Возбужден и очень опасен

Эпилог

Татьяна Чащина-Анина

Опасные любовники. Возбужден и очень опасен

1

—...а он говорил, что я за все подарки ему деньги должна вернуть! — Катя швырнула оливку в мусорное ведро, но не попала. — Сам, гад, телефон мой в руках держал, как гранату!

Подруги, Катя и Поля, сидели на коробках, лица у них раскраснелись, глаза блестели, а голоса звенели с той хрипотцой, которая обычно появлялась после четвёртого коктейля. Но коктейлей было больше.

— Да они все крысы! — Полина взмахнула стаканом с розовой жидкостью, расплескав половину. — Элл, ну скажи ему... скажи ему что-нибудь... такое! — она бессвязно замахала руками, пытаясь подобрать достаточно обидное слово.

А я молчала. Сидела на полу, прислонившись к холодной плитке, и медленно, как во сне, помешивала свой коктейль длинной трубочкой. «Слёзы русалки» — сладкая, липкая, обжигающе-алкогольная смесь, которая сейчас казалась единственным связующим звеном с реальностью. Меня куда-то от горя и обиды уносило…

Такой же воздух кругом был — гуще сиропа, хотя окно я открыла, не помогало. Просто народа набилось в однокомнатную квартирку, что на балконе даже не помещались.

На кухне, заваленной пустыми бутылками и обёртками от закусок, горела только новогодняя гирлянда над раковиной, хотя за окном поздняя весна. Её мигающие огоньки отражались в стёклах Полькиных очков, которые она давно сняла и судорожно сжимала в руке.

В ушах звенело, картинка плыла.

— Элл, слушай! — Катя сползла с коробки на пол рядом со мной и толкнула меня плечом. От неё пахло текилой и дешёвыми духами. Откинула мои тёмные волосы, завитые для него… Но Егор не придёт, он с другой.

— Вот... вот смотри... — Катька с каким-то пьяным торжеством тыкала пальцем в экран своего телефона. — Дашка... помнишь ту дуру с курсов? Вот... вот она. А вот твоя... твой принц косорылый! Сколько мы тебя будем утешать?! Брось его уже! Не исправится!

Я медленно подняла глаза. Экран слишком ярко светился в полумраке кухни. Фотография из какой-то ленты новостей. Картина маслом: кафе, мой парень Егор сидит вальяжно за столиком. Улыбается так же, как улыбался мне вчера утром. А к нему через стол тянется рыжеволосая Дарья. Её рука лежит поверх его руки. Не просто рядом, а сверху. Уверенно, по-хозяйски.

Весь мир плыл от моих горьких слёз. Дашенька хвасталась связью с новым крашем — фотки одна за другой выставлялись на её странице. Егор так, Егор сяк, Егор её в губы…

Звонкий смех из гостиной, где кто-то включил караоке, музыка из колонок оглушила даже здесь и сквозь неё гулкий голос Полинки:

— Ну? Ну что, Эллочка? Видишь? Видишь, какая тварь!

Всё это слилось в белый шум. Остался только этот пиксельный ад. И комок горячей ваты в горле, который никак не удавалось протолкнуть, поэтому я пила, пила…

И даже зажмурилась, чувствуя, как слипаются нижние ресницы с верхними потёкшей тушью.

Сделала долгий, глубокий глоток. Сладость обожгла, потом по пищеводу разлилось тепло, но оно не коснулось ледяной пустоты внутри.

— Уроды, бля, я полицию вызову!

— Дядь, иди на хуй!

Дружный ржач. Грубый, яростный, доносящийся из прихожей голос взрослого мужика. Возня там какая-то. Соседи волновались.

— Двенадцать часов ночи! — это уже орала бабка.

— Да пошла ты! У нас новоселье! — отвечали ей мои гости.

А я просто проигнорировала это. Смотрела в свой почти пустой стакан, потом на экран Катиного телефона. Фотография всё ещё горела.

Егор возвращается всегда. Возможно, в этом была самая настоящая катастрофа, что я знала — это его временная слабость. Раз десять уже такое было, и я прощала. Вначале это были тайные его похождения, а теперь вот… Не стесняемся!

Он такой классный! Хорошенький, смешной, из приличной семьи, у него своя машина и крутые друзья. Он на тусовках яркая личность. Мой же, зачем ему кто-то кроме меня?! Неужели они все — козлы?! Мой не такой… Я так хотела, чтобы мой парень был верным и любил только меня. Что ему в других? Чего же нет во мне? Он так любит внимание, чтобы вокруг него крутились?

Я уже уходила от него, мы расставались ни раз. Сейчас напишу ему: «всё». А через три дня первая не выдержу, или через четыре дня он.

Орал сосед, стуча кулаком в стену.

Я сделала глоток. Чистый огонь хлынул внутрь, пытаясь сжечь фотографию у меня в голове и убить Егора в сердце.

Не помогло.

Не обращая внимания на Катино:

— Элл, ты куда?

Не обращая внимания на Полинку, не обращая внимания на весь мир, который рушился у меня на глазах, капля за каплей, глоток за глотком, я зажала уши и побежала с кухни.

Окна, ещё не занавешенные шторами, зияли чёрными прямоугольниками в ночи, отражая яркий, неестественный свет люстры-паука, купленной бабулей на распродаже. Уродская люстра.

Вообще вся это квартира, как символ моей жизни, такой же пока ещё голой и неустроенной, как эти стены. Где я стояла на краю кипящего весельем островка и не находила себя. Мне через неделю будет двадцать, и весь мир должен лежать у моих ног, особенно сегодня — в день моего новоселья, день независимости, день, когда я въехала в свою крошечную крепость. Но вместо триумфа полный разгром, и крепость моя оккупирована какими-то маргиналами, бухающими и курящими что-то ужасное.

Он изменил!

Новоселье, в квартире полно друзей, а у меня горе. Чувствовала себя призраком. Праздник отравлен окончательно.

Хотела просто убежать. Сжимая крепко свой телефон, в прихожей споткнулась об вырубившихся парней. Я отмахивалась от дыма. Уроды, всё же притащили эту хрень парящую.

Дверь распахнулась от моего безмолвного толчка. Холодный воздух лестничной клетки, пахнущий пылью и бетоном, ударил в лицо, резко контрастируя с липкой жарой квартиры. Я даже не взглянула на того, кто стоял на пороге. Мне нужна была возможность глотнуть свежего воздуха без обжигающего смеха, музыки и запаха коктейлей.

— Где хозяева? Слышь?

Не ответила, сделала шаг вперёд, намеренно обойдя фигуру в дверном проёме, словно её там и не было. Моё плечо слегка задело что-то твёрдое: косяк или человека, я не поняла и не хотела понимать. В ушах всё ещё звенела музыка, картинка плыла.

Мне нужно было подняться. Подальше. Туда, где тихо.

— Далеко собралась? — спросила фигура, закрывая дверь в мою квартиру.

****

Я отвернулась и, не глядя на незнакомца, пошла вверх по лестнице, к следующему пролёту. Шаги отдавались гулким эхом в тишине, под музыкальное сопровождение отдалённых басов из моей собственной квартиры и очередной руганью снизу:

— Я звоню! Сейчас звоню!

Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

— Что у вас там? Надолго? Я Матвей. Живу сверху.

Я машинально открыла глаза, но взгляд мой уткнулся куда-то в область его груди. Сознание зафиксировало лишь общие очертания: высокий, очень подтянутый. Не просто «ходит в спортзал», а атлетически сложенный, с той естественной мощью, которая чувствуется даже в состоянии покоя. Широкие плечи подчёркивала тёмная, хорошо сидящая футболка, обтягивающая рельеф грудных мышц. Руки с чётко очерченными бицепсами и венами были свободно опущены, но в них чувствовалась энергия, как в сжатой пружине.

— Ух, ты, — посмеялась я, обалденной скульптуре тела.

Лицо увидела мельком: коротко стриженные русые волосы, резко очерченные скулы, взгляд... Взгляд был не сердитым, а скорее оценивающим, очень внимательным. Он смотрел на меня свысока. И возвышался, возвышался… Точнее я по стенке сползала и сползала. Хороший ремень, возможно даже кожаный, джинсы тёмные… Класс, даже член можно различить в очертаниях… Джинсы завёрнуты до колен, волосатые ножищи, белоснежные носки известного бренда и кроссы, похоже не подделка, тоже из дорогих.

— У вас очень шумно, — продолжил он низким и ровным голосом. — Может, сделаем потише? Полицию уже вызвали наверное. И поздно, нельзя так.

Я кивнула. Не потому, что поняла, о чём он, а потому, что этот кивок был самым простым способом отвязаться. Губы попытались сложиться во что-то похожее на улыбку, я старалась что-то сказать, но получился лишь беззвучный шёпот.

Волна горячей тошноты и невыносимой душевной боли накатила с новой силой. Горло сжалось. Слёзы, которые я так яростно сдерживала перед друзьями, вырвались наружу. Не рыдания, а тихие прерывистые всхлипы сотрясали плечи. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки на коже и смешиваясь с тушью. Подцепляла пальцами и смотрела на эту смесь. Я опустила голову, уткнувшись лицом в локоть, стараясь делать это как можно тише.

Друзья не должны видеть. Никто не должен видеть этот позорный детский плач из-за него. Из-за предателя! Из-за сорвавшегося новоселья.

Я сидела на грязном полу в полумраке чужой лестничной клетки, маленькая, дрожащая, с мокрым лицом и разбитым сердцем.

— Эй! Обидели? — Голос Матвея прозвучал неожиданно близко, спокойно, но без панической жалости.

Слёзы текли сквозь пальцы и капали на пыльную плитку под ногами. А Матвей присел на корточки поодаль, не вторгаясь в моё личное пространство, остался рядом.

— Кто тебя так? — вопрос был прямым, по-мужски.

Так странно: не что вообще случилось, а конкретно так — кто причинил боль.

Неожиданно…

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Тяжесть из-за предательства, стыда и горя не исчезала, а в горле стояла комом.

В этот момент снизу донёсся рёв. Не просто стук, а лязг, грохот, крики. Резкие, официальные голоса перекрыли музыку и шум друзей:

— Полиция! Всем оставаться на местах! Готовим паспорта!

Кто из моих друзей с паспортом на вечеринку пришёл?

Бли-и-ин, папа меня убьёт!

Испуганный визг Кати, пьяный протест кого-то из парней, глухой стук опрокинутой бутылки. Беспредел, достигший апогея, заставил меня вскочить на ноги.

Матвей действовал молниеносно. Его рука сильная, с чёткими венами на предплечье, мягко обхватила моё запястье. Он тоже встал, не дав мне: во-первых, упасть, во — вторых — упасть с лестницы этажом ниже к своей квартире.

Не схватил, а увёл немного в сторону.

— Пошли сюда.

Его голос звучал, как приказ, не терпящий возражений. Он потянул меня не вниз, в разверзшийся ад моей собственной квартиры, а вверх, на следующий пролёт, в густую тень под потолком. На последнем этаже свет не был включён, только узкие полоски с трёх сторон обозначали приоткрытую дверь в квартиру, что располагалась ровно над моей.

Я, ошеломлённая слезами, шумом и этим внезапным прикосновением, позволила увести себя. Ноги двигались автоматически.

Не сразу Матвей затащил меня к себе в обитель, нагнулся над перилами, глядя вниз.

Снизу доносился какофонический ор. Чей-то пьяный голос, визгливый от страха:

— Да, хозяйка Элла! Она куда-то вышла!

Грубый, циничный смех полицейского:

— Верю! Новоселье празднуют, хозяйка «вышла». Отлично устроились!

Я всхлипнула, но теперь это был звук не только горя, но от дикого нелепого недоразумения. Мой дом. Мой праздник. А там врываются, ищут хозяев, а я...

А я стою тут. В темноте, с размазанной тушью и новым соседом, который только что видел мои позорные рыдания. Горькая, пьяная ирония.

Отлично погуляли. Кажется, моих гостей грузили.

Подняла голову. Взгляд встретился с глазами Матвея. Он смотрел на меня всё это время. Интересно, что не с жалостью, а с каким-то... пристальным, тяжёлым пониманием. Взгляд его был ясен, несмотря на обстоятельства. Он видел мою боль, унижение, беспомощность? Видел! И не осуждал. Была какая-то молчаливая солидарность человека, который знает, что такое хаос.

И глаза его, похоже, светлые, и лицо такое же.

Искра. Горячая, колкая, опасная. Она пробежала не по воздуху, а где-то глубоко внутри меня, растопив ледяной ком горя и стыда. Это был не трепет первой встречи, а взрыв ярости, отчаяния и внезапного, дикого вызова. Горе измены превратилось в жажду мести. Немедленной и грязной! Такой же предательской. Жажда затмила все остальные чувства

Этот Матвей всё ещё сжимал мою руку. Кожа на его ладони была шершавой, тёплой и живой.

Я не сводила глаз с соседа. Улыбнулась, точнее оскалилась.

Ну, что, Егорушка, изменил мне? А как ты себя почувствуешь в моей шкуре?

Моя свободная рука поднялась и намеренно, вызывающе легла Матвею на грудь, ощущая под тканью футболки твёрдые мышцы и биение сердца.

— Нет, не отпущу, — сразу, бескомпромиссно предупредил он. — Тебя повяжут вместе со всеми. Отсидишься, и пойдёшь.

Его слова повисли в пыльном воздухе лестничной клетки, смешиваясь с криками полицейских внизу, грохотом опрокидываемой мебели, воплями и матами.

— Может, сейчас хозяев найдут, — закончил Матвей.

С трудом оторвав от меня взгляд, посмотрел ещё раз вниз. Кто-то поднимался, и не церемонясь, незнакомый сосед затащил меня к себе в квартиру.

А я смеялась, жмурясь от яркого света. Тут же припала спиной к стене у входной двери.

— Что смешного? Нестрашно так — в чужой квартире с незнакомым парнем?

Он считал себя парнем. Наверное, так и было, но старше меня однозначно… Лет на пять.

Я заливалась чуть истеричным, откровенно пьяным смехом:

— Я и есть Элла! Я — хозяйка квартиры внизу!

2

Квартира Матвея оказалась зеркальным отражением моей собственной, такая же бетонная

— Порядок солдата, — посмеялась я, глядя на полку, где лежала аккуратная стопка футболок и джинсов, у порога пара кроссовок. Ни пылинки.

Запах: не духов и не еды, а холода бетона, металла и лёгкого шлейфа мужского пота, но не грязного, а рабочего, как от только что снятой футболки после тренировки. И зажигательный парфюм… Коктейль ничего себе, пьянил не хуже того пойла, что я налакалась.

— Нравится? — посмеялся Матвей. Он скинул кроссы и прошёл, чтобы выключить ноутбук.

Я ворвалась в эту стерильную атмосферу, как ураган в пустыню. Алкоголь, боль и ярость бурлили во мне, вырываясь наружу показной, неестественной развязностью.

Не стала ждать приглашения, прошла в центр комнаты, прямо к парню впритык. Мои пальцы дрожащие, но с преувеличенной небрежностью потянули молнию на джинсах. Резкий звук раскрывающейся ширинки.

— Для этого пригласил меня? — спросила я хриплым голосом с опасной игривостью, которая не скрывала внутренней дрожи.

Матвей ухнул, попятился назад, а на губах улыбка.

Это был не соблазн, это был акт самосожжения, вызов Егору, вселенной, самой себе. Я лихорадочно-горячим стоном отзывалась на скрученные резко запястья.

Матвей не отступил, но и не двинулся навстречу. Его хватка была крепкой, как сталь, но не грубой. Спокойной. Он не позволял мне приблизиться, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его глаза, тёмно-серые и невероятно трезвые в этот момент, изучали моё лицо. И мне стало стыдно. Наверняка размазанная тушь, дрожащие губы, безумие в пьяных глазах.

— Стоп, Элла, — его голос был низким и тихим, но он перекрыл все звуки мира, даже гул полицейского хаоса этажом ниже. В нем не было ни гнева, ни желания, ни даже осуждения. Была ясность. — Ты пьяна. Ты в шоке. Ты пытаешься сжечь себя.

— Что?! — рассмеялась я.

— Это заметно.

Он не отпустил запястье, но его палец коснулся моего подбородка, заставив поднять взгляд и посмотреть прямо на него. Это произвело на меня взрывное действие, я даже, кажется протрезвела.

И тут внизу, то есть в моей квартире, воцарилась тишина. Всех выгребли на улицу. И нужно было бы спуститься, показаться, но я замерла, глядя на своего соседа.

Мой выпендрёж, с секс-бомбой и великой соблазнительницей мужиков любых мастей, лопнул, как мыльный пузырь. Губы задрожали, искусственная улыбка исчезла. Снова покатились жгучие слёзы, тихие и горькие, растворяя остатки туши. Я стояла перед ним в полумраке чужой мужской обители, опустошённая.

А Матвей просто смотрел на меня, держа за запястье.

— Пусти, — прошептала я.

И он отпустил.

Я вроде бы чётким, гордым шагом пошла на выход, но меня чуть заносило. Открыла дверь, и замерла на лестничной клетке.

В тишине снизу долетал гулкий голос отца. Я, сквозь улетающий хмель, резко убрала звук на телефоне.

Медленно, задом, я зашла обратно в квартиру и закрылась на все замки.

Папа звонил, настойчиво так. Сиял мой телефон, и показалась его фотография, где он обнимал меня и мою сестрёнку Аллу.

— Что случилось? — поинтересовался Матвей.

— Мне надо в душ, — решила я и, пока он не сообразил можно ли мне это делать в его квартире или нет, нырнула в дверь санузла и закрылась на замок.

— Хорошо, — долетело из-за двери. — Сейчас полотенце дам.

Я уже раздевалась.

Полицейские папу нашли… А как? А он, наверное, дал телефон кому-то из соседей!

О, нет! Это была проверка?

У меня даже Егор из головы вылетел и надолго так. Дело в том, что квартира-то моя, но оформил папа её на себя, обещал переписать, когда получу диплом. То есть в следующем году. А теперь?!

— А-а-а-а!!!

— Элла?!

— К бабушке?! — ревела я и, спотыкаясь, залезла в ванну. — Господи, нет! Я не хочу!

— Эй, — он дёргал дверь.

— Иди нафиг! — закричала я на парня. — Я моюсь!

— Хорошо… Зря закрылась.

— Ещё чего?!

— Ну вот, а кто мне ширинку расстегнул?

— А-а-а-а! Отвали, Мотя! Я в горе!

— Заметно. Я рядом, Эль. Слышишь? Всё в поряде.

И мне вдруг стало спокойно… Ничего не сказал вот такого, психологически-заумного, а полегчало.

Сейчас, сейчас в себя приду, и не наделаю больше глупостей.

Да… Угу.

Холодные струи били в макушку, стекали по лицу, шее, плечам. Каждая капля казалась маленьким ледяным молоточком, выбивающим из головы остатки тумана и жгучего послевкусия дикой пьянки.

«Протрезветь, просто протрезветь» — стучало в висках в такт каплям, падающим в ванну.

Я некрепко стояла, опираясь ладонями о гладкую холодную плитку на стене, пытаясь удержать равновесие и хоть какую-то ясность.

Сейчас, приду в себя.

Включила ледяную воду, и офигела… Бодрило, отрезвило. Взгляд вроде прояснился.

Ванная была удручающе пуста. Никаких бутылочек, тюбиков, ароматных шариков, ничего, что говорило бы о жизни и присутствии человека. Только голый кафель, зеркало, которое в этот раз не запотеет от пара, и одинокая вешалка для полотенца, сиротливо торчащая из стены. Даже полотенца не было! Эта мысль пронзила меня слабой, но отчётливой волной стыда и неловкости.

И я так себя вела… Шлюха. Чуть не уподобилась Егору.

Чужое пространство. Чужой порядок. Чужое безразличие к гостье, явно заявившейся сюда в неподобающем виде. Не буду просить полотенце. Вон, висела белая рубашка на плечиках. Мне хватит.

Вода выключилась с глухим стоном смесителя. Внезапно наступила гулкая тишина, в которой было слышно, как капает из лейки душа. Я стояла, дрожа, мокрая, с острой ясностью осознавая свою наготу и полную беспомощность.

Взгляд упал на бесформенную тёмную кучку на полу. Моё платье — единственная ткань в этом безжизненном помещении, не считая его рубашки.

С отвращением, начала вытираться платьем. Грубые движения, неловкие, почти злые. Шероховатая ткань царапала кожу, оставляя ощущение нечистоты. Платье впитало воду с тела, стало тяжёлым, скомканным и ещё более жалким, как моё сердце.

Капли воды с волос падали на плечи. Немного пришла в себя. В голове все еще гудело, но мир перестал плыть и двоиться. Ясность была хрупкой, как тонкий лед, но она была. И в этой хрупкой родилось решение.

Вонючее платье — это прошлое. Я сорвала рубашку с плечиков и надела на себя.

Простая мужская рубашка из плотного хлопка с аккуратно подвернутыми рукавами. Белая, почти безупречно чистая, слегка влажная, видимо, сохла после стирки.

Эта рубашка… она была чистотой. Порядком. Той самой простой, базовой защитой, которой так не хватало в этот момент.

Застегнула пуговицы одну

Я поймала своё отражение в овальном зеркале. Мокрые тёмные волосы липли ко лбу и щекам. Бледное лицо с тенями под глазами. И эта белая, чистая, чужая рубашка, свисающая с хрупких плеч, подчёркивала грудь и возбуждённые от холода соски.

Я существую… Я офигенно красива. Блин, так красива, что сама заворожённо замерла, глядя на себя. Телефон. Три пропущенных звонка от папы, двенадцать пропущенных... хрен занет от кого. Я сделала свои фото и выставила на страницу.

Ещё не вышла из интернета, а полились лайки. А потому что секс ходячий.

Только подумала, как тут же защемило узлом между ног. Да. Мои двадцать лет такие — всё время хочется.

Ясно, не протрезвела, пилотка требовала красивого окончания весёлой вечеринки. Тем более ничего не исправить, папа наверняка закрыл квартиру, Егор наверняка трахает Дашу. Чего терять-то?!

Я сделала глубокий вдох.

Проблемы потом. Сейчас я выхожу.

****

Сумерки в студии были густыми и бархатистыми, и мерцал холодным оттенком экран ноутбука. Матвей склонился над клавиатурой, его профиль резко выделялся в синеватом свете. Тишина была не пустой, а напряжённой.

Я стояла на пороге ванной босиком, кожу покалывало от разницы температур. Влажные волосы холодными прядями прилипли к шее и вискам, подол белой рубашки — моей единственной одежды мягко касался бёдер. Я чувствовала текстуру хлопка на каждом сантиметре кожи, запах свежести и чего-то неуловимо его.

Сделала шаг. Матвей не сразу оторвался от экрана. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

Его глаза, привыкшие к полумраку и яркому свету монитора, широко раскрылись. На его лице застыло изумление, граничащее с шоком. Всего пару часов назад он видел меня разбитой, почти невменяемой. А сейчас… Сейчас я в его рубашке, которая висела на мне, как на вешалке, обнажая ключицу и подчёркивая хрупкость плеч.

Я не буду вешаться в этот раз. Хмель не такой сильный. Между прочим, я сейчас беззащитная и невероятно соблазнительная. Если откажется, то всё с ним понятно, и надо забыть.

— Элла, — голос Матвея был хриплым от неожиданности, почти шёпотом, который разорвал напряжённую тишину.

Он резко встал, стул со скрипом отодвинулся. Ноутбук захлопнулся и погас, погрузив комнату почти в полную темноту. Теперь остались только силуэты, дыхание и невысказанное напряжение, витающее в воздухе густым, сладким и опасным нектаром.

Мой сосед стоял, ошеломлённый, напряжённый. А я не смотрела ему в глаза. Мой взгляд скользил по его сжатым кулакам, по линии челюсти.

Недолго ему сопротивляться, я же чувствовала растерянность и борьбу с инстинктами. И знала я этот взгляд мужчины, застигнутого врасплох желанием.

Знакомый огонь.

Я подошла ближе, но остановилась в двух шагах. Теперь моя игра была такой. Дразнила.

И Матвей не отступил. Смотрел на меня, на мои мокрые волосы, на вырез, в котором виднелась грудь, на белую рубашку, а она местами намокла и подчёркивала соски.

Голод в мужских глазах становился всё более неприкрытым.

Сильная рука парня непроизвольно потянулась не то, чтобы ко мне, а скорее в мою сторону. Жест странный, будто прерванный внутренней борьбой.

Ну-ну-у-у?!

Сопротивление трещало по швам, когда я провела пальцами по своей шее и ниже.

Блин, какой нерешительный. Не любила таких парней. Неужели всё самой нужно будет делать? Игроман, наверняка. Они вот такие — асексуальные. Скучные. Но у меня свой голод, я и на такое согласна, к тому же сложен он офигенно для игромана.

Надо попробовать.

Я сделала последний шаг, сократив расстояние до минимума. Теперь чувствовала тепло его тела сквозь прохладу воздуха, слышала прерывистое дыхание Матвея. Кончики моих пальцев едва коснулись его сжатого кулака. Ледяное прикосновение к его горячей коже.

Это было всё, что нужно. Контроль, сдержанность, приличия — всё это рухнуло в одно мгновение.

Матвей разжал пальцы, схватил мою ледяную руку и прижал ладонь к своей груди, где сердце колотилось, как барабан.

Странный жест! Ошеломляющий, если что. К ширинке приложил бы, я б была в своей тарелке. А так...

Но Матвей тут же исправился: свободной рукой он вцепился в мои мокрые волосы на затылке... Да, блин! Дикий! Пробудила на свою голову.

И я даже испугалась. Неожиданно.

Я этого хотела? Или нет?

— Я не железный, — его голос сорвался на низкий хриплый стон, полный нечеловеческого желания и последних сомнений, которые таяли с каждой секундой.

Я чего-то передумала… Но было поздно.

Он не поцеловал сразу, он словно нюхал, вдыхал смесь запахов мокрых волос, и пытался найти мой собственный, спускаясь к шее, лез за ушко.

А его мужской запах… Такой манящий для меня, что я собралась с мыслями и решила до конца это дело закончить, потому что надо… Пока не ясно для чего, но я хотела этого парня.

Его губы коснулись моего виска, а за этим последовал влажный поцелуй, а затем он переместился ниже, к мочке уха.

Это было стремительное падение в водоворот страсти!

Твёрдые руки скользнули вниз по спине, под белую ткань рубашки, ладони легли на ледяные, казалось, ягодицы. Матвей притянул к себе так сильно, что я почувствовала каждый напряжённый мускул, каждую линию его тела. А он тут же резко подхватил меня к себе на бёдра, и пришлось обхватить его ногами.

Его губы впились в мои. Это было какое-то властное утверждение, захват. Поцелуй был глубоким, жадным, лишённым всякой нежности. Чистый, необузданный голод, ответ на который возник во мне мгновенно волной жара, прокатившейся от живота до кончиков пальцев, наливающимся лоном и влагой.

Я ответила парню с той же страстью, вцепившись в его волосы, в ткань его футболки. Рубашка на мне, теперь казалась ненужной преградой. Его руки уже скользили под ней, исследуя, разжигая кожу огнём.

Матвей скинул футболку, и мои пальцы прикоснулись к стали тела.

Ох! Вот это форма! Мышцы как свинцом налитые.

Конец был предрешен с того момента, как я вышла к нему в его рубашке, мокрая, босая…

Началось нечто неудержимое, стихийное, где не было места мыслям, только ощущения, жар и стирание границ. Со мной на руках Матвей двинулся к стене, к твердому месту, которое могло бы нас удержать.

Не отрываясь от поцелуя, мой страстный сосед одной рукой освободил свой член. Головка упёрлась мне между ног. По мягкости и влаге скользнула внутрь. Я открыла рот, чутка прибалдев.

Ого… Неожиданно.

Орган мягко проникал в моё тело.

— Эль, — простонал мне в рот любовник. — До

— О-о-о, — заныла я, из глаз хлынули слёзы.

Я задыхалась и горела в пылу страсти, насела на крупный член, закатив глаза от боли блаженства. Простонала ещё громче и стала двигаться. Ненадолго правда. Это было… Как-то жёстко что ли.

И тогда Матвей меня зафиксировал, сам начал входить с яростью… Неласково. Очень возбуждённый мужчина. И я рыдала.

Тишина в студии взорвалась шёпотом, прерывистыми стонами. Мне оставалось держаться за сильные плечи, виляя бёдрами. И я сама прыгала сверху.

— Зараза, что наделала… Нельзя же так.

Ругался, а сам трахал, будто на отчаянье. Типа: раз напросилась — получи.

— Да! Хорошо так, — отвечала я.

— Эль… Р-р-р… Моя девчонка!

Я чувствовала только тяжесть проникновения, и меня от сногсшибательных ощущений уносило из реальности.

Фантастический экстаз!

Такой, что я ног не чувствовала, и конечно на них не стояла, поэтому меня на руках несли… На диван.

Ого! Ничего себе! Мы ещё раз?

3

А проснулась я той самой прекрасной, послушной, хорошей девочкой, которой стало плохо от одной мысли, что накуролесила прошедшей ночью.

Серый предрассветный свет пробивался сквозь жалюзи и скользил прямыми острыми линиями по ламинату студии. Воздух всё ещё звенел от недавней близости, смешанной с запахом пота, кожи и чего-то безвозвратно треснувшего.

Я лежала рядом со спящим, совершенно незнакомым парнем… Мужчиной, блин — здоровый какой! Как его там? Матвей.

О, что будет, если Егор узнает!

Тяжёлая мужская рука лежала на моей талии.

Я пыталась не забыть, что Егор мне изменил, но видела только одно — изменщица здесь я.

Осторожно, как воровка, я высвободилась из его объятий. Сильная рука медленно соскользнула на простыню. Я встала. Тело ныло, напоминая о том, что было. На полу валялась смятая чужая белая рубашка. Молча подобрала её, потому что не сразу вспомнила, где моя одежда. А платье ещё влажное, пахнущее вчерашним дымом и отчаянием валялось у порога ванной комнаты. Уж лучше мужская рубашка. Надела её на голое тело.

Ткань приятная, прикрывала всё, что надо. Кроме папиной карточки в чехле телефона лежала ещё моя, с которой отец деньги снять не сможет.

В прихожей стояли мои туфли.

И на такси сейчас бежать отсюда. От своего позора!

Матвей пошевелился, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. Я даже не взглянула на него. Мои движения были безжизненными, механическими. Я надела туфли. Каблук глухо стукнул по полу. Тут же открыла дверь квартиры и вышла в холодный, бездушный коридор. Дверь тихо закрылась за мной.

Ни слова благодарности, ни прощания, ни даже взгляда. Только пустота, которую я уносила с собой.

Спуск по лестнице казался бесконечным. В голове гулко билась одна мысль: «Папа меня убьёт». Вечеринка, полиция, отец... Я даже представила его лицо, багровое от ярости, когда он закрывал дверь квартиры, которая может не стать моей.

Внутри кричало что-то о позоре и безответственности. То есть я, как мамаша, сопьюсь?

Алкоголичка!

Телефоном в руке. Идти было некуда. Новая квартира, в которую я только начала переезжать, пуста. Основные вещи у бабушки. Надо возвращаться к бабушке и сестре Алле. Эта мысль вызывала тошнотворный страх. Отец точно приедет туда.

Постояла, глядя на дверь в свою квартиру. На площадке мусор. Сейчас ещё убирать заставят… Спустилась ниже, чувствуя дикое неудобство, потому что поддувало, трусов не было, и рубашка чуть просвечивала. Поэтому из подъезда я сразу не вышла.

Остановилась у окна последней лестничной клетки. Предрассветный ветерок задувал в помещение через приоткрытое окно, ласкал разгорячённое лицо.

Внутри всё было разбито вдребезги. Вечеринка «удалась». Теперь меня ждёт расплата. Я сжала телефон в побелевшей руке.

Куда звонить? Кому? Бабушке...

Кто-то спускался, стремительно и почти бесшумно. Я вытянулась по струнке, натянув рубашку как можно ниже, волосы пригладила и подняла взгляд.

Матвей замер на пару ступенек выше. В наспех натянутых джинсах, в кроссовках, футболке и с толстовкой в руках. Волосы его растрёпаны, почти как у меня. Он тяжело дышал, как будто бежал.

— Элла! — его голос был хриплым от сна и тревоги. Он всплеснул руками. — Ну, что ещё ожидать! Смылась, ушла от ответственности.

Ответственность меня нагонит. Это однозначно. Но что Моте до этого, я не понимала.

Он спустился, но продолжил смотреть на меня свысока. Потому что рослый. Лицо его, не могла сказать, что смазливое. Обычное совершенно. И очень хорошо сложен. И секс с ним такой… Всё внутри болело после него.

Я ещё больше замкнулась в себе.

Всё, я больше не пью!

— Куда ты собралась в таком виде?

Он вроде сердился. Но как-то мягко. Спортивную куртку накинул на меня, и я увидела, что были ещё штаны.

— Давай, — прошептал он, предлагая мне вступить в широкие, на десять размеров больше спортивки.

От одной куртки на плечах мне стало гораздо лучше.

— Хватайся, — Мотя нагнулся.

Я ухватилась за его плечо и вступила одной ногой, не снимая туфли, в штанину.

Парень ухаживал за мной — завязал шнурки на бёдрах, подкатал штаны, толстовку натянул, в которой я, как и в его рубашке, утонула.

Но так было гораздо лучше!

— А спасибо?

Матвей смеялся надо мной, подставил к моему лицу своё лицо, но боком.

Я не поняла. Замерла.

А потом чмокнула. Оказывается, этого хватило.

— Ты куда теперь? — он, увидев, что я разблокировала мимолётом телефон, выхватил у меня его.

Я ошарашенно начала ловить свой гаджет, но Мотя поднял руку высоко, что мне не достать, и набрал номер. С моего телефона позвонил на свой, тем самым захватив мой номерок.

— Вчера такая смелая была, — посмеялся он надо мной. — А сегодня молчишь. Закрыли квартиру?

Я не смотрела на него — свидетеля моего позора.

Пожалуй, всегда нужен в мире человек, которому можно даже такое открыть.

— Мне некуда идти, Матвей. Вечеринка закончилась вызовом полиции. Мой отец приезжал. Закрыл мою квартиру. Ключи у него. Основные вещи у бабушки, — выпалила я, лишь сжала телефон крепче. Голос прозвучал глухо, без интонаций. В глазах не было слез, только полное опустошение и страх. — Мне надо возвращаться к бабушке. А папа... папа убьет меня. Он уже был в ярости.

У меня был животный страх и абсолютная растерянность. Страсть прошлой ночи померкла перед ледяной реальностью утра.

А Матвей не знал моего отца, не знал всей истории, но видел, что я сломлена.

Он так ко мне! Осторожно. Почему-то я всегда ждала такого отношения от Егора, но мажорик только ранил. А я ждала… Я всё время ждала, что стану ценной.

— Элла,

— Нет! — выпалила я, что парень даже выпрямился и чуть отстранился.

— Понял, — усмехнулся он. — Хотя бы приведи себя в порядок. Выпей чаю. Подумаем, что делать.

Матвей говорил спокойно, уверенно, стараясь привнести в мою опустошённость каплю здравого смысла и тепла.

— Ты не одна в этой ситуации, ясно? Пошли.

Точно! Ему можно всё рассказать, что друзьям не скажешь. Это такой человек, перед которым можно быть собой… Сейчас только смелости наберусь и всё ему скажу.

— Я тебя понимаю, — он улыбался. — Но и ты пойми, не особо приятно, как ты драпу дала после того, что между нами было. Бьёт по самолюбию, жёстко так, ниже пояса.

— Нет-нет, я не хотела обидеть… Просто ты понимал же, что я не в себе. А…

— Договаривай, — он сложил руки на груди, посмотрел в пол. — Слабак?

— Я разве это сказала?

— Я дал слабину, если ты это не понимаешь, то я в полной мере. И хочу исправить ситуацию.

Его присутствие было единственной реальной опорой в этом рухнувшем мире. И Матвей единственный из всех друзей рядом. Его слова о том, что отец не убьёт, прозвучали как слабая, но такая нужная ложь, в которую хотелось верить.

— Сейчас я могу тебе дать — в себя прийти. И это лучше, чем ничего.

— Моть, ты не даёшь мне сбежать?

— Не даю, — он наклонился ко мне, я не отстранилась, и получилось, что мы лбами соприкоснулись.

Опустила глаза и стала искать номера такси. Успею к бабуле до того, как Алла в школу уйдёт.

— Но я всё равно убегаю.

****

Такси ждало у подъезда, как жалкое жёлтое пятно в сером утре. Матвей стоял рядом, его рука то ли для поддержки, то ли уже по привычке легла мне на талию. Но я резко отстранилась, как от горячего чайника.

— Спасибо, я сама, — пробормотала, избегая его взгляда.

Хмель полностью выветрился, оставив после себя лишь острый, режущий стыд и пустоту. То, что было между ними прошлой ночью... это нужно было похоронить глубоко в памяти и стереть. Теперь он был чужим. Опасным напоминанием о слабости. Ведь так?

Жалко, конечно.

Но у него есть мой номер телефона. Пусть бы писал. Я не скажу ему об этом.

Забралась в салон такси. Дверь захлопнулась, и я уткнулась лбом в холодное стекло. Матвей неожиданно оплатил поездку. И предупредил, чтобы в целости и сохранности меня доставили.

Машина тронулась, я не оглядывалась. Не оглядывалась…

Резко повернула голову. Он стоял — руки в карманах. Заметив, что смотрю, помахал рукой.

Я чувствовала на себе его взгляд, ощущала его рубашку на своей коже, его штаны и куртку. Да что тут говорить, его член внутри. И вдруг мне захотелось крикнуть: «Стой! Поверни машину!»

До слёз! Зачем я уезжаю от такого… Шикарного парня.

Я нашла его номер и написала сообщение:

«Спасибо».

«Как доедешь, сразу напиши, чтобы я не волновался. У меня пробежка сейчас, но я жду».

«Хорошо».

Отправила и полегчало.

Сгореть от стыда и провалиться из-за неудач — это было не просто состояние, это была реальность.

Лицо, шея, грудь пылали от стыда перед отцом, перед бабушкой, перед Аллой, перед самой собой. А под этим жаром — ледяная пропасть провала. Я провалилась на всех уровнях: дочь, внучка, сестра, студентка. Сессию сдала с трудом. Но сдала! И должна была получить квартиру в подарок.

Это всё…

Таксист быстро по полупустому городу довёз до спального района, где у бабушки была своя квартира.

Подъезд бабушкиного дома встретил знакомым запахом старости, капусты и дешёвого дезодоранта. Коврички на лестничных клетках, цветы на окнах. Третий этаж.

Я почти бежала по лестнице, отчаянно желая слиться с этими стенами, стать невидимой. Позвонила в звонок. Ключи имелись, но в запертой новой квартире. Одна надежда, что Алла проснулась. Я облегчённо вздохнула, когда за дверью послышался топот быстрых ног.

Дверь распахнулась.

Четыре комнаты в бабушкиной квартире. Это не жильё, а выставочный зал благополучия, в старых стенах подъезда с облупившейся краской. Стоило переступить порог, и мир менялся. Прохладный и стерильный воздух пах дорогой полиролью, воском для паркета и слабым, но стойким ароматом сухих аптечных трав из бабушкиной спальни. Не пирогами — никогда пирогами. Еда здесь была функцией, а не ритуалом тепла.

Дверь открыла Алла. Пятнадцать лет, свежа, как утренний росток. Карие глаза-миндалины, обрамлённые густыми ресницами, щёчки с лёгким румянцем, пышные тёмные волосы, собранные в небрежный, но очаровательный хвост. Умница, отличница, бабушкина отрада. И в её глазах сначала удивление, а потом чистый, звонкий, беззастенчивый смех.

— Ого-го! — фыркнула Алла, закинув руки на бедра и оглядывая меня с ног до головы. — Нарядчик! Особенно штаны классные. Мужские? И рубашка... папина что ли? Или Егора? Его тоже с пьяной вечеринки полиция вывозила? Бабушка рассказывала.

Она меня, мелкая засранка, ещё не хотела в квартиру пускать. Пришлось потеснить грубо.

Ее голос звенел ехидством, наслаждением от моей неловкости.

Но она отошла подальше, потому что я могла навалять.

— Выглядишь, конечно... эпично. Как после апокалипсиса, только стильно. Забыла юбку дома?

Я проскочила мимо неё, чувствуя, как горит лицо. Смех Аллы преследовал в коридоре.

Слева гостиная, просторная и пустая, как зал ожидания в дорогой клинике. Диван и кресла, обтянутые прочной, немаркой тканью благородного серого цвета, журнальный столик из чернёного стекла и хромированного металла был пуст, лишь намекая на возможность поставить на него что-то безупречно чистое. Большой тонкий телевизор мёртвым глазом смотрел в пустоту. Полки с аккуратно расставленными книгами в одинаковых переплётах и коллекцией хрустальных безделушек.

Застывшие улыбки на фотографиях. Там я и Алла в детских платьицах, молодой строгий отец с бабушкой. Ни следа любовницы или нашей матери. Существование первой было тщательно вычеркнуто из этого канонического семейного альбома. А моя мать — алкоголичка и позор семьи.

Надеюсь от меня не разит перегаром.

— Хорошо оторвалась?

— Не ори, бабушка спит! — шикнула, вваливаясь в свою комнату.

Моя комната в бабкиной квартире бурлила тихим, правильным жизнелюбием. Учебники ровными стопками лежали на аккуратном столе рядом с ноутбуком. Мягкое кресло было накрыто пушистым пледом цвета утреннего неба. На полках трофеи когда-то отличницы. Здесь царил уют, но уют продуманный, показной,

Бабушка любила роскошные витрины успеха и порядка, построенные на деньги отца. Это она настаивала отобрать у матери, когда та запила, её магазин, часть квартиры, ограбить банковские счета и продать её украшения. Когда-то я думала, что это на благо — мать меньше водки купит. Но теперь я понимала, что мы тупо маму кинули в трудную минуту. А когда она в запой насмерть ушла, уже было поздно вытаскивать, она потеряла человеческий вид и, похоже, мозг.

Я сбросила шорты и рубашку Матвея, как змеиную кожу, и натянула свой старый сарафан. Скорее в душ! Зубы чистить с тонной пасты, чтобы бабка не унюхала.

«Уже дома. Иду в душ. Завидуй!»

Написала и отправила Егору. Тряся рукой, будто обожглась, пыталась остановить отправку, но слишком быстро улетело. Начала стирать, но тут увидела, что Егор вышел онлайн. Там ещё висели сообщения со вчерашнего вечера, он ни на одно не ответил.

Поторчал в интернете и ушёл…

Чёрт с тобой!

Я взяла сменное бельё, а вещи парня аккуратно сложила в пакет. Нужно будет отдать.

Но…

«Егор» — мигало на экране вибрирующего телефона.

Сердце ёкнуло.

Зачем? Узнать, как поживаю после вчерашнего?

Не успела я решить: отвечать или нет, как изображение на экране сменилось. Новый вызов.

«Матвей».

Он волновался? Хотел убедиться, что доехала? Или напомнить о себе? Сообщение предназначалось ему.

Я смотрела на дрожащий, звенящий телефон в своей руке. Два имени. Два мира. Прошлое, полное предательства и боли. И настоящее — хаотичное, постыдное, непонятное. Егор, который предал. И Матвей, который увидел меня бухой и разбитой.

4

Телефон перестал звонить, оставив только ледяное одиночество в груди. Я вышла из душа, радуясь хоть какой-то победе — бабка ещё не проснулась, а я уже чистенькая.

Пошла на кухню ставить чайник… А у Аллы уже завтрак готов, она даже успела сварить овсянку. Вот кто у нас умница и красавица.

Как же нас так мама воспитывала, что я никогда не чувствовала ревности. Моя младшая сестра, как подопечная, хотя разница в возрасте между нами всего три года.

Одной не хотелось приступать к еде, поэтому заглянула в маленькую комнату. Самая крохотная, но зато со своим балконом. Там жила Алла.

Сестра не заметила моего появления, съежилась на кровати. Разговаривала по телефону на громкой связи.

— Ты пьяная? — спросила Аллочка.

— Нет, что ты, родненькая. Мамочка больше не пьёт!

Я покрылась мурашками, услышав ласковый голос мамы. Действительно, трезвый.

Замерла, не дышала, чтобы услышать этот разговор.

Мы любили маму, очень сильно. И сейчас любим, но там — днище. Она конченная.

— Ты уже ни один раз говорила мне это, мама, — с претензией заявила Аллочка.

Смелая, умная Алла даст мне услышать маму. Казалось, сейчас мне лет пять, я сама не могу позвонить и поговорить. А мама мне так нужна... Иллюзия. А может, фантазия, которая доставляла кратковременное удовольствие и чувство защищённости.

— Ты должна знать, что алкоголь разрушает твой головной мозг. Безвозвратно пропадают нейронные связи. После этого, ты должна выдержать время…

Алла опять начиталась нужной литературы, чтобы помочь маме вылезти из алкоголизма. Никогда не теряла надежду. И я надеялась, что именно в этот раз у мамы получилось. Наша помощь ей не нужна. Возможно тогда… Когда умер наш младший брат, и маме стало плохо, нам следовало не слушать никого, а остаться рядом с ней.

Но я не знала!

Я не знала, что мы нужны, жила для себя. А когда она запила, было поздно. Мама звонила Алле, потому что никто её не слушал из родных, и никто с ней не разговаривал.

Опозорилась потому что. И меня тогда… Так сильно! В школу пришла… Жесть.

— Аллка! Я тебе что говорила? Перестань с ней общаться! — зло рыкнула я.

— Мама, пока, — тут же выпалила Аллочка и, отключив звонок, села на кровати, испуганно уставившись на меня.

— Пошли кушать, — слабо прошептала я.

— Она больше не пьёт. У неё куратор приехал. Ну, тот дядька, который её из пьянки вытаскивал.

— Посмотрим, Алл…. Может получится у неё.

Я вышла в коридор, и тут дверь тихо скрипнула. Скрипела дверь только в одну комнату, так что для меня этот звук, как выстрел.

Зря я оборвала разговор Аллы и мамы. Нельзя быть такой строгой и холодной. А то превращусь в нашу бабку.

Я резко выпрямилась. Алла за моей спиной встала.

— Доброе утро, бабушка, — поздоровалась она, печальным голосом.

То, что меня сейчас будут отчитывать, почему-то перестало ей доставлять удовольствие.

Невысокая, вечно молодящаяся, после йоги, бабуля. Она у нас — воплощение грозной, непреклонной силы. В её глазах горел ледяной огонь разочарования и праведного гнева. Капец мне. Думаю — выгонит.

— Элла, — её голос был тише обычного, но от этого становилось только страшнее. Он дрожал, как натянутая струна.

Поддержки, утешения — ничего этого не было и не будет. Только тяжесть от ожидания удара.

И тут Алла меня по спине погладила.

Так! Стоп! Мне стоило показать младшей сестре, что в любой ситуации нужно оставаться сильной, и с достоинством всё переносить. Ну, ладно, что только двадцать, точнее для них «только». Вообще-то — «уже» двадцать.

— Запах перегара на всю квартиру, — проскрипела старуха. — Скатилась. Как мать.

— Не трогай маму, — рявкнула я.

— Это моя квартира, не смей повышать на меня голос, шлюха! Полиция. Вечеринка. Драка? Твой отец был здесь ночью, Элла. Белый как полотно. Трясся. Он чуть не выломал дверь! — Её голос сорвался на высокой ноте, но она сдержалась, сжав дрожащие руки в кулаки. — Он закрыл твою квартиру, надеясь, что ты одумаешься. Что ты придёшь сюда. Я предупредила, что проститутке здесь не место.

— Я не проститутка! Я обычная девушка. Между прочим, я сама поступила в университет…

— Благодаря мне и моим стараниям! Мать спилась, как ты сейчас.

— Я уйду, — прошептала, прищурив глаза. — Но заберу Аллу. И ты сдохнешь в гордом одиночестве.

— Что-о?

Бабуля больше не произнесла ни звука, поражённая таким выпадом.

Полная хрень висела в воздухе тяжёлым, позорным облаком.

Алла попыталась открыть рот, что-то сказать, объяснить. Дело в том, что бабка у нас психологическая насильница, и оставляя нас с ней жить, отец просил сдерживать себя, не отвечать. И я держалась, Алла тоже. Но всему приходит конец.

Я нормальной бабушку помню. Дедушка, любовь, благоденствие. Потом дедушка свалил к новой бабушке. После этого, что от моего отца было ожидать? Конечно, у него тоже любовница — связался с подругой мамы. Это у них

У бабушки съехала крыша. Она начала активно лезть в семью сына, и в наше воспитание.

— Молчи! — бабушка резко подняла руку, не для того, чтобы ударить, а в знак абсолютного запрета. Её глаза блестели от слёз, но это были слёзы гнева и боли. — Ты унизила отца! Унизила меня! Унизила нашу семью!

Такая семья! Прямо образцовая! Я закатила глаза от презрения.

Бабушка схватилась за грудь, переводя дух. Казалось, она вот-вот рухнет от нахлынувших чувств.

— Аллочка, не слушай эту дрянь.

Она прошла в ванную комнату, причитая:

— Алла учится, старается, у неё голова на плечах! А ты? Что ты творишь? Пьянки, скандалы, полиция, а теперь ещё и это! Бабушку родную довела. Где твоя гордость? Где твой стыд? Ты хоть понимаешь, в какую пропасть летишь?

Алла стояла, опустив голову. Грохнула дверь, бабка закрылась в ванной.

— Репутации семьи, — фыркнула я. — Мужики все кобели, сама она затравила мать.

— Мне её жалко.

Вот ведь… Я обняла Аллу и прижала к себе.

— Не буду с ней завтракать. А ты останься. Послушаешь, какая я зараза. Но это не так. И мама выздоровеет! Я верю в это. Может, там классный куратор, и вытащил маму уже.

— Да, ладно, — Алла обняла меня в ответ, — пошли поедим, потом в школу меня проводишь.

— Я в кафе поем, — подмигнула сестрёнке и направилась в комнату, чтобы побыстрее переодеться и сбежать из этого дома.

— Ого! — с обидой летело мне в спину. — Я так с бабушкой должна сидеть, а она по кафе завтракает.

— Так и есть. Это, детка, совершеннолетие! Я отмучилась.

— Скорей бы долбанные восемнадцать.

Не стала её разочаровывать раньше времени. Мне двадцать, а я зависима от отца и бабки полностью… Надо искать работу.

Или мужчину.

****

Поздняя весна дышала почти летним теплом. Воздух в центре города был густым от ароматов сладкого цветения, смешанного с пылью и духами. А я ярко ощущала именно запахи еды. Гул мегаполиса доносился сюда, в тихую улочку исторического центра, но приглушённо, почему-то напоминая прибой.

Но на этой узкой улочке царила тишина, но шелестела листва на вековых деревьях и редким цокали мои каблучки по брусчатке.

Солнечные блики дрожали на старинных фасадах, играя в витринах маленьких бутиков и антикварных лавок. Воздух струился тёплыми волнами, лаская кожу. Я же лёгкой походкой, с чуть приподнятым подбородком, в беззаботном ритме шла в кафе. Моё уютное местечко с крошечными столиками в тени старого сада, известное только своим посетителям. Я никогда не бывала там с подругами или родными. Не приводила в это кафе парня. Это мой уголок, где я могла быть собой и отдохнуть, подумать, покрасоваться.

Шла не спеша, наслаждаясь спокойствием этого места. Все тревоги, все мелкие заботы, терзавшие утром, остались там, за порогом бабушкиной квартиры или растворились в городском шуме, который сюда не долетал. Осталось только это тепло солнечных лучей на плечах, невесомое платье, колышущееся вокруг ног в такт шагам, и ощущение безмятежной лёгкости внутри. Я даже плащ на локоть скинула.

Сегодня было хорошо. Очень хорошо.

Безмятежность разбилась вдребезги от резкого низкого урчания двигателя.

Из-за угла, огибая старинный особняк выехала машина. Не просто выехала, а ползла. Тёмная, не первой свежести, с тонированными стёклами. Скорость была неестественно низкой, словно водитель тщательно высчитывал расстояние до меня. Я это физически ощутила! Что ищут именно меня!

Тепло весеннего солнца внезапно стало обжигающим. И я быстро накинула плащ, спрятавшись… Наивная.

Сквозь опущенное стекло переднего пассажирского сиденья я мельком увидела лица. Трое мужчин. Не просто незнакомцы, а жуткие какие-то. Их взгляды, тяжелые и липкие. Один, за рулем, с бесстрастным, каменным лицом. Другой, рядом с ним, ухмыльнулся кривой улыбкой. Неприятная гримаса, не сулящая ничего хорошего. Третий, сзади, прильнул к стеклу, его темные немигающие глаза уставились на меня.

Урчание двигателя заполнило узкую улочку, заглушая шелест листвы и становясь угрожающе громким.

Несмотря на тёплую погоду, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ноги на мгновение застыли, словно приросли к раскалённой брусчатке. Я инстинктивно оглянулась в поисках спасения, поддержки или хотя бы подтверждения. Улица была почти пуста. Где-то вдалеке мелькнула тень прохожего, скрывшаяся во дворе. Одинокий велосипедист промчался по параллельной аллее, даже не взглянув в мою сторону. Рабочий день только начался, о завтраке уже остались лишь воспоминания, а до обеда целая вечность. Зловещая тишина, воцарившаяся после проезда машины, теперь казалась гнетущей. На её месте образовался вакуум, заполненный нарастающим стуком моего сердца. Беззаботность испарилась, оставив щемящее чувство уязвимости на этой внезапно ставшей слишком тихой и безлюдной исторической улочке.

Звонок разорвал гнетущую тишину, как спасательный круг. Вибрация в кармане сумочки.

У меня есть телефон! Фух…

Чуть не выронила телефон, руки дрожали, когда нащупывала кнопку ответа.

— Привет? — голос сорвался, прозвучал хрипло и неестественно. Я плотнее прижала телефон к уху и ускорила шаг, но не побежала. Инстинкт подсказывал, что не стоило показывать машине, которая медленно ползла за мной в десяти метрах, что я в панике.

Упрямо смотрела прямо перед собой.

— Элл? Ты как? Ты где? Классно вчера оторвались! Все в восторге! — кричала в трубку Катька. — Мы даже отсидели в обезьяннике. Круть.

Голос подруги звучал, как обычно, бодро.

Интересно, откуда мне неприятности прилетело. Егор, вечно строящий из себя крутого, со связями среди бандитских группировок?

Ду, ну… Вряд ли.

Папа? Не такой уж крупный бизнес.

Мама?

О, да! Алкоголичка могла задолжать или ещё что-то в этом роде.

Это же целенаправленно выслеживали.

Аллочка!

— Ты меня слышишь?

— да, — еле слышно ответила Катьке.

— Я вычитала всё. Теперь знаю, что это называется — газлайтинг!

— Что за…

— Газлайтинг — это форма психологического насилия и манипуляции, при которой Егор, ой, прости, агрессор систематически заставляет тебя, ой, извиняюсь, жертву сомневаться в собственной памяти, восприятии реальности или здравомыслии. Цель — получить власть над тобой, подорвать твою уверенность в себе и сделать зависимой.

— Кать, что ты куришь? — выдохнула я.

— Ты отрицаешь очевидное. Он тебе в уши ссыт. Эта коза уже удалила фотки, Егорушка чист перед тобой. Типа мы не в курсе. Не верь! Мы в курсе! Ты не одна! Будет говорить опять, что ты всё выдумала, что такого не было. Но мы всё помним! Не изолируйся от поддержки, иначе он тебя сожрёт.

Именно в этот момент я увидела сквозь искажающее изображение стекло витрины: та самая тёмная машина не проехала мимо. Она остановилась в двадцати метрах впереди, на краю узкой улочки, под сенью разросшейся липы. Двигатель заглох. Тишина после его урчания показалась зловещей.

Затем этот взгляд остановился. На мне.

— Я перезвоню, Кать…

А собственно почему я скинула звонок? Папа?

Папа мог принять меры, полиция не рванёт меня защищать.

Дыхание перехватило. Мужчина не спеша потянулся к карману ветровки. И... почесал бок. Но движение было настолько неестественным, настолько нарочитым, что от этого стало только страшнее. Он потоптался на месте, шаркнул тяжёлым ботинком по брусчатке, словно разминаясь. А затем, не отрывая от меня глаз, пошёл.

Каждый удар подошвы о камень отдавался в висках. Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять.

Господи!

Да у меня ступор!

Я уже видела крупные поры на его носу, блестящий от пота лоб, бессмысленную полуулыбку, обнажавшую желтоватые зубы. От него пахло потом, старым табаком и чем-то ещё.

И тут он остановился, рожа сменила гримасу, на недовольную и чутка удивлённую.

И я рванула прочь. Но успела только повернуться. Движение было слепым и паническим. Шаг назад, поворот. И я носом уткнулась в широкое плечо.

— Ох! Простите, — машинально вырвалось у меня, голос дрожал.

Я попыталась отшатнуться, но сильные руки неожиданно поддержали под локоть, не давая упасть.

5

Я подняла голову, ещё не видя, а только ощущая эту неожиданную опору. Передо мной стоял высокий, очень хорошо сложенный молодой человек, одетый с безупречной, чуть небрежной элегантностью: тёмные качественные джинсы, белая рубашка с расстёгнутым воротом, подчёркивающая линию сильной шеи, и красивая лёгкая куртка, похожая на пиджак. Выглядел, конечно, просто писк!

Его лицо было напряжено, взгляд, который, вероятно, был устремлён куда-то вдаль, теперь резко переместился на меня. Широко расставленные серые глаза, обычно насмешливые или спокойные, сейчас были прищурены и выражали мгновенную настороженность и... узнавание.

— Элла? — его голос, низкий и уверенный, прозвучал как гром среди ясного неба.

Матвей!

Сосед с верхнего этажа.

— Как ты здесь оказался? — прошептала я, не веря своим глазам.

Но это был он!

Выражение его лица стремительно менялось: мимолетное удивление сменилось резкой, холодной оценкой ситуации. Его взгляд скользнул с меня на мужчину в ветровке, который все еще стоял там, застыв, но его ухмылка исчезла, сменившись настороженным недоверием.

Матвей не отпустил меня. Напротив, его рука на моём локте стала крепче, словно защищая. Он негромко, но с такой железной интонацией, что дрожь в коленях сменилась каким-то чувством острой потребности защищаться, произнёс:

— Всё в порядке?

Этот вопрос был риторическим. Он был обращён не ко мне явно.

Его серые глаза, теперь холодные как сталь, уставились на мужчину. Взгляд Матвея был не просто грозным. он был разрушительным. В нём читалось абсолютное, не терпящее возражений: «Здесь ловить нечего».

Мужчина в ветровке почувствовал это. Его одутловатое лицо дрогнуло. Он отступил на полшага назад, и свиные глазки метнулись к машине. Там, за задним стеклом, смутно виднелись ещё две фигуры. Они не выходили.

Матвей был моложе, но его осанка, уверенность в себе, сама аура физической силы действовали как щит. Он не повышал голос и не делал угрожающих жестов. Он просто стоял, держа меня за локоть, и смотрел. Смотрел так, словно мог испепелить незваного гостя взглядом.

Напряжение повисло в воздухе густым, горячим маревом. Матвей медленно завёл свободную руку за спину. Будто хотел что-то достать.

Не-ет…

Нет!

Он вооружён?!

Казалось, секунды тянулись вечно. Затем мужчина в ветровке сдавленно хмыкнул, плюнул на брусчатку и, не сводя настороженного взгляда с Матвея, попятился к своей машине. Он открыл заднюю дверь и грузно ввалился внутрь. Дверь захлопнулась. Двигатель надрывно заурчал, и тёмная машина резко сорвалась с места, скрывшись за поворотом.

Не сразу осознала, что дышу. Так дело не пойдёт.

Я резко, прижавшись к Матвею, обняла его. И несмотря на то, что весь мир для меня сузился до звука удаляющегося мотора и твёрдой руки, сжимающей мой локоть, страх начал медленно отступать, сменившись любопытством.

Он не дал мне нащупать это. Увильнул, собрав мои запястья вместе.

Под одеждой был пистолет…

Был? Или не был?

Я смотрела на профиль Матвея. Его взгляд всё ещё был прикован к пустой улице, а в его глазах читалось не просто облегчение, а жёсткая, нерастраченная энергия сопротивления. Но стоило ему посмотреть на меня, как взгляд смягчился, стал оценивающим, внимательным.

— Ты как? Что это было?

Его голос звучал уже по-другому — не жёстко, а тепло и по-настоящему заботливо. И в этом контрасте неожиданного спасения, где знакомый сосед вдруг стал незнакомым защитником, я ощутила невероятную хрупкость того спокойного утра, которое было всего десять минут назад.

Покачала головой, пытаясь собраться с мыслями, и смахнула предательскую слезу с ресниц.

— Я... Я не знаю... Они ехали за мной... Я испугалась...

Слабачка!

Матвей кивнул, и его рука на локте уже не сдерживала, а поддерживала.

— Как ты здесь очутился? — спросила у него.

— Завтракать иду, — пожал он плечами. — Здесь есть обалденное кафе. Пойдём, посидим, угощаю. Раз уже тебя так далеко унесло от закрытой квартиры.

И улыбнулся. А улыбка белоснежная, как рубашка.

— Сколько у тебя рубашек? — натянуто улыбнулась в ответ, вместе с парнем оглядываясь по сторонам, но вроде зримой опасности не было.

— Много.

Всё так навалилось, прошлось по мне катком. Но вроде вайб весенней беспечности я уловила, видимо на этом всё.

Тут надо вспомнить… Хоть что-то из прошедшей ночи. Передо мной не просто сосед стоял, мы как бы… Любовники. Раз так, он имеет полное право за меня заплатить. Кафе дорогое, а я теперь неизвестно, с чем останусь.

Мы, не сговариваясь, шли в сторону кафе. Моего. То есть Матвей тоже присмотрел это замечательное местечко.

— Вчера обратила внимание, что ты вроде снимаешь квартиру, — тихо начала разговор.

Он, будто полицейский, оглядывался по сторонам, но делал это как-то ненавязчиво, будто в форме его поведения уже запрограммировано навсегда такая функция — охрана и охота.

— Я рад, что ты вчера имела внимание, — он посмеялся.

А я обиделась.

Заметив это, Матвей взял мою руку, и сунул под свой локоть.

— Я командировочный.

— А откуда ты?

— Из Москвы.

— Кем ты работаешь?

— Ничего себе допрос, — он опять посмеялся и опять окинул округу взглядом.

Всё так же безлюдно, редко проезжали машины.

— Охранник.

— Я так и поняла.

— Тебя, — посмеялся Матвей и открыл дверь в кафе.

— Не смешно.

****

Войдя в элитное кафе, я ощутила резкий контраст с миром на улице. Здесь тишина была не пугающей, как на там, а стерильной, дорогой, обволакивающей, как плотный бархат. Люстры, рассеивающие свет золотистыми бликами первыми бросались в глаза. И хотя за окнами день, всё же здания старинные, ещё деревья росли высокие и тенистые, так что естественного света не хватало совсем. И мне очень нравились точечные светильники, выхватывающие столики из полумрака, как сцены в театре.

А на стенах штукатурка цвета влажного песка с прожилками из сусального золота. Пол — чёрный мрамор с белыми разводами, отражающий свет, как ночное небо. И запах меньше еды, больше ванили и увядающих пионов. Одним словом — шик.

Даже утром играл приглушённый джаз.

Здесь не кормили. Здесь создавали иллюзию, что я в эпицентре мироздания, где даже пылинки танцуют в луче света по моему велению. И хотя по статусу я далеко не догоняла до местного заведения, деньги для него я копила обязательно. Приходить сюда и пить кофе с круассаном — доставляли мне удовольствие.

Матвей ненадолго отошёл к охраннику в деловом чёрном костюме и вернулся ко мне.

И я в этот момент почувствовала, как страх растворялся в этой безупречной реальности. Даже воздух здесь казался пропущенным через шёлк. Кафе не просто укрывало, оно стирало следы улицы. Да ещё такой защитник рядом! С ним просто красиво рядом находиться, что говорить о его крутости.

И мы в этом кафе неплохо смотрелись. В месте, где даже туалет элитный. Правда, от того, что кафе небольшое, он не делился на женский и мужской, а был одной комнатой для всех. И туда я направилась сразу, а так как от страха ещё толком не отошла, почему-то тащила с собой Матвея. Когда опомнилась, уже было поздно.

— Это, конечно, ты круто придумала, — посмеялся он. — То есть, вчера не хватило?

— О, прости, я не об этом, — оправдалась я, но если честно, то всегда не против.

— Но я уже возбуждён, — посмеялся парень, закрывая золотистый замок.

Красивая розово-белая плитка, запах роз, и настоящие розы в стеклянной вазе. Унитаз золотистый и два таких же крана над длинной, чёрной мраморной раковиной.

И выступ, на который уставился мой сосед, а по совместительству любовник и спаситель.

— Я видела, что ты в кафе вошёл, сразу что-то охраннику показал. Ты полицейский? Это было удостоверение? — с интересом спросила я.

— Ничего себе, какая внимательная, — Матвей заворожённо покосился на меня.

— Отвечай, — потребовала я.

— Разрешение на ношение оружия.

То есть у него точно пистолет за поясом.

Выступ был небольшим, вроде как для постановки вазочек, диффузора и другой мелочи. Матвей очень быстро всё убрал на раковину и, с лёгкостью ухватив меня за талию, посадил на выступ.

— Моть, ты что?! — охнула я, а у самой заныло пониже живота.

Вот это страсть! Это такой напор! И телефон ни разу не достали… А я думала, что секс возможен только сквозь соцсети.

— Не бойся, — задыхаясь, сказал он, — камера за моей спиной. А такая полка для этого и предназначена — уверен.

Я как-то и не подумала, что тут скрытая камера, а он даже приметил где.

А мои ноги раздвинуты, и я обхватила ими его стройную, подтянутую фигуру. Задела голенью твёрдую кобуру.

— Только не касайся его, — строго предупредил парень, но при этом одержимый страстью.

Подумала, что не буду трогать оружие. Немного страшно, что Матвей вооружён огнестрельным оружием.

Рот не успела открыть, как его накрыли жёсткие губы парня.

И унесло меня. Безумно хотелось спрятаться, отдаться и не думать ни о чём, что неплохо у меня получалось. Сквозь тихий, хриплый шёпот: «Чулки! Как же в тему, малыш», и шорох расстёгивающейся ширинки, бряканья тяжёлого мужского ремня, я подалась навстречу. Трусики в сторону, его пальцы коснулись лона, а потом в меня вошёл член.

Надо же… Прямо под средний рост мужчины эта полка. Вот они элитные кафе!

А за спиной холодная стена, и я, будто пойманная в ловушку, улетела от кайфа, что сопровождался лёгкой болью, потому что вчера был передоз траха, и элементарно щипалось от натёртостей.

Слетали волосы на лицо от резких толчков, горели щёки, и с прикрытых глаз вырывались слёзы.

Я старалась не кричать, тонко ныла с каждым ударом.

Удар, удар…

Я насажена, растянута!

И туда, там… Внутри меня! Так жёстко. Ах! Ох! Да-а-а…

Попыталась изогнуться, он не дал. Как настоящую зажигалку, оргазм накрыл быстро, я вцепилась в партнёра, прижав с силой его к себе руками и ногами.

Всхлипы улетали в потолок, я не сразу пришла в себя.

Его скорые поцелуи и сильная рука, что поставила меня на ноги, которые не сразу окрепли.

Он так трахал!

Я ухватилась за холодный мрамор раковины и посмотрела на себя в зеркало, хватая воздух ртом. Разгорячённая, глаза горели, губы алые вспухли. Чуть поправила тушь, пока Мотя расставлял вазочки по местам.

— Ты прекрасна, — прошептал он, встав за моей спиной поцеловал в шею.

Я смотрела на нас в отражение. И вдруг до меня дошло, что это идеально! Это такое воспоминание, которое надо зафиксировать.

— Моть, замри! — потребовала я.

Торопливо достала телефон и сделала наше фото. И он тоже достал телефон и тоже нас запечатлел.

— Моть! — вспомнила я. — Мы. Мы что, не предохранялись?!

— Ты не пьёшь таблетки? — усмехнулся он, будто ничего страшного не произошло.

— Нет, — я, округлив глаза, повернулась к нему. — Матвей!

— Несу полную ответственность.

— Конечно! — заныла я.

— Во-первых, я чист, даже справки имеются, — он обнял меня. — Во-вторых, если ты о беременности, то говорят, залететь не так просто, и с первого раза не у всех получается. И с десятого может не получиться.

— Командировочный из Москвы, — не угомонилась я.

— А. Так поехали со мной. Поженимся.

И говорил он это так убедительно, что будто реально это возможно…

А почему нет?

Что-то мешало.

Я нахмурилась и посмотрела ему в глаза.

— Ты какой-то опасный, я тебя толком не знаю.

Матвей подмигнул и вывел меня из туалета, наконец-то в кафе.

****

Матвей проводил меня к столику у аквариума, где синий свет играл на его скулах, делая профиль более резким. Он отодвинул для меня стул, жест, неожиданно галантный для соседа в командировке.

У него за поясом пистолет, поэтому ему разрешили в этом кафе сидеть в крутке. Обычно тихо просят снять верхнюю одежду.

Меню лежало перед нами, которое я уже изучала, и

— Я пропустила завтрак, — сказала, перелистывая страницы.

Голос звучал странно, где-то внутри всё ещё дрожала. Пыталась сосредоточиться на еде, а не на обалденном оргазме.

Матвей откинулся на спинку кресла, положив руку на столешницу. Его запястье с тонким кожаным ремешком часов выглядело невероятно эффектным.

— Омлет с трюфелем? — он кивнул в сторону меню. — Или развеем миф о том, что в элитных заведениях всё же кормят?

Уголок его рта дрогнул почти как в улыбке.

Я посмотрела на изящные строчки: «Яичница-болтунья, осетровая икра». Икра. Трюфели. Не моя реальность.

— Достаточно тоста с авокадо, — попыталась пошутить, но шутка прозвучала неуместно. — Иначе я не влезу в платье.

— Тост с авокадо здесь — это как приехать за колбасой на «Ламборгини», — легко парировал Матвей. Его взгляд скользнул по моему лицу. Серые глаза в синей подсветке аквариума были похожи на сталь, отполированную до зеркального блеска. — Странная подсветка, ты выглядишь в ней младше. Не хочешь сменить столик?

— Я бы вообще предпочла сесть на диван у окна.

— Отлично.

И пересели.

Он поймал взгляд официанта — молодого человека в безупречно выглаженной белой рубашке. Тот бесшумно приблизился.

— Два омлета с трюфелями. Зелёный салат с гранатом. И... — Матвей посмотрел на меня. Я удобно устроилась напротив, на мягком диванчике. — Что пьёшь? Лавандовый раф? Его готовят с мёдом с собственной пасеки в Провансе.

— Если дорого, можем уйти, — кинула я парню.

— С чего бы, я всегда так завтракаю.

Не поняла, он шутил или нет. Телефон гудел от сообщений и звонков, я просто выключила звук и посвятила себя Матвею, который вот реально собрался за всё это платить.

— Давай знакомиться, — предложил он.

— Давай.

Когда официант принёс раф в двойной фарфоровой чашке, запах лаванды окутал меня, я расслабилась и уже говорила со своим любовником легко. Это место не предполагало фальши. Я сюда заходила именно для того, чтобы помечтать и никому не говорить об этом. А теперь странное чувство поселилось внутри: я сидела в своём скрытом мире, с человеком, который оказался не тем, кем казался. И с ним я почувствовала не иллюзорную, а настоящую безопасность. А иногда это просто возможность дышать полной грудью, не оглядываясь назад.

— Сессию сдала. Последнее, что у меня осталось от прежней, упорядоченной жизни. Пиррова победа. Диплом будет в следующем году, а что с ним делать? Философия, Матвей. Работы нет. Тот стаж, что был — смехотворно мал. Деньги на карточке... Если папа прикроет, то всё. Квартира, где можно было спрятаться от всего мира... закрыта. Отец забрал ключи. Вещи у бабушки. Бабушка теперь смотрит на меня как на прокажённую. Короче, я в ловушке.

Но говорила я бодро. Это секс животворящий и раф наивкуснейший.

— Переезжай ко мне, — предложил Матвей.

— Командировочный. Натурой за жильё платить буду?

Мысль была омерзительной, если честно. Не, он классный, но я заранее сожалела, что он уедет.

— Хочешь, распишемся? — улыбнулся он, завтракая.

— Ты меня не знаешь, — посмеялась и покраснела.

А вообще надо было сказать: «я тебя не знаю».

— Младший из пяти детей своих родителей. Они живы, все работают, я тоже.

— Охранником?

— Охранником.

— А что охраняешь?

Матвей отложил вилку, оставив идеальный омлет с золотистыми прожилками трюфеля. Его телефон лежал экраном вниз на чёрном мраморе, но теперь он резким движением перевернул его, лицо, ещё минуту назад выражавшее лёгкую иронию, стало каменным.

Он смотрел не на экран, а сквозь него, словно читал невидимый текст. Палец бесшумно провёл по стеклу, что-то прокручивая. Я замерла, весенний раф с лавандовым мёдом вдруг показался приторным.

Матвей поднял глаза. Взгляд был острым, чужим, лишенным той теплой уверенности, которая была раньше.

— Элла, — его голос звучал глухо, без интонаций. — Позвони отцу.

Я поперхнулась.

— Папе? Почему...? Он не простит…

Матвей не стал слушать. Он уже доставал из внутреннего кармана пиджака тонкий кожаный бумажник.

— Позвони. Сегодня. Не ссорься. Скажи, что вечеринка вышла из-под контроля. — Он отодвинул тарелку, словно еда внезапно стала ему противна. — Жизнь слишком коротка для глупых обид.

Мой крутой любовник поймал взгляд официанта и едва заметным жестом указал на счёт. Тот мгновенно материализовался с чёрным кожаным планшетом. Матвей приложил карту, даже не взглянув на сумму.

— Матвей, что случилось? Ты так убегаешь.

— Это работа.

Он положил передо мной на стол несколько крупных купюр:

— Только на такси. Кто-то возле тебя околачивается. Ты и сама поняла.

— Поняла, — тяжело сглотнула.

Парень… Нет! Он — молодой, сильный мужчина. Да, это мужчина! Здесь всё серьёзно. Он потянулся к своему телефону, который снова замигал, оповещая о вызове.

— Работа. Срочно.

Матвей наклонился. Быстро, почти неловко. Его губы коснулись моего лба. Сухо, жёстко как печать. Не поцелуй, а скорее ритуал. Обряд завершения чего-то.

— Доешь омлет. И позвони.

Это была нежная просьба.

Его силуэт растворился в золотистом свете, который отбрасывали муранские люстры.

Тепло его губ на лбу оставляло странное ощущение, что я сидела в кафе с мамой, вот она ушла. Такой покой, родной человек всё понял, меня поддержал, любит и посоветовал, что собственно и должен посоветовать близкий. Но так не хотелось папе звонить.

И я, конечно же, поеду на такси.

6

Город пролетал за окном такси. Могла бы взять элитное, но сэкономила. Мысли метались: папа убьёт меня. Голосом. Взглядом. В последний раз, когда он смотрел на меня — это был не гнев, это было презрение. Холоднее льда. Глубже ненависти. Хотя я просто не на отлично сессию сдала, мне опять не светила повышенная стипендия. Что я скажу? «Прости»? За что? За пьяный дебош? За полицию? Он даже на звонки не отпевал. Поэтому и ехала домой. Он отпуск взял на пару дней.

Мысли перекочевали к Матвею. А вообще в каком статусе мы с ним, и каков уровень наших отношений по шкале: «Секс без обязательств — моя будущая супруга».

Москва, хорошо зарабатывающий молодой муж. Я спокойно уеду. Я ни о чём не буду жалеть. Здесь, кроме Аллы и не было ничего. Парни изменяют, подруги будто заклёвывают регулярно…

Я никого не любила, никого не хотела...

«Всё в порядке?», — отправила Матвею

«Занят. Целую», — пришло почти сразу.

«Как освободишься, напиши, пожалуйста»

Ответ не пришёл.

Надо к папе… Не только ради квартиры и денег. Хотя и ради них тоже.

Такси приехало в спальный, но очень уютный район, который утопал в деревьях. Я вышла из машины. Вначале забежала в магазинчик знакомый, чтобы папе торт купить. Надо подлизаться.

Двинулась к нашей квартире,

Всё же было нормально в нашей семье, могли бы и дальше так жить…

Мама с папой знали друг друга со школьной скамьи, и зажигали в юности. Встречались, потом расстались, потом опять встретились, залетели мной и решили пожениться. Лично мне было очень неприятно, что «залетели». Папа строго со мной, а в последнее время, как появилась у него эта дура, так я вообще стала лишней. Любовница у него пару недель назад завелась.

У папы свой бизнес, мамин он отжал и продал. И квартиру заставил переписать на него. Пьяная мама согласилась.

Обманули, бросили.

А до этого случая… До смерти ребёнка. Всё было отлично. Наша семья была великолепной! Папа с мамой работали, мы учились, ездили вместе отдыхать. Потом мама забеременела, родила мальчика Данила. Мы с Аллой обожали его.

Данил родился здоровым, красивым, четыре килограмма веса. Он развивался очень хорошо. Папа с рук не спускал, мы ручки-ножки целовали. И весь мир крутился вокруг малыша, в любви и взаимопонимании.

Данил был просто ангельской красоты. Столько фотографий!

До трёх лет.

Мама возила его в бассейн. В тот день машина её была в ремонте, и она вызвала такси, сама села вперёд, Данил сидел на заднем сиденье, в специально оборудованном кресле. Выскочил грузовик… Убил водителя и моего брата, а на маме ни царапины. За это почему-то мы все её ненавидели.

Какая же я дура! Вместе с бабкой и папкой считала, что мама тоже должна была убиться в той аварии, раз Данил умер.

Надо сделать акцент, что Алла единственная так не думала, хотя всех нас, бездушных тварей младше!

Мы сразу от мамы отвернулись. Папа перестал ночевать дома ещё до похорон. Я ушла в тусовки, часто ночевала у бабушки, и Аллу забирала. Мама спилась очень быстро. Она творила страшные вещи! Безобразничала. Хулиганила, позорила нас. Пыталась она вылезти из алкоголизма, не могла. А потом исчезла.

Алле говорила, что ушла в реабилитационный центр. Но видимо опять вляпалась. Папе расскажу, что меня на улице чуть не выловили. Аллу уже предупредила, чтобы в оба смотрела.

Дверь в нашу квартиру деревянная, тяжёлая. Знакомая до каждой щербинки. Я замерла, сжимая в потной ладони пластиковый пакет. Внутри — торт «Прага», любимый папин торт. Жалкая, глупая попытка загладить вину за вечеринку, где царил беспорядок. А он теперь перестал брать трубку.

Увидеть его глаза. Просто чтобы... чтобы что? Чтобы он снова посмотрел на меня не как на обузу?

Я вздохнула полной грудью, вдыхая знакомый запах старого дома. И нажала на кнопку звонка. Внутри раздался гулкий равнодушный звук. Сердце колотилось где-то в горле. Вместо шагов за дверью — тишина. Потом — щелчок замка.

Дверь открылась. Но на пороге стоял не высокий, чуть сутулый и тучный силуэт отца. Передо мной была... тётя Марина. Некогда ближайшая мамина подруга. Та самая, которая утешала маму в первые месяцы после развода, когда мир рухнул. Та, с которой они с мамой пили чай на кухне, плакали и смеялись. Марина. В папиной квартире. В махровом розовом халате, который я узнала. Это был мамин подарок на Новый год. На ногах у Марины — стоптанные розовые тапочки-зайчики, тоже мамины.

— Эллочка? — голос Марины был удивлённым, но... спокойным. Слишком спокойным. Она поправила влажные пряди волос, как будто только что вышла из душа. — Ты что здесь делаешь?

Я застыла. Мозг отказывался воспринимать происходящее. Марина? Здесь? Сейчас? В мамином халате?

Я, конечно, слышала от бабки, что любовница… Но одно дело — услышать, другое — увидеть насколько тут всё запущено. И… Это же мамина одежда!

— Я... к папе, — выдавила, чувствуя, как немеют губы. — Он дома?

Марина мягко улыбнулась и пропустила меня внутрь. В квартире пахло кофе и... чужими духами. Не мамиными.

— Макс? Нет, его срочно вызвали на работу. Час назад уехал. А я... — она развела руками, демонстрируя свой халат и своё присутствие, — помогаю разобрать хлам на балконе. Знаешь, он тут столько всего старого накопил. — Её голос звучал неестественно бодро.

Я машинально поставила пакет с тортом на тумбочку в прихожей. Взгляд цеплялся за детали: папина куртка висела не на своём крючке, на полке вместо маминой вазы стоял какой-то безвкусный стеклянный шар. На вешалке висело лёгкое пальто Марины. Как у хозяйки.

— А своего халата нет? — я услышала свой хриплый и чужой голос. — Или то, что он брендовый, затмило предательство перед подругой?

Марина вздохнула, словно ожидала этого. Её лицо стало серьёзным.

— Элла, не надо так. Я знаю, тебе тяжело. Но жизнь продолжается. Твоя мама... — она запнулась, подбирая слова.

— Мама старается! — вырвалось у меня, и голос дрогнул от внезапной ярости. — Она борется! У неё куратор, он ей реально помогает! Она почти не пьёт! Она выкарабкивается! А ты... — ткнула пальцем в Марину, моя рука дрожала, — ты здесь! С ним! В её халате! Ты же была её подругой! Как ты могла?! А я бабушке ещё не верила! А ты уже переехала и наш балкон разбираешь.

— Заебали бегать по очереди! Мать была недавно здесь! У неё другой мужик. Она трезвая, если что. А мы… — Марина опустила глаза. Потом подняла. И в них не было ни капли раскаяния. Только усталое понимание и... что-то ещё. Что-то твёрдое. — Элла, жизнь — сложная штука, — тихо сказала она. — Я не оправдываюсь. Но мы с Максимом вместе. Уже… Что б ты знала, десять лет.

— Сука! — я схватила торт и швырнула в неё. Жалко, не попала, она увернулась.

Женщина напала на меня и схватила за плащ, потащила к двери.

Я от такого не сразу стала сопротивляться, а потом было поздно, меня вышвырнули.

— И мы ждём ребёнка!

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Ребёнка? Папиного ребёнка? От Марины? Пока мама билась в алкогольном аду, пытаясь выбраться, он... они... Они маме изменяли ещё десять лет назад, когда я в пятый класс ходила!!!

Вечеринка. Разбитые бокалы, запах пива, громкая музыка, за которую я так корила себя... Куда-то улетело чувство вины, сменившись всепоглощающей волной горя и ярости за маму. За ту, кого предали двое самых близких людей.

Я отшатнулась и пошла вниз.

Ни слова. Ни крика. Только холод, сковывающий тело. Поворот. Рывок к двери. Рука сама нащупала холодную кнопку. Жаркий двор. Глоток воздуха.

Десять лет!

Я уходила из этого места навсегда. Печатала быстро отцу:

«Твоя беременная блядь сказала, что ты с ней уже

Заблокировала.

Прочь от этого дома, пропитанного ложью и предательством. Прочь от женщины в мамином халате, которая ждёт ребёнка от отца. Прочь от своей ничтожной вины, растворившейся в куда более страшной боли.

****

Я ворвалась в бабушкину квартиру ураганом, сметающий всё на своём пути. Запах старых книг и лекарств, обычно такой уютный, сейчас резал ноздри. Бабушка сидела в своём удобном кресле у окна и вязала что-то спицами, очки съехали на кончик носа. Она подняла голову.

— Элла? Что случилось?

— Что случилось?! — голос сорвался на крик, и слёзы, копившиеся всю дорогу, хлынули потоком. — Папа! Папа и эта… Марина! Они вместе! Она у него живёт! В маминой квартире! В мамином халате ходит! И уже беременна! Беременна, бабуля!

Бабушка побледнела. Она отвернулась от меня, продолжив вязать.

— Я рассказывала вам об этом.

— Ты сказал: «вроде бы». А сама знала, что они вместе! Знала же! Видела! А молчала! Как и все! Ба! Они вместе десять лет…

— Весь в своего отца. Кобель, — фыркнула бабка. — Пусть бы мёртвого родила.

— Тьфу! — вырвалось у меня, естественно без плевка. — Да папа не в деда, а в тебя! Не захлебнись своим ядом.

— И тебе того же желаю, — усмехнулась старуха, и я подавилась словами.

Плечи опустились, тут много открылось уже во мне.

— Не проживите такую жизнь, какую я хлебнула. За вас молюсь, этих уже не изменить.

Видела, как бабушкины глаза наполняются слезами, но не могла остановиться. Боль была слишком сильной, гнев слишком яростным.

Я — обиженный ребёнок, брошенный родителями! И дело не в эгоизме, а в том, что меня реально кинули, с Аллой на руках. Не бабка, а я занималась уроками и сопровождала сестру везде. Когда мама пила, а папа блядовал.

— Он предатель! — выпалила я. — А вы все… вы все предатели! Маму не поддержали! Бросили! И ты тоже! Ты виновата! Виновата! А я повелась… Но я не буду такой. И Аллу надо забирать из вашего змеиного гнезда.

Я больше не видела бабушку. Видела только предательство. Кругом. Со всех сторон. Отца, Марину, весь этот мир, который допустил, чтобы мама страдала в одиночестве, а отец создал новую семью с лучшей подругой жены.

Ненависть, острая и жгучая, заполнила всё внутри.

— Я вас всех ненавижу! — выдохнула я, задыхаясь от слёз. — Всех!

Развернувшись, влетела в свою бывшую комнату. Хлопнула дверью, щелкнула замком.

Я рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку, которая все еще пахла домом, но теперь этот запах вызывал у меня лишь тошноту. Тело сотрясали беззвучные рыдания.

Все рухнуло. Окончательно и бесповоротно. Папа, бабушка, связь с прошлым, с детством — все превратилось в прах.

Рука сама потянулась к телефону. Сквозь слёзы видела расплывающийся экран. Не стала искать имя в списке, просто ткнула пальцем в иконку мессенджера и набрала первое, что пришло на ум. Короткое, кричащее от боли сообщение:

«Всё кончено. Папа с подругой мамы. Она беременна. Во всём виновата бабушка. Маму никто не поддержал. Все предали. Ненавижу всех. Я одна. Во всём мире».

Отправила. Адресат — Матвей.

Телефон завибрировал почти сразу. Я, всхлипывая, протёрла глаза, чтобы разглядеть экран.

«Элл... Чёрт возьми. Я так волнуюсь. Ты где? Дома? У бабушки? Ты в безопасности? Ты не одна. Я здесь. Всегда. Скажи, где ты? Я вырвусь и сразу приеду».

«А я не хочу, чтобы ты приезжал!»

«Жаль».

Просто слова. Никакой мудрости. Но в них была такая искренняя тревога, такая готовность быть здесь и сейчас, такая... ненавязчивая поддержка. И это сердечко, которое он послал, оно не казалось фальшивым. Не таким, как у всех остальных.

Я всхлипнула, глядя на экран. Слёзы текли, но волна панического одиночества немного отступила.

Надо жить дальше.

Прижала телефон к груди, как спасательный круг. За дверью тихо плакала бабушка. В квартире отца праздновала свою победу Марина. Мама, наверное, боролась где-то со своими демонами, не одна, может с куратором.

Мир не рухнул. Он просто меняется. И мне надо бы...

Ещё что-то написал? Я улыбнулась и прочитала сообщение. Но оно было от Егора.

«Эл, привет. Ты как? Вчера было круто, да? Слышал, как оторвалась. Скучаю по тебе, солнышко. Встретимся? Выпьем кофе, как раньше?"

Егор. Тот самый, чья измена с козой Дашей разбила сердце. Ирония была горькой: пока я чуть не опозорилась в полиции и падала в объятия соседа, он гулял с новой пассией. И с Матвеем я из-за его измены…

Егор всё равно писал. Потому что знал, что я слабая. Потому что я всегда прощала.

Я смотрела на его имя, чувствуя, как старый знакомый яд: смесь обиды, тоски и глупой надежды, начинает проникать в кровь. Палец дрогнул.

"Привет. Жива. Тоже тяжело. О, я вчера погуляла! Так оторвалась, что сейчас невероятно».

Егор заткнулся. Думал я буду ныть в очередной раз, что с другой гулял?

Да, пошёл ты!

И вот оно время вечернее, и чувство подползающей ночи. Когда тусовки начинают движение.

Тут же затрещали другие сообщения. Групповой чат «Тусовка_не_спит». Фотография с ночного задержания.

"Элла, чего молчишь? Вечер удался же! Есть что вспомнить! Го сегодня ещё?

Барыга новый классный привёз...

"А песни! Мы же всю дорогу в автозаке пели!"

"Димон, ты помнишь, как ты требовал в отделении лупу для осмотра наручников?)))"

"Поль, ты вчера была огонь! Как ты того мента довела!"

Я читала, и странное оцепенение охватило меня. Вечеринка «удалась». Полиция, стыд, отец, бабушка, Матвей, закончившиеся деньги... Всё это тонуло в весёлом гуле сообщений. «Есть что вспомнить!»

Да. Вспомнить, как моя жизнь трещала по швам.

Но они видели только драйв, только адреналин. Им понравилось.

И я была частью этого безумия!

Звездой этого позорного цирка. И это ощущение — быть замеченной, быть «огнём», быть причастной к этому дикому, живому хаосу — было единственным теплом в ледяной пустоте.

Страх и ненависть, стыд, неловкость, пустая карточка... Все это вдруг отступило, уступив место одному простому импульсу: бежать. К ним!

Бежать от тишины бабушкиной гробницы. Бежать от своих мыслей. Бежать в шум, свет, в знакомый беспредел, где боль можно заглушить громкой музыкой, а стыд еще одной дозой адреналина или чего покрепче. Где любой позор превратиться в легенду тусовки.

Я вскочила с кровати. В ногах не было ватности. Тело, скованное апатией, вдруг ожило на волне этого дешёвого, но такого нужного азарта. Я распахнула коробку с косметикой,

Перед зеркалом преображалась. Тонким карандашом подводила глаза, делая взгляд дерзким и безразличным. Румяна на скулах, чтобы скрыть бледность и следы недосыпа. Помада ярко-красная, прямо сигнальная. Взмахи кистью резкие. Я рвала, я метала. Я требовала движения. Движения!!!

Надела самое вызывающее из того, что нашлось в коробках: короткие шорты поверх чулок, облегающий топ, ветровку. Броские серьги. Туфли на каблуке. Готово! Надеялась, что не будет холодно ночью. А лучше, чтобы было жарко.

Ну, что Егор, я иду к тебе с новостями! И я сделаю это при всей тусовке.

Уверенная. Безбашенная. Готовая снова нырнуть в водоворот событий.

Последний взгляд на телефон. Матвей снова писал.

Но я выключила экран. Егор ждал. Друзья звали. Вечеринка продолжалась. Финансы, квартира, отец... Всё это могло подождать. Сейчас нужно было просто двигаться из тишины в уличный гул, из одиночества в толпу. Раз жизнь — дерьмо, то и я буду такой.

В прихожей Алла смеялась надо мной, жуя зелёное яблоко и держа в руках учебник.

— По наклонной? — посмеялась она.

— Люблю тебя, сестрёнка, — улыбнулась ей и поцеловала в щёку. — Учись, в Москву поедем!

— Ты бухнула что ли? — дурёха моя хихикнула.

— Нет. — Подмигнула ей и вышла из квартиры на свободу.

Я зашагала быстро, почти побежала навстречу ночи, которая, как я знала, не принесёт ничего хорошего, но которая хотя бы не была тишиной.

«Где сейчас? Пиши мне, пожалуйста».

«У бабушки».

Соврала.

В этот момент Матвей казался мне душнилой и совсем неинтересным. Казался...

7

День после обеда был даже жарким, не по-весеннему вовсе, а уже по-летнему, поэтому когда солнце клонилось к закату, то тепло всё ещё висело покрывалом над стадионом. И воздух ещё дрожал над раскалённым асфальтом баскетбольной площадки и покрывшейся зелёной травой мини-футбольного поля.

Пахло от Данила вонючим дезодорантом и сладковатым дымком от спрятанной где-то сигареты.

Тусовка кипела, как перегревшийся муравейник, за нашими спинами. А этот пристал, остановив на полпути к народу.

Я на грани, я пожалуй, опять выпью или нужно иное решение...

— Эль, знаешь, тачка будет, не вопрос. Бросай ты Егора, там бесперспективняк. Я один жить буду со следующей недели. У тебя жильё, у меня. Это уже взрослая жизнь.

Парни с криками гоняли мяч, не думая одеваться. Девчонки кучковались на новеньких скамейках и бордюрах, начиная кутаться в куртки. Откуда-то дыхнуло холодом.

Чуть дальше тусовка помладше. Мы, как бы выросли. Нам надо уходить во взрослую жизнь, но похоже, здесь только Даня готов к этому.

Я точно нет.

Не было у меня квартиры, не было Егора и денег мало. Как только они все узнают, что отец меня скинул… Точнее я сама ушла от его содержания. Но тут выяснять никто не станет, как именно. Меня быстро забудут.

А интересно…

Я широко улыбнулась.

А что будет, если они всё узнают?

— Отец лишил меня квартиры и содержания, — сообщила я парню.

Теперь он не прятал сигарету. Данька, прищурившись, затянулся дымом и с ног до головы меня рассмотрел.

— Тем более, — улыбнулся он, так паршиво, так мерзко. — Тебе нужно задуматься, к кому податься. Через год уже поздно будет. Состаришься.

Я отобрала у него сигарету и выкинула в урну, не промахнувшись.

— Курить вредно, быстро состаришься, — рявкнула ему в гадкую рожу.

Данил, будто очнулся. Отшатнулся от меня, выпучив глаза.

— Пошутила насчёт квартиры и отца? Эл! Ну, куда ты?

Громко трещали динамики, выкрикивая какой-то бит, смешиваясь с визгом, хохотом и матом. Кто-то потягивал пиво из банки, кто-то щёлкал семечки. Казалось, вся ночная позорная история с полицией испарилась. Остался только кайф от выброса адреналина и повод для громких баек. И желание повторить ещё!

Я подошла, чувствуя, что чужая. Полина и Катя сидели на самом краю бордюра, что-то оживлённо обсуждали с парой знакомых парней. Полина, увидев меня, махнула рукой:

— О, зажигалочка пришла! Элл, иди к нам! Рассказывай, как дела.

— Без квартиры осталась и денег на карточке! — радостно сообщила я.

Тусня заржала дружно. И тут я заметила, как парни встрепенулись… Роль содержанки вакантна. Мне двадцать, тут многие старше и жили отдельно. Кажется, Данил уже меня с кем-то делил.

Тут надо сказать, что шлюхи и шлюхи из приличных семей друг друга недолюбливают. Всем бабам из нашей компании хотелось сесть папику или сынку папика на шею. Всем. И мне… До сегодняшнего вечера. Две или три особы были, которые собирались самостоятельно существовать, ну или на равных работать с мужчинами. И это не были Катя и Поля…

Я слабо улыбнулась и опустилась рядом с Катей, которая больше так резво со мной не общалась. Полина, чтобы узнать подробности моего краха и, конечно же, открывшейся перспективы стать содержанкой, протянула полбанки тёплого пива:

— На, героиня! Ты у нас звезда ночи! Пацаны до сих пор ржут от твоей вечеринки. Что реально всё отобрали?

— Да, — сделала глоток.

— И что делать собираешься?

— А что посоветуешь? — я с ехидной ухмылкой посмотрела на неё.

— С отцом помириться. В ножки пасть. Ещё год учиться, а ты выёбываешься.

— Точняк! — присоединилась Катька. — Всё нормально, побушует и простит.

— Я не прощу, он маму кинул, — я залпом допила банку.

Оглядела знакомые лица. Смех был искренним, но... пустым. Они не спрашивали, как я. Не спрашивали, что было потом. Не спрашивали, куда пропала утром. Им было весело вспоминать безумие на новоселье. Им не было дела до реальной цены этого цирка: потерянной квартиры, отчаяния, стыда, ледяного взгляда бабушки, пустого кошелька.

— Че, батя забрал ключи? Круто! — обнял меня Игорь, ему двадцать два. — Ну, посидишь у бабки, что такого? Зато прикол был! А то поехали ко мне.

— Егор твой друг, — грустно усмехнулась я.

— Ну и?

Это драйв, тусовки, вечный праздник без последствий. Моя настоящая боль была бы здесь чужеродным телом, испортившим всем кайф. Поэтому они дружно решили всё исправить или отвергнуть меня. Пока не знали, как действовать. Решат скоро. Вон, подруженьки уже отвернулись.

Телефон в кармане шорт завибрировал. Я незаметно достала его. Экран светился сообщением от Матвея:

"Элла, как ты? Хоть что-нибудь съела? Бабушка... не очень?"

Парень, с которым я переспала в состоянии дикого отчаяния и опьянения, чтобы отомстить Егору.

И почему-то именно ему я могла написать правду. Потому что он видел меня настоящую — пьяную, разбитую, потерянную. Потому что он не был частью этой тусовки, этого фальшивого веселья. И он спас мне сегодня жизнь. И мне казалось, я сейчас ему изменяла и делала больно

— Кто такой Матвей? — поинтересовалась Катя. — Напиши ему: "Сижу на спортплощадке с тусовщиками. Шумновато. Жарко. Бабка в ауте, папа квартиру закрыл, денег ноль. Чувствую себя полным дерьмом. А все вокруг ржут и вспоминают, как было «огненно»"

— Чистый, холодный глоток правды в этом удушающем зное фальши. Особенно про дерьмо. Да, Кать? — ядовито ответила ей, а Матвею написала:

"Спасибо, что спросил."

Ответ пришел:

«Держись там. Если что — звони. В любое время».

Я убрала телефон, глядя на Полину, она заливалась смехом, рассказывая, как мой отец закрыл квартиру и зло хрюкнул: «Когда вам бухло с двадцати одного продавать будут?»

Ну, да, будто это спасёт от алкоголя.

Данил пихал коктейль в банке. Я отказалась.

Сейчас вернуться к бабке. Написать Матвею, чтобы забрал к себе на квартиру. Мне нужен тайм-аут. Подумать надо. Неделю ни с кем не общаться и правильное решение принять. И может, маму найти.

****

Сгущались вечерние сумерки, наполняя воздух прохладой. Спортивная площадка пополнялась новыми людьми. К бордюру подъезжали крутые тачки: низкие, с затемнёнными стёклами, с глухим рокотом двигателей, похожим на рычание хищников. Музыка гремела всё громче, тяжёлые басы били, смешиваясь с визгом шин и громким смехом. До ближних домов далековато, нам всё сходило с рук.

Я стояла чуть в стороне, прислонившись к ещё тёплому металлическому фонарному столбу. Моя одежда в этой тусовке не была вызовом, а маскировкой под общий фон.

Мысль о Матвее вертелась в голове, настойчивая и тревожная.

Позвонить ему? Предложить... что? Прогуляться? Просто поговорить? Выпить кофе?

Эта идея манила тишиной, искренностью, которой не было здесь, среди этого грохота и фальшивого веселья. Он знал о моём стыде, утрате, страхе. Перед ним не нужно было притворяться героиней вечеринки.

Но страх сковывал. Страх перед этими новыми, незнакомыми чувствами.

Что это? Благодарность?

Вообще, прилично было бы в своих чувствах разобраться, а потом давать надежду.

Я достала телефон. В списке контактов светилось: «Матвей». Палец замер над кнопкой вызова. Сердце колотилось. Выбор висел в воздухе: звонок Матвею — шаг в неизвестность, но с шансом на что-то настоящее. Или... тусовка? А это — привычный побег в шум и забвение.

В этот момент громче всех взревел двигатель. К бордюру точным движением подкатил кристально-черный автомобиль. Окна опустились, выпуская в вечер очередную порцию тяжелого бита. Дверь со стороны водителя распахнулась.

Вышел Егор.

О, да! Он был воплощением вечерней «крутости». Здесь любая поедет с ним, включая малолеток. Но, если честно, все тусующиеся здесь — не его уровень. И я, как бы тоже. Тем более сейчас. И новости о том, что я сама по себе, живущая у бабушки и возможно на её пенсию, очень быстро до Егора дойдут. Он кинет…

Господи! И мне этого жалко?!

Как же так?!

Я недавно его ненавидела, презирала, но стоило ему показаться рядом, всё менялось — я слабла. Типичная жертва?

Что за слабость такая. Я балдела от его движений, от его манеры общаться, от его улыбки…

Чёрные, идеально сидящие брюки, тёмная шёлковая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, короткая модная стрижка, уложенная гелем. На лице уверенная полуулыбка, рассчитанная на эффект. В руке ключи от тачки, которыми он небрежно поигрывал. Он окинул площадку оценивающим взглядом хозяина жизни. Его глаза скользнули по девчонкам, задержавшись на мне чуть дольше. В них мелькнуло привычное, чуть снисходительное любопытство.

— Элл! — громко позвал он, перекрывая музыку, и направился ко мне, плавно покачиваясь в такт битам.

И я обожала эту зависть в глазах девчонок. Едкую ненависть, с которой они смотрели на меня. На тупых лицах замер вопрос: «Что в ней?»

Нет. При всей тусовке об измене я ничего не скажу. Я сяду в его машину. Пусть удавятся.

Походка Егора была размеренной, уверенной, как у хищника, знающего, что добыча никуда не денется.

— Чё торчишь? Пошли в клуб! У Сашки в «Эргии» сегодня тусовка.

Егор остановился передо мной совсем близко. Пахло дорогим одеколоном и сигаретным дымом. Его взгляд скользнул по моему топу, по ногам в шортах.

— Поехали. Поговорить надо, — кивнула я.

Он наклонился, обнял меня и поцеловал в щёку.

— Что реально без квартиры осталась?

Уже доложили, и возможно… Я посмотрела на Катю и Полину. Тут такое дело… Под видом моей защиты от абьюзера, они избавлялись от конкурентки. Я ведь долгое время не верила, что та же Катя клеилась к Егору, а вот теперь видела, что это чистая правда.

— Садись, — не предложил, а констатировал Егор, кивнув на пассажирское сиденье. — Развеемся. Вчера ты была огонь, говорят. Сегодня тоже зажжём.

Он улыбнулся шире, обнажив белые зубы.

Телефон в моей руке погас. Имя «Матвей» исчезло с экрана. Казалось, выбор был сделан сам собой. Шум, свет, знакомый яд Егора, бегство от тишины и собственных мыслей. Это было проще. А нажать на кнопку вызова вдруг оказалось непосильной задачей.

Я молча кивнула Егору, убрала телефон в карман и, закинув маленькую сумочку на длинном ремешке на плечо, пошла к блестящему чёрному автомобилю.

Как-то я запуталась.

Принять ложь Егора означало выбрать самообман. А выбрать незнакомого мужика с пистолетом — просто дичь.

В глазах Егора читалась уверенность охотника, который знает, что добыча уже в капкане. Уверенность в моей слабости.

А я хотела быть обманутой.

Он не включил музыку, в салоне было тихо. Кто-то напрашивался с нами поехать, Егор отказал.

— Ого! Егор и Элла снова в деле! — крикнул кто-то.

— Ну я же говорил! Классика! — засмеялся другой.

— Старая школа, детка! Ничего не меняется! — поднял банку с пивом третий. Послышались одобрительные свистки и хлопки по капоту. Для них это был знакомый сценарий, хэппи-энд их тусовочной саги. Возвращение «короля» и его «непокорной королевы». Они видели только глянец, внешний лоск, игру страстей. Им нравилось быть свидетелями этого спектакля.

— Как Даша после вчерашнего? — усмехнулась я.

— Элл, я тебя позлить хотел, что ты Данила пригласила на вечеринку, когда он откровенно по-пьяни говорил, что отобьёт тебя, — спокойно ответил Егор.

— То есть у вас ничего не было? — рассмеялась я.

Он медленно выезжал на дорожку, что вела от спортивной площадки к одной из широких улиц города.

— Не было ничего, батя вчера запряг, так что мне даже обидно. Я пропустил момент, как у тебя отобрали квартиру. Я, кстати, удивлён, что это не твоя квартира. Отец не переписал её на тебя?

— А что планы были?

— Дерьмовый район, надо было толкнуть и купить нам в отличном месте.

— Ого! И ты собирался со мной семью строить?

Мой голос прозвучал

— Конечно, малышка, — он погладил мою коленку.

И меня будто током шарахнуло. Я отодвинула вместе сложенные коленки от его пальцев. По телу холодок, мурашки по спине и волосы дыбом.

— Ты чего шугаешься так? — немного ошарашенно спросил Егор, резко снизил скорость, чтобы посмотреть на меня.

Мне было неприятно, что чужой парень, а не мой Матвей меня касается…

А-а-а!!! Как так-то?! Когда это случилось?

Мой Матвей?!

****

Фу, какой мерзкий этот Егор! Проститутка, шалава, кобель! Не спал он с Дашей? Да, кто ему поверит! Квартиру…

— Охуеть, ты что хотел мою квартиру продать?! — осенило меня, через некоторое время.

И эта догадка вместе с прошедшей вечеринкой, изменой Егора, изменой отца, предательством со всех сторон… Это так отрезвило резко.

— Не особо, она копейки стоит, — он больше не улыбался. — Элл, давай поласковей, сама понимаешь, в каком положении оказалась. А девчонка ты очень красивая.

— Почему-то иногда хочется быть обманутой, — прошептала я. — Это единственный понятный способ почувствовать себя хоть немного желанной, хоть на мгновение забыть о пропасти под ногами. Даже если цена еще один кусочек души.

Чёрный автомобиль приземистый и агрессивный, как хищник, припарковался у тротуара во дворах, недалеко от знакомого клуба. Горели фонари, машина была оставлена под камерой.

— Обожаю, когда ты так рассуждаешь — по-философски, — он первый вышел из машины. — Егор оббежал тачку и открыл мне дверь, предложил руку. — Но и загоняешься ты реально.

— А ведь твой батя на тебя эту машину не оформил.

— Нет, — подтвердил Егор, вытягивая меня к себе.

— А меня в чём-то обвиняешь. Получается, родаки нам не доверяют.

— Вот дерьмо, — посмеялся он. — Ничего, у них выбора нет.

Картина была сочной, как кадр из модного клипа. Я в вызывающем топе и шортах обернулась к Егору. Его профиль, резко очерченный в тусклом свете, склонился ко мне. Расстояние между нами исчезло. Его рука легла мне на талию.

И губы должны были встретиться, и поцелуй был бы красивым, страстным, победоносным. Идеальные силуэты на фоне дорогой тачки в предвкушении ночи в самом модном клубе.

Но увы.

Мне реально стало противно, что чужой меня лапает. Я откинула его руку и отошла.

— Не хотела при всех говорить, вдруг повредит твоим понтам, — сказала я.

А внутри метания нереальные просто! Я задыхалась. А вдруг Егора потеряю и никого лучше не найду, буду локти кусать?

Я кажется теряла нечто. А может меняла привычный устой своей жизни, и это оказалось болезненным.

Меняюсь… Вот что со мной происходило!

А может даже взрослела. И мне вдруг показались резинки чулок, торчащие из-под шортиков — атрибутом какого-то блядства, которого в принципе не было во мне, я этот поганый вкус развивала в себе, чтобы быть своей и не выделяться среди бывших одноклассников.

— Я изменила тебе.

Егор замер.

Он по другим правилам играл. Можешь изменять, но вслух это не говори, прячь, ври, изворачивайся, но только не правда! Она же такая неприятная, с ней придётся что-то делать. Поэтому для Егора были шоком мои слова.

— С кем? — хрипло обронил он, а кулаки в злобе сжимались. Он контролировал ту тусовку, ему мои же подруги могли о каждом моём шаге докладывать. И в доказательства этих мыслей, Егор спросил:

— У кого ты ночевала? Ты не попала в полицию, отец тебя не нашёл… Кто такой Матвей?

Спасибо подружка.

— Какая осведомлённость, — фыркнула я.

— Ты голая осталась: без жилья и денег, и ты мне такое говоришь?

Егор мог ударить? Я как-то не подумала об этом. А что, если он реально абьюзер, а не изворотливый лжец, и тогда меня ждёт удар вот этим кулаком.

Но он начал орать на меня. Я даже не слышала что именно. Сознание моё было в тихой квартире соседа. В тревожных сообщениях на телефоне. В хрупкой нити понимания.

Матвей.

— Кто он?

— Ты его не знаешь.

«Я не скажу Егору об этом. Никогда».

Это был не страх осуждения. Это было глубокое, инстинктивное желание спрятать. Спрятать Матвея. Спрятать это чувство — странное, неудобное, новое. Спрятать от Егора, от его и моей тусовки, от всего этого цирка. Матвей стал чем-то личным. Дорогим. Как единственная чистая вещь в запятнанной жизни. Как тихий уголок в душе, куда не доносился грохот моих неудач, боли и фальши.

И даже поездка с Егором мне вдруг показалась осквернением чего-то ценного. Как будто я грязными руками трогала что-то хрупкое и настоящее.

Разделение произошло резко и бесповоротно: друзья, тусовка, Егор с его красивыми тачками и дешевыми интрижками. Место, где я играла роль, где боль — лишь повод для веселья, а чувства — часть шоу. И Матвей — семья. Та, которой пока не было, но так хотелось даже не вернуть те тёплые чувства единства, как в детстве, а создать своё, новое и беречь это.

Я отстранилась от Егора, делая вид, что поправляю волосы, и тут мой взгляд врезался в компанию, которая мрачно так, целеустремлённо шла в нашу сторону. Сколько бейсболистов у нас в городе? Бейсбол вообще не распространён и никто в него не играет. Зато биты у многих были.

Егор, красный от ора, продолжал наезжать на меня, смешивая с грязью, а один чувак, выйдя под камеру, натянул на лицо балаклаву и с размаха ударил машину Егора, разбив тяжёлой битой лобовое стекло.

Они действовали расслабленно, но опасно-уверенно, как хищники на своей территории.

Я замерла, сердце ушло в пятки. Ледяной ужас сковал ноги. Я хотела побежать, но один из мужиков перегородил дорогу.

Меня поразило то, что Егор молчал, глядя, как крушат его машину прямо под камерой.

— Чего молчишь? — фыркнула коренастая фигура, делая шаг вперед. — Не узнал? Должок конкретный. Мы тебя везде ищем. А ты его подружка, да? Только что вместе веселились? Куколка, хорошенькая. Любишь секс?

И я не успела закричать, как меня скрутили и потащили в темень, заткнув рот грязной, вонючей ладонью.

— Ребята! Вы чего?! — рыдал Егор, растерявший всю свою агрессию. Остался таким каким и был — жалким, лживым слизнем.

Не удивлюсь, если ещё и штаны обмочил.

Его лицо, ещё секунду назад искажённое злостью от моего признания, теперь было бледным, растерянным, с проступающим животным страхом.

— Слушайте, пацаны, я всё улажу! — затараторил он. — Деньги будут! Через неделю! Честное слово! Батя вернётся… Вы, бля, машину…. Он убьёт меня.

— Если мы сейчас не сделаем это, ты начнешь думать, что тебе с

— Слушайте. Возьмите девку! У неё только бабка и сестра.

— Возьмём, — хохотнул тот, кто тащил меня. — Но и тебя заодно, чтобы видел, чем всё кончится.

Липкий, удушающий страх. Оцепенение и полный ступор. Я не сопротивлялась, возможно, поэтому меня больше не трогали. Мужик выкинул мою мелкую сумочку на улицу перед тем, как захлопнуть дверь старой машины, где салон был прокурен и воняло лубрикантом.

— Вот и правильно, помалкивай, — сказали мне.

Егора посадили вперёд. Он трясся всем телом и рыдал, плакал, причитал. Самое интересное, что я даже ненавидеть его в этот момент отчаяния не могла. Вот насколько он был ме́лок.

8

Тьма гаражей сомкнулась над нами, как могила. В нос ударил запах машинного масла, ржавчины и страха. Меня швырнули на холодный бетонный пол рядом с Егором, чьё лицо было искажено паникой. Фары единственного работающего автомобиля были слепящим лучом, выхватывая из темноты лица похитителей. Их голоса звучали приглушённо, зловеще, как скребущие о металл лезвия.

— Раздевай их, — приказал коренастый, и чьи-то шершавые руки дёрнули меня за волосы.

Адреналин ледяной иглами ударил в виски. Паника была дикой, всепоглощающей, но где-то в глубине, под этим слоем животного ужаса, вспыхнула искра хитрости. Я не смотрела на Егора, на его перекошенное от ужаса лицо. Мысль ведь не давал покоя с тех самых пор, как они выкинули мою сумочку. А телефон-то остался в кармане шорт!

Я смотрела на щель.

Между ржавым металлическим стеллажом, заваленным покрышками, канистрами, и сырой бетонной стеной гаражного бокса была узкая тёмная щель. Шириной не больше полуметра. Но это был шанс.

Я вдохнула воздух полной грудью и вывернувшись, насколько это было возможно заверещала в ухо мужика, держащего меня за волосы. Рука, инстинктивно ослабела от неожиданности и моего маникюра в запястье. Тощий змей рядом со мной на долю секунды отвлекся, шипя что-то в сторону коренастого.

Этот миг был всем!

Я рванулась не в сторону выхода, он был перекрыт, а вглубь, в эту узкую щель. Втиснулась туда с отчаянием, чувствуя, как рвется ткань топа о торчащие углы стеллажа, как бетон царапает спину. Забилась. Как животное в норе. Вокруг сомкнулась темнота, пахло плесенью и старой резиной.

Руки похитителей нащупали пустоту там, где я была секунду назад. Послышалось ругательство.

— Где?! Ищи, сволочь! — зарычал коренастый.

По бетону застучали шаги, луч фар метнулся, скользнул по краю стеллажа, но не заглянул в щель. Они искали меня рядом, думая, что я побежала к выходу или спряталась за машиной.

Я прижавшись спиной к холодной стене, задыхаясь от ужаса и пыли, уже держала в руках телефон.

И в этот момент раздался звонок. Он привлёк внимание похитителей, меня обнаружили. Я подвела трубку к уху.

— Алло? Элла? Может встретимся, я освободился.

А голос у Матвея встревоженный.

— Мотя!!! — негромко, но очень эмоционально шептала я. — Гаражи на Евсеевой, дальние за промзоной! Ближе к лесу, крыша с шифером. Меня похитили. Мотя!!!

Стеллажи отодвигали, мне в живот тыкали длинной палкой.

Чья-то рука воровски, по-змеиному проскользнула в щель и вцепилась мне в волосы. Вторая схватила за плечо. Телефон вырвали, и тут же короткий, звонкий удар о бетон. Экран погас навсегда. Хруст стекла смешался с моим криком боли и отчаяния.

— Вот сучка!

— Я первый! Люблю бойких!

Я визжала, сопротивлялась, брыкалась и кусалась.

В моём подсознании Матвей стал единственным «безопасным» свидетелем моих катастроф. Парень с пистолетом… Он был... личной надеждой. Инстинкт кричал: Только ему! Только он спасёт! Только он не убьёт меня своим взглядом после этого!

Теперь телефон валялся где-то на бетоне, разбитый вдребезги. Волосы жгло от железной хватки. Вытаскивали из щели, как крысу из норы.

А я хохотала. Я успела! Матвей знал. Он услышал адрес. Он услышал мой крик о помощи. Даже если всё закончится плохо, он знал…. И это знание было моей маленькой личной победой над бездной.

Темнота в гараже казалась физической материей, обволакивающей, давящей. Меня швырнули на холодный, промасленный бетон, грубо связав руки за спиной пластиковым хомутом. Он больно впивался в запястья. А я лежала на боку, щекой ощущая липкую грязь на полу, и не смела пошевелиться. Свет фар машины бил прямо в глаза, ослеплял, превращая фигуры вокруг в черные безликие силуэты с вытянутыми тенями. Запах бензина, пота и страха стоял неподвижным удушающим туманом.

Изнасилование. Сама мысль пронзила ледяным шквалом паники, от которого свело живот. Каждая клеточка тела сопротивлялась. Я напряглась до предела, ожидая прикосновений, грубых рук, рвущейся одежды...

Рот заклеили скотчем… Это был кошмар!

Егор уже не сопротивлялся, что-то мычал сквозь тряпку, которую ему засунули в рот. Его фигура дёргалась, корчилась в луче фар, как пойманная муха. Мне порвали топик, безжалостно так. Резали бретельки лифчика кожу. Меня ударили по оголённой груди, грубо её сжали. Полезли к шортикам.

Потом раздался глухой, влажный удар.

Как будто на землю упал мешок с мокрым песком. Потом ещё. И ещё. Звуки — вот что сильнее всего врезалось в сознание, потому что я зажмурилась и приготовилась к самому страшному в своей жизни.

Приглушённые стоны Егора, хриплые, прерывистые, сквозь тряпку. Шарканье ног по бетону, его пытались удержать, но он падал. Тяжёлое, свистящее дыхание бьющих сосредоточенное, почти безразличное. Хлюпающий звук кулака, входящего во что-то мягкое. Мой тихий плач.

Не хочу видеть!

Но веки подрагивали, пропуская мелькающие в свете фар красные вспышки: кулак, взмах руки, падающее тело, тёмное пятно, растекающееся по бетону под его головой. Я отвернулась лицом к холодной стене, но звуки преследовали. Каждый удар отзывался физической болью в моём собственном теле, сжимал желудок, заставлял содрогаться. Я съёжилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, пытаясь исчезнуть из этого кошмара.

*****

Ноги подогнула, не давая стянуть шорты совсем.

В этот момент... всё рухнуло. Вся жизнь, все проблемы, все страхи превратились в пыль. Они показались дико смешными, нелепыми, детскими игрушками на фоне этой адской реальности.

Можно сказать, просто роскошные проблемы другой жизни, которой, казалось, больше не существует.

Здесь даже крутой перец Егор был просто куском мяса, хрипящим на полу. Его предательство, его манипуляции — мелкая шелуха. На кону была жизнь.

А я, связанная, даже отвернуться по-настоящему не могла.

Этот гараж, похоже, станет нашей могилой.

Не быть изнасилованной. Не быть избитой. Не умереть в этой вонючей темноте.

Мысли метались, как загнанные птицы, не находя выхода. Я чувствовала абсолютную беспомощность.

Желание не видеть, не слышать было всепоглощающим. Упиралась лбом в холодный бетон, стараясь думать о чём-то другом. Каждая

Свет фар внезапно вспыхнул не снаружи, а внутри гаража, ослепив всех. Рёв, оглушительным кличем, который разрезал тяжёлый воздух, как нож:

— Всем оставаться на месте! Руки за голову!

Голос был металлическим, нечеловечески громким, в нём не было ни тени сомнения.

Из ослепительного света вышел Матвей. Но не тот красавец-парень в белой рубашке, который парил меня в туалете кафе. Это был призрак во плоти, вышедший, казалось, из света и огня. В черной тактической куртке, лицо спрятано под тенью капюшона. В его руке, вытянутой вперед, чернел пистолет. Не игрушка. Не фальшивка. Холодная, смертоносная сталь.

Четверо бандитов замерли, как кролики перед удавом. Коренастый бросил Егора, которого уже почти не было слышно, только хрип. Кто-то инстинктивно метнулся в тень, к какой-то трубе, оставив мои трусики в покое.

— Я сказал, на месте! — голос Матвея на раскат грома был похож.

Он был в десяти шагах, но казалось, что дуло пистолета упирается каждому в лоб. Его движения были быстрыми, экономными, смертельно точными.

Первым упал коренастый. Матвей не стрелял. Он бросился вперед, как пуля. Пистолет в левой руке оставался направленным на группу, а правой он нанес короткий, удар куда-то в шею.

Коренастый рухнул на колени, а затем беззвучно упал лицом вниз.

Двое других бросились на Матвея, размахивая ножом и той самой битой. Это была фатальная ошибка. Матвей уклонился от удара с поразительной плавностью, словно заранее знал траекторию его движения. Ногой ударил, упала бита.

Матвей пистолет убрал и в рукопашную с тем, кто держал нож.

Это боец подготовленный. Заблокировал руку с ножом у локтя, резко дёрнул на себя, используя инерцию нападавшего, и ударил его локтем в висок. Хруст. Бандит упал как подкошенный, завывая.

Как только Матвей двинулся ко мне, змей, держащий меня попытался убежать к боковому выходу. Матвей не стал его преследовать. Он развернулся, выхватив обратно в руку пистолет. Раздался оглушительный выстрел. Пуля взорвала бетон в сантиметре от ноги бегущего.

— Следующая — в колено! Лёг!

Я не узнавала этот голос.

Мужик замер, а затем медленно, дрожа всем телом, лёг на пол, раскинув руки.

Всё заняло совершенно немного времени. В гараже воцарилась гробовая тишина, в которой прерывисто хрипел Егор.

На полу лежали четыре тела. Наручники!

Матвей достал их из-за пояса. Быстро, профессионально. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Он даже не запыхался.

Я не могла пошевелиться. Смотрела на него, отползая к холодной стене.

Его пистолет, его движения, его абсолютная, леденящая душу компетентность в насилии — всё это было за гранью реальности. Как в боевике. Как самый жуткий и крутой боевик, который я когда-либо видела, только теперь я была внутри экрана.

Матвей опустил пистолет, но не убрал его. Он оглядел гараж, его взгляд скользнул по связанному Егору. В его глазах не было ничего, кроме краткой оценки. Холодный расчёт и только работа. Он освободил руки Егора и отошёл быстро ко мне.

Каменная маска его лица дрогнула. В глазах, ещё секунду назад ледяных, мелькнуло что-то человеческое.

Матвей опустился передо мной на одно колено. Его рука потянулась не к пистолету, а к ножу на поясе. Острый клинок блеснул в свете фар.

Он аккуратно, не задевая кожу, перерезал пластиковый хомут на запястьях.

— Всё. Ты в безопасности, — тихо сказал он хриплым, но твёрдым голосом.

Я быстро прикрыла грудь, застегнув куртку, и подтянула шорты.

Отлично в клуб съездила. Слёзы текли реками, но я молчала.

— Сейчас полиция приедет, не хочу светиться, — он поднял меня, но я не сразу встала.

Тогда Матвей убрав нож, подхватил меня на руки и вынес из этого гаража в кромешную тьму.

Мир перевернулся. Мой сосед, мой любовник, кто дал мне одежду, кто волновался. Он пришёл с пистолетом и наручниками. Один уложил четверых.

Я не могла говорить, могла только смотреть. На своего невозможного, нереального спасителя.

— Элла, отпусти! — он усадил меня в какую-то машину, и пытался оторваться от меня, но я насмерть вцепилась в его руку. — Всё. Всё, девочка, не бойся, я рядом.

Да-да, он рядом. Я даже улыбнулась.

— Эль, отпусти, — он начал насильно разгибать мои пальцы.

Как только он исчез из моей жизни, захлопнув дверь, я с воплем разревелась. И даже когда он сел рядом за руль, не успокоилась.

****

Матвей мчался по пустым улицам в темноте ночного города, крепко сжимая руль. Я сидела рядом на пассажирском сиденье, закутанная в его куртку. Глазами широко раскрытыми и пустыми смотрела вперёд. Дрожала, хотя в машине было тепло, но казалось, что от холода внутри никуда не деться.

Запястья были в ссадинах, губа разбита. Это неплохо! Могло быть намного хуже.

Теперь мы ехали в противоположную сторону гаражей, и Матвей то и дело бросал взгляды на меня.

— Ну, зачем, — еле слышно произнёс Матвей. — Зачем сказала, что у бабушки, а сама ушла? Смотри как… От каждой царапины на твоей коже у меня внутри всё сжимается. Элл… А твоё молчание пугает ещё сильнее. Элла... — осторожно позвал он.

Я не отреагировала. Только сильнее сжала край куртки.

— Мы уже почти приехали, — тихо сообщил Матвей. — Ты в безопасности.

Город за окном переливался огоньками, казалось, что все люди на свете сейчас спят, и только мы вдвоём ищем спасения среди равнодушных улиц. В какой-то момент я едва слышно прошептала:

— Спасибо...

Матвей осторожно положил ладонь мне на плечо, давая понять, что рядом и больше никто не причинит мне зла. С ним — да. С ним не страшно. Потому что круче я никого никогда не видела.

После пережитого нападения я, похоже, находилась в состоянии шока и страха. Теперь подавлена, растеряна и боялась практически всего.

— Я рядом, — произнёс он, сжимая мою ладонь. — Больше никто тебя не обидит. Сейчас ты в безопасности. Ты сильнее, чем тебе кажется.

Он не делал резких движений, не задавал лишних вопросов, не торопил с ответом. Действительно, просто был рядом, позволял опереться на себя и давал понять, что я под защитой.

— Элла, чувство страха — это нормально. И я тут, сколько бы времени ни потребовалось на восстановление.

Знакомый район, пустая улица. Горел свет в некоторых окнах, но в основном люди спали. Он привёз меня к себе, а не к бабушке.

Выходить не хотелось, думала истерика продолжится, но Матвей обнял и повёл в подъезд. Пусто. Мы поднялись, я встала напротив квартиры, которая не будет моей.

Дверь упрямо не шелохнулась, хотя я её хорошенько дёрнула.

— Там вещи мои, — прошептала я Матвею. — А папу я послала.

— Он матери изменял. Мама из-за нас… Мы обидели её. Ключи у отца от этой квартиры.

Этот факт, который раньше казался огромной проблемой, теперь был просто ещё одной каплей в море моей беспомощности.

Матвей стоял чуть позади, и его тень падала на меня. Он мягко отстранил меня от двери.

— Отойди, — просто сказал он.

Его голос был низким, спокойным, без драматизма после адреналина в гараже. Он достал из внутреннего кармана куртки, которая висела на мне, странный еле заметный предмет, с тонкими лезвиями и крючками.

Движения были быстрыми, точными, профессиональными. Парень вставил тонкое лезвие в замочную скважину, нащупал штифты, сделал несколько уверенных движений... Щелчок. Замок почти бесшумно открылся. Он повернул ручку — дверь распахнулась.

Я замерла, глядя то на открытую дверь, то на Матвея, взглядом, полным немого потрясения.

— Кто... кто ты такой? — выдохнула я.

И кажется этот вопрос задавала не в первый раз. И он повис в воздухе, как после разборок в гараже. Пистолет, наручники, навыки боя — это можно было списать на экстремальную ситуацию. Но вскрыть замок за три секунды? Это было из другой оперы. Из мира холодного, расчётливого профессионализма.

Матвей не сразу встретился со мной взглядом. Он ловко убирал инструмент. Когда он наконец поднял хмурые глаза, в них читались уверенность и сдержанность.

— Охранник, — коротко, почти неохотно ответил он.

— Это я уже слышала. Ты непростой охранник.

— Частный. С лицензией. — Он кивнул на дверь. — Иди. Это твой дом.

— Ты уходишь?! — испугалась я.

— Нет. Чего расстроилась? — он тут же обнял меня.

— Не оставляй одну, — я прижалась к нему с силой. — Пусть охранник… Хотя это не так.

Не объясняло: выправку, реакцию, пистолет, наручники, а теперь ещё и взлом замка. Он работал. И эта работа спасла мне жизнь.

Я с трудом оторвалась от него и переступила порог. Знакомый запах квартиры с отделкой под ремонт, и вонь прошедшей вечеринки.

Включила свет, Мотя зашёл следом.

— Вот здесь, — я сняла с потайного крючка за гардеробом запасной ключ. — Можно жить. Но я не хочу.

— Пошли ко мне.

— Иду, — не глядя на него ответила я и вернула куртку.

Опрокинутый стул, осколки стекла на полу, пустые бутылки. Разгром. Следы падения, безумной ночи, прежней жизни. А рядом человек, который вытащил со дна. Непрошеный, странный, пугающий своей компетентностью, но здесь… Такой нужный!

Чемоданы ещё не распакованы, коробки расставлены как попало.

— Поможешь? — махнула рукой в сторону бардака.

Матвей кивнул. Без слов кинул куртку на вешалку и взял веник и совок, начал методично сметать осколки стекла возле входной двери. Я пошла в ванну. Нужно было переодеться и принять душ, но мне истерично захотелось чистоты. Я взяла тряпку и, вернувшись в гостиную, принялась вытирать липкие пятна с журнального столика.

Работали молча. Скрип веника, шуршание тряпки. Каждое движение было очищением. От грязи. От страха. От прошлого.

Приоткрыли окна, мусор собрали в пакеты.

Я торопливо вывезла два чемодана к двери, закинула рюкзак на плечо.

Всё происходило молча и быстро. Мы выключили воду, перекрыли газ, погасили свет. Оставив папе чистую квартиру, вышли из неё. Ключ может быть, когда-нибудь верну ему. У бабушки оставлю.

— Я поживу у тебя.

— Это не может быть вопросом. Подумала насчёт Москвы?

— Нет. Не думала… Прости.

Он подхватил мои чемоданы, будто они ничего не весили, и поднялся этажом выше.

Внутри меня боль ещё не утихла: тревога, боязнь новых перемен и неуверенность.

— У меня выпить из алкоголя нечего нет. Но чай хороший. Горячий душ. Это должно помочь.

— И хороший секс, — прошептала я.

— Вполне возможно, — усмехнулся Мотя, пропуская меня к себе в квартиру.

Мне в этот момент казалось, что он нёс тяжёлое не только физически, но и морально. Просто был рядом, не требуя слов и не подгоняя.

— Всё впереди, — шептал Матвей, касаясь моего плеча. — Мы вместе.

Дверь захлопнулась, и началась новая глава моей жизни. И я несмело улыбнулась этому.

9

На смену взяла комбинашку на тонких лямках. После горячего душа немного покачивалась. Несмотря на весь пережитый ужас, пару лёгких царапин на мне осталось и одна большая рана на сердце.

Мне не терпелось к нему в объятия.

— Чай, — донеслось с кухни.

Голыми ногами пробежала скорее к парню.

А он…

По пояс голый чаёк нам разливал. Дрожь вернулась, но уже не от страха. От напряжения другого рода. Я подняла глаза. Он смотрел на меня так… Заворожённо, опьянённо.

— Эль… Какая же ты красивая.

Я не думала. Инстинкт. Тот же, что заставил меня позвонить ему из щели в гараже. Встала на цыпочки, руки легли ему на плечи, а губы коснулись его губ. Тихо так, мягко и сладко.

Знак благодарности. Знак чего-то нового, рождающегося на руинах старого.

Матвей не отстранился, руки медленно обняли за талию крепко, но нежно. Ответил на поцелуй, который был началом этой ночи. Правильной ночи, а не того, что произошло.

Дрожь усиливалась.

— Я хочу тебя, девчонка, опять возбуждён.

— Возбуждён и очень опасен, — я попыталась улыбнуться, но не смогла, только всхлипнула. — Возьми меня.

Он тут же повёл меня за руку в гостиную. И я податливо упала на него, когда он свалился на диван. Получилось, что я села сверху. Он давал мне волю.

Он меня так заводил!

Тело требовало вторжения. Пальцы скользили по его твёрдому рельефу, выписывая кубики на прессе. Его запах: собственный, и терпкий парфюм кружили голову и успокаивали.

Матвей расстегнул штаны.

Мне никто кроме него не нужен!

Я сверху, я обхватила бёдрами, и тут же начала гореть, закипело внутри, мне хотелось его одного.

— Поехали со мной, — торопливо говорил Матвей, приподнимаясь, чтобы стащить по-быстрому штаны с трусами. И гладил бёдра мои.

— Страшно, — ответила я, щупая твёрдый член.

— Со мной ничего не бойся, — шипел и даже на рык переходил.

И простонал, когда я впустила его в себя. Запрокинув голову медленно насела на член и выдохнула с тихим нытьём, потому что вот что меня расслабляло по-настоящему.

Я приподнималась и опускалась вновь, сильные руки под попу держали, и прыгать мне было легко. И я текла, я улетала из этого мира. Оставались реальными лишь ощущения члена внутри. И я натирала так, как мне было нужно.

Классно!

Как хорошо!

Когда твой, когда такой… Желанный!

Я впервые поняла, что значит хотеть парня целиком. Нет, ни секса, а всего Мотю хотела… Съела бы сейчас! И как удачно

Страсть просто неистовая. Пламя раздувающееся. Он меня под себя повалил и начал парить. И я ныла, царапала его.

Всё вокруг исчезало в пелене слёз. С нытьём хватала воздух. Мне так хотелось!

В ротик взять. Хотелось, чтобы он мне в горло кончил. Я пару раз пробовала, но это казалось мне противным и грязным, а сейчас…

Я сошла с ума.

Постеснялась предложить. Разве можно… Что он подумает?

Хотя, что тут думать, я сразу ему дала. Он меня какой только не видел за последние сутки.

Но с ним так...

Это было невероятно!

Тело пробили судороги, я поймала сладкий экстаз. И в голос закричала. Оргазм накрыл.

Что там дальше… не сразу в себя пришла.

Его влажный член лежал на моём впалом животике и пульсировал. Матвей, задыхаясь, зацеловывал моё лицо.

И хотя желание уже спало, разговор получился ещё тот.

— Что ты хочешь? — торопливо говорил Матвей. — Что? Скажи, что ты хочешь?

— Иногда… Вот сейчас было…

— Да… Да, говори.

— В рот захотелось взять…

Парень на мне замер и, казалось, перестал дышать.

Я испуганно распахнула глаза.

— Нет, — выпалила я.

— Да, — кивнул он. — Отличное желание… Вот прямо великолепное, — посмеялся, подмяв меня под себя, точнее собрав моё обмякшее тельце в кучку. — Не молчи, когда такое хочется, я буду безумно рад. Но я не об этом. О чём мечтаешь?

— Не знаю…

Матвей чуть меня подвинул, и мы легли рядом.

В этот момент мы будто не на диване в маленькой съёмной квартире лежали, а словно в лодке на тихой воде. Свет из окна плавно струился по стене, рассыпаясь мягкими бликами на наших ладонях и переплетающихся пальцах.

— О чём ты сейчас думаешь? — спросил Матвей, легонько коснувшись плеча.

Я смогла улыбнуться и прикрыла глаза. Тело расслабилось, у меня вроде получилось пережить кошмар.

— Знаешь… иногда мне кажется, что мечты — как облака в замедленной съёмке. Я хочу, чтобы у нас была квартира с балконом, чтобы по утрам пахло оладушками и кофе, чтобы мы каждую весну сажали на балконе зелень… Так делала моя бабушка, но не та, которая живёт, а та, которой нет… Это было невозможно прекрасно — садить вместе зелень и наблюдать, как она проклёвывается, растёт, а потом салатик делать.

Матвей слушал, едва дыша, словно боялся спугнуть мои мысли.

— А если совсем чуть-чуть? — спросил он почти шёпотом. — Вот сейчас. Чего ты хочешь?

— Сейчас... Не минет.

— Ладно, — хрипло посмеялся он. — Я не об этом.

Я медленно повернулась к нему лицом:

— Сейчас я хочу, чтобы эта тишина никогда не заканчивалась. Чтобы ты держал меня за руку и рассказывал о своих мечтах.

Он слабо усмехнулся и сжал мою ладонь.

— А я мечтаю всегда вот так тебя слушать. Чтобы понимать без слов, когда ты счастлива. И чтобы даже в трудные времена ты знала: я рядом, я твой остров.

Мы замолчали, и между нами пробежала тёплая волна нежности. Я прижалась лбом к его щеке.

— Спасибо, что спросил, — шепнула ему. — Мне важно делиться с тобой своими мечтами.

— Я хочу услышать всё, — тихо ответил Матвей. — И стать частью каждого желания.

Я не знала, что между парнем и девушкой могут быть такие лёгкие, тёплые разговоры…

Никогда не встречала такого как он!

****

Утро пробивалось сквозь лёгкие занавески, заливая маленькую кухню тёплым медовым светом. В воздухе пахло кофе, булочками, выпеченными в микроволновке, хрустящими тостами и чем-то неуловимо домашним, может быть, капелькой ванильного экстракта, который я нашла в шкафчике. Столешница сияла чистотой, на тарелках лежали аппетитные яйца пашот с лососем и зеленью, это заслуга Матвея, который неожиданно оказался умелым поваром. В стаканах искрился апельсиновый сок.

Это красиво, я это фотографировала. И наши сплетённые пальцы тоже.

И вдруг не захотела это показывать на своей странице.

И тогда…

Тогда я удалила половину друзей.

Безжалостно. Пока Мотя кофе пил, я сок попивала и удаляла-блокировала, чистила.

Всех!

Оставались единицы, те с кем не тусовалась вовсе.

— Я не хотела верить, — прошептала еле слышно, глядя на страницу Егора. С ним всё в порядке. Три минуты назад заглядывал. — Говорили, что он играл… Азартный, короче. И папа ему угрожал, что перестанет спонсировать это развлечение. А остановиться он не мог. Думаю, он у каких-то опасных людей в долг взял.

— Лудомания — болезнь, — ответил Матвей, и я подняла на него глаза.

Он замер, как обычно. Я ему очень сильно нравилась. Он, похоже, влюбился. Не то, чтобы мне это льстило, скорее я хваталась за это и хотела, чтобы спрятал, обнял и любил до конца наших дней. Навсегда.

— Что такое лудомания?

— Психическое расстройство, когда повторно участвуешь в азартных играх, — он голой ступнёй под столом, проехался по моей ноге. — Эллочка, с ума свела. Я опять хочу тебя.

Я улыбнулась и опустила глаза.

— Насытишься, устанешь, наскучу, — я принялась за завтрак.

— У меня работа тяжёлая… Моя бывшая не выдержала. Могу неделями пропадать. Не изменять, Элла. Почти военный, но на мирных территориях. И если ты вдруг сможешь… Если ты найдёшь себя, у тебя будет занятие, и со мной общий дом и быт… То я делаю тебе предложение.

— Маму хочу найти, — прошептала я. — Папу спрашивать не буду.

Сидели друг напротив друга за маленьким столиком. Тишина была не пустой, а наполненной. Лёгкий стук вилки о тарелку, прихлёбывание кофе, тихое потрескивание тоста. Я ловила его взгляд через стол. Матвей был сосредоточен на еде, но в уголках его глаз таились весёлые морщинки. Его рука, державшая нож, казалась такой же сильной и уверенной, как вчера, когда он держал пистолет, но теперь она была перепачкана мукой от утренних булочек, которые он почему-то решил испечь… Они получились комковатыми, но горячими и вкусными.

В моей семье только мама иногда готовила. Бабушка, отец — брезговали. С Аллы пока никакого спроса.

И мне вдруг захотелось начать готовить.

— Спасибо, — прошептала я, отодвигая пустую тарелку.

Не только за завтрак. За всё. За дверь, которую он открыл. За тишину, которая теперь была безопасной. За присутствие.

Матвей кивнул, доедая последний кусочек лосося.

— Кофе ещё есть. Или тебе рано? — он посмеялся.

— Нет, не рано, но я не хочу. Сок, мне кажется, сильно бодрит.

Я взяла телефон. Страница пуста… Друзей больше не будет. Тех не будет, но появятся новые.

Сообщение от бабушки. Беспокоилась, просила Аллу забрать со школы.

Написалось само собой, коротко и ясно:

«Баб, я дома. В своей квартире. Ключи

Отправлено.

Никаких оправданий, никаких просьб, просто факт. Обманула, конечно, но бабушка последней узнает, что я собралась замуж раньше тридцати. Она не сторонница браков вообще.

Маме написать — мужества не хватило. Но хотя бы первый шаг — вывела из чёрного списка.

Матвей встал и взял мою пустую тарелку.

— Работу найдёшь. Уверен. Хочешь — здесь заочно окончишь. Или в Москву перевестись.

Его уверенность была непоколебимой, как скала.

Я встрепенулась и встала следом, чтобы помочь убрать тарелки. Руки снова соприкоснулись у раковины.

— Всё ещё дрожишь после вчерашнего, — с досадой констатировал он. — Сейчас в аптеку схожу, куплю тебе что-нибудь.

Его рука большая и надёжная накрыла мою. Постояли так секунду, плечом к плечу, глядя на пену в раковине, ощущая тепло друг друга и мир этого утра.

Потом он повернулся ко мне. Его взгляд упал на мои губы, потом поднялся к глазам.

Я улыбнулась. Не игриво, не вызывающе, а спокойно и счастливо.

— Хочешь? — спросил он.

А я не ответила, встала на цыпочки, обвила руками его шею, притянула к себе. И Матвей, обхватив мою талию, приподнял с лёгкостью над полом, усадил рядом с раковиной на стол.

— Никому не отдам, — шептал он, расстёгивая ремень брюк, и раздвигая мои ноги.

Если что, я даже трусики утром не надела.

Нежно. Глубже, чем вчера. С поцелуем. В домашнем свете, заливающем кухню нашей маленькой, но теперь бесконечно ценной квартиры. Целовались и занимались любовью, постанывая.

И оргазм получился каким-то сладким, таким будоражащим, как кофе и сок. Наше утро было незабываемым.

После этого я перестала дрожать, и не отпустила Матвея. Раз ему сегодня никуда не было нужно, а до обеда, когда надо встречать Аллу, ещё было время, я решила насытиться и хорошенько так поюзать своего горячего бойца.

Если делать перерывы длиной в недели между такими встречами, то сами встречи станут страстными…

Надо об этом подумать и что-то почитать.

А тогда… Пусть у него такая работа, я точно найду чем заняться в Москве.

Хочу замуж. Маме его надо показать. Папе никогда.

10

Фасад современной школы выложен разноцветными блоками, будто собранный из цветной мозаики. На солнце светились ярко, расположенные над главным входом, декоративные элементы — стильные логотипы и надписи. Окна большие, прозрачные, открывали взгляду классы. Я здесь училась, прикольно иногда сюда заглядывать.

За школой раскинулся зеленый парк, «оперившийся» первой молодой травкой и ароматными цветами. И словно перетекал во двор школы — клумбами тюльпанов, нарциссов и гиацинтов. Молодые деревья покрылись нежно-зеленым цветом, и пробуждалось что-то внутри новое, приятное. Хотелось изменений в жизни, и только в лучшую сторону.

Выбегали из школы дети, лица сияли весёлым возбуждением. И было в этом что-то от свободы. Хотя тогда, когда я училась, мне казалось, что только став взрослой, исчезнут все неприятности и станет легче. Я ошибалась.

Родители шли встречать школьников. И я шла, красивая и длинноногая, стройная, любимая Мотина девушка. Вот кто я!

Он не пошёл со мной, сославшись, что нужно по делам. Но ненадолго. Договорились встретиться в ближайшем супермаркете. Он возьмёт такси, и мы погуляем втроём с моей младшей сестрой, а потом отвезём её к бабушке. Так начну знакомство Матвея с роднёй.

Мои локоны струились густыми мягкими волнами. Уверенная походка, решительность и стать.

Я никогда не позволяла другим увидеть свою уязвимость, предпочитая сохранять образ холодной и непоколебимой натуры. Только Матвею позволено.

Наконец-то я та, которой могла быть. У меня был правильный парень. И пусть своё место в жизни я его пока не нашла, но оно будет. И не надо наряжаться похабно. Каблуки и красивая одежда, ближе к классической — всё, что мне нужно.

— Элечка, здравствуй. Я так рада тебя видеть. Подарок тебе купила.

У меня внутри что-то оборвалось.

Мама!

Мама опять пришла в школу! Зараза. Я чуть не взорвалась от кошмара, когда-то пережитого мной. Она хотела так же опозорить Аллу?

Я с большим подозрением подошла к женщине. Постарела она с этим алкоголизмом, но эта изюминка — красота наша с ней не пропала. Тёмные волосы, синие глаза. Кожа чистая. Мама — красавица, если честно. И эта худоба ничуть её не портила.

Одета была мама красиво и дорого. Не пьяная.

Мне потребовалось время, чтобы взять себя в руки… Я же хотела её найти. Вот она.

И что дальше?

Материнская любовь поистине уникальна и глубока. Даже если сложные жизненные обстоятельства, родители продолжают любить своих детей искренне.

Материнство — это безусловная любовь. И мне надо в это поверить и увидеть. Дети так родителей не любят, если только в детстве, потом мы меняемся.

И если папу я подозревала в полном безразличии, о маме такого не скажу.

И слёзы накатывали на глаза, но я терпела, вспоминая прошлые обиды.

Она улыбнулась и тяжко вздохнула. А лицо доброе-доброе. Глаза глубокие и печальные.

Мама вот здесь стояла, а чуть поодаль за ней мужчины присматривали. Один из них нахмурил брови, уставившись на меня. Я сделала вид, что не заметила их вообще.

— Отец предупреждал, что ты придёшь! — кинула ей в лицо, стараясь не теряться и найти нужный тон. — Мам, может, хватит?

— Здравствуйте! Серафим Сергеевич Симаков.

Между мной и мамой появился взрослый мужчина.

Он не был высоким. Ростом, пожалуй, с меня на каблуках. Но коренастость его фигуры, ширина плеч под простой тёмной водолазкой говорили не о грузности, а о силе. Его рыжие волосы яркие, как медь, были густо пропитаны сединой. Стрижка короткая, безупречные линии, выверенная до миллиметра. Хороший мастер стриг.

Но главное лицо. Лицо, высеченное из камня, дисциплина «в глаза бросалась». Это очень… Очень жёсткий человек! И строгий.

Широкий, твёрдый подбородок. Плотно сжатые губы, словно застегнутые на невидимую молнию. Скулы резкие как грани.

И глаза. Они заставили непроизвольно отступить на шаг. Не цвет — они были серыми, холодными, как речная галька в ноябре. А взгляд. Он мгновенно, бесстрастно, без колебаний упал на меня, придавив. Это не было любопытством или оценкой красоты. Это был полный, всеобъемлющий взгляд, который фиксировал: тремор рук, бледность кожи, малейшую искру паники в глазах, позу… Готовность к бегству? Агрессии? Что он от меня ожидал? Да он, похоже, что угодно ожидает и ко всему готов. Мужик сканировал пространство за моей спиной. Взгляд радара. Взгляд прицела.

Он не улыбнулся. Не кивнул.

— Это моя Эллочка, Сима, — голос мамы прозвучал чуть тише.

— Очень приятно.

Некий Симаков медленно перевёл свой сканирующий взгляд

Он её любил!

Его лицо оставалось непроницаемым. Он стоял не двигаясь вообще, создавая ощущение границы. Его присутствие было физическим барьером между мной и мамой.

Мужчина был совершенно чужеродным! А мама за него хваталась.

Может, как я за Матвея.

Симаков протянул мне руку.

— Здравствуйте, — прошептала я, — а вы кто?

— Я жених вашей мамы, куратор. Я помогаю ей избавиться от зависимости и прийти к нормальной жизни. И мы поженимся. Да, Елена Вячеславовна? — отрапортовал мужчина.

— Да, я полностью согласна, давно хотела. Да. Замуж. Я… — Мама протянула мне большой и красивый подарочный пакет. — Это вам с Аллой, я купила нижнее бельё.

Я пакет взяла, не отрывая удивлённого взгляда от…

Отчима?

Куратор — это человек, который морально поддерживает, наставляет на путь истинный, даёт советы и делится опытом с алкоголиком. Чаще всего куратор и подопечный обмениваются телефонными номерами, чтобы быть на связи. Люди могут быть совершенно разными: любого пола, возраста, живущий в любой точке страны.

Докурировал!

****

— Простите, Серафим Сергеевич, я могу с мамой поговорить?

— Только при мне, потому что я действительно куратор, — сказал Симаков.

— Хорошо, — не на ту напал!

Спишь с моей мамой, будешь со мной считаться!

— Мама, ты должна понять. Тысячи детей сейчас в данный момент умирают по всему миру! И не все родители так реагируют, как отреагировала ты. Я понимаю, ты бы могла какое-то время действительно повыпивать, но… Но так, чтобы в стельку каждый день. Что ты творила, и это не оправдать ничем. Ты словно обезумела. Я понимаю, что папа поступил подло, но мы же были, мы пытались тебя поддержать. А мы не твои дети?! Тот ребёнок умер…

Мне самой больно. Зачем я это говорила? Потому что она протрезвела и мне нужно было сказать…

Я не могла это держать в себе!!!

— Дело не в детях, — мама оглянулась по сторонам. — Пока нет Аллы, я скажу тебе кое-что, потому что ты взрослая, и, возможно, ты должна знать. И Серафим Сергеевич прямо вот докапывался до меня, хочет узнать почему. Там произошла трагедия, — она вздохнула. — Мы попали в аварию. Грузовик врезался в машину. Кузов автомобиля странно деформировался, что получается, защитил меня. Но я не могла двигаться, только головой крутить. Водитель прямо у меня на локте мёртвый склонился. Он истекал кровью, уже не двигался, а Данил он сидел в специально оборудованном кресле.

Мама вся съёжилась, наморщилась, будто ей было физически больно, словно её кто-то палкой тыкал. И Серафим Сергеевич, видя это, погладил её по спине, чуть освобождая от напряжения.

Он её поддерживал, а не я.

Хотя я могла бы… Что-то мешало.

Потеря младшего брата ведь для меня тоже стала источником глубокого и мучительного горя. Едким, острым чувство пустоты, одиночества. Ведь было же! Иногда даже чувство вины появлялось, которое мы всем уродливым семейством на маму перекинули. Поэтому она не выдержала!

Мама впала в тяжёлую депрессию, фактически спилась. И от этого, даже при наличии бабушки и Аллы, я чувствовала себя ещё более одинокой и беззащитной, лишённой полноценной поддержки в лице матери. Поэтому губы в алой помаде, чёрные стрелки до висков и секса всякого и много…

Это как эмоциональное «оцепенение», когда я жила на автомате, и установках своей тусовки.

Я только с Матвеем проснулась, и сейчас… Слёз не сдержать, её слова были очень страшными.

Мама посмотрела на мои туфли, болезненно морщилась. Хваталась за руку Серафима Сергеевича и с силой её сжимала, ей нужна была поддержка.

— Данил, брат твой, маленький трёхлетний, ты помнишь его таким. Он же не сразу умер. Спасатели приехали не сразу, да и он застрял. У него было повреждено лицо. И ты знаешь… Пробито плечо. Сломаны пальцы, и ручка, ножка вывернуты. И ребёнок не умер от болевого шока. — Она подняла на меня глаза. А в них бесконечное горе, ужас и мрак того момента. — Данил умер от потери крови. И все эти пятнадцать минут он звал меня на помощь. Он кричал: «Мама! Мама, помоги! Мамочка моя ножка! Мамочка мне больно!» А знаешь голосок такой, и это он так рано начал говорить… Мальчики же не всегда так рано развиваются. А он прямо целыми предложениями молил меня о помощи. Пятнадцать минут ада. Я только головой могла крутить, не шевелясь. Через какое-то время я начала кричать от беспомощности, от того, что я не могла больше видеть и слышать своего изувеченного, в фарш покалеченного малыша, изуродованного этой аварией… Ничего не могла сделать! Ничем помочь! Я совершенно беспомощная! Я… Послушай. Три года прошло, до сих пор закрываю глаза, вижу его. Закрываю уши и слышу его детский вопль. Как он молит, как он просит до хрипа, чтобы я хоть что-то сделала. Как он жалуется мне, что ему больно, что болит ручка и болит ножка. Я кричу: «Данил! Данил, поговори со мной! Маленький, поговори со мной, только не молчи!». Он всё-таки замолчал. Вся кровь вытекла. Побледнел, и спасатели, уже вытащили труп. Ты понимаешь, Эля, алкоголизм он бывает разный. Некоторые от тяжести жизни чуть-чуть пьют по вечерам в течение многих лет. А мне нужно было сразу. Сразу, потому что ничто не помогало, никакие таблетки. Мне нужно было до бессознательного состояния доходить, чтобы не слышать его голос, чтобы не видеть его.

Я стояла вся в слезах, дышать не могла. Смотрела на мамочку мокрыми страшными глазами, и губы мои дрожали.

Мама тоже плакала. Но как-то опустошённо и спокойно.

Мама!!! Как ты это пережила?!

Мамочка!!! Прости меня!!!

— Почему не рассказала мне? — вот что я сказала вслух, тварь я бездушная.

Серафим обнял маму, и та улыбнулась, цепляясь за него.

— Надо понять, — она, посмотрела в его обеспокоенные глаза. — Все говорят, что женский алкоголизм не лечится, на самом деле нет разницы: мужчина или женщина. Просто я повторюсь, некоторые пьют по чуть-чуть, но каждый день. И алкоголизм может протекать незаметно, а потом вылезти из него крайне сложно. А я вот так прямо сразу на дно бутылки нырнула. Ну, я уже все. Я не пью год, Элла, это правда. И не собираюсь.

— Пообещай мне кое-что, — прошептал Серафим Сергеевич, натянуто, улыбаясь, взял её за хрупкие плечи и заглянул в глаза.

— Что угодно, — пожала, она плечами. —

— Мы, когда в Москву приедем, я найду врача, и ты обязательно обратишься к нему. Да?

— Да, — тут же согласилась мама, — мне реально помощь нужна. Этот бардак в голове надо как-то разгребать. Я пытаюсь самостоятельно, у меня ничего не получается, наверное, нужно, чтобы человек помог, опытный.

— И всё пройдёт, и всё забудется. — Он прижал мою маму к себе. — Элла, мама хочет увидеть Аллу.

— Конечно, — еле слышно ответила я и оглянулась на школу. — Вон, она идёт.

Мама тут же оторвалась от Серафима и широко улыбнулась.

Господи! Она же любит нас!

Я отвернулась, продолжая захлёбываться слезами. Успокоиться не получалось.

— А ты почему плачешь? — спросила младшая сестрёнка, рассматривая удивлённо нашу компанию.

— Алла, мама купила нам подарки. Мама бросила пить. Она уже нормальная, и вот, как и папа, будет счастлива. Это Серафим Сергеевич… Наш будущий отчим.

Алла не дослушала, кинулась к маме в объятия. Ни подарки, ни я не нужны. Только мама.

Почему я так не умею?!

Зачем мне этот бабкин холодный характер?

Я через себя переступала. Я надрывалась и ломала внутри всё, что казалось нерушимым. И, прикрыв глаза, я отдала Серафиму Сергеевичу пакет и обняла маму и сестру.

И стало хорошо!

Мне стало прекрасно!

****

Яркие неоновые вывески торгового центра отражались в стеклянных витринах, создавая ощущение сказочного вечера. Алла в яркой куртке, переходила от одного бренда к другому, без умолку болтая о новых кроссовках. Я шла следом, машинально перебирая в руках телефон. Матвей, с лёгкой улыбкой, слушал шутки Аллы, подыгрывая ей в обсуждении цен.

— Видела бы ты его лицо, когда продавец назвал цену! — хохотнула Алла, тыча пальцем в Матвея. Тот добродушно пожал плечами, поправляя рюкзак на плече.

Я невольно замедлила шаг. Что-то в их разговоре слишком частые взгляды, смех, который звучал чуть дольше, чем нужно.

Алла всегда была шумной, непосредственной, и Матвей, кажется, ценил это. А я замыкалась в своих тревогах.

— Может, зайдём в кофейню? — предложил Матвей, но его взгляд скользнул в сторону Аллы, которая уже тянула его к новой витрине. — Эль? У меня Варюха такого возраста.

Я усмехнулась. У него три младшие сестры и два старших брата. Надо бы в себя прийти.

— Сама! — пригрозил Алле Матвей и обернулся ко мне.

— Элла, ты как? — его голос звучал мягко, но в нём слышалось беспокойство. — Задумалась о переезде? Тут без вопросов. Всё, я от тебя никуда не денусь. И ты не девайся.

Я не ответила, лишь кивнула, боясь, что голос выдаст то, о чём я думала. О глупостях всяких!

Он командировочный, предлагал ехать с ним в Москву, и предлагал замуж.

Последний год учёбы.

— Элла, — прервал он мои размышления, повернувшись. Его взгляд был прямым, серьёзным, лишённым обычной сдержанности. — В Москве мои корни. Дом. — Он сделал паузу, чтобы его слова имели вес. — Выходи за меня.

— Учёба.

— Решим. Сможешь заочно. Из Москвы. Университеты там. — Его взгляд стал еще тверже. — Сестру потом заберем.

— Её могут не отдать, — усмехнулась я.

— Всё решаемо.

Он говорил не о любви и не о страсти. Он строил план четкий и неприступный. Как стратегия захвата. Передислокация. В город, где его корни, где его работа и, похоже, моё будущее. Учёба — это выполнимо.

Я смотрела на него. На человека, который ворвался в мой ад с пистолетом и наручниками. Который вскрыл замок за три секунды. Который ловил меня на лестнице в истерике. Который теперь предлагал не кольцо, а твёрдую почву под ногами и план.

И вот я уже улыбнулась и собралась что-то сказать, как на меня упала Алла.

— Я нашла кафе! Всё, идём!

Она потащила меня и Мотю за собой. Я, достаточно грубо выдернула свою руку, не стоило показывать свою агрессию, но и пресечь попытки повиснуть на моём парне необходимо. И тут позвонили, я ответила на звонок.

— Элл, пошли в «Энергию»! Сашка диджеит!

— Данил. Я тебя блоконула. Но по голосу слышу — ты, — спокойно ответила я.

— Элла, не тупи, тут движуха! И что за тема всех блочить? Егора припечатали так, что он тебя никуда не сводит в ближайшие месяцы. Доигрался, игрок.

Он смеялся, был рад катастрофе друга.

А за стеклянной перегородкой кафе Матвей стоял напротив Аллы, скрестив руки на груди. Алла что-то горячо доказывала, размахивая руками, но вдруг её смех оборвался: Матвей, не пошевелившись, произнёс что-то короткое, и она замерла, нахмурив брови.

Алла надулась, но спорить не стала. Только пнула ножку стула у барной стойки.

Опытный брат. Я усмехнулась и отстранилась от трубки, уловив её голос:

— Ты мне не папа.

Матвей лишь слегка приподнял бровь, не отводя взгляда. В этом движении тихая уверенность, почти отцовская строгость.

Он держал дистанцию. Не потому, что холоден, а потому, что видит в ней мою сестру.

Мои пальцы, до этого судорожно сжимавшие телефон, разжались.

— Элл. Ну, девчонка? Со мной сладко, Элл.

Я отключила звонок и заблокировала очередной номер. Глубоко вздохнув, пошла к кафе.

— А я-то думала, вы без меня начнёте лопать мороженое, — голос слегка дрожал, но улыбка была искренней.

Матвей пододвинул свободный стул и кивнул на чашку латте:

— Твой, как всегда. Без корицы.

Алла фыркнула:

— Ты точно не папа. Папы не запоминают, что кому нравится.

Я рассмеялась. Ревность растворилась в простом осознании: он знает своё место. И было такое яркое ощущение, что я в кругу крепкой любящей семьи.

Аллу к вечеру довезли до дома бабушки. Бабуля вышла даже встречать, что было совсем не нужно. Матвей придержал таксиста и познакомился с бабулей, которая растерялась. Моя бабка растерялась! Знакомство прошло мимолётно, но оставило отпечаток, на бабушке в первую очередь, и она мне писала сообщения.

Матвей понравился.

Такси катилось по улицам, освещённым высокими фонарями. Я, прочитав последнее сообщение от бабушки, отключила интернет и звук.

Я ушла от прошлого, но оно пыталось догнать.

Не к чему это.

Мы сидели на заднем сиденье, и я склонила голову ему на плечо. И он целовал, поглаживал пальцы. Его ладонь, тёплая и шершавая от мелких царапин, медленно скользнула к шее, а губы коснулись виска. Матвей направил мою голову. И мы поцеловались.

Играла в салоне приятная музыка, мелькали огни… Улетали мы от влажной ласки. Языки сплетались…

Оплата, смешок водителя. Улица с ещё дневным теплом в воздухе. Писк домофона и запах нашего подъезда.

И рты ненасытные.

Мои пальцы вцепились в его рубашку. Поцелуй получился резким, почти грубым. И мы ввалились в

Матвей прижал меня к стене, но вдруг замер, заглядывая мне в глаза, словно спрашивая разрешения.

— Всё хорошо, — прошептала, едва касаясь его щеки. — Ты нужен мне.

— Не грубовато?

— Я хочу так, — задыхалась я.

— А-а-а… ты плохая девочка.

— Да, — выдохнула, закидывая голову и позволяя сильным пальцам обхватывать свою шею. Чуть придавил. Кайф разлился по телу…

Его нетерпение, с которым он закидывал подол моего платья, намекнуло, что ему тоже так нравится. Матвей рывком меня повернул лицом к стене и пристроился сзади, навалившись всем телом. Он целовал мой висок, покусывал ушко. Это причиняло легкую, но такую сладкую боль.

— Вся мокрая уже… Моя…

Я стонала от возбуждения от его грубости и доминирования.

Вошёл сзади. Я выгнулась от неожиданной боли, и начала скрести пальцами по стене. А любовник жадно вбивался, обхватив руками, в плен меня забрал и сковал.

— Моя девочка, моя Элла…

Я могла только протяжным нытьём ответить.

Это было больно, это было жёстко, необузданно и страстно. Мне так нравилось! Я подчинялась, прогибалась, как он хотел. Я даже сложилась пополам, достав руками до пола, доверяя его рукам, держащим меня за бёдра.

Он кончил. Но я нет! И я хотела ещё.

Мне хотелось бесконечно с ним трахаться. А если нам двоим так хорошо вместе, то значит — это правильно!

Избавившись окончательно от одежды, мы перебрались в гостиную, где я… Я же хотела, он тоже… Это правильно у любимого парня можно и в рот взять.

11

Я потянулась за чашкой с уже остывшим чаем. Вдруг расцвела для новой жизни. Конечно, добью учёбу. Образование, которое мне пригодится только для хороших посиделок, чтобы спорить на философские темы. А я же хотела заняться флористикой. Матвей попросил подумать, и мысль, что я хочу цветочный магазин, как когда-то был у моей мамы, теперь не выходила из головы.

Матвей уехал прямо ночью. Ему позвонили, он сорвался. Такая работа... Я должна уметь занимать себя.

И утром не вернулся. Всего несколько предложений, чтобы я не волновалась, что всё хорошо. Я… Просто написала, не кинул ли он меня.

Нет. Обещал, что всё хорошо.

Надела трикотажное платье по фигуре, привела себя в порядок. В магазин схожу вот такой красавицей. Но всё пошло не по плану, как обычно у меня бывает.

Вот бы по плану цветами заняться.

Вдруг телефон задрожал снова. Не чат. Мама. Я улыбнулась, ожидая обычного тёплого вопроса: «Как дела, доченька?»

Как хорошо наконец-то осознать, что тебя очень сильно любят. И как прекрасно, что мама больше не пьёт. Она не болеет!

Голос мамы в трубке был таким же тёплым, но в нём прозвучала трепетная нотка, почти извиняющаяся:

— Эллочка, родная моя... Слушай, тут такое дело. Сима велит улетать в Москву. Очень важно его слушать. У него тяжёлая работа. Чтобы быть в безопасности, мне надо лететь. Отменить нельзя. В общем, очень важно. Улетаю. Сейчас.

Я замерла. Чашка со звоном опустилась на блюдце.

— Улетаешь? Сейчас? Надолго? — голос звучал выше обычного.

— Навсегда, доченька. Мы там жить будем.

— О! Как здо́рово, мама!

— Но я... я так переживаю, что оставляю вас одних именно сейчас, после всего.

— Всё хорошо, мам! — я выдавила из себя бодрость, стараясь заглушить внезапный холодок внутри. — Всё отлично! Лети спокойно! Я…. Я парня нашла, он тоже из Москвы!

— Ничего себе, — усмехнулась мама.

Я замерла. Мамин голос, её тепло, её сияющее присутствие, наполнило утро. И вдруг улетает… В Москву. Навсегда.

Одиночество обрушилось на меня внезапным тяжёлым камнем. Я так за неё испугалась! Тревога неизвестно откуда взялась. Что значит «тяжёлая работа у него»?

Я вскочила. Надо ехать! Мысль пронеслась в голове яркой, вспышкой. Надо в аэропорт. Схватить маму за руку. Поцеловать! Убедиться, что с ней всё в порядке. Иначе не успокоюсь.

— Мама! А когда? Я успею тебя увидеть?! — уже в прихожей, залезала в туфли.

— Конечно, если только поторопишься.

— Мама я приеду! Мамочка, не улетай! Сейчас.

Я металась по комнате, хватая то одно, то другое, роняя и поднимая. Дыхание сбилось. Руки дрожали.

Опоздаю! Самолет улетит! Мама уедет!

Бросила последний взгляд на квартиру и рванула к двери.

Тревога, но и радость.

Я маму поеду провожать. Она улетает в светлое будущее, где мужчина сильный её любит. А он любит! Это было видно по нему.

Наконец-то, у неё всё будет в порядке.

Я вылетела из подъезда и направилась к проспекту, где обычно можно было поймать такси.

Матвею на ходу отправила:

«Моть, я в аэропорт, маму провожу. Не волнуйся»

А он не ответил.

С безумной скоростью неслась к дороге, к такси, к аэропорту... к маме, которая была любимая.

****

Полоса чистого асфальта уходила вдаль, сливаясь с тёмным горизонтом. По краям идеально подстриженная газонная трава, как на плацу. Ангары из гладкого серого металла стояли ровными рядами. В воздухе витал слабый запах авиационного керосина.

Сердце колотилось, но уже не от страха.

Аэродром встретил не шумом толпы, а стерильным гулом тишины и контроля. Просто это часть для частных самолётов. Вот какой у меня важный отчим. Серафим Сергеевич, между прочим, и встретил меня у входа.

Этот дурацкий коричневый пиджак, как корове седло. Не шло ему это. Серафим Сергеевич либо в водолазке хорош, либо в военном костюме, вот ему он пойдёт идеально. Такой… Человек функция. Функция защиты, наблюдения.

Я его всегда буду бояться, опасаться и уважать.

Он какой-то нереальный шишка! Потому что у него целый отряд бойцов был. Вот они с выправкой в тёмных костюмах и белоснежных рубашках. У красивых парней пистолеты, тёмные очки и рации. Было их человек десять. Все намного выше моего будущего отчима, широкоплечие, крепкие. Обалденные! И ему полностью подчинялись.

— О, кольцо! — я уставилась на жёсткую руку Серафима Сергеевича. Мы как раз встали в терминале под неярким светом, который отражался на появившемся обручальном кольце, что опоясало сильный палец.

— Да, мы поженились с твоей мамой, — он пожал мне руку, но ещё и приобнял, поцеловал в лоб. — Маму поздравь, пожалуйста. Она после этого… Алкоголизма очень потерянная, рассеянная и нуждается в тепле.

— Конечно, — согласилась я. — А вы ей сказали, чтобы в безопасности она была… ну, в Москве. У вас тут неприятности?

— Нет, это работа такая. Но мы с мамой чуть попали под пристальное внимание. Мне будет спокойнее, если она улетит.

— Серафим Сергеевич, — очень строго и холодно обратилась я к отчиму, теперь

Я задала вопрос и проехалась взглядом по красавцам-охранникам, которые по-солдатски выстроились в строгую шеренгу, ожидая приказа Симакова. И взгляд мой врезался! Прямо со всего маха влетел в стоящего по стойке смирно Матвея!

— Нет, — по-доброму улыбнулся мне Серафим Сергеевич. — К вам приставлены охранники. Просто присматривают за вами.

— Ого, — выдохнула я, покрываясь мурашками. — То есть это мой охранник? — я мотнула головой в сторону Матвея, погибая от обиды!

Охранять приставили!

Он…

Он с самого начала знал, кто я?!

Точно! И имя, и возраст, кто моя мама, где моя сестра. А знакомился!

Вот ведь… А-а-а! Гад!

Ему не нужно было со мной знакомиться. Он своим служебным положением получается, воспользовался.

Меня… Пьяную… Меня из заварушки с Егором, а потом в ротик меня… И жёстко и всяко…

— Охранник? Это теперь так называется?! — закричала я на отчима.

Следил бы за своими похотливыми охранниками, возбуждённые шляются!

И замерла. Не дыша.

У Симакова лицо стало каменным. Глаза, как у зверя какого-то начали выцветать. Напряглись мышцы, заиграли под скулами.

И я такой страх испытала!

Только что, вспыхнув от гнева на Матвея, я за парня своего испугалась и похолодела.

Мотя ведь на работе, а я такое сказала. Я его подставила!

Отчим, который не знал о нашей связи с Матвеем, отвернулся от меня и от парней, и куда-то в темноту коридора крикнул жёстким голосом, похожим на гром:

— Костомаров!!!

Меня передёрнуло, я закрыла рот ладонями.

Матвей сделал три чеканных шага к Серафиму Сергеевичу. Ни один мускул не дрогнул на его любимом мной личике. Мой Мотечка был холоден, прекрасен и…

Бедненький! Сейчас его за меня на блины раскатают.

— Нет, Серафим Сергеевич! — выкрикнула я, ухватившись за рукав уродского коричневого пиджака отчима. — Мотечка не виноват! Он хороший!

Смеялись коллеги Матвея, пытаясь не расхохотаться в голос и не нарушить строгость строя.

Ледяной Симаков с натянутой улыбкой посмотрел на меня.

— Эллочка, девочка, беги к маме, ты ещё успеешь с ней попрощаться.

— Нет! — одёрнула руку, чуть не рыдала. — Матвей не виноват ни в чём!

— Не съем я твоего Мотечку, — прошипел Серафим Сергеевич, сквозь сжатые зубы, при этом не терял улыбку. — Беги, Эллочка. Поддержи маму, ослабла она в последнее время. Всё хорошо.

Матвей без улыбки, бледный, опустил на меня взгляд и неожиданно подмигнул.

Ну, раз так…

Я начала от них отходить.

Всё. Уволят!

Из-за меня.

А я маме всё расскажу. Пусть она пнёт своего нового мужа.

****

Я рванула вперёд, удаляясь от этих мужчин, которых Бог разберёт, что у них там творится, и как они вообще взаимодействуют между собой.

Мне надо успеть вдохнуть мамин запах, почувствовать её тепло, убедиться в реальности этого хрупкого моста между её старым миром и новым. Я верила отчиму — она хрупкая такая стала.

Мы так её обидели!

А она добрая!

У подножия трапа, стояла мама. Не одна, а в кругу обслуживающих самолёт стюардесс.

— Мама! — мой крик потонул в гуле двигателей, но мамочка услышала. Она обернулась, её голубые глаза расширились от радости и лёгкой тревоги. Раскрыла объятия, и я врезалась в них на полном ходу, едва не сбив маму с ног.

— Эллочка! Родная! Ты всё-таки приехала!

Мама сжала меня так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Пальцы впились в спину, как будто мама пыталась впитать меня в себя, унести с собой в Москву.

— Я так боялась не попрощаться! Я не могла... — уткнулась лицом в шею мамы, вдыхая знакомый запах. — Не могла отпустить...

Обнимала маму, дрожа, но теперь дрожь была от наплыва чувств, а не от страха.

Мама отстранилась ровно настолько, чтобы взять моё лицо и заглянуть мне в глаза.

— Я отправила тебе номер Серафима. Милая, это самый надёжный человек в мире! Ты не одна.

— Мама, поздравляю, вы поженились.

— Это ваш с Аллой отчим, — она поцеловала меня в кончик носа, как в детстве. — И вы можете ему доверять.

— Мама, у меня парень есть. Он сделал мне предложение. Он предложил... Мы уезжаем. В Москву. Тоже... Матвей! Он работает на твоего Серафима Сергеевича! Работал…

Я с сожалением оглянулась на терминал.

Слова слетали с губ торопливо и сумбурно, но главное было сказано.

Мама ахнула, её глаза наполнились слезами, но это были слёзы радости и облегчения.

— Это правильно. Очень правильно. На Симу кто попало не работает! Элла, ты нашла свой крепкий тыл.

Она снова прижала меня к себе.

— Я горжусь тобой. Безумно люблю.

Гудок из кабины пилота прозвучал резко, как напоминание. Время вышло.

Мама быстро, почти порывисто поцеловала меня в лоб, в щёку.

— Беги, доченька! А вон он. Он?

Я оглянулась.

Матвей стоял у входа и махал нам рукой.

— Да!

— Крепко держись за него! Звони! Я тебе напишу. Аллу поцелуй.

Мама отстранилась и, не оглядываясь, быстро поднялась по трапу.

Я отходила.

Трап плавно отъехал. Двигатели зарычали мощнее. Самолёт начал медленно выруливать на взлётно-посадочную полосу.

А я стояла и смотрела, как огни самолёта удаляются.

Матвей подошёл вплотную, его рука обвила мою талию.

— Крепкий тыл, — тихо повторила я, глядя на исчезающие огоньки. Слова мамы упали на подготовленную почву. — Чего там Серафим Сергеевич? — тихо спросила я у Матвея, продолжая провожать самолёт взглядом.

— Уволил, — хрипло ответил Мотя.

— Совсем?

— Нет. С этого дела. Мы улетаем послезавтра.

— Это хорошо…

Матвей был рядом, его рука уверенно лежала на моей пояснице, направляя по коридорам. Вышли из аэропорта в тишине, не встретив отчима или его бойцов.

Чёрный внедорожник плавно остановился у освещённой площадки. Мотя, зорко оглядываясь по сторонам, открыл заднюю дверь, помог мне забраться в салон. И сам следом залез.

Здесь, конечно, мы целоваться не стали.

****

Мы лежали в постели, застеленной мягким покрывалом, что уже пропиталось нашим запахом. И смешивался с запахом свежей кофейной гущи, усиливая тихое счастье последнего дня перед отъездом.

За окном моросил мелкий, почти незаметный дождь, покрывая город серебристым налётом, словно сама природа устало и лениво давала повод не вставать с постели.

Матвей тянулся к моей ладони, рисуя на коже невидимые круги, а я, не открывая глаз, прижималась к нему. И день казался бесконечным, безопасным, спокойным, сотканным из мелких ленивых радостей.

— Ты помнишь, что нужно забрать вещи у бабушки до обеда? — тихо спросил он, перебирая мои волосы. — Это как же я влюбился в тебя, девчонка…

— И сестра ждёт... — вздохнула я, открывая глаза и глядя в потолок, — я тоже люблю тебя. Чем дольше

— Давай ещё пять минут полежим, — Матвей потянулся за телефоном, но положил его обратно, увидев мою улыбку.

Чемодан, стоявший у шкафа, и уже куплены билеты на Москву. Но пока только дыхание друг друга, колючая радость предстоящей дороги, нежность в каждом прикосновении.

Вещи у бабушки, прощание с сестрой, аэропорт, родной город, съёмная квартира — всё это казалось сном, пока мы опять целовались, нежились.

Он забрался сверху, устроился между моих ног.

Всё натёрто, но хотелось ещё. Ещё… С каждым толчком жар внутри немного успокаивался. Секс нравился, желание держалось на уровне страсти, хотелось ещё чего-нибудь… И с ним можно пробовать.

Где-то через час, всё так же лёжа в постели, Матвей начал смеяться, как только я произнесла слово — «поспешим». Он, ухмыляясь, ловко целовал меня в нос, затем в лоб, потом снова в нос. И я первая нашла в себе силы, взяв его за руку, скатилась с дивана, увлекая за собой.

Душ совместный, опять же с сексом.

На кухне, торопливо разливая чай, с трудом заставляла себя не смотреть на Матвея.

— Много, у меня жжёт уже все.

Ничего не ответил, только обнимал.

— Я такси вызвал, поедем.

Решила не краситься к бабушке и Алле. Джинсы, широкая кофта и небрежность в причёске неожиданно привлекли внимание парня больше, чем яркий макияж и откровенные шмотки. Старался за руку держать.

В коридоре Матвей помог застегнуть ветровку, руки неловко путались в рукавах, и снова короткий трепетный поцелуй.

Я быстро накинула шарф, и, хлопнув дверью квартиры, побежали по лестнице, смеясь над своей суетой.

Такси ждало у подъезда. В салоне тесно и уютно: в чужой машине пахло морем и лимонной свежестью. Играла музыка и болталась «вонючка» над лобовым стеклом. Работали дворники. Матвей переплетал пальцы, и всё вокруг переставало существовать. Он смотрел на меня, не отрывая взгляда.

Дорога до бабушкиного дома заняла немного больше времени, чем обычно, но это только плюс: можно побыть рядом, вдохнуть родной запах его волос, тихим голосом рассказать о чём-нибудь несерьёзном. И вообще я не хотела бабку видеть. Бабушку… Что-то я развязалась совсем. От истомы и злиться не могла.

Лёгкая тревога и волнение затерялись среди ласковых прикосновений и приятного изобилия времени. Любовь словно окутывала нас коконом, не выпуская ни одной дурной мысли наружу.

Я посмотрела в окно. Мимо проносился город, знакомые дворы, балконы и деревья.

И мне вроде бы и грустно прощаться: дом и улицы казались особенно родными. Иногда взгляд задерживался, и я оглядывалась на дома. Но рядом Матвей, а впереди — Москва, столица, новое дыхание, новые знакомства и вдохновляющая неизвестность. Мама!

Грусть осталась позади, а впереди светлый, звонкий, почти летний воздух, полный предчувствий и надежд.

Матвей чего-то улыбался, вроде натянуто.

— Что опять натворил? — в шутку спросила у него. — Что вид такой виноватый?

Он резко кинул на меня колкий взгляд. И я перестал улыбаться. Но тут же мой боец смягчился и вскинул одну бровь.

— Даже так? — усмехнулся он. — Уже видишь, что я готовлю нечто для тебя?

— Что-о? — немного растерянно посмеялась я, ткнув его в плечо слабым маленьким кулачком.

— Я вчера разговаривал с твоей бабушкой. Она попросила предупредить тебя, что сегодня к ней придут твой отец с... ну, с его женой.

Слова повисли в воздухе, и между нами сразу возникла новая напряжённость. За окном город по-прежнему сверкал зеленью и умывался дождём, а в машине уютно и прохладно, но я резко отстранилась и отвернулась.

Внутри всё сжималось. Было мучительно неприятно думать об отце и особенно о мачехе, чьё появление отрезало что-то важное в моей жизни.

Я люблю маму, доверяю сестре и лишь немного, по привычке, тянусь к бабушке, но мысль о встрече с отцом вызывала протест.

Это не просто непонимание, это почти ненависть: когда родители становятся чужими людьми.

Матвей осторожно поцеловал мои пальцы.

— Я буду рядом всё время. Или... если не хочешь их видеть — сразу уйдём. Но это правильно. Мне надо попросить твоей руки.

Не отвечала.

Чем ближе дом бабушки, тем яснее становилось: сегодня прощаюсь не только с городом, но и с частью своей прошлой боли. Чего тогда папу не увидеть?

12

Я упрямо смотрела в окно, и пальцы слегка дрожали. Привыкла в сложных ситуациях стараться быть взрослой: держать спину прямо, говорить нейтрально, не показывать эмоций. Но внутри всё равно жил тот обиженный ребёнок, кто когда-то ждал от отца любви и заботы, а потом замкнулся и научился защищать себя молчанием.

Молчание для меня не просто тишина, а настоящая граница и стена между мной и чужими людьми. А папа уже чужой.

И я решила замолчать, не произносить ни слова, чтобы не выдать свою горечь. А то можно заплакать, показать, что я всё ещё ребёнок. Единственный способ сохранить достоинство — стать непроницаемой стеной.

Так переживаю агрессию, защищаюсь от обиды. Но снаружи просто молчу и смотрю в окно — упрямая взрослая для всех, кроме самой себя.

Тихая бабушкина гостиная сегодня вдруг преобразилась: она больше не казалась холодной и неживой. В ней стало светлее, чем обычно. Сквозь кружевные занавески лился почти летний свет. Солнце после дождя особенно ясное.

— Хочешь вернёмся? — обнял меня Матвей.

Отрицательно мотнула головой.

Он звучно выдохнул.

— Всё плохо, да?

И не получил ответ.

Матвей с изумлением наблюдал за тем, как Алла, младшая сестра, не умолкала ни на минуту.

Ей пятнадцать, и, наверное, внутри у неё всё дрожало — старшая сестра уезжала так далеко, в Москву, и неизвестно, что будет дальше. И мама там же.

Она бегала по комнате, то весело рассказывала что-то нелепое, то вдруг начинала расспрашивать Матвея о столице. Иногда Алла словно с завистью ловила мой взгляд.

За её лёгкой болтовнёй скрывались тревога и желание не терять связь. От нервов Алла не замолкала и сгрызла так старательно отращенные ногти.

Мне пришлось обнять её крепко.

— Часто буду приезжать. А потом ты ко мне.

Атмосфера удивительно спокойная и светлая, но я продолжала молчать, что волновало Мотю.

Бабушка суетилась, что-то поправляла на столе, аккуратно раскладывала чашки и тарелки на праздничной скатерти. Поднос с ватрушками, а чайник уже пыхтел.

Мои вещи аккуратно сложены у входа, чемодан уже застёгнут, и в воздухе витало предчувствие отъезда, но никто не говорил об этом вслух.

И вдруг звонок в дверь. Комната на мгновение замерла. Бабушка, привычно вздохнув, поспешила открыть.

На пороге появился отец — высокий, грузный, с тяжёлой поступью.

У Марины движения плавны и бережны: она беременна и осторожно придерживала живот.

Их появление наполнило гостиную новым напряжением. Аллочка тоже к папе навстречу не поспешила. Я же молча опустила взгляд и выпрямилась. За вечеринку на квартире стыдно. Стыдно и за слова, что отцу написала.

Упрямо молчала.

— Элла, ты поздороваешься? — хрипло спросил отец.

Я положила на стол ключи от квартиры и опять отвернулась.

— Это у нас в семье бывает, — потирала ладоши бабушка. — Давайте сядем за стол.

Сели.

Даже не смотрели в сторону беременной тёти Марины. Ни я, ни Алла не примем мачеху. Между нами с Аллой незримый союз, объединённый тихим внутренним протестом.

Марина, поглаживая живот, тепло, почти по-настоящему, улыбалась, но не пыталась приблизиться, будто тоже согласна держаться на расстоянии.

В воздухе повисло напряжение, которое Матвей с бабушкой неожиданно начали развеивать.

Матвей взял меня за руку. Он смотрел на меня спокойно, как взрослый человек, который знает, чего хочет:

— Элла, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

В гостиной воцарилась ещё более глубокая тишина.

Я, почувствовав тепло ладони Матвея, посмотрела на него и с лёгкой улыбкой произнесла:

— Я согласна.

Голос прозвучал неожиданно спокойно и твёрдо. Бабушка с облегчением вздохнула, Алла радостно захлопала в ладоши, а на лице отца отразилась целая гамма чувств.

Я же, не отрывая взгляда от Матвея, спокойно добавила:

— Мы уезжаем в Москву. Там моя мама. Я буду ближе к ней. И, кстати, маме очень повезло с мужчиной. Он — настоящий. Прекрасный, сильный, состоятельный. И главное — маму любит без памяти.

В этих словах прозвучал вызов, я подчеркнула, как тепло и уверенно чувствует себя мама рядом с Серафимом Сергеевичем.

Алла тут же заговорила о чём-то обыденном, уводя разговор в сторону. Матвей, сдержанно, крепко держал мою руку, словно обещая стать тем самым родным и надёжным человеком, которого я потеряла… Отца навсегда потеряла, но приобрела мужа. Будущего.

И тут папа неожиданно улыбнулся. И…

Они начали разговаривать с Матвеем. Да так! Что я совсем замолчала, пытаясь вникнуть и вслушаться в слова.

Обсуждали марки удочек и результаты прошлого сезона. Говорили увлечённо, иногда встревала моя Аллочка.

Я почувствовала внутреннюю отстранённость и почти облегчение от того, что ко мне не обращались. Марина благосклонно слушала, понимая, что в этом разговоре ей нет места. Даже бабушка, обычно поддерживающая любую беседу, молча наливала чай, позволяя мужчинам говорить о своём, а женщинам прятаться за недосказанностью.

Я обалдевала. Как так они… Это от Матвея зависело, он реально классный. И удивительно, что папе понравился.

Сдержанный диалог о московском жилье, ценах, ипотеке и надёжности районов сменился обсуждением работы: кто чем занимается, какие перспективы, сколько времени уходит на дорогу, где проще устроиться. В какой-то момент они вернулись к рыбалке. И куда бы тема не уходила, к рыбалке и ещё раз к ней они возвращались постоянно. Типично мужская, непонятная для остальных тема, в которой упоминались снасти, удачи и неудачи на водоёме и даже байки.

Вся гостиная слушала, но не вмешивалась. У нас внутренняя дистанция.

В густой, почти задумчивой женской тишине за мужскими голосами скрывались личные тревоги, ожидания и надежды. У каждой свои.

Мы уходили. Оставили всё так. Только мы с Аллой пламенно прощались, я шептала обещания и наставления. Сестра заплакала.

И забрав чемоданы, мы с Матвеем покинули бабушкину квартиру.

И камень упал с души. Мы попрощались с отцом и его женщиной, теперь сучкой Марину почему-то не хотелось называть. Мне их не жалко, но они казались пустыми, забытыми и неинтересными. А вот у нас всё впереди!

И от этого на душе хорошо.

Вырвалась я из семейной напряжённой атмосферы и повеселела.

— Другое дело, а то совсем загрустила.

Мы уже вышли из подъезда и ждали такси. Мотя кинул на меня очень нежный взгляд, оставил чемодан в покое. Он привлёк меня ближе и поцеловал.

Смеялись какие-то девочки, свистели откуда-то подростки.

А мы целовались. Искренне, долго, вслух признаваясь друг другу в любви и обещая не отпускать друг друга, что бы ни ждало нас впереди….

Я часто возвращалась в родной город, чтобы сдавать сессии. Перевелась на заочное отделение, и ещё два года добивала.

За эти два года многое изменилось. Алла успешно окончила школу, сестра повзрослела, перестала быть младшей и превратилась как-то незаметно в самостоятельную и волевую личность. Дала отпор бабушке и уехала в Москву. Жила она долго у мамы и Серафима Сергеевича, пока мы ей всем миром не приобрели маленькую квартирку.

Теперь мы жили в столице, сближаясь в новом большом городе, где родные привычки помогали нам не терять друг друга.

Большая семья, как у Матвея заменила как-то быстро отдельный круг друзей. Его родственники и стали моим кругом общения. И я никого не искала, они вполне удовлетворили большинство потребностей в общении и поддержке. Куча слов, масса эмоций, общение с любым возрастом, там кого только не было. Там у людей устойчивые традиции, взаимопомощь и снимать тревогу, связанную с изоляцией было очень легко.

Я почти сразу занялась флористикой. Художественный вкус имелся, с мамой в своё время крутилась в её магазине. Но мне хотелось курсов. Мотя оплатил.

А... Свадьба!

Белого платья не было. Мы долго решали, что нам нужно, и полетели на море, где заказали себе церемонию венчания прямо на пляже. На тот момент мы уже были расписаны.

Красиво получилось, было что вспомнить.

Вскоре у мамы появился небольшой цветочный магазинчик, и она взяла меня к себе. Бизнес на двоих, уютный и тёплый, такой, где пахло свежими букетами, кофе и чуть влажной землёй в горшках.

Как я этого хотела, кто бы знал!

Мягкий свет, негромкая музыка, витрины, уставленные пёстрыми цветами. Мы сами придумывали оформление, обсуждали поставки, подбирали необычные горшочки и аксессуары, любили возиться с новыми растениями.

Работая бок о бок с мамой, стали настоящей командой. Мне приходилось работать больше, потому что у мамы близнецы родились. Рыжие, все в папочку. Но ей нравилось иногда выходить на работу, помогать мне.

Это какой-то период был… И Алла тогда приехала и подрабатывала у нас… Сказочный период!

И у нас тоже сложилась своя маленькая семейная традиция — каждый вечер оставлять в витрине особенный букет «на счастье». Воплощать в жизнь мечты, заниматься творчеством. Ведь даже

Мне удалось забеременеть только в двадцать пять лет. Это нормально. На тот момент уже с Матвеем жизнь пришла в нужный ритм. Я больше не ревновала его к работе, занималась собой. Алла вышла замуж, я видимо заскучала, и вот результат.

Появление малыша только укрепило брак, принесло в семью больше взаимопонимания и тепла. А через два года у нас родилась дочь. Любимая папина принцесса.

Моя бабушка приняла ребёнка Марины, там родилась девочка, невероятно похожая на бабулю нашу, с ямочками на щёчках и такой же родинкой над губой. И старушка растаяла.

Обиды прошли, но общаться не особо хотелось. А Матвей всё равно с моим отцом на рыбалку съездил.

Может от того, что мама и папа счастливы оказались в новых браках, и я успокоилась. А с появлением детей даже детские комплексы прошли. А это и есть — счастье.