «Вот-Я-Сэм». Это была первая книга, которую я смог прочитать вслух от начала до конца, не заикаясь. Но теперь она просто пихает ее мне всякий раз, когда ей нужно, чтобы я помолчал.

Я перелистываю страницы и закатываю глаза. Я выучил эту книгу вдоль и поперек, и читать ее сейчас бессмысленно. Я начинаю злиться. Мне хочется кричать. Хочется пойти поиграть. Это несправедливо.

— Мне не н-нравится сидеть в этой комнате. Не нравится на полу. Мне это больше не нравится! — кричу я.

Мама подбегает ко мне и садится рядом.

— Ш-ш-ш! Ты должен вести себя тихо, — говорит она, вытирая мне слезы. —- Ээээй, как здорово то, что ты там сделал. Ты это только что придумал?

Я киваю.

— Это хорошее стихотворение!

— Когда приедет Скут? — спрашиваю я, и губы у меня дрожат от рыданий.

— Он... о, нет, — одними губами произносит мама, и вскочив на ноги, роется в своих тканях. — У тебя здесь есть тетрадь для упражнений?

Я протягиваю ей тетрадь. Мама отходит в конец комнаты, считая дни в календаре.

— Вот дерьмо. Он приедет сегодня.

Она бросает взгляд на часы.

— Они будут здесь через час. Сэм, мне нужна твоя помощь, нам надо все тут убрать и ввернуть в прежний вид, — говорит мама.

Я рад возвращению папы и Скута, рад сбежать из комнаты, поэтому начинаю убирать мамины одеяла и газетные вырезки. Ей не нравится, когда папа узнаёт о том, что мы прячемся. Он сердится и угрожает забрать меня обратно в Сакраменто. Но я знаю, что папа никогда этого не сделает. Ему не хочется, чтобы я все время был рядом.

Мы бегаем по дому, убираемся, пылесосим. Я надеваю сапоги и бегу ухаживать за лошадьми и козами. Они кругом нагадили, и у них закончилась еда. Когда я выхожу из конюшни, то вижу, как на своем пикапе подъезжает отец, на пассажирском сиденье сидит Скутер. Я стою с ведерком в руке и жду их. Папа останавливает машину, из нее выскакивает Скутер и бежит ко мне.

Приблизившись, он толкает меня в плечо.

— Фуу, ты воняешь.

— Эт-т-т-т-т-то ж-ж-ж-ж-ж-животные, — говорю я. Для папы мне хочется произнести все идеально, но от этого я всегда только больше заикаюсь.

Подходит папа. Сегодня на нем нет формы, только синие джинсы, ботинки и полосатая рубашка.

— Привет, сынок, — говорит он, гладя меня по голове. — Мама дома?

Я киваю.

— Похоже, она заставила тебя работать, это хорошо. Нельзя же весь день читать книги в одиночестве. Нам нужно продолжать работать над нашим делом, хорошо?

— Над каким делом? — спрашивает Скут.

Папа похлопывает его по спине.

— Сходи за мамой, ладно?

Он подозрительно смотрит на нас, но бежит к дому.

— Как там мама? Странно себя ведет?

Я качаю головой. Мне нужно защищать нас от шпионов.

— Я беспокоюсь о тебе.

Я смотрю на свои ноги с прилипшими к ним кусками навоза.

— Хорошо, я не буду тебя отсюда забирать. Но ты должен сказать мне, если она что-то скрывает.

Я не знаю, на чьей он стороне.

— Давай зайдем в дом. Тебе нужно принять ванну. Ты ел?

Я мотаю головой.

— Ну, тогда и поесть. Для сегодняшнего вечера тебе понадобится вся твоя энергия.

ВЕСПЕР

Он снова меня запер. В комнате не осталось никаких следов безумия прошлой недели, за исключением внушительной трещины в двери ванной. Я надеялась, что хотя бы пробила брешь в броне незнакомца, но каждый день для него как новый. Никогда не знаешь, кто войдет в эту дверь. Но только я собираюсь еще раз проанализировать свое неприятное положение, как меня начинает мучить голод. Пакета с подаренным мне вяленным мясом хватило разве что на то, чтобы продержаться всю ночь. Как всегда, мне ничего не известно. Не известно, когда меня теперь посетят или дадут поесть. Здесь не существует времени.

Я направляюсь в ванную. Накануне у меня закончилась вода, и, преисполнившись ложным оптимизмом, я дергаю за цепочку душа в надежде, что пойдет струйка. Неожиданно на меня обрушивается поток воды.

— Черт! — шиплю я и отскакиваю назад.

Но это хорошо. Он пополнил мои запасы воды!

Я смотрю на свое обнаженное тело и решаю закончить начатое, потянув за шнур до упора и встав под струю воды. Я открываю рот, питая драгоценной влагой себя и своего ребенка.

Мой ребенок. Наш ребенок.

Я отгоняю от себя эту мысль. Ответственность, которую на себя беру. Мне не хочется думать об этом ребенке как об инструменте для собственного выживания. Или о том, что я приведу его в ужасающий и нестабильный мир. Я не могу позволить себе мучиться из-за моральной неопределенности. Только сосредоточиться на том, что необходимо сделать, чтобы выжить.

Я закрываю глаза и нежусь в теплой воде, но тут слышу шаги. Незнакомец явно хочет, чтобы я его услышала. При желании он может быть чертовым ниндзя, так что, если уж его слышно, это потому, что он либо издевается, либо ему все равно, либо, как, возможно, в данном случае (я надеюсь), проявляет своего рода уважение к моему личному пространству.

Ополаскиваясь, я открываю дверь пальцами ног, чтобы выглянуть наружу.

Незнакомец во всей своей красе, с открытым лицом, в поношенной футболке и джинсах, ставит на стол поднос с едой. Меня подташнивает, я не знаю, как вести себя с ним после прошлой ночи. Теперь, когда я вижу его лицо, он такой непосредственный, и я как будто узнаю его заново.

Незнакомец, должно быть, знает, что я за ним наблюдаю, но не обращает на меня внимания. Наверное, для него это тоже странно. Затем он исчезает из моего поля зрения. Он не может уйти так скоро. Я выключаю душ и, схватив полотенце, устремляюсь к двери, как любопытный щенок. Мужчина уже ушел.

Я разочарованно вздыхаю. Мне нужно взять за практику прошлую ночь, прежде чем он опять воздвигнет свои стены. Но дверь снова открывается, и незнакомец возвращается, на этот раз с другим столиком.

Я стою, промокшая до нитки, завернутая в тонкое полотенце, и таращусь на дверь, в которую он вошел.

— Доброе... утро, — неловко произношу я, словно девушка, увидевшая парня, с которым накануне вечером впервые поцеловалась.

Он кивает. Я впервые вижу его при свете дня. Некоторые из его более заметных шрамов на проникающем сквозь стеклянную крышу солнце кажутся почти перламутровыми. Но солнце так же ярко освещает и другие его черты, и он даже красивее, чем я думала.

Незнакомец придвигает стол к стене и выходит. Я терпеливо жду, гадая, что у него на уме. На этот раз он возвращается с... проигрывателем. Проигрывателем для пластинок!

Я так не чувствовала себя лет с десяти, когда бабушка обрадовала меня поездкой в Диснейленд. Я отчаянно пытаюсь сохранить невозмутимый вид, но улыбка все равно проступает у меня на лице, и тогда я просто лыблюсь, как дура.

Мужчина ставит один альбом за проигрыватель, у стены. Это саундтрек к «Лихорадке субботнего вечера». Это небольшой проблеск того, кем он мог бы быть. Сомневаюсь, что сегодня утром у него было время это купить, так что, судя по всему, пластинка из его личной коллекции. Никогда бы не подумала.

Я подбегаю к проигрывателю, но мужчина нежно кладет руку мне на плечо и указывает на другой столик.

«Ешь».

Конечно. От восторга я на какое-то время забыла о боли. На тарелке лежат фрукты и бекон — редкое лакомство, яйца вкрутую, тосты, овсянка и сочный апельсиновый сок с мякотью. По здешним меркам это настоящий пир. Сначала я беру тост и жадно откусываю несколько кусочков.

— Спасибо, — с набитым ртом говорю я.

Незнакомец ничего не отвечает, но почти робко смотрит на меня краем глаза. Отправляя в рот овсянку, я отмечаю, какую радость он мне доставил. Возможно, прошлой ночью и впрямь что-то изменилось.

В отличие от уже заведенного порядка, мужчина не уходит, а включает проигрыватель и садится на свой стул. Набив желудок достаточным количеством еды, я решаю, что должна что-то сказать.

— Тебе нравятся Bee Gees? — произношу я.

Он пожимает плечами.

— Ты видел этот фильм? — спрашиваю я.

Мужчина кивает.

— Тебе понравилось? — не унимаюсь я.

Незнакомец пожимает плечами.

— Я смотрела это с... — я останавливаюсь, чтобы не упомянуть о Картере. — С друзьями. Это было весело. Вообще-то, одна моя подруга была просто одержима этим фильмом. Она влюблена в Джона Траволту. И смотрела этот фильм, по-моему, раз десять. Однажды вечером, когда мы занимались и решили как-то отвлечься, она научила меня одному танцу.

Мужчина слегка приподнимает брови, я не могу понять, притворяется он или ему и впрямь интересно.

— Было бы неплохо узнать твое имя, знаешь? — говорю я. — Настоящее.

Он ерзает на стуле и не отвечает на мою просьбу.

Доев последний кусочек и снова упав на кровать, я понимаю, что наелась как поросенок.

— Ох, кажется, я сейчас лопну, — говорю я.

Наслаждение от еды длится всего несколько секунд, после чего возвращается мой новый друг — утренняя тошнота.

— О, нет, — жалуюсь я и, прикрыв рот рукой, бегу в ванную.

Я наклоняюсь над сливным отверстием, и из меня вылетает практически вся съеденная вкуснятина.

Прополоскав рот, я выхожу из ванной и чувствую, что меня шатает. Я не смотрю на незнакомца. Не знаю, как вести себя с ним в вопросах, касающихся его ребенка, поэтому мне проще притвориться, что ничего не произошло. Я подхожу к проигрывателю и достаю из футляра пластинку. Приглушенный звук вызывает во мне детскую радость, и я жду начала песни.

Я чувствую за спиной незнакомца. Я все еще в полотенце и знаю, чего он хочет. Он кладет руку мне на плечо. Почти нежно. Я поворачиваюсь к нему, готовая сбросить полотенце и позволить ему делать со мной то, что должна позволить, дабы сохранить принесенный мне подарок, но когда я смотрю в его бирюзовые глаза, он переводит взгляд на кровать. Там сумка.

— Это для меня? — спрашиваю я.

Он кивает.

Я роюсь в ней и достаю несколько красивых платьев. Одни длинные, другие короткие, все струящиеся и в цветочек. Я уже давно ношу одну и ту же ночнушку. Это казалось наименьшей из моих забот, но эти красивые платья, только мои, напоминают мне о тех мелочах, которых мне так недостает.

— Они прекрасны, — говорю я. — Я их примерю.

Мужчина отступает назад, прислоняется к стене и, скрестив на груди руки, наблюдает, как я надеваю длинное легкое белое платье с бледно-розовыми и голубыми цветами. Я разворачиваюсь, и подол развевается.

— Как тебе? — спрашиваю я.

Он одобрительно хмурится.

Я раскладываю платья на кровати, и начинается песня «How Deep is Your Love». Я напеваю ее, расправляя красивые ткани во всем их великолепии. На мгновение я позволяю себе почувствовать себя хорошо. Подумать только, что одна ночь и беременность могли изменить этого ужасного человека с прекрасным лицом. И в этот момент минутного спокойствия он подходит ко мне сзади.

— Ш-ш-ш... — шепчет мне на ухо незнакомец, обнимая меня за талию.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, и расслабленность сменяется дрожью ужаса.

Он не отвечает, но закрывает мне глаза темной тканью и завязывает ее узлом у меня на затылке.

ГЛАВА 21

— Просыпайся, — шепчет папа, тряся меня за плечи.

Я протираю глаза, оглядываясь в поисках пожара или какой-нибудь другой причины, по которой он разбудил меня посреди ночи. Но вокруг темно и тихо. Нет никаких признаков опасности. Никакой экстренной ситуации.

— Надевай это, — говорит он, передавая мне штаны, сапоги и толстовку.

— Ч-ч-ч…

— Ш-ш-ш! Я не хотел будить твою маму и Скутера. Снаружи я все тебе объясню. Не надевай сапоги, пока мы не выйдем на улицу, они будут слишком шуметь.

Я выполняю его указания, спускаюсь на цыпочках по лестнице и сажусь на ступеньки крыльца. Небо ясное, ярко светит луна, и сегодня ночью тихо, только стрекочут сверчки.

— Пошли, — он поднимает меня на ноги.

Я следую за ним по темному пастбищу в сторону леса. Когда мы приближаемся к нему, я останавливаюсь.

— Давай, Сэм.

— Ч-ч-что мы делаем? — спрашиваю я.

Он заставлял меня строить что-то вместе с ним в лесу. Это должно было остаться нашим секретом. Но сегодня у него нет с собой ни инструментов, ни материалов для работы. Лес кажется еще темнее и страшнее, чем раньше. Сегодня все по-другому.

Папа вздыхает и опускается на одно колено.

— Твоя мама хочет, чтобы ты жил здесь. Когда дело касается тебя, она всегда добивается своего. Знаю, ты хочешь быть с ней, поэтому не буду тебя забирать, но позабочусь о том, чтобы ты стал мужчиной. Ты научишься тому, чему научил меня мой отец. Я был слишком мягок с тобой, а тебе нужно стать крепче и выносливее. И, как и все, что мы здесь делаем, это наш секрет. Никому об этом не рассказывай. Понял?

Я киваю.

— Я серьезно, Сэм. Если ты расскажешь об этом своей матери, начнутся проблемы. Ты же знаешь, что происходит, когда у нее стресс. Я делаю это для твоего же блага. Она не всегда будет с тобой, и тебе нужно научиться постоять за себя. А теперь пошли.

Папа тянет меня за собой, наконец-то осветив нам путь фонариком. Мы идем мимо ручья, и я понимаю, куда мы направляемся. Добравшись до озера, он останавливается.

— Раздевайся, — приказывает отец.

Я не двигаюсь.

— Ну же, — громче говорит он.

Я раздеваюсь до нижнего белья.

— Сегодня ночью сделаем десять кругов.

Я смотрю на черную воду, если не считать парочки серебристых полос лунного света. Она кажется холодной, и под ней, скорее всего, миллионы чудовищ. Папа пытается меня убить, как и думала мама.

— Нет, — бормочу я.

— Залезай!

Я мотаю головой.

Он хватает меня за руку и тащит в воду, заходя по бедра, так что у него намокают брюки. Вода ледяная, и это мигом выводит меня из полусонного состояния.

— Если понадобится, мы пробудем здесь всю ночь, Сэм. Ты доплывешь до того берега и обратно. Десять раз, и если останется время, сможешь еще поспать. А теперь вперед! — кричит он.

Я начинаю плакать. Я не хочу плавать. Я хочу домой, где, как уверяет мама, безопасно.

— Твои слезы на меня не подействуют. В этом-то и проблема. Ты слабак, Сэм! Но после наших занятий ты станешь мужчиной.

Папа стоит надо мной неумолимой гигантской тенью, скрестив руки на груди. Мне нужно плыть, иначе он никогда не отведет меня домой. Я много раз играл на этом озере. Но оно огромное, мне никогда не приходилось переплывать его без передышки, и уж точно не десять раз.

Нырнув в воду, я гребу руками и ногами и, снова оказавшись на поверхности, втягиваю воздух. Затем делаю это снова. И снова. Каждый раз думая, что вот-вот доберусь до противоположной стороны, я практически не двигаюсь. Я продолжаю грести, пока не добираюсь до другого берега. Мне хочется остановиться и передохнуть на слоистой скале на этой стороне озера, но я боюсь, что у меня начнутся судороги. Я поворачиваюсь и возвращаюсь к папе. На этот раз я отдыхаю у его ног, хватая ртом воздух.

— Я... не могу... — умоляю я, перекатываясь по гладкой гальке.

— Один, — только и произносит он.

— П-п-пожалуйста.

— Один.

Он подталкивает меня ногой, и я ползу обратно, пока вода не доходит мне до подбородка. Я снова плыву.

Два.

Три.

Четыре.

Когда я добираюсь до него в пятый раз, мне кажется, что каждая конечность весит под сто килограммов. Я откашливаюсь от грязной воды, которой нахлебался во время заплыва. У меня больше нет сил. Но папа лишь без конца повторяет «шесть», пока я не понимаю, что выбора у меня нет.

Доплыв до противоположного берега, я прислоняюсь к скале; все болит, легкие горят, голова кружится. Вокруг темнота, за исключением точки света на другом берегу: отец держит фонарик, как маяк. Я делаю глубокий вдох и гребу по воде навстречу этому свету.

«Лучше бы он умер», — думаю про себя я, когда все тело умоляет меня остановиться.

И вдруг у меня парализует ногу, как будто ее схватил какой-то великан и со всей силы сжал. Заднюю часть ноги пронзает такая адская боль, какой не было даже после того несчастного случая. Я вскрикиваю и сглатываю полный рот воды. Боль посылает сигналы тревоги по всему телу, но я не могу пошевелиться. Я размахиваю руками, погружаясь под воду, луна уменьшается. Я пытаюсь выбраться на поверхность, но это получается только на секунду между пульсациями в ноге. Я продолжаю глотать воду. Она попадает мне в нос и в горло. Я опускаюсь все ниже и ниже. Задерживаю дыхание, гадая, что сделает мама, увидев мой труп. Она была права.

Здесь, внизу, луна серая. Я смотрю на нее сквозь колышущиеся волны. Здесь тихо, хотя я кричу. Из меня не выходят звуки, только пузырьки. Пустые слова, наполненные воздухом. Слова всегда были моим слабым местом.

Затем раздается звук, как будто что-то сильно бьет по воде, словно в большие барабаны. Кто-то обхватывает меня рукой, и я взлетаю на поверхность, как ракета. Я хватаю ртом воздух, но его недостаточно. Каждый раз пытаясь вдохнуть, я просто хриплю и захлебываюсь.

— Расслабься, — говорит папа, таща меня за собой вторую половину пути к берегу. — С тобой все будет в порядке.

Он отпускает меня, и я оказываюсь на коленях, меня рвет водой с илом. Наконец-то я снова могу дышать. Все кончено. Он свою позицию прояснил. Я еще больше запутался. Если бы папа хотел меня убить, то дал бы мне утонуть.

Я в одних белых трусах переворачиваюсь на спину, задыхаясь и дрожа.

— Я хочу д-д-домой, — всхлипываю я.

— С тобой все будет хорошо, парень, — говорит папа, убирая волосы с моего лица, пока я всхлипываю.

— Видишь? Ты сильный. В тебе это есть. Твоя мама хочет, чтобы ты думал, что это не так. Но ты сильный.

Его слова не проникают мне в голову, а падают на меня, как капли дождя. Я чувствую их, слышу, понимаю их смысл, но они от меня ускользают. Я просто не могу сейчас собрать все это в кучу.

— Ладно, вставай, — говорит папа, поднимая меня на ноги.

Я поднимаюсь, пошатываясь и все еще чувствуя головокружение от того, что чуть не утонул. Затем осматриваю землю в поисках своей одежды.

— Давай сюда, — он указывает на воду. — Семь.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Видимо, я не расслышал. Этого не может быть.

— Семь, — повторяет он.

ВЕСПЕР

Он ведет меня через лес, не обращая внимания на мои мольбы и вопросы. Каждый раз, наступая на какую-нибудь веточку или камень, я спотыкаюсь и морщусь от боли, поэтому незнакомец, наконец, поднимает меня и несет. Бережно держит. Он нес меня так лишь однажды, в ту ночь, когда чуть было не отпустил, потом гнался за мной по этому самому лесу.

— П-п-пожалуйста. Просто скажи, что не причинишь мне вреда, — умоляю я, задыхаясь от паники.

Мужчина резко на меня шикает.

Я цепляюсь за него, зная, что любая вылазка с ним может стать для меня последней, и все же это он бережно держит меня в своих объятиях, так что я делаю это инстинктивно.

Наконец мы останавливаемся. Когда ненакомец опускает меня, мои ноги оказываются на влажной гальке. Я погружаю пальцы ног в прохладный грунт в поисках подсказок.

Мужчина снимает с моих глаз повязку. Передо мной озеро или огромный пруд. Находящаяся всего в паре сантиметров от моих ног мелководная бухта нежно манит окунуть пальцы в воду, ритмично накатывая и отдаляясь.

Со всех сторон озеро окружено лесом. Я уже несколько месяцев не выходила на улицу в светлое время суток. Не чувствовала солнца на своей коже с того дня, как он меня похитил.

Я поворачиваюсь к незнакомцу, не зная, как реагировать на этот жест. Здесь должен быть какой-то подвох, он всегда есть.

— Почему мы здесь? — спрашиваю я, как обычно, не ожидая ответа.

Но мужчина достает что-то из кармана. Маленький блокнот и ручку.

«Для твоей головы».

Я без особого энтузиазма усмехаюсь его ответу, но ему не до смеха.

Я осматриваю открытую местность, и мое сердцебиение возвращается к нормальному ритму. Сейчас, стоя на берегу, когда ветер треплет подол моего платья, я чувствую себя совершенно свободной.

— Мы у всех на виду. Сюда приходят другие люди?

Незнакомец описывает пальцами большой круг, затем указывает на себя.

— Это все твое? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Ничего себе.

Мужчина пожимает плечами, не впечатленный своим статусом. Но это разжигает мое любопытство. Этот молодой человек со шрамами на лице и теле, поклонник Bee Gees и владелец крупной недвижимости, врывается в дома и творит ужасные вещи со своими жертвами — все это как-то не сходится. И все же спросить об этом я не могу, по крайней мере, пока. Сейчас я бы предпочла получить от него побольше информации.

Я оглядываюсь на воду и, закрыв глаза, вдыхаю свежий воздух, чтобы насладиться ощущением солнца на своей коже.

Незнакомец поднимает камешек и бросает его в воду, этот звук выводит меня из задумчивости. Мой похититель выглядит таким... человечным.

Он замечает, что я за ним наблюдаю. Я отворачиваюсь, как будто мне есть что от него скрывать. Он машет рукой, чтобы привлечь мое внимание.

— Ммм? — спрашиваю я.

Мужчина указывает на меня и на воду.

— Ты хочешь, чтобы я вошла? — усмехаюсь я.

Он пожимает плечами.

«Если хочешь».

Я хочу. Ужасно хочу. Погрузиться в прохладную воду. Почувствовать невесомость своей пульсирующей груди.

— А ты собираешься искупаться? — спрашиваю я.

Он мотает головой.

— Ну, я не хочу идти туда одна! — протестую я.

Незнакомец отмахивается от меня.

«Иди. Иди. Иди».

Я скептически поджимаю губы.

— А, к черту. Здесь капец как жарко.

Я иду к воде, но когда подол моего платья намокает, останавливаюсь.

— Я не хочу намочить платье, — жалуюсь я.

Мужчина бросает на меня хитрый взгляд и делает размашистое движение вверх по своему торсу.

«Ну, тогда снимай его!»

Здесь все по-другому. Под солнцем, при ярком дневном свете. Правда, все это психология. Он видел такие мои стороны, о существовании которых я и не подозревала. Частички меня, спрятанные во множество коробок и сокрытые на полках в глубине моей души. Моя обнаженная кожа — всего лишь очередной покров. Поэтому я делаю глубокий успокаивающий вдох и снимаю платье. Я по бедра захожу в прохладную воду, кротко обхватив руками грудь. Я еще раз оглядываюсь на незнакомца, стуча зубами, в надежде, что смогу заставить его улыбнуться. Я должна расположить его к себе. Чем больше между нами таких моментов, тем меньше он видит во мне свою пленницу.

Но он не улыбается. Нет, мужчина наблюдает за мной, поправляя пояс своих джинсов. Он уже думает о том, что будет со мной делать. Его сексуальный аппетит ненасытен, агрессивен, постоянен.

Я ныряю до конца, решив проплыть под водой столько, сколько смогу. В те мгновения, когда я погружаюсь в озеро, в мгновения, которые как будто замедляются из-за сопротивления этих темных вод, я свободна. Поэтому я остаюсь под водой так долго, как только смогу, задерживая дыхание при каждом толчке. Вынырнув, я задыхаюсь, и вода каскадом стекает с волос на лицо. Я заплыла дальше, чем предполагала. Я смотрю, как незнакомец поднимает еще один камешек, и направляюсь к противоположному берегу озера. Я могла бы добраться до него. Мне придется взобраться на парочку скал, но у меня будет огромная фора.

Я снова ныряю под воду, уплывая все дальше. Испытывая пределы своих возможностей и его терпения. Уже не в силах задерживать дыхание, я снова выныриваю на поверхность. На этот раз незнакомец машет мне рукой, теперь это маленькая фигурка мужчины в джинсах и футболке. Я смотрю в сторону противоположного берега. Может еще четыре или пять сильных рывков, и я смогу до него добраться.

— Давай! — игриво кричу я, заметая следы, на случай, если мне это не удастся.

Я снова ныряю и плыву изо всех сил, усерднее, чем во время моих поездок в Тахо, где я училась плавать. Там я чуть не потеряла цепочку. Цепочку, которая до сих пор у него. Напоминание, что независимо от того, сколько у меня платьев, пластинок или прогулок на озеро, я все равно его пленница. Поэтому я сильнее гребу и отталкиваюсь от воды.

Не знаю, что я буду делать, доплыв до берега. Но должна попытаться. Я говорю, что не буду бороться, но во мне все еще есть что-то, что не желает умирать, что больше не хочет внешнего мира, но и этого тоже не хочет. Если бы я могла навсегда остаться здесь, посреди этого озера, невесомая, а незнакомец наблюдал бы за мной, кидая в воду камешки, я бы осталась.

На этот раз, когда я пробиваюсь сквозь толщу воды, на берегу озера никого нет. Там лишь крошечная кучка чего-то бледно-желтого и голубого — его футболка и джинсы. Я замечаю легкое волнение на глади воды. Ко мне приближаются маленькие ритмичные, увеличивающиеся в размерах всплески. Он невероятно быстрый пловец. Его хищный стиль плавания, при котором незнакомец практически не всплывает и не выныривает из воды, чтобы глотнуть воздуха, говорит мне о том, что я превысила пределы его терпения. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не просить прощения и не умолять о пощаде. Несмотря на то, что все первобытные инстинкты моего тела приказывают мне удирать, я делаю вдох и плыву к чудовищу. На этот раз я не скольжу в прохладной воде, теперь тело кажется мне тяжелым, как свинец. Как бы сильно я ни гребла, мне кажется, что я практически топчусь на месте. Страх реален. Это не просто фантазия. Он тяжелый. Огромный. Неподъемный. Он тянет меня вниз, но я плыву под его грузом к незнакомцу. Когда тот оказывается в нескольких сантиметрах от меня, я удерживаюсь в вертикальном положении в воде, надеясь, что это скроет мою дрожь.

— Бу! — усмехаюсь я, когда из воды показывается голова и плечи незнакомца.

Он откидывает с глаз волосы, и по его лицу стекают струйки воды. Мужчина тяжело дышит, его взгляд сосредоточен и напряжен, зрачки — две крошечные, обросшие льдом черные точки.

Я не подпитываю монстра своим страхом. Извинения и мольбы стали бы признанием. А я просто его дразнила. Он не хотел плыть, поэтому мне пришлось найти способ выманить его сюда. Как шутки у влюбленных.

Я брызгаю на него, как будто могу затушить его гнев, словно пламя.

— А ты быстро плаваешь! — кричу я, перекрывая шум воды.

Это не срабатывает. Незнакомец хватает меня за предплечья. Фальшивая улыбка сползает с моего лица.

— Я знаю, что ты делала, — рычит он.

Я никогда не знаю, когда незнакомец заговорит, но когда он говорит, это редко означает что-то хорошее.

Я пытаюсь вырвать свои руки, но его хватка не ослабевает.

— Я просто пыталась уговорить тебя зайти в воду и немного расслабиться, — обижаюсь я. — А что что бы я, по-твоему, сделала? Выплыла отсюда голой? И что? Вернулась домой с твоим ребенком? У меня больше нет жизни где-то там. Неужели ты этого не понимаешь? Ты, этот малыш — все, что у меня сейчас есть. Тебе известно, что моя мать уже давно меня похоронила. А Картер — я не могу к нему вернуться. Только не после того, что мы сделали. У нас... у нас есть то, чего у меня не было с ним.

Произнося это, я думаю: «Это всего лишь слова». Способ ослабить его бдительность. Но я никогда не собиралась их говорить, они возникли из тех тайников, которые я иногда прячу даже от самой себя. Произнеся их, я понимаю, что даже сама не уверена, где разница между ложью и правдой.

— Ты хотел меня. Мечтал обо мне. Ты сказал мне об этом в ту ночь, когда вломился ко мне в дом. О том, что трахнешь меня. Овладеешь мной. И вот я здесь! Но ты не хочешь со мной разговаривать. Не хочешь говорить мне свое гребаное имя. То ты относишься ко мне как к своей девушке, то угрожаешь. Ты единственный человек, мешающий себе получить желаемое.

На этот раз, когда я отдергиваю руки, он меня отпускает. Я плыву к берегу, пораженная тем, что моя внезапная вспышка сработала. На этот раз я возвращаюсь обратно, уставшая после спринта и бултыхания в воде. Я не оглядываюсь в страхе увидеть у себя за спиной его реакцию. Подплыв к берегу, я останавливаюсь там, где вода едва достигает моих плеч, и прислушиваюсь к плеску позади меня. Я не хочу выходить из озера. Я так давно не была вне своих четырех стен, что, несмотря на устроенную мной сцену, все равно благодарна незнакомцу за то, что он привел меня сюда.

Я не оглядываюсь в поисках него. Все еще нервничаю. Проведя с ним столько времени, я все еще не могу предугадать его реакцию. Это напоминает мне детскую игру Джекс, когда маленькие джексы непредсказуемо прыгали по земле. Всякий раз бросая в него чем-нибудь, я понятия не имею, как это упадет.

Незнакомец приближается ко мне, я закрываю глаза и делаю успокаивающий вдох. Мужчина хватает меня за руку и разворачивает к себе. На его лице все еще злость и недоверие, но они борются с неуверенностью. Возможно, потому что ему надоело постоянно сомневаться в моих намерениях. Но когда он притягивает меня ближе, тьма берет верх.

Незнакомец крепко целует меня, прикусывая губу так, что она болит, как от жала осы. Я со стоном отстраняюсь, а затем, почувствовав привкус крови, делаю то же самое с ним. Наши губы покрыты темно-красной жидкостью со вкусом металла, и, когда я обхватываю его ногами, мы будто произносим безмолвную клятву на крови. Мужчина хватает меня за задницу и, пока он несет меня к берегу и опускает на гладкие камни, с наших сплетенных тел стекают струйки воды.

Он наваливается на меня всем своим весом, сжимая в ладонях мое лицо, его губы окрашены разбавленной кровью. Незнакомец прижимается ко мне своим пульсирующим членом и признается сквозь стиснутые зубы:

— Если ты уйдешь, Весп, мне придется тебя убить. Я не хочу тебя убивать. Не заставляй меня это делать.

Он убил меня тысячью разных способов. Украл бесчисленное количество вздохов и надежд. Погубил девушку, которая планировала выйти замуж за хорошего врача. Мечту зарабатывать на жизнь помощью людям. Он забрал частичку моей души, вырвав меня из жизни младшего брата. Разрушил мою гордость. И из-за этих крошечных смертей родился кто-то другой. Кто-то, кто видит, что за его угрозами скрывается беззащитность. Он умоляет меня не уходить.

Это не романтично и не приправлено приторно-сладкими словами. Нет, это опутано колючей проволокой и угрозами расправы. Но в центре всего этого есть что-то, что он защищает, что-то, до чего я нашла способ дотянуться и прикоснуться, даже если это грозит мне ранами и порезами.

— Тогда скажи мне — покажи мне — кто ты, — отвечаю я ему в губы.

Он хватает меня за мокрые волосы и тянет за них, так что у меня напрягается шея.

— Я... — Он покусывает мою шею, ключицу, плечо. — Я... — Он скользит языком по моему соску, задевая зубами набухший бутон. — Я... — Он прокладывает языком дорожку вниз по моему животу, касаясь зубами и губами того места, где находится наш ребенок.

У меня пульсирует клитор в преддверии, то он будет следующим. Что я почувствую контраст горячего рта незнакомца и прохладной влаги, испаряющейся с чувствительной плоти.

Мужчина рывком раздвигает мне ноги.

— Я... — Он кусает меня за внутреннюю поверхность бедра, и центр моего тела пронзает острая боль, сопровождающаяся электрическими отголосками.

— Скажи мне, — приказывает он. — Кто ты.

Он слегка касается ртом моей киски. Дразня своим тяжелым дыханием, вторящим в такт моему.

Я больше не знаю, кто я. Меня столько раз разрывало на части и снова собирало по кусочкам, что я не узнаю эту беременную женщину, лежащую обнаженной на берегу и самозабвенно трахающуюся, как лесной зверь.

Поэтому я говорю единственное, в чем уверена. Единственное, что на данный момент является абсолютной правдой. Факт, с которым я смирилась. У нас много всего неясного, но одно я не подвергаю никакому сомнению.

— Я твоя, — надсадно произношу я.

Незнакомец прикусывает мою губу, набухшую и ждущую, когда он снимет растущее между бедер напряжение.

— Еще, — хрипит он.

— Я твоя, — выдыхаю я.

Эти слова зажигают его, как фитиль, и он скользит кончиком языка по моему входу, играя со своей собственностью.

— Еще, — бормочет он.

— Я твоя, — произношу я, затаив дыхание.

Незнакомец проводит кончиком языка по моему клитору. Я издаю стон, и мужчина делает это снова. Я пытаюсь обхватить его ногами, но он снова раздвигает их, напоминая мне, кто кому принадлежит. Он разводит их в стороны, полностью раскрывая мою нижнюю часть тела. Я словно мясо на вертеле, преподнесенное ему на съедение.

Незнакомец поглощает меня губами, звуки, издаваемые трахающим меня ртом, контрастируют с раскинувшимися на заднем плане красотами природы.

Мужчина зарывается лицом мне между ног, и мои стоны становятся громче, дыхание перехватывает. И тут за секунду до кульминации он замирает.

Я беспомощно смотрю, как незнакомец в полной боевой готовности поднимается на колени, хватает меня за талию и переворачивает на живот. Кожи у меня на груди и животе касаются холодные, гладкие камешки. Мужчина ставит меня на четвереньки, жесткая галька впивается мне в колени, врезается в ладони.

— Ты права, Весп. Я хотел тебя с тех пор, как увидел. Почувствовал вкус твоей киски еще до того, как прикоснулся к ней ртом. Ощутил, как ты сжимаешь мой член, задолго до того, как трахнул тебя. Видел, как ты смотришь на меня своими красивыми глазами, обхватывая ртом мой член, еще до того, как ты проглотила мою сперму.

Незнакомец проводит головкой члена по моей уже раскрывшейся для него киске, пульсирующей, как сердцебиение.

— И я подумал, что смогу овладеть тобой один раз, и это утолит мой голод. Но с каждой новой порцией я хочу тебя все сильнее. И чем больше я получаю, тем больше хочу.

Он проталкивает в меня головку и вынимает. Мы оба стонем и содрогаемся в предвкушении того, что должно произойти.

— Я теряю контроль, Весп.

Незнакомец проводит рукой у меня между ног и растирает свой член моей смазкой.

— Кто я? — переспрашивает он порочным и надломленным голосом. — Я тот, кому нечего терять, кроме тебя.

Он входит в меня, и, хотя я готова, это происходит так неожиданно и грубо, что, ахнув, я почти вскрикиваю.

— Тот, кто рискнул всем, чтобы заполучить тебя.

Мужчина медленно выходит и снова толкается в меня.

— Ты — единственное, что у меня есть, Весп.

Выскальзывает и погружается снова.

— И ты... моя одержимость.

Его одержимость. Желанная. Необходимая. Вожделенная.Самая важная персона в его мире. Именно это я почувствовала, когда впервые встретилась с ним взглядом. Больше всего будоражит, когда тебе говорят, что ты бесценна. Настолько дорога, что это может подвергнуть тебя опасности. Ничто настолько обожаемое не может существовать в этом мире, не вызвав бури. Когда чего-то так сильно желаешь, что сам становишься для него наибольшей угрозой.

Не вынимая член, незнакомец приподнимает меня так, что я прижимаюсь спиной к его груди. Одной рукой он держит мою грудь, а другой опускается к клитору. Он прижимается своими бедрами к моим, рука, лежащая на моей груди, словно змея, скользит к шее, пальцы обвиваются вокруг моего нежного горла.

Мужчина сжимает его; опасность, смешанная с удовольствием. Мой страж и преследователь. Любовник и враг. Незнакомец. Отец моего ребенка.

— Я хочу, чтобы ты почувствовала все, Весп, — бормочет он мне на ухо.

— Да, — выдыхаю я, уже испытывая бесчисленные весьма непохожие ощущения. — Дай мне почувствовать все.

Незнакомец так сильно сжимает руку, что я не могу вымолвить больше ни слова. Мои мышцы сжимаются вокруг его члена и вспыхивают, извергая пульсирующие волны по ногам и животу. Я хриплю от его удушающей хватки на моей шее, и это увеличивает интенсивность разрядов, распространяющихся по всему моему телу. С хриплым стоном мужчина наполняет меня своим теплом, одной рукой все еще держа меня за шею, а другой крепко прижимая себе.Я его.

Ночь выскальзывает из меня, поднимается на ноги и встает передо мной.

— Покажи мне, — говорит он, его член все еще напряжен. Я уже знаю, что ему нужно. Знаю, что нужно мне.

Он нежно гладит мои волосы, а я облизываю его плоть, покрытую нашим соками. Незнакомец смотрит на меня, и его затуманенные глаза выдают демонстрируемое им сексуальное превосходство.

Удовлетворившись, он отстраняется и заходит в озеро, чтобы освежиться. Я наблюдаю за ним, у меня красные колени, испещренные вмятинами от камней, на галечный грунт из меня вытекает его сперма. Я смотрю на озеро. Технически, плавание в озере – это шанс, но мир за пределами этого леса кажется другим измерением.

Не знаю, есть ли мир между этим домом и Сакраменто. Но одно я знаю точно: мы оба безнадежно связаны друг с другом и держим друг друга на плаву. И если один из нас разожмет руку или пойдет ко дну, другой утонет.

ГЛАВА 22

ВЕСПЕР

После того, как мы оба вымылись, Ночь берет повязку для глаз и кладет ее в карман, указывая головой туда, откуда, как я предполагаю, мы пришли.

— Я, э-э... если мы в ближайшем будущем снова сюда придем, мне понадобится обувь.

Мужчин кивает в знак согласия и тянется за блокнотом.

«Отнести тебя назад?»

— Пожалуйста, — с облегчением вздыхаю я.

Он поднимает меня с мокрых камней, мое длинное белое платье в цветочек волочится по земле. Я обнимаю незнакомца. В отличие от нашего пути сюда, я не испытываю ни страха, ни недоверия. Я голодна и устала. Из-за бушующих в моем теле гормонов и то, и другое одолевает меня сильнее обычного, поэтому я, не удержавшись, утыкаюсь носом ему в шею и прикрываю глаза.

— Почему, — сквозь зевоту спрашиваю я, — ты разговариваешь лишь иногда?

При этом вопросе мужчина напрягается всем телом. И, как обычно, не отвечает. Его реакция, такая машинальная, даже после всего совместно пережитого, наконец-то помогает мне понять, что это не какая-то психологическая война. Это еще один клубок, который мне придется размотать. У этого своя история.

В его объятиях под мягкое покачивание наших тел я погружаюсь в дрёму и в конце концов чувствую, что меня опускают на кровать. Я совершенно вымотана и, когда незнакомец накрывает меня простыней, поваливаюсь в глубокий сон.

Я просыпаюсь, только когда слышу, как закрывается дверь. Внутри все сжимается от осознания того, что мне не хватает незнакомца. Наконец-то я начинаю его узнавать, и от этого стремлюсь снова его увидеть, чтобы выведать новые тайны.

Я смотрю на стеклянную крышу, в небе клубится голубовато-оранжевая дымка. Тут я замечаю оставленную незнакомцем еду, и в животе у меня громко урчит. Пара бутербродов, чай, молоко. Но мое внимание привлекает то, что лежит рядом: книга «Зеленые яйца и ветчина». Она старая, с ободранными краями и корешком. Может, это нечто памятное из его детства? Я чуть ли не бегом бросаюсь к книге в надежде получить еще одну зацепку. Книга раскрывается на том месте, куда вложена записка.

«Не задавай мне больше этот вопрос. Ответа ты не получишь. Но я дам тебе вот это».

Я переворачиваю листок. Больше ничего не написано. Сначала я думаю, что незнакомец имеет в виду саму книгу. Возможно, он считает ее подарком. Но посмотрев на страницы, между которых была вложена записка, я вижу данный им ответ. Черными чернилами обведены слова «Вот – Я – Сэм».

Он больше не «Ночь», не «Мой похититель» и не просто «Незнакомец».

Сэм.

Такое безобидное и доброе имя. Оно подходит для образа соседского парня. Это не имя монстра.

С каждым новым кусочком данного им пазла я складываю его новый образ. Вместо бессловесного животного в маске, причинившего мне боль. Постепенно этот новый образ заслоняет собой старый, и вспомнить его становится все труднее.

СЭМ

Почему я забрал ее с собой?

Потому, что хотел ее. Больше всего на свете. Потому что, как бы я ни убеждал себя, что Веспер одна из них, я видел, как она вела себя с Джонни, и понимал, что в ней есть нечто большее. Я сделал это, потому что мне казалось, что с ней приятно. Более чем приятно. Проникновение в ее дом и обладание ею было вершиной моего мастерства.

Итак, если Веспер — это то, чего я всегда хотел, ради чего я обшаривал дома и чужие вещи, почему я этому сопротивляюсь? Если я ненасытен, а она — моя небесная манна, то почему бы мне не высосать из нее все соки до последней капли? Чтобы заполучить ее, я рискнул всем на свете, поэтому должен взять все по полной.

На озере я просто смотрел, как она плещется в воде, как от солнца и свежего воздуха у нее на щеках появляется румянец, и мне это чертовски нравилось. На мгновение, прежде чем я взбесился, было приятно просто кидать камешки и быть с ней. Но во мне взыграла та часть, которая не может до конца поверить, что Веспер не всего лишь одна из многих желающих причинить мне боль. Мне пришлось ее припугнуть, чтобы увидеть, как спокойствие в ее глазах превращается в страх. Страх — это клей, удерживающий нас вместе.

Но есть и другие причины, способные удержать ее здесь. Ребенок. Секс. И еще кое-что — я могу дать Веспер все, что ей нужно. Никто никогда не заботился о ней так, как я.

В любом случае, у нее нет выбора.

Я устал бороться. С тем, чтобы это переросло в удовольствие. Так что с этого момента, если Веспер не даст мне повода, я не буду задействовать страх. Он всегда будет у меня в рукаве, но применять его я буду умеренно. В конце концов, это и было моей целью — сломить ее, превратить в куклу, которую я мог бы оставить для своих удовольствий. Но Веспер не превратилась в пустую оболочку, она стала той, кто смог все это пережить и сохранить все свои плюсы, избавившись от дерьма этого отвратительного мира. Когда я молча сижу с ней, и мой рот наполняется словами, которые я хочу ей сказать, но не могу, мне кажется, что раздевают именно меня.

Если я попытаюсь заговорить с ней не в том состоянии, Веспер услышит мой голос, слова будут путаться, и это разрушит созданную обо мне иллюзию. Но я решил, что все же кое-что ей дам. Мое имя. На данный момент — это самый большой риск. Но это подтверждает серьёзность моих намерений. Осознав его, Веспер не сможет вернуться в прежний мир. Это не даст мне окончательно расслабиться. И я хочу услышать, как она произносит мое имя.

Я достаю еще несколько пластинок, чтобы отнести к ней в дом. Она была права, говоря, что нуждается в стимуле. Думаю, Веспер доказала, что заслуживает этого. И я заметил, как быстро мое доброе отношение расположило ее ко мне. Я люблю музыку, и было бы приятно послушать ее вместе с Веспер.

Когда я уже выхожу за дверь, у меня звонит телефон. Я жду, пока включится автоответчик.

— Привет, Сэм, это я, — говорит Скут. — Позвони мне, когда у тебя будет возможность. Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Он всегда так делает, оставляет какое-нибудь неопределенное сообщение, чтобы я перезвонил. Я не обращаю на это внимания и выхожу из дома.

Я иду по лесу, освещая фонариком дорогу к маленькому белому домику. Ночью, без окон и света, он практически невидим. Но я мог бы найти его с завязанными глазами.

Я подхожу к двери, стараясь издавать побольше шума, чтобы у Веспер было время подготовиться, и открываю задвижки. Открыв дверь, я вижу, что девушка сидит на кровати в тусклом свете лампы. Фоном тихо играет единственная имеющаяся у нее пластинка. Веспер держит оставленную мной книгу — крепко сжимает ее. Как будто она весь вечер ждала, когда я к ней приду.

Приятно осознавать, что она вот так меня ждет.

Ее золотисто-карие глаза выжидающе смотрят на меня. Сейчас она сияет. Мой маленький ангелочек в белой шкатулочке. В ней растет мое семя. Она — чистая, плодородная почва, на которой мы могли бы произрастить жизнь. Она — всё. Веспер встает и, прижав книгу к груди, подходит ко мне.

— Сэм? — воркует она.

Мое имя слетает с ее губ, словно благословение, и вызывает во мне дрожь.

Я киваю.

— Это твое? — спрашивает она, наклоняя книгу в мою сторону.

Я киваю.

— Из детства?

Я киваю.

— Жаль, что в детстве у меня не было книги с моим именем. На свете не так уж много всего про Веспер, — сетует она.

«Ты — единственная, Весп».

— Хочешь забрать ее назад? — предлагает она.

Я мотаю головой и лезу в карман. Иногда писать всякую ерунду так же утомительно, как и запинаться на каждом слове, поэтому я прижимист в том, что говорю. Это помогает мне с умом подбирать слова.

«Для малыша»— пишу я.

При этих словах у Веспер загораются глаза.

— Спасибо, Сэм, — с ласковой улыбкой говорит она.

Я вспоминаю о зажатых у меня в руке пластинках и протягиваю их ей.

— О, это классные записи, — говорит Веспер, перебирая музыкальные альбомы. —Останешься послушать их со мной?

Конечно, но я лишь пожимаю плечами, чтобы не показать ей, как много значит для меня это приглашение. Я подхожу к креслу, а она достает альбом Pink Floyd, один из моих любимых.

— Иди, посиди со мной на кровати, — настаивает она.

Я так привык за ней наблюдать. Из окон, из глазков и со стула в углу комнаты. Я никогда не был участником ее ежедневных ритуалов, только зрителем, преодолевающим этот барьер за тем, чтобы забрать то, на что мне было мало просто смотреть. Я всегда думал, что без меня мир другой. Что есть тайна, которую все от меня скрывают, и что, узнав о моем присутствии, люди ведут себя по-другому. Но я очень хорошо знаю Веспер, и ее поведение не сильно отличается от того, знает она, что я за ней наблюдаю, или нет.

Ее идеальный жених, Картер, не понимал ее так, как я. Он видел лишь те положительные стороны, которые она хотела ему показать. Я же вижу в ней все: ее красоту, недостатки, силу и слабость, ее порочность.

Так что я поднимаюсь со стула и сажусь с ней кровать, прислонившись к стене. Веспер начинает слушать альбом, покачиваясь из стороны в сторону под первую песню.

Девушка садится на противоположный край кровати, лицом ко мне. Затем ложится на спину, сгибает колени и слушает музыку. Конечно, я ничего ей не говорю. Она тоже молчит. Интересно, зачем ей нужно мое присутствие. С чего бы ей хотеть рядом того, кто творил такое, как я? Раньше я думал, что для нее это просто сексуальные желания, слишком порочные, чтобы их можно было удовлетворить где-то еще. Но сейчас ничего этого нет. Это просто самая невинная версия нас самих.

Это не значит, что я не хочу Веспер. Платье задралось до бедра, обнажив ее гладкую соблазнительную ножку. Глубоко внутри меня всегда что-то клокочет. Жажда, которой нет конца. Дракон, за которым я всегда охочусь. Когда я впервые ощутил кайф от оргазма, это стало моей навязчивой идеей. Запертый в своем доме, без возможности заводить друзей и покидать ранчо, я дрочил до боли в члене. И это усиливалось вместе с другими моими пагубными склонностями. Это зверь, которого я не могу досыта накормить. Вот почему мне нужна Веспер. Только она может меня насытить. Остановить от неизбежной катастрофы, к которой я мчался.

Но впервые я сдерживаю это желание. Не уверен, что смогу объяснить почему, но, думаю, это потому, что мне впервые приятно просто находиться рядом с кем-то.

Возможно, это та самая жизнь, которую я рассматривал на фотографиях в домах своих жертв. За которой наблюдал через окно. Каждую неделю мы лежали бы здесь, и ее живот становился бы все больше. И у нее родился бы ребенок с моими физическими данными, ее даром красноречия и непередаваемой красотой. И я смог бы начать все сначала, снять маску и не быть таким чертовски озлобленным.

— Кажется, начинается лихорадка, — произносит Веспер, резко сев.

Прежде чем я успеваю придумать, как справиться с ее недомоганием, девушка подбегает к проигрывателю и достает альбом. О, так она обэтойлихорадке.

Начинается «Лихорадка субботнего вечера».

— Кажется, я помню танец, которому научила меня подруга, — говорит Веспер, готовясь к началу припева.

И начинает танцевать. Насколько я помню, всё так же, как в фильме. Я прикусываю губу. Не хочу, чтобы она видела, как я улыбаюсь. Я не люблю привлекать внимание к своему лицу и тянущемуся ото рта шраму, такому толстому, что при каждом движении губами я чувствую, как он натягивается. И, естественно, Веспер должна понимать, что я по-прежнему представляю угрозу, но, боже, как же трудно иногда в ее присутствии сдерживаться, чтобы не рассмеяться. Как правило люди невыносимы, поэтому обычно легко сохранять серьезное выражение лица.

Исполнив танец, Весп, приплясывая, подходит ко мне.

— Давай! Расслабься! — говорит она, хватая меня за руки.

Ни за что. Ни за что на свете, черт возьми.

Я качаю головой и бросаю на нее недовольный взгляд, словно предпочел бы съесть дерьмо, но она продолжает тянуть. Наконец, я в знак протеста вырываюсь, и Веспер падает на меня, так что мы оказываемся лицом к лицу.

У меня неприятное чувство. Обычно, чтобы это прекратить, я переворачиваю ее на живот, но на этот раз я просто весь на иголках. Мне хочется посмотреть, как она разыграет эту партию.

Сначала Веспер не отрывает взгляда от моих глаз, но потом скользит им по моему лицу. Я наклоняю голову, чтобы она не увидела шрамы. Обычно в ее присутствии я забываю об их существовании.

— Хотела бы я, чтобы ты не казался мне таким красивым, — бормочет она. — Из-за этого я начинаю думать, что тронулась умом.

«Прекрасно тебя понимаю».

Но вся нежность улетучивается, поскольку в голове появляются голоса, которые в последнее время звучат всё тише.

«Она играет с тобой».

«Ты урод».

«Она говорит это только для того, чтобы получить желаемое».

Отрицательно качая головой, я крепко хватаю Веспер за руку и убираю от своего лица.

— Сэм. — На секунду меня сбивает с толку то, что она называет меня по имени. — Это правда.

Я поднимаюсь на ноги, раздосадованный ее настойчивыми попытками меня доканать. Из-за нее я становлюсь слабым. Поэтому применяю единственное известное мне средство вернуть себе силы. Я прислушиваюсь к своим желаниям. Прекращаю всю эту херню о высших функциях и прислушиваюсь к своему телу.

Я прижимаю Веспер к стене. Пластинка заедает и повторяется на одной и той же строчке. Это раздражает и выбивает из колеи.

— Нет здесь никакой красоты, — сквозь сжатые губы шепчу я, опуская ее на колени. — Отсоси мне.

Но меня смущает то нетерпеливое желание, с которым она к этому приступает. То, как Веспер стягивает платье, обнажая свои набухшие сиськи и напряженные соски. Как прикрывает от вожделения свои кукольные глаза. Как не сводя их с меня, проводит мягким язычком по кончику моего члена, а затем обхватывает его своим ртом.

Раньше, чтобы Веспер, наконец, раскрыла свои темные секреты, нам требовались ссоры. Но теперь она совсем не стесняется. Может, я и впрямь это сделал. Помог ей по-настоящему освободиться от всего этого дерьма. Может, это и не уловка с ее стороны. Но сейчас, когда ее теплый рот наслаждается моим членом, мне на это плевать.

Я кончаю ей в рот, и, как я ее и учил, она до последней капли высасывает и проглатывает мою сперму. Поднявшись, Веспер снова смотрит мне в глаза, не обращая внимания на мои попытки вернуть всё под контроль. Она проводит пальцами по моим волосам, как зачастую делают девчонки со своими парнями.

— Это правда, — говорит Веспер. — Пойдем со мной в постель, Сэм.

От того, как она, надув губы, произносит мое имя, у меня внутри все переворачивается.

Так вот каково это? Быть одним из них?

Веспер берет меня за руку и тянет к кровати. Я снимаю рубашку и джинсы, но сперва подхожу к двери и запираю ее изнутри на висячий замок. Я не совсем дурак.

ГЛАВА 23

Днем на озере, особенно в солнечную погоду, чувствуешь себя совсем по-другому. Оно похоже на небольшой райский уголок, а не на то место, при виде которого у меня начинает бешено колотиться сердце, поскольку я знаю, что буду торчать в нем, пока не нахлебаюсь воды, а мышцы не сведет судорогой. Я отдыхаю на берегу, солнце согревает мою кожу, но тут мне становится неспокойно, я подбираю камешек и бросаю его в воду. Подсчитываю количество прыжков. Максимум, что у меня получалось, это десять.

Внезапно меня охватывает непреодолимое желание. Это происходит постоянно. Я думаю только о том, как бы потрахаться и кончить. Скут сейчас в колледже, держу пари, он постоянно трахает девчонок. Но я застрял здесь. Мне разрешают отлучаться только по конкретным поручениям. Мать твердо уверена, что это мой мир. И в этом доме у меня есть все, что мне нужно.

Я вытаскиваю член, пытаясь заглушить вездесущую потребность. Закрываю глаза, и образы сисек и кисок сменяются хмурыми взглядами. Они не хотят, чтобы я возвращался. Поэтому мне приходится представлять, как я хватаю их и беру силой. Мне не требуется много времени, чтобы кончить. Я ополаскиваюсь в озере и возвращаюсь в дом — нужно позаботиться о лошадях и козах.

Я возвращаюсь к стойлам и примерно в тридцати метрах от них вижу свой дом. Мама ходит взад-вперед, хлопоча на кухне. За последний год она стала немного спокойнее, возможно, потому, что мне 16, и я выше и сильнее ее. Но всякий раз, когда я заговариваю о том, чтобы съездить к Скуту, ей становится плохо, поэтому я на это забил.

Я отвожу к поилке лошадь, на которой обычно езжу к озеру и обратно, и, привязав ее, иду за остальными.

Вдалеке я вижу облако пыли — по длинной подъездной дорожке к нам приближается машина. Мое сердце учащенно бьется. Кроме папы и Скута у нас никто не появляется. Я давно пришел к выводу, что мысли матери о том, что кто-то хочет моей смерти, — сущий бред, но при виде незваного гостя меня охватывает чувство страха и недоверия.

— Мама! — кричу я, устремившись к дому. — Кто-то идет!

Через несколько секунд я уже на крыльце, встречаю ее у двери.

— Давай, заходи в дом! — жестом указывает мама. — Иди наверх. Спрячься в моей комнате для шитья. Я разберусь, кто это. Что бы ты ни услышал, не выходи.

— Мама, я в состоянии нас защитить, — говорю я.

— Просто делай, что я говорю! — ворчит она.

Я взбегаю по лестнице и вхожу в комнату для шитья. Но дверь не запираю, а оставляю ее приоткрытой, чтобы послушать.

Примерно через минуту раздаются мужские голоса. Я не могу разобрать, что они говорят. Но всего через несколько секунд мама вскрикивает:

— Нет!

Все ее указания теряют всякий смысл, я мчусь в свою комнату, хватаю биту и сбегаю вниз по лестнице, чтобы ей помочь. Но тут же останавливаюсь как вкопанный, поскольку вижу, что мама сидит за кухонным столом и рыдает, а над ней стоят двое полицейских в форме, один из которых нежно положил руку ей на плечо.

Я открываю рот, чтобы спросить, но слова застревают в горле. Не могу вымолвить ни единого слога.

— Мэм, — говорит один из офицеров, чтобы привлечь внимание мамы.

Она поднимает взгляд, ее глаза красные и опухшие. Полицейский указывает на меня. Мама распахивает глаза, инстинктивное желание спрятать меня пересиливает все остальные переполняющие ее эмоции.

— Вы оба можете идти. Спасибо, — говорит она.

После маминых заверений копы уходят, каждый из них на прощание приподнимает фуражу, и их мрачные лица подтверждают то, что я и так знаю.

— Сэм... твой отец.

— Он м-мертв? — спрашиваю я.

— Он остановил машину для проверки, и водитель его сбил. О боже, — говорит мама, падая от слабости, так что мне приходится ее подхватить.

Я ничего не чувствую.

— Скутер... он еще не знает. Они с отцом так близки... — плачет она.

— Я ему позвоню, — говорю я, подводя ее к стулу.

— Только что приезжала полиция. Папу сбила машина. Он мертв.

Вот как я рассказываю всё Скуту. Это звучит очень ясно и четко. Не знаю точно, что именно я испытываю — оцепенение или умиротворение, но из-за транса, в котором я нахожусь, слова льются плавно. Было бы враньем сказать, что мне ни капли не приятно от того, что именно я сообщаю новости Скуту. Я впервые испытываю удовольствие от того, что доставляю страдания таким людям, как он. Сначала Скут посмеивается. Но я не спорю, просто молча держу трубку, слушая, как он то и дело спрашивает меня, не шутка ли это. Пока не перестает спрашивать. Пока мой слух не обжигает его обезумевший плач. Я слушаю его причитания. Чувствую себя чужим в этой семье, полной людей, переживающих о человеке, который предпочел бы, чтобы я вовсе не рождался. Который годами вытаскивал меня из постели, чтобы мучить и заставлять бегать, пока меня не стошнит, или таскать неотесанные бревна, от чего моя спина покрылась десятками ссадин и заноз. О человеке, который орал на меня за то, что я не такой, как Скутер. И смотрел на меня с жутким разочарованием. О том, кто с радостью оставил меня жить на этой ферме, потому что ему было стыдно. В семье, ставшей символом успеха, я был неудачником.

Я не могу выдавить ни слезинки.

Скут берет на себя смелость позвонить остальным родственникам. Людям, которых я не видел с тех пор, как мы с мамой спрятались и о нас забыли, ее болезнь следовало скрывать за закрытыми дверями. Родной брат моей матери, известный сенатор, не навещал ее с тех пор, как мы перебрались на ферму. Скут приедет к нам следующим автобусом завтра рано утром.

Вдоволь наплакавшись и выпив горсть таблеток,моя мать отправляется спать. Наша семья странная, но, несмотря на все трудности, всегда держалась вместе, возможно, даже тогда, когда этого делать не следовало.

Убрав за животными, я сижу на крыльце, любуясь закатом солнца. Мне теперь не нужно было беспокоиться о вечных издевательствах отца и о тех неприятных ощущениях, возникающих у меня в животе, когда он входил в комнату. Даже когда он не злился, я чувствовал его осуждение.

И тогда я понял, какой подарок он мне преподнес. Он показал мне ночь. Время, когда мир тих и спокоен, и мне не нужно переживать о том, что кто-то услышит мою речь. Когда мама лежит в постели, приняв снотворное, и уж точно не сойдет с ума в поисках меня. Раньше из-за отца я боялся ночи, но теперь мне не нужно делить ее с ним. Она вся моя.

Я бреду к ведущему к озеру лесу и на полпути останавливаюсь. Я бывал в этом лесу бесчисленное количество раз. Я плавал в этом озере, пробегал через эти заросли, лазил по этим деревьям. Мне хочется увидеть что-то новое. Что-то запретное. Я хватаю велосипед и еду на нем по нашей длинной подъездной дорожке, которая тянется более половины километра к почтовому ящику, обозначающему границу нашего участка. Я мчусь изо всех сил, легкие наполняются воздухом, ноги горят, как в тот день, когда меня сбила машина. Я еду быстро, как только могу, словно сбежавший из тюрьмы заключенный, но когда приближаюсь к концу подъездной дорожки, у меня болезненно сжимается желудок. Не обратив внимания на ощущение тошноты, я жму на педали, почтовый ящик все ближе. Я проношусь мимо него. До дороги всего около трех метров, но доехав до нее, я жму на тормоза, резина обжигает хромированную поверхность. Развернув велосипед, я заваливаю его на бок, чтобы не перелететь через руль, и останавливаюсь прямо там, где подъездная дорожка пересекается с дорогой.

Я стою за незримым барьером, хватая ртом воздух. Не знаю, верю ли я в причины, по которым моя мать все эти годы держала меня на ферме, и все же я замираю. Там я в безопасности. Мне не приходится переживать о том, как я говорю и выгляжу. Но с каждым годом моя тоска по внешнему миру становится все сильнее, и я представляю, что бы испытал и почувствовал, не застрянь я на ферме.

Как только мое дыхание успокаивается, становится тихо. Конечно, здесь стрекочут сверчки, но для парня, прожившего тут большую часть своей жизни, это всего лишь белый шум. Кроме молодого месяца, нет никакого источника света. Дорога черна и не изведана. Ночь может скрыть мои шрамы. Может скрыть меня, и я, наконец, увижу, каково здесь жить, как ведут себя люди, прежде чем увидят меня и наденут маски.

Я бросаю велосипед на землю. Мне нужно быстро отходить от дороги, если мимо будут проезжать машины. Я выбираю нужный мне ритм, неторопливый бег трусцой. Папа заставлял меня часами бегать по лесу, продираясь сквозь деревья и ветки. Они били меня по лицу, я задевал их и падал. Отец приказывал мне встать и бежать дальше. Иногда мама замечала ссадины, но считала, что они остались от моих одиноких прогулок по лесу.

Через полчаса такого бега я натыкаюсь на маленький домик, в котором горит только одно окно. Полагаю, это мои ближайшие соседи, хотя я никогда раньше их не встречал. Мое сердце бьется быстрее, но не из-за пробежки, а из-за волнения от того, что я становлюсь частью чьей-то жизни.

Я подкрадываюсь к окну на первом этаже, за которым мигает тускло-голубой свет, как будто от телевизора. На диване сидят мужчина и женщина. Они кажутся немного старше моих родителей. Я боюсь, что они меня увидят, поэтому то и дело наклоняюсь, а когда все-таки заглядываю, то вижу их только по пояс.

Женщина встает и выходит из гостиной. Похоже, она что-то говорит мужчине. После того, как она удаляется из комнаты, включается свет в другом окне. Я следую за ней на кухню и вижу, что она достает из холодильника два пива. Выключив свет, женщина возвращается в гостиную. Я мог бы весь день наблюдать за банальностью их жизни, за теми короткими моментами общения, которых мне так не хватало. Как только женщина садится, дорогу перед домом освещает свет фар, и из-за угла выруливает машина. Она подъезжает к дому, и я прячусь, чтобы меня не заметили.

— Спасибо, что подвез! — говорит девушка, захлопывая за собой дверцу машины.

На ней короткое платье и маленькие сапожки на каблуках. У нее прямые волосы до локтей. Она бежит к дому. Я заглядываю в окно и вижу, как она входит в гостиную и целует своих маму и папу, после чего снова исчезает из комнаты. Через несколько секунд наверху загорается свет.

Это все равно что размахивать свежим мясом перед собакой, мне нужно утолить голод. Я отбегаю назад и прячусь за деревом, чтобы лучше видеть, что там наверху. Я замечаю в окне девушку, но она слишком высоко. Отчаянно пытаясь разглядеть все получше, я взбираюсь на раскидистое дерево, чьи могучие ветви простираются почти до самого дома. Я усаживаюсь на одну из них, скрытый густой листвой.

Девушка все еще в платье, но сняла сапожки. Она лежит на кровати и хихикает с кем-то по телефону, наматывая на палец длинный шнур. Интересно, что она говорит и кто на другом конце провода. Это девушка? Парень? У меня никогда не было настоящих друзей. И определенно, не было девушки. Думаю, я мог бы стать хорошим парнем, дай она мне такой шанс. Я притворяюсь, что разговариваю с ней по другому телефону, бормочу ей что-то и делаю вид, что вижу в окно реакцию на свои слова.

— Может, сходим завтра в кино?

— Сначала поужинаем. Куда ты хочешь пойти?

— Ах, вот чем ты хочешь со мной заняться? Но дома будут твои родители.

Наблюдая за этой красивой девушкой, я забываю об одиночестве. Это все равно, что открыть книгу или включить телевизор. Не совсем так, это даже лучше. Это уникальный в своем роде опыт, испытанный вживую. Время пролетает незаметно, пока девушка не вешает трубку, и мне приходится заканчивать разговор. Это выводит меня из гипнотического состояния, но я жду, что будет дальше.

Девушка садится, глядя на свой туалетный столик, на края зеркала, облепленные полароидными снимками ее многочисленных друзей. Потянувшись назад, она поворачивается, чтобы расстегнуть молнию. Мое сердце замирает в предвкушении шоу. Наконец, она находит кончиками пальцев бегунок и тянет его вниз. Платье расстегивается, открывая ее спину, и девушка наклоняется, чтобы его снять. Под ним на ней кружевной лифчик, ее маленькую грудь прикрывают два небольших треугольничка. Ниже виднеются бледно-желтые трусики. Открыв ящик стола, девушка достает старую футболку и кладет ее на кровать. Затем тянет руку, чтобы расстегнуть лифчик. Когда она обнажает свою грудь, я шумно выдыхаю. Я видел груди в журналах, которые мне подсовывал Скутер, но они совсем не то что настоящие.

У нее груди маленькие, очень маленькие, но соски набухшие, и при виде них у меня ноет член. Из-за пояса трусиков у нее выглядывают тазовые кости. Девушка очень хрупкая и нежная. Я знаю, что сделал бы с этим телом, если бы мог. Но какой бы приятной ни была иллюзия, это все равно не реальная действительность. Я не могу проникнуть к ней комнату и пососать ее маленькие сиськи. Поэтому я поддаюсь желанию, которое, похоже, никогда не утихнет, и беру в руку член. Вполголоса я уговариваю девушку подождать с футболкой, пока не закончу. Словно прочитав мои мысли, она встает перед зеркалом и проводит руками по волосам. Любуясь своим телом, девушка кладет руку на свою маленькую грудь и нежно щиплет себя за сосок. Я не знал, что девушки так делают. Трогают себя, как мальчишки. Другую руку она опускает себе на трусики.

У меня напрягается член, я прикусываю губу, чтобы не застонать. Это самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывал. Я дрочил сотни раз, но сейчас все по-другому. Сейчас я не один.

Я дергаю член, держась другой рукой за дерево, чтобы не упасть. Я совсем близко к оргазму. И в этот момент девушка замирает и хмурит брови, как будто что-то почувствовав. Она опускает руки и поворачивается к окну. Затем, прищурившись, подходит ближе. Я замираю, надеясь, что в листве меня не заметно. Но когда наши взгляды встречаются, я вижу, как она медленно различает в темноте мои очертания.

Девчонка вопит во всю глотку. Воплем из ужастиков. Я, как можно скорее, слезаю с дерева. Проскакиваю через их двор и направляюсь в лес, даже не успев понять, что произошло дальше. Я бегу через дико растущие деревья и поваленные бревна; отец много ночей подряд заставлял меня упражняться в этом, и я даже не подозревал, что мне это пригодится. Я кайфую от осознания того, что такого у него в планах точно не было. Это мое неповиновение.

Я бегу и бегу, пока не оказываюсь на своей территории, но, подойдя к дому, вспоминаю, что оставил у дороги велосипед. Если приедет полиция, это может вызвать подозрения. Я возвращаюсь, хватаю его и еду на нем обратно к своему дому. Несколько секунд я стою на крыльце, чтобы успокоить дыхание. Маме не следует знать, что меня не было дома. Я проскальзываю через парадную дверь и поднимаюсь по старой лестнице, которая под любым другим стала бы скрипеть, но я научился передвигаться бесшумно. Я забираюсь в постель, и меня охватывает дрожь. Про себя я смеюсь, что мне это удалось. Мое сердце все еще трепещет от волнения. От вида того, как та девушка себя трогает. Все еще находясь под кайфом от этого приключения, я хватаю рукой член, чтобы довести дело до конца.

Теперь, когда папа умер, ночь принадлежит мне.

ВЕСПЕР

Эта беременность оказалась нелегкой. По утрам меня постоянно тошнит. Груди ноют, и я всегда чувствую себя измотанной. По иронии судьбы, именно Сэм обо мне и заботится, проводит со мной ночи и, когда может, водит на озеро. Купание в прохладной воде, похоже, помогает мне оправиться после тяжелого утра. Сэм не завязывает мне глаза и дал сапоги, чтобы я могла идти рядом с ним. Незаметно для себя я обратила внимание на тропинку. Он каждый раз немного меняет маршрут, иногда водит меня кругами, но с каждым днем я все лучше понимаю, как добраться до воды.

Иногда Сэм оставляет меня на несколько часов, но теперь в записках объясняет мне, почему: работа. Где-то там, во внешнем мире, он работает, вероятно, общается с людьми, а они не имеют ни малейшего представления о том, кто он такой.

Но Сэм всегда остается заботливым отцом и любовником. Готовит мне еду, проводит со мной вечера, слушая пластинки. Приносит книги, которые я читаю вслух нам с малышом. Говорят, что дети не в силах починить то, что сломано, но из-за моей беременности в наших отношениях произошел настоящий сдвиг. Возможно, народная мудрость неприменима к нестандартным ситуациям.

Сегодня еще одно утро, такое же, как и все остальные в этом распорядке, установившемся четырнадцать недель назад.

Сэм встает с кровати, повернувшись ко мне спиной. Я не подаю виду, но наблюдаю за ним. У стены стоит детская кроватка, которую он подарил мне накануне вечером. Она восхитительна. Я могла бы сказать, что он хотел скрыть гордость за свое творение, но у него это не очень хорошо получилось.

На самом деле, это было довольно мило: он принес кроватку, как бы между делом, а затем, опустив глаза, небрежно передал мне записку.

«Она еще не закончена. Я покрашу ее в тот цвет, какой ты захочешь. Просто дай мне знать».

— Это сделал ты? — спросила я.

Сэм кивнул.

—Это невероятно, — пробормотала я, проводя пальцами по свежеошлифованному светлому дереву.

Он скромно пожал плечами.

— А вообще, можно оставить ее такой, как есть? Комната такая белая, мне нравится, как в ней смотрится дерево.

Сэм слегка улыбнулся мне и кивнул.

Проникающие сквозь стеклянную крышу солнечные лучи освещают его обнаженную подтянутую фигуру. Его кожа, такая гладкая и загорелая от долгого пребывания на солнце, с левой стороны внезапно превращается в грубую и неровную. Он — головоломка, состоящая из совершенно несовместимых кусочков. Красивый, но покрытый шрамами. Умный, но дикий, как животное. Хранящий в себе множество историй, но неразговорчивый.

Подсказки. Он редко мне их подкидывал с тех пор, как раскрыл свое имя. Хотя несколько дней назад, когда мы шли по новой, более длинной тропинке к озеру, наткнулись на старые деревянные сооружения. Они были заросшими и заброшенными, но я все же смогла различить их очертания. Стена, столбы, горизонтальные балки. Если не ошибаюсь, это очень напоминало что-то вроде полосы препятствий.

— Что это все такое?—спросила я, указывая на сооружения.

Сэм какое-то время молчал. Я видела, что в нем шла внутренняя борьба, стоит ли мне рассказывать. Наконец он остановился и достал блокнот.

«Это игровая площадка. Старая».

—Игровая площадка? — скептически переспросила я.

В ответе чувствовалось, что Сэм что-то скрывает, но он не обратил внимания на мой скептицизм, поэтому я добавила это в список подсказок. Кроме того, я решила, что будет лучше сосредоточиться на расстоянии от этой площадки до озера, если вдруг здесь окажусь.

Сэм резко поворачивается, как будто все это время знал, что я за ним наблюдаю.

Он что-то пишет в своем блокноте.

«Сегодня я работаю. Хочу сначала тебе кое-что показать. Хочешь сначала поблевать?»

Я посмеиваюсь над его бестактностью. Но нет, этим утром я чувствую себя на удивление стабильно и мне любопытно.

Я встаю, ополаскиваюсь и надеваю одно из своих платьев.

— Готово!—объявляю я.

Сэм достает сложенную в полоску бандану и показывает на свои глаза.

«Я завяжу тебе глаза».

— Почему?—протестую я, и в животе у меня все сжимается уже по другой причине.

Выражение его глаз говорит мне, что это не обсуждается. В последнее время он был слишком добр, чтобы вдруг ни с того, ни с сего причинить мне боль. Видимо, это означает, что он ведет меня в новое место. Так что я вскидываю руки и уступаю. Это может быть еще одной подсказкой. Вероятно, серьезной.

— Хорошо, но это глупо.

Я забираюсь ему на спину, как велит мне Сэм. Первое, что я замечаю, — это то, что выйдя из дома, мы сворачиваем не направо, а налево. Но из-за того, что у меня завязаны глаза, я быстро теряю представление о расстоянии и пространстве. Внезапно я слышу скрип двери, мне в нос ударяет характерный запах, из-за порога доносится козлиное блеяние и сопение.

Сэм ставит меня на ноги и со скрипом закрывает за мной дверь. Затем снимает у меня с глаз повязку. Я оглядываю небольшой сарай. С одной стороны в стойле привязана лошадь. К нам подбегают две маленькие козы.

— Боже мой! — вскрикиваю я, когда одна из них пытается обглодать подол моего платья.

Сэм шлепает ее и издает шипящий звук.

— У нас… у тебя есть животные?

Он великодушно улыбается мне и кивает.

—У них есть имена?

Он кивает, доставая свой блокнот.

«Маленькая козочка — Трикси. Другая — Хильда. Лошадь — Беверли».

— Огооо, — выдыхаю я, поглаживая коз, которые уже не пытаются полакомиться моей одеждой.

Сэм жестом указывает на лошадь, нежно гладит её и выпускает из стойла. Она слегка фыркает, давая выход своей энергии. Он седлает её и жестом предлагает мне на неё сесть.

—Ты серьезно? — спрашиваю я.

Он жестикулирует еще настойчивее.

«Да, поторопись».

Я подхожу к лошади и пытаюсь подтянуться. У меня не такой уж большой живот, но удивительно, как трудно с ним сохранять равновесие и маневрировать. Я заваливаюсь назад, и Сэм меня подхватывает. Во второй раз он меня подсаживает, и мне удается неуклюже забраться на спину Беверли. Одним быстрым движением он забирается на нее позади меня и, подавшись вперед, показывает мне повязку для глаз. Все повторяется сначала. Сэм завязывает мне глаза, и я чувствую, как он легонько надавливает коленями на бока лошади и выезжает из сарая. Какое-то время мы едем легкой рысью, в этом странном подвешенном состоянии, когда он раскрывает передо мной еще одну часть себя, в то же время скрывая от меня истинное положение моей ситуации.

Но это действительно приятно — мягкое покачивание лошади, ветер в моих волосах. Почему в этот момент я чувствую себя спокойнее, чем в своей прежней, безопасной жизни?

Через пару минут Сэм снимает с моих глаз повязку. Мы едем по тропинке в лесу. Она выходит на открытое поле. Я вижу вокруг бескрайние поля на долгие километры. Затем холмы с деревьями. Ни дорог, ни домов. Это находится за озером? Неужели мой план побега — безнадежная затея?

Я стараюсь не паниковать. Возможно, это другое направление. Я понятия не имею, как мы сюда приехали. Я не могу позволить отчаянию овладеть мной, когда нашла способ не терять надежду. Вместо этого я предпочитаю наслаждаться ярким, согревающим мои щеки желтым солнцем и редким фырканьем паломино. Было время, когда мой мир был всего лишь коробкой размером три на четыре метра. С тех пор он стал намного больше. (Паломино — соловая масть лошадей. Характеризуется золотисто-жёлтым окрасом туловища, а также почти белой гривой и хвостом – Прим.пер.)

Закончив прогулку, Сэм завязывает мне глаза и отвозит обратно в мой дом, который теперь регулярно пополняется основными продуктами, чтобы я была сыта, когда он не может приготовить мне что-нибудь свежее.

Сэм говорит, что вернется к вечеру.

Я с улыбкой машу ему на прощание, и он закрывает за собой дверь. Пользуясь редкой возможностью съесть что-нибудь с утра и не выблевать это обратно, я беру коробку крекеров и яблоко и, похрустывая ими, слушаю свою постоянно растущую коллекцию пластинок. Я коротаю время, но должна признать, что даже сейчас, когда у меня есть чем развлечься, не умирая от скуки, когда его нет рядом, все по-другому. Человеческое общество так же важно, как воздух, вода и еда.

В конце концов, после плотного перекуса, на меня наваливается усталость, и я засыпаю под звуки Кэрол Кинг.

ВЕСПЕР

Из дремоты меня вырывает сильная боль в животе. Хотя это был больше, чем просто дневной сон, я уже вижу, как за окном в моей крыше тускнеет яркое небо. Меня захлестывает паника, и я хватаюсь за живот.

Узнав о своей беременности, я по большей части не волновалась об этом ребенке. Он был соглашением. Средством. Но меня охватывает чувство страха, и внезапно мне хочется сделать все, что в моих силах, чтобы его сохранить, не только для своей защиты, но и потому, что этот ребенок вселяет в меня надежду. Я только начала его узнавать. Начала чувствовать, как внутри меня что-то растет. Видеть, как само его существование превращает монстра в человека, который смог взять меня с собой на неожиданную прогулку верхом. Я не могу его потерять. Только не после того, как благодаря ему увидела проблеск между жизнью взаперти и во внешнем мире, в попытках угодить матери, которой никогда не была нужна.

Я говорю себе, что это пройдет. Я (почти) медсестра и знаю, что у боли в животе много причин. Но чувствуя, как сжимаются мои внутренности, не могу не думать о худшем.

Я подбегаю к двери дома и изо всех сил бью по ней ладонью.

— Сэм! Сэм! — кричу я, зная, что мой голос всего лишь эхо среди деревьев.

ГЛАВА 24

Я прислушиваюсь у двери маминой спальни, не стихли ли звуки швейной машинки. Как только она уснет, я сделаю то, что проделываю уже почти год, — ускользну в ночь, начну жить второй жизнью. Той самой, которая невозможна, когда сияет солнце, когда последняя крупица здравомыслия моей мамы держится на знании, что я дома, с ней. С тех пор как умер папа, она все больше живет в крошечном мирке своей спальни и все меньше — за ее пределами. В то время как я весь день занимаюсь повседневными делами: ухаживаю за ранчо, читаю, езжу верхом, пытаюсь занять свой голодный разум, — но все меньше и меньше живу днем и все больше ночью.

Я убедил маму, что для меня будет безопасно днем посещать местный колледж. Теперь я сильный, сильнее ее. Но если я опаздываю домой хотя бы на минуту, это приводит ее в бешенство. Когда она примет свои таблетки и погрузится в глубокий сон, мне не придется об этом беспокоиться. Мое время снова принадлежит мне.

Жужжание прекращается.

— Сэм! Я приму таблетки и лягу спать! — кричит она, думая, что я у себя в комнате.

Я жду несколько секунд, затем открываю ее дверь.

— Спокойной ночи, — говорю я.

С тех пор, как умер папа, мое заикание дома почти пропало. В колледже я молчу и держусь особняком. Я сижу на задних партах или на скамейке во дворе и наблюдаю за остальными. За теми, кто общается, улыбается, поддерживает беседу. Все это дается им слишком легко, слова так и сыплются из их уст. Теперь, когда папа умер, постоянное напряжение в шее и горле ослабло. Думаю, у меня получится. Думаю, может и с запинками, но я смогу произнести слова, но у меня не получается заставить себя это сделать. Я так давно не пытался завести друзей, что от одной мысли об этом у меня начинает бешено колотиться сердце, а ладони становятся липкими от пота. И я наблюдаю. Это лучше, чем сидеть дома одному. Я додумываю на расстоянии, делая вид, что участвую в их разговоре.

Именно этим я и занимался вчера, загипнотизированный движением губ симпатичной девушки, беседующей с каким-то парнем, когда кто-то меня окликнул.

— Привет, Сэм!

Голос звучит как-то отстраненно, словно его заглушает подушка. Я так увлечен объектами своего наблюдения, что, похоже, это просто еще одна часть фантазии.

— Сэм! — раздается прямо рядом со мной, и чья-то рука хлопает меня по спине.

Я вскакиваю на ноги, готовый защищаться. Во мне так глубоко укоренились убеждения моей матери, что даже сейчас, когда все это не кажется мне правдой, я никому не доверяю.

Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с тем, кто со мной заговорил. Скут.

— Ч-что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

— Я тут встречаюсь с девушкой. Раньше она училась в колледже неподалеку от меня, но перевелась. Что ты здесь делаешь?

— Хожу на занятия.

Он слегка вздергивает подбородок, словно растерявшись от неожиданности. Скут вернулся в колледж через пару недель после смерти отца. Он каждую неделю звонит домой, но я никогда ему об этом не говорил. Не знаю почему.

— Ну, это здорово. Что планируешь изучать?

— Думаю, электротехнику, — отвечаю я. — Мама н-не говорила, что ты приедешь домой.

Улыбка Скута превращается в хмурую мину, и он отводит взгляд.

— Я ей не говорил. Знаешь, я просто собирался заехать на вечер. Не хотел из-за этого поднимать шумиху.

Мама — это мое бремя. Скут делает все возможное, чтобы не возиться с нами. Как и все остальные члены семьи. Единственное отличие в том, что ему по любому приходится звонить хотя бы раз в неделю.

— Ага, — отвечаю я.

Скут бросает взгляд на часы.

— Черт, я уже опаздываю. Я позвоню на этой неделе. — Он хлопает меня по плечу. — Я рад за тебя, чувак. Ты хорошо выглядишь… и разговариваешь.

Я ободряюще киваю ему и смотрю, как он убегает.

Теперь, когда мама легла спать, мое сердце трепещет от предвкушения. Мне следует быть терпеливым, убедиться, что она крепко спит. Но этот ритуал вызывает у меня такое возбуждение, какого я не испытывал никогда раньше.

Я запрыгиваю в душ, это самый продуктивный способ скоротать время. Только я вытираюсь и оборачиваюсь полотенцем, как слышу звонок домашнего телефона.

— Черт! — шиплю я.

Маловероятно, что она проснется. Но если я не возьму трубку, поздний телефонный звонок доведет маму до приступа паранойи. И кто, черт возьми, трезвонит в такое время? В этот дом никто не звонит, особенно после восьми.

Я мчусь к телефону. Ненавижу этот чертов телефон. Он низводит меня до моей самой позорной слабости.

— Алло? — произношу я.

— Сэм, это я, — отвечает Скут.

— О, ч-что-то случилось? — спрашиваю я.

— Нет, в смысле, ничего серьезного. У тебя есть какие-нибудь планы на вечер?

Он ждет, что я скажу «нет». Он знает, как обстоят дела. Так и есть, если иметь в виду планы, о которых я могу открыто распространяться.

— Мама спит.

— Хорошо. Слушай, та девушка, с которой я встречался, когда на тебя наткнулся… сегодня вечером я хочу с ней куда-нибудь пойти. Но у нее были планы с подругой, которая не хочет быть третьим лишним. Ты не сделаешь мне одолжение, не выберешься со мной этим вечером в город?

Свидание. То, о чем я мечтал. Узнать, как это бывает у таких парней, как мой брат. Именно это я представляю, наблюдая за людьми и помещая себя в кадры их жизней из каталога Sears.(Sears — первый и единственный в своем роде каталог «товары почтой» в котором можно было купить все, от шляпки до колясок и домов – Прим.пер.). Но теперь, когда мне представилась такая возможность, я не знаю, что с ней делать. В своих фантазиях я намного круче, чем на самом деле. В них слова текут легко. Мои интригующие всех шрамы исчезают с лица. Пропадает навязчивое чувство, что надо мной втихаря смеются.

— Ну же, Сэм. Ты наконец-то выбираешься в люди. Ходишь в колледж. Не всегда же тебе делать то, что хочет мама. Не позволяй ей тебя контролировать.

Контролировать. При этом слове у меня сжимается сердце. Только в последние несколько лет я начал понимать, что возможно то, что я считал материнской заботой и защитой, на самом деле, было способом удержать меня здесь, в окружении одних лишь деревьев и животных. Безопасность — это тюрьма.

— Э-э... хорошо, — говорю я.

— Отлично. На самом деле, ее дом ближе к тебе, чем к Сакраменто. Я за тобой заеду.

— Хорошо. Подъезжай к п-подъездной дорожке. Встретимся там.

Трудно не ерзать, когда мы приближаемся к дому Синди. Так зовут подругу Скута. Почти сразу, как он паркуется, входная дверь открывается, и из нее выпархивают две девушки; они быстрыми шагами направляются к нам, от чего их длинные волосы развеваются из стороны в сторону. В темноте трудно разглядеть их лица, но я различаю очертания. Изгибы и выпуклости. Ничего резкого и грубого. Изящные тела с угадывающимися округлостями. По мере приближения девушек к машине, их бессмысленная болтовня становится все слышней.

— Привет, ребята! — говорит одна из девушек, открыв заднюю дверь.

— Привет, Синди, — игриво произносит Скут.

У нее льняные волосы. Длинные и тонкие, так что в лучах света они кажутся нимбом.

Другая девушка проскальзывает за ней и захлопывает дверь.

— Привет, — говорит она менее панибратским тоном.

— Это моя двоюродная сестра Фиби, — добавляет Синди.

В машине Скута тесно, и я задаюсь вопросом, не будет ли слишком, если я развернусь и посмотрю.

— Привет, я Эндрю, но все зовут меня Скутер. А это мой брат Сэм.

- А у Сэма что, нет забавного прозвища? — игриво спрашивает Синди.

— По-моему, папа ему так его и не дал... — размышляет вслух Скут.

Я воспринимаю это как сигнал, что пора поворачиваться. И когда вижу Фиби, на меня словно выливают ведро ледяной воды. Прошел почти год, но я никогда не забуду лицо первой девушки, за которой следил. Худенькая девчонка с маленькими сиськами. За исключением того, что в этом году она немного пополнела, и сквозь низкий вырез ее топа я вижу выпирающую грудь.

Думаю, она видит выражение моего лица, а может, и они все. Или, может, они все смотрят на меня, потому что я должен что-то сказать, но ничего не говорю. Твоя очередь, Сэм, скажи что-нибудь. Все ждут. Но шок от столкновения моих миров заставляет мое горло сжаться так, как оно не сжималось даже при моей последней встрече с отцом. Поэтому единственное, что у меня получается, это дружелюбный кивок.

Блядь. Я уже все испортил.

— Что ж, я надеюсь, вы, ребята, хотите повеселиться, — говорит Синди, помахивая в воздухе маленьким пакетиком.

Ночью в этих краях особо нечем заняться. Я предполагал, что мы поедем в город, но вместо этого Скут включает радио, и мы возвращаемся к нашему дому.

Пока я все еще пытаюсь понять, узнает ли меня Фиби, когда приглядится, Синди спрашивает, куда мы идем.

— У моей семьи здесь своя земля. Там есть озеро, и мы можем веселиться, не беспокоясь о полиции и тому подобном. Я в скором времени стану полицейским, и мне нельзя попадать в неприятности.

Я не уверен, что мне нравится идея их вечеринки у нас на озере. Это мой дом. Моя земля. Скут всегда был просто гостем. Мне не нравится, что он меня не спросил. Как сейчас вторгся в мой исходный пункт, в место, отдельное от всего остального мира.

Мы подъезжаем к грунтовой дороге, которая ведет к воротам с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Они и есть посторонние, думаю про себя я, когда Скут их открывает. Мы как можно ближе подъезжаем к задней подъездной дороге. Но где-то пол километра еще надо пройти пешком.

Скут выходит из машины, и мы все следуем за ним.

— Я не одета для такого! — смеется Синди.

— Дай мне руку, — предлагает Скут, после чего возглавляет процессию.

Тут же я вижу, как Фиби пробирается сквозь темный лес, сквозь густую растительность которого я могу пробежать с закрытыми глазами. Мне следует предложить ей помощь, но я не хочу говорить. Я весь взвинчен, потому что все это слишком реально. Легче быть парнем, прячущимся за окном, но когда она меня видит, я не знаю, как себя вести.

— Не возражаешь, если я...? — застенчиво спрашивает Фиби и тянется ко мне.

Я качаю головой и подаю ей руку. Видимо, она меня не узнаёт.

Теперь она прикасается ко мне, а ко мне еще никогда не прикасалась девушка. Не кожа к коже. Мысленно я прикасался к десяткам реальных женщин. Наблюдал за ними в самые интимные моменты и представлял, как провожу языком вверх и вниз по их влажным половым губам. Но сейчас все по-другому. Потому что она не такая, какой бывает в отсутствии людей. Все не такие. Мне не нравится иметь дело с этими разными пластами. Они сбивают меня с толку. Заставляют слишком много думать. А потом у меня перехватывает горло, слова застревают в горле, и я чувствую себя гребаным идиотом со шрамами. Фиби вообще видела мое лицо? В смысле, реально видела ли этот толстый шрам, тянущийся вдоль моей щеки? И грубую кожу с отметинами на руке, за которую сейчас не держится? Свидетельство того, что моя жизнь изменилась. Когда я ударился головой об асфальт и спустя несколько недель проснулся другим человеком.

Я настолько погружен в свои мысли, что никак не реагирую на Фиби. Когда мы добираемся до поляны у берега озера, я едва замечаю, как она отпускает мою руку.

Мы сидим вокруг принесенного Скутом фонаря, и Синди достает косяк. Я никогда не употреблял наркотики. И вообще никогда не делал ничего подобного.

Она передает косяк по кругу, и когда доходит до меня, я отказываюсь.

— Ты неразговорчив, да? — спрашивает Синди.

Я смотрю на брата.

— Он загадочный тип, — подхватывает он.

— Забавно, потому что ты, Скутер, обожааааешь поговорить.

Фиби хватает косяк и делает несколько затяжек.

— Ты более чем загадочен, — добавляет девушка. Я напрягаюсь. Она что-то знает? — По-моему, ты не проронил ни единого слова.

Скутер больше не может меня прикрывать. Они все таращатся на меня. Лесная тишина, которая вовсе не безмолвна, только усугубляет затянувшуюся паузу. Я должен заговорить.

— Он г-г-г-г-г-г-г-говорит з-з-з-з-з-з-з-а... — Черт, это ужасно. Так же ужасно, как в моем далеком детстве. Но я уже слишком далеко зашел и должен закончить фразу. — Н-н-н-н-н-н-нас об-б-б-б-б-б-боих.

На мгновение воцаряется тишина, и у меня внутри все сжимается от мучительного беспокойства. Я сдерживаю подступающую к горлу тошноту. Мне это не под силу. Лучше мне просто смотреть. Общаться живьем слишком больно. У этих чертовых девчонок все так легко. Бьюсь об заклад, все их просто боготворят, потому что они красивы и отлично вписываются в этот гниющий сортир человечества. И по правде говоря, больше всего на свете мне хочется быть похожим на Скута, который умеет легко в это все вписываться, и именно это страстное желание порождает во мне вечную путаницу слогов и согласных.

Спустя мгновение, показавшееся мне вечностью, пока в головах у девчонок вращались шестеренки и они пытались понять, что перед ними за недоразумение, Синди расплывается в улыбке и смотрит на Фиби, которая, похоже, испытывает облегчение, увидев это. И они начинают смеяться. Они думают, что я пошутил.

Я смотрю на Скутера. Унижение и ярость сливаются воедино и набирают скорость, словно торнадо. Я мог бы убить этих сучек прямо здесь, если бы не Скут.

Он выглядит смущенным из-за меня и из-за них. Но ему охота потрахаться, поэтому он должен быть с ними помягче.

Через несколько секунд девчонки понимают, что я не смеюсь, а Скут только неловко улыбается в ответ.

Синди постепенно перестает хихикать.

— Я... о боже... прости, — говорит она. — Скут мне не сказал.

Я киваю, принимая извинения, но только для вида. Фиби, похоже, так сгорает со стыда, что даже не может подобрать слова.

— Ну, это невероятно неловко, — вздыхает Скут. — Давайте снова разрядим обстановку?

Он достает пакетик с таблетками.

Все принимают по одной. Я так чертовски зол, что заглатываю таблетку, даже не зная, что это такое. Мне просто хочется как-то отсюда исчезнуть.

Ночь быстро погружается в наркотический хаос. Синди с моим братом находят темное местечко на берегу, чтобы перепихнуться. Несмотря на темноту, лунного света хватает, чтобы разглядеть очертания их переплетенных тел.

Фиби сидит на краю озера, слегка приоткрыв веки и покачиваясь. Она обкурилась и приняла много таблеток.

Я смотрю на нее. Чувствую ее разочарование; оно вибрирует вокруг нее, словно силовое поле.

— Синди, мне нужно в туалет! — кричит она.

— Что? — отвечает Синди.

— Пойдем пописаем со мной в лесу. Там страшно.

Очертания Синди и Скута разделяются на две части. Он снова прижимает ее к себе, а она отстраняется. Я молча смотрю на то, как Синди подходит к Фиби и помогает ей подняться.

— Поторопись, — стонет она, когда они углубляются в лес. По пути Синди одаривает меня натужной улыбкой.

Я оглядываюсь в поисках Скута. Он, упоротый в хламину, лежит на земле, ожидая возвращения своей подружки. Я смотрю в сторону леса, куда они ушли. Меня охватывает страстное желание. Посмотреть. Послушать. Увидеть Фиби в тот момент, когда она не знает, что я за ней наблюдаю. Они уже метрах в двадцати. Я слышу, как девчонки хихикают и трепятся, совершенно не подозревая о моем присутствии.

— Так он того?

— Не думаю. Скутер сказал, что он нормальный, просто так разговаривает. Я не думаю, что Сэм умственно отсталый или что-то в этом роде. Как ты считаешь, он привел бы умственно отсталого на свидание с тобой?

Фиби смеется.

— Фу, я бы его убила. Честно говоря, Сэм реально симпатичный, сев в машину, я очень обрадовалась, но когда он открыл рот, все как рукой сняло. Что у него с лицом? Ты спрашивала Скутера?

— Нет, но он мне сам сказал, когда объяснял причину его заикания. Скут говорит, что Сэма сбила машина и протащила по улице. Он был в коме и все такое, — медленно, заплетающимся языком произносит Синди.

Ирония в том, что они высмеивают мою речь, хотя у самих каша во рту.

— Боже мой. Это безумие. Теперь мне его жалко.

— Тебе надо с ним трахнуться. Считай это благотворительностью.

— Общественными работами. Думаешь, он девственник? Он явно необходителен с дамами.

— Это меньшее, что ты можешь сделать после того, как над ним посмеялась.

— Я? Это была ты! Я рассмеялась, потому что ты заржала!

Они обе начинают хохотать, как будто все это шутка. Как будто я шутка.

— Я с ним трахнусь, — заявляет Фиби. — Ему даже не придется ничего говорить.

— Как ты думаешь, он заикается, когда кончает? — хихикает Синди.

Фиби давится от смеха.

— Я к-к-к-кончаю! — произносит она хриплым голосом.

— Ладно, давай вернемся. Я хочу второй раунд, — говорит Синди.

Пока они собираются, я возвращаюсь назад и, кипя от нетерпения, сажусь на то же место, где был раньше. Я девственник. И как бы мне ни хотелось свернуть шею этой Фиби, я возьму ее киску, если она мне даст.

Девчонки появляются из-за кустов, и Синди с напускной скромностью машет нам рукой.

— Веселитесь, детки! — на прощанье говорит она, шевеля пальцами.

Мы с Фиби сидим молча, а Синди становится просто очередным силуэтом в темноте. На этот раз, однако, Фиби уже ближе.

— Будет обидно, если этот кайф пропадет даром.

Я смотрю на нее.

— Тогда давай.

Я даже сам удивляюсь резкой перемене в своей речи. Всего несколько часов назад я с трудом выдавливал из себя предложение, а теперь уверенно приглашаю Фиби в лес. И, кажется, знаю почему. Именно я теперь все контролирую. Я услышал ее слова, когда она об этом даже не догадывалась. И знаю, что должно произойти. Я зол, и я главный. Меня охватывает тихая ярость, похожая на тот контраст эмоций, который я испытываю, наблюдая за людьми из окон.

В ее глазах отражается удивление.

— Хорошо.

Я встаю и, протянув руку, увожу ее подальше от Скута и Синди.

— Скромность. Мне это нравится, — флиртует она.

Я не даю ей сказать больше ни слова, прижимаю ее к дереву и целую. Фиби напрягается, но затем уступает моему доминированию. Я знаю, что она хочет трахаться. Я слышал, как она это сказала.

Фиби отстраняется ровно настолько, чтобы спросить:

— Кто ты, черт возьми, такой, Сэм?

Сука, ты даже не представляешь.

Я стаскиваю с нее платье, и вот она, совсем как в тот раз, когда я за ней следил, только теперь я могу к ней прикоснуться. Могу говорить. Но все, чего я хочу, — это чтобы Фиби меня запомнила. Чтобы съеживалась при об одной мысли обо мне. И больше никогда не смеялась при воспоминании обо мне.

Она вытаскивает мой член и закидывает на меня ногу. Я не нервничаю. Не стремлюсь доставить ей удовольствие. Показать класс. Сейчас всё для меня. Я вгоняю в нее член, и это приятно. Чертовски приятно.

— Черт! Сэм! — вскрикивает Фиби.

Мне нравится, как она произносит мое имя. Не в шутку, а так, словно я ее хозяин. Хотя, этого недостаточно. У меня голова идет кругом от наркотиков и ее слов. Ее смеха. Ее жалости. От того, как она меня передразнивала. Мой член набухает совсем, как разрастающийся во мне гнев.

— Так ты думаешь, это благотворительность? — усмехаюсь я.

Её затуманенные наркотиками и сексом глаза проясняются от осознания.

— Думаешь, это трах из жалости?

Она пытается вырваться, но я крепко ее держу.

— Это тебе сейчас понадобится жалость, — рычу я, и каждый слог, каждое слово звучит кристально чисто, как таившаяся во мне все эти годы ярость.

Я выхожу из Фиби и поворачиваю ее к дереву.

— Теперь тебе меня не жалко? — спрашиваю я.

— Сэм, прекрати! Прости… — говорит она.

Я зажимаю ей рот, и она успевает продолжить.

— Что? Я просто умственно отсталый. Безобидный маленький дебил. Не знаю, что делаю.

Фиби стонет и кричит мне в руку, слова оседают у меня в ладони. Я плюю на другую руку и засовываю свой член ей в задницу. У меня в ладони вибрирует ее крик, он громкий, поэтому я толкаюсь сильнее. Там туго. Я едва смог его вставить. Фиби брыкается, как необъезженная лошадь, но она такая хрупкая, а мой папа меня натренировал.

Я толкаюсь в нее несколько раз и кончаю ей в зад. Это похоже на взрыв энергии во всем теле. Я отстраняюсь, и Фиби оборачивается. Темно, но я вижу, как на ее лице блестят слезы.

— Можно мне уйти? — спрашивает она.

Фальшивое обаяние и развязность полностью ее покинули. Она просто дрожащая, испуганная девочка. Теперь это она объект жалости.

Я хватаю ее за запястье.

— Никому не болтай. Никто тебе не поверит. Ты обдолбалась. А я безобидный маленький Сэм. Я и слово вымолвить не в состоянии, верно?

Власть. Она делает меня кем-то другим. Тем, которого я слышу в своих мыслях. И теперь, когда я знаю, как стать человеком, о существовании которого только мечтал, я никогда не остановлюсь.

ГЛАВА 25

СЭМ

Я готовлю спагетти с фрикадельками. Я умею готовить, когда заморочусь и достану из кладовой одну из старых пыльных кулинарных книг моей матери. Обычно я хорошо кормлю Веспер, чтобы она оставалась здоровой и привлекательной, но у беременных женщин свои пристрастия в еде, и уверен, что это блюдо поднимет ей настроение. Итак, перед отъездом я набросал необходимые ингредиенты и купил их по дороге домой. Она оценит этот жест. Оценит меня.

Я выкладываю на блюдо фрикадельки и спагетти, и тут раздается телефонный звонок. Я включаю автоответчик.

— Привет, Сэм, это Скут. Спасибо, что наконец-то перезвонил. Конечно, это было воскресным утром, и ты знаешь, что в это время мы в церкви. В любом случае, позвони мне. Я просто хочу поговорить, лады?

Я игнорировал его звонки. Понимаю, что этого делать не стоило, поэтому я и позвонил в воскресенье утром. Я знал, что он, скорее всего, будет в церкви. Таким образом, я мог сказать, что звонил, он бы понял, что я жив-здоров, и, возможно, перестал бы одолевать меня расспросами. Я предоставил ему всю необходимую информацию, которую он по любому спросил бы при личном звонке: я в порядке, много работаю, занят. Этого достаточно, чтобы он ко мне не заезжал. Если не случилось ничего сверхъестественного, часовая поездка сюда стоила бы ему кучи лишних трудов и времени. Просто в последнее время я в ударе. Обрел душевное равновесие, похожее на умиротворение, по крайней мере, когда я здесь. Меня не мучают навязчивые мысли, и со мной прекрасная женщина, которая стала самым близким для меня человеком, возможно, даже другом. Мы вместе слушаем музыку, ходим купаться на озеро, она мне читает. Пожалуй, впервые у меня есть все, что мне нужно. Скутер сводит всё на нет; я просто не хочу, черт возьми, с ним разговаривать.

Взяв прихватками форму для запекания, я выхожу из дома. Когда после долгого рабочего дня я направляюсь в домик Веспер, меня охватывает спокойствие. На улице мне всегда неспокойно. Я человек, выдающий себя за другого, а это изнурительный труд. Но в случае с Весп она знает все. Она — воплощение того, чего я хочу от жизни, и того, кем являюсь на самом деле.

Но чем ближе я подхожу к дому, тем больше холодею от непонятного мне ужаса. Мои инстинкты подсказывают мне, что что-то не так. Я всегда прислушивался к своему чутью, именно оно так долго не давало мне попасться. Думаю, это из-за того, что я так много времени провожу в одиночестве. Однако, Веспер подобна силовому полю, сбивающему меня с толку. Забрать ее с собой, удерживать у себя — все это шло вразрез с моими инстинктами. Но сейчас, в темноте леса, они сильны, и их нельзя игнорировать. Я ускоряю шаг, но не бегу.Мне все равно. Она просто пленница. Я должен себя в этом убедить. Потому что не могу позволить себе ставить ее выше себя. Если я это сделаю, то окажусь в тюрьме.

Когда я открываю дверь, становится ясно, что инстинкты меня не подвели.

Веспер сидит на полу, скрестив руки на животе. Морщит лицо. Область промежности на ее белом платье красная от крови.

Кровь.

Ребенок.

Он мертв.

— Сэм? — слабым голосом произносит она.

Я слышу, как форма для запекания разбивается, падая на пол, но не чувствую, как она выскользнула у меня из рук.

Я не осознавал, как мне это было важно: иметь ребенка от Весп. Как сильно я позволил себе увлечься глупыми фантазиями. Что смогу почувствовать вкус нормальной жизни. Что все это сможет меня исправить.

Веспер отводит взгляд от месива на полу, как будто не может вынести его вида. Я подхожу к нему и в центре вижу небольшой сгусток. Это шок – там лежит маленький мальчик. У него крошечное тельце, закрытые глазки, сформировавшиеся ножки, ушки, губки и пальчики. Он еще не готов к выходу в этот мир, все еще полупрозрачный, все еще какой-то инопланетный. И все же он совершенен. Он не уродлив и не разорван на куски, он выглядит так, словно спит в крови.

Я поступил правильно. Я его не абортировал. Кормил Веспер. Развлекал ее. Водил на озеро, чтобы она могла дышать свежим воздухом.

«Это всё она».

Она морила себя голодом. Билась маткой о стул. Бьюсь об заклад, это все дало о себе знать. Или, что еще хуже, может, я ей поверил и оставил без присмотра, а она меня обдурила. Постоянно играя моими чувствами, пыталась найти способ избавиться от моего ребенка.

Это ее вина.

Я сжимаю кулаки, содрогаясь от ярости.

— Сэм? — снова спрашивает Веспер, на этот раз в ее голосе слышится страх.

Я бросаюсь к ней, но, когда она съеживается, останавливаюсь.

«Она сделала это нарочно, пока тебя не было. Ты никогда не был ей нужен. Она никогда не захотела бы ребенка от тебя».

Мне хочется ее ударить. Хочется, чтобы у нее пошла кровь, и Веспер стала такой, каким я сейчас себя чувствую. Хочется, чтобы она спала в месиве крови и ткани. Но я сдерживаюсь. Потому что во мне что-то происходит. Что-то, от чего я не могу избавиться. И это меня меняет. Но меняется не все: например, ярость, которая медленно росла во мне с тех пор, когда я еще не умел разговаривать. Импульсы, которые я не могу контролировать, потому что, когда меня сбила та машина, и я ударился головой о тротуар, со мной что-то произошло. Эмоции, потому что любовь — это ненависть: мой жестокий отец, чьё расположение я так отчаянно пытался заслужить, мать, которая так сильно обо мне заботилась, что превратила меня в гребаного урода, — так что я не вижу между ними разницы. У всей этой энергии должен быть какой-то выход. Она не может оставаться во мне. Её нужно как-то выплеснуть. Нужно на кого-то направить.

Я отстраняюсь от Веспер, хватаю стул (мой стул), поднимаю его и швыряю на пол.

Веспер кричит и забивается глубже в угол, оставляя на полу небольшой кровавый след.

Рыча и крича, я швыряю стул снова и снова, пока у меня в руках не остаются одни подлокотники. Я бросаю их на пол, но облегчения не чувствую.

— Ты это сделала! — ору я, указывая на Веспер.

— Нет… нет! — кричит она.

Но это не имеет значения. Мне нужно это сделать. Другого способа я не знаю. Она думает, что я пытаюсь причинить ей боль, но не понимает, что эта вспышка гнева — ее защита.

Я хватаю проигрыватель и швыряю его о стену. Пластик, металл и дерево разлетаются во все стороны. Я пинком распахиваю дверь в ванную, так что она разбивается в щепки и срывается с петель.

— Прости! — кричит Веспер.

— Заткнись! — ору я.

Я поворачиваюсь лицом к детской кроватке, к этому жалкому подобию меня самого. К олицетворению того, какой я конченый придурок. Я пинаю ее снова и снова, от моих ударов дерево трещит и ломается. Я переворачиваю все вверх дном. Это иллюзия. Я ей не нужен. Не нужно ничего из этого.

— Я не делала этого, Сэм! У меня был выкидыш. Я тоже его хотела, — причитает Веспер.

Но я словно ослеп. Ничто не может подавить ярость. Я хочу крови. Кровь за кровь. Я хочу убивать. И не могу убить ее. Не могу.

Я, пошатываясь, выхожу от Веспер и направляюсь обратно в главный дом. Теперь я полностью подчиняюсь инстинкту. Нет. Инстинкт — это выживание. Я взбешен. Беспощаден. Я хочу причинять боль.

Я распахиваю дверь сарая и бросаюсь к Хильде. В любое другое время я бы предпочел убить человека, а не своих коз.

Хильда и Трикси отчаянно блеют, когда я тащу Хильду в другой конец сарая. Беверли фыркает и ржет. Здесь царит неистовая энергия, как будто они знают все, что должно произойти.

Я связываю Хильде ноги и подвешиваю ее.

Поднимаю нож, чтобы перерезать ей горло, но вместо этого без колебаний поворачиваю его к себе, приставляю лезвие к одному из многочисленных толстых шрамов у меня на предплечье и вспарываю им кожу, глядя, как снова открывается старая рана. Расправа с Хильдой не принесет желаемого результата. На кого-то должен обрушиться этот гнев, и коза даже близко для этого не годится. Но я гожусь. Сначала крови нет, но потом она начинает струиться, стекая алой рекой по моему запястью, по ладони, а затем на пол сарая. Я подхожу к развешанным в сарае инструментам и вижу свое мутное отражение на серпе.

Я нахожу следующий шрам. Прижимаю к нему нож и режу. Я делаю это, чтобы накормить моего внутреннего зверя.

Я вспарываю еще один шрам. Чувствую, как острие вонзается в сухожилие. Знаю, это больно, но это ничто по сравнению с пылающим внутри меня огнем, пытающимся вырваться наружу сквозь каждую проделанную мной рану. Я вижу, как цвет моей кожи становится алым, как блеск пота сменяется блеском крови.

Животные кричат и шумят, чувствуя, как из меня сочится ярость. Их крики подпитывают процесс. Этими порезами я пытаюсь подавить чувства, но с каждым новым движением я вижу кровь и вспоминаю о том месиве на полу. Об иллюзии, то таилась в чреве Веспер, о той силе, которой она обладает, и я хочу причинить ей боль. Поэтому должен сделать это снова.

Мне не легче. Я все еще чувствую. Все еще взбешён. Мне все еще больно.

Когда мое тело и руки настолько пропитываются кровью, что найти новые шрамы уже невозможно, когда я понимаю, что никакие порезы не остановят дрожь от желания причинить боль, я останавливаюсь.

Я подбегаю к Хильде и перерезаю веревку. Она падает на пол и, поёрзав на боку, встает на ноги. Пошатываясь и крича от ужаса, она подходит к Трикси.

Я позволил себе поверить, что могу стать кем-то другим, но вот чем это всегда заканчивается. Криками. Страхом.

Единственное, чего я хочу, — это Веспер. Единственное, что может остановить эту боль, — это первопричина. Я вспоминаю ее, и будто рассеивается туман. Девушка, которая собирает меня воедино так, что рядом с ней я не могу понять, кто я такой. С ней я чувствую, что могу примирить все эти несовместимые части себя. Я вспоминаю ее. В ужасе скорчившуюся на полу. Красивую улыбающуюся куколку в белом, пропитанном кровью платье, с выражением страха и горя на лице.

Я оставил ее там.

Одну.

Запуганную.

И не помню, запер ли дверь.

ВЕСПЕР

Я, не веря глазам, смотрю на свой дом. Все вокруг разбито вдребезги. Как будто по нему пронесся небольшой торнадо, но каким-то образом не задел меня. Когда Сэм вошел в эту дверь, я не знала, чего ожидать. Узнав о моей беременности, он стал другим. Этот ребенок был моим спасательным кругом, я это понимала. Но мне начало казаться, что дело не только в этом, что мы с Сэмом обретаем свой собственный путь. Я была примерной девочкой, проникала ему в душу, чтобы найти человечность. Думала, что справилась, а потом, когда действительно ее нашла, начала терять себя. Что во мне было от стремления выжить, а что от моей влюбленности в своего похитителя? Я больше не видела разницы. Уж точно не тогда, когда смотрела в эти глаза цвета океана и разбросанных на берегу золотистых ракушек. Не тогда, когда рядом со мной на кровати лежало это обнаженное, стройное и загорелое тело. Не тогда, когда Сэм приносил мне новую пластинку или плавал со мной в холодном озере. Или когда устраивался рядом со мной, пока я читала вслух. И тем более не тогда, когда он застенчиво принес детскую кроватку, которую сам же и смастерил, — жест настолько чуткий, что большинству обычных людей и не снилось.

Я забыла, кем он был. Но сидя здесь сейчас в том, что осталось от нашего ребенка, я вспоминаю. Я видела его ярость. Видела проблески зверя, морившего меня голодом и запершего меня в подвале.

И все же, когда со скрипом открывается дверь, когда я понимаю, что в ярости Сэм вышел и не запер меня, я не убегаю. Я жду. Должно быть что-то еще. Здесь должен быть какой-то подвох. Какое-то время дверь покачивается взад-вперед на легком ветерке, и я понимаю, что он не вернется. Не сейчас. Это мой шанс сбежать. Все исправить. Я потеряла ребенка. Теперь можно оставить все это в прошлом. Я медленно поднимаюсь на ноги, время от времени морщась от спазмов. К счастью, кровотечение, похоже, остановилось само по себе, и я не истекаю кровью. Будь так, я бы вряд ли пережила эту ночь без серьезной медицинской помощи. Подходя к двери, я пытаюсь вспомнить, сколько шагов насчитывала каждый раз, когда Сэм водил меня к воде. Он столько раз менял маршрут, но думаю, я справлюсь.

Я хватаю сапоги и, надев их, выглядываю наружу, затем бросаюсь бежать. У двери я останавливаюсь, вспоминая, как бежала в последний раз. Страх и боль, когда Сэм гнался за мной по лесу. Я кричала. Молила о пощаде. Сейчас тот человек кажется совсем не похожим на мужчину, с которым я провела последние месяцы. Я борюсь с приступом жалости к нему. Стараюсь не вспоминать выражение его глаз, когда он понял, что мы потеряли ребенка, они блестели от непролитых слез. Сэм хотел этого ребенка. Это был мой спасательный круг, но и его тоже.

Я отбрасываю эту мысль и, сделав глубокий вдох, бегу в глубь леса. От адреналина мое сердце бьется так быстро, что я слышу его стук у меня в ушах. Я была послушной, и меня вознаграждали. Ему давно не приходилось меня наказывать. Но это — сбежать, пока у него припадок, — я могу и не пережить того, что он для меня придумает.

Несмотря на все планирование и расчет шагов, в этой панике и непроглядной ночи я сбиваюсь с пути. Но продолжаю бежать в надежде, что увижу что-нибудь, что поможет мне сориентироваться. Я продираюсь сквозь ветки, сучья и паутину, страх заглушает боль, и тут вдруг натыкаюсь на то, что видела всего раз и только в дневное время.

Ночью это место так завораживает, что я замираю как вкопанная. Заброшенная полоса препятствий, или «игровая площадка», как тогда сказал Сэм. Она вся заросла вьюном и кустарником, словно затерянные в джунглях руины древнего города. Я помню выражение лица Сэма, когда я его об этом спросила. Он скрывал что-то болезненное. В этом месте чувствуется пустота, отсутствие счастья. Внезапно мне становится ясно, что если это и было частью его детства, то не доставляло ему радости.

Но, несмотря на то, что меня окружают высокие, обветшалые строения, это подарок судьбы. Я понимаю, где нахожусь. Детали сегодняшней прогулки еще свежи в моей памяти. Я пытаюсь услышать звук его шагов. Хотя мне известно, что Сэм может передвигаться совершенно бесшумно, я успокаиваюсь от того, что ничего не слышу. Я перевожу дыхание и делаю последний забег к озеру. К моему убежищу. К моему здравомыслию. К месту, отделяющему меня от остального мира.

Я добираюсь туда дольше, чем ожидала, и не теряя времени, захожу в воду, подол моего белого платья тянется по зеркальной поверхности цвета оникса. Оказавшись по пояс в воде, я ныряю и плыву в черную бездну. Я точно знаю, сколько времени мне потребуется, чтобы переплыть озеро. Я много раз это прикидывала, пока мы тут купались. Поэтому, как и тогда, когда Сэм впервые разрешил мне здесь поплавать, я погружаюсь в воду и гребу, пока в легких не закончится кислород, и только тогда выныриваю на поверхность.

«Не оглядывайся назад».

Он — мои Содом и Гоморра. Мой грех. Мое самое темное желание. Велико искушение задуматься о том, что я оставляю в прошлом. Жизнь, в которой я желанна. Я — его мир. Сэм обо мне заботится. Доставляет мне удовольствие. Я — его сокровище. Никто на свете не рискнул бы всем, чтобы меня заполучить. Сегодня вечером он мог бы меня ударить, но не сделал этого. Не стал меня наказывать. Сэм меняется. Я его изменила.

«Продолжай плыть».

Чем больше я отдаляюсь от берега, тем сильнее меня тянет к Сэму. Но это мой единственный шанс. Такие люди, как он, никогда по-настоящему не меняются. Он сломлен. Но и я тоже. Может, не так, как он, но наши с ним осколки складываются в мозаику из купаний в озере, музыкальных вечеров, безмятежного выражения его лица (прекрасного и травмированного одновременно), когда я ему читаю, бесконечных оргазмов, этого водоворота порока и возбуждения, который я испытываю, когда он мной овладевает, из молчания, говорящего больше любых слышанных мною слов. И из шрамов на всем его теле. Разных. Какие-то из них толстые и длинные. Другие короткие, как порывистые мазки кисти на картине. Они проступают на коже Сэма, словно рисунок его жизни. Тьмы, которую ему не скрыть, как бы он ни заставлял себя молчать. Ему было больно. И я снова причиню ему боль. Отправлю его в тюрьму. Я помогаю людям. Забочусь о них. Даже Джонни не нуждался во мне так отчаянно, как Сэм.

Но я не могу вернуться.

Я знаю, кто он такой. Что он сделал. Кем я тогда буду?

Я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, и вижу, что оказалась в центре озера. Там, где хотела бы остаться навсегда. Где могла бы вобрать в себя лучшие качества из обоих миров. И лучшие качества Сэма.

Я смотрю на берег озера, до которого мечтала добраться со времени своего первого заплыва. Я не могу вернуться в тот мир. Я больше не та Веспер. У меня есть ее имя, кожа, глаза, волосы. Но душа… Она полностью изменилась. Сэм запятнал ее чистоту своей тьмой.

Я поворачиваюсь к берегу, откуда приплыла, в глубине души надеясь увидеть там Сэма, который заставит меня вернуться, но там пусто. Я смотрю на другой берег, где моя свобода, и ничего не чувствую. Я перестаю барахтаться в воде, и думаю, как же легко послать всё к черту. Провалиться в пустоту. Погружаться во тьму и смотреть, как уменьшается серебряный диск луны. Я больше не чувствую тяжести. И могу просто дать всем жить дальше. Могу остаться здесь, между двумя мирами, навсегда.

Я погружаюсь в темноту, она поглощает меня. Это свобода. Никто не в силах обладать мной, кроме меня самой. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Легкие заполняются водой и вместо покоя, я испытываю шок. Я широко распахиваю глаза и вздрагиваю, пробуждаясь от этого гипнотического состояния беспомощности. Здесь, между двумя мирами, на максимальной глубине, все становится ясно. Я не хочу свободы, если это означает жизнь, которая была у меня до всего этого. Я не могу представить себе жизнь без Сэма. Это величайшее испытание. Ключ к моей новой свободе. Чтобы показать ему, что у меня был выбор, и я выбрала его.

Я отталкиваюсь от илистого дна и пока не потеряла сознание, изо всех сил плыву вверх. Вынырнув на поверхность, я задыхаюсь и выплевываю воду. Мое хрипящее дыхание заглушает ночные звуки леса. Доплыв до берега, я кашляю, извергаю из себя воду, которой наглоталась, и упав на влажную гальку, перекатываюсь на спину, чтобы перевести дыхание.

Сэм, наверное, меня ищет. Мне нужно вернуться до того, как он меня найдет. Он должен понять, что это мой выбор. Я с трудом поднимаюсь на ноги, охваченная желанием найти Сэма прежде, чем он меня. Я бегу, на этот раз лучше ориентируясь и сохраняя ясность мышления, которой у меня не было, когда я пыталась отыскать озеро. На то, чтобы вернуться в мой дом, у меня уходит четверть затраченного ранее времени. Дверь все еще открыта. С небольшого расстояния я заглядываю внутрь, все еще не в силах заставить себя взглянуть на то, что перевернуло все с ног на голову. Я могла бы подождать здесь. Могла бы посидеть у входа, пока он не вернется. Но я не могу ждать. Не могу просто сидеть сложа руки. Это выбор. С самого начала Сэм давал мне выбор. Или иллюзию выбора. Но на этот раз он целиком и полностью мой. Я просчитала варианты и, оказавшись в одиночестве в самых темных глубинах, приняла решение вернуться. Я не буду сидеть здесь и ждать, пока он ко мне придет.

Я приняла решение. И у меня свои условия.

Я бегу в направлении сарая. Не знаю точно, как туда добраться, но натыкаюсь на что-то похожее на протоптанную тропинку, видимо, расчищенную Сэмом для ежедневных походов в мой дом. Я в отчаянии мчусь по ней.

Когда мы виделись в последний раз, он был страшен. Но я больше не боюсь. Я избавилась от страха. Я знаю, что нужна ему, может, даже больше, чем он мне.

Увидев в вдали бледно-янтарную полоску света, я истерически смеюсь от облегчения. Подойдя ближе, я различаю в темноте очертания сарая. Не знаю, что обнаружу, когда туда доберусь. И будет ли там вообще Сэм. Но я бегу к сараю, мокрое платье липнет к телу, влажные волосы цепляются к лицу и плечам.

Я уже готова позвать Сэма, на тут понимаю, что ничего не знаю о его жизни. Предполагаю, что он здесь один. Что у него нет близких соседей. Но при всем этом, я могу открыть эту дверь и обнаружить в сарае группу людей. У меня нет времени на дальнейшие размышления, так как дверь распахивается, и оттуда вылетает Сэм.

Тяжело дышащий. Потный. Он без рубашки, в одних рваных джинсах, и его кожа блестит от крови. В зачесанных назад золотисто-каштановых волосах виднеются красные пряди. Его ясные глаза светятся в темноте ночи, а все лицо покрыто кровавыми разводами.

Он чудовище. И я снова попала прямиком к нему в лапы.

ГЛАВА 26

СЭМ

Последнее, что я ожидал увидеть, в отчаянии распахнув дверь сарая, — это Веспер. Я был готов ее выслеживать. Если бы пришлось, я снес бы все гребанные деревья до последнего. Я собирался гнаться за ней. Однако, вот она.

Когда наши взгляды встречаются, Весп резко останавливается. Быстро скользнув по мне глазами и поймав мой яростный взгляд, она замирает. Я так чертовски взвинчен, что это почти больно. Каждый мускул в моем теле напряжен. Сердце бешено колотится. В голове все еще мечутся мысли о том, чтобы выследить женщину, которая выследила меня.

Она тоже тяжело дышит. Она бежала. С ее волос капает вода. Ее белое платье промокло насквозь, и я вижу, как к ткани прижимаются ее напряженные соски. На коже и на платье грязные разводы. Кровь. Я замечаю темно-красное пятно утраты, слегка размытое от пребывания в воде.

Вода.

Веспер пыталась сбежать. Но теперь она здесь. И я ни черта не понимаю.

— Что ты наделал? — спрашивает она, и в ее голосе слышится ужас.

Я смотрю на себя, на запачкавшую меня кровь. Чувствую жжение от порезов, словно от легких ударов плетью. Она видит, кто я такой. Я покачиваю головой в ответ на ее вопрос, по-прежнему напрягаясь всем телом, будто она приставила к моей голове пистолет и в любой момент может выстрелить.

— Это был не человек?

Я качаю головой.

Веспер кивает, глядя на сарай.

— Кто-то из животных?

Я снова качаю головой.

— Эта кровь... твоя?

Я едва заметно киваю. Я даже не уверен, видит ли это Веспер. Я поднимаю руку и смотрю вниз: на ней слой крови — толстый и блестящий, как глазурь карамелизированного яблока.

Веспер смотрит на меня, слегка приподнимая ладони, словно это я приставил дуло к ее голове.

— Я здесь, — произносит она слабым, дрожащим голосом.

— Я здесь, Сэм, — более уверенно говорит она.

Но ее слова ни хрена не значат. Всю мою жизнь слова только и делали, что предавали меня.

— Я пыталась уйти. И ушла. Но вернулась. Потому что сделала выбор. Я... — Она опускает голову и подавляет рыдание. — Не знаю почему. Но я не причиняла вреда ребенку. Мне понравилось проводить с тобой время в доме. Тебе не обязательно меня принуждать. Я здесь. Здесь. Мы можем продолжать делать то, что делали. Ничего не нужно прекращать. Но если ты хочешь. Хочешь жить так, чтобы тебе не приходилось вечно оглядываться, думая, не сбегу ли я, то ты не вернешь меня к тому, что было. Я просто хочу, чтобы все оставалось по-прежнему.

Всё говорит мне, что это всё равно ложь. Что каждый приятный жест, каждая улыбка — всего лишь способ меня обмануть. Кому я нужен? Покрытый шрамами демон, борющийся за каждое произнесенное слово. Я жажду того, что нельзя назвать нормальным. Я это знаю. Моя мать это знала. Именно поэтому она держала меня здесь. Она защищала меня от самого себя.

Но Весп тут. Я ее не выслеживал. Она сама ко мне пришла. Вознаграждать мне ее или наказывать? Иногда все не так однозначно. Возможно, она это понимает.

Так что мне придется сделать и то, и другое.

ВЕСПЕР

Это было ошибкой. Вернуться сюда. Думать, что я его изменила.

Сэм словно околдован, и я пытаюсь заговорить с той его крошечной частичкой, которая все еще меня слышит. Пытаюсь вернуть его к реальности. У него в руке нож. Сначала я этого даже не заметила из-за падающих на него света и теней.

Никто никогда не узнает, что со мной стало.

Не узнает мою историю.

И даже если меня когда-нибудь найдут, узнают ли они, что я вернулась? Что у меня был шанс выжить, а я снова бросилась к нему?

У меня не хватает слов. Я даже не уверена, что слова до него доходят. Я прибегала к ним в самом начале, чтобы достучаться до его человеческой сущности. Но стоящий передо мной мужчина совершенно ошалелый. Дикий. Вне языка.

Он некоторое время пристально на меня смотрит. Я поднимаю глаза к луне и надеюсь, что, если умру, то увижу свою бабушку. Тогда, может, смерть — это не так уж и плохо.

Сэм медлит. Он затягивает момент, опустив подбородок и прожигая меня взглядом своих пронзительных, как у кугуара, глаз, светящихся в ночи. Мне хотелось бы выведать его секреты, прежде чем покинуть эту землю. Мне кажется несправедливым то, что я так их и не узнаю.

— Пожалуйста... — запинаюсь я.

Это безрассудно. Не думаю, что это мне поможет, но все равно это говорю.

Затем я кое-что делаю. На самом деле в этом нет никакого расчета. В этом столько же животного, как и в стоящем предо мной мужчине, которого не беспокоят раны на его руке и груди. Это невозможно выразить словами. Если я не могу поговорить с сокрытой его частью, то поговорю с тем, кто находится здесь и сейчас.

Я опускаюсь на колени и склоняю голову. Это не конфронтация. Не битва. Это согласие. Согласие, которое должно быть обоюдным.

Я протягиваю руку, не поднимая глаз. Надеясь, что он ее примет. Что мои требования скромны, а не вызывающи. Я жду, но ничего не происходит. Как только я начинаю опускать руку, ее сжимает грубая, мокрая ладонь.

Я задыхаюсь от шока. Во мне борются ужас и облегчение, я не понимаю, что это значит. Поднимаю глаза и, когда Сэм ставит меня на ноги, встречаюсь с ним взглядом. Затем смотрю на зажатый в его руке нож и инстинктивно отшатываюсь. Сэм устремляет взгляд на нож, потом снова на меня и подтаскивает ближе к сараю. Вонзив его в старое, потрескавшееся дерево, он прижимает меня к деревянной стене.

— Я сделал это... — бормочет он мне в губы. — Чтобы спасти тебя.

Обхватив мое лицо своими окровавленными руками, Сэм прижимается губами к моим губам. Злобный поцелуй, приправленный яростью и капитуляцией. Вкусом крови и пота. Победа никогда не была такой горькой.

Но он прерывает поцелуй так же стремительно, как и дарил его мне.

Сэм хватает меня за подол платья, находит в нем небольшую прореху, образовавшуюся во время моих метаний по лесу, и разрывает ее. Затем вытирает ладонь о ткань. Он скользит пальцами внутрь меня, а затем подносит их к лицу, чтобы лучше видеть. На кончиках его пальцев поблескивает свежая кровь — из меня все еще вытекают остатки созданной нами жизни.

— Я трахну тебя так же, как в первый раз, когда ты сбежала, — шепчет он мне на ухо.

На этот раз у него другие причины. Сэм окончательно разрывает на мне платье так, что мою влажную кожу овевает горячий ночной воздух, затем проводит губами по моему торсу, оставляя кровавый след. В нос проникает запах железа и пота, вызывая голод, похожий на тягу к мясу. Сквозь запекшуюся кровь я запускаю пальцы в его влажные волосы. Меня это даже не волнует. Я так долго была на волосок от смерти, что теперь это просто часть моей жизни.

Сэм выпрямляется, делая резкие, нетерпеливые вдохи. При каждом из них его твердая грудь прижимается к моей. Я опускаю руку и чувствую его сильную эрекцию. Он сбрасывает с себя джинсы, и теперь он просто мужчина — кожа, волосы, кровь, мышцы, пот. Не теряя ни секунды, он хватает меня и тащит в сарай.

Это происходит очень быстро, но я вижу кровавый след, ведущий в противоположную сторону, куда я не могу заглянуть, где, должно быть, раньше он себя порезал. Сэм указывает на пустое стойло.

— Хочу видеть тебя на свету, — хрипит он, опуская меня на тонкий слой сена. — Я трахну тебя как животное.

К моей влажной коже прилипает колючая солома, и Сэм пристраивается ко мне сади. В воздухе витает мускусный запах домашнего скота, смешанный с нашим собственным натуральным мускусом.

Сэм проникает в меня. Совсем не нежно. Когда он разводит мне ягодицы, я вскрикиваю, первые его толчки медленные. Не для моего удовольствия, а потому что он хочет подлить этот момент. Это позволяет мне расслабиться и наслаждаться ощущением его члена в моей заднице. И как только я приспосабливаюсь к его размеру, Сэм начинает двигаться резче, дергая меня за волосы, словно оседлал лошадь.

Проникая в меня, он хрипит и постанывает.

Это мое наказание.

Моя награда.

В конце концов, после того, как он столько раз брал часть меня и заменял собой, это должно было произойти. Потому что я получаю от этого чистое, истинное удовольствие. Никакого чувства вины. Никакого стыда.

Решив остаться, я сделала правильный выбор. Это была лотерея с самыми высокими ставками, и она принесла свои плоды.

Опустив руку, я поигрываю со своим клитором, и когда Сэм издает гортанный стон, а его член пульсирует в моей тугой заднице, довожу себя до оргазма. Его разрядка и гулкие отголоски моего оргазма заглушают тупые спазмы в животе.

Сэм соскальзывает с меня и переворачивается на спину. Что-то изменилось. Его глаза снова стали человеческими. Тело не такое напряженное.

Я понимаю, что не стоит ожидать от него каких-либо слов, поэтому говорю сама.

Не вставая с колен, я поворачиваюсь к нему. Он с любопытством смотрит на меня.

— Я здесь, — еще раз повторяю я, после чего ложусь к нему лицом, в позе эмбриона.

Первые несколько секунд Сэм никак не реагирует. Но затем придвигается ближе, просовывает под меня руку и притягивает к себе.

Я провожу пальцами по теплой, скользкой крови на его руке. У меня никогда не было проблем с запекшейся кровью, и это одна из причин, по которой я решила, что у меня хватит мужества ухаживать за больными. Я провожу пальцем по его руке, пока не останавливаюсь на одной зияющей ране, затем на другой.

— Сэм... — причитаю я. Сегодня вечером он нанес себе столько ран, и мне за него больно. — Нам нужно об этом позаботиться. Я могу наложить тебе швы.

Сэм не отвечает, чего и следовало ожидать, но когда я поднимаю взгляд в поисках подтверждения, он уже спит. Его запачканное кровью лицо, излучает безмятежность.

Я прижимаюсь к его окровавленному торсу, пока не засыпаю вместе с ним.

ГЛАВА 27

ВЕСПЕР

Мне в глаза бьет пробивающийся сквозь дощатые стены солнечный свет. Мое движение разбудило прижавшегося ко мне Сэма. Я все еще не могу понять, от любви это или от недоверия.

— Доброе утро, — щурюсь я.

Несмотря на полноценный ночной сон, я все еще измотана потрясением, которые испытал мой организм, и мне очень хочется бифштекса.

Сэм садится и потягивается, от чего с его окровавленного обнаженного тела сыплется мусор. Сэм коротко мне кивает.

«И тебе тоже доброго утра».

Кровь на его теле высохла, но раны все еще блестят от запекшейся крови. При движении он почти не морщится. Не знаю, как он так легко переносит боль.

— Нам нужно наложить швы на твои раны. Ты спал в таком мусоре, даже их не промыв. Ты можешь подхватить инфекцию. А я умираю с голоду. Мне нужно железо. Нужно мясо, пожалуйста, — прошу я.

Сэм оглядывает меня с ног до головы и задумчиво кивает. Он поднимается на ноги и протягивает мне руку. Я встаю, вспоминая, что совершенно голая. Скромности здесь не место, но прошлой ночью я сказала ему, что хочу развития наших отношений. Поэтому испытываю его.

— У меня здесь нет одежды.

Сэм поднимает палец, показывая, чтобы я оставалась на месте. Надев джинсы, он выскальзывает из стойла и возвращается со своей футболкой. Он стряхивает с нее солому, после чего отдает мне.

— Спасибо, — застенчиво говорю я.

Сэм ведет меня к живописному фермерскому дому, который я впервые увидела только вчера. Однако, он не преподносит его как какую-то запретную крепость, а ведет меня вверх по лестнице и через парадную дверь.

Мне хочется все рассмотреть. Видно, что антикварную мебель никто не коллекционировал, но она находилась в этом доме на протяжении многих поколений. Места, где когда-то много лет висели картины, а затем их убрали, оставив на стене лишь следы их очертаний. Но Сэм так быстро уводит меня в ванную, что я едва успеваю осознать и истолковать эту часть его личности.

В ванной комнате стоит огромная чугунная ванна на лапах с когтями, занавешенная тонкой бледно-желтой занавеской для душа. Сэм включает воду и жестом приглашает меня войти первой. Я снимаю футболку, он — джинсы, и мы входим вместе.

С наших тел в канализацию смываются грязь и навоз. Только тогда я могу в полной мере рассмотреть повреждения: около дюжины глубоких порезов, и все они рассекают толстую рубцовую ткань.

Но, когда кровь смывается, даже со свежими ранами, он выглядит не как чудовище, а как молодой человек со шрамами, такой красивый, что они лишь добавляют ему загадочности. Все в нем не поддается никакой логике. Ему не следовало делать всего этого, чтобы заполучить меня, да и вообще любую женщину, если уж на то пошло. Хотя я уже знаю, что это никак не связано с сексом.

Он моет мои волосы, а я — его. Сэм делал это уже много раз, но у меня никогда не было возможности ответить ему тем же. Между нами повисает тишина. Слышно только, как вода льется из душа в ванну и на нашу кожу.

— Я останусь здесь? — спрашиваю я.

Я привыкла говорить за нас обоих.

Сэм пожимает плечами. Этого не было у него в планах.

Он отдергивает шторку для ванны и, бросив последний взгляд на свое мокрое обнаженное тело, закрывает ее за собой. Я заканчиваю мыться и вытираюсь полотенцем, гадая, куда он делся. Через несколько секунд Сэм возвращается с набором иголок, нитками и медицинским спиртом.

Он протягивает его мне, пожимая плечами.

«Это подойдет?»

Я киваю и предлагаю ему сесть на край ванны. Я вдеваю нитку в иглу, делаю глубокий вдох, протираю рану спиртом и окунаю в него иглу с ниткой.

Затем вонзаю иглу в его рану. Сэм шипит.

— Прости!

Он морщится и кивает, давая мне знак продолжать. Я накладываю швы на раны. Порезы совсем не маленькие, а кожа толстая из-за рубцовой ткани, так что от Сэма требуется колоссальная болевая устойчивость.

Все это настолько для него неприглядно, что я не могу понять, как и почему прошлой ночью он вскрыл ножом собственную плоть.

— Что произошло? В сарае, — спрашиваю я, хоть и знаю, что он не сможет ответить, сидя здесь голым, без ручки или блокнота.

Сэм не обращает внимания на вопрос. В любом случае, я этого и не ждала.

Всякий раз, решив, что Сэму нужна небольшая передышка, обычно после того, как обработаю одну резаную рану, я, прежде чем перейти к следующей, нежно глажу его по волосам, и он прислоняется ко мне с закрытыми глазами, принимая мое утешение. Когда я, наконец, заканчиваю, Сэм сидит весь в черных стежках, словно старый, обтрепанный десятком владельцев плюшевый мишка.

— Ты похож на тряпичную куклу — смеюсь я.

Усмехнувшись, Сэм подходит к раковине, пускает такую горячую воду, что от нее идет пар, и ополаскивает лицо. Пока он это делает, я убираю устроенный мной беспорядок. Дверь за мной закрывается, и, обернувшись, я вижу, что Сэм ушел, но вода все еще течет. На большом запотевшем антикварном зеркале над раковиной написано пальцем:«Спасибо. Пострадать должен был я, а не ты. Я куплю мяса. ДОВЕРЯЙ».

ВЕСПЕР

Я брожу по дому, сначала подыскивая, что бы надеть, кроме пропахшей сараем футболки. Спальня Сэма находится прямо рядом с ванной, так что поиски длятся недолго. В комнате царит образцовый порядок. Двуспальная кровать и стоящий в углу деревянный письменный стол намекают на то, что за долгое время здесь мало что изменилось. Над кроватью висит полка с книгами, а у соседней стены стоит книжный шкаф. Сэм из тех, кто сбегает в мир фантазий. Я открываю дверь небольшого стенного шкафа, в нем много футболок и несколько рубашек на пуговицах. Ничего удивительного. Но в дальнем углу висит пара костюмов. Я трогаю их; ткань недешевая. Я знаю, что у него есть средства, и этот факт только добавляет загадочности.

Я оглядываюсь и прислушиваюсь, просто чтобы убедиться, что Сэма здесь нет, после чего на цыпочках подхожу к ящику стола. Я медленно открываю его, но там нет ничего, кроме ручек и блокнота. Ясно, что эта комната предназначена только для сна, поэтому я выскальзываю и проверяю следующую комнату. Дверь заперта. Я перехожу из комнаты в комнату в поисках подсказок, но Сэм, похоже, спрятал их в той запертой комнате. Этот фермерский дом выглядит как безобидное, милое жилище с покрывалами в цветочек, легкими белыми шторами на люверсах и старинной деревянной мебелью. Но ни в одной комнате нет той поношенности интерьера, которая придавала бы дому обжитой вид. В остальных спальнях нет личных вещей. Здесь живет только Сэм, но его как будто здесь нет.

Я спускаюсь на первый этаж. Беглый осмотр подсказывает, что это ни к чему не приведет, а Сэм может появиться в любую минуту. Я смотрю на свою футболку и понимаю, что единственные вещи, пережившие истерику Сэма, — это, скорее всего, мои платья. И тут мое сердце пронзает печаль. Ребенок. Мне было невыносимо на него смотреть. На моем сроке, вероятно, уже можно было определить его пол, но я понятия не имею. Я всегда испытывала противоречивые чувства по поводу растущего во мне ребенка. Символа моего заточения. Потери. Но и новой жизни. Благословения. Надежды. Этот ребенок кардинально изменил здесь всё. Возможно, в этом и была его цель — не явиться на свет, а всё изменить.

Время, проведенное здесь, научило меня жить с болью, проходить сквозь нее. Не прятаться от нее и не убегать. И возвращение в тот дом — это, фактически, то же самое. Просто еще одна боль, которую мне придётся пережить.

Я нахожу бумагу и карандаш и оставляю Сэму записку.

«Я не хочу весь день ходить в футболках, поэтому пошла в свой дом за платьями. Скоро вернусь. Знаю, что твои инстинкты вынуждают тебя преследовать меня. И ты можешь это сделать. Но просто застанешь меня роющейся в беспорядке в поисках моих любимых вещей. Помни, ДОВЕРЯЙ».

Я уверенно иду по тропинке к домику и добираюсь до него в рекордно короткие сроки. Я вижу, что какое-то животное покопалось в моих вещах и в упавшей тарелке, и меня начинает тошнить. Наш малыш. Я забегаю внутрь, но его там уже нет. Пятно крови все еще на месте, но оно размытое, как будто кто-то пытался его оттереть. Я убеждаю себя, что это Сэм обо всем позаботился. Не могу позволить себе думать, что сюда забралось животное и съело крошечный трупик. В былые времена от одной только мысли о чем-то подобном я залилась бы слезами, но теперь жизнь меня закалила.

Я печально перебираю свои вещи, надеясь, что животные на них не помочились. Роюсь в мусоре, горюя над проигрывателем и порванными книгами. Но мне удается вытащить из-под обломков все свои платья. Некоторым не помешала бы чистка, но они в приличном состоянии. Я смахиваю с них всякий хлам, и тут на что-то падает свет. Пластинка Bee Gees. Первое, что принес мне Сэм. Похоже, она соскользнула на пол за стол, на котором стоял проигрыватель, и теперь лежит на боку. Я улыбаюсь и хватаю её. Это знак того, что все начало меняться к лучшему. Думаю, что заставлю Сэма научиться танцевать. И, может, однажды мы вместе сходим в кино.

Мы можем начать все сначала. Можем уехать отсюда, и тогда ему не придется меня прятать. Мы не сможем добиться того, о чем мечтаем, пока над нами нависает тень нашего прошлого.

Я придерживаю пластинку, размышляя о своем странном (или не очень странном) предложении. Погруженная в свои мысли, я слышу, как под знакомыми шагами Сэма на ступеньках за дверью хрустят разбросанные продукты.

Я закатываю глаза, довольная тем, что Сэм застал меня именно за тем, о чем я писала.

— А как же доверие? — спрашиваю я, все еще стоя спиной к двери, когда он входит.

Шаги прекращаются, и он молчит. Но к этому я уже привыкла. Чтобы общаться с ним с помощью жестов или записок, мне надо на него смотреть, поэтому я поворачиваюсь.

Но стоящий передо мной человек вовсе не Сэм.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, которые кажутся вечностью. Похоже, что он потрясен не меньше моего.

Во мне еще живо то инстинктивное желание попросить о помощи, но я думаю о Сэме и о том, что с ним будет, если я это сделаю. После всего этого я чувствую себя предательницей.

Я вглядываюсь в знакомое лицо, пытаясь вспомнить, кто это такой. Я очень давно не видела никого, кроме Сэма, но воспоминание о лице этого человека кажется мне совсем свежим. Будто впервые я увидела его не так давно.

Мужчина тяжело сглатывает; по тому, как он пытается заговорить, я вижу, что у него пересохло во рту.

— Вы…Веспер Риверс? — спрашивает он.

Я Веспер Риверс? У меня ее лицо, тело, волосы и глаза, но та ли я девушка, которую похитили несколько месяцев назад? Я уже не знаю. Если он пришел сюда, чтобы меня спасти, то вернет домой не ее, а незнакомку.

Но лгать, похоже, не стоит, и я нерешительно киваю.

Мужчина тяжело вздыхает и пятится назад.

— Я... простите, — говорит он, отступая на шаг и нащупывая дверь.

— Кто Вы? — в отчаянии спрашиваю я, сбитая с толку и напуганная его реакцией.

— Я... мне нужно идти, — запинаясь, бормочет он, закрывая дверь.

— Подождите! — кричу я, колотя в дверь и слыша, как он ее запирает. — Кто Вы такой?

Но, как обычно, в ответ слышу лишь тишину.

Я расхаживаю взад-вперед, пытаясь вспомнить это лицо. Оно такое знакомое. И вдруг меня внезапно осеняет, словно удар молнии. Я роюсь в своих вещах в поисках обрывков газеты, которую порвала, когда Сэм надо мной издевался. Тогда я собрала их и спрятала под матрас. На случай, если умру, но кто-нибудь разыщет это место, здесь будет подсказка. Я раскладываю их на своей постели и лихорадочно собираю по кусочкам. И вот тогда я окончательно убеждаюсь в том, о чем и так уже догадывалась. В газете фото с пресс-конференции. Ниже, в подписи, слева направо перечислены те, кто на ней присутствовал. Человек, только что заперший меня в моем доме, — именно тот, кто должен был меня спасти: шериф Эндрю “Скутер” Хантер-Риджфилд.

ГЛАВА 28

СЭМ

Когда я возвращаюсь из мясной лавки, в моем грузовике царит непривычное спокойствие. Так вот на что похожа свобода? Не могу вспомнить, когда в последний раз не чувствовал себя пленником своих желаний. Прошлой ночью я понял, что, возможно, это она и есть. Возможно, мне не придется жить в постоянном напряжении, ожидая неизбежных неприятностей.

Прежде чем уехать, я минут пятнадцать наблюдал за домом. Доверие не означает, что я должен быть абсолютным ослом. Но Весп не ушла. Сквозь окна я видел, как она ходит из комнаты в комнату. Я этого ожидал. Она сгорает от желания побольше обо мне узнать, и это меня не расстраивает.

Когда я сворачиваю на ведущую к дому длинную подъездную дорожку, мимолетное подобие свободы сменяется ощущением страха.

Все вроде такое же, каким было до моего отъезда, но что-то явно не так. Мои инстинкты обостряются. Веспер что, меня разыграла? Неужели она все-таки сбежала? Я мчусь по каменистой подъездной дорожке, подпрыгивая на неровностях. Затем выхожу из машины, осматривая обширную территорию, на которой расположены дом и сарай.

На траве перед домом виднеются свежие следы шин. Я мог бы пойти по ним и посмотреть, куда они ведут, но сначала должен проверить дом, чтобы убедиться, что Веспер все еще здесь.

Я вхожу в парадную дверь и вижу, что там сидит Скут. В одной руке у него бутылка виски, а в другой — направленный на меня пистолет.

Это было медленным самоубийством. Каждое мое действие с той ночи, когда я впервые выскользнул из дома и залез на то дерево. А похитив Веспер, которая сделала меня небрежным, я наконец набрался смелости нажать на курок.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я Скута. Так я называю его с тех пор, как себя помню. Он использовал это прозвище, когда претендовал на должность шерифа, чтобы его имя звучало более простонародно. Но все, в основном, знают его как шерифа Эндрю Хантер-Риджфилда.

На его хмуром лице написано отвращение.

— Что ты наделал? — спрашивает он, и в его тоне смешиваются ярость и отчаяние.

— Где она? — спрашиваю я.

— О, тебе стало интересно? Не волнуйся, сюда еще не скоро ворвется кавалерия.

Я прикидываю, чем бы проломить ему череп, если до этого дойдет. Но я этого не сделаю. Как бы я ни ненавидел своего брата, есть родственные узы, перекрывающие всю эту чушь.

— Я звонил тебе несколько недель назад. Потом еще и еще. Ты не отвечал. Ты никогда, блядь, не отвечаешь, — цедит он сквозь поджатые губы. — На следующее утро после барбекю я увидел, как Милли пакует вещи и сваливает. Я смотрел это, пока пил утренний кофе. Подумал, что, может, она на время уезжает из города. Но я гребаный коп, Сэм. И не мог не заметить выражение ее лица, как будто она увидела дьявола.

Скут потирает лицо обеими руками, временно отводя от меня прицел пистолета.

— Но я даже представить себе не мог, что это как-то связано с тобой. Потому что ты мой гребаный брат. Я подумал, что мне просто показалось. Поэтому отмахнулся от этой мысли и решил поспрашивать соседей. Никто ничего не знал. Но она только недавно у нас поселилась. Возможно, ей просто не хотелось посвящать в свои дела кучу незнакомых людей.

Скут на мгновение замолкает, чтобы переварить сказанное. Я вижу, как он систематизирует наше прошлое, выстраивает связи, как опытный полицейский. Он такой же, как папа, и меня от этого тошнит. Как будто папа все еще здесь, все еще осуждает меня, все еще смотрит на меня с разочарованием.

— Я занят. Так что я особо об этом не задумывался. Честно говоря, мне так чертовски надоело гоняться за тобой, пытаясь сделать так, чтобы ты чувствовал себя желанным гостем, что я решил оставить тебя в покое. Даже позвонив тебе еще несколько раз, я просто хотел узнать, как там мой брат, и если вдруг объявится Милли, то отлично. Но меня беспокоило, что она так и не вернулась. Словно зуд, который я никак не мог унять. До вчерашнего дня, когда я увидел, как подъезжает грузовик и бригада грузчиков вывозит ее вещи. В конце концов, она появилась. Я мог бы не обращать на это внимания. Мог бы сказать, что это не мое дело. Боже, я почти жалею, что этого не сделал. Но я пересек улицу и по-соседски подошел к Милли. Когда она на меня взглянула, в ее глазах было такое выражение. Сначала страх, потом гнев. Я притворился, что не заметил, и спросил ее, почему она переезжает. Просто дружеский разговор. Милли мне не ответила, продолжая носить в машину свои вещи. Я не унимался, гадая, что же такого натворил, пока она не огрызнулась. «Почему бы тебе не спросить своего брата?» Вот что она сказала.

Я вздыхаю, ненавидя себя за такую потерю контроля. Именно такие маленькие оплошности и приводят к тому, что ваш брат-шериф наставляет на вас пистолет в вашей же гостиной.

— Это задело меня за живое, понимаешь? Потому что я никогда этого не говорил, Сэм. И старался это показать. Но мне очень хреново из-за того, как все произошло. Из-за того, что был маленьким придурком и сбежал в тот день, когда тебя сбила машина. И знаю, ты думаешь, что подростком я держался на расстоянии, потому что был никудышным братом, но это всё потому, что каждый раз, когда я видел твои шрамы, меня мутило от чувства вины. И я очень старался. Несмотря на всю эту самоуверенность, негодующие взгляды и чертову тактику уклонения от общения. И когда Милли это сказала, меня снова замутило. Потому что понял, что есть кое-что, чего я не хочу знать.

У меня должно сжиматься горло. Я должен взволноваться о любом сказанном мной слове. Но внезапно раскрытый секрет — это большое облегчение. Я наконец-то чувствую, что могу быть собой. И невидимая рука, сжимающая мою шею, неожиданно разжимается.

— Что ж, рад, что ты считаешь, что я должен быть тебе бесконечно благодарен, потому что в один прекрасный день ты проснулся и решил не быть козлом.

— Боже, ты такой мудак, — стонет Скут. — Я так устал от твоего гребаного праздника жалости к себе в режиме 24/7. Ты, блядь, невероятен. Ты сейчас должен меня... УМОЛЯТЬ.

— Ты, блядь, даже не представляешь! — ору я. — Не представляешь, каково было мне. Ты был свободным. Папа не будил тебя посреди ночи и не заставлял плавать до полной отключки, потому что ненавидел тебя. Потому что думал, что из-за твоего рождения мама с ее гребаными галлюцинациями тронулась умом. Тебе приходилось видеться с мамой всего несколько часов в неделю, а потом вы оба уезжали, а я оставался здесь! Как долбанный заключенный.

— Меня уже тошнит от этого дерьма, Сэм! — кричит Скут, вскакивая на ноги и тыча пистолетом в воздух. — Все дело в том, что ни у кого не хватило духу тебе об этом сказать. Кроме папы, и именно поэтому ты его так сильно ненавидел. Ты был чертовски странным ребенком. Всегда. Мы все видели твою странность. С тобой было что-то не то. Всегда было что-то не то. И ты не первый, отличающийся от остальных, знаешь ли. Можешь винить маму с папой или меня... но так было всегда. Мама, черт возьми, это знала. Может, она не могла заставить себя взглянуть на это с такой точки зрения. Но именно поэтому увезла тебя сюда, и именно поэтому папа не воспротивился!

— Вот оно что, — усмехаюсь я. — Подо всей этой заботой и бдительным присмотром вот, что ты, оказывается, чувствуешь на самом деле. Мне это нравится! Без дураков. Это реинкарнация папы.

Скутер делает шаг в мою сторону, держа меня под прицелом, чтобы я не двигался.

— Ты больной ублюдок. Мне следовало бы пристрелить тебя прямо здесь. Я приехал, чтобы узнать, о чем, черт возьми, говорила Милли. Я был чертовски уверен, что если позвоню, ты не ответишь. И вот тебя здесь нет, все фотографии исчезли. Я решил, что ты, наконец, окончательно тронулся умом, как мама. Что-то было не так. Я иду в сарай и вижу лужу крови, множество кровавых следов, ведущих наружу. Я говорю себе, может, он мертв, может, кто-то пробрался сюда и убил его. Потому что он пиздец странный, но не психопат. Интуиция подсказывает мне идти по тропинке в лес. Она хорошо протоптана. Видно, что в последнее время по ней часто ходят. По пути сломаны ветки, как будто кто-то бежал. Я подумал, что найду там тебя. И тут вижу ее. Девчонку, о которой говорили во всех, сука, новостях, чья гребаная фотография висит на стене моего кабинета, из-за которой я столько ночей не спал, потому что нам не за что было зацепиться, которую похитил серийный грабитель и насильник, и у меня, блядь, просто взрывается мозг, потому что внезапно все становится ясно... — вопит Скут, его боль настолько сильна, что ощущается физически. — Это ты. Ты подходишь по всем пунктам. Благодаря папе и мне ты знал, как работает полиция. Из-за своей работы постоянно меняешь локацию. Ты сильный и спортивный. Живешь в полной изоляции, поэтому никто не замечает твоих ночных вылазок. Но кое-что все же не сходилось…никто никогда не упоминал о твоем заикании. Очевидно, это было бы первое, что бросилось бы в глаза. В тебе вообще есть хоть что-то настоящее?

Я злобно смотрю на него, испытывая удовлетворение от того, что так долго дурачил этого умника.

— О, чертовски настоящее.

— Я должен, блядь, тебя убить! — кричит Скут, тыча пистолетом в мою сторону, по его щекам текут слезы.

Я собираюсь с духом, но поскольку сам не в силах его прикончить, знаю, что он не сможет нажать на курок.

— Чья это кровь? В сарае, — спрашивает он. — На девушке ни царапины. Тут есть и другие?

— Нет.

— Тогда чья это кровь? — повторяет Скут.

Я тяну время, переминаясь с ноги на ногу. Он этого не поймет, а я не в настроении объяснять. Из-под закатанных рукавов моей рубашки, видно несколько швов.

— Что за хрень? — бормочет он. — Сними рубашку.

Я не двигаюсь.

— Снимай рубашку! — он машет на меня пистолетом.

Я с протестующим вздохом снимаю рубашку, надетая под ней футболка не скрывает многочисленные следы ниток у меня на руках.

— Это она сделала?

— Нет. Я. Ей я никогда не причинял боли.

Какое-то время Скут озадаченно смотрит на меня.

— Ты, блядь, ебанутый.

Я усмехаюсь.

— Ты хотя бы подумал об остальных членах нашей семьи? О фамилии? Я хотел баллотироваться в мэры, а потом, возможно, когда-нибудь даже в губернаторы. Вот почему я пошел по стопам отца, чтобы показать, что, несмотря на деньги, могу выполнять тяжелую работу, как и все остальные. Ты знал, что это было моей мечтой. Моей карьере конец! Если это выплывет наружу, наше имя смешают с грязью.

Если.Стремление к богатству и власти важнее всего.

— Сколько жизней ты разрушил. А как же наша семья? Как же дядя Томми?

Наш дядя, сенатор.

— О, ты имеешь в виду ту семью, которая следила за тем, чтобы у нас здесь все было тихо и спокойно? Знаешь, никто из них так и не удосужился нас навестить. Даже когда мама умерла, в больнице почти никто не появился. Они просто следили за тем, чтобы мама не привлекала внимания. За тем, чтобы деньги текли рекой. Чтобы мы не позорили нашу семью. Да, Хантеры и Риджфилды — великие американские семьи! Их нельзя пятнать впавшей в паранойю женщине и ее слабоумному сыну! Мне похуй, что с ними будет! — с дикими глазами кричу я.

Скут некоторое время пристально смотрит на меня, словно наконец-то увидел во мне зверя. Того, кого я скрывал за хроническими недооценками и манипуляциями.

— Знаешь, эта девушка не просила о помощи. Думаю, она приняла меня за тебя и бросила фразу кокетливым тоном. Я нашел ее в том маленьком домике. Он выглядел так, будто по нему проехал поезд. Что, черт возьми, ты с ней сделал?

Я не собираюсь ничего говорить, но Скут все равно меня останавливает.

— Знаешь что? Я не хочу знать. Не хочу слышать об этом ни слова. Мне достаточно известно. Известно, что ты уже сделал, больной ублюдок.

Я злобно смотрю на него. Эти слова ничего не значат. Мне хочется узнать, что он собирается с этим делать. Это конец? Мне нужно это услышать.

— И что теперь? — спрашиваю я.

Скут ходит кругами, потирая виски ладонями и не выпуская из рук пистолет. У него болезненный бледно-зеленый цвет лица, и, похоже, он в любой момент может потерять сознание.

Мой брат усмехается.

— Ты разрушил мою жизнь. Тебе это известно? — спрашивает он. — Что бы я ни сделал, ты, сука, разрушил мою жизнь. Каждый раз, когда я смотрю на своего сына…

Тут его голос слабеет.

— На его глаза, улыбку, на то, как он смеется, я всегда буду видеть тебя. Задаваться вопросом, не похож ли он на тебя настолько, что станет таким же, как ты. Что у него твоя гребаная болезнь. Но, в отличие от тебя, я люблю свою семью и не собираюсь заставлять их проходить через это…Я сделаю для них все.

Скут садится и обхватывает голову руками, как будто, говоря это, не может на меня смотреть. Как будто он, вероятно, никогда больше не сможет взглянуть на самого себя.

— Я хочу, чтобы ты убрался из города. Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ты умер для меня и для всех членов семьи. У тебя есть бессрочный кредит, акции, недвижимость — ты можешь работать где угодно, можешь продать всю эту гребаную ферму за большие деньги. Мне она не нужна, не после всей той мерзости, что здесь творилась. На этом всё. Я твой должник. Возможно, ты стал таким по моей вине. Врачи сказали, что из-за удара головой ты мог двинуться. Но никто никогда не говорил тебе об этом напрямую. Мы думали, что сможем не обращать на это внимания, и все будет в порядке. Ты все равно был странным. Но ладно. После комы ты стал другим. Хорошо. Признаю, что, возможно, я в какой-то мере приложил к этому руку. Но теперь мы квиты. И ты для меня никто.

Я этого не показываю, но вряд ли мог ожидать более радостного вердикта. Мне больше не нужно притворяться.

— И ты должен избавиться от девушки.

— Что? — рявкаю я.

— Ты меня слышал. Не в том смысле, что ты заберешь ее с собой. Я имею в виду, что от нее не должно остаться и следа. Есть вероятность, что она расскажет свою историю. Она видела мое лицо, Сэм.

— Нет, — качаю головой я. — Сам этим и занимайся, раз это твой гениальный план.

— Ты эту кашу заварил, ты и расхлебывай! — кричит Скут, подняв пистолет, чтобы напомнить мне, что здесь не демократия.

Он вглядывается мне в лицо, с него, видимо, исчезло то каменное выражение, которое я так искусно сохранял на протяжении всего нашего разговора.

— Ах ты, ублюдок. Думаешь, что любишь ее? Думаешь, что способен на это? Ты украл ее из дома. Лишил жизни, семьи. Уверен, что ты насиловал ее бесчисленное количество раз. Так же, как и других. Может, пытал ее? Оооо, но на этот раз все по-другому, — издевается он. — Ты думаешь, это любовь? Думаешь, что тебе вообще знакомы человеческие эмоции? Ты даже не животное. Животные не причиняют людям вреда просто так. Ты монстр. Настоящий гребаный монстр. Бугимен. Ты уже убил ее, понимаешь? Я видел жертв, которые и от меньшего не могли оправиться. Ты, наверное, так задурил ей голову, что она не может находиться где-то ещё. Но если ты от нее не избавишься, обещаю, я, блядь, обещаю, что ты ответишь по всей строгости закона. К черту репутацию. К черту семью. И к черту твою гребаную свободу! Я позабочусь о том, чтобы ты поджарился, а потом горел в аду! А ее выставят напоказ всему миру. И она будет страдать всю оставшуюся жизнь. Так что прими это гребаное предложение!

Где-то во время своей обличительной речи Скут подошел ко мне, и к ее окончанию уже стоит прямо передо мной, наставив на меня палец, а другой рукой приставив к моему виску пистолет. С его нижней губы стекает слюна, крошечные капилляры в его глазах, кажется, вот-вот лопнут. Совсем как у моего отца, когда он терял терпение во время своих “уроков”.

Скут быстро моргает, чтобы его сконцентрированный гнев поскорее рассеялся.

— У тебя может быть своя жизнь, я просто хочу вернуть свою, — уже спокойнее говорит Скутер, отступая назад.

Он ждет моего согласия, и мое лицо обдает теплое дыхание с запахом виски.

— Скажи мне, что позаботишься об этом, — приказывает он. — Что я никогда больше не услышу ни о тебе, ни о ней.

На ум приходит моя мантра. Нет ничего важнее моей свободы. Я не из тех, кто хочет увидеть свое имя во всех газетах из-за того, что сделал. Это мой секрет. Что ж, теперь это и секрет Скутера. Но я лучше умру, чем сяду в тюрьму. И мир, который никогда меня не принимал, будет мотивировать все это тем, что я сделал. Прямо как Скут сейчас. Для него это круто.

Он может убеждать себя, что я всегда был ненормальным, и что я ему никогда не нравился, потому что в глубине души был таким. Я всегда был психопатом. Это было предопределено.

— Хорошо, — сквозь стиснутые зубы шепчу я.

— Тебе необходимо уехать в течение трех дней. Можешь продать загородный дом. Найми агента. Но ноги твоей больше не будет в этой части Калифорнии.

Скут направляется к двери. Я не могу отпустить его просто так. Я понимаю, что теперь никакие мои слова не заставят его передумать. Он загнан в угол. И не хочет меня выдавать.

— Просто помни, Скут. Ты, блядь, не герой. Ты делаешь это не ради нее или меня, и даже не ради Кэти и детей. У отца был комплекс героя, но, по крайней мере, он верил в свою чушь. Ты делаешь это, чтобы жить той счастливой жизнью, которая у тебя всегда была. Ты играешь в полицейского, чтобы притворяться человеком из народа. Но когда наступает настоящее испытание, когда ты должен по-настоящему стать одним из них и отбросить все то, что делает тебя таким чертовски привилегированным, ты доказываешь, что все это притворство. Просто помни, на твоих руках будет кровь. Я никогда никого не убивал, и в первый раз убью человека только потому, что этого захотел ты.

Скут останавливается, распахивает сетчатую дверь и, поколебавшись, снова поворачивается ко мне.

— Послушай себя, — усмехается он. — Речь у тебя четкая, как свист. Тебе было так трудно говорить потому, что ты все это скрывал, да? Наверное, очень тяжко было так долго хранить это в тайне. Тобой занимается оперативная группа. Мы знаем, как давно ты вламываешься в дома и шпионишь за людьми. Прошло много времени.

Скут прищуривается, и на его лице появляется озорная ухмылка.

— Но когда ты был собой…

— Может быть.

От моего краткого ответа он краснеет, улыбка превращается в оскал.

— Лучше бы ты никогда не рождался. Ты был гребаной ошибкой, — кипит он.

— Знаю.

И вот я один и наконец-то свободен. По-настоящему свободен. И через несколько дней я стану человеком, которому ничто не сможет помешать. Не только ночью.

Никто, кроме меня, моего брата, его жены и детей не навещал мою мать в больнице, когда она лежала при смерти. Ее родители давно умерли, брат приезжал один раз, но был занят работой в Сенате. Двоюродные братья присылали цветы и открытки. Младшие члены семьи даже не были с ней знакомы. Она была отдаленным образом, тетей, о которой они, вероятно, слышали, но никогда с ней не встречались. Так было всегда. У нее было имя, и Хантеры всегда заботились о своих, но с этим позором связываться не хотели. Мама напоминала им, что, несмотря на богатство, накопленное во времена Золотой лихорадки, влиятельные посты в местных и национальных органах власти, дома, яхты и ученые степени в Стэнфорде, от всего они все же не застрахованы.

Это произошло внезапно и медленно. У нее была рана, которую она от меня скрывала. Ей не хотелось ехать в больницу, так как ее паранойя достигла нового пика. Только когда я заметил, что лицо матери стало серым и липким от пота, а по комнате распространился гнилостный запах, мне, наконец, удалось из нее это вытащить. Несколько недель назад, будучи в хорошем расположении духа, она порезалась в сарае о ржавый кусок металла. Рана загноилась, и из-за инфекции психическое состояние мамы резко ухудшилось. В ту неделю она много времени проводила в постели, но такое случалось очень часто — с возрастом ее болезнь усугублялась, поэтому я ничего не замечал, пока не стало слишком поздно.

— Нам туда нельзя! — слабо взмолилась она, как ребенок, которому страшно идти к стоматологу.

— Мама, хватит! — закричал я. — Никто не причинит тебе вреда в больнице! Хуже быть уже не может.

Рана на ее бедре пахла гноем, в тех местах, где он не выходил наружу, была черной, а область вокруг нее покраснела и опухла.

Я вынес мать из комнаты, не обращая внимания на ее крики. Всю свою жизнь я слушал ее предостережения, жил в тени, чтобы она не тревожилась, и теперь маму убивало именно то, что по ее утверждению, должно было нас защитить.

Пока врачи ее осматривали, я сидел в приемной. Мои отточенные годами инстинкты, благодаря которым я уже десять лет незамеченным проникал в десятки домов и районов, подсказывали мне, что добром это не кончится. Я знал, что в конце концов буду жить без нее. Но не думал, что это произойдет так скоро. У меня сжалось сердце при мысли о мире, в котором я буду по-настоящему одинок. Заключенным без надзирателя. Ребенком без матери. Я все еще был тем мальчиком, который, никому на хер не сдался, кроме нее. Моя мать не была идеальной, но она была единственной, кто по-настоящему обо мне заботился. Никто другой никогда не проявлял ко мне такой безусловной любви.

Наконец, доктор вышел. На его лице застыло серьезное выражение, и я понял, что мои инстинкты снова меня не подвели.

Он рассказал мне о сепсисе, о том, что у моей матери отказывают органы, об антибиотиках, вселяющих в нее спокойную, осторожную надежду. О подготовке к ее кончине. О том, что мне следует позвонить родственникам. Затем он оставил меня там, в полнейшем шоке.

Я позвонил Скутеру и сказал, что ему нужно приехать. А потом в течение следующих трех дней дежурил у ее кровати. Скутер не смог приехать. У него была работа и семья, и ему было не до этого. Казалось вполне закономерным, что все закончится, когда мы с матерью останемся вдвоем, как всегда. В последний день она в основном лежала без сознания, спала под звуки мониторов и капельниц. Я чувствовал, как ее тело покидает жизнь.

На третью ночь, сразу после краткого визита Скутера, она очнулась. В больничном крыле было тихо. Яркое освещение было отключено, но бирюзовые глаза моей матери сияли. Я взял ее за руку, не ожидая, что у нее хватит сил заговорить. Но потом она пошевелила губами, уже слипшимися и покрывшимися коркой от недостатка воды. Я их смочил. Туман в ее глазах рассеялся. Мама была в сознании, и все понимала.

— Сэм, — прохрипела она.

— Да, — ответил я, наклоняясь, чтобы лучше ее слышать.

— Я знаю, — выдохнула она.

— Знаешь? — спросил я.

Мама сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь собраться с силами.

— Куда ты... ходил... по ночам.

Отрицать не было смысла. Я находился наедине с мертвой женщиной, а мертвые женщины не могут раскрыть ваши секреты.

— Я пыталась. Пыталась тебя защитить.

— Ты защитила, мама, — заверил ее я.

— Ты не такой как все. Я знала.

— Никто не причинит мне вреда, мам. Ты можешь отдохнуть. Обещаю, что позабочусь о себе. Тебе больше не нужно меня защищать.

— Нет... — она замолчала, казалось, устав от этих коротких высказываний. — Не от них. От. Тебя.

Ее слова отбросили меня назад, словно стенобитный таран. Ее драгоценный мальчик. Ее ангел. Все это время я думал, что мать считает меня особенным, непонятым. Но она видела темноту. Увезти меня означало защитить меня и всех остальных... от меня.

Впервые за все время, что я себя помню, по моим щекам потекли слезы. Мама снова закрыла глаза и больше не произнесла ни слова.

Сидя там в темноте, рядом со своим единственным верным союзником, я понял, что она всегда была одной из них. Мать сделала меня таким. Я всегда был одинок. Она тоже считала меня ненормальным. И теперь, когда ее не стало, меня уже ничто не держало в этом мире. Если она жила, чтобы защитить меня и всех остальных от меня самого, что ж, теперь зверь был выпущен на свободу. Долгие годы я наблюдал за жизнями других людей, и существование моей матери мешало мне преодолеть невидимую стену. Я мог ходить по их домам, рассматривать их вещи, наблюдать за ними сквозь окна, но не мог лишить их жизни. Не мог к ним прикоснуться.

Через пару часов, когда мать находилась в коматозном состоянии, я наклонился и прошептал ей на ухо то, что все эти годы чувствовал в глубине души, но слишком боялся в это поверить. Она была для меня всем. Моей мамой. Моей спасительницей. Но я всегда знал, что она меня погубила. Я винил во всем отца. И он заслуживал порицания. Но я не мог позволить себе злиться на нее, на единственного близкого мне человека. И она использовала это против меня.

— Хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя, больная сука. И ты никого не спасла, включая меня. Если ты это услышишь, хочу, чтобы ты знала, что в твою честь прольется много крови. Я тебе это обещаю. Никто не спасется.

Мать скончалась несколько часов спустя, так и не открыв глаза.

ГЛАВА 29

ВЕСПЕР

Я сижу, прислонившись спиной к запертой двери дома и уставившись на растертое по полу кровавое пятно. У меня так много вопросов, требующих ответа. Почему шериф оставил меня здесь? Как он меня нашел? Почему он был в штатском? Где, черт возьми, Сэм?

Все кончено, так и должно быть. За время моего пребывания здесь я столько раз представляла, что будет, если меня найдут. Я воображала себе толпы полицейских, вышибающих двери, или даже тайную спецоперацию, при которой они прокрадываются в дом и забирают меня у моего похитителя. В последнее время я об этом не задумывалась. Нет, вместо этого я представляла, как будет выглядеть ребенок. Размышляла о своем будущем, иногда счастливом, иногда не очень.

Я понимаю, какой выбор сделала. Я сделала его в надежде, что со мной останется Сэм, которого вижу сейчас, что каким-то образом его тёмные потребности поутихли. Но я все еще не понимаю, что происходит вокруг. Я не хотела, чтобы меня спасали, но теперь, будучи запертой здесь человеком, который должен был увезти меня в безопасное место, даже против моего желания, я начинаю верить, что все гораздо сложнее, чем мне казалось.

Время течет медленно. Кричать здесь бесполезно, поэтому я жду, прислушиваясь к любым звукам за дощатой стеной дома. Наконец, я слышу рядом шаги. Мне известно, как ходит Сэм, когда что-то не так. Я знаю это, как биение собственного сердца.

— Сэм? — осторожно зову я.

— Сэм!—кричу я, колотя в дверь.

Он отпирает ее, и я падаю в его объятия. Не знаю, как он меня примет. Наверное, обвинит меня в том, что я ушла, если у него есть хоть какое-то представление о том, что произошло. Насколько ему известно, я сбежала.

— Здесь кто-то был. Я узнала его и почти на сто процентов уверена, что это шериф. Он может вернуться, — лихорадочно повторяю я.

Сэм успокаивает меня, нежно проводя рукой по моей голове. Затем отстраняется и кивает, как будто уже знает.

— Ты тоже его видел?

Когда я думаю о том, что он мог сделать, на меня, словно раскаленная смола, накатывает страх.

— Я не понимаю. Ты... — Я не могу заставить себя спросить. Моя хрупкая фантазия, в которой он мог бы стать лучшей версией себя, держится на нескольких словах.

Сэм качает головой.

«Нет, я не причинил ему боли».

Он смотрит на меня глазами цвета ледникового льда, зачастую такими холодными, и делает все возможное, чтобы согреть их, сфокусировавшись на мне. Сэм не отводит взгляда, пока я не начинаю смотреть на него так же спокойно, и тогда он размеренно кивает.

«Все нормально».

— Ребенок, он пропал, — бормочу я.

Сэм качает головой в сторону двери и выводит меня наружу. Все еще держа под мышкой собранные мною вещи, я в трансе следую за ним, бросив последний взгляд на единственное свидетельство созданной нами жизни. Я не пытаюсь заполнить тишину. На этот раз мне больше нечего сказать. Сейчас я в полнейшей растерянности.

Сэм ведет меня в лес, пока мы не оказываемся перед свежим холмиком земли, помеченным гладкими камнями с озера.

— Ты его похоронил? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Когда?

Сэм указывает на меня, а затем опускает голову на руки.

«Когда ты спала».

Он жестом указывает на могилку. Поколебавшись, я в конце концов опускаюсь на колени перед крошечным холмиком земли.

— А животные не...? — не оборачиваясь, спрашиваю я.

Я не хочу знать. Я смахиваю с глаз несколько слезинок, но это все, что у меня осталось. На долгую панихиду нет времени.

Я встаю и киваю Сэму. Он ведет меня обратно в главный дом и вверх по лестнице, к своей спальне, но мы до нее не доходим. Вместо этого Сэм поворачивает ручку двери в запертую ранее комнату, и на этот раз она поддается. Дверь открывается, и он жестом приглашает меня пройти.

Эта комната являет собой разительный контраст со скудной обстановкой в остальной части дома. Стены и окна покрыты несколькими слоями разноцветных гобеленов. Сэм включает лампу, осветив помещение, больше напоминающее пещеру. Поверх гобеленов—бесчисленные новостные статьи, многие из которых уже зачитаны, но некоторые еще свежие. Практически на всех доступных поверхностях расставлены фотографии в рамках, видимо, те самые, которые, похоже, убрали из остальной части дома.

Я чувствую, как в животе нарастает переполняющий меня страх. Это комната безумия. Неужели, загляни я в голову Сэма, то увидела бы именно это? Неужели за внешней расчетливостью и непоколебимой силой скрывается этот хаос?

Я оглядываюсь на него, спрашивая разрешения на то, чтобы здесь оглядеться. По какой-то причине Сэм решил, что сейчас самое время дать мне ответы. Он кивает, говоря, что все в порядке.

Я тянусь к газетной вырезке, прикрепленной к висящему стеганому одеялу. Попутно замечая, что несколько квадратов сделаны из той же ткани, что и одно из моих платьев.

ВОСЬМИЛЕТНИЙ НАСЛЕДНИК ХАНТЕР-РИДЖФИЛДОВ СБИТ ПЬЯНЫМ ВОДИТЕЛЕМ.

Сэмюэл Хантер-Риджфилд, сын Глории Хантер, одной из наследниц политической и бизнес империи Хантеров, и Эндрю Риджфилда, шерифа департамента полиции округа Сакраменто, находится в коме после того, как во время поездки на велосипеде около дома его сбил автомобиль. Шериф Риджфилд — любимец всего сообщества, происходящий из известной семьи калифорнийских политиков и филантропов. Мать мальчика — наследница состояния Хантеров. Ее прапрадед разбогател во время Золотой лихорадки и построил химическую империю в области сельскохозяйственных химикатов…

СЫН ХАНТЕР-РИДЖФИЛДОВ ВЫШЕЛ ИЗ КОМЫ

МУЖЧИНА, ОБВИНЯЕМЫЙ В АВТОМОБИЛЬНОМ ИНЦИДЕНТЕ С СЫНОМ ХАНТЕР-РИДЖФИЛДОВ, ПРИГОВОРЕН К МАКСИМАЛЬНОМУ СРОКУ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

ВСЕМИ ЛЮБИМЫЙ ШЕРИФ ЭНДРЮ РИДЖФИЛД ПОГИБ В ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНОМ ПРОИСШЕСТВИИ

ЭНДРЮ ХАНТЕР-РИДЖФИЛД, СЫН ШЕРИФА, ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБШЕГО 11 ЛЕТ НАЗАД В ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНОМ ПРОИСШЕСТВИИ, ИЗБРАН САМЫМ МОЛОДЫМ ШЕРИФОМ В ИСТОРИИ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ ОКРУГА САКРАМЕНТО.

Я знаю об этих семьях, их имена повсеместно выгравированы на стенах музеев и упоминаются в новостях при обсуждении деловых и политических вопросов. У Сэма явно есть деньги, но он из тех, кто живет за счет собственного труда, носит рваные джинсы и футболки, а на голове у него копна золотисто-каштановых локонов. Я никогда не думала, что он принадлежит к известной династии политиков и промышленников.

В некоторых статьях виднеются неразборчивые каракули, слова обведены кружками, некоторые зачеркнуты, будто это какая-то расшифровка кода. Хотя я многого не знаю и не понимаю, начинает вырисовываться смутная картина того, кто такой Сэм и откуда он родом. Шрамы у него на теле и на лице, — результат трагического несчастного случая. Наличие денег и такого огромного участка земли объясняется его привилегированным происхождением. И самое шокирующее открытие: человек, которому было поручено меня спасти, — брат моего похитителя.

Сэм терпеливо ждет, пока я перехожу к фотографиям. На снимке красивая пара, а рядом — светловолосый мальчик со своим старшим братом. С возрастом его волосы потемнели, но эти глаза невозможно не заметить даже у малыша. Это глаза его матери. Красивой темноволосой женщины, от которой так и веет элегантностью. Его отец, высокий мужчина с властной осанкой, волосы у него светлее, но глаза карие, как у маленького Эндрю. Мама Сэма улыбается в камеру, но выглядит опустошенной, как будто ее держат в плену. Риджфилд не улыбается, хотя его прищур на солнце и создает такую иллюзию. На лице у маленького Эндрю сияет улыбка — это мальчик, у которого есть всё. Но Сэм, малыш Сэм, еще до несчастного случая, когда его кожа была еще идеальной и без единого пятнышка, выглядит встревоженным, напряженным. Его плечо сжимает рука отца. Это отнюдь не нежное прикосновение, как у матери. Это напоминание о том, что нужно соответствовать. Я просматриваю фотографии семьи, у которой не должно быть недостатка ни в чем. Со временем старшего и младшего Эндрю становится все меньше и меньше, и остаются только фотографии Сэма и Глории. Она выглядит все более растрепанной, а Сэм превращается в красивого молодого человека, хотя время от времени появляются фотографии, на которых ее глаза снова сияют, а волосы расчесаны и уложены в аккуратную прическу.

Я впитываю все по максимуму, после чего поворачиваюсь к Сэму.

— Он твой брат? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Сэм кивает.

Я подхожу к нему и беру его за руку. Провожу пальцами по наложенным мною швам. Прошлой ночью он вскрыл свои шрамы. Сначала Сэм вздрагивает, но не отстраняется.

— Это все из-за несчастного случая?

Он кивает, отводя взгляд.

— Мне жаль, что это с тобой произошло.

Сэм пожимает плечами.

— Почему я здесь? Почему сейчас? Что будет дальше, Сэм? Мне нужно, чтобы ты поговорил со мной. Пожалуйста.

Мне приходит в голову, что причина, по которой он со мной не разговаривает, возможно, не психологическая, а физическая. Возможно, это последствия несчастного случая. Но все равно что-то не сходится.

Сэм достает блокнот и на этот раз пишет медленно, вдумчиво, а не отрывочно, как обычно.

«Эта комната не моя, Весп. Это комната моей мамы. Она умерла в прошлом году. На фотографиях она выглядит милой, правда? Красивой. Нежной. Но она была больна и окутала меня своей болезнью. В детстве я был другим. У меня был серьезный дефект речи. Мой отец, всеобщий герой, ненавидел меня за то, что считал слабостью. Он не забывал каждый день мне об этом напоминать. Меня постоянно дразнили; мой собственный брат меня стеснялся.

А потом произошел несчастный случай. Все стало еще хуже. Мать сказала мне, что меня пытались убить, и отвезла сюда, опасаясь, что из-за моих шрамов издёвки и насмешки станут еще хуже. По ночам отец выволакивал меня из постели, заставлял до потери пульса плавать в озере, а потом вытаскивал. Та детская площадка — это он заставил меня строить полосы препятствий, а потом бегать по ним часами до рвоты и потери сознания. Он думал, что из-за матери я стану слабаком, поэтому ему следует сделать меня сильным. Перед ним мать вела себя нормально, отец знал, что она нездорова, но не хотел этим заморачиваться, никто не хотел. У наших семей сложился определенный имидж, цели, и мы пятнали их безупречную репутацию. Без матери мне не разрешалось покидать эту территорию, заводить друзей. С возрастом моя речь улучшилась, но когда я наконец собрался выйти в люди, то был настолько ошеломлен внешним миром, что мне было легче вообще молчать, особенно когда дело касалось женщин. Я не хотел гребаной жалости. Не хотел, чтобы надо мной смеялись. Но в присутствии брата и матери я мог говорить почти нормально.

Когда отец умер, я понял, что по ночам могу ускользать из дома и быть таким, как все. Вот тогда-то все и началось. Вот тогда-то я и понял, что, когда я там, один, у меня появляется безграничная власть. Это было как наркотик, и под действием этого наркотика я становился кем-то другим. Я наблюдал за жизнью, которую упустил, за жизнью, которой у меня никогда не будет, потому что я не такой, как все, — факт, о котором мне каждый гребаный день напоминала моя дорогая мама.

Когда она умерла, я сорвался. Делал то, о чем писали в статьях, которые я тебе давал. Я перестал просто наблюдать и выслеживать. Я обрел свой голос. Он прятался в самых темных уголках моей души, где смешиваются ярость, власть и секс. Мне было пофиг, как ко мне отнесутся, потому что я был главным, и мое заикание исчезало. В домах, в которые я вламывался, у меня не было секретов, и вместе с этим бременем исчезало и давящее стеснение в горле, и тяжесть в языке. У этого всегда была причина: наблюдающий за мной отец, дети в школе, хранимые мной секреты, — что-то, словно какая-то невидимая рука, всегда душило меня, мешало дышать, говорить.

Ты сказала, что хочешь знать, Веспер. Теперь ты знаешь».

Я читаю записку, иногда по несколько раз перечитывая одну и ту же строчку; из-за переизбытка информации мне трудно воспринимать эту историю изоляции и гнева.

Я смотрю на Сэма, и хотя внешне ничего не изменилось, вижу его по-другому. Я злюсь на него и мне его жаль.

— Зачем ты пришел в мой дом? Знаю, ты за мной следил, но почему именно я? Остальных ты не похищал.

Вздохнув, Сэм снова записывает свой ответ.

«Потому что я увидел тебя с Джонни. И это заставило меня вспомнить, каково это — когда о тебе так заботятся. Вспомнить человека, которого я любил и ненавидел больше всего на свете. Но даже она не походила на тебя. Ты была идеальна. Ты была той, с кем я хотел бы жить. Той, о ком я мечтал».

— Но ты забрал меня у него. Понимаешь? Ты причинил боль маленькому мальчику, которого считал собой.

«Я не планировал тебя забирать. И никогда не был таким небрежным. Но из-за тебя я действую вопреки своему истинному я. Ты делаешь меня дураком».

— Что собирается делать твой брат?

«Он предоставил мне выбор. Сказал, что забудет то, что видел, если мы уедем из города».

Я усмехаюсь про себя.

— Я и сама собиралась это предложить, — говорю я, понимая, как нелепо это звучит. Я подсказываю своему похитителю, как сделать так, чтобы его никогда не нашли.

Сэм морщит лоб.

— Ну, просто, если бы мы захотели попробовать стать... нормальными, нам пришлось бы начать все сначала. Но я не знаю, Сэм. Честно говоря, я не знаю, что со мной. Ты должен понять, что со мной происходит. Говоря это, я чувствую себя идиоткой... но не думаю, что ты такой уж плохой. Мне известно, что ты сделал. Известно, какую боль ты причинил, но я вижу этого мальчика. Вижу, что внутри тебя все еще живет добрый человек...

Я начинаю всхлипывать, запутанный клубок эмоций терзает то, что осталось от моей души.

—Но как мне простить себя за то, что я в тебя влюбилась?

Нахмурившись от тревоги и замешательства, Сэм молча смотрит, как я плачу.

Наконец, он что-то записывает в своем блокноте.

«Единственный, кого ты должна ненавидеть, — это я».

Но я не могу. Я могу разозлиться. Временами могу возмутиться, но возненавидеть его я не в силах.

— Ты сказал, что заикаешься из-за секретов. Но теперь их нет. Я все знаю. И я не убегаю. Я уеду с тобой. Мне все равно, как ты говоришь. Тебе следовало бы это знать. И когда все уляжется, когда все позабудут мое лицо, мы сможем найти Джонни. Ты должен понять, что я ему нужна. Он — единственная часть моей прежней жизни, от которой я не могу отказаться.

Я жду ответа Сэма. Знаю, что это грандиозная авантюра—просить его о помощи в похищении Джонни. Знаю, как безумно это все звучит. Но я также знаю, что сейчас все по-другому. Я изменилась. И он тоже. И то, что когда-то казалось безумием, теперь кажется естественным ходом событий. Мы готовились создать семью. Это может стать той самой семьей. Сэм отводит глаза, в его отрешенном взгляде читаются противоречивые чувства. В конце концов, он задумчиво кивает.

Я с облегчением вздыхаю, но в глубине души знаю, что не смогу выкрасть Джонни. Я могу найти способ снова с ним увидеться, на расстоянии или тайно, но не смогу втянуть его в это безумие. Моя просьба помогла мне смириться с этим фактом. Я могу убедить себя в том, что оставила его не по своей воле. Иначе невозможно совместить мою любовь к Джонни и этот выбор.

В комнате воцаряется тишина. Я думаю о записке Сэма, о невидимой руке, сжимающей его горло, и меня охватывает отчаяние.

— Ты остановил свой выбор на мне, потому что увидел меня с Джонни, и потому что я не смотрю на людей с этой точки зрения. Возможно, я знаю и принимаю тебя больше, чем кто-либо другой. Так почему? — Я беру мятый листок и машу им у него перед лицом.—Почему ты все еще пишешь мне записки, вместо того чтобы просто со мной поговорить?

Сэм что-то чиркает в блокноте и, оторвав листок, протягивает его мне, затем встает и, повернувшись ко мне спиной, выходит из комнаты.

«Потому что ты заставляешь мое сердце биться чаще, Весп».

ГЛАВА 30

ВЕСПЕР

Сэм закидывает в грузовик оставшиеся сумки.

— А как же животные? — спрашиваю я.

Сэм кивает и бежит к сараю. Я внимательно слежу за тем, как он открывает дверь и выводит их наружу. Он шлепает Беверли по заду, пока она не убегает. Козы делают несколько шагов, но задерживаются поблизости.

— С ними все будет в порядке? — спрашиваю я, когда мы возвращаемся к грузовику.

«Теперь они свободны. Здесь у них есть все, что им нужно».

Сэм указывает на пол грузовика.

Я смотрю на него вопросительным взглядом, и он, фыркнув, снова достает блокнот.

«Пока мы не уедем подальше от города, тебе следует лечь на пол. А то тебя узнают».

— Знаешь, тебе не пришлось бы ничего писать, если бы ты просто сказал, — огрызаюсь я.

Краем глаза он бросает на меня недовольный взгляд, затем подходит к водительскому месту. Я в тревоге замираю. Мне никогда не приходилось делать ничего подобного. Я чувствую себя преступницей.

Почувствовав мою нерешительность, Сэм резко останавливается. Он делает глубокий вдох и подходит ко мне. Я замираю, гадая, не сказался ли стресс от недавних событий на его терпении. Но он обхватывает ладонями мое лицо и, прижавшись лбом к моему лбу, смотрит мне прямо в глаза. Сэм буравит меня взглядом, и я не вижу ничего, кроме его глаз. Очень долго они были единственным, что я о нем знала. Основным источником страха и сомнений. Но теперь я бы последовала за этими глазами в ад. Теперь ад — мой дом.

Я сглатываю.

— Хорошо, — шепчу я.

Его руки опускаются от моих щек к плечам, а затем к ладоням. Сэм сжимает мои пальцы в непривычном жесте привязанности. Клянусь, на секунду в его обычно невозмутимом взгляде проскальзывает сожаление.

Он хватает свой блокнот и что-то пишет. Затем показывает это мне с серьезным выражением лица.

«Ты должна понять. Если нас поймают, я не сяду в тюрьму».

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, восстановленное им спокойствие тут же смывает бурными потоками страха.

Сэм хватает ручку, но затем останавливается и снова смотрит мне в глаза. Он прикладывает к виску пальцы на подобие пистолета и делает вид, что нажимает на курок.

—Нет, — решительно качаю головой я. — Я не позволю тебе этого сделать.

«Так будет лучше для нас обоих».

— Нас не поймают, ясно? Мы выберемся отсюда, — клянусь я.

Сэм торжественно кивает, и я забираюсь на пол грузовика, на который он для моего удобства уже постелил несколько одеял и положил подушку.

Некоторое время мы куда-то едем, и мой вид из окна почти не меняется. Иногда мне видны лишь проплывающие мимо деревья и высокие вывески. Иногда — только небо и облака. Думаю, что меньше всего мне видно, когда мы на шоссе. Сэм включает радио на тех станциях, которые, по его мнению, мне понравятся, и время от времени оглядывается на меня, и я показываю ему большой палец. Через некоторое время тревога спадает, и от убаюкивающего ритма движения машины я проваливаюсь в сон.

И только когда этот ровный гул прерывается толчками и встряской, я просыпаюсь.

— Долго я спала? — спрашиваю я, надеясь заставить Сэма заговорить.

Он не отвечает.

— Теперь мне можно сесть?

Молчание.

Я смотрю в окно, но с пола почти ничего не вижу, кроме окружающих нас деревьев, таких высоких, что мне сложно даже определить, где они заканчиваются. У них широкие, ржаво-коричневые стволы. Секвойи. Хотя они почти закрывают небо, по пробивающимся сквозь деревья туманные лучи цвета сиены я вижу, что садится солнце.

Грузовик резко останавливается.

—Сэм? — вопрошаю я, инстинктивно сев.

Проигнорировав мой вопрос, он выходит, захлопывает за собой дверь и роется в кузове грузовика. Вот тогда-то мне и выпадает шанс получше оглядеться вокруг. Похоже, мы находимся на грунтовой дороге где-то посреди глухого леса.

— Что происходит? — спрашиваю я, и внутри зарождается какое-то тревожное чувство.

Сэм подходит к машине и открывает дверцу позади меня. Не успеваю я повернуться к нему, как у меня на голове оказывается наволочка.

—Что ты делаешь? — произношу я, пытаясь из-под него вывернуться.

Он вытаскивает меня из машины на землю и бросает на живот. Затем садится на меня сверху и, пока я под ним извиваюсь, прижимает к земле. Я никак не могу помешать ему связать мне руки за спиной. Он чудовище. Я всегда это знала. Но Сэм не опустился бы так низко. Не стал бы мне лгать, чтобы я, наконец, поверила в нашу свободу, а потом вот так всего этого лишать.

— Пожалуйста, Сэм... — умоляю я, и горькие слезы предательства жгут мне щеки.

Я была абсолютно уверена, что Сэм меня не убьет. Я ему нужна. Я единственный человек, который его знает. Я — его человечность.

Но в глазах у меня одна чернота, а в голове вопрос: может, я уже умерла?

СЭМ

Связав Веспер, я разрезаю своим охотничьим ножом ее платье. Я вспоминаю, как разорвал на ней ночную рубашку в ту ночь, когда ее увез, и меня охватывает приступ сентиментальности. Но сейчас все по-другому. У меня внутри все сжимается от адской боли. Терзаясь сожалением, я раздеваю ее догола.

Я рассказал ей очень много правды. Я понял, что должен ей это. Веспер так долго ждала моей истории, и я наконец-то смог ей ее рассказать. Я знал, что она никому не расскажет, потому что ее уже не будет в живых. Но в общее полотно всей этой правды я вплел маленькую ложь. Ложь, что горчила у меня на языке.

Будто мой брат сказал, что мы оба можем уехать.

Будто единственная причина, по которой мне было нужно, чтобы Веспер легла на пол грузовика, заключалась в том, чтобы ее не увидели, а не в том, чтобы она не видела, куда мы направляемся.

Я сказал ей, что покончу с собой, чтобы у нее в последний момент не возникло соблазна сбежать.

Наконец, я не словами, но глазами сказал Веспер, что с ней все будет в порядке. Что я о ней позабочусь.

Я постоянно лгу. Я – ебучая ложь. Но Веспер обмолвилась, что подумывала о том, чтобы сбежать со мной. Что она выбрала меня. И мне пришлось сказать ей, что я могу это устроить. Что могу дать ей новую свободу, зная, что единственная свобода, которую она обретет, — это смерть от моих рук. И мне никогда еще не было так больно обманывать.

Обещая уберечь Весп от опасности, в то время как опасность исходит непосредственно от меня, я ничем не отличаюсь от своей матери.

— Сэм, я думала, что дорога тебе. Что нужна тебе. Думала, мы будем вместе, — всхлипывает она.

В кои-то веки я рад, что не могу с ней поговорить. Я разрезаю пакет для мусора и надеваю на нее через голову. Не хочу, чтобы кто-нибудь застал ее голой, но мне совершенно не нужно, чтобы на ней была сшитая мной одежда. Может, по ней полиция сможет выйти на меня, даже если мой брат попытается отвлечь оперативную группу.

Веспер пытается убежать, но теряет равновесие и падает. Мне больно видеть, в каком жалком состоянии она находится. Я так жестоко одурачил её. Единственного человека, благодаря которому перестал чувствовать себя монстром.

Я спокойно подхожу к ней, а она, связанная и с наволочкой на голове, елозит ногами по земле, отчаянно пытаясь от меня ускользнуть.

Я поднимаю Веспер на колени, но она сникает, приняв позу человека, который сдался. Который все боролся, боролся, и у него больше не осталось сил на борьбу.

Она скулит, но под наволочкой это больше похоже на бормотание — тихое, мелодичное.

Я вытаскиваю из-за пояса пистолет и приставляю его к ее затылку.

— Пожалуйста, — причитает она.

Мой палец опускается на спусковой крючок, но рука отчаянно дрожит. Я морщусь и делаю глубокий вдох, пытаясь сфокусировать взгляд. Стоит мне лишь слегка надавить пальцем на курок, и Веспер не станет. Она вошла в мою жизнь, перевернула ее с ног на голову, оставив мне лишь мучительные воспоминания, я делал то же самое с бесчисленным количеством своих жертв. Теперь я на их месте. Я тот, чья жизнь уже никогда не будет прежней.

Я так долго заботился о ней. Она была моей подопечной. Я в ответе за нее.

Нет.

Это полная чушь. Веспер — это нечто большее. Она — моя одержимость. Мое сердцебиение. Моя награда. Она, черт возьми, единственная. Не одна из многих. Она — другая часть меня. Убить ее равносильно самоубийству.

Так что я опускаю сжимающую пистолет руку и склоняю голову. Если я собираюсь покончить с собой, то пусть все будет так, как должно быть. А не так, как требует этот чертов Скут.

— Прости, — шепчу я в страхе сказать что-нибудь еще. В страхе, что начну заикаться. Потому что здесь меня не переполняет такое желание ею верховодить. Она меня контролирует.

Я подхожу к ней и срываю наволочку. Глаза Веспер дикие и покрасневшие. Она тяжело дышит сквозь неконтролируемые рыдания. Я опускаюсь на колени и, встретившись с ней взглядом, целую ее. Последний поцелуй. Поцелуй, который я буду чувствовать на своих губах до конца своего жалкого существования. Скитания. Попыток снова ощутить это чувство, прежде чем умру.

Это нежно, наши губы едва соприкасаются. Веспер не отвечает на поцелуй, она слишком растеряна. Поэтому я отстраняюсь, не в силах уйти, просто желая еще раз попробовать ее на вкус.

— Ты оставляешь меня здесь? — с отчаянием в голосе спрашивает она.

Я снова целую Веспер, на этот раз взяв ее лицо в ладони, ощущая вкус ее слез, чувствуя, как у моих губ дрожат ее губы.

Я храню памятные сувениры обо всех местах, где побывал. О людях, у которых что-то отнял. И этот поцелуй — сувенир, который будет напоминать мне о ней. Веспер не такая, как другие. Я никогда не возвращаю того, что взял. Но сейчас достаю из кармана когда-то украденную у нее маленькую цепочку с кулоном в виде луны и надеваю ей на шею.

— Пожалуйста, не оставляй меня здесь одну, — умоляет она.

Веспер может меня ненавидеть, так и должно быть.

Я встаю и пишу ей последнюю записку.

«Делай, что должна».

Я смотрю, как она пробегает по ней глазами. Убеждаюсь, что Веспер поняла. Затем рву листок и кладу обрывки себе в карман. Я возвращаюсь к своему грузовику.

— Сэм?—спрашивает Веспер, как будто все еще верит, что все это блеф.

Я столько гребаных раз играл с ее разумом, что она даже не понимает, где ложь, а где истина.

— Сэм!

На этот раз это уже резкий возглас, в ее голосе слышится гнев.

— Сэм!—кричит она, глядя, как я сажусь на водительское сиденье.

Я еду по тропинке в сторону рабочей дороги, наблюдая в зеркало заднего вида, как в след за мной бежит Веспер. Она босая, вся в грязи, со связанными за спиной руками. До меня доносятся ее жалобные крики, но когда я отдаляюсь на приличное расстояние, ее голос стихает. В нависшей над лесом тьме она становится всего лишь пятнышком в зеркале заднего вида. Я жму на тормоза и оборачиваюсь в последний раз. Просто чтобы бросить еще один взгляд. Но чувствую опасное притяжение. Поэтому поворачиваюсь спиной к Веспер и смотрю вперед.

ГЛАВА 31

ВЕСПЕР

Меня зовут Веспер Риверс.

Раньше мне было очень легко произносить эти слова незнакомым людям. Я никогда не задумывалась о том, что они значат. Все эти мелкие детали, образы и тени, скрывающиеся за этим именем. Может, потому, что я была всего лишь двухмерным наброском человека. Толстыми линиями, обрисовывающими мою личность. Плоским изображением.

Но теперь на нем появились заломы и множество маленьких, почти невидимых борозд, которые, объединяясь, создают глубину и пространство. Делают картину настолько сложной, что в зависимости от угла, под которым я на себя смотрю, каждый раз мне видится кого-то другой.

Но произнести эти слова сейчас, сказать незнакомому человеку, кто я такая, — это перебор. Слишком серьезное признание. Смотритель парка подумает, что знает меня по информации из новостей или по обстоятельствам моего исчезновения. Но это взгляд только с одной стороны. Если бы он увидел всё с моей, то был бы шокирован.

И вот я, грязная, дрожащая, завернутая во флисовое одеяло, под которым лишь натянутый Сэмом пакет, прихлебываю обычный теплый чай и жду второго после Сэма человека, знающего то же, что известно мне. Человека, которому мне не придется лгать.

На стене напротив висит голова оленя. А еще фотография мужчины с его женой и дочками. Впервые я с ним встретилась, когда он бежал по рабочей дороге к месту, где меня оставил Сэм. Этот мир кажется искусственным. Побеленные стены моего крошечного дома, озеро, бескрайний лес — вот что было реальностью.

Я чувствую на себе чужие взгляды. Местная полиция наблюдает за мной сквозь дверные жалюзи, создающие у меня ложное ощущение уединения.

Я выпила восемь с половиной чашек чая. По одной за каждые полчаса моего ожидания шерифа Риджфилда. Это единственное, что я отвечала на все вопросы полиции. Я не называла своего имени. Не говорила, что произошло. Только его имя.

Я смотрю на недопитую кружку с чаем, и тут дверь резко открывается. Мы встречаемся взглядами, и я вижу скрытую панику. Он изо всех сил старается, чтобы я этого не заметила. По землистому цвету и осунувшемуся выражению его лица ясно, что шериф надеялся больше никогда меня не увидеть.

Он закрывает за собой дверь. Я смотрю на полуопущенные жалюзи, и он, проследив за моим взглядом, опускает шторку, чтобы защититься от любопытных глаз. Я крепко сжимаю свою кружку, а шериф неуверенно садится за стол напротив меня. Это проще. С этим я справлюсь, в отличие от всей этой суеты полиции и прессы, только я, мужчина и комната.

— Я приехал сюда, как только мне позвонили. Тебя высадили далеко от дома.

Он имеет в виду одноэтажку в солнечном пригороде, из которой меня похитили. Место, где мой парень сделал мне предложение. Но это больше не мой дом.

Я киваю.

Шериф умен. Он ничего не говорит. Он не знает того, что знаю я. Но точно знает, что его жизнь в моих руках. Теперь я понимаю всю серьезность тайны Сэма. Это не просто унижение и позор семьи. В одно мгновение были запятнаны накопленные многими поколениями репутация и богатство. Будущее этого человека разом испарилось.

Твой брат.

Он меня забрал.

И все частички меня.

Заменил своими.

Чтобы они вросли в мою плоть.

И я не могла от них избавиться.

А потом он меня бросил.

Я не девушка с фотографии в вашем досье.

Она не вернулась.

Она навсегда исчезла.

— Мы здесь одни? — спрашиваю я.

Шериф оглядывается, а затем наклоняется ко мне.

— Пока да.

— Сэм мне все рассказал, — говорю я.

Это не угроза, не клятва верности сидящему предо мной представителю закона. Это просто информация.

Шериф Риджфилд мгновенно покрывается липким потом. Его кожа из бледно-желтой становится бледно-серой. Он резко сглатывает.

— Но я ничего не знаю, — добавляю я.

Его грудь опускается от резкого выдоха.

Я наклоняюсь вперед и заглядываю ему в глаза. Они совсем не похожи на глаза Сэма. Они красновато-карие. Чтобы они засияли, им нужен свет. А глаза Сэма, словно светятся в темноте.

— Я не знаю, как его зовут. Не знаю, куда он меня отвез. Он со мной не говорил. Все это время я была с завязанными глазами. А прежде, чем меня высадить, он завязал мне глаза и несколько часов возил по городу. Мне жаль, что я больше ничем не могу помочь.

Не знаю, почему я это делаю. Почему защищаю человека, который сделал со мной то, что сделал. Это уж точно не ради Эндрю-Скутера-как его там звать. Теперь я свободна, вне воздействия Сэма. Он практически разрешил мне рассказать свою историю. Но если я расскажу все, что знаю, Сэма посадят за решетку, и это будет конец. Я не готова раскрывать наши секреты. И не хочу демонстрировать себя всему миру в таком свете. Пусть люди видят меня такой, какой показывают в новостях. Я не порвала с Сэмом, даже если он думает, что порвал со мной.

Шериф Риджфилд несколько мгновений сидит неподвижно, взвешивая все то дерьмо, которое свалилось ему на тарелку.

— Если ты ничего не знаешь, тогда почему просила позвать меня?

Его вопрос звучит гипотетически. Как будто так он сообщает мне, что об этом спросит кто-то другой.

— Не знаю, — пожимаю плечами я. — Я ничего не знаю.

Шериф Риджфилд откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает, борясь с невидимым монстром.

— Зачем ты это делаешь? — скептически спрашивает он.

Я провожу пальцем по краю стола. По краям он запачкан грязью, как человек, поживший в дикой природе. Они не знают, как Сэм мыл меня, кормил, трахал, как обнимал. Не знают о красивых платьях и о том, как они развевались, когда я танцевала под те пластинки, которые приносил мне Сэм, о том, как эти некогда ухоженные руки переворачивали страницы подаренных им книг.

— Этого не понять даже тебе, — бормочу я.

Он наклоняется ко мне с выражением проступающей на лице боли.

— Я понятия не имел, Веспер. Пожалуйста, пойми это. Никогда не думал, что он на такое способен.

Я киваю.

— Я могу найти способы позаботиться о тебе... чтобы компенсировать твои... страдания.

— Я этого не хочу. Тебе придется просто мне поверить.

— Почему ты его защищаешь? — спрашивает он. — Как я могу быть уверен, что завтра ты не проснешься и не решишь все рассказать? Если я буду это скрывать, то еще глубже увязну в этой куче дерьма, понимаешь? На это уйдут все мои деньги. Ты действительно этого хочешь?

— Это не ради него, — заверяю я шерифа.

— И не ради тебя, — добавляю я, глядя на свое тусклое отражение в поцарапанной хромированной раме у него за спиной. — Если хочешь всем рассказать, давай. Мне тебя не остановить.

Он морщит лоб.

— Я отвезу тебя в больницу, а затем там с тобой побеседую. Я сам тебя туда доставлю. Тут у нас небольшая неразбериха. Местная полиция хочет приписать эту находку себе, поскольку тебя обнаружили на их территории. Гребаные копы Кистоуна. Итак, мне придется выйти и немного здесь поколдовать.

Я киваю, потягивая холодный горький чай, чтобы отвлечься.

— Веспер. У меня семья. Маленькие сын и дочка. Пожалуйста.

Я не виню его за то, что он считает, будто это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А моя семья знает? — спрашиваю я.

Мое возвращение казалось таким абстрактным, а эта комната — местом неопределенности. Я даже не вспомнила о своей семье, пока он не упомянул о моей транспортировке.

Шериф опускает глаза.

— Из полицейского участка звонили твоим родителям, но никто не ответил. Мы дозвонились до твоего жениха, и он сказал, что твоя мать с отчимом за пределами страны, и он попытается с ними связаться. Он встретит тебя и отвезет домой.

Близится воссоединение с Картером, а я ничего не чувствую.

Я помню, как однажды смотрела новости об одной пропавшей девочке. Ее родители каждый вечер оставляли включенным свет на крыльце в надежде, что их дочь вернется. Они десятилетиями не покидали дом, опасаясь, что она придет, а их не будет рядом. Конечно, девочка так и не вернулась.

Моя мать черти-где. В этом смысле ничего не изменилось. И в этом есть что-то странно успокаивающее.

После осмотра в клинике я вижу Картера и плачу. До этого момента я и не думала, что еще на это способна. Вернувшись в этот мир, я так и не проронила ни слезинки. Даже во время допроса, когда рассказывала о том, что со мной сделал неизвестный мужчина. Он завязал мне глаза. Он всегда носил маску, поэтому даже в те редкие моменты, когда мне было его видно, каких-то деталей я разобрать не могла. Он никогда не разговаривал. Единственное, что я знаю, — это цвет его глаз. Я сказала полиции, что они карие.

Я заметила, как по виску шерифа Риджфилда стекают капельки пота, что никак не вязалось с его хладнокровной манерой общения. По дороге в машине мы почти не разговаривали. Но между собой решили, что я так настойчиво требовала именно его, потому что увидела его имя в газетах, которые использовала в подвале в качестве туалета.

В машине царило напряжение. Раньше это заставляло меня нервничать и болтать от желания заполнить все занозистые расколы тишины, чтобы все казалось ладным и гладким. Теперь по сравнению с пережитым мною ужасом, напряжение тишины кажется совсем незначительным.

Я не позволила врачу провести гинекологический осмотр. Она настаивала, даже пригласила шерифа, чтобы он попытался меня уговорить. Он попытался, хотя, вне всяких сомнений, для него это было хорошей новостью, но я стала агрессивной. Мне вовсе не хотелось, чтобы кто-то вторгался в мою личную жизнь. Они решили, что это из-за травмы. Я и хочу, чтобы они так думали. Но это потому, что внутри меня таится секрет, связывающий нас с Сэмом.

— Весп, — нежно шепчет Картер, кинувшись ко мне.

Его глаза блестят от эмоций, и в этот момент меня прорывает. Потеряв бабушку, я была опустошена. Плакала несколько дней. Но через некоторое время острота боли притупляется, и вы стараетесь не думать об этом человеке. Это помогает боли отступить. В конце концов, вы перестаете об этом думать, потому что понимаете, что это лучший способ прекратить боль. А потом, в один прекрасный день, вы можете вспомнить об этом человеке, можете о нем говорить, и это уже не ранит вас в самое сердце и не перекрывает вам кислород. Вы думаете, что теперь в безопасности. Помню, я так и решила. С ее смерти прошло около двух лет. Я стала жить дальше. И вот, как-то убираясь в своей комнате, обнаружила в одном из ящиков фотографию. Снимок получился неудачный — угол наклона, бабушка тянется за чем-то, что находится вне кадра, в кадр попадает моя нога. Видимо, я сидела и с чем-то играла. Ничего не значащая фотография. На ней ничего особенного. Никто не позирует. Бабушка даже не улыбается. Возможно, именно поэтому снимок и оказался в ящике. И все же, когда я его увидела, когда на меня обрушился поток воспоминаний и объяла душераздирающая пустота, я обнаружила, что заливаюсь слезами.

То же самое произошло и с Картером. Я задвинула его на задворки своих мыслей. Забыла о нем и об ожидаемом будущем. И теперь, когда я его вижу, горе вырывается из-под контроля и овладевает мной. Эта жизнь, в которую меня так безжалостно вернул Сэм, была для меня мертва. Я давно оплакала Картера, этот мир, и теперь почему-то должна поверить, что все это реально. Ничто из этого не реально, раз это можно было так легко у меня отнять. Увидеть Картера — все равно что найти ту фотографию. Это не вернет мне его. Вернет только боль.

Он меня обнимает, но я не готова к его прикосновениям. Его руки длинные и гибкие, а не крепкие и властные. От него пахнет одеколоном и стерильностью его больницы, а не мужчиной, лесом и шампунем, аромат которого надолго остается на влажных волосах. Картер теперь чужой, но я знаю, что испытывать такие чувства неправильно, поэтому обнимаю его в ответ.

После того, как я выдерживаю очередной раунд допросов, Риджфилд выводит нас через черный ход. Я ничего не видела, но ясно, что снаружи начинает собираться пресса. Шериф понимающе кивает и ненавязчиво напоминает, что со мной свяжутся, чтобы сообщить об успехах и, если возникнут дополнительные вопросы. Я благодарю его, и Картер усаживает меня на пассажирское сиденье своей машины, как будто я хрупкая, как стеклянное украшение.

ГЛАВА 32

ВЕСПЕР

Картер приводит меня в совершенно незнакомую мне квартиру. Не в абстрактном смысле этого слова. Когда меня похитили, он жил со своими родителями, копил на собственное жилье. Похоже, планы он не поменял.

— Я подумал, что, возможно, так быстро возвращаться в твой дом — не самая лучшая идея, — робко говорит он.

— Здесь мило, — бормочу я, разглядывая строгий интерьер.

— У меня не было времени и необходимости что-то украшать. Я все равно всегда в разъездах. Возможно, ты сможешь мне с этим помочь, — предлагает он, и в его голосе слышится напряженный смешок.

Я натянуто улыбаюсь. Я считала себя болтливой. Мне так казалось на фоне вечного молчания Сэма. Но теперь мне практически нечего сказать. Я привыкла долгое время сидеть в тишине, и теперь голоса кажутся неприятными и назойливыми.

— Ты голодная? Могу приготовить тебе что-нибудь перекусить.

Я. Голодная. Что еще важней, я хочу чем-то его занять, чтобы он не буравил меня взглядом, задаваясь вопросом, как ему ко мне подступить, не разбив меня вдребезги.

— Пожалуй. Мне сгодится что угодно. Но я бы хотела принять душ.

— Конечно, конечно!

Картер поспешно ведет меня в ванную, оставляя полотенце и инструкции о том, как установить идеальную температуру с помощью неустойчивой ручки душа.

Я запираю за собой дверь. Полагаю, это ритуал. Этот щелчок, напоминающий мне глухой звук запирания на задвижку каждый раз, когда Сэм оставлял меня в моей комнате. Разделительный знак. Сначала говоривший мне, что я в безопасности, а потом, что я одна.

Полицейские забрали мой огромный пакет и оставили меня в больничном халате. Я снимаю его, глядя на себя в зеркало. С тех пор, как меня похитили, мои волосы стали намного длиннее, а и без того стройное тело еще боле худым. Я провожу пальцами по животу. Не осталось никаких внешних свидетельств того, что я когда-то носила в себе. И хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с мыслью о ребенке, я стала чувствовать себя матерью, грустить о том, чего так и не произошло. О чем никто никогда не узнает. Даже шериф Риджфилд.

Сэм знал, что я не смогу вернуться, и все равно меня отпустил. Бросил в мир, который, по всей вероятности, не в состоянии понять сделанный мной выбор. Сэм изменил мою форму, а затем попытался втиснуть меня обратно в пространство, которому я больше не соответствую.

Я встаю под теплую воду. Закрываю глаза и вспоминаю, как он впервые взял меня в душе, когда без слов показал мне, что я сделала его слабым.

Я сползаю по холодной стене и сажусь на пол. Рыдаю под льющейся на меня водой. Мне страшно. Не знаю, сколько еще смогу продержаться. Я приняла его всей душой. А он оттолкнул меня и позволил упасть. Он где-то рядом. Я знаю, что это так. И однажды я его найду. И вычеркну из жизни так же, как он вычеркнул меня.

ВЕСПЕР

— Извини, я думал, у меня в холодильнике осталось еще, — говорит Картер, когда я сажусь перед нарезанным по диагонали поджаренным сэндвичем с сыром. — Уже так поздно, всё закрыто.

— Нет, всё прекрасно, — уверяю его я.

Я откусываю кусочек и поднимаю взгляд. Картер просто стоит, прислонившись к стене, и таращится на меня. Заметив, что я на него смотрю, он быстро приходит в себя.

— Прости, Весп. Я просто... просто не могу поверить, что ты вернулась.

— Я тоже.

— Знаешь, я никогда не терял веру в то, что ты вернешься. В смысле, логически я понимал, что есть статистика, но тебя я тоже знал. Ты сильная и такая классная... и... именно поэтому я не избавился от этой квартиры. Я подумал, что если ты вернешься, то при желании у тебя будет, где жить, и не придется ехать в тот дом.

Я откусываю кусочек от своего сэндвича. Не знаю, что сказать. Никакая я не сильная. Я почти не сопротивлялась. Или сопротивлялась? Может, я так упорно боролась за выживание, что стала кем-то другим?

— Спасибо, — отвечаю я.

— И я просто хочу сказать, что мне жаль. Жаль, что я не смог тебя защитить. Я очень старался выломать ту дверь. Чтобы до тебя добраться. И я слышал тебя. Слышал, что ты сказала. Что сделала, чтобы нас защитить. Мне так...

— Не надо. Пожалуйста. Не делай этого. Тебе не за что извиняться.

Картер хмурится и несколько раз кивает, сдерживая отчаяние.

— Так где же моя семья? — спрашиваю я, готовясь затронуть болезненную тему.

— В Бразилии, на Амазонке. Я позвонил в курортный отель, куда твоя мать с отчимом планируют отправиться после возвращения с экскурсии, но до тех пор пару дней они будут недоступны.

Я усмехаюсь.

— Мать повезла Джонни на Амазонку? Она сумасшедшая. Что ж, по крайней мере, ей пришлось проводить время с сыном.

— Да, — говорит Картер, нервно отводя от меня взгляд.

— Что? — переспрашиваю я.

— Послушай, тут много чего произошло. Сегодня тебе необходимо отдохнуть, а завтра мы обо всем поговорим.

— Картер, скажи мне, черт возьми, —- огрызаюсь я.

Он делает глубокий вдох и, сглотнув, склоняет голову.

— Джонни больше не живет с твоей матерью.

— Что? — возмущенно допытываюсь я.

— Он в доме для инвалидов.

От этой новости у меня перехватывает дыхание, как от удара в грудь. Мне плохо. Плохо от того, что напрочь позабыли не только обо мне, но и о Джонни.

Я вскакиваю на ноги и, пошатываясь, направляюсь в спальню.

Картер покидает свой пост у стены и бежит мне навстречу.

— Весп, что ты делаешь? — спрашивает он.

— Я собираюсь его забрать. Он там не останется. Я так старалась не ради того, чтобы его отдали в приют! Вот эгоистичная сука! — кричу я.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Конечно, не думаешь. Ты никогда не хотел, чтобы он был рядом. Никто не хотел!

Картер опускает плечи.

— Это нечестно, Весп.

— Я не позволю ему там гнить. У него есть семья. Он, блядь, не растение. А человек, которому нужны любовь и внимание! — кричу я, проходя мимо Картера, который снова неловко пытается загородить мне дорогу.

— Весп, я знаю это учреждение. Джонни в хороших руках. Ему уделяют много внимания. Он получает специализированное лечение. Это хорошее место.

— Ему нужна я, — настаиваю я. — Я!

— И что мы будем делать? Выкрадем его? Ты не являешься его законным опекуном.

— Я сделаю все, что потребуется, — усмехаюсь я, обходя его.

Картер сжимает мои плечи, и я вздрагиваю от его прикосновения. Это похоже на предательство по отношению к человеку, который так много у меня отнял.

— Пожалуйста, просто послушай, — умоляет Картер. — Ты только что вернулась и должна позаботиться о себе. Джонни в безопасном месте, в хорошей клинике. Скоро ты сможешь его навестить. Но ты не в той форме, чтобы хлопотать о Джонни. Тебе нужно хоть раз в жизни подумать о себе. Он тоже через многое прошел. Нельзя просто так ворваться в дом инвалидов и забрать его оттуда. Ты понимаешь, как сильно это его дезориентирует? А как насчет тебя? Тебя не было почти год. Еще и дня не прошло, как ты вернулась. Тебе нужно сосредоточиться на себе. Если ты и впрямь так волнуешься о Джонни, то оставишь его там до тех пор, пока в глубине души не поймешь, что действительно готова заботиться о таком особенном ребенке, как он.

Холодная реальность бьет меня по лицу. Я больше не знаю, как жить дальше. Водрузив всю ответственность не на Сэма, а на себя. Он одевал меня, кормил, развлекал. Он заботился обо мне так же, как я заботилась о Джонни. И так же, как и Джонни, мне придется учиться всему этому заново.

Я всхлипываю:

— Я должна была его спасти.

Картер обнимает меня, и на долю секунды я вспоминаю тепло его объятий.

— Все покатилось к чертям.

Я бросила Джонни точно так же, как меня бросил Сэм. Возможно, то, что Сэм меня отпустил, было актом милосердия, так же как и мое решение забрать Джонни из дома инвалидов, но и то, и другое влечет за собой непредвиденные последствия.

Картер меня обнимает, а я заливаюсь слезами. Но уже через несколько секунд сдерживаю слезы и резко вырываюсь из объятий Картера.

Все это время я полагала, что изменилась, а всё вокруг почему-то осталось неизменным. Но мир не будет стоять на месте только потому, что вас похитили. Точно так же, как лес с полосой препятствий, которую Сэм строил в детстве со своим отцом, это все просто зарастает в вашей памяти.

ГЛАВА 33

ВЕСПЕР

— Мне лучше остаться здесь, — заявляет Картер, надевая наручные часы. — Они поймут. Черт, может, мне просто взять отгул?

— Нет, — решительно протестую я. — Это нелепо. Ты не можешь так разрушить свою жизнь. Я правда ценю твою заботу. Но я не позволю этому случиться. Мы не можем допустить, чтобы это что-то изменило.

— Я не могу сосредоточиться, зная, что ты здесь одна. По крайней мере, мы должны дождаться возвращения твоих родителей.

— Прошло четыре дня. Они скоро вернутся. Я все равно просижу здесь весь день. За нами наблюдает полицейская машина. Если ты хочешь, чтобы все вернулось на круги своя, нам нужно вести себя соответственно.

Я встаю со стула и подхожу на несколько шагов ближе. Чувствую желание Картера. Он хочет, чтобы я прикоснулась к нему, поцеловала его, но я не могу. Я все еще не здесь.

— Не взваливай это на меня. Я не могу за это отвечать. Пожалуйста, просто возвращайся.

— Ладно, я буду звонить тебе каждый час, чтобы узнать, как дела.

— Идёт.

— Хорошо, — с осторожной решимостью говорит Картер и направляется к двери, а я следую за ним. Он поворачивается ко мне и вздыхает.

— Хорошо, — повторяет он. — Пока.

— Пока, — отвечаю я с задумчивой ухмылкой.

Он напряжен, как будто его по-медвежьи обхватили невидимые руки. Я вижу, как Картер напрягся, сопротивляясь желанию меня обнять. Мне следовало бы протянуть руку и сказать ему, что он может ко мне прикасаться, но я этого не делаю. Не могу.

— Со мной все будет в порядке.

Картер кивает и уходит.

Я жду, пока не стихнут его шаги, а затем запираю дверь на ключ и цепочку. Хватая ртом воздух, я поворачиваюсь и прижимаюсь спиной к двери. Наконец-то я могу дышать. Прошло всего четыре дня, но Картера уже слишком много. Я должна бы жаждать постоянного внимания, но хочу вовсе не этого, а того, что мог дать мне Сэм. Картер осторожен, нежен и неловок. Я понимаю, что должна относиться к нашим отношениям снисходительно, но мне просто нужно побыть наедине с собой. И не только, когда удаляюсь в ванную, где подолгу принимаю душ, чтобы поплакать на полу.

Я подхожу к окну и выглядываю на улицу. Снаружи стоит одинокая патрульная машина. Шериф сказал, что полиция пробудет здесь всю следующую неделю (и у Картера, и у моей матери), чтобы убедиться, что никто не вернулся. Ему придется притвориться, что он хочет с этим разобраться. Думаю, шериф делает ставку на то, что Сэм слишком умен, чтобы так быстро объявиться. Я включаю телевизор. По нему во всю показывают какие-то дневные сериалы, и я поворачиваю переключатель. И вижу свое лицо. Фотографию незнакомой девушки. Не успев расслышать ни слова из того, что говорят обо мне в новостях, я в панике снова переключаю канал. Я переключаю передачи до самого последнего канала и обратно. К этому времени в новостях уже другой сюжет. Но я не могу успокоить свой разум, поэтому отключаю его. Я слоняюсь по маленькой квартире, прикасаясь вещам, как к редким артефактам.

Я слышу в коридоре шум и замираю. Это он?

Подбегаю к двери и смотрю в глазок, соседка входит в свою квартиру. Я опускаю взгляд на свою руку и вижу, что все мелкие волоски встали дыбом. Несусь к окнам и убеждаюсь, что все они по-прежнему заперты, а шторы задернуты.

Я качаю головой, словно пытаясь отогнать противоречивые мысли. Сэм все еще мне необходим. Я ненавижу себя за это. Мне страшно, и все же я хочу, чтобы он пришел ко мне.

Он — моя самая большая угроза, и поэтому я продолжу чувствовать надвигающуюся опасность, пока не окажусь с ним. Быть с Сэмом, ощущать себя его частью — это единственный способ снова почувствовать себя в безопасности.

Следующий час я провожу, вздрагивая от каждого звука и приводя в порядок не нуждающиеся в уборке вещи, пока мой страх не пересиливает беспокойство. Я надеваю рубашку Картера и брюки, которые он принес мне из дома. Зачесываю волосы наверх и беру его солнечные очки.

С минуту я смотрю на дверь, размышляя, стоит ли мне выходить за пределы этой безопасной зоны. С тех пор, как я переступила порог этой квартиры, прошло четыре дня. Я бы хотела просто пойти на озеро. Там тихо и просторно, и я не заперта в четырех стенах.

«Прекрати, Весп. Ты туда не вернешься. Сделай это. Ты должна это сделать».

Я осторожно берусь за ручку дрожащей рукой.

«Ты справишься. Поверни ее. Ну же».

Я закрываю глаза и кусаю губы, делая прерывистый вдох. Вытягиваю из себя нервозность. Собираю силы.

К действительности меня возвращает телефонный звонок. Я снова задыхаюсь, вырванная из обретенного мной гипнотического покоя.

Телефон звонит три или четыре раза, прежде чем я понимаю, что должна ответить. Теперь, когда Картер ушел, это моя обязанность.

— Алло? — произношу я.

— Это я, — говорит Картер.

— Привет.

— Извини, я немного задержался с обещанным звонком. Все в порядке? Как у тебя дела?

— Со мной все отлично. Честно. Все точно так же, как тогда, когда ты ушел, — заверяю его я. — Как проходит твой день?

— Хорошо. Как я уже сказал, тяжело находиться здесь, зная, что ты одна.

— Как я уже сказала, не беспокойся обо мне. Хорошо?

— Ладно. Я позвоню тебе через час, на этот раз буду точно по расписанию.

— Идёт.

Я вешаю трубку, решив сразу же выйти за дверь, чтобы вернуться через час к следующему звонку Картера. Я направляюсь к ней, преодолевая сомнения, словно физическое силовое поле. На этот раз я хватаюсь за ручку и целенаправленно поворачиваю ее.

Снова звонит телефон.

На этот раз я фыркаю, раздраженная тем, что Картер проявляет свою назойливую заботу именно в тот момент, когда я наконец набралась храбрости. Я тащусь обратно к телефону и снимаю трубку.

— Аллооо, — мелодичным голосом произношу я, скрывая раздражение.

Ответа нет.

— Картер? — спрашиваю я.

Дыхание. Это все, что я слышу на другом конце провода.

— Картер, это ты? — спрашиваю я, в уверенности, что это всё плохая связь.

Снова чье-то дыхание, оно такое легкое, что я слышу его только из-за мертвой тишины в доме.

Дрожащими губами я выдавливаю из последних сил:

— С-сэм?

Раздается щелчок. Но я держу телефон у лица в ожидании чего-то. Чего-нибудь. До тех пор, пока мне в ухо не начинают врываться агрессивные гудки. Я с трудом вешаю трубку на рычаг и плетусь в ванную. Поворачиваю скрипучую ручку, пока шум душа не заглушит все пугающие меня звуки, а затем сажусь на крышку унитаза и жду возвращения Картера.

— Я приглашаю тебя на ужин, — объявляет Картер, снимая рабочую одежду.

— О... я... э-э...

— Прошло шесть дней. Не хочу на тебя давить, но давай попробуем, а? Тусующиеся на улице репортеры оставили надежду. Они решили, что ты где-то в другом месте.

Я вспоминаю, как на днях была близка к тому, чтобы самостоятельно выйти отсюда. Тот таинственный звонок раздался как раз вовремя, как напоминание о жизни, которой я лишилась. Это был Сэм. Вне всяких сомнений. Весь день и всю ночь я гадала, что бы это значило. Так он хотел сказать мне, что все еще думает обо мне? Он издевался надо мной?

При каждом звонке телефона я вздрагиваю. Нервно жду, когда Картер ответит, боясь, что если проявлю инициативу, то выдам секрет. Но пока что не произошло ничего необычного. И я не допускала мысли об уходе, думая, что в мое отсутствие позвонит Сэм, и я упущу хоть какой-то шанс обрести покой.

— Мы поедем куда-нибудь, где можно тихо и быстро перекусить, — настаивает Картер.

Он раздевается до трусов. Меня поражает, что это впервые с тех пор, как я вернулась. Я помню, что меня привлекало в его фигуре: какой он высокий, как длинной, извилистой дорогой спскаются к бедрам линии его пресса.

— Через пару дней вернется твоя мама. Знаю, с этим нелегко справиться, и думаю, что было бы неплохо вспомнить, каково это — немного расслабиться.

Я несколько секунд обдумываю это предложение.

— Хорошо.

—- Отлично! — говорит Картер и, потеряв самообладание, целует меня в лоб.

Я невольно напрягаюсь. Он делает вид, что не замечает, но мне известно, что это не так.

— Я быстро приму душ, — объявляет Картер, удаляясь в одном нижнем белье. Он осторожно закрывает за собой дверь, и я, глубоко вздохнув, падаю на кровать.

Звонит телефон.

На мгновение у меня перехватывает дыхание. Мне хочется бежать, броситься к телефону, но Картер может выйти и ответить сам, а у меня нет желания объяснять свой внезапный энтузиазм.

Звонок повторяется, Картер не открывает дверь, значит, он наверняка уже в душе. Я подхожу между третьим и четвертым звонками.

— Алло?

Тишина.

— Алло! Меня кто-нибудь слышит? — спрашиваю я, чувствуя, как от волнения перехватывает горло.

— Если это ты, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Вздох.

— Как ты мог меня вот так бросить? Почему ты это сделал? — шиплю я. — Ответь мне, пожалуйста. Знаю, ты можешь что-нибудь сказать. После всего, что было, сделай для меня хотя бы это.

Ничего. Даже ответа из вежливости.

— Ты бросил меня, как какого-то ненужного домашнего питомца, а теперь вторгаешься в мою жизнь? Чего ты хочешь? Если ты хотел меня отпустить, то отпусти. — Я так не думаю, но знаю, что это правильные слова.

Тишина.

— Убирайся к черту, — рычу я, после чего на другом конце раздается щелчок, и Сэм снова исчезает из моего мира.

Я вешаю трубку и вытираю слезы рукавом рубашки. Я смотрю в зеркало спальни, проверяя, не бросается ли это в глаза. Картер захочет узнать, что произошло, а я не хочу это обсуждать.

Мы сидим в «Десятке 22», ресторане, который я когда-то любила и, думаю, люблю до сих пор.

Картер сияет. Он считает, что это прорыв. Я пытаюсь участвовать в беседе, но единственное, о чем я могу думать, — это тот звонок. Как я ненавижу Сэма и скучаю по нашему тихому, безумному миру. Все вокруг меня кажется бутафорией. Как будто я кукла, помещенная в кукольный домик, и все вокруг кажется мне немного менее реальным, чем было раньше.

Поездка в ресторан прошла спокойно, но когда мы усаживаемся за стол, я начинаю осознавать всю происходящую вокруг суматоху: звон вилок, смех, стук тарелок. Глаза. Так много глаз. Я чувствую, как они смотрят на меня... с удивлением…

— Хочешь что-нибудь выпить? Весп? — спрашивает Картер.

Я поднимаю глаза и вижу на лице официанта слегка обеспокоенное выражение. До этого момента я даже не замечал, что рядом со столиком появился официант.

— Э-э... Можно воды.

— И на закуску пожалуйста чипсы и гуакамоле.

Я пытаюсьэто заглушить. Но все только усиливается. Я так долго жила в тишине, что почти каждый звук, услышанный мной за последний год, был результатом обдуманного выбора.

— Ты в порядке?

— Пожалуйста, не спрашивай меня об этом. Спрашивай о чем угодно, только не об этом, — со стоном выдавливаю я.

—- Эм, ладно... Как прошел твой день?

Я усмехаюсь.

— Ну, я сидела в твоей квартире, смотрела телевизор и таращилась на стены.

— Похоже, ты весело провела время, — язвит Картер.

— Да, — вздыхаю я, проводя рукой по лицу и волосам. — А как насчет тебя?

Как только он начинает говорить, я отключаюсь. Звонок. Чего хочет Сэм? Этим чертовым женщинам напротив нас хорошо бы заткнуться. Они такие громкие. Их смех звучит издевательски. Они говорят обо мне? Видели мое лицо в новостях?

— Весп? Весп?

Голос Картера возвращает меня к нему.

— Да? — спрашиваю я.

— Ты... — он замолкает. — Прости. Извини, — добавляет он, виновато разводя руками. — Кстати, ты прекрасно выглядишь.

— В самом деле? — спрашиваю я.

Я этого не чувствую. Я чувствую пустоту, и мне кажется, все вокруг видят эту бессодержательность.

— Да.

— Я изменилась? С тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Нет, в смысле, у тебя волосы стали подлиннее. Но ты — это ты. У тебя все та же улыбка, те же глаза. Раньше мне нравилось смотреть на тебя, но теперь я ценю это еще больше.

— Спасибо.

Я слабо улыбаюсь, но знаю, что это неправда. Я изменилась. Моя улыбка и глаза — нет. Но я — да. Картер должен это знать. По крайней мере, где-то в глубине души. Я могу понять нежелание признавать, что человек, которого ты любил, теперь во многих отношениях совершенно чужой.

— А как насчет меня? — спрашивает он.

— Нет, ты все тот же. Только волосы у тебя короче.

Картер улыбается. Он неуверенно опускает взгляд на стол, а затем решительно смотрит на меня.

— Послушай, не думаю, что сейчас подходящее время. Но просто я чувствую, что... Послушай, я хочу тебе кое-что подарить. — Он лезет в карман и достает коробочку. Я сразу ее узнаю, он держит ее в руке точно так же, как в ту ночь, когда меня похитили.

— Я хочу, чтобы это осталось у тебя. Хочу продолжить с того места, на котором мы остановились. Я не желаю, чтобы какой-то псих украл это у нас. Я ждал год и буду ждать, сколько бы времени тебе ни понадобилось, пока ты не будешь готова. В ночь перед тем, как я чуть было тебя не потерял, я знал, что ты станешь моей женой. И я до сих пор чувствую, что так оно и будет.

Картер берет меня за руку, и я, не сопротивляясь, позволяю ему снова надеть кольцо мне на палец. Теперь оно сидит немного свободнее.

— В ту ночь мы связали наши судьбы, и это кое-что для меня значит. До сих пор значит.

— Для меня тоже, — шепчу я.

Женщины напротив нас разражаются безумным хохотом, и я вздрагиваю.

Картер кажется обеспокоенным, но я игнорирую хохот и снова обращаю всё свое внимание на него.

— Я тоже этого хочу…

Со стороны женщин раздается еще один громкий взрыв смеха. Это выводит меня из себя, заставляет нервничать. Мне просто нужно, чтобы они заткнулись. Внезапно начинают играть трубы. Это что, гребаный оркестр мариачи? Не помню, чтобы раньше здесь было нечто подобное. Все изменилось. Все эти мелочи. Но если сложить их воедино, не такие уж они и незначительные.

В груди бешено колотится сердце в тщетной попытке вырваться наружу, и все окружающие меня звуки начинают заглушаться, как в плохом кино. Затем раздается грохот, который разделяет все звуки на части: женский смех, похожий на хохот гиен, мелодия мариачи, бессвязные голоса. Я сосредотачиваюсь на грохоте и вижу мужчину, который торопливо помогает официанту расставить бокалы, после чего направляется к выходу.

«Это он? Это в самом деле он?»

Я произношу его имя одними губами. Как будто его появление — это сигнал сирены, я встаю из-за стола и следую за ним к двери.

— Весп? Весп! Что ты делаешь? — спрашивает Картер, хватая меня за руку.

Я оглядываюсь на Картера и отдергиваю руку, но повернувшись обратно, вижу, что тот парень уже ушел. Я подбегаю к двери и распахиваю ее, но его уже нет.

— Черт возьми! — огрызаюсь я.

— Весп! — зовет Картер, догнав меня на улице. — Не будешь ли ты так любезна объяснить мне, что происходит?

— Это был он! Он только что был здесь!

— Что? Кто? — Картер замолкает, пока до него не доходит. — Ты имеешь в виду человека, который тебя похитил?

Я судорожно вздыхаю, думая об ответе, который органично встроится во всю ту ложь, которую я наговорила Картеру, но сейчас у меня нет сил продолжать в том же духе. Я едва могу дышать.

— Ты видела, куда он пошел? — спрашивает Картер.

— Нет, ты меня остановил, и я его упустила из виду.

— Тогда мы должны вызвать полицию.

— Нет-нет!

— Почему нет?

Потому что я солгала им обо всем. Потому что теперь, когда стало тихо, и весь шум, музыка и смех смолкли, я даже не уверена, что это был он. Я даже не видела его лица. И даже если бы и видела, я же всем сказала, что все это время на незнакомце была маска, так откуда мне знать? И, что самое странное, я не готова его отдать. Он мой.

— Ты обещал мне, что тут будет тихо! — нападаю я.

Это манипуляция. Я не планировала обращать против него его чувство вины, но это единственный способ пресечь любопытство Картера.

Картер отвечает извиняющимся взглядом, приоткрыв рот.

— Я... я даже не уверена, он ли это был. Прости. Кажется, я просто психанула. Не обращай внимания.

— Эй. — Картер кладет руку мне на плечо. — Давай я попрошу завернуть нам еду с собой, оплачу счет, и мы пойдем домой, хорошо? Почему бы тебе не зайти в ресторан? Я не могу оставить тебя здесь одну.

Я массирую виски, пытаясь снять напряжение.

— Со мной все в порядке. Здесь слишком шумно. Все отлично.

— Хорошо, — тихо говорит Картер.

Я жду на парковке, наблюдая за проходящими мимо незнакомыми мне людьми. Здесь спокойно. Здесь я могу перевести дух. Не думаю, что человек, за которым я гналась, был Сэмом. Я даже не знаю, почему тогда это сделала. Наконец-то мои нервы успокаиваются, в этом мне помогает обдувающий меня легкий ветерок. Я делаю глубокий вдох и на мгновение закрываю глаза. Напоминая себе, что это только начало. Все наладится. Так и должно быть.

Я открываю глаза как раз в тот момент, когда из какой-то машины выходит пара. Женщина лет сорока пяти с загрубевшей от долгого пребывания на солнце кожей. Мужчина высокий, с рассыпанными по макушке тонкими светлыми прядями, как будто он целыми днями занимается серфингом. Он следует за ней к дорожке, ведущей к входной двери ресторана, где стою я.

Женщина поднимает взгляд и, увидев меня, присматривается. Затем хмурится. Она меня узнала. Я смущенно улыбаюсь ей и смотрю вдаль. Женщина проходит мимо меня, но, собравшись было войти, останавливается.

— Извините, но Вы та девушка из новостей? Я просто не могла не спросить.

Я этого ожидала. После того, как меняя похитили, мое лицо несколько недель мелькало во всех местных новостях, и затем снова, в результате моего чудесного возвращения. Чего я не ожидала, так это того, насколько бесцеремонным и оскорбительным будет этот вопрос со стороны какого-то случайного человека.

«Какое твое собачье дело?»

— Нет, — отвечаю я.

— О, простите. Я просто хотела спросить. Вы очень на нее похожи. Знаете, о ком я говорю. Верно?

Я знаю. О Девушке с фото. Ее больше нет. Она не может даже в ресторан сходить, не увидев его. Я опускаю глаза и тереблю эту дурацкую прядь волос, которая все время падает мне на лицо.

— Да, я ее видела, — отвечаю я, заправляя за ухо длинную прядь.

— Просто удивительно, что она спаслась. Но бедняжка. Могу только представить, через что ей пришлось пройти.

«Не стоит. Все равно не сможешь. И у тебя нет никакого гребаного права спрашивать».

— Сьюзен, — возмущается ее муж, который явно устал от постоянного желания своей жены трепаться с незнакомцами.

В этот момент из ресторана выходит Картер, с любопытством наблюдая за происходящим.

— Пойдем, Весп, — машет он мне, пытаясь спасти меня от разговора, который явно мне неинтересен.

Когда женщина слышит мое имя, у нее загораются глаза.

— Боже мой, да это жеВы. — Она таращится на меня в таком изумлении, будто обнаружила какой-то редкий драгоценный камень.

— Сью! — снова зовет ее муж, на этот раз придерживая дверь, чтобы продемонстрировать всю свою настойчивость.

У меня кончается терпение. Я стараюсь держать себя в руках, лгу, приспосабливаюсь к миру, который когда-то был мне знаком, но теперь превратился в сплошной обман. Эта женщина потянула за ниточку, и весь мой фасад развалился.

Как она посмела? Неужели она не понимает, о чем спрашивает? Приставая ко мне с вопросом, не та ли я девушка, она спрашивает, правда ли то, что меня похитили, изнасиловали, не забеременела ли я. Она спрашивает, не потеряла ли я ребенка от того мужчины. Люблю ли я все еще своего жениха. Чувствую ли вину за то, что мой брат находится в доме для инвалидов. Почему моя мать до сих пор не прервала свою поездку и не вернулась домой.

— Кем ты, черт возьми, себя возомнила? — шиплю я.

Женщина отстраняется, не веря своим ушам. Как будтоэто ятут невежливая. Как будтоу нееесть право обижаться.

— Простите? — спрашивает она. — Я просто хотела пожелать Вам всего наилучшего.

— У тебя нет права подходить ко мне и спрашивать. Моя жизнь — не твое дело, ты, болтливый засохший кусок вяленого мяса.

Наконец, женщина замолкает, застыв в шоке, а я проталкиваюсь мимо нее к Картеру, который теперь уже так близко, что слышит мою отповедь.

Он тоже в шоке.

Это не Веспер Риверс. По крайней мере, не ее первоначальная версия. Она бы никогда не вышла из себя и не оскорбила эту женщину. Она бы изо всех сил старалась, чтобы болтливая грубиянка чувствовала себя комфортно, несмотря на то, как при этом неуютно ей самой. Прежняя Веспер непременно позаботилась бы о том, чтобы всех вокруг понять, потому что ей по силам стерпеть оскорбления и справиться с задетыми чувствами, лишь бы этого не пришлось делать никому другому.

Я проношусь мимо Картера прямо к машине. Он бежит за мной, выкрикивая мое имя, но я не останавливаюсь, пока не оказываюсь у пассажирской двери. Он забирается в салон и открывает мою дверь. Я резко сажусь, выражая физический протест, сама не знаю против чего.

— Весп, что там произошло? Она тебя узнала? — спрашивает Картер.

— Не волнуйся об этом. Я в порядке.

Картер качает головой.

— Ты продолжаешь говорить мне, чтобы я не волновался, что с тобой все в порядке. — Он поворачивается и наклоняется ко мне. — Думаешь, я тебя не знаю? Что не вижу, как тебе больно? Я знаю, ты плакала в ванной. Знаю, что тебе все еще страшно. Но я не смогу тебе помочь, если ты со мной не поговоришь. Я на тебя не давил, но мне нужно понять. Что с тобой случилось?

Этот вопрос стоит в его глазах с тех пор, как я вернулась. Картер смотрит на меня так, будто эта история написана на моей коже, и если он ее прочтет, то всё поймет. Я не сказала ему ничего, чего бы он уже не знал — что меня похитили. Потому что даже та версия, которую он ожидал бы услышать, та, которую он хотел бы услышать, навсегда изменит его представление обо мне. Картер будет знать, что несколько месяцев какой-то мужчина трахал меня, как свою личную игрушку. Что он раздел меня, связал и морил голодом, так что у меня не было другого выбора, кроме как сдаться. Что мужчина в маске трахал меня такими способами, которые я никогда не позволяла Картеру. Что он кончал в меня больше, чем Картер за все то время, что мы с ним встречались. Потому что Сэм был ненасытен. Он жаждал меня, как изголодавшийся хищник. Но не думаю, что смогу рассказать эту историю так, чтобы от всего этого у меня на лице не отразилось волнение, а грудь не вздымалась от страха и возбуждения, а я при этом не потекла.

И Картер поймет, что я захотела мужчину в маске так же сильно, как он хотел меня. Я потеряю Картера, потому что он увидит, что я потеряна. Добыча не должна тосковать по охотнику. То, что произошло между мной и Сэмом, противоестественно. Ненормально. Отвратительно.

— Ты не захочешь знать... — выдавливаю из себя я.

— Расскажи мне, что произошло. Ты можешь мне доверять, — говорит он, смахивая слезу. — Ты знаешь, мне не в первой слышать такие вещи. Я справлюсь. Ты не хочешь никого видеть, но тебе нужно с кем-то поговорить. Ты можешь мне доверять.

Он проводит ладонью по моей щеке, находит ту прядь волос, которая все время выбивается, и заправляет ее обратно.

Я больная. Сэм сделал меня больной. Потому что при одной мысли о том, что я расскажу о нем Картеру — о блеске его кошачьих глаз, о рельефе мышц на его обнаженном теле, о шрамах, как будто он был так близок к аду, что это его обожгло, — я вся трепещу, пробуждаюсь.

Я не могу рассказать Картеру о том, что произошло, даже в разумных дозах. Поэтому я делаю то, чему научилась у дьявола: наклоняюсь и целую Картера. Не нежно, не спрашивая разрешения. Я беру. Я не даю ему шанса задуматься, правильно ли всё это. Я заставлю его почувствовать такой кайф, что он позабудет обо всем на свете. Точно так же, как делал со мной Сэм. Я дарю ему ласку, о которой он так отчаянно мечтал, когда напрягался в моем присутствии, сдерживая желание ко мне прикоснуться.

Я делаю это, чтобы отвлечь его от расспросов. Притворяюсь, что со мной все в полном порядке. Я делаю это, используя Картера как замену Сэму.

— Прекрати, Весп, — стонет он, но не отталкивает меня.

Я забираюсь на Картера сверху и, почувствовав его эрекцию, понимаю, что у меня это получается. Что сегодня вечером он больше не будет задавать мне вопросов. Я просто надеюсь, что смогу сделать желаемое, не изменив его так, как изменил меня Сэм.

ГЛАВА 34

ВЕСПЕР

Мы молча сидим за маминым обеденным столом, вилки и ножи позвякивают об оранжевую посуду. Мама вернулась. Наконец-то. Мы встретили ее и доктора в аэропорту, где она продемонстрировала свое лучшее представление эмоционального воссоединения. Она была так рада моему возвращению. Реально, так рада, что решила завершить свое путешествие по Амазонке, задержавшись еще на два дня после того, как узнала о моем возвращении.

Мама обняла меня в аэропорту, свежая и загорелая, с фальшивыми слезами радости на глазах. Всю свою жизнь я думала, что дорога ей. Я так думала, но она просто была сделана из другого теста. Возможно, кем бы там ни был мой отец, я унаследовала его мучительно сильную эмпатию. Но нет. Не думаю, что мать на это способна. Она проявила ответственность. Она бы никогда не оставила меня на чьем-нибудь крыльце с приколотой запиской, но это все, чем я для нее была — обязанностью. Вот почему она отослала Джонни. Картер может думать, что это для его же блага, но ее мотивы не такие, как у Картера. Если это для его блага, то это «удобный» побочный эффект.

Я позволила ей обнять меня, заполнить машину разговорами о поездке, а сама смотрела в окно на проносящийся мимо меня мир. К горлу подступил ком, когда я вспомнила, как в тот день, когда Сэм меня отпустил, я таращилась в окно на все, что только могла.

Отпустил меня.

Гнев начал уступать место чему-то другому. Я могла бы сдать его полиции. Он рассказал мне все о своей жизни. Он мог бы убить меня в том лесу, и никто бы никогда не узнал. Но он меня отпустил. Думаю, я должна это ценить. Я пытаюсь. Но мне все равно кажется, что он меня бросил.

— Тебе не вкусно? — спрашивает она.

— Хммм? — Я поднимаю взгляд от лондонского жаркого и горошка, которые гоняю по тарелке. Довольно неплохо.

— Вкусно, — отвечаю я, прежде чем мать успевает ответить.

— Я купила его, поскольку знаю, что это твое любимое блюдо, — говорит она, словно пытается доказать, что между нами особая связь.

— Мое любимое блюдо — стейк Стриплойн. — Мне нравится, как при этих словах она вытирает рот салфеткой и ерзает на стуле.

— Что ж, — вздыхает мать, слегка склонив голову в ответ на мое не слишком теплое приветствие. — Я ожидала, что мы все будем более воодушевлены, когда соберемся вместе.

Ха! Предполагается, что подобные вещи объединяют семьи, верно? Потому что я никогда еще не чувствовала себя так далеко от кого-то, сидя с ним за одним столом.

— Не все существует лишь для того, чтобы делать приятнее твою жизнь, - усмехаюсь я.

Мать с грохотом роняет вилку и нож на тарелку.

— Я же не это имела в виду.

Я не отрываю глаз от разваренного коричневого мяса и тусклого горошка. Для таких цветов оранжевый — не самый удачный фон.

— Картер, по дороге я купил несколько потрясающих сигар. Почему бы нам не попробовать одну на заднем дворе? — спрашивает мой отчим Питер.

Картер смотрит на меня, ожидая сигнала. Я чувствую это, но не поднимаю глаз.

— Э-э, да, конечно, — нерешительно соглашается он.

Как только мужчины выходят из комнаты, мама сразу же идет ва-банк:

— Послушай, Веспер. Я не могу представить, через что ты прошла, но...

— Ты о нем даже не упомянула. Ни разу, даже его имени, — бурчу я, все еще глядя на тарелку.

— Что?

— О твоём сыне.

Мать испускает вздох, как будто весь вечер сдерживала его, гадая, когда же сможет выдохнуть.

— Милая, я не знала, как об этом заговорить. Ты, кажется, не в духе. Мне не хотелось тебя расстраивать.

Я саркастически усмехаюсь, наконец встретившись с ней взглядом.

— Ты его отослала. Сперва избавилась от меня, а потом, наконец-то, смогла сделать то же самое и с ним. Держу пари, ты пришлав ужас,узнав, что я вернулась.

— Как ты вообще могла такое сказать? Ты правда так думаешь? Что я не хотела, чтобы ты возвращалась?

— Кто, черт возьми, больше недели не возвращается домой, узнав, что объявилась его похищенная, предположительно погибшая дочь? Считаешь, это нормально?

— Ты знаешь, что так сложились обстоятельства. Мы были в джунглях!

— И что же случилось, когда вы вернулись? Вы завершили свое путешествие?

— Я не хочу выслушивать эти жестокие обвинения. Билеты были забронированы.

— Вот и не надо. Но не лги мне. Я через многое прошла. И видела слишком много правды, чтобы сейчас сидеть и выслушивать ложь, как какая-нибудь идиотка.

Мать мгновение качает головой и кривит губы в глубокой усмешке.

— Знаешь, ты всегда так просто смотрела на вещи. Не все такие ангелы, как ты. Не каждый способен дарить постоянную жертвенную любовь. Не все мы устроены так, как ты.

— Я не ангел, мама.

— Тогда что дает тебе право сидеть здесь с таким самодовольным видом и осуждать меня? Я сделала все, что могла. Я осталась с тобой на руках. И, думаю, неплохо справилась с твоим воспитанием. А что касается Джонни, я просто... не могу с ним совладать. Когда тебя похитили, я не смогла со всем этим справиться.

— И ты сбежала, как всегда. — Неожиданно у меня к горлу снова подступает комок. Не из-за нее, а из-за Сэма. Он бросил меня точно так же, как она.

— Не знаю, чего ты хочешь, Веспер. Из-за того, что ты пропала, мир должен был остановиться? Я должна была перестать жить?

— Несколько недель назад ты сказала, что я умерла. Ты даже не дала мне шанса, — отчитываю ее я. — Можешь оправдывать это как угодно. Но просто не ври себе. Ты была рада, что впервые за столько лет избавилась от этого бремени. И снова стала той женщиной в коммуне, трахающейся со всеми членами, попадающимися у нее на пути.

Глаза матери наполняют слезы, она вскакивает со своего места, подходит ко мне и награждает пощечиной.

Я встаю в полный рост:

— Думаешь, это больно? Думаешь, это и есть боль?

Я хватаю нож для стейка и прижимаю его к предплечью.

— Веспер! — кричит мать.

— Я могла бы вспороть себе кожу и даже ничего не почувствовала бы!

Я слышу, как открывается раздвижная дверь на задний двор. Чьи-то руки хватают меня за плечи. Я не собиралась этого делать. Просто хотела донести свою мысль. Но по тому, как все на меня смотрят, похоже, они наконец-то видят, что я — это не я.

Я не та девушка, задача которой поднять им всем настроение. Облегчить им жизнь. Больше нет. Со мной сложно справиться. Я неуправляемая. Ничего меня не устраивает, я всегда чувствую себя неуютно, тереблю разные мелочи, пытаясь расставить все по своим местам. Я видела и испытала такое, из-за чего всякие приятности кажутся банальными.

Мои близкие видят, в какое мученье я превратилась, и могу точно сказать, что они этого не хотят. Они надеялись вернуть свою милую, покладистую Веспер. Теперь они чувствуют, что что-то мне должны. Прямо как когда-то моя мама. Но они этогоне хотят.

Я этого не хочу.

Я просыпаюсь с ощущением, похожим на похмелье. Вот только я не пила. Я выхожу из спальни и вижу, как Картер наливает себе чашку кофе.

Я издаю тихий стон, при воспоминании об ужасах прошлого вечера, у меня ноет все тело.

— Ну, это была катастрофа, — говорю я.

Картер смотрит на меня напряженным взглядом.

— Веспер, я думаю, тебе следует кое с кем встретиться.

— Кое с кем встретиться?

— Да. С психотерапевтом. Ты прошла через тяжелое испытание, и думаю, тебе трудно адаптироваться.

— Картер, прошло всего две недели, дай мне немного времени.

— Я это понимаю, и в этом-то всё и дело, сейчас самое время обратиться за помощью. Чем скорее, тем лучше.

— Мне не нужна помощь.

Картер ставит свой кофе на кухонную стойку и с выдохом снимает напряжение.

— Послушай, — начинает он, после чего делает несколько шагов ко мне и обнимает за плечи. — Я понимаю, что есть вещи, которые тебе, возможно, неудобно обсуждать со мной, или со своей матерью, или с кем-либо из твоих знакомых. Вот почему идеальным вариантом стал бы беспристрастный человек. Он никому ничего не расскажет, и ты сможешь просто разобраться в своих чувствах.

— Я в курсе, как работает психотерапевт, Картер. Ещё семестр, и я стала бы медсестрой.

— Мне известно, что ты в курсе, я просто пытаюсь тебе все объяснить. Мне кажется, ты думаешь, что мы все против тебя. Ты заняла оборонительную позицию. И я задаюсь вопросом, не потому ли это, что у тебя внутри есть что-то, что ты пытаешься защитить. Как панцирем. Это тебя ожесточает. И я понимаю, так оно и бывает. Я просто хочу, чтобы ты пообщалась с кем-то, с кем тебе не придется быть жесткой, и тогда ты сможешь вернуться к своей жизни. Может, закончишь колледж.

— Я об этом подумаю, — говорю я.

Не знаю, хочу ли я чего-нибудь такого. Когда-то сестринское дело было тем заманчивым трофеем, к которому я стремилась. Но в последнее время эта цель кажется мне непривлекательной.

Картер натянуто улыбается. С надеждой.

Звонит телефон.

Картер задумчиво гладит меня по голове, после чего поворачивается и берет трубку.

— Алло.

Он морщит лоб.

— Алло? Алло? — Картер хмыкает и вешает трубку. — Ошиблись номером или плохая связь.

— Оу, — небрежно отвечаю я, наливая себе кофе, а внутри у меня все переворачивается от разочарования из-за упущенной возможности выговорить Сэму.

— Почему бы тебе не дать мне рекомендации от коллег, а я попробую договориться о встрече? — Не знаю, насколько правдиво это звучит, но я не хочу, чтобы Картер обо мне беспокоился. Когда это происходит, он медлит.

— Хорошо, я так и сделаю. Мне пора бежать. — Он целует меня в макушку и, развернувшись, направляется к двери. — О, и хочу сказать, что не то чтобы я одобрял всю ту злость, выплеснутую тобой прошлым вечером, но было приятно видеть, что ты хоть раз дала отпор своей матери. Я просто думаю, что всё это могло бы быть более созидательным и менее пугающим.

Я смеюсь, протягивая ему свою кружку в воздушном тосте. Картер уходит. Несколько секунд я жду, тихо ставлю кружку и на цыпочках подхожу к двери, прислушиваясь к шагам. Тишина. Я запираю дверь на цепочку. Затем возвращаюсь к телефону и набираю 0.

— Здравствуйте, оператор. Мне только что звонили по этой линии, я хотела спросить, не могли бы вы сказать, откуда был звонок? Думаю, это была моя подруга, а я потеряла ее номер.

— Мэм, я не могу отследить звонок, Вы можете назвать ее имя и город?

— Я…нет, она переехала, и я не знаю, куда именно.

— Вы не знаете имени вашей подруги, мэм?

После расспросов, мой запал иссякает, и я вешаю трубку, понимая, в какой опасной близости я была к тому, чтобы открыть то, чего не следует. Но у меня есть другая идея, не знаю, что это мне даст, но уверена, что это утолит мою пустоту, по крайней мере, на время. Я беру ключи от своей машины, которые вчера взяла у матери. Я сказала Картеру, что в ближайшее время не собираюсь ею пользоваться, но было бы разумно на всякий случай иметь ее при себе. Я солгала.

ГЛАВА 35

ВЕСПЕР

Моя первая остановка — лечебно-реабилитационный центр в Лас-Пальмасе. Здание совсем не похоже на стерильный дом инвалидов, который я себе представляла. В эти выходные я планировала навестить Джонни вместе с мамой и отчимом, своего рода грандиозное воссоединение. Меня пока нет в списке разрешенных посетителей, поэтому мне нужно было дождаться ее возвращения. Думаю, можно с уверенностью сказать, что, судя по нашему ужину, в эти выходные мы с мамой вряд ли встретимся, поэтому я надеюсь, что сегодня смогу хотя бы мельком увидеть брата, и, может, если повезет, мне позволят с ним повидаться. Я больше не могу ждать. Мне просто нужно убедиться, что с ним все в порядке.

Передо мной симпатичный кирпичный трехэтажный дом. Картер достал для меня брошюру из больницы. Вообще, центр небольшой, в нем находятся не более двадцати детей. У них есть доступ к услугам профессиональных физио- и когнитивно-поведенческих терапевтов. Мне не верилось, что чужие люди могут предложить моему брату больше, чем то, что могу дать я, но стоя перед этой безмятежной обителью с розовыми кустами по обе стороны от входной двери, под крики играющих детей, я начинаю думать, что это прекрасное место для ребенка.

Я иду на звук и оказываюсь на заднем дворе, огороженном сетчатым забором, наподобие территории школы. Там есть игровая площадка; на ней резвятся дети с разным уровнем физической подготовки. Кто-то сидит в инвалидных колясках, кто-то ходит зигзагами. И тут я вижу Джонни. Он держит в руках мяч и бросает его другому мальчику в инвалидной коляске. Джонни промахивается. Трудно прицелиться, не задействовав руки полностью. Какая-то женщина улыбается и, подбадривая его, подбирает мяч. Мальчик в инвалидном кресле бросает его обратно Джонни, и тот, раскинув руки, ловит мяч. Я прикрываю рот рукой, подавляя рвущийся наружу вздох, и в порыве радости просовываю пальцы сквозь ограждение. Я никогда раньше не видела, чтобы мой брат так ловил мяч. На его лице сияет улыбка. Джонни выглядит выше ростом, его лицо тоже изменилось, на нем уже видны признаки того, что линия подбородка вскоре станет резче.

— Здравствуйте, — с вежливой подозрительностью здоровается другая женщина.

— О, здравствуйте, — выпрямившись, отвечаю я.

— Вы член семьи? — спрашивает она.

- Да. Я старшая сестра Джонни Риверса. Простите, уверена, это покажется странным, но, боюсь, моего имени нет в списке приглашенных. Моей матери не было в стране, и я знаю, что у вас существуют определенные часы для посещения. Я... долгое время…отсутствовала. И просто не могла больше ждать.

На ее лице появляется выражение понимания. Ее кожа безупречного оттенка мокко практически сверкает на солнце, а ярко-карие глаза смотрят на меня с теплотой.

— Вообще-то, сегодня утром я разговаривала с Вашей матерью. Вы Веспер, верно? Красивое имя. Она позаботилась о том, чтобы Вы могли его навещать.

Узел гнева, который я затаила на свою мать, немного слабеет. Мы все где-то хорошие, а где-то плохие. И просто пытаемся разобраться в этой жизни.

— Примерно через пятнадцать минут у него терапия. Если хотите, можете с ним поиграть.

Она указывает на вход на игровую площадку, мы доходим до калитки, и женщина впускает меня. Я не знаю, как подойти к Джонни. Ему сказали, что меня забрал мужчина, и я уснула. Мое появление собьет его с толку? Или для ребенка, у которого за это время, похоже, столько всего произошло, это пролетело как одно мгновение?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать слезы, после чего подхожу к нему сзади и осторожно похлопываю по плечу. Джонни разворачивается, все еще держа в руках мяч. Он смотрит на меня, замирает и роняет его. Мяч отскакивает в небольшое пространство между нами. Отсутствующее выражение лица Джонни становится хмурым, и он начинает плакать, уткнувшись лицом мне в живот и сжав меня в объятиях.

— Джонни, — шепчу я. — Все в порядке. Я вернулась.

Он крепко обнимает меня, но отпускает только для того, чтобы я могла встать на колени и посмотреть ему в глаза.

— Ты расстроен?

Джонни отрицательно качает головой.

— Счастлив?

Он кивает, вытирая слезу предплечьем.

— Я тоже рада тебя видеть. — Я уже забыла о том, что нужно сдерживать эмоции, и мои слезы сливаются с его слезами. — Прости, что я ушла.

Джонни кивает.

— Тебе здесь нравится?

Он улыбается и бодро кивает. Видно, что у него всё хорошо. С ним тут другие дети, с которыми он может играть, и даже его душевное равновесие и сила укрепились. Унизительно признавать, что, возможно, я нуждалась в нем больше, чем он во мне. Джонни отвел меня к своему другу Томасу, у которого, похоже, тоже церебральный паралич, но он еще может говорить. У Джонни есть лучший друг. Кто-то, похожий на него. Кто-то, кто понимает, через что ему приходится проходить каждый день, так, как никогда не смогу я.

Я играю в мяч с Джонни и Томасом, пока не приходит время терапии. Когда я ухожу, пообещав ему вернуться, он улыбается. Мой брат в безопасности. Это того стоило. Что бы со мной ни случилось, с ним все будет в порядке.

В это время дня библиотека почти пуста, поэтому, когда я говорю библиотекарше, что провожу кое-какие исследования для курса по недвижимости, похоже, она рада мне помочь.

Женщина с готовностью помогает мне поднять архивы с записями, собранные в книги толщиной в несколько сантиметров. Я начинаю поиск участка, принадлежащего семье Хантер или Риджфилд. Он должен быть большим, возможно, отведенным под сельскохозяйственные угодья. Где-нибудь в тихом месте. Изолированный. Оказывается, в этой семье довольно много крупных земельных участков. Хантеров и Риджфилдов полным-полно, и они из поколения в поколение владеют землей.

Спустя несколько часов мне удалось сузить область поиска до менее чем дюжины объектов в зависимости от их размеров и расстояния. Но мне нужно больше деталей. Когда я смотрю на часы, у меня урчит в животе. Мне скоро нужно возвращаться, обычно Картер возвращается домой поздно, но иногда он приходит рано и удивляет меня.

Но я чувствую, как близка к тому, чтобы найти место, где держал меня Сэм. Где у меня началась новая жизнь. Наконец-то у меня появился план. Библиотекарша указывает мне на раздел с картами, и я начинаю изучать адреса. Моя идея состоит в том, чтобы посмотреть, не обозначены ли на какой-нибудь из них водоемы. Я в этом деле полный новичок, и, хотя озеро и показалось мне огромным, возможно, оно не настолько велико, чтобы его можно было отметить на карте. В округе около пяти крупных земельных участков, и похоже, моя гениальная идея совершенно бесполезна.

Я грызу кончик карандаша и разминаю плечи, затекшие от того, что я сидела, согнувшись с напряжением хищника над картами и книгами.

Я ищу на карте следующий адрес: Редвуд лейн, 1021, Вилла Буэна, Калифорния. Я несколько раз зажмуриваю глаза, уставшие и затуманенные от просмотра карт и записей о земельных участках, и когда они снова фокусируются, я его нахожу. Я провожу пальцами по бумаге, и, несмотря на то, что это всего лишь однообразные оттенки чернил, все кажется очень знакомым. Я пытаюсь определить границы участка, сверяясь с записями о собственности на землю, и именно тогда вижу его — бледно-голубой эллипс неправильной формы. Вода. Судя по масштабу на карте, это примерно такой же размер, каким, по моим воспоминаниям, было то самое озеро.

Мне даже не нужно заглядывать в другие адреса. Я знаю. Внезапно я вижу планировку. Вспоминая те недели и месяцы бесчисленных подсчётов шагов между моим домом и водоемом, я могу определить, где жила, и где, скорее всего, находится дом. Где стоит сарай. В груди бешено колотится сердце, у меня перехватывает дыхание.

Это реально. Это место реально. Мне уже начало казаться, что оно существовало только в моем воображении. Даже за это короткое время отдельные детали стерлись, как во сне, если не вспомнить его сразу после пробуждения. Дрожащими руками я складываю все книги и документы в беспорядочную кучу, сминаю карту и запихиваю ее в сумку.

Я смотрю на часы и ахаю. Уже восемь часов. Картер, наверное, уже раз двадцать звонил домой и, скорее всего, вернулся. Я выбегаю из библиотеки и мчусь домой.

Я тихонько открываю дверь, притворяясь, что ничего необычного не произошло.

Картер разговаривает по телефону, меряя шагами комнату, затем оборачивается и, увидев меня, с облегчением потирает переносицу.

— Не бери в голову, она только что вошла в квартиру. Да. Хорошо. Хорошо. Пока.

— Кто это был? — спрашиваю я.

— Твоя мать.

— Зачем ты ей позвонил? — рявкаю я.

— Я звоню весь день. Как только полиция убрала отсюда патрульную машину, ты тут же пропадаешь. Мне пришлось приложить все свои силы, чтобы дождаться и еще с работы не вызвать копов. А ты просто ушла. Ни записки, ничего!

— Прости, я потеряла счет времени, — говорю я, бросив свою набитую секретами сумку рядом с дверью.

— Где ты была? — спрашивает Картер.

Этот вопрос раздражает меня больше, чем я ожидала. После моего возвращения он стал скорее нянькой, чем парнем, и это начинает меня утомлять.

— Я должна тебе обо всем докладывать? Ты же знаешь, я взрослый человек.

— Прошлым вечером ты приставила к руке нож и угрожала себя порезать. А сегодня ты исчезла. И что я должен был подумать?

— Я не собиралась себя резать, — восклицаю я.

— Это ненормальное поведение.

Я усмехаюсь.«Нормальное».Он что, ожидает, что я буду нормальной?

— Ты прав. Это ненормально. Прости, что мое возвращение доставляет тебе и всем остальным столько неудобств. Прости, что я вернулась и перевернула ваши жизни. Прости, что всем приходится мириться с моим странным и необычным поведением. Прости, что все это оказалось так тяжело для тебя, — саркастически сетую я.

— Не будь такой, Весп.

— Я не была готова к этому. Ни к чему подобному. Я думала, что никого из вас никогда больше не увижу. Я не знала, что вернусь домой, пока этого не случилось. Так что прости, если мне нужно немного прийти в себя. И это включает в себя некоторое время, чтобы привести мысли в порядок и не выглядеть как какая-то ненормальная. Не я всё это устроила!

— Я не это имел в виду.

— Чем ты пожертвовал? Что ты выбрал, когда он тебя спросил?

— Спросил меня? Кто? О чем ты говоришь?

— Знаешь, когда он поставил тебя перед выбором... — намекаю я, не желая провоцировать проблему, очевидную, словно огромный слон, который сидит в этой комнате и тихо над нами насмехается.

Мне не следовало этого делать. Это несправедливо, но оно навсегда засело в глубине моего сознания, с самого начала подтачивая мою непоколебимость. Когда мне предложили выбор, я рискнула собой. Я бы не позволила Сэму причинить вред Картеру, поэтому и сказала ему, что он может воспользоваться мной.

— Когда он спросил, примешь ли ты удар на себя или позволишь ему... — Я не могу этого сказать. В этих словах море стыда.

— Позволю ему что? О чем ты говоришь?! — рявкает Картер.

— Позволишь ему трахнуть меня! — выкрикиваю я.

Это успокаивает, выплескивает скрытую во мне боль. Я пыталась защитить Картера, но это не сработало.

Картер напрягается, и на мгновение кажется, что его сейчас стошнит. Я вижу, как он копается в своих воспоминаниях.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Весп. Ты имеешь в виду ту ночь?

Его глаза наполняются слезами, и мне сейчас станет плохо.

— Ты думаешь, я бы позволил ему... — задыхается Картер. — Сделать с тобой такое? Думаешь, будь это в моих силах, я бы ему такое разрешил?

Боль на его лице настолько отчетлива, что мне невыносимо на это смотреть. Я лучше переношу собственную боль, чем его.

— Он сказал мне…

— Он лжец! — кричит Картер. — Прости. Мне нужно... мне нужно на воздух, — говорит он между тяжелыми вдохами.

— Картер, — извиняющимся тоном зову я. Но он уже направляется к двери.

— Мне просто нужно прогуляться, — говорит он.

Картер уходит, а я молча смотрю на дверь. Когда Сэм мне об этом сказал, я ему не поверила. Конечно, Картер бы так не поступил. Но в глубине души мне этого хотелось. Так было бы проще. Я смотрю на дверь и, когда через сорок минут слышу, как в двери поворачивается ключ, оживаю.

Входит Картер, и я вытягиваюсь в струнку. Он неважно выглядит. Лицо бледное, а глаза покраснели и припухли. Жестоко было его об этом спрашивать.

— Прости меня за то, что я сказала. У меня в голове была какая-то сложная речь, но на самом деле я просто сожалею, Картер.

Картер откидывает голову и проводит пальцами по растрепанным после долгого дня волосам. Мы оба очень устали. Он пробегает руками по лицу, его грудь и плечи опускаются.

— Прости, что не защитил тебя, Весп. Прости, если я на тебя давил. Я просто... чувствую, что подвел тебя и...

— Нет. Нет... — уверяю я Картера, подбежав к нему и схватив его за руки. — Я не это имела в виду. Просто я почувствовала, что на меня напали, и сказала это, чтобы напасть в ответ. Это было отвратительно. Повторяю, это все устроила не я. И не ты.

Картер склоняет голову и вздыхает.

— Ты права. Я по-прежнему считаю, что тебе следует с кем-то проконсультироваться, я подобрал несколько хороших врачей, но не хотел на тебя давить. Просто я так долго ждал, когда ты вернешься, и мне кажется, что вот ты, наконец, здесь, передо мной, но я не могу до тебя достучаться. Я думал о том, как всё будет чудесно, когда ты вернешься, и не представлял, насколько болезненным это может стать. Для тебя. С моей стороны эгоистично ожидать, что ты вернешься и сделаешь вид, будто прошлого года попросту не было. Я тоже переживаю всё это заново. Ко мне на работу приходили полицейские, их интересовала новая информация, всё, что я мог вспомнить через год после их многочисленных допросов. Я не упомянул об этом, потому что ненавижу вспоминать ту ночь. Но это заставило меня пережить все заново, и мне все время кажется, что он за каждым углом, притаился, чтобы тебя схватить. Я хочу помочь, но не знаю, чем, отчего кажусь себе совершенно бесполезным. Этот гребаный ублюдок...

Я качаю головой, в груди все сжимается от сожаления.

— Нет. Нет. Картер. Он меня отпустил. И не вернется за мной. Я понимаю, что тебе тяжело. И ты такой замечательный. Может, даже слишком замечательный. Я хочу, чтобы нам было хорошо друг с другом. Ты звонишь каждые несколько часов, постоянно беспокоишься. Это вредно для тебя. Я не ожидала ничего подобного. Честно говоря, я думала, что ты давно меня бросил. Что ты обо мне забыл.

— Я не твоя мать, Весп.

— Знаю, — бормочу я себе под нос.

Я думаю о лежащей в моей сумочке карте и о том, что, несмотря на этого понимающего, любящего мужчину, все мои мысли лишь о том, как поскорее отыскать это место. Возможно, Картер этого не понимает, но мне необходимо туда поехать. Я должна покинуть это место на своих условиях.

— Что скажешь, если мы просто съедим что-нибудь и насладимся выходными? Давай просто радовать друг друга здесь и сейчас. Думаю, это была долгая неделя для нас обоих.

— По-моему, отличная идея. Кстати, почему бы нам для разнообразия не пойти куда-нибудь перекусить? — предлагаю я.

Когда я еду по грунтовой дороге, мне сперва кажется, что я выбрала не тот участок. Но когда она поворачивает, я замечаю виднеющийся из-за деревьев сарай и понимаю, что моя теория была верна.

Прежде чем сюда приехать, я выждала две недели. Две долгие недели. Я всегда ненавидела это выражение: долгие недели, дни, минуты. Минута — это минута. Час — это час. Но теперь я понимаю, что это неправда. Уж точно не тогда, когда лежишь голая в холодном подвале, умираешь от голода и жажды, а секунды тянутся как будто бесконечно. Не тогда, когда ты в объятиях самого жестокого мужчины на свете, и он доставляет тебе удовольствие, абсолютное, как доза героина, и эти минуты отсчитываются, ускоряясь, как при свободном падении, поэтому, когда все стремительно заканчивается, ты ударяешься о землю с болезненной вспышкой.

Мне пришлось начать уделять больше внимания времени, проводимому с Картером. Восстанавливать отношения. Снова впустить его в свою жизнь. Пришлось заставить его мне доверять. Чтобы он не звонил домой каждый час и не заметил бы такой долгой однодневной поездки, как эта.

Мне следовало бояться. Что, если Сэм все еще здесь? Но я больше не боюсь. Я много чего чувствую, но точно не страх. Я крепко сжимаю руль. Я была так сосредоточена на поиске этого места, что даже не подумала о том, что сделаю, если окажусь права. Думаю, по крайней мере, часть из сказанного Сэмом было правдой — его брат хотел, чтобы он исчез. Этому человеку нужно было почувствовать, что хоть что-то он сделал правильно, и удалить брата из города было своего рода действием.

Я паркуюсь на обширной лужайке между сараем и главным домом. Я выхожу, и под моими ботинками хрустит сухая трава, которая уже стала на несколько дюймов выше, чем когда я была здесь в последний раз. Мое внимание привлекает сарай. Я подбираюсь к нему, опасаясь, что на территории, возможно, кто-то есть. Если меня тут встретит шериф Риджфилд, с ним случится припадок. Когда я открываю дверь, до меня доносится жужжание; я направляюсь к засохшей луже крови Сэма и кружащему над ней рою мух.

За моей спиной раздается тихий скрип двери, и я вздрагиваю. Спрятавшись в стойле, я прислушиваюсь к звукам, в черепе бешено колотится сердце, бесшумно бегут секунды, пока не раздается ржание лошади. Я выхожу, осторожно пробираюсь ко входу и вижу склонившуюся снаружи Беверли.

— Привет, девочка, — воркую я.

Она фыркает, когда я подхожу ближе и поглаживаю ее золотистую мускулистую шею.

— Хорошо выглядишь. Свобода пошла тебе на пользу.

Коз в поле зрения нет, поэтому я иду дальше, мимо Беверли к дому. Она следует за мной, словно я какая-то искаженная версия диснеевской принцессы, и останавливается на ступеньках крыльца. Входная дверь не заперта; когда я открываю сетчатую створку, она протестующе завывает, бессильная защитить секреты своего владельца.

Все в точности так, как было при нас с Сэмом. Как будто мы никогда не уходили. Интересно, собирается ли он когда-нибудь вернуться. Я поднимаюсь по скрипучим ступеням в комнату, хранившую душу Сэма, словно темный уголок его сознания. Стены по-прежнему увешаны яркими гобеленами и статьями. Раньше у меня не было времени все их прочитать. Переварить.

Я просматриваю статьи одну за другой. Разглядываю детские фотографии Сэма и снимки его семьи. Сейчас он выглядит по-другому, но мне больно видеть его лицо. Видеть мальчика, которого бросили здесь, наедине с сумасшедшей женщиной. Я ненавижу испытываемые к нему чувства, но не могу контролировать их так же, как потребность дышать.

Мой взгляд падает на черно-белую фотографию. На ней Сэм такой маленький. Снимок сделан до аварии. Он стоит на симпатичной улице, обсаженной деревьями. На таких дети могли спокойно играть, а мама — запросто выйти за дверь и позвать их на ужин. У меня в детстве такого не было. Я росла не так, как большинство детей. Только редкие визиты к бабушке позволяли мне взглянуть на такую жизнь. Бабуля жила на такой же улице, как эта. В доме, похожем на тот, что слева от Сэма на фотографии. Я приглядываюсь повнимательнее.98. Мне сложно разглядеть наш дом, но поскольку он запечатлелся в моем сознании, я тут же его узнаю.

Я недоверчиво качаю головой. Я не помню Сэма. Но, с другой стороны, я мало кого знала из тамошних детей. А он меня помнит? Мне хочется его спросить. Поговорить с ним. Хочется получить ответы. Но я ничего не получу. От осознания этого мне становится не по себе. Как будто все это было предначертано судьбой. Как будто мне с самого рождения было суждено оказаться здесь. Я ставлю фотографию на место и срываю один гобелен, обнажая часть голой стены, сделанной из десятков побеленных досок. Затем еще и еще, пытаясь избавиться от этого безумия, пока все вырезки и стопки разноцветной ткани не оказываются у моих ног.

Я оглядываю комнату, которая когда-то была символом темного и перегруженного сознания, а теперь стала светлой и открытой. За исключением одного дефекта. Одна из досок кажется неправильной — короче и не такой ровной, как остальные. Я подхожу к ней и нажимаю на нее. Она шатается, но закреплена довольно прочно. Я подбегаю к столу для рукоделия, беру ножницы и, просунув одно лезвие в щель между досками, отрываю ее от стены. После моих манипуляций она легко выпадает. В стене стоит шкатулка. Она кажется старой, но красивой, и как большинство вещей в этом доме, сделана из коричневого дерева с резьбой по верху. Я достаю шкатулку из стены и, положив на стол для рукоделия, открываю ее. Она обтянута темно-зеленым сукном, а внутри нее десятки разных вещей. Украшений, фотографий и всякой всячины, которую я не в силах распознать. И тут до меня доходит: это коробка с его трофеями.

Я отшатываюсь от неё, как от заразы. Внезапно я перестаю чувствовать себя такой особенной. Мне приходится признать, что я всего лишь очередная жертва в длинной череде жертв этого хищника. Сэм собрал частики нас. И не сомневаюсь, что если бы он мог с гордостью развесить их у себя на стенах, то с удовольствием бы это сделал. Сияющие на этих фотографиях улыбки украдены. Жизни оборваны.

Я прикрываю дрожащей рукой рот, а по щекам текут слезы. Это причиняет такую боль, какой я не ожидала. Так бывает, когда находишь любовное письмо от возлюбленного к кому-то другому. Это предательство. Обман. Сэм никогда не утверждал, что он не такой, но показал другую сторону себя. И я ему поверила. Поверила. Я не могла сложить вместе красивого парня, таящего в себе боль, и этого человека под маской. Они не могли существовать в нем одновременно. Кто-то должен был умереть. Так же, как прежняя я испарилась, чтобы освободить место для ныне живущей женщины.

Я достаю кое-что из сумки и кладу туда, где ранее стояла шкатулка. Кое-что вроде послания Сэму. Затем я захлопываю крышку коробки, не в силах вынести это больше ни секунды, и закрываю ее на замочек. Мне нужно сохранить ее, как страховку, как напоминание.

ГЛАВА 36

СЭМ

Весп забрала эту чертову шкатулку. Бессмыслица какая-то. Она никак не могла узнать, где находится дом, не приложив серьезных усилий. И все же она его нашла. Веспер думает обо мне так же, как и я о ней.

Я покинул тот дом в спешке. И не сразу сообразил, что делать с Весп. Я собирался ее убить. Собирался. Хотел избавиться от нее и вернуться в дом, чтобы прибрать за собой.

Но она всегда портит мне планы. И следующее, что я помню, это как уже высаживаю ее в миле от станции смотрителя парка и сваливаю. Потому что Веспер могла меня сдать. Могла рассказать полиции, как я выгляжу, историю моей гребаной семьи, марку и модель моего грузовика. На тот момент вещественные доказательства стали бы просто вишенкой на торте. Я должен был дать себе фору. И поступил так, как поступает подавляющее большинство беглецов: поехал на юг, остановился у закусочной в окрестностях Лос-Анджелеса, надеясь увидеть какие-нибудь новости на маленьком размытом телеэкране за стойкой.

— Кофе? — спросила официантка и, жуя жвачку, словно лошадь, двинулась к выбранному мной яблочному пирогу.

Я кивнул.

Это странно. Думаю, я мог бы с ней заговорить. Возможно, кое-где у меня остались небольшие причины для нервозности, но мне, наконец-то, пофиг. Пофиг, что кто-то там думает о моей речи. И невидимая рука тайны уже не сжимает мне горло, как раньше. Я бежал, но в то же время уже смирился с тем, что это конец. И этот горький кофе и яблочный пирог в закусочной станут моей последней трапезой. И весь мир узнает, кто я на самом деле. В этом есть умиротворение. Я слышал, что так бывает, когда знаешь, что скоро умрешь. Мной овладевает спокойствие.

Я мог бы заговорить, но не хотел. Я приберегу слова для Весп, если когда-нибудь ее увижу.

Наконец, начались вечерние новости, и главная новость не стала для меня неожиданностью.

«Пропавшая в Сакраменто Веспер Риверс сегодня была найдена в национальном парке Секвойя. Властям необходима помощь в поиске этого человека».

Я отхлебнул из кружки, ожидая, когда на экране появится детальная визуализация или, еще лучше, фотография моего лица. А официантка застынет на месте и медленно переведет взгляд на меня, подыскивая предлог, чтобы позвонить по телефону.

На экране появился фоторобот, очередная версия того же самого дерьма.

Я поставил свой кофе на стойку и воткнул вилку в пирог.

Лицо, скрытое маской. Только выглядывающие наружу глаза.

Краткое описание: Мужчина, рост метр семьдесят восемь сантиметров, глаза карие.

Я усмехнулся себе под нос, и это привлекло внимание официантки, но мне было плевать. Она могла посмотреть мне прямо в глаза и понять, что я не тот человек.

Веспер, блядь, это сделала. Она меня защитила. Мой брат ни за что не справился бы с этим без ее помощи. Я встал, полный энергии и, качая про себя головой, положил на прилавок пятерку. Затем вышел, сопровождаемый взглядом Мистера Эда.(«Мистер Эд» — комедийный сериал (1961 – 1966), главными героями которого были говорящая пегая лошадь и ее хозяин мистер Эд — Прим. пер.)

Я свободен. Я, блядь, свободен.Но как только я вышел на пыльный воздух, меня лишило покоя нестерпимое желание. Я был готов умереть. Перестать существовать. Теперь, когда мой план действительно сработал, и я превратил ее в человека, готового ради меня на всё, я не мог быть с ней. И что, черт возьми, мне теперь оставалось делать?

Я подошел к телефону-автомату возле закусочной и достал из кармана несколько желтых страниц. Перед отъездом из города я вырвал их из телефонной книги.

«Доктор Ричард Питерс».

Я опустил в телефон монету и набрал номер. Мне просто нужно было услышать голос Веспер. Я не собирался ничего говорить. Мне просто нужно было знать, что она рядом. Она должна знать, что я не перестаю желать ее. Что она отлично справилась. Это была ее награда.

Телефон прозвонил раз пять. Я повесил трубку, и мелочь со звоном выпала обратно. Я собрал ее и снова вставил в прорезь. На этот раз я посмотрел на другую страницу. Ту, от которой моя рука задрожала от ярости и отвращения. Мистер Совершенство. Если Веспер не дома, то это единственное место, где она может быть.

Никто не ответил. Вероятно, она все еще полицейском участке. Я направился к своей машине и снова выехал на дорогу. Фары моего грузовика осветили наполовину скрытый кустами знак, на котором было написано: «Лос-Анджелес, 24 км.».

Вот так я и оказался в Лос-Анджелесе. На пару недель я залег на дно, просто чтобы убедиться, что все это не какая-то хитроумная уловка. Но я не мог противостоять своему желанию услышать ее голос. Практически мольбам Веспер спасти ее от обыденности новой жизни. Теперь ей понятно, что со мной она не была пленницей, пленница она где-то там, скованная ожиданиями и ненужными ей отношениями. Я не могу вернуться и снова ее забрать. Так это не работает. Я не рыцарь в сияющих доспехах. Я — Аид. Я разверзаю землю и затягиваю Веспер с собой. Я отдаю ей свое семя, которое она принимает, несмотря на свои протесты. Теперь я — ее дом. Ее пустили обратно во внешний мир, но она поймет, что неизбежно должна вернуться ко мне. Она может выжить, лишь обитая в двух мирах.

Через несколько недель я возвращаюсь на север (к черту Скута), чтобы очистить гребаную ферму от всего ненужного и, прежде чем нанять бригаду для уборки, захожу в комнату своей матери, которая выглядит так, словно по ней пронесся гребаный торнадо. Там, где когда-то лежала шкатулка, теперь книга «Зеленые яйца и ветчина», которую я подарил Веспер.

Шкатулка у нее. В ней полно памятных для меня вещей, но эта штука живет и дышит, и я очень сомневаюсь, что Веспер справится с тем, что в ее распоряжении теперь что-то настолько мощное. Она найдет там много всего, но кое-что, точно не найдет — а именно, никаких следов ее самой. Глядя на пустое отверстие в стене, я лезу в карман и достаю сложенную фотографию. На проходящей прямо посередине линии сгиба, она немного потёрта. Я провожу пальцами по складке, спускаясь к улыбке и шее Веспер. Изображение ее цепочки почти стерто. Иногда я жалел, что не оставил ее у себя, тогда у меня все еще была бы частичка Веспер, что-то отличное от воспоминаний, которые со временем тускнеют, как эта потрепанная фотография.

— Так что, я думаю, нам стоит куда-нибудь съездить. Провести вместе длинные выходные, — предлагает Картер, передавая мне мокрую тарелку.

— О, да?

— Да. Может, поедем... — Он распахивает глаза. — Почему бы нам не поехать в Тахо? Тебе там всегда нравилось.

Нравилось. Но теперь деревья, вода, воспоминания о потере моей цепочки — все это возвращает меня мыслями к нему. До Сэма мне бы понравилась эта идея.

— Конечно. — Я пытаюсь замаскировать нерешительность вымученной улыбкой. Но Картер это чувствует.

— Нам не обязательно ехать туда. Мы можем отправиться куда угодно.

— Нет. Нет. Это хорошая идея.

Я не хочу все усложнять. Я и так сильно изменилась и не хочу ничего добавлять к этому списку. Не хочу объяснять, почему мое любимое место вдруг перестало вызывать у меня восторг.

Я чувствую, что Картер мне не верит.

— Вообще-то, я очень рада, — говорю я, стараясь изобразить на лице фальшивую улыбку. — Думаю, природа и свежий воздух пойдут на пользу. Хочешь, чтобы я этим занялась?

У Картера сияют глаза.

— Конечно. Да, займись этим. Мне бы очень этого хотелось.

Я стараюсь. Очень стараюсь. Принять то, что это та жизнь, которую я должна хотеть. А Картер — тот мужчина, которого я должна желать. Я пытаюсь себя перестроить. Но это тяжело, когда на дне вашего ящика с нижним бельем лежит шкатулка, полная жертв.

Я не знаю, что с ней делать. Сейчас с ее помощью я напоминаю себе, что именно здесь я и должна находиться. Что, несмотря на все приятные моменты, пережитые с Сэмом, на самом деле он то, что скрывает эта шкатулка.

Но, как и Сэм, эта шкатулка засела у меня в душе и не выходит из головы, постоянно напоминая мне о своем существовании. Все это портит мою реальную жизнь. Мне нужно что-то с этим сделать. Может, было ошибкой — прикрывать Сэма. Не думаю, что смогу жить нормальной жизнью, если окончательно его не отпущу. Мне не удастся сохранить и его, и эту жизнь. Придется выбрать что-то одно. Возможно, пришло время отдать Сэма копам.

Картер решает отлучиться по каким-то делам, на некоторое время оставив меня дома одну. Я как обычно подхожу к выдвижному ящику и, открыв шкатулку, рассматриваю ее содержимое. Здесь так много вещей. Так много жизней.

Думаю, я должна это сделать. Должна позвонить шерифу и сказать, что так больше продолжаться не может. У меня нет намерения застать его врасплох. Я бросаю взгляд на часы. В пятницу в такую рань он должен быть на месте. Я запихиваю шкатулку в сумку и оставляю Картеру записку.

«Шериф Риджфилд просил меня еще раз прийти на допрос. Постараюсь не задерживаться».

Полицейский участок находится всего в нескольких минутах езды. Шериф стоит прямо у стойки регистрации, увлеченно разговаривая с мужчиной в коричневом костюме, который, по моим сведениям, работает в офисе окружного прокурора.

Я встаю вдали от него так, чтобы мешать, но чтобы он все же меня заметил. Буквально через несколько секунд Риджфилд меня замечает. Он кладет руку на плечо мужчины и кивает в мою сторону. Они пожимают друг другу руки, и шериф направляется ко мне.

Он красив, но это другой тип красоты. В его поведении больше опрятности и отцовских черт. Он гораздо увереннее держится на ногах. Скутер ненамного старше Сэма, но кажется гораздо взрослее. Сэм выглядит так, словно всегда будет юным, несмотря на грубые шрамы и щетину. Может, это из-за работы. Может, из-за угрызений совести.

— Веспер, почему бы тебе не зайти в мой кабинет?

Я крепче прижимаю к себе лямку сумки и следую за ним. У меня такое чувство, что полицейские всё знают. Все они чувствуют исходящее от сумки зло.

С нашей первой встречи мы виделись несколько раз, в основном для того, чтобы я “помогла”, ответив на дополнительные вопросы. Странно ходить по отделению, сидеть там, отвечать на вопросы, зная, что у начальника уже есть ответы, и все это напоказ.

— Кофе, воды?

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

— Присаживайся, — он жестом указывает на стул напротив своего места за столом.

Я сажусь. Так всегда. Формальности, процедура, тайна, о которой не говорилось с тех пор, как мы заключили соглашение. Но я пришла для того, чтобы разрушить эту стену.

— Моя секретарша сказала, что когда она позвонила, тебя не было дома. Она оставила сообщение твоему парню. Он сообщил, что ты уже вышла. Что говорила со мной, но я знаю, что это неправда.

— Она только что разговаривала с Картером? — удивляюсь я, пытаясь разобраться в этом недопонимании.

— Да.

— Зачем ты звонил? — спрашиваю я.

— Почему к тому времени ты уже вышла? — парирует он, опираясь локтями на стол.

Я крепче прижимаю к себе сумку. Не думаю, что мне следует делиться тем, что у меня есть, пока не узнаю, чего он хотел.

— Я... эм... беспокоюсь. Мне просто нужно было с тобой поговорить. Он мне звонил.

Риджфилд вздыхает и потирает лоб.

— Гребаный идиот.

Меня возмущает, что он его так называет.

— Ты кому-нибудь рассказала?

— Нет.

— Даже своему парню?

— Даже ему.

— Хорошо. Тогда это останется только между нами, и мы сохраним это в тайне. Тебе следует сменить свой номер и сделать его скрытым. Скажи своему парню, что так будешь чувствовать себя в большей безопасности, и что тебя тошнит от репортеров.

— Я просто подумала, что тебе следует знать из-за расследования. Все в порядке.

Риджфилд откидывается на спинку стула и облизывает зубы.

— Ты не хочешь, чтобы он перестал звонить? Напомни, что вообще происходит, Веспер. Зачем ты это делаешь? Я рад, но никак не могу успокоиться. Я почти не сплю в страхе, что ты передумаешь.

Жаль, что я не могу сформулировать ответ. Я даже не могу пообещать ему, что не передумаю.

— Ты когда-нибудь по-настоящему знал Сэма? — спрашиваю я.

Он раздраженно вздыхает.

— В какой-то момент я бы сказал, что да. Ну, может, я и не знал его по-настоящему, но отчасти я его понимал. Сейчас могу честно сказать, что понятия не имею, кто он на самом деле.

Я бросаю взгляд на фотографию на столе. Его маленькая семья. Такая идеальная. Такая нормальная.

Я замечаю маленького мальчика, стоящего перед шерифом с невинной улыбкой на ангельском личике.

— Ого, он так похож на Сэма в его возрасте.

Лицо Риджфилда напрягается, как будто я задела больное место.

— Да, как две капли воды, — сокрушается он. — А ты?

— Что я? — спрашиваю я.

— Ты знала его по-настоящему?

— Думаю, что да. Но лучше бы не знала, так проще. Трудно предавать того, кого хорошо знаешь.

Шериф кивает.

— Или того, о ком думаешь, что знаешь.

— Так что ты хотел мне сказать? Или тебе просто нужны гарантии? — спрашиваю я.

— Вообще-то, я хотел тебя успокоить. Скоро все это закончится.

— Что ты имеешь в виду? — настораживаюсь я, чувствуя, как в животе закручивается спираль беспокойства.

— Кое-кто признался в твоем похищении.

— Что? — в полном замешательстве переспрашиваю я.

Шериф достает папку и, открыв ее, кладет передо мной фотографию. На меня смотрит смуглый мужчина среднего возраста.

— Убийца из Северных лесов, — заявляет Риджфилд, тыча пальцем в центр лица престарелого мужика.

— Но это был не он. Тебе это известно.

Как будто шерифу была необходима эта информация.

— Это все уладит. Чтобы ты не беспокоилась о том, что над нами что-то висит тяжким грузом.

— Не понимаю.

— Он серийный насильник и убийца. Дальнобойщик, оставляющий жертвы и трупы по всему штату. Мы его задержали. Его подозревают в двадцати шести убийствах на территории всей Северной Калифорнии, и он признается по меньшей мере в пятидесяти.

— Зачем ему это? Я не понимаю.

— Он согласился предоставить нам информацию о других преступлениях ради сделки о признании вины. Эти ребята иногда так поступают, признаются в разных вещах. Иногда для того, чтобы прославиться, иногда чтобы сбить нас с толку. Но у него есть небольшой дом, и это подходит для данного сценария. У него нет ни друзей, ни семьи. Вполне возможно, что он мог бы посадить кого-нибудь в подвал, и никто бы об этом не узнал. Он рассказал хорошую историю. И ему известно то, что мог знать только похититель.

— Откуда?

— Во время допроса есть способы… заронить семена.

— Но он невиновен.

— Он не невиновен, Веспер. Только убил более двух десятков человек. Безобидных девушек, которые никому не причинили никакого вреда. Этот ублюдок подписал признание, в котором говорится, что он тебя похитил. Мы реально можем закрыть это дело. Он все равно будет сидеть в тюрьме до самой смерти. Так что все могут успокоиться на том, что это дело закрыто.

— Я не понимаю. А как насчет других преступлений?

— Позволь мне об этом позаботиться. Я окажусь в немного дурацком положении, но ничего не смогу с этим поделать. О, и участок Сэма сейчас продается. Я лично проверил. Как только он перейдет из рук в руки и сюда приедут новые люди и перевезут свои вещи, восстановить незатронутые доказательства будет невозможно.

Последняя новость задевает меня за живое — мысль о том, что Сэма действительно больше нет.

— Это кажется неправильным.

— Вот это, — он указывает на меня пальцем. — Вот от чего у меня может случиться сердечный приступ.

Я закатываю глаза.

— Веспер, этот человек — жестокий убийца. Он представляет опасность для общества. И, к сожалению, правда в том, что Калифорния кишит такими людьми. Иногда здесь царит атмосфера Дикого Запада. Выдвинув против него обвинение, я окажу услугу всему миру.

— Ты раньше такое делал?

— Веспер, клянусь тебе, что никогда. Но я в безвыходном положении. Мы не можем просто удовлетвориться отсутствием ответов. Мы оба должны выглядеть так, будто хотим, чтобы кто-то за это заплатил. Если мы не закроем это дело, я не смогу помешать другим вынюхивать то, что я не смог скрыть. И я хочу, чтобы мы все оставили это в прошлом. Ты... — он наклоняется ко мне, понизив голос. — Ты сама не хотела его выдавать. Я тебя не принуждал.

Я рада, что не сказала ему про шкатулку. Что-то подсказывает мне, что, если бы я ее отдала, она попала бы в мусоросжигатель. Внезапно меня начинает беспокоить постоянная потребность шерифа Риджфилда в перестраховке. Я — досадная недоработка, и, возможно, Сэм не единственный, кто способен на плохие поступки.

— Ты прав. Все сложилось идеально. Так что мы все можем вздохнуть спокойно.

— Веспер, мне нужно, чтобы ты поняла. Ты спасла мою семью. Если тебе что-нибудь понадобится, если ты захочешь уехать и начать все сначала или тебе просто нужна будет помощь, у меня есть способы помочь.

— Я это очень ценю, — говорю я, поднимаясь на ноги и чувствуя, что стены этого кабинета вот-вот обрушатся и раздавят меня.

Шериф откидывается назад и скрещивает руки на груди с хитрой ухмылкой.

— Так ты действительно не планируешь мне рассказывать?

Я прижимаю к себе сумку.

— Рассказывать что?

— На каком ты сроке? По тебе не видно, но у Кэти живот стал виден только на шестом месяце.

— Что? — ахаю я.

— Ты защищаешь Сэма. Ты не позволила врачам тебя осмотреть, но они взяли у тебя кровь и мочу. Ты думала, я не узнаю?

— Клянусь. Я не беременна, — дрожащими губами заявляю я.

— Нам нужно доверять друг другу, если мы хотим, чтобы у нас все получилось, — говорит Риджфилд, наклоняясь вперед. — Ты же понимаешь, что если после всего этого родится ребенок, и он будет похож на Сэма с его чертовыми глазами, или анализ крови не совпадет с анализом крови этого парня из Северных лесов, это может стать для нас ударом под дых. Как я уже сказал, есть способы обо всем позаботиться. Тихо.

— Нет никакого ребенка, — сквозь стиснутые зубы настаиваю я, во мне закипает ярость при мысли, что для него так удобна смерть нашего ребенка.

У меня внутри все переворачивается от страха, не знаю, почему я раньше не почувствовала его рядом с этим человеком. Может, из-за надетой на нем формы, транслирующей всем вокруг, что он хороший парень. Точно так же, как маска Сэма говорила мне об обратном. Но иногда внешний вид нас обманывает. Иногда человек в полицейской форме желает вам смерти. А человек в лыжной маске спасает вам жизнь. Не думаю, что Риджфилд страшно хотел увидеть меня живой. Я знала, кто он. Он мне не доверяет. И, в отличие от Сэма, у Эндрю нет никаких мотивов хранить это в тайне.

Настоящая опасность исходит от шерифа, а не от Сэма. Поэтому я решаю сказать нечто такое, что не будет голословным заверением. Не обязательно правду. Я должна двигаться дальше. На самом деле, когда я подбираю слова, у меня перехватывает горло, и мне почти больно их произносить. Но если это просто очередная ложь, то так больно быть не должно.

— Хочешь знать, почему я его не выдам? — спрашиваю я, опершись руками о стол Риджфилда.

Он едва заметно кивает.

— Потому что Сэм мой.

ГЛАВА 37

ВЕСПЕР

На следующей неделе мы едем в Тахо. Я делаю все, что в моих силах, чтобы опробовать эту жизнь. Шкатулка Сэма лежит, как извращенная версия уютного одеяла, напоминая мне, что он все еще существует. Всякий раз, когда Картера нет дома, я выхожу в парк, в библиотеку, куда угодно, где нет телефона, чтобы не повестись на случайные звонки Сэма.

Я чувствую, как эта новая жизнь медленно разрастается вокруг меня, словно плющ. Она пытается пустить корни и возродиться вокруг меня. Я не в силах снова стать той девушкой, что была до всего этого, но, возможно, смогу подавить произошедшее и найти место для комфортного существования.

Месяц назад я вышла из офиса шерифа с известием, что ответственность за преступление Сэма понесет кто-то другой. Вскоре об этом чуваке уже говорили во всех новостях. Состоялась пресс-конференция. Я смотрела ее вместе с Картером, и он держал меня за руку. Но я вырвала ее из его ладони и вышла из комнаты. Я не могла смотреть на эту ложь. Не могла сидеть там, пока Картер думает, что это тот самый мужчина, который мной овладел.

Но если у меня получится обходить стороной искушения в лице Сэма, как алкоголики обходят стороной бары и винные магазины, может, я буду меньше о нем думать. Может, я забуду.

В это утро Картер, похоже, торопится уйти из дома. На этой неделе ему нужно о многом позаботиться, прежде чем мы уедем. Я включаю утренние новости, и мне снова никуда не деться от Сэма. На экране его брат:шериф Риджфилд объявляет о выдвижении своей кандидатуры на пост мэра Сакраменто.

В новостях обсуждают, как этому может поспособствовать его недавний успех в деле о моем исчезновении и об убийце из Северных лесов.

Я усмехаюсь, глядя в телевизор.

— Что такое? — спрашивает Картер, надевая часы.

— О, просто шериф баллотируется на пост мэра.

— Что в этом странного?

— Не знаю. Просто мне кажется забавным, что они считают мое возвращение успехом шерифа. Меня спасла не полиция. Это похититель меня отпустил. Не знаю, как Риджфилд избежал позора, сказав всему миру, что меня похитил Ночной грабитель, если это был тот парень. Не говоря уже о том, что это означает, что Ночной грабитель все еще на свободе. Удобный факт, о котором все, похоже, забыли.

— Если? — спрашивает Картер.

— Просто я хочу сказать, что, по-моему, шериф выглядит не так блестяще, как ему кажется.

— Но похитившего тебя засранца посадили пожизненно, верно? — говорит он, целуя меня в макушку.

— Да.

Он бросает взгляд на телевизор.

— Тебе не нравится этот парень, да?

Я пожимаю плечами.

— Ты в порядке?

Он задумчив, но я вижу, что его мысли уже витают за дверью. Вполне понятно.

— Я в порядке.

— Ладно. Увидимся вечером.

На самом деле приятно, что он верит мне на слово.

Через минуту Картер уходит, и я включаю душ, чтобы подготовиться к своему дню избегания звонков. Но сейчас у меня в голове только Сэм, так что, куда бы я ни пошла, мне от него никуда не деться.

Можно было подумать, что стыд удержит Эндрю Хантер-Риджфилда от участия в выборах. Но нет, именно поэтому он и хотел убрать брата. Это было сделано не для того, чтобы защитить Сэма, а для того, чтобы не поставить под угрозу его собственные амбиции. Он стоит на трибуне в дорогом костюме со своей маленькой семьей и заявляет, что заботится о людях. Что ж, у меня есть шкатулка с 82-мя жизнями — с домами, в которые вломились, с людьми, которых мучили и насиловали — и все они доказывают обратное. Но в этом есть и моя вина. Я могла бы пойти в ФБР. У меня в голове проносятся все возможные сценарии, но тут звонит телефон. Для Сэма еще слишком рано. Если только это не новая стратегия, поскольку меня теперь не будет весь день. Или, может, это звонит Картер, потому что что-то забыл. Мне нужно ответить.

Взяв трубку, я уже через несколько секунд понимаю, что это Сэм.

— Твоя шкатулка у меня. — Я делаю паузу, ожидая ответа, которого, естественно, не услышу. — Главным победителем во всем этом стал твой брат. Видел его в новостях? Он баллотируется на пост мэра.

Ничего.

— Это когда-нибудь прекратится? Сэм, я тебе не нужна. Если была бы нужна, то сейчас бы здесь не стояла.

Я вешаю трубку, чтобы не наговорить еще каких-нибудь глупостей, и как можно быстрее собираюсь, чтобы уйти туда, где он не сможет меня найти.

Я провожу свой день в библиотеке, листая страницы книг, которые меня не интересуют. Сегодня я как неприкаянная, полна тайн и не выплеснутых эмоций. Мне приходится делать прямо противоположное тому, что я чувствую. Поэтому я решаю зайти к Картеру и устроить сюрприз в виде обеда. Он ассистент преподавателя и обычно в перерывах между занятиями проводит время в учительской, поэтому я направляюсь прямиком туда, но его там не вижу. Кто-то подсказывает мне, что Картер в одном из лекционных залов, заканчивает занятия.

Я нахожу аудиторию; дверь открыта. Я подхожу к ней и слышу, как Картер разговаривает с какой-то женщиной. Она взволнована. Я останавливаюсь, чтобы они меня не заметили, и выглядываю из-за угла. Перед ним стоит рыжеватая блондинка с растрепанными волосами и в больших очках. Она прижимает к груди книги. Это все, что я успеваю разобрать, прежде чем мне приходится спрятаться за дверью.

Акустика лекционного зала позволяет легко расслышать большую часть разговора, даже с верхнего яруса.

— Я не понимаю... Ты сказал, что это временно. Прошло почти два месяца, Картер.

— Ты не понимаешь. Она через многое прошла.

— Так это все меняет? Просто не ври мне. Ты меня любишь?

— Конечно.

— Но не больше, чем её.

— Пожалуйста, пойми, в каком я положении! До того, как ее похитили, мы были помолвлены. Все это очень запутанно.

— Ну, для меня тоже. В один прекрасный день я практически живу у тебя дома. Ты говоришь мне, что любишь меня и что наконец-то видишь будущее с кем-то другим, а потом раздается звонок, и ты сообщаешь, что мне нужно собирать вещи. Что она вернулась, и тебе необходимо убедиться, что с ней все в порядке. Ты собирался сделать только это. Убедиться, что с ней все в порядке. Но теперь она живет с тобой, а ты уезжаешь с ней в отпуск. — Девушка замолкает и всхлипывает.

— Я не из тех, кто бросает человека в беде.

— Ну и что? Ты теперь всю жизнь обязан о ней заботиться? Продолжаешь говорить, что она нездорова, но не хочет идти к психотерапевту. Уверяешь, что это просто твой долг, но... мне даже не нужно спрашивать, занимаетесь ли вы сексом. Я не могу больше ждать. Просто отпусти меня, — умоляет она.

— Я не могу тебя отпустить. Ты все еще мне не безразлична.

— Тебе нужно сделать выбор. Либо ты начинаешь новую жизнь со мной, либо просто заботишься о ком-то, кто, возможно, тебя даже не любит. Но я не буду продолжать ждать, спать в одиночестве по ночам, пока ты пытаешься вытрахать из нее боль. Все это ненормально.

Больше я вынести не смогла, поэтому развернулась и, выбежав из здания, выбросила обед в мусорное ведро и вытерла слезы. Все это никогда не казалось мне настоящим. Потому никогда таковым не было. Я все время убеждала себя, что могла бы сделать эту жизнь более реальной, чем та, которая осталась позади, но теперь понимаю, что это невозможно. Потому что Картер тоже притворяется. Мы оба притворяемся друг для друга. Мы думаем, что нужны друг другу. Но цепляемся за иллюзию.

Предельно желанной я чувствовала себя лишь однажды и лишь с одним мужчиной. Этот мир научился прекрасно существовать без меня. Я для него мертва. Мое возвращение только всё испортило. Все мы пытаемся обрести равновесие, но мир раскачивается вокруг своей оси, словно вертящийся на хрупком кончике волчок, и вот-вот опрокинется.

Моя мама выполнила свой родительский долг, вырастила меня и теперь готова вернуться к той жизни, от которой отказалась.

Джонни поправляется без меня. И даже если бы мама мне позволила, я больше не та девушка, которая может о нем позаботиться. Не так, как когда-то. Я с собой-то с трудом справляюсь.

И Картер, милый Картер. Я его не виню. Я на него не сержусь. Он заслуживает девушку, которая будет плакать и умолять его. А не ту, которая отвечает на телефонные звонки своего похитителя. Которая защищает человека, разрушившего наши жизни. Не ту, кому приходится лезть вон из кожи, чтобы его полюбить.

Со дня моего возвращения я чувствую себя неуютно. Мне всегда не по себе. Я не в безопасности. И единственный способ снова почувствовать себя спокойно — это снова броситься в огонь. Войти в охваченное пламенем здание и отдаться на его волю. Может, я превращусь в пепел, но, по крайней мере, не буду жить в страхе сгореть.

Возможно, у меня и есть какое-то предназначение. Но оно не здесь. Вероятно, оно не будет блистательным. Но моя история творится не здесь. А с Сэмом. Шериф Риджфилд может считать, что все кончено, но конец будет тогда, когда я скажу.

Я вбегаю в квартиру Картера и хватаю ручку и бумагу.

«Дорогой Картер,

Я не в силах выразить всей благодарности за ту любовь и поддержку, которую ты мне оказал. До и после того, как меня похитили. Ты заслуживаешь жизни, полной любви и преданности. А я не могу тебе этого дать. Я должна уйти. Должна начать заново в другом месте. Может, однажды я вернусь, и мы увидимся. Но тебе следует двигаться дальше. Пригласи в Тахо кого-нибудь другого. Это больше не мое любимое место. Со мной все будет хорошо. Просто мне нужно какое-то время идти своей дорогой. Пожалуйста, не ищи меня. Я вернусь, когда буду готова. Прости. Прости за всё.

С любовью,

Веспер.»

Я беру свои сумки, запихиваю на дно одной из них шкатулку Сэма и пытаюсь найти хоть что-то настоящее.

ГЛАВА 38

ВЕСПЕР

Я сижу в этой забегаловке уже около двух часов. Допиваю четвертую чашку кофе, моя глазунья уже остыла. Мне надо ее съесть. Я без работы, и единственное, на что мне приходится жить, — это сбережения, которые были у меня до отъезда, деньги, предназначенные для обучения в школе медсестер, и немного того, что подкинула мне мать, а на самом деле отчим, чтобы помочь встать на ноги. Этого мне хватит на несколько месяцев, и все же глупо оставлять яичницу на тарелке. Я пытаюсь заставить себя съесть хоть кусочек, но не могу. Я уже близка к Сэму. Я это чувствую.

— Вам еще налить? — спрашивает официантка.

Она терпеливо ждала, когда я освобожу этот столик. Но ведь именно так и ведут себя люди в закусочных, верно? Они приходят либо перекусить на скорую руку, либо от чего-то отдохнуть, посидеть где-нибудь, чтобы отвлечься от ненужных забот.

— Конечно.

Я тянусь к чашке, чтобы подать ее официантке, но рука дрожит. Я выпила слишком много кофеина и это не предел. Меня переполняет решимость что-то сделать, но это «что-то» одно из двух: либо то, чего я хочу, либо то, что должна. Мы можем вернуться к тем тихим утрам под калифорнийским солнцем, когда я читала ему книги. Или к дням, когда мы купались в озере, но на этот раз это может быть морское побережье. По вечерам мы слушали бы музыку. В нашем мире было бы тихо, в нем существовали бы только мы, и он не был бы таким оглушительным и многолюдным. И Сэм мог бы делать со мной все, что хотел, потому что я бы ему позволяла. Я бы позволила ему поглотить меня всю до последней частички, как будто я — самое сладкое лакомство на свете. Как будто я —единственное, что способно утолить его голод.

Или же я могу сделать то, чего требуют жизни, которыми набита шкатулка у меня в сумке, — найти Сэма, позвонить ночью в дверь, а когда он откроет, выстрелить ему в лицо. Я уйду так же, как и он: в ночь. У полиции не будет никаких видимых мотивов. Никаких причин связывать его убийство со мной.

Тогда я выброшу шкатулку и пистолет в океан. Найду мотель и, поскольку убью единственную причину своего существования, приму кучу таблеток и лягу спать.

Меня манят оба этих «что-то». Они одинаково весомы и противоположны друг другу, каждое из них делает неразрешимым другое. Так что я застряла в этой точке из-за сложного выбора, который мне нужно сделать. И когда я уже не в состоянии об этом думать, то прокручиваю в голове разговор, который привел меня в Лос-Анджелес.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает шериф Риджфилд, оглядываясь на свой дом.

В процессе поисков я смогла выяснить, где он живет, в доме, где они с Сэмом провели детство. Это самый красивый дом в квартале, с ярко-зеленой лужайкой и розовыми кустами.

— Мне нужно с тобой поговорить, — без стыда и колебаний отвечаю я.

Из-за входной двери доносится пронзительный крик смеющегося ребенка. Риджфилд снова оглядывается, закатывает глаза и вздыхает:

— Хорошо.

Скут отстраняется назад и кричит жене, что к нему пришли с работы, и он вернется через несколько минут.

— Ты не должна сюда приходить. Это из-за денег?

Оскорбительно, что он думает, будто я здесь из-за чего-то такого банального.

— Нет.

— Тогда зачем ты здесь?

— Мне нужно знать, где Сэм.

Он глумливо смеется.

— Что? С какой стати?

— У меня свои причины.

— Мы практически с этим покончили. Почему ты хочешь к нему заявиться?

Мимо проходит женщина с пуделем и машет нам рукой, в ее глазах проскальзывает любопытство. Риджфилд натянуто улыбается и машет в ответ. Затем наклоняется и шипит:

— Ты рехнулась?

— Не тебе меня судить.

Он качает головой.

— Возможно, я и совершил что-то ужасное, но не просил меня в это втягивать. И у тебя был шанс. Ты лгала явно не для того, чтобы защитить меня. Ты даже меня не знала. Ты защищала его, или себя, или я не знаю кого еще.

— Я пришла сюда не для того, чтобы это обсуждать. Я просто хочу знать, где он. По крайней мере, укажи мне верное направление.

— Не знаю. Для меня он мертв.

— Значит, ты полагаешь, что я поверю, будто полицейский, выславший из города своего опасного брата, за ним не следит? Шериф, может, я и нездорова, но вовсе не дура.

— Я не собираюсь вести тебя обратно к нему.

Мы останавливаемся на углу квартала, оказавшись этом тупике.

— Какой у тебя был план относительно меня? — спрашиваю его я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, Сэм сказал мне, что ты посоветовал ему уехать из города. Точнее, нам. Но он меня бросил. Я знаю, что он этого не хотел. Что-то не сходится.

— Так вот что ты хочешь выяснить? Почему он тебя бросил? Господи, Веспер, оставь это.

Я качаю головой в ответ на его бессердечное упрощение моей внутренней пытки, но не даю ему сбить меня с толку.

— Ты позволил ему забрать меня. Вот что сказал Сэм. Что ты дал бы нам исчезнуть. Но потом он меня бросил. В этом нет логики.

— Я... э-э...…к чему Вы клоните, мисс Риверс? — раздраженно спрашивает он.

— Думаю, я знаю почему. Потому что для него это был единственный способ меня спасти. Ты позволил ему уехать. Значит, эта часть была правдой. Но ты ни за что не позволил бы ему забрать меня. Мое лицо мелькало повсюду. Я стала обузой. И было бы слишком рискованно, если бы твоего брата заметили со мной. Знаю, что он повез меня в лес, чтобы убить. Я чувствовала, как он из-за этого мучается. Чувствовала дуло пистолета у своей головы.

Теперь Риджфилд не может даже на меня взглянуть. Всё написано у него на лице. Чувство вины. Я рискнула, выдвинув обвинение. Это было моей интуитивной догадкой. Я могла ошибаться, но ему не нужно было говорить ни слова, чтобы мне стало ясно, что я права — что, несмотря на все злодеяния Сэма, именно его брат-полицейский хотел моей смерти, и именно Сэм рисковал всем, чтобы оставить меня в живых.

Сэм знал, что единственный способ меня обезопасить — это вывести из тени на свет. Оказавшись в офисе смотрителя парка, я стала слишком заметной, чтобы снова исчезнуть. Сэм знал, что по ходу дела может разрушиться его собственная жизнь.

Но все равно меня отпустил.

— Тебе нужно уходить. Я тебя к нему не поведу. Можешь считать меня гадом, но это для твоей же безопасности.

Прежняя Веспер приняла бы первый отказ. Она бы не захотела причинять кому-то неудобства и оказывать давление. Она бы увидела выражение лица шерифа и почувствовала бы вину за то, что выложила ему правду. Но теперь я не уйду отсюда, пока не получу желаемое. Я пришла сюда не с просьбой. Это требование.

— Эндрю, верно? Я могу тебя так называть?

— Да, — скептически соглашается он.

— У меня ничего не осталось. Такие, как я, не возвращаются домой. Мы умираем. Ну, или все так считают. Но нам не суждено вернуться домой. И я здесь, хотя меня здесь быть не должно.

— Тебе просто нужно дать себе время.

— Я чувствую, что задыхаюсь от всей этой свободы. От всего этого богатства выбора. Без Сэма у меня нет ощущения безопасности.

— Это он заставил тебя так себя чувствовать.

— Да. И есть только два способа, как я могу почувствовать себя в безопасности от него. Первый — вернуться туда, где я была, и второй… — Я сдерживаюсь, чтобы не рассказать офицеру полиции об убийстве. Он мне не друг. Мне не стоит об этом забывать.

— Что ты пытаешься мне сказать, Веспер? — начинает волноваться Риджфилд.

Но я больше не могу делиться с ним своими тайными мыслями. О том, как стыдно желать мужчину, сотворившего со мной непостижимые вещи. О том, как после ухода Сэма я мучаюсь из-за каждого принятого решения.

— Она у меня, Эндрю. Его шкатулка с безделушками. Бьюсь об заклад, ты думал, что после уборки в доме он забрал ее с собой. Ты наверняка о ней знаешь. Обо всех тех мелочах, которые он у нас забрал. Обо всех этих сувенирах. Вроде этого... — Я протягиваю руку и сжимаю в пальцах цепочку с кулоном в виде луны. Когда-то она так много для меня значила. Не думала, что цепочка может символизировать что-то большее, чем уже символизирует, но теперь она переполнена смыслом. В ней так много всего, что я каждый день чувствую, как все это давит мне на шею.

Шериф ничего не говорит. Он просто ждет, скрестив руки на груди и сжав губы в тонкую линию под шум случайно проехавшей мимо машины или звук шагов пробежавшего ребенка.

— Она у меня. Ты должен понять, что мне ничего не остаётся. И если я не смогу добраться до Сэма, то единственный способ вернуть его в мою жизнь — это рассказать все, что я знаю. Пойти в ФБР, передать им эту шкатулку и все выложить.

— Ты этого не сделаешь.

— Я не хочу этого делать.

— Это угроза? — спрашивает он, и его лоб поблескивает от пота.

— Если со мной что-то случится, её найдут. И тогда вопросов станет больше тех, на которые ты сможешь ответить.

— Когда же это закончится? Я думал, мы хотели об этом забыть?

— Все закончится, когда ты скажешь мне, где я могу его найти. Так что я сама с этим покончу. У тебя были свои причины лгать, у меня свои. Ты можешь возвращаться к своей семье, а я смогу закончить начатое.

— Что ты собираешься делать, когда его найдешь? Убьешь его? Думаешь, Сэм позволит этому случиться? — Эндрю напряжен, он изо всех сил пытается сдержать в себе бессонные ночи, предательство, чувство бессилия. Шериф тычет пальцем себе в висок. — Он умен, Весп. Он долгие годы водил нас за нос. Думаешь, тебе он доверится? И если ты его убьешь, то создашь ту же самую ситуацию, которой я пытался избежать, — упоминание нашего имени в новостях.

— Обещаю, что то, что ты мне расскажешь, тебе не аукнется. Ты тут даже не при чем.

— Ты спятила. Разговор окончен. Если ты увидишь его, попытаешься напасть, конец придет как раз тебе, — цедит он сквозь стиснутые зубы.

Шериф резко поворачивается и уходит, не оставляя мне выбора. Я разыграла все свои карты, и он разгадал мой блеф.

Он отходит примерно на двадцать шагов, после чего оглядывается по сторонам и топает обратно ко мне.

— Знаешь что? Хочешь пойти и найти его, хочешь подвергнуть себя опасности? Отлично. Но взамен ты отдашь мне эту шкатулку.

— Я тебе не доверяю.

— Ну, а я не доверю тебе.

— Просто скажи мне, — прошу я. — И ты меня больше не увидишь. Вообще никогда. Мне не нужны деньги. Я хочу знать, где Сэм. И как только я до него доберусь, эта шкатулка окажется в океане или в камине. Если он меня убьет, она преспокойно останется у него. У меня нет причин желать, чтобы это дело всплыло на свет божий. Только если ты мне её не дашь.

Риджфилд мгновение медлит. Несколько раз поджимает губы, потому что понимает, что ему предлагают выгодную сделку. Но шериф знает, что в долгу передо мной. Он чуть не лишил меня жизни. Помочь мне с Сэмом — это самое меньшее, что он может для меня сделать.

Я слегка подталкиваю его к решению.

— Я найду его. Либо ты сейчас меня направишь куда надо, либо я сама все разнюхаю.

Он вздыхает и смотрит на часы.

— Черт, Кэти меня убьет. — Риджфилд снова переводит глаза на меня. — Он в Лос-Анджелесе, по крайней мере, был там, когда я в последний раз поверял. По началу мне хотелось знать, что он задумал, но, по правде говоря, я понятия не имею. Потому что, если он не остановится… Мне нельзя знать. Нельзя…— тут его голос срывается.

Эндрю Хантер-Риджфилд — полицейский до мозга костей. В его походке есть что-то особенное, гордость, благородство. Я вижу, что сделанное нами пожирает его изнутри, словно паразит. Его потребность защитить свою семью и тот самый значок, ради которого он работал, идет вразрез с тем, что этот значок символизирует.

— Спасибо, — говорю я. — И на этом мы попрощаемся. Правда.

— Ну да, — саркастически отвечает он и, не сводя с меня глаз, отступает на несколько шагов, после чего поворачивается и оставляет меня в одиночестве на углу.

Я делаю глоток свежего кофе из кружки, и мой взгляд падает на маленький телевизор за стойкой. На экране изображение мужчины в маске. Как мотылек на пламя, я подлетаю к нему, чуть не врезавшись в официантку. Девушка за стойкой оборачивается, чтобы посмотреть, что меня так заинтересовало.

— О, у этой бандуры не работает громкость. Вы о нем слышали? Это ужас.

— Кто это?

— Никто не знает, это тот парень, который вламывается в дома и убивает людей.

— Убивает людей? — повторяю я, и сердце у меня сжимается от тошноты. Это не может быть он. Только не мой Сэм. Сэм не убивает.

Но как и с чувством, что я уже близка к Сэму, у меня в жуткой догадке почти до боли сжимаются внутренности.

Я оборачиваюсь и в этот момент из закусочной выходит мужчина, оставив газету на столике, где сидел.

Это на третьей странице. История о хищнике, настигшем свою третью и четвертую жертву. Никакого изнасилования, только вторжение в дом и убийство. У полиции нет никаких зацепок. Он умен. Он спортивного телосложения, носит маску и, вероятно, выслеживает своих жертв. Он передвигается по окрестностям пешком, так что исчезает еще до вызова полиции. У него удивительные голубые или зеленые глаза.

К горлу подступает кислота, и я прикрываю рот рукой. Шериф Риджфилд сказал, что Северная Калифорния кишит убийцами, трупами, брошенными без суда и следствия. Здесь не может быть по-другому.

Но я смотрю на даты нападений и всё понимаю. И выбор, который я должна сделать, становится совершенно очевидным.

ГЛАВА 39

СЭМ

Кровь. Это то, с чем мне никогда раньше не приходилось сталкиваться на моих вылазках. Теперь она повсюду: у меня на волосах, на одежде, на ногтях. Это ужасно. Мне это не нравится. Но я потерял контроль. С тех пор, как я оставил Веспер, это желание вернулось. И оно сильное. Я снова один. Отринут от человечества.

Я зол из-за того, что почувствовал, каково это — иметь то, чего я жаждал и украл — и теперь вернулся к началу. Веспер была моим лекарством, моим рассудком. Отсутствующим винтиком, который внезапно заставил слажено работать весь механизм. А теперь его нет, и вся эта чертова штуковина вышла из строя.

Я пытался воссоздать азарт охоты. Но каждый раз, входя в новый дом, я чувствую себя опустошенным. Я не могу вернуть то, что потерял. И тогда меня переполняет гнев, которому нужно куда-то выплеснуться, но я не могу продолжать резать себя. Я бы сделал это только для того, чтобы ее защитить. И вот все заканчивается потоком крови и криков, пока в доме не становится так же тихо, как было, когда я в него ворвался.

Знаю, что я все еще ей нужен. До того, как ее отпустить, меня не оставляли сомнения, что все это было манипуляцией. Что это она так со мной играла. Но то, как дрожал ее голос во время тех звонков, когда она спрашивала меня, почему я ушел, то, как она рассказывала мне обо всем, как будто мы просто разговаривали, за исключением того, что в ее голосе звучала мольба — о том, чтобы я ее забрал, вернул в наш маленький мир, — это реально.

Но я не могу к ней явиться. Не могу снова ее забрать. Это должен быть ее выбор. Веспер должна прийти ко мне. И если для этого мне придётся пролить кровь, я это сделаю.

Это мое любовное письмо Веспер. Я пишу его кровью моих жертв.

ВЕСПЕР

В Лос-Анджелесе солнечный день. От такого солнца вам хочется улыбаться по утрам. Это тепло нежно согревает вас до глубины души, приятно припекает кожу. День, когда я убью Сэма.

Я запихиваю в сумку свои пожитки, кладу их поверх шкатулки с сувенирами и выхожу из номера мотеля, направляясь к ближайшему телефону-автомату. Открыв телефонную книгу, я сначала нахожу номера Риджфилдов. В списке их семь. Ни одного с именем Сэмюэл. Я переключаюсь на букву «Х». Хантер-Риджфилда нет, но много Хантеров, и ни одного с его именем. Телефонная книга старая, поэтому я поднимаю трубку и набираю номер оператора.

Сэм мог скрыть или сменить имя. Но зачем ему это? Ему не от кого прятаться. Его тайну знают только два человека, и мы с ним повязаны.

Мне отвечает оператор, абсолютно равнодушная к масштабам моих поисков. Она не понимает, что делает. Кто я такая. Через что прошла. Что собираюсь сотворить. Она находит в справочнике некоего Сэмюэля Хантер-Риджфилда и сообщает мне его номер и адрес, не понимая, что это смертный приговор.

Я смотрю на адрес, написанный на квитанции из мотеля, и вижу, как у меня дрожит рука. С момента нашего расставания я допускала, что мы увидимся вновь. Но не так.

По моей просьбе таксист высаживает меня в паре кварталов от указанного адреса. Мне нужно время, чтобы пройтись пешком и собраться с духом. Не могу же я просто выскочить из машины и подойти к парадной двери Сэма. Это хороший район, полный семей, и это укрепляет мою решимость. Среди них живет этот монстр, а они об этом даже не подозревают. Не знают, что, вполне возможно, он наблюдает за ними, выжидая момента, чтобы забить их насмерть, как уже забил четырех людей, сразу после своего появления здесь. Я поглаживаю спрятанный у меня в кармане пистолет, немного придерживая его рукой, чтобы он не просвечивал сквозь мой тонкий свитер.

Я все еще могу развернуться и обратиться в полицию. Еще есть время изменить эту историю. Но не думаю, что такое возможно. Я вложилась в это по полной. Если мне суждено убить Сэма — этого маленького мальчика, который всегда отличался от других своими шрамами и заиканием, искалеченный сумасшедшей матерью и семьей, слишком гордой, чтобы признать собственный изъян, — я не стану устраивать из этого представление. И сделаю это быстро. Великодушно.

Я вижу на почтовом ящике номер, и внутри у меня всё сжимается. 445. Я стою на дорожке, ведущей к этому уютному дому, и смотрю на дверь. Меня всю трясет, я не в силах унять неконтролируемую дрожь. Я чувствую, как Сэм лишает меня самообладания, выводит из себя.

Я делаю глубокий вдох и, крепко сжав в руке маленький револьвер, направляюсь к двери.

Я так осторожно преодолеваю три ступени, будто они сделаны из тонкого льда и могут подо мной рассыпаться. Затем останавливаюсь перед дверью, сдерживая бурлящий в голове и груди вулкан эмоций, готовый вот-вот вырваться наружу. Я поднимаю руку, но не успеваю постучать, поскольку дверь открывается.

От лица отливает кровь, меня охватывает пьянящее чувство, и я смотрю в глаза Сэма впервые с того дня, как он соврал мне, чтобы меня убить. В тот день он подверг свою жизнь риску, чтобы сохранить мою.

Мне следовало догадаться. Найти его оказалось слишком легко. Сэм и не думал прятаться. Он ждал.

Он стоит передо мной, выцветшая красная футболка прилипает к потной груди, рваные джинсы плотно облегают бедра, у него красивое, но рассеченное шрамами лицо, а глаза… похожие на глаза ночного существа, которое охотилось и мучило, которое убило меня и вернуло к жизни, пристально смотрят в мои. В них нет и следа смятения. Именно тут он и ожидал однажды меня встретить.

Я сжимаю пистолет, пытаясь вытащила его из кармана, но рука не двигается. При виде Сэма я цепенею. Расстояние играло на руку мне, а близость — ему. Теперь, когда я снова с этим мужчиной, мне хочется упасть на колени и покориться ему, как рабыня своему королю. Это выходит за рамки рационального мышления. Меня к этому приучили. Это врезалось в мой разум, тело и душу.

Я хочу заслужить его благосклонность. Хочу быть хорошей.

Искушение плотью слишком сильно, чтобы его можно было подавить абстрактными понятиями о добре и зле. Единственное, что реально, — это Сэм, здесь и сейчас. Я знаю, что он сделал, но стоящий передо мной человек спокоен и уверен в себе, это не тот безумец, что скрывается за маской. Это кто-то другой.

Я отпускаю пистолет и вынимаю руку из кармана.

— Сэм... — всхлипываю я.

Не знаю, что мне нужно сейчас сказать. И я научилась не ждать слов от него. Он берет меня за руку, за ту, в которой мгновение назад было оружие, и тянет в дом. Когда за мной захлопывается дверь, Сэм прижимает меня к стене с такой силой, что перехватывает дыхание, а висящая на руке сумка падает на пол. Я вижу исходящую от него опасность, яркое солнце поблескивает в бледном аквамарине, совсем как в море — красивом и смертоносном. Скольких людей соблазнил бескрайний океан, этих смельчаков, которые думали, что смогут покорить его, но пропали без следа?

В груди бешено колотится сердце, возвращая меня в нашу самую первую ночь. Губы Сэма подрагивают в каком-то подобии рычания. Из его горла вырывается слабый звук, похожий на мурлыканье. Он бросается в атаку, как хищник.

Самое ужасное — то, что я чувствую, когда он ко мне прижимается. Тот факт, что мое тело срабатывает, словно переключатель, поддаваясь всему, чего я не должна хотеть. То, что я могу забыть обо всех неудобствах, просто чтобы прочувствовать этот момент в чистом виде. Закрыть глаза и стать той девушкой, у которой не было другого выбора, кроме как наслаждаться этим, чтобы сохранить свою жизнь. Я могу убедить себя, что здесь мне никто не поможет, и лучше позволить ему овладеть мной. Но я знаю, что давно прошла этот этап.

То, как губы Сэма пробуют на вкус мои губы, ключицу, изгиб моего подбородка, плечи. То, как его зубы скользят по всему телу, мгновенно возвращает мне ощущение того, что такой опасный мужчина жаждет меня, что я имею над ним власть, которой больше ни у кого нет, независимо от того, сколько сувениров в той шкатулке.

В этот момент я принимаю решение не быть жертвой. Я пришла сюда, у меня был пистолет, но я им не воспользовалась. В первую же ночь он поставил меня перед выбором. И теперь я делаю по-другому. Я хватаю Сэма, стаскиваю с него футболку, чтобы снова почувствовать его горячую и скользкую от пота кожу. Это не может быть ошибкой. Я чувствую, что мое место здесь. Там, во внешнем мире, мне неуютно. Но здесь, прижатая к стене самым опасным человеком в Лос-Анджелесе, я чувствую себя так, словно снова дома.

Я отказываюсь от всех отстаиваемых ранее принципов, и по моим щекам текут слезы. Я не просто от них отказываюсь, я их сжигаю. Превращаю в пепел. Сэм стаскивает с меня свитер, а затем и платье, верхняя часть падает и тянет за собой остальное.

Мне удается сорвать с Сэма рубашку, и я ощущаю его вкус — пот, сперва гладкую, а затем и бугристую кожу, такую, как бумага на тех географических картах из детства, на которых, словно шрифт Брайля, проступал неровный рельеф. Я приму все, и нежное, и грубое.

На его коже остались небольшие пятна от краски и штукатурки. Это кажется знакомым. Так Сэм обычно приходил ко мне в дом после долгого рабочего дня, чтобы принести поесть. Я видела, что он устал. Но он всё равно обо мне заботился. Я рассматривала эти пятна, выискивая подсказки о его жизни во внешнем мире в надежде, что это как-то поможет мне сбежать, но сейчас, глядя на них, я испытываю нежность.

Я зарываюсь лицом ему в шею, вдыхая его еле уловимый мускусный аромат, смешанный с запахом мыла. Меня накрывает волной жара — словно вся кровь приливает от ног к голове. Видя этого мужчину, ощущая его, пробуя на вкус, вдыхая его запах, я возвращаюсь в тот последний день, как будто он никогда и не уходил. Как будто ничего, кроме нас, не существует. Как будто добро и зло — это что-то вне нас. Здесь это не имеет значения. Все, чем мы были и что делали, не имеет значения, когда есть только мы сами. Мы возрождаемся.

Сэм разворачивает меня, прижимает к стене, кусает за шею и плечи. Мы сделаем это так, как делают животные, потому что он не человек, а дикарь.

— Скажи это, — рычит Сэм.

— Трахни меня, — умоляю я.

Мне нужно перестать думать. Я все еще думаю. Продолжаю бороться. Когда он будет во мне, это прекратится, так происходит всегда.

Он без колебаний входит в меня. Я хватаюсь за стену, затем тянусь к нему, когда он толкается туда и обратно. Мысли обрываются, и им на смену приходят чувства.Запахи. Прикосновения. Вкус.Я просто есть. Мир сжимается до него одного. До этого самого момента. Остальное неважно.

Я расслабляюсь. Это так приятно — расслабиться. Сэм вколачивается в меня. Он не нежен. Не осторожен. Внутри меня он тверд, как камень. Я знаю, что никто другой не даст ему такого, кроме меня. Знаю, что за все время, пока я жила с Картером, у Сэма никого не было.

Так что это длится недолго. Нет, он пульсирует внутри меня, моего уха касаются его стоны и легкое дыхание. Я все еще прижата к стене, и при каждом вдохе моя грудь задевает ее прохладную поверхность.

Сэм, не говоря ни слова, берет меня за руку и ведет в ванную. В душ. Намыливая меня, он проводит скользкими руками по моей груди и животу, по округлостям моей задницы, скользит пальцами между моих бедер, чтобы вымыть. Он снова трахает меня, прижавшись к кафельной стене, и на этот раз это длится дольше, а я все кончаю и кончаю. И кажется, что последних двух месяцев не было вообще. Мне следовало бы испугаться, но я не боюсь. Нет причин бояться Сэма, когда он получает то, что хочет.

ГЛАВА 40

ВЕСПЕР

Я просыпаюсь, в голове полная неразбериха. Я тру глаза, пытаясь их открыть из-за слепящего полуденного солнца и, спустя секунду, понимаю, что происходит. У меня на мгновение перехватывает дыхание, когда я вижу рядом Сэма. Он лежит спиной ко мне, укутанный белоснежным одеялом; пробивающиеся сквозь жалюзи солнечные лучи скользят по его золотистой коже. Это реально. Это не сон. Самый спокойный сон, приснившийся мне с тех пор, как я вернулась к цивилизации, не мог быть спровоцирован тем, что я выпустила из пальцев пистолет и взяла Сэма за руку.

Я наблюдаю за Сэмом — тихим, неподвижным. Его дыхание такое поверхностное, что едва слышно из-за жужжания направленного на нас вентилятора. Комната очень незатейливая. Лишь застеленная белым постельным бельём кровать. Рядом с ней маленький столик. Вентилятор. Сэм тут недавно. Это жилище не обросло такой богатой историей, как ранчо.

Но я не могу позволить Сэму продолжать делать то, что он творил. Я должна его остановить. И во сне он не может смотреть на меня такими глазами. Не может взять меня за руку или поцеловать. А я не могу видеть эти рубцы у него на лице и сочувствовать мальчику, который никогда не знал, каково быть принятым теми, кто должен был любить его больше всего на свете.

Я отвожу от него взгляд и смотрю на открытую дверь спальни. Дальше по длинному коридору входная дверь, рядом с которой все еще лежат моя сумка и одежда. Они свалены в кучу, часть содержимого выпала: рукава рубашки, листок бумаги, едва виднеющийся пистолет. И под всем этим спрятана шкатулка. Шкатулка, которую мне следует оставить в прошлом. Никаких больше фотографий, никаких сувениров.

Я не хочу этого делать. Но я не упрятала Сэма за решетку, и теперь моя обязанность — его остановить. Я снова смотрю на него, закусывая губу, чтобы сдержать эмоции. Я хочу лежать вместе с ним. Прямо здесь. Тихо в постели. И никого, кроме нас. Но какая-то так и не погибшая часть меня не может позволить этому безумию продолжаться. Я наклоняюсь ближе. Чтобы почувствовать его. Убедиться, что он спит. Его грудь так знакомо вздымается и опадает, я столько раз видела это в доме, который он для меня построил.

Вздрогнув, я соскальзываю с кровати. Зажмуриваю глаза при каждом шорохе, при каждом скрипе деревянной доски под ногами, пока не оказываюсь на корточках перед своими разбросными вещами. Пока в моей руке не оказывается холодное оружие. Я возвращаюсь назад, на этот раз уже более уверенно, моя походка становится легче, и внезапно вся эта какофония звуков смолкает. Они больше меня не пугают. У меня единственный шанс это сделать. Единственный шанс искупить наши грехи.

Я поднимаю пистолет, понимая, что внезапный порыв уверенности был ложным. Застывший в полутора метрах от затылка Сэма пистолет дрожит у меня в руках.

— Если собираешься это сделать, Весп, делай, — говорит он.

Впервые услышав такую речь Сэма, я застываю от шока. Она совершенно чиста. Без секса, насилия, гнева. Голос хриплый, но в нем чувствуется мягкость.

— Мне…мне известно, что ты здесь натворил. Я не могу позволить тебе... — Мой голос затихает. Это оказалось слишком сложным.

— У тебя есть выбор, Весп. Потому что, если ты ничего не предпримешь, я не остановлюсь. Можешь нажать на спусковой крючок и прямо сейчас покончить со всем этим. И ты останешься одна. Тебе придется вернуться к своей маме и симпатичному парню, и весь остаток своей жизни провести в притворстве. Ты не смогла вынести этого даже пару месяцев, но теперь придется терпеть всю оставшуюся жизнь.

Я закрываю глаза, качая головой и всхлипывая. Когда я снова их открываю, Сэм по-прежнему неподвижно лежит спиной ко мне. Чтобы мне было проще его убить.

— Или ты можешь остаться здесь, со мной. Потому что, когда у меня есть ты, это помогает. Ты — объект моей одержимости. Целый мир. Мой святой Грааль. И если у меня есть ты, я даже не думаю ни о ком… ни о чем другом. И ты можешь остаться здесь, со мной, и тем самым сотворить доброе дело. Для всех. Для себя.

Одного того, что Сэм со мной разговаривает, достаточно, чтобы полностью меня ошеломить. Я, наконец-то, прорвала оборону. В этой битве, которую мы все это время вели, он позволил мне одержать победу.

— Ты говоришь, — бормочу я.

Сэм качает головой в подтверждении моих слов.

— Почему сейчас? — пытаюсь я выдавить из себя сквозь слезы.

— Потому что с тобой я свободен.

Я продолжаю неуверенно целиться в него, и он поднимает руку, показывая, что не причинит мне вреда, затем медленно поворачивается ко мне лицом. — Я не остановлюсь, пока ты что-нибудь не предпримешь. Ты либо нажимаешь на курок, либо остаешься со мной. Смерть или жизнь. Так что... так что все в порядке.

— Я... я могла бы пойти в полицию. Могла бы рассказать им правду.

— Весп, ты же знаешь, что я им не сдамся. Но не буду тебя останавливать. Я не... не причиню тебе вреда.

Есть только два варианта. Я убью его (буквальным или косвенным образом) или забуду прошлое.

— Если ты не останешься, я все равно не хочу жить.

— Почему? Почему я не такая, как все?

Мне нужно знать. Только так я могу поверить, что, если я останусь, он остановится.

— Я видел тебя с Джонни. В детстве я всегда мечтал о ком-то вроде тебя. Мечтал о ком-то вроде тебя всю свою жизнь. И ты бы точно так же относилась к нашему сыну.

— Сыну? — произношу я. У нас должен был родиться сын.

— Я был нужен тебе, чтобы спасти тебя.

Сэм снова отворачивается, давая мне возможность сделать выбор. Я могу избавить его от страданий и жить в своих. Или могу забыть человека в маске и выбрать того, кто передо мной, того, кто точно готов за меня умереть. И в этом я могу найти какое-то успокоение.

Я провожу пальцем по спусковому крючку. Прикидывая, не нажать ли на него. Что произойдет потом? Жертвы Сэма никогда об этом не узнают. Никогда не получат какой-либо сатисфакции. Если только я не оставлю здесь шкатулку и его труп. Каждый сувенир может быть связан с людьми, которым он причинил боль.

На секунду я убираю руку с пистолета, просто чтобы протереть затуманенные глаза.

Верно. Иногда выбор очевиден. Но за последние пару лет мои сердце и разум не пришли к согласию. И здесь, в этот момент, есть два типа истины. Одна для всех остальных и одна для меня.

Нельзя заглянуть в глаза дьяволу и не вобрать в себя часть его грехов. Нельзя победить дьявола, не уподобившись ему. Бесполезно взывать к его доброте, поэтому вам придется научиться играть в его игры. Поэтому вы лжете, трахаетесь, манипулируете, сражаетесь, сыпете оскорблениями, пока не сделаете все возможное, чтобы выиграть битву. При этом каждый раз вы все больше его понимаете. Пока, наконец, он не становится вашим союзником. Вы думаете, что выиграли, что сделали его похожим на вас. Но на самом деле все наоборот. Так что, даже выиграв, вы проиграете.

Сэм терпеливо ждет, как будто уже смирился с обоими исходами своей судьбы.

Но я не убийца. С каждым шагом, приближающим меня к этому, мне становится все труднее. Так что у меня остается только один выход. Сэм должен это знать. Как и во всех других ситуациях, когда он ставил меня перед выбором, мне оставался лишь один выход. Именно по этой причине я так ему нужна. Я та девушка, которую он видел с Джонни. Я не причиняю людям вреда, забочусь о них. Сэм хочет, чтобы кто-то принадлежал только ему. Мне хочется хоть раз в жизни стать центром чьей-то вселенной.

Я принесла себя в жертву. Именно из-за этого меня и похитили. И если это поможет спасти других, я сделаю это снова.

Покрепче сжав пистолет, я напрягаю руки в последнем проявлении силы и опускаю их вдоль тела. На этот раз Сэм, мужчина крепкого телосложения, который десятки раз убегал от прохожих и полицейских, перекатывается и в мгновение ока оказывается передо мной, но не нападает. Нет, он мягко забирает у меня из рук пистолет. Открывает револьвер и вытряхивает на ладонь патроны, затем бросает их на кровать.

Руками, причинявшими мне когда-то боль, Сэм поддерживает меня, пока я плачу, содрогаясь всем телом.

— Ш-ш-ш, — шепчет он, поглаживая меня по голове. — Никто не любит тебя так, как я.

Любовь. Я никогда не осмеливалась использовать при нем это слово. Это казалось мне слишком аморальным. Но если то, что мы делаем друг для друга, не любовь, если дарованная мне жизнь ценой его собственной свободы, и моя ложь полиции и семье ради того, чтобы Сэм мог жить своей жизнью, не любовь, тогда что же это?

Он гладит меня по волосам, а я таю у него на груди. Я его приручила. Он мой, и только мой. Я буду оберегать от него всех вас.

— Знаю, — отвечаю я, слегка кивая и уткнувшись в его теплую грудь.

Это приятное чувство — сбросить этот груз, словно плавая в том озере. Сделать последний вдох и погрузиться так глубоко, что становится ясно, что я не хочу, чтобы все это заканчивалось. Я хочу жить. Хочу его. Я выбираю его.

СЭМ

Веспер потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть ко всему этому, но она привыкнет, как и раньше. Я знаю, что мне с ней повезло, и позабочусь о том, чтобы она никогда об этом не пожалела. Я не лгал о своем обещании. Мне больше не нужно охотиться. Я получил свой приз. Я должен был показать ей серьезность своих намерений, даже если это означало, что Веспер узнает о моих недостатках. Пока не заговорю, не знаю буду ли я выглядеть идиотом, бормочущим что-то невнятное или нет, но жить в правде — это действительно лучшее лекарство. Если я объяснюсь с Веспер, станет только лучше, как и в случае с моей матерью. И хотя ночь всегда будет моим домом, с Весп у меня наконец-то есть место под солнцем.

Забавно, что я наконец-то могу с ней поговорить, но большую часть дня мы проводим в постели, глядя друг на друга. Я вытираю слезы с ее пылающих щек. Наблюдаю, как она свыкается с принятым решением. С каждой минутой ей становится легче. Это то, чего она хотела. Ей просто нужно было разрешение этого захотеть. Веспер добрая. Мне нужно было заставить ее почувствовать, что это хорошо. Что, опуская пистолет, она по-прежнему защищает людей.

Сегодня, с одобрения Веспер, конечно, я решил, что приготовлю на ужин бургеры на гриле. Боже, я чувствую себя прекрасно. Я чувствую себя... счастливым. Это была рискованная затея, но, в конце концов, все окупилось. Планирование и целенаправленность всегда помогают.

Я возился с углем, чтобы он идеально обрамлял шкатулку. Долгое время это был мой единственный способ заново переживать волнительные моменты. Но они были ненастоящими, теперь, когда у меня есть нечто действительно реальное, я в этом уверен. Каждый раз, когда я открывал эту шкатулку, воспоминания становились все более туманными, а эмоциональная связь — все более слабой.

Я выливаю до неприличия много жидкости для розжига на коробку и окружающие её угли и бросаю спичку. Вспыхивает пламя, и я отскакиваю назад. Я поддерживаю огонь, по моему лбу струится пот, вилкой для гриля я открываю шкатулку и добавляю горючего. Пламя охватывает улыбающуюся пару, которую я даже не помню, и та сворачивается и превращается в пепел.

Я смотрю на сидящую на заднем дворике Веспер. В какой-то момент на ее лице отражается тревога, и я это понимаю. Она милашка. Именно это я в ней в тот день и увидел. Она была воплощением того, о чем я всегда мечтал: человеком — душой — достаточно доброй для нас обоих. Со временем я помогу ей примирить в себе все это.

Я машу ей, и от этого ее отстраненный взгляд рассеивается. Веспер одаривает меня улыбкой, дающей мне понять, что ее мысли витают в миллионе мест, но она здесь, и только это и имеет значение.

Я обещал, что сделаю это. Шаг за шагом. Сломаю и соберу ее заново. Пока она не избавится от всего, что отталкивало ее от меня. Я никогда об этом не забывал, даже когда казалось, что все катится в тартарары.

Я не убийца. Не совсем. Если только меня не вынудят.

Но если что-то в конце концов и могло подтолкнуть ее к выбору, трудному выбору, от колебаний к решительным действиям, так это оно.

Веспер не была моей на ранчо. Она не была моей, пока я ее не отпустил. Пока не превратился в монстра, которого только ей было под силу спасти.

Я говорил правду. Теперь вы все в безопасности. Можете поблагодарить за это Веспер.

ЭПИЛОГ

ВЕСПЕР

— Посмотри, как он там играет с Джонни, — говорит мама, выглядывая из кухонного окна.

Это уже не тот дом, в котором мы жили раньше. Она решила его продать. В нем слишком много плохих воспоминаний.

— Да, он хорошо с ним обращается, — с тоской добавляю я.

У меня всегда щемит сердце, когда я вижу, как Сэм играет с моим младшим братом, ведь это может быть и прекрасно, и грустно одновременно.

Я оглядываюсь на свою маму, а она смотрит на меня с улыбкой — ну, вы знаете, с той улыбкой. Той улыбкой, которой вам показывают, что счастливы наблюдать за вами в данный момент.

— Что? — робко спрашиваю я.

— О, просто я рада за тебя, вот и все. — Она складывает руки на груди и переводит дыхание. — Послушай, я знаю, что была не самой лучшей...

— Мам, не надо.

— Дай мне закончить, Весп. — Она кладет ладонь мне на предплечье, а я скрещиваю руки на груди. — Я знаю, что не была матерью года, но всегда хотела для тебя самого лучшего. Просто хотела, чтобы ты была счастлива. Когда ты вот так ушла, я очень за тебя волновалась. Думала, что потеряла тебя навсегда. Но понимала, что тебе нужно уехать из этого дома и даже от Картера. Черт возьми, наверное, больше всего от меня. Я так рада, что тебе стало лучше. И рада, что ты нашла такого хорошего парня, как Сэм.

— Спасибо, мама. Ты ему тоже нравишься.

Я не могла вечно жить вдали от дома. Я люблю своего брата, и, хотя моя мать решила оставить его в доме для инвалидов, ему все равно нужна семья. Сэм это понял и был полностью со мной согласен.

И вот, проведя несколько месяцев в Лос-Анджелесе, я вернулась. Рассказала своей семье, что встретила парня. Не просто парня, а Хантер-Риджфилда. Мужчину с отличной семьей и деньгами. Мужчину, который меня обожает. Который никогда меня не отпустит. Картер стал двигаться дальше, как я и предполагала. И теперь ему не придется чувствовать себя виноватым, потому что я тоже кого-то нашла.

Я привела в порядок маленький домик в Лос-Анджелесе, так что теперь это наш дом. Мы решили, не докучать Эндрю, даже если нам придется возвращаться в Сакраменто. Поэтому мы стараемся как можно чаще ездить в гости к Джонни длинной дорогой.

Джонни издает булькающий звук, который он называет смехом, и вбегает в дом. Я слышу его, только когда он играет с Сэмом. Сэм догоняет его, подхватывает на руки, и тот заливается смехом. На ум приходит воспоминание о том, как он впервые схватил Джонни. Но сейчас Сэм другой. И даже тогда это была всего лишь пустая угроза.

— Ладно, ребята, пора садиться за стол ужинать. Где ваш отчим? — спрашивает мама, отправляясь на его поиски.

Сэм опускает Джонни на землю, и тот подходит ко мне и обнимает меня за бедро. Я глажу его по голове.

— Иди вымой руки, — говорю я ему.

Он отрицательно качает головой.

— Сейчас же, мой сладкий мальчик, — приказываю я.

Фыркнув, он уходит в ванную, и мы остаемся вдвоем с Сэмом.

— Ты прекрасна, — одними губами шепчет мне он.

Я улыбаюсь. Многое из того, каким он был раньше, уже кажется далеким воспоминанием. Но это всегда с нами. Таится в глубине моего сознания.

Как будто почувствовав, что мысли омрачают мою радость, он наклоняется и целует меня. Его губы прогоняют сомнения прочь. Они касаются моей щеки, а затем уха, когда Сэм наклоняется и шепчет:

— Ты возбуждаешь меня. Всегда. Я не переставая думаю о тебе. Даже когда ты просто теряешься из виду. Ты всегда в моей голове.

В этом его опасность. В этом его привлекательность. Он испытывает ко мне страсть, скрытую от посторонних глаз. Обаятельный дьявол с ясными глазами.

— Хорошо! — объявляет моя мама, когда вся семья заходит на кухню, и мы отстраняемся от остальных, похожие на двух влюбленных, ведущих милую, тайную беседу. — Давайте есть!

Сэм натягивает на лицо самую невинную улыбку. Теперь я знаю, как ему удавалось так долго оставаться незамеченным. Как он мог погружаться в такую непроглядную тьму, что не оставалось даже теней, и внезапно становиться ярким и солнечным. Как мог превращаться из невероятно сложного в удивительно простое существо.

Мы садимся за стол. Моя мама снова увлеклась религией. Это пройдет, как всегда. Но она предлагает нам всем склониться для молитвы. Я подчиняюсь, но вскоре после того, как она начинает, открываю глаза. Среди склоненных голов и закрытых век за столом я вижу Сэма с его полуприкрытым взглядом и устремленными на меня горящими глазами.

СЭМ

Я смотрю на растянувшуюся на кровати Весп: простыня идеально прикрывает ее грудь и ягодицы, длинные волосы разметались по подушке. Затем перевожу взгляд на окно, к которому прислоняюсь. Уже глубокая ночь. Ночь по-прежнему принадлежит мне. Она всегда будет моим царством. Но сейчас ночь нужна мне для того, чтобы присматривать за Весп. За спящей. Идеальной. Моей.

Теперь все дни совершенны. И я начинаю походить на них. Только мы не такие, как они. Нет, правда. Мы безумнее. Наши секреты разрушительнее атомных бомб. О них знает только мой брат, который сейчас баллотируется на пост мэра и уверенно лидирует, что еще больше укрепляет его стремление не порочить честь семьи.

Обещание, данное Весп, сдержать несложно. Мне больше не хочется устраивать ночные вылазки. Она вполне удовлетворяет живущего во мне хищника.

Теперь у меня наконец-то есть семья, которой мне всегда не хватало. Младший брат, с которым я могу обращаться так, как со мной никогда не общался Эндрю. Мать, которая, несмотря на все свои недостатки, совсем не похожа на женщину, вечно терзавшую меня своим тайным стыдом и страхом. Вы можете не одобрять то, что я сделал, но не говорите, что это не сработало.

Весп ворочается и с полуулыбкой шарит рукой по простыни. Не обнаружив меня рядом, она открывает глаза.

— М-м-м-м, — говорит она, распахнув сонные глаза. — Что ты делаешь?

Она знает.

— Наблюдаю за тобой.

Весп жестом приглашает меня лечь в постель. Я в последний раз смотрю в окно, и мне кажется, что тогда это был не я, а кто-то другой. Я проскальзываю в кровать и заключаю Веспер в объятия. Она закрывает глаза и почти мгновенно засыпает. Я этого добился. Я заставил ее меня полюбить. В моих объятиях она чувствовала себя в безопасности.

Не говорите мне, что это не любовь. Когда вы кого-то любите, то пойдете на все — будете лгать, манипулировать, убивать (даже себя), — лишь бы удержать этого человека. Вы просто не знаете, что готовы зайти так далеко. Я это понял, когда ее отпустил. Я никогда не испытывал ничего подобного. И не сомневался, что это не конец. Были моменты, когда мне казалось, что Веспер не вернется, но с самого начала я знал, что должен быть последовательным. Должен сделать все возможное, чтобы ее вернуть.

Любовь — это не цветы и не поэзия. А вот это. Спросите себя. Любил ли вас кто-нибудь так, как я люблю Весп? Можете ли вы сказать, что кто-то делал для вас то же, что я для нее?

Картер был ветерком. Лёгким и приятным. Безопасным. Но он ничего не меняет, ничего не сотрясает. Я — ураган. Сильный и неистовый. Опасный. И чтобы заполучить Веспер, я снесу на своем пути всё. Мое появление вы точно не пропустите. Увидите сломанные ветки, разбитые окна. Я преодолею препятствия, которые кажутся непреодолимыми.

Сейчас буду с вами честен. Я отпустил Веспер, потому что знал, что со своей задачей справился. Знал, что она меня не сдаст. Что вернется ко мне. Я был уверен в этом так же, как в ежевечернем заходе солнца. Но, тем не менее, я должен был ее проверить. Даже если для этого пришлось бы рискнуть собственной жизнью. Это был ее последний экзамен, и она получила достойную награду.

И от всего этого ситуация не становится менее реальной.

КОНЕЦ

Не забудьте подписаться на наш телеграм канал: