Влюблённый жнец

Пролог

Лола Кинг

Влюбленный жнец

Огонь и смерть

Университет Сильвер-Фоллс. Книга 2

Тропы

от лучших друзей к возлюбленным

одержимый герой

элитный колледж

тайное общество

тронь ее и ты

Все буквы алфавита — мое племя.

и я хочу тихо жить среди них

создавая своим телом осмысленные формы.

и, возможно, переплетаясь с твоим

используя все наши личности, чтобы признаться

в чём нельзя признаться другими словами,

понять или сказать.

Эми Гёрстлер

Всем женщинам, которые улыбаются, когда им хочется кричать.

Я позабочусь о тебе, дорогая.

Откинься назад

и смотри, как все горит.

Рен

You and Me — David Kushner

Ее ладонь так мягко касается моей щеки.

Мягкая — это не то слово, которое я когда-либо использовал бы для нее, но, Боже, это похоже на все, что мне когда-либо было нужно.

— Мы пьяны, — хрипит она.

— Не настолько пьяны, чтобы это было оправданием.

Наши голоса так тихи, что мы едва слышим друг друга.

Это секрет. Это то, о чем мы никогда никому не расскажем. Она стоит передо мной, зеленые глаза блестят от желания. Я с опущенной головой, чтобы впитывать каждый сантиметр ее лица. Я могу наблюдать за каждым точным изменением ее черт. Мы достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание друг друга на своей коже. От нее сладко пахнет пуншем, который она пила всю ночь, с примесью травы.

Мой лоб практически касается ее лица, а ее губы касаются моих.

— Ты с кем-то встречаешься?

Я едва заметно качаю головой, чтобы мой взгляд не покидал ее глаз. Они выглядят так невинно, глядя в мои. Мои глаза прикрыты от удовольствия, которое я испытываю, едва касаясь ее. От того, как пьянит ее ладонь, держащая меня в плену, едва касаясь.

— Я видел ее несколько раз. Она ничего не значит.

Визрь мыслей подхватывает ее сразу же, единственное сознание покидает ее, поскольку подсознательные потребности берут верх.

— Скажи мне, почему ты с ней встречаешься?

Уголок моего рта подрагивает.Она хочет это услышать, не так ли?Эта лисица.

— Потому что твоя ревность — единственный способ привлечь твое внимание, Пич. Я сделал то, что должна был.

Она прикусывает нижнюю губу, и я подношу к ней большой палец, оттягивая мягкую плоть между зубами, затем ниже, пока она не отскакивает на место. Я прижимаю палец к ее рту, и она рефлекторно прикусывает его.

Именно так и поступает Пич. Она кусается и борется. Она вытащит из тебя разум, прежде чем покончить с тобой.

— Нежнее, — бормочу я. — Давай не будем этого делать. Не надо толкаться и тянуть. Пожалуйста, только сегодня вечером. Будь со мной нежнее, и я оставлю позади ту часть себя, которую ты ненавидишь.

Чувствуя мою потребность в перемирии, она идет за мной по этому пути. Я знаю, что ее зацепило. Я говорю «пожалуйста». Она кусает мой большой палец, а когда ее язык проводит по нему, мои глаза закрываются.

— Черт, Пич...

Пока она сосет мой палец, я заношу другую руку на ее узкую талию и крепко сжимаю ее. Так крепко, что я чувствую каждый ее быстрый вдох. Ее бедра сопротивляются моей хватке.

— Мы же сказали «нежно», — рычит она, обхватив мой большой палец.

Я расслабляю пальцы на ее талии и ласкаю ее кожу. На ней только верхняя часть бикини и прозрачная пляжная юбка. Два сверкающих черных треугольника держатся на месте за счет силы хлипких ниточек и святого духа, удерживающего все это вместе. Один рывок сзади, и я получил бы доступ к ее груди, которая сейчас прижата к моей. От этой мысли мой член с таким нетерпением упирается в джинсы, что кажется, молния может лопнуть.

Интересно, она такая же мокрая, как и я. Интересно, сможет ли она получить то, что ей нужно, от того, что мы хорошо поиграем?

Я вытаскиваю большой палец из ее рта, провожу мокрым пальцем по ее горлу, затем по ключицам, пока не добираюсь до левого соска.

Черт. Он уже проглядывает сквозь эластичный материал ее бикини.

Когда я снова и снова провожу по нему пальцем, она резко вдыхает. Ее рука, лежащая на моей щеке, переходит на шею. Она уже не такая мягкая, ее истинная сущность проявляется.

Она тянет, и наши лбы плотно прижимаются друг к другу. Я сдвигаю треугольник в сторону, чтобы получить лучший доступ к ее прекрасной груди. Когда я щелкаю ее сосок, ее глаза закрываются, а с губ срывается тончайший стон.

— Мы могли бы это сделать, — говорю я ей в губы. — Ты и я. Мы оба хотим этого.

Впервые с тех пор, как мы стали достаточно взрослыми, чтобы понять наши чувства друг к другу, Пич не отрицает нашего влечения. Она кивает, облизывая губы и моргая открытыми глазами.

— Мы могли бы. — Зеленый цвет ее взгляда становится все глубже, насыщаясь эмоциями. — Я могла бы влюбиться в тебя, Рен Хантер. Если бы только ты не был таким доминирующим ублюдком.

— Я не хочу, чтобы мы больше боролись. Я не хочу доказывать тебе, что я нравлюсь тебе через ревность. Ты стоишь гораздо большего для меня.

Она снова кивает, ее дыхание учащается, когда моя рука опускается ниже и проводит по ее животу, прежде чем я проникаю за резинку ее юбки и проникаю под бикини.

Я стону, чувствуя влагу в её киске, и мой средний палец проникает между ее нижних губ, прижимаясь к ее входу.

Сдвинув бедра вперед, она двигается навстречу моей руке.

— Поцелуй меня, — шепчет она.

Я уже чувствую сладость ее губ, хотя они едва касаются моих. Я умираю от желания поцеловать ее. Это все, чего я когда-либо хотел. Она — единственная женщина, ради возможности поцеловать которую я готов пронести небо и землю.

Но я замедляю наше движение, перемещая свой рот к ее щеке и улыбаясь ей.

— Скажи, пожалуйста.

Она вздрагивает, пытаясь оттолкнуться, но моя рука на ее талии сжимается.

— Не надо. Ты становишься еще мокрее.

Ее дыхание становится неровным, бедра слегка подрагивают, безмолвно умоляя меня идти дальше. За всю свою гребаную жизнь я никогда не проявлял столько самоконтроля.

— Сдайся, — умоляю я ее. — Ты можешь сделать это для меня. Я никому не скажу. Обещаю, это останется между нами.

Я покусываю мочку ее уха, и она со

— Попроси поцелуй, — говорю я ей на ухо. Я хочу, чтобы она знала, что это наш секрет. — Первый шаг — самый трудный. Но потом ты будешь умолять меня ввести в тебя пальцы.

Она замирает.

— Подожди...

— Я знала, что ты не будешь играть по-хорошему, — шипит она, отталкивая меня. Я отшатываюсь назад, и она отходит в сторону.

— Подожди, Пич. Я беру свои слова обратно.

Она поправляет верх бикини и обвиняюще тычет в меня пальцем.

— Ты, блядь, не можешь этого сделать. Ты должен взять себя в руки.

— Тебе понравилось, — спокойно говорю я. — Я это чувствовал.

— Ты просил меня быть нежной, и я была. Ты сказал, что оставишь свою дерьмовую доминантную сторону позади, если я буду вести себя хорошо. Я так и сделала. Ты не смог этого сделать. Пошел ты.

Проведя рукой по лицу, я делаю шаг к двери, когда она пытается взяться за ручку. Я вдруг слышу, как за дверью шумит вечеринка. Все исчезло, пока мы были рядом, но реальный мир — вот он. Ее репутация крутой сучки, которой она так дорожит. Наши друзья дразнят нас за то, что мы увлечены друг другом. Весь колледж знает, что я не хочу никого, кроме нее. Наша дружба, которую она отчаянно хочет сохранить. Теперь все это так реально.

— Мне жаль.

Я протягиваю руку вперед, но она делает шаг назад, оставаясь недосягаемой.

Внезапно эта спальня кажется такой огромной. Еще минуту назад она была узкой, как будто нам пришлось бы толкать стены, если бы мы хотели разделиться. Теперь я вижу, что ей есть где быть, подальше от меня. Что она прикасалась ко мне, потому что хотела этого.

Мы были ближе всего к поцелуям. К сексу. К тому, чтобы быть вместе, а я, блядь, все испортил, потому что не мог себя контролировать.

— Уйди с дороги.

— Я не могу, — тут же признаю я. — Мы были так близки. Пич, я уже хотел тебя, но теперь я не могу отказаться.

Ее лицо ожесточается, брови сходятся в гневе.

— Твое увлечение — это не моя гребаная проблема. Убирайся. Убирайся. С. Пути.

Сердце стучит в ушах, паника пульсирует в черепе.

— Мы почти поцеловались, и ты собираешься вернуться к притворству, что я тебе не нужен?

Она фыркнула.

— Это не так сложно, Рен. Поверь мне. Я могу просто попросить кого-то отвлечь меня.

— Я бы не стал заканчивать это предложение, если ты хочешь выбраться из этой комнаты.

Язвительный смех вырывается из ее уст, когда она откидывает голову назад.

— Вот оно. — Она может быть такой снисходительной. Это ее суперспособность. — Рен, засранец, Хантер. О, такой доминантный.

Она притворяется, что дрожит.

— Вали. Возвращайся к Ане. Держу пари, она встает на колени каждый раз, когда ты щелкаешь пальцами. Держу пари, она умоляет тебя поцеловать ее.

Я провожу языком по зубам. Ей нужен мудак? Ладно, вернемся к обычному.

— Она бы залаяла, если бы я ее попросил, — говорю я низким голосом. — Она сделает все, чтобы я выбрал ее, а не тебя. Хочешь, чтобы я вернулся к ней? Я вернусь. Я поцелую ее, не волнуйся. Я заставлю ее кончить, потому что она так хорошо умоляет, как же иначе?

Она разжимает челюсти, но лучше всего видно, как сжимаются ее кулаки. Разочарованная маленькая штучка.

— Если это то, что тебе нужно, чтобы почувствовать себя хозяином положения, не позволяй мне мешать.

— Я сделаю это, Пич, — говорю я со всей серьезностью. — И когда твоя ревность возьмет верх, а мы оба знаем, что так и будет, я буду приводить ее на все наши встречи вместе с остальными членами компании. Я буду выставлять ее перед тобой и наблюдать, как эта милая жилка проступает у тебя на лбу каждый раз, когда она берет меня за руку.

Я показываю на нее, самодовольно улыбаясь. То, что она ненавидит.

Она вдыхает через нос, раздувая ноздри.

— Отрывайся.

— Обязательно.

— Хорошо, — рычит она сквозь стиснутые зубы.

Блядь.

— Отлично.

Не знаю, чего я ожидал. Ты не заставишь Пич сдаться, если бросишь вызов ее упрямству.

Мы стоим в тишине бог знает сколько времени, пока я не вздыхаю.

— Спокойной ночи, — хмыкаю я.

Я разворачиваюсь, открываю дверь и возвращаюсь на вечеринку, оставив позади то, что могло быть моим единственным шансом получить женщину, которую я хотел.

Моим единственным законным шансом.

Аня

Мое неровное дыхание нарушает тишину темного леса. Это подтверждает боль, пронзающая бок моего живота, и жжение в легких.

Вот что значит бежать, спасая свою жизнь. Напряженные мышцы, моча, стекающая по ногам, все расплывается перед глазами.

Я останавливаюсь на берегу реки Серебристой Змеи, и открытое ночное небо наконец-то позволяет мне дышать.

Вечеринка, на которую я ходила в женский университетский корпус, уже слишком далеко, чтобы я могла расслышать басы музыки. Я пробежала через всю заднюю часть кампуса, через густой лес, через большие ветки.

Здесь тихо, если не считать шума бурного течения реки. Я даже не слышу человека, который гнался за мной. Кажется, я его потеряла. Кем бы он ни был.

С моих губ срывается всхлип. Теперь я чувствую все так ярко. Наклонившись к краю, я срыгиваю весь алкоголь, выпитый сегодня вечером.

Неужели я пережила попытку убийства?

Почему?

Что я сделала? Кого я разозлила?

Мысли мечутся в голове, ударяясь о череп, и меня охватывает головная боль. Меня тошнит еще больше, и я с отвращением вытираю рот предплечьем.

Позади раздается красивый, свободный смех, и кто-то, споткнувшись, опускается рядом со мной.

Я качаю головой, пытаясь осознать, что это реальность, и поворачиваюсь к незнакомцу.

— Мне нужна помощь, — прохрипела я. — На меня напали.

Я не получаю никакого словесного ответа, только две руки с силой обхватывают мое горло. Кашель обрывает мой вопль. Мои и без того тугие легкие мгновенно ощущают недостаток кислорода.

Все, что я вижу, — это вспышка огненно-рыжих волос. Ее невозможно не заметить даже в темной ночи.

Когда я теряю сознание и меня толкают в дикие воды внизу, моя последняя надежда только на одно.

Что однажды мир узнает, что моей убийцей была Пенелопа Сандерсон-Меначчи.

Заметки

Колледж

Пич

●Металл — это НЕ то же самое, что панк.

●У нее до сих пор аллергия на моллюсков и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим металл.

●Шампунь с чайным

●Не забывай о посыпке для картошки фри.

●Выпечка и шейк каждый первый вторник месяца.

●Больше никакого сахара в кофе. От него ее тошнит.

●НЕ беспокой Пич во время женского вечера.

●Мед со специями на пицце пепперони.

●Часто проверяй треугольные родинки на ее правом плече. Дерматолог посоветовал следить за ними.

Глава 1

Рен

Hell of a good time — Haiden Henderson

Три месяца спустя…

Пенелопа Сандерсон-Меначчи.

Как я так глубоко влюбился в нее?

Как мне было так легко понять, что наша дружба никогда не будет казаться мне дружбой. Что в комнате, полной людей, она всегда будет единственной, кого будут искать мои глаза. Что когда я обнимаю своих друзей, она будет той, кого я буду держать рядом чуть дольше.

Мужчины хотят ее. А почему бы и нет?

Я смотрю, как она наливает текилу в шейкер, который достала из холодильника, откидывает длинные густые рыжие волосы на плечо и улыбается парню, который флиртует с ней, впечатляясь, когда он говорит, как быстро она может приготовить «Маргариту».

Это ее любимый напиток, думаю я про себя. Ее любимое блюдо на любой вечеринке, в гостях у друзей, после обеда с подружками.

Я слизываю соль с губ. Она сделала мне один раньше — до того, как все пришли в дом, который мы с моим лучшим другом Ахиллом делим в кампусе. Первое сентября также означает первую вечеринку года в СФУ1, и поскольку мы учимся на последнем курсе, мы решили устроить ее.

Тот парень двадцать минут пялился на ее задницу, прежде чем набрался смелости подойти и заговорить с ней. Та самая задница, из-за которой она получила прозвище Пич.

Пенелопа Пич Сандерсон-Меначчи. Одна из моих лучших подруг с дурацким прозвищем, которое сводится к ее части тела. Имя, которое прижилось еще в школе и которое я, конечно же, использую без стыда. Потому что называть ее моей любовью, малышкой, королевой моей жизни — это ведь не значит дружить с начальной школы, правда?

Она до сих пор ничего не сказала ночному трахальщику номер один. Она позволяет ему наслаждаться всем, что есть в ней. Великолепное тело, выточенное годами занятий черлидингом. Красивые, живые волосы. Смесь каштановых, русых и рыжих оттенков, с которыми не сравнится ни одна краска. Ярко-зеленые глаза, которые сверкают, когда она замечает что-то забавное. На этой неделе у нее еще и небольшой синяк на щеке после бурного протеста. Она подралась с протестующим, который пытался заблокировать вход в женский приют, где она работает волонтером. Это не отменяет ее красоты. Если уж на то пошло, то недостатки Пич делают ее еще более совершенной.

Наслаждайся, пока можешь, приятель.

Потому что если Пич можно оценить издалека, то влюбиться можно только в ее образ. Красивая принцесса, которая могла бы выйти прямо из диснеевского фильма.

— Какого хрена ты смотришь, Хантер?

Пока она не открывает рот.

Она поднимает на меня бровь, и тот факт, что она назвала меня по фамилии, заставляет мой желудок делать кувырки. Я ненавижу эту фамилию. Так почему же она звучит так сексуально? Она безмолвно осмеливается сказать мне что-нибудь о парне, который все еще крутится вокруг нее, хотя она не ответила ни на одно из его ухаживаний.

У меня покалывает в груди. Ощущение поднимается по горлу и заставляет уголок рта приподняться. Не дождавшись от меня ответа, она поворачивается к трахальщику номер один.

— Иди и приставай к кому-нибудь другому. Разве ты не видишь, что ты превышаешь свой вес?

Ее голос теплый, как зимняя ночь.

Да, он не ожидал, что эти слова сорвутся с таких красивых губ. Его челюсть отпадает, выражение лица становится жестким, когда он пытается сохранить лицо.

— Ты не такая.

— На самом деле это я. А теперь кыш.

Она качает головой и идет к нашей группе друзей, и на этот раз я не сдерживаю улыбку.

Мужчинам не нравится Пич. Им нравится, какая она красивая, и все они хотят трахнуть ее. А Пич? Она съедает их заживо. Что делает ее еще более привлекательной, потому что всем нравится хороший вызов. Она опоздала на секс-вечеринку. Потеряла девственность на первом курсе колледжа и вдруг решила, что ей доставляет удовольствие ставить мужчин на колени, доводя их до отчаяния.

Правда, это продолжалось только первый год. Я быстро устал от этого и положил конец такому поведению.

— Он новенький, — говорит мне Ахиллес, когда Пич начинает разговаривать с нашими друзьями, Алекс и Эллой. — Должно быть, если он не получил памятку о том, что нельзя приставать к Пич.

— Он всегда может попробовать. — Я пожимаю плечами, делая глоток своего напитка. — Это самый быстрый способ научиться держаться от нее подальше.

— А еще это самый быстрый способ переломать себе ноги, — добавляет мой друг. Он говорит об этом с восторгом, как псих, которым он и является.

Я смотрю на нее, пока она жалуется своим подругам, что, даже если бы трахальщик номер один показался ей горячим, она знает, что он бы сдался, прежде чем заняться с ней сексом.

— Или он был симпатичным? Потому что у меня упало зрение. Мой левый глаз сейчас минус 3,25, а я еще не получила свои новые очки. — Она хмыкает. — Неважно. Это все равно не имеет значения. Клянусь, они меня боятся.

Она смеется.

— На данный момент я обречена на безбрачие.

По правде говоря, мужчины в кампусе боятся не ее. Они боятся меня. Но ей не нужно это знать, верно? Но она не ошибается. Мужчины с большим эго и маленькими членами боятся сильных женщин.

Я не боюсь Пич. Как друг, я заземляю ее, когда она вот-вот взорвется. Я обезвреживаю бомбу замедленного действия, которой она является. Я знаю ее наизусть, и только я способен охладить ее, когда она раскаляется добела. Наши друзья знают, что я тот, кому можно позвонить, когда она вот-вот попадет в беду. И это хорошо работает на нас... как на долбанных. Друзей.

Но вот в чем проблема: Пич доминирует в качестве хобби, а я доминирую, чтобы поддерживать себя. Это больше, чем то, что мне нравится. Это то, как я живу, выживаю, процветаю.

Я не злой человек. Я не делаю этого, чтобы причинить людям боль. Но мир — это моя игровая площадка, и я должен не только преуспевать во всем, но и быть лучшим. Я дышу успехом. Доминант — слабое слово для того, кто я есть. Это

И в этом мы с Пич расходимся. Она не может этого принять. Ее гордость мешает ей во всем, и во всех способах, которыми я мог бы сделать ее счастливой.

— Серьезно, твоя странность дает о себе знать, Рен. Почему ты так пристально смотришь на меня сегодня?

Наши подруги Элла и Алекс разразились хохотом. Крис, парень Эллы, покачал головой и понимающе улыбнулся.

— То, как вы, ребята, флиртуете, так странно. — Алекс хихикает. — Но нам это нравится.

Ни для кого не секрет, что я влюблен в Пич уже целую вечность. Ей нравится настаивать на том, что ничего не было и не будет. А я люблю упираться и злить ее. Наши лучшие друзья с удовольствием отмечают, что я никогда не встречался. Что у нее никогда не было серьезного парня. Одни говорят, что я держу ее на поводке, а другие — что однажды она поставит меня на колени.

Игра — это весело, но правда так реальна.

Я влюблен в Пич.

Потому что ее красивые, мягкие, женственные черты часто становятся жесткими от силы, которая скрывается в ней. Потому что она выглядит как маленький котенок, но обладает силой львицы. В ее душе, во всем ее существе горит огонь.

Пич всегда была моей самой большой проблемой. Но, Боже, однажды я поставлю ее на место. Она этого не заметит.

Она будет выглядеть так великолепно, стоя передо мной на коленях, ее прекрасные глаза будут смотреть в мои, сузившиеся от гнева подчинения и все же неспособные ничего поделать.

— Мы не флиртуем, — огрызается Пич. — Это странно говорить. Все, перестаньте быть странными.

Она делает глоток своей «Маргариты».

— Спорим, я смогу выпить ее быстрее тебя? — дразнится она, глядя на мой стакан.

Я сдерживаю улыбку, чтобы не показать свое волнение. Эта девушка обожает доказывать, что она быстрее, круче, умнее. Ей постоянно нужно доказывать свою правоту, и она всегда выбирает именно меня, потому что я каждый раз принимаю ее предложение. Если это означает, что я привлеку ее внимание, я, вероятно, сделаю это.

Я подношу ободок бокала к губам и поднимаю бровь, наблюдая за тем, как она делает то же самое. Я заканчиваю раньше нее... очевидно. Ее милый маленький ротик не может конкурировать с тем, как я поглощаю стакан.

— Уф. Это было невесело, — хмыкает она.

— Это потому, что ты проиграла. — Я хихикаю. — А что я получу за победу? Свидание?

— Нет.

Я наклоняю голову, прищурив бровь. — Мы можем сразу перейти к свадьбе.

— Ты не настолько сексуален, чтобы делать такие предложения.

Я кладу руку на грудь, притворяясь обиженным. Черт, как же мне нравится ее дразнить.

— Остальная часть населения СФУ не согласна с тобой, дорогая Пич. Даже ты не можешь отрицать, что я горячая штучка.

Она смотрит на меня сверху вниз, делая вид, что анализирует меня, хотя мы выросли вместе и видели все стадии, через которые может пройти человек.

— В лучшем случае ты тепленький, Рен, дорогой. — Повернувшись к своим подружкам, она спрашивает: — Мне кажется, или эта вечеринка скучная?

— Думаю, это проклятие выпускников, — со вздохом говорит Элла. — Ничто больше не бывает таким захватывающим.

Я смотрю на нее сверху вниз, пока ее глаза путешествуют по комнате.

— Не надо, — говорю я низким голосом. — Ты сделаешь свою ночь еще хуже.

Каждый раз, когда Пич говорит, что что-то скучно или мертво, последующая часть не приносит удовольствия. Слишком много выпивки, наркотиков, неприятностей. Она превращается в ураган, готовый уничтожить всех и вся на своем пути. Она теряет сознание и ничего не помнит на следующий день, особенно меня, убирающего за ней.

Ярко улыбаясь мне, она мерцает глазами. Она начинает пятиться назад, в толпу людей, которые пьют и танцуют вместе.

— Не указывай мне, что делать.

Два средних пальца направлены на меня, и она уходит.

Пенелопа Сандерсон-Меначчи. Когда-нибудь ты станешь моим концом, и я не могу этого дождаться.

Глава 2

Пич

Kids Say — Henry Morris

— Боже мой, — задыхаюсь я, когда мой телефон громко звонит, вырывая меня из глубокого сна.

Подождите. Не глубокий сон. Чертова потеря сознания.

Я стучу по кровати, чувствуя, как телефон вибрирует о матрас, но не в силах взять его в руки. Я ни черта не вижу, только могу прищурить один глаз, чтобы головная боль с боку головы не распространилась на остальную часть черепа.

Наконец, обхватив телефон пальцами, я отвечаю отцу, сразу же включив громкую связь, чтобы не прижимать его к ноющей голове.

— Кх..

Я кашляю, схватившись за горло, когда понимаю, насколько оно пересохло. Слишком много алкоголя.

И я чувствую этот отвратительный привкус в задней части горла. Слишком много колы.

— Эй, — пытаюсь я снова. — Как ты...

— Я ухожу, — прерывает он меня.

Это папа Меначчи, а не папа Сандерсон.

Мне нравится называть их по фамилиям. Когда я была маленькой, они пытались представить меня как один и два. Папа и папочка. Папа Джордж и папа Джорджио. Но если серьезно, кто встречается с человеком, у которого такое же имя, как у него, на другом языке? Это дерьмо сбивает ребенка с толку.

Нет, я устанавливаю свои правила, и я быстро решила, что это будут папа Меначчи и папа Сандерсон. Когда я была подростком, я пробовала называть старый и молодой, но папе Сандерсону очень не понравилось, что я указывала на двадцатилетнюю разницу. На самом деле я называю их обоих папой. И если они находятся в одной комнате, я добавляю их фамилию, когда они оба говорят: — Да, Principessa? Или «Да, огурчик»?

— Папа, — хмыкаю я. — Ты же знаешь, что не уйдешь.

Каждое субботнее утро одно и то же.

— Он снова это сделал. Кто в здравом уме изменяет мне? Я моложе его. Я сексуальнее. Я был кинозвездой, черт возьми.

В Италии. Он был кинозвездой в Италии несколько лет, когда был молод. Потом он встретил моего отца и переехал в Стоунвью, штат Мэриленд, чтобы жить жизнью по-настоящему богатых и знаменитых.

Я разблокирую телефон, проверяя сообщения от друзей, пока он продолжает говорить.

— Я должен был уехать, когда это случилось в первый раз. Я должен был забрать тебя с собой в Италию. Ты была еще ребенком, понимаешь? Прошел всего лишь год после того, как мы тебя взяли.

В животе у меня что-то зашевелилось, и мне стало плохо. Мне не нравится, когда он упоминает о том, что я у него появилась. Слишком много вопросов, на которые они

— Ты меня слышала? — настаивает он на другом конце провода.

— Папа, если ты действительно хочешь уйти от него, уходи. А не просто говори, что уйдешь.

Мы разговариваем об этом два-три раза в месяц. Каждый раз, когда мой отец изменяет ему.

Я прокручиваю сообщения от Эллы и Алексаю в группе. Элла прислала все селфи, которые мы сделали на вечеринке, и я вижу, как постепенно ухудшалось мое состояние в течение ночи. Алекс все они понравились с розовым сердечком. В какой-то момент она исчезает с фотографий, а потом приходит сообщение, что ее парень Ксай забрал ее и она едет в дом, который они делят за пределами кампуса. Теперь, когда мы перешли в выпускной класс, она все меньше и меньше времени проводит в доме на кампусе, который мы с Эллой делим.

Судя по сообщениям, которые я отправила около двух часов ночи, в итоге я поцеловала того парня, который приставал ко мне в начале вечера. Он действительно был не в моем вкусе, слишком навязчивый. Но мой выбор мужчин был ограничен. Ко мне часто пристают, но каждый раз, когда я пытаюсь завязать отношения, они бросают меня, как будто я угрожала их бабушке. Меня так много раз бросали, что сейчас я как дом с привидениями. Озабоченный дом с привидениями.

— Все гораздо сложнее, Пенелопа.

Он вздыхает, как будто никто его не понимает.

Но я его понимаю. Он хочет уйти от человека, который больше не уделяет ему внимания, просто не хочет расставаться со своими деньгами. А папа Сандерсон всегда был богатым человеком. Этот брачный контракт был непробиваемым.

— Я не уверена, что ты хочешь, чтобы я сказала, — бормочу я.

На глаза мне попадается фотография меня и моего друга Элайджи, которую прислала Элла. Я явно пьяна в стельку. Элайджа стоит на коленях рядом со мной, и мой ремень обмотан вокруг его шеи, а я стою рядом с ним, держа его как поводок.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Мой отец все еще продолжает рассказывать об измене папы Сандерсона.

Перейдя на страницу, я ищу номер Элайджи. Мы постоянно болтаем, поэтому наш разговор находится прямо под разговором девочек.

Я добавляю сообщение к фотографии.

Пич: Я рада, что ты наконец-то понял свое место...

—...и ты должна сказать ему, что он разрушает эту семью своими действиями. Он безответственный. Эгоистичен. Он причиняет боль и тебе, и мне.

Я закатываю глаза. Знаете, что выматывает? Воспитывать своих родителей. А мои отцы настолько плохи в общении, что навсегда останутся несчастными. Что бы я ни делала.

— Почему бы тебе самому не сказать ему об этом? Я не психотерапевт вашей пары.

— Вот именно. Ты знаешь, что он не появлялся на двух последних сеансах?

Я улыбаюсь про себя, когда получаю ответное сообщение от Элайджи.

Элайджа: Любой парень, который может стоять на коленях рядом с тобой, — счастливчик.;)

Волнение проникает в меня, и я прикусываю губу. Мне нравится Элайджа. Он не боится признаться в том, чего другие мужчины постеснялись бы. Он не боится принимать те части его личности, которые совпадают с моими. Мы всегда были друзьями, но он уехал учиться в Европу в колледж, поэтому я не видела его целую вечность и думала, что не увижу больше до окончания школы. Многие ребята из нашего города уезжают на год. Деньги могут купить нам все, что угодно, а когда ты из Стоунвью, то можешь позволить себе учиться где угодно. Но Элайджа сказал, что уезжает навсегда.

Я была удивлена, когда он вернулся летом без предупреждения, но мы быстро стали снова неразлучны. Он на год младше, сейчас учится на последнем курсе Университета Сильвер-Фоллс. Иногда мне кажется, что мы с ним созданы друг для друга. Он выносит мое безумие и не пытается меня усмирить, а я делаю его чуть менее скучным каждый раз, когда мы общаемся. Вытащить этого мужчину из своей скорлупы — это работа на полную ставку. Он не такой, как другие парни в СФУ. Он богат, как и любой из нас, у него весь мир на ладони и привилегии, которые есть только у самых богатых людей в мире. И все же... он хороший человек. По-настоящему хороший. Я получаю удовольствие, когда заставляю его краснеть. Или подпоить его и поставить в компрометирующее положение. Например, с моим ремнем на шее.

Но между нами никогда ничего не было. И на это есть причина.

Элайджа Хантер — младший брат Рена. А мы с Реном — это совсем другая тема. Совсем другая проблема. Если мы с Элайджей чувствуем себя людьми, которым суждено быть вместе, то мы с Реном чувствуем себя запретными любовниками, которые никогда не смогут сойтись, но не могут не желать этого. Это так же захватывающе, как и невозможно. Оба мужчины были бы ужасной идеей, и я не часто принимаю правильные решения, но оставаться исключительно друзьями с ними обоими — лучшее, что я когда-либо принимала.

—...Пенелопа, ты вообще слушаешь?

Я выныриваю из своих дневных грез и смотрю на свой телефон.

— Да, папа. Но я не собираюсь в это вмешиваться. У нас каждый раз один и тот же разговор.

— Пожалуйста, приезжай домой на выходные. Я сейчас пришлю водителя. Твой папа гораздо более любящий, когда ты рядом.

— Он также гораздо более любящий, когда находится на публичном мероприятии по работе. Уверена, скоро у вас двоих будет одно из них.

—Principessa, per favore, — умоляет он по-итальянски.

Я качаю головой и хмыкаю. Эмоциональный шантаж в действии.

— Папа, я уехала два дня назад. Это первые выходные в колледже. Будь большим мальчиком и пойди поговори со своим мужем.

Я не слушаю, пока он перечисляет все причины, по которым ему будет намного лучше, если я вернусь домой сегодня. Вместо этого я открываю приложение СФУ. Это практически единственное социальное приложение, которым мы пользуемся, потому что доступ к нему есть только у людей

Прокручивая страницу вниз, я едва успеваю заметить все те же фотографии нашего великолепного кампуса, которые все выкладывают. Замок из красного кирпича красуется на всех моих фотографиях. Некоторые люди находятся на территории замка, выкладывая селфи с летним загаром в Сен-Барте у статуи Афины в западном квартале и рассказывая, как они рады новому году, а некоторые — у статуи Посейдона в восточном квартале... Они готовы «усердно работать и веселиться». Большинство людей в этом колледже могут веселиться все четыре года, и мама с папой все равно найдут им хорошую работу.

Я проверяю свои сообщения в директе, чтобы убедиться, что не отправила ничего глупого, пока вчера слишком сильно веселилась. Я уже собираюсь выйти из приложения, как вдруг в телефоне раздается звук чего-то движущегося в воздухе.

Гермес написал.

Этот ублюдок, кто бы он ни был, имеет пристрастие ко мне и моим друзьям. Когда бы они ни написали, мы все опасаемся стать мишенью. Потому что Гермес любит популярных студентов. Это не было бы такой большой проблемой, если бы они просто постили тупое дерьмо. Но это не так. Они публикуют секреты, которые мы действительно не хотим раскрывать. А их девиз — мой худший кошмар.

Ваши секреты в безопасности со мной. До тех пор, пока это не так.

Я нажимаю на их сообщение, и мой рот перекашивается. Это не про меня. Но это плохо.

Добро пожаловать обратно в кампус. Вы скучали по мне летом? Я начинаю год легко и непринужденно... Просто небольшое сообщение о том, что уродливый брат Хантер вернулся в Университет Сильвер-Фоллс.

Некоторые говорят, что Элайджа провел пару лет, обучаясь во Франции. А я говорю, что он пытался спрятаться, пока светился, и... он перестал прятаться, но где же свечение?

Я все еще фанат Рена, если вы спросите меня. Но я позволю вам проголосовать в комментариях.

С возвращением, Элайджа. Мы не скучали по тебе, потому что были слишком заняты, пуская слюни по Рену.

Я узнаю, почему ты вернулся, гадкий утенок.

Помните, ваши секреты в безопасности со мной...

Пока не будут.

#гадкийутенок #БратьяХантер #Возвращениевшколу

— Папа, мне пора, — говорю я, не особо заботясь о том, что он говорит. — Я не вернусь домой в эти выходные, но я приду на бал в Стоунвью.

Не то чтобы у меня был выбор. Папа Сандерсон баллотируется в мэры, и мы должны играть в счастливую семью.

Положив трубку, я сразу же звоню Элайдже.

— Я в порядке, Пич. Все так же, как и до моего отъезда. Я уже привык.

Я проглатываю ободряющие слова, которые собиралась бросить в его адрес.

— Не хочешь сходить на поздний завтрак? Общение со мной очень помогает репутации.

Он смеется.

— Конечно. Моя репутация в любом случае может только улучшиться.

— Вот это настроение. Давай встретимся в Акрополе. Тогда и решим, куда именно идти.

Я вешаю трубку и спешу в душ. Акрополь находится недалеко отсюда. Это та часть кампуса, где расположены все кафе, бары и рестораны, доступные только студентам СФУ. Наш собственный маленький городок, который можем позволить себе только мы.

Жилой район, где у меня и моих друзей есть свои дома, находится далеко от занятий, но и от развлечений тоже. Мне нужно только пройти через Греческий ряд, где расположены все дома сестринств и братств, и я буду там меньше чем через пятнадцать минут.

Я спускаюсь по ступенькам с нашего крыльца, когда перед домом соседей паркуется черный внедорожник. Этот дом принадлежит Ахиллу и Рену, поэтому я не удивляюсь, когда из машины выходят именно они.

Я наклоняю голову в сторону, замечая, что на них та же одежда, что и вчера.

— Ребята, у вас был секс втроем с какой-то девушкой, которая живет за пределами кампуса?

— Что?

Ахилл удивленно откидывает голову назад. Его серебряные глаза быстро мигают, глядя на меня. — Как ты пришла к такому выводу?

Не то чтобы он не хотел секса втроем или не хотел спать со своей лучшей подругой. Черт, я знаю, что у него уже был секс втроем с двумя другими мужчинами. Но он ненавидит, когда люди что-то о нем предполагают.

— В той же одежде, что и вчера, значит, ты еще не был дома.

Я показываю на их одежду. Простая серая футболка и черные джинсы Рена. Черная футболка с нарисованным на ней красным черепом, кожаная куртка и черные джинсы Ахилла.

— Где бы вы ни были, вы ехали на машине. Значит, вы были не в кампусе.

Я насмешливо улыбаюсь им обоим, играя с прядью своих волос.

— Ахиллес — шлюшка, так что ты определенно был с девушкой. А поскольку Рен уже целую вечность ни с кем не трахался, я полагаю, ему нужен кто-то, кто покажет ему, как это делается. Так что… — Я хлопаю в ладоши. — Насколько я права?

— Насколько? — Ахиллес снисходительно фыркнул. — Хорошо, что ты изучаешь спасение белых медведей, потому что мир был бы ужасным местом, если бы ты выбрала криминологию.

— Экологические науки и инженерия, Ахиллес. — Я хмыкаю. — Ты мой лучший друг и даже не знаешь, что я изучаю.

Я говорю, что он мой лучший друг, но в нашей маленькой группе он, вероятно, тот, с кем я конфликтую больше всего. Он всегда занимал странное место нашего лидера, и чаще всего меня это не устраивает. Два сильных, грубых, злых человека — это всегда проблема в дружбе. Но это не значит, что мы не любим друг друга. То же самое с Реном. Две доминирующие личности не означают, что мы не можем быть друзьями.

Но это значит, что мы никогда не перейдем эту черту. Знаешь, ту черту, которую я никогда не смогу переступить с Ахиллом, потому что мы действительно не более чем друзья. Почему мое тело не может онеметь, когда я вижу Рена? Когда я вижу черные волосы Ахилла, спадающие ниже ушей, когда он постоянно проводит по ним рукой и путает их, мне хочется лишь крикнуть ему, чтобы он купил гребаную расческу. Когда его стальные глаза сужаются на мне так же, как он делает это с каждым, кто осмеливается обратиться к нему, я не падаю в обморок, как все женское население СФУ. Я не надеюсь втайне стать той особенной девушкой, с которой он наконец-то остепенится.

Но когда я вижу Рена? Его каштановые волосы, настолько короткие, что немного геля идеально их укладывает, его широкая фигура, сильные руки, плечи, достойные того, чтобы по ним текли слюнки... Черт.

Его голубые глаза ловят мои. Голубые глаза, которые слишком темные, чтобы быть похожими на дневное небо, но слишком светлые, чтобы быть полуночным небом. Идеально между ними. Его глаза не холодные, как у Ахилла. Они приветливы, успокаивают. Но я не могу не задаться вопросом, ко всем ли они так относятся.

Насколько я особенная для тебя, Рен Хантер?

Я замечаю что-то в том месте, где его челюсть прилегает к уху. Любопытство берет верх, и я приподнимаюсь на носочки, проводя указательным пальцем по красной капле.

— Это кровь? — спрашиваю я, падая назад. Я растираю ее о большой палец, но ее так мало, что она почти исчезает.

Густые брови Рена нахмуриваются, образуя между ними линию, которую я обычно вижу только тогда, когда он сосредоточен на том, чтобы раздавить кого-то другого, чтобы убедиться, что он остается на вершине.

Он отнюдь не злобный человек. Ахиллес — злобный человек. Рен милый, вежливый, не слишком дикий, но и не слишком спокойный. Достаточно тихий, чтобы вызвать у людей любопытство, но достаточно уверенный в себе, чтобы не быть затворником. Он стремится к успеху и власти, но ему не нужно громко заявлять об этом. Это просто общее знание, с которым все всегда соглашались, начиная со школы Стоунвью и заканчивая его выпускным курсом в университете Силвер-Фоллс. Рен Хантер доминирует над всем и всеми. Именно поэтому я люблю бросать ему вызов.

А эта складка... Она появляется, когда он сосредоточен в спортзале. Когда он работает над инженерной работой напротив меня в библиотеке и хочет сделать это лучше меня. Когда он говорит о следующей игре в лакросс. Когда он раздражен и закончил разговор.

Или, наверное, когда его подруга находит на нем кровь, которую она не должна была находить.

— Ты слишком пристально смотришь на меня, Пич, — спокойно говорит он. Линия исчезает, и он улыбается. — Не то чтобы я жаловался. Может, я порезался, когда брился, или что-то в этом роде.

— Ты не брился.

Я вижу это по прекрасной пятичасовой щетине, появившейся за ночь.

— Любопытство убило кошку, — зловеще добавляет Ахилл.

Я закатываю глаза.

— Заткнись. Мне все равно.

— Куда это ты собралась? — спрашивает Рен, когда я проверяю свой телефон, чтобы убедиться, что мой второй друг не ждет меня.

— На бранч с Элайджей. Пока, неудачники.

Я едва успела сделать шаг в нужном направлении, как Рен обхватывает своей огромной рукой мое запястье, заставляя его исчезнуть в его хватке.

— Элайджа?

Его голос всегда падает, когда он упоминает своего брата. Они не ладят. И это еще мягко сказано.

— Да. Симпатичный парень, не очень высокий, совсем не похож на тебя, но в нем течет та же кровь. Слышал о нем когда-нибудь?

Его верхняя губа слегка выгибается, прежде чем он берет свою реакцию под контроль.

— Беда, скажи мне, что ты не трахаешься с моим братом.

— Вау, — насмехаюсь я. — Успокойся, ладно? Я иду на поздний завтрак, а не на нашу свадьбу.

Его лицо смягчается, но в глазах все еще плещется беспокойство.

— Пич...

— Я не пойду, — говорю я.

— Ты обещаешь?

Как он может так быстро превратиться из сурового в ранимого?

Я закатываю глаза, пытаясь разрядить обстановку.

— Конечно.

Улыбка появляется в уголках его рта, когда я кладу перед ним руку ладонью вверх. Он лезет в карман и достает маркер. Этот ублюдок всегда носит их с собой на всякий случай.

— Я напишу, — мурлычет он с самодовольством, которое должно заставить меня передумать.

— Главное, чтобы тот, кто обещает, сделал это сам.

— Да, но я не упущу любой предлог, чтобы прикоснуться к тебе.

Он хихикает.

Он откручивает ручку, крепко берет меня за запястье и прижимает черный кончик к предплечью, чтобы написать: — Я обещаю.

Я беспокоюсь, что он заметит мурашки, когда так пристально смотрит на мою кожу. Но я не могу их контролировать. Таково его влияние на меня.

Этот маленький ритуал всегда был нашим способом сдерживать обещания и выведывать друг у друга правду. Это случилось, когда мы учились в средней школе. У меня были неприятности, и я попросила его пообещать, что он не расскажет об этом никому из взрослых. Я заставила его написать это на себе, чтобы он вспомнил, когда придет к себе домой.

— Доволен? — резко спрашиваю я, когда он кладет маркер обратно в карман.

— Да. Знаешь, что забавно? Мы вообще-то тоже собирались пойти на поздний завтрак.

— Что? Отвали, вы не идёте.

— Мы проголодались после секса втроем, — вклинивается Ахиллес. — И мы идем туда же, куда и вы. Давай пройдемся вместе.

— Я даже не знаю, где мы будем есть, дурачок.

— Отлично, мы можем выбрать вместе.

Ахилл обхватывает меня за плечи, а Рен все еще не отпускает мое запястье, и они начинают идти, таща меня за собой.

— Рен, — раздраженно огрызаюсь я. — Серьезно, оставь своего брата в покое.

— Оставлю, как только он оставит тебя в покое.

Он смотрит на меня сверху вниз, улыбаясь полным набором белых зубов.

— Ты не будешь сидеть за нашим столом. Гребаные хулиганы, — ворчу я, вынужденная продолжать идти в их безумном темпе.

Он мрачно усмехается.

— Это мы еще посмотрим.

Теплая кожа Рена, касающаяся моей, слишком электризует меня, чтобы я пыталась отстраниться. Но мысль о том, что Элайджа увидит, как мы пришли все вместе, кажется мне неправильной.

Я не хочу быть девушкой, которая встанет между двумя братьями. Семья Хантеров и так достаточно запутанная. И любой, кто знает, что для них хорошо, будет держаться подальше.

Глава 3

Пич

Afraid — The Neighbourhood

— Шесть, семь, восемь. Все учтено. Ахиллес говорил, что я не смогу съесть восемь блинов, и я собираюсь доказать, что этот ублюдок ошибается.

Я делаю снимок, прежде чем поднять глаза от своей стопки блинов и улыбнуться Элайдже, но его глаза смотрят поверх моих плеч, его челюсть сжимается.

— Тебе стоит пойти поесть с ними. Это остановит смертельные взгляды, которые они посылают в нашу сторону.

Я оглядываюсь назад, и Рен посылает мне знакомую улыбку. Он пытается запугать своего брата, чтобы я сдалась и перешла за их столик.

Он может быть таким задирой, когда дело касается Элайджи. Даже его лучшие друзья, Элла, Алекс и я, так и не смогли толком объяснить, почему они не ладят друг с другом. И я не знаю, знает ли Ахиллес правду,

Хантеры — не местные жители. Они техасские нефтяные миллиардеры, которые переехали сюда еще до рождения Рена и Элайджи. Его семья соответствует клише Стоунвью. Слишком богатые, чтобы заботиться о чем-то, их отец путешествует туда-сюда, а мама заботится о нем и общается с женами из Стоунвью. Они не хуже и не лучше любого из нас. Но они очень, очень замкнуты. Никто не ходит к ним домой, никто не видит Монти Хантера очень часто, а их мама держится в тени, когда говорит об их делах. В них есть что-то сомнительное, и я не сомневаюсь, что именно поэтому Рен ненавидит свою семью.

— Я не буду с ними есть, — говорю я, поворачиваясь к Элайдже. — И не указывай мне, что делать.

Я копаюсь в своих блинчиках, но он не притрагивается к еде, даже когда наконец возвращает взгляд на меня.

— Пожалуйста, Пич. Иди поешь со своими друзьями.

Он вздыхает, его маленькие плечи сгорбливаются сами собой, когда он подсознательно пытается исчезнуть.

Когда он ведет себя подобным образом, его худощавое тело отступает само по себе, а глаза опускаются в знак поражения, разница между ним и Реном становится настолько разительной, что они едва ли похожи друг на друга.

Физически они не похожи. Каштановые волосы Рена и прекрасные голубые глаза совсем не похожи на темно-каштановые волосы и шоколадный взгляд Элайджи. В Элайдже нет абсолютно ничего выдающегося. У него средняя внешность, почти незаметная. Он худой парень, у которого нет друзей, он никогда не был хорош в школе, и над ним часто издевались за то, что он тихий и неодаренный. В каком-то смысле именно это всегда тянуло меня к нему. Потому что я могу быть стервой, но я никогда не бываю стервой без причины. А застенчивость Элайджи или отсутствие у него чувства собственного достоинства не должны быть причиной для издевательств над ним.

Рен — его противоположность. Всегда популярен, им восхищаются. Мужчины готовы убить, чтобы быть им. Женщины всегда бегают за ним. Он мастерски владеет таинственной личиной, не заставляя вас чувствовать, что к нему нельзя подходить. Он в меру милый, в меру серьезный и в меру «не связывайся со мной». Нам всем это нравится, не так ли? Идея мужчины, который может растопить наши сердца, но при этом немного напугать нас. Он может быть самым милым, но при этом знать, когда нужно поставить точку. Хорошие оценки, прекрасная внешность, предложения стипендий для игры в лакросс в колледжах по всей стране. Рен, кажется, сбалансировал все это. Он идеальный мужчина, идеальный парень, и он должен быть идеальным сыном.

И все же его ненавидят в семье. Элайджа всегда был любимчиком. Так что, думаю, это не способствует их отношениям.

— Представляешь, если бы каждый раз, когда ты мне что-то говорил, я это действительно делала? Не будь идиотом. Я сейчас ем со своим другом.

— Он ненавидит, когда ты гуляешь со мной.

— Оу-ох, он может плакать по мне.

Он замолкает надолго, чтобы съесть немного своей еды. Я уже наполовину съела свою, не в силах остановиться, когда в ней смешались сладкое и соленое.

— Ты ему нравишься, понимаешь? Ты ему действительно нравишься. Иначе он не пошел бы за тобой на этот чертов бранч, чтобы присматривать за тобой, пока ты ешь со мной.

Я закатываю глаза.

— Срочные новости, я всем нравлюсь.

— Я имею в виду, что ты нравишься ему больше, чем друг.

— Знаю. Каждый хочет быть больше, чем другом. Ты меня видел?

Он практически подавился едой и ярко покраснел, когда я ему подмигнула. Когда он наконец проглотил свой крошечный кусочек, он почесал горло и отпил немного кофе.

— Разве он тебе тоже не нравится?

Я слизываю кленовый сироп с губ и пожимаю плечами.

— Какое это имеет значение? Мы несовместимы, и у меня бесчисленное множество вариантов. Я даже не думаю о Рене.

Не совсем правда, но мне не нужно сообщать ему об этом. Особенно не сейчас.

— А ты думала о нем, когда он ходил на свидание с Аней Ливингстон?

Настала моя очередь поперхнуться едой. Я с трудом проглатываю кусочек блина, который теперь кажется песком.

Ближе к концу нашего младшего курса Рен, который никогда ни с кем не встречался и не спал, начал встречаться с Аней Ливингстон. Она была девушкой, с которой мы дружили в школе Стоунвью, и с которой мы до сих пор время от времени общаемся после поступления в СФУ.

У них так и не сложилось ничего серьезного, потому что Аня умерла. Все знают, что это был не несчастный случай, потому что ведется расследование. Она была убита. Подробности пока не разглашаются. Известно лишь, что ее нашли на южном берегу реки рано утром во время нашей последней вечеринки в этом году. Это та самая река, которая пересекает Сильвер Фоллс, где находится наш колледж.

— Мне было все равно, Элайджа, — говорю я со вздохом, надеясь, что он не увидит лжи в моих глазах.

Мне было так чертовски плохо.

Рен, у которого никогда не было девушки и который пускал слухи, распространял их, взрывался, когда говорили, что это потому, что он хочет меня и никого больше... вдруг стал встречаться с девушкой? Любой в моей ситуации стал бы ревновать.

— Ты ревновала к ней?

— Элайджа, — огрызаюсь я. — Это ты влюбился в своего брата? Потому что ты, черт возьми, не можешь перестать говорить о нем.

— Может, потому что он стреляет в меня кинжалами с другого конца ресторана. Я лишь хочу сказать, что если ты ревновала, то это верный признак того, что он тебе нравится, и что тебе стоит пойти поесть с ним. Потому что я не собираюсь получать взбучку только за то, что ем с девушкой, которая ему нравится.

— Рен и я не. Мы не одно целое. И никогда не будем.

Он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза и кивает.

— Мне жаль.

— У вас двоих есть серьезные проблемы, которые нужно решить, но не впутывай меня в них. И если ты забыл. У нас с тобой тоже нет ничего общего.

Он снова краснеет и смотрит на свою тарелку так, будто в ней находится лекарство от рака.

— Я... я знаю, — бормочет он. — Я бы никогда... Я так не думал. Ты мне даже не нравишься.

Я разражаюсь смехом.

— Я на тебя запала.

Я знаю, что я ему нравлюсь. Потому что почему бы и нет? Мы были бы практически

Он наконец-то преодолевает свою неловкость, когда я поворачиваюсь и показываю средний палец Рену и Ахиллу. Это заставляет его смеяться и поднимает настроение. Но что-то остается со мной.

Ты ревновала к ней?

Бедная девушка умерла, и все, что я представляю, когда думаю о ней, — это то, как я была в ярости от того, что она осмелилась встречаться с мужчиной, который, как известно, был увлечен мной.

Милая, добрая Аня. Послушная девушка, которая стала бы идеальной второй половинкой Рена. Возможно, поэтому он и сдался. Она столько раз приглашала его на свидания, что он наконец увидел в ней то, что ему понравилось: преданность. Она была полной противоположностью мне.

— Мне нужно в туалет, — бормочу я, чувствуя, как стресс, который я не могу контролировать, начинает разжигать во мне злость.

Я быстро иду к женскому туалету сзади, запираюсь в кабинке и качаю головой.

Ее убили, черт возьми.

Я разблокирую телефон и открою приложение СФУ, чтобы прокрутить сообщения до мая. Точнее, до 29 мая. Ночь, когда Аня умерла.

Дрожащим пальцем я открываю разговор с ней, прикусывая губу, когда смотрю наш последний обмен сообщениями.

Аня: Мне очень жаль, Пич. Пожалуйста, не злись на меня. Я имела в виду то, что сказала тебе. Я люблю его.

Пич: Держись, блядь, подальше от Рена. Или, клянусь Богом…

Что, черт возьми, со мной не так? Я никогда не считала себя собственнической сукой, пока она не подошла достаточно близко, чтобы отвлечь его внимание от меня.

Девушка была убита.

Я делаю глубокий вдох и удаляю весь разговор.

— Ты в порядке, — бормочу я про себя. — Ты в безопасности.

Еще один глубокий вздох, и я окидываю взглядом свои черты, чувствуя, как к моим конечностям возвращаются силы.

И так до тех пор, пока я не получаю уведомление. Сообщение от Гермеса в приложении СФУ.

Гермес: Что начинается на букву «У», состоит из восьми букв и заканчивается на «О»? Я знаю, что ты сделала, Пенелопа.

Мое сердце падает в желудок, разбиваясь так сильно, что мне становится плохо. Стены кабинки наклоняются, когда я смотрю вниз на сообщение. За ним сразу же следует другое.

Гермес: В этом году нам с тобой будет очень весело, маленькая убийца.

.

Заметки

Колледж

Пич

●Металлика НЕ то же самое, что панк.

●У нее до сих пор аллергия на моллюсков и кошачью шерсть.

●Всегда оставляйте ей зеленые оливки

●Мы больше не любим металл.

●Шампунь с чайным деревом и перечной мятой

●Не забудь порошок пери-пери для ее картофеля фри.

●Выпечка и шейк каждый первый вторник месяца.

●Больше никакого сахара в кофе. От него ее тошнит.

●Мед со специями на пицце пепперони

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог посоветовал следить за ними.

●Новые результаты по зрению: Правый глаз -2,75. Левый глаз -3,25

Глава 4

Рен

Family Line — Conan Gray

Внедорожник останавливается перед воротами, пока водитель ждет, когда они откроются. Университет Силвер-Фоллс находится всего в получасе езды от Стоунвью, но так хочется оказаться там, а не в этом удушливом городе.

Взросление в окружении других миллиардеров лишило нас чувства реальности. Когда понимаешь, что ты непобедим, что правила мира на тебя не распространяются, это что-то делает с твоим развивающимся мозгом. Теперь мы выросли. Мы переехали в колледж, доступный только нам, подальше от родительского контроля, который и так был минимальным. И с каждой минутой мы становимся все безумнее.

Вся эта ситуация вызывает клаустрофобию.

У ваших изнеженных сверстников, родившихся в Стоунвью, самая большая проблема — Wi-Fi, который не работал на их яхте во время летних каникул. В школе Стоунвью главное — быть самым-самым в море людей, считающих себя исключительными. Окончить школу, поступить в лучший элитный колледж страны. Переехать в красивый дом на кампусе СФУ, который стоит в семестр больше, чем зарплата среднего горожанина. А в обмен на роскошную жизнь и возвышение над всеми остальными... просто делай то, что тебе говорят.

Неудивительно, что у меня есть потребность доминировать во всем, быть тем, кто принимает решения, тем, кто устанавливает правила. Я просто навёрстываю упущенное за всю жизнь, когда у меня отбирали все решения.

Машина едет по бесконечной подъездной дорожке, характерной для особняков Стоунвью. Это дает владельцам уединение, как нигде больше. Особенно там, где в холмах живет моя семья. Никто не знает, что происходит в нашем доме. Никогда.

— Спасибо, Генри, — говорю я, когда наш водитель останавливает машину на круговой дорожке. Прямо между фонтаном и парадной дверью, так что, выйдя из машины, мы с минимальными усилиями попадаем в дом.

— Конечно.

Напряжение сковывает мышцы моей шеи, когда я смотрю на входную дверь через тонированное окно. Я потягиваюсь из стороны в сторону, желая хоть раз в жизни почувствовать что-то еще, кроме острой потребности в убийстве, когда речь заходит об этом доме.

— Никуда не уходи, — добавляю я. — Я ненадолго.

Элайджа, сидящий рядом со мной, отвечает.

— Ты даже не знаешь, зачем мы здесь. Не заставляй человека ждать. Уже поздно.

Я закрываю глаза, умоляя терпение взять верх над яростью, которая заставляет мою кровь кипеть каждый раз, когда мой брат открывает рот.

Я не обращаю на него внимания, глядя в зеркало на нашего водителя.

— Я ненадолго, — повторяю я с мягкой улыбкой.

Он кивает, и я наконец открываю дверь. Я стряхиваю пыль со своих черных джинсов и любуюсь величием особняка Хантеров. Такой большой дом, а спрятаться от отца было негде. Нет места, где бы он меня не нашел.

— Мой малыш, — воркует мама, когда мы с Элайджей входим в дом. Наш дворецкий уже забирает мой пиджак, пока она обнимает своего любимого сына.

После слишком ласкового приветствия она поворачивается ко мне.

— Рен, — мягко говорит она, едва заметно улыбаясь, чтобы выглядеть приветливой, и сжимает мою руку.

Это не холодное приветствие. Она не грубит и не отстраняется, но разница будет болезненной для тех, кто к ней не привык. После двадцати двух лет такого дерьма меня это уже почти не трогает.

Дело не в том, что мама меня не любит.

Она меня боится.

— Идем, идем. — Она поворачивается к прихожей, ее каблуки цокают по мрамору. — Твой отец в своем кабинете, но он выйдет через минуту. Я попросила Николь приготовить твое любимое блюдо. Жареная свиная лопатка с овощами.

Любимое блюдо Элайджи.

Я провожу рукой по лицу, не уверенный, что смогу выдержать

— Почему папа попросил нас прийти? — спрашиваю я, когда мы входим в столовую, и закатываю глаза.

Неужели нужно было устраивать здесь королевский банкет, когда мы даже не собирались оставаться?

Элайджа уже сидит на своем обычном месте. — Все выглядит так вкусно, мама. Спасибо тебе большое.

— Она не успела, — бормочу я про себя, останавливаясь за своим стулом. Я ни за что не сяду. — Я не могу остаться на ужин. У меня дела.

— Какое дело? — спрашивает Элайджа, притворная невинность подчеркивается его широкими карими глазами, когда он смотрит на меня.

— Ужин с друзьями. Ты даже не представляешь, что это такое.

— Рен, — ругает меня мама. — Будь добрее.

— Пич не упоминала ни о каком ужине с тобой, — настаивает он.

— Нет. — Я хихикаю про себя, качая головой и умоляя свое тело сохранять спокойствие. — Даже не позволяй ее имени слетать с твоих уст.

Моя мама стоит рядом со стулом Элайджи и наполняет его тарелку овощами, предпочитая игнорировать мою угрозу. — Ты все еще любишь морковку с медом, правда, любовь моя?

— Кажется, меня сейчас стошнит, — фыркнул я, пока брат краснел от глупого маминого ласкового обращения к нему.

Моя любовь. Как будто он все еще пятилетний ребенок, которому нужны заверения.

— Как Пенелопа? — весело спрашивает она.

— Она в порядке.

Время останавливается, когда мы с Элайджей смотрим друг на друга. Мы ответили одновременно, полагая, что если наша мама спросит о Пич, то мы будем лучшим человеком, чтобы сообщить ей об этом.

Я сохраняю прямое лицо, сдерживая желание изменить улыбку брата, и снова смотрю на маму.

— Она в порядке, — повторяю я.

Но он не может оставить это. Он настаивает.

— Вчера мы с ней обедали, и она с нетерпением ждет, когда сможет представить свою научную работу руководителю своего отдела. Она очень старалась над ней и хочет использовать ее при поступлении в аспирантуру.

Мои глаза сужаются, когда он начинает копаться в еде, а мои руки крепко сжимают спинку дубового стула передо мной.

— Она такая умная девушка. Ее отцы, должно быть, так гордятся ею. О чем ее исследование?

Элайджа поджимает брови, вгрызаясь в мясо. — Ммм…

Он жует сильнее, говоря с набитым ртом.

— Нано-что-то для окружающей среды? Она хочет спасти деревья.

— Экологическая наука и инженерное применение нанокомпозитов на основе целлюлозы, — отвечаю я на одном дыхании, не сводя с него глаз.

Неужели он действительно свел всю ее тяжелую работу к тому, что она хочет спасти деревья?

— Она исследует способы создания бумаги, пленки и волокон без разрушения окружающей среды. Это может изменить все, что мы производим в мире. Это может буквально спасти планету.

Он приостанавливает свое отвратительное жевание и тяжело сглатывает.

— Ладно, Эйнштейн. Я знал это. Я пытался упростить для мамы. — Сделав вид, что разочарован, он качает головой. — С тобой все должно быть соревнованием, Рен. Это утомительно.

Наша мама сразу же встает на его защиту.

— Он не ошибается, Рен.

Она трогает Элайджу за плечо, странно стоя позади него, пока он ест.

— Спасибо, любовь моя. Я все понимаю. И это очень благородное дело. Рада за нее.

Я прикусываю внутреннюю щеку, улыбаюсь маме и киваю.

— Итак, почему мы здесь?

— Боже, разве это преступление, когда мать хочет увидеть своих сыновей?

— Когда ты хочешь увидеть своих сыновей, Элайджи обычно достаточно. Так почему мы здесь?

Стараясь не выглядеть оскорбленной моим замечанием, она даже не отрицает его.

— Садитесь.

Южный говор моего отца врывается в комнату, прекращая наш разговор. Он идет прямо к своему месту во главе стола, даже не поздоровавшись.

— Я не останусь, — спокойно объясняю я, освобождая стул, чтобы он не видел моего беспокойства. — Что тебе нужно?

— Ты что, не слышал меня в первый раз, мальчик? — огрызается он, даже не глядя на меня, когда укладывает салфетку на колени. — Ты собираешься сесть, провести время с нами и насладиться ужином, который приготовила твоя мама.

— Приготовила…, — хмыкаю я.

— Сядь… Сядь. Рен.

Мерцание жестокости в его тоне пробуждает во мне инстинкт выживания. Элайджа этому так и не научился.

Я сжимаю челюсть, когда достаю стул и сажусь. Положив на тарелку кусок хлеба, чтобы было чем себя занять, я снова смотрю на него.

— Итак, почему мы здесь?

— Инициация через две недели.

Я делаю вид, что расслабляюсь, откинувшись на спинку стула, но когда мой взгляд пересекается с взволнованным взглядом Элайджи, во мне нет абсолютно ничего, что оставалось бы спокойным.

Моя семья на протяжении многих поколений была частью элитарного тайного общества. Когда влиятельные люди находят способ держать все под контролем, они не выпускают его из рук. Именно этим и занимается «Круг». Это пул неостановимых миллиардеров, непрерывно движущихся по кругу услуг. Политики, технологические титаны, Большая Фарма и все их друзья. И, конечно, супермагнаты нефтяной индустрии, включая Монти Хантера. На каждый шаг, который они делают по закону, приходится десять других, которые они делают по ту сторону закона.

Через две недели мы с братом должны пройти инициацию в Круге. Но для этого каждый желающий должен привести с собой женщину. Они проходят свой собственный обряд посвящения, и к концу ночи получают место в Круге. Правда, не всегда то, на которое они рассчитывали.

— Я не могу инициироваться.

Я пожимаю плечами, играя с куском хлеба на своей тарелке. Я умирал от голода еще до приезда сюда, но при виде семьи у меня всегда пропадает аппетит.

— Ты будешь, Рен. Ты должен.

— Мне некого привести на посвящение.

— Да, потому что она мертва, — фыркнул Элайджа.

— Это ведь не моя вина, правда?

Я хмыкаю, проводя рукой по лицу.

— Но я знаю правила. Если я хочу стать Тенью в Безмолвном Круге, я должен привести женщину на посвящение.

Я улыбаюсь, чтобы дать ему понять, что он не так сильно на меня влияет, как ему кажется.

— У меня нет женщины, которую я мог бы привести.

— Знаешь, что забавно, — продолжает Элайджа. — Ты единственный в нашей семье, кто всегда категорически отказывался вступать в Круг. И тут как нельзя кстати умерла девушка, которая позволила бы тебе стать Тенью.

Сузив глаза на брата, я сжимаю челюсти.

— Я не убивал Аню Ливингстон.

Люди, посвящаемые в Круг Безмолвия, могут стать только одним. Тенью. Инициированные Тени получают возможность вести роскошный образ жизни и даже больше, имеют доступ к другим членам и услугам, которые они могут предложить. Кроме того, они получают должность в Круге. От которой они не могут отказаться. Они берут на себя роль в Круге, которую для них определило

У меня нет проблем с должностью, которую они хотят мне дать. Но у меня есть проблема с тем, чтобы делать это для них. У меня нет другого выбора, кроме как присоединиться, но, насколько я знаю, отсутствие женщины, которую можно привести на инициацию, — мой единственный способ отсрочить ее.

Женщина, которую мы приводим с собой, может играть одну из двух ролей в Круге. Ни одну из них я не желаю никому из тех, кого люблю.

Я смотрю на отца и брата, только сейчас понимая, что моя мать исчезла. Конечно, мы бы не хотели, чтобы она участвовала в семейном бизнесе.

— Насколько я помню, тебе некого было приводить, — говорю я Элайдже. — Ты привез одну из своих девушек с юга Франции?

Я не могу сдержать отвращения, которое просачивается из моего голоса.

Элайджа будет действовать в Круге точно так же, как и мой отец. И их роль еще хуже, чем та, которую они пытаются всучить мне.

— У меня есть кое-кто.

Его ухмылка так и манит меня перепрыгнуть через стол и стереть ее с его лица кулаком. Он явно привел кого-то, кто ему нравится.

— Кто? Ты же понимаешь, что это не значит, что она будет твоей Герой. Она может достаться любому. — Я наклоняюсь вперед. — Мне, например.

Если мы приводим женщину, это еще не значит, что она станет той, с кем мы пройдем инициацию. Женщины должны пройти инициацию, и в итоге они могут стать либо Герами, либо кем-то, кто впоследствии станет женой Тени. Они застряли с одним и тем же мужчиной до конца жизни, вынужденные хранить верность ублюдку, который считает их не более чем соучастницами своего наследия. Но у них есть власть в этом мире. Став Герой для Тени, ты получаешь все, что пожелаешь, если только твой муж позволяет это.

Если они не становятся Герами, то становятся Афродитами. Проще говоря, Афродита — это шлюха для Круга. Они становятся игрушками для Теней. Женщинами, с которыми они могут свободно изменять своим Герам. Принцип заключается в том, что Тени могут играть только с ними, а не с женщинами за пределами Круга. Общество настолько скрытно, что они не хотели бы, чтобы мстительная женщина имела что-то, что можно было бы держать в голове у Тени. Наличие Афродиты означает, что мужчины могут наслаждаться любыми болезненными забавами, не беспокоясь о последствиях того, что Круг будет раскрыт.

Инициирующих женщин всегда больше, чем мужчин, а значит, не все могут стать Герами. За это нужно бороться. И как только вы дойдете до инициации, пути назад уже не будет. Ты становишься Герой или Афродитой, но никогда не сможешь покинуть Круг. Не живым.

Женщины все равно приходят. Они знают это и пытаются использовать свои шансы. Деньги, власть — все это заставляет людей совершать безумные, глупые поступки. Иногда они делают это по любви, обманутые своим парнем, думая, что она автоматически станет его Герой. Но более того, даже если они становятся Афродитой, они получают от Круга одну услугу, которую не нужно возвращать. Каждая Афродита получает свою услугу. Неважно, что это будет.

Работа, о которой вы мечтали? Сделано.

Место в аспирантуре вашей мечты? Ты получишь его.

Убил кого-то? Они спрячут тело.

Хочешь, чтобы кого-то убили? Они позаботятся об этом.

Что угодно. Возможно. Все.

А отчаяние? Оно заставляет людей совершать самые безумные и глупые поступки. Например, инициироваться в Кругу.

— Ты собираешься пройти инициацию только для того, чтобы украсть мою Геру, Рен?

Мой брат громко гогочет.

— Это так сильно ты хочешь меня унизить? Школа, светская жизнь. Стоунвью, Сильвер-Фоллс. Я уже стал изгоем в СФУ, а занятия еще даже не начались. Значит, теперь еще и Круг?

— То, что я лучше тебя во всем, не является личным преследованием, брат. Это просто факт.

— Ты лучше его в вещах, которые ничего не значат. — Голос отца не громкий, просто достаточно уничижительный, чтобы заставить меня замолчать.

— Прояви себя в Круге, и ты будешь иметь значение.

Я замираю на минуту, челюсть сжата, кулак лежит на коленях. Мои глаза блуждают по его лицу. Этот человек ненавидит меня. Доказательство своей правоты ничего не изменит. Это будет только полезно ему и его друзьям из Тени.

Встав, я киваю ему.

— Мне некого приводить. Я не буду инициирован. Может, в следующем году. Спасибо за ужин.

Я вытираю руки от крошек, и взгляд отца устремляется на мою тарелку с уничтоженным куском хлеба на ней. Он молчит, пока я не переступаю порог столовой.

— У меня есть кое-кто. Она будет там. Тебе нужно только появиться.

Замерев, я едва нахожу в себе силы оглянуться через плечо.

— Что?

— Ты слышал меня. Есть женщина, которая выступит инициатором для тебя.

— Кто?

— Кто. кого ты знаешь. Тебе вдруг стало так интересно.

Элайджа фыркнул.

— Заткнись, черт возьми. — Я грозно показываю на него пальцем, когда наконец поворачиваюсь к отцу и уделяю ему все свое внимание. — Ты нашел какую-то бедную женщину, которой так нужна услуга, что она готова на все, включая инициацию, рискуя стать шлюхой для тебя и твоих дружков. Кто она?

— Возможно, она станет твоей Герой, кто знает.

Мой отец пожимает плечами, впервые за сегодняшний день вгрызаясь в еду. Этот ублюдок так спокоен сейчас, когда взбесил меня.

— Если она будет бегать достаточно быстро, — добавляет Элайджа.

Они оба смеются, ничуть не заботясь о том, что кто-то собирается подвергнуть свою жизнь риску ради их блага.

— Кто она? — повторяю я.

Сглотнув, отец взмахивает вилкой.

— Не беспокойся о ней. Просто знай, что она будет там.

Звучит примерно так же сомнительно, как и все, что я от него ожидаю.

Мама возвращается в столовую и покорно идет к отцу, целуя его в щеку, как промытая мозгами маленькая Гера.

— Уже поздно, Монти. Мальчикам пора возвращаться. Завтра у них занятия.

Он кивает, его подбородок дергается в сторону двери.

— Отдохните немного, ладно? Работайте усердно. Готовьтесь к инициации. Увидимся через две недели.

Я ухожу первым, ни с кем не попрощавшись. Моей маме все равно, лишь бы ее малыш крепко поцеловал ее и обнял.

Я разговариваю с Элайджей только после того, как мы выезжаем на шоссе, ведущее в Силвер-Фоллс.

— Что за девушку ты привез? — спрашиваю я.

— Ты стал таким любопытным в моей жизни. — Он хихикает. — Увидишь через две недели.

— Позволь мне

— Да, ты постоянно в этом убеждаешься, не так ли? — рычит он, его лицо быстро краснеет. — Гермес — твой хороший друг? Поэтому они написали обо мне, как только я ступил на территорию кампуса?

— Ты чертов параноик. — Я закатываю глаза. — Я понятия не имею, кто такой Гермес.

— И все же, разве это не удобно, что все в СФУ не хотят связываться со мной? Как и в Стоунвью Преп. Как и в любом другом месте, которое мне приходится делить с красивым, умным, превосходным Реном Хантером.

— Рад, что ты знаешь, на каком месте ты стоишь по сравнению со мной.

Его лицо искажается от гнева, делая его еще более уродливым, чем обычно. По правде говоря, мой брат вовсе не ужасен на вид. Он мог бы с легкостью встречаться с красивыми девушками, если бы его социальные навыки не были такими несуществующими.

— Знаешь, — прорычал он. — В кампусе есть хоть одна девушка, которая не смотрит на меня свысока. Кто не настолько глуп, чтобы поверить в то дерьмо, которое ты пыталась обо мне распространить.

— Я ничего не распространяю. Гермес — анонимный аккаунт. Они пытаются тебя разозлить. — Я останавливаю себя, когда что-то наконец догоняет меня. — Подожди.

Мне нужно несколько секунд, чтобы осмыслить то, что он только что сказал, и то, как он использовал это в нашем разговоре.

— Скажи мне, что это не Пич.

— Ты же знаешь, что она единственная, кто не купился на эту чушь: «Рен — идеальный брат Хантер, а Элайджа — неудачник, с которым никто не должен дружить».

— И ты знаешь, что я, блядь, не это имел в виду. — Его фальшивая невинная улыбка начинает меня раздражать, но я сохраняю ровный голос. — Ты не приведешь Пич на инициацию...

Отказываясь отвечать, он моргает на меня.

— Правда? — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Я думал, ты с ней лучшие друзья. Конечно, она бы сказала тебе, если бы я привел ее.

Ясность пробивается сквозь ненависть к брату, и мои плечи расслабляются.

— Неправда. — Я хихикаю, понимая, что он лжет. — Пич никогда бы не согласилась на такое дерьмо. У нее есть две мозговые клетки, которые можно растереть. В отличие от тебя.

— Конечно, Рен.

Я наблюдаю, как он небрежно смотрит вперед, обдумывая конец разговора.

— Посмотри на меня, — огрызаюсь я. Когда он отказывается, я не могу сдержаться. Я хватаю его за воротник и тяну к себе, пока ремень безопасности не начинает его практически душить. Он протягивает руку к моему запястью, другой пытается ослабить ремень безопасности, но слабый человек мало что может сделать.

— Не надо. Не. Не трогай ее. — Его улыбка ничуть не исчезает. — Клянусь Богом, Элайджа. Держись подальше от Пич, или я тебя прикончу.

— Может, это Пич. А может, и нет. Самое интересное, что ты не узнаешь об этом до инициации, потому что не сможешь спросить ее, не раскрыв Круг. Это смертельное преступление, брат.

— Если я приду на посвящение, а там окажется Пич, ты — покойник.

— Вот он. Большой, плохой убийца Рен. Ты собираешься сорваться?

Мое сердцебиение ускоряется от обвинения. Намек на воспоминание сужает мое зрение, прежде чем я возвращаюсь в настоящее. Я выгибаю шею, безуспешно пытаясь успокоиться.

— Я не убийца, — шепчу я. Если я попытаюсь говорить громче, то снова буду звучать угрожающе, и тогда он окажется прав.

— Закон говорит иначе. — Он усмехается. — Приходи на инициацию, узнай, кого я привел, и посмотрим, как ты отреагируешь.

Я крепче сжимаю его рубашку, взгляд блуждает по его лицу, пытаясь понять, не обманывает ли он меня. Никаких подсказок. Никаких намеков на то, что он привел ее, чтобы сделать частью опасного тайного общества.

А потом я отпускаю его.

— Пич не стала бы, — говорю я, изо всех сил пытаясь убедить себя.

— А, ну да. Отчаяние, Рен. Это сильная штука.

— Она не в отчаянии. Она не слабая. Она не стала бы слепо доверять такому ублюдку, как ты.

Он пожимает плечами, но разговор обрывается, когда наш водитель паркуется на стоянке для посетителей университета Сильвер-Фоллс.

— Кого мне подбросить первым? — спрашивает он, глядя в зеркало заднего вида.

В то время как я живу в доме на кампусе, Элайджа живет в общежитии. Он только что вернулся, и у него нет друзей, с которыми можно было бы жить в одном доме.

— Не беспокойся обо мне, — говорю я, открывая дверь. — Мне все равно нужно прогуляться.

Выйдя с парковки, я прохожу мимо замка из красного кирпича и направляюсь в лес нашего прекрасного кампуса. Они ведут к резиденциям.

Прохладный воздух успокаивает мое разгоряченное тело.

Они всегда меня достают.

Я делаю глубокий вдох. Земляной запах лысых кедров, окружающих меня, успокаивает меня.

Они всегда добираются до меня.

Они всегда добираются до меня, потому что именно они создали во мне слабость. Монстра. Тот, кто появляется, когда я срываюсь.

И они отчаянно пытаются использовать его для Круга.

Мой разум вернулся в тело, но сердцебиение все еще не успокоилось, и я знаю, что поможет только одно.

То самое, что я планировал сделать до того, как меня заставили отправиться в дом моей семьи. То же самое, что я делаю большинство вечеров в неделю. Каждую гребаную ночь, когда мне нужно успокоить себя.

Я наконец выхожу из леса, в животе бурлит волнение. Сердце снова учащается, когда я приближаюсь к дому. Через минуту оно успокоится, как только пройдет волнение и я буду уверен, что меня не поймают.

Дойдя до крыльца и повернув налево, я замедляю свои нетерпеливые шаги, проскальзывая между двумя стенами, отделяющими наш с Ахиллом дом от дома наших лучших друзей. Я тяну руку к стене дома девочек, пока не оказываюсь возле их заднего двора, и проталкиваюсь мимо того самого места, где их стена пересекается с их живой изгородью. Со временем это становится все легче и легче, дыра практически повторяет форму моего тела. Она уже почти не царапает мою кожу.

Я сгибаю колени, подпрыгиваю достаточно высоко, чтобы зацепиться за нижнюю часть балкона, и легко подтягиваюсь. Не зря я побеждаю всех в любом виде спорта. Я упорно тренируюсь. Но в основном для того, чтобы с легкостью выполнять именно это движение. Ее балкон находится на высоте одиннадцати футов над землей, а мой рост — шесть и пять. Я установил штангу в своем домашнем спортзале ровно на одиннадцать футов, чтобы

Я перелезаю через деревянную балюстраду и пробираюсь к французским дверям, доставая ключ, который всегда держу при себе. Если бы Пич узнала, что я сделал копию, как только она переехала и выбрала себе комнату, она бы меня уничтожила. Я обязательно заглядываю в окно, чтобы убедиться, что она спит, прежде чем незаметно открыть дверь и проскользнуть в ее комнату.

Прилив адреналина рассеивается, как только я вижу ее во плоти. Она тяжело дышит, спит на боку и обнимает подушку, словно плюшевая игрушка, защищающая ее от плохих мужчин, которые могут пробраться в ее комнату ночью.

Я улыбаюсь про себя. Одеяло на ней до пояса, одна нога под ним, другая — снаружи, чтобы было наиболее комфортно. Ее атласные шорты для сна черные, задраны до такой степени, что под подолом видна ее идеальная попка.

Она вздыхает, обнимая подушку, и мой пульс наконец-то приходит в норму. Иногда по ночам я хожу и ищу вещи, которые она прячет здесь и которые я не хочу, чтобы она использовала. Аддерол, который она нелегально покупает у дилеров в кампусе, травку, которую она слишком часто курит, кокс, который она нюхает по ночам. Иногда я ласкаю ее щеку, вдыхаю запах ее волос, вдыхаю аромат розы и личи, который преследует ее повсюду, краду ручку, которую, как я знаю, она грызет, когда усердно работает над своими исследованиями и эссе.

Но чаще всего, как сегодня, я сижу на полу рядом с ее кроватью, спиной к стене и лицом к ней. В основном она спит на правом боку. Подальше от двери, лицом к окну.

Так что сегодня я сижу именно там.

Я нашел письмо, которое она оставила на прикроватной тумбочке.

Дорогие мама и папа...

Я останавливаю себя, чтобы не читать дальше, мое сердце сжимается от тоски по ней. Я знаю, куда отправится это письмо. В коробку под кроватью, где хранятся все остальные письма, которые она написала своим биологическим родителям. Я прочел несколько, пока мне не стало стыдно за то, что я не уважаю ее личную жизнь. Есть сторона Пич, которую она никому не показывает. Даже мне, и мне кажется неправильным знать об этом.

Ее неуверенность в себе кроется в том, что ее бросили, когда ей было три года, и до сих пор она не знает, почему.

Глубоко вздохнув, я прислоняюсь головой к стене. Я смотрю на свою лучшую подругу, и это наконец происходит.

Все. Останавливается.

Плохие мысли, страх, убийственное чувство, которое в меня вселила семья, тревога, связанная с инициацией в Круг.

Все это исчезает.

Внезапно воздух становится легким, боли не существует, и все затихает.

Вот такое волшебное воздействие оказывает на меня Пич.

И если ей придется стать чьей-то вечностью, то это будет не мой брат. Если ей и придется стать инициатором, то только ради меня.

Как все было бы просто, если бы она стала моей Герой. Если бы у нее не было другого выбора, кроме как стать моей.

Глава 5

Пич

OXOX — Dutch Melrose, Lost Boy

После зловещего сообщения от Гермеса прошла почти неделя, и я больше ничего не слышал о них. В последнем сообщении они рассказывали о Майлзе, парне из команды по лакроссу, который изменил своей девушке-студентке с чирлидершей, а она ничего не сделала. А что все думали? Что она будет драться с ней? Будет кричать и плакать на поле для лакросса, чтобы вернуть его? Девушка пошла дальше, молодец.

Я сижу на стуле возле кабинета своего профессора, пролистываю личные сообщения в СФУ и снова и снова смотрю на то, которое мне прислал Гермес. Раньше мне никогда не приходили личные сообщения от них. Они любят внимание общественности, и если они не упомянули мое имя в связи с этим убийством, значит, им что-то нужно.

Я просто пока не знаю, что.

Но я не буду отвечать и не буду играть в их игру. У них нет ничего против меня, ничего, что говорило бы о том, что я была с Аней в ту ночь. Или, по крайней мере, не больше и не меньше, чем сотни других людей, которые веселились в нашем женском доме.

— Пенелопа, привет. Пожалуйста, входи.

Я поднимаю глаза на профессора Лопеса, откладываю телефон и собираю папку с документами.

Следуя за ним внутрь, я сажусь, когда он указывает на стул перед своим столом. Он устраивается за ним, и я кладу папку поверх других бесчисленных бумаг.

— Для вас.

Я ярко улыбаюсь, волнение от почти четырех лет увлеченной работы бурлит в моем животе.

Он качает головой.

— Мне это не нужно. Я прочитал все, что вы прислали моему помощнику.

— Правда? — Я не думала, что у него будет время их прочитать.

— Есть ли в этом что-то новое?

Его взгляд падает на папку.

— Только графики, чтобы упростить некоторые цифры, но никаких новых исследований по сравнению с тем, что я отправила Джонатану.

Его ассистент — аспирант, который редко думает, что есть что-то достаточно хорошее, чтобы передать профессору Лопесу. Он — настоящий “фильтр”, если я когда-либо видела такого.

Тот факт, что он не перезвонил мне, чтобы сказать, что переслал мои исследования нашему профессору, должен быть хорошим. Джонатан ненавидит людей, которые делают добро. Он хочет быть единственным особенным человеком для профессора Лопеса. В этом классе есть только два студента, которые могут привлечь его внимание. Я... и Рен. И к черту, мы превратили «Передовые инновации в научной инженерии» в самый конкурентный класс для себя. Мы с ним постоянно боремся за первое место, и сейчас оно принадлежит Рену. Этот человек специализируется на биоинженерии, и иногда мне кажется, что он взял этот курс только для того, чтобы позлить меня.

Профессор Лопес кивает сам себе, почесывая свою грязную бороду с солью и перцем. Она короткая, но такая неухоженная.

— Итак, — неуверенно говорю я, ерзая на своем месте. — Как вы думаете, это достаточно хорошо для поступления в аспирантуру? Я знаю, что в инженерном факультете СФУ очень мало мест, особенно на экологические науки. Но я не знаю, мне кажется, я что-то придумала. Я просто хочу иметь возможность проводить больше исследований, иметь доступ к большему количеству людей. Мне нужно больше времени,

— Аспирантура? — Он усмехается про себя. — Это билет в один конец прямо сюда, без вопросов. Но я беспокоюсь не об этом.

Я сглотнула, ненавидя, что его что-то беспокоит. Я была так уверена в этой работе, вложила в нее столько сил, что для меня это не имеет никакого значения.

— О чем ты беспокоишься?

— Ну, это почти идеально. Я беспокоюсь о том, как мы будем ее улучшать, чтобы представить на E.E.A.J..

Мир на секунду перестает вращаться.

— Ч-что?

Его стоическое лицо расплывается в улыбке.

— Вы хотите отправить мою работу в американский журнал по инженерной экологии... Вы шутите?

Он качает головой.

— Тебе нужен сахар, Пенелопа? Ты выглядишь бледной.

— Мне кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Передохни, — говорит он с мягким смехом.

По моим венам течет смесь надежды, волнения и полной тревоги.

— Я не могу... Он еще не готов.

— Нет, не готов. Но мы абсолютно точно можем поработать над ним, а затем представить его. Ты провела замечательное исследование. Это инновационно, интересно, и это действительно покажет Говарду Кораллу, кто лучший.

У меня вырывается смех. Коралл — из Гарвардской аспирантуры, и у них с профессором Лопесом давнее соревнование, у кого лучшие студенты.

— Ты действительно озадачила Рена Хантера с этой работой, не так ли?

Его шутливый тон говорит о том, что он следит за нашим с Реном соревнованием.

— Вы можете сказать это на камеру? — спрашиваю я, дразнясь, но в то же время совершенно серьезно. — Это бы ему очень помогло.

— Давай не будем нагнетать. — Он наклоняет голову в сторону. — Добро пожаловать в большую игру. Ты собираешься войти в совершенно новый мир конкуренции.

— Я готова, — сразу же заявляю я. — Я собираюсь сделать это.

Я говорю так, будто я под кокаином, я так взвинчена, но я собираюсь сокрушить эту статью. Публикация в E.E.A.J. означает право на получение премии в области экологической инженерии. А награда может однажды привести к Нобелевской премии. Это цель всей жизни.

— Ладно, придержи лошадей. — Его брови сходятся, и он делает глубокий вдох. — Это не только будет много работы. Журнал будет изучать твою жизнь, — его глаза обежали мое лицо, — но и тщательно. Они заглянут в твое прошлое, настоящее и определят твое будущее.

Я сглотнула: первое, что пришло мне в голову, — это послание Гермеса. И не только это, но и все то, что они публично писали обо мне в прошлом.

— Звучит пугающе, — признаю я.

— Так и есть. Мир науки — конкурентный, захватнический и чертовски коррумпированный. Ты не можешь быть просто научным гением, но ты также должен быть идеальным человеком без скелетов в шкафу. Иначе, уверяю вас, они найдут их и обнародуют. Все, что угодно, лишь бы не дать кому-то поколебать тех, кто уже обосновался в этом мире.

Он делает паузу, пристально глядя на меня.

— У тебя есть репутация в этом кампусе, Пенелопа.

У меня открывается рот.

— Профессор, я могу пообещать вам, что все, что вы услышали, не повлияет на мою работу.

— Быть «тусовщицей» — он подыскивает нужные слова — не конец света, хотя это и не приведет вас к награде.

Он колеблется. Очевидно, впереди еще худшее.

— Но то, что ты почти наркоманка, определенно помешает тебе публиковаться. Это не очень хорошо смотрится на E.E.A.J..

Я чувствую, как кровь оттекает от моего лица.

— Итак, — говорю я. — Даже профессора читают сплетни, как я вижу.

Я не могу скрыть разочарование в своем голосе.

— Это способ следить за безопасностью студентов.

— Но Гермес лжет. Я не... Это глупо. Я не гребаная наркоманка.

Я с трудом сдерживаю гнев и тут же исправляюсь.

— Простите. Я не хотела быть такой грубой. Это... это расстраивает. Люди читают этот дурацкий блог и слепо верят ему. Я думала, вы знаете меня лучше.

Он кладет успокаивающую руку на свой стол, почти на то место, где лежит моя, но при этом старается не прикасаться ко мне.

— Я не верю ничему, что говорит эта учетная запись. Предупреждаю, члены правления E.E.A.J. будут использовать его против тебя. Они могут верить или не верить, но это неважно; они будут использовать это. И другие люди тоже. Черт, профессор Коралл будет первым, кто отправит им сообщения.

Я хихикаю, закатывая глаза.

— Это что, мафия или что-то в этом роде?

— Вполне. — Он смеется, поднимая брови. — Пенелопа, у меня на тебя большие планы. Ты самая великолепная студентка, которая была у меня за долгое время. Наука течет в твоих жилах. Ты обречена на Нобелевскую премию. Я хочу, чтобы ты преуспела, а для этого мне нужно, чтобы ты вела самую безупречную жизнь. Ты должна работать, есть и дышать «Инженерией окружающей среды», пока мы не добьемся того, чего хотим.

Это все, что я вижу сейчас. Это сообщение.

В этом году нам с тобой будет очень весело, маленький убийца.

Я почесываю горло, стараясь притвориться, что все в порядке.

— Конечно. Я буду вести идеальную жизнь ученого. Вы можете на меня рассчитывать.

— Я доверяю тебе.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я очень ценю эту возможность, профессор Лопес.

— Хорошо. Наслаждайся своими занятиями сегодня днем. К концу дня я пришлю тебе подробные комментарии к твоим работам, чтобы ты могла приступить к ним сегодня вечером.

— Конечно.

Я хватаю свою сумку и встаю, разглаживая бордовую юбку.

Поскольку Университет Сильвер-Фолсс — такое же частное учебное заведение, как и подготовительная школа Стоунвью, куда мы все ходили учиться, у него такой же ужасный дресс-код. Это значит, что все студенты старших курсов должны носить форму. В школе Стоунвью она была бордовой и полуночно-синей, а в СФУ — бордово-черной. Это только усиливает ощущение особого пузыря, в котором мы живем. Аспиранты выглядят так, будто они хотя бы немного повидали реальный мир, поскольку могут одеваться, как им вздумается. Мы же все еще выглядим как маленькие дети, которых разводят в Стоунвью. Те, которые ни черта не знают.

— Хорошего дня, профессор, — говорю я, закрывая дверь его кабинета.

Я достаю свой телефон, проходя по темному коридору научного корпуса. Это одно из старейших зданий в кампусе, и я обычно ношу здесь кроссовки, потому что каменный пол очень неровный. Тени обычно ползут по стенам, когда здесь пусто, но сейчас здесь полно людей, и я киваю многим знакомым лицам.

Направляясь в свой класс, я отправляю сообщение в группу, где собраны все мои лучшие друзья.

Пич: Я не буду сегодня пить с вами, неудачники. Лопесу так понравилась моя работа, что он помогает мне подготовить ее к чертовому

Сразу же приходят смс от них.

Элла: О боже, Пич. Поздравляю!!! Ты лучшая.

Алекс: Поздравляю! Ты исключительная. Вся эта тяжелая работа приносит свои плоды.

Ахиллес: Белые медведи, должно быть, так счастливы. Выпей с нами в честь праздника.

Пич: Заткнись, Ахиллес.

Я фотографирую себя с бумагой и оттопыриваю средний палец, прежде чем отправить его лично Рену.

Пич: Лопес сказал, что я самая ЛУЧШАЯ студентка за последнее время. Съешь это, ублюдок. Следующая фотка, которую ты получишь, будет моей Нобелевской премией.

Рен: Я так горжусь тобой.

Мое сердце замирает от его мгновенной реакции. Где же наша обычная переписка? Эти слова задевают за живое. Это мысль, стоящая за ними, человек, от которого они исходят. Это все, что я хотела услышать. И, черт возьми, думаю, он это знает.

Рен: Но он еще не видел мою статью... так что будь готова потерять его внимание.

Я испускаю небольшой вздох, наполовину с облегчением, наполовину задаваясь вопросом, почему мне так нравилось, когда он гордился мной. Весь день я открываю наш чат и снова перечитываю то сообщение. На уроках я улыбаюсь сама себе.

Но когда я возвращаюсь домой и приходит время работать над своими заметками для проекта, я отключаюсь от всего этого. Я должна сосредоточиться на главном, а не на том, что я чувствую рядом со своим лучшим другом.

Заметки

Колледж Пич

●Металл — это НЕ то же самое, что панк.

●У нее до сих пор аллергия на моллюсков и кошачью шерсть.

●Всегда оставляйте ей зеленые оливки

●Мы больше не любим металл.

●Шампунь с чайным деревом и перечной мятой

●Выпечка и шейк каждый первый вторник месяца.

●Больше никакого сахара в кофе. От него ее тошнит.

●Мед со специями на пицце пепперони

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог посоветовал следить за ними.

●Новые результаты по зрению: Правый глаз -2,75. Левый глаз -3,25

●Если она попадет в ежегодный сентябрьский выпуск журнала EEAJ, то объявление будет в августе следующего года.

Глава 6

Ре

н

God Needs The Devil — Jonah Kagen

— Пиво, Рен? — спрашивает Элла, входя в мою гостиную с несколькими бутылками в руках.

Я снова опускаю взгляд на свой телефон, проверяя, ответил ли Пич на мое сообщение.

Рен: Еще раз поздравляю тебя с проектом. Обещаешь, что не будешь доводить себя до изнеможения, работая над ним?

— Как насчет маргариты? — спрашиваю я, оглядываясь на Эллу, которая притворяется, что расслабляется на диване.

— Наша королева маргариты сегодня занята. Она работает над своим исследовательским проектом.

Она смотрит на меня дольше, чем нужно, явно ища разочарование на моем лице. Я почти не пытаюсь его скрыть.

Мне до смерти хочется увидеть Пич, но я не настолько эгоистичен, чтобы раздражаться на нее за то, что она работает над своим увлечением вместо того, чтобы проводить время с нами. Меня беспокоит не это. Меня беспокоит то, что она делает, чтобы поддерживать тот образ жизни, который она ведет. Никто не смог бы оставаться в здравом уме, развлекаясь на вечеринках, являясь прилежной болельщицей, работая волонтером в женском приюте Сильвер-Фоллс, мотаясь между городом и Стоунвью для семейных выступлений теперь, когда ее отец баллотируется в мэры. И, конечно, количество часов, которые она тратит на учебу.

Она пропускает вечер с друзьями ради работы? Отлично. Но я также знаю, что она гуляла все выходные, ездила в Стоунвью, а сегодня в семь утра у нее была тренировка по черлидингу. А еще она заговорила о «благотворительном мероприятии для девочек», в рамках которого она собирает группу девочек, которые будут ухаживать за игроками в лакросс в течение этого сезона в обмен на то, что лига лакросса перечислит деньги в благотворительный фонд, помогающий молодым женщинам, подвергшимся сексуальному насилию в кампусах колледжей. Не могу поверить, что она добавляет что-то к своим и без того насыщенным делам. Она должна пропустить стаканчик, чтобы поспать.

Ахиллес садится рядом со мной, в его руке пиво.

— Как это работает? Ты ничего не пьешь, если Пич нет рядом, чтобы ухаживать за тобой? Ты тоже голодаешь, когда ее нет рядом?

Я фыркаю, беру пиво со стола и открываю его зубами.

— Любой мужчина, ожидающий, что Пич сделает для него хоть что-нибудь, умрет в течение сорока восьми часов.

Элла убегает обратно на кухню, когда таймер на ее телефоне сообщает, что печенье готово. В это же время раздается звонок в дверь, сообщающий, что пришел парень Алекс, и она тоже покидает гостиную.

— Рен, — говорит Ахиллес более серьезно, как только они оба уходят. — Я буду повторять это до следующей субботы. Пич может стать твоей. Просто приведи ее на инициацию.

Та же волна колебаний, что и всегда, проходит через меня, пока я не беру себя в руки. Я все еще не знаю, какую женщину я якобы привел. Или кого за меня приведет отец.

— Нет. Мы говорили об этом. Если у нас с Пич все получится, я хочу, чтобы это было потому, что она выбрала меня. Если бы я знал, что она предпочтет меня чему-то другому, я бы пригласил ее. Но сейчас она этого не сделала, и если я попрошу ее стать инициатором, она просто откажется.

— Только так она будет с тобой. Сделай ее своей Герой.

Его снисходительная манера говорить не действует на меня так, как на других. Мне пришлось научиться сохранять спокойствие и не срываться по пустякам. Это единственный способ защитить себя и тех, кто меня окружает.

— Если я заставлю ее проявить инициативу, есть риск, что она не побежит ко мне. Это также означает, что она может стать чьей угодно Герой. Или Афродитой для каждого. Единственная причина, по которой я мог бы привлечь Пич к этому без ее согласия, — это если бы ей понадобилась услуга, которую может оказать только Круг.

Ахиллес хмыкает.

— Неужели здесь все такие тупые? Твоя бывшая девушка умерла летом. В ту же ночь Пич по пьяни сказала тебе, что могла бы влюбиться в тебя, если бы ты не был... как она выразилась?

— Такой властный мудак. — Это прозвучало естественно, потому что она называла меня так много раз. — Слушай, инициация через неделю. Я все еще

Он смотрит на меня как на идиота.

— Ты хочешь сделать это правильно? Через неделю? У тебя было шестнадцать лет, и ты думаешь, что сможешь все изменить за неделю? Ты в порядке?

— Я не торопился. Я не хотел давить на нее.

Он поджимает губы, настолько не впечатленный, что я могу его ударить.

— Да, это было очень медленно. Шестнадцать долгих лет.

— Пошел ты.

— Трахни ее, пожалуйста, ради всего святого. Ты не какой-нибудь милый чувак, который не будет давить на кого-то. Пич это знает. Возможно, она не дает тебе шанса, потому что ты слишком мил с ней. Брось ей гребаный вызов.

— Ты не знаешь ее так, как я.

— Это точно. Никогда не проникал пальцами глубоко в ее ки...

Мой взгляд прерывает его, и он отодвигается чуть дальше на диване, прежде чем продолжить.

— Слушай. Она исчезла с Аней той ночью, и ты это знаешь. А потом бедная девочка умирает? Если не ты ее убил, то мы оба знаем, кто это сделал. Вот услуга, которая ей скоро понадобится. Защита от закона. Только Круг может помочь, но будет слишком поздно, если она уже не станет его частью к тому времени, когда копы ее настигнут.

— Вот откуда я знаю, что у тебя в голове полный пиздец, — спокойно отвечаю я. — Потому что ты действительно думаешь, что Пич ее убила.

— А ты? — Он пристально смотрит на меня. — Неужели идеальный мальчик сорвался? Мы знаем, что бывает, когда ты срываешься.

Он проводит рукой по своим черным волосам, одаривая меня своей садистской улыбкой.

— Я не срывался. — Я хмыкаю. — Я не убивал Аню.

— Тогда это сделала твоя драгоценная Пенелопа.

Я открываю рот, чтобы что-то возразить, но тут в комнату входят Алекс и ее парень Ксай.

— Инициируй ее, — пробормотал Ахиллес и улыбнулся нашим друзьям. — Потом поблагодаришь меня.

Я быстро здороваюсь с Ксаем и ухожу, притворяясь, что хочу взять еще пива на кухне. Но вместо этого я зависаю в коридоре между кухней и гостиной, размышляя, стоит ли мне быть таким же засранцем, как Ахиллес, и просто взять то, что я хочу. Потому что ни для кого не секрет, что я отчаянно хочу, чтобы Пич осталась одна. Черт, мысль о том, что у нее нет другого выбора, кроме как быть преданной мне, не выходит у меня из головы уже несколько месяцев. Но я не сломался в тот раз, когда Ахиллес предложил мне послать ей приглашение, и не сломаюсь сейчас.

Я делаю глубокий вдох, проверяю телефон, на котором все еще нет сообщения от Пич, и собираюсь вернуться в гостиную, когда в коридоре ко мне присоединяется Ксай.

— У меня есть что тебе показать, — говорит он своим беззвучным голосом.

Это может быть хорошо, а может быть чьей-то смертью. Никто никогда не знает.

Он показывает мне свой телефон, и у меня сразу же замирает сердце. Это сообщение от Пич.

Пич: Может ли Адди прийти ко мне домой сегодня вечером? Там только я.

Ксай: Ты же знаешь, я больше так не делаю.

Пич: Кто твой друг в кампусе?

Ксай: Алекс убьет меня, если я помогу тебе.

— Да ладно, Пич, — бормочу я про себя, проводя рукой по лицу. Это было после того, как я написал ей сообщение. Она игнорирует меня, но разговаривает с Ксаем.

— Ты ведь знаешь, что она имеет в виду под Адди? — переспрашивает он.

Ксай не из Стоунвью, как мы. Алекс познакомилась с ним на северном берегу Сильвер-Фоллс. В отличие от Южного берега, где находится СФУ, Северный берег известен своей бедностью, бандами и вообще опасной криминальной деятельностью. Это не значит, что мы лучше, а они хуже, просто у них нет средств, чтобы жить по-другому. У нас есть, но мы просто жадные. В Стоунвью и на южном берегу Силвер-Фоллс обитают более опасные преступники, чем местные банды Северного берега.

Ксай оказался родом оттуда, и раньше он был известным наркодилером. Все знали его имя в кампусе, потому что он мог снабдить их любым наркотиком, который им был нужен. А до того, как он сошелся с Алекс, Пич была его постоянной клиенткой.

— Да, я знаю. Ей нужен аддерол. У нее огромная научная работа, над которой она работает. Это очень важно для ее карьеры, и она не хочет все испортить.

Он пожимает плечами.

— Подумал, что тебе будет интересно.

Как только Ксай вошел в наш круг через Алекс, я попросил его дать мне знать, если Пич попытается купить у него что-нибудь. Она не следит за собой, разрушает свое тело ради вечеринок и работы. Кто-то должен за этим следить.

— Я ценю это. Спасибо.

Я киваю, и мы вместе возвращаемся в гостиную.

— Давайте сыграем в «Scrabble»! — Элла пританцовывает на месте. — Я хочу быть с Реном.

— К черту. Я всегда с Реном. Ты можешь получить мозг Алекс, — защищается Ахиллес, когда я сажусь рядом с ним.

— Алекс не играет в «Scrabble», как Рен, наш скучный мальчик. Она не умеет. А Пич здесь нет для того, чтобы быть его главным соперником. Так что я выбираю Рена.

— Спасибо, — отвечаем мы с Алекс в унисон.

Когда мы играем в «Scrabble», мы всегда играем командами. Так просто веселее. Я не только ботаник, когда дело доходит до этой игры, но все знают, что я еще и очень конкурентоспособный. Чаще всего моя команда выигрывает. А единственные случаи, когда я проигрываю, связаны с тем, что Пич сделала все возможное, чтобы раздавить меня из чистого чувства соперничества.

— Может, нам стоит объединиться против них, Алекс, — говорю я с полуулыбкой.

— И разрушить все их надежды на победу? Дадим им шанс.

Печенье, игра и выпивка превращаются в прогулку к Акрополю. Алекс и Элла пьяны, Ксай следует за своей девушкой с хмурым лицом. Он, наверное, предпочел бы быть дома с их домашними кроликами, а не нянчиться с ней в кампусе, в котором ему вообще не место.

Мы входим в наш любимый бар, и к тому времени, как я возвращаюсь к столику, который они заняли, Ахиллес уже сидит на коленях с девушкой, принося всем по блюду с напитками.

— Рен, — окликает девушка, как будто знает меня. Правда?

— Ты знаешь мою подругу Мариссу? Она здесь.

Она достаточно пьяна, чтобы не обращать внимания на явное подмигивание, которое она бросает в мою сторону.

Краем глаза я вижу, как Алекс и Элла толкают друг друга локтями и хихикают, пытаясь спрятаться за напитками, которые

— Отлично. — Я киваю.

— Я пойду за ней!

— Нет, не надо…

Слишком поздно. Девушка спрыгивает с колен Ахилла, используя Ксая как мебель, и перебирается через него, чтобы выйти из кабинки.

Он хмыкает, бросая мрачные взгляды на Эллу и Алекс, которые не могут сдержать смех с другой половины стола.

— Давай поменяемся, — говорит Ксай Ахиллесу, чтобы он оказался у стены и не переживал, как его раздавит другая женщина, чтобы добраться до нашего студенческого трахальщика.

Схватив табурет, я сажусь в конце кабинки и делаю глоток пива.

— Кстати, это была Кирсти, — говорит нам Алекс. — Поскольку я уверена, что никто из вас ее не помнит.

— О, я ее помню, — говорит Ахиллес с яркой улыбкой. Или пытается это сделать. Они никогда не достигают его ушей, всегда заставляя людей чувствовать себя достаточно неловко, чтобы понять, что ему нельзя доверять.

— Ты вспомнил ее, но помнишь ли ты ее имя? — спросила Элла, приподняв бровь. Она слишком защищает девушек, с которыми трахался Ахиллес, когда выпьет. Если честно, они заслуживают большего.

— Я не телефонный справочник, Элс. Я не могу запомнить имя каждой, — говорит он.

Она закатывает глаза и поворачивается ко мне.

— Ты ведь помнишь, кто такая Марисса?

— Помню.

— Ты ей очень нравишься, Рен. Не будь для нее придурком, — предупреждает она.

— Когда это я был для нее придурком? — Я делаю еще один глоток и качаю головой. — И не говори...

— Когда ты переспал с ней на первом курсе, — прерывает она меня, прекрасно понимая, куда я клоню.

— Я просто переспал с ней. Я не заводил с ней отношения.

— Ты переспал с ней по-своему. Она мне сказала.

— Я переспал с ней так же, как и со всеми остальными, — защищаюсь я. — Я проверил, не против ли она...

— Она была девственницей. Она привязалась к тебе после того, как ты доминировал над ней, потому что не знала ничего лучшего, и теперь она ищет тех же острых ощущений, что и с тобой много лет назад.

— Она мне не говорила. Я проверил ее. Она солгала, — защищаюсь я, как всегда, когда Элла поднимает этот разговор.

— Конечно, она солгала! Ты же Рен, мать твою, Хантер. Любой скажет все, что угодно, чтобы стать одной из тех счастливиц, с которыми ты спишь, когда не ждешь, что Пич выберет тебя.

— Можно я запишу это? — Ахиллес вскакивает. — Я просто хочу, чтобы Мюррей увидел, как ты называешь женщин, с которыми спит Рен, счастливицами.

Это вызывает у меня смех, и рука Эллы автоматически хватает кулон с цветком лотоса, который она носит на шее. Ожерелье Геры. Крис Мюррей может ненавидеть Молчаливый круг, но он никогда не жалуется на то, что Элла предана ему. И если есть на свете парень, которому нравится власть, которую он имеет над своей Герой, то это он. Хотя он и не ждал ее инициативы, чтобы заявить об этом, в то время как я все еще отчаянно держусь за тот факт, что Пич может однажды понять, что любит меня, без того, чтобы я заставлял ее это делать.

— Я не... Я имела в виду, что это общее мнение. — Покраснев, она делает еще один глоток своего напитка, чтобы передохнуть. — Да ладно. Все хотят переспать с тобой, и ты это знаешь.

Она обвиняюще показывает на меня пальцем.

Я хихикаю, самодовольно улыбаясь ей. Так забавно ее раззадоривать.

— Что я могу сделать? — Я пожимаю плечами. — Не моя вина, что я неотразим, не так ли?

— Вопрос в том, — добавляет Ахиллес, оглядывая наших друзей. — Все девушки хотят переспать с ним, потому что знают, что он такой разборчивый и редко с кем спит, или потому что он просто такой привлекательный.

— Он настолько привлекателен, — одновременно восклицают Элла и Алекс.

Это, наконец, втягивает в разговор Ксая.

— Что? — ворчит он.

— Думаю, и то, и другое. — Элла кивает сама себе. — Я не говорю за себя, конечно. Но я знаю, что говорят окружающие девушки. Видишь ли, Ахилл, люди хотят тебя, потому что хотят быть тем особенным человеком, который наконец-то заставит тебя перестать быть таким угрюмым мудаком, который все время застывший.

— Почему ты на меня наезжаешь? Мы говорим о Рене.

Он поднимает руки, изображая невинность.

— Ну да. Я просто показываю разницу. С Реном, ну, во-первых, ты — вызов. Они хотят посоревноваться с Пич и посмотреть, смогут ли они наконец-то отвлечь твое внимание от нее, но, конечно, тот факт, что ты — влажная мечта каждой девушки, помогает.

— Эти плечи. — хихикает Алекс. — Посмотри на плечи нашего мальчика.

— Ерунда. Эти глаза.

— Посмотри, что ты наделал, — говорю я Ахиллу. — Теперь наши друзья все на меня косятся.

Он смеется.

— Мы к этому привыкли.

— Ладно, пора домой, Алекс.

Ксай встает, выхватывает у нее из рук напиток и вытаскивает ее из кабинки.

— Я шучу! — визжит она.

— Нет.

Надувшись, она поднимает на него глаза и мило спрашивает:

— Еще выпить?

— И рисковать тем, что я вмажу твоему другу, о котором мечтает каждая девушка? Я так не думаю. Пойдем.

Они уходят, прежде чем мы успеваем успокоиться от приступа смеха.

Мой взгляд пересекается с Эллой, когда она замирает, обхватив губами ободок своего бокала.

— Что?

Ее детские голубые глаза покидают мои, чтобы посмотреть через плечо.

— Боже мой. Марисса покрасилась…

Она фыркает так сильно, что «Маргарита» выплескивается из ее носа. Она кашляет, и я постукиваю ее по спине, когда двигаюсь рядом с ней, занимая место Алекс.

Проследив за ее взглядом, я чуть не задыхаюсь.

Кирсти возвращается со своей подругой. Марисса покрасила свои волосы в медно-рыжий цвет, и я могу только догадываться о причине.

— Пожалуйста, нет, — бормочу я.

Элла наконец-то возвращается к реальности, и ее яркие пьяные глаза смотрят на Ахилла, потом на меня.

— Будь милым, — шипит она под нос.

— Невозможно, — бормочет Ахиллес в ответ, как раз когда они подходят к нам.

— Привет, ребята, — радостно приветствует Марисса.

— Привет, Рен, — добавляет она, кладя руку мне на плечо и всклокочивая свои рыжие волосы.

Я поджимаю губы, пытаясь придумать, как лучше поступить. Она не дает мне времени, уже обращаясь к группе, когда Кирсти садится рядом с Ахиллом и кладет голову ему на плечо.

— А Пич здесь нет? — спрашивает Марисса с излишним волнением в голосе.

— Нет, но поскольку у нас есть ее новый клон, я уверен, что у нас все равно будет хорошая ночь, — говорит Ахиллес с самым серьезным лицом, какое только может быть у человека.

Элла снова подавилась своим напитком, но на этот

— В кабинке больше нет мест, — говорит она, положив руку на бедро Ахиллеса. — Ты можешь просто посидеть на коленях у Рена, Марисса.

Я смотрю на табурет, на котором сидел до того, как переместился рядом с Эллой, и который Кирсти решила проигнорировать. Отлично. Проверив время на своем телефоне, я встаю, чтобы избежать попытки Мариссы сесть на меня.

— Ты можешь просто занять мое место. — Я вежливо улыбаюсь ей, а затем касаюсь ее плеча. — Уже поздно, а завтра рано утром у меня тренировка по лакроссу.

— Ой. — Она надувается и наклоняет голову в сторону. — Я думала, тренировки по четвергам? Я иногда прихожу посмотреть на тебя.

Если это не чертовски жутко, то я не знаю, что именно.

— И по выходным. И во многие другие дни недели, — заключаю я, делая шаг назад от группы.

— Ну, чтобы ты знал, я записалась на благотворительный вечер Пич. Скрестим пальцы, и я стану вашей митингующей девушкой!

Я несколько раз моргаю, не в силах подобрать слова, чтобы вежливо отказать ей. Поэтому я сдаюсь.

— Хорошей ночи, — говорю я.

Последнее, что я слышу, — это ворчание Ахилла.

— Попробуй в следующий раз быть немного грубее, — говорит он Мариссе. — Вот так Пич и держит его на поводке.

Я закатываю глаза, уходя, и их голоса исчезают в общем шуме всех присутствующих в баре. В каком-то смысле он не ошибается. Пич, всегда делающая себя недоступной для меня, стала проблемой, а кто бы не хотел отчаянно обладать единственной женщиной, которую не может иметь? Но я одержим ею не из-за этого.

Это... все. Нет ни одного поступка, который бы сделал ее непривлекательной для меня. Нет ни одного недостатка, который я бы не принял. Ни одного качества, которое я не хотел бы взрастить, и ни одной слабой частички, которую я не хотел бы защитить всем своим существом.

С этими мыслями я снова иду к ее дому и поднимаю свое тело на балкон.

Проверить, спит ли она. Отпереть дверь. Проскользнуть внутрь без единого звука.

Свет все еще горит. Она заснула в сидячем положении на своей кровати, три подушки лежат между ней и изголовьем. На ней по-прежнему толстые черные очки, которые она утром поменяет на контактные линзы. На коленях у нее ноутбук, экран которого теперь черный, а вокруг разбросаны бумаги и книги.

Я хмыкаю, обнаружив, что мне легче, чем обычно, пробираться к ней при включенном основном свете. Я беру банку энергетического напитка, которая находится в одной из ее рук, ее расслабленные пальцы едва удерживают ее, и качаю головой, когда вижу остальные три банки на полу. Она, должно быть, очень измучена, если все же заснула с четырьмя такими напитками в организме.

Именно тогда, когда я иду, чтобы выбросить все банки в мусорное ведро возле ее стола, я вижу это. Маленькая пачка белых таблеток, едва спрятанная под книгой, бумажный сверток рядом с ней и белая пыль на деревянном столе.

— Пич... ты чертова идиотка, — бормочу я про себя.

Я смотрю на таблетки и читаю выгравированные на них буквы.

Она чокнулась... Риталин.

Я молча злюсь на нее за то, что она так поступила со своим телом и мозгом. Я снова проверяю время, подходя к кровати. Сейчас едва ли два часа ночи. Что же она за человек такой, что проспала все то дерьмо, которое приняла?

— Я так зол на тебя, — шепчу я, забирая ее ноутбук и кладя его рядом с ней на кровать.

Я медленно сдвигаю очки с ее лица, кладу их на прикроватную тумбочку и, как можно деликатнее, тяну ее вниз, пока она не ложится, а не опирается на подушки. Чудо, что она не просыпается.

Мое сердце замирает, когда она начинает двигаться, бить ногами по одеялу, пока одна из ее ног не оказывается свободной. И не только ноги... Я вижу всю ее задницу. И на ней нет ничего, кроме стрингов.

Я не успеваю отодвинуться, как она продолжает извиваться, и вот она уже использует мое предплечье так же, как обычно использует подушку: обнимает его и упирается в него щекой.

Ох. Черт.

С моим ростом наклоняться вниз неудобно и некомфортно, а выпрямиться я уже не могу, так как моя рука у нее в заложниках. Ругаясь про себя, я опускаюсь на колени у ее кровати. Вид у меня такой, будто я собираюсь молить Господа о сохранении моей души. Вот только я стою на коленях не перед богом... а перед женщиной, которой я уже привык поклоняться.

Я провожу свободной рукой по лицу. Мне по-прежнему прекрасно виден ее упругий зад, от которого у меня в конце концов встает.

Я стою на коленях у кровати единственной женщины, которая заставляет мое сердце биться, пока она спит в гребаных стрингах. Это, должно быть, какая-то больная шутка.

Кто-то наверху наказывает меня за то, что я был так груб с Мариссой.

Прижав ее шею к внутренней стороне моего предплечья, я чувствую, как сердце Пич бьется гораздо быстрее, чем должно. Это неудивительно, ведь она принимает энергетические напитки и риталин, и это сгущает мою кровь от беспокойства. Теперь это все, о чем я могу думать.

— О, Пич, — вздыхаю я, лаская ее щеку своим дыханием.

— Почему? — Я не могу удержаться от того, чтобы не ласкать ее лицо. — Почему ты так сурова к себе, Беда?

Играя с ее волосами, я замечаю, как секутся концы прядей, обрамляющих ее лицо. Она их грызла. Чем больше я смотрю на ее волосы, тем больше думаю о том, как бесполезно было Мариссе красить свои. Она никогда не сравнится с Пич. И дело не в цвете волос, не в том, чего она хочет в постели, и не в том, какая она злая. Марисса не может сравниться с тем, что я чувствую, глядя на женщину прямо передо мной.

Она не может конкурировать с тем, что я стою на коленях перед Пич до четырех утра, когда она решает пошевелиться во сне и освободить мою руку. Она не может конкурировать с тем фактом, что я совершенно забываю о том, что мне нужно рано вставать на тренировку, все то время, что я нахожусь здесь. И уж точно она не сможет конкурировать с тем, что я забираю риталин с собой, когда ухожу, потому что я ни за что не позволю этой ураганной женщине накачивать себя наркотиками, когда ей вздумается.

Марисса и

Инициируй ее.

У нее не будет выбора.

Сделай ее своей Герой.

Сделай ее своей.

Глава 7

Пич

Precious — Omido, Nic Dean

— У нас уже более пятидесяти женщин, которые записались, — говорю я с яркой улыбкой.

Я опускаю взгляд на блокнот, лежащий у меня на коленях, но слова на секунду заплясали. Я сощуриваю глаза, быстро моргаю и снова смотрю.

Я так устала. Я заснула, работая над конспектами профессора Лопеса, и не прошла и половины пути. Сегодня утром я проспала, а когда захотела принять риталин, который купила у какого-то паренька на Северном побережье, он полностью исчез. Я на девяносто девять процентов уверена, что оставила его на столе. И теперь он полностью исчез, потому что я схожу с ума и понятия не имею, где его спрятала. У меня впереди долгий день, и мне нужно сосредоточиться. Кажется, я крепко сплю. Не в первый раз я засыпаю и каким-то образом просыпаюсь, не убрав свой беспорядок или не помня, куда положила некоторые вещи.

— Больше пятидесяти? — повторяет тренер Гомес.

— У меня двадцать игроков, мисс Сандерсон-Меноччи. Что я буду делать с пятьюдесятью девушками?

— Меначчи, — поправляю я его. — И вы выберете двадцать девушек. Мы должны провести отбор. Я думала начать с того, вызывались ли они раньше, а потом...

— Может, просто возьмем самую красивую?

Я делаю паузу и моргаю, покусывая внутреннюю сторону щеки.

— Это замечание — именно та причина, по которой мы это делаем. Вы создали среду, состоящую из качков, которые думают, что могут обращаться с женщинами, как хотят, и единственное, что имеет значение, — это то, что они...

— Да, да, я тебя понял. — Он взмахнул рукой. — И ты думаешь, что использовать этих женщин, чтобы получить от нас деньги, — это здорово?

Моя слащавая улыбка заставляет его сдвинуться с места.

— Я думаю, тренер, что если мужчины, а особенно игроки в высшей лиге, собираются объективировать женщин, то я могу извлечь из этого пользу. Это хороший имидж для Национальной лиги лакросса колледжей — пожертвовать деньги на благотворительность, а ваши игроки получат от этого девушек на ралли. Где проблема?

— Больше работы, — простонал он.

— Я буквально делаю всю работу, — огрызаюсь я, не успев сдержать себя.

Я устала, а этот ублюдок делает мой день длиннее, чем он должен быть в семь утра.

— Я отберу девушек, не волнуйтесь, Просто проследите, чтобы лига подготовила чековую книжку. Общественность тоже сможет пожертвовать, так что я создам страницу для сбора средств.

Прижав блокнот к груди, я вешаю спортивную сумку на плечо и выхожу из его кабинета. Я опаздываю на тренировку группы поддержки, благодаря его медлительному мозгу.

Я спешу по коридору, не отрывая глаз от телефона, чтобы добавить кое-что в свой список дел, когда натыкаюсь на кого-то достаточно большого и высокого, чтобы я споткнулась. Я пытаюсь зацепиться за стену, но оказываюсь слишком далеко и начинаю падать, пока рука не обхватывает меня за талию.

— Вау, — доносится до меня голос Рена, прежде чем я успеваю понять, что это он. — Опаздываешь на тренировку?

Я поднимаю глаза, и мое сердце замирает, когда его прекрасный взгляд пересекается с моим.

— Потому что ты спешишь, — язвительно говорю я, и это снова успокаивает мое сердце.

В уголке его рта появляется крошечная улыбка, достаточная для того, чтобы проявилась одна из двух ямочек.

— Плохо спал, — хрипит он.И я вижу это.

Его глаза немного припухли, мешки под глазами омрачают кожу под ними. А голос звучит так, будто он проснулся совсем недавно.

— Поздний вечер в Акрополе?

Он облизывает губы, его глаза несколько секунд скачут между моими, прежде чем он говорит: — Конечно.

— Эй, Рен?

— Что?

— Не хочешь отпустить меня, чтобы мы оба могли пойти на тренировку?

Его первый рефлекс — притянуть меня ближе к себе.

— Не совсем, нет.

— Давай, идиот, — смеюсь я, и он наконец отпускает меня.

— Увидимся на боковой линии! — кричит он, бегом направляясь к двойным дверям, ведущим на поле.

Номер семь. Всю тренировку я не могу оторвать от него глаз. Когда Рен на поле, не приходится сомневаться, кто из них лучший. Он принимает удары, как будто это пустяк, ловит мяч, как будто родился с клюшкой для лакросса в руках, и забивает так сильно, что у вратаря нет ни единого шанса остановить его, если только он не хочет проделать дыру в своем теле.

Все взгляды устремлены на него. А мои — настолько, что в тот момент, когда я поднимаюсь в воздух и приземляюсь ногами на плечо товарища по команде, я теряю концентрацию. Это наш последний прыжок на тренировке, и мои глаза потянулись проверить, смотрит ли на нас Рен. Вот только это стоило мне равновесия. Я напрягаю все свои силы, но этого оказывается недостаточно, и я с коротким вскриком падаю.

Двое из них ловят меня, но не могут полностью остановить. Я глупо выбрасываю руку перед собой, наблюдая, как земля становится все ближе.

Раздается общий вздох, и не успеваю я оглянуться, как десять голов оказываются надо мной.

— Пич, ты в порядке? — спрашивает кто-то.

— В порядке, — простонала я, слегка запыхавшись.

Я упираюсь в пол, чтобы сесть, и прикусываю нижнюю губу, чтобы подавить крик. Черт. Черт. Мое запястье... От боли, пронзающей руку, мне хочется кататься по полу и плакать, но я никому не позволяю этого видеть.

Обеспокоенные глаза не сводят с меня глаз, пока я делаю полные вдохи, все еще сидя на полу с расставленными в стороны ногами, словно меня только что выбросило на берег после спасения с тонущего корабля.

Толпа вокруг меня растет, образуя плотный круг, в котором чувствуется клаустрофобия. Слишком много людей говорят одновременно.Ты в порядке? Ты ударилась головой? Ты знаешь свое имя? Какое сегодня число? Сколько пальцев я держу?

— Я в порядке, — снова вру я, на этот раз с большей силой. — Все, возвращайтесь на тренировку.

Мои глаза ищут Эллу, ведь она наш капитан.

— Дайте ей отдышаться, — раздается ее голос из-за спин нескольких человек. — Рассредоточьтесь...

Ее прерывает строгое:

— Всем уйти с дороги.

Я откидываю голову назад, уже зная,

— Рен, я...

Задушенный крик заставляет людей отшатнуться от меня, и у меня сводит живот, когда я вижу, как рука моего лучшего друга сжимает в кулак футболку Марлона. Марлон — моя основа, человек, который меня бросал.

— Ты уронил ее? — спокойно спрашивает Рен, но он также трясет беднягу, так что его тон не имеет значения.

Марлон отнюдь не худой. Нужно обладать немалой силой, чтобы посылать женщин в полет или нести их на ладони. Но по сравнению с Реном? Любая обычная собака — щенок рядом со зверем.

Особенно когда он все еще в наплечниках и шлеме. И особенно когда он зол.

— Я не... не...

— Это была моя вина, — кричу я. Я собираюсь наконец встать, но рука Рена в перчатке указывает пальцем в мою сторону. Он даже не смотрит на меня.

— Оставайся на месте.

— Оставаться на месте? — шиплю я, делая прямо противоположное и вставая. На несколько секунд у меня кружится голова, и мне нужно сделать паузу, прежде чем снова заговорить. — Оставаться и лежать? Ты хочешь умереть?

— Пич, успокойся, ты только что поранилась… — пытается Элла, прекрасно понимая, что я слишком зла, чтобы остановиться.

Но Рен не обращает на меня никакого внимания. Он снова трясет Марлона.

— Если ты слишком плох в этом виде спорта, чтобы выполнять свою работу, может, тебе и не нужно быть частью этой команды. И раз уж ты больше не будешь заниматься черлидингом, то неважно, если я сломаю тебе ноги, правда?

В толпе раздается несколько резких вздохов. Рена не назовешь жестоким человеком. В рамках правил лакросса? Конечно, потому что мы знаем, что он хочет победить любой ценой. Но по отношению к другому студенту? Это не в его характере, и слухи пойдут, что это из-за меня.

Прижав правое запястье к груди, я толкаю его левой рукой.

— Я же говорила тебе, что это моя вина, пещерный человек. Отойди от него.

Рен отпускает руку, но только для того, чтобы снять шлем. Затем он хватает Марлона обеими руками. Ему не нужно ничего говорить, чтобы Марлон начал искренне извиняться передо мной.

— Пич, мне очень жаль...

— Это была я, — прервала я его. — Прости, я не была сосредоточена. Теперь, Рен, отпусти.

Широко раскрытые глаза Марлона переходят с Рена на меня с нарастающим ужасом.

— Рен, отпусти, или, клянусь, я перестану с тобой разговаривать.

Как будто я сказала ему, что убью всю его семью. Он отпускает так быстро, что можно подумать, будто не разговаривать с ним будет хуже смерти. Кажется, он возвращается к реальности, и ярость немного утихает. Марлон делает несколько шагов назад, дергает за рубашку, чтобы поправить ее.

— Ты в порядке? — спрашивает он меня, его голос дрожит. — Я пытался поймать тебя...

— Иди гуляй, — рычит Рен, прежде чем повернуться ко мне.

Его каштановые волосы в беспорядке прилипли к влажному лбу из-за шлема. Когда его глаза падают на меня, они смягчаются, и он оглядывает меня с ног до головы, а затем снова поднимается. Когда он замечает, как я прижимаю запястье к груди, его брови сходятся в одну линию от беспокойства.

— Твое запястье.

Он делает два длинных шага ко мне, одной рукой осторожно берет меня за руку, а другой нависает над моим запястьем, прежде чем коснуться его.

— Все в порядке... Ой! — шиплю я.

Он постарался сделать это мягко.

— Я отведу тебя к медсестре, — Его тон непримерим.

— Это действительно необходимо?

Я ворчу. Я делаю шаг назад, но он качает головой.

Он понижает голос и следует за мной, пока я иду обратно.

— Пич, не вынуждай меня заставлять тебя проверять запястье. Тебе будет неловко, если мне придется перекинуть тебя через плечо на глазах у всех.

— Для тебя, ты имеешь в виду. Я надеру тебе задницу.

Он вскидывает бровь, не впечатленный моим легким тоном.

— Мы идем в медпункт. Это не шутка.

Я оглядываюсь по сторонам, готовая устроить сцену, подраться с ним, а потом отправиться в лазарет в одиночку. Но тут я замечаю, что все смотрят на нас. Точнее, глаза в форме сердечек других чирлидеров, наблюдающих за тем, как номер семь, красавчик Рен Хантер, ухаживает за мной.

— Пойдем, — бормочу я.

— Хорошо...

— Не выпускай эти слова из своего гребаного рта, если хочешь, чтобы к тому времени, как мы доберемся до места, твои яйца были прикреплены к твоему телу.

— Мне нравится, когда ты сопротивляешься мне, Беда.

Он усмехается, обнимая меня за плечи, пока мы идем вместе.

— Это заставляет меня чувствовать, что мы уже пара.

Я прикусываю губу, сдерживая хныканье, пока доктор выкручивает мне запястье для осмотра.

— Ей больно, — говорит ему Рен. — Будьте осторожнее.

— Я в порядке, — хриплю я. Я лежу на кровати МРТ, но в аппарате находится только мое предплечье.

— Просто оставайтесь в таком положении. Это займет несколько минут. — Он поворачивается к Рену. — Повторяю, вам лучше выйти из комнаты. Радиация...

— Я буду жить.

Рентгенолог хмыкает и отходит к другому окну, а мы остаемся с моим запястьем под сканером. Поскольку оно начало опухать, медсестра настояла на том, чтобы мы поехали в отделение скорой помощи и проверили его на случай перелома. Мы ждем уже несколько часов, и мой желудок съежился от волнения. У меня нет времени на перелом запястья.

Меня дергают за волосы, и я только сейчас понимаю, что жевала их. Рен убирает пряди за ухо, а я прижимаюсь к правой щеке.

— Все будет хорошо. Сделай глубокий вдох ради меня, ладно?

Я качаю головой.

— Нет. Я вздохну, когда все закончится и мне скажут, что мое запястье не сломано.

— Пич, может, это признак того, что ты слишком много делаешь. За все эти годы в группе поддержки я ни разу не видел, чтобы ты так сильно падала. Не считая того раза, когда ты сломала лодыжку, но тогда ты только начинала.

— О Боже, это так больно. — Я смотрю на свое запястье, а затем на него, стоящего рядом со мной.

— Как ты вообще сегодня упала?

— Я не была сосредоточена, — говорю я без колебаний. — Взгляд — это все, а я не смотрела прямо перед собой.

— А на что ты смотрела?

Осознав, в какую ситуацию я только что себя загнала, я моргаю и смотрю на него. Я не могу сказать ему, что смотрела на то, как его схватили два игрока защиты и он остался цел и невредим.

— А что, если оно сломано? — Я пролепетала, надеясь, что мы пойдем дальше.

— Тогда

— У меня так много дел.

Его глаза не отрываются от меня, пока он опускается на корточки.

— Пич.

Он гладит мои волосы, и все мои мышцы расслабляются, кроме одной. Только мое сердце паникует, когда Рен оказывается слишком близко.

— Не могла бы ты сделать мне одолжение и хотя бы признать, что берешь на себя много и что собираешься довести себя до предела?

Я улыбаюсь, но это слишком мило.

— Я никогда не признаю этого, наивный мальчик.

Он хихикает и игриво треплет меня по щеке.

— Тебе не нужно доказывать всему миру, какая ты сильная. Мы и так знаем.

— Нет, но я должна доказать, что мой выбор был правильным.

Я замираю, как только слова покидают мой рот. Не знаю, от боли или от усталости, но они просто вырвались, прежде чем я успела что-либо предпринять.

Его глаза ищут мои, и я изо всех сил стараюсь избегать их.

— Почему так долго?

Я пытаюсь оглянуться через плечо, но он двигается, стараясь быть в поле моего зрения.

— Пусть рентгенолог делает свою работу. Что значит «ты сделала правильный выбор»?

— А? Я даже не знаю.

— Пенелопа, посмотри на меня, — настаивает он, когда я опускаю взгляд.

— Не говори мне, что делать.

Я продолжаю смотреть на него из чистого упрямства.

— Хорошо.

Секунду ничего не происходит, а потом я вдруг чувствую его руку на своем бедре. На мне все еще одеты шорты для поддержки, и я тут же сжимаю ноги.

— Рен!

Я ругаю его, когда он поднимает руку выше.

— Если ты не начнешь вести себя хорошо, этот рентгенолог получит шоу всей своей жизни.

— Убери от меня свою гребаную руку, — шиплю я. Мне хочется ударить его по лицу, но я не могу ничего сделать с рукой в аппарате МРТ.

Вместо того чтобы слушать, он поднимается выше, под первый слой, и я чувствую его там, где мое бедро соприкасается с задницей.

— Тебе уже несколько раз нравились мои руки. Почему ты изменила свое мнение сейчас?

Опустив рот ближе к моему уху, он добавляет:

— Бывало, я даже чувствовал, как ты становишься влажной от моей руки. Так что не прикидывайся стеснительной.

Я не хочу, чтобы он видел, как сильно эти простые слова влияют на меня. Одно лишь воспоминание о том, как его руки ласкают меня, воспламеняет меня.

Когда я больше не двигаюсь, он наконец говорит:

— Теперь мы можем поговорить?

— Да, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Так я и думал. А теперь, что это за чушь о том, что ты этого стоишь?

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он не сдвигается с места, а я не могу двигаться слишком сильно, иначе сканирование затянется еще дольше. Мне совершенно некуда бежать, и я вдруг, как никогда раньше, чувствую, как Рен... заботится.

Это так сильно, захватывает мое сердце и согревает грудь. Он вызывает во мне странное чувство головокружения. То, которое я испытывала, когда лазила по деревьям в детстве, когда прыгала в озеро Стоунвью и едва видела свет из-под воды. Здесь есть и волнение, и страх, и надежда... и свобода.

Думаю, если кому я и могу рассказать об этом, так это Рену, верно? Рену не все равно. Рен не осуждает. Рен...

— Меня выбрали, не так ли?

Я хриплю.

От шока на его лице у него сводит челюсти.

— Меня бросили, а потом подобрали. Ты понимаешь? Из, кто знает, скольких других детей?

Он все еще безмолвствует.

— Меньше всего мне хотелось бы, чтобы мои родители подумали, что я не стою этого. Потому что тогда... тогда они могут бросить меня, как это сделали первые.

— Пенелопа…

Его неверие раздражает меня. Неужели он не может понять? Что я ни для кого не была чудом. Что я не была достаточно хороша для кого-то до того, как меня выбрали мои отцы.

Никто из моих друзей не может этого понять. Потому что, какие бы проблемы ни возникали в их семьях, они все равно были одной крови. Я была брошенным котенком, подаренным в надежде возродить отношения.

— Твои отцы любят тебя, — наконец говорит он. — И даже если они были достаточно глупы, чтобы это было условно, у тебя есть мы.

— У меня к ним столько вопросов, — признаюсь я. — Мои биологические родители.

Мои глаза щиплет, и я фыркаю, чувствуя, что вот-вот сорвусь.

— Я хочу найти их и получить ответы, чтобы засыпать по ночам без этих вопросов, которые крутятся у меня в голове. Почему? Я что-то сделала? Может, они просто пожалели, что родили меня? Почему я не была достойна их любви?

Его ответ мгновенен.

— Ты не недостойна любви, Пич. Твои друзья любят тебя. Я…

— Боже, почему так долго? Этот парень ушел на кофе-брейк или что-то в этом роде?

В этот момент я благодарна за годы дружбы, которые мы с Реном накопили. Потому что ему не нужно думать даже долю секунды, чтобы понять, что не стоит больше настаивать. Я не тот человек, который раскрывается тем больше, чем больше ты его прощупываешь. Если ты хочешь проникнуть в мой разум, я отступлю и поставлю между нами стену.

Поэтому он отступает. Он отпускает меня, а вместо этого делает именно то, что мне нужно. Он меняет тему.

— Так вот, о том, что касается девушки...

Это вызывает у меня смех, и я благодарна ему за то, что его глаза искрятся озорством.

— Да?

Мое сердце учащенно забилось, когда он потратил несколько секунд на то, чтобы оценить тот факт, что заставил меня почувствовать себя лучше. Это очень специфическое чувство, когда грань между дружбой и чем-то большим начинает размываться, но я бы солгала, если бы сказала, что мне не нравится знать, что я для него особенная.

— Ну что ж, — наконец говорит он. — Ты будешь моей?

Мои губы раздвигаются, от резкого вдоха на секунду кружится голова.

— Твоей?

Каково это... быть принадлежащей Рену?

— Моей девушкой, — уточняет он.

Возвращение к реальности почти болезненно.

— Конечно, нет, Рен.

Мой тон говорит ему, что мне надоели его ухаживания, но я рада, что секунду назад он не смог прочитать мои мысли.

— Да ладно. Я бы хотел, чтобы ты приносила мне печенье и горячие полотенца на митингах.

Я качаю головой, сжимая губы, чтобы не улыбнуться.

— Всем бы это понравилось. Я очень востребована. Но я не уверена, как мы будем выбирать, если честно. Наверное, просто назовем имена.

Он открывает рот, но его прерывает звук открывающейся двери.

— Ничего не сломано, — говорит доктор. —

Я вздохнула с облегчением, но кое-что стало для меня очевидным. Именно потому, что Рен был здесь, чтобы отвлечь меня от стресса и боли, мне стало легче.

И когда он говорит:

— Хорошо, давай отвезем тебя домой, чтобы ты могла отдохнуть.

У меня что-то щемит в груди. И мне это ни капельки не нравится.

Прежде чем мы выходим из комнаты, он в последний раз обращается ко мне.

— Я хочу, чтобы ты кое-что знала.

Я наклоняю голову в сторону, ожидая того, что кажется таким важным.

— Я бы выбрал тебя. Даже если бы ты этого не стоила. И тебе нечего было бы доказывать. Я бы выбрал тебя среди миллиона других людей. И любой был бы самым счастливым человеком на этой планете, если бы ты выбрала его в ответ.

Я совершенно потеряла дар речи. Я даже не могу открыть рот, пытаясь переварить его слова.

— Я…

Во рту пересохло, сердце меняет ритм так быстро, что кажется, будто ноги вот-вот откажут.

— Ты не должна ничего говорить. То, что ты чувствуешь, не имеет значения; это просто мои чувства. — На его губах расплывается легкая улыбка. — А теперь давай затащим тебя в постель.

И ямочки снова появились.

— Но обещай, что не будешь на меня прыгать. Я знаю, какой я красивый.

Я откидываю голову назад, и из меня вырывается смех.

— Заткнись, неудачник.

Надеюсь, я говорю так, будто он меня раздражает, хотя я чувствую полную противоположность раздражению.

Глава 8

Пич

Teeth — 5 Seconds of Summer

Я стягиваю фиксатор на запястье, размышляя, действительно ли он так полезен или я могу его снять. Отвернувшись от друзей, я начинаю расстегивать липучку.

— Это полезно, — говорит Элла уже в третий раз за сегодняшний день. И снова читает мои мысли. — А теперь, пожалуйста, оставь это в покое.

Я притворяюсь, что не слышу ее из-за звуков фортепиано, болтовни людей, звенящих бокалами с шампанским, и громкого, снобистского смеха мужчин неподалеку от нас.

Бал Стоунвью — это всегда приятно.

Мы стоим у открытого бара, где трое мужчин подают спиртные напитки, а другие официанты ходят по залу с фужерами шампанского.

— Я знаю, что ты меня слышала, Пич. Я рядом с тобой, — настаивает Элла.

— Ты говоришь, что это полезно, но я не понимаю, как такая хлипкая вещь может помочь, — говорю я, поворачиваясь к ним.

Я снова тяну за него, и Ахиллес в отчаянии стонет.

— Она ограничивает твои движения, идиотка. А теперь прекрати.

Шлепнув меня по руке, он бросает на меня смертельный взгляд.

— Ладно, док. Мы поняли, ты изучаешь медицину.

Он закатывает глаза.

— А что в нем не так? Разве оно не подходит к твоему наряду?

— Что с тобой не так? Почему тебя волнует, сниму я его или нет?

— Вот моя теория.

Он слегка наклоняется, понижая голос: так его не услышат другие, но услышу я.

Слева от меня Элла бормочет:

— Ну вот, началось.

— Чем дольше будет заживать запястье, тем дольше ты не будешь чирлидером. А чем дольше ты не будешь милой маленькой болельщицей на боковой линии команды по лакроссу, тем дольше Рен не будет раз в две недели заглядывать тебе под юбку.

Мои глаза расширились. Неужели он действительно осмелился вывалить на меня это дерьмо?

— Ты понимаешь, к чему я клоню? Это все, что у него есть, Пич. Без этого он будет невыносим.

— Я собираюсь ударить тебя по лицу, — говорю я на полном серьезе.

Он ярко улыбается мне.

— Подумай о своем запястье.

— Подумай о своих зубах в следующий раз, когда захочешь пропустить подобное безумие мимо ушей.

Элла кладет руку на мою руку.

— Может, тебе больше не стоит заниматься черлидингом? Во-первых, у тебя нет времени, и я боюсь, что тебе придется продать душу дьяволу в обмен на большее количество часов в сутках.

Она переводит взгляд на Ахилла.

— Кроме того, теперь мы точно знаем, что как минимум один игрок регулярно заглядывает тебе под шорты, и я не уверена, что это хорошо.

— Элла, пожалуйста. Ты долгое время была болельщицей. Ты капитан. Только не говори мне, что ты думаешь, будто игроки смотрят тебе в глаза, когда ты делаешь свои прыжки?

Ахилл качает головой, и мы с подругой бросаем в него кинжалы.

— Во-первых, это бессмысленно. Они не смогли бы заглянуть нам в глаза, даже если бы попытались, потому что мы так много двигаемся. Во-вторых, заткнись, — просто говорю я, прежде чем снова повернуться к Элс. — Я все равно возьму перерыв, пока все заживет. Я просто раздражена. Не люблю, когда что-то меня тормозит. Вот почему я никогда не болею.

— В миллионный раз повторяю: ты не можешь решать, когда тебе болеть.

Ахилл бросает на меня свой фирменный взгляд, не выражающий никакого впечатления.

— Я решаю! — защищаюсь я. — Вот почему со мной этого никогда не случается.

— Конечно.

— Элла, скажи ему, — приказываю я.

— Ребята, только не это. Давайте.

Я допиваю шампанское и смотрю на толпу.

— Ладно, пора мне стать идеальной дочерью. Пожелайте мне удачи.

— Постарайся оставаться трезвой, хотя бы до полуночи, — кричит Ахиллес, когда я ухожу.

В ответ он получает лишь средний палец. Я выпила два бокала. Я в порядке. Пока что. В поисках отцов я прогуливаюсь среди своих сограждан по Стоунвью. Здесь все те же люди, что и в СФУ, плюс их семьи. Всегда одни и те же лица. Схватившись за край своего темно-красного шелкового платья, чтобы не наступить на него, я улыбаюсь и киваю, произнося несколько вежливых приветствий.

— Пенелопа, — раздается слева от меня голос папы Сандерсона, и я сразу же присоединяюсь к нему.

— А где папа? — спрашиваю я, когда он обнимает меня за плечи.

Он показывает на камеру, которую я не видела, и бормочет:

— Он не пришел.

Затем мы оба улыбаемся и притворяемся, что все в порядке, пока вспышка ослепляет нас.

Как только фотограф уходит, он берет меня за руку и тянет в угол.

— Красный шелк, Пенелопа? Этого не было ни в одном из платьев, которые я попросил Мейбл прислать тебе.

— Мейбл — худший стилист из всех, что у тебя были, и я отказываюсь позволять ей одевать меня. Ты видел эти платья? Я не Джеки О. Но если я когда-нибудь стану первой леди, я попрошу у нее совета.

Он

— Ладно.

Он качает головой, потом всем телом, как будто разминается перед какой-то танцевальной репетицией, а затем снова сосредотачивается на мне.

— Пенни Пикл… — О, только не это дурацкое прозвище. — Давайте начнем с урока истории. Джеки О. не была первой леди, когда ее начали называть Джеки О. Так что твоя ссылка не работает.

— Я ученый, папа. История и политика — не совсем моя специализация.

— Разве я не знаю? — Положив руку мне на плечо, он смотрит вниз, на мои пальцы ног, и снова в мои глаза. — Переходим к уроку моды. Молодец. Сегодня ты определенно выглядишь не как Джеки Кеннеди2, а скорее как Мэрилин Монро.

— Круто...

— Не в хорошем смысле. Я нанял Мейбл, потому что она была стилистом Делакруа для всей семьи, когда он баллотировался в сенаторы. Все дело во внешности, Пенни. Пожалуйста, в следующий раз сделай это только для меня.

— Папа, — вздыхаю я. — Это звучит так...

— Глупо? Да, я знаю. Но я гей, баллотирующийся в мэры самого богатого города в стране. Если я не покажу им, что мы идеальная американская семья, они воспользуются этим как предлогом и добавят это в список того, что можно использовать против меня. Папа не пришел, а люди уже задают вопросы о разводе.

— Может, если бы ты перестал ему изменять, он бы появился, — бормочу я.

Он делает паузу, тепло улыбаясь кому-то, кто, как я предполагаю, идет позади меня, а затем снова обращает внимание на меня.

— Я не буду обсуждать это с тобой. В отличие от отца, я держу наши проблемы при себе. Он не хочет появляться? Отлично. Моя дочь появилась, но она надела на запястье фиксатор, как будто кто-то над ней издевался, и на ней платье, которое кричит о сексе. Не хорошо.

— Оно кричит о сексе или о независимой женщине?

Я подмигиваю ему, но это все равно не вызывает смеха у моего веселого папы.

Сандерсон всегда был спокойным человеком. Особенно когда ему было за шестьдесят и он якобы вышел на пенсию. Он позволял мне пить с ним, не обращал внимания на мои проступки и разрешал носить все, что я хочу. Меначчи — тот, кто всегда слишком заботился о внешнем виде, потому что он «известный актер».

— Ладно, — хмыкнула я. — Очевидно, веселье больше не для тебя, и я буду самой скучной дочерью в мире. Я буду говорить о... прическах.

— Слишком поверхностно.

— Оружие.

— Слишком чувствительно, Пенни.

— Окружающая среда?

— Я тебя знаю. Ты сделаешь это с точки зрения инженера-эколога и запутаешь их.

Я хмыкаю.

— Мое любимое блюдо в загородном клубе Стоунвью.

Он улыбается.

— Идеально.

— А, загородные клубы. Американская мечта.

Он усмехается и протягивает мне руку. Я беру ее и иду с ним.

— Спасибо, Пенни Пикл.

— Ты должен мне целую банку за этот дурацкий вечер.

— Неограниченное количество банок любимых маринованных огурцов моей маленькой девочки.

Я идеальна всю ночь. Воистину. Я не отхожу от папы, смеюсь над его шутками, заставляю людей чувствовать себя непринужденно каждый раз, когда он тонко упоминает о своей кампании, и гордо киваю, когда он говорит, что мой «школьный проект» может попасть в «очень серьезный научный журнал». Я даже не поправляю его, что это важная научная работа, которая через много лет может привести меня к Нобелевской премии. Черт, я даже говорю, что у Меначчи грипп, когда люди спрашивают, где он. А не то, что его тошнит от того, что мой отец ему изменяет.

Идеальная. Дочь.

К тому времени, когда старшее поколение уходит, мне до смерти хочется выпить. Я не могла добавить слишком много шампанского к возмутительному красному платью.

— Убейте меня, — вздыхаю я, снова присоединяясь к друзьям.

Алекс протягивает мне фужер, и я сразу же его выпиваю, а затем беру еще один у проходящего мимо официанта. Раньше здесь были только Элла и Ахиллес, но Алекс и Рен присоединились к ним.

Так как уже поздно, нас окружают люди примерно нашего возраста, и это скоро превратится в студенческую вечеринку на стероидах. Только намного, намного шикарнее, ведь мы находимся в ратуше Стоунвью. Комната выглядит как бальный зал в фильме «Красавица и чудовище», мы все одеты в красивые коктейльные платья, носим украшения, цена которых заставила бы миллионера упасть в обморок, и пьем шампанское, которое стоит десять тысяч за бутылку. Но это только то, к чему мы привыкли.

Я уже пригубила второй фужер, когда Элла и Алекс начинают ругать Гермеса за его последний пост, пресекая все шансы на расслабление. Как я могу наслаждаться вечером, если вынуждена думать об этом мудаке, присылающем мне сообщения? Я тянусь за третьим бокалом шампанского, когда рука обхватывает мое здоровое запястье, останавливая меня.

— С ней все в порядке.

Глубокий голос Рена раздается рядом со мной, когда он отдергивает мою руку от тарелки, и я наблюдаю, как официант уходит с так необходимым мне алкоголем.

— Не надо...

— Ночь только началась, — прервал он меня. — Как насчет того, чтобы повеселиться в меру, прежде чем веселиться до потери сознания. И разве ты не принимаешь обезболивающие? На них нельзя пить.

— Шучу над тобой. Я их не принимала.

Свободной рукой я откидываю волосы на плечо и тяну за ту, которую он держит.

— Отпусти. Может, для тебя ночь только началась, а я уже два часа болтаю со скучными стариками.

— Как твой папа? — спрашивает он в ответ, вместо того чтобы выслушать меня.

— Мой папа удивляется, почему ты до сих пор не отпустил мою руку, Рен, — напеваю я.

Он смеется, поглаживая внутреннюю сторону моего запястья.

— Давай.

Шаг ближе, и мне вдруг становится трудно дышать.

Его следующие слова едва слышны для меня.

— Ты хоть понимаешь, как восхитительно ты выглядишь сегодня? Когда на тебя смотрят все эти мужчины, кто-то должен показать им, что ты не принадлежишь никому из них.

Я сужаю глаза и наклоняю голову, чтобы убедиться, что могу смотреть на него сверху вниз.

— Ты же не будешь настолько глуп, чтобы думать, что это потому, что я принадлежу тебе?

Улыбка в уголках его губ заставляет мое сердце биться, но я не уверена, потому ли это, что мне хочется ударить его или поцеловать. Это... запутанно. Когда дело касается его, все всегда запутывается.

— Я бы не посмел так думать, Беда. Я знаю.

И вот оно. Это чертово доминирующее самодовольство, которое я хочу раздавить под своей красной подошвой. Я едва заметно облизываю матовую красную помаду на нижней губе. Его глаза загораются, следуя

— Боже, Рен.

На моем лице расплывается слащавая улыбка.

— Посмотри на себя. Я едва пытаюсь, а ты уже практически стоишь на коленях, добиваясь моего внимания. Ты не можешь владеть мной, милый. Если бы я была твоей, я бы так сильно раздавила твои яйца в ладони, что три следующих поколения почувствовали бы это.

Его рот приоткрыт, но в его взгляде светится вызов. Он все еще хочет попытаться сделать меня своей. Поэтому я постараюсь его убить.

— И убери «Беда» из своего лексикона, когда речь идет обо мне. Мы друзья, а не любовники. У тебя не будет для меня прозвища.

Вот так. Больше никакого замешательства.

Его красивые голубые глаза не отрываются от меня, отказываясь отступать. Вот и все наши отношения. Никто из нас никогда не отступает.

— Мне нужно отойти. Я боюсь, что забеременею, если останусь рядом с этими двумя.

Голос Эллы — единственное, что заставляет нас разделиться.

Он наконец отпускает мое запястье, и я уже скучаю по жару, по адреналину, который мы испытывали, бросая друг другу вызов.

— Я пойду с тобой, — говорю я Элле.

Алекс тоже соглашается, и мы оставляем Рена и Ахилла позади.

— Он все еще смотрит на тебя, — бормочет Элла.

— Не оглядывайся, — говорю я ей, хотя я рада, что кто-то проверил, не смотрит ли он, как я ухожу.

— О, Пич… — Алекс смеется. — Как долго ты собираешься мучить этого человека?

— Я не буду его мучить, — говорю я с досадой. — Я избавляю нас обоих от разочарования, что мы спим вместе. Мы не совместимы.

— Ну же, Пич. Мы твои лучшие друзья, — говорит Элла.

— Просто скажи нам правду… — настаивает Алекс, ободряюще поднимая брови.

— Я никогда не спала с ним, — защищаюсь я. — Я не виновата, что вы не хотите мне верить.

Мы устраиваемся в другом углу комнаты, и я запихиваю в рот несколько канапе. Они используют этот момент, чтобы задать еще больше вопросов.

— Хорошо, допустим, вы никогда не спали вместе. Было что-то другое, верно? Поцелуй? Может быть...

— Мы никогда не целовались.

Я выплевываю крошки изо рта, и Алекс предлагает мне салфетку.

— Сексуальная энергия так сильна, что вы, ребята, должно быть, что-то сделали.

Возбуждение Эллы ощутимо, и я проглатываю канапе одним большим глотком.

— Если ты так сильно хочешь, чтобы с Реном что-то случилось, сделай это. Ты любишь своих мужчин до идиотизма.

Она хихикает про себя и обменивается взглядом с Алекс.

— Поверь мне, если бы мы были одиноки, мы бы точно за него ухватились. Определенно наш тип.

Я откидываю голову назад и беру еще один бокал шампанского.

— Иногда, — робко начинает Алекс, — вы, ребята, исчезаете вместе.

— Да, когда я злюсь, а он меня успокаивает.

Алекс поджимает губы, ее щеки краснеют.

— Как он тебя успокаивает?

Ну, тут я действительно оплошала, не так ли? Когда я молчу, Элла повторяет.

— Боже мой, Пич! — Она практически подпрыгивает на месте. — Как он тебя успокаивает?

— Просто... Мы... Я не знаю. Это зависит от ситуации. Иногда он ругает меня, и мы ссоримся. Иногда он милый. Иногда...

— Иногда?

— Господи, вы двое! Иногда он дает мне… — Я шепчу конец предложения. — Оргазм. Вы счастливы?

— Да! — восклицают они обе, глаза и улыбки комично расширены.

— Вы, ребята, собираетесь пожениться, — заключает Алекс.

Настала наша с Эллой очередь уставиться на нее.

— Ты такая наивная, — говорю я ей, качая головой. — Хорошо, что у тебя есть Ксай, потому что я беспокоюсь о том, что случится, если ты останешься совсем одна в этом мире с этой милой головкой, полной мечтаний.

Она лукаво улыбается мне.

— Так Рен доминирует над тобой, когда доводит тебя до оргазма?

Я поперхнулась шампанским, и оно чуть не вырвалось обратно через нос.

— Нет! Ну...

Я думаю о тех случаях, когда он был строг со мной. Но это не было доминированием. Это было то, что помогало мне в тот момент, когда я злилась или выходила из-под контроля и могла сделать что-то, о чем потом жалела.

— Нет, — повторяю я. — Это больше похоже на борьбу за власть, чем на его доминирование надо мной.

— Звучит заманчиво, — говорит Элла. — И вы никогда не целовались?

— Мы никогда не целовались, — повторяю я в сотый раз. — Просто…

Я машу на них пальцами, и они обе снова смеются.

— Больше ничего не было. И даже это произошло, наверное, раза три. Это не моя вина, что я не могу заставить кого-то другого довести меня до оргазма.

— Конечно, нет, — объясняет Алекс, беря канапе. — Он держит всех парней подальше от тебя. И его план явно работает. В конце концов вы будете вместе.

Я смотрю на нее, не отрываясь.

— Мы не будем вместе.

Они не согласны. Они всегда так делают, но я знаю, о чем говорю. Поэтому, вместо того чтобы слушать их, я выпиваю еще один фужер шампанского и меняю тему. По ходу вечера к нам присоединяются другие знакомые. И по мере того как мы продолжаем пить и все больше возбуждаться, у меня под кожей начинает покалывать потребность в других веществах.

Это не зависимость, я в этом уверена. Это просто способ разрядки. Я всегда так занята, всегда думаю о следующей задаче в моем списке дел. Вечеринки помогают мне забыть о ежедневном давлении, которое я на себя накладываю.

Я осторожничаю, когда ловлю на себе взгляды моего друга Конана. У него всегда с собой кокаин, а новый дилер СФУ проверяет мои сообщения. Не сомневаюсь, что Ксай велел ему не обеспечивать меня слишком часто. Черт.

Я наклоняю голову в сторону двери бального зала, и он улыбается мне, кивая.

— Просто схожу в туалет, — говорю я Алекс, прежде чем уйти.

Проходит около трех минут, прежде чем Конан присоединяется ко мне перед женским туалетом.

— Только не туда, — говорит он, положив руку мне на поясницу. — Во время балов всегда кто-нибудь присматривает. Пойдем, на кухне в это время никого нет.

Он рассказывает мне о своем лете в Хэмптоне, пока мы идем, его рука не покидает шелка, едва прикрывающего мою обнаженную спину. Конан — прекрасный парень. Мы вместе учимся в нескольких классах, хотя он хочет специализироваться на гражданском строительстве.

— Представьте себе лицо моей мамы, когда она увидела мою сестру и этого гребаного шофера. Почему наших родителей так возмущает, что их сотрудники — нормальные люди? Неужели они думают, что мы лучше их? Разве это не странно?

Я закатываю глаза.

— Разное поколение. Тебе нужно поговорить с мамой. Я поговорила с отцом, когда он отчитал нашего

— Да. — Он кивает. — Но мы все еще пользуемся привилегией, не так ли?

Он достает из внутреннего кармана смокинга маленький пластиковый пакетик.

— Я подумываю о том, чтобы просто свалить, — говорит он, высыпая порошок на металлическую кухонную стойку. — Поехать в Азию, поработать учителем английского, может быть?

Используя свою черную Amex, чтобы поделить кокаин, его рука управляется со всем этим как профессионал.

— Ты все еще будешь пользоваться деньгами родителей? — спрашиваю я, приподняв бровь. — Потому что, думаю, это сведет на нет твой опыт с «Ешь, молись, люби».

Он фыркает.

— Неа. Никому не нужно столько денег, Пич. Ты же знаешь. Ты хочешь использовать их для спасения белых медведей.

Я закатываю глаза.

— Ты слишком много времени проводишь с Ахиллесом.

Он смеется и указывает на стол.

— Сначала дамы.

— Как мило.

Мы по очереди фыркаем, и я смотрю на свой телефон, чтобы убедиться, что девушки не ищут меня, когда он опускает голову. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Конан отступает назад, и передо мной оказывается другой мужчина. Тот, кто просто не хочет оставлять меня в покое, чтобы я не занималась глупостями.

— Убирайся отсюда, — говорит Рен Конану, не сводя с меня глаз.

— Ты не серьезно. — Он фыркает. — Ты заходишь слишком далеко, Хантер. Мужское население СФУ и так терпит твое дерьмо.

Я поворачиваю голову к Конану и чувствую, что мои брови практически касаются линии роста волос.

— Какого дерьма? Что ты терпишь?

Конан ухмыляется.

— Что? Ты не знаешь о предупреждении, которое твой парень разослал всем парням? Только самые смелые пытаются переспать с тобой, Пич. Это продолжается со второго курса.

Я уже не первый раз слышу, что Рен распространяет информацию о том, что от меня нужно держаться подальше. Он часто шутил по этому поводу. Но я и не подозревала, что это происходит уже так давно.

— Ты действительно сказал всем держаться от меня подальше?

Мой голос едва слышен.

Трудно не наброситься на него и не расцарапать ему лицо, когда я понимаю, что за последние несколько лет мне не удалось перекинуться парой флиртующих смс с парнем из-за того, что Рен наложил на меня запрет.

— Я говорил тебе это много раз, — непринужденно отвечает он.

— Я думала, ты шутишь!

Я вскидываю руки вверх, не в силах усидеть на месте.

— Я не шутил, — отвечает он.

— Все парни в кампусе, — настаивает Конан.

Я поднимаю глаза на Рена. Ему совершенно не стыдно, его совершенно не беспокоит, что его разоблачили.

— Только мужское население, Рен? А женщины тебя не волнуют?

Конан смеется, но глаза Рена не отрываются от меня, когда он говорит.

— Уведи его отсюда.

Только сейчас я замечаю Ахилла и его больную улыбку. Он хватает Конана за оба плеча и тащит его из комнаты.

— Что за... Что за хрень. Ахиллес теперь твой сторожевой пес?

— Нет. Он мой и твой друг, который знает, что для тебя лучше. Что ты здесь делаешь, Пич?

Удивление не сходит с моего лица.

— То же, что и всегда. А ты что делаешь?

— То же самое, что и всегда. Только на этот раз вместо того, чтобы убирать за тобой дерьмо, я пытаюсь его предотвратить, чтобы сэкономить себе время и проблемы.

— Никто не просил тебя помогать. Особенно тебя.

Он улыбается, и это выводит меня из себя. Энергия внутри меня клокочет, и это только усиливается из-за порошка, который я только что нюхнула.

— Тебе не нужна моя помощь? Тогда мне лучше не поднимать тебя с пола. Мне лучше не стоять между тобой и каким-то чуваком вдвое больше тебя, которого ты просто не могла не поставить на место. И лучше бы мне не звонили девочки и не говорили, что не могут тебя разбудить.

Я делаю паузу, размышляя несколько секунд.

— Кем бы ни был этот гипотетический чувак... он заслужил это.

Настала его очередь терять дар речи, он явно пытается оставаться серьезным, когда ему хочется смеяться.

— Ты настроена на то, чтобы всю жизнь проникать ко мне в душу, не так ли?

Серьезность в его голосе совершенно неожиданна. Он продолжает оставаться слишком серьезным.

Он сокращает разделяющее нас пространство, заставляя меня повернуть шею, чтобы встретиться с ним взглядом. Молчание тянется так долго, что кажется, будто он высасывает мою душу прямо из моего тела. Не выдержав напряжения, я пытаюсь что-то сказать.

— Я…

— Отдай его мне.

В его идеально голубых глазах снова появился намек на вызов.

Мое сердцебиение взрывается, распространяя странное чувство по желудку и... ниже.

— О чем ты говоришь?

Он обхватывает меня за талию, а другой рукой накручивает прядь моих рыжих волос на указательный палец.

Кажется, он никак не может понять. Что именно он имел в виду. Но я-то знаю, поэтому подталкиваю его.

— Ты хочешь, Рен, чтобы я перестала быть женщиной, которая мыслит рационально. В этом моя сила. Вот чего ты хочешь. Чтобы я отдала ее тебе, а ты ее раздавил. Потому что ты так устроен. И я знаю таких мужчин, как ты. Они видят сильную женщину и приравнивают ее к самому большому вызову в своей жизни. Ты фетишизируешь нас, как будто это целое извращение само по себе.

Я чувствую, как все его тело гудит. Он может сгореть в любую минуту.

— Но вот в чем дело. — Я кладу руку ему на грудь.

— Я не дам тебе это. Более того, — я приподнимаюсь на носочки. Мой рот не достает до его уха, но это все равно доказывает мою правоту: — Я не дам тебе ничего, пока ты не будешь стоять на коленях и умолять об этом, как хороший мальчик.

Его лицо опускается, и он отпускает меня, делая шаг назад. Медленно, но через несколько секунд я наконец вижу, как уголок его рта дергается.

— Ха — единственное, что вырывается.

— Странное ощущение, не так ли? Когда я бью тебя по лицу, говоря, что мы несовместимы.

Он проводит рукой по лицу, и то, как он облизывает губы, говорит мне о том, что он, скорее всего, чувствует прямо противоположное. Я только что сделала это еще более заманчивым.

— Ты действительно никогда не думаешь об этом, Пич?

На этот раз он держит руки при себе, но с таким же успехом он может ласкать каждый сантиметр моей кожи.

— Каково это — иметь того единственного человека, с которым можно отпустить контроль? Хоть раз в жизни позволить кому-то направлять тебя так, чтобы он мог доставить тебе удовольствие? Конечно, ты

Я сглотнула. Это из-за кокаина или из-за температуры я вспотела? Это потому, что мы на кухне. Здесь так жарко.

Да, наверное, дело в этом.

— Беда, — мурлычет он, наслаждаясь тем, что лишил меня дара речи. — Я знаю все способы, которыми мы несовместимы. Я выучил их наизусть. Я думал об этом так много раз и так долго, что стал их лучшим другом.

Он пожимает плечами, как будто это самая обычная вещь, которую можно сказать.

— Они для меня не проблема.

— Для меня это проблема, Рен, — наконец говорю я слабо.

Он обдумывает мои слова, кивает сам себе, делая вид, что принимает мое мнение. И тут в его глазах вспыхивает нечто, чего я никогда не видела, расширяя зрачки и затемняя голубой цвет, который обычно кажется мне таким успокаивающим. Что-то настолько ужасающее, что я никогда не думала, что это возможно для такого мужчины, как Рен.

— Я не обязан предоставлять тебе выбор, Пич.

Мои легкие останавливают свое движение. Я правильно расслышала? Действительно ли мой лучший друг детства сказал это, или алкоголь, смешавшись с кокаином, подействовал на мою голову? А может, дело в травке, которую я курила перед балом?

Что-то не так. Я, черт возьми, это точно знаю.

— Ты только что...

— Я могу быть достаточно милым и сделать так, чтобы казалось, будто я даю тебе выбор, если хочешь. — От его тона у меня по позвоночнику пробегает дрожь. — Знаешь, как Крис поступил с Эллой.

— Что? — шиплю я.

Но он не обращает на это внимания.

— Или я могу просто... взять.

Я сужаю на него глаза, моя правая рука сжимается в кулак, а кончики пальцев вдавливаются в шину.

— Пич.

Он смеется, почти сладко. Как какой-то манипулятивный ублюдок, который получает все, что хочет.

Что это за парень, черт возьми?

Он хочет коснуться моего лба большим пальцем, но я отдергиваю руку.

— Не тро…

Мой голос прерывается хныканьем, когда он хватает меня за волосы на затылке, удерживая на месте.

Я замираю от шока, а не от боли. Что-то совершенно незнакомое отозвалось в моем теле, и мой рот безвольно раскрылся, когда он деликатно отодвинул несколько коротких прядей волос, обрамляющих мое лицо.

Он подносит их к линии глаз.

— Тебе действительно стоит перестать жевать волосы от стресса. Ты их испортишь.

Он тихонько смеется, вероятно, от того, что я до сих пор никак не отреагировала.

— Боже, мне действительно нравится, когда ты теряешь дар речи.

Хотя гнев все еще виден.

— Вот здесь, — он поглаживает мой лоб кончиком большого пальца, — здесь.

А потом нажимает чуть сильнее, чтобы я поняла, что это такое. Эта глупая, уродливая вена, которая выпирает, когда я в ярости. Я судорожно сглатываю, гадая, не сорвется ли сейчас то, что он сдерживает. Медленно повернув шею, он удерживает меня, пока в его голове проносится тысяча мыслей. Время останавливается, когда его глаза становятся окном в его душу, и я вижу там мучения. За и против. Тяжесть последствий.

Он вдыхает, и я едва улавливаю слова, которые он выдыхает.

— К черту.

Его рука в моих волосах притягивает меня к себе, а его губы прижимаются к моим с силой урагана. И он стремится уничтожить все. Сначала мой рассудок. Мой гнев. Мой рефлекс оттолкнуть его. Все это исчезает, когда я растворяюсь в нем и позволяю ему завладеть моим разумом. В основном он полностью контролирует поцелуй. Он наклоняет мою голову, просовывает язык в рот, и я теряю рассудок.

Поцелуй становится почти неистовым, и все это время, пока мои мысли отдыхают, я наслаждаюсь самым страстным моментом в своей жизни.

Пока не возвращаюсь на землю и не отталкиваю его.

Он перестает меня целовать, но не отпускает.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? — задыхаюсь я. — Я не…

Черт, я не могу перевести дыхание.

— Я не хочу тебя целовать.

Его влажные губы растягиваются в знающей улыбке.

— О да, похоже, тебе это не нравится.

Я сильно сжимаю челюсть. Так сильно, что уверена, что сломаю пару зубов. И тут ко мне наконец-то возвращаются силы. Не успев сообразить, что делаю, я хватаю все, что лежит на стальной кухонной стойке, и замахиваюсь на него.

Я понимаю, что у меня в руках, только когда он сжимает мое запястье, останавливая мое движение прямо перед тем, как я врежусь ему в голову.

— Нож для мяса? Ох. — Он хихикает. — Тебе придется быть менее предсказуемой, чтобы причинить мне боль. Я знаю тебя шестнадцать лет, и ты бьешь людей, которые тебя бесят, всем, что попадется под руку, с детского сада.

Его хватка даже не причиняет боли, но, как ни странно, мне этого хочется. Потому что если бы он сделал еще один шаг вперед, я могла бы обрушить на него ад. Сейчас... сейчас мне трудно думать о том, что мой лучший друг создает во мне такой хаос.

Наконец отпустив мои волосы, он забирает у меня нож, и от того, как загораются его глаза, что-то застывает у меня в животе.

Кто. Кто... Это психопат?

— Рен… — говорю я с предупреждением, которое звучит скорее как мольба, глядя на нож.

Медленно, так... медленно, что я чувствую, как каждая моя клеточка замирает от страха, он подносит его к моей шее. Он царапает тонкую кожу смертоносным наконечником. Он, словно в трансе, тянет его к моему затылку, отчего по спине бегут мурашки.

Мои глаза закрываются, страх превращается во что-то другое. Что-то неописуемое, но тем сильнее, чем ниже он опускается.

Я уверена, что в долю секунды успела вспыхнуть, когда он толкает ножом мою шею, кончик едва вдавливается в кожу, и тянет меня вперед.

Я прижимаюсь к его груди, и его губы нависают над моим ухом.

— Думаю, я смогу довести тебя до этого, Беда.

Внезапно это прозвище приобретает другой смысл.

Я ненавижу, когда он его использует. Ненавижу, когда он думает, что имеет преимущество перед другими, что он ближе ко мне, чем другие наши друзья.

Но правда в том, что он такой. Он всегда был таким, иначе это не стало бы ходячей шуткой. И я никогда не

— Куда? — пробормотала я, прижимаясь к его груди.

— До состояния полного подчинения.

Он отпускает меня прежде, чем я успеваю сопротивляться. Небрежно положив нож обратно на стойку, он тепло улыбается, отходя назад.

И вот так он снова становится нормальным, притворяясь, что всего этого, что привело меня под его чары, не было.

— Больше никаких наркотиков, Пич. Не говори, что я тебя не предупреждал.

Я моргаю ему вслед, когда он исчезает в дверях.

Ублюдок.

Я устремляюсь за ним, но к тому времени, как я возвращаюсь в бальный зал, его уже нигде нет. Я оглядываюсь по сторонам в поисках своих девушек, в то время как мое сердце грозит разорвать грудную клетку, а губы щиплет от его поцелуя.

— Пич!

Я откидываю голову в сторону, и Элайджа останавливается рядом со мной, наблюдая за тем, как сходятся его брови.

— Что случилось?

Он изучает мое лицо, улавливая все подсказки.

— Твой брат — гребаный психопат, — шиплю я. — Вот что не так. Как вы, ребята, связаны — ума не приложу.

Его лицо опускается, и беспокойство просачивается из его голоса, когда он спрашивает:

— Что он сделал?

— Ничего. — Я стискиваю зубы и смотрю на бар. — Давай выпьем.

Заметки

Колледж

Пич

●Металл — это не то же самое, что панк.

●У нее все еще аллергия на моллюсков и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим металл.

●Шампунь с чайным деревом и мятой

●Не забывай о порошке peri-peri для ее картофеля фри.

●Выпечка и шейк каждый первый вторник месяца.

●Больше никакого сахара в кофе. От него ее тошнит.

●НЕ беспокой Пич на женском вечере

●Мед со специями на пицце пепперони

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог посоветовал следить за ними.

●Новые результаты по зрению: Правый глаз -2,75. Левый глаз -3,25

●Если она попадет в ежегодный сентябрьский выпуск EEAJ, то объявление будет в августе следующего года.

●Брекеты должны снять через неделю.

Глава 9

Ре

н

Nightmare — Halsey

Ахиллес не сводит с меня глаз, затягиваясь сигаретой. Он щурится сквозь облако дыма, и его не впечатляющий взгляд говорит мне все, что мне нужно знать, еще до того, как он откроет рот.

Он все видел. То, как я разговаривал с Пичем. Какие именно угрожающие слова я использовал.

Я не обязан давать тебе выбор.

И этот гребаный нож для мяса на ее шее.

— Насколько ты был близок к тому, чтобы сорваться?

Я хриплю, наблюдая, как мое горячее дыхание превращается в конденсат в холодном ночном воздухе.

Я все еще чувствую ее губы на своих.

На мне уже нет пиджака от смокинга, я сижу на металлической лестнице у входа для персонала в задней части ратуши Стоунвью. Ахиллес стоит передо мной, несколькими ступеньками ниже.

Когда я не отвечаю, мой лучший друг дает мне еще минуту.

Она была такой податливой в моих руках.

Он медленно затягивается сигаретой, затем выдыхает. И снова его глаза не отрываются от моих, несмотря на то, что его лицо частично скрыто облаком дыма, образовавшимся вокруг нас. Я ненавижу запах сигарет, но ему на это наплевать.

— Как близко? — повторяет он, прежде чем его губы снова обхватывают палочку смерти.

Я провожу рукой по лицу, прежде чем развязать галстук на шее. Он душил меня всю гребаную ночь. Я оставляю его висеть, смотрю на колени Ахилла, медленно поднимаюсь.

— Так близко, — прохрипел я, когда мой взгляд достиг его. — Я был так чертовски близок.

Он бросает сигарету, и я внутренне закатываю глаза. Обычно я бы проучил его за то, что он мусорит, но я ничего не говорю, когда мы говорим о том, что я чуть не сорвался и не убил кого-то сегодня вечером.

— Пич? — спрашивает он.

— Я бы никогда не причинил Пич вреда. Не будь идиотом.

Он фыркает, доставая из пачки еще одну сигарету.

— Скажи это тому парню, в которого ты превращаешься, когда мы тебя теряем, Рен.

Должно быть, он поймал мой взгляд на свою руку, потому что его брови поднимаются, и он кладет сигарету обратно.

— Хорошо.

Он кивает сам себе, убирая пачку в карман брюк от смокинга.

— Я никогда не причиню вреда Пич, — повторяю я про себя.

Я знаю это так глубоко в душе; сейчас это почти часть меня. Точно так же, как кровь течет по моим венам, когда бьется сердце, это естественный инстинкт — защищать ее. Ахиллес никогда не мог этого понять. Он никогда ни к кому не испытывал таких чувств. По мне, так это то, что отличает ее от всего остального мира.

Я могу в любой момент переключиться, и тому, кто окажется на моем пути, свернут шею. Кроме нее.

— Значит, это Конан подвел тебя так близко к краю. Потому что он дал ей наркотики?

Проведя языком по зубам, я киваю.

— Бедняга и не подозревает, как близок он был к смерти сегодня.

Мой друг хихикает. Но через долю секунды его внимание возвращается, его острые глаза смотрят на меня, и юмор полностью покидает его.

— Вот только ты не был таким, когда разговаривал с Пич. Ты не был тем Реном, которого она знает. Я не должен давать тебе выбор? Из-за такого дерьма у тебя будут неприятности. И у нас будут неприятности.

— Я знаю.

— Ты не можешь позволить себе оплошности.

— Я знаю. — Я чувствую, как скрежещут мои челюсти. — Я не причинил вреда Конану, хотя должен был, но самое главное — я не причинил вреда ей.

Я стою, возвышаясь над своим другом. Я и так самый высокий парень в округе, а тут еще и на пару ступенек выше него.

— И это все, что меня волнует.

Он смотрит на меня, не обращая внимания на то, что в долю секунды я могу толкнуть его достаточно сильно, чтобы он рухнул с лестницы и, возможно, сломал позвоночник. Или ударился головой. Что-то достаточно серьезное, чтобы убить его.

Он знает, что я вполне способен на это, что я могу вот так переключиться.

Но он не боится меня. Никогда не боялся и не будет бояться. У него свой извращенный разум, и, в отличие от меня, он полностью его контролирует. Это делает нас идеальной командой, лучшими друзьями.

— Если, не давая ей выбора, ты

Мое молчание вызывает на его лице улыбку. Потому что молчание — это не категорическое «нет», как он привык от меня слышать.

— Знаешь…

Я хихикаю про себя, качая головой от того, каким глупым я был.

— У меня в голове всегда была эта глупая идея, что однажды она станет моим инициатором. Когда мы учились в старших классах, и у меня еще было время. Я действительно думал, что сделаю ее своей, и что к тому времени, когда инициация пройдет, она не будет колебаться ни секунды и сделает это со мной.

— Да?

Кивнув самому себе, он словно представил себе, как это будет.

— Ну. Инициация завтра, так что, думаю, этот корабль уплыл, брат.

Он пожимает плечами.

— Так что, как ты и сказал, не оставляй ей выбора. Да и какая разница? Когда она станет твоей, что она будет делать? Все, что она попытается сделать против тебя, будет наказано Кругом. Ей очень скоро надоест бунтовать, поверь мне.

Я даю себе ровно десять секунд, чтобы насладиться этой мыслью. Еще немного, и я стану жестким на глазах у своего лучшего друга.

— Нам нужно вернуться в дом, — наконец говорю я.

— Да, твоя подружка наверняка устроит какой-нибудь хаос, пока мы здесь.

Я не поправляю его, когда он называет ее моей девушкой. Я никогда не поправляю.

Он не ошибается насчет хаоса. Когда мы возвращаемся в бальный зал, то обнаруживаем, что Пич стоит лицом к лицу с каким-то придурком, которого я знаю по лакроссу. То, что они поругаются, было лишь вопросом времени. Этот человек — тот еще сексист, и поскольку я всегда ставлю его на место быстрым взглядом, когда он пытается превратить нашу раздевалку в женоненавистнический центр, он боится сказать что-нибудь плохое при мне.

Не думаю, что он боялся этого с Пич. А должен был.

Пока они стоят вровень они не совсем лицом к лицу, так как он примерно на голову выше ее, но ее плечи расправлены, и она смотрит на него так, будто готова ударить, пока он продолжает говорить.

— Я просто говорю, — он пожимает плечами, на его лице появляется самодовольная улыбка, — что вы, девочки, хотели равенства, не так ли? Он дал ей пару пощечин, и она побежала в ваше маленькое убежище? Чего вы, женщины, блядь, хотите? Я в замешательстве.

Я удивлен, что из ее раздутых ноздрей не вырывается огонь, когда она выдыхает.

— Во-первых, мы говорим о чем-то большем, чем пара пощечин. И даже если бы это была “всего лишь пара пощечин”, я бы все равно посоветовала ей уйти. Во-вторых, ты серьезно сравниваешь женщину, убегающую от жестокого мужа, с женщинами, борющимися за равноправие? Может, кому-то стоит ударить тебя несколько раз и посмотреть, как ты отреагируешь?

Он смеется ей в лицо, а потом гордо выпрямляется.

— Я играю в лакросс, Пич. Мне не раз доставалось по лицу, и я никогда не бегал плакаться к друзьям, как маленькая сучка.

В ее голосе звучит сарказм.

— Боже мой, Калеб, ты играешь в лакросс. Ты такой крутой! — Затем ее лицо опускается. — Значит ли это, что я могу ударить тебя по голове за пределами поля?

— Попробуй и увидишь, что будет.

Ухмыляясь, она приподнимается на носочках, чтобы быть ближе к его лицу.

— Значит, ты хочешь сказать, что есть время и место, которое ты выбираешь, чтобы тебя били, и ты не хотел бы, чтобы это происходило с тобой без твоего согласия. Как, скажем, дома, когда вы просто расслабляетесь с партнером? — Она делает паузу, когда его брови сходятся в недоумении. — Ты понимаешь, к чему я клоню? Я стараюсь говорить в понятных тебе терминах, раз уж ты решил сравнить домашнее насилие с гребаным видом спорта.

Судя по тому, как крепко она держит свой фужер с шампанским, я задаюсь вопросом, сколько времени у нас есть, прежде чем он разобьется.

— Знаешь что? — Калеб фыркает. — Если эта сучка была такой же надоедливой, как ты, то неудивительно, что ее муж ударил ее. Возможно, это был единственный способ заставить ее замолчать.

Вот и все. Бокал ломается. Не потому, что Пич держала его слишком крепко, а потому, что она разбила его о голову Калеба, и за этим сразу же последовал удар в скулу. Этот идиот, вероятно, больше поранил ее руку, чем она его.

Люди задыхаются, но многие женщины, наблюдавшие за происходящим, поддерживают Пич.

Калеб на несколько секунд дезориентируется, делает пару шагов назад, вытирая стекло с волос. Но как только он возвращается к реальности, его лицо искажается от гнева, а на линии роста волос появляется капля крови.

— Ты прав, засранец, — рычит Пич, тряся рукой, которой ударила его. Возможно, она вывихнула запястье. — Может, это действительно единственный способ заставить кого-то замолчать. Похоже, с тобой это сработало.

Я подхожу ближе, Ахиллес идет прямо за мной, пока мы пробираемся через людей, собравшихся вокруг них. Просто еще один пятничный вечер в роли лучшего друга Пич.

Калеб пихает руку в грудь Пич, подписывая смертный приговор, и она отшатывается назад. Она снова поднимает на него глаза, и я отталкиваю кого-то с дороги, понимая, что у меня осталось не так много времени.

— Что случилось? — Калеб насмехается. — Думаешь, я не буду бить в ответ, потому что ты женщина?

Вызов на ее лице — это не то, что он должен игнорировать. Не успевает он опомниться, как она набрасывается на него.

— Пич!

Алекс кричит рядом с ней, когда Калеб и она падают на пол.

Оттолкнув с дороги последнего любопытного студента, я обхватываю талию своей лучшей подруги, когда она начинает тянуться к Калебу, чтобы снова ударить его. Я поднимаю ее на ноги и отталкиваю от него.

— Отпусти!

Она борется со мной, но я сомневаюсь, что смогу причинить ей много вреда, когда я думаю, что она также использует меня, чтобы встать.

— Ты слишком много выпила для этого, — говорю я ей спокойно.

— Я достаточно трезва, чтобы надрать ему задницу, — шипит она в ответ.

Мне легко сохранять спокойствие, пока я разговариваю с ней, но когда Калеб встает и направляется к Пич, сжав кулаки, я уже не могу смотреть прямо.

Я отталкиваю подругу в сторону, держа ее на расстоянии вытянутой руки, а затем поворачиваюсь к Калебу с другой

— Какого черта ты себе позволяешь? — говорю я ему, понижая голос.

— Что? Она думает, что может сразиться со мной. Пусть попробует.

Я убираю Пич, когда она пытается пройти мимо меня, и сосредоточиваюсь на Калебе.

— Думаю, я тоже могу сразиться с тобой. Может, проверим эту теорию?

Он делает небольшой шаг ближе, и я смотрю ему в глаза. Может, он и выше Пич на целую голову, но я выше его на целую голову. Порез от того места, где Пич задела его стаканом, теперь кровоточит настолько, что капля скатывается по боку его лица.

— Может, стоит? — настаиваю я, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрический разряд. Я могу убить его еще до того, как он моргнет.

Я смотрю на него, пока он наконец не отходит, и киваю, показывая, что он сделал правильный выбор.

— Возвращайся на вечеринку, Калеб.

Я поворачиваюсь к кому-то в толпе и выхватываю у него из рук напиток. На секунду замираю, сохраняя спокойствие, прежде чем повернуться обратно.

— Держи. Наслаждайся остатком ночи.

В каком-то смысле я хочу, чтобы он сказал что-то, что угодно, только чтобы я мог вырубить его прямо здесь и сейчас. Но я терпеливый человек. Я могу подождать, пока останемся только мы с ним.

Он кивает, берет напиток и пригубляет его. — Как скажешь.

— Пойдем, — говорю я Пич, глядя на нее.

— Давай отвезем тебя домой.

— Я собираюсь его прибить. Клянусь, он мертв, — бушует она, но обращается не к Калебу, а ко мне.

Все видят, как она взбешена. Ее длинные волосы в беспорядке, пряди разлетаются во все стороны. Ее правая рука поранена, а напряженное лицо показывает, что она еще не покончила с Калебом.

Но я вижу, что в ее глазах светится боль, и могу сказать, что он действительно задел нерв.

— Ты слышал, что он сказал? — настаивает она.

— Слышал. И он заслуживает того, чтобы ему надрали задницу. Только не от моей подруги, которая может подвергнуть себя опасности, сделав это.

На долю секунды я отворачиваюсь, ища глазами Ахилла, чтобы сообщить ему, что ухожу с Пич. Этого достаточно, чтобы она попыталась вернуться к Калебу.

— Рен! — зовет Алекс.

Я едва успеваю схватить ее за шею и притянуть к себе.

— Пич, давай, — говорю я, прижимая ее к себе. — Пойдем.

— Я так зла.

И я чувствую это по тому, как ее тело прижимается к моему, пока мы пробираемся через небольшую толпу и выходим из бального зала.

— Я знаю.

Я целую ее макушку, пытаясь успокоить, и чувствую, как ее нервная система дает сбой. Вот оно. Это странное влияние, которое мы оказываем друг на друга. Ее дрожь ослабевает, переходя в более спокойную энергию.

От нее пахнет алкоголем, смешанным с ее обычным ароматом розы и личи, и она не ходит прямо. Меня это раздражает, но сейчас не время поднимать эту тему, поэтому я сохраняю спокойствие, говоря:

— Ты снова довела себя до такого состояния.

— Это неправда, — отбивается она, пока я открываю заднюю дверь своего внедорожника.

Мой водитель вежливо здоровается, и я уже собираюсь ответить, когда Пич не успевает сделать шаг, чтобы забраться внутрь, и падает на меня.

Я ловлю ее за талию и поднимаю на сиденье.

— Что это было? — говорю я ей, едва сдерживая смех.

Я устраиваюсь рядом с ней и вытаскиваю прядь волос, которую она нервно кусает, изо рта.

— Ты слишком много выпила.

— А ты слишком заботишься, — шепчет она, глядя на ремень безопасности, который я только что пристегнул вокруг нее.

Это не первый раз, когда мы оказываемся в подобной ситуации. Мои друзья всегда рассчитывают на то, что я смогу деэскалировать ситуацию с Пич, независимо от того, насколько она права или не права. Наша цель — чтобы она не пострадала и не попала в неприятности, с которыми не может справиться.

— Калеб — настоящий засранец, знаешь? — продолжает она, играя с ремнем безопасности. Икнув, она откидывает голову на сиденье. — Я его ненавижу.

— Он мудак, который без колебаний ударит женщину. Я не хочу, чтобы этой женщиной была ты.

— Если он способен на такое, ему нужно сдохнуть нахрен, — бросает она в ответ.

Я киваю, но молчу. Я не могу не согласиться с ней, но я не собираюсь вступать с ней в спор.

— Ты поцеловал меня, Рен. — Она вздыхает, но в ее состоянии я не могу понять, от удовольствия это или от раздражения. — Это плохо. Очень плохо.

Погладив ее по щеке, я наклоняю голову в сторону, наблюдая за ней.

— Почему это так плохо?

— Разве ты не понимаешь? — хмыкает она, качая головой из стороны в сторону. — А что, если я в конце концов влюблюсь в тебя?

На моем лице расплывается неконтролируемая улыбка, а в груди слегка теплеет.

— Что, если? — шепчу я.

Она слишком ушла в себя, чтобы ответить. Она даже не понимает, куда я ее веду. Она слишком пьяна и под кайфом, чтобы обращать на это внимание. У меня нет времени ехать обратно в СФУ. Мне нужно вернуться на бал до его окончания. Поэтому мой водитель привозит нас к моим родителям. Ненавижу это место, но в такое время я их не увижу.

Она почти спит, когда я выношу ее из машины. Я аккуратно кладу ее на кровать и избавляюсь от туфель. Стянув рукава платья с ее плеч, я надеваю на нее свою футболку и медленно тяну за платье, пока оно не спадает. Я знал, что на ней нет лифчика, и не хотел, чтобы она оказалась передо мной полуголой, когда я сниму платье. Техника с майкой перед снятием платья творит чудеса. Накрыв ее одеялом, я нежно поцеловал ее в лоб. Я мог бы смотреть, как она спит всю ночь. Это мое любимое занятие. Но я должен кое-что сделать для нее.

— Я согласен с тобой, Беда, — шепчу я. — Я думаю, Калеб должен умереть.

И с этими словами я хватаю несколько букв из игры «Scrabble», кладу их в карман и ухожу, чтобы сделать именно то, чего хотела бы Пич, если бы она не спала.

Заметки

Колледж

Пич

●Металл — это не то же самое, что панк.

●У нее все еще аллергия на моллюсков и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим металл.

●Шампунь с чайным деревом и мятой

●Не забывай о порошке peri-peri для ее картофеля фри.

●Выпечка и шейк

●Больше никакого сахара в кофе. От него ее тошнит.

●НЕ беспокой Пич на женском вечере

●Мед со специями на пицце пепперони

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог посоветовал следить за ними.

●Новые результаты по зрению: Правый глаз -2,75. Левый глаз -3,25

●Если она попадет в ежегодный сентябрьский выпуск EEAJ, то объявление будет в августе следующего года.

●Брекеты должны снять через неделю.

Глава 10

Рен

Demons — MISSIO

Я начинаю зевать, проводя рукой по лицу, пока жду, когда последние участники бала уберутся с парковки. Прислонившись к машине, я скрещиваю руки на груди и продолжаю искать Калеба. Я вернулся сюда сам. Водитель не нужен.

Изнутри машины раздается стук в окно, и я оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, чего хочет Ахиллес.

Он опускает окно.

— Уже сорвался? Я хочу спать, а Кирсти приглашает меня к себе. Мы скоро закончим?

Я провожу языком по зубам.

— Хочешь спать или хочешь спать с Кирсти? Выбирай.

— В любом случае, я не очень хочу быть здесь. Итак, вернемся к моему вопросу. Уже сорвался?

— Заткнись, Ахиллес.

Знакомая улыбка расплывается на его губах, а стальные глаза сверкают.

— Что?

— Ты говоришь как Пич.

Очень специфический голос отвлекает мое внимание, и я снова смотрю перед собой.

— Он здесь, — говорю я, волнение бурлит в моих венах.

— Я передумал спать. Даже я радуюсь, когда ты вот-вот потеряешь себя. Я сейчас просто в восторге.

Мое невеселое хмыканье не утихомиривает его радость.

Я поднимаю руку, подзывая Калеба, когда он спускается по лестнице, ведущей в ратушу. Я не паркуюсь на месте, а занимаю место перед фонтанной дорожкой, где водители обычно высаживают гостей. Сейчас только два часа ночи, и большинство людей уже направляются на вечеринку, которую устраивает Марисса. Я знаю, потому что она без колебаний сообщила мне об этом сегодня пять раз. И еще раз, когда я уходил с Пич. Никакой щепетильности, правда.

— Калеб!

Я снова зову его, так как в первый раз он был слишком пьян, чтобы заметить меня.

— О, это будет просто ваууу.

Ахиллес хихикает позади меня.

— Ты ребенок, — бормочу я, когда Калеб спешит к нам.

— Как дела, — говорит он. — Пришел отругать меня, потому что я дразнил твою девушку?

Я качаю головой и тихонько смеюсь.

— Нет. Как только я уложил ее спать и она перестала быть помехой, я могу по-настоящему повеселиться.

— Помеха — это хорошо сказано. Так же, как и «разрывной мяч».

Он шарахается в сторону, и я кладу руку ему на плечо. На меня снисходит спокойствие. Полное спокойствие.

— Я собирался предложить отвезти тебя к Мариссе. Мы как раз уезжаем.

— Мило. — Он кивает. — Ты чертовски классный парень. Я знаю, что ты такой. Я знаю, что ты на самом деле не веришь во всю эту феминистскую хрень, которую выплескивает Пич. Мы скоро станем братьями. Настоящими братьями, как только пройдем инициацию.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не уловил часть про инициацию.

— Конечно, брат. Залезай.

Он, как может, забирается на заднее сиденье машины, а я сажусь на место водителя.

Как только я завожу машину, Ахиллес тихо говорит:

— Ты ведь подсыпал ему что-то в напиток, не так ли?

— Конечно, я подсыпал ему что-то в напиток, — бормочу я.

— О, у меня мурашки по коже. Буквально мурашки. Я так взволнован.

Я ничего не отвечаю, пока еду прочь. Это такая спокойная поездка, что мне почти хочется свистеть, но я лишь постукиваю пальцами по рулю. Я бы не хотел выдать себя чем-то настолько очевидным, как свист. Хотя, думаю, в том состоянии, в котором находится Калеб, он мало что замечает.

Думаю, большинство людей считают, что человек становится жестоким убийцей, когда «срывается», как это называет Ахиллес. Но это не так. Изменения в моем теле, конечно, есть. Но это скорее расслабляющее чувство.

Насилие приходит немного позже. Сначала все во мне словно замедляется до ровного гула. Все плохие мысли, весь гнев. И у меня на уме только одно: избавиться от любого неудобства. Например, от Калеба.

Он не замечает, что мы не направляемся к Мариссе. Он несет какую-то чушь о том, что Пич была бы в десять раз сексуальнее, если бы научилась просто стоять и быть красивой. Я глубоко вдыхаю, и на моем лице появляется самодовольная улыбка. Это очень, очень хорошо. Как днем на берегу озера. Как солнце, целующее твою кожу в холодный зимний день. Как объятия Пич. Подумать только. Ничто не сравнится с объятиями Пич.

Я паркуюсь на опушке леса Стоунвью. В этой части города мы находимся недалеко от озера, но в основном, как только мы продвигаемся через лес, он практически не кончается. Он тянется до самого города Сильвер-Фоллс, а это значит, что человек может бежать... но никуда не попадет.

— Хорошо. Выходи из машины.

Он, спотыкаясь, выходит, следуя за мной и Ахиллом.

— Задний двор Мариссы изменился, — проворчал он. — Это круто.

Я обхватываю его за плечи.

— Чувак, ты слишком много выпил. Ты в порядке?

Он кивает, но его подбородок тяжело падает на грудь, и он с трудом пытается поднять его обратно.

— Вау, оставайся со мной, — говорю я, изображая беспокойство, как актер, получивший «Оскар».

Я помогаю ему поднять голову, когда подвожу его к дереву, но она снова падает вниз.

— Я сказал, оставайся со мной, — спокойно повторяю я, дергая его за волосы и заставляя поднять голову.

— Черт возьми, чувак.

Он борется со мной, но его движения медленны и вялы, и мне даже не нужно тратить силы, чтобы удержать его на месте.

— Не буду врать, скучновато, когда они не борются, — признаюсь я Ахиллесу, стоящему у меня за спиной. — Наркотики были не самой лучшей идеей.

— Ты болен, друг мой.

Он мягко смеется.

— И ты не в том положении, чтобы судить.

Он поднимает руки перед собой.

— Я полностью контролирую себя. Абсолютно осознаю, что делаю.

— Я тоже.

— Ты под кайфом и завтра об этом не вспомнишь.

Ему кажется, что он все понял, и он очень близок к этому, но это не совсем так.

— Видишь, ты ошибаешься, — объясняю я, продолжая крепко держать Калеба за голову. — Я буду помнить до этого момента. Когда все кажется таким идеальным.

Я чувствую, как мой друг сдвигается за моей спиной, пока я опускаю свободную руку в карман и пересчитываю

— Ты такой страшный, — говорит он с интересом в голосе. Даже страстью. И я слышу его яснее, чем тщетные протесты Калеба, просящего отпустить его, хотя он и не уверен, какого хрена я делаю.

Ахиллеса всегда интересовало все необычное и странное. Он любит психопатов, настоящие преступления и все те садистские штучки, которые заставляют его чувствовать себя живым. Мы лучшие друзья, но я также являюсь удивительным примером для его больных навязчивых идей. Чертов чудак.

— Я действительно думаю, что буду помнить все, пока… — Я поправляю свою хватку на Калебе, ставя его прямо перед деревом.

Не знаю, почему я выбрала елку именно сегодня. У меня нет любимого способа делать что-то, и у меня нет какого-то секретного закодированного способа избавляться от людей. Я просто делаю то, что мне кажется правильным в данный момент.

— До сих пор, — наконец говорю я.

Я разминаю шею, чувствуя прилив сил внутри себя. В ушах звенит, кровь становится гуще, а мой голос понижается, когда я обращаюсь к мужчине, которого держу в руках.

— Калеб, — говорю я. — Скажи, что ты говорил о Пич раньше.

— Чувак, ты говоришь чертовски странно. Отпусти меня.

— Скажи это, — повторяю я, и улыбка расплывается по моему лицу. Щеки немеют, как будто я побывал у стоматолога, и я больше не могу контролировать свои выражения.

— Я не знаю. Я согласился, что она доставляет неудобства.

Я глубоко вдыхаю, почти ощущая запах паники, исходящий от него.

— И?

— И... и то, что она — помеха. Но ты ведь согласен, не так ли?

Я передергиваю плечами, не в силах сдержать бурлящую во мне энергию.

— Кому принадлежит Пич?

— Что?

Молниеносным движением я прижимаю его щеку к коре дерева.

— Это простой вопрос, правда. Слово уже несколько лет ходит по кругу. Кому. Пич. Принадлежит? — формулирую я.

— Т-тебе, чувак, — заикается он. — Какого х...

— Скажи это полным предложением, Калеб.

— Она принадлежит тебе! — пищит он, когда я прижимаю его рот к стволу.

— Хорошо. — Я киваю.

— Хорошо. — Я притягиваю его к себе и шепчу ему на ухо. — Тогда почему ты так говоришь о женщине, которая принадлежит мне? Неужели ты так и не научился уважению?

— Я... Я...

— Я... Я… — повторяю я плаксивым голосом. — Кому она принадлежит?

— Тебе... Стой!

Я с такой силой бью его лицом о дерево, что кровь брызжет из обеих бровей.

— Кому она принадлежит? — шиплю я, оттаскивая его назад.

— Тебе, — кричит он. — Блядь, Рен... пожалуйста.

— Еще раз.

— Она принадлежит... тебе...

Я снова разбиваю ему голову. Кровь брызжет отовсюду, включая мою одежду.

— Снова, Калеб. Ты будешь говорить эти слова, пока не сможешь больше ничего сказать. Я хочу, чтобы на последнем вздохе ты отчаянно пытался закричать, что Пич принадлежит мне. Я хочу, чтобы ты умер, зная, что это потому, что ты не уважал ее, расстроил ее, и что из-за тебя я должен быть здесь, заканчивая твою жизнь, а не в постели с ней.

Мое сердце разрывается от радости, когда я продолжаю бить его головой о ствол дерева, а он продолжает лепетать, что ему очень жаль и что она моя. Это длится недолго. Грохот моего собственного пульса в ушах подчеркивает тот факт, что его пульс остановился.

Он падает на лесную землю, когда я отпускаю его, его кровь покрывает мох, смешиваясь с почвой под ним. Я переворачиваю его на спину и сажусь на корточки рядом с его лицом. Открыв ему рот, я достаю из кармана кусочки пластика.

— Это чертовски плохо.

Ахиллес хихикает позади меня, пока я проталкиваю кусочки в его горло. Заходить слишком далеко отвратительно, поэтому в горло попадает только один, второй оказывается в задней части глотки, а третий остается во рту.

Я наблюдаю за его лицом, или тем, что от него осталось, наклонив голову в сторону.

— Ты слышал, что он сказал? — Я оглядываюсь через плечо и ярко улыбаюсь своему другу. — Пич принадлежит мне.

Ахилл проводит рукой по волосам.

— Рен... брат мой, ты просто бредовый сукин сын.

Я пожимаю плечами, вставая на ноги.

— Просто говорю, что он со мной согласился.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака нож-бабочку и протягиваю его другу.

— Сделай одолжение, передай его Кругу. Мы не хотим, чтобы полиция задавала слишком много вопросов.

Я вздрагиваю от холода, когда начинаю идти.

— Я подожду тебя в машине. Слишком холодно.

Устроившись на водительском сиденье, я опускаю голову и закрываю глаза.

Разве мир не становится лучше, когда я знаю, что в нем стало на одного человека меньше, который заставил Пич чувствовать себя ужасно?

Глава 11

Пич

Scream My Name — Thomas LaRosa

Мой любимый запах — запах деревьев после дождя. Они вдруг становятся такими чистыми, такими живыми. Ряд красных кедров за нашей школой — это ворота в лес Стоунвью, и после грозы я люблю приходить и взбираться на них. Если мне удается забраться достаточно высоко, то запах становится идеальным сочетанием земли и неба. Как свобода.

— Пенни, пожалуйста. Мне страшно.

— Ты в порядке, — бросаю я в ответ своей подруге Александре.

— Ты собираешься упасть.

Я смотрю на нее сверху вниз. Она кусает пальцы, ее широко раскрытые глаза смотрят по сторонам.

Иногда Алекс бывает невеселой. Она всегда всего боится. Даже лазить по деревьям.

— Мой папа говорит, что маленькие девочки не должны играть в грязи.

Она смотрит вниз на свои блестящие черные туфли, которые теперь покрыты грязью. Я сказала ей, что победит тот, кто первым доберется до большой ветки, похожей на змею. Но она отказалась.

Нажав на ногу, я ухватилась за толстый кусок ствола, торчащий в разные стороны. Если мне удастся добраться до нижней ветки, я посижу там немного и подышу деревом.

— Только не говори об этом папе!

— Но мой папа говорит, что я не должна лгать.

Я снова смотрю на нее, и ее губы дрожат, когда она одергивает юбку своей униформы. Так она делает перед тем, как заплакать. Алекс часто плачет.

— Алекс, мы больше не в детском саду. Мы уже второклассники. Мы не младенцы и не обязаны все рассказывать своим папам. Правда, Элла?

Когда моя лучшая подруга ничего не отвечает, я снова смотрю вниз. — Элла?

Я уже собираюсь ухватиться за ветку, когда Алекс говорит: — Она пошла за мальчиками.

— Нет! — отчитываю я ее. — Они отстой!

— Ты не можешь произносить это слово, — кричит Алекс. — Пожалуйста, спустись. Мне страшно.

— Я почти там…

Моя нога

Я зажмуриваю глаза, готовясь к удару, пока Алекс кричит. Но есть что-то странное. Это не так уж и больно. Это мягкое приземление, как когда папа подбрасывал меня в воздух и ловил. Только в этот раз еще и хрюканье, а потом еще одно падение.

Я стону, переворачиваюсь на спину в грязи и смотрю вверх. В небе есть облака, но они в основном скрыты ветвями деревьев.

— Ты в порядке?

Это Элла.

— Она ранена. — А это плачет Алекс. — У нее кровь! О, нет, Пенелопа...

Рядом со мной что-то шевелится, а потом надо мной появляется лицо моего друга Рена. Он хмурится, как мои отцы, когда я делаю что-то плохое.

Я не сделала ничего плохого.

Но у меня болят запястье и колено.

— Ты хочешь, чтобы нас убили? — говорит он.

— Нас?

— А кто, по-твоему, тебя поймал?

Только сейчас я понимаю, что он сидит на земле рядом со мной, его форма испачкана. Он меня поймал.

— Вечно ты влипаешь в неприятности.

Такой ворчливый.

— А теперь ты весь в грязи.

Мальчишки — отстой.

Я закрываю кулак в липкой земле рядом с собой, оставаясь на спине, пока шлепаю грязью по его лицу.

— Теперь ты тоже весь в грязи.

Я хихикаю.

— Пенелопа, прекрати! — простонал Рен, вытирая грязь со щеки. — Я только что спас тебя.

— Да. — Я дую на пряди волос, падающие перед моим лицом, когда сажусь. — Вот почему я могу постоянно попадать в неприятности. Ты всегда здесь, чтобы спасти меня.

Он помогает мне подняться и вытирает кровь с моего колена и голени. — Твои отцы будут не в восторге.

Но мне плевать на грязь и колено. Сейчас меня волнует боль, пульсирующая в запястье.

— Больно, — хнычу я, показывая Рену свою занемевшую руку. — Мое запястье... оно действительно болит.

Я пытаюсь сдержать слезы, не желая, чтобы мои друзья видели, как я плачу. Но...

Черт. Мое запястье действительно чертовски болит.

Первое, что я понимаю, — это то, что это была еще одна потеря сознания.

Я держу глаза закрытыми, пытаясь собрать воедино события ночи, пока борюсь с ужасной головной болью. Я могу вспомнить только то, как мы пили с Элайджей. В какой-то момент появился яркий свет. Что-то вроде вспышки. Кажется, я тоже легла? Черт, я даже не знаю, как добралась до дома.

Я кручусь в постели, и тут меня что-то охватывает. Пахнет хорошо, кедровыми деревьями и цитрусовыми. Это пахнет Реном. На несколько секунд я позволяю себе насладиться этим запахом. Его запах — самое успокаивающее, что есть в этом мире, и мне нравится, когда он окружает меня. Я переворачиваюсь на бок и трусь щекой о простыню. И тут до меня доходит...

Это пахнет Реном.

Мои глаза распахиваются одновременно с тем, как я сажусь. Я не была в этой комнате целую вечность, но я никогда не забуду комнату Рена. Она такая безликая. Стены выкрашены в песочный цвет, мебель — в насыщенный, землисто-коричневый. Это большая, но простая комната. В ней много места, но мало жизни, потому что Рен всегда отказывался принимать этот дом как свой.

Я знаю, что две двери ведут в ванную комнату, отделанную черным мрамором, и гардеробную. Третья — выход отсюда, и мне стоит серьезно подумать о том, чтобы им воспользоваться.

Я проверяю свою одежду и замечаю, что на мне одна из футболок моего друга. Как я вообще не помню, как сюда попала и как переодевалась? Рена я не вижу, но предполагаю, что он в душе, который, как я слышу, работает в ванной. Я откидываю одеяло в сторону и как можно быстрее встаю с кровати. Вот дерьмо, я спала в линзах. Это плохо.

Мое запястье чувствует себя намного хуже, чем вчера днем. Я пытаюсь пошевелить пальцами, насколько это возможно из-за скобы, ограничивающей движения, но боль, которую она посылает вверх по руке, останавливает меня от новых попыток.

Мне нужно проверить время. Сегодня суббота, и я должна быть в женском приюте на северном берегу Серебряного водопада до десяти утра. Я замечаю свое платье и сумочку на полу в другом конце комнаты и уже собираюсь взять свои вещи, как вдруг что-то привлекает мое внимание. Одежда Рена свалена в углу, а на рубашке его смокинга видны капли красного цвета. Конечно же, это не может быть кровь, верно?

Любопытство берет верх. Я отказываюсь от своей первоначальной цели пойти в угол и вместо этого беру в руки то, что вчера было чистой белой рубашкой на пуговицах, прищурив глаза. Она уже не выглядит такой чистой, на ней видны брызги крови.

— Что ты делаешь?

Сердце выпрыгивает из груди, когда я поворачиваюсь лицом к Рену. Я не слышала, как он вышел.

— Ты меня напугал, — хриплю я.

Капельки воды стекают с его светло-каштановых волос, скатываются по лбу и теряются в темных бровях. Опустив глаза ниже, я замечаю, что на нем только полотенце на талии, а его влажный пресс делает с моим телом то, что я не уверена, что должна позволять. Точно так же, как я не должна позволять своему языку облизывать мои губы, когда я смотрю на его пояс Адониса.

— Пич. — Ошеломленная, я снова смотрю ему в глаза. — Моя рубашка.

Его ждущая рука побуждает меня отдать ему рубашку, и я наконец-то возвращаюсь к реальности.

— На ней кровь?

Но он уже отбрасывает ее в сторону.

— Как твое запястье? — спрашивает он, мягко беря меня за предплечье, чтобы посмотреть на повязку.

— На ней кровь? — повторяю я сквозь стиснутые зубы. Неужели он считает меня глупой?

— Очевидно, что да. А теперь ответь на мой вопрос.

— Чья кровь, Рен?

Я говорю медленно, чтобы он не смог притвориться, что не понимает, о чем я спрашиваю.

Мой друг всегда был закрытым человеком, он не любил рассказывать о своей семье, детстве или о том, что происходит в этом доме. Но в последнее время он кажется более загадочным, чем когда-либо, и я вспоминаю каплю крови, которую нашел на его лице пару недель назад. То, как он и Ахиллес отказались сказать мне, где они были всю ночь.

Он делает паузу, его большой палец подсознательно рисует гладкие круги на моей внутренней стороне руки. Когда его великолепные голубые глаза переходят с одного на другой, его лицо смягчается.

— Наверное, моя. Я порезался, когда

Это предложение вызывает воспоминание о прошлой ночи, и я чувствую, как моя головная боль возвращается с удесятеренной силой.

— Подожди… — Я отступаю назад, заставляя его отпустить мою руку. — Калеб... он вел себя как мудак.

— Не волнуйся об этом. Ты поставила его на место. Я, как обычно, вытащил тебя из ситуации. Все сделано.

Я потираю виски кончиками пальцев.

— Черт.

Да, теперь я вспомнила.

— Клянусь, я не пила так много. И я сделала только одну дорожку..

— Оставь это, Пич.

— Но это правда!

— Я уверен, что ты не помнишь, как ударила парня по лицу, потому что была абсолютно трезвой, да.

Вот почему мое запястье намного хуже, чем вчера. Я ударила Калеба. Сузив глаза на Рена, я пытаюсь скрестить руки, но боль снова дает о себе знать.

— Я не была трезвой, но я не выпила достаточно, чтобы потерять сознание.

Он мне не верит, я вижу. Я и сама не уверена, что верю.

Выставив передо мной руку ладонью вверх, он поднимает бровь. Я колеблюсь несколько секунд. Ему не все равно, он хочет убедиться, что со мной все в порядке, а я, вероятно, вчера поставила его в дерьмовую ситуацию. Иногда я знаю, когда нужно перестать быть такой упрямой. Поэтому я кладу свою руку в его и позволяю ему расстегнуть фиксатор.

— Ты жаловалась, что не хочешь отдыхать от чирлидинга, но все равно попала в ситуацию, в которой поранилась. Пусть это будет логично.

Я закатываю глаза, пытаясь одновременно не смотреть на его форму без рубашки. Я смотрю налево и на фигурки «Эрудита» на его столе. Левой рукой я складываю несколько букв. Я замечаю на нем порванный листок бумаги с надписью «Калеб Митчел», но не обращаю на него внимания, чтобы закончить выравнивание букв.

— Мне не нужен сейчас урок жизни, — говорю я, указывая на стол.

Его взгляд следует за мной, и я чувствую, как он сдерживает смех, когда читает пластиковые квадратики, которые я собрала.

ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Облизав губы, он снова становится серьезным.

— Тебе всегда нужен жизненный урок, Пич.

Он проверяет мое запястье, шевелит им и спрашивает, как оно болит, а затем кивает сам себе и накладывает шину. Его руки ложатся мне на бедра, и я задыхаюсь, когда он разворачивает меня и прижимает к столу, спиной к своей груди. Его глубокий голос звучит у меня над ухом, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Тебе понравился наш вчерашний поцелуй?

Мое дыхание застревает в горле, а мышцы напрягаются от потребности. Я готова солгать, но не могу заставить себя. Но и вытолкнуть правду изо рта тоже не могу. Поэтому я молчу.

— Скажи мне, Пенелопа. — Его губы касаются кожи под моим ухом, и он прижимается поцелуем к моему пульсу. — Сколько раз мы будем играть в эту игру, прежде чем ты действительно сдашься?

Я делаю дрожащий вдох, и моя голова падает набок.

— Ты и я... этого не случится, Рен. Сдаваться — не в моем характере.

Одна рука поднимается к моим волосам, а другая скользит вниз по футболке, в которую я одета, пока он не обхватывает ладонью мое бедро.

— Хорошо, — говорит он, прижимаясь к моей коже. — Я буду говорить на твоем языке. Тебе не понравился наш вчерашний поцелуй?

Я качаю головой, не в силах мыслить здраво сейчас, когда он тянет меня за волосы, а его кожа так горяча на фоне моей.

— Нет. Я так не думаю, — мурлычет он. — И тебе не нравится, когда я убираю за тобой беспорядок?

Моя голова снова двигается, говоря ему безмолвное «нет».

— Что это, по-твоему, такое, а?

Потянув меня за волосы, он заставляет мою голову откинуться назад, вырывая из меня резкий выдох.

— Что я твой маленький щенок, который всегда готов прийти на помощь? Что я всегда забочусь о тебе, потому что я хороший парень?

Он прорычал последние слова, перенося руку с моего бедра между ног.

Его пальцы проверяют влажность там, и я прикусываю губу, чтобы не застонать.

— Я не хороший парень. Ты это знаешь. Я хорош для тебя. Только ты, Пич, можешь быть моей слабостью и моей силой. За шестнадцать лет ты вызывала самые большие улыбки на моем лице и была причиной самых горьких слез, которые я проливал. Тебе весело это делать? Дарить мне надежду и разбивать ее в ладони?

Один из его пальцев проникает внутрь меня, и я не могу сдержать стон, сорвавшийся с моих губ. Черт, он слишком хорош.

— Отвечай.

— Да, — задыхаюсь я. Потому что это правда. Мне нравится, когда он на крючке. Это заставляет меня чувствовать себя сильной, а я люблю силу.

Пока Рен не отнимет ее.

— Тебе нравится быть особенной для меня, не так ли? — мурлычет он, двигая пальцем внутри и снаружи меня. — Тебе нравится смотреть, как я отказываю другим женщинам, зная, что это из-за тебя.

Когда он вводит в меня второй палец, мои колени подгибаются.

— Да, — хнычу я.— Черт возьми.

— Перегнись через стол.

— Что?

Я задыхаюсь, двигая бедрами в ритм его пальцам.

Пока они не исчезнут.

— Нагнись. Над. Столом.

Я пытаюсь повернуться, понимая, что он заходит дальше, чем мы когда-либо заходили, когда он вдавливает свой твердый член в мою задницу.

— Рен...

Он дергаерт меня за волосы больно как нельзя лучше.

— Ты брала и брала у меня. Пришло время отдать.

Он толкает меня вперед, и я упираюсь предплечьями в стол, чтобы не разбиться о его поверхность.

— Раздвинь ноги.

Когда я этого не делаю, он шлепает меня по киске с такой силой, что я вскрикиваю.

— Черт! — Я раздвигаю ноги, одновременно дыша через боль.

— Скажи мне, что ты этого не хочешь, — тихо пробормотал он, когда я услышала, как упало полотенце. — Скажи мне, что все время, которое мы проводим вместе, — это просто дружба.

Он натягивает футболку до середины моей спины.

— Что каждый раз, когда ты просыпаешься в моей постели после ночной прогулки, — это ошибка. Что те разы, когда ты позволяла мне прикасаться к тебе, были для того, чтобы поиздеваться надо мной.

Я чувствую его кончик у своего влажного входа и изо всех сил стараюсь не оттолкнуться от него.

— Скажи мне, что я всего лишь твой глупый лучший друг, которая слишком

— Я не могу, — стону я, почти дрожа от нужды.

— Я так и думал, — рычит он.

Он подается вперед, и я замираю, когда сквозь туман пробивается вспышка ясности.

— Презерватив!

Когда я пытаюсь приподняться, он сильно прижимает мою голову к столу, и я вслепую шлепаю по его телу позади себя.

— Пич, детка, ни для кого не секрет, что я больше ни с кем не трахаюсь.

Он гордо смеется, а потом добавляет:

— И я знаю, что ты ни с кем не трахалась, потому что мое слово — закон в СФУ. А закон гласит: держись подальше от того, что принадлежит Рену Хантеру.

Я даже не могу найти в себе силы ответить, слишком потеряна в желании, затуманивающем мой разум. Он слегка надавливает, и от этого движения мои глаза закатываются назад.

— Я хочу, чтобы ты не двигалась и позволила мне использовать тебя так, как я хочу. Ты понимаешь?

Только одна вещь во мне говорит мне не делать этого, и это крошечный голос в моем мозгу, который я сразу же заглушаю.

Я хочу наслаждаться. Я хочу отпустить себя. И я хочу, чтобы Рен Хантер оттрахал меня до смерти.

— Да.

Как только это слово вылетает из моего рта, он глубоко входит в меня. У меня отпадает челюсть, и дыхание перехватывает, пока он не отстраняется и не входит снова.

— Черт, — задыхаюсь я, сжимаясь вокруг него. — Черт, ты большой и... очень большой сейчас.

Он сильнее прижимается к моему затылку, чтобы удержать меня на месте.

— И ты примешь это как сильная девушка, о которой ты всегда говорила.

Я полностью теряю себя, когда он снова делает толчок, заставляя мои бедра удариться о край стола, и я задыхаюсь. Приподнявшись на носочки, я стараюсь соответствовать его движениям, а волна за волной наслаждения накатывает на меня с каждым его толчком.

Я не успеваю сформулировать ни одной мысли, когда он замедляет темп и произносит:

— Трахни себя на моем члене. Покажи мне, что ты хочешь этого так же сильно, как и я.

Я отталкиваюсь со всей силы, но это ничто по сравнению с тем, как он уничтожал меня секунду назад. Разница заставляет меня нуждаться в нем, и, несмотря на то что я выкладываюсь на полную, из меня вырывается безнадежный скулеж.

— Еще, — задыхаюсь я, покачивая бедрами. — Рен...

— Ты не получаешь от меня того, чего хочешь, когда я держу в тебе свой член, Беда. Ты берешь то, что тебе дают.

— Пошел ты, — хнычу я. — Черт...

Он наклоняется ко мне, целует мое плечо и, прикусив его, снова всаживается в меня.

Каждое движение говорит о том, какой он большой, и как я приспосабливаюсь к каждому дюйму его члена, словно мы созданы друг для друга.

— Твоя маленькая киска отчаянно плачет по мне. Почти так же, как и я по тебе.

Он ускоряется, да так мощно, что стол ударяется о стену с повторяющимся звоном. От наслаждения я потею и чувствую, как напрягаются мышцы, приближаясь к краю.

— Рен… — стону я.

— Вот так, Беда. Зови меня по имени, когда кончишь. И привыкай, блядь, к этому.

— Черт возьми, Рен! — кричу я, взрываясь вокруг него, и звезды затуманивают мое зрение, а все мое тело пульсирует от сладкого облегчения. Он не дает мне передышки: его пальцы медленно ласкают мой клитор, что резко отличается от его толчков.

— Подожди, — вздыхаю я, ощущения слишком сильные, слишком приятные.

Словно он уже знает мое тело наизусть, он снова нежно гладит меня и проникает в меня еще глубже.

— О Боже... о Боже...

— Подожди, пока ты снов кончишь, прежде чем ты назовешь меня своим богом. Подожди — он прижимается всем телом к моему, и край стола упирается мне в низ живота — пока я не покажу тебе — он прижимается еще, поглаживая мой клитор в том же медленном темпе — что я могу заставить твое тело сделать для меня.

Его член глубоко вошел в меня, под нужным углом, деревяшка давит на меня спереди, а его пальцы доставляют такое удовольствие, какого я еще никогда не испытывала. И в этот момент я чувствую, как удовольствие неудержимо вытекает из меня.

— Черт, — хнычу я. — Я не могу остановиться...

— Я знаю, детка. Продолжай. Выпачкай всю себя для меня. Намочи мой член, как хорошая девочка.

Его голос дрожит, и я чувствую, как он замирает внутри меня, когда он сокращает свои толчки.

Когда он выходит из меня, я уже не чувствую ничего реального. Сразу же его сперма растекается по моим бедрам, а я, кажется, даже не обращаю на это внимания.

— Не двигайся, — мягко говорит он. — Я принесу тебе что-нибудь.

— Как будто я могу двигаться, — шепчу я, закрывая глаза, пока он уходит.

Я едва оттдышалась, когда он вернулся, и почувствовала теплую, влажную ткань у своего входа.

— Позволь мне, — говорю я, пытаясь схватить ее, но он мягко отталкивает мою руку, прежде чем погладить меня по пояснице.

— Просто не двигайся.

— Это странно... интимно, — бормочу я, прижимаясь щекой к его столу. Мне кажется, что я опираюсь на несколько плиток для игры.

— Ты только что обрызгала меня, но да, моя забота о тебе — это то, где ты должна провести черту.

— А. Ха, — говорю я, когда он заканчивает и деликатно помогает мне встать на шаткие ноги.

Мы оказываемся лицом к лицу, его футболка все еще на мне, но уже вернулась на место, а его полотенце снова на талии. Наши взгляды пересекаются, и мое сердце падает к ногам.

О. Боже. Вот где я провожу черту близости. Этот взгляд в его глазах, который говорит мне, что это только начало, ужасает. Эта ямочка на его щеке, которая едва сдерживает его гордость за то, что он наконец-то заполучил меня. А то, как он прикусывает нижнюю губу, говорит о том, что он уже жаждет большего.

— Эм… — Я прочистила горло.

Я не готова к этому. Не готова узнать, каким будет Рен, когда полностью раскроется на мне.

— Хочешь принять душ здесь?

Я качаю головой.

— У тебя не будет подходящего шампуня для моих волос.

Он поднимает на меня бровь.

— У меня есть твой шампунь. С чайным деревом и мятой. Конечно, он у

— Ладно, это странно, — признаю я. — А я сменила шампунь в прошлом году. Теперь я использую тот, в котором есть кокосовое масло, потому что мои волосы стали длиннее, чем раньше.

— О... ты сменила? Ну, ты мне не сказала.

В его голосе звучит обвинение, как будто это я сделала что-то не так, не поставив его в известность о том, каким шампунем я пользуюсь. Он хватает свой телефон, лежащий на столе, и начинает набирать на нем текст.

— Я не сказала тебе, потому что ты не должен хранить мой шампунь у себя дома. Ты даже не живешь здесь.

— Я держу его везде, на всякий случай, — бормочет он, продолжая печатать. — У тебя красивые волосы, и я знаю, что тебе нравится заботиться о них. Это важно для тебя. Поэтому они важны для меня.

Это слишком странно для меня, когда внутри меня все еще пульсирует от его члена, вошедшего в меня минуту назад. Я уже собираюсь спросить, что он пишет на своем телефоне, когда нас обоих пугает звук в коридоре. Дверь открывается и закрывается. В нем что-то меняется. Это происходит мгновенно, как маска, которая оседает на его лице, когда черты его лица становятся жесткими.

— Давай отвезем тебя домой.

Я ухватываюсь за возможность сменить тему.

— Зачем ты привел меня сюда? — спрашиваю я, когда он берет мое платье и протягивает его мне. — Ты ненавидишь это место.

Не знаю, почему я чувствую необходимость напоминать ему об этом. Я не была здесь уже целую вечность, потому что Рен все равно редко приходит.

— Мне просто нужно было кое с чем разобраться. Одевайся. Я хочу уйти скорее раньше, чем позже.

Как же раздражает ходить по дому Рена во вчерашней одежде. Как будто я какая-то девчонка, которую он привел домой на ночь и теперь выгоняет. Он вдруг становится таким серьезным, и мне хочется накричать на него, что если он собирается быть таким холодным, то ему не стоило приводить меня сюда. Он не должен был трахать меня так, как трахал. Ненавижу эту уязвимость, растущую во мне. Я чувствую себя открытой, и как бы я ни боялась близости, я также не могу принять неожиданную холодность.

— Ну же, Пич. Разве тебе не нужно быть на Северном побережье до десяти?

Его слова заставляют меня осознать, что я остановилась на последней ступеньке величественной мраморной лестницы.

— Ну да. — Я покачала головой. — Который час?

— Семь.

Он оглядывается по сторонам, кладет руку мне на поясницу и подталкивает меня вперед.

— Семь? — Я поднимаю на него глаза, чувствуя сладкое тепло гнева, пульсирующее на моей шее. — Ты выгоняешь меня из своего дома в семь утра? Я что, случайная поклонница Рен Хантер, которую ты подцепил на балу в Стоунвью?

Он сглатывает, прежде чем он сжимает свои полные губы. Тем не менее, это не мешает самодовольной улыбке перекосить уголок его рта.

— Я просто пытаюсь вытащить нас отсюда, пока никто не проснулся. Но ты меня балуешь, Беда. — Его гравийный голос посылает электрический ток по моему позвоночнику. — Сначала ты спишь в моей постели. Потом ты наконец позволила мне погрузить в себя свой член. И теперь ты так нуждаешься во мне?

Его рука скользит по моим волосам, надавливая на мышцы на шее. Боже, его рука слишком сильная, чтобы девушка могла оставаться в здравом уме.

— Если следующим шагом будет привязанность до конца дня, просто знай, что это будет идеальный день для меня.

Он целует меня в макушку, потом отходит, и я наконец-то могу вздохнуть. Похлопав его по плечу, я снова начинаю идти.

— Я? Пристаю к тебе? Можешь продолжать мечтать.

Черт, я хочу быть навязчивой.

— Конечно, буду.

Он хихикает.

Дворецкий уже собирается открыть нам входную дверь, как вдруг голос останавливает нас.

— Какого хрена?

Рен откидывает голову назад, одновременно с этим я оборачиваюсь. Элайджа стоит прямо за нами, одетый в черный халат поверх черной шелковой пижамы, и держит в руке чашку дымящегося кофе.

— О, привет, — говорю я, стараясь вести себя естественно. Как будто ночевки в особняке Хантеров — это еженедельное явление. — Как прошла остальная часть твоей ночи?

Элайджа не отвечает. Да и не может ответить, поскольку его прерывает Монти Хантер, выходящий из коридора, через который я никогда не проходил. Он одет в темно-серый костюм с галстуком-боло вокруг воротника белой рубашки. На серебряной застежке выгравирована молния, бьющая в гору, и я могу поклясться, что где-то уже видела эту эмблему.

— Пенелопа, чем мы обязаны этому... удовольствию.

Замените «удовольствие» на «нежелательное присутствие», и вы поймете, что он имел в виду.

Неизменная хмурость на лице Монти не меняется, а его недоброжелательная энергия заставляет меня выпрямиться, чтобы показать, что меня не беспокоит его поведение.

Ничего не могу с собой поделать. Мужчины существуют, и я чувствую необходимость бросить им вызов за их дерзость дышать одним воздухом со мной.

— Доброе утро, мистер Хантер. — Я наклеиваю на лицо фальшивую улыбку. — О, вы знаете, я просто спала в кровати вашего сына после того, как ударила другого ученика по лицу. Все как обычно, все как обычно.

Смертельный взгляд Элайджи настолько смертоносен, что я чувствую его еще до того, как обращаю на него свой взгляд. Он ничего не говорит, даже не замечает меня. Он слишком сосредоточен на своем старшем брате.

— А что насчет вас? Как вы? — Я снова поворачиваюсь к Монти. — Какие-нибудь экологические разрушения от вашей компании в последнее время?

Он усмехается, его голова слегка откидывается назад от моей наглости.

— Ты всегда была очень интересным персонажем, Пенелопа. Надо отдать тебе должное. — Он вздергивает подбородок в сторону Рена. — Наслаждайся ею, пока можешь.

Я открываю рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но Монти отмахивается от меня и идет к Элайдже, который все еще неловко молчит.

— Пойдем, нам сегодня нужно над многим поработать.

Поработать? С каких это пор он работает с отцом?

— Экологическая катастрофа? — хмыкает Рен, как только мы оказываемся за пределами дома. — Правда, Пич?

— Что? — Я пожимаю плечами. — Это искренний вопрос. Его работа влияет на мою.

Мой друг качает головой, не впечатляясь, пока ведет меня к своей машине. Сегодня мы пользуемся не их водителем, а одной из многочисленных игрушек Рена.

— Она красная. Полагаю, это Ferrari? — говорю я, садясь на пассажирское сиденье. Эти штуки слишком низкие. Это раздражает.

Я фыркнула.

— И я уверена, что планета будет тебе за это благодарна.

Меня прижимает к сиденью, когда он выезжает из своего дома, и мы уже выезжаем на шоссе, прежде чем я вспоминаю о том, что не выходит у меня из головы.

— Рен?

Он выходит из комфортной тишины со знанием дела: — Да?.

Это все, что мне нужно, чтобы понять, что он думал о том же, о чем и я.

— Что имел в виду твой отец?

На этот раз его молчание ощутимо, и от его напускного невежества мне становится не по себе.

— Что имел в виду твой отец, когда сказал, что наслаждайся, пока можешь?

— Мой отец — идиот, Пич. Ты же знаешь.

Его глаза не отрываются от дороги, и мне до смерти хочется заставить его посмотреть на меня.

— Знаешь, кто не идиот? Я. А теперь скажи мне, что он имел в виду.

Я наблюдаю за ним, пока он не наблюдает за мной, и это необычно. Я знаю, что где бы мы ни были, Рен всегда смотрит на меня. Но то, что он сосредоточен на дороге, — хороший повод не смотреть мне в глаза.

— Рен, — настаиваю я. — Какого черта? Ты скрываешь от меня дерьмо. И до сегодняшнего дня я не думала, что это касается меня.

— Я не...

— Не проявляй ко мне неуважения, — огрызаюсь я. — Вы с Ахиллом ведете себя странно с прошлого года, но сейчас все хуже. Что бы ты ни скрывал, признайся, потому что мне трудно примирить твое недавнее поведение с моим лучшим другом.

— Твоим лучшим другом. — Он фыркнул. — Это гребаное проклятие — быть твоим лучшим другом, ты знаешь об этом?

— Для тебя? Или для меня? Потому что я не изменилась. Но ты... Я нахожу на тебе кровь, на твоей одежде. Ты все скрываешь от меня и девочек.

Он скрежещет зубами, проглатывая правду. Но потом, словно не в силах держать все в себе, продолжает.

— Отец имел в виду, что скоро у меня не будет возможности выбирать тебя, а не кого-то другого, как я всегда делал. — Он смотрит налево, в окно, скрывая от меня свое выражение лица. Я знаю, что он хочет сказать что-то еще. — Без...

Оба наших телефона звонят одновременно, прерывая его. Этот специфический звук, который мы так хорошо узнали, положил конец нашему странному разговору. Неважно, что мне нужны ответы. Новости Гермеса всегда берут верх над всем.

— Я проверю.

Я хмыкаю, когда его взгляд переходит на телефон на центральной консоли.

Я открываю приложение СФУ, сердце колотится в ушах. Когда в дело вмешивается Гермес, я начинаю бояться. Особенно после сообщения, которое я получила об Ане.

Это не про меня... но это плохо.

Один из вас имеет доступ к серьезной секретной информации... и я благодарен вам за это.

Кто-то не попадет на бранч после бала в Стоунвью... Покойся с миром.

#убийцанасвободе #выуслышалиэтоздесьпервыми

На фотографии — полицейский отчет, который явно еще не должен быть опубликован. Он написан от руки, и в нем не говорится ничего, кроме того, как его нашли. Самое странное, что все это перечеркнуто ручкой другого типа, не той, что использовалась изначально, а внизу страницы нарисован маленький кружок с буквами С.C. рядом. Мне все же удалось прочесть несколько строк.

Сегодня в четыре утра в большом лесу, отделяющем Силвер-Фоллс от Стоунвью, было найдено тело.

Гематомы на лице. Череп раздроблен.

Раны на груди.

Квадратные пластиковые кусочки (возможно, от настольной игры «Эрудит») найдены в трахее и во рту.

Тело мужчины в настоящее время идентифицировано как Калеб Митчел (при нем найдено удостоверение личности).

Я трижды перечитываю отчет, прежде чем могу окончательно осознать его смысл. В груди так тесно, что я едва могу вдохнуть достаточно воздуха, чтобы выжить.

— Что такое? — спрашивает Рен, проезжая мимо ворот кампуса СФУ. Замок из красного кирпича становится виден, когда мы едем по извилистой дороге, ведущей к нему и остальной части кампуса.

Я снова перечитываю строчку о пластиковых фигурах. Возможно, от настольной игры «Эрудит». Их нашли у него во рту и в горле. Он... подавился ими?

Кто-то убил Калеба прошлой ночью. Кто-то проломил ему голову и запихнул в горло буквы из игры «Эрудит».

Рен останавливается, пропуская нескольких студентов, переходящих дорогу, и смотрит на меня.

— Что случилось?

— Калеб. — Я сглотнула. — Он мертв.

Я ищу хоть что-нибудь на его лице. Потому что мой инстинкт говорит мне что-то, но мой мозг говорит мне, что это невозможно. Рен, мой Рен, мой лучший друг, которого я знаю уже шестнадцать лет, не жестокий убийца. Он упрям, властен и живет ради победы. Но он не тот человек, который мог бы убить другого человека.

Что-то пронзает мой желудок, мое нутро кричит на меня, когда я фокусируюсь на его чертах.

Но в них нет ничего. Ни удивления, ни попыток оправдаться, ни невиновности, но и подтверждения вины тоже нет.

Он даже едва моргает.

Когда он снова едет вперед, я чувствую то, чего никогда не испытывала рядом с ним. Страх.

Я все еще чувствую его внутри себя, как раньше в его комнате, и теперь я боюсь его так, как никогда в жизни не боялась ничего другого.

— Что ты так сильно хочешь сказать, Беда?

Он подталкивает меня к тому, чтобы я проговорила свои безумные мысли. Но так ли уж они безумны, когда доказательство тому — прямо на экране моего телефона?

Я стараюсь держать свой голос под контролем всеми возможными способами.

— Они нашли у него в горле буквы от игры.

Выпустив сухой смешок, он наконец паркуется перед обоими нашими домами. Все мое тело напрягается, когда он поворачивается ко мне лицом.

— Разве это не безумие? — говорит он медленно, как будто удивлен не меньше, чем я. — То, что я делаю, потому что какой-то парень расстроил тебя?

— Это не смешно.

Я пытаюсь говорить решительно, как будто я могу бороться с той безумной энергией, которая вытекает из него прямо сейчас. Но мой голос дрожит, а во рту пересохло.

— Нет. Это не так. Человек мертв.

Он тянется ко мне, пытаясь ущипнуть за прядь волос, но я чисто инстинктивно отбрасываю его руку.

— Не трогай меня, — задыхаюсь я. — Рен.

Я зажмуриваю глаза и снова

— Пожалуйста, просто скажи мне, что ты не...

Он просто смотрит. Он смотрит на меня со смертью в глазах, когда говорит:

— Мне надоело скрывать от тебя, кто я на самом деле.

Я не жду, чтобы понять его смысл. Во мне срабатывает инстинкт выживания. Я дергаю за ручку машины и выпрыгиваю, прежде чем он успевает меня поймать.

Я бегу к дому, не оглядываясь. Все кажется непропорциональным, если я слишком много думаю, но размышления не спасут мне жизнь. Я захлопываю входную дверь, запираю ее и делаю несколько шагов назад.

Он не последовал за мной. Он не стоит по ту сторону двери, пытаясь ее выломать. Я задыхаюсь, с трудом переводя дыхание, не говоря уже о том, чтобы связно мыслить. Я стою здесь несколько секунд... и они превращаются в минуту.

Ничего не происходит.

И вот оно... ощущение полнейшей глупости. Как я могла хоть на секунду подумать, что мой лучший друг способен на такое. Что, черт возьми, со мной не так?

Мои плечи опускаются, и я провожу руками по лицу.

— Какого черта, Рен, — хмыкаю я про себя.

Это была худшая шутка за всю историю. И я слишком чертовски зла на него, чтобы вернуться на улицу. Я поднимаюсь наверх, проверяя, нет ли в спальнях моих лучших друзей. Скорее всего, они обе у своих парней. А я здесь, схожу с ума и думаю, что Рен может убить кого-то, потому что он меня расстроил.

Именно на такое дерьмо Ксай и Крис пошли бы ради Алекс и Эллы. Поступок, который они считают романтичным и никогда не поймут, на самом деле абсолютно безумен. Я всегда старался приучить их к реальности, когда дело доходило до таких вещей. Мужчины не должны быть такими собственниками и одержимыми, как их бойфренды. Они не должны убивать ради вас, даже из чувства защиты. Боже, просто живите нормальной жизнью и поймите, что это дерьмо токсично.

Сделав глубокий вдох, я пытаюсь успокоить себя, пока иду в свою комнату. Мне нужно подготовиться к походу в приют. Мне нужно подумать о том, как я буквально раздавлю яйца Рена в пыль за эту глупую шутку...

Рука сзади захлопывает мне рот, заставляя сердце упасть, когда она притягивает меня к твердому телу. Я замираю на долю секунды, прежде чем начать сопротивляться, пытаясь закричать и укусить ладонь, чтобы она отпустила меня.

— Пич, детка. Зачем тебе убегать от меня? Ты же знаешь, что я никогда не причиню тебе вреда.

Глава 12

Пич

Can you love me? Croixx

Узнать голос Рена у себя в ухе — это просто умопомрачение. Услышав его, я думаю, что нахожусь в безопасности, как и почувствовав запах его одеколона. Мое тело почти поверило в иллюзию безопасности. Но потом все снова обрушивается на меня, и я изо всех сил пытаюсь закричать.

— Успокойся. Шшш. Успокойся, Пич.

Я. Не могу. Черт возьми. Успокоиться.

Я отбрасываю локоть назад, попадая ему в живот, но это ничего не меняет. Этот человек сделан из стали. Я тяну свой вес вниз и двигаюсь из стороны в сторону, как сумасшедшая, но он не отпускает меня.

Обхватив его обеими руками за лицо, я крепко вцепляюсь в него, чувствуя его мышцы и то, как сильно он меня держит, и поднимаю ногу, чтобы вдавить ступню в его пальцы.

— Черт! Пич! — шипит он. Я использую этот момент, чтобы попытаться еще больше дестабилизировать его.

Надеясь впечатать его в стену позади нас, я толкаюсь в него. Ничего не получается. Он не двигается ни на дюйм. Ему плевать на свои пальцы, а я все еще стою спиной к нему, и его рука зажимает мне рот.

И я устаю... очень быстро.

Он остается неподвижным еще минуту, прежде чем я полностью сдаюсь, и хныканье застревает у меня в горле. Я знала, что Рен сильный. Любой, кто смотрит на него, знает это, но я думала, что я тоже. Я настолько волевая, что считала себя непобедимой, даже когда сталкивалась с мужчиной его размера. Мы и раньше играли в драки, но ничто не могло сравниться с той силой, которую он использовал сегодня.

— Ты закончила? — мурлычет он позади меня.

Я бормочу «да пошел ты», но, думаю, он знает, потому что хихикает.

— Я не хочу причинять тебе боль, и чем дольше ты будешь бороться, тем больше вероятность того, что это произойдет. Обещаешь, что не будешь кричать, если я тебя отпущу?

Как он может спрашивать об этом так непринужденно, словно спрашивает, не хочу ли я пойти на прогулку.

Я не двигаюсь. Я ничего не говорю. Что это за обещание? Он держит меня в заложниках в моей спальне.

Он убил человека. Он убил человека. Он убил человека.

— Пожалуйста, Пич. Я очень хочу отпустить тебя. Но мне нужно, чтобы ты пообещала, что будешь хорошей девочкой.

Мое отсутствие ответа что-то в нем пробуждает. Он протягивает вторую руку к моему затылку и тянет за волосы, пока я не откидываю голову назад так далеко, что вижу его голову над своей.

В его голосе уже нет прежнего ободряющего тона, когда он говорит:

— Я собираюсь отпустить тебя, а ты должна молчать, если не хочешь узнать, что именно происходит, когда ты не ведешь себя хорошо. А теперь кивни.

Вот опять. Это отсутствие чего-либо в его глазах. Как я раньше этого не замечала? Боль в черепе становится невыносимой, и я киваю, даже не успев приказать своему мозгу сопротивляться. Что-то расслабляется в нем, и он полностью отпускает меня.

Первое, что я делаю, — поворачиваюсь к нему лицом.

— Спасибо, — вздыхает он, проводя рукой по лицу, словно снимая напряжение.

— Спасибо, — повторяет он. И в его голосе действительно звучит благодарность.

— Какого черта, Рен? — говорю я, делая несколько шагов назад. — Что за...

— Мне жаль. Я не хотел, чтобы до этого дошло, ясно?

Я делаю еще один шаг назад, когда он делает один вперед.

— Пожалуйста... не бойся меня.

Мольба исходит прямо из глубины его сердца.

Моя реакция автоматическая, как рефлекс.

— Я не боюсь тебя.

Хотя я знаю, что это неправда. Просто я так устроена.

Он поджимает губы и медленно кивает.

— Послушай, Гермес опубликовал полицейский отчет, и я не ожидал этого. Я не хотел, чтобы ты узнала об этом.

— Что узнала? — рявкаю я, повышая голос, хотя не собирался этого делать. — Узнала, что ты убийца?

Он качает головой.

— Я не... То

Теперь он говорит сам с собой.

— Возможно? Правда?

— Думаю, я вычеркнул его из уравнения, да. Я верю, что это был я. Но он расстроил тебя, так что… — Глядя прямо на меня, он постукивает кончиком указательного пальца по боку своей головы. — В этом есть смысл.

Я чувствую, как мои глаза округляются, и открываю рот, чтобы сказать ему, что в этом нет никакого смысла. Но слова не выходят.

Я слишком напугана его маниакальным взглядом, ухмылкой на его лице.

— Теперь ты понимаешь?

Я качаю головой, но следующий шаг назад заставляет меня споткнуться обо что-то, и моя задница оказывается на полу. Однако он не прекращает наступать, и я ползу назад.

— Ты понимаешь, Пич? То, что я способен сделать для тебя?

Он хихикает про себя.

— Я пытался, понимаешь? Я пытался показать тебе только хорошую сторону. Я годами притворялся, что я всего лишь твой хороший друг. Я сглатывал ярость, когда ты флиртовала с другими парнями, и бил стены, когда мне хотелось набить им морду. А когда я причинял им боль, я делал это за твоей спиной. Как хороший человек.

Ох. Черт возьми.

— Я притворялся, что меня волнуют такие вещи, как колледж, наши друзья, вечеринки, спорт. Я надел маску идеального, мать его, человека, чтобы ты не увидела, что за ней нет ничего. Я делал все это в надежде, что, когда придет время, ты наконец-то станешь моей. — Он фыркает. — Годы я притворялся, что не одержим безумием, чтобы медленно подвести тебя именно к этой дате, и ты сказала бы мне, что выберешь меня. И сегодня утром у нас все было так хорошо, не так ли? Наконец-то мы сделали шаг вперед. И что? Чтобы Гермес все испортил для меня?

Он останавливается надо мной, держась ногой за каждое из моих бедер, пока мои внутренности содрогаются.

Он наклоняет голову в сторону, открывая для себя то, чего раньше никогда не было.

— Ты выглядишь восхитительно подо мной.

Мое сердце бьется в ушах так сильно, что я едва слышу его. Попытавшись отодвинуться еще немного назад, я понимаю, что дошла до стены.

— Рен, о чем ты говоришь? — задыхаюсь я. — Выбрать тебя сегодня? Из всех дней? Что ты вообще имеешь в виду?

— Ты ведь не получала приглашения, верно?

— Приглашение на что? — огрызаюсь я. — Что ты хочешь сказать?

Он качает головой.

— Значит, никто на тебя не смотрит. Только я. Правда, все шансы были на моей стороне. Единственное, чего у меня нет, — это твоего желания. — Он проводит рукой по волосам. — Ахилл был прав. Я должен был просто сделать это.

— Что сделать? — Я пытаюсь встать, опираясь на стену, но он подходит ближе и прижимает меня к себе как раз в тот момент, когда я встаю на колени.

— Отойди, мать твою! — рявкаю я.

— Я бы предпочел этого не делать. Ты мне очень нравишься. Дай мне насладиться этим, пока я могу, да?

Обхватив рукой мой подбородок, он прижимает его к себе, чтобы я продолжала смотреть на него.

— Расскажи мне что-нибудь.

Он облизывает губы, его глаза сверкают.

— Если я скажу тебе, что сегодня вечером ты можешь стать моей. Навсегда. Что бы ты ответила? Что между нами никогда ничего не будет, но у тебя также никогда не будет шанса покинуть меня. И что, если ты откажешься, у нас никогда, никогда не будет шанса быть вместе. Ты и я, сейчас или никогда, Беда.

Удивляясь, что он официально потерял всякое чувство реальности, я моргаю, глядя на него. Но тревога, которую он вытягивает из меня, очень реальна.

— Я знаю все причины, по которым ты не должна этого хотеть. Я слышал, как ты много раз говорила мне об этом. Я думал о них снова и снова. Сейчас я прошу тебя подумать о причинах, по которым ты должна этого хотеть. Ты знаешь, что у нас есть чувства друг к другу. Наши столкновения характеров, наша потребность доминировать — отбрось все это, пожалуйста. Просто почувствуй, что мы значим друг для друга.

Мое сердце грозит выпрыгнуть из груди и убежать. Страх, смятение... чувства, о которых он говорил, — все это слишком сильно.

— Ты охренел, — прохрипела я. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, так что отпусти меня.

Вместо того чтобы сделать это, он крепче сжимает меня.

— Выбирай, Пенелопа. Мы, сегодня и навсегда. Нет выхода, нет возможности отказаться. Или ничего. Никогда.

На мгновение я задумываюсь о том, что действительно чувствую к Рену. Как он всегда отличался от остальных. Я чувствую себя ближе всех к нему. Я искала его, как только входила в нашу школу, когда мы были детьми, и до сих пор ищу каждый раз, когда захожу на вечеринку или в наши общие классы. Как мои глаза ищут его номер семь на поле для лакросса. Он — первый человек, к которому я обращаюсь с хорошими и плохими новостями, за советом и поддержкой. Мое сердце теплеет, когда он говорит со мной, а живот сжимается, когда он прикасается ко мне.

У нас с Реном есть что-то особенное и неоспоримое, но я всегда ставила нашу дружбу на первое место. Я всегда ставила разум выше страсти, когда дело касалось его, потому что он слишком важен для меня, чтобы потерять его.

Он и я? Когда-нибудь. Может быть. Но по каким-то причинам, которые он не хочет объяснять, выбрать его сегодня и навсегда? Без вариантов? Я просто не такая. Я никогда не вела себя так с мужчинами. Дать ему такую власть надо мной — не вариант. Я не ставлю себя на второе место только для того, чтобы почувствовать, насколько кто-то может меня дополнить. Я никогда не буду надеяться на рыцаря в сияющих доспехах или злодея в темном плаще, который украдет меня и подарит мне весь мир. Я хочу построить свой собственный мир и с гордостью наслаждаться своим успехом. Я хочу наслаждаться всем, чего я достигла, и знать, что мне не пришлось ничем жертвовать ради мужчины. Особенно для того, кто, как я теперь узнала, способен на такие поступки, о которых я и не подозревала.

— Сегодня и навсегда или ничего?

Его голос звучит в каждом уголке моего сознания, когда он повторяет, что предлагает выбор.

Я смотрю прямо ему в глаза, и он знает меня достаточно, чтобы услышать это еще до того, как я скажу.

— Ничего.

Его челюсть сжимается, а глаза закрываются. Я чувствую его боль так

Мой желудок переворачивается, когда он открывает глаза, и его свободная рука ложится на мой затылок. Что-то меняется в его выражении, когда он наклоняет мою голову вперед и прижимает ее к своему паху. Паника охватывает меня, и я хнычу, пытаясь оттолкнуться от его бедер. Это вызывает самый настоящий страх. Если он способен на убийство, то я не настолько особенная, чтобы он пощадил меня.

— Рен, остановись...

Он прижимается сильнее, и все, что мне удается сделать, это сдвинуть голову так, чтобы моя щека прижалась к грубому материалу его джинсов, а не мой рот. Наша разница в размерах и силе настолько очевидна, что это причиняет боль. На самом деле, это пугает меня до глубины души. Потому что все, что у меня сейчас есть, — это надежда, что мой друг не наделает глупостей. Я не могу остановить его, если он захочет. Я могу только попросить его не делать этого и верить, что он этого не сделает.

Мой мир рушится, когда я понимаю, что ему тяжело. Я чувствую это так отчетливо. Его заводит то, что я подчиняюсь.

— Остановись, — ворчу я, сопротивляясь еще больше, и кровь застывает в моих жилах.

Он отпускает меня так неожиданно, что я падаю спиной на стену и пытаюсь встать, делая беспорядочные движения, пока он делает несколько шагов назад.

Он смотрит на меня с болью в сердце в глазах и гневом в чертах лица.

— Я сожалею, что дал тебе выбор.

Это все, что он говорит, прежде чем выбежать из моей спальни.

Мой лучший друг, которого я всегда считала надежным убежищем, человек, к которому я всегда испытывала противоречивые чувства и который убил ради меня... сожалеет о том, что дал мне выбор.

И пока я перевожу дыхание, глядя на дверь своей спальни, я задаюсь вопросом, насколько опасен Рен Хантер. Может ли он действительно сделать это? Лишить меня выбора?

Глава 13

Пич

In The Woods Somewhere — Hozier

Я выхожу из старого здания, машу Кэти, которая кричит, чтобы я добралась до дома в целости и сохранности.

— Всегда! — бросаю я в ответ, осторожно закрывая за собой стеклянную дверь.

Окно на двери представляет собой мозаику из битого стекла, которое выглядит так, будто разлетится на миллион осколков, если кто-то на него подует. Мы наклеили защитную пленку, чтобы предотвратить это, но это не первый случай, когда мужчина совершает акт вандализма в приюте из-за того, что мы помогли его бывшей жене вырваться из жестоких отношений.

Я сажусь в свою дорогую машину, всегда избегая смотреть на все остальные, припаркованные здесь. Это подчёркивает разницу между ними и мной слишком очевидно, и я это ненавижу. От предвкушения я напрягаюсь и проверяю сообщения, как только сажусь за руль. Алекс, Элла, разные чаты. Три пропущенных звонка от Элайджи.

Ничего от Рена.

Мой желудок скручивает, и я не уверена, от чего это — от стресса, от необходимости услышать его или от желания, чтобы то, что произошло сегодня утром, было просто кошмаром, который я выдумала.

Что-то изменилось, и внутри меня образовалась дыра. Как будто человек, которым он был, занимал такое особое место в моем сердце, что мне его не хватает. Я не хочу его терять, но не могу побороть страх, который охватывает меня, когда я вспоминаю тот отчет из полиции.

Череп Калеба был раздроблен.Насколько жестоким должен быть человек, чтобы такое произошло?

Я перезваниваю Элайдже, когда отъезжаю от приюта, и уже ненавижу себя за то, что делаю это. Мне все равно, что он скажет, и я не хочу с ним разговаривать. Но я хочу узнать, говорит ли он о Рене.

— Сегодня от тебя ничего не было слышно, — говорит он вместо приветствия.

— Сегодня суббота. Я работала волонтером в женском приюте.

Я сворачиваю на главную улицу на северном берегу Сильвер-Фоллс и проверяю, заперта ли машина. В этой части города может случиться все, что угодно, и я знаю, что моя машина кричит: у меня достаточно денег, пожалуйста, придите и ограбьте меня.

— Конечно. Просто... понимаешь... Ты была с Реном сегодня утром, спала в его комнате и все такое. Я не был уверен, что ты провела с ним весь день или что-то в этом роде.

От одного только звука его имени все мое тело напрягается от беспокойства. И все же я не хочу ничего другого, кроме как услышать о нем.

— Да, я просто была слишком пьяна прошлой ночью. Он позаботился обо мне.

— Ты знаешь, что всегда можешь прийти ко мне, если тебе плохо, на вечеринке или еще где-нибудь.

Да. Только я не хочу, чтобы он изнасиловал мое тело, как это сделал его брат.

— Что случилось с Калебом? Вы поссорились?

Боже, это действительно выглядит не очень хорошо.

— А теперь он мертв. Так вот к чему ты клонишь?

— Пич, я знаю, что ты не убивала Калеба. Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Конечно, я не убивала его... это сделал твой брат.

— Ты вообще слышал что-нибудь о Рене сегодня? — спрашиваю я, не в силах сдержаться.

— Нет, с тех пор как я увидел его с тобой. Слушай, я не могу долго говорить, я просто хотел проверить, как ты.

Я киваю, хотя он меня не видит.

— Спасибо. Я в порядке.

Я колеблюсь мгновение, потом решаю, что мне нужно проветрить мозги.

— Ты что-то делаешь сегодня вечером? Мы могли бы поужинать и посмотреть фильм у меня дома или что-то в этом роде?

— Вообще-то, я не могу. Я сегодня занят.

— Элайджа Хантер, — шутливо произношу я. — Ты наконец-то завел друзей, кроме меня, в этом кампусе?

Он неловко хихикает.

— Да, нет. Это семейное. Я, наверное, тоже не буду звонить, просто чтобы ты знала, если не получишь от меня весточку.

— О... хорошо.

Мне до смерти хочется спросить, будет ли там Рен, но он сразу поймет, что что-то не так. Мы с ним никогда не говорим о его брате, а я уже однажды упоминала его в разговоре.

— Ну, развлекайся со своей семьей. Увидимся завтра или еще где-нибудь.

Я вешаю трубку, когда пересекаю мост обратно на южный берег Серебряного водопада. Здесь все кажется более новым, контраст с бедной частью города слишком шокирующий, чтобы его игнорировать. Однако это, похоже, не беспокоит никого, кто вырос в более богатой части, не говоря уже о нас, выросших

Едва выйдя из машины, я замечаю на крыльце пакет. Это верный признак того, что девочек сегодня еще не было дома. Удивившись, что на ней написано мое имя, я беру в руки черную коробку и конверт, гадая, доставили ли отцы подарок для меня, ведь я только вчера рассказала им о работе, над которой я работаю для инженерного журнала.

Заходя в дом, я все еще выкрикиваю имена Эллы и Алекс на случай, если они здесь, но поскольку к тому времени, как я добралась до своей спальни, никто не ответил, я точно знаю, что не увижу их до вечера или до завтра.

Я бросаю коробку на кровать, сумку на пол и, сняв туфли, открываю конверт.

Пенелопа Сандерсон-Меначчи,

После тщательного рассмотрения я решил лично пригласить вас на Дионисийские мистерии.

По моему приказу вы должны явиться к сооружению, созданному Дедалом, сегодня перед закатом.

Ты выпьешь вино Цирцеи и превратишься в ту, кем ты являешься на самом деле.

Найдешь мужа и станешь богиней-покровительницей законного брака.

Попадешься богу — будешь служить нам как богиня похоти.

Не опаздывай.

Твой,

Гиперион

— Что за хрень? — бормочу я про себя.

Я фотографирую письмо и отправляю его в групповой чат только с девочками.

Пич: Кажется, у Ксая припадок.

Недолго думая, я откладываю телефон в сторону, чтобы раздеться и пойти в душ. Это письмо и посылка могут быть только от Ксай, женского общества, в котором я состою. Я уже почти ни в чем не участвую, особенно с тех пор, как ушли Элла и Алекс. Есть пара девчонок из группы поддержки, с которыми я все еще общаюсь, и я время от времени хожу на их вечеринки, но не более того. Они выгонят меня до конца года, я не сомневаюсь. Особенно потому, что я не собираюсь подыгрывать им, что бы они там ни затеяли.

Я стою перед кроватью в полотенце, с волос капает вода, когда я решаю открыть коробку. Это явно будет какая-то одежда. Это именно та упаковка, которая нужна.

Мои глаза расширяются, когда я достаю прозрачное платье.

Я фыркаю.

— Чертовщина какая-то.

Это платье похоже на то, что носили женщины в Древней Греции. Такие мы видим на скульптурах и вазах, изображающих богинь греческой мифологии.

Я снова хватаюсь за телефон, чтобы рассказать друзьям, но понимаю, что у меня есть несколько пропущенных звонков от Эллы. Я сразу же перезваниваю ей.

— Пич. — Она пыхтит, как будто бежит. — Что бы ни случилось. Не ходи.

— Что?

— Я все объясню, как только вернусь домой. Я буду там через минуту.

Я проверяю время на телефоне, прежде чем снова приложить его к уху.

— Разве ты не проводишь занятия по танцам в это время по субботам?

— Крис звонит. Я собираюсь ответить. Увидимся через минуту. Ты не пойдешь сегодня на инициацию. Обещай мне.

— Какие инициации? Вот что это за письмо?

— Обещай мне.

— Какого хрена. Я обещаю.

Она вешает трубку, и я снова смотрю на письмо. Дионисийские мистерии. Что это, черт возьми, за штука?

Я рада, что успела сделать одеться к приходу Эллы, потому что она не одна. С ней ее парень, Крис, возвышающийся над нами обоими со своими метр восемьдесят пятью сантиметрами.

Она не привела его просто так, и это не помогает справиться с состоянием тревоги, в которое я погрузилась, пока ждала. Происходит что-то серьезное, и я должна знать, что именно.

— Пич, когда ты получила это? — спрашивает он, подходя к моей кровати.

Я понимаю, что в ответ на этот вопрос у меня трещат одна за другой все костяшки пальцев, выдавая мое напряжение.

— Это было на крыльце, когда я вернулась домой из приюта. Что это?

Они смотрят друг на друга, и Элла садится на мою кровать, постукивая пальцами рядом с собой.

— Тебе стоит присесть.

Я сажусь, не сводя взгляда с Криса, который беспокойно ходит по комнате, массируя затылок.

— Твои отцы когда-нибудь упоминали тебе о чем-то, что называется Кругом? — спрашивает он, наконец останавливаясь прямо передо мной.

Я качаю головой, ситуация становится все более запутанной с каждой минутой.

— Нет.

— Так я и думал, — соглашается он. — Насколько я знаю, они не являются его частью. Кто-нибудь еще? Член семьи? Друг?

— О чем ты говоришь? Ты же знаешь, что моя семья — это только я и мои отцы. Кто еще может говорить со мной об этой... вещи. Что это вообще такое?

— Это тайное общество, — спокойно объясняет Элла рядом со мной, но это не скрывает легкой дрожи в ее голосе. — И то, что ты получила сегодня, — это приглашение на посвящение.

— Однако, — вклинивается Крис. — Они очень скрытны. Только члены и их семьи знают об этом. И получение приглашения обычно означает, что кто-то доверяет тебе настолько, что говорит с тобой об этом и приглашает присоединиться к ним. Они также должны были получить одобрение совета. Так что, прости, но я вынужден спросить тебя еще раз: кто-нибудь когда-нибудь упоминал тебе о Круге? Может, парень? Обычно так и происходит.

Я закатила глаза.

— Да, потому что я известна здесь своими долгосрочными отношениями со своим парнем, который является частью тайного общества. Не будь смешным. Говорю тебе, никто никогда не рассказывал мне об этом. Должно быть, это ошибка.

— Ошибка с твоим именем, — говорит Элла, кладя руку мне на бедро. — Это для тебя. Кто-то хочет, чтобы ты стала инициатором, и ты не должна ходить.

— Хорошо, я остановлю тебя прямо здесь. Я только сейчас узнала, что ты состоишь в тайном обществе, Элла Бейкер. — Я отталкиваю ее руку. — Как долго ты скрываешь это от меня? Алекс знает?

Она качает головой.

— Не знает. И ты не можешь ей сказать. Они опасны, Пич. С любым, кто знает о них, но не должен знать, разберутся.

— Разобраться, — Я фыркнула. Смеяться над этим проще, чем смириться со страхом, который густеет в моей крови. — Что, они убивают людей? Они что-то вроде Иллюминатов или типа того? Бейонсе — их часть?

Лицо Эллы напрягается от беспокойства. Только когда она подносит руку к ключице, почесывая ее и краснея от напряжения, до меня доходит вся серьезность ситуации.

— Элс, — говорю я более спокойным тоном. — Не царапайся. Я шучу.

— Это не шутка, — хрипит она, ее голос едва слышен.

Крис осторожно берет ее за руку, отрывая ее от кожи. Она поцарапала себя до такой степени, что на покрасневшей коже выступили крошечные капельки крови.

— Прости, что

И с этим заявлением все обрушивается на меня.

Я жалею, что дал тебе выбор.

— Подожди. — Я собрала воедино слова Рена и его поведение сегодня утром.

— Подожди, — повторяю я. — Рен... он?

Она качает головой, скорее отказываясь отвечать, чем подразумевая «нет».

— Он сказал мне что-то утром, о... о том, что я должна выбрать его сегодня и навсегда? Это было странно, и он...

Я останавливаю себя. Сказать ли мне что-нибудь об убийстве Калеба? Элла — моя лучшая подруга, мое доверенное лицо. Я никогда ничего от нее не скрывала. А вот Крису я не доверяю. Тем более сейчас.

— Рен ничего не говорил о том, что просит тебя посвятить в общество под названием «Безмолвный Круг»?

— Конечно, нет, — огрызаюсь я. — Потому что это чертовски нелепо, и потому что если бы он это сделал, я бы не была такой неосведомленной. Но он спросил, получала ли я приглашение. Он просто... Он не приглашал меня.

— Значит, мы ничего не можем тебе сказать о том, кто в этом участвует, а кто нет, — заключает Крис, держа секрет при себе, хотя ясно как день, что Рен в этом участвует.

Элла берет письмо с моей кровати и отдает его Крису.

— Кто такой Гиперион?

— Ну, он же не скажет этого при мне, правда? — говорю я, бросая вызов Крису.

Его брови сходятся вместе, когда он снова читает письмо.

— Понятия не имею. Но в греческой мифологии Гиперион был титаном. Полагаю, это кто-то важный, возможно, член совета директоров. — Он делает паузу. — Что, в общем-то, бессмысленно.

— Все это не имеет смысла, Кристофер. — Я испускаю разочарованный вздох. — Но, пожалуйста, скажи мне, почему этот титанический член правления тайного общества, пригласивший меня, имеет еще меньше смысла.

— Потому что приглашения обычно рассылают члены, которые собираются пройти инициацию. Они посылают их своим подружкам или тем, с кем хотят пройти инициацию. Они должны привести женщину на инициацию. Устоявшаяся Тень, приглашающая кого-то, всегда имеет неправильные намерения.

Когда я подмигиваю ему, он объясняет более подробно.

— Мужчина, который хочет пройти инициацию в...

— Конечно, только мужчинам разрешено инициировать такую ерунду. Нас просто привели с собой в качестве призов, не так ли?

Элла хватает меня рукой за бедро и смотрит на меня умоляющими глазами.

— Пожалуйста, постарайся сохранять спокойствие больше минуты.

— А как насчет того, чтобы он постарался не вывести меня из себя.

Я прикусываю внутреннюю щеку, сглатывая остатки своей тирады.

— Отлично.

Я снова поворачиваюсь к Крису, ожидая продолжения.

— Можешь говорить.

Он кивает.

— Мужчина, который хочет пройти инициацию в Круге, должен привести с собой женщину. Она должна успешно пройти инициацию, чтобы стать частью общества в качестве его Геры, или будущей жены. Если же она потерпит неудачу, то станет Афродитой. У мужчин, которые уже являются членами общества, или, как мы их называем, Тенями, уже есть Гера. Если они пригласят женщину для инициации, то, скорее всего, она станет Афродитой.

Я все это понимаю. Я не дура, его слова технически имеют смысл, но все это звучит совершенно выдуманно. Я ловлю себя на том, что прикусываю прядь волос, о которой даже не подозревала, что поднесла ее ко рту, затем вытаскиваю ее и завязываю волосы в хвост.

— Я притворюсь, что все это не звучит так, будто написано в конспирологическом бред и соглашусь с этим. — Я хмыкаю. — Если Гера — жена Тени, то что такое Афродита?

Его нерешительный взгляд переходит на Эллу.

— Кто такая Афродита? — настаиваю я.

— Проще говоря, любой мужчина из Круга может получить к ней доступ, когда захочет, и она должна быть доступна для него в любое время, — пробормотала она.

— Какого хрена? — выплюнула я, вскакивая на ноги. С огнем в глазах я поворачиваюсь лицом к своей лучшей подруге. — Когда ты говоришь «доступ», я полагаю, ты имеешь в виду, что она для них — гребаная секс-игрушка?

— Да, — шепчет Элла, когда стыд окрашивает ее щеки в насыщенный красный цвет.

Странно, но это уже не кажется выдумкой. Потому что в любом случае, когда этим отвратительным ублюдкам понадобится использовать женские тела, я знаю, что они это сделают. Реальность — как она есть.

Я поворачиваюсь к Крису.

— Ты участвуешь в этом? Ты ведь инициировал ее, не так ли?

Элла бросается на его защиту.

— Не злись. Все гораздо сложнее.

— Ты позволяешь этому случиться? — шиплю я на нее.

— У меня нет выбора.

— Кто ты? — спрашиваю я своего друга. Моя голова продолжает поворачиваться от него к ней, от нее к нему, и я начинаю чувствовать себя хлыстом.

— Его преданная жена или шлюха всех мужчин?

— Пич.

Строгий голос Криса прорывается сквозь мой гнев, но он, должно быть, думает, что разговаривает с кем-то другим, если считает, что отчитывание меня остановит.

— Элла. — Я хватаю ее за руку и слегка встряхиваю, словно желая разбудить. — Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что ты не последовала за этим человеком в тайное общество, которое отнимет у тебя большую часть твоего согласия.

— Достаточно. — Взяв меня за запястье, он заставляет меня отпустить ее. — Это было сложно.

Я пожимаю плечами, обвиняюще указывая на него пальцем.

— О, пожалуйста. Сложный подход такого манипулятора, как ты, означает, что тебе потребовалось время, чтобы заманить ее в ловушку, но ты наконец сделал это. Я сказала ей, что ты отравляешь ей жизнь. Но вот мы и встретились. Ты все еще здесь, а она вынуждена остаться с тобой. Не так ли?

— Пич, пожалуйста, — умоляет Элла. — Все не так. Больше нет.

Гнев, который возникает при виде того, как кто-то теряет свою свободу, закипает у меня внутри.

— Больше нет? Тебе что, мозги промыли? Кто еще в этом участвует? Именно это Рен имел в виду сегодня утром, не так ли? Он хотел, чтобы я стала инициатором, а теперь присылает мне это гребаное... гребаное дерьмовое приглашение.

Крис покачал головой.

— Я не имею права делиться информацией о членах клуба. Если ты не знаешь, кто тебя пригласил, или кто сказал тебе, что является частью Круга, то я не могу поделиться никакими подробностями.

— Пошел ты, Крис. Серьезно, пошел ты.

— Ни у кого не было выбора, Пич, — спокойно добавляет он. — Я знаю, что ты злишься. Я тоже злился. Но разница между тобой и нами в том, что никто не заставляет тебя присутствовать. Ты привлекла внимание одного из членов клуба. Он хочет получить к тебе доступ. Ты не обязана идти.

Наклонив голову в сторону, я улыбаюсь ему.

— Твой снисходительный тон бесит. Настолько, что я почти хочу пойти.

— Боже, Пич, — хмыкнула Элла.

— Я, может быть, и раздражаю, но твое упрямство может тебя убить. Просто позволь себе это понять.

Крис всегда спокоен. Он не из тех, кто кричит или ввязывается в драку. Он, конечно, опасен, но не из тех, от кого ты говоришь себе держаться подальше. Именно так он заполучил Эллу. Игры разума, интриги, манипуляции. Он хорош в этом, и тот факт, что он никогда не срывается, говорит о том, что я могу только мечтать о таком контроле.

Но сегодня я вижу это. Как сжимается его челюсть, когда он упоминает о тайном обществе под названием «Безмолвный Круг». Гнев, вспыхивающий в его глазах, когда он говорит о Тенях. И нотки страха, когда он говорит мне, чтобы я не посвящалась.

— Мне нужно идти, пробормотал он, проверяя время. — Меня сегодня не будет дома, милая. Может, тебе стоит остаться здесь?

Мне хочется закричать, что дом — это здесь, в доме, который она делит со своими лучшими друзьями. Но я знаю, что это не так. Сначала это была Алекс, когда она перевезла половину своих вещей в дом своего парня на северном берегу Сильвер-Фоллс, вдали от кампуса и нашей уединенной жизни. Она проводит время то здесь, то там. Потом это случилось с Эллой.

Крис может быть манипулятором, но все, что он делает, он делает для нее. Он поощряет ее заниматься тем, что ей нравится, он вернул ее в СФУ после того, как ее отчислили за то, что она переспала с профессором, он помог ей справиться с ее ужасной тревогой и расстройством пищевого поведения, заставил ее снова обратиться к психотерапевту, когда она уже почти сдалась. Он платит за все теперь, когда ее семья пала духом и потеряла все. Он заботится о ее маме, содержит ее в Стоунвью, когда все знают, что она больше не может себе этого позволить. А летом он купил Элле дом ее мечты у озера Стоунвью. Ей даже не пришлось просить, потому что он знает, что она мечтала именно об этом. Здесь спокойно, расслабляюще, и она всегда хотела жить у воды. Поэтому и ночи она проводит здесь и там.

Иногда я остаюсь одна в этом огромном особняке СФУ, не зная, чем себя занять, но какой бы я была подругой, если бы рассказала им? Они обрели счастье, и у меня нет ни единого шанса помешать этому. Даже если их бойфренды — одержимые, собственники, не в себе. Я чертовски ненавижу мужчин, но я люблю своих друзей.

Элла поднимается на ноги и обхватывает Криса за шею. Его большие руки обхватывают ее талию, практически разрывая ее на две части.

— Я останусь здесь.

Он кивает, отстраняясь.

— Пришли мне фотографию того, что у тебя на ужин, потому что я знаю, что это будет выглядеть хорошо.

Мягко улыбаясь, он зачесывает пряди волос ей за ухо.

Меня пронзает вспышка ревности. Не потому, что я хочу Криса. Но то, как он заботится, так красиво и тонко. Он не говорит ей, что нужно поесть, чтобы убедиться, что она питается. Он знает о ее проблемах, но не делает их очевидными и не напоминает о них. Он умный, и я знаю, как это помогает такой девушке, как Элла.

Черт, ненавижу моменты, которые заставляют меня задуматься о том, каково это — не быть единственной, кто заботится о себе.

Как только он закрывает дверь моей спальни, моя лучшая подруга поворачивается ко мне.

— Я знаю, что ты никогда не была самой большой поклонницей Криса...

— И еще меньше сейчас, — отрезаю я, не в силах сдержаться.

Она делает глубокий вдох.

— Я знаю, Пич. Я не прошу тебя любить его или даже доверять ему. Но я прошу тебя доверять мне. У меня не было выбора. Моя семья была в долгу перед Кругом. Вступление в Круг было единственным способом помочь им. У Криса тоже не было выбора.

— Забавно, но у меня такое чувство, что у него было гораздо больше выбора, чем у тебя. Потому что он мужчина. Потому что так устроен мир, и это тайное общество устроено так же.

— И именно поэтому я говорю тебе не вступать.

Ее строгий голос удивляет меня, но это не так. Элла всегда становится намного сильнее, когда речь идет о защите друзей, а не себя.

— Конечно, я не собираюсь присоединяться, Элс, — говорю я ей более спокойно. — Почему... почему я должна вступать?

Она впивается своими детскими голубыми глазами в мои зеленые.

— Потому что они прямые. И если кто-то из Круга захочет тебя заполучить, он сделает все, что в его силах, чтобы заполучить тебя. А у них много сил, Пич. Больше, чем ты можешь себе представить. Забудь о деньгах, которые есть у твоей семьи, о помощи, которую тебе могут оказать копы, о власти, которую, как ты думаешь, имеет твой отец, ставший местным политиком. Забудь о том, насколько сильным человеком ты себя считаешь. Они контролируют все.

— Ты меня пугаешь.

Мне не стыдно признаться в этом своей лучшей подруге.

— Хорошо. Если что-то еще случится, ты должна рассказать мне, хорошо? Потому что единственный человек, который может тебе помочь, — это человек изнутри. Это Крис.

Я киваю, мои глаза играют в пинг-понг между ее глазами. — Я не пойду на эту инициацию. Несмотря ни на что. Обещаю.

Крепко обнимая ее, я чувствую, как ее сердце бьется о мою грудь.

— Я люблю тебя, Элс, — бормочу я ей в макушку.

Она отстраняется.

— Я тоже тебя люблю.

Она собирается уйти, но останавливается, сделав шаг назад. Ее нижняя губа дрожит, когда она говорит: — Они убили его отца.

— Криса?

Это должен быть он. Его отец умер в ноябре прошлого года.

Она кивает, молчит, пока наконец не признается, что произошло.

— Он был частью Круга и предал их. Крис присоединился, чтобы спасти его, и потерпел неудачу. Каждый день своей жизни он участвует в том, что ненавидит. Каждый день он говорит о мести. Но один человек против самого могущественного общества, которое когда-либо существовало, — это не так уж много, верно? Мы застряли, но ты не должна быть такой.

Внезапно почувствовав вину за то, что набросилась на Криса, я сглотнула.

— Я не буду.

Она улыбается.

— Я собираюсь принять ванну. Мне нужно расслабиться.

— Конечно.

Она машет рукой, уходя.

— Для этого и нужны лучшие друзья.

Что за чертовщина. Я до сих пор не могу поверить во все, что они мне рассказали, но реальность часто кажется страннее вымысла, не так ли? И теперь все становится более логичным. Я твердо верю, что Рен говорил о Безмолвном круге сегодня утром. У меня нет возможности доказать это, но о чем еще он мог говорить?

Я не успеваю обдумать все, что только что сказала Элла, как мой телефон пикает. Я сразу же открываю его. Ноги еле держат меня, когда я вижу сообщение.

Это фотография от Мэй.

Фотография, на которой я смеюсь, стоя рядом с Аней на берегу Серебряной Змеиной реки. Там, где она умерла.

Сообщение заставляет меня рухнуть на пол.

Гермес: Ты получила свое приглашение, маленькая убийца? Ты пойдешь на инициацию, или я выложу фотографию. И ни слова твоим маленьким друзьям.

Глава 14

Пич

Poison — David Kushner

Платье ничего не скрывает. Абсолютно. Ничего. Я оставила под ним нижнее белье, но как только я вошла в это место и увидела, как одеты другие женщины, я поняла, что нужно его снять.

Догадаться, куда идти, было несложно. Дедал построил лабиринт, а на логотипе загородного клуба «Стоунвью» изображен лабиринт, хотя я не верю, что он у них есть. Когда я пришла с приглашением и платьем под тренчем, меня провели в это здание, отделенное от основного клуба. Сходство с греческим храмом подсказало мне, что я попала в нужное место, и как только я прошла мимо доисторических колонн, кто-то открыл мне дверь. Я никогда не была здесь, никогда не видела этого места, а главное, не имела ни малейшего представления о том, какие вещи здесь происходят.

Через полчаса меня окружили несколько десятков женщин, одетых точно так же, как я, с приглашениями, большинство из них даже не надели туфли. В воздухе витает смесь волнения и тревоги, порожденная хихиканьем, напряженными вздохами и неловкими улыбками. Очевидно, что некоторые из нас хотели бы оказаться здесь, некоторые не уверены, что это хорошая идея, и я задаюсь вопросом, сколько таких, как я, вынуждены присутствовать, иначе...

Бордовые стены покрыты картинами с изображением различных сцен из «Илиады» и «Одиссеи», а между каждой картиной стоит статуя греческого бога или богини. Кажется, что я смотрю на них целую вечность, когда кто-то проводит нас в другую комнату. Мужчина у двери спрашивает наши приглашения и на мгновение задерживает взгляд на моем.

Снова посмотрев на меня, он говорит:

— Гиперион, да? Тебе лучше бежать быстро, девочка.

Неужели я слышу в его голосе жалость? Он смотрит на мои ноги и бормочет:

— Сними обувь.

Затем он кашляет, чтобы скрыть это, и правой рукой показывает мне на вход.

Я иду следом, снимаю обувь, затем пересекаю длинную комнату и следую за другими женщинами через двойные двери, ведущие в сад.

Перед нами подстриженная трава, простирающаяся дальше, чем я могу видеть, остальная часть ее скрыта ночью. Пока все идут вперед и в сторону черноты, которая кажется пустотой, между нами проходят мужчины в черных костюмах. Каждый раз, когда они видят женщину в туфлях, они приказывают ей снять их и тащат в конец кортежа. Трава мягкая, как будто идешь по подушке, но от тревоги все мое тело напрягается, а челюсть болит от скрежета зубов.

Я застряла. Застряла и испугалась.

Перед выходом из дома я ответила Гермесу. Я спросила, чего они хотят. Я со злостью напечатала, что узнаю, кто они такие, и сообщу о них всему колледжу. И ничего не получила в ответ. Это их игра, и они играют в нее по своим правилам, когда захотят. Отсутствие ответа означало, что угроза нависла над моей головой.

Маленькая убийца.

Я взвешивала все, глядя на часы. Действительно ли у меня будут неприятности, если кто-то найдет эту фотографию? Может ли Гермес зайти так далеко? Действительно ли я готова отдать свою жизнь в руки Круга, когда мой лучший друг сказал мне ни при каких обстоятельствах не ходить на инициацию? А что еще? Тюрьма? По крайней мере, если это общество настолько могущественно, как говорила Элла, то они смогут защитить меня от закона, от Гермеса.

Мы останавливаемся перед стенами лабиринта. Они настолько гигантские, что вход в них кажется таким же маленьким, как дверь в Страну чудес. Я наблюдаю за множеством мужчин в черных костюмах, выстроившихся в ряд с чашами в руках, и задаюсь вопросом... сколько стоит их защита?

И почему Гермес так сильно хочет видеть меня здесь?

Я вытаскиваю изо рта прядь волос, которую, как я понимаю, жую, и оглядываюсь по сторонам.Вот и все. Назад пути нет, верно?

Я изо всех сил пытаюсь внушить себе, что сегодня я могу стать секс-игрушкой для богатых мужчин или быть вынужденной... выйти замуж? Встречаться? Я не знаю, и это неведение хуже всего. Скольким женщинам здесь рассказали правду о том, что должно произойти, и о последствиях?

Все, чего я хочу, — это увидеть знакомое лицо, кого-то, кто мог бы мне что-то объяснить, но в основном успокоить, что все это — большая, несерьезная шутка.

Я получаю именно то, чего хочу, когда мои глаза пересекаются с глазами Криса. Я чувствую, как меня захлестывает волна силы, и уже собираюсь сделать шаг вперед, когда он едва заметно качает головой. На нем черный костюм, лицо хмурое, а в руках он держит чашу. Как и у всех остальных мужчин здесь, у него на мизинце кольцо с печаткой, и, как я понимаю, это потому, что все они прошли инициацию.

В связи с этим возникает вопрос... где все мужчины проходящие инициацию? Те, ради которых женщины вокруг меня здесь.

Мужчины вроде Рена. Потому что я знаю, что именно об этом он говорил ранее, и если я увижу его здесь, ему лучше дать мне гребаное объяснение.

Я с трудом слушаю молчаливое предупреждение Криса, призывающее меня оставаться на месте, но у меня нет выбора, когда мужчина, которого я знаю с самого детства, выходит вперед.

Юджин Дюваль. Отец Ахилла.

Предательство пронзает мое нутро. Они все знают, они все в этом замешаны. Я не сомневаюсь, что если Юджин здесь, то Ахиллес знает об этом обществе. Крис — его член.

А Рен... Где, черт возьми, Рен?

Единственное, что прорезает шоссе моих мыслей, несущихся со скоростью сто миль в час, — это спокойный

— Дамы.

Его приветливая улыбка таит в себе нечто ужасающее, заставляя меня чувствовать себя агнцем, которого готовят к закланию.

— Для меня большая честь приветствовать вас на ежегодном посвящении в члены нашего сообщества. В этом кругу вы можете называть меня Зевсом, поскольку я ваш президент. Нет более высокого авторитета, чем я.

Я сглотнула, задаваясь вопросом, какой властью он обладает, чтобы распоряжаться ею с такой гордостью. Если это общество действительно настолько могущественно... значит, отец Ахилла — бог? Дювалы всегда обладали властью в нашем обществе, особенно после того, как Юджин стал прокурором штата.

Это уважаемая семья, и я уверена, что они основали Стоунвью. У меня и так были проблемы с подобными привилегиями, но президент тайного общества? Это уже слишком.

— Сегодня вечером, — продолжает Юджин, — некоторые из вас станут Герами, а некоторые — Афродитами.

Это предложение вызывает ропот в толпе.

— Покажите нам, чего вы действительно хотите и кто вы есть на самом деле, и мы позволим вам стать теми, кем вы пожелаете.

Взмахом руки ониподзывает Теней с кубками.

— Сейчас вам всем дадут по чаше, наполненной ядом Цирцеи, после чего вы войдете в лабиринт Дедала. В центре вас ждут холостяки, которые проходят посвящение в Тени. Ваше желание стать женой Тени должно пробиться сквозь тьму лабиринта. Доберитесь до центра, первой возьмите за руку Тень, и вы станете его Герой. Вы станете богиней, которую очень уважают в Круге. Вы будете вынашивать наших детей и обеспечивать наше наследие.

Может ли это стать еще большим кошмаром? Мне становится не по себе.

Улыбка Дюваля становится хищной, когда он заставляет нас ждать продолжения своей речи.

— Через пять минут после того, как вы войдете в лабиринт, Тени, уже ставшие членами Молчаливого круга, начнут преследовать вас. Если один из них поймает вас до того, как вы превратитесь в Геру, и приведет в центр лабиринта, вы станете богиней похоти, служанкой для наших нужд... Афродитой. Ваши тела будут принадлежать нам, и мы будем вечно лелеять их.

Он складывает руки вместе, почти как в молитве.

— Дамы, время пришло.

У старика встает при мысли о том, как он будет преследовать и трахать молодых женщин. Не очень-то отличается от повседневной жизни, не так ли?

Мужчины подходят к нам, каждый выбирает женщину, которой отдает свою чашу. Все происходит слишком быстро: Крис направляется ко мне медленными, но напряженными шагами. Он не останавливается на месте, заставляя меня отступить в толпу, пока он берет меня за руку.

— Продолжай идти, — бормочет он, глядя поверх моей головы, чтобы убедиться, что я никого не задену.

Как только мы оказываемся достаточно далеко от входа, затерявшись в море женщин и вдали от посторонних ушей, он протягивает мне чашу.

— Не пей. Это наркотик. — Его голос такой тихий, что я не уверена, что вообще что-то слышала. Тогда он добавляет громче: — Ты все правильно расслышала.

Я чувствую, как мои глаза расширяются, и он наконец смотрит на меня.

— У меня нет времени спрашивать, почему ты здесь, когда мы с Эллой просили тебя не приходить. Ты здесь, и уже слишком поздно возвращаться. Поэтому все, что я могу посоветовать, — это бежать, чтобы спасти свою жизнь, добраться до центра и схватить Рена.

— Рен? — задыхаюсь я.

— Притворись, что пьешь. Сейчас же. Избавься от вина.

Я оглядываюсь вокруг: все остальные девушки уже почти допили свои напитки. Я опускаю взгляд на свой кубок и делаю вид, что подношу его к губам, а потом расплескиваю в стороны.

— Так это был Рен, да? Он прислал мне то приглашение?

Его глаза снова бегают по сторонам, рассматривая все вокруг, в то время как я сосредоточилась только на нем. Все это кажется нереальным.

— Он не Гиперион, если ты об этом, но я не знаю, приглашал ли он тебя. Это не первый раз, когда кто-то приглашает женщину под вымышленным именем.

Он делает паузу, кладет руку мне на плечо, и я рефлекторно делаю шаг в сторону. Кивнув, он отступает.

— Сейчас начнется. Беги. Доберись до Рена. Потом поговорим.

— Я не пойду к Рену. Я не могу. Он обманом втянул меня в это.

У меня едва хватает сил произнести эти слова, не говоря уже о том, чтобы показать ему ярость, которую я действительно чувствую. Но она есть.

Рен — убийца. Он предал меня, нашу дружбу и доверие. Он — последний, к кому я хочу бежать сегодня вечером. Я потеряла то, что всегда чувствовала рядом с ним. Безопасность.

— Пич. — Крис массирует заднюю часть шеи. — У нас нет на это времени. Элла убьет меня, если я не помогу тебе добраться до безопасного места. Я доверяю Рену.

— А я не доверяю никому из вас.

Он покачал головой в полной растерянности. Он не привык, чтобы перед ним был кто-то настолько упрямый.

Юджин Дюваль кричит:

— По местам....

Все вокруг превращается в суету. Женщины пытаются быть первыми в очереди, чтобы попасть в лабиринт, толпа уплотняется, а Крис тащит меня ближе к входу.

— Приготовьтесь… — продолжает Юджин.

Слова Криса тоже ускоряются.

— Пожалуйста. Ты не доверяешь мне, но ты доверяешь Элле. И Элла выбрала меня, потому что знает, что гаранирую безопасность. Я пытаюсь сделать то же самое для тебя. Иди к Рену, Пич, я прошу тебя.

Он останавливается на передней линии, отпуская меня.

— Да начнутся дионисийские мистерии!

Раздается выстрел, от которого я вздрагиваю и сердце начинает бешено биться. Не успеваю я оглянуться, как женщины уже толкаются вокруг меня, чтобы пробраться к маленькому входу в лабиринт.

Крис подталкивает меня вперед, негромко шипя:

— Беги.

И я бегу.

Глава 15

Пич

.Goetia. — Peter Gundry

Вокруг меня раздаются звуки криков, но я никак не могу добраться до женщины, которой нужна помощь. Я понятия не имею, где она находится, заблудившись в коридорах лабиринта Дедала, и все, что я могу сделать, — это продолжать бежать, чтобы найти путь к центру. Минуту или около того назад они послали за нами Теней, и один попытался поймать меня так грубо, что порвал мне платье.

Я пыталась помочь другой женщине, когда увидела ее плачущей перед статуей Минотавра. Они все одурманены вином, и она думала, что он настоящий. Но когда я дотронулась до ее плеча, чтобы сказать, что он просто из камня, она дала мне пощечину и убежала. Все боятся за свою жизнь, позволяя инстинкту выживания управлять ими.

Я должна поступить так же, особенно когда снова слышу шаги, преследующие

— Пенелопа, — поет голос.

Я оборачиваюсь и вижу Джоша Аддингтона, который поворачивает за угол, чтобы встретиться со мной взглядом. Я не могу поверить своим глазам. Этот парень учится в большинстве моих классов. Он мой ровесник. Как я могла догадаться, что он член тайного общества.Неужели все в СФУ скрывают секреты?

— Пич, я знал, что ты станешь инициатором для Рена, — говорит он, приближаясь ко мне.

— Не подходи ко мне, — говорю я.

— Нет? Но я умираю от желания сделать тебя Афродитой.

Он останавливается передо мной, и его рука тянется к моим волосам.

— Отстань от меня! — кричу я, когда он с силой тащит меня. Упираясь пятками в грязную землю, я хватаюсь обеими руками за его предплечье, пытаясь остановить его, но с одним из моих запястий, забинтованных шиной, это трудно контролировать.

— Не могу дождаться, когда введу свой член в твой дерзкий ротик. — Он хмыкает. — Больше никакой пылкой Пич, которая отшивает мужчин в кампусе. Ты станешь нашей маленькой игрушкой, не так ли?

Как будто он только что слишком разволновался, чтобы продолжать, он останавливается, прижимая меня к изгороди лабиринта.

— Теперь ты будешь моей.

Он прижимает свои отвратительные губы к моим и кусает меня до крови. Я кричу, бью его, куда только могу дотянуться, и причиняю себе боль.

Когда он на долю секунды отстраняется, я выплевываю кровь ему в лицо.

— Иди в жопу, — яростно кричу я.

Но его это не останавливает: одна рука обхватывает мое горло и перекрывает мне воздух, а другая лезет под платье.

Я даю ему пощечину, мой ноготь царапает его лицо, но мое зрение сужается с каждой секундой. Его рука лежит на моей верхней части бедра, когда позади него раздается голос.

— Аддингтон, подвинься.

Я не знаю, кто это, пока Джош не отступает назад, а передо мной не появляется Монти Хантер. Голова кружится от адреналина, и я отступаю от них в сторону, чтобы убедиться, что никто из них не набросится на меня. Пытаясь отдышаться, я наблюдаю, как Джош даже не пытается оспорить приказ Монти. Он смотрит на меня, вытирает кровь со своего лица и исчезает за углом.

Мое бешено колотящееся сердце ничуть не успокаивается, когда Монти подходит ко мне.

Каждая клеточка моего тела велит мне бежать. Но что-то еще, что-то более сильное, заставляет меня смотреть ему в лицо. Возможно, суицидальные наклонности.

Я скрещиваю руки на груди, сужая взгляд на Монти, и стою на своем. Он медленно подходит ко мне с клыкастой улыбкой. В ней есть что-то знакомое, но я не могу определить, что именно. И не только это, но и то, что в его глазах есть что-то, что я уже видела раньше.

— Ты ведь помнишь, что с тобой будет, если я поймаю тебя и приведу в центр лабиринта? — угрожает он, явно не в восторге от того, что я не трясусь от страха при одном только его виде.

От каждого его шага кажется, что земля дрожит. Это он, Минотавр, получеловек-полубык, собирается превратить мои кости в пыль. Когда я все еще не двигаюсь, он останавливается прямо передо мной.

— Ты станешь шлюхой для Безмолвного Круга. — Он осматривает меня с ног до головы. — Доступной для любого члена. В любое время.

Он подносит руку к моему плечу и деликатно убирает волосы за спину.

Я отхожу в сторону, моя губа все еще пульсирует от укуса Джоша. Но я сохраняю ровный голос.

— Верьте мне, мистер Хантер, я сто раз умру, прежде чем позволю вам превратить меня в шлюху для вас и ваших друзей.

Несмотря на мои слова, он снова пытается, поднося костяшки пальцев к моему лицу, словно я — вызов, который он любит. На этот раз я отбиваю его руку, и он смотрит на меня так, будто я только что переехал его собаку.

— Разве я тебе не говорила? — говорю я, мой голос понижается до опасной октавы. — Не трогай меня.

Это не просьба, а предупреждение.

— Так ты благодаришь меня за то, что я спас тебя от Аддингтона?

— Ты спас его от меня, — рычу я.

Не впечатлившись, он продолжает.

— У меня огромное искушение превратить тебя в шлюху для моих друзей и меня, Пенелопа. Но это не тот план, который у меня есть для тебя. А теперь беги, пока я не передумал.

План? Для меня?

Я не хочу играть в его игру и не хочу бежать, когда он говорит мне об этом. Но нужно выбирать свои битвы, не так ли? И сегодня я не стану Афродитой.

Я делаю несколько шагов назад, не сводя с него глаз, и шиплю:

— Никогда больше не подходи ко мне, — а затем поворачиваюсь и спринтерским бегом направляюсь к следующему повороту.

Найти дорогу к центру — задача не из легких. Зловещая музыка лабиринта сводит меня с ума, и на это уходит целая вечность. Не потому, что я заблудилась, а потому, что с момента входа я решила использовать правило левой руки. Я мысленно держала руку на левой стене — фактически делала это, когда могла и не боролась за свою жизнь, — с тех пор как забежала внутрь. Возможно, это займет у меня всю ночь, но это надежный способ добраться до конца лабиринта, или, в данном случае, до центра.

Я не сталкиваюсь ни с кем другим, но слышу звуки, от которых мне становится плохо. Например, женское хныканье и мужское ворчание. И захлебывающийся звук призыва о помощи. Самое тяжелое — это не быть здесь, а не иметь возможности избавить их от этих мучений.

Я не чувствую облегчения, когда наконец вижу центр. Мужчины пьют вокруг костра, некоторые чуть дальше от него, а некоторые ближе к коридору, откуда мы все прибыли. Они болтают, громко смеются. Некоторые из них держат женщин за руки, некоторые утешают их, говоря, что они молодцы.

Нескольким женщинам не так повезло, что их защищает только что инициированная Тень. У них окровавленная губа, порванное платье. Они обхватывают руками свои дрожащие тела, окруженные пожилыми мужчинами, которые гогочут о том, как они рады, что они стали Афродитами.

Я на несколько секунд замираю в темноте, ища Рена. Его я не вижу, зато вижу Криса.

Он стоит у живой изгороди, как можно дальше от других созданных Теней, играющих со своими новыми игрушками. Он один, наблюдает за происходящим, засунув руки в карманы брюк, возможно,

Слишком трудно различить каждого человека, слишком много людей вокруг. Появляется все больше женщин, бегущих к своим парням, к мужчине, который их пригласил. Некоторые из них, как мне кажется, просто бросаются на первую попавшуюся тень. Лишь бы им удалось спастись от мужчин, оставшихся в этом лабиринте.

Когда я наблюдаю за обнимающимися двумя людьми, мой взгляд наконец падает на кого-то знакомого позади них, и впервые за сегодняшний вечер в моей груди расцветает надежда.Наконец-то я вижу выход, решение.

Кто-то, кто не причинит мне вреда.

Прежде чем я успеваю подумать о чем-то еще, мои ноги начинают двигаться.Вот оно.

— Элайджа! — восклицаю я, облегчение наконец-то зажгло мою грудь.

Он поднимает взгляд, и его лицо удивленно расширяется. Меня трясет, когда я начинаю пробираться сквозь толпу мужчин. Я не стану Афродитой и уж точно не стану личной марионеткой Рена или, что еще хуже... следующей жертвой. Он хотел, чтобы я была здесь? Что ж, где бы он ни был, он может наблюдать, как я бегу к его брату, а не к убийце-психопату. Сегодня он предал меня один раз, больше такого не повторится.

Мое доверие и вера в Рена полностью потеряны, а моя дружба и любовь к Элайдже — это все, за что я могу держаться. Может, он и не рассказывал мне о Круге, но он и не пытался заставить меня присоединиться к нему. Он тоже начинает спешить ко мне, отталкивая людей с дороги.

— Я иду! — кричит он. — Не позволяй никому схватить тебя.

Мне хочется плакать от его успокаивающего голоса. Он — все, что мне сейчас нужно. Спокойное заверение. Он — мое утешение в этом кошмаре.

Он тянется ко мне, его руки нависают над моими плечами и руками, словно защищая меня.

— Пич, — говорит он. — Что ты здесь делаешь? Что, если бы я тебя не увидел? Кто угодно мог бы..

Его лицо опускается в тот же момент, когда я чувствую холодные пальцы, обхватывающие мое запястье. Все мое существо замирает, а сердце опускается к пальцам ног.

— Схватил ее?

Голос Рена совсем не похож на голос человека, которого я всегда знала. По позвоночнику пробегает дрожь, и его хватка на мне становится неподъемными оковами.

Я пытаюсь отстраниться. Раз... два.

— Отпусти меня, — ворчу я. — Я уже была с Элайджей. Я решила пойти к нему.

Человек, который когда-то был моим лучшим другом, смотрит на меня сверху вниз, и что-то возвращается. Эта хищная улыбка, смерть в его глазах... именно его Монти напомнил мне ранее. Его сына. Они могут ненавидеть друг друга, но у них один и тот же ужасающий взгляд, когда они снимают свои социальные маски. Это говорит о том, что они берут то, что хотят, и никто им в этом не мешает.

Возможно, именно поэтому они терпеть не могут друг друга. Два психопата в одном доме приводят к неприятностям.

— Рен, отпусти ее. Она явно была со мной.

Но приказ Элайджи слабее моего, страх перед братом притупил его взгляд.

Вместо того чтобы отпустить меня, Рен прижимает меня к себе, и я ударяюсь о его бок.

— Правила есть правила, брат. Ты не держал ее, теперь держу я. И поверь мне, — он наклоняется ближе к Элайдже, — я ее не отпущу.

Заметки

Пич

Колледж

●Металл — это не то же самое, что панк.

●У нее все еще аллергия на моллюсков и кошачью шерсть.

●Всегда оставляйте ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим металл.

●Шампунь с чайным деревом и перечной мятой

●Не забудьте порошок пери-пери для ее картофеля фри.

●Выпечка и шейк каждый первый вторник месяца.

●Больше никакого сахара в кофе. От него ее тошнит.

●НЕ беспокой Пич во время девичника

●Мед со специями на пицце пепперони

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог посоветовал следить за ними.

●Новые результаты по зрению: Правый глаз -2,75. Левый глаз -3,25

●Если она попадет в ежегодный сентябрьский выпуск EEAJ, то объявление будет в августе следующего года.

●Брекеты должны снять через неделю.

●Новый шампунь: в нем кокосовое масло.

Глава 16

Рен

Hayloft — Mother Mother

— Ты дрожишь, позволь мне.

Я снимаю пиджак и пытаюсь накинуть его на плечи Пич.

— Не надо, — шипит она, ускоряясь.

— Тебе холодно...

— Мне не холодно. На самом деле, я бы сказала, что я чертовски зла.

Она продолжает идти впереди меня, пока мы пересекаем секретные сады загородного клуба. Мы вышли из лабиринта, но я не избавился от проблем, когда дело касается Пич. Это я знаю.

В окружении других недавно инициированных Теней и их будущих Гер, я не могу сейчас ничего обсуждать. Но, конечно, Пич знает, что я никогда бы не позволил ей выбрать Элайджу. Ни в этой жизни, ни в любой другой, которую она намерена прожить. Я все еще не смирился с тем, что мне придется самому выбирать Геру. Я не смирился с тем, что мне придется провести остаток жизни с кем-то, кто не является ею, так что, конечно же, никто не ожидал, что я позволю какой-нибудь другой Тени увести ее у меня из-под носа, если увижу ее здесь?

Какого черта она вообще делала на инициации?

— Ты можешь притормозить?

Я окликнул ее, когда она почти бежала впереди меня.

— Ты ранена. Кто это был?

Она замирает, заставляя меня остановиться прямо за ней. Ярость в ее глазах, когда она оборачивается, могла бы заставить слабых людей рассыпаться.

— Кто это был? — спрашивает она. — Это был Джош Аддингтон, который решил, что я теперь выигрыш. Так что, если ты не возражаешь, я спешу вернуться к своей жизни, к своему дому, к безопасности. Туда, где за мной не будут бегать мужчины в надежде превратить меня в свою личную шлюху.

— Ты не вернешься домой. Ночь инициации еще не закончилась. И поверь мне, Беда, ты можешь забыть о возвращении к своей жизни. Безопасность? Да. Теперь твоя безопасность — это я. Вернуться к нормальной жизни? Попробуй еще раз. Я позабочусь о Джоше. Не волнуйся.

— Ты с ума сошел, Рен Хантер? Это все... К черту все это.

Я делаю паузу на несколько секунд, потому что могу растаять от того, как прекрасно она выглядит, когда злится. Трудно сосредоточиться, когда она называет меня полным именем, и я вижу, как на ее лбу проступает маленькая жилка. Черт, все мои силы уходят на то, чтобы не наклониться

Мой взгляд переходит на ее кровоточащую губу. Джош — мертвец, надеюсь, он наслаждается своей последней ночью. Интересно, это он пригласил ее, но я не хочу спрашивать об этом Пич. Она и так через многое прошла, а я уточню непосредственно у Круга.

Она качает головой в недоумении, когда я слишком долго не реагирую. Даже это мило. Неужели она делает это специально? Я забываю, о чем мы вообще говорим, потому что каждый раз, когда я оказываюсь лицом к лицу с ней, мой мозг только и может, что повторять, как сильно я хочу заключить ее в свои объятия и держать при себе.

—...Такого предательства я еще не видела, Рен. Слишком далеко. Слишком глубоко. Наши отношения никогда не будут прежними. Ты... я больше не чувствую себя в безопасности рядом с тобой.

Эти слова приводят меня в чувство так, как может привести только ведро ледяной воды.

Она хмыкает, и мое сердце замирает, когда в ее глазах блестят слезы.

— Нет, нет, нет, — паникую я, прижимая ладони к ее щекам. — Пожалуйста, не плачь. Я здесь. Не надо...

Поднеся руки к моей груди, она сильно толкает меня, но ей удается лишь отодвинуться назад, а не оттолкнуть меня. Это не имеет значения. Эффект один и тот же. Мы отдаляемся друг от друга.

— Не трогай меня! — рычит она. — Я не плачу. Мне отвратительно твое поведение. Я не знаю, кто ты такой. Ты…

Она оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что ее никто не слышит.

— Ты убил человека.

Я моргаю, наблюдая, как она задыхается от гнева. Я мог бы наблюдать за ее реакцией весь день. Тыкать, запускать, учиться, повторять. Это мое любимое занятие.

Что-то задевает меня. То, чего не было минуту назад. Я могу сделать это сейчас. В любое время, когда захочу. Вечность. Я могу наблюдать за ней, узнавать о ней все больше и больше.

Улыбка щекочет мне грудь, поднимается по горлу, и, как бы я ни старался ее сдержать, она все равно проскакивает в уголках губ.

— Ты улыбаешься. — Смерть омрачает ее голос. — Ты... улыбаешься?

Боже, любой мужчина в мире может умереть счастливым, зная, что его убил смертоносный взгляд Пенелопы.

— Наконец-то ты моя, Пич. Почему бы мне не улыбаться?

Это жестоко. Я знаю об этом. За последние двадцать четыре часа эта женщина узнала, что я убил одного человека — вероятно, еще слишком рано рассказывать ей о других, — что в городе, где она выросла, существует тайное общество, что ее ближайшие друзья знают об этом, и теперь она застряла с мужчиной, которого наверняка боится до ужаса. Это много, и я не должен добавлять к этому списку самодовольство от того, что наконец-то сделал ее своей. Но, черт возьми, я так долго этого ждал, неужели меня можно в этом винить?

Если верить женщине моей мечты, то да.

— Кто ты? — прохрипела она.

О, она меня возненавидит.

— Кто-то опасный, но не тот, кого стоит бояться.

Ее челюсть сжимается, и она дает мне еще несколько секунд, чтобы исправить свое поведение. Наверняка она думает, что так и будет, потому что она к этому привыкла. Когда я этого не делаю, она прекращает это безумие.

— Прощай, Рен, — говорит она, разочарование сползает с ее губ, скользя вместе со словами, которые она считает правдой.

Она поворачивается ко мне спиной, но не успевает сделать и двух шагов, как я хватаю ее за руку, заставляя снова повернуться ко мне лицом.

— Куда, по-твоему, ты идешь?

— Домой! — кричит она.

— Ты моя Гера, Пич. Ты никуда не уйдешь, пока не поклянешься мне в верности.

— Иди в жопу, — рычит она, ее зеленый взгляд впивается в меня. — Очень глубоко. Я была тебе предана как лучшая подруга. Теперь у тебя ничего нет.

Она продолжает колебаться между яростью и страхом. Это хорошо. Это значит, что независимо от того, насколько сильно ее мозг понимает, что я убийца, которого она должна бояться, ее тело знает меня как человека, на которого она может спокойно огрызнуться. Я не совсем потерял ее.

— Ладно, — говорю я, и ее брови взлетают вверх. — Пусть будет по-твоему, упрямица.

Она не понимает, что я делаю, когда я опускаюсь ниже, чтобы обхватить ее бедра и прижаться плечом к ее бедру. Это доходит до нее только тогда, когда я выпрямляюсь и перекидываю ее через плечо.

— Что, черт возьми, ты себе позволяешь? — кричит она и пытается вырваться из моей хватки. — Рен!

— Мне очень не нравится заставлять тебя что-то делать, Беда. Иначе я бы уже давно занялся с тобой сексом.

Ее крик «Опусти меня», чтобы прервать меня, меня не очень беспокоит.

— Но мы собираемся пообещать Безмолвному Кругу наш союз навеки, так что я вынужден быть немного радикальным, если ты не против.

Ее кулаки бьют меня по пояснице, а она бьет ногами.

— Я против! Я, черт возьми, против, придурок!

У нас было время несколько минут назад, но теперь мы опаздываем на остальную часть инициации, и последнее, что мне нужно, это привлекать к себе внимание. Особенно когда отец следит за каждым моим шагом.

Мы уже почти дошли до здания, когда она бросила попытки заставить меня отпустить ее. Глупо думать, что с нее хватит, потому что, когда я опускаю ее на землю перед дверями, ее пощечина оказывается сильнее, чем некоторые удары, которые я получал по лицу.

Моя голова мотается в сторону, и я потираю щеку, оглядываясь на нее.

— Я заслужил это, но у тебя могут быть большие неприятности, так что я бы посоветовал хоть раз сдержать свою жестокость.

— Я туда не пойду, — уверенно заявляет она. Как будто она только что не бежала по лабиринту, преследуемая влиятельными мужчинами. Как будто я не просто перенес ее сюда, не заботясь о ее мнении.

Как будто у нее есть выбор.

— Послушай, я расскажу тебе о правилах, когда у нас будет больше времени. У меня такое чувство, что тебе понадобится время, чтобы освоиться.

Моя самодовольная улыбка, наверное, злит ее еще больше, но я ничего не могу с собой поделать.

— Пока что все, о чем ты должна беспокоиться, — это делать то, что тебе там говорят.

Она открывает рот, но я оказываюсь быстрее, обхватываю рукой ее челюсть и заставляю оставаться на месте.

— Я пытаюсь защитить тебя здесь. Так что держи рот закрытым, а уши открытыми.

Все, что она может сделать, — это сузить

— Люди там опасны, Пич. Ты хочешь вернуться домой сегодня вечером? Не пострадавшей? Тогда следуй моим указаниям, делай, что тебе говорят, и ты окажешься дома раньше, чем успеешь оглянуться.

Я понижаю голос, чтобы она поняла, насколько это важно.

— Но если ты будешь дерзить, то узнаешь не только о том, какую власть имеют над тобой мужчины Круга, но и о том, как я могу быть жестоким.

Приблизив свое лицо к ее лицу, я говорю: — Даже к тебе.

То, как она замирает, — единственный признак того, что она наконец-то воспринимает все всерьез. Я никогда не хотел, чтобы она узнала об убийствах. Но, может быть, это не так уж и плохо. Может, зная, на что я способен, она хоть раз сдержит себя.

Она у меня.

Боже, она у меня, и я никогда ее не отпущу.

Метафорически выражаясь. Потому что мне приходится отпустить ее челюсть, чтобы взять ее за руку.

— Некоторые Тени, — объясняю я, когда кто-то открывает перед нами главную дверь, и мы входим внутрь, — запрещают своим Герам говорить, когда они входят в храм. Кстати, это и есть храм. Он был основан на храмах Древней Греции, где...

— Твои мужские объяснения уже действуют мне на нервы, — пробормотала она. — Я могу притвориться послушной, но не оскорбляй мой интеллект.

Я облизываю губы, внутренне проклиная себя, чувствуя, как кровь приливает к моему члену. Просто есть что-то в ее нахальстве.

— Как я уже говорил, — продолжаю я, ведя ее по коридорам, ведущим к бальному залу. — Некоторые мужчины не позволяют своим герам говорить. Но ты ведь не доставишь мне проблем, правда? Я не хочу, чтобы в первый же день мне пришлось преподать тебе урок на глазах у всех.

Она пытается отдернуть свою руку от моей, но я ни за что на свете не отпущу ее.

— Забавно, потому что ты говоришь так, будто это именно то, что ты хочешь сделать.

Я смеюсь, останавливаясь перед дверями, ведущими в бальный зал. — Тогда не искушай меня еще больше, хорошо?

Я уже собираюсь открыть дверь, но останавливаю себя.

— И кстати. Обычно у тебя был бы шанс принять душ и одеться в бальное платье. Но раз уж ты потратила наше время впустую, твое прозрачное платье будет уместно на церемонии.

— Что...

Она не успевает задать ни одного вопроса. Мы входим в зал, и, хотя я был готов к этому, все равно многое не укладывается в голове, и я не могу представить, каково это для того, кто двадцать четыре часа назад даже не подозревал о существовании этого общества.

Я держу ее руку в своей, следя за тем, чтобы она следовала за мной, пока я иду к линии инициирующихся Теней. Я пристраиваюсь вдоль стены, направляя ее, чтобы она встала передо мной.

Для Геры церемония не должна быть долгой. В отличие от Афродиты, которая будет всю ночь заниматься сексом с незнакомыми мужчинами в покоях, Геры клянутся в верности своим Теням, надевают кольцо-печатку на палец, ожерелье на шею, а затем танцуют быстрый танец. После этого они практически свободны, если только не хотят остаться и повеселиться.

Но нет ничего проще, когда нужно заставить Пич что-то сделать. Особенно когда она сама этого не хочет. Ей и так нелегко сделать то, что ей говорят, даже если она с самого начала собиралась это сделать.

Мы — предпоследние в очереди, и я чувствую, как расширяются ее глаза, чем больше она наблюдает за тем, как другие Геры на коленях клянутся в верности своим Теням. Ее волнение ощутимо, и я боюсь, что она сбежит, прежде чем дело дойдет до нас. К тому, что все женщины отвечают на вопросы Дюваля со всей своей верой, она не была готова. Теперь, наблюдая за остальными, она знает, что ей придется встать передо мной на колени, поклониться так, чтобы ее голова коснулась моей ноги, и пообещать свою верность, прежде чем просить меня принять ее в качестве моей Геры.

Ничего хорошего из этого не выйдет, верно?

Дюваль встает между нами и холодно улыбается Пич.

— Пенелопа, очень рад видеть тебя здесь.

Его взгляд останавливается на ее платье и сосках, виднеющихся под ним.

Я почесываю горло, кивая, чтобы он продолжал. Дюваль знает меня и то, на что я способен, так что, надеюсь, он понимает угрозу в моем взгляде. Ту, что безмолвно говорит не смотреть на то, что ему не принадлежит.

Он трогает меня за плечо и снова смотрит на Пич.

— Чтобы завершить свое посвящение в Безмолвный круг, тебе нужно ответить «да» на следующие вопросы.

— Ты забыл уточнить, что мне придется делать это на коленях.

Она с трудом выговаривает слова, судя по тому, как сильно сжаты ее челюсти.

— Ты видела других женщин, — непринужденно отвечает Дюваль. — Нагнись.

Ее маленькая фигурка смотрит на него немигающими зелеными глазами, и только сейчас до меня доходит, что я, наверное, был очень глуп, если думал, что Пич пройдет инициацию, не доставив нам всем хлопот.

Я чувствую, как в ней что-то меняется, прежде чем она успевает сделать движение, но прежде чем кто-то из нас успевает среагировать, она выбегает из комнаты. Я успеваю лишь поймать разочарованный взгляд отца, когда бегу за ней. Но я не единственный. Охранники выходят за ней в коридор.

Я должен поймать ее раньше них.

Глава 17

Пич

Burn — Davis Kushner

Мои ноги заныли от долгой пробежки по мрамор. Мои туфли мне не вернули, и это явное преимущество. Я не успеваю далеко уйти, как кто-то толкает меня в сторону и прижимает к стене.

Их двое. Черт возьми.

Удивительно, как я никогда не замечал, что два человека, достаточно крупные, чтобы работать охранниками, могут выглядеть смертельно опасными, когда прижимают тебя к стене. Я бы хотел сказать, что инстинкт самосохранения заставляет меня съежиться и признать поражение. Но на самом деле я поднимаю ногу, чтобы ударить одного из них по яйцам. И мне это удается, за что другой бьет меня по лицу так сильно, что я ударяюсь о стену.

Громкий звук отзывается эхом в моей голове, и ноги подкашиваются, когда я пытаюсь снова посмотреть вперед. На несколько секунд я вижу их четверых, а затем меня охватывает головокружение, и я несколько раз моргаю, прежде чем снова могу видеть ясно. Но я не

— По-моему, она все еще хочет убежать, — смеется один из них.

Я пытаюсь встряхнуть головой, но боль все еще резонирует, звенит в ушах и заставляет шею застыть.

— Нет, — бормочу я, во второй раз за вечер почувствовав вкус крови во рту. — Я не убегу...

Второй удар сбивает меня с ног, и из моего рта вырывается стон, когда губа снова разрывается.

— Вот так. Теперь она никуда не уйдет.

Они смеются вместе, оба делают шаг ближе, следя за тем, чтобы я не вздумала встать, защищаться или даже подумать о побеге.

Я слышу шаги. За ними приходят другие. Мой желудок сжимается от моего уязвимого положения, не говоря уже о том, что на мне почти ничего нет.

Их становится больше. Охранники, Тени — новые и старые, — но я ищу только одно лицо.

Все расступаются перед ним, и мое сердце замирает, когда он появляется. Высокий, как бог, широкий, как зверь, со злым взглядом.

— Я знаю анекдот, — бормочу я, чувствуя на языке вкус крови. — Дьявол входит в комнату...

— Встань, — строго говорит Рен.

—... и он очень горячий. Понял? Потому что мы в аду. И потому что ты самый горячий мужчина, который когда-либо ходил по этой планете.

Черт, я не могу ясно думать. Я это сказала вслух?

Я едва могу дышать. Одно дело узнать все эти новые факты о моем лучшем друге, но совсем другое — почувствовать физическую боль от предательства. Пульсация в челюсти, жжение в щеке, порез на внутренней стороне щеки и губы.

И боль усиливается, когда Рен повторяет ледяным голосом:

— Встань, Пенелопа.

Я не слаба. Моя сила — в моей внутренней борьбе. Потому что мужчины слишком слабы, чтобы с нами справиться.

Поэтому я направляю всю свою ненависть к этим мужчинам в свой взгляд и смотрю на Ренна, опираясь на стену, чтобы встать.

Когда я наконец снова стою на ногах, охранники отступают, чтобы он мог подойти ко мне. Ничего. Я не вижу в нем ничего, что могло бы вызвать у меня хоть малейшее чувство уверенности. Может, он надевает маску перед этими мужчинами?

Нет. Правда в том, что это я была обманута все эти годы. Маска, которую он носил, была маской заботливого друга. Теперь она упала. Перед мной Рен Хантер в своем истинном обличье. Это ясно как день.

В его движениях нет насилия, когда он обхватывает мою шею рукой, от чего по моему телу пробегает дрожь. Комок в горле становится все труднее проглотить, но я сдерживаю эмоции и стою прямо.

— Несломленная маленькая штучка, — бормочет он, чтобы услышала только я, и начинает идти, заставляя меня следовать за ним.

Я чувствую себя немного лучше, оказавшись подальше от мужчин, которые загнали меня в угол. Но это длится недолго. Как может быть иначе, когда Рен ведет меня по другому коридору и открывает дверь в комнату, где никого нет.

Это простая комната с несколькими красными бархатными диванами, деревянным полом вместо холодного мрамора в коридорах и темно-зелеными стенами, покрытыми картинами с видами древней Греции. Ах да, и в ней находится убийца.

Я не сажусь. Рен не заставляет меня, и сам тоже остается стоять.

Он секунду наблюдает за моим лицом, его выражение так бесстрастно, как я еще ни у кого не видела. Единственное, что он делает, — это откидывает мои волосы за плечи. Просто одной рукой, сначала с одного плеча, потом с другого.

— Ты усвоила урок? — спрашивает он с такой холодностью, что я не могу этого вынести.

Я не хочу говорить. Я даже не хочу дышать, грудь сдавлена так, что я не могу сделать полный вдох.

— Из Круга не уйти, Пич. Ни мне, ни тебе. Никому. Ты пришла на посвящение, ты знаешь о его существовании, и они не позволяют никому уйти, если есть риск, что тот может заговорить. Теперь ты доказала им, что ты упрямая, не согласна с их методами и можешь раскрыть их секреты внешнему миру.

Я просто хочу услышать в его голосе хотя бы намек на эмоции. Хоть капельку. Пусть даже гнев, но он должен дать мне что-нибудь.

Но он не дает.

— Теперь, когда ты это поняла, вбей в свою упрямую голову, что ты моя Гера и должна мне подчиняться.

Я сжимаю дрожащие руки в кулаки, насколько это возможно с шиной, затем делаю неглубокий вдох и выдыхаю:

— Я не могу.

Он не теряет ни секунды.

— Я заставлю тебя. Теперь скажи, что будешь слушаться.

Чувствуя, как силы возвращаются ко мне по мере его настойчивости, качаю головой.

— Я вынесу насилие. Я вынесу побои. Пытай меня. Но я не буду подчиняться тайному обществу, которое использует женщин как объекты.

Его челюсть дергается, но она не упускает впечатленного блеска в его глазах.

— Я бы никогда не поднял на тебя руку. Никогда больше не намекай на это. — Он делает шаг назад, и я знаю, что следующее будет хуже удара. — Но я все еще могу заставить тебя, Пич. Я не хочу быть жестоким с тобой. Я не хочу шантажировать женщину, ради которой я прожил большую часть своей жизни.

— Как мило, — рычу я.

— Сдавайся. Ты теперь часть этого. Дюваль ждет нас в своем кабинете. Ты пройдешь посвящение, и все самое страшное будет позади. Прошу, не заставляй меня использовать последний козырь. Я не хочу, чтобы это стало примером для наших отношений.

— Тогда не делай этого!

— Ты не даешь мне выбора. Ты не делаешь то, что тебе говорят. — Он качает головой. — Пич, ты должна отбросить свою гордость и принять это.

Я дрожу. Дрожу от ярости и страха. Дрожу от желания бороться еще сильнее. Но я страдаю и застряла. Поэтому я придерживаюсь одного слова.

— Нет.

Он молчит настолько долго, что кажется, будто ждет, пока я передумаю. Будто он не знает, кто я на самом деле.

Он сдается с унылым вздохом.

— Если ты начнешь... я найду для тебя твоих биологических родителей.

Мое сердце останавливается. Мой мозг останавливается. Весь мир останавливается.

Небывалая тошнота сжимает мой желудок и проникает во все мои чувства. Я отступаю на несколько шагов, прежде чем опускаюсь на один из диванов.

— Я... я…

Ничего не выходит. Меня прерывает ощущение, что сердце выпрыгнет из груди через рот. Оно застряло в горле, мешая мне дышать.

Комната кружится, и я даже не вижу, как движется Рен. Он просто внезапно оказывается на корточках передо мной.

— Ты в порядке. Дыши.

— Я рассказала тебе об

Положив руку мне на щеку, он поглаживает мой лоб большим пальцем.

— Это не только то, что ты рассказала мне в скорой помощи на днях, Пич. Я уже знал.

— Как?

Это слово проходит как нож по горлу.

— Я многое знаю о тебе. Я знаю, что ты помогаешь в приюте для женщин на Северном побережье, потому что ты как-то узнала, что тебя бросили там, прежде чем отправить в приют.

Но когда ты спросила их о своих родителях, им не разрешили дать тебе никакой информации. И я знаю, что с тех пор ты не добилась никаких успехов в их ппоиск.

— Как? — слышу, как повторяю я, но ничего не кажется реальным. Цвета в комнате померкли, и меня охватило головокружение, от которого голова закружилась, как будто я падаю назад в бездонную яму. — Рен, откуда ты все это знаешь?

— Потому что я иногда следил за тобой до приюта. Я спрашивал людей о тебе, и они не поднимали тревогу, потому что я всего лишь твой очаровательный лучший друг. — Как он может смотреть мне в глаза, говоря все это? — Может быть... может быть, потому что я иногда заглядываю в твою комнату и вижу письма, которые ты им пишешь.

— О боже, — выдыхаю я, опустив голову на спинку дивана. — Нет. Нет, черт, нет.

Я зажмуриваю глаза.

Эти письма — мои самые уязвимые мысли.

— Слушай, неважно, откуда я все это знаю. Важно то, что если ты сама пойдёшь, я использую ресурсы Круга, чтобы найти твоих биологических родителей. Я даю тебе слово.

Его голос едва слышен, когда он признается:

— С их помощью я смогу найти их, Пич. И да, самая эгоистичная часть меня ждала этой возможности всю свою жизнь, но если это может принести тебе что-то хорошее, то давай сделаем это. Но ты должна сделать первый шаг. Или я не буду Тенью.

— Реальность. — Боль жжет горло, когда я с трудом глотаю. — Реальность болезненна.

Он кивает, полностью соглашаясь.

— Да, но я знаю, что в этом мире нет ничего, чего бы ты хотела больше, чем найти ответы. А я не хочу ничего больше, чем чтобы ты была моей. Вот что я тебе предлагаю.

Его лицо снова становится суровым.

— Так скажи, что будешь слушаться.

Я зажмуриваю глаза. Это единственное, что я могу сделать, чтобы сдержать слезы.

— Мы знаем друг друга с детства, — хрипло говорю я.

— Я знаю.

— Ты мой лучший друг.

— Я твой лучший друг.

— Пожалуйста, — умоляю я, снова открывая глаза и глядя ему в глаза. — Рен, пожалуйста, не делай этого со мной. Не используй мое прошлое... мои... мои слабости против меня.

Я опускаю голову, понимая, что больше ничего не могу сделать.

Я чувствую его пальцы на своем подбородке, и он поднимает мою голову.

— Скажи, что будешь слушаться.

Я вдыхаю дрожащий воздух, и он вырывается из моих легких рыданием.

— Я ненавижу тебя.

— И я понимаю, почему. Теперь скажи это.

— Ты обещаешь? Найти моих родителей?

Он сдвигается, отпускает меня и достает маркер из кармана. Я ненавижу его за то, что он всегда носит его с собой, как будто ему действительно дорога наша дружба. Очевидно, что это не так.

Он снимает колпачок и пишет на своем предплечье.

— Я обещаю.

Положив ручку обратно в карман, он говорит:

— Теперь скажи это.

Я ненавижу себя больше за слезы, текущие по моему лицу, чем за слова, которые вырываются из моих уст.

— Я буду слушаться.

Это согласие мертво, как душа во мне. Но есть надежда, что я наконец найду ответы, наконец пойму, почему они не хотели меня. Что с ними случилось? Что я сделала? Это все, чего я когда-либо хотела, чтобы почувствовать себя цельной. Чтобы закрыть эту главу.

— Давай покончим с этой ерундой, — наконец говорю я. — Я выполню свою часть сделки, так что у тебя нет выбора, кроме как выполнить свою.

— Давай.

Его голос теперь другой. Он наконец-то дает мне что-то. В нем слышится едва сдерживаемое возбуждение.

— На колени.

И приказ произнесен так тихо, что едва слышен.

— Ты, наверное, шутишь.

Я шмыгаю носом, вытирая слезы с лица.

Он повторяет:

— На колени. Так, как тебе придется сделать перед другими, чтобы пройти инициацию.

— Запомни одно, — говорю я, сердце забилось чаще. — Никто, кого заставляют становиться на колени, не может быть по-настоящему верным.

— О, Пич, детка. — Он смеется. — Дело не в верности. Дело в покорности. А теперь покажи мне, как ты красива, глядя на меня с колен. И привыкай к этой позе.

Я дрожу, сползая с дивана, пока колени не касаются деревянного пола.

— Молодец, девочка, — шепчет он, пропуская руку в мои волосы и мягко сжимая их. — Посмотри на меня.

Дрожа от неконтролируемого гнева, я поднимаю глаза. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной. У него нет ничего, чем он мог бы меня удержать, но он может мне кое-что предложить, и это более заманчиво, чем любая угроза, которую я когда-либо слышала.

Он ласково улыбается, наслаждаясь моментом, пока я не замечаю морщинку между его бровями.

— Теперь, когда это снято с повестки дня. Скажи мне, кто из них?

Я облизываю губы, с трудом сглатывая слюну и откидывая голову назад.

— Ч-что?

— Из тех двух мужчин, которые загнали тебя в коридор, кто из них ударил тебя? Хадсон — тот, у которого хвост. А Лейн — брюнет с короткими волосами.

Я моргаю, глаза слезятся от слез. Внезапно я снова чувствую боль в щеке и во рту, а также вкус крови. Это видно на моем лице? Как он заметил? Ведь его не было, когда они ударили меня.

— Оба? — настаивает он.

— Нет. Это был... я не уверена. Все произошло слишком быстро.

— Хм, — говорит он себе под нос. — Это довольно печально для одного из них.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но сегодня вечером я получила слишком много ударов. Мой мозг не может обработать ни одной дополнительной информации.

Рен наклоняется, прижимает губы к моему лбу, и я хочу вырвать свое сердце и растоптать его за его глупую реакцию. Как оно может вдруг забиться в спокойном ритме? Как мое тело может расслабиться, когда человек, целующий мой лоб, только что шантажировал меня, заставив встать перед ним на колени?

Он помогает мне встать, его руки ложатся мне на талию,

— Ты не найдешь этого, — говорю я с силой, которой он не ожидал. — Покорности, которой ты так жаждешь.

Он удивленно поднимает брови.

— Не искушай меня показать тебе, как я могу это сделать. Ты знаешь только хорошую сторону моего характера, Пенелопа, детка.

Я прищуриваю глаза.

— Это соглашение, — мурлыкаю я, — самое худшее решение, которое ты когда-либо принимал. Я сделаю твою жизнь адом, и ты знаешь, что я способна на это.

Уголок его рта поднимается в улыбке, такой легкой, что я могла бы ее не заметить, если бы мы не были так близко. Не снимая рук с моей талии, он поворачивает меня и одним коленом толкает мои ноги, пока я не опускаюсь на диван, спиной к нему.

Он кладет руку между моих лопаток и толкает, пока мои руки не летят на спинку дивана. Убедившись, что я не выпрямляюсь, он держит руку на месте.

— Не...

Его свободная рука уже поднимает мое платье.

— Я не сомневаюсь, что ты можешь сделать мою жизнь адом, Пич. Я твердо верю, что ты делала это в течение шестнадцати лет, но я был слишком влюблен, чтобы это понять.

Остановившись, он раздвигает мои колени рукой.

— Мм, как прекрасно.

— Если ты думаешь, что я буду с тобой спать после того, что ты сделал... подумай еще раз.

Но я уже возбуждена, пульс бьется в животе, а все тело тает.

— Я думаю, — медленно объясняет он, — что мы только что заключили сделку, и я считаю, что твоя покорность — твоя половина. Как было бы жаль не начать с личного примера?

Мои бедра дрожат, когда я чувствую, как приближается его рука.

— Видишь, твоя первая ошибка была в том, что ты переспала со мной. Потому что теперь ты знаешь, как мы подходим друг другу. Твое тело помнит. Твое тело… — толстый палец скользит по моей щели, заставляя меня осознать, что я уже мокрая, — …знает, кому оно принадлежит.

— Кто-нибудь может войти, — паникую я, напрягаясь.

— Хорошо, надеюсь, они увидят, как ты наклонилась и кончаешь на мой член.

— Я не кончу на твой... Ааа...

Мужчина не знает пощады, вставляя в меня два пальца. А мое тело только предаёт меня, легко принимая его.

Мои веки опускаются, сердце тонет, когда удовольствие распространяется по венам. Я пытаюсь остаться в позе, в которую он меня поставил, но руки слабеют.

— С этого момента ты не будешь мне ни в чем отказывать. Поняла? — Он быстро толкает меня, перехватывая дыхание, пока я пытаюсь не отставать. — Я полностью контролирую тебя. И ты достаточно умна, чтобы понять, что если хочешь, чтобы я выполнил свою часть сделки, тебе придется вести себя хорошо.

Когда в ответ я могу только стонать, он вытаскивает пальцы и шлепает мой клитор.

— Ответь. Ты понимаешь?

— Да, — пищу я. — Да, черт возьми... да.

Я слышу, как он расстегивает молнию за моей спиной, и он давит на мой вход, заставляя меня скулить, когда он растягивает меня.

— Это член, которому ты будешь поклоняться до конца своих дней. А теперь крепко держись за спинку дивана, Пенелопа, детка.

Он толкает так сильно, что мои пальцы по необходимости сжимают мягкую обивку дивана. Мои запястья должны болеть, губы должны жечь, но все, что я чувствую, — это удовольствие, распространяющееся до пальцев ног. Жар во всем теле. Искра, которая зажигает меня.

Он сжимает мои бедра так, что я шиплю от его силы.

— Я получу огромное удовольствие, разрушая дружбу, которую ты так старалась сохранить.

Толчок.

— Я буду трахать тебя так сильно, что ты будешь полностью в моей власти, я буду держать тебя так крепко, что слово «друг» больше никогда не придет тебе в голову, когда ты будешь думать обо мне.

И, доказав правдивость своих слов, он так яростно входит в меня и выходит, что я теряю сознание, когда кончаю, издавая болезненный крик. Я теряю ощущение всего, что произошло сегодня ночью, когда он кончает в меня и ласкает мои волосы, выходя из меня.

Он дает мне всего минуту, прежде чем обхватить меня за талию и поставить на ноги.

— Дыши, детка. Ты покраснела.

Правда, ублюдок?

У меня даже нет сил ответить ему.

Он целует меня в губы, прежде чем посмотреть на мое платье.

И пока у меня все еще кружится голова, я слышу, как он говорит:

— Пойдем. Я хочу, чтобы ты почувствовала, как моя сперма стекает по твоим ногам, когда ты официально станешь моей Герой.

Заметки

Колледж Персик

●Металл — это не то же самое, что Панк.

●У нее все еще аллергия на моллюсков и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим металл.

●Шампунь с чайным деревом и перечной мятой

●Не забудь порошок пери-пери для ее картофеля фри.

●Выпечка и шейк каждый первый вторник месяца.

●Больше никакого сахара в кофе. От него ее тошнит.

●НЕ беспокой Пич во время девичника

●Мед со специями на пицце пепперони

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог посоветовал следить за ними.

●Новые результаты по зрению: Правый глаз -2,75. Левый глаз -3,25

●Если она попадет в ежегодный сентябрьский выпуск EEAJ, то объявление будет в августе следующего года.

●Брекеты должны снять через неделю.

●Новый шампунь: в нем кокосовое масло

Глава 18

Рен

Angel — Camylio

Она так неподвижна, пока мы ждём, когда нас впустят в кабинет Зевса, что я невольно прижимаю большой палец к её запястью — убедиться, что она жива. Пульс учащённый, но по её холодному виду не скажешь. Только румянец на щеках выдает, что всего несколько минут назад она кончила.

— Эта ночь почти закончилась, обещаю, — шепчу я, как раз в тот момент, когда дверь открывается. — Я сразу же отвезу тебя домой.

Говорю спокойно, будто это не будет для неё самым трудным моментом.

Нас впускает телохранитель Юджина Дюваля, и я не удивляюсь, увидев в комнате отца. Его ковбойская шляпа лежит на столе, а сам он стоит рядом с Дювалем, устроившимся в кресле.

— Пенелопа, — мурлычет мой отец. — Ты пришла.

Его взгляд останавливается на порезе у неё на губе. Она проводит по нему языком, будто только что вспомнила о нём.

Я с трудом сохраняю самообладание, глядя на эту царапину. В груди поднимается ярость. Хочется ломать кости. Хочется слышать

Я хрущу шеей и сосредотачиваюсь на её руке в своей. Прикосновение её кожи возвращает меня в реальность. В ней есть какая-то магия.

— Вы устроили настоящее шоу внизу, — наконец говорит Дюваль. — И как, помогло?

Она молчит. Я перебираю инициативу:

— Она здесь. Давайте покончим с этим.

— Садитесь. Оба.

Стулья стоят слишком далеко друг от друга, и мне приходится отпустить её руку. Она садится сразу, а мне требуется пару секунд, чтобы опуститься следом. Это только усиливает мою внутреннюю борьбу — и отец это замечает.

— Он сейчас сорвётся, — говорит он с самодовольной уверенностью, словно знает меня насквозь. Это только подливает масла в огонь.

— Ты собираешься сорваться? — спрашивает Дюваль, с любопытством наблюдая за мной.

Я делаю ленивый жест рукой и сажусь, одаряя его вежливой улыбкой.

— Нет, — вру. — Я в порядке.

Поворачиваюсь к Пич — она смотрит на меня вопросительно, с гневом. Но не произносит ни слова из сотни, кружащихся у неё в голове.

— Хочешь минуту? — спрашивает отец. Не из заботы. Это издёвка.

— Я в порядке, — повторяю. В ушах звенит.

Знакомое, опасное спокойствие накрывает меня, и я снова улыбаюсь.

Дюваль разочарован. Он ждал шоу, которое ему пообещал отец.

— Ладно, — возвращаясь к делу, он откидывается в кресле. — Ты не должен был проводить личную инициацию в моём кабинете. Твоя Гера должна была клясться перед всеми. И уж точно не должна была от тебя убегать. Но тебе повезло — у меня есть срочное задание. Только полностью инициированные Тени могут его выполнить. Так что — вперёд.

Он смотрит на Пенелопу с отвращением.

— Мне ты никогда не нравилась.

Сейчас я боюсь не за себя, а за её реакцию.

Но она молчит.

— Каждый раз, когда Ахилл приводил друзей, я думал: Пенелопа Сандерсон-Меначчи слишком много болтает. Слишком много хочет. И вечно спорит с моим сыном, будто её мнение что-то значит.

Он наклоняется над столом. Она — как статуя.

— Твоё мнение не имеет значения, Пенелопа. Никогда не имело. А теперь — тем более. Ты принадлежишь Кругу. Своей Тени. Надеюсь, беготня по коридорам преподала тебе урок.

Он обходит стол, и я едва сдерживаюсь, когда он касается её щеки, где уже проступает синяк. Я снова хрущу шеей, пытаясь заглушить нарастающее напряжение.

Пич не реагирует. Смотрит вперёд.

Он опускает руку.

— Женщина расцветает под нашей защитой. Подчинение — вот где они находят себя. Чем короче поводок, тем счастливее. Ты привыкнешь. Моя жена, например, возбуждается от того, что я даю ей приказы. Пришлось уволить кухонный персонал — она настаивает готовить мне сама. Но, знаешь, пока не удовлетворю её как следует, она даже не притронется к еде.

Он смеётся, глядя на отца, потом на Пич.

— Уверен, ты в восторге от того, как хорошо я разбираюсь в женщинах.

Она отвечает холодно, но безупречно:

— О, мистер Дюваль, я нисколько не удивлена, что вы думаете, будто что-то знаете о женщинах. Ведь никто в этом мире не уверен в себе так, как мужчина, не имеющий ни малейшего представления о предмете разговора.

Я не сдерживаюсь — хохочу, а потом кашляю, прикрываясь рукой. Её остроумие — как щит, который спасает нас обоих.

Напряжение отступает. Я расслабляюсь. Даже ледяной взгляд отца уже не задевает.

— На колени, — приказывает Дюваль.

Пич мгновенно поворачивает голову ко мне. Я для неё — единственный якорь в комнате. И это... это разрывает моё сердце.

Я встаю, кладу руку ей на плечо и смотрю на Дюваля.

— Ты ведь не для себя её ставишь на колени, верно? Ты не можешь использовать мою Геру, Зевс. Не без моего разрешения. Не искажай правила ради своего эго.

Он явно слышал о моих… вспышках. Его губы дрогнули в фальшивой улыбке. Он знает, чего во мне стоит бояться. Я сам этого боюсь.

— Это для завершения инициации, — лжёт он.

Я сжимаю плечо Пич.

— Сделай, как он просит. Давай покончим с этим и поедем домой.

— Ты обещаешь? Найдёшь их? — шепчет она.

— Обещаю, — отвечаю.

И вот она — та, о которой я мечтал всю жизнь — встает на колени передо мной.

Единственное, что всё портит, — это голос Дюваля, читающего традиционную речь.

Он говорит, что Круг защитит нас, если мы защитим его. Что Тень и Гера связаны священным обязательством. Что Гера предназначена для продолжения рода.

Меня охватывает первобытное чувство. Она станет моей. Пенелопа будет связана со мной. И когда-нибудь — станет моей женой. Матерью моих детей.

И я — тварь. Потому что не чувствую ни капли вины.

— Пенелопа Сандерсон-Меначчи, — произносит Дюваль. — Клянешься ли ты верностью Безмолвному Кругу?

— Клянусь.

— Клянешься ли ты преданностью своей Тени?

— Клянусь.

— Принимаешь ли ты обязательство служить своей Тени так, как он сочтёт нужным?

Её грудь вздрагивает. Я хочу кричать, что всё будет хорошо. Но знаю: чем быстрее, тем лучше.

— Принимаю, — слабо отвечает она.

Дюваль грубо вкладывает ей в руку кольцо Круга. Я подаю ей руку, и она надевает его мне на мизинец.

— Покажи преданность своей Тени, — мурлычет Дюваль.

— Подсказать слова? — шепчу я.

Она качает головой, опуская взгляд.

Кладёт ладони по обе стороны от моих ног, склоняется и касается лбом носка моего ботинка.

— Тень, — говорит она, — я склоняюсь перед тобой в знак верности и преданности. С этого момента я принадлежу тебе и… и… — голос срывается на хриплый шёпот, — я подчиняюсь тебе добровольно, во всём, что ты сочтёшь нужным. Ты принимаешь меня как свою Геру?

Я ненавижу себя за то, что мне это нравится. Но мне никогда не было так... хорошо.

Я надеваю на её шею ожерелье с лотосом — символ Гер. В отличие от морской раковины у Афродит.

— Принимаю. Вставай. Пошли домой.

Прежде чем она поднимется, я подхватываю её за талию. Она обвивает меня ногами. Я выношу её из комнаты.

— Рен, — окликает меня Дюваль.

Он протягивает мне папку.

— Твоё задание.

Я киваю и беру её. Сейчас это неважно. Сейчас главное — вернуть Пич домой.

Она прижимается ко мне, пряча лицо в моей шее. Моё сердце колотится. Я целую её в волосы.

Ты моя, Беда. Наконец-то. Вся. Моя.

Глава 19

Пич

Bottom Of The Deep Blue Sea — MISSIO

— Твой друг... Ты в курсе, что он полный мудак?

— Ахилл? — делаю виноватое лицо. — Он и правда худший. Ему вообще плевать, кто и что о нём думает. А ты в порядке? Он тебя не тронул?

Она качает головой,

— Я не про Ахилла. Я про Рена.

— Рен? — переспрашиваю. — А, он больше лает, чем кусает. Он может показаться грубым — он просто упрямый, я понимаю. Мне тоже не нравится его… доминантная сторона. Но он и мухи не обидит.

Она подпрыгивает на одной ноге, натягивая сапог, а я поднимаюсь с дивана. Эта вечеринка была немного… дикой. Я уснула на каком-то чужом диване, но, судя по всему, не одна задержалась до утра.

— Я не против доминантных, — говорит она, откидывая назад огненно-рыжие волосы, чуть светлее моих. — Хоть за волосы тяни, хоть лицом в подушку — пока дышать не смогу, мне норм.

Я округляю глаза, но она не замечает.

Она… спала с Реном.

Он переспал с кем-то.

— Но мне совсем не норм, когда парень называет тебя чужим именем, пока трахает сзади. И ещё хуже — когда он не даёт поднять голову, потому что не хочет видеть, что ты не та, кого он себе придумал. Не Пич, кем бы она ни была.

Моё сердце останавливается.

Он… назвал её моим именем.

— Знаешь, что меня реально выбесило? — она собирает волосы в хвост и обмахивается рукой. Да, похмелье — та ещё жара. — Когда я сказала ему об этом, он просто вышвырнул меня из кровати. Даже не из своей!

Я прикусываю губу. И не могу остановить прилив… радости.

Почему? Почему, чёрт побери, мне это нравится?

Мне не нужен Рен.

Секс с ним был бы ужасным.

Правда?..

...

Правда?

Я шевелюсь, и в голове мгновенно возникает образ: он тянет меня за волосы, вдавливает лицо в подушку…

Хотя бы имя назовёт правильное…

Нет.

Я не возбуждаюсь от двух фраз о том, как кто-то другой с ним переспал.

— Мне нужно в ванную, — бормочу.

Мы же просто старшеклассницы, просочившиеся на студенческую тусовку. Надо уходить, пока она не поняла, что я — та самая Пич, из-за которой она злится.

А главное — надо уйти, чтобы не чувствовать, как импульс от живота бьёт в грудную клетку.

Я всё ещё влажная. Чувствую это, едва открыв глаза. Влажная от сна, в котором снова слышала, как Рен любит заниматься сексом.

Моргаю, уставившись в потолок своей спальни.

Или, может, я всё ещё мокрая, потому что он разрушил мою жизнь — и одновременно подарил мне оргазм.

А потом, как ни в чём не бывало, по дороге домой успокоил меня.

Он запутал мне голову так, что внутри всё сдвинулось.

Он найдёт моих родителей.

Он даст мне ответы, которых я ждала всю жизнь.

А взамен я должна отдать ему всё.

Себя. Полностью.

Он заставил меня встать перед ним на колени…

…а потом унёс в машину, как если бы я была его самой драгоценной вещью.

Тебе больше не о чем волноваться, Пич. Я здесь.

Я сдержу обещание. Моё слово — всё, что у меня есть.

Я цеплялась за эти слова, как за спасение.

Сажусь, опуская запястье на колени. Оно ноет, но повязка уже почти не нужна. Хочется её снять.

Я свешиваю ноги с кровати и глубоко выдыхаю.

По крайней мере, пока Рена нет рядом, я снова могу думать.

Не надо бороться между желанием удушить его и встать на колени, чтобы узнать, на что ещё он способен с той властью, которая теперь у него.

Он дразнил меня «нами» так долго.

А я так долго сопротивлялась.

И вот, когда меня заставили сдаться — всё рухнуло.

Не надо было с ним спать.

Он прав. Это была моя первая ошибка.

Я подхожу к краю кровати… и отшатываюсь.

— Да что за... — выдыхаю я, прижимая руку к груди.

Рен спит на полу перед моей кроватью.

Без рубашки. На животе.

Мышцы спины напряжены — он даже во сне не расслаблен.

Он дышит медленно. В качестве подушки — вчерашняя чёрная рубашка.

Одна рука под щекой, из-за чего плечо слегка выгнуто.

Почему у него такие плечи? Почему мышцы такие чёткие? Он не имеет права быть настолько сексуальным, после того, как был таким мудаком.

Вторая рука лежит у бедра, кулак сжимает что-то. Бумага?

Любопытство берёт верх.

Я подкрадываюсь.

Умираю от желания запустить пальцы в его каштановые волосы. Они выглядят мягкими. Не как всё остальное в нём.

Вместо этого я касаюсь его руки. Осторожно вытаскиваю бумажку.

У меня перехватывает дыхание.

На ней размазана кровь.

И два имени, написанные чёрным маркером:

Хадсон

Лейн

Точно так же, как Калеб Митчелл — на той бумажке, что я нашла у него на столе.

А он признался, что убил Калеба.

Я медленно отступаю, глядя теперь на его руку.

Кровь. Костяшки разбиты.

Он кого-то избил. Двоих, скорее всего.

Я сглатываю, заставляя себя сохранять спокойствие.

Я застряла с человеком, который убийца.

Не на пару дней. Не в этой комнате.

Навсегда.

Я делаю шаг назад.

— Рен, — зову его спокойно.

Он просыпается сразу же. Такое ощущение, будто я могла просто подумать его имя — и он бы услышал.

Он смотрит по сторонам, растерянно.

Он и сам не ожидал проснуться здесь.

— Пич, — хрипит он, вставая.

Делает шаг ко мне.

Я поднимаю руку:

— Не приближайся. Почему ты спал на полу у моей кровати?

Он потягивается, пресс напрягается.

Чёрт.

Я человек. У меня есть глаза.

И глядеть на топлес Рена Хантера — это испытание, к которому я была не готова.

— Ты сказала, чтобы я не ложился в твою кровать, — отвечает он спокойно.

— Я сказала тебе уйти из дома, — напоминаю.

Он открывает рот, но я поднимаю палец.

— Знаешь что? Не говори. Не хочу знать, как ты снова оказался здесь. Не хочу знать, почему ты в крови. И уж точно не хочу знать, почему ты спросил, кто из тех двоих ударил меня — и теперь их имена на этой бумаге.

— Один из них тебя ударил. Я не знал, кто именно, — говорит он просто.

Я прижимаю большой палец к остальным пальцам.

— Заткнись. Я сказала: не хочу знать. — Бросаю бумажку на пол. — Хочу, чтобы ты её поднял — и ушёл. Я иду на занятия и собираюсь притвориться, что у меня обычная жизнь.

Он наклоняет голову вбок, как щенок.

— Но у тебя же не обычная жизнь.

— Мне плевать! — срываюсь я. — Я буду делать вид, что всё нормально. Ты тупой?

Он пожимает плечами, натягивая мятую рубашку:

— Притворяйся сколько хочешь. Но факты — есть факты. А ещё... я бы хотел, чтобы ты сегодня надела те милые розовые кружевные

— Продолжай мечтать. — Фыркаю. — Подожди... Ты откуда знаешь про них?

Его маленькая улыбка говорит всё.

Он рыскал в моих вещах. Конечно.

Он знает и про письма родителям.

— Привыкай, Беда. Теперь моё слово — закон. Сказал надеть что-то — значит, наденешь.

Я отступаю, пока не упираюсь в стену.

Но он не останавливается.

— У нас с тобой сделка, помнишь? Я могу сделать вид, что у тебя есть выбор. Хочешь попробовать снова?

Он прикасается к моей щеке.

Кожа у него тёплая. Мягкая. Но пахнет... кровью.

— Пенелопа, детка, ты наденешь эти милые трусики для меня? — спрашивает он так, будто только что вылез из сказки.

Я глотаю, глядя ему в глаза. Челюсть сжата.

— Н..

Он резко хватает меня за волосы и прижимает к стене.

Я вскрикиваю.

— Не будь капризной, Пич. Когда ты так себя ведёшь, мне хочется вытрахать это из тебя. А я ведь пытаюсь дать тебе время. — Он вплотную ко мне, и я чувствую его возбуждение на животе. — Раз не хочешь играть по-хорошему — надень их. Я проверю. Скажешь «нет» ещё раз — и весь день будешь ходить без белья.

Я не могу дышать.

И впервые — не от злости.

Есть что-то в том, как он меня держит.

В его голосе — страсть, которая застревает у меня в лёгких.

Хуже того — что-то разворачивается в животе.

Он прижимает палец к моим губам. Не пытается войти в рот. Просто... держит.

— Я не настолько мудак, чтобы требовать «да, сэр», пока ты ещё не отошла от вчерашнего. Но хоть что-то скажи. Наденешь?

Я сглатываю, губы дрожат.

— Д — да, — шепчу против его пальца.

— Умница. Не перенапрягайся сегодня. Ты и так на пределе.

Он целует меня в лоб и отходит.

Поднимает бумажку, прячет в карман.

Выходит.

Я впервые вздыхаю, только когда слышу, как захлопнулась входная дверь.

Что, чёрт возьми, со мной происходит?

Глава 20

Пич

Make Me Wanna Die — The Pretty Reckless

Два дня. Прошло два дня с момента инициации, и всё, что успел сделать Рен — это раздавать мне приказы, что надевать под школьную форму. Он мотается между храмом и кампусом, и с той ночи в моей комнате я его не видела.

Сегодня утром я получила от него сообщение, пока одевалась:

Рен: Я смотрел, как ты спишь ночью, с ногой, закинутой на одеяло. Эти твои шорты... невозможно не тронуть. Чёрный тебе идёт. Надень сегодня те чёрные кружевные трусики.

Я будто слышала его хриплый, охрипший от желания голос, когда читала. Но не могла заставить себя осознать, насколько это… жутко.

Он пробирается в твою комнату, Пенелопа.

Он смотрит, как ты спишь.

Это определённо пугает.

— Пич.

Я вздрагиваю, поднимаю взгляд на Эллу и Алекс.

— Ты можешь так не делать? — напряжённо говорит Элла, кивая на мою ручку. — Мы тут все пытаемся работать.

Она злая. Не потому что я мешаю сосредоточиться, а потому что её парень рассказал ей, что я участвовала в инициациях. Потому что у меня синяк в углу губ и порез на нижней. Ни то, ни другое мы не можем объяснить Алекс. Ни то, ни другое не даёт ей покоя.

Ее успокоило только одно — что Рен теперь моя Тень. Рен. Прекрасная, мать его, шутка.

Я не рассказала ей о тех убийствах. Скажу слишком много — появятся лишние вопросы. Я до сих пор не сказала, почему пошла на инициацию. Что у Гермеса на меня. Вот почему она злится. Она знает, что я лгу.

Алекс смотрит на меня внимательно:

— До сих пор не верю, что ты напилась так, что врезалась в стену.

Я выдавливаю полуулыбку:

— Да уж. Похмелье было таким же ужасным, как и выгляжу я.

Она качает головой и снова утыкается в тетрадь:

— Конечно.

Алекс тоже знает, что я вру. И как не знать? Мы трое — друзья с детского сада. Сначала был Рен. Потом Алекс. Они были первыми людьми, которых я встретила, когда мои папы забрали меня из приюта. Мне было почти шесть. А Элла была старше на год — мы подружились позже.

Мне больно держать их на расстоянии, но ещё страшнее — рассказать всё. Поэтому я зависла где-то посередине. И ненавижу себя за это.

Элла смотрит на мой кулон с лотосом. У неё такой же. Мы сделали вид, будто удивились, когда Алекс заметила. Я прячу свой под рубашкой формы и снова утыкаюсь в тетрадь.

Я хочу задать ей тысячу вопросов. Информацию, которую легче получить от неё, чем от Рена. Но она бесполезна. Как только я спросила, что вообще происходит с Герами, она пожала плечами:

Я не знаю. Крис не обращается со мной, как с Герой, и не включает в дела Круга. Для нас это ничего не изменило — просто пришлось пройти инициацию, чтобы быть вместе.

Я смотрю на записи по комментариям профессора Лопеса. Нужно хотя бы треть доделать сегодня, но нас снова отвлекает общий звук оповещения на телефонах.

— О нет, — шепчет Элла.

— Кто пойдёт смотреть? — спрашивает Алекс.

— Я, — говорю поспешно. Я в панике. Если Гермес что-то опубликовал… Я ведь подчинилась. У них нет повода вываливать моё грязное бельё. Но я всё равно напряжена.

И всё же это не обо мне. Хотя связано. Фото: полицейские машины у библиотеки. Судя по подписи — прошлой ночью.

*Ещё одно тело найдено на территории кампуса…*

*Кто-то из вас жаждет крови и больше не скрывается.*

*Тело Джоша Аддингтона было найдено за библиотекой прошлой ночью, и если охрана кампуса решит скрыть это от вас… Я НЕ СКРОЮ.*

*Может, он забыл вернуть книгу? Мы же знаем, какая строгая миссис Дэвис.*

#прощайДжош #убийцасрединас #СФУчто-тоутаивает

— Что за… — говорит Алекс. — Ужас. Пич, он же учился с тобой?

— Да, — хриплю я.

Он напал на меня на инициации. И двое других уже умерли за это. Просто никто не знает об этом.

— Это уже второй студент СФУ, найденный мёртвым, — шепчет Элла.

Моё сердце колотится. В этот раз не написано, что у него во рту были плитки Scrabble, но я знаю. Язнаю.

Я поднимаю взгляд — за Эллой

— Вы видели новости? — спрашивает Элла.

Рен не отрывает от меня взгляда. Ахилл рядом улыбается, и мне хватает этого, чтобы понять — Рен всё ему рассказал.

Мне становится жарко. Ахилл теперь знает, что я стояла на коленях перед его лучшим другом. Знает, что тот убивает за меня людей.

Ахилл садится в конце стола:

— Кампус и полиция должны уже отреагировать. Это второй студент.

— Вот и я о том же, — соглашается Элла. — Мы хотя бы услышим что-то от СФУ.

Я бледнею. Если полиция подключится… Насколько мы вообще защищены теперь, когда Рен и я часть Круга?

Рен садится рядом. Первое, что он делает — целует меня в щёку и кладёт руку на затылок. Я замираю, а глаза Алекс округляются.

— Что за… — писк у неё. — Вы… вы теперь вместе?

Она моментально забыла про Аддингтона.

Её глаза светятся. А я резко встаю, уронив стул. Люди оборачиваются. Я. На. Пределе.

— Мы не вместе.

— Не вместе? — усмехается Рен. — Попробуй еще раз.

Я сверлю его взглядом:

— Мы. Не. Вместе.

Элла в шоке, рот приоткрыт. Ахилл бормочет:

— Кто-то влип.

— Заткнись, Ахилл, — бурчу, захлопывая книги. — У меня голова болит. Я домой.

Я выхожу из библиотеки, прижав книги к груди, игнорируя взгляды. Особенно — миссис Дэвис, нашей библиотекарши.

Я стою в полутемном коридоре библиотеки, когда понимаю, что Рен идет за мной. Я продолжаю идти, не оборачиваясь. На мне туфли на высоком каблуке, и я ненавижу, как они стучат по каменному полу. Еще больше я ненавижу то, что ускоряю шаг, как будто боюсь его.

— Пич, ты только усугубишь ситуацию, — слышу его спокойный голос.

Я не боюсь его. Просто это здание вообще жуткое, а за мной идет убийца. К тому же я злюсь на него и, впервые в жизни, не хочу с ним спорить. Я просто хочу, чтобы он оставил меня в покое.

Но я, наверное, действительно глупа, если думаю, что смогу уйти отсюда, не попавшись ему на глаза. Я вижу старые деревянные двойные двери, ведущие из здания, когда он хватает меня за локоть. Он так сильно тянет меня назад, что я роняю все свои вещи и оказываюсь между ним и холодной каменной стеной, не успев даже перевести дыхание.

Стены здесь такие старые, что я чувствую, как каменная пыль падает мне на волосы, когда он кладет предплечье мне на голову. Другая его рука все еще держит меня за руку, и все, что мне остается для защиты, — это гневно смотреть на него.

Улыбаясь, как будто это его любимая игра, он наклоняет голову.

— Да ладно тебе. Я думал, что гоняться за тобой — это уже в прошлом.

— Отпусти меня, пока нас так не застали.

— Измени тон, пока кто-нибудь не застал тебя на коленях с моим членом так глубоко в горле, что ты не можешь дышать.

Мой рот открывается, его слова вызывают что-то в моем животе. На самом деле, ниже. Намного ниже.

Я с трудом глотаю, и он приподнимает бровь, ожидая, не найду ли я что-нибудь в ответ. Ожидая, сможет ли он воплотить свою угрозу в жизнь.

Я видела Рэна с людьми, которые ему не нравятся. Людьми, с которыми он не обращается так, как со мной. Он предупреждает только один раз.

— Я… — Я глубоко вздыхаю, смягчая голос. — Я не хочу, чтобы люди думали, что мы вместе.

Он фыркает.

— Ты поклонилась мне и пообещала верность и послушание, Смутьянка. Мы уже прошли этап «быть вместе». Ты буквально принадлежишь мне.

— В глазах Круга, — поправляю я его. — Не... не на самом деле.

Его лицо мрачнеет.

— На самом деле?

Я отворачиваю голову в сторону, отчаянно цепляясь за иллюзию, что Безмолвный Круг — это не настоящая жизнь.

— Эй, эй.

Его рука спускается с моего плеча на мое лицо, хватает меня за подбородок и поворачивает обратно к нему.

— Нет ничего более реального, чем Круг, ты понимаешь? Я не говорю это о нас, я говорю это о жизни. Нет ничего выше них. Ни законов, ни политиков, ни бога. Для твоего же блага, никогда не забывай об этом.

— Ладно, — рычу я. — Мы вместе. Доволен? Я могу сказать все, что ты хочешь, чтобы успокоить тебя. Но Бог знает, ты будешь самым разочарованным парнем, который когда-либо ходил по этой планете. Твой член будет чувствовать себя чертовски одиноким, Рен.

— Интересно, что ты это говоришь, — гордо отвечает он. — Потому что мой член не чувствует себя одиноким, когда ты кончаешь на него.

Его глаза сияют от удовольствия, и я не могу ничего возразить, если мы будем продолжать тему его члена. Я уже два раза спала с ним.

— Ну, я говорю тебе, в этом кампусе я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о нас. Так что отступи.

— Ты забавная, Пич. В СФУ есть десятки женщин, которые умерли бы, чтобы быть на твоем месте. Даже ты признала, что отвечаешь взаимностью. Но ты просто хочешь придерживаться своей идеи независимости, не так ли?

Мое сердце останавливается, и я смотрю прямо в его глаза.

— Это все, что у меня есть.

Его дыхание — единственный признак того, что он все еще рядом со мной. Его грудь так близко к моей, что они почти соприкасаются.

— В этом месте это все, что у меня есть. Мы из города, где люди любят навешивать на тебя ярлыки. Все сводят других к нескольким словам, чтобы мы все помещались в их узкие рамки. Алекс — это «хорошая девочка», Элла — «королева пчел». Ахиллес — «дьявол». Ты — «лучший во всем».

Я делаю дрожащий вдох.

— А я — независимая, упрямая девушка, которая утверждает, что может выжить в этом месте в одиночку.

Когда он продолжает смотреть мне в глаза, я ненавижу себя за это, но настаиваю:

— Пожалуйста. Моя свобода — это все, что у меня есть.

— Ты имеешь в виду, что быть девушкой, которая отталкивала меня так долго, как все помнят, — это все, что у тебя есть. Репутация девушки, которая отвергла меня, слухи, что ты — единственное, чего я не могу получить, — это то, что ты любишь. Это то, что ты называешь своей свободой.

Он прав. Где-то по пути я стала ассоциировать отказ поддаться ему со всей своей личностью.

Я потеряла счет, нравится мне Рен или нет,

Я думаю, он прав. Я думаю, я самая упрямая женщина, которую я когда-либо встречала.

— Да. — Мое признание удивляет его. — Может, это и так. Но это мое. После всего, что случилось на посвящении, это все, о чем я прошу. Не признаваться всему колледжу... черт, всему Стоунвью — потому что слухи разлетятся, и ты это знаешь — что я сдалась. Потому что тогда я больше не буду Пич, сильной девушкой. Я буду девушкой Рэна Хантера. Еще одним доказательством того, что ты получаешь все, что хочешь.

Он сжимает мою челюсть, и на секунду я думаю, что он никогда не отпустит. На секунду я думаю, что от Рэна, которого я знала, от друга, который сделал бы для меня все, ничего не осталось, и что все, что у меня есть, — это Рэн-Тень. Но потом его хватка ослабевает, и он снова делает это. Он целует меня в лоб. Я заметила, что он так делает, когда мы ссоримся.

Он делал это много раз за последние несколько дней.

— Мне больно, что ты видишь себя такой одномерной, — хрипит он. — Ты больше, чем репутация или ярлык. Ты человек, Пич. Мой любимый, как ни странно. Не делай этого с собой.

Я делаю вид, что его признание пролетело мимо моего уха, хотя мое сердце тает в груди.

Это не имеет значения.

Это не то, что я хочу слышать, и он это видит, потому что говорит:

— Я никому не скажу и не буду вести себя по-другому в университете.

Его взгляд становится жестким, прежде чем он добавляет: — Но одно неверное движение, и ты можешь попрощаться со своей независимостью.

Я киваю. Ложная свобода подойдет, пока я не верну настоящую. Я смогу с этим справиться.

— Рен, — дрожащим голосом говорю я. — Ты… Джоша?

Сердце бьется сильнее в ожидании его ответа.

Он пожимает плечами.

— Наверное.

Я знала. Он не помнит, когда это произошло. Я поняла это, когда он впервые признался, что думает, что убил Калеба.

— Ты не помнишь, да? — настаиваю я.

— У меня есть свои способы узнать.

— Для этого и нужны эти маленькие бумажки. Чтобы ты помнил.

Улыбаясь мне, он целует меня в макушку.

— Такая умная, красивая девочка.

Тот факт, что я не облажалась, успокаивает меня, но он уже закончил эту тему. Он поворачивает меня к себе, и моя щека теперь прижата к стене.

— Подними юбку. Я хочу посмотреть, послушалась ли ты, — рычит он.

Он оставляет между нами небольшое пространство, чтобы, я уверена, смотреть вниз, и сам не поднимает мою юбку. Нет, он хочет, чтобы я показала, что могу делать то, что мне говорят. И теперь, когда он согласился на мою просьбу, я должна выполнить ее, не так ли?

Мой живот сжимается от осознания, что нас может кто-нибудь застать.

Если кто-нибудь выйдет из библиотеки, он увидит, как я показываю Рену Хантеру свое черное кружевное белье.

Сжав одной рукой край юбки, я подтягиваю ее до нижней части спины.

— Какая хорошая девочка, — мурлычет он мне на ухо. — Мм, твоя попка в этом выглядит лучше, чем я мог себе представить. Держи юбку поднятой и положи другую руку между ног.

На несколько секунд мой мозг пытается убедить меня, что я не расслышала его. Я слишком долго колеблюсь, и его рука на моих бедрах сжимается сильнее.

— Ты меня слышала. Я делаю тебе одолжение, ты делаешь мне. Засунь руку в свои красивые стринги и посмотри, какая мокрая ты для меня.

Мое сердце колотится, мои мысли зациклились на том, что в любой момент может кто-нибудь пройти мимо.

— Ты не можешь командовать мной весь день, каждый день, Рен, — шепчу я, надеясь, что он одумается.

— Похоже, это именно то, что я и делаю. Один из нас должен контролировать отношения. И ты меня знаешь, я никогда не отказываюсь от контроля. А ты... ну. — Он тихо смеется. — Ты уже отказалась, детка. А теперь, тик-так.

Технически, даже если кто-то пройдет мимо, он увидит только меня, прижатую к стене, но не то, что я делаю...

Я скольжу рукой под нижнее белье и почти вздрогнула, почувствовав, как я влажная.

Это потому, что он грубо обошелся со мной? Из-за контроля? Из-за смеси всего этого и нежного поцелуя на лбу?

Я, кажется, больше не понимаю себя.

— Я хочу, чтобы ты попробовала себя на вкус, — шепчет он.

Моя щека горит, хотя она все еще прижата к холодной каменной стене. Он же не серьезно? Но с другой стороны, часть меня будет разочарована, если он не серьезно.

— Поднеси пальцы ко рту, попробуй, как я заставляю тебя чувствовать, и я отпущу тебя.

Медленно поднимаю руку, и, не успевая обдумать свой поступок, дрожащими пальцами касаюсь своих приоткрытых губ. Закрываю рот и провожу языком по среднему и указательному пальцам. Зажмуриваю глаза, не привыкшая к своему вкусу, но ласкающий мою бедро большой палец Рэна успокаивает меня.

Особенно когда он добавляет:

— В тебе есть что-то, Пенелопа, что сводит меня с ума. Я годами пытался понять, что именно, но до сих пор не смог. Все, что я знаю, — ты заставляешь меня терять рассудок, детка.

Он вдыхает мой запах и наконец отпускает меня. Первое, что я делаю, — вынимаю пальцы изо рта. Я опускаю юбку на место, а он помогает мне медленно повернуться.

Вот так просто я свободна. Он поднимает с пола мои книги и возвращает их мне.

— Мне нужно уехать на неделю. Круг отправляет меня в командировку. То, что меня не будет в кампусе, не значит, что ты можешь делать все, что тебе вздумается. Веди себя хорошо, и когда я вернусь, у тебя не будет неприятностей.

Я не могу скрыть своего удивления.Он уезжает? На неделю?

Это долго, учитывая, что он только что перевернул мою жизнь с ног на голову. Никто больше не понимает, через что я прохожу, и это его вина. Как он может так просто бросить меня?

Я держу разочарование в себе и вместо этого спрашиваю о другом.

— Зачем это?

— Почему ты разочарована? Я думал, тебе понравится немного побыть без меня.

Черт, я не смогла скрыть разочарование. Этот парень читает меня как открытую книгу.

Я качаю

— Мне нравится, — лгу я.

Он облизывает губы, опуская взгляд на мои. Как будто он думает, сможет ли он тоже почувствовать мой вкус. Он собирается поцеловать меня. Я вижу, что он так сильно этого хочет, что едва сдерживается.

Мое сердце снова забилось, застряв между паникой и ожиданием. Я не могу дышать.

А потом он отстраняется.

— Когда я вернусь, я приглашу тебя на свидание, чтобы мы могли провести вместе время. А пока веди себя хорошо, — говорит он, возвращаясь в библиотеку. В его голосе слышна огорченность. Как будто он не получил того, чего хотел. Но я не шелохнулась, не остановила его.

Он мог поцеловать меня.

Черт. Думаю, я хотела, чтобы он поцеловал меня. Этот мужчина заставляет меня страдать, а потом говорит самые честные слова, которые я когда-либо слышала. Он говорит, что я его любимый человек. Я хочу быть чьим-то любимым человеком.

Я хочу быть любимой Рена.

Мой мозг работает на полную мощность, когда я выхожу из здания. Спускаясь по нескольким длинным ступенькам, я пересекаю лужайку. Я хочу домой, подальше от всех, как можно быстрее.

Я резко натыкаюсь на кого-то, спотыкаюсь и слышу, как кто-то зовет меня.

— Пич, ты в порядке?

Голос Элайджи возвращает меня на землю. Я поднимаю глаза, и тяжесть всего произошедшего становится невыносимой. Я хочу, чтобы он взял часть этого на себя. Глаза наполняются слезами, я с трудом сглатываю.

— Я…

Меня прерывает рыдание, застрявшее в горле.

Я собираюсь вылить душу, когда замечаю женщину рядом с ним. Камила Диас держит его за руку. Она на несколько лет старше нас и тоже училась в школе Стоунвью. Ее мать — известный адвокат, защищающий знаменитостей, но в основном она известна тем, что защищает богатых преступников. А ее отец — крупнейший застройщик на Восточном побережье. Сейчас она учится в аспирантуре, а раньше была президентом Xi Epsilon, женского клуба, членом которого я почему-то все еще являюсь, хотя ни разу не появлялась на его мероприятиях. Она ушла, когда поступила в магистратуру по архитектуре.

— Я весь день пытался дозвониться тебе, — настаивает Элайджа. Я качаю головой, глядя на Камилу.

— Э-э... вы двое… — И тут я замечаю ожерелье на ее шее, с подвеской в виде лотоса. Мой взгляд автоматически переходит на руку Элайджи. На нем кольцо с печаткой.

— Черт, — выдыхаю я.

— Ты везде, — бормочу я, поднимая глаза на его лицо.

Камила вытаскивает мое ожерелье из-под рубашки. — Мы везде, милая.

— Милая, — повторил Элайджа. Он явно пытался удержать меня в настоящем, пока в ушах у меня зазвенело. — Я пытался дозвониться тебе. Много раз. Почему ты не отвечала?

— Ты не звонил, — пробормотала я, чувствуя, как моя душа начинает отрываться от реальности.

Сейчас реальность слишком жестока.

Я разблокировала телефон и показала ему журнал вызовов. Его имени там не было.

— Что за черт? — говорит он, выхватывая телефон. — Я, черт возьми, знал.

Он нажимает на экран, а затем показывает мне.

— Твоя Тень заблокировал мой номер.

Я вырываю телефон и сразу же разблокирую номер Элайджи.

— Мать твою... — я выдыхаю короткий крик, теряя самообладание и не в силах сдержаться. — У него даже нет моего пароля!

— Он одержим тобой, Пич. Он легко его угадал.

— Я не тупая. Его трудно угадать, — защищаюсь я.

— Он знает тебя как свои пять пальцев. У этого парня нет другого хобби, кроме как изучать тебя. Какой у тебя пароль?

— Гребаный психопат, — бормочет Элайджа себе под нос, но мы все слышим.

— Мне надо идти.

Я делаю шаг назад, мне нужно отдохнуть от всех, кто связан с Реном или Кругом.

— Подожди, подожди. Нам надо поговорить обо всем. Твое лицо. Он тебя ударил? Мне нужно знать, что с тобой все в порядке.

— Со мной не всё в порядке, — выпаливаю я и ухожу.

Я не могу так.

Я мчусь домой, бросаю вещи на пол, а потом ныряю в кровать и под одеяло. У меня уже несколько сообщений от Элайджи, в которых он говорит, что нам нужно поговорить, просит провести с ним время, что он здесь для меня. Только последнее сообщение дает мне надежду.

Элайджа:Камила устраивает вечеринку у себя дома. Она живет через несколько домов от тебя. Там будет много людей. Приходи, поговорим. Перед стольким количеством людей тебе ничего не угрожает. Даже Рен не рискнет.

Мне нужно побыть с кем-то, кому я доверяю.

Если я хочу объяснений, разве я не должна пойти к тому, кто не заманил меня на посвящение?

Кто не шантажировал меня, чтобы я стала его Герой?

Кто в ту ночь хотел мне помочь, а не заставить.

Я пойду на эту вечеринку. Потому что Элайджа прав.Что самое страшное может сделать Рен?

Глава 21

Пич

SEX LOVE DRUGS — Dutch Melrose, Lost Boy

— Еще нет, — бормочет Элайджа, протягивая мне только что принесенный напиток. Боже, наверное, мое нетерпение написано у меня на лице. — Люди еще не достаточно пьяны, чтобы начинать обсуждать темы, которые не должны выходить за пределы этой комнаты.

Я закатываю глаза.

— Давай просто пойдем поговорим где-нибудь в другом месте.

Он качает головой, молча отказывая мне.

— Поговорим во время вечеринки, не волнуйся.

Еще только чуть больше восьми, а люди уже льются через входную дверь. И я пьяна. Мало того, я приняла таблетку. Мне нужно было что-то, чтобы сбить напряжение. Ничего сумасшедшего, просто экстази, и я чувствую себя немного легче. Во мне бурлит новая энергия, и эта мышка хочет поиграть, пока кошка не дома.

Глаза Элайджи скользят по синяку на углу моего рта.

— Это не был Рен, — объясняю я, пытаясь удержаться на ногах.

— Это не делает его менее опасным. Ты же знаешь, да? Что он чрезвычайно опасен.

Он явно знает об убийствах и проверяет, знаю ли я тоже.

— Я знаю.

— Ты видела? Когда он срывается? — настаивает он.

Я колеблюсь, кусая внутреннюю сторону щеки. Я постоянно слышу это слово, когда он рядом.

Срывается.

Как будто он какое-то чудовище, которое не может контролировать свои убийственные порывы.

Конечно, в этом смысле я боюсь Рэна, но в глубине души я знаю, что он никогда не причинит мне настоящего вреда.

Я не боюсь за свою жизнь, я боюсь жить этой жизнью свободно.

— Нет, не видела, — признаюсь я. — Не думаю. И я хочу знать, что это значит, но...

— Вот почему наша семья имеет с ним проблемы. Он неконтролируем. Опасен.

Я слегка прикусываю нижнюю губу, задаваясь вопросом, почему

— Да, опасен. Ты уже в третий раз это говоришь. Я поняла.

Оглядываясь по сторонам, я добавляю:

— Я думала, ты сказал, что сейчас не время разговаривать. Но если это время, то я лучше узнаю, как выбраться из Круга, чем говорить о Рене.

Дом вокруг нас заполняется людьми, музыка становится громче. Когда Элайджа оглядывает всех, его глаза загораются. — Так вот как проходят вечеринки в СФУ?

— Нет, они намного хуже. Более оживленные, шумные, и люди начинают трахаться повсюду. Добро пожаловать в твою новую социальную жизнь. Потом поблагодари Камилу.

Он смеется, и мне приятно провести с ним расслабленный, искренний момент. Наверное, таблетка помогает.

— Это приятно? — спрашиваю я. — Иметь кого-то? Ты ее вообще любишь?

Он пожимает плечами, кладя руку мне на плечо.

— Я бы лучше спас тебя от Рен.

Я опускаю взгляд и на секунду задумываюсь, хотела бы я этого. Быть с Элайджей вместо Рена.

Элайджа добрый, хороший друг. Он никогда не переступает черту, не ищет неприятностей. Люди не общаются с ним, потому что восхищаются его старшим братом, как каким-то королем, а Рен изгнал его из своего королевства. Я всегда ненавидела это.

Я люблю Элайджу.

Просто я не люблю его так, как люблю Рена. Я не жажду его прикосновений. И, может, в этом и есть разница между настоящей дружбой и... тем, что есть между мной и Реном.

Нет, я бы не хотела быть Герой Элайджи. Правда в том, что он не знает меня так глубоко, как Рен. Он даже не мог понять связь между мной и Реном. Но это не значит, что я хочу быть Герой Рена. Независимо от того, что я к нему чувствую, он лишил меня права выбора, и я не могу этого простить.

— Спасибо, — наконец говорю я. — За то, что попытался, по крайней мере.

Он улыбается застенчиво, как раз в тот момент, когда мой телефон вибрирует в заднем кармане джинсов. Мое зрение немного затуманено, и на секунду я не могу поверить в то, что прочитала в сообщении.

Рен:Считай это общим правилом. Больше не общайся с моим братом.

Я моргнула. Откуда он, черт возьми, знает, где я? Он же сказал, что уезжает на неделю.

Рен:Это включает в себя и его гребаную руку на твоем плече.

— Что за хрень? — бормочу я, оглядываясь по комнате.

Или эта таблетка действует сильнее, чем я думала, или Рен не уехал. Я делаю шаг назад, заставляя Элайджу отпустить меня.

— Что случилось? — спрашивает он.

Я не знаю, что сказать, пока мой взгляд не встречается с Ахиллом. Мой друг держит телефон, как будто собирается кому-то написать.

— Ублюдок, — шиплю я.

Подходя к Ахиллу, я вырываю у него телефон из рук и с трудом сдерживаюсь, чтобы не дать ему пощечину, когда он улыбается мне.

Я смотрю вниз и, не удивленная, вижу, что он отправил Рену мое фото с Элайджей.

— Это не твое дело, — говорю я ему. — Не лезь.

Нажимаю кнопку вызова, и как только Рен берет трубку, я набрасываюсь на него.

— Кто ты, мать твою, такой?

— Твой хозяин, — отвечает он так же непринужденно, как будто говорит о погоде, и совсем не удивлен, что это мой голос звучит из телефона Ахилла.

О, наверное, он думает, что я такая предсказуемая.

— Теперь слушай, ты можешь остаться и наслаждаться вечеринкой. Или можешь быть хорошей девочкой и пойти домой. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала. Если ты еще раз заговоришь с Элайджей, клянусь, что как только я вернусь в Сильвер-Фоллс, его голова встретится с моим кулаком столько раз, что он больше не сможет говорить.

Я вдыхаю воздух через нос, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие.

— Это ясно, Пенелопа, детка?

— Совершенно, — выжимаю я сквозь стиснутые зубы.

— Молодец, девочка. Поговорим завтра.

Когда я вешаю трубку, Ахиллес все еще улыбается.

— Тебя домой проводить?

— Иди на хрен.

Когда я снова прохожу мимо Элайджи, я вынуждена игнорировать его, но не упускаю его обиженного выражения лица. Его плечи опускаются, но я продолжаю идти. Я, может, и не могу с ним разговаривать, но я буду на этой вечеринке до самого утра, это я обещаю.

Я просыпаюсь с жуткой похмельной головной болью, осознанием того, что я снова отрубилась на вечеринке, и воспоминаниями о тех странных вспышках, которые иногда у меня бывают.

Ах да, и конечно же, сообщение от Рена.

Рен:Хватит принимать наркотики. Это единственное предупреждение.

Я прижимаю подушку к лицу и кричу в нее, прежде чем ответить.

Так будет вся моя жизнь отныне? Он будет давать мне приказы без объяснений, а я буду вынуждена делать все, что он скажет?

Пич:Просто добавлю это в список. Он называется «Все, что я ненавижу в Рене Хантере».

Рен:Тебе лучше переименовать его в «Список хороших девочек».

Пич:Пошел ты на хуй

Рен:Забавно, что ты это говоришь, потому что я только и думаю о том, как тебя трахнуть. Ты думаешь о моем члене внутри тебя, Беда? Потому что я не могу забыть, как ты чувствовалась вокруг меня.

Пич:Я ненавижу тебя

Рен: Знать, что ты кончаешь из-за меня, даже когда ненавидишь, делает это еще слаще.

Я решила игнорировать его. Но я не могу игнорировать то чувство между ног.

И оно не проходит всю неделю. Каждый раз, когда я получаю новое сообщение, в котором мне говорят, что делать, а чего не делать, я злюсь и возбуждаюсь еще больше. Он каждый день придумывает новые правила. Иногда он заботливый, а иногда он на грани сумасшествия. Я знаю только одно: его контроль сводит меня с ума.

Не пропускай обед снова.

Как прошел день?

Ты слишком долго задержалась в библиотеке вчера вечером.

Я скучаю по тебе.

Не разговаривай с Камилой. Она — Гера для Элайджи.

Я хочу спать рядом с тобой.

Никогда. Не снимай. Ожерелье.

Я надела его обратно, как только пришла домой, а это было вчера. Сейчас я возвращаюсь из больницы, Ахилл везет меня, потому что сегодня мне сняли шину. Он везде за мной ходит, и у меня начинается чертова клаустрофобия.

— Чего тебе еще, Ахиллес? — фыркаю я, когда он следует за мной в дом. Я получила еще одно сообщение от Ренна. В нем он пишет, чтобы я не возвращалась на тренировки по черлидингу, пока он не убедится собственными глазами, что я поправилась. Я

— Почему ты злишься на меня? Я просто хороший друг.

— Для него, — резко отвечаю я, поворачиваясь к нему. — Я больше не могу видеть твое лицо, ты везде, посылаешь ему фотографии, доносишь на меня, рассказываешь ему, что я ем, сколько я не сплю и где я нахожусь. Отвали.

— Ты знаешь, о чем я ему не рассказал? О твоих тайных встречах с Элайджей в задней части библиотеки.

Я замираю, прищуривая глаза.

— Если ты не заткнешься, мне не придется заткнуть тебя, — угрожаю я.

— Вы там целуетесь или что? Ты хоть знаешь, как отреагирует Рен? Тебе все равно, потому что Рен для тебя просто щенок, но ты определенно подвергаешь жизнь Элайджи опасности.

— Мы просто друзья, — защищаюсь я. — И Рен не имеет права решать, с кем мне дружить. Как бы ты себя чувствовал, если бы Рен сказал, что я не могу с тобой общаться?

Он на секунду задумывается, улыбаясь про себя.

— На одного невыносимого человека в моей жизни меньше?

Я даже не удосуживаюсь ответить, и он следует за мной в гостиную.

— Хочешь, сфотографировать, как я переодеваюсь в форму чирлидерши? — рычу я.

Я все еще смотрю на него, когда поворачиваюсь в гостиную.

— Рен сказал, чтобы ты не...

— Мне плевать! Он не врач. У меня есть разрешение от настоящего врача, который сказал, что я могу тренироваться. Так что, если он хочет вести себя как сучка, пусть скажет мне это в лицо. Пусть вернется и будет вести себя как Тень.

Я подражаю строгому голосу Рэна.

— Пенелопа, детка, я поставлю тебя на колени и заставлю просить прощения, если ты пойдешь на тренировку чирлидерш...

— Пенелопа, детка, я поставлю тебя на колени и заставлю просить прощения, если ты пойдешь на тренировку чирлидерш, хотя я тебе запретил.

Я вздрогнула от голоса Рэна, раздающегося за моей спиной.

Он стоит прямо там, в моей гостиной, с рукой в кармане черного костюма, а в другой — папка. Все его шесть футов пять дюймов. Его квадратные плечи, мускулистые руки, натягивающие черную рубашку. Его идеально уложенные гелем каштановые волосы и его раздражающе завораживающие глаза. Да. Он вернулся весь.

— Черт возьми, — шепчу я, не находя в себе сил говорить громче. Он не мог не слышать разговор об Элайдже. — Ты меня напугал.

Наклонив голову набок, он мурлыкает:

— Думаю, ты далеко не напугана, когда дело касается меня.

Его взгляд переходит на Ахиллеса.

— Спасибо, что присмотрел за ней. Я твой должник.

— Он не присматривал за мной, — говорю я с горечью. — Он просто смотрел на меня. Он смотрел на меня целых шесть дней, и это было жутко.

Ахиллес смеется за моей спиной, и я снова чувствую себя окруженной сумасшедшими.

— Не думаю, что кто-то может жаловаться, когда ему поручают смотреть на тебя. Ты рано вернулся, — говорит он Рену.

Глаза Рэна пронзили меня, пробегая по мне с ног до головы, анализируя каждое мое движение и заставляя меня гореть.

— Да, — наконец говорит он. — Я скучал по дому.

— Дай угадаю, — фыркает Ахилл. — Дом — это Пич.

Рен проводит языком по нижней губе, не отрывая от меня своих красивых глаз, которые заставляют меня полностью таять.

— Дом — это Пич, — подтверждает он.

— В таком случае, я думаю, что ты скучал по траху.

Я резко поворачиваюсь.

— Убирайся отсюда!

Он смеется, уходя, и на ходу бормочет, что я не права. И я остаюсь наедине с человеком, который не дает мне покоя.

Он не шевелится ни минуты, наблюдая за мной издалека. Каждое движение его глаз, блуждающих по моему телу, заставляет мое сердце биться быстрее. Почему в его присутствии так трудно дышать? И почему я всегда теряю себя в мысли — нет, в реальности — что Рен смотрит только на меня. Это так... особенно.

Он заставляет меня чувствовать себя особенной. Как будто я его любимая, его все. И кто бы не хотел чувствовать себя так? Я только хотела бы, чтобы человек, который заставляет меня так чувствовать, имел хотя бы каплю морали или законов, по которым он мог бы жить. Что-то вроде:Не заставляй девушку вступать с тобой в отношения.

Мои колени почти подкашиваются, когда он подходит ко мне. Он не произносит ни слова, пока не оказывается прямо передо мной, и я чувствую его мятное дыхание на своей коже, когда он говорит.

— Я скучал по тебе.

В его низком голосе слышна правда. Я слышу, как он говорит это с ноткой тоски.

Он действительно скучал по мне.

Он вынимает руку из кармана и подносит ее к моей шее, лаская мою кожу костяшкой указательного пальца. Я сглатываю, и я знаю, что он это чувствует, потому что уголок его рта поднимается самым сексуальным, но в то же время самым раздражающим образом.

— Ты скучала по мне, Беда? — продолжает он.

Правда в том, что, когда он контролировал каждый мой шаг с помощью простых смс, все мои мысли были сосредоточены на нем. Я не сомневаюсь, что он сделал это специально. Он перевернул мою жизнь и оставил меня одну на шесть дней, заставив думать о нем и о том, как выстроить наши новые отношения без какой-либо помощи и без возможности адаптироваться.

Скучала ли я по нему? Я не знаю, скучала ли я по человеку, который играл на моих слабостях, чтобы сделать меня своей Герой. Но скучала ли я по Рену? Моему Рену? Конечно. Я всегда скучаю по нему, когда его нет рядом, но я не могу в этом признаться. Это было бы слишком легко для него. Поэтому я сосредотачиваюсь на его части сделки.

— Ты нашел моих биологических родителей?

Он поднимает брови.

— Ты боишься, что если признаешь, что скучала по мне, это будет слишком легко для меня? Думаешь, ты наказываешь меня, не говоря мне правду?

Теперь моя очередь улыбаться.

— О, Рен, дорогой. Я знаю, что наказываю тебя этим. Так ты нашел моих родителей?

Он делает шаг назад, а я скрещиваю руки на груди, с трудом сдерживаясь, чтобы не затопать ногой.

— Я не могу просто так найти твоих родителей. Это немного сложнее.

— Ну, есть какие-нибудь результаты? Потому что я здесь играю роль покорной маленькой Геры и выполняю все твои приказы, так что тебе лучше выполнить свою часть сделки, найти что-нибудь, что угодно, иначе даже Круг не сможет защитить тебя от меня.

— У меня есть кое-что, — он самодовольно улыбается. Он машет папкой у моего лица.

— Я не нашел их, но у

Что-то овладевает мной, и я больше не могу себя контролировать. Моя рука быстро тянется к папке, отчаяние вырывается из меня, но он слишком быстр и поднимает ее высоко над головой. Туда, где я точно не дотянусь.

— Это не смешно, — резко говорю я, прижимая взгляд. — Отдай мне!

— Почему бы тебе не успокоиться и не присесть?

Его внимание переключается на один из трех диванов в гостиной. Тот, что стоит напротив огромного экрана.

От беспокойства у меня дрожит поясница. Дело серьезное. Что бы у него ни было, я хочу это. Пустота в животе, которая растет каждый раз, когда я думаю о своих биологических родителях, сжимается, скручивается, делая меня пустее, чем когда-либо.

— Рен, отдай мне это, — хриплю я.

— Сядь.

Его строгий приказ усиливает мою уязвимость, и я чувствую, как теряю самообладание.

Медленно обхожу диван, чувствуя, как грудь болит от неровного сердцебиения. Когда я сажусь, он остается позади, и я продолжаю смотреть перед собой, пока он не бросает папку рядом со мной. Моя рука дёргается вперед, но он хватает меня за запястье, а затем быстро берет за затылок и толкает вперед, так что мой нос практически касается колена.

— В том-то и дело, Беда.

Хватая мою другую руку, он тянет ее за спину.

— Ты не выполнила свою часть сделки, верно?

Я чувствую что-то между запястьями, грубую текстуру на коже.

— Я выполнила, — пискнула я в панике. — Что это?

— Веревка.

Он затянул ее, и мои запястья ударились друг о друга.

— Видишь… — Продолжая, он обмотал веревку вокруг моих теперь связанных запястий. — Послушная Гера сделала бы то, что я ей сказал, когда велел держаться подальше от Элайджи, а не встречаться с ним в задней части библиотеки, надеясь, что тебя никто не заметит. Кто он тебе, твой тайный, запретный любовник? Потому что все, что у тебя с ним есть, — это он, жалкий мальчик, пытающийся добраться до меня. Ты понимаешь?

— Он мой друг, — говорю я, когда он возвращает меня в сидячее положение. Мой взгляд снова устремляется на папку. Она прямо там, так близко и в то же время так далеко, и Рен собирается заставить меня страдать за то, что я сделала.

— Он тот, кем я решу, чем он является. А это ничто.

Он обходит диван и, возвышаясь, встает передо мной.

— Теперь я должен наказать тебя. Разве это не обидно?

Он говорит этим голосом, как человек, который с нетерпением ждет наказания.

— Я хочу знать, что в папке. Дай мне посмотреть.

Я дергаю за запястья, чувствуя клаустрофобию.

— Дай мне посмотреть, Рен. Черт возьми, дай мне посмотреть!

Покачав головой, он подносит руку к моей щеке.

— Еще нет. Сначала ты будешь страдать, а потом получишь награду.

Я издаю глубокий стон, в горле образуется комок, и голос дрожит.

— Как ты можешь так со мной поступать? Держать мое самое заветное желание над моей головой, как будто оно для тебя ничего не значит.

— Ты думаешь, мне нравится наказывать тебя? — серьезно спрашивает он. — Я хочу, чтобы ты была послушной до такой степени, что мне почти не нужно было бы придумывать, что тебе делать. Это противоположно удовольствию от наказания.

Он ласкает мою челюсть, ключицу и, наконец, его пальцы расстегивают верхние пуговицы моей униформы.

— Ты не оставляешь мне выбора, Пич. Как я могу получить послушную идеальную версию тебя, если не буду тебя тренировать? Тренировки всегда тяжелы. Чем быстрее ты к ним привыкнешь, тем легче будет.

Я дрожащим дыханием вдыхаю воздух.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я.

— Ты заключила со мной сделку. Будь взрослой.

Я сжимаю верхнюю губу, глядя, как он берет папку и кладет ее на другой конец дивана.

— Я не сделаю тебе больно. Обещаю, — Сев рядом со мной, он берет пульт от телевизора. — Мы просто посмотрим фильм.

Я не могу сосредоточиться, пока он заходит на стриминговый сервис и выбирает мой любимый фильм «Доказательство смерти».

— Я не хочу смотреть фильм, — тихо говорю я. — Я хочу...

— Я знаю, чего ты хочешь, — говорит он, обнимая меня за плечи и нажимая кнопку «Пуск».

Это неприятно. У меня ужасное ощущение, что я заложница психопата в собственном доме. Я застыла, как доска, запястья жгут веревки, а он расслабляется рядом со мной.

— О, я чуть не забыл.

Он достает из кармана что-то, чего я не могу разглядеть, и поднимает мою юбку. Я широко раскрываю глаза, когда он тянет за пояс моего нижнего белья. Не для того, чтобы снять его, а как будто собирается заглянуть под него. Но он не смотрит, а только подносит ближе руку, в которой держит предмет.

— Что это? — я пытаюсь вырваться.

— Не двигайся.

Я ненавижу его приказы. Я их ненавижу и люблю, и они заставляют меня испытывать все возможные эмоции и ощущения. Это потому, что они произнесены тем особым тоном, которым он никогда не говорил со мной до этого поворота в наших отношениях. Это пугает меня и возбуждает. Это делает меня яростной и покорной. Это растапливает все во мне, но в то же время зажигает меня.

Я остаюсь совершенно неподвижной, пока он вставляет в мои трусики то, что я теперь вижу как вибратор в форме пули. Он прижимает его прямо к моему клитору, возвращает пояс на место и сжимает мои ноги. Из ниоткуда игрушка начинает вибрировать, пугая меня.

— Черт возьми, — задыхаюсь я, дыхание учащается, пока фильм продолжает идти. Я замечаю пульт в его руке. Он нажимает снова, и вибрации замедляются, но не прекращаются.

Поцеловав меня в щеку, он говорит: — Есть только одно правило. Ты не можешь кончить до конца фильма.

Глава 22

Пич

THE RIDE — Omido, Kae

— Рен, — стону я, пот покрывает мою шею, пока я корчусь на диване. — Пожалуйста...

Последние полчаса он только и делает, что включает и выключает игрушку. Иногда вибрации настолько быстрые, что доводят меня до предела, а иногда — медленные, невыносимые, которые не дают мне надежды.

Я тяну веревки, но безрезультатно, и когда его огромная рука обхватывает мое бедро, я стону. Простое прикосновение его кожи к моей заставляет каждую клеточку моего тела загореться.

— Ты прекрасно искупаешь свою вину, Беда. Продолжай быть хорошей для меня.

— Я не могу, — задыхаюсь я. — Черт возьми, мне нужно кончить, пожалуйста.

— Я знаю, детка. Но ты должна понять, что теперь я контролирую твое тело, и я решаю, когда тебе кончать, а когда нет. Так что

— Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста... Я не могу.

Вибрация прекращается, и я скулю, сгибаясь пополам.

— Если ты не можешь себя контролировать, я научу тебя.

Он нажимает на пульт, и моя спина выгибается от пронизывающего меня желания.

— Раздвинь ноги.

Я быстро раздвигаю ноги, желание жжет всё во мне. Я стала марионеткой, а Рен Хантер дергает за ниточки.

— Хорошая девочка, — мурлычет он. — Ты молодец.

Мои глаза прикованы к экрану, и я смотрела этот фильм достаточно раз, чтобы знать, что мы ещё далеко от конца.

Медленно расстегивая остальные пуговицы на моей рубашке, его рука ласкает меня до живота, оставляя след мурашек на моей горячей коже. Он скользит по моей юбке, пока не запускает руку под мое нижнее белье.

Я полна надежды, пока он не вытаскивает игрушку и не бросает ее в сторону.

— Боже, нет. Рен, — скулю я.

— Думаю, сейчас самое время извиниться за непослушание.

— Прости! — вырывается из моих уст, показывая, что я не могу себя контролировать. Всё пропало. Он украл это.

— Прости, что не…

Мои бедра сдвигаются вперёд, потребность в наполнении и прикосновениях настолько сильна, что я готова умереть.

— Прости, что не слушала. Пожалуйста.

— Я верю тебе, Пенелопа, детка. Но наказание останется прежним.

Его пальцы теперь на моем клиторе, и я запрокидываю голову назад, когда он медленно ласкает его.

Я качаю головой, чувствуя, как волна эмоций поднимается к горлу.

— Но… я не могу.

Он продолжает ласкать.

— Не кончай.

Я уже не понимаю, что происходит, и чувствую, как слезы прорываются сквозь веки. Моя грудь поднимается, и я могу сосредоточиться только на тех миллисекундах, когда он ласкает мой клитор, а потом исчезает, а потом возвращается... и снова... и снова... Давление нарастает во всем моем теле, и ноги начинают дрожать.

— Я не могу.

Он останавливается.

И вытаскивает руку из моих трусиков.

— Дыши, детка. — Его другая рука гладит меня по волосам, пока я пытаюсь отдышаться. — Тебе нравится, когда я доводжу тебя до предела?

Сжимая глаза, я качаю головой.

— Может, в следующий раз ты будешь более серьезно относиться к моим приказам, а? Потому что ты навсегда моя, Пенелопа. И это может стать твоей жизнью, если ты не начнешь вести себя как надо. Ты понимаешь, кто здесь главный?

Я киваю, всхлипывая, когда по моему лицу текут слезы.

— Да. Ты.

— Хорошо. Стань на колени между моими ногами, лицом к телевизору.

— Пожалуйста, позволь мне кончить.

— Фильм еще не закончился. — Он щелкает пальцами и указывает на пол. — Не заставляй меня повторять.

Мне и так трудно двигаться на дрожащих ногах, а связанные за спиной руки не помогают. Я борюсь, наконец добираюсь до его ног, спиной к нему и дивану. Он развязывает веревку, хватает меня за волосы и откидывает голову назад, так что она оказывается между его бедрами на диване, а он наклоняется, чтобы посмотреть на меня.

— Держи руки за спиной. Покажи, что ты слушаешь.

Я снова смотрю вперед и, даже без веревки, провожу остаток фильма на полу, пока он сидит на диване, а мои руки за спиной. Он не трогает меня, кроме руки, ласкающей мои волосы, и больше нет трения о мой клитор, но я могу думать только о пульсирующей потребности между ног.

— Ты специально выбрал фильм, который я знаю, — шепчу я. — Чтобы я могла понять, сколько страданий мне еще предстоит.

— Конечно, специально, — мурлычет он. — Знать тебя как свои пять пальцев — это имеет свои преимущества.

До конца фильма остается минут десять, когда он тихо говорит:

— Ложись на диван, руки над головой.

Я медленно встаю, колени и лодыжки болят от того, как я сидела. Я ложусь, как он велел, а он устраивается между моих ног.

— Я люблю твой огонь, Пич, — говорит он, снимая с меня трусики. — Но должен признать, что укрощать его — это нечто, чего я раньше не испытывал.

Он опускается, и его рот так близко к моей киске, что я вздыхаю.

— Фильм ещё не закончился. Не кончай, пока не увидишь титры на экране.

Его дыхание так близко к моему раскалённому центру заставляет меня стонать, и я выпячиваю бедра вперёд.

А потом он начинает лизать меня. Он специально обходит мой клитор, убирая следы моей мокрой смазки, не касаясь мест, которые могут заставить меня кончить.

— Какая мокрая маленькая шлюшка, — рычит он, когда его пальцы раздвигают мои верхние половые губы.

Он прижимает язык к моему входу, и мое тело содрогается, когда он входит.

Что-то щелкает в нем, потому что он становится одержимым мужчиной. Хуже, чем обычно. Я больше не понимаю, что происходит, когда он погружает язык в меня, вытаскивает его и лижет до самого клитора.

— Черт возьми, — рычит он. Его руки хватают меня за заднюю часть бедер и раздвигают широко, мои колени подтягиваются к плечам. — Не смей шевелиться.

Я даже не узнаю его, когда его язык начинает играть с моим клитором. Снова и снова он гладит его с силой, которую, кажется, не может контролировать.

Я задыхаюсь, слезы текут по моим щекам от непреодолимого удовольствия.

— Пожалуйста, Рен. Черт, я должна кончить.

Он ускоряется, замедляется, делает вдох и говорит:

— Смотри на телевизор. Дождись титров.

Я едва могу держать глаза открытыми, томно стону, я так близка к оргазму, что не могу дышать.

Он больше не отвечает, слишком занят тем, что насилует меня своим ртом.

Экран гаснет, в комнате тишина, кроме моего дыхания и смущающего звука моей влажности.

Начинается музыка.

На экране появляется первое имя в титрах.

И я кончаю, как никогда раньше.

Оргазм заставляет меня сильно дрожать, мои ноги отталкиваются от его рук, когда он разрывает меня изнутри.

Мой голос охрип от криков, когда он отпускает меня, чтобы сесть. Как только я перестаю дрожать, и мое дыхание возвращается в норму, он помогает мне встать, откидывая пряди волос с моего потного лба.

— Что ты скажешь, когда я вознагражу тебя за то, что ты так хорошо вынесла наказание?

Мой рот открывается, и он поднимает бровь.

— Что скажешь, Пенелопа?

— Спасибо?

— Молодец, девочка.

Мой взгляд опускается на его промежность, и его эрекция почти больно смотреть.

— Позволь мне помочь, — говорю я, поднося руку к его поясу, но он хватает ее и отталкивает.

— О нет. — Он тихо смеется. — Ты не получишь мой член.

Я могла бы поклясться, что по спине у меня бежит холодный пот.

— Что?

— Мой член — это награда за хорошее поведение. Ты считаешь, что заслужила его?

Я вдруг болезненно осознаю, насколько

Я моргаю, глядя на него.

— Ответь.

— Да... Нет. Я не знаю, — тихо говорю я.

Что он со мной делает?

— Не пойми меня неправильно, Беда. Все, о чем я думал, пока был в отъезде, — это о том, как сильно я хочу вонзить в тебя свой член, пока ты не будешь кричать мое имя. Все, чего я хочу, — это почувствовать, как ты разрываешься, когда я даю тебе то, что тебе нужно. Но ответ — нет. Ты этого не заслуживаешь. И я могу быть терпеливым.

Он улыбается.

— В конце концов, разве я не ждал всю свою жизнь, чтобы наконец получить тебя?

Его рука опускается на бок, и папка оказывается у меня на коленях. Мое сердце замирает. Я забыла, что это то, чего я хотела. Рен полностью захватил мои мысли, и теперь моя грудь сжимается от мысли, что я позволила этому мужчине заставить меня забыть, что это была моя конечная цель.

— Можешь открыть.

Я хочу кричать: — Мне не нужно твое разрешение!.

Но правда в том, что каждое мое действие сейчас диктуется тем, разрешит ли мне Рен, не так ли? Черт, даже дышать трудно, когда его нет рядом, чтобы сказать мне, что делать.

— Ты смотрел? — спрашиваю я.

— Да. И я хочу, чтобы ты знала, это кое-что, но не все. Я объясню, почему.

Боже, всего час назад я хотел только одно — прочитать, что здесь. Конверт тонкий, легкий, наверное, всего лишь листок бумаги. Я понимаю, что это не обычная папка, а конверт с коричневой завязкой.

Я медленно развязываю завязку, с каждым движением чувствуя, как грудь становится все пустее. Есть ли еще сердце в моей груди? Я слышу только его биение в ушах.

Время замедляется, когда я вытаскиваю листок бумаги. Это свидетельство о рождении.

Я быстро пробегаю его глазами.

— Это моё, — хриплю я. — Это моё свидетельство о рождении.

Я не узнаю свой голос, такой тихий и полный надежды.

Сэйерс Андерсон, в девичестве О'Мэлли, и Кит Андерсон

— Боже мой. Рен... Это мои родители.

Я вскакиваю и бегу за сумкой, которую оставила за диваном. Достаю телефон и сразу открываю поисковик.

— Пич, подожди.

Начинаю с мамы.

— Сэйерс Андерсон, — бормочу, набирая текст.

Ничего не появляется, и я прокручиваю страницу вниз. Быстро переходя к следующему поиску, я набираю — Сэйерс О'Мэлли.

— Сэйерс О'Мэлли. Это ирландское, да? Я ирландка? — Я хихикаю, глядя на Рена, а потом снова на телефон. — Это безумие!

Там почти ничего нет, кроме личной страницы какой-то женщины, но она выглядит лет на двадцать.

Ну ладно, я вернусь к этому позже. Я набираю «Кит Андерсон». Но появляется только объяснение фамилии Андерсон. Похоже, это шотландская фамилия.

Я прокручиваю вниз, первая страница, вторая. Ничего.

Меня охватывает тень разочарования. Это все?

— Я не понимаю, — говорю я, пытаясь сохранить надежду, которая была у меня секунду назад. — Ты ничего больше не нашел? Я не могу найти их в Интернете.

Рен стоит рядом со мной, а я сижу на полу, скрестив ноги.

— В том-то и дело, — говорит он. — Ничего нет.

— Что ты имеешь в виду? Где ты взял свидетельство?

— У одного из моих друзей в Круге есть родственник, который работает в архиве штата Мэриленд. Он смог найти его для меня.

Он садится рядом со мной, выглядя так по-детски, что даже скрещивает ноги. Я снова в своей спальне, когда мы были детьми и обсуждали свои самые большие мечты, поедая конфеты и шоколад, которые принес нам один из моих отцов. Только тогда мы были так счастливы, и его улыбка не сходила с лица, пока он проводил время со мной. Почему теперь она искажена таким сожалением? Где тот успокаивающий Рен, которого я знаю?

— Больше ничего нет, Пич.

— Спасибо за полудурную работу. Здесь же есть адрес. Ты проверил, кто там жил и куда они могли уехать? Черт, они могут быть еще там.

Он качает головой, кладя руку мне на колено.

— Они больше там не живут, и нет никаких записей о том, что они когда-либо там жили.

Когда он сжимает мое колено, я чувствую, что он точно знает, какая поддержка мне нужна. Ничего чрезмерного, ничего лишнего или фальшивого. Просто достаточно, чтобы я знала, что он рядом. И все же, впервые, этого недостаточно.

— Эти люди — твои биологические родители, детка. Но по каким-то причинам они не хотят, чтобы их нашли. Более того, они сделали себя совершенно неотслеживаемыми.

— Но…

Я снова смотрю на свидетельство.

Пенелопа Андерсон.

Они дали мне свое имя. Они не завернули меня в одеяло и не оставили новорожденной у дверей приюта. Они заявили, что я их дочь.До каких пор?

Когда они поняли, что больше не хотят меня?

— Они просто не хотят, чтобы их нашли? — спрашиваю я, и эмоции накрывают меня волнами отчаяния. В моем сердце лежит мешок с камнями, и каждый раз, когда я думала о своих биологических родителях, в него добавлялся еще один камушек. Мне сейчас двадцать два. Камушки всей моей жизни становятся тяжелыми. Настолько тяжелыми, что я не могу дышать.

Рен кивает.

— Похоже, они пошли на многое, чтобы ты их не нашла.

— Но почему? — хриплю я, глядя ему в глаза. Я чувствую, как слезы начинают течь. Боже, горло сдавило.

— Я не знаю, — шепчет он, вытирая слезу с моей щеки.

— Это из-за меня? Я... я... потому что я не такая, как они хотели?

Его лицо мрачнеет.

— Нет, конечно нет. Пожалуйста, не думай так. — Он обнимает меня, и моя голова падает ему на плечо. — Никогда больше так не думай.

— Мое сердце, — плачу я, рыдания в горле становятся все тише, душит меня и не дают дышать. — Мне больно.

— Я здесь, детка. — Он гладит меня по волосам, обнимает еще крепче, и каким-то образом его крепкие объятия снимают напряжение внутри меня. — Я всегда буду здесь.

Глава 23

Пич

EXTRA EXTRA — Chandler Leighton

Три дня подряд я просыпаюсь в постели Рена с опухшими глазами и желанием спать вечно. Голова тяжелая, мозг затуманен. Тело ничего не чувствует. Я полностью отрешенная и отказываюсь произносить хоть слово. Рен пытается меня покормить, но я соглашаюсь только на воду и тост.

— Пожалуйста, — бормочет он, когда я качаю головой, увидев поднос с тарелкой картошки фри и

Я зарываюсь глубже под одеяло, натягивая его на голову.

— Я поспал картошку порошком пери-пери, — слышу я из-под одеяла. С той стороны, которая не является безопасной кроватью. Там, снаружи, мои родители сделали себя неуловимыми, чтобы я никогда их не нашла.

Настолько сильно они не хотели меня.

Одеяло исчезает.

— Пожалуйста, Пич. Это не похоже на тебя — ничего не есть. Особенно если речь идет о сладком и соленом.

— Я больше не люблю пери-пери на картошке фри, когда кладу ее в мороженое.

— Ладно, тогда я принесу тебе что-нибудь другое.

Я выглядываю из-под одеяла. Поставив поднос на тумбочку, он садится рядом со мной. Он одет в форму, и я понимаю, что ему холодно. От него тоже пахнет осенью. Он был на улице.

— Ты был на улице? — хрипло спрашиваю я.

— Да, на занятиях.

Я чувствую, как мои глаза расширяются, и смотрю на часы в телефоне. 13:03. Я проспала все утро.

— Ты пропустила урок Лопеса, — продолжает он. — Он спрашивал о тебе. Разве у тебя не назначена встреча с ним через несколько дней?

Я киваю. Иногда одна плохая новость может разрушить всё, над чем ты так упорно работал. Это несправедливо.

Несправедливо, что все мои мечты ничего не значат только из-за одного отказа. Я такая, и это всегда было моим неизлечимым проклятием. Мое восприятие вещей постоянно меняется, указывая на то, где меня отвергают. Оно следует расписанию настроений и ярлыкам «отличница», которые я наклеиваю на разные части своей жизни. Я помню, как в старшей школе я получала самые высокие оценки по всем естественным предметам. В моей голове ярлык «отличница» был сосредоточен на поступлении в СФУ, чтобы я могла начать свой путь к Нобелевской премии. Я думала, что тогда я буду чувствовать себя любимой. Но потом Элла привлекала все внимание мальчиков, и я сорвала ярлык «отличница» со своей работы и наклеила его на ящик «красивая».

Прошло несколько лет, мои взгляды изменились, моя личность изменилась, но я снова здесь, чувствуя отвержение, как будто это какая-то гадкая часть меня, которая просыпается от чьего-то щелчка пальцами. И я чувствую это очень глубоко. Я пустая, я живу только тогда, когда кто-то нуждается во мне. Я хочу, чтобы мои биологические родители хотели меня. Там находится моя этикетка «отличница». Я хочу, чтобы они сказали мне, что всё это было ошибкой. Но правда в том, что единственная ошибка, которую они когда-либо совершили, — это я.

— Я могу наверстать упущенное в работе Лопеса в любое время, — бормочу я, закрывая глаза.

— А как же его заметки для твоей работы?

— Я все еще чувствую себя уставшей. И я легко наверстаю это, как только отдохну.

Я поворачиваюсь от него, но его рука лежит на моем плече, удерживая меня.

— Если под наверстать ты имеешь в виду нюхать Аддералл, чтобы не спать три ночи подряд, то можешь попрощаться с этой идеей.

Когда я не отвечаю, он гладит меня по волосам и ложится рядом со мной.

— Пич, если бы это была ты, я бы лег и пролежал с тобой в постели несколько дней. Но ты не такая, как обычно, и я не могу тебе этого позволить.

— Может, это и есть я. Новая я. Ты меня не знаешь.

Он на мгновение замолчал, и я пыталась понять его. Иногда он как открытая книга. Но в последнее время все кажется другим.

— Лопес задал нам несколько вопросов во время урока. Тебе бы понравилось. Особенно те, на которые я не смог ответить.

Теперь он привлек мое внимание.

Повернувшись к нему лицом, я приподняла бровь.

— Ты не смог ответить на еженедельные вопросы Лопеса? Ты в порядке, неудачник? Они же такие простые. Что он спросил?

Вызов заставил его сжать губы, а мое сердце забилось чаще.

— Ладно, — говорит он. — Ну, если ты такая умная, почему не ответишь на них за меня?

— Давай. Кто-то же должен научить тебя отвечать.

— Назови распространенный загрязнитель воздуха, регулируемый EPA.

Я фыркаю. — Легко. PM2.5. Следующий?

— Хорошо, — говорит он, впечатленный. — Что производит анаэробный биореактор?

Энергия возвращается в мое тело, я немного приподнимаюсь.

— Биогаз. Ты что, собираешься усложнять, или как?

Он думает, сжимая брови.

— Какой типичный метод удаления NOx из дымовых газов?

— Селективное каталитическое восстановление. Вау, Рен. Тебе действительно нужно взять себя в руки, если ты не знаешь ни одного из этих ответов.

Я теперь полностью прислонилась к изголовью кровати, сбросила одеяло и была полна восторга от своего любимого урока.

— Я обожаю профессора Лопеса, — говорю я. — Он всегда позволяет мне показать тебе, насколько я умнее тебя.

Я подмигиваю ему, и он красиво смеется.

— Не терпится вернуться на его урок?

— Да.

Я улыбаюсь.

— Но не переживай. В конце концов, экологическая инженерия — это моя специальность, а не твоя…

Я прерываю себя.

— Подожди.

— Что? — спрашивает он, но его невинная игра меня не обманывает.

— Ты любишь экологическую инженерию. Ты усердно над ней работаешь, потому что хочешь бросить мне вызов в классе, как идиот.

Он поднимает брови.

— Правда?

— Рен, — говорю я строгим тоном. — Ты знал ответы на эти вопросы. Ты сделал это, чтобы заставить меня вернуться на занятия. Ты думаешь, я тупая?

— Совершенно наоборот, детка. Поверь мне.

— Я не хочу ходить на занятия, — твердо отвечаю я. — Я хочу остаться здесь. Я хочу отдохнуть.

Я снова поворачиваюсь к нему спиной, но на этот раз слышу, как он шевелится.

Я не двигаюсь, пока не чувствую, как он тычет меня чем-то в ребра. Я поворачиваюсь, и он держит в руке маркер.

— Если ты обещаешь пойти сегодня на занятия, я обещаю, что найду их. Не просто найду информацию о них. Я найду их, и ты встретишься с ними и поговоришь.

— Но их невозможно найти, — говорю я.

— Я найду их, — настаивает он. — Но теперь, когда ты вспомнила, что занятия тебя действительно вдохновляют, я хочу, чтобы ты встала с постели, пошла на занятия и поработала над своей статьей для журнала.

Я хватаю ручку, пишу на предплечье «Обещаю», а затем отдаю ему.

— Сделай это, — говорю я в спешке.

— Милая, детка.

Он вздыхает, останавливаясь с кончиком ручки над кожей.

— Я сделаю, но, пожалуйста, пойми, это не определяет тебя. Ты... Черт, ты самая умная, красивая и невыносимо, идеально упрямая женщина, которую я знаю. По каким-то причинам твои родители не смогли тебя оставить, но причина не в тебе. Ты была всего лишь ребенком.

— Трехлетним ребенком. У них было время, чтобы узнать меня. Я

— Детка, пожалуйста, — настаивает он. Он прижимается губами к моему лбу. — Ни один нормальный человек не отпустил бы тебя. Никогда. Доказательство тому — твои папы любят тебя и выбрали тебя.

— Напиши это, Рен, — шиплю я. — Сделай это. Сделай.

— Я обещаю.

И наконец, груз спадает с моих плеч.

У Рэна есть недостатки, с которыми я с трудом справляюсь, но если кто-то и готов сделать всё, что в его силах, чтобы я почувствовала себя лучше, то это он.

— Почему ты это делаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как странная надежда согревает мой живот.

— Что делаю?

— Это. Все это. Ты заботишься обо мне и подбадриваешь меня вернуться в класс. Ты знаешь меня и обманываешь, чтобы я чувствовала себя лучше. Это... Как и почему?

— Как?

— Как ты меня так хорошо знаешь?

Он гордо улыбается. Улыбка, открывающая все зубы и ямочки на щеках.

— По моим подсчетам, — отвечает он с игривым акцентом. — Двадцать процентов — это наблюдения за шестнадцать лет. Один процент — это то, что ты время от времени открываешься мне. А семьдесят девять процентов… — он задумывается, облизывая губы, —..это просто то, кем я являюсь с тобой. Это происходит естественно. Как будто так и должно быть.

Я смотрю на свои колени, вертя обложку вокруг указательного пальца.

— Но... откуда ты знаешь, что так должно быть?

Кажется, он затрудняется подобрать слова, делая паузу. А потом говорит с простотой, которой я не ожидала от наших сложных умов.

— Ты — мой дом.

Он продолжает, как будто мое сердце не замерло и не забилось быстрее. Как будто комната не кружится вокруг меня.

— Мой дом и моя семья никогда не были для меня домом. Думаю, я начал чувствовать это очень рано по многим разным причинам. А потом мы встретились. И выросли вместе. Мои чувства всегда сбивали меня с толку, но я всегда хотел вернуться к тебе. Я жил в огромном особняке в Стоунвью, но все, чего я хотел, — это быть рядом с тобой. В маленькой крепости в твоей спальне. На заднем сиденье моей машины, когда мы обедали на вершине холмов Стоунвью. На месте рядом с тобой в классе. Там я чувствовал себя как дома.

Я с трудом сглатываю слюну, моя кожа гудит от желания прикоснуться к нему.

— И тогда я понял.

Он смотрит на меня, теперь улыбаясь застенчиво.

— Дом — это маленькое место. Самое маленькое место. Оно помещается в моем сердце. Это ты. Я надеюсь, что когда-нибудь я тоже смогу быть этим для тебя.

В этот момент я не могу найти слов. Они будут казаться такими незначительными по сравнению с его признанием.

Поэтому я кладу руку ему на щеку и поддаюсь этой близости. Тепло его кожи наполняет меня сотнями танцующих бабочек.

Рен Хантер. Что ты со мной делаешь?

К счастью, мне не нужно говорить. Он берет мою руку, целует внутреннюю сторону запястья, и я знаю, что он понимает, что все, что он сказал, теперь хранится в особом месте в моем сердце.

— А теперь иди в душ. Я купил тебе увлажняющий крем и солнцезащитный крем. Они в ванной.

Я улыбаюсь ему и прыгаю с кровати.

— SPF50?

— 50, — подтверждает он.

— Ты слишком много обо мне знаешь. — Я оглядываюсь через плечо, прежде чем войти в ванную, и его молчаливый взгляд говорит мне: — Ты даже не представляешь, как много.

И мое сердце замирает. Включая душ, я даю волю своим мыслям, и меня охватывает чувство, что этот человек сделал бы для меня все. И что если кто-то и может заполнить пустоту внутри меня, то это он.

Мы собираемся войти в здание факультета естественных наук, когда его рука пытается взять меня за руку.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, отступая от него на шаг. Что-то сжимает мне сердце, как будто физическое расставание напоминает мне о невидимых магнитах, пытающихся снова сблизить нас.

Мы продолжаем идти вместе, но теперь кто-то может встать между нами.

— Беру тебя за руку? — указывает он, как будто это я сошла с ума.

— Мы на территории кампуса. Ты обещал, помнишь? Мы не будем вместе на территории университета.

Его челюсть сжимается так, как всегда, когда кто-то отказывает ему в чем-то.

— Ты сказал, что дашь мне время, Рен, — напоминаю я ему, когда он следует за мной к месту, где начинается мой следующий урок. Его класс находится далеко от этой части здания.

— У тебя было больше недели, — отвечает он небрежно. — Ты пролежала в моей постели три дня. Черт, ты кончила, когда мой язык был в тебе.

— Заткнись.

Я продолжаю оглядываться, убеждаясь, что никто не слышит нас.

— Ты оставил меня одну на несколько дней, пока я пыталась во всем этом разобраться. Мне нужно время.

Он проводит языком по зубам, отводит взгляд, а затем снова смотрит на меня.

— Ладно.

— Хорошо. И я хочу знать, где ты был всю неделю.

Он приподнял бровь.

— Ты, кажется, раздаешь много приказов.

Я широко улыбнулась.

— Конечно. Ты же заставил меня это сделать, помнишь?

Положив руку мне на щеку, он облизнул губы.

— Я до сих пор ни о чем не жалею.

Я оттолкнула его руку.

— Ты сделал меня своей Герой, бросил на целую неделю и вернулся с ужасными новостями. Я заставлю тебя сильно пожалеть об этом, если ты не начнёшь отвечать на некоторые вопросы.

— Сегодня я приглашаю тебя на ужин. Ты уже несколько дней нормально не питалась. Поешь, а я отвечу на все твои вопросы.

— На все вопросы?

— На все, Пич.

Я погладила его щеку.

— Хороший мальчик.

Он усмехнулся, но, когда я отвернулась, окликнул меня.

— Я заставлю тебя об этом пожалеть.

— Попробуй, — бросаю я в ответ, чувствуя странное возбуждение.

Выходя из класса, я чувствую прилив сил. Не понимаю, как я могла так долго позволять себе грустить, ведь я всегда знала, что для меня лучший способ преодолеть трудности — это двигаться вперед. А Рен найдет моих биологических родителей. Он способен на все. Я это знаю.

Я останавливаюсь перед листом, приклеенным к доске объявлений. Его не было, когда я шла на урок. Охрана кампуса и местная полиция работают вместе, чтобы найти свидетеля убийства Джоша Аддинтона. Они указали дату и время и добавили короткую записку, не раскрывая ничего больше.

Если вы были в библиотеке или в том

Черт, они открыли специальную линию по делу об убийстве. Это и письмо, которое мы получили ранее от декана с просьбой быть осторожными, так как убийца не пойман, вызывают у меня дрожь по спине. Дело плохо.

Я прохожу мимо мужского туалета, когда кто-то тянет меня за руку. Дверь закрывается, и меня заталкивают в кабинку, прежде чем я успеваю сопротивляться. Когда я сопротивляюсь, пощечина лишает меня контроля над собой.

— Эй! Пич!

— Элайджа, что за херня?

Он стоит передо мной, потирая щеку рукой.

— Ты мне скажи, что за херня. Ты исчезла на три дня. Я думал, Рен узнал о наших разговорах в библиотеке и сделал тебе что-нибудь плохое.

Я качаю головой.

— Он бы никогда не сделал мне больно.

Наступает долгая пауза, во время которой взгляд Элайджа говорит мне обратное. Что он знает своего брата лучше, чем я, и что я не в безопасности с ним.

Проблема в том, что я чувствую себя с ним в безопасности. Это перевешивает все предупреждения, которые он может мне дать.

— Я так волновался, — говорит он.

— Рен позаботился обо мне. Я чувствовала себя... подавленной.

Я опускаю взгляд и вдруг обнаруживаю, что черные бантики на моих туфлях невероятно интересны.

— Эй, ты в порядке?

Его рука ложится на мое плечо, заботливо сжимая его.

Странно скрывать что-то от Элайджи. В конце концов, то, что я приемная, не секрет. Все знают. И я доверяю ему всё.

— Честно говоря, — хрипло говорю я, поднимая глаза, — Рен искал моих биологических родителей. И, э-э, он наткнулся на довольно большую преграду.

Он наклоняет голову набок, сдвигая брови.

— Какую преграду?

— Они не хотят, чтобы их нашли, — признаюсь я, чувствуя, как стыд поднимается мне к горлу.

Удивление на его лице нескрываемо, и он отпускает меня, скрещивая руки на груди.

Отводя взгляд от меня, он говорит:

— Он бы никогда не сделал тебе больно, да?

— Что?

Мое сердце замирает, и я снова чувствую, что мой мир вот-вот рухнет.

— Скажи мне, Пич. — Он снова смотрит на меня. — Тебе было больно, что он не смог найти твоих родителей?

— Конечно.

Его выражение лица напрягается, ноздри раздуваются.

— Тогда я могу сказать тебе, что Рен уже намеренно причинил тебе боль.

— Нет. — Я в панике качаю головой, голос умирает в горле, прежде чем я успеваю повторить. — Нет, он пытался. Он нашел мое свидетельство о рождении, но не смог найти их. Он сказал, что будет продолжать искать.

Он фыркает, но его глаза говорят мне, какая я жалкая.

— Он лжец, и ты не должна ему доверять. Любой из Круга может найти кого угодно, даже если его невозможно отследить. Мы — самое могущественное тайное общество на этой проклятой планете. Ты действительно думаешь, что кто-то может скрыться от нас?

— Я... я не знаю... Он сказал, что не смог их найти. Он обещал продолжать искать.

— И я готов поспорить, что на пути будут и другие неожиданные препятствия… — Он усмехается, и у меня сжимается желудок. — Пич, послушай меня. Если Рен использовал Круг и не смог найти твоих родителей, значит, это он сам мешает.

— Ты ошибаешься. Зачем ему это делать? Что он от этого выиграет?

Я говорю это с такой уверенностью, что вижу, как в его глазах загорается вызов.

— Что я выиграю, если скажу тебе правду?

Мы замолкаем, застыв на месте. Мои мысли мчатся со скоростью тысячи миль в час, и от этого у меня почти кружится голова.

— Ладно. Хорошо. Знаешь что? Я тоже не знаю, почему он это сделал, — спокойно говорит он.

— Так что я не могу ожидать, что ты слепо поверишь, что Рен — лжец, который годами носил маску перед всеми вами.

Он сжимает губы, тяжело дыша через нос.

— Но вот что я тебе предлагаю. Я поищу их. Дай мне две недели. Если я не найду ничего больше, чем он, значит, он не хотел никому навредить. Если найду... тогда ты наконец узнаешь правду о нем.

Я с трудом сглатываю.

— Он бы так со мной не поступил. Но ладно. Может, это избавит тебя от части твоей паранойи по отношению к нему, если ты поймешь, что найти их действительно сложно даже с помощью Круга.

— Хорошо, — говорит он, обнимая меня. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Я знаю.

— И ничего ему не говори. Он только будет мешать мне.

Мое сердце замирает, но я киваю, прижавшись к плечу Элайджи. Рен скрывал от меня Круг в течение многих лет. Он также скрывал от меня, что он убийца. Я могу скрыть это от него пару недель.

Заметки

Колледж

Пич

●· Метал — это не то же самое, что панк.

●· У нее все еще аллергия на моллюски и кошачью шерсть.

●· Зеленые оливки всегда оставляй ей.

●· Мы больше не любим метал.

●· Шампунь с чайным деревом и мятой

●· Не забудь посыпать ее картошку фри порошком пери-пери

●· Каждый первый вторник месяца печет и веселиться

●· Не добавляй сахар в ее кофе. От него ей становится плохо

●· Не беспокой меня ее во время девичника Рен

●· Пицца с пепперони и пряным медом

●· Чаще проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●· Новые результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25

●· Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●· Ее брекеты нужно снять через неделю

●· Новый шампунь: с кокосовым маслом

●· Больше никакого пери-пери на ее картошке фри

Глава 24

Рен

The Darker The Weather // The Better The Man — MISSIO

Жнец. Так меня называют в Круге. Это не прозвище, а должность. А когда Круг дает тебе работу, ты ее принимаешь.

Сидя на скамейке в парке Стоунвью, я смотрю, как ко мне бежит женщина. Она останавливается недалеко, прислонившись к стволу дерева, чтобы потянуться. Наклонившись, она оглядывается на меня и улыбается. Я не отвечаю. Не могу, у неё слишком ровные зубы. У Пич оба нижних клыка немного кривые. Это так красиво, как я могу улыбнуться мисс Идеальные Зубы? Вместо этого я смотрю на книгу, лежащую у меня на коленях. Ту, которую Юджин Дюваль дал мне, как только

Сначала он отправил меня на поиски двух членов, которые подвергли Круг опасности. Они исчезли. Теперь это.

Я открываю книгу на загнутой странице и в десятый раз с вчерашнего дня смотрю на слова и отдельные буквы, подчеркнутые карандашом.

Вечер.

Дж.

Форд.

Сент.

Парк.

Воскресенье.

Я знал, что теперь так и будет. Я не выбирал Круг. Он выбрал меня и не оставил мне выбора. Когда я был подростком, я однажды попросил их об одолжении. Тогда я еще не был Тенью, а одолжение — это долг. Круг всегда взыскивает долги. Теперь я часть их маленького привилегированного клуба и взял на себя роль, которую они мне дали.

Мне ничего не объясняют, я не должен задавать вопросов. Кто знает, что Джаред Форд, которого я хорошо знаю, потому что он раньше работал на моего отца, сделал Кругу, чтобы заслужить такую жестокую судьбу. Он член Круга, который их предал? Случайный человек, оказавшийся не в том месте не в то время? Старый сотрудник, который слишком много видел?

Бедняга — ходячий труп, это все, что я знаю. Женщина бросает на меня последний взгляд, возвращаясь к пробежке, а я жду, с книгой на коленях. Когда я наконец вижу его, солнце садится. Джаред. Он выгуливает собаку, приседает, чтобы отстегнуть поводок, и длинношерстная такса начинает бежать ко мне.

Это почти слишком просто.

Маленькая колбаска тявкает на меня, пытаясь запрыгнуть мне на колени. Эта штука совсем не умеет быть собакой, это даже забавно. Джаред следует за ней, извиняясь, и оттаскивает своего питомца от меня. Он садится рядом со мной и сажает его себе на колени, но эта штука продолжает пытаться вернуться ко мне.

— Ты сын Монти, да? Элайджа?

— Рен, — поправляю я, немного слишком резко.

— А, да, да. Старший. Суперзвезда.

— Точно.

Я широко улыбаюсь, стараясь выглядеть как можно невиннее. Если бы он только знал, что на самом деле думает обо мне мой отец. И вся моя семья, если на то пошло.

«Сосиска» снова лает, пытаясь запрыгнуть мне на колени, и Джаред снова начинает с ним бороться.

Ему, наверное, за сорок, но он выглядит так, будто прожил не одну жизнь.

— Она раньше принадлежала моей дочери, — объясняет он, поглаживая собаку по голове. — Но потом моя жена встретила молодого парня, ушла, забрала нашего ребенка с собой в Чикаго, и, судя по всему, ее новый муж не был большим поклонником собак. Так что она получила мою дочь. А я получил... ее.

Он снова поглаживает питомца по голове.

Я киваю. Это будет гораздо сложнее, чем я думал. «Круг» видит во мне человека, которого можно использовать для грязной работы по устранению людей. Черт, мой собственный отец так боится меня, что большую часть жизни избивал, чтобы я не смог ему навредить.

Круг полагается на то, что, по их мнению, является полным отсутствием сочувствия или сожаления. И у меня действительно это есть. Но не тогда, когда я чувствую себя собой. Это происходит только когда я срываюсь.

Проблема в том, что я не чувствую, что близок к срыву, и я не могу это контролировать. Обычно, когда я убиваю, происходит целый процесс, и в основном я не помню, что происходит. Я не помню, как убил Хадсона и Лэйна на прошлой неделе.

Я помню только, что был зол на то, что они сделали с Пич. Я помню, как вышел из комнаты Пич, когда она уснула, и вернулся в храм. Но после этого у меня полный провал в памяти. Аддингтон?

Черт возьми, я ничего не помню. Даже как я его нашел. Даже что я с ним сделал. Но я был неаккуратен, потому что, судя по всему, оставил тело на территории кампуса. Худшего места для этого не придумать.

Эта потеря памяти опасна, и именно поэтому мой метод работает. Я запихиваю им в глотку три буквы из игры. Всегда «Я», «Л» и «Т». Потому что правда в том, что люди умирают из-за моей любви к Пич. Это печальная реальность. Для них. Поэтому я оставляю ей сообщение. «Я люблю тебя».

Но она об этом не знает.

Затем я пишу их имя на листе бумаги и сжимаю его в кулаке, потому что знаю, что когда очнусь, захочу помнить, что я сделал.

Задания, которые дает мне Круг, не работают. Они только усложняют ситуацию. Проблема в том, что у меня нет выбора.

Я чешу за ухом и фыркаю. Есть только один проверенный способ вывести меня из себя.

— Ты знаешь Пенелопу Сандерсон-Меначчи?

Он смотрит на меня, его недоверчивое лицо вызывает у меня жалость.

— Я слышал о ней, видел ее несколько раз издалека. Она дочь Сандерсона, верно? Он баллотируется в мэры.

— Да.

Моя долгая пауза, наверное, заставляет его думать, что я совершенно сумасшедший, но он ничего не спрашивает, продолжая гладить свою собаку.

— Так что ты о ней знаешь? Что думаешь?

Он пожимает плечами.

— Все, что я слышал, это то, что у нее большой рот, который она, кажется, не может закрыть. Большинство мужчин жалуются на нее в загородном клубе за спиной ее отца.

— Это только потому, что она умнее большинства из них и ставит их на место, — объясняю я.

— Наверное. — Он смеется. — Она твоя девушка?

Теперь я действительно не могу сдержать улыбку, расцветающую на моем лице.

— Да, — говорю я с гордостью. — Она вся моя.

— Поздравляю. Уверен, вы отличная пара.

Я киваю, потому что это правда. Возможно, это против ее воли, но мы все равно отличная пара.

— Есть что-нибудь, что тебе в ней не нравится? Можешь мне сказать, — подбадриваю я его.

Он смотрит на меня, совершенно ошеломленный.

— Эм... а есть что-нибудь, что тебе в ней не нравится и чем ты хотел бы поделиться?

Я чувствую, как у меня опускается лицо.

— Я люблю в Пич всё.

Мой ответ быстр и резок, и он немного отступает, поэтому я снова улыбаюсь и говорю более спокойно.

— Но знаешь, она делает так, когда проигрывает в споре и не знает, что сказать. Она просто откидывает волосы и говорит: — Заткнись, Рен.

Я немного смеюсь.

— Как будто это выручит её, понимаешь?

— Да...

— Я имею в виду, ты наверняка находишь это очень раздражающим?

— Я никогда с ней не разговаривал.

— Да, но в принципе.

Он моргнул мне.

— Конечно.

Черт возьми, это совсем не работает. Наступает долгая пауза, собака спрыгивает

— Я слышал, она однажды ударила владельца загородного клуба, потому что он прокомментировал её задницу.

Он поворачивается ко мне.

— Я имею в виду, это же перебор, не так ли?

— Не совсем. Я был там, и он действительно грубо прокомментировал это.

Я помню тот вечер. Мы были в старшей школе. Этот мужчина был шестидесятилетним стариком, который комментировал задницу семнадцатилетней девочки. Он чуть не умер, и ему повезло только потому, что, когда я пришёл домой и мой отец увидел, что я готов взорваться, он вытянул из меня причину. Он не хотел, чтобы его друг умер, поэтому использовал меня как боксерскую грушу, чтобы я не вернулся и не убил этого человека.

— Если она не хочет, чтобы кто-то комментировал её задницу, может, ей стоит перестать позволять всем называть её Пич.

Я наклоняю голову в сторону. Это работает. Моя кровь начинает кипеть.

— Её прозвище было шуткой между её ближайшими друзьями. То, что она решила его принять, не даёт никому права комментировать моё тело.

Я несколько раз моргаю, осознавая, что я сказал. — Её тело, я имею в виду.

— Я видел эту задницу, Рен, и поверь мне, я понимаю, почему тебе нравится эта девушка. Но ударить, серьезно? Да ладно, парень просто оценил то, что было прямо перед ним.

Я делаю паузу и позволяю покалыванию распространиться по конечностям. Как только оно охватывает меня, я чувствую такую безмятежность, что моя душа поднимается и прыгает на облаках.

— Отлично, — говорю я спокойно. — Это подойдет.

— Что подойдет?

Я вытаскиваю складной нож слишком быстро, чтобы он успел среагировать, и к тому времени, когда он догадывается отдернуть руку, нож уже вонзился в его сонную артерию.

— Я думаю, вам не стоит говорить о заднице моей женщины, мистер Форд.

Время останавливается, когда он смотрит мне глубоко в глаза, не шелохнувшись, и я вижу, как он осознает, что происходит. Он знает, что сегодня ночью он умрет.

Одним человеком меньше, который неправильно говорит о Пич. Я действительно делаю всем одолжение.

Вытаскиваю нож, кровь брызгает во все стороны. Я быстр, встаю и отступаю, когда он падает на землю, прижимая обе руки к шее.

Я чуть не наступаю на что-то.

Гав!

— А, черт, — стону я.

Гав!

— Клянусь Богом, сосиска, не усложняй мне жизнь.

Она стоит неподвижно у моих ног, наклонив голову в сторону, и мы оба ждем, пока ее хозяин умрет. Собака не испытывает к нему жалости. Я тоже. Я вспоминаю, почему она не отпускает меня, и достаю из кармана собачьи лакомства.

— Ты соучастник этого убийства, — бормочу яя — Так что закрой рот.

Когда я уверен, что Джаред Форд ушел, я снова подхожу к нему и опускаюсь на корточки. Вынимая из заднего кармана плитки для игры в скраббл, я уже знаю, что это доставит мне неприятности с Дювалем, но делаю это все равно. Потому что ни одно убийство не будет совершенным без послания Пич.

Я вставляю сначала букву Я, затем Л и, наконец, Т. Буква Т всегда остается на языке.

Когда я прихожу в себя, я лежу в своей постели. Я не спал, поэтому не знаю, сколько времени я просидел, глядя в потолок. Пальцы болят от того, что я так крепко сжимаю листок бумаги в руке. Я закрываю глаза, сглатываю слюну и сажусь.

Ладно, давай посмотрим, что там.

Надеюсь, это тот, кого я должен был убить, а не какой-то случайный придурок, который досадил Пич.

Когда я вижу имя Джареда Форда, я вздыхаю с облегчением. Я не рад, что убил человека, но рад, что меня не поймают. Круг позаботится о моей защите, особенно если это защищает их. Я попадаю в беду, когда убиваю таких, как Джош Аддингтон, и не заметаю следы. Ахиллес был замешан в деле Калеба и оставил на нем свой след. Защита — единственная причина, по которой я взял с собой друга в ту ночь. Иметь Зевса отцом имеет много преимуществ. Например, если ты оставишь свою подпись на теле, твой отец разберется с полицией. Вот почему на полицейском отчете был нарисован кружок и рядом написано «С.С.». Этот коп был на содержании у Круга. Это не должно было выйти наружу, и я понятия не имею, как Гермес это нашел, но я знаю, что ни Ахилл, ни я не попадем в беду из-за Калеба, потому что так я всегда уходил от ответственности. Но Джош... Как я мог быть таким неосторожным?

Я смотрю на часы и понимаю, что уже почти шесть вечера, а мне нужно собираться, чтобы забрать Пич из соседнего дома. Я написал ей раньше, что заказал столик в ее любимом ресторане тапас в Сильвер-Фоллс. Я сказал ей, какое платье надеть и когда быть готова, и один только факт, что я знаю, что сегодня вечером я услышу ее голос, делает все остальное неважным.

Я прыгаю в душ, надеваю простую белую рубашку и тёмные джинсы, беру книгу и листок бумаги и мчусь вниз.

Ахилл читает ноты на диване, его взгляд скользит на меня, когда он видит, что я подхожу к камину. Он разжёг огонь, что случайно экономит мне время.

— Кто это был? — спрашивает он, когда я бросаю листок бумаги и книгу в камин.

— Неважно, — бормочу я, глядя на танцующие языки пламени. Они поглощают доказательства моего преступления.

— Это был хотя бы Джаред Форд? Или кто-то случайно задел мизинец Пич?

Я поворачиваюсь спиной к камину.

— Ты еще не прошел инициацию, друг мой. Ты не должен знать о Джареде Форде.

Он опускает глаза на ноты перед собой и смеется.

— Так же, как я не должен был попадать в храм, не должен знать, что происходит на посвящении, не должен слышать ничего от отца и не должен быть защищен Кругом без долгов. Но оказывается, быть сыном Зевса имеет свои преимущества, да?

— Да, например, тебя не заставляют проходить посвящение.

Он пожимает плечами.

— Уверен, его терпение рано или поздно иссякнет, и он найдет способ заставить меня. Но это не имеет отношения к делу. Ты становишься небрежным, Рен.

Я провожу рукой по волосам и отворачиваюсь, пытаясь найти оправдание, но у меня его нет.

— Это больше не повторится.

— Что сделал Джош? — спрашивает он с искренним интересом.

Мой рот скривился, и та же ярость, которую я испытал после инициации, вернулась.

— Он напал

Пока он думает, мой друг продолжает пристально смотреть на меня.

— Ладно. Он причинил ей боль, и мы знаем, что это может привести к неприятностям с тобой. Но оставить тело на территории кампуса? Ты с ума сошел? После Ани, а потом Гермес проболтался, что Калеба нашли с галстуком от Scrabble на шее? Копы начинают кого-то искать.

Я чувствую, как моя голова откидывается назад.

— Я не убивал Анию.

— О, конечно. Потому что ты бы помнил, да? — говорит он, и каждое слово пропитано сарказмом.

— Люди не знают, что я оставил плитки в горле Джоша.

— Они знают, идиот. То, что они пока не раскрывают это из тактических соображений, не значит, что они не начинают связывать убийства. Так бывает, когда ты не берешь меня с собой или хотя бы не оставляешь такие же следы, как я, чтобы Круг тебя прикрыл.

Стиснув челюсти, я игнорирую его и направляюсь к шкафу у входа.

— Слушай, — крикнул он. — Когда ты делаешь что-то за спиной Круга, они тебя не защищают. Особенно если ты убил одного из их людей. Если не приглашаешь меня на вечеринки с убийствами, хотя бы прячь свои трупы, ладно?

— Понял, — пробормотал я. — Я ухожу на ужин с Пич.

Он снова поднял глаза, на этот раз в замешательстве.

— Ты уверен, что она в курсе? Алекс и Элла зашли раньше, раздраженные тем, что Пич собиралась в Акрополь с наркоманами.

Я останавливаюсь, так и не надев пальто.

— Что?

«Наркоманы», как их называет Ахиллес, — это ее подружки из группы поддержки и сестринства, у которых есть наркотики на любой случай. Экстази и кокаин для вечеринок. Аддералл или риталин для послеобеденных сессий в библиотеке. Ксанакс — для тревожных дней, которые наступают после передозировки кокаина на вечеринке. Когда Пич тусуется с ними, все заканчивается отключкой.

— Она в...

— Я слышал.

— Не похоже, — без выражения ответил он.

— Я сказал ей, что больше никаких наркотиков.

Мой друг потирает подбородок.

— Рен. Ты сказал Пич, чтобы она ничего не делала.

Он бросает на меня разочарованный взгляд.

— Ты заставляешь ее или становишься перед ней на колени, как все другие мальчики, которыми она управляет.

Я провожу языком по зубам, мой мозг с трудом принимает, что она полностью мне не подчинилась. Достаю телефон, открываю приложение СФУ и проверяю истории некоторых из этих девушек. Одна из них снимает на камеру бар, в котором находится. На видео Пич сидит в углу, ее глаза блестят, пока она болтает с Камилой Диас. Я знаю, что это Гера Элайджи. Значит, там должен быть мой брат.

— Ты знаешь, в чем твоя проблема, Рен? — снова вступает Ахиллес. — Ты всегда был слишком мягок с ней. Она твоя одержимость и твоя слабость. Все знают тебя как человека, который сделает всё, чтобы получить то, что хочет. Люди сдаются, даже не начав с тобой соревноваться. И всё же то, чего ты хочешь больше всего... ты так и не получил.

— Она моя Гера, — говорю я, сжав челюсти. — Она моя.

— Брат, ты бежал за своей Герой, как потерянный щенок, когда она ушла из библиотеки на днях. Все, что тебе нужно, — это быть самим собой, а не жалкой тенью, которая все еще умоляет ее о крошках внимания.

Он, должно быть, заметил изменение на моем лице, потому что на его лице расцвела улыбка.

— Вот он. А теперь иди за своей Герой.

Она хочет принимать наркотики вместо того, чтобы пойти со мной на ужин?

Я же предупреждал ее, не так ли? Один неверный шаг...

Глава 25

Пич

I love it — Croixx

Я случайно пролила часть напитка, который мне принес Элайджа, когда откинула голову назад от смеха и задела того, кто стоял за мной у бара. Мой друг все еще ждал свой напиток, поэтому я стояла прямо рядом с ним.

— Прости, — пробормотала я, прежде чем повернуться к другу. В этом баре всегда очень многолюдно, здесь полно студентов из Университета Саймона Фрейзера.

— А как насчет извинений мне? — смеется Элайджа. — Я весь в пиве.

— Упс. В следующий раз не заставляй меня так смеяться.

— Я хочу, чтобы то немногое время, которое ты можешь уделить мне, было приятным.

Я закатываю глаза и делаю несколько больших глотков своего напитка.

— Да ладно, ты говоришь о нем, как будто он меня похитил или что-то в этом роде. Он не такой уж и плохой.

Он кривит рот и пожимает плечами.

— Как я уже говорил, мы видим его по-разному. Проблема в том, что, по-моему, он использует тебя, чтобы заставить тебя думать, что он не опасен.

Он кладет руку мне на плечо. Его платонический вариант защитного жеста.

— Я знаю, что он опасен. Просто знаю, что он не опасен для меня.

Я смотрю на свой телефон, и мой мозг на секунду замирает.

— Черт, — шиплю я, вытирая рот. — Уже шесть. Рен должен был забрать меня из дома.

На секунду он выглядит так, будто одно упоминание имени брата пугает его, но когда его глаза расширяются и рука опускается, я понимаю, что происходит.

Моя челюсть сжимается.

— Он зашел, да?

Я не успеваю закончить фразу.

Прямо здесь, на глазах у всех, Рен пропускает руку в мои волосы, тянет и заставляет меня повернуться.

У меня нет ни секунды, чтобы пожаловаться, потому что его губы прижимаются к моим, а язык проникает в мой рот.

Я вздыхаю, когда он кусает мою нижнюю губу, и моя спина изгибается, я встаю на цыпочки, чтобы ослабить натяжение на волосах. Но это только дает ему больше доступа. Он держит меня на месте, пока насилует мой рот, и я бессильна что-либо сделать.

Хуже того. Мне это нравится.

Я чувствую это в груди, как напряжение спадает, а мышцы расслабляются. Давление на череп почти как облегчение, стирающее все мысли, которые пытаются сформироваться в моем мозгу. Я как пластилин в его руках, когда он обхватывает меня за талию, чтобы притянуть еще ближе.

Я чувствую только его. Его язык ласкает мой, его твердая грудь прижимается к моему телу, его руки владеют мной. Я чувствую только его запах, который преследует меня всю жизнь. И вот так, вся моя решимость исчезает, и я сдаюсь ему.

Не должно было быть так хорошо давать ему именно то, чего он хочет.

Но я ведь на самом деле ничего не даю, правда? Он берет.

Забирает

Настолько, что когда он наконец отпускает меня, у меня кружится голова. Я моргаю, глядя на него, покачиваясь на месте, а он держит руку на моей талии, чтобы я не потеряла равновесие.

Я возвращаюсь из своего облака только тогда, когда слышу, как кто-то свистит, кто-то хлопает, как идиот, и несколько парней, которых я узнаю из команды по лакроссу, начинают кричать в нашу сторону.

Наконец-то!

Это происходит, ребята.

Он ее достал.

— Нет.

Я качаю головой. Губы щекочут от поцелуя, и я осознаю, что только что произошло.

— Ты сказал, что не будешь, — бормочу я. — Не на глазах у всех.

Уголок его рта самодовольно поднимается, и он притягивает меня ближе. Он прижимается губами к моей голове, прямо над ухом.

— Я также сказал, чтобы ты делала, что тебе говорят. Ты не послушала. Твои поступки имеют последствия.

Он отпускает меня, но не для того, чтобы я могла что-то осмыслить. Делая шаг мимо меня, он заставляет меня повернуться к нему, чтобы я видела, что он делает.

— Рен... — предупреждающе зову я, когда он подходит к своему дрожащему брату, который, похоже, отступил на несколько шагов во время нашего поцелуя.

Возвышаясь над ним, он говорит:

— Ты понимаешь, кому она принадлежит?

Элайджа отвечает лишь едва заметным кивком.

— Кому? — спрашивает Рен.

— Хватит, — шиплю я и хватаю его за руку. — Оставь его в покое.

Вместо того, чтобы позволить мне оттащить его, он снисходительно хлопает его по руке. Не сильно. Скорее, это был резкий шлепок, как будто хотел его разбудить. Но это было унизительно, показывая, что Илайджа не смог бы выдержать настоящий бой со своим более крупным, сильным и старшим братом.

— Кому, Элайджа? — настаивает он.

Он сглотнул, оглядываясь на людей, которые наблюдали за происходящим и смеялись над ним, пока его плечи не сжались, а глаза не опустились.

— Тебе.

— Точно. Так что убери от неё свои гребаные руки, если не хочешь их потерять.

Не теряя ни секунды, он хватает меня за запястье и тянет через толпу. Люди всё ещё обсуждают то, что только что видели, и мои гневные взгляды их даже не останавливают.

Гребаные гарпии, питающиеся чужими драмами, пока это не касается их самих.

— Я не могу тебе верить. — Я задыхаюсь, пока он шагает по Акрополю, с трудом поспевая за его длинными ногами. — Я не могу... Ты не смог сдержать слово. Я просила только одного — не разглашать это...

Он останавливается так внезапно, что я натыкаюсь на него. И вот он снова на мне, его руки обхватывают мою талию так крепко, что я не могу сосредоточиться.

— Посмотри на меня.

Я делаю это, не задумываясь. Когда он держит меня, мое тело кажется чужим.

— С меня хватит. Хватит с тобой церемониться. Я предупреждал тебя, а ты не хотела слушать. Все кончено.

— Что такое? — робко спрашиваю я, ненавидя себя за то, что из разъяренной превратилась в нерешительную.

Вернулась та дикая улыбка, которую он скрывал до этого года. Та сторона его характера, которая заставляет думать, что он может потерять контроль в любой момент.

— Ты жила привилегированной жизнью, потому что я так отчаянно хотел тебя. Я был слишком добр. Слишком заботлив. Слишком боялся оттолкнуть тебя и упустить свой шанс. — Он наклоняет голову набок. — Теперь ты моя. Мне больше не нужно быть таким милым. Я могу тебя разрушить.

В его голосе есть что-то, что пробуждает во мне ожидание. Это беспокоит меня.

Потому что я думаю, что есть кое-что, что мне нравится больше, чем мужчины, которых я могу контролировать и подчинять. И это единственный мужчина, который может дать отпор.

— Если ты заставишь меня что-нибудь сделать с тобой, — хриплю я, — ты потеряешь меня навсегда.

Его леденящая улыбка вызывает мурашки по коже, когда он качает головой.

— О нет. Это совсем не в моем духе.

— А что в твоем?

Я задаю вопрос, даже не успев сформулировать его в голове.

— Ты видела, что мне нравится, Пич. Ты испытала это на себе. Что это?

Одна из его рук подходит к моему лицу, его пальцы ласкают мою скулу, а затем уголок глаза, прежде чем он откидывает прядь волос за мое ухо.

— Контроль, — отвечаю я, с трудом сглатывая слюну.

— Ты так быстро учишься. Я никогда не буду тебя к чему-то принуждать, Пич. Понимаешь, я буду так сильно контролировать тебя, что ты будешь умолять меня прикоснуться к тебе. Ты будешь умолять меня вонзить в тебя свой член по самые яйца и разрушить тебя.

Его пальцы скользят по моей шее, прочерчивая новую линию до ключицы.

— Ты будешь так отчаянна, что не только будешь спрашивать, как высоко прыгнуть, когда я скажу «прыгай», но и как низко я хочу, чтобы ты наклонилась, когда будешь у моих ног. И поверь мне… — его нежные ласки превращаются в руку вокруг моей шеи —..после всего, что ты заставила меня пережить за все эти годы, после всего того желания обладать тобой, пока ты развлекалась, отвергая меня, я заставлю тебя пройти через все. Одно. За другим. Прежде чем я дам тебе какое-либо освобождение.

Его рука не мешает мне дышать, но перекрывает приток крови к голове, и в тот момент, когда он отпускает меня, головокружение смешивается с потребностью, которую он пробудил в глубине моей души.

Безмолвно, я смотрю на него, совершенно потерянная, а он поглаживает меня по голове, как щенка, который только что выполнил трюк.

— Молодец, девочка. Пойдем ужинать.

Что это?

Что он увидел или что я сделала, что так его удовлетворило?

Я в платье, но не в том, которое он хотел, и он точно не упустил эту деталь, когда мы пошли рядом.

— Ты дальтоник? — спрашивает он, глядя на мое платье. — Потому что я готов поклясться, что на тебе мини-платье черного цвета, а не лавандовое, о котором я тебе писал.

— Ты тупой? — без колебаний отзываюсь я. — Потому что я могла бы поклясться, что ты только что забрал меня из бара, а не из дома, так что тебе должно быть понятно, насколько я забочусь о том, чтобы делать то, что ты мне говоришь.

Я скрещиваю руки на груди, дрожа от холодного вечера. А может, это от гнева. Или от возбуждения, потому что мои губы все еще покалывают от его поцелуя. Я все еще чувствую его руку на своей шее.

Может, и все это вместе.

Его пальто оказывается на моих плечах, прежде чем я успеваю додумать свою мысль. Я

— Есть причина, по которой ты вышла в таком наряде, чтобы простудиться? — спрашивает он, обнимая меня за плечи.

— Да, чтобы тебя разозлить. Чтобы ты дал мне свой пиджак и замерз до смерти.

— Я знал, — шепчет он шутливо.

Он подмигивает мне, улыбаясь, и его ямочки заставляют меня улыбнуться в ответ. Я сознательно стараюсь не размыкать губ. Пока не понимаю, куда мы направляемся.

— Подожди... почему мы не уходим из Акрополя?

Он крепче обнимает меня, как будто боится, что я сбегу.

— Мы должны были пойти в тот тапас-бар, который ты так любишь, но кто-то пропустил нашу резервацию.

Я пытаюсь замедлить шаг, но его импульс заставляет меня идти дальше.

— Подожди, подожди. Я позвоню. Я не хочу идти в ресторан на территории кампуса.

— Правда? — говорит он с понимающим видом.

— Не делай этого. Я не хочу, чтобы все студенты видели нас на свидании.

— Надо было подумать об этом, прежде чем вести себя как капризная девчонка, да?

— Я позвоню, — умоляю я. — Назови имя моего отца. Они сразу дадут нам столик.

Он качает головой, глядя вперед, чтобы показать, что ему плевать на то, что я говорю.

— Дело не в том, что мы не можем найти другой столик. Дело в том, что когда ты учишь кого-то слушаться приказы, ты должна заставлять его терпеть последствия своих поступков. Только так ты научишься.

У меня закипает кровь, уши горят.

— Я не твой щенок. Хватит говорить, что ты меня учишь.

Он продолжает идти, проводя свободной рукой по моим волосам. Его глаза блестят от высокомерия.

— Ты не щенок, Пич. Если уж на то пошло, ты злобный взрослый ротвейлер. Но ты мой новый маленький питомец, верно? Поэтому, когда ты плохо себя ведешь, я наказываю тебя. А когда ведешь себя хорошо, получаешь небольшое угощение.

Он погладил меня по голове.

— Вот как я планирую тебя дрессировать.

Я знаю, что он преувеличивает, в его голосе слышна насмешка, но я все равно хочу его убить.

— Будь осторожен. Я легко могу убить тебя во сне.

— И я бы с удовольствием посмотрел, как ты это сделаешь.

Его рука скользит с моих плеч, и он хватает меня за запястье.

— Я представляю, как ты садишься на меня верхом, подносишь нож к моему горлу. Но я просыпаюсь как раз в этот момент и хватаю тебя за запястье.

Он сжимает мою руку.

— А потом я переворачиваю тебя, прижимаю к кровати и...

— А когда в этой маленькой фантазии ты возвращаешься к поиску моих родителей?

Мой холодный тон не только возвращает его на землю, но и помогает мне сохранить рассудок, прежде чем я позволю себе еще немного пофантазировать о том, как Рен Хантер прижимает меня к кровати.

Он чешет горло, но не ослабляет хватку на моем запястье.

— Я хочу действовать осторожно. Дальнейшие поиски займут время.

— Почему? — резко перебиваю я, вспомнив слова Элайджи. — Просто задействуй всех. Если Круг имеет доступ ко всему, то все должны знать, и все должны помогать, и тогда мы найдем их быстрее. Я хочу поговорить с ними. У меня есть вопросы к ним.

К моменту, когда я заканчиваю свою тираду, мое лицо горит, а Рен смотрит на меня.

— Дыши.

Это не просьба. Скорее, строгий приказ. Но я понимаю, почему, когда вдыхаю воздух и осознаю, что задержала дыхание.

Теперь я задыхаюсь, пытаясь наверстать упущенное из-за своей глупости, не зная, как дышать.

— Ты смотришь на это, как будто Круг — наш союзник. Но это не так. Они эгоистичны и будут держать нас в заложниках, готовые в любой момент опустить на нас гильотину. Знание — сила, и чем меньше знает Круг, тем лучше.

Это правда? Или это просто оправдание? Если Элайджа может быстро найти моих родителей с помощью Круга, почему Рен хочет держать это в секрете?

— Милая, — настаивает он. — Я должен действовать осторожно, спросить нужных людей. Я не хочу, чтобы кто-то, тем более мой отец или Дюваль, знал, чего мы действительно хотим.

Я смотрю на него, и мне есть что сказать. Но из моих уст вырывается только одно слово:

— Мы?

— Да, мы. Я здесь, на твоей стороне, и хочу только одного — чтобы ты получила ответы, которые тебе так нужны. Мы с тобой всегда были «мы», Пич. Мы просто меняем динамику отношений.

Я теряю счет, сколько раз мое сердце переворачивается, когда Рен показывает мне, как он действительно заботится обо мне. Почему мне так нравится эта идея? Ощущение безопасности и удовлетворенности вернулось, но я подавляю его.

— Без моего согласия, — добавляю я, пытаясь вытащить на поверхность свою обиду на него. Но она такая слабая. Как будто ее и не было, и я просто пытаюсь вытеснить ее из себя.

Потому что на самом деле мне понравился тот поцелуй. И мне нравится, когда он заботится обо мне. И мне нравится, что все видели, как он не может оторвать от меня губы.

Так с чем я вообще борюсь?

— В этом и вся прелесть. — Он подмигивает и наконец берет меня за руку, а не за запястье. — Мы на месте.

Глава 26

Пич

Paradise — Henry Morris

— Очень смешно, — говорю я, когда мы входим в ресторан. — Просто замечательно, придурок.

Мы садимся за столик в пиццерии, которую обожают многие студенты нашего кампуса. Здесь должны подавать настоящую итальянскую пиццу, но она настолько американизированная, что я уже не уверена, что это понятие к ней применимо.

Официант показывает нам столик на двоих. Небольшой квадратный столик, накрытый красной скатертью в клетку и окруженный двумя темными деревянными стульями. Рен отодвигает для меня стул, убеждается, что я удобно сижу, и садится напротив меня.

Я открываю меню, но он берет его у меня и кладет на свою сторону.

— Что ты делаешь?

Я пытаюсь его забрать, но он подтягивает к себе.

— Положи руки на стол, Пенелопа.

Мое сердце замирает. Надолго. Когда он называет меня по настоящему имени, я чувствую, как что-то сжимается внизу живота и пробегает по позвоночнику.

Чувствуя мое колебание, он настаивает:

— Я не хочу каждый раз напоминать тебе о нашей сделке или о том, что значит быть моей Герой, когда ты отказываешься слушать.

Этого достаточно.

Я прижимаю ладони к столу.

— Хорошо. Ты спросила, что мне нравится. Я даю

Его глубокий голос резонирует во всем моем существе, заставляя клетки в нужных местах содрогнуться.

— Так вот как это? Контроль? Я не могу сама выбирать еду?

Я с трудом удерживаю резкость в голосе.

— Это часть всего. Как и то, что ты сидишь неподвижно и держишься в той позе, которую я тебе указываю, пока я выбираю тебе еду.

Отказываясь признавать жар, распространяющийся по моим щекам, я сосредотачиваюсь на том, что еще могу контролировать.

— У меня аллергия на...

— Моллюски. И кошачья шерсть. Хотя второе в данном случае не имеет значения.

Проведя языком по зубам, я прищурила глаза, но он проигнорировал меня, уставившись на меню.

Официант вернулся, и я не смела пошевелиться, пока Рен разговаривал с ним. Я заметила, как его взгляд опустился на мое декольте, когда он достал блокнот и ручку.

— Ей, пожалуйста, пепперони, и, пожалуйста, принесите острый мед. А мне пиццу с мортаделлой.

— Конечно, он точно знает, что я люблю.

Глаза официанта возвращаются к тому месту, где платье облегает мои груди.

— Глаза сюда, приятель. — Голос Ренна настолько ледяной, что я вздрагиваю. — Мы же не хотим, чтобы к концу вечера они вылезли из орбит, правда?

Его взгляд опускается на блокнот, и он почесывает горло.

— Э-э, что-нибудь выпить?

— Воды будет достаточно, — заключает Рен, прежде чем протянуть ему меню. Это не похоже на него. Он обожает газировку. Это одна из немногих вещей, которые он знает, что ему вредны, но все равно продолжает употреблять.

Когда он снова смотрит на меня, в его глазах я вижу возбуждение, которого раньше никогда не замечала. Уголки его рта поднимаются в удовлетворенной улыбке.

— Ты не шелохнулась.

Мне нечего сказать. Потому что не двигаться было не так уж и сложно. На самом деле, я начала расслабляться еще до того, как он снова заговорил со мной. Мне не пришлось ставить мужчину на место за его блуждающий взгляд. Рен сделал это за меня. И это было странно, но очень приятно.

Официант возвращается с бокалами и быстро уходит, чтобы не заслужить очередной порцию ругани.

Рен наливает мне стакан и ставит его передо мной.

— Пей.

Я пью, и это освежает после пива.

— Я сказал, больше никаких наркотиков, Пич, — наконец говорит он.

Я поперхнулась.

— Я… — Я прочищаю горло, пытаясь говорить. — Я не принимала наркотики. Обещаю.

— Твои зрачки говорят мне другое.

— Я не принимала наркотики, Рен. Я чувствую себя нормально. Я выпила две кружки пива.

Он смотрит мне глубоко в глаза.

— Лучше не ври мне.

— Я не вру, — защищаюсь я. — Я не наркоманка. Зачем мне врать о наркотиках?

Он не отвечает на этот вопрос, и ясно, что он не согласен. Он считает, что я наркоманка.

— Тебе нравится? — спрашивает он с искренним интересом, его великолепные голубые глаза пытаются вычитать правду из моих. — Когда тебе говорят, что делать?

— Я ненавижу это, — лгу я.

Он облизывает губы, видя меня насквозь.

— Сними нижнее белье.

Мое лицо так быстро побледнело, что я, наверное, выгляжу, как будто у меня инсульт. Я определенно чувствую себя так, как будто у меня инсульт.

— Ты сошел с ума, Рен Хантер?

Он пытается стереть улыбку, которая появляется на его лице, но она возвращается с удвоенной силой.

— Забавно, потому что я ненавижу свою фамилию. Но меня возбуждает, когда ты называешь меня полным именем.

— Заткнись, — рычу я. — Я не...

Его улыбка исчезает.

— Делай, что тебе говорят.

И мы вернулись к той же самой проблеме.Я его Гера, и у нас есть сделка.

Прищурив глаза, я оглядываюсь. Мы находимся в стратегически выгодном месте, в какой-то нише. Я сижу спиной к стене, его большое тело скрывает большую часть нашего стола, а он сидит спиной к остальной части комнаты. И есть скатерть.

Никто ничего не увидит.

К тому же, в глубине души я слышу голос. Это нетерпение, которое кричит мне, чтобы я продолжала открывать для себя новую сторону того, чем я обычно занимаюсь. До тех пор, пока я могла, я использовала мужчин в постели. Я ставила их на колени и заставляла относиться ко мне как к королеве. Но мне всегда казалось, что я играю роль.

Есть что-то особенное в том, чтобы узнать, что происходит, когда я позволяю Рену взять верх. Я хочу отпустить себя, и у меня нет другого выбора, кроме как сделать это с ним.

Я просовываю руку под платье, зацепляю большим пальцем резинку черных стрингов и тяну, пока они не сползают вниз. Поправляясь на стуле, я тяну их дальше, пока они не окажутся у моих лодыжек.

Как только они спадают, я чувствую руку Рена под столом.

— Дай мне их.

— Ты извращенец, ты же знаешь об этом.

— Только для тебя, и я обожаю это. Сядь поудобнее.

Я делаю, как он говорит. Обмен происходит так быстро, что я едва чувствую, что это происходит.

— Хорошо. Теперь возьми салфетку и сядь на нее. Не разворачивай.

Я замираю настолько надолго, что, кажется, мой мозг перестал работать.

— Что? — наконец вырывается у меня.

— Ты меня слышала.

Он протягивает мне клетчатую тканевую салфетку, и я несколько секунд смотрю на нее, моргнув.

— Сядь на нее.

Я с трудом сглатываю, сердце бешено колотится, когда я беру салфетку. Я приподнимаю задницу, чтобы подложить ткань под себя, и сажусь обратно.

— Вот так, — мурлыкает он. — Мне нравится, как ты краснеешь, когда делаешь то, что тебе говорят. Это очень сексуально.

Неужели он должен указывать на каждое свое увлечение или антипатию? Это нервирует.

Я не успеваю ничего ответить, потому что официант уже вернулся с нашей пиццей. Он ставит все перед нами и уходит, на этот раз не глядя на меня.

Рен специально смотрит на меня, расправляя салфетку на коленях.

— Не волнуйся. Я поделюсь своей, если тебе понадобится.

Я ничего не говорю, решив сосредоточиться на еде. Я тянусь за соусником с медом, но он выхватывает его у меня из рук за долю секунды.

Он качает головой и цыкает.

— Контроль, помнишь? Держи руки на коленях, пока я не скажу, что можно есть.

— Ты серьезно? — я насмешливо спрашиваю.

— Я хочу, чтобы ты не думала, когда ты со мной, Пич, — спокойно объясняет он. — Только тогда я могу по-настоящему развлечься с тобой.

Он наливает мед на мою пиццу, и у меня текут слюнки.

Я

Что со мной не так?

Он улыбается мне и тихо говорит:

— Ешь.

На этот раз я колеблюсь всего на долю секунды, и все, о чем я могу думать, — это то, что каждый раз, когда он требует что-то новое, мне требуется все меньше времени, чтобы выполнить его просьбу.

И чем быстрее я делаю то, что мне говорят, тем сильнее я возбуждаюсь.

Я делаю неровный вдох, едва способная откусить кусочек пиццы. Сначала я чувствую соленый вкус пепперони, а затем сладость и остроту пряного меда, и я практически стону, жуя.

— Хорошо, — говорит он, откусывая большой кусок.

Он не спешит жевать и глотать, вытирает уголок рта и кивает мне.

— Сегодня вечером ты можешь спросить меня все, что хочешь, о... — он оглядывается, чтобы убедиться, что никто не слышит, — …о Круге. Но только сегодня вечером. Ты не будешь ни в что вовлечена. Я буду держать тебя в курсе новостей о твоих родителях, когда сочту нужным. И ты никогда не будешь приходить в храм, если только это не официальное мероприятие, на которое Тени должны приводить своих Герас. Кроме того, я не хочу, чтобы ты приближалась к Кругу, и особенно к Теням. Это ясно?

Я сглотнула, уставилась на него и сказала:

— Я буду делать все, что захочу, вот что я думаю.

— Конечно. Мне всё равно. Ты теперь моя Гера, и ты не можешь от меня избавиться. За это тебя накажет Круг, и ты уже почувствовала, на что они способны. Так что, если ты не будешь хорошей девочкой, то, по-моему, всё, что с тобой случится, это… — Он наклоняет голову набок. —... О, я знаю. Я больше не буду искать твоих предков.

— Ты раньше не был таким засранцем, знаешь?

— Раньше я думал, что быть милым с тобой — это путь к твоему сердцу. Потом я понял, что ты слишком упрямая, чтобы поддаться нашему влечению. Я пробую другой метод. Ты любишь вызовы, как и я. Думаю, это сработает.

Наша борьба взглядов длится ровно столько, сколько нужно, чтобы мои самые глубокие комплексы вновь всплыли на поверхность, защекотали горло и надавили на глаза: пустота в сердце, образовавшаяся, когда меня бросили, и с каждым днем становящаяся все больше.

— Мы все время возвращаемся к одному и тому же, так что давай я тебе помогу.

Он кладет свою руку на мою, лежащую на столе.

— Если мне придется еще раз упомянуть о нашей договоренности, все кончено.

Мой желудок сжимается так сильно, что пицца грозит выскочить обратно.

— Что?

Одно слово, но мое отчаяние громко звучит.

— Если ты снова будешь сопротивляться, настолько сильно, что мне придется напомнить тебе о нашей сделке и о том, почему ты ее приняла, то все кончено. Ты не сможешь меня покинуть, но и своих родителей не найдешь. Теперь, чтобы было ясно, ты согласилась быть моей Герой в обмен на мою помощь. Быть моей Герой означает подчиняться мне без вопросов.

— Рен... — хриплю я. — Мне нужно время.

— И я буду к тебе мягким. Но я должен увидеть, что ты пытаешься. А пока ты почти не пыталась. Я сказал тебе не видеться с Элайджей и не принимать наркотики.

— Я не...

— Ты будешь вести себя хорошо, Пич. Это ясно?

Я смотрю на все, только не на его лицо. Я не могу понять его мягкий тон, угрожающие слова и похоть в его глазах. Они не сочетаются друг с другом.

— Поняла, — шепчу я.

— Ты уверена? — настаивает он.

— Я не тупая... — Я обрываю себя, сжимая губы и закрывая глаза, чтобы успокоиться. — Я уверена.

— Хорошо. Увидишь. Сначала будет сложно, но ты привыкнешь. Начни с того, что мое слово — закон. После этого все будет проще.

Я киваю, сдерживая слезы, которые не хочу показывать ему.

Когда я поднимаю руку, чтобы взять графин с водой на столе, он качает головой.

— Позволь мне.

Он наливает мне еще воды, продолжая говорить, его красивые глаза прикованы к моему стакану.

— Прежде чем ты спросишь что-нибудь, у меня есть вопрос к тебе. Он крутится у меня в голове с момента посвящения, а потом я уехал, а потом... ты плохо себя чувствовала, и я так и не смог спросить.

Я снова киваю, не отрывая глаз от стакана, пока он молчит.

— Кто пригласил тебя на посвящение? Я спрашивал людей в храме, но никто не ответил. Значит, либо они не знают, либо не хотят говорить мне правду.

Я резко поднимаю глаза на него, и тревога возвращается с удвоенной силой, стуча в ушах.

— Это не ты?

Как он может сохранять такое бесстрастное выражение лица? Как я могу понять, что правда?

— Это не я. Я предложил тебе вечную любовь, а ты отказалась. Я не собирался приглашать тебя. Очевидно, раз ты там оказалась, результат оказался не таким, как я ожидал. Но у нас есть проблема с тем, кто тебя пригласил. Так что… — Его голос ровный, но я начинаю замечать, как он сжимает челюсти. — Какое имя было на приглашении?

Часть меня боится сказать ему. По-другому не скажешь: Рен — опасный серийный убийца, который даже не помнит, когда убивает людей. Я подписываю кому-то смертный приговор, рассказывая ему?

Но с другой стороны... кто бы это ни был, он испортил мне жизнь. Подписал мне смертный приговор.

— Гиперион.

Он не может сохранять серьезное выражение лица, его брови сдвинуты от гнева, который его предает.

— Что? — спрашиваю я. — Кто это?

Он массирует висок одной рукой, прижимая ее к голове.

— Мой отец, — наконец говорит он.

— Твой отец? — пищу я.

И я вспоминаю момент из лабиринта.

— Подожди. Он сказал, что у него на меня планы. О боже.

— Что он сказал?

Моя грудь сжимается, и я качаю головой, пытаясь сохранить рассудок.

— В лабиринте он почти поймал меня, но отпустил, потому что сказал, что у него на меня планы.

Когда Рен несколько секунд ничего не говорит, страх усиливается.

— Мне стоит волноваться?

Я уже больше, чем волнуюсь.

Он качает головой, но я не могу расслабиться.

— Это значит «нет»? Как ты можешь быть так уверен? Что твой отец хочет от меня?

— Я не знаю, что он хочет от тебя. Но если я в чем-то уверен, и это из опыта, так это в том, что любой, кто становится угрозой для тебя, значительно сокращает свою жизнь. Вот почему я знаю, что тебе не о чем беспокоиться. Держись подальше от моего отца. В любом случае, это общий совет. Но не беспокойся о нем. Я выясню, чего он хочет. Ничего не случится с тобой, пока я рядом, Беда, так что дыши.

Я ошеломленно киваю, и он наконец-то дает мне стакан воды. Да, мне это нужно.

— Итак, твои вопросы.

— Э-э…

Я беру стакан и подношу его ко рту, чтобы проглотить ком в горле.

Сейчас, когда в головоломку моей новой жизни добавилось еще несколько деталей, трудно сосредоточиться. Но это мой шанс, и я должна сосредоточиться на том, чтобы вытянуть из него как можно больше информации.

— Круг. Ты упомянул, что должен был выполнить для них работу. Что ты... — Я кусаю внутреннюю сторону губы, пытаясь не торопиться и успокоить нервы. — Что ты для них делаешь?

Он молчит, не желая говорить об этом, но и не желая скрывать от меня секрет. Вместо этого он проводит пальцем по шее. Я чувствую, как кровь отливает от лица, хотя теперь я знаю, на что он способен.

Тем не менее, мой рефлекс заставляет меня отодвинуть стул, но он резко останавливает мое движение.

— Оставь стул на месте. — Я останавливаюсь, и он кивает. — Хорошая девочка. Ты боишься?

— Я не знаю.

Эти слова быстро вырываются из моих губ, но их едва слышно.

— Ничего страшного, что ты не знаешь. Это много. Но я хочу ещё раз прояснить, что я никогда не причиню тебе вреда. Продолжай есть. Тебе нужна энергия.

Прежде чем начать, я спрашиваю:

— Это поэтому тебя отправили сюда? Ты просто путешествуешь и совершаешь убийства?

Он кивает.

— Как часто это происходит?

— Слишком часто.

У меня кружится голова. Он слишком спокоен, от чего мое сердце бьется так сильно, что ноги дрожат под столом.

— Сколько раз ты это делал? Когда... когда в последний раз?

— Три раза. И сегодня днем. Давай не будем об этом. Ты начинаешь паниковать. Ешь.

Боже, он говорит как те психопаты, которых интервьюируют в тюрьме в документальных фильмах о преступлениях. Я беру еще кусок, и он ест одновременно со мной, молча, пока я пытаюсь собраться с мыслями.

Когда я останавливаюсь, он тоже останавливается.

Еще глоток воды, и я снова в игре.

— У каждой Тени есть работа для Круга?

На этот вопрос ответить легче.

— Да. Большинство из нас — наследники, поэтому Круг знает нас с детства. Они знают наши сильные и слабые стороны и заранее решают, для чего мы им нужны. Не всем наследникам предлагают стать инициаторами. Они выбирают тех, кто нужен им, чтобы общество оставалось как можно более сильным, не обременяя себя бесполезными людьми. Не все обязаны становиться инициаторами, если им это предлагают, но к этому очень поощряют.

— И они выбрали тебя, потому что ты срываешься, верно? Это им полезно.

— Где ты слышал слово «срываешься» в отношении меня?

Он задает вопрос так, что я понимаю, что он знает ответ. Это скорее ободряющий тон, призывающий его сказать правду, чем вопрос.

— Ты, однажды. Но также твой отец, в офисе Дюваля. Он все время спрашивал, не сорвешься ли ты. И Элайджа сказал, что ты опасен, когда срываешься.

— Хм.

Он кладет локоть на стол, ладонь под подбородком, а указательный палец гладит верхнюю губу. Он погружен в свои мысли, оставляя меня в неопределенности, позволяя мне гадать, может ли он контролировать свою сущность мрачного жнеца.

Наконец, возвращаясь ко мне, он говорит:

— Я не буду вдаваться в подробности того, что происходит, когда я срываюсь.

Он произносит это слово с глубоким отвращением, сразу после чего поворачивает шею.

— Ты знаешь достаточно. Что мне трудно вспомнить и что мне нужно записывать их имена, чтобы не забыть...

— И на доске для игры Scrabble. Для чего они?

Он улыбается, но не говорит мне того, что я хочу услышать.

— Я не хочу больше ничего рассказывать. Но знай, что именно за это меня взяли в Круг. Чтобы убивать. Я хорош только в одном, когда дело касается их.

И он в это верит. Я вижу это.

— Ты хорош во многих вещах, — поправляю я его.

— Зачем ты вступил в Круг и превратил себя в... убийцу?

Я шепчу последнее слово, хотя никто не может меня услышать.

Уверенный в себе, он выпрямляет плечи, делает глоток воды и говорит мягким голосом, который он сохраняет только для меня.

— Я хорош во многих вещах только потому, что хотел убедить себя, что я больше, чем то, чем хочет меня видеть Круг. Но оказалось, Пич, что я не умею ничего лучше, чем убивать без раздумий.

Разговор ускоряется, потому что я отказываюсь в это верить. Рен совершенен во всех дисциплинах. Он больше, чем бездумный убийца.

— Но почему… Почему ты присоединился к ним? Ты мог просто…

— У меня не было выбора.

— Что ты имеешь в виду?

Он вздыхает.

— Больше никаких вопросов о том, почему я присоединился, о том, что я сорвался, или почему, или что происходит, когда я это делаю.

— Значит, то, что тебя заставили вступить в Круг, связано с чем-то, что ты сделал, когда сорвался.

Он теряет дар речи, его челюсть обмякает, когда он понимает, как хорошо я его понимаю. Как быстро я улавливаю его мысли. Так же, как он улавливает мои. Между нами есть что-то, что-то сильнее дружбы, что всегда связывало наши души.

— Следующий вопрос.

— Наши отношения больше никогда не будут справедливыми, да? Если ты все решаешь, даже те небольшие свободы, которые ты мне даешь, всегда будут казаться контролем.

— Бинго.

— Ладно. А что делает Элайджа?

— О, Пенелопа.

Он качает головой. Его ноздри раздуваются, челюсть сжимается, и я понимаю, что не стоило упоминать его брата. Невыносимо, что Рен так хорош, когда злится. Я хочу провести большим пальцем его брови.

— Чего ты от меня хочешь? Посмотреть, насколько я могу быть жестоким?

Мое сердце замирает, и моя киска просыпается. Сучка хочет поиграть, и она хочет поиграть с жестокой стороной Рэна Хантера. Салфетка между моих бедер вдруг становится очень ощутимой, ее материал прилипает к моей коже, когда я становлюсь все мокрее.

— Это искренний вопрос, — защищаюсь я, пытаясь сосредоточиться на разговоре, а не на

— Я не вправе это рассказывать. Правила есть правила, и только Тень может решить, хочет ли она раскрыть свою роль. Но я скажу тебе одно: с этого момента держись от него подальше и не ослушайся меня больше.

— Мы с ним дружим почти так же долго, как ты и я. Не так-то просто перестать быть друзьями.

— Отношения со временем меняются. Посмотри на нас. Мы были лучшими друзьями, а теперь ты принадлежишь мне. Ну, ты была подругой Элайджи. Теперь ты никто ему.

— Это нечестно.

Он откусывает кусок еды, пьет немного воды и наконец говорит:

— У меня такое чувство, что в будущем ты будешь считать несправедливым многое. Боюсь, тебе придется научиться жить с этим чувством, пока не привыкнешь перестать думать и просто делать то, что я тебе говорю.

Я откусываю кусок пиццы. Мой гнев очевиден, но я направляю его на еду, а не на него. Это единственный способ не попасть в беду.

Я зло жую, и это заставляет его хихикать, как будто я какое-то представление.

— Раздвинь ноги немного. Не слишком сильно.

Я проглатываю кусок, и пепперони чуть не попадает не в то горло.

Она умерла, ев то, что любила, убита потому, что ее тело не смогло справиться с гневом и похотью одновременно.

Я раздвигаю ноги слегка, и он проверяет, сделала ли я это, просунув одну ногу между моими. Он касается моего правого бедра, затем левого, проверяя расстояние.

— Хорошая девочка.

— Я блевану, если будешь продолжать так со мной.

Приподняв бровь, он отвечает небрежно.

— Ну, я предпочитаю говорить «хорошая маленькая шлюшка», но мне показалось, что для тебя это будет слишком быстро.

Это заставляет меня задохнуться. Хуже того, мои мышцы сжимаются. Я чувствую, как между ног становится все влажнее, а нижняя часть живота напрягается. Мои ноги автоматически пытаются сомкнуться, отчасти в тщетной попытке не намочить салфетку, но в основном, чтобы почувствовать давление на клитор.

Он чувствует мое движение, и на его лице расцветает похотливая улыбка, когда он расслабляется в кресле.

— Тсс, тсс. — Его лодыжка ударяется о мою правую икру, и он раздвигает мои ноги. — Держи их открытыми.

— Рен.

Я глубоко выдыхаю, и он это замечает. Я вижу это по тому, как его глаза темнеют. Голубой цвет почти полностью поглощен черным его зрачков.

— Я с нетерпением жду, когда ты широко раздвинешь для меня ноги, умоляя меня, Беда. Я считаю дни, когда ты ляжешь и положишь ладони на колени, чтобы раздвинуть их для меня, скуля, потому что не можешь больше ждать.

Он наклоняет голову вбок, когда мое дыхание учащается.

— Я знаю, что ты не самая терпеливая девушка, но ты будешь такой... такой терпеливой для меня. Правда?

Я настолько намокла, что салфетка, наверное, промокла насквозь. Все мое тело горячее солнца, и мне нужно, чтобы на меня вылили ведро ледяной воды, чтобы я могла снова ясно думать.

Когда я сдвигаюсь на стуле, его улыбка становится шире.

— Положи руки на стол. — Я едва успеваю это сделать, как его голос становится жестче. — Я сказал, ровно, Пенелопа.

Я опускаю глаза и замечаю, что мои кулаки крепко сжаты. Поэтому я пробую снова, выпрямляя руки.

— Молодец, выпрями спину.

Я делаю, как мне велено, и мой неглубокий дыхание проходит через приоткрытые губы, но я чувствую, что задыхаюсь. Я готова взорваться в любой момент. Новая поза выпячивает мою грудь, и мое дыхание становится заметным, мои груди поднимаются и опускаются слишком быстро, чтобы это выглядело естественно.

Все еще улыбаясь, Рен кусает нижнюю губу, и я едва слышу стон, который пытается вырваться из моего рта. Он выглядит неотразимо. Я заключила сделку с дьяволом, и ему нравится играть со своей новой игрушкой.

— Я спрошу еще раз, — говорит он более глубоким хриплым голосом, в котором слышна его собственная похоть.

— Тебе нравится, когда тебе говорят, что делать? Тебе нравится, когда тобой управляют, Пич.

Я не могу говорить, не доверяю собственному голосу. Я не доверяю всему своему телу. Я только качаю головой, бесстыдно лгу, как упрямая девчонка, которой он всегда меня называет.

— Понятно. — Он кивает, и я удивлена его реакцией на мой ответ.С ним что-то не так?

— Тебе лучше сходить в ванную. Я расплачусь.

Я ничего не спрашиваю. Мне нужно бежать в туалет, чтобы что-нибудь сделать с влагой, покрывшей мои внутренние бедра.

Я морщусь, когда пытаюсь встать, чувствуя, что готова заплакать от того, что я намокла настолько, что ткань салфетки прилипла к коже. Я неловко поднимаюсь со стула, незаметно просовывая руку между ног, чтобы вытащить салфетку.

Глаза Рен не отрываются от меня, сознательно следя за каждым моим движением. К тому времени, когда я добираюсь до туалета, у меня горят уши, и я с облегчением выдыхаю. Я проверяю две кабинки. Никого нет, и я тяжело выдыхаю, приводя в порядок волосы и проверяя себя в зеркале. Затем я прижимаюсь ладонями к раковине. Мои глаза блестят, щеки краснеют на фоне фарфоровой кожи, но у меня нет времени обдумать ни одной мысли, когда открывается дверь и за мной появляется Рен.

Я вижу в зеркале, как расширяются мои глаза, и поворачиваюсь, но он быстрее.

— Не двигайся. Держи руки на месте.

— Дай мне передохнуть, — прошу я. — Мне нужно побыть с собой наедине.

— Подождешь. Как только научишься не врать мне.

— Что...

— Открой рот, Пенелопа, детка.

Наступает долгая пауза, и я бросаю взгляд на то, что он держит в правой руке. Салфетка.

Мои губы приоткрываются, но только для того, чтобы я могла дышать.

— Рен...

— Делай, что тебе говорят.

Я не отрываю глаз от его отражения в зеркале и медленно открываю рот. Мне кажется, что это длится часами, и мое тело охватывают волны жара. Я открываю рот настолько широко, насколько могу, и он говорит: — Достаточно.

Он становится позади меня, собирает мои волосы одной рукой и дважды обматывает их вокруг кулака. Моя голова откидывается назад, и я опускаю глаза, чтобы не отрывать взгляда от него.

Медленно, без тени насилия, он подносит салфетку к моему рту. Я закрываю глаза, не в силах вынести стыд от того, что будет дальше.

Он вставляет влажную ткань мне в рот, не слишком глубоко, но достаточно, чтобы мой собственный вкус распространился по языку.

— Кусай, — рычит он мне на ухо, и я зашла слишком далеко, чтобы отступить, поэтому делаю именно это. — Открой глаза.

Я не знаю людей, стоящих передо мной. Ни покрасневшую женщину,

— Скажи мне, это похоже на то, как ты ненавидишь, когда я контролирую тебя?

Я едва могу пошевелить головой, но даю ему то, что он хочет. Правду. Но этого недостаточно.

— Скажи.

— Нет, — бормочу я сквозь ткань во рту.

Он проходит рукой по моему бедру, вниз по ноге. И так, очень медленно, обратно под платье. Я стону, когда он обхватывает мою киску.

Этот нежный жест заставляет меня загореться изнутри. Мои мысли превращаются в пепел, и мое тело берет верх. Я толкают в его руку, но он не двигается. Его ладонь сжимает мои губы, и я не могу потереть клитор. Я знаю, что мочу его пальцы, и мне абсолютно все равно. Мне нужно больше, и мне нужно это сейчас.

Отрывая руку, он тихо смеется над моим отчаянным стоном, приглушенным салфеткой.

— Посмотри на меня.

Мои глаза прикованы к его, когда он засовывает средний и безымянный пальцы в рот, пробуя мой вкус.

— Черт, — рычит он. — Я немного ненавижу тебя за то, что ты так долго лишала меня этого.

Затылок полностью прижался к его груди, и он смотрит на меня сверху, стараясь как можно глубже запечатлеть свои слова в моем мозгу. Я чувствую, как будто парю, мои глаза полузакрыты, а дыхание стало медленным и ровным. Я никогда в жизни не была так возбуждена. Но здесь нет гордости или стремления произвести впечатление, нет смысла что-то доказывать. Нет, это чистая похоть, и я не в силах ее контролировать. Любое движение или слово тянет мою душу, самую суть того, что делает меня человеком, и мои реакции чисто инстинктивны.

— Теперь наклонись.

Я полностью потеряла себя, и когда он толкает меня за голову, я наклоняюсь к раковине, положив руки по обе стороны.

Он быстро расстегивает джинсы, и я стону, как только его член прижимается к моему входу. Он входит в меня очень медленно, зажигая при этом каждую мою нервную окончательность.

— Слушай, — шепчет он, заставляя меня сосредоточиться на его голосе. — Я хочу, чтобы ты сказала мне, когда будешь кончать. Я хочу узнать, что ты чувствуешь, когда находишься на грани. Ты понимаешь?

Я чувствую, как его твердый член постепенно выходит из меня, вырывая из моих дрожащих легких стон.

Я киваю, и он тянет меня за волосы чуть сильнее.

— Попробуй сказать «да, сэр». Только для меня.

Его слова сопровождаются новым толчком, возвращающим мне удовольствие.

— Д-да, — выдыхаю я из-за ткани. — Да, сэр.

И это только делает меня еще более влажной. Он трахает меня неторопливо, глубоко, не торопясь. Как будто мы не в общественном месте. Как будто это не самая сладкая форма пытки, которая когда-либо существовала. Если я пытаюсь оттолкнуться, он дергает меня за волосы и добавляет резкое «не шевелись», которое ощущается как пощечина.

Я нуждаюсь в его милости, и я нуждаюсь в ней сейчас. Но каждое мое движение, каждый вздох, просящий о продолжении, остаются без ответа.

— Ты отлично справляешься, Пич. Продолжай, бери меня.

Он толкает немного сильнее, и всё моё тело готово рухнуть на пол.

Каждый раз, когда он входит в меня, я чувствую электрический разряд, который обостряет моё желание.

— Черт, — стону я, сжимая его. — Я кончу... я кончу...

— Ты уверена? — мурлычет он. — Ты близка?

— Да!

Я изо всех сил стараюсь не шевелиться, мое тело умоляет меня дать ему то, чего оно хочет.

Он выходит, и я задерживаю дыхание, не чувствуя, как он снова входит.

Я пытаюсь приподняться, но простое «нет» удерживает меня на месте.

— Оставайся так. Смотри на меня.

Мои глаза делают именно это, смотрят на него через зеркало.

— Умоляй меня, Пенелопа.

Мне плевать, как я выгляжу. Я даже не вдыхаю, чтобы говорить.

— Пожалуйста.

Его ухмылка не должна выглядеть так сексуально, но я в отчаянии и готова съесть любую крошку, которую он мне бросит.

Он вырывает салфетку из моего рта.

— Попробуй еще раз. На этот раз раздвинь ноги. Покажи мне свою красивую киску. Я хочу увидеть, насколько ты отчаянна.

Я замечаю, как он гладит свой член за моей спиной, и выгибаю спину, раздвигая ноги еще шире.

— Пожалуйста, Рен, — хнычу я. — Ты мне нужен.

Его рука ускоряется, и меня охватывает паника, когда мое лоно болит и пульсирует, желая снова быть заполненным. Он собирается кончить.

— Пожалуйста, пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты был во мне. Трахни меня.

— Эта красивая киска отчаянна?

— Да... Пожалуйста, сэр. Пожалуйста, ты заставишь меня кончить?

Мои последние слова действуют на него.

— Нет, — рычит он.

Я чувствую, как его сперма разбрызгивается на мою задницу, когда он запрокидывает голову назад, а моя опускается вперед, готовая заплакать.

Опустив мое платье ниже, он следит за тем, чтобы оно не вытерло его чёртов шедевр, когда он возвращает его на место.

Наступает пауза, когда слышно только мое жалкое дыхание. Я в смятении. Потому что есть какая-то испорченная часть меня, которую еще больше возбуждает тот факт, что он не дал мне кончить.

Он помогает мне выпрямиться, его рука все еще в моих волосах, и в следующий момент его рот прижимается к моему уху.

— Ты усвоила урок, что не надо мне врать, Пич?

— Да, — выдыхаю я. Я звучу, как будто мне больно. И мне больно. Мне так хочется кончить.

— Хорошо.

— Малышка, — и он снова вырывает из меня стон. — Шлюшка.

Медленно он отпускает мои волосы, и мои колени подкашиваются, когда я снова выпрямляюсь, поэтому он ловит меня за талию.

— Глубоко вдохни. Медленно возвращайся, — шепчет он мне на ухо.

Я все еще чувствую, как во мне пробегает удовольствие, но голова у меня как будто под водой, и я с трудом составляю предложения.

— Ч-что происходит? — бормочу я.

— Ничего страшного, не волнуйся. — Он гладит мои волосы, целует меня в щеку, и я постепенно прихожу в себя, но глубокая потребность внутри меня остается неудовлетворенной. — Ты просто испытываешь небольшой спад.

Положив ладони мне на голову, он целует меня в губы. Отстраняясь, он смотрит мне прямо в глаза.

— Вот она. — Гладя мои щеки большими пальцами, он говорит: — Пойдем домой. Думаю, на сегодня хватит.

Он берет меня за руку, и я пытаюсь сделать шаг, но колени снова подкашиваются.

— Рен… — Язык тяжело валится из уст. — Что-то не так. Я... я плохо себя чувствую.

Все, что я помню, — это как он просил меня посмотреть ему в глаза, и я пыталась, но

Глава 27

Пич

Yours — Conan Gray

Голова раскалывается. Мысли в голове не сходятся. Глаза тяжелые.

— Ух, черт, — стону я, поворачиваясь на бок.

Сердце колотится от того, что я все еще плохо себя чувствую.

Еще один день, проснувшись в простынях, пахнущих моим лучшим другом. Я глубоко вдыхаю воздух, потому что это единственная хорошая новость на данный момент.

— Никаких наркотиков, да?

Я вздрогнула, услышав четкий голос Рена, доносящийся откуда-то рядом со мной. Наконец я открыла глаза и увидела его стоящим прямо у кровати, уже в форме спецназа, с скрещенными на груди руками. Его лицо было напряженным, челюсть сжата, а остальное тело жестким, как доска. Его плечи так сильно напряглись, что я удивился, как они еще не разорвали рубашку.

Я сажусь, ставя ноги на пол, чтобы смотреть на него. Голова болит так сильно, что на несколько секунд у меня затуманивается зрение.

— Я не... — хриплю я, но он слишком зол, чтобы дать мне говорить.

— Если бы ты не чувствовала себя так паршиво, я бы поставил тебя раком, связал руки за спиной и отшлепал, пока у тебя задница не покраснела.

Я сглотнула, когда то же самое чувство возбуждения и страха снова пронзило меня. Только сегодня оно вызывает у меня тошноту.

— Ты мне соврала.

— Я тебе не соврала, — снова пытаюсь я, расстроенная. — Я ничего не принимала.

Он наклонился вперед, так что его глаза оказались прямо перед моими.

— Я видел, что у тебя были расширенные зрачки во время ужина. Не знаю, почему я тебе поверил.

— Но...

— В душ. Ты не пропустишь уроки из-за того, что не можешь себя контролировать.

Он срывает с меня одеяло, и я вздрагиваю. Меня снова тошнит от смеси холода и сильного похмелья. Я вскакиваю и бегу в ванную, чтобы выблевать все, что осталось от вчерашнего ужина.

Я умываюсь, чищу зубы и, как только смотрю в зеркало, замечаю, что Рен прислонился к дверному косяку. На его лице по-прежнему мрачное выражение, руки по-прежнему скрещены, плечи напряжены. Я всегда воспринимала наши ссоры как вызов, но сейчас все по-другому. Меня мучает мысль, что он мной разочарован.

— Рен, — выдыхаю я, отчаянно пытаясь все исправить. Я ненавижу этот взгляд, ненавижу, что он направлен на меня. — Пожалуйста, ты можешь хотя бы выслушать меня?

— Чтобы ты могла еще солгать? — Он качает головой. — Ты моя Гера, Пич. Ложь своей Тени может стоить жизни некоторым женщинам в Круге.

Мое сердце замирает, и я вспоминаю его вчерашние слова о том, что он отменяет нашу сделку. Я так быстро поворачиваюсь, что вынуждена опереться на раковину, чтобы не упасть.

— Подожди, подожди, — вырывается у меня в панике. — Не отказывайся от нашей сделки. Я услышала твое предупреждение. Я не буду сопротивляться. Не буду.

— Видишь, моя проблема в том, что я слишком наивен, когда дело касается тебя. Я слепо влюблен, хочу верить во все, что дает мне надежду, что мы движемся к чему-то великому, к чему я стремился всю свою жизнь. Но ты… — Он проводит рукой по лицу, явно подбирая нужные слова. — Ты сделаешь все, чтобы держать меня на расстоянии.

Он молчит, кусая внутреннюю сторону щеки. Я вижу это по вмятине на его идеальной коже. Его квадратный подбородок никогда не казался таким напряженным.

Я делаю шаг к нему, но резкий взмах головы заставляет меня замереть.

— Ты влюблен в меня? — хриплю я, голосовые связки болят от кислоты, подступившей к горлу.

На этот раз он обеими руками прикрывает лицо, потирая его, как человек, теряющий надежду на понимание.

— Боже, Пич, — стонет он, слова заглушаются ладонями, прижатыми ко рту. Он поднимает глаза.

— Как? Как ты можешь этого не знать?

— Ты никогда этого не говорил, — шепчу я, чувствуя, как подкатывает желудок. — Вот как.

— Нет, — твердо отвечает он.

— Ты никогда этого не слышала, в этом вся разница. Потому что как человек, который так сильно верит, что не заслуживает любви, может увидеть, как я безумно в тебя влюблен? Ради всего святого, я всю жизнь следовал за тобой. Я как потерянный щенок, всегда с нетерпением жду твоего внимания.

— Ты мой лучший друг, конечно, ты всегда рядом, — защищаюсь я.

Он откидывает голову назад в отчаянии.

— Прекрати, — выдыхает он. — Черт. Просто перестань. Перестань игнорировать то, что всегда было. Ты особенная. Ты моя любимая. Ты всегда была моей любимой. Просто на секунду остановись и подумай о том, как я всегда отличал тебя от Алекс и Эллы. Я не забочусь о них. Я не позволяю им спать в моей постели, когда они принимают слишком много наркотиков и пьют слишком много. Я не ищу их, когда вхожу в комнату. Они не первые, кому я звоню, чтобы поговорить о чем-то. Я не пишу им, чтобы убедиться, что они не изнуряют себя работой. Черт, я не заставлял их быть моей Герой.

Он делает шаг ко мне, но не трогает меня. Но его слова... они пронзают мое сердце.

— Ты хочешь игнорировать признаки? Доказательства? Пожалуйста, но не отрицай мою любовь к тебе. Никогда не отрицай мою любовь к тебе, — говорит он, стиснув зубы.

— Потому что в моем сердце никогда не было никого, кроме тебя, Пич. Ты занимаешь в нем все место своим характером и дерзким языком. Ты не оставила шанса никому другому, потому что ни у кого нет таких вызывающих глаз, таких мягких волос, такой идеальной кожи. Ни у кого нет двух кривых нижних клыков, как у тебя, трех веснушек, образующих равносторонний треугольник на правом плече. Никто не заставляет мое сердце биться. И я не имею в виду, что они заставляют мое сердце пропускать удары или биться чаще. Я имею в виду, что когда я не рядом с тобой, я не чувствую своего чертового пульса, ты понимаешь? Я чувствую себя мертвым, пока не слышу твой голос, который всегда немного громковат и самоуверен, пока не вижу ту маленькую венку на твоем лбу, когда кто-то тебя злит.

Я не могу дышать. Черт возьми. Я не могу дышать. Сердце бьется как сумасшедшее, комната кружится.

— Я с ума схожу по тебе. Но я принял это давно. Потому что, почему я не должен сходить с ума? Когда ты так долго испытываешь одностороннюю любовь, неудивительно, что начинаешь врываться в их комнату ночью и убивать за них. Ты запихиваешь людям в глотку кубики из

Дыши, Пенелопа. Дыши. Дыши. Дыши.

Я задыхаюсь, но ему еще хуже. Его лицо покраснело от долгой речи. И я не думаю, что смогу вздохнуть, пока он не сделает то же самое.

— А ты, — наконец говорит он. — Ты лжешь. Мне и себе. Потому что ты наркоманка. Функционирующая наркоманка, очень хорошо. Но эти гребаные таблетки, кокаин и алкоголь всегда будут для тебя важнее всех остальных в твоей жизни.

Я моргаю, и слезы капают с ресниц на щеки.

— Нет, — пытаюсь сказать я, но горло сдавило так, что из него вырывается лишь писк. — Нет, Рен, пожалуйста, я не хотела лгать. Я не помню. Ты должен мне поверить.

Красивые голубые глаза никогда не были такими печальными.

— Может, я... я действительно что-то приняла. Может, я выпила больше пива, чем думала. Я не знаю. Просто, пожалуйста, не злись на меня.

Я пытаюсь схватить его за руку, но он отступает. Мне так ясно, яснее всего на свете, что Рен так много терпел от меня, что потерять его будет для меня смертью. Я не могу.

Он грустно смеется.

— Самое душераздирающее то, что я не злюсь на тебя. Я не могу. Я пытаюсь найти твои недостатки и запечатлеть их в своей памяти. Я пытаюсь ненавидеть их и тебя. Я пытаюсь убедить себя, что ты ранила меня достаточно, чтобы я был достаточно зол, чтобы бросить тебя. Но я не могу. Как бы ты ни вела себя, наша сделка не будет расторгнута, потому что я не хочу, чтобы твои родители имели над тобой власть. Я делаю это, потому что полна надежды, что, может быть, тогда ты наконец станешь цельной и счастливой и поймешь, что быть брошенной не значит, блядь, определять, насколько ты достойна любви. И, может быть... может быть, когда ты поймешь, что достойна любви, ты сможешь принять мою.

Он проводит языком по зубам. Он настолько полон печали, что она обрушивается на меня нескончаемыми волнами.

— Так что нет, я не злюсь на тебя, Пич. Но, черт возьми, я разочарован и... и грустен.

Правда, заключенная в таких простых, обычных словах, разрывает мне грудь. Это массовое убийство. Болезненное и смертельное, оставляющее меня с внутренним кровотечением.

— Потому что ты моя. Ты моя Гера. Ты всегда будешь рядом со мной, хочешь ты этого или нет. Но я? Я не твой. И, возможно, никогда не буду твоим. — Он с трудом сглатывает слюну, его слова едва слышны, а глаза блестят от невыплаканных слез. — И это больно.

Он прав. Это действительно больно.

Я смотрю, как Ксай охватывает лицо Алекс рукой и притягивает ее к себе для поцелуя, и откидываю голову назад, закатывая глаза. Я едва успокоилась после утренней сцены с Реном, а эти двое напоминают мне, как приятно, когда кто-то обнимает тебя так, будто ты его собственность. Ренн поступил бы так, если бы я не все так испортила.

Это был не первый раз в моей жизни, когда он ругал меня за то, в какое положение я себя ставлю. Не раз он читал мне лекции о том, что я не должна тусоваться с подругами из женского клуба. Я всегда позволяла ему играть эту роль. Он держит меня в узде своей строгостью, и это работало в нашей дружбе.

Но в нашей новой динамике это угрожает моему душевному равновесию.

Особенно когда я знаю, что он делает это из чистой любви ко мне.

— Ксай, — стону я. — Мне кажется, или ты часто бываешь в этом кампусе?

— Пич, — быстро отчитывает меня Алекс. — Нельзя так говорить. Это невежливо.

Мы все сидим на скамейке посреди Акрополя, мерзнем, но наслаждаемся солнечным осенним днем, пока едим обед.

— Что? Я люблю его, — добавляю я. — Я просто говорю, что он не студент. Это, по сути, незаконное проникновение.

Ксай остается невозмутимым, поворачиваясь ко мне.

— Да, потому что я всегда очень уважал закон.

— О, ты такой плохой, — я насмешливо говорю.

— Ну, он однажды поджог машину, потому что кто-то меня беспокоил, — бормочет Алекс себе под нос.

— Да, и что с того? Я однажды поджог машину. Ты же не влюбилась в меня после этого, насколько я знаю.

— Ты сделал это, потому что тот мужчина припарковался на месте для инвалидов, — объясняет она. — Не из-за меня.

— Да, как скажешь.

Я поворачиваюсь на скамейке, чтобы посмотреть в другую сторону, и вижу, как Крис обнимает Эллу за плечи, они шепчутся на ухо друг другу и начинают хихикать, как два влюбленных подростка.

Зачем я села между двумя парами? Это только напоминает мне, что я, возможно, упустила свой шанс с единственным мужчиной, к которому я когда-либо испытывал сильные чувства.

Черт возьми, даже в своих мыслях я отказываюсь использовать слово «любовь», когда речь идет о Рене. Уязвимость, которую оно влечет за собой, может разорвать меня на части.

— Ладно, — говорю я, вставая. — С меня хватит публичных проявлений любви на сегодня. На всю неделю, если честно.

Выбрасывая бумажный пакет с гамбургером, я поднимаю книги, которые оставила на траве.

— Ты же не возражала, когда это было, — смеется Алекс, снова показывая мне последний пост Гермеса.

Я уже сто раз видела эту хрень.

Кто-то сфотографировал, как Рен целует меня в баре. На заднем плане Элайджа, выглядящий очень расстроенным, а все вокруг веселятся, разрывая его на части в комментариях.

Гермес написала только одно предложение.

Она сдалась одному из братьев Хантер. Но другой не сдается.

#тройничок #Рен1Элайджа0 #РенХантернаконец-тооткусилкусочекперсика

Я фыркаю.

— Алекс. Ты моя подруга, и я говорю, что мы сейчас не разговариваем с Реном.

Возможно, я начинаю смутно осознавать свои чувства к нему, но я не собираюсь притворяться, что простила его за то, что он не сдержал слово и не показал всем, что мы вместе.

В любом случае, мы не вместе. Это было принуждение. Я никогда не соглашалась быть с ним по своей воле.

За исключением того, что я хочу быть с ним.

Но это не имеет отношения к делу.

— Вы оба мои друзья, и я буду оставаться другом Рена, — уверяет меня Алекс. — Особенно если ты не скажешь мне, почему я не должна с ним разговаривать. И ты не выглядела так, будто тебе не понравился поцелуй. Я просто говорю.

— Мне было не по себе, — резко отвечаю я.

— Мне было очень не по себе. Ты моя подруга, —

— Чёрт, какая она ревнивая, — комментирует Ксай.

— Тебе ли это говорить. — Я сердито смотрю на него, а потом поворачиваюсь к ним спиной. — Я пошла на тренировку по черлидингу.

— Но тренировка начинается через полчаса, — кричит Элла.

— Ты не слышала, я же сказала, что больше не буду наблюдать публичное выражение чувств? И мне нужно увидеться с тренером Гомесом, чтобы мы могли распределить девушек для разминки.

— Я так рада, что не участвовала в этом, — бормочет Элла.

Интересно, был ли у нее вообще выбор, участвовать или нет. В конце концов, она — Гера Криса, и их отношения, наверное, похожи на мои с Реном.

— Да, конечно, — говорю я и направляюсь к спортивному комплексу.

Это десять минут ходьбы, полных абсолютного хаоса в моей голове.Как я смогу снова ясно мыслить, зная, что Рен Хантер влюблен в меня?

Почему, черт возьми, он влюблен в меня? Ему это явно причиняет боль.

Договор с ним был лишь верхушкой айсберга.

Он признался, что преследовал меня, врывался в мой дом ночью. Он ждал этого всю жизнь. Он убивал людей. А я могу сосредоточиться только на том, что кто-то меня любит. Мой лучший друг влюблен в меня. Я иду по коридорам, бросаю сумку и книги в женской раздевалке и переодеваюсь в форму чирлидерши.

Снова проверяя телефон, я читаю сообщения, которые отправила Рену, пока была на уроке. Я спросила его, как он. Я извинилась за то, что случайно соврала о том, сколько выпила вчера вечером. Я оправдывалась, говоря, что на ужине чувствовала себя хорошо и не заметила, как сильно опьянела. Но на самом деле я даже не помню, как мы вышли из туалета ресторана и пошли домой. Перечитав сообщение, я поняла, как жалко я звучу. Как настоящая наркоманка. Неудивительно, что он не ответил. Уже много лет я пытаюсь заглушить мысли в голове с помощью разных веществ. Чтобы не сталкиваться с уязвимостью и тем, что мне больно. Я курю, пью, нюхаю и пишу письма своим биологическим родителям, чтобы сказать им, что во всем они виноваты.

Я жалкая.

Я уже собираюсь войти в кабинет Гомеса, когда из него выходит Рен.

Сердце сжимается, мозг отключается. Прошло всего несколько часов, но я соскучилась по нему.

Он еще не одет в полную форму для лакросса, только в майку и серые спортивные штаны, которые не оставляют места для воображения. Я практически пускаю слюни, когда он называет мое имя.

— Пич, тебе действительно стоит постараться скрыть, как сильно я тебе нужен. Ты так очевидна, что мне трудно устоять перед тобой.

Он пытается сказать это легкомысленно, как и всегда, когда флиртует со мной, но я слышу, что он злится. Я знаю его. Это не то же самое, и от этого у меня сжимается грудь.

— Ты не ответил ни на одно мое сообщение?

Почему я говорю это как вопрос? Это факт.

— Я был на занятиях, — объясняет он. Его губы сжимаются, и он задумчиво поджимает их. — Пытался сосредоточиться на одном, чтобы не думать о тебе.

— Рен, — отчаянно шепчу я, и все мои чувства к нему вырываются наружу. — Я не хочу тебя потерять, потому что всегда была слишком упряма, чтобы понять, как ты мне дорог.

Не желая меня слушать, он отводит взгляд.

— Ты меня не потеряешь. Мы пообещали друг другу перед Кругом. Ты привязана ко мне навсегда. До недавнего времени ты была очень злая из-за этого.

Сглотнув нервозность, я кладу руку ему на щеку, заставляя его посмотреть на меня.

— Ты знаешь, что я не это имела в виду. Тебя. Я не хочу тебя потерять. Я не хочу быть с тобой как твоя Гера. Я хочу быть с тобой как девушка, которая наконец открыла глаза на то, какие отношения у нас всегда были. Я знаю, что я упрямая, но если и есть человек, который всегда заставлял меня чувствовать себя в безопасности, чтобы быть уязвимой, то это ты. Это мужчина, которого я не хочу потерять.

Он фыркает, не в силах удержать свои красивые глаза на моих, и это разбивает мне сердце.

— Ты просто боишься потерять мужчину, к которому привыкла. Не меня. Ты не можешь справиться со всем мной. Со всем плохим, что со мной связано. Я не… — Он фыркает. — Я не могу сейчас, Пич.

Мое лицо опускается.

— Ты говоришь, как будто сдаешься, — говорю я едва слышным голосом.

Я все испортила. Я всегда так делаю. Я все порчу, и люди сдаются, потому что я не могу открыться. Потому что... я не могла поверить, что кто-то способен по-настоящему любить меня.

— Ты собиралась к тренеру? Тебе нужно идти, пока не началась тренировка.

— Пожалуйста, не бросай меня, — пискнула я.

— Ты влюблена в меня, Пенелопа? — выпалил он.

— Я…

Мое сердце забилось, но слова не выходили. Почему их так трудно произнести?

— Я могу контролировать все в тебе, — спокойно сказал он, и его слова звенели правдой в пустом коридоре. — Но я не могу контролировать твое сердце.

Его лицо преображается, и на нем появляется маска, которую он показывает всем в школе.

— А теперь давай на тренировку.

Положив одну руку в карман спортивных штанов, он подносит другую к моему лицу, сжимая мои щеки и заставляя мои губы надуться.

— Но прежде чем ты поговоришь с тренером Гомесом, я хочу, чтобы ты запомнила: этот разговор не означает, что ты свободна от меня. И это точно не значит, что ты можешь делать всё, что хочешь.

— Рен, — стону я, пытаясь отойти, но безрезультатно. Не думаю, что я действительно пытаюсь. Раньше эти перепалки казались настоящими, но теперь это похоже на прелюдию.

Я хватаю его за запястье, но он качает головой.

— Держи руки по бокам.

— Мы на публике, — пытаюсь я произнести сквозь его хватку, опуская руку.

— Да, мы на публике. Тогда лучше слушай. Я хочу, чтобы ты была моей девушкой для поддержки. Я не приму никого другого, но главное, ты не будешь приносить печенье и появляться с блестящими плакатами для другого игрока. Кивни, красотка.

Когда я этого не делаю, его брови сходятся.

— Тебе кажется, ты меня сегодня еще не достаточно разозлила? Вчерашний вечер в ресторане тебя ничему не научил, да?

Дошло до того, что любое его внимание кажется мне подарком, даже его контроль.

— Мы выберем наугад.

Слова едва слышны, но он меня понимает.

— Пич, прости, если я не дал понять, что мне не важно, как ты это

Его снисходительный тон даже не злит меня. Он просто возбуждает. Я киваю, стараясь успокоить сердцебиение. Он слишком близко. Его запах ошеломляет, его присутствие окружает меня. А его кожа заставляет мою дрожать так, что я не могу остановить покалывание, распространяющееся до нижней части живота.

Он отпускает меня, и я оглядываюсь, чтобы убедиться, что нас никто не видел. Он смотрит на меня с ног до головы, как будто не решается что-то сказать. В конце концов, ему явно больно это говорить, но я думаю, что нам обоим нужно это услышать.

— Ты не должна была приходить на посвящение, — шепчет он, и его глубокий голос дрожит от боли. — Тогда мы оба были бы свободны от этой пытки.

Когда я выхожу из кабинета Гомеса, у меня в руках список имен игроков и их подружек. Конечно, мое имя стоит прямо рядом с именем Рена. Гомес был так поглощен своими мыслями, что мне не составило труда это сделать.

В конце тренировки все игроки и чирлидерши собираются вокруг меня.

Рен стоит сзади, шлем у ног, руки скрещены на груди. Его жесткий взгляд прикован ко мне, и я хочу только одного — чтобы он поцеловал меня и смягчил свои черты. Вместо этого я сосредотачиваюсь на листе в руках. Я обращаюсь ко всем, а внутри меня все еще звучат его слова, сказанные перед тренировкой.

Он действительно так думает? Что это для него пытка?

— Ладно, я назову вам имена всех игроков и их болельщиц. Пожалуйста, помните, что это не просто для того, чтобы у вас была симпатичная девушка, поддерживающая вас до конца семестра. Вы должны активно участвовать в сборе средств для приюта для женщин Северного побережья Сильвер-Фоллс. Так что разместите фото себя и своей болельщицы в социальных сетях и поделитесь ссылкой на страницу сбора средств везде, где только можно. Общайтесь с людьми после игр и все такое. Девушки, вам то же самое. Рассказывайте, что вы делаете для своего игрока, спрашивайте, что люди хотят увидеть, приходите на все игры, даже те из вас, кто не является чирлидерами. И продолжайте просить пожертвования.

Я столкнулась с совершенно незаинтересованной группой, за исключением Эллы и Рена. Я уже собиралась свистнуть и отругать их, упрекнуть в их избалованной жизни, когда Рен хлопнул по голове капитана лакросс-команды.

— Наведи порядок в своей команде, — говорит он тихо.

Если бы Рен хотел, он был бы капитаном. Джордан прекрасно знает, что у него не было бы шансов сохранить свое место, если бы Рен боролся за него. Он просто не хочет этого. Но иерархия остается неизменной повсюду на территории кампуса. Рен Хантер находится на вершине цепочки, и если он что-то говорит, все слушают.

Джордан вдруг спешит заставить всех замолчать. И менее чем через минуту я привлекаю внимание всех. Я повторяю свою небольшую речь и даю каждой девушке имя своего игрока.

— Есть вопросы? — спрашиваю я, глядя на всех.

Марисса, одна из первых, кто записался на это, несмотря на то что она не чирлидерша, поднимает руку, и я киваю ей.

— Ты уверена, что имена выбраны случайным образом?

— Уверена, — без колебаний лгу я. — Еще вопросы?

— Мне просто кажется странным, что ты получила именно того парня, которого хотела, — настаивает она.

Я улыбаюсь ей так фальшиво, что, наверное, на губах у меня остался привкус аспартама.

— Поверь мне, я не хотела его.

Еще одна ложь. Я действительно в ударе.

Я замечаю, как Рен поднимает бровь, и благодарна ему за то, что он стоит в задней части группы, когда он беззвучно произносит «лгунья».

— Если ты не хочешь его, я могу взять тебя? — спрашивает Майлз, другой нападавший.

Пара вздохов смешалась с несколькими смешками. Видимо, не все сегодня боятся расстроить Рен.

— Можешь взять ее, — спокойно говорит Рен. — Если не против жить с двумя разбитыми коленками.

Смех удваивается, и я закатываю глаза. Рен слишком сильно хлопает Майлза по плечу, пробираясь между своими товарищами.

— Думаю, они поняли, что им делать, — говорит он, подходя ко мне.

Мое сердце замирает, когда я понимаю, что он больше не хочет делить мое внимание. Я едва успеваю покачать головой, чтобы остановить его, как его рука уже лежит на моей шее.

— Иди переоденься. Я подожду тебя снаружи.

Я смотрю, как он уходит вместе с остальными игроками и чирлидершами. И стою на поле для лакросса в полном одиночестве, гадая, не упустила ли я свой единственный шанс на счастье. Так будет всегда? Мы будем вместе и страдать?

— Я знаю, что это рискованный вопрос для Пич Сандерсон-Меначчи, но что ты думаешь? — раздается голос Эллы рядом со мной, когда она толкает меня плечом.

Все ушли, и мы остались вдвоем.

Я хочу отшутиться, но в ее словах столько правды, что это усугубляет мою боль. Этого от меня и ждут все: что я выпалю, когда меня спросят, что у меня на уме.

— Я действительно идиотка, да?

Она обнимает меня за плечи.

— Все идиоты, когда дело касается любви.

Я поворачиваюсь к ней, нижняя губа дрожит. Я сильно кусаю её, чтобы моя лучшая подруга не заметила.

— Я влюблена в него?

Она тихо смеётся, её голубые глаза загораются смехом и сочувствием.

— Никто не может ответить на этот вопрос за тебя. Я могу сказать тебе, что я думаю, но я не могу заставить тебя заглянуть в себя и признать то, что там есть. Это должно исходить от тебя, даже если это страшно.

Мои ноздри раздуваются от того, как я пытаюсь сдержать боль, которую начинаю чувствовать.

— Он не пригласил меня на посвящение, ты знала? — говорю я ей.

Она качает головой, ожидая продолжения моего объяснения.

— В тот день он предложил мне вечность или ничего. Он сказал, что мы созданы друг для друга и что он хочет, чтобы я была его. Я отказалась. И он оставил меня в покое. Он не пригласил меня. Он принял то, что моя свобода для меня важнее всего на свете. Он отпустил меня. Настолько он меня любит и знает. Правда в том, что он моя Тень, потому что я была там, и он не хотел, чтобы кто-то другой заполучил меня. Не потому, что хотел заставить меня.

Я с трудом сглатываю слюну.

— И теперь он чувствует, что привязан ко мне, думая, что я никогда не полюблю его так, как он любит меня.

— А ты

— Я… — Я облизываю губы. — Он всегда был рядом со мной. Всегда ставил меня на первое место.

— Ты любишь то, что он тебя любит, или ты любишь его?

— Я не хочу его потерять, — настаиваю я, чувствуя, как ком в горле сжимает горло. Это хуже, чем просто ком. Это петля на шее.

— Я понимаю, что тебе трудно быть уязвимой. У всех нас есть вещи, которые нас пугают, и открыться — не самое легкое дело. Ничто не делает тебя более уязвимой, чем любовь к кому-то. По крайней мере, у тебя есть уверенность, что Рен Хантер умрет за твою любовь.

Я киваю, но все равно не могу успокоиться. Тогда она вытаскивает прядь волос, которую я бессознательно грызла, и шепчет:

— Скажи это. Просто попробуй, посмотри, каково это.

Я смотрю на пол и проталкиваю сдавленность в груди.

— Я люблю его.

Когда я смотрю на Эллу, она улыбается, и я понимаю, почему. Она, наверное, видит на моем лице все, что я чувствую. Легкость. Как будто мир вдруг стал ярче. Боль в животе прошла, и плечи больше не кажутся такими тяжелыми.

Дело не в том, что я влюблена в него, а в том, что я признала правду.

— О Боже, — стону я.

— Что ты со мной сделала? — спрашиваю я Эллу.

— Ничего, — хихикает она. — Я просто помогла тебе осознать то, что ты уже чувствовала. Но я рассчитываю быть твоей подружкой на свадьбе.

Я киваю, чувствуя, как во мне поднимаются такие эмоции, что голова кружится.

— Думаю, тебе пора найти Рена, — говорит моя подруга, отпуская меня. — Пора вам, ребята, обрести счастье.

Я думаю, что найду Рена в мужской раздевалке или, может, возле здания, но нет, он в коридоре.

Он стоит на одном колене, беззаботно смеясь и играя с возбужденной собакой. А хозяйка этой собаки — не кто иная, как Марисса.Где, черт возьми, она ее спрятала, когда мы говорили о девушках с группы поддержки?

Она смеется, когда собака пытается лизнуть Рену лицо. Рен спокойно приказывает собаке сесть, и глаза Мариссы загораются от возбуждения.

О, да ладно.

— Есть что-то особенное в мужчинах, которые хорошо ладят с собаками, — говорит она, улыбаясь моему парню.

— Почему? — лаю я, останавливаясь рядом с ними. — Это успокаивает тебя, что он может правильно обращаться с сукой?

Ее рот открывается, как раз в тот момент, когда Рен смотрит на меня.

Он делает то, что всегда делает, когда хочет скрыть улыбку, — протирает ладонью рот.

Слишком поздно.

— Милая, — говорит он, вставая. — Не будь злой.

— Я не злая, — говорю я, и из моих губ вырывается огонь, а из ушей, наверное, дым. — Я спасаю её от дальнейшего разочарования.

Я делаю шаг к Мариссе, а она отступает на шаг назад, уводя за собой лабрадора на поводке.

— Ты ему не нравишься. Знаешь, почему? Потому что он влюблен в меня. Я всегда была для него единственной, и всегда буду.

Марисса смотрит на Рена, ожидая опровержения или подтверждения.

— Эй, я с тобой разговариваю. — Я щелкаю пальцами, возвращая ее внимание. — Есть вещи, которые наука до сих пор не может объяснить. Темная материя, сознание, загадка метана.

Ее глаза расширяются, она явно не понимает, к чему я веду.

— И одержимость Рена мной. Сегодня мы также добавим к этому то, что никто не может объяснить, почему я такая идиотка и не поняла, что все эти годы была влюблена в своего лучшего друга.

Я не могу смотреть на него, слишком боюсь увидеть его реакцию, но чувствую, как он шевелится.

— Так что, на самом деле, это не твоя вина, — наконец говорю я ей.

— Ты влюблена в того, кто всегда выберет меня. И если у тебя был шанс раньше, то теперь его нет. Потому что теперь я тоже знаю, что выберу его.

Ее широко раскрытые глаза снова обращаются к Рену, и она фыркает.

— Рен?

— Сучка, я только что сказала тебе, что у тебя нет шансов. Почему ты обращаешься к нему, а не уходишь?

— Потому что ты не можешь принимать решения за других, — отрезает она, даже не глядя на меня. — Так... Рен?

Он смотрит на меня, когда отвечает:

— Я всегда буду с ней. С ней, а не с кем-то другим.

— Вы двое смешны.

Она фыркает, потом уходит, но наши глаза остаются прикованными друг к другу.

Я никогда в жизни не чувствовала такого страха, но свет в голубых глазах Рэна и розовый оттенок на его щеках успокаивают мое сердце.

— Ревность тебе очень идет, — наконец говорит он, чтобы прервать тишину.

— Это не была ревность, — уверяю я его. — Это была я, наконец-то пришедшая в себя. Это была я, наконец-то понявшая, что тебе не нужно было оставаться со мной все эти годы. Ты сам выбрал это. Потому что любишь меня. А вся та надежда, которая была у тебя? Она была потому, что твоя душа знала, что она связана с моей. Ты просто столкнулся с очень глупой девушкой.

Он морщится, как будто я его ударила.

— Не называй себя глупой. Мы все несем в себе боль, которая формирует нас. Просто так случилось, что твоя боль заставила тебя почувствовать, что ты не достойна любви.

— Мне плевать, достойна ли я любви, — признаюсь я. — Главное, чтобы я могла иметь твою. Потому что… — Я облизываю губы, но на этот раз я не так нервничаю, признаваясь в правде.

— Я люблю тебя, Рен Хантер.

Улыбка, которая расцветает на его лице, более потрясающая, чем я когда-либо видела.

— Я так думаю, — сразу добавляю я, и паника внезапно возвращается и пронизывает меня, прежде чем я успеваю ее остановить.

Он тихо смеется, качая головой.

— Ты так хорошо справлялась.

Но он знает, что это был просто мой глупый страх быть отвергнутой, потому что он кладет руку мне на талию, а другую на затылок и притягивает меня к себе.

Я встаю на цыпочки и прижимаюсь губами к его губам. Мягкость нашего поцелуя застает меня врасплох, но в глубине души ничего сумасшедшего не происходит. Потому что эти чувства были там уже давно. Я просто наконец-то дала им имя.

Мое сердце бьется так же, как и раньше. И моя нервная система расслабляется, потому что он так на меня действует.

Это прекрасно... потому что наши отношения всегда были отношениями двух влюбленных людей.

Он отстраняется, и на его губах появляется небольшая самодовольная улыбка.

— Я

— О, заткнись, — хихикаю я.

— Еще одно.

Его серьезный взгляд пронзает меня.

— Никаких наркотиков, никакого алкоголя. И если тебе будет трудно, я помогу тебе. Я всегда помогу тебе всем, чем смогу, но, пожалуйста, не ври.

Я быстро киваю.

— Обещаю. Я люблю тебя.

Как приятно это сказать.

Улыбка на его лице заставляет мое сердце биться чаще.

— Я не знаю, как к этому привыкнуть, — признается он.

Я игриво пожимаю плечами.

— Ну, привыкай. Потому что я люблю тебя.

— Мне нужно принять душ. Подожди меня. Я хочу отвезти тебя домой, — говорит он, обнимая меня за щеку, прежде чем отойти.

— Я сама доберусь до дома.

Я сжимаю губы, как только произношу эти слова. Отвечать чем-то, когда кто-то хочет мне помочь, — это рефлекс, от которого я не могу избавиться. Но я хочу пойти домой с ним, мне просто нужно привыкнуть быть честной.

— Трудно, да? — спрашивает он, уже держа руку на ручке двери раздевалки. — Просто отпустить.

Он не ждет ответа, заходит внутрь и оставляет меня наедине с моим бешено бьющимся сердцем. Он разрушил нашу дружбу, а теперь настроен разрушить меня. Только сейчас я понимаю, что наслаждаюсь каждой секундой.

Я не торопясь принимаю душ, собираю вещи и снова иду ждать перед мужской раздевалкой.

Рен не выходит, поэтому я достаю телефон, записываюсь на смену в приюте и читаю письмо от профессора Лопеса с просьбой о новой встрече. Судя по всему, я упустила много важных моментов при последней правке статьи. Краем глаза я вижу, как игроки выходят небольшими группами или по одному, но Рена среди них нет. Я продолжаю чтение, пока не начинает болеть шея, и когда поднимаю глаза, его всё ещё нет.

— Что за херня, — бормочу я себе под нос. Он что, думает, что может заставить меня ждать его здесь вечно?

Я открываю дверь и вхожу, размахивая рукой.

— Рен Хантер, — резко говорю я.

— Ого! — Майлз хватает полотенце с ближайшей скамейки, чтобы прикрыться. — Здесь только мужчины, Пич.

Я скрещиваю руки на груди, наклоняя голову вбок и опуская взгляд на его промежность.

— Что ты делаешь с этим полотенцем? Судя по тому, что я только что видела, тебе нечего скрывать.

— Что, потому что ты считаешь себя такой сексуальной?

Я подняла бровь.

— Во-первых, да. А во-вторых, разве не ты только что попросил меня быть твоей девушкой-поддержкой, а не Рен? Не делай вид, что я тебе не нравлюсь, потому что я задела твое самолюбие.

За его спиной что-то шевельнулось, и я раскрыла рот, когда Рен вышел из душа, прикрывшись только полотенцем вокруг талии.

Я с трудом сглатываю, внезапно решив смотреть куда угодно, только не на капли, стекающие по его идеальному прессу. Шкафчики темно-бордового цвета, на каждом из них номер и фамилия игрока. Мой взгляд автоматически падает на номер семь. Хантер.

Я облизываю губы, гадая, как выглядит Рен, когда стоит перед ним, готовясь к игре.

— Она права.

Мое сердце замирает, когда я едва узнаю голос Рэна. Он холодный, каждое слово звучит безжизненно.

— Ты хотел, чтобы она была твоей болельщицей. — Он продолжает, останавливаясь прямо рядом с ним.

Рена и меня теперь разделяет только бледный Майлз.

— Чувак, это была шутка. — Он смеется. — Я просто дразнил ее. Не принимай это так близко к сердцу.

Рен кивает, делая вид, что согласен.

— Да.

Его лицо мрачнеет, и его взгляд может пробить дыру в голове Майлза. — Но разве ты не должен знать, что не стоит шутить о моей девушке?

— Не твоей… — Я обрываю себя, когда его смертельный взгляд перемещается на меня. Почесав горло, я бормочу: — Неважно. Старая привычка.

Майлз делает шаг назад и достает свою одежду из спортивной сумки, не сводя глаз с Рэна, который, похоже, теряет самообладание.

— Это была глупая шутка, — признает он. — Пич твоя. Все знают, что она твоя. Ты последние четыре года вбивал это нам в головы. Не волнуйся. Мы знаем.

— Хорошо. Пенелопа, детка, иди сюда.

Он указывает прямо на меня, и я поднимаю бровь.

— Да, конечно, — говорю я саркастически, отступая от него на шаг и скрещивая руки на груди.

Он не шевелится, но его голос становится тише, когда он снова заговорил.

— Не заставляй меня повторяться.

Он щелкает пальцами, указывая на то же самое место.

Он щелкнул.

Своими.

Пальцами.

Зовет меня, как какое-то... домашнее животное.

Он уже говорил это раньше, да? Назвал меня своим новым домашним животным. И теперь я понимаю. Всякий раз, когда Рен чувствует, что теряет контроль, он удваивает ставки. Он затягивает поводок. Если ты выполняешь его просьбы, все идет хорошо. Сопротивляешься — он требует большего.

Ситуация ухудшается, прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы взять на себя инициативу. Потому что Рен Хантер никогда не откажется от контроля. И уж тем более не на глазах у кого-то другого.

Я бросаю взгляд на Майлза, и его широко раскрытые глаза устремлены на палец Рена, указывающий на пол.

Я медленно подхожу к нему, зная, что любое сопротивление только ухудшит ситуацию. Даже когда я стою прямо перед ним, его палец по-прежнему указывает на пол.

— На колени, Пич.

— Не делай этого со мной, — бормочу я, и мое тело начинает дрожать от унижения. Я чувствую, как взгляд Майлза жжет мою щеку.

— Опустись, — мягко отвечает он. Он откидывает прядь волос за мое ухо, чтобы смягчить удар. — Ради меня.

И это один из способов отключить мой мозг.

Он снова щелкает пальцами, и это единственное напоминание о моем месте в этих новых отношениях, в которых мы пытаемся найти себя.

Я опускаюсь на колени перед ним и смотрю ему в глаза. Бог кажется слабым существом по сравнению с ним. Мы выросли, думая, что над этим человеком нет никого, и это превращается в веру, которую я не могу контролировать.

Неважно, как я сопротивляюсь. Рен Хантер всегда получает то, что хочет. Даже если на это уйдут годы. Даже если это я.

— Открой рот и покажи мне язык.

Я облизываю губы, не уверена, что смогу справиться с волной желания, пронизывающей мое тело.

Я медленно открываю рот, показывая ему язык.

— Молодец, девочка. Руки за спину.

На этот раз я стараюсь сделать это быстрее, закрывая глаза, чтобы не видеть Майлза в поле зрения.

Я резко открываю глаза, когда слышу, как падает полотенце, и чувствую, как они округлились. Впервые в жизни я вижу член Рэна так близко. Я чувствовала его внутри себя и видела

Вены отчаянно пульсируют, когда он крепко сжимает его твердый член. Другой рукой он нежно приглаживает мои волосы, собирая их в кулак, а затем делает то, что делал в туалете ресторана, и прежде чем я понимаю, что происходит, волна тех чувств, которые я испытывала тогда, возвращается.

— Раздвинь ноги пошире. Вот так.

Он просто держит меня за волосы. Это даже не больно. Но эффект на меня неоспорим. Мое дыхание учащается, когда он откидывает мою голову назад и касается кончиком своего члена моего языка.

— Сиди тихо и красиво. Не двигайся, не отталкивай, не соси.

Не сосать? Тогда что, блядь, он от меня хочет?

Я слишком быстро узнаю ответ.

Он заталкивает свой член мне в рот, и я почти отдергиваюсь, но не могу, потому что он держит меня за волосы. Его толщина растягивает мои губы, и я давлюсь когда он касается задней части моего рта.

— Не двигайся. Позволь мне задавать темп.

Я стараюсь не двигаться, но когда он проникает глубже, мое тело отшатывается, и из моего рта вырывается стон. Он вытаскивает член и шлепает меня по рту.

— Не двигайся, Пенелопа. Покажи нашему другу. Я хочу, чтобы он понял, что это единственный член, который будет в твоем горле до конца твоей жизни.

Я едва успеваю перевести дыхание, как он снова толкает.

— Дыши носом. Хорошая девочка. Вот так.

Я боюсь, что задохнусь, когда он продолжает толкать, но он поправляет мою голову, и мое горло каким-то образом открывается для него под новым углом.

— Молодец, девочка. Посмотри на себя, вся течешь. Мой член вкусный на твоем языке, Пич?

Он сдвигается, и я вздрогнула, почувствовав его лодыжку между ног, прижимающуюся к колготкам, которые я ношу под юбкой униформы.

Он хихикает.

— Постарайся не тереться об меня слишком сильно.

За спиной я крепко сжимаю правую кисть левой рукой, заставляя себя не прикасаться пальцами к клитору. Мои мысли снова становятся тяжелыми, голова плывет где-то в облаках, когда он вытаскивает член и снова входит. Удушливый, мокрый звук почти смехотворен, и я должна чувствовать себя униженной. Но почему-то я чувствую только умиротворение, и, не успевая осознать, что происходит, выпячиваю бедра, и электрический разряд пробегает от клитора до сосков.

Я стону, обхватив его член, и он ускоряется, воодушевленный моим стоном.

— Блядь, — хрипит он. — Блядь, Пич, если бы я знал, что твой рот такой приятный, я бы давно перестал давать тебе выбор.

Я не могу стоять на месте, пока он безжалостно трахает мой рот. Я бесстыдно трусь о него, давление окружает меня странным ощущением покоя, в котором я теряю себя и всякое чувство реальности.

Больше нет правильного или неправильного. Больше нет сопротивления и гордости. Все, что имеет значение, — это Рен, то, что он говорит, и удовольствие, которое я получаю, позволяя ему контролировать меня.

Внезапный вкус его спермы на языке едва возвращает меня в реальность.

Он что-то говорит, но я слышу только конец предложения. Приказ.

— Не глотай.

Еще что-то. Мне кажется, он хвалит меня. Мой мозг снова решает улавливать только те слова, которые касаются его контроля.

— Встань. Хорошая девочка.

Подожди, я уже встала? Я послушалась?

Мои губы запечатаны, его сперма на моем языке, когда он поворачивает меня. Я стону от недовольства. Черт. Мне нужно кончить.

— Тише, останься со мной.

Он устраивается позади меня, голый, его тепло проникает сквозь мою одежду. Все еще держа руку в моих волосах, он заставляет меня посмотреть на Майлза.

Майлз.

Я забыла, что он здесь.

Веки тяжелеют, я едва вижу. Я просто хочу откинуться назад и расслабиться в объятиях Рена. Я хочу услышать еще один приказ.

Я хочу доставить ему удовольствие.

Его большой палец тянет мою нижнюю губу.

— Открой рот. Покажи ему, как ты красива с моей спермой, стекающей с твоих губ.

Я раздвинула губы и позволила ему прижать большой палец к моему языку так, что его сперма стекла на мой подбородок, капли падали на мою рубашку.

— Красивая, правда? — Я слышу Рэна, но едва могу держать глаза открытыми. — Не хотел бы ты, чтобы она была твоей девушкой, Майлз?

Я его не вижу, но он, должно быть, кивает, потому что Рен продолжает.

— Хм. Но кому ты принадлежишь, Пич?

— Тебе, — хриплю я.

— Да, ты, блядь, принадлежишь. Глотай.

Не задумываясь ни секунды, я глотаю все, что осталось от него на моем языке. Он вытирает мой подбородок большим пальцем, и я лижу его снова и снова, пока не остается ничего.

Я слышу, как он говорит Майлзу, чтобы тот отвалил, а потом слышу, как закрывается дверь.

— Ты очень особенная для меня, Пич.

Я открываю глаза, и Рен стоит передо мной, держа мою голову в ладонях. Куда уходят эти кусочки времени? Кажется, что все проходит мимо меня, а я даже не замечаю.

— Очень особенная.

Он целует меня в лоб, и я вздыхаю, когда мои плечи расслабляются еще больше.

Я в раю. И самое страшное, что я еще не кончила. Со вчерашнего дня. В ванной.

Когда Рен открывает дверь своей спальни, я едва чувствую, что моя душа вернулась в мое тело. Он помогает мне войти, усаживает на кровать и гладит меня по волосам, чтобы я не отвлекалась.

— Я приготовлю тебе душ, а поскольку я уверен, что ты хочешь поработать, можешь работать здесь.

Я поднимаю на него глаза.

— А ты где будешь?

— Сегодня вечером я должен быть в храме.

— Я хочу быть с тобой.

Эти слова вырываются из моих уст так естественно, что я удивляюсь, кто из нас больше удивлен.

Он устраивается между моих ног, целует меня в макушку, в щеку, а затем нежно ласкает мои губы своими.

— В мире нет места, где я хотел бы быть больше, чем рядом с тобой. Я бы провел всю ночь, тихо наблюдая за тобой, если бы мог. Но у меня нет выбора, когда дело касается Круга. Я должен быть там сегодня вечером.

Я ложусь на кровать, не желая покидать это идеальное состояние, в которое я попала.

— Тогда ты вернешься сюда.

— Конечно. Я всегда вернусь туда, где ты.

Я улыбаюсь себе. Это правда. Где бы я ни была, Рен всегда найдет меня.

— Легче, когда

Он наклоняется ко мне, обнимая мою шею, и мое тело тает от его прикосновения.

— Ты когда-нибудь видела меня?

Я делаю дрожащий вдох.

— Это ты мне сказал.

Он сжимает руку.

— Это не был вопрос.

И он отпускает, позволяя мне почувствовать прилив энергии.

Я закрываю глаза и киваю. Во мне есть потребность, которую может удовлетворить только Рен.

— Однажды. Я думала, что это сон, — шепчу я. — Сначала.

Лаская мой пульс большим пальцем, он держит меня на грани здравомыслия.

— Что случилось, когда ты поняла, что это не сон?

Он снова нежно сжимает мою кисть, и я задыхаюсь, когда он отпускает, выгибая спину в попытке подняться с кровати. Я хочу быть ближе к нему, но он держит меня на матрасе. — Рен...

— Расскажи мне.

— Ничего, — хриплю я. — Мне... мне понравилось. Я чувствовала себя в безопасности.

Когда я открываю глаза, наши взгляды встречаются. Удивление и удовлетворение на его лице — это зрелище, которое я не хотела бы пропустить. Он самый красивый мужчина, которого мне когда-либо доводилось видеть. Я даже не помню, почему раньше отказывалась это замечать. Не знаю, почему не позволяла себе наслаждаться этим, когда он всегда был рядом. Ждал меня.

— Так ценно видеть тебя под собой. Все для меня. Твое тело и разум становятся такими податливыми. — Он глубоко вдыхает и выдыхает. — Ты полностью моя, Пич.

Он звучит так, будто сам не может в это поверить.

— Навсегда.

Я не знаю, что на меня нашло, но киваю. Прижимая бедра к нему, я резко выдыхаю.

— Прикоснись ко мне, — говорю я, обхватывая его запястье рукой. — Пожалуйста, сэр, прикоснись ко мне.

Он улыбается, и по самодовольному выражению его лица я понимаю, что проиграла.

— Ни за что. Между нами больше так не будет. Ты страдаешь, а я играю.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам, от жара кружится голова.

— О, ты, мать твою...

Он сильнее сжимает мою шею.

— Ты так хорошо справлялась.

Он смеется.

— Я не буду тебя трогать сейчас. Но если ты будешь вести себя хорошо и начнешь умолять с большим энтузиазмом, я, может, передумаю, когда вернусь из храма.

Я надуваю губы и пробую другой прием.

— Но как я могу умолять, если тебя здесь нет, чтобы услышать?

Он облизывает губы, его глаза блуждают по моему лицу, как будто он не может налюбоваться мной.

— У тебя же есть телефон, не так ли? Воспользуйся им. Восполни все те моменты, когда ты игнорировала мои сообщения.

Когда он отпускает меня, я бросаю ему в лицо подушку.

— Отвали.

Все, чего я добиваюсь, — это вырывающийся из него смех. Затем в комнате раздается странный звук.

— Это ты смеешься?

Я сажусь, и звук повторяется.

Гав!

Это точно не его смех.

— О боже, — говорю я. — О боже, посмотри на себя.

Маленькая длинношерстная золотистая такса лает, пытаясь запрыгнуть на кровать.

— Рен, где ты ее взял?

— Нашел, — бормочет он, почесав затылок.

Я беру её, и она начинает лазать по мне, пытаясь лизнуть мне лицо.

— Я её обожаю, — говорю я, глядя на него. — У неё уже есть имя? Ты её оставишь?

— Э-э... пока её зовут Маленькая Сосиска.

Я смотрю на него с невозмутимым выражением лица.

— Оригинально.

— Я не собираюсь ее оставлять, — добавляет он, не проявляя никакого интереса к милой собачке.

Она лает на него в ответ, а он закатывает глаза.

— Она невыносимая.

— Да, и что с того? — резко говорю я. — Где твое сердце? Ты просто бросишь ее? Что с тобой не так?

— Я регулярно убиваю людей, Пич. Не знаю, с чего ты взяла, что у меня есть сердце.

Я замолкаю и прищуриваюсь, глядя на него.

— Убивать людей — это одно, но бросить собаку — это уже серьезно, Рен.

Наклонив голову набок, он наблюдает, как я играю с ней.

— Знаешь что? В моей жизни и так уже есть одна невыносимая женщина. Не уверен, что еще одна пойдет на пользу моему психическому здоровью.

— Никто не заботится о твоем душевном здоровье.

Я почесала Маленькую Сосиску за головой, и когда она лизнула мне лицо, я так громко рассмеялась, что из моего горла вырвался визг.

Рен замер передо мной.

— Ты что, только что… визгнула?

— О, заткнись, ты же знаешь, что иногда это бывает.

Неожиданно его странное увлечение мной вернулось.

— Да, я знаю. Только вот уже много лет не слышал. Последний раз это было в первом классе.

Теперь моя очередь замолчать, и Маленькая Сосиска спрыгивает с моих колен на кровать.

— Откуда ты знаешь, когда я в последний раз издавала этот ужасный звук?

— Потому что это было, когда я подарил тебе шоколадную монету, которую сделал в виде Нобелевской премии на Пасху.

Я могу только моргать, пока Маленькая Сосиска не прыгает обратно на меня и не начинает грызть мне руки.

— С тех пор это могло повториться.

— Но не повторилось, — сразу же парирует он. — Я бы знал. Это мой любимый звук в мире.

Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать. Что угодно. Любое оскорбление, насмешку, выражение, которое могло бы каким-то образом показать, что это странно и что он слишком одержим для нашего общего блага.

Но я не могу.

Потому что мое сердце бьется так сильно, что я даже не слышу собственных мыслей. И вдруг милая собачка кажется недостаточным источником эндорфинов, чтобы сравниться с тем, что я чувствую к Рену.

— Ты болен, — говорю я самым любящим тоном, на который я способна.

— Твоя одержимость мной. Это... это больно, — повторяю я.

Он кивает, почти гордясь собой.

— Я знаю. Ты болезнь внутри меня, и я никогда не хочу вылечиться.

Я слишком ошеломлена, чтобы ответить. Все, чего я когда-либо хотела в жизни, — это чтобы меня любили так сильно, что я наконец почувствовала бы себя цельной. Я бы наконец перестала задаваться вопросом, в чем я не достаточно хороша.

Рен не заставляет меня чувствовать, что я достаточно хороша.

О нет. Это было бы слишком слабым описанием того, что он заставляет меня чувствовать.

Лучше сказать, что я гораздо больше, чем достаточно, но он никогда не будет удовлетворен. Как будто я не могу сделать или сказать ничего, что помешало бы ему продолжать исследовать каждую частичку моего существа.

— Мы оставим Маленькую Сосиску, — наконец заявляет он, опуская глаза на свой телефон. Он что-то печатает.

Я все еще в шоке и не могу говорить, поэтому киваю как идиотка и прижимаюсь к его груди.

Он

— Будь здесь, когда я вернусь, — говорит он, целуя меня в макушку.

Когда я не поднимаю головы и не отвечаю, он обхватывает мою челюсть рукой, заставляя меня посмотреть на него, и прижимается губами к моим.

Мое тело загорается, как только его язык проникает в мои губы. Я таю от его прикосновений. То, как он на меня действует, становится серьезной проблемой.

— Не трогай себя, но можешь мило просить. Я проверю телефон, — шепчет он мне на губы. — И не выходи из дома. Понятно?

— Понятно, — выдыхаю я.

Он едва успел уйти, как на моем телефоне раздался сигнал уведомления. И мое сердце остановилось.

Гермес: Соскучилась по мне, маленькая убийца?

— Гермес, — я с трудом вымолвила это имя, открывая приложение СФУ.

Сначала часть меня верила, что Рен — это Гермес, и что как только он доставит меня на посвящение, он бросит это дело. Но потом я узнала, что приглашение прислал Монти Хантер. Этот человек точно не ведет аккаунт СФУ, где шантажируют студентов. Так что я вернулась к исходной точке, не имея ни малейшего представления, кто использует Аню, чтобы получить от меня то, что хочет.

Я не знаю, когда это закончится.

И я не знаю, какова их конечная цель.

Я ничего не сказала Рену, потому что зачем мне говорить о его бывшей, которую убили? Особенно когда меня в этом обвиняют. Особенно когда я была с ней в ту ночь, и мы ссорились из-за него. Но теперь всё по-другому. Мы вместе, и я сама так выбрала.

Я согласилась, что больше не будет лжи.

Появляется еще одно сообщение.

Гермес: Поздравляю, ты стала Герой. Но ты же не думала, что наша маленькая игра закончилась, правда?

— Черт, — паникую я, вставая и ходя по комнате. — Черт. Черт. Черт.

Я начинаю грызть волосы, не в силах себя контролировать, и мне даже все равно. Дела плохи. Вместо того чтобы пассивно ждать его следующего сообщения, я отправляю свое.

Пенелопа С.М.: Что тебе, черт возьми, от меня нужно?

Гермес: Я хочу, чтобы ты кое-что увидела. Сходи сегодня вечером в храм. Там есть подземные комнаты. Просто загляни туда для меня.

Гермес: И как всегда. Это наш маленький секрет.

Вновь появляется предупреждение Ренна. Не выходить из дома. В единственный раз, когда я не собиралась ему не подчиняться, у меня даже нет выбора. Я вынуждена лгать человеку, которого люблю, чтобы не попасть в тюрьму из-за человека, который меня шантажирует. Ситуация полностью выходит из-под моего и без того слабого контроля.

Гермес: Я заинтересовал тебя? Или давай снова поговорим о тех фотографиях с тобой и Аней?

Заметки

Колледж

Пич

●Метал — это не то же самое, что панк.

●У нее все еще аллергия на моллюски и кошачью шерсть.

●Зеленые оливки всегда оставляй ей.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Не забудь посыпать ее картошку фри порошком пери-пери.

●Каждый первый вторник месяца — она печет и танцует.

●Кофе без сахара. От него ей становится плохо.

●Не беспокой ее во время девичника, Рен.

●Пицца с перцем и пряным медом.

●Чаще проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Новые результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25

●Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю

●Новый шампунь: с кокосовым маслом

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри

●Оставь эту дурацкую собаку

Глава 28

Рен

Trouble — Camylio

Я смотрю на свой телефон на коленях, проверяя, нет ли новых сообщений от Пич.

Ничего. Маленькая лисичка.

Дверь в кабинет Дюваля открывается, и он входит, кивая охраннику. Я ждал полчаса, но ничего не говорю, просто встаю со стула, потому что так принято в Круге. Если Зевс входит в комнату, все в ней проявляют уважение.

Он машет мне, чтобы я садился, и прислоняется к столу, а не садится за него.

— Длинный день, — говорит он, а потом показывает мне книгу, которую держит в руках.

Здорово.

Я улыбаюсь, наклоняя голову набок.

— Ох, тебя кто-то задирал на работе? Теперь его имя в списке?

Он смеется про себя, явно не обидевшись на мой комментарий. Скорее, ему это нравится.

— На самом деле, одна Гера изменила своей Тени. А это мужчина, с которым она изменила.

— Не может быть! — я не могу скрыть своего удивления. — Правда?

Я стараюсь скрыть своё желание узнать больше.

— Итак, я убиваю его. А что с ней?

Он пожимает плечами.

— Это решать её Тени. Но сейчас она в подземельях, так что ничего романтичного, я полагаю. И она будет знать, что лишила человека жизни. Не каждый может с этим жить.

Его укоризненный взгляд не отрывается от меня, пока я беру книгу.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я могу с этим жить. Поэтому ты заставил меня вступить в организацию, не так ли?

Он фыркает.

— Заставил тебя. Ты попросил об одолжении, Рен. Мы тебе его оказали. Потом ты вернул долг. Здесь никто никого не заставлял ничего делать.

Я тщательно скрываю свой гнев, но он все равно жжет мне легкие.

— Я был подростком.

Он поднимает бровь в молчаливом «и что с того?».

— Счастливый подросток, который не сел в тюрьму за то, что натворил, так что знай, что для тебя хорошо.

Я отворачиваюсь, пытаясь сдержать гудение в теле.

— Знаешь…

Я смеюсь.

— Для человека, который прекрасно знает, на что я способен, ты чувствуешь себя в безопасности, оставаясь со мной наедине в комнате.

Он мгновенно бледнеет. Разница в его поведении разительна, когда он выпрямляется и решает обойти стол, чтобы спрятаться за ним. Я улыбаюсь ему и не задаюсь вопросом, понимает ли он, что это не та очаровательная улыбка, которой она кажется большинству людей. О, он знает, что это не так.

— Я просто говорю…

Его голос становится тише, поэтому он прочищает горло и пытается снова.

— Я просто говорю, что у твоего отца были связи, и я рад, что мы смогли тебе помочь.

— Ты говоришь о моем отце. Что

— Я не знаю.

— Ради бога, Дюваль. Ты такой жалкий человек. Посмотри на себя, едва держишься. О чем ты думаешь? Как я это сделаю?

— Я не знаю, чего твой отец хочет от нее, Рен.

Я поправляюсь на стуле, и он вздрогнул, вырвав из меня тихий смешок.

— Я скажу тебе, что заметила моя другая сторона. Нож для писем, который я мог бы воткнуть тебе в шею. Уголок твоего стола, о который я мог бы ударить тебя по голове столько раз, что ты бы стал неузнаваем. И мне очень нравится твой галстук. Я просто затяну его очень медленно, пока твои глаза не выпучатся из орбит.

— Джо! — кричит он, и через долю секунды в комнату вбегает его охранник.

Дюваль так потел, что ему пришлось вытереть лоб платком, который он держал в нагрудном кармане костюма.

— Да, сэр?

— Проводи мистера Хантера из здания, пожалуйста. На сегодня всё.

Я киваю, вставая и махая ему книгой. — Я получил то, что мне было нужно.

— Рен, — кричит он, когда я уже собираюсь выйти.

Я останавливаюсь, но не поворачиваюсь к нему. Кто знает, смогу ли я удержаться от того, чтобы не покончить с его жизнью.

— Твой отец — титан. Ему не нужно получать одобрение совета, чтобы пригласить женщину в инициацию, и он не обязан объяснять причину. Я клянусь, я не знаю, что он хочет от Пенелопы.

— Мое гребаное несчастье, — бормочу я. — Это то, чего он всегда хотел.

Я ухожу, не дожидаясь его ответа. Я уже слышу его слова. После того, что ты сделал, ты должен его понять.

Я скрежещу зубами, следуя за Джо по лестнице. Перед тем как пересечь коридор и выйти, мы слышим шум справа. Он доносится из-за двери, ведущей в комнаты Афродит. Технически это подземелья, которыми Тени могут пользоваться, когда захотят.

Иногда с Афродитами, иногда с их Герой, если им так хочется.

— Наверное, эту изменщицу Геру наказывают, — говорит Джо с отвращением.

— Держи свои комментарии при себе, — отвечаю я тихо.

Я твердо намерен покинуть храм, но что-то меня останавливает. Я не могу объяснить, что именно. Инстинкт, от которого волосы на затылке встают дыбом.

Я понимаю, что это, когда поворачиваюсь к двери и прислушиваюсь. Раздался крик. Едва слышный, потому что комнаты звукоизолированы, но я услышал слабый зов о помощи.

И что-то глубоко внутри меня узнало этот голос.

В ту же секунду, когда я слышу его снова, я вырываю дверь и бегу по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

— Иди на хрен, иди на хрен! — слышу крик Пич.

Я ещё не вижу её, только спины двух мужчин, которые пытаются затолкнуть кого-то в подземелье, но я не сомневаюсь, что это её маленькое тело сдерживает их.

Я останавливаюсь прямо за ними, видя её рыжие волосы, мелькающие между ними.

— Я видел, как ты сосала член, Пич. Ты так любишь это дерьмо, что готова умереть, чтобы в тебя вставили два одновременно.

Это Майлз. Мой товарищ по команде по лакроссу, которому я уже преподал урок, когда дело дошло до неё.

— Если ты собираешься ослушаться и прийти в подземелье без присмотра, ты должна знать, что за это придется заплатить, Гера.

А это его отец, Пол, который каким-то образом в этом году втянул своего бесполезного сына в Круг.

— Ткните в меня своими карандашными членами, и я их откушу, — шипит она.

Боже, я обожаю эту женщину. Ее храбрость действительно не имеет себе равных.

— Ты знал, что однажды она бросила стул в бариста в кофейне, который сказал ей «улыбнись»? Он сказал это один раз, а она предупредила его, чтобы он больше так не говорил. А он сказал. Всегда слушай ее предупреждения, — говорю я.

Они оба поворачиваются одновременно, но мой взгляд прикован к Пич. Ее руки сжимают деревянную дверную коробку, а волосы в беспорядке, как будто кто-то тащил ее за них.

— О, это плохо.

Отсутствие каких-либо эмоций в моем голосе приковывает внимание всех к мне, и мир, похоже, замер от того, как все застыли.

Я понимаю, что, сказав это и глядя на Пич, я дал понять, что она в беде, и мои догадки подтверждаются, когда она делает несколько шагов назад и уходит в комнату.

— Рен. — Ее голос из пламенного превратился в тихий хрип. — Они... Они. То, что они делают с женщинами здесь...

Я наклоняю голову, и она видит, что я уже вышел из себя.

Эта женщина — часть меня. Незначительное, практически незаметное изменение в моём поведении для неё ясно как день.

— Она вломилась в храм. Она вошла в зону, запретную для Гер, — говорит Пол за моей спиной. — Правила должны соблюдаться, Рен. Действия имеют последствия.

Я игнорирую его, наблюдая, как дрожит нижняя губа Пич, которая продолжает замыкаться в комнате, пытаясь уйти от моего приближающегося тела. Ее спина упирается в комод, который, как я знаю, забит всевозможными секс-игрушками, которые приведут ее в ужас. Я останавливаюсь в сантиметре от нее, и она откидывает голову назад, чтобы увидеть мои глаза.

— Я знаю, — шепчет она. Не потому, что не хочет, чтобы ее услышали, а потому, что, по-моему, не может нормально дышать. — Я знаю, ты просил не приходить. Я... я...

Ее глаза бегают между моими, показывая, что она понимает, что перешла черту. Что это тот вид неприятностей, из которых она не выберется без последствий.

— Закончи фразу, — говорю я спокойно, поощряя ее говорить.

Она резко вдыхает, затем выдыхает: — Прости.

Она вздрагивает, когда я протягиваю руку к ее лицу, чтобы откинуть с уха буйные пряди волос.

Я качаю головой.

— Почему ты меня боишься? — шепчу я.

— Потому что… — Ее грудь дрожит, когда она пытается дышать. — Ты другой.

Последнее слово едва слышно. Она не хочет, чтобы я его услышал, не говоря уже о двух клоунах за моей спиной.

— Я другой.

— Ты меня пугаешь.

Я мягко улыбаюсь ей.

— Думаю, немного бояться меня может только пойти тебе на пользу, Пенелопа, детка. Это может удержать тебя от неосторожности и от того, чтобы вляпаться в неприятности, с которыми ты не сможешь справиться.

Я ласково глажу её щеку костяшками пальцев.

— Но я хочу, чтобы ты помнила: когда я такой, когда я другой, ты единственная, кто в безопасности от меня.

Моя рука опускается на её шею, а затем на ключицу. И тут я замечаю, как поцарапано её плечо. Рана свежая, кровь ещё не успела запечься, и на коже видны маленькие красные точки.

— Тс-с, это тоже плохо.

— Я знаю, я... — она задыхается, но я не даю ей договорить, обхватив её за талию.

Я поднимаю её и кладу на комод позади неё.

— Не двигайся.

— Я просто хочу сказать...

— Подожди...

Я целую её в лоб и поворачиваюсь.

— Мистер Элсон. — Я киваю. — Майлз.

Пол делает шаг ко мне.

— Это совершенно недопустимо. И если вы не накажете её, мы это сделаем. Как и планировали.

— Я знаю, я знаю, — говорю я легко, расстегивая запонки на своей черной рубашке. Мой тон контрастирует с его напряженным и злым голосом. — И поверь мне, она будет наказана по заслугам.

Я кладу запонки в карман, закатываю рукава и снова смотрю на них обоих.

— Ладно, — говорю я, выдыхая, а потом улыбаюсь. — Кто тащил её за её красивые волосы? И кто повредил ей плечо?

Майлз открывает рот, но его перебивает Пич.

— Рен...

Я не оборачиваюсь, слишком занят наблюдением за мертвецами, идущими передо мной. — Я сказал, через минуту, Пич. Не усугубляй своё наказание.

— Слушай, — презрительно говорит Майлз. — Если ты не хотел, чтобы мы трогали твою Геру, может, не стоило заставлять ее сосать твой член на моих глазах, как ты думаешь?

— Она моя. Я делаю с ней всё, что хочу. Я уверен, что в этом и есть весь смысл. И нет, это не приглашение для тебя прикоснуться. Она принадлежит мне, Майлз. Не тебе. Я мог бы поставить её на четвереньки перед тобой и трахать её, пока она не охрипнет от криков моего имени, и это всё равно не было бы приглашением прикоснуться к ней.

— Её вторжение в храм — это приглашение, — вмешивается Пол.

— Да ладно тебе, окей? Ей нельзя входить, потому что я так сказал, и я сообщил об этом охранникам. Не потому, что это наказуемое преступление.

Я подхожу ближе, мой голос становится все мягче и мягче.

Боже, это так чисто, так идеально.

Я поднимаю бровь.

— Теперь вернёмся к моему первоначальному вопросу. Я хочу знать, кто трогал волосы моей Геры и кто трогал её плечо. По одному? Один сделал всё? Оба?

Когда они остаются в полной тишине, я понимаю, что моё терпение на исходе.

— Оба, вот кто.

Я так сильно бью Пола по лицу, что чувствую, как его челюсть ломается под моими костяшками. Завтра будет больно, в основном ему.

Он падает на пол без сознания, и я поворачиваюсь к кричащему Майлзу.

— Что за херня!

Я хватаю его за шею и сжимаю предплечье и бицепс.

Он пищит, стучит по моей руке и пытается оттолкнуть меня, но тщетно.

— Рен!

— Минутку, Пенелопа, детка. Я сейчас занят, — отвечаю я весело.

Я продолжаю сжимать его, пока Майлз не становится достаточно слабым, чтобы я мог оттащить его к дверному проему. Держа его за воротник, я прижимаю его голову к дверной коробке и с силой хлопаю дверью.

— Рен!

Крик Пич — явный признак того, что я, возможно, зашел слишком далеко. Но насилие — единственное, что может меня успокоить. Я снова хлопаю дверью, но её маленький крик от боли пронзает туман, и вдруг появляется что-то более важное, чем убийство Майлза. И это — уделить Пич всё своё внимание. Поэтому, как кот, не заинтересованный в игре с безсознательной мышкой, я бросаю его, отряхиваю рубашку и поворачиваюсь к ней, отворачиваясь от двух парней у моих ног. — Да?

Она не шевелится, всё ещё сидя на комоде, обняв себя за талию. Её глаза широко раскрыты от шока, и она едва может удержать взгляд на мне.

— Я хотела сказать... что, э-э, царапины на моих плечах… — Она глотает и начинает играть с прядями волос. — Они остались, когда я лезла на стену, чтобы попасть в сад храма.

Я моргаю, глядя на неё.

О.

Вот это довольно досадная непонятка.

Моё молчание заставляет её изрыгать слова.

— Ну, знаешь, чтобы я могла пробраться в храм через заднюю дверь? В первый раз я поскользнулась и упала. И поцарапала плечо. Но всё в порядке, даже не болит, и главное, это не... ну, это не они, понимаешь?

— Ага.

Я смотрю на два тела на полу, а потом на свою красивую, но совершенно безумную девушку, которая теперь нервно грызет свои волосы.

— Ну, они тебя трогали?

Мне нужно что-то, чтобы оправдать этот беспорядок, и она сразу это понимает.

Она энергично кивает.

— О, да. Да. Майлз тянул меня за волосы. Это было больно.

Она преувеличивает, чтобы защитить мои действия, и я думаю, что люблю ее за это еще больше. — А его отец толкнул меня, и я ударилась локтем о дверной косяк.

Она драматично поднимает руку, чтобы посмотреть на локоть, сгибая его в разные стороны.

— Да, кажется, у меня синяк, — добавляет она, слегка морщась для эффекта.

Я улыбаюсь ей, чувствуя, как возвращаюсь из своего путешествия в другой мир. Когда она показывает мне свой указательный палец, я смеюсь. На нем есть микроскопический порез, вероятно, от того, что она так сильно сжимала дверной косяк.

— Ай, — шепчет она. — Это тоже они.

Я беру её руку, целую её палец, а потом её губы. Глубоко. Я показываю ей, что я думаю о её маленькой выходке.

— Ты, юная леди, серьезная заводила, которая не может прожить и нескольких дней, не навредив себе каким-нибудь образом.

Я снова целую её, и меня охватывает непреодолимое желание.

— И ты прямо поступила против того, что я сказал.

Становится еще хуже, когда она обнимает меня за шею, прижимая к себе.

Поцелуй становится более страстным, более властным. Я кусаю её нижнюю губу, и она тихо стонет, раздвигая ноги, чтобы моё тело могло приблизиться. Я отстраняюсь только для того, чтобы открыть один из ящиков комода настолько, насколько позволяют её ноги, и хватаю первую вещь, которая попадается на глаза. Металлические наручники. Пойдут.

— Руки за спину, — рычу я ей на ухо.

Ей не нужно повторять дважды, и её запястья исчезают за спиной. Когда я надеваю наручники, мне нравится, как её глаза округляются от щелчка замка. Я быстро надеваю наручники на другое запястье.

— Проверь, — говорю я, понижая голос. Улыбка расцветает на моем лице, когда она дергает наручники.

— Это настоящие наручники, — бормочет она, не веря, что это не те разрывающиеся меховые наручники из интернет-магазина секс-товаров.

Я расстегиваю пуговицу на чёрных джинсах, которые она надела, чтобы прийти сюда, и спускаю их, резко тянув, чтобы снять их с её красивой попки и до колен.

Я улыбаюсь, расстегивая штаны и освобождая свой твердый член.

К тому времени, когда я начинаю тереться кончиком о ее влажность, она уже задыхается. Когда я касаюсь ее клитора, ее голова откидывается назад.

— Рен, — стонет она. — Мне нужен ты.

Я сжимаю её волосы, заставляя её смотреть на меня, пока беру свой член и прижимаюсь к её входу.

— Чтобы было ясно, — говорю я, когда её рот открывается. — Это не наказание. Это потому, что ты чертовски неотразима, Пич.

Я резко вхожу в неё, мой живот сжимается, когда она вздыхает, и я чувствую, как она растягивается вокруг меня.

Она была влажной, но я не сомневаюсь, что мой размер для нее слишком велик, и ее красивые стоны заставляют меня с трудом сдерживать желание разорвать ее на части, только чтобы услышать их еще.

Я вытаскиваю член и снова вхожу в нее, заполняя ее полностью.

— Черт возьми, — выдыхает она. — Глубоко. Слишком глубоко.

— Смотри на меня, — приказываю я, стиснув зубы. — Кто здесь главный?

— Ты.

— Кому принадлежит твое тело?

— Тебе, — стонет она.

— Правильно. И я делаю с ним все, что хочу, верно?

— Да, — стонет она, когда я медленно и глубоко двигаюсь в ней.

— Так принимай мой член, как хорошая маленькая шлюшка, и кричи мое имя, когда кончишь, детка.

После этого я больше не сдерживаюсь. Я безжалостно вхожу в неё, заставляя тянуться на меня своими пышными длинными волосами, дважды обернутыми вокруг моей кулака. Не теряя темпа, я слегка сгибаю колени и слежу за тем, чтобы каждый раз попадать в самое чувствительное место.

Её глаза начинают закатываться, и то, как она сжимается вокруг меня, станет моим концом.

— Мое. Чертово. Имя, — рычу я, прижимая лоб к ее лбу.

— Р-Рен. Рен... Черт возьми, Рен! — кричит она, взрываясь вокруг меня, все ее тело дрожит. И я держусь еще примерно миллисекунду, прежде чем кончить в нее с рыком.

Нам нужно несколько минут, чтобы отдышаться, и я не вытаскиваю член, пока она не начинает извиваться.

— Можно их снять? — спрашивает она, дергая наручники.

— Черт, — шиплю я и вижу, как её лицо напрягается от беспокойства.

— Что?

— Ключи. Я не знаю, где они.

Она вырывается из моих рук, и я застегиваю ширинку, оглядываясь по сторонам. О, Пол и Майлз всё ещё здесь. Я совсем забыл.

— Рен Хантер, — резко говорит она. — Ты серьезно?

Я качаю головой, улыбаясь ей, и достаю ключи из ящика.

— Нет.

Я тихо смеюсь.

— Я просто хотел поцеловать красивую сердитую вену на твоем лбу, — признаюсь я, делая именно это.

Я снимаю наручники, и она смотрит через мое плечо.

— Мне нужно беспокоиться, что эти двое могут появиться мертвыми где-нибудь? — спрашивает она.

Я смотрю на них, потом на неё.

— Нет. Они уже получили по заслугам.

— Обещаешь?

— Да.

Я киваю.

— Давай вернём тебя туда, где я тебя оставил, а? — шепчу я ей на губы. — В мою спальню, где ты и должна была остаться.

— Да, пожалуйста. Вытащи меня отсюда. Здесь всё испорчено.

Заметки

Колледж

Пич

●Метал — это не то же самое, что панк.

●Она все еще аллергична на моллюски и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Не забудь посыпать ее картошку порошком пери-пери.

●Каждый первый вторник месяца она любит печь и танцевать.

●В кофе ей больше не клади сахар. От него ей становится плохо.

●Не беспокой Пич во время девичника, Рен.

●Пиццу с пепперони закажи со специями и медом.

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25. Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю.

●Новый шампунь: с кокосовым маслом.

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри.

●Оставь эту идиотскую собаку для Пич.

Глава 29

Рен

No Angels — Stellar

Я просыпаюсь в ужасе, не понимая, где нахожусь. Это моя комната, моя кровать, но пахнет как Пич. Это такой особенный аромат, смесь цветов и фруктов. Если точно, то это роза и личи, но я знаю это только потому, что когда-то давно искал ее духи. До этого я просто знал, что это запах, от которого я зависим.

Кстати, о том, от чего я зависим, Пенелопы нет рядом со мной. Я привёз её домой вчера, и мы заснули вместе в моей постели. Я слышу, как работает душ, и готов присоединиться к ней, но в тот момент, когда я полностью осознаю своё тело, я чувствую что-то в руке.

Листок бумаги.

Всё моё существо замирает.

Я точно знаю, что не открывал книгу, которую мне дал Дюваль. Я понятия не имею, кого я должен убить для Круга, так как я мог это сделать?

Нет, есть только один ответ на вопрос, кого я мог убить, и мое сердце замирает, когда я открываю кулак, чтобы посмотреть на окровавленный листок.

— Черт, — шиплю я, читая имена на нем.

Пол Элсон

Майлз Элсон

— Черт.

Я протираю лицо рукой.

Я отлично помню, как оставил их без сознания на полу подземелья. Помню, как отнес Пич к себе домой и заснул с ней в объятиях.

Не помню, чтобы возвращался за ними.

Плохо дело. Никогда еще не было так плохо. Чем больше я позволяю себе иметь Пич, чем больше она мне дает, тем хуже я становлюсь.

Дюваль сойдет с ума, и у меня нет оправдания тому, что я сделал, кроме того, что они тронули ее. Что они пытались наказать ее. Они же не причинили ей вреда. Это не первый человек из Круга, которого я убил ради Пич. Тела накапливаются, и я не думаю, что они будут продолжать позволять мне уходить безнаказанным. У меня могут быть серьезные проблемы с Кругом.

Душ перестает работать, и мое сердце останавливается вместе с ним. Я должен выбросить это, пока Пич не увидела. Я обещал ей, что не причиню Элсонам больше вреда, чем уже причинил. Если я думаю, что у меня проблемы с Дювалем, я даже не хочу знать, что она со мной сделает.

Я не успеваю ничего сделать. Дверь в ванную открывается, и я запихиваю бумагу в рот. Пич выходит, обернутая полотенцем, а

Она меня убьет, если узнает, что я убил их из-за того, что она считает ничтожеством.

Она выпрямляется, пристально глядя на меня, и я сглотнул, проглотив бумагу.

— Рен. — Ее жесткий голос не требует дополнительных объяснений.

Она знает.

Я только что проглотил кусок бумаги без причины.

Черт возьми.

— Да? — спросил я невинно.

— Нам нужно поговорить.

Она приближается, выпрямив спину и нахмурив брови.

Я прочищаю горло и встаю. Мне нужно что-то на нее. Мой рост поможет.

— О чем?

Она останавливается передо мной, качая головой.

— О Майлзе и его отце.

Я опускаю плечи, а она приподнимает бровь.

— Я знаю. Прости...

— Я странно тронута.

Я замираю, моргая на неё, пока меня охватывает замешательство.

— Что?

— Я знаю, — фыркает она. — Я не знаю, что со мной происходит. Мне кажется, что ты выедал мой мозг маленькой ложечкой и сделал меня ещё более извращённой, чем ты, но ты избил двух парней, потому что они обидели меня, и я... тронута.

— Избил?

— Да.

Она наклонила голову набок, как милый маленький щенок.

— Ты же был там, правда? Или ты забыл, что происходит, когда ты не доводишь дело до конца? Как это работает, когда ты становишься мистером Хайдом?

Она не знает. Черт возьми. Она не знает.

— Я помню, — киваю я. — И я бы сделал это снова.

— Да, ну, давай не будем делать это привычкой.

Я улыбаюсь, кладу руку ей на шею, притягиваю её к себе и прижимаюсь губами к её губам. Целовать Пич — это то, что заставляет меня чувствовать себя легкомысленным.

Каждый раз я снова становлюсь подростком, не в силах поверить, что девушка, в которую я влюблён, замечает меня. Моя голова наполняется мечтами и надеждами на наше будущее.

Все это исходит от нее, от ее губ на моих и от того, как наши языки переплетаются. Это ее легкий вздох, который вырывается в тот момент, когда наши губы соприкасаются, и то, как я чувствую, как она становится покорной в моих объятиях.

У нас с Пич много общего. И одно из многих — мы ученые. Мы не особо любим литературу. Мы не очень понимаем, как поэты выражают себя. Мы любим факты. Данные. Информацию, подкрепленную наукой. Это наша страсть.

Я всегда думал, что любовь не рождается в сердце. Все происходит в мозгу. У нас есть триггеры, они передаются в мозг, и он выделяет нейротрансмиттеры, такие как окситоцин, дофамин и серотонин, которые заставляют нас испытывать всевозможные безумные чувства. Любовь — это физиологический процесс. Это система вознаграждений, и биологические вознаграждения мотивируют наши действия.

Я знаю это наверняка. Это научный факт.

Но тогда почему, когда я целую ее, я вдруг верю, что способен понять вещи глубже, чем наука когда-либо могла? Когда я с Пич, я могу измерить и почувствовать бесконечность. Это любовь, которую я испытываю к ней. Бесконечная.

Когда ее кожа прикасается к моей, а ее духи окутывают меня, я нахожу ответы на вопросы о любви, которые ученые не могут понять. Что было первоначальным толчком? Почему именно этот человек? Что вызвало химию? Есть ли закономерность, выбор, который мы действительно делаем?

Да. Это Пич.

Пич — ответ на все эти вопросы.

Я могу объяснить одержимость и убийство, когда она далеко от меня, когда она меня не замечает, когда ей больно.

Я знаю все, потому что Пич заставляет меня все это чувствовать.

Она опускается на ноги, вынуждая нас расстаться, и мое сердце сжимается. Это почти больно.

— Рен.

Кусая нижнюю губу, ее зеленые глаза наблюдают за моим лицом, а руки обхватывают мои бицепсы.

— Я хочу поговорить о прошлой ночи. О том, что ты был не собой.

— Я не хочу говорить о том, что я сорвался.

Я пытаюсь отвести взгляд, на что-нибудь в комнате, кроме неё, но она кладёт руку мне на щёку, мягко и бесшумно заставляя меня посмотреть ей в глаза, и я таю от её прикосновения.

— Давай не будем называть это вспышкой. Это касается нас обоих, как команды. Я здесь, не чтобы обвинять тебя в чем-то. Я здесь, чтобы помочь, ладно?

Я кладу руку на её руку, отрывая её от своей щеки только для того, чтобы поцеловать её внутреннюю сторону запястья.

— Ладно, — шепчу я, чувствуя странную легкость в груди по сравнению с комом в горле.

С Пич я чувствую, что меня понимают, и это всегда ставило ее выше всех остальных. Эта женщина каждый день пробуждает во мне новые чувства, и даже самые худшие из них кажутся раем.

Я массирую затылок, отчаянно пытаясь ослабить напряжение, прежде чем пойти дальше.

— Ты боишься меня?

— Нет.

Ее ответ автоматический. Так она отвечает всем. Даже когда она в ужасе.

Я закатываю глаза, и она немного смеется.

— Я обещаю тебе, Рен. Я не боюсь тебя. И особенно после прошлой ночи.

— Я убил их.

Мне не нужно говорить ей, кого. Мне не нужно говорить ей, почему. Она не глупая.

Есть момент, который длится вечность. Его тоже можно измерить, когда я рядом с Пич. Одна секунда, когда она отрывает от меня взгляд, — это вечность. Одна минута, когда она уделяет внимание кому-то другому. Один час, когда я вынужден наблюдать за ней издалека в классе. Все одно и то же.

Вечность.

И сейчас, когда она слегка приоткрыла рот, закрыла глаза и едва заметно сдвинулась с места, пока я жду подтверждения. Боже, вечность такая длинная.

— Ты боишься меня? — снова спрашиваю я, и мой голос теперь едва слышен.

Она не торопится с ответом. Она позволяет мне бояться за свое равновесие.

— Я не боюсь тебя, — шепчет она.

Я обнимаю ее с такой силой, что она задыхается, но все равно обнимает меня за шею.

— Я люблю тебя, — шепчу я ей на ухо, уткнувшись лицом в ее кожу.

Я вдыхаю её духи, как кислород, который держит меня в живых.

До сих пор она была моей физически. Она не могла меня покинуть. Но Пич влюбляется в меня так же, как я влюбился в неё. И я получаю всё, чего всегда хотел.

Её сердце.

Её душу.

Я уверен в этом, потому что они тесно переплетены с моим.

— Если ты это сделаешь, — говорит она уверенно, хотя я чувствую, как ее сердце бьется у меня на

Я выпрямляюсь и откидываю ее волосы за плечи.

— Я обещаю, что сделаю это. Но сначала нужно решить вопрос с твоим наказанием, Пенелопа, детка.

Глава 30

Пич

Cravin' — Stiletto, Kendyle Paige

— Я не могу дышать, — прохрипела я.

Колени болели от того, что я долго стояла на коленях на деревянном полу в его гостиной, и, кроме того, что мне казалось, что это длится вечность, я боялась, что Ахилл может войти в любой момент.

Рен принял душ, накормил меня завтраком и почти не разговаривал со мной, пока не попросил меня встать на колени в нижнем белье, держать руки за спиной и молчать.

Я с трудом выполняю последнее. Особенно теперь, когда он надел на меня тонкий кожаный ошейник. Он прикрепил к нему мой кулон с Герой, и теперь лотос свисает на мою шею.

Больше не нужно скрывать, кому ты принадлежишь, Пич.

Он медленно обходит меня кругом и останавливается позади. Я чувствую, как один из его пальцев касается моей шеи, и он тянет, пока ошейник не становится достойным своего названия.

— Видишь, теперь ты не можешь дышать.

Инстинктивно я подношу руки к горлу, пытаясь оттянуть его от трахеи.

— Руки за спину. Сейчас.

Я быстро опускаю их, надеясь, что послушаюсь, и он остановится. И он останавливается. Я делаю глубокий вдох, когда он снова становится передо мной.

— Большинство твоих страхов — это просто твоя упрямость, которая борется со мной. Но в глубине души ты знаешь, что со мной ты в безопасности, Пенелопа. Все, что тебе нужно, — это отпустить. Ты можешь сделать это для меня?

Я смотрю на дверь, потом снова на него. Он читает мои мысли и отвечает, чтобы мне не пришлось снова нарушать правила.

— Ахиллес сегодня занят.

Он приседает передо мной, берет меня за подбородок и заставляет смотреть ему в глаза.

— Но даже если он вернется раньше и застанет нас так, ты не шевельнешься. Я здесь главный. Ты моя, твое тело принадлежит мне, и только я решаю, кто еще его увидит. Ты понимаешь?

Я киваю, и он целует меня в губы, прежде чем отпустить. Я не знаю, что заставляет мое тело дрожать — его слова, его сила или его глубокий голос, — но мне стыдно за то, что я уже вся мокрая.

— Хорошо.

Его пальцы нежно скользят по моим ключицам, и он сдвигает бретельки моего лифчика в сторону. Медленно он спускает чашки, обнажая мои твердые соски, и я дрожу, когда он трет их обоими большими пальцами. По моей коже бегут мурашки, и я с трудом выдыхаю воздух.

— Я тут подумал, — шепчет он. — Может, сегодня прогуляемся по лесу?

Он говорит, как будто мы сидим за завтраком и планируем день, но его пальцы не останавливаются, и я не могу сосредоточиться ни на чем, потому что электричество продолжает пронизывать меня до глубины души.

— Можем взять с собой нашего нового щенка.

Он щиплет одну, потом другую, и я задыхаюсь, извиваясь на месте.

— А потом, может, пообедаем в Acropolis или выйдем за пределы кампуса.

— Боже, Рен, — хнычу я.

— Тише.

Его строгий голос резко контрастирует с мягким тоном, которым он говорит о нашем дне.

Я кусаю нижнюю губу, откидываю голову назад, а его руки лежат на моей талии. Он поднимает меня, и я больше не стою на выгнутых носках.

Я понимаю, почему, только когда его рот прижимается к одному из моих сосков. Он хотел сделать меня более доступной. Он переключается, и я громко стону, бедрами двигаясь вперед-назад, прижимаясь к нему.

— Я дам тебе что-нибудь надеть. Это будет сложно, но я хочу, чтобы ты помнила, что это наказание.

Он говорит, прижавшись к моей коже, и смесь его слюны и дыхания усиливает ощущения.

— Потом мы пойдем гулять, и пока твое наказание не закончится, ты можешь говорить только просьбы меня трахнуть тебя. Ясно?

Я киваю, и этого ему достаточно. Он встает и показывает на меня пальцем.

— Стой.

Он выходит из комнаты, и к тому времени, когда он возвращается, у меня болят колени. Это не очень удобная поза.

Остановившись передо мной, он ставит ногу между моими коленями, чуть дальше. — Сядь.

Я готова убить его. Я не его собака. Но, черт, я так возбуждена, что могла бы ею быть, потому что опускаюсь быстрее, чем могу думать. Моя киска приземляется прямо на его кожаный ботинок, и я почти теряю рассудок.

— Молодец, девочка, выпрями спину. Покажи мне свои красивые сиськи, Пенелопа.

Как только я это делаю, он показывает мне, что держит в руках.

— Рен…

— Тише. Они будут, хочешь ты этого или нет. Не шевелись.

Он снова наклоняется, и на этот раз у него в руках два зажима для сосков, соединенных цепочкой.

Мои встревоженные глаза прикованы к моим соскам. Он еще раз играет с ними, убеждаясь, что они стали тверже, чем раньше, а затем зажимает их. Один за другим.

Ладно... я это переживу. Это не так уж и плохо…

— Черт! — кричу я, когда боль пронзает мой правый сосок. Его пальцы на маленьком колесике, и он медленно затягивает зажим. — Перестань... перестань... перестань.

Он останавливается, но только для того, чтобы сделать то же самое с другим. К тому времени, когда он заканчивает, мои глаза крепко зажмурены, и я задыхаюсь от боли.

— Ты очень хорошо переносишь наказание, Пенелопа, детка. Продолжай быть хорошей девочкой для меня.

Эти слова как-то успокаивают боль, и когда его большие пальцы начинают ласкать мои зажатые соски, удовольствие пронзает меня до самого живота.

Я открываю рот и снова смотрю на него.

— Красавица, — хрипит он, поднося большой палец к моим губам и нажимая, пока он не ложится на мой язык.

— Чертовски красивая.

Он твердый, как камень, я вижу это через его джинсы, и осознание того, что он находит меня такой сексуальной, удваивает мое желание.

Давя на мой язык, он заменяет большой палец двумя пальцами, на этот раз проникая глубже в мой рот, как будто собирается трахнуть меня в горло. Пальцы становятся тремя, и я заливаюсь слюной, жаждущая его еще больше, отчаянно желая всего, что он может мне дать.

Я двигаю головой, обсасывая его пальцы, как его член, и, не успевая осознать, что делаю, начинаю двигать бедрами и тереться о его ботинок.

— Черт, Пич.

Я смотрю на него, его челюсть отвисла

— Посмотри на себя. Ты все, что мне когда-либо было нужно.

Это подстегивает меня, и когда он вытаскивает пальцы, чтобы надавить на затылок, я оказываюсь лицом к его джинсам. Я ненасытна, пока он держит меня прижатой к себе.

— Я хочу тебя, — стону я. — Я хочу твой член в своем рту.

Он цокает, нажимая сильнее.

— Хорошие девочки просят вежливо.

— Пожалуйста, — хнычу я. — Я хочу почувствовать твой вкус. Я хочу почувствовать тебя.

Он отстраняется, глядя на меня, как на самое драгоценное сокровище в мире.

Улыбаясь, он говорит:

— Три недели назад ты была в точно такой же позе и говорила, что не хочешь меня. Посмотри на себя сейчас. Кто бы мог подумать, что я смогу сделать из тебя такую покорную шлюшку за такое короткое время.

Мой мир рушится, когда он отходит, оставляя меня пустой и нуждающейся как никогда. Его слова ничего не значат, когда я чувствую, что готова потерять себя от желания.

— А теперь иди одевайся. Нам ещё нужно прогуляться. И не смей снимать эти зажимы.

Я в леггинсах и большой толстовке Рэна, которая доходит до середины бедер. Должна была я замерзнуть? Конечно. Этого совершенно недостаточно для осенней погоды. Я замерзла? Нет. Мне жарко, волны желания проносятся по моему телу, пока Рен держит меня за руку и ведет по лесу. Это едва ли можно назвать прогулкой, но мы глубоко в лесу, и то, что я так возбуждена, заставляет меня чувствовать себя, как будто я пробежала марафон. Маленькая Сосиска бежит впереди, хватая палки, которые в три раза больше ее.

— Рен, — стону я в десятый раз.

— Пожалуйста... Я больше не могу.

— Тебе больно? — тихо спрашивает он. — Ты очень хочешь их снять?

Я останавливаюсь, заставляя его остановиться тоже, и когда он поворачивается ко мне, я прижимаюсь губами к его губам.

— Я хочу тебя, — задыхаюсь я. — Мне нужно, чтобы ты был во мне. Мне нужно чувствовать тебя. Мне нужно кончить. Пожалуйста, я усвоила урок. Перестань мучить меня.

В одну секунду его руки на моей попе, а в следующую он поднимает меня, позволяя мне обхватить его талию ногами.

— Какой урок? — рычит он у моего рта.

Меня прижимают к гигантскому стволу дерева, и я едва могу сформулировать предложение, когда он начинает целовать мою шею, спускаясь до плеча.

— Что мне нельзя ходить в храм. Что если ты скажешь мне остаться где-то… черт… я останусь.

Опустив мои леггинсы так низко, как только можно, он делает то же самое со своими джинсами, и его член прижимается к моему входу. Он остается там, едва вошел, сводя меня с ума одной рукой, держащей меня за задницу, а другой — тянущей свитер над моими сиськами.

— Почему ты пошла туда вчера? Ты просто любишь бросать вызов всему, что я говорю? Может, ты мазохистка?

Мой мозг едва функционирует, но я знаю, что не могу ничего сказать о Гермесе. Поэтому я киваю.

— Я не люблю, когда мне говорят, что делать, и я хотела понять, почему ты не хотел, чтобы я туда ходила.

Ложь горька, но признаться в правде невозможно. Гермес заставил бы меня за это заплатить.

Я скулю, когда он начинает снимать зажимы, боль невыносима, когда кровь возвращается к моим соскам, но с каждым поворотом колесика он погружается чуть глубже, и к тому времени, когда он заполняет меня полностью, я вижу звезды.

— Теперь ты понимаешь, что происходит, когда не слушаешь? Я всегда буду защищать тебя, что бы ты ни сделала. Ты сама вляпалась в неприятности, я всегда буду собирать осколки. Но не ослушайся меня.

Он бросает зажимы на землю и потирает один сосок, потом другой. Они пульсируют, и я пытаюсь покачать бедрами, чтобы почувствовать трение.

— Ты, моя красавица, — хрипит он, начиная медленно двигаться глубоко во мне, —..держишь меня на грани здравомыслия. И я без ума от этого.

Это было томно, глубоко, заставляя меня задыхаться при каждом его малейшем движении, и буря эмоций, проносящаяся через меня, заставляла мою голову кружиться.

— Черт, — говорю я, сквозь страсть, поднимающуюся в горле. — Я люблю тебя.

Он толкается немного сильнее.

— Ты любишь меня или то, как я тебя трахаю?

— Тебя, Рен. Я люблю тебя и все, что ты заставляешь меня чувствовать.

Он прижимает меня к себе.

— Это ошеломляет, — задыхаюсь я. — Я лопаюсь от этого.

Его рука покидает мои груди и прижимается к моему лону.

— Черт, нет, нет, нет..., — кричу я, когда мир вокруг нас исчезает.

Он выходит дальше, потирая мою точку G каждый раз, когда входит обратно.

— Не заставляй меня кончить, — пищу я. — Это стыдно.

— О, но ты сделаешь это для меня, Пенелопа. И это не стыдно. Это чертовски красиво.

Я сжимаюсь со всей силы, но это только заставляет меня чувствовать его еще сильнее, еще больше эту восхитительную пытку.

— Мы на улице, — задыхаюсь я. — Мы… мы…

— Я отвезу тебя прямо домой. Я искупаю тебя. Я вылижу тебя всю, как только мы закончим, если ты этого хочешь. А теперь расслабься.

Я кончаю так сильно, что чувствую, как теряю сознание. В его объятиях я чувствую себя в безопасности, я не чувствую ничего, кроме его всепоглощающего желания, когда он заставляет меня кончить на него.

Он кончает одновременно со мной, его горячее тело дрожит от удовольствия.

Я уже не знаю, где я. Я моргаю, а он выходит из меня, все еще прижимая меня к себе.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Я так сильно люблю тебя, что боюсь, что умру, если потеряю тебя.

Я улыбаюсь ему в шею, пока он подтягивает мои леггинсы. Они влажные, и мои щеки краснеют.

— Пойдем домой, — бормочу я. — Вместе. Так ты не умрешь.

Мы уже выходим из леса, когда зазвонили оба наших телефона. Узнав звук Гермеса, я в панике смотрю на Рэна. Я сделала все, что мне сказали вчера.

Они же не могут меня выдать. Правда?

Рен открывает приложение, и его лицо мрачнеет, а вместе с ним мрачнеет и мое сердце.

— Черт возьми, — бормочет он.

— Что? Что такое?

— Пол и Майлз, — говорит он, проводя рукой по лицу. — Похоже, я снова оставил тела на территории кампуса.

Заметки

Колледж

Пич

●Метал — это не то же самое, что панк.

●Она все еще аллергична на моллюски и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Каждый первый вторник месяца она любит печь и танцевать.

●В кофе ей больше не клади сахар. От него ей становится плохо.

●Не беспокой Пич во время девичника, Рен.

●Пиццу с пепперони закажи со специями и медом.

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25. Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю.

●Новый шампунь: с кокосовым маслом.

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри.

●Оставь эту идиотскую собаку для Пич.

Глава 31

Рен

Used to This — Camila Cabello

— Поговори со мной, — говорит Пич, приподнимаясь в постели, и одеяло сползает до талии, обнажая ее грудь.

Мы вернулись домой, приняли душ, поужинали, но мы так хотим друг друга, что никак не можем насытиться.

Она подтягивает простыню, наклоняет голову набок и недовольно поднимает бровь. Я сцепляю пальцы за головой, устраиваясь поудобнее на подушке.

— Я наслаждался видом.

— Рен Хантер, сосредоточься. Мы же договорились поговорить. Но с тех пор, как мы увидели пост Герпеса, ты не произнес ни слова, кроме грязных.

Я смотрю в потолок, не зная, что сказать. Она права, я не говорил об этом, потому что даже не знаю, с чего начать. За постом Гермеса последовало письмо от службы безопасности кампуса. Некоторые фразы до сих пор звучат в моей голове.

Если вы что-либо слышали или видели, пожалуйста, обратитесь в полицию.

Кто-то преследует студентов и, возможно, членов их семей. Пожалуйста, не покидайте свои комнаты, если только это не связано с посещением занятий.

Мы тесно сотрудничаем с полицией Университета Сильвер-Фоллс, чтобы поймать преступника.

Они по-прежнему ничего не сообщают о буквах из игры «Scrabble». Наверное, чтобы не говорить, что они ищут серийного убийцу, и, конечно, чтобы не рисковать появлением подражателей.

Я вздыхаю. Меня не так беспокоит полиция, как то, что Круг еще ничего не сказал. Я знаю, что они не позволят мне уйти.

— Я не могу заставлять тебя говорить о чем-то, — тихо говорит Пич. Она проводит рукой по моим волосам, и по всему моему телу пробегает дрожь.

Пенелопа Сандерсон-Меначчи лежит голая в моей постели и проводит пальцами по моим волосам. Она так близко, что я чувствую тепло ее тела под одеялом. Она ложится на спину, лицом ко мне, и одна из ее ног ложится на мою.

Боже, это рай.

— Я написала первые письма своим биологическим родителям в средней школе, — шепчет она.

Я резко поворачиваю голову в сторону, широко раскрыв глаза.

— Пич, я знаю, что ты не из тех, кто открывается в таких вещах. Я никогда не заставил бы тебя.

— Я знаю. — Она улыбается. — Я хочу. Я чувствую себя в безопасности с тобой. Я всегда чувствовала себя в безопасности с тобой.

Она ждет, пока я полностью повернусь к ней, и в моей постели, голая под простынями, она открывается мне.

— Мне было тринадцать, и в средней школе Стоунвью организовали это дурацкое мероприятие, где родители приходили провести день с нами. Это было самое странное дерьмо. Ни один из моих отцов не смог прийти. Сандерсон был в Вашингтоне по работе, а Меначчи уехал в Италию навестить свою умирающую мать.

Она поднимает глаза, и для постороннего может показаться, что она пытается вспомнить что-то, но я понимаю, что она просто берет передышку от своей уязвимости.

— В общем, один из ребят — я не скажу кто, потому что не хочу, чтобы его положили в мешок для трупов — сказал, что никто не пришел за мной, потому что у меня нет настоящих родителей. А потом он пошутил, что меня снова бросили.

Ее голос дрогнул, и она улыбнулась мне, сглотнув.

— Как ты можешь себе представить, я бросила в него несколько книг и сказала, чтобы он заткнулся. Дело в том, что многих родителей там даже не было. Это Стоунвью, поэтому большинство из них работали где-то по всему миру и оставляли своих детей на попечение домашней прислуги.

Она прикусила внутреннюю сторону щеки, и я взял ее руку в свою под простыней.

— Ну, я думаю, что этот ребенок действительно задел меня. — Она смеется. — В тот вечер я пришла домой и взяла блокнот, потому что хотела написать что-нибудь своим отцам, чтобы сказать им, что они испортили мне день, не придя. Но как только я прикоснулась ручкой к бумаге, я подсознательно написала: «Дорогие мама и папа».

Она снова сглатывает, и я могу только представить, как сжимается ее горло.

— Это было очень короткое письмо. Всего несколько предложений. «Дорогие мама и папа, я никогда не писала вам, и вы никогда не прочитате это, потому что вы отдали меня в приют. Но что, если однажды вы все-таки прочитаете? Тогда я не хочу, чтобы вы просили прощения, и я не хочу, чтобы вы забирали меня обратно. Я просто хочу, чтобы вы ответили на один вопрос. Почему?»

Я несколько раз моргаю, чувствуя, как глаза начинают слезиться.

Это письмо.

Она знает его наизусть.

Моя грудь сжимается, и я сильнее сжимаю ее руку.

— Боже, Рен.

Она делает вид, что смеется, но я тону в печали, которая исходит от нее.

— После этого я попала в ад. Я стала одержима. Почему, почему, почему? Прошли годы, и каждая неуверенность, которая посещала мой подростковый ум, попадала в список. Потому что я не могу контролировать свои эмоции? Потому что я слишком много говорю? Потому что я слишком упряма? Это не имело смысла, потому что я знала, мой мозг логически понимал, что они не могли знать, какой я стану. Но твои эмоции? Твоя нервная система? Твое тело? Они не знают. Ты не можешь контролировать свои чувства, сколько бы раз ты ни повторяла себе одно и то же.

Она делает неровный вдох, нижняя губа дрожит.

— После этого письма писались сами собой. Я не похожа ни на одного из своих отцов, и это заставляло меня задаваться вопросом, на кого я похожа. Я хотела знать, кто из моих родителей был рыжим, у кого были зеленые глаза. Я хотела знать, кто первым решил оставить меня одну. Он или она? Они живы?

Слеза скатывается по её щеке, и она всхлипывает самым милым образом.

— Эти вопросы крутятся в моей голове, как какая-то дурацкая заезженная пластинка.

Ее голос становится таким тихим, что я боюсь дышать, чтобы не пропустить ни слова. Слезы текут по её лицу, и я не смею их вытереть.

— Они смотрят на меня и... и меняют своё решение. Они не могут этого сделать, потому что слишком любят меня.

Из её горла вырывается рыдание, настолько болезненное, что оно разрывает моё сердце, и я чувствую, как слезы текут по моему лицу.

— Только они этого не сделали.

Это больно.

Очень.

Очень сильно.

Очень сильно.

— Они не любили меня достаточно, чтобы передумать, — шепчет она, когда снова может говорить. — Я не помню тот день. Я не помню ничего до приюта. Я была слишком мала. Я даже не помню, что чувствовала. Но, черт возьми, я прокручиваю в голове всевозможные сценарии. И знаешь, что помогает? Занимать себя чем-нибудь. Наркотики. Все, что ты во мне ненавидишь, помогает мне чувствовать себя чуть менее одинокой.

Она качает головой.

— Не волнуйся. Я знаю, что это плохо для меня. Просто иногда я не могу с собой поделать, потому что это... легко.

Пытаясь придать своему голосу немного юмора, она добавляет:

— В общем, вот такая вот история. Когда будешь готов, можешь рассказать мне свою.

Мы так долго обнимаемся, что я теряю ощущение времени.

Но я не говорю того, что обычно говорю. Я не говорю ей, что никогда не брошу ее, или что все, кто бросил ее, сумасшедшие. Потому что это не то, что ей нужно. Теперь я это понимаю.

Я всегда считал, что убеждение Пич в том, что она не заслуживает любви, исчезнет, если она однажды поймет, как сильно я ее люблю. Но сегодня я ясно вижу, насколько эгоистичны были мои мысли. То, что ее бросили в детстве, — часть ее личности. Мы не можем убежать от последствий этого или попытаться исправить их с помощью пластыря. Моя любовь или любовь ее отцов не могут заменить любовь, которую ей должны были дать те незнакомые люди.

Она будет жить с этим всю свою жизнь, и я буду рядом каждый раз, когда она будет чувствовать себя уязвимой. Без осуждения и без быстрых решений.

А пока я просто буду держать ее крепко-крепко.

— Это круто, папа, — говорит Пич, нарезая морковь. Ее телефон стоит на кофеварке, и она кивает в такт улыбке Сандерсона на экране. — Конечно, я буду там. Я ни за что не пропущу вечер выборов с тобой. Ты станешь мэром Стоунвью, я это знаю.

Она бросает нарезанную морковь в кастрюлю с водой и картошкой.

После нашего разговора наверху она сказала, что хочет суп, и категорически отказалась позволить мне готовить или заказать еду. Когда я понял, что она хочет чем-то занять свой ум, я позволил ей спуститься на кухню и немного поработал в своей комнате.

Она видит, как я появляюсь за ее спиной через видеозвонок, и замирает, когда я обнимаю ее за талию.

— Здравствуйте, мистер Сандерсон, — вежливо говорю я. — Как вы?

Он моргает, глядя на изображение перед собой, где его единственную дочь обнимает ее лучший друг так, что ясно видно, что они встречаются.

— Ну, ты знаешь, как говорят..., — смеется он. — Лучше поздно, чем никогда.

Замолкнув, он смотрит не на меня, а на Пич, потому что ни для кого не секрет, что он любит ее как самое дорогое в мире.

— Твой папа будет так счастлив.

Она, наверное, не замечает, что грызет волосы, поэтому я вытаскиваю их из ее рта. Я чувствую, как из нее уходит чувство вины. Всего час назад она рыдала в моей постели, разбитая горем из-за того, что ее бросили биологические родители. Любой с трудом смог бы совместить это с любовью приемных родителей.

— Ты будешь сопровождать Пич на вечеринку по случаю выхода книги в нашем доме, Рен, правда? — добавляет он.

— Конечно, сэр. — Я киваю. — С нетерпением жду, чтобы отпраздновать твою победу.

Он смеется, его глаза морщатся от искреннего веселья.

— Я всегда знал, что ты хороший человек. Ладно, я оставлю вас вдвоем. Я люблю тебя, малышка Пич.

Она вытаскивает волосы изо рта, наконец осознав, что делает.

— Я люблю тебя, папочка, — говорит она голосом, полным нежности.

Когда она вешает трубку, я кладу руки ей на бедра и поворачиваю ее, пока она не прислоняется к столешнице. Я прижимаюсь губами к ее губам. И, как всегда, когда я думаю, что это будет быстрый поцелуй, меня охватывает непреодолимое желание.

Я целую её один раз, два, три, а потом перехожу к уголку её рта, щёке, виску. Я оставляю несколько поцелуев на её лбу и наконец отрываюсь, когда целую её макушку.

— Пойдём выгуляем Маленькую Сосиску, — шепчу я ей на волосы, вдыхая аромат её дорогих духов.

— Я готовлю, — бормочет она в изгибе моей шеи. Она всегда как-то находит дорогу туда. — Иди без меня.

Мое сердце сжимается, и я отступаю назад с натянутой улыбкой на лице.

— Хорошо.

Я оставляю еще один быстрый поцелуй на ее лбу.

— Подожди, подожди, подожди, — кричит она, как только я начинаю уходить. Она нажимает кнопки на плите.

— Я пойду с тобой.

— Как быстро ты передумала.

Я смеюсь, прежде чем свистнуть собаке, чтобы она подошла.

Ее маленькие лапки стучат по полу, когда она бежит из гостиной, и мы встречаем ее у двери.

— Ты так делаешь, когда я тебя раздражаю, — объясняет она, улыбаясь, когда надевает тяжелое шерстяное пальто.

— Что? — я насмешливо спрашиваю. — Я не делаю ничего, когда раздражен.

Я приседаю, чтобы пристегнуть поводок к Сосиске.

— Делаешь.

Пока я все еще на корточках, она наклоняется и целует меня в лоб.

— Вот так.

Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться. Она права. Я не делаю это специально.

Наверное, это просто способ напомнить себе, даже когда я раздражен, что я все еще самый счастливый парень на планете, потому что она у меня есть.

— Да ладно, — говорю я,

Держа конец поводка в руке, я щелкаю пальцами, указывая на свою ногу. Сосиска бежит ко мне и стоит, виляя хвостом.

— Сидеть, — предупреждаю я ее, открывая дверь.

Я оглядываюсь на Пич.

— Готова?

Ее глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, и она не шевелится.

— Что?

Я оглядываюсь, но нет, она явно смотрит прямо на меня.

— Что? — настаиваю я.

— Ты разговариваешь с ней... так же, как разговариваешь со мной в спальне.

Я вытираю руку о рот, пытаясь скрыть улыбку, когда вижу, как на ее лбу начинает пульсировать маленькая вена.

— Детка, не ревнуй. Если тебе будет хоть немного легче, ты у меня любимая.

Слишком велик соблазн подразнить ее. Поэтому я снова щелкаю пальцами и указываю на свою ногу.

— Давай, пошли.

— Я сломаю тебе руку, Рен Хантер, — шипит она, проходя мимо меня, чтобы выйти.

Я следую за ней, смеясь так громко, что Маленькая Сосиска лает от вострога.

Мы идем уже около пяти минут, держась за руки, пробираясь по улицам нашего кампуса и проходя мимо греческого квартала, когда я глубоко вдыхаю и оглядываюсь.

Тихая ночь. Люди, наверное, в Акрополе или дома. Согласно электронному письму с кампуса, нужно по возможности оставаться дома, поэтому нигде нет вечеринок, на улицах ни души. Мы с Пич можем разговаривать, и нас никто не услышит.

Я фыркаю, играя с поводком, чтобы сбросить напряжение. Сосиска освободилась и бежит впереди. Пич замечает мою внезапную неловкость.

— Что такое?

Мы продолжаем идти, и вдруг всё вокруг привлекает моё внимание. Главное, чтобы мне не приходилось смотреть ей в глаза.

Я облизываю губы, с трудом сглатываю слюну и говорю:

— Безмолвный Круг имеет привычку собирать долги.

Совершенно очевидно, что она понимает, к чему я клоню. Она останавливается, пристально глядя мне в глаза.

— Не заставляй себя.

— Я не заставляю, — говорю я ей. — Я хочу поделиться этим с тобой. Так же, как ты поделилась со мной, но я не буду ходить вокруг да около. Я расскажу тебе, что произошло, и мы пойдем дальше. Потому что ты застряла со мной, Пич. Так что, если это заставит тебя возненавидеть меня, ты ничего не сможешь с этим поделать.

Напоминание, кажется, шокирует ее.

Мы вели себя как такая нормальная пара, что она забыла, что на самом деле не может меня бросить. Наконец она кивает, подбадривая меня продолжать.

— Иногда Тени предлагают помощь людям, которые не входят в Круг, но предупреждают, что они будут им должны услугу, и что они могут попросить об этом в любой момент. Я не могу выразить, насколько опасно быть должником Круга. Они всегда взыщут долг.

Я отворачиваюсь от неё.

— Когда они взыскали мой долг, они попросили меня присоединиться. Поэтому у меня не было выбора. Потому что я был им должен, и я не мог поступить иначе, как они просили. Им нужен был жнец, или, как они его называют, Танатос.

— Танатос, — повторяет она. — Бог ненасильственной смерти.

— Да. — Я смеюсь. — Ну, не ожидай, что Круг будет придерживаться принципа ненасилия. Пока я убиваю цель, они не спрашивают, как. Они просто убеждаются, что от тела избавились.

Я с досадой провел рукой по волосам.

— С пятнадцати лет я знал, что когда-нибудь мне придется расплатиться с ними. Я просто надеялся, что это будет одна услуга и все. Но услуга заключалась в том, чтобы присоединиться к ним, и теперь... ну, теперь мы здесь.

Я вижу, что она хочет услышать остальное. Просто это выходит из меня немного сложнее, чем я думал.

— Что случилось, когда тебе было пятнадцать, что тебе понадобилась услуга от Круга? — спрашивает она.

— Ты помнишь брата моего отца, Винсента?

— Да, конечно, я помню его. Он был немного странным, да?

Я сжимаю челюсти, призраки прошлого ведут войну в моей голове. Я поворачиваю шею, сначала влево, потом вправо. Черт, это сложнее, чем я думал.

— Да, он был чудаком. Это мягко сказано.

Я массирую плечо. Мое тело кажется чужим.

— Пич, тебе нужно знать кое-что о моем детстве. Кое-что, что я скрывал от тебя, хотя ты моя лучшая подруга, и я сделал это не потому, что не доверял тебе, а потому, что люблю тебя.

Я облизываю губы, пытаясь сосредоточиться. Ее красивые глаза открываются еще шире, с нетерпением ожидая правды.

— Я был ребенком с серьезными вспышками агрессии. Начиналось с мелочей, но постепенно становилось все хуже и хуже. Я бил Элайджу по малейшему поводу. Однажды я даже ударил маму. Ничто не могло оправдать мои поступки, и никто не понимал. Поэтому, несмотря на то, что мой отец считал, что избиения — единственный способ сделать меня слабым, мама отвезла меня к психиатру. Это заняло несколько месяцев. Сначала они исключили множество диагнозов. Провели тесты, физические, психические — это было чертовски инвазивно — и пришли к выводу, что я страдаю от перемежающегося взрывного расстройства.

Она с трудом сглатывает слюну, не сводя глаз с моего тела.

— Что это такое?

— Это ярлык, который на меня навесили, чтобы как-то объяснить ситуацию. Но это не помогает, и стало только хуже.

— Ты... Ты никогда так не вел себя со мной. И в школе, и на ночевках...

— Нет.

Я горько смеюсь, глядя на все, только не на нее.

— Потому что там не было триггеров. Не было отца, который избивал тебя и заставлял твое тело постоянно находиться в режиме выживания.

А потом я смотрю ей в глаза.

— Но главное, там была ты. И ничто не успокаивает меня так, как просто твое присутствие рядом.

Я поднимаю руку к ее щеке, лаская ее нежную кожу большим пальцем. Ее глаза закрываются, а когда она открывает их, они просят продолжения.

— Рен, расскажи мне, как это связано с твоим дядей или Кругом.

— Ладно, — хриплю я, не имея выбора, кроме как перейти к делу. — Дядя Винсент — это первый случай, когда я отключился. Однажды он и мой отец вернулись из загородного клуба Стоунвью и курили сигары в кабинете отца. Я хотел присоединиться, потому что они пригласили Элайджу. Так почему же не меня?

Мое сердце начинает биться чаще, и моя рука не хочет отрываться от лица Пич.

— Они не пригласили меня, потому что ненавидели меня. Они всегда меня ненавидели. Поэтому я просто стоял за дверью и слушала их разговор. Пока разговор не перешел на тебя.

— На меня?

— Да, на тебя. И на то, как Винсент думал, что ты такая красивая для пятнадцатилетней.

Я откинул голову назад, отчаянно пытаясь вспомнить, что именно произошло. Но я никогда не вспомню.

— Все, что я знаю, это то, что в одну секунду я открывал дверь, а в следующую — пришел в себя. Винсент лежал на полу с перерезанной горлом, а я держала в руке нож для писем. У моего брата был окровавленный нос, а у отца — разорванная рубашка.

Я моргнул, глядя на темное небо, а потом снова посмотрел на нее. Ее грудь так быстро поднималась и опускалась, что я подумал, не собирается ли она убежать.

— Мой отец сказал, что знает людей, которые могут избавиться от тела. Никто не будет ничего спрашивать, и моя тетя никогда не узнает правду. Все просто исчезнет. Я не попаду в беду с законом, но буду должен им услугу. Эти люди были из «Круга», и они увидели возможность в подростке, способном убить собственную семью.

Я опускаю взгляд, мои плечи опускаются.

— Моя семья и раньше меня не любила, но после этого они на меня по-другому посмотрели. Мой папа... Черт возьми, я убил его брата, Пич. Неудивительно, что он меня ненавидит.

Моя рука все еще лежит на ее щеке, и она кладет свою на мою, заставляя меня посмотреть ей в глаза.

— Я люблю тебя, Рен. Независимо от того, что будет, в какой форме, дружбой или чем-то большим, я всегда буду любить каждую частичку тебя.

Вот оно. Такое чувство, которого я никогда раньше не испытывал к кому-либо. Безусловная любовь. И она настолько сильна, что я с трудом могу ее осознать.

Она вздыхает, качая головой.

— Но я не хочу быть причиной чьей-то смерти.

Ее зеленые глаза освещены только лунным светом, но они никогда не выглядели так требовательно.

— А что, если ты — причина, по которой я жив? Потому что только ты держишь меня в здравом уме, Пич. То, что внутри меня, можешь укротить только ты. И каждый раз, когда я хотел сдаться и просто позволить этому взять верх, я думал о тебе. О том, что я могу потерять тебя, если сделаю это. Я живу только ради одного, и это ты.

Я вижу, что она хочет улыбнуться. Это сияет в ее глазах.

— Почему ты всегда даришь мне столько любви, Рен Хантер?

— Потому что держать всю эту любовь в себе было бы нечеловечно.

Глава 32

Пич

Sinner — Shaya Zamora

Сердце бьется как сумасшедшее.

Я слышу каждый удар в ушах, он стучит в голове и мешает мне сосредоточиться.

В женском туалете научного корпуса я смотрю на себя в зеркало. Я такая бледная.

И мне кажется, что меня снова стошнит.

Пенелопа, что случилось? Ты не продвинулась в работе над рефератом. Это похоже на самосаботаж.

Профессор Лопес достал сегодняшний пост Гермеса обо мне. Фотография, на которой я на вечеринке, опустив голову, нюхаю кокаин.

Это очень старая фотография, профессор. Я вам клянусь. Смотрите, у меня даже волосы не такой длины!

Разочарованный взгляд на его лице был достаточен, чтобы я захотела плакать.

Фотография существует. Этого достаточно, чтобы испортить тебе репутацию.

Голос Лопеса, звучащий в моей голове, отправляет меня обратно в туалет, и я выблевываю желчь, поскольку в желудке ничего не осталось.

Ванная — единственная обновленная комната в старом историческом здании, и я вдруг начинаю ненавидеть ее яркий свет по сравнению с мрачными коридорами.

Что-нибудь произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз?

Да, на самом деле. Меня заставили вступить в тайное общество, подписать договор с дьяволом, чтобы он сделал меня своей. Я потеряла лучшего друга, который был убит, но убийца и он — одно и то же лицо.

Мне обещали информацию, которая изменит мою жизнь и поможет мне исцелиться, но я почти ничего не увидела. Но самое страшное? Прошло уже почти неделю с тех пор, как этот мужчина показал мне свою самую уязвимую сторону, а я показала ему свою, и теперь я глубоко верю, что он моя вторая половинка.

Мое здравомыслие висит на волоске. Я до сих пор не знаю, чего от меня хочет Гермес. Я видела, что эти больные люди делают с женщинами в храме. Я была свидетельницей того, как Гера была наказана за измену тому, за кого ее заставили выйти замуж. И что теперь? Зачем Гермес хотел, чтобы я это увидела, после того как они шантажировали меня, чтобы я пошла на посвящение? Чтобы я поняла, как я застряла? Как мне вести себя, если я не хочу закончить как она?

Я потеряю свой шанс стать кем-то. Кем-то настоящим, вырваться из того порочного круга, в который загнал меня Рен. Потому что я не могу сосредоточиться. Потому что я думаю только о нем, о его руках на моем теле. О нем и о том, как он наказывает меня, любит и заставляет испытывать все возможные чувства. Я хочу, чтобы его губы прикоснулись к моим, чтобы его руки обхватили мои бедра, чтобы он вошел в меня.

Я хочу его жестокости и его контроля.

И я хочу его любви.

Его. Чертовой. Любви.

Я вытираю слезы с глаз, встаю и возвращаюсь к раковине. Мою руки, вычищаю рот и достаю зубную щетку из сумки. Я часто проводила ночи в библиотеке, и всегда ношу с собой небольшой набор.

Мой взгляд падает на таблетки, которые я взяла раньше, и я качаю головой, но тут снова раздается голос профессора Лопеса, говорящий, что мы не сможем сдать работу, если я не возьму себя в руки. Я тянусь к таблеткам, крепко сжимая маленькую пачку, и вытаскиваю один из своих блокнотов.

Я кладу книгу на раковину, а на нее — две таблетки.

Положив сверху еще одну тетрадь, я навалилась на них всем своим весом, пока не услышала, как таблетки раздавились. Я повторила это несколько раз, а потом достала кредитную карту.

Мне нужно серьезно заняться этой работой, сосредоточиться на своем будущем и ни на чем другом. Моя самая большая мечта — Нобелевская премия, а Рен превратил меня в чертову секс-игрушку... которая получает удовольствие от того, что является секс-игрушкой.

Мои линии не идеальны, но сойдут. Я наклонилась, прижала палец к ноздре... и замерла. Я докажу, что Гермес был прав. Я предам профессора Лопеса. В основном, я обещала Рену, что

Я могу работать и без Аддералла. Я сильнее этого.

Я дую на порошок и стряхиваю его с книг. Сложив все свои вещи в сумку, я направляюсь в библиотеку.

Я выбираю тихий столик, а не тот, который обычно занимают мои друзья и я. На этот раз я сижу в заднем ряду, между двумя гигантскими рядами книг и окружена несколькими пустыми столами.

Никто меня не беспокоит. Я собираюсь погрузиться в «Американский журнал экологической инженерии».

Прошел, наверное, час, когда я почувствовала чье-то присутствие рядом со своим столом. Поднимая глаза от ноутбука, готовая послать кого-то на хрен, я едва сдерживаю удивление, увидев Элайджу.

— Привет, — тихо говорю я.

Я не знаю, как себя вести рядом с ним.

Я чувствую себя виноватым за то, что не поддерживала с ним связь. И все из-за Рена. Это единственное, чем я не позволю управлять своей Тени. Я не перестану быть другом Элайджи... Или, по крайней мере, так я думала. Потому что на самом деле прошло уже две недели, а мы не разговаривали, не писали друг другу и не проводили вместе ни минуты.

У него грустное лицо, и я не знаю, злится ли он на меня или собирается сказать мне что-то, чего я не хочу слышать.

— Можно присесть? — спрашивает он.

Я оглядываюсь и замечаю, что несколько столиков вокруг меня заняты. За одним из них Крис Мюррей, парень Эллы, учится вместе с другими студентами юридического факультета.

— Э-э... — я колеблюсь.

— Может, пойдем куда-нибудь еще?

Его взгляд следует за моим, и он тоже замечает Криса.

— Думаешь, он донесет твоей Тени, что ты общаешься со мной, хотя тебе это запрещено?

Я закатываю глаза.

— Ты говоришь так, будто мне действительно важно, что Рен говорит, что я могу, а что не могу.

— А разве нет? Это же ты хочешь уйти.

Это задевает мое самолюбие, и я прищуриваюсь на него.

— Я больше беспокоилась о тебе, но ладно, садись.

Он садится, кладя рюкзак на колени.

— Ты над рефератом работаешь? — спрашивает он, глядя на книги вокруг меня.

— Да, — киваю я. — Не очень хорошо. Я просто... я так этого хочу, понимаешь? Я так усердно работала, что теперь даже не знаю, как заставить себя продолжать. Но я не из тех, кто сдается.

Он оглядывается и бормочет:

— Круг мог бы помочь тебе попасть в этот журнал, Пич. Рен не предлагал?

Я открываю рот, и мне трудно сдержать голос.

— Нет, конечно нет. Ему бы это даже в голову не пришло.

Никогда еще не было так очевидно, что Рен знает меня гораздо лучше, чем Элайджа.

— Элайджа, я бы никогда не хотела добиться успеха таким путем. Я хочу заслужить свое место. Рен знает это и никогда не стал бы оскорблять меня, предлагая использовать Круг, чтобы я попала в E.E.A.J..

Он сдвигает брови и вынужденно улыбается, явно не одобряя то, что я защищаю Рена.

— Конечно. Прости. — Он почесал горло и добавил: — Так он смог что-нибудь узнать о твоих родителях?

Я открыла рот, но сразу же закрыла. Я собиралась снова его защитить.

— Нет, — тихо призналась я.

— А ты знаешь, он еще ищет?

Сегодня Элайджа кажется другим, не таким милым другом.

Может, потому что я не привыкла, что он говорит так уверенно. А может, потому что Рен рассказал мне, что его семья его ненавидит, и мне не нравится, что Элайджа на стороне его родителей в том, как они обращаются с Реном дома.

— Да, он ищет, — говорю я резко. — Он что-нибудь найдет.

Кивнув себе, он достает из сумки конверт.

Мое сердце забилось чаще, когда я заметила запечатанный конверт. Это был такой же конверт, какой Рен принес ко мне домой. Тот, в котором был сертификат.

Я не могла дышать несколько секунд, пытаясь сохранить спокойствие, но не смогла. Моя рука потянулась к конверту, и он прижал свою руку к нему.

— Не делай этого, — прорычала я.

— Прежде чем ты его откроешь, я хочу, чтобы ты знала, что это будет тяжело. Но я здесь.

— Убери руку.

Он отпускает конверт, и я разрываю нитку, не развязывая ее. Вытаскивая единственный лист, мое сердце опускается ниже, чем я могла себе представить.

— Нет, — шепчу я, глаза бегают по странице быстрее, чем мозг успевает за ними. — Нет, нет, нет.

Горло сжимается, и комок не дает мне сделать полный вдох.

Свидетельство о смерти.

Я поднимаю глаза и вижу, что глаза Элайджи наполнены таким горем, что в моей голове начинается буря.

— Моя мама, — хриплю я. — Она... умерла?

Я читаю дальше, и мои глаза расширяются, позволяя слезам течь.

— О боже, — слабо выдыхаю я.

Причина смерти: убийство. Пулевые ранения.

— Ее убили, — выдавливаю я. — Ее... ее застрелили.

Он кивает, сжав губы, и его глаза наполняются слезами.

— Мне так жаль, Пич.

— Как Рен не нашел это? — хриплю я. — Он же искал.

Он молчит, опуская взгляд и крепче сжимая сумку. Мне не нужно других объяснений.

— Нет, — качаю я головой. — Не говори этого. Потому что это неправда. Он не знал.

— Пич...

— Чем ты занимаешься в Круге? — настаиваю я. — У тебя явно больше власти, чем у него. Ты работаешь с людьми, у которых больше связей.

— Я хорошо разбираюсь в цифрах, — спокойно объясняет он. — Я всего лишь бухгалтер, помогаю им уклоняться от уплаты налогов.

— Это неправда.

Но как я могу дальше обманывать себя?

— Рен знает, Пич, — говорит он с большей убежденностью. — Тот же человек, который дал мне это, сказал, что он дал это ему.

И, как будто этого недостаточно, он повторяет:

— Он знает.

— Но... — хриплю я. — Почему он ничего не сказал?

Элайджа не успевает меня успокоить, потому что тут же, быстрая как молния, появляется тень, и, не давая мне моргнуть, Рен хватает моего друга за воротник униформы и швыряет его на полку.

— Рен, — выдыхаю я, вскакивая так быстро, что стул падает назад.

— Знаешь что, брат? — шипит он.

— Ты единственный человек, которого я предупреждал несколько раз в своей жизни. И всё же ты никогда не воспользовался шансом, который я тебе давал, чтобы уйти. Прочь. От неё.

— Отпусти его, — шиплю я, оглядываясь по сторонам. Нас окружает толпа голодных глаз, все сторонники нашего золотого мальчика из колледжа, с нетерпением ожидающие, когда он наконец

Рядом с нами, в стороне от толпы, стоит Крис Мюррей, скрестив руки и наблюдая за происходящим с настороженным взглядом.

Но он не вмешивается.

— Ты гребаный стукач, — плюю я ему в лицо. У Рэна до конца дня занятия в научном корпусе. Очевидно, это Крис рассказал ему о том, что происходит. — Ты хоть раз в жизни можешь не лезть не в свое дело?

Повернувшись к братьям, я застыла на месте, когда поняла, что Рен закончил с предупреждениями. Теперь он держит Элайджу за горло и снова швыряет его на полку, заставляя брата скривиться от боли.

— Посмотри на нее, — рычит он ему в лицо. — Посмотри на нее.

Дикие глаза Элайджа устремлены на меня, его лицо покраснело от нехватки кислорода. Это ужасно. Он выглядит как веточка в руках Рэна.

— Не подходи к ней. Не разговаривай с ней. Черт, Элайджа, я даже не хочу, чтобы она приходила тебе в голову. Ты понял?

Он пытается кивнуть, но вместо этого закатывает глаза.

— Рен, отпусти его, — панически кричу я, все еще не в силах пошевелиться от страха, сковывающего меня на месте.

Он отпускает его на долю секунды, только чтобы ударить его так сильно, что Элайджа теряет равновесие. Но когда он начинает падать, Рен снова хватает его за горло.

— О, нет, нет. Ты не смеешь терять сознание. Ты получишь свой гребаный урок, — рычит он.

— Ты будешь смотреть на неё, пока она защищает тебя и ещё больше злит меня. Тебе нравится, когда она жалеет тебя, да?

Я замечаю кровь, текущую из рта Элайджа, и это наконец заставляет меня действовать.

— Отпусти его, ты гребаный ублюдок, — шиплю я. — По крайней мере, он мне не лжёт.

Я хватаю бумагу со стола, подходя к ним, сжимая ее в руке так же крепко, как сжимается моя грудь.

— Что это за херня, а? — говорю я, суя ему бумагу в лицо.

Он не отпускает брата, но его лицо мрачнеет, в глазах так явно читается вина, что мне хочется вырвать свое сердце и показать ему, что он с ним сделал.

— Пич...

— Отпусти его. Сейчас же.

Мой приказ не имеет того эффекта, на который я рассчитывал.

— Ты мертв, брат.

И я слышу изменение в тоне Рэна. Он ушел. Перешел ту грань, которую может контролировать.

Другая часть взяла верх, и Элайджа это понимает, потому что его глаза кричат: — Он сорвался!.

— Не надо. Не надо, не надо, не надо.

Я хватаю его за плечо, пытаясь оттащить.

— Крис, — кричу я.

В следующую секунду Элайджа лежит на полу, Рен бьет его везде, где может достать, а его брат кричит и сжимается в комок.

Обхватив Рэна за талию, я тяну его изо всех сил.

— Крис! Он его убьет.

Горло сдавило, я с трудом выдавливаю из себя крик. Я в кошмаре, и ничего из того, что я делаю, не имеет смысла.

— Рен, хватит.

Голос Криса спокоен, но в нем слышна спешка, которая говорит о том, что он понимает, что время на исходе.

Он отталкивает меня в сторону, но ему приходится попробовать три раза, прежде чем ему наконец удается оттащить Рена. Рен сопротивляется несколько секунд, но в нем есть какое-то спокойствие, когда Крис держит его сзади, обхватив руками, чтобы он не мог махать руками, а Элайджа переворачивается на бок и пытается встать.

Я смотрю на своего парня, и мое сердце разрывается на мелкие кусочки, которые я знаю, что никогда не смогу собрать воедино.

— Ты мне соврал, — хриплю я.

Он тяжело дышит, явно не оправившись от своего путешествия в мир иной. Его рубашка разорвана, пуговицы валяются на полу, я их оторвала, когда пыталась оттащить его. А его пресс покрыт красными следами, некоторые из них кровоточат, потому что я явно поцарапала его в процессе.

— Ты мне соврал, — повторяю я дрожащим голосом. — О том, что, как ты знал, для меня значило всё.

Его взгляд падает на бумагу в моей руке.

— Пич, дай мне объяснить, — хрипит он, пытаясь отдышаться.

И вот тогда я действительно осознаю. Потому что, думаю, часть меня всё ещё надеялась, что всё это было огромным недоразумением. Что Элайджа ошибся. Часть меня, которая отчаянно влюбилась в Рена и готова простить ему все, просто хочет верить, что он никогда не сделал бы этого со мной. Не с моим лучшим другом, не с моим парнем.

Не с любовью всей моей жизни.

Меня охватывает небывалая ярость. На него, на его ложь, на все, через что он заставил меня пройти в этом году.

— Ты мне соврал! — кричу я, отталкивая его.

Крис все еще держит его, и он ничего не может сделать. Они не двигаются, и это злит меня еще больше.

— Как ты мог так со мной поступить?

Мой крик раздается по всей библиотеке, разрывая горло, как гром из облаков.

— Я хотел тебе сказать. Пожалуйста, пожалуйста, выслушай меня. Я защищал тебя. Отпусти меня, — бросает он Крису, прежде чем снова обратиться ко мне.

— Я не хотел причинять тебе еще больше боли. Это было слишком тяжело для тебя.

Я бью его листом бумаги.

— Ты не имеешь права принимать это решение за меня!

Его грудь, его лицо, я продолжаю бить его одним листом бумаги, который разрывается на куски.

— Как... как... Рен, боже мой, — рыдаю я. — Как ты мог со мной так поступить? Ты заставил меня полюбить тебя, ты изменил меня. Ты предал нашу дружбу ради своей эгоистичной, одержимой любви.

Я не могу сдержать слезы. Бумага смята, разорвана, уничтожена. Так же, как мое доверие. Я бросаю оставшийся кусок на пол и бью его ладонями по груди.

Я быстро теряю силы, а он не может ничего сделать, все еще удерживаемый Крисом, который достаточно умен, чтобы не мешать.

Задыхаясь, я смотрю на его лицо. Мое разбитое сердце отражается в его глазах, его вина проникает в меня.

Мы одно целое. Мы родственные души.

Этого не должно было случиться.

— Я сняла с себя защиту ради тебя, потому что верила, что ты защитишь меня.

Сделав шаг назад, я качаю головой.

— Ты разрушил меня.

И я поворачиваюсь, потому что не могу больше на него смотреть.

Я слышу шум, который поднимает Рен, пытаясь вырваться из рук Криса, а затем слышу его спокойный голос.

— Оставь его. Дай мне время, — говорю я, проталкиваясь через толпу потрясенных студентов.

Он все предал.

Я никогда не была такой с кем-то другим. Я всегда

Рена Хантер это не пугало.

Он подтолкнул меня показать свою слабую сторону.

Он позволил этому случиться. Он разорвал нашу дружбу, чтобы построить на ее месте любовные отношения, разбил меня на кусочки и собрал по кусочкам, чтобы я стала принадлежать только ему.

А потом он потерял меня.

Но главное, после нескольких недель, когда я влюбилась в него все сильнее и сильнее...

Я потеряла его.

Глава 33

Пич

Reflections — The Neighbourhood

— Держи, милая, — говорит Алекс, протягивая мне дымящуюся чашку чая.

Я свернулась калачиком на ее диване под тремя пушистыми одеялами, а один из ее кроликов грызет кинзу у меня на коленях.

Я смотрю на свой телефон, который светится уже в сотый раз. Уже поздно. Он звонил мне весь день и весь вечер. Он то звонит, то пишет сообщения.

Каждый раз, когда появляется новое сообщение, я перечитываю все предыдущие.

Рен: Где ты?

Рен: Милая. Мне так жаль. Ты должна позволить мне объяснить.

Рен: Куда ты ушла? Ты в университете? В твоей квартире никого нет.

Рен: Прости. Пожалуйста, ответь.

Рен: Возьми трубку, Пенелопа.

Рен: Милая, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Где ты?

Рен: Поговори со мной. Я тебя умоляю.

Рен: Я волнуюсь. Хотя бы скажи, что ты в безопасности.

Рен: Пенелопа, возьми трубку, черт возьми.

Есть несколько причин, по которым я пришла к Алекс и Ксай в дом на северном берегу Сильвер-Фоллс, как только вышла из библиотеки. Во-первых, я не могла пойти к Элле, потому что Крису нельзя доверять. Он бы сразу сказал Рену, где я. Во-вторых, Рен никогда здесь не был. Он знает, что Алекс живет на северном берегу, когда не в кампусе, но не знает, где именно.

Алекс садится рядом со мной на диван и кладет руку мне на колено.

— Эй, — она улыбается мягко. — Ты передумала говорить об этом, или давай просто посмотрим что-нибудь супер жестокое?

Я тихо смеюсь, гладя ее кролика. Его зовут Жан-Поль Сартр. Да, как французский философ. Она такая ботаничка.

У Алекс очень доброе сердце, и несмотря на то, что я держалась от нее на расстоянии, она знает, что я что-то скрываю, и все равно приняла меня с распростертыми объятиями, когда я постучала в ее дверь.

Ксай входит в гостиную, кивая мне в знак приветствия, но ничего больше. Он не самый дружелюбный и разговорчивый парень. Судя по всему, он только что вернулся из своей мастерской, которую устроил в сарае. На его рубашке, пальцах и волосах размазана розовая краска. Это любимый цвет Алекс, и хотя Ксай, возможно, большой и страшный бывший наркоторговец с Северного побережья, но, глядя на их дом, становится ясно, кто здесь главный.

Входная дверь окрашена в фуксию, а на розовых полках, которые, вероятно, она заставила его установить, повсюду стоят рамки с фотографиями пары. На некоторых они запечатлены вместе с кроликами.

На некоторых только кролики. И когда Ксай входит, одетый в джинсы и белую майку, и я замечаю, какие у него большие руки, как смертоносно выглядит все его тело... когда я думаю о том, что он, вероятно, убивал людей для банды, в которой раньше был, мне хочется расхохотаться. У этого человека есть домашние кролики.

— Я думаю, я выберу жестокий фильм, если ты не против, — говорю я своей подруге.

— Не знаю, хочется ли мне сейчас о чем-то разговаривать.

Она кивает, совершенно не удивленная. Я не из тех, кто любит обсуждать темы, которые кажутся слишком реальными. Беря пульт, она замирает.

— Ты и Рен все еще вместе? — шепчет она, едва глядя на меня. Она звучит как ребенок, чьи родители собираются развестись.

Только все гораздо сложнее, правда? Я злюсь на Рена. Чувствую себя преданной. Но он — моя Тень. Есть силы, более могущественные, чем моя воля, которые решают, будем ли мы вместе или нет.

К тому же я люблю его, и это чувство я не могу просто так отключить.

Я никогда не чувствовала себя такой одинокой, будучи так сильно связанной с кем-то.

Я слишком долго отвечаю, мои мысли кружатся в голове, как дым. Невозможно ухватиться за одну, чтобы во что-то вникнуть.

— Что-нибудь жестокое, — успокаивающе говорит Алекс, останавливая войну в моей голове.

— Где парню отрезают член, подойдет, — говорю я в шутку.

— Интенсивно, — слышу, как бормочет Ксай за диваном. Он бросает морковную кожуру в огороженное место, которое кролики занимают в гостиной. У них их трое. Зачем им столько места? Этот дом и так маленький.

— Так девушки справляются, — отзывается Алекс, и мы оба оглядываемся на него через плечо. — Я же не говорю тебе, как справляться с разбитым сердцем.

— Куколка. — Он улыбается, но в его улыбке нет ничего утешительного. — Разбей мне сердце, и тебе придется самой его склеивать. Спойлер: это не будет похоже на поездку в Диснейленд.

Она хихикает, а я закатываю глаза, и нас прерывает звонок ее телефона. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами и показывает мне имя на экране.

Рен.

— Ублюдок, — стону я, откидывая голову назад.

— Я пойду посмотрю, что он хочет. Я не скажу ему, что ты здесь, — уверяет она меня.

— Нет, нет. Алекс, ты ужасно врешь... — я обрываю себя, когда она берет трубку и включает громкую связь.

— Привет, Рен, — говорит она с напускной веселостью. — Что...

— Она с тобой? Потому что ее нет в твоем общежитии. Ее нет у ее отца, и она не с Эллой.

Алекс отводит взгляд от меня и смотрит на Ксая, который сейчас медленно идет к дивану с хмурым выражением лица.

— Эм, ее здесь нет, — тихо говорит она, заставляя меня прижать ладонь к лицу.

— Ты ужасная лгунья.

Я шепчу ей «Я же тебе говорила», а она качает головой, не зная, что делать.

— Пожалуйста, пожалуйста, скажи ей, что я сожалею. Скажи ей, чтобы она вернулась домой. Она мне нужна.

— Что ты наделал? — спрашивает моя подруга, глядя на меня и опускает глаза, когда замечает, что у меня наворачиваются слезы.

— Я облажался. Но я не хотел ее обидеть. Я бы никогда не обидел ее.

Ее брови слегка приподнимаются, ее щенячьи глаза умоляют меня сказать что-нибудь. Она, блядь, верит в это. Поэтому я энергично качаю головой.

— Дай мне твой адрес, Алекс. Я отвезу ее домой, и тебе не о чем будет беспокоиться. Пожалуйста, мы оба твои друзья.

Он звучит так отчаянно, что даже трогает меня за душу. Я не могу представить, что Алекс, которая всегда открыта для других, сможет сопротивляться ему еще долго.

— Повесь трубку, — шепчу я. Но она качает головой.

— Рен. — Она колеблется. — Может, дашь ей переночевать? И попробуешь завтра?

— Нет.

Изменение в его голосе заставляет её несколько раз моргнуть в замешательстве. Она не знает этой стороны его характера. Она всё ещё знает его как Рена, нашего лучшего друга.

— Н-нет? — заикается она. Я замечаю, как Си сужает глаза, глядя на телефон, и скрещивает руки.

— Нет. И вообще, я хочу, чтобы ты напомнила ей кое-что от меня. Можешь?

— Э-э... — она колеблется, широко раскрыв глаза и оглядываясь по комнате.

Я сжимаю челюсти. Он пугает её.

— Скажи ей, что она может прятаться сколько хочет, но от меня ей не уйти.

Его ровный, низкий голос пугает, и у меня по коже бегут мурашки.

— Напомни ей, что её выбор — это иллюзия, которую я могу разрушить в любой момент, и что та же система, которую мы оба ненавидим, поможет мне найти её. Она может ненавидеть меня и злиться до конца своих дней, но она будет злиться рядом со мной.

Я открываю рот, чтобы помочь себе дышать. Я не могу поверить, что он намекает ей на существование Круга.

— А вы двое оставайтесь в своём доме, Алекс. Я найду вас, не волнуйтесь.

Она застыла на месте, но это не имеет значения, потому что Ксай вырывает у неё телефон из рук.

— Ты знаешь, с кем ты разговариваешь, Хантер? — рычит он. — Я убивал людей за гораздо меньшее, чем угрозы Алекс. Так что следи за своим тоном и держись подальше от нашего дома. Потому что если я увижу тебя здесь, я покажу тебе, как мы обращаемся с назойливыми бывшими на этой стороне реки.

Положив трубку, он поворачивается к нам и бросает телефон на диван. Он смотрит на меня с ног до головы и говорит Алекс: — Если она станет угрожать твоей безопасности, ей конец.

— Что? — выдыхает Алекс. — Нет, не будет. Забери свои слова.

Он качает головой.

— Ее бывший окружен очень опасными людьми, куколка. Я не буду рисковать.

— Что?

Это слово вырывается из моего рта без каких-либо эмоций. Шок слишком силен.

— Что ты знаешь?

— Достаточно, чтобы не хотеть, чтобы он и его дружки приближались к моей женщине.

— Какие друзья? — вступает в разговор Алекс. — Что происходит? О чем вы говорите?

— Откуда ты все это знаешь? — спрашиваю я, вставая с дивана и обходя его, чтобы подойти к нему.

— Эти парни удерживают власть, контролируя всех вокруг. Они тесно связаны с мафией. И я случайно знаю нескольких из них. Вот и все, — объясняет он своим невозмутимым тоном.

— Подожди, подожди.

Алекс качает головой, а Жан-Поль Сартр прыгает ей на колени. Она хватает его и гладит, вставая.

— Мы... Мы теперь боимся Рена или что? Почему он вдруг стал таким опасным?

Ее глаза становятся больше тарелок.

— Ксай, ты боишься Рена?

Она выглядит так, будто ее мир рушится, и мой тоже. Для Алекс нет никого, кто мог бы защитить её лучше, чем её парень, бывший член банды, выросший в самом опасном районе трёх штатов. Она выглядит такой уязвимой, как маленькая девочка, которая впервые узнала, что родители тоже могут бояться.

— Я просто говорю, — спокойно отвечает Ксай, — что Рен Хантер — человек, с которым лучше не связываться. Так что, если присутствие твоей подруги станет для тебя опасным, ей придется уйти.

— Но ты только что угрожал ему, — слабо говорит она. — Зачем угрожать тому, кого боишься?

Она ходит вокруг, гладя кролика, пока не замирает.

— Подожди, это не имеет смысла.

Она смеется про себя.

— Рен — наш лучший друг. Ксай, ты снова параноик.

Он подходит к ней одновременно со мной и кладет руку ей на щеку.

— Я не боюсь его. Моя угроза вполне реальна. Если он появится здесь, он мертв. Похоронен у дерева тринадцать. Но тогда нам, возможно, придется переехать на другой конец света или что-то в этом роде. Потому что люди, с которыми он связан, сильнее, чем я могу справиться в одиночку.

Алекс проводит рукой по ее покрасневшим щекам.

— Ты сошел с ума. Рен не общается ни с кем, кроме нас. Это тебя он боится? Меня и моих друзей? Его команду по лакроссу? Это безумие.

— Что такое дерево тринадцать? — спрашиваю я, сердце колотится. Чувствую, что это полезная информация, которую я должна знать.

Они оба поворачиваются ко мне. И Алекс забывает про Рена и людей, которых она должна бояться. Хорошо.

— Эм, — замялась моя подруга.

Ксай — нет.

— Это место на Северном побережье, где мы хороним все наши тела. Их так много, что полиция не сможет никого вычислить.

Я замираю на мгновение, мысли в голове летят со скоростью света. Сегодня тяжелый день. Много всего на уме. Многое останется со мной и будет преследовать меня. И я с трудом подбираю слова, чтобы выразить свои эмоции.

Ксай наблюдает за мной, пока Алекс возвращается на диван, садится и вздыхает, что «этого слишком много, чтобы осознать».

Он скрещивает руки на груди, и его взгляд становится еще более пристальным.

— Почему тебя интересует дерево тринадцать?

— Потому что ты только что пригрозил похоронить моего парня под этим деревом, — резко отвечаю я. — Можно мне минутку, чтобы это осознать?

— Значит, он все еще твой парень.

Он продолжает говорить своим невыносимо ровным тоном.

Он не шевелится, рассматривая меня с головы до ног, а потом снова… Потом в его глазах мелькает что-то. Узнавание.

— У тебя есть сестра?

— Я единственный ребенок, — сразу отвечаю я. — Приемная.

— Понятно. Конечно. Ты просто напоминаешь мне кого-то.

Весь разговор кажется механическим, пока в моей груди не вспыхивает глупая надежда.

— Кого? Потому что у меня может быть мама.

И я знаю, что читала, что её убили, но вот в чём дело с надеждой. Она возвращается, потому что заставляет тебя жить. Механизм выживания, который поддерживает человечество на протяжении сотен тысяч лет.

Пот покрывает мою спину, когда я делаю шаг к нему.

— У

— Ксай, — настаивает Алекс. — Ты знаешь женщину, которая похожа на Пич и по возрасту может быть ей мамой?

Он качает головой. — Нет, извини. Она молодая. Где-то лет тридцать.

Алекс смотрит на меня с извиняющимся взглядом и улыбается, пытаясь убедить меня, что всё будет хорошо.

— Но насколько она похожа на меня? Должно быть, очень, раз ты о ней подумал?

Его взгляд метнулся к Алекс, и я заметила, как она покачала головой. Я знаю, что она ничего от меня не скрывает. Алекс не умеет этого. Скорее всего, она даже не знает эту женщину. Но она молчаливо говорит ему, чтобы он не давал мне ложных надежд.

Ксай проводит рукой по густым темным волосам.

— Может, для меня все рыжие немного похожи, — бормочет он.

— Ты только сейчас заметил, что я похожа на неё, Ксай? — спрашиваю я, раздражённая. — Ты видел меня сотни раз с тех пор, как ты с Алекс, и только сейчас это заметил?

— Буду с тобой честен. Когда Алекс в комнате, я на других не смотрю.

Не могу его за это винить, наверное.

Я поворачиваюсь к Алекс.

— Ты ее знаешь?

Нет.

Я уже собираюсь спросить ее имя, когда мой телефон снова пищит, и я смотрю вниз, ожидая еще одно сообщение от Рен.

Это не он.

Это Гермес.

Гермес: Ты знала, что под замком на территории кампуса есть секретные комнаты?

— Нет, — шепчу я себе, отчаяние обволакивает меня, как тяжелое одеяло.

Это последнее, что мне сейчас нужно.

Гермес: Ну, есть. Есть секретный проход, который ведет к ним. В центре внутреннего двора статуя Афины смотрит на вход. Молодые парни из Круга любят использовать это место, чтобы поиграть со своими Герами, пока старшие члены не следят за ними.

— Пич, всё в порядке?

Я вздрогнула и кивнула Алекс, но чувствовала, что моя душа покидает тело.

Гермес: Иди посмотри, маленькая убийца. Поторопись. Или пропустишь самое интересное.

Я с трудом удерживаюсь на ногах, которые грозят подкосить меня. Я не могу больше выносить сегодняшний день.

— Всё в порядке, — хриплю я. — Я... я должна идти.

— Ты в порядке? Это был Рен? Это были... те люди, о которых говорил Ксай?

Я качаю головой.

— Нет. Нет, но я должна бежать.

— Пич. — Алекс встаёт, из неё исходит нервная энергия. — Кто эти люди?

Я бросаю взгляд на Ксая.

— Я не могу ничего сказать, но ты не имеешь к этому отношения. То, что ты знаешь и рассказываешь ей, никому не навредит. Я должна идти.

Конечно, я чувствую себя ужасно, солгав подруге, которая позволила мне остаться на весь день и собиралась укрыть меня на всю ночь в своём доме, чтобы Рен не нашла меня.

Но когда Гермес зовет... я должна действовать.

Глава 34

Пич

Carry You Home — Alex Warren

Стоять посреди ночи на западной площади замка кампуса и пытаться увидеть, куда смотрит статуя Афины, — не совсем то, что я планировала делать, чтобы залечить свое разбитое сердце.

Но я, черт возьми, здесь.

Она смотрит через площадь, но вниз, и я всегда думала, что это потому, что она богиня, и так поступают боги. Они смотрят на нас свысока, играя с нашими жизнями.

По крайней мере, так поступает Рен Хантер, бог СФУ.

Я иду до самого края здания, глядя на красные кирпичи. Один из них явно более изношен, чем остальные. Он не совсем вписывается в стену. Я касаюсь его кончиками пальцев и пытаюсь вытащить. Если меня поймают, я не знаю, как объясню это.

Я слышала, что под замком есть секретные комнаты, и хотела заглянуть. Откуда я знаю, спросите вы? Ну, потому что университетский сплетник шантажировал меня и сказал заглянуть.

Я фыркаю, признавая, что окончательно сошла с ума, когда кирпич наконец вырывается, и за ним появляется маленькая ручка.

— О, как бы я хотела, чтобы это не сработало, — стону я, поворачивая круглую ручку. Скрытая дверь открывается, и я попадаю в коридор, освещенный только горящими факелами у стен.

Как только я вхожу, дверь закрывается.

— Круто, — шепчу я. — Не самое страшное, что бывает.

Вообще-то, может, гоняться по лабиринту было хуже. Боже, кажется, это было целую вечность назад.

Я протираю глаза и иду дальше. Чем быстрее я с этим разберусь, тем быстрее смогу вернуться домой. Но там меня, наверное, будет ждать Рен, так что, может, мне просто умереть здесь?

Мои мысли борются с внутренним спокойствием, пока я иду к деревянной двери. Я уже слышу голоса за ней, в основном скулеж и плач.

Я осторожно открываю дверь. Я понятия не имею, что меня ждет, но если кто-то пострадает, Гермес победит. А я не могу этого допустить.

Только когда я оказываюсь внутри, я понимаю, что незаметно войти было невозможно. Комната слишком мала для этого. Стены из старого камня, сверху изогнутые, так что все стоящие люди практически касаются потолка.

Это старое подвальное помещение, возможно, когда-то бывшее погребом. Пол покрыт красной глиной, которая со временем превратилась в пыль. Как только я вхожу, все головы поворачиваются ко мне. Четверо полуголых мужчин уставились на меня, а пятый уже выходит через другую дверь.

Гермес.

Не знаю, откуда я это знаю, но это должны быть они. Наверное...он?

Гермес — мужчина, и он убегает в тот момент, когда я вхожу.

— Пич, — кричит кто-то. — Черт возьми, Рен наконец-то принял наше приглашение?

— Что? — спрашиваю я, совершенно растерявшись, узнав Саймона Дреснера. Он учится в СФУ, но я редко его вижу или слышу.

Я не могу задерживаться на нем слишком долго, мой взгляд прикован к четырем женщинам на полу. Они голые, играют в какую-то сексуальную версию «Twister». Но больше всего мое внимание привлекает то, что они истекают кровью, у них по всему телу порезы, и они выглядят так, будто их здесь нет.

— Что... Что, черт возьми? — Я пытаюсь преодолеть сдавленность в груди. — Что вы делаете?

— Ее не приглашали, — говорит один из них. Я его не знаю. — Она нас нашла.

Их поведение меняется быстрее, чем я успеваю сориентироваться, и я инстинктивно делаю шаг назад, к двери.

— Вы их накачали? — спрашиваю я.

Я не смотрю на женщин — я должна сосредоточиться на опасности, — но они не шевельнулись, и я слышу их стоны.

— Мы делаем со своими Герами что хотим, разве не так? — усмехается Саймон.

— Вы их мучаете, — шиплю я.

Я с трудом сглатываю слюну и решаю, что выживание важнее гордости.

— Он уже едет. Он сказал мне встретиться здесь. Откуда бы я еще узнала об этом месте?

Когда я делаю еще шаг назад, две сильные руки обхватывают меня сзади и поднимают в воздух. Один из них, должно быть, двинулся, пока я была сосредоточена на других.

— Отпусти! — кричу я, извиваясь в его объятиях, пока нервы работают на полную. — Рен идет, и он убьет тебя!

— Да, видишь… — фыркает Саймон, приближаясь ко мне.

От него пахнет алкоголем, и я задыхаюсь, когда его губы прижимаются к моему уху.

— Вот почему я знаю, что Хантер не придет. Он столько раз отказывался от наших приглашений привезти тебя сюда. Он угрожал убить нас, если мы еще раз попробуем. Если мы когда-нибудь...

Только когда я почувствовала холодный металл на щеке, я поняла, что он все это время держал в руке нож.

—...прикоснемся к тебе.

Сердце колотится в ушах, я прижимаюсь сильнее к мужчине, который держит меня.

— Мы должны играть здесь с нашими Герами, — объясняет он, проводя лезвием по моей челюсти, а затем по горлу. — Потому что более уважаемые Тени слишком их уважают. А нам плевать. Гера, Афродита, вы для нас всего лишь игрушки.

— Саймон, — хриплю я, слишком напуганная, чтобы даже пошевелиться. — Отпусти меня.

Он отступает, улыбается мне и качает головой.

— По-моему, Рену пора поделиться своей игрушкой.

Тот парень, который держит меня, подводит к месту, где четыре женщины скрутились в комок, задыхаясь от боли, а кровь течет из их порезов.

— Двигайтесь! Не стойте так! — кричу я девушкам. Я извиваюсь сильнее, сердце ударяется о грудную клетку.

Но они все только медленно моргают на меня, накачанные какими-то наркотиками. Одна даже не смотрит на меня, уставившись на свои ладони, лежащие на полу, и кровь, стекающую по ее дрожащим рукам. Они похожи на пирамиду из сломанных кукол.

Я потею, когда нож возвращается.

— Иди на хрен! — кричу я, пытаясь пнуть парня позади меня. Другой подходит ближе, выходя из тени, чтобы тоже поиграть со мной.

— О боже, Дастин.

Он хорош. Он работает в студенческой газете. Он просто занудный парень, который никогда не создает проблем.

— Знаешь, о чем я думал? — тихо говорит он, глаза его блестят от предвкушения.

Дастин не собирается мне помогать.

Дастин только ухудшит ситуацию; мой инстинкт уже подсказал мне все.

— О чем? — спрашивает Саймон, разрывая мою форму, пуговицы разлетаются во все стороны.

Еще один нож блестит, отражая тусклый свет факелов. Его держит Дастин.

— Я думаю, — мурлычет он, — что Пич — сильная девушка. По крайней мере, она всегда так говорит. А сильные девушки не нуждаются в наркотиках, чтобы справиться с болью, верно?

Я безумно качаю головой, рыдание застревает в горле и превращает слова, которые я хочу выкрикнуть, в бессмысленное хныканье.

— Перестань... Рен... Он убьет тебя, когда узнает, что ты сделал.

Я дрожу, когда Дастин прижимает лезвие к моему грудину.

— Рен не может убить всех, — улыбается Саймон. — Видишь, Пич? Проблема в том, что мы привилегированные люди. Мы всегда получали все, что хотели. Больше денег, чем можем сосчитать, никаких последствий за свои поступки, и через некоторое время… нам становится скучно, понимаешь? Нам приходится постоянно повышать ставки, чтобы почувствовать что-то. Мы просто хотим развлечься.

— Позволь нам развлечься, Пич, — говорит Дастин почти мягко.

— Нет.

Боже, я не могу дышать.

— Пожалуйста, не делайте этого.

Это того хотел Гермес? Чтобы я страдала? За то, что я сделала с Аней?

Лезвие прижимается к моей коже, вырывая из меня крик. Я сопротивляюсь некоторое время. Черт, я сопротивляюсь изо всех сил, потому что кричать, биться и извиваться в руках этого человека — это все, что я могу сделать, чтобы выжить.

Но это бесполезно.

Потому что в конце концов я всего лишь одна против четырех мужчин, которые считают, что имеют право распоряжаться женщинами из «Безмолвного круга». Они думают, что мое тело — их игрушка.

И они так и поступают.

Боль. Это то, чего они хотят. Они делают небольшие порезы, мучительно неглубокие, чтобы они не стали смертельными.

Им не нужно меня держать. Ослабленная, я быстро сдаюсь. Потому что я не сильная. Я устала. Я устала бороться со всем и всеми за элементарное достоинство. Я устала спорить с людьми, которые не хотят меня слушать.

И я измотана борьбой с мужчинами, которые никогда не увидят во мне ничего, кроме тела, которым можно пользоваться, и разума, который можно сломать.

Слезы жгут мне лицо, когда меня кладут рядом с другими женщинами, и я понимаю, что это потому, что мне порезали щеку.

Останется шрам?

Буду ли я всегда, глядя в зеркало, вспоминать ночь, когда Гермес запер меня в комнате, чтобы пытать?

— Пожалуйста... перестаньте.

Мой голос едва слышен, когда все выстраиваются рядом с нами, наблюдая и думая, что сделать дальше.

— Ладно, я буду крутить, — говорит Саймон, поднимая с пола спиннер «Twister».

— Пич, ты должна поставить — он крутит — левую руку на синий.

Я качаю головой, закрывая глаза.

— Да ладно, ты же чирлидерша. Покажи нам, на что ты способна.

— Прекратите, — хриплю я, когда очередной рыдание болезненно сдавливает грудь.

— Она такая скучная, — фыркает Дастин, подходя ко мне. Но он не доходит до меня.

Дверь с грохотом открывается, и я не понимаю, что происходит, пока Рен не оказывается прямо передо мной.

Только Рен не похож на моего лучшего друга или парня.

Он похож на бога смерти. Он похож на того человека, которого Безмолвный круг называет жнецом.

Если бы у жнеца было сердце. И это сердце было разорвано на миллион кусочков от беспокойства и муки.

Меня охватывает облегчение, пусть даже на мгновение.

— Рен, — хриплю я, глаза тяжелые.

— Я здесь, детка, не двигайся.

Он наклоняется и поднимает меня на руки. Одной рукой под коленки, другой под спину.

Я прижимаюсь головой к его шее, вдыхая его запах. За его спиной что-то шевелится, и я снова напрягаюсь.

— Это Ахилл, — говорит он. — Он проверяет Гер. Те парни не шевелятся. Не волнуйся. Они знают, что для них лучше.

Все, что происходит, прерывается мгновениями тьмы.

В одну секунду он поднимает меня, а в следующую мы выходим из туннеля, который привёл меня сюда.

Я снова закрываю глаза.

— Ты убьёшь их, — хриплю я ему на шею. Я думала, что мы в дворе, но мы уже идём в его дом. Когда это произошло?

— Я позабочусь о тебе. Что будет

— Ты не сорвался.

Он ничего не говорит.

— Ты не сорвался, потому что не можешь убить их всех. Они сказали, что ты не можешь убить их всех.

— И они были правы.

Это не Рен. Это Ахилл.

— Ты не можешь убить их всех, Рен. Круг отрубит тебе голову, если ты убьешь столько членов.

Я лежу на кровати, которая пахнет Реном.

— Я все еще злюсь на тебя, — хриплю я.

— Конечно, злишься, — бормочет он. — Я не ожидал, что пытки изменят твою упрямость.

— Ты не сорвался, — повторяю я.

— Хорошо. Потому что он не может потерять контроль над этим.

Мой другой друг тоже рядом со мной, и я чувствую его руку в своих волосах.

— Останься с нами, Пич, ладно? Я буду немного расстроен, если ты умрешь. Кто спасет белых медведей?

Я стону.

— Ахиллес, заткнись.

Что-то капает на мое предплечье. Это спрей, и он чертовски жжет, вырывая из меня новые крики.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю я.

— Саймон глупо подумал, что я хочу повеселиться с ними, — объясняет Ахилл. — Он прислал мне сообщение, что они… играют с тобой.

— Скоро все закончится, — тихо говорит Рен.

Он протирает меня чем-то похожим на ткань. Он делает это снова, на моем торсе, на бедре и на щеке.

— Если я хочу их убить, я их убью, — бормочет он себе под нос.

— Но ты не убил, — повторяю я, чувствуя себя как в лихорадочном сне. — Ты не сорвался.

— Я не сорвался, потому что сейчас слишком волнуюсь за тебя, — наконец говорит он. — Ты же не думаешь, что я вошел в ту комнату, думая, что там будет кровавая бойня? Конечно, я думал, что убью их, но мои приоритеты изменились, когда я увидел тебя истекающую кровью на полу. Теперь, пожалуйста, просто перестань говорить и позволь мне позаботиться о тебе.

— Я заслуживаю этого.

Мое сердце бьется очень медленно. Не потому, что я умираю, а потому, что я снова чувствую себя в безопасности. В безопасности и немного головокружительно, но я знаю, что со мной все будет хорошо.

— Ты не заслуживаешь этого, — рычит Рен, прежде чем повернуться к Ахиллу. — Они мелкие. Просто дай мне пластыри. Мне нужно…

Он задумывается, почесывая горло. И я понимаю, что это потому, что он не уверен в том, что делает. Я бы даже сказала, что он, возможно, немного боится. Я не думала, что Рен Хантер может испугаться. Боги не боятся.

—... Мне нужно что-то наложить на порезы.

— Да, я заслуживаю этого. Гермес заставил меня пойти туда, чтобы наказать меня.

Тишина вокруг меня громкая. Настолько громкая, что я снова открываю глаза.

— Гермес? — спрашивает Рен, сдвигая брови. — Гермес разговаривает с тобой?

— Да.

Я снова закрываю глаза, а затем шепотом произношу остальную часть фразы, как какой-то секрет.

— Гермес наказывает меня за то, что я убила Аню.

Ахилл фыркает.

— Я же тебе говорил, что она сама убила ее.

После этого я не открываю глаза. Я просто слишком устала. Я просто хочу забыть и не быть здесь.

Заметки

Колледж

Пич

●Метал — это не то же самое, что панк.

●Она все еще аллергична на моллюски и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Не забудь посыпать ее картошку порошком пери-пери.

●Каждый первый вторник месяца она любит печь и танцевать.

●В кофе ей больше не клади сахар. От него ей становится плохо.

●Не беспокой Пич во время девичника, Рен.

●Пиццу с пепперони закажи со специями и медом.

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25. Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю.

●Новый шампунь: с кокосовым маслом.

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри.

●Оставь эту идиотскую собаку для Пич.

●Письма начались с 13

Глава 35

Рен

Hayloft II — Mother Mother

Меня разбудил лай Маленькой Сосиски рядом со мной. Как только я осознал, где нахожусь, у меня сердце упало. Пич не рядом. Я знаю, потому что заснул, крепко обнимая ее, боясь, что она не сможет дышать. Но, по крайней мере, никто не смог ее у меня отнять. Я не собирался отпускать ее после того, как нашел в той секретной комнате.

Что-то не так.

Дело не только в том, что я не чувствую её нежной кожи и не чувствую её духа. Я чувствую себя странно. И я чувствую запах крови на себе.Пич снова кровоточила ночью?

Моё тело ломается во всех местах, когда я двигаюсь, вялость рассеивается, и я начинаю чувствовать себя целым.

Моя рука сжата в кулак.

Подожди.

Моя рука сжата в кулак.

Черт. Черт. Черт. Черт.

Я быстро сажусь, так что у меня кружится голова. И я замечаю Пич, стоящую перед моей кроватью, вымытую, с полотенцем вокруг тела и еще одним, закрученным в волосах. Она стоит ко мне спиной, смотрит на мой ноутбук, открытый на столе. На экране говорит ведущий местных новостей. Она держит микрофон, стоит в знакомом месте. Прищурив глаза, я узнаю западный двор замка. Это наш кампус. Здесь есть туннель, ведущий в комнату, где я вчера нашел Пич.

— Три тела были найдены ранним утром на территории кампуса Университета Сильвер-Фоллс, где с прошлого лета уже было совершено четыре убийства. Теперь их число возросло до семи, включая студента, который находится в больнице и еще не пришел в сознание после полученных травм, угрожающих его жизни.

Журналистка делает паузу, когда за ней проходит группа студентов, бросающих мрачные взгляды на камеру, и пытается вежливо улыбнуться. Если есть что-то, что ненавидит один процент населения, так это внимание со стороны внешнего мира. Мы предпочитаем оставаться в своей пузырьковой реальности, где все возможно, и не хотим здесь камер.

— Все мужчины были найдены в своих спальнях. Полиция не раскрывает всех подробностей, но согласилась поделиться с нами информацией, которой раньше не предоставляла. По данным полиции Сан-Франциско, похоже, мы имеем дело с серийным убийцей, который действует по ритуалу. Не в том смысле, как он убивает своих жертв, а в том, что оставляет в их ртах и горлах. Буквы Я, Л и Т из игры «Scrabble». Может, это преступления на почве

Пич так медленно поворачивается ко мне, что я начинаю сомневаться, посмотрит ли она на меня когда-нибудь. Ее лицо бледно, и она заменила повязку, которую я вчера наложил ей на щеку, на новую. Другие раны, похоже, перестали кровоточить, поэтому она их не перевязывала. Она крепко обхватила себя полотенцем, а глаза опустила на мой кулак.

— Раскрой ладонь, Рен, — говорит она с мягкостью, которой я никогда не слышал от нее.

Я качаю головой, охваченный мукой. Я не могу себя контролировать. Я ничего не помню. Даже того, как вышел из этой комнаты. Но на полу разбросаны десятки букв из игры «Scrabble», потому что я явно искал четыре буквы «Я», четыре «Л» и четыре «Т».

Медленно я расслабляю пальцы. Они болят от того, что я сжимал их так сильно, Бог знает, как долго. Листок бумаги в крови, и, что неудивительно, на нем четыре имени.

Дастин Маккарти

Саймон Дреснер

Мэтт Робинсон

Байрон Уоллес

— Дастин не умер, — говорит Пич, бледнея. — Он не умер.

— Черт возьми, — кричу я, бросая бумагу на кровать и проводя рукой по лицу.

— Я с ума схожу, — задыхаюсь я. — Становится хуже.

Мой голос едва слышен.

— И теперь этот ублюдок может проснуться и разрушить мою жизнь.

Пич остается подальше от меня, у края кровати.

— Пожалуйста, — говорю я, и в моем голосе слышна паника. — Не бойся меня.

— Я не боюсь тебя, — признается она. — Мне нужна была защита от тех парней. Их Геры нуждались в защите от них.

Но ее голос холоден, и тон говорит мне, чтобы я не пытался приблизиться.

— Пич, — вздыхаю я. — Я так за тебя переживал. Черт, беспокоился — это еще мягко сказано. Страх, который я испытал, когда увидел тебя... вот почему это произошло. Я не хотел. Это... это то, что внутри меня.

— Они получили то, что заслужили. Но ты тоже получишь то, что заслуживаешь, Рен. Ты солгал мне, и то, что ты спас меня, не компенсирует то, что ты от меня скрывал.

Я глубоко вздыхаю, стараясь сохранять спокойствие.

— Я обещаю тебе, я собирался рассказать тебе. Просто... Твое сердце разбилось, когда ты впервые услышала плохие новости о своих биологических родителях. У меня не было сил снова ранить тебя. Ты не понимаешь, что для меня значит видеть тебя в боли.

— Тогда ты эгоист. Ты не хотел ранить себя. Потому что скрывая это от меня, ты разбил мое сердце больше, чем если бы поделился этим и утешил меня.

— Я знаю, — хриплю я. — Прости, ты должна позволить мне загладить свою вину. Пожалуйста.

— Ты не можешь всегда просто заглаживать свою вину!

И тут меня охватывает отчаяние. А когда я в отчаянии, боюсь потерять ее, боюсь, что она меня не любит... тогда я делаю плохие вещи. Тогда я затягиваю ее поводок.

Поэтому, вместо того чтобы снова извиняться, я спрашиваю:

— Как ты загладишь свою вину за убийство девушки, с которой я встречался, Пенелопа?

Ее рот открывается, и она отшатывается от шока.

— Ты хочешь поговорить о том, что мы скрываем друг от друга? Как ты загладишь свою вину за то, что скрыла от меня, что Гермес шантажирует тебя убийством, о котором ты никогда не упоминала?

Она качает головой. Паника, охватившая её, заставляет её заикаться, и она оглядывается по комнате, как будто проверяя, никто ли нас не слышит.

— О-откуда ты знаешь?

— Ты говоришь, когда чувствуешь себя в безопасности, детка, — говорю я, вставая. — А вчера ты была очень уязвима. Разве не помнишь? Когда я заботился о тебе?

Боже, я козел. Я должен стоять на коленях и просить прощения за то, что скрывал от неё правду. Вместо этого я вытаскиваю вещи, которые могу использовать против неё. Потому что извинения... она может их отклонить. Она может отказать мне. Но шантаж? Это срабатывает каждый раз. И это мой единственный шанс сохранить контроль.

Её грудь дрожит, когда она пытается дышать.

— Эти парни заслужили смерть, — говорю я, указывая на экран ноутбука. — Аня? Что она сделала, кроме того, что отвлекла мое внимание от тебя?

— Я не помню, что произошло, — защищается она. — Мы поссорились, но я не знаю, что было после. Мы поссорились дома, потому что я ревновала. Я была очень пьяна. Она написала мне, чтобы извиниться, а потом… Черт, я была под кайфом. Я не помню, как пошла за ней к реке...

Я смеюсь, но в моем смехе слышится отчаяние.

— Поверь мне, Пич. То, что ты не помнишь, не значит, что ты этого не делала.

Она подносит пальцы ко рту.

— Но она…

Сглотнув, она опускает взгляд.

— Она была такой милой.

Я подхожу к ней и кладу руку ей на щеку.

— Теперь у нас обоих руки в крови.

Ее глаза наполняются слезами, когда она поднимает взгляд.

— Она не заслуживала этого. Те мужчины заслужили. Они, черт возьми, заслужили, Рен.

То, как она произносит эту фразу, вызывает у меня смущение. Инстинктивное чувство, которое возникает из-за ее ненависти к ним.

— Но Аня…

Она качает головой.

— Все, что она сделала, — это любила тебя, пока я не поняла, как сильно люблю тебя. Я буду жалеть о том, что убила ее, до конца своих дней.

Я открываю рот.

— Стоп. Подумай. Не двигайся.

— О.

Это единственное слово, которое срывается с моих губ, но она читает понимание на моем лице.

Снаружи я моргаю, глядя на нее, неподвижно и спокойно. Внутри мои мысли прыгают, складываются, решают проблемы. Неудивительно, что она так боится, что Дастин проснется.

— Ты — тот вид неприятностей, о которых я должен был предупредить свое сердце и разум, Пич.

— А ты — тот вид неприятностей, который никогда не сможет контролировать всю меня.

Я киваю. Да, я теперь это, блядь, знаю. Тем не менее, в груди поднимается гордость, которую я никогда раньше не испытывал к ней. Это лучше, чем то, что я обычно чувствую, когда она чего-то добивается. Это жжет сильнее, заставляет меня кружиться, может заставить меня сделать для нее что угодно. То, что я чувствую сейчас, — это влечение к опасности, к риску, к адреналину. К тому, что вся моя жизнь висит на волоске, и я хочу быть тем, кто оборвет его одним щелчком зубов. Только для того, чтобы погрузиться ещё глубже

— Пенелопа, — мурлыкаю я, опьяненный её гениальностью. — Когда ты начала убивать людей и подставлять меня?

На её лице появляется медленная улыбка. Это самое сексуальное и самое страшное, что я видел в своей жизни.

— Когда ты заставил меня вступить в тайное общество, которое не уважает женщин. Когда я поняла, что ты способен убить ради меня.

Она делает шаг ближе.

— Когда я поняла, что ты не помнишь, когда это делаешь.

Когда она прижимает руку к моей груди, мое сердце с силой ударяется о грудную клетку. Оно узнает свою хозяйку. Оно хочет, чтобы она впилась в него и обхватила его своей нежной рукой убийцы.

— Я узнала твой способ действия, — шепчет она. — Письма. Бумага в твоей руке. Ты даже не представляешь, как я боялась, когда убила первого. Я думала... а вдруг Рен вспомнит? А вдруг он знает, что это не он? Но потом ты побежал за мной, когда я вышла из библиотеки, и я спросила тебя, убил ли ты Джоша. Ты действительно думал, что убил.

Она смеется про себя, как будто все это было для нее слишком легко.

— Джош? Это была ты?

— Ну, это был не ты, малыш.

Она хихикает.

— В тот день ты был своим собственным судьей и присяжными, обвиняя себя, как будто у тебя не было другого выхода. Но кто теперь жнец?

Ее язык скользит по нижней губе.

Мурлыканье в ее голосе, понижающее тон, — самый завораживающий звук, который я когда-либо слышал.

— Думаю, между тем, как мы заключили сделку, и тем, как я умоляла тебя о оргазме, ты забыл, кто я такая, Рен. Ты потерял себя по пути. Возьми это как урок: знай свое место, когда дело касается меня.

Я с трудом сглатываю слюну, мое тело гудит от желания, которое мешает мне оставаться на месте.

— Майлз и его отец?

Она кусает нижнюю губу и смотрит на меня красивыми невинными глазами из-под густых светло-каштановых ресниц.

Я возбуждаюсь. Я возбуждаюсь от того, что моя девушка манипулирует мной, заставляя думать, что я убил людей, которых не убивал. От того, что она сводит меня с ума. Теперь я понимаю всех тех женщин, которые влюбляются в серийных убийц. Если бы Пич арестовали, я бы тоже послал ей письма, в которых рассказал бы, как сильно я ее люблю.

— Саймон, Мэтт, Байрон…

Я едва могу произнести их имена.

Она закатывает глаза, раздраженная тем, что я с трудом верю, что эта крошечная женщина передо мной убила шестерых взрослых мужчин. Когда она понимает это, она фыркает.

— Джош напал на меня в лабиринте. Поэтому я застала его врасплох, как он. Поздно ночью, когда он возвращался домой пьяный. Он прошел мимо библиотеки, а я была там, ждала, притаившись. Он не смог защититься. Я задушила его и засунула ему в горло послание. А потом написала его имя на листе бумаги и положила его тебе в руку, пока ты спал.

Моя рука поднимается, лаская её руку, плечо, сжимая её шею. Я едва могу дышать от возбуждения.

— Я видела, как Майлз и Пол Эллсон насиловали эту Геру, говоря ей, что это потому, что она изменила своей Тени. А когда я попыталась остановить их, они попытались затолкнуть меня в ту комнату, чтобы сделать то же самое со мной.

Она продолжает, ее взгляд сильный и мстительный.

— Ты уже ослабил их, поэтому мне осталось только дождаться, пока Пол отвезет своего сына обратно в кампус. Я поймала их на парковке. Я даже использовала твой нож.

Моя другая рука с нарастающей силой прижимается к ее щеке, и я притягиваю ее еще ближе к себе.

— Продолжай, — рычу я и прижимаюсь бедрами к ней.

— Те четверо, кто пытали меня, были лучшими. — Она ухмыляется. — Потому что я чувствовала себя слабой и мне было больно. И было так трудно выбраться из безопасного места, которое ты создал для меня в своих объятиях. Ты только что спас меня, а я собиралась повесить на тебя еще четыре убийства. Но в тот момент, когда я уже думала, что не смогу этого сделать, я получила сообщение от одной из Гер, которая была со мной в той комнате. Я знаю ее по чирлидингу. Она извинилась за то, что не помогла мне.

Ее голос становится тихим, но улыбка остается спокойной.

— Вчера был лучший день, потому что мне помогли другие женщины, которые были доведены до такого, что были готовы убить. Я сказала ей связаться с остальными, и все, что им нужно было сделать, — это дать мне свои адреса и, когда они будут ложиться спать со своими Тенями, не закрывать входную дверь или дверь спальни. Они страдали. Я не хотела просить у них ничего, кроме самого необходимого. Просто не закрывать дверь.

Стиснув челюсти, она с трудом выдавливает из себя остаток фразы.

— И все они так и сделали.

Я вытираю слезу, которая падает на мою ладонь, крепко обнимая ее.

— Мужчины должны быть более внимательными к женщинам, которые молча терпят их злодеяния. Они страдают и улыбаются, несмотря на несправедливость. Они страдают и смотрят, как мужчины наслаждаются их слезами. Они страдают, страдают и страдают. И однажды... бум.

Она похожа на дьявола. Она прекрасна.

— Ты вступила в борьбу не только для того, чтобы защитить себя, — говорю я с восхищением, — но и других Гер.

— Никогда не забывай, что женщины, которые дают отпор, ничего не получают в результате. Они стоят на своем, несмотря на страх, угрозы, манипуляции, не для себя, а для всех других женщин вокруг них. Ни одна женщина никогда не кричала, что она сражается, потому что это исправит то, что она пережила. Нет. Это всегда «ради других женщин». И ни один из вас, мужчины, никогда не поймёт, что это такое. Вы не защищаете нас. Мы защищаем себя.

— Я причинил тебе боль, — хриплю я. — Я заставил тебя подчиниться, и ты позволила мне жить.

В моем голосе слышится возбуждение, которое я не могу контролировать. Она серийная убийца... и она решила оставить меня в живых.

— Между тобой и теми мужчинами есть только одно отличие, Рен, — объясняет она, смягчаясь. — В конце концов, с тобой я знаю, что у меня всегда есть выбор. Потому что, что бы ни случилось, ты никогда не причинишь мне вреда. Ты сам это сказал. И это касается не только того, что ты убийца. Это касается безопасного места, которое ты создал

— Ты все еще любишь меня?

Она улыбается, хватает меня за запястье и заставляет отпустить ее.

Мои руки опускаются, когда она отступает.

— Ты влюблен в женщину, которая свела тебя с ума?

Она прижимается спиной к столу за своей спиной и слегка приоткрывает полотенце, показывая мне свою идеальную киску.

— Докажи, — насмешливо говорит она. — Ползи к женщине, которая владеет тобой, Рен.

Мое сердце едва бьется. Я открываю рот и облизываю губы. Она думает, что это меня остановит? Я бы полз до самого ада, чтобы спасти ее, только чтобы понять, что она правит самыми темными глубинами ада.

Я бы целовал землю королевства, которым она правит.

Я бы на коленях прожил всю оставшуюся жизнь рядом с её троном, если бы она позволила мне быть её.

Я падаю на пол, кладу ладони перед собой и, ползу к женщине, которую любил всю свою жизнь, понимаю, что мой член никогда не был так тверд.

Встав на колени перед ней, я позволяю ей схватить меня за волосы одной рукой, а другой она раздвигает ноги.

— Ты знаешь, почему я никогда не сомневался, что это я убил тех людей? — шепчу я, глядя на нее.

Она молча качает головой, а ее глаза блестят от желания.

— Потому что ты любовь всей моей жизни, Пич, — рычу я, прижимаясь к ее лону. и Я бы убил их всех снова ради тебя. И еще сотню. Если ты хочешь сделать это сама, я спрячу все тела, которые ты оставишь. И если тебя поймают, я возьму вину на себя. Если ты хочешь убить, я дам тебе нож. Если тебе нужно спрятаться от закона, я спрячу тебя. И если ты хочешь, чтобы я лежал у твоих ног, я встану на колени.

Я вдыхаю её запах и слышу её лёгкий вздох, но она остаётся стоять, сильная. Она всё ещё пахнет гелем для душа, которым только что пользовалась, но этот запах смешивается с лёгким ароматом её желания.

Стоя на коленях, я раздвигаю её губы руками и прижимаюсь языком к её жару. Она мокрая, и её вкус не похож ни на что другое в мире. Она пахнет эйфорическим наслаждением, вечной любовью, смертельной страстью.

Её рука сжимает мои волосы, когда я лениво описываю круги вокруг её великолепного клитора. Он набух, так жаждет и готов быть поглощён. Но прежде чем сосредоточить всё своё внимание на нём, я провожу языком от её входа, через губы, до самого клитора. Я повторяю это движение с религиозным упорством, с трудом сдерживаясь, чтобы не уткнуться лицом в неё, потому что хочу, чтобы она чувствовала каждую секунду моей преданности. Я целую её, мои губы покрыты её влагой, и её рука в моих волосах становится двумя.

— Черт, — слышу я её вздох над собой.

Мне нужно больше доступа, я беру одну из её ног и кладу её себе на плечо. Она теряет равновесие, но я держу её.

— Рен, — стонет она, когда я напрягаю язык и повторно прохожу по её клитору. Я нажимаю сильно, потому что ей так нравится.

Я знаю Пич наизусть, потому что она давно отпечаталась в моей душе. Но открытие ее тела, изучение каждой детали, которая заставляет ее дрожать, стало новой страстью в последние несколько недель. Она дала мне доступ к себе, и я должен был доказать, что никогда не подведу.

Так что я узнал все.

И не только простые вещи, типа того, что она любит, когда я сильно давлю на её клитор, пока лижу её. Есть гораздо больше. Например, как она стонет, когда я играю с её правым соском, но не может дышать от удовольствия, если я сильно его щиплю. Это заставляет меня одной рукой дернуть полотенце и провести пальцами по её напряжённому животу, пока не найду её уже затвердевший сосок.

Когда я щипаю, она на секунду замирает, тихонько стонет, а потом расслабляется в моих объятиях, ее дыхание останавливается, а влажность удваивается.

Вот моя девочка.

Она прижимается бедрами ко мне, и я решаю достать еще одно оружие, которое добавил в свой арсенал, когда открывал для себя ее тело. Отрываясь от ее груди, я просовываю руку между ее ног сзади и большим пальцем касаюсь ее входа, проникая внутрь.

Я смачиваю палец её удовольствием и тяну его назад, пока не нахожу её узкую дырочку. Когда я осторожно тру её, едва вдавливаясь, её отчаянный стон подбадривает меня, и я продолжаю лизать её клитор, стараясь делать это медленно. Я не хочу, чтобы она кончила слишком быстро.

Я подношу другую руку к её скользкому входу, вдавливаю в неё два пальца и лениво трусь о её точку G, ускоряя движения языка.

— Ты самая опасная убийца, — рычу я, прижавшись к ее теплу.

Она напрягается, дрожа вокруг меня, и, чувствуя, как ее оргазм приближается, ее стоны становятся короче и острее, я добавляю: — Ты королева.

Я слегка отстраняюсь.

Ее руки сжимают мои волосы, сжимая до боли.

— Пенелопа, детка? — спрашиваю я, стараясь, чтобы она почувствовала мое дыхание на своей чувствительной коже. — У меня есть вопрос.

— Что? — резко спрашивает она, но когда я двигаю пальцами внутри нее, она тает под моим прикосновением, капая на мою ладонь.

— Что? — повторяет она тихо, как хорошая девочка, которой я знаю, что она может быть.

Укрощение львицы дает невероятное чувство силы. Это закон природы.

— Скажи мне, если я могу заставить королеву умолять... это делает меня богом?

Самодовольство в моем голосе привело бы ее в ярость, если бы я не удерживал ее в одном шаге от оргазма.

— Не надо... — задыхается она. — Рен...

— Ответь.

Я медленно вталкиваю большой палец в её задницу, заставляя её колени подкоситься.

— Да! — хнычет она. — Чёрт, да. Да, делает.

В качестве награды я ещё раз медленно лижу её, но этого недостаточно.

— Тогда умоляй, детка. И кричи на моём алтаре, когда кончишь.

— Пожалуйста, — стонет она, когда обе мои руки снова начинают двигаться. Ей не хватает только моего языка в последний раз.

— Пожалуйста, пожалуйста, Боже,

Я зарываюсь лицом в её киске, не в силах сдерживаться дольше.

Ей требуется всего несколько секунд, чтобы закричать моё имя, превратившись в дрожащую кучу в моих объятиях.

— Хорошая маленькая шлюшка, — наконец говорю я, прижавшись к её коже.

И несмотря на всю власть, которую я сейчас имею над её телом, она близка к тому, чтобы превратить меня в подростка, взрывающегося в штанах.

Я осторожно отстраняюсь, кладу руки ей на бедра и убеждаюсь, что она стоит ровно, прежде чем встать. Полотенце, которое было на её волосах, упало на мой стол, а другое лежит на полу, и я поднимаю его, пока она отдыхает.

Я целую её, когда она пытается схватить полотенце, вставляя язык ей в рот, пока она задыхается. Она стонет, обнимая меня за шею.

— Это было нечестно, — шепчет она в поцелуе.

— Когда-нибудь я научу тебя доминировать, если будешь хорошей.

Она взрывается смехом, откидывая голову назад и отталкивая меня от себя.

— Я люблю тебя, придурок.

— Я тоже люблю тебя. А я думал... Я думал, что я проклят, Пич. Что я никогда не изменюсь. Но оказалось, что после того, как я избавился от тех придурков из инициации... я никого не убил. И ты знаешь, что это значит?

Она качает головой.

— Что я не монстр, когда я с тобой.

Кусая нижнюю губу, я улыбаюсь, наблюдая за ней так пристально, что глаза могут загореться. Как идиот, который думает, что может как-то смотреть на солнце.

В дверь стучат так сильно, что я не могу игнорировать. Вся радость в мне исчезает в мгновение ока, и Пич сразу это замечает.

— Что? — шепчет она.

— Это Круг.

Я делаю шаг назад.

— Ты не выйдешь из этой комнаты, — говорю я. — Я должен идти.

Часы тикают.

Дастин может проснуться в любой момент и рассказать полиции, кто пытался его убить. Хуже того. Он может поговорить с Кругом. Они не только не спасут своего члена, если дело станет достоянием общественности, но и убьют Пич.

Она сжимает брови и прищуривает глаза.

— Что значит, я не выйду из этой комнаты? Почему?

— Ты знаешь, почему, — спокойно говорю я, вытаскивая ключ из замка. — Дастин жив. Я должен защитить тебя.

— Ты что, ничего не понял? Я могу защитить себя.

Она делает шаг, потом понимает, что на ней только полотенце, но после паузы, кажется, решает, что это неважно, главное — выбраться отсюда.

Я хлопаю дверью, прежде чем она успевает выйти, и запираю её, как только она пытается открыть.

— Открой!

Я слышу, как её ладонь ударяется о дверь.

— Рен, открой эту чёртову дверь!

Похоже, она теперь бьётся в неё всем телом.

— Я тебя убью!

Да, в этом я не сомневаюсь.

— Я вернусь. Никуда не уходи, — кричу я в ответ, как будто она может куда-то уйти.

Заметки

Колледж

Пич

●Метал — это не то же самое, что панк.

●Она все еще аллергична на моллюски и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Не забудь посыпать ее картошку порошком пери-пери.

●Каждый первый вторник месяца она любит печь и танцевать.

●В кофе ей больше не клади сахар. От него ей становится плохо.

●Не беспокой Пич во время девичника, Рен.

●Пиццу с пепперони закажи со специями и медом.

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25. Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю.

●Новый шампунь: с кокосовым маслом.

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри.

●Оставь эту идиотскую собаку для Пич.

●Письма начались с 13

●Любовь всей моей жизни — серийная убийца.

Глава 36

Ре

н

Bonnie and Clyde — Dutch Melrose, HARRY WAS HERE

Я бегу по лестнице, по две ступеньки за раз, потому что не могу терять ни секунды.

— Хантер, черт возьми, — шипит Ахиллес, как только я появляюсь в гостиной. — Для человека, который так одержим контролем, ты, похоже, потерял его полностью. Или ты где-то оставил свою рациональность?

— Я не могу объяснить. Я никогда не смогу объяснить. Давай не будем.

Я уже у двери, надеваю туфли. На руках у меня еще кровь. Я не принял душ. На мне вчерашняя одежда.

— Что ты будешь делать теперь, когда Круг появился у нас на пороге? — спрашивает он тихо, стараясь, чтобы нас не услышали.

— Из-за тебя у них заканчиваются члены, Рен. Я просил тебя не убивать их всех.

— Да. Да. Я слышала тебя. Послушай, пока они со мной разговаривают, позвони Ксаю. Мне нужен кто-то вне Круга, кто поможет мне избавиться от Дастина. Круг просто даст мне легкий шлепок по руке, но после этого мне нужно убрать за собой.

Потому что так и есть. Беспорядок, который наделала Пич, — это мой беспорядок. В радости и в горе я буду рядом с ней.

— Легкий шлепок по рукам? Ты так думаешь? — саркастически отрезает он. — Я бы скорее убил тебя.

Я качаю головой.

— Я им нужен. Они не убьют меня. По крайней мере, не в этот раз. Но если трупы будут продолжать накапливаться, они могут.

— Так перестань убивать людей.

— Сегодня я понял одну вещь. Пока мы в «Круге» и Пич в руках этих людей, трупы будут накапливаться.

Потому что моя девушка — серийный убийца, но пока я это держу в секрете.

Он сжимает челюсти.

— Рен, ты должен понять, что твои действия бессмысленны. Пожалуйста.

— Я говорю логично. Нет тела — нет преступления. Никогда не слышал об этом? Мне нужен кто-то, кто заставит Дастина исчезнуть. Мне все равно, как, главное, чтобы это не было связано со мной. В этом может помочь Ксай.

— Да, я уверен, он не может дождаться, чтобы помочь тебе после того, как ты вчера угрожал его девушке.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему и глубоко вздыхаю.

— Я не угрожал Алекс. Она моя подруга. Я сказал, что найду, где она живет.

Я качаю головой.

— Ксай просто слишком чувствительный, — бормочу я.

Он смотрит на меня с каменным лицом. Не знает, что сказать.

— Я позвоню Ксаю. Тебе нужна вся помощь, которую ты можешь получить, ты чертов маньяк.

Он исчезает наверху, и я открываю дверь Юджину Дювалю, моему отцу, и двум телохранителям.

Я смотрю на двух охранников, которые могли бы раздавить мне череп голыми руками.

— Джентльмены.

— Нам нужно поговорить, — говорит Дюваль, входя, не дожидаясь приглашения.

Мой отец не удосуживается ответить.

Я закрываю за ними дверь, а потом следую за ними в гостиную, где телохранители встают за диваном, а двое мужчин садятся.

— Ты убиваешь наших, Рен, — медленно говорит Дюваль, как будто я до сих пор был слишком туп, чтобы понять.

Я отказываюсь садиться, предпочитая смотреть на них свысока. Поэтому я скрещиваю руки и остаюсь на безопасном расстоянии.

— Ты хотел жнеца, ты его получил.

— Ты не можешь убивать в Круге без последствий. У нас есть законы. Важно их уважать, иначе в нашем обществе наступит анархия.

Я мягко улыбаюсь им.

— Ты всегда знал, что будет, когда я выйду из себя. Я предупреждал тебя, когда ты пришел за своей услугой, что если я вступлю в Круг, это не изменит меня. Ты заставил меня вступить, назвал меня Танатос. Теперь я сорвался, и люди погибли. Вот последствия.

Мой взгляд бросается на отца. Его постоянное отвращение, когда он смотрит на меня, уже давно перестало действовать. Рядом с ним Дюваль сжимает губы.

— Послушай, — говорит он, сохраняя спокойствие. — Сейчас с тобой ничего плохого не случится. Ты прав, мы хотели тебя за то, что ты умеешь, включая риск. Поэтому мы до сих пор ничего не говорили.

Мой отец не выглядит согласным с этим, но каким бы влиятельным он ни был, он не президент «Безмолвного круга».

— Но так продолжаться не может, и мы должны выяснить, почему ты убиваешь членов, которые ничего плохого не сделали. Если только ты не хочешь нам сказать, почему?

— Я не знаю. Я не помню. Никогда не помню.

Мой отец прищуривает глаза, как будто так он может прочитать мои мысли. В конце концов, он сделал меня тем, кто я есть, не так ли?

— Это не имеет никакого отношения к Пенелопе, правда?

Я пожимаю плечами.

— Я не помню, папа.

— Монти, все в порядке.

Дюваль кладет успокаивающую руку на плечо своего друга.

— Когда Дастин Маккарти проснется, мы поговорим с ним и все проясним. А пока, Рен, тебе запрещено входить в храм, участвовать в каких-либо мероприятиях Круга и просить одолжений у других членов.

— О нет, — говорю я с невозмутимым выражением лица. — Что же мне делать? Наслаждаться обычной студенческой жизнью? Как скучно.

Дюваль встает, поправляя пиджак, и отец следует за ним.

— Пока что это предупреждение, Рен, — говорит Зевс. — Но если Дастин расскажет нам то, что ты скрыл от нас, или если ты сделаешь что-нибудь с ним, прежде чем он сможет заговорить, с тобой поступят так же, как с любым другим, кто предал Круг. Предатели не живут.

— Звучит справедливо. Хорошо, что я не предатель.

Не обращая внимания на мой саркастический ответ, Дюваль проходит мимо, но мой отец останавливается прямо передо мной, его пронзительный взгляд проникает сквозь любую маску, которую я могу на себя надеть.

— Где Пенелопа?

— Готовится. Сегодня день выборов. Ей нужно ехать в Стоунвью, чтобы быть с отцом.

Он недовольно хмыкнул и сделал шаг назад, но на этот раз я остановил его, положив руку ему на плечо.

— Я знаю, что это ты пригласил ее на посвящение. Я знаю, что ты сказал, что у тебя на нее планы.

Я вынудил себя улыбнуться, и я был уверен, что он знает, что это самое угрожающее, что можно увидеть на моем лице.

— Хочешь ненавидеть меня? Ненавидь меня сколько хочешь. Пусть Пич будет в Круге, чтобы держать меня в узде? Давай. Мне тоже больно. Потому что ты делал это всю мою жизнь. Но причинить ей боль? О, папа…

Я тихо смеюсь.

— Для меня важно только одно — чтобы на лице Пенелопы всегда была улыбка. Если эта улыбка исчезнет из-за тебя... вам всем некуда будет деваться.

Он краснеет от гнева, поднимающегося в его теле, и я думаю, не ударит ли он меня. Потому что для него это инстинктивно. Поэтому я подхожу ближе, так близко, что почти слышу его сердцебиение.

— Если с ней что-нибудь случится, мне будут плевать на все твои угрозы. Потому что я обещаю тебе, что весь мир погрузится в пламя, а ты вместе с ним.

После этого я отпустил их. Больше нечего сказать, все ясно. И хотя мой отец ненавидит угрозы, я в безопасности. По крайней мере, пока они не поговорят с Дастином Маккарти. Мне нужно разобраться с этим.

Ахилл возвращается в гостиную с телефоном в руке.

— Ксай уже едет. Он отвезет тебя к человеку, который сможет помочь.

— Ты его убедил?

Я удивлен, что он смог отнестись к чему-то серьезно дольше, чем на две секунды.

— Рен, пожалуйста. Поверь мне. Я умею говорить с людьми. Это работает не только с женщинами.

Я поднимаю бровь.

— Алекс его убедила, да?

— Да. Пойдем.

Он дает мне мое пальто и берет свое.

Эта женщина действительно потрясающий друг.

Ксай паркует свой грузовик перед особняком в Стоунвью. Я проезжал мимо несколько раз, но никогда особо не обращал на него внимания.

Перед уходом я только сказал Пич, чтобы она собиралась и ехала к отцу. Там она будет в безопасности, ведь там, наверное, будет как минимум пять журналистов, которые будут крутиться вокруг весь день из-за выборов. Самое главное — ее безопасность, и я готов иметь дело со всеми, кто мешает, чтобы она осталась невредимой.

— Итак, этот парень, — говорю я. — Он живет в Стоунвью. Ты уверен, что он не связан с Кругом?

— Абсолютно, — отвечает Ксай, наблюдая за главными воротами. Он открывает окно и нажимает на домофон. — Он знает о них. Но он никогда бы не стал с ними работать.

— И он может заставить людей исчезнуть?

— Это его любимое развлечение.

— Это частный дом, — говорит мужчина в домофон. Он звучит скорее как телохранитель, чем как дворецкий.

— Скажи своему боссу, что здесь Ксай, — отвечает мой друг.

— Подожди.

Ксай закрывает окно и поворачивается ко мне.

— Слушай. Этот парень — не шуточка. Он владелец Северного побережья и женат на Кейле Кинг, девушке, которая раньше была главой банды Королей.

— Это была твоя банда или та, что над тобой издевалась? Я никогда не могу запомнить, — спрашивает Ахилл с заднего сиденья.

Ксай смотрит на него в зеркало.

— Я был в НСК. Это все, что мы узнаем о том, кто кого избил.

— Изначально Нейт был

Я улыбаюсь про себя.

— Отлично. Это именно то, что мне нужно.

— Да, ладно. Прежде чем радоваться победе, моя помощь на этом заканчивается, понял? Несмотря на то, что она очень хотела, чтобы я тебе помог, потому что это для тебя, Алекс не любит, когда я ввязываюсь в такую херню. Я пообещал ей, что привезу тебя сюда, и все. Я не нарушаю её доверие. Никогда. Этот человек — полный психопат, и поможет он тебе в итоге или нет — не моя проблема.

— Откуда ты вообще знаешь этого парня, если он женат на главе вражеской банды? — спрашивает Ахилл, когда ворота наконец открываются. Это хороший знак.

— Во-первых, больше нет вражеских банд. Во-вторых, брат его жены помолвлен с моей сводной сестрой.

Наступает долгая тишина, мы с Ахиллом смотрим друг на друга, мой друг шевелит губами:

— Что за херня?.

Мы не успеваем спросить, что он имеет в виду, потому что Ксай уже едет вперед по извилистой дороге, которая ведет в лес. Мы в холмах, в той части Стоунвью, откуда открываются лучшие виды. Здесь находится дом моей семьи. Так же как и дома Ахилла, Алекс и Криса Мюррея.

Большинство других домов находятся в центре города.

Ксай паркуется у входной двери, и я даже не удивляюсь, увидев по обе стороны от нее двух вооруженных мужчин. Вполне в духе. Дверь открывается, прежде чем мы доходим до нее, и в дверном проеме стоит мужчина, которого я принимаю за Нейтана Уайта.

На первый взгляд, в нём нет ничего угрожающего. Он высокий, но не очень крупный, скорее худощавый. Он симпатичный, с небольшим светлым пучком волос, завязанным сзади, и невыразительными чертами лица. Он не из тех, кого я бы назвал опасным.

Он стоит в тёмно-синем костюме, руки небрежно засунуты в карманы брюк. Он не хмурится на нас, не выглядит задумчивым.

Он выглядит настолько приветливо, что я даже задумываюсь, не является ли он правой рукой Нейта.

Но когда я замечаю, что его костюм подходит к глазам за очками в черной оправе, все становится на свои места. Эти глаза пусты. Си сказал, что он психопат, но я представлял себе это скорее как выражение лица. А это... Это смерть в одном взгляде. Я бы даже сказал, что это делает его ужасающим.

Он наблюдает за нами, когда мы подходим, Си впереди, а Ахилл и я позади него.

— Дин сказал мне, что Ксай здесь, — говорит Нейт, когда мы подходим. Он наклоняет голову в сторону. — Но, что забавно, он не упомянул, что с тобой два друга. А Дин не известен как лжец, так что я предполагаю, что ты скрыл от него этот маленький секрет.

Ксай пожимает плечами.

— Ты бы не впустил меня, если бы я сказал, что я с двумя людьми.

— Ну, моя семья живет здесь. Сложи два и два.

Его тон заставляет простые слова звучать как смертный приговор.

— Они безобидны. Но им нужна помощь.

— Безобидны?

Нейт смотрит на Ахилла и меня, настолько не впечатленный, что менее сильный человек растаял бы на месте в луже слез.

— Этот, похоже, любит манипулировать людьми. — Он кивает на Ахилла, а потом добавляет: — Я где-то тебя видел.

— На танцах, — небрежно отвечает Ахилл. Я не могу скрыть удивления на лице, глядя на своего друга.

— Длинная история, — говорит он мне.

— Конечно, — подтверждает Нейт. — А этот явно убийца. Это написано у него на лице.

Черт, он чертовски прав.

— Ты что, теперь мысли читаешь? — ворчит Ксай. — Мы можем войти или нет?

Нейт смотрит на нас троих по очереди.

— Можешь заходить.

Он отступает в сторону, и мы уже собираемся войти, когда он поднимает палец. Этого достаточно, чтобы остановить всех нас.

— Я праздновал обед с семьей, Ксай.

Он называет его имя, но смотрит на меня, убийцу.

— Когда они здесь, присутствие посторонних людей рядом со мной нервирует меня.

Когда он улыбается мне, я узнаю эту улыбку.

— Никаких глупостей.

К тому времени, когда мы попадаем в его кабинет, остальные уже расслабились, но время идёт, и мне нужно, чтобы Дастин исчез.

— Чем я могу помочь? — спрашивает Нейт, садясь за свой стол. — И прежде чем отвечать, подумай, что ты можешь мне предложить в обмен.

Я остаюсь стоять, Ахилл уже сидит на диване на противоположной стороне комнаты, а Ксай стоит у двери.

— Прежде чем ответить на твой вопрос, скажи мне, чего ты хочешь, — говорю я. — Потому что я дам тебе всё, что хочешь.

Он с возбуждением облизывает губы и широко улыбается.

— Это для женщины? Похоже, для женщины.

Я киваю, не желая выглядеть слишком отчаянным и стать для него развлечением, но в то же время... я чертовски отчаян.

— Слушай, время уходит. Эта женщина убила членов Безмолвного круга, и один из них не совсем мертв. Сейчас мы ждем, проснется ли он в больнице Сильвер-Фоллс. Если проснется и скажет кому-нибудь, что это она сделала, я потеряю ее.

Я слышу, как Ахилл шевелится на стуле, понимая, что Пич — настоящий жнец. Не я.

— Тогда убей его, — отвечает Нейт голосом человека, помогающего мне выбрать вкус мороженого.

— Я не могу.

Я теряю терпение и изо всех сил стараюсь не звучать напористо.

— Если его смерть будет связана со мной, они убьют меня. Понимаешь, если я спасу свою девушку от Круга, я хочу остаться в живых, чтобы наслаждаться ее компанией. А не лежать в земле.

Он наклоняет голову набок, наблюдая за мной.

— Понятно. Ладно, ты хочешь, чтобы я убедился, что он не заговорит. Мы просто хотим его напугать? Мы хотим, чтобы он уехал подальше? В другой штат? В другую страну? Умрет?

— Мне все равно. Главное, чтобы он не мог говорить.

— Похоже, ему придется умереть. Где ты будешь? Хочешь, чтобы это было в общественном месте, чтобы у тебя было алиби?

— Я буду здесь, в Стоунвью, на вечеринке по случаю выборов мэра.

— Хорошо, — отвечает он, и я уверен, что если бы он мог выражать эмоции, он бы прозвучал впечатленным. — Убедись, что тебя много сфотографируют. Всю ночь. Но особенно между семью и восемью вечера, когда я пошлю кого-нибудь, чтобы избавиться от...?

— Дастина

— Я могу.

— Но ты сделаешь? — настаиваю я.

— Мы еще не договорились, что ты мне за это дашь.

Я сжимаю челюсти. Поворачиваю шею влево, вправо. В следующий миг по всему телу проходит спокойствие. Это нехорошо.

Я слышу, как Ахилл встает позади меня, понимая, что происходит.

— Не заставляй его сорваться. Ради Бога, больше никаких смертей, пожалуйста.

Я согласен с ним. Я не хочу сорваться. Я не хочу подвергать всех опасности, но мне нужно услышать, что кто-то поможет мне защитить женщину, которую я люблю.

— Я же тебе сказал, Нейтан. Ты можешь получить все, что хочешь. Я Тень, — наконец говорю я. — Ты можешь попросить у меня одну услугу. Бесплатно. В любое время.

Он откидывается назад, указательным пальцем поднимая черные квадратные очки на нос.

— Видишь, теперь у тебя есть сделка.

Дверь офиса открывается, и входит женщина с нахмуренными бровями и зелеными глазами, бросающими на Нейта убийственные взгляды.

— Маленькая подсолнушка, — говорит он, и я уверен, что в его голосе слышится нежность. — Начни думать о своей самой большой мечте, Тень из Безмолвного Круга нам должен.

Она скрещивает руки на груди, прищуриваясь.

— Моя самая большая мечта — чтобы мой муж остался за столом, пока мы празднуем поступление в университет моей сестры.

Нейт качает головой.

— Нет, боюсь, что даже Тень не сможет этого сделать. Никс слишком много болтает, извини. Девушка и так уже высасывает из нас все соки, потому что тянет за ваши сердца. А ты хочешь, чтобы я просидел с ней весь обед. Это пытка.

— Нейтан Уайт, ты богатый, скупой мудак, тащи свою задницу обратно за стол. Сейчас же.

Он фыркает, вставая.

— Джентльмены. Босс сказал. Пора вам идти.

Я киваю и следую за всеми из офиса. Мы проходим по коридору, и из кухни выходит женщина с тортом, за ней бегут две маленькие девочки. Одна держит нож для торта, а другая — миску с клубникой.

Эти дети не только выглядят одинаково, но и являются идеальным сочетанием Нейта и его жены.

Женщина останавливается, увидев нас, ее рот открывается, глаза прикованы к Ахиллесу. Ее полублондинистые, получерные волосы собраны в беспорядочный пучок, двухцветная челка падает на глаза и заставляет ее моргать.

— Ты Ахиллес Дюваль, — выдыхает она.

— О боже.

Удерживая поднос с тортом одной рукой, она распускает пучок, причёсывая волосы то в одну, то в другую сторону.

— Черт, Никс, это тот парень, о котором ты не можешь замолчать...

— Ладно, — шипит она сквозь зубы.

— Заткнись, боже мой, заткнись, — бормочет она, краснея.

Я фыркаю, откидывая голову назад. Как будто у меня нет дел поважнее.

— Ахиллес, — стону я. — Как... вообще? Теперь ты заставляешь их влюбляться на расстоянии?

Я никогда в жизни не видел эту женщину и могу сказать, что она не учится в СФУ. К сожалению, в нашем маленьком мире нет никого, кто бы был похож на нее.

Никто из нас не оригинален, мы все копии одного и того же стиля.

Пауза неловкая для них, но невыносимая для меня. У меня дела, от которых зависит жизнь, а я застрял в этом лимбо, потому что у Ахилла фанатки по всему штату.

— Я Никс, — пытается сказать она ему. Она явно не понимает, во что ввязывается. — Я... я люблю тебя... то есть, не тебя.

Она неловко хихикает.

— Скрипка. Ты играешь на скрипке. Я играю на скрипке. Ты так хорошо играешь.

На это больно смотреть.

— И, э-э, мы однажды встречались. На танцах?

Каких, блядь, танцах?

Я зажимаю переносицу, не в силах больше это выносить.

— Да? — небрежно говорит Ахиллес, будучи абсолютным козлом и ни черта не обращая на это внимания.

— Ахиллес, — стону я.

Это не первый раз, когда такое происходит. Мой друг может и учится на врача, но он известен тем, что играет на скрипке на известных концертах по всему Мэриленду и соседним штатам.

И как будто его лица и тела было недостаточно, чтобы все в него влюбились, все еще думают, что его музыкальный гений означает, что он очень чувствительный. Какие чувства? У этого парня даже сердца нет.

Наконец, момент прерывает одна из маленьких девочек, которая бежит ко мне и так крепко обнимает мою ногу, что нож для торта впивается в меня.

— Папа, это мой муж! Мой муж, как ты и мама.

Что. Происходит?

— Как тебя зовут? — спрашивает она своим маленьким голоском, глядя на меня огромными темно-синими глазами. — Твое имя. Твое имя, как тебя зовут?

Боже мой, она что, на кокаине?

— Э-э… — Я смотрю на её маму. — Рен.

— Рен и Лия сидят на дереве... — начинает она петь. Как только она начинает, другая девочка роняет клубнику, бежит ко мне и обнимает мою другую ногу.

Кайла взрывается смехом.

— У них сейчас такая странная фаза, они хотят подражать нам, и я совершила ошибку, объяснив, что их папа — мой муж. Теперь они ищут мужа.

— Ливи, нет! — кричит Лия. Она начинает бить сестру по плечу. — Я нашла его первой! Мамочка!

Я чувствую, как Нейт подходит ко мне, прежде чем я успеваю оттащить их от себя. Он приседает рядом с девочками и улыбается им.

— Девочки, отойдите от этого мужчины, пока папа не отправил его на шесть футов под землю.

— Что значит «отправил на шесть футов под землю»? — спрашивает Лия.

— Это то, что будет с тем, кто тронет моих дочерей. А теперь отойдите, — продолжает он фальшивым веселым голосом.

— Нейт, — резко говорит ему Кайла. — Прекрати это немедленно.

Девочки отпускают его, тихая ложится ему на руки, а Лия бежит к маме.

— Ливи уронила соломинки... соломинки... клубнику, — объясняет Лия Кайле.

— Ты поднимешь клубнику, — говорит Нейт той, что у него на руках. Она улыбается, качает головой и прячется у него на шее. Этого достаточно, чтобы он передумал.

— Никс, подними клубнику.

— Хорошо.

Она кажется счастливой, что ей есть чем заняться.

— Ладно, теперь я должен тебя убить, — спокойно говорит мне Нейт.

— Нейт, хватит, — вмешивается Кайла.

Краем глаза я вижу, что вся эта ситуация очень забавляет Ксая и Ахиллеса.

— Папа, я его люблю! — кричит Лия.

— Нет, не любишь, — отвечает он ей.

— Маленький цветочек, — говорит он Кей. — Он их трогал.

Он говорит так, будто ждет разрешения убить меня, и мне не очень нравится этот разговор.

— Они трогали его, — медленно объясняет она.

— К чему ты это? — без выражения спрашивает он.

Она фыркает.

— Никс, можешь отвести девочек в столовую, пожалуйста? Чтобы наши гости

— Да, пожалуйста, — бормочу я. — У меня срочная работа.

Никс делает, как ей велено, и через минуту мы пересекаем мраморный вестибюль: Ксай и Ахилл впереди, я посередине, а Нейт и его жена прямо за мной. Я чувствую, как его взгляд прожигает мне затылок. Я не проверил, есть ли у него пистолет. Стоит ли мне волноваться?

Я смотрю на свой телефон. У меня сообщение от Пич, она пишет, что благополучно добралась до отца. По крайней мере, кто-то из нас продвигается. Не могу поверить, что я все еще в этом доме. Я сбрасываю сообщение, и на экране остается только фоновое изображение — ее фотография.

— Черт возьми, — говорит Кайла, и я чувствую, что она гораздо ближе, чем я думал. Она показывает на мой телефон. — На секунду я подумала, что это Лаки.

— Кто такая Лаки? — спрашиваю я.

— Нейт, смотри, — говорит она легко. — Эта девушка не похожа на Лаки?

Нейт наклоняется над моим телефоном, удивленно поднимая брови.

— Точно как она. Это твоя девушка? Та, которая, как ты сказал, убила членов Круга? Потому что, если она родственница Лаки, это объясняет, откуда у нее такое безумие.

Он говорит это так, как будто это не имеет значения. Потому что для него это не имеет значения, но я останавливаюсь, опуская руки и чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Кто такая Лаки? — снова спрашиваю я.

Нейт машет рукой.

— Тебе не о чем беспокоиться.

— Сколько ей лет? — настаиваю я.

— Она достаточно взрослая, чтобы быть мамой? Мамой этой женщины? — спрашиваю я, указывая на свой телефон.

Конечно, я читал свидетельство о смерти мамы Пич. Но ясно, что ее родители пытались скрыться. А что, если они притворились мертвыми? Сменили имена. Что, если... Черт. Что, если ее мама жива? Я мог бы загладить свою вину перед ней, наконец-то принести ей хорошие новости.

Я продолжаю показывать на свой телефон, а Кайла и Нейт обмениваются взглядами, как будто я сошел с ума. Я сошел с ума. Я настолько сумасшедший, что готов воскресить мертвую женщину, чтобы сделать свою девушку счастливой.

— Пич двадцать два, — наконец говорю я, уже теряя надежду.

— Ты странный, — говорит Нейт ровным тоном. — Мне нравится.

Кейла закатывает глаза, берет мой телефон и снова смотрит на фотографию.

— Да, они выглядят одинаково. Но у Лаки нет детей. А если были, до того как мы ее знали, то ей сколько, тридцать один, тридцать два? У нее не могло быть двадцатидвухлетней дочери.

Я киваю. Конечно, это было бы безумием.

Ее мама умерла. Я сам читал.

— Лаки — странное имя, — говорит Ахилл себе под нос, когда я беру обратно телефон. — Кто назовет свою дочь Лаки?

— Говорит парень по имени Ахилл, — бормочет Ксай, когда мы снова направляемся к двери.

— Ее настоящее имя Лана Андерсон, — объясняет Кайла. — Она киллер в Коза Ностра. Работает на семью Лучано. А ее зовут Лаки Страйк. Лаки для сокращения. Это ей подходит, потому что она родилась в ирландской мафии. Ее отец — их лидер, Кит Андерсон. Потом мать застрелили, она умерла, и он потерял всякий смысл в жизни. Лаки отдали в монастырь, и к тому времени, когда она вышла, ее отец сосредоточил весь свой бизнес на секс-торговле. Она не хотела возвращаться к этому, и Лучано приняли ее. У этой женщины была тяжелая жизнь, неудивительно, что она психопатка.

Я не могу дышать.

Я даже не могу реагировать.

Андерсон. Это настоящее имя Пич. Согласно свидетельству о рождении, Кит Андерсон — ее отец.

Кайла продолжает идти и говорить, но я застыл на месте.

— О боже, — бормочу я. — Она не мама Пич. Она ее сестра.

— У Лаки есть сестра? — выдыхает Кайла.

— Есть... Я... я так думаю. Черт возьми. Это безумие.

Я провожу рукой по волосам, не в силах поверить в то, что слышу.

— Это... Она, наверное, даже не знает о Пич. Где я могу ее найти? Лаки?

— Ладно, перерыв, — вступает в разговор Нейт.

— Если ты знаешь, что для тебя лучше, то нигде. Лаки, знает она о существовании сестры или нет, не станет об этом заботиться. Она не станет. Она больна. Сумасшедшая. По-настоящему неспособна что-либо чувствовать. Поверь мне.

Но я не могу заставить свой мозг перестать работать.

— Отец, — вырывается у меня. — Кит. Он еще жив?

— Ты пропустил часть, где Кей упомянул о сексуальной торговле? Это к нему ты хочешь привести свою девушку? Потому что это его заработок, и многие его хорошие друзья в «Безмолвном круге». На твоем месте я бы не подпускал его к себе слишком близко.

Мое сердце опускается так низко, что мне становится тошно. Потому что я точно знаю, кто из «Круга» занимается сексуальной торговлей.

— Черт, — наконец говорю я.

— Э-э, Рен, — окликает Ахилл. — У нас проблема.

Проблема?

У нас миллион проблем, и я чувствую, как здравый разум ускользает от меня. Монстр стучит по решетке своей клетки, рычит и жаждет крови, а я стою здесь, пытаясь не сойти с ума, когда весь мир вокруг рушится.

— Что такое? — спрашиваю я с таким спокойствием, в которое никто не должен верить.

— Крис только что написал. Дастин очнулся.

Я снова резко поворачиваюсь к Нейту.

— У нас нет времени.

Подумав секунду, он проводит языком по зубам. Я вижу, что он взвешивает все «за» и «против». Стоит ли ему пытаться? Стою ли я того? Но главное, хочу ли он, чтобы я был на его стороне, или считает, что я не представляю угрозы как враг?

Он приходит к какому-то решению и говорит: — Иди на вечеринку по случаю выборов. Такие вещи начинаются рано. Покажись там. Я сейчас пошлю кого-нибудь в больницу. Надеюсь, они успеют, пока он не заговорил.

Глава 37

Пич

Burning Down — Alex Warren

Папа Меначчи спрашивает, глядя на нанятых парикмахера и визажиста, которые работают над моим образом:

— Пенни, принцесса, что-то не так?

Один из них заканчивает выпрямлять мои волосы до идеального состояния, а другой наносит на мою бледную кожу идеальное количество румян. Я не должна выглядеть так, будто на меня нанесли слишком много макияжа, но я должна выглядеть безупречно. Через несколько часов мы можем стать семьей нового мэра Стоунвью.

— Ничего, — бормочу я, но он замечает морщинки беспокойства на моем лице. Маленькая вена на лбу, которая появляется не только когда я злюсь, но и когда я очень волнуюсь.

Было сложно объяснить порез на щеке.

«Несчастный случай», как будто это

— Это потому, что папа забрал твой телефон?

— Мне двадцать два года, а он обращается со мной как с подростком, — отзываюсь я, хотя это не единственная причина моего стресса.

Дастин может проснуться в любой момент. «Круг» злится на Рена. Я жду новостей, которые не могу увидеть, потому что мой отец решил вести себя как сумасшедший. Никто в доме не должен иметь доступа к телефону и к тому, что о нас говорят в Интернете, пока не будут известны результаты. Он думает, что наши реакции могут попасть к журналистам, а мы этого не хотим.

— Такой будет вся наша жизнь, если мы выиграем? — настаиваю я. — Потому что в таком случае я не буду так часто приезжать.

Меначчи качает головой.

— Для него это важный день. Дай ему насладиться.

Я опускаю взгляд, рассматривая свои сжатые руки на коленях. Ненавижу себя за это. Каждое движение вызывает у меня тошноту. И я не хочу, чтобы другие видели, что я плохо себя чувствую.

— Ты красивая, — говорит мой папа, кладя руки мне на плечи, как только женщины отходят. — И это платье будет на тебе идеально смотреться.

В зеркале я смотрю на платье, висящее недалеко от нас. Папа прав, я буду в нем красивой, но, боже, это самое скучное платье, которое я видела в своей жизни. Это бежевое платье до щиколотки с облегающим лифом и скромным круглым вырезом, чтобы никто не мог обвинить меня в том, что я показываю слишком много декольте. Юбка А-силуэта слегка расклешенная, и на случай, если кто-то случайно увидит мои плечи, к платью прилагается короткий элегантный жакет того же цвета, что и платье, с золотыми пуговицами.

— Похоже, мы идем на ужин с королевой, — бормочу я.

— Нет, не идем. Но, возможно, мы пойдем на ужин с мэром.

Он щекочет меня по бокам, и я не могу не смеяться.

Я хихикаю.

— Ты такой дурак.

Моя улыбка расслабляет его, и его глаза загораются. Мои папы всегда счастливы, когда я счастлива, и на текущие эмоции накладывается еще один слой. Чувство вины.

— Папа, — шепчу я, снова опустив глаза. — Прости.

Мой пульс стучит в ушах, когда его лицо опускается.

— Что? Почему? Пенни, ты в порядке? Тебе нужна помощь? Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной.

На мгновение я не могу дышать, горло сжимается. Мои родители и я, может, и не имеем одного ДНК, но у нас есть нечто более важное. Наши сердца. Потому что моему отцу достаточно одного тона моего голоса, чтобы понять, что я что-то переживаю. Неважно, сколько раз я была для них родителем, и неважно, что они сводят меня с ума.

На самом деле... даже не имеет значения, что они не рожали меня. Потому что они воспитали меня. С любовью и сумасшествием. Возможно, я самый упрямый ребенок на свете, но я любима.

— Я люблю тебя, — наконец говорю я, и мои уста наполняются всей любовью, которую я испытываю к нему. — Я люблю тебя, и я люблю папу, и прости, если я когда-нибудь заставляла тебя чувствовать, что ты не любишь меня достаточно. Или что я хотела других родителей. Прости за все вопросы о моих биологических родителях, когда я росла. Потому что правда в том, что они, возможно, ранили меня глубже, чем кто-либо другой, но ты и папа потратили всю свою жизнь, чтобы собрать меня по кусочкам. И я люблю вас за это.

На его лице появляется гордая полуулыбка, несмотря на грустные глаза.

— О, Пенни, — шепчет он, обнимая меня сзади. Он целует меня в щеку. — Принцесса, твой папа и я очень тебя любим. Ты — доказательство нашей любви. Доказательство всего, чего мы можем достичь как семья. И сейчас подходящий момент, чтобы сказать тебе, что мы снова ходим к тому психотерапевту. Мы справимся, потому что мы хотим быть семьей для тебя. Мы очень тобой гордимся, но сегодня я горжусь тем, что ты открылась мне. Откуда в тебе эта уязвимость?

Он смеется.

— Я не жалуюсь, но это не похоже на тебя.

— Уф. — Я закатываю глаза и прижимаю кончики пальцев к глазам, чтобы слезы не потекли. — Глупый Рен Хантер.

Он широко улыбается мне в зеркало.

— Всегда нравился этот парень.

Щеки болят от того, что я изо всех сил стараюсь не улыбаться в ответ, как идиотка.

— Мне тоже, — шепчу я. — Он мне очень нравится.

— Можно твой телефон? Папа думает, что я ребенок, — спрашиваю я Эллу, как только она переступает порог гостиной.

Мы обе улыбаемся проходящей мимо журналистке. Она кивает нам и воодушевленно говорит:

— Остался всего час.

Как только она уходит, лицо Эллы мрачнеет, и она сердито смотрит на меня.

— Если это чтобы связаться с Крисом, Ренном или Ахиллом... ты знаешь, о каких людях я говорю, то забудь об этом. Они все не отвечают, и я понятия не имею, где они.

— Ты пробовала найти всех?

Черная змея тревоги ползет из моего желудка к груди, вызывая тошноту.

— Да, — выдыхает она. — Крис не отвечает на звонки, поэтому я пробовала всех, потому что что-то не так.

Она даже не представляет, насколько это правда.

Я натягиваю успокаивающую улыбку, понимая, что нет смысла усугублять её беспокойство. Сейчас она ничего не может сделать.

— Уверена, они просто опоздали. Всё в порядке. Дашь мне минутку? Если хочешь, Алекс там.

Я раздаю фальшивые улыбки и веселые лица всем, кто их хочет, пробираясь через толпу сторонников моего отца, с нетерпением ожидающих, станет ли он следующим мэром.

Как только я нахожу Элайджу, я касаюсь его плеча и подношу губы к его уху.

— Встретимся у дома соседей через пять минут. Это срочно.

Я незаметно исчезаю, мои маленькие каблуки стучат по камню у нашего дома, когда я бегу по длинной дорожке. Выйдя из дома через боковую калитку, которой почти никто не пользуется, я направляюсь к соседнему дому и стою на улице перед их воротами так долго, что готова сойти с ума.

Я хожу туда-сюда, когда наконец появляется Элайджа. На его теле все еще видны синяки от побоев Рен, и мне трудно смотреть на него, не чувствуя вины за всю эту заварушку.

— Боже мой, — вздыхаю я. — Ты вечность пропадал.

— Я принес нам выпить, — говорит он. — Ты выглядела так, будто тебе это нужно. Ты в порядке? Твои отцы слишком на

Я вырываю у него бокал с шампанским и выпиваю его, не обращая внимания на то, что не пила уже неделю.

— У нас проблема. Рен... Я... Я думаю, у него проблемы с Кругом.

Его лицо застывает, как только он открывает рот, погруженный в свои мысли.

— Ладно, это дело между ним и Кругом.

— Элайджа, пожалуйста. Я знаю, что вы не ладите. Он рассказал мне, что сделал с твоим дядей. Ты можешь винить его сколько хочешь, но он любит меня и защищает... и я люблю его. Если мы друзья, если я тебе небезразлична, помоги мне.

В его глазах мелькнуло что-то, и впервые в жизни я увидела, что у Элайджи есть сторона, которую он тоже с трудом контролирует. Она не обязательно агрессивна, но и не совсем дружелюбна.

— Как ты можешь просить меня об этом? — резко спросил он. — Он издевался надо мной всю мою жизнь. Ты хоть представляешь, каково это — жить в тени Рена Хантера? Нет, ты не понимаешь. Потому что ты и твои друзья популярны. Потому что у тебя всегда был Рен на твоей стороне. У меня этого никогда не было. Он сделал меня своим врагом, обидел меня, и теперь я должен что? Пойти в храм и спасти его? Что он вообще сделал?

— Он поставил свою жизнь выше моей, — просто отвечаю я.

Расширив ноздри, он отводит взгляд.

— Он там?

— Я не знаю, — говорю я мягко, надеясь, что он ответит мне тем же. — Я знаю только, что он должен был быть здесь, а его нет. Он не отвечает на звонки, и когда я видела его в последний раз, Дюваль и твой отец угрожали ему.

— Уф, Пич. Черт. Ладно. Давай сядем в машину.

— Спасибо, — вздыхаю я с облегчением. — Спасибо, спасибо.

Минуту спустя мы едем по дорогам Стоунвью, направляясь к храму.

— Я могу только отвезти тебя туда, и мы сможем спросить о нем, но мы не можем заставить членов совета освободить Рена, если они его допрашивают.

— Я знаю, — отвечаю я, чувствуя, как язык немного онемел.

— Уф, — стону я, внезапно почувствовав головокружение.

— Я забыла, каково это — быть пьяной. Это не так уж и приятно.

— Да, ну, не засыпай, потому что я не уверен, что смогу справиться с этим в одиночку.

— Спасибо, — повторяю я. — Я знаю, что вы не ладите, но ты ведешь себя как взрослый человек, и я люблю тебя за это.

Дорога впереди размывается, линии дублируются. Я крепко закрываю глаза.

— Черт возьми, я пьяна. Я…

Боже, мой рот едва может двигаться.

— Это потому, что я давно не тусовалась или что?

— О нет, — легко отвечает Элайджа. — Это, наверное, седативное, которое я подсыпал тебе в стакан.

— Седативное? — эта фраза звучит в моей голове, когда моя голова падает вперед. Я с трудом поднимаю ее, но теперь уже веки не слушаются меня. — Ч-что?

— Ты теряешь сознание из-за успокоительного, которое я подсыпал тебе в стакан, — повторяет он, как будто это не что-то ужасное.

В тот момент, когда я пытаюсь удержать голову от падения вперед, она снова падает на сиденье, и я с трудом поворачиваю ее в сторону, чтобы посмотреть на него.

— Мне плохо, — бормочу я без сил.

— Это нормально, не волнуйся. Мы уже играли в эту игру, так что я не сомневаюсь, что с тобой всё будет в порядке.

Всё, что я слышу, — это своё паническое дыхание.

— Элайджа...

— Прости, Пич. Ты мне нравишься, но я ненавижу Рена еще больше, и я думаю, что пришло время ему пострадать. Сильно.

Он замедляет ход, въезжая на парковку, и я узнаю заднюю часть загородного клуба. Мы у храма. Уже.

Обхватив мою челюсть рукой, он держит мою голову, пока последние остатки сознания не начинают ускользать.

— Если тебе станет легче, я знаю, где Рен. Здесь, в подземельях. Но у меня для тебя плохие новости, моя дорогая.

Он улыбается мне, и я никогда раньше не видела его таким. Это дьявольская, манипулятивная улыбка.

— Дастин очнулся, и ему было много чего сказать.

Глава 38

Пич

Breathe In, Breathe Out — David Kushner

Первое, что я замечаю, это то, что мои запястья связаны за спиной и прикреплены к чему-то. Я медленно открываю глаза, голова раскалывается от боли.

Потемнело в глазах.

Это точно как мои обмороки, только я помню, что было перед тем, как я погрузилась в темноту. Я помню всё. Рен и ребята пропали. Элайджа, он меня предал. Дастин… Дастин заговорил.

Прилив адреналина пробуждает меня, вялость сменяется страхом и желанием выжить. Я сижу на старом каменном полу и узнаю комнату. Это комната Афродиты в подземельях. Мои запястья связаны кожаными ремнями и прикреплены к чему-то, похожему на столб позади меня. Я прижимаюсь к нему спиной и, удерживая равновесие, встаю. На это уходит минута, мышцы ног ещё не проснулись.

Открывающаяся дверь заставляет меня вздрогнуть, но я беру себя в руки, готов к встрече с кем бы то ни было.

— Привет, Пич.

Элайджа. Он звучит так непринуждённо, как будто мы встречаемся на очередное свидание в кафе. Но его выражение лица, манера держаться — всё это не похоже на человека, которого я знаю. Он уверен в себе, плечи расправлены. Он не большой, никогда не был, но выглядит опасным.

— Элайджа, развяжи меня.

Это не просьба. Но и не строгий приказ. Я ставлю себя на равные, потому что он должен помнить, что мы всегда были равны.

— Боюсь, я не могу этого сделать.

Он останавливается перед комодом, идя ко мне, открывает ящик и вытаскивает что-то похожее на хлыст.

— В отличие от Рена, мне не особо важно, когда красивая девушка обращает на меня внимание. Мне и так этого хватает.

Я отрываю взгляд от хлыста и поднимаю глаза на него. Красивые девушки обращают внимание на Элайджу? Это впервые. Но я не говорю этого. Я не в том положении, чтобы задевать его гордость.

— Нам нужно поговорить, — говорит он. — Назад. На колени. Когда я в комнате, ты всегда становишься на колени.

Мой рот открывается, и я заставляю себя покачать головой, чтобы вернуться в реальность.

— О чем ты говоришь...

Хлыст движется как молния, и я вскрикиваю, когда он с силой ударяет меня по щеке. По лицу. Он ударил меня по лицу, черт возьми. Рана, которую я получила вчера, открывается, и я чувствую, как капля крови стекает по щеке.

— Я не повторяюсь.

Мое сердце

— Вот так. Со мной ты быстро научишься. У меня к этому талант.

— О чем ты говоришь? — хриплю я, глядя на него. Запястья уже болят, и я гадаю, как долго я была без сознания здесь, внизу.

— Скоро узнаешь.

Не желая играть в его игру, я оглядываю его с ног до головы, прежде чем сказать:

— Ты меня накачал. Ты… Я потеряла сознания. Сколько раз ты меня накачал?

— Ну, — он поворачивается, шагая взад-вперед и постукивая ладонью по хлысту, — первый раз — когда я убил Аню. Чтобы свалить все на тебя.

У меня закружилась голова, сердце забилось. В ушах звенело, ничего не имело смысла.

— Что… Что?

— Я накачал тебя наркотиками. Я преследовал её по лесу, привёл тебя к реке, где она была, и когда она посмотрела на тебя, я толкнул её. Я думал, что если у тебя будут воспоминания, ты действительно подумаешь, что это ты сделала.

— О боже, — пискнула я. — О боже, ты убил её. Зачем?

— Потому что нам с отцом нужен был Рен, чтобы начать с тобой. А не эта бесполезная девчонка, которую он использовал, чтобы забыть о тебе.

В мою голову приходит ещё одна мысль.

— Ты Гермес. Ты шантажировал меня.

Он останавливается передо мной. — Я не Гермес. Я не знаю, кто они.

— Я видела, что это мужчина. Вчера, когда я зашла в комнату под замком...

— Это был я. Это не был Гермес. Как только я увидел, что ты вошла, я убежал со своей Герой. Не мог позволить тебе узнать, в какие игры я играю. Мне нужно было еще немного сохранить твое доверие.

— Элайджа, пожалуйста. Я не понимаю. Почему ты это делаешь?

Увидев, что я все еще в замешательстве, он продолжает:

— Ну, по двум причинам. Во-первых, очень трудно контролировать моего брата. У него не так много слабостей. На самом деле, я бы сказал, что у него только одна.

Он снова касается моей щеки хлыстом, заставляя меня вздрогнуть, несмотря на легкость его движения.

— Эта милая девушка. И если у тебя есть жнец, который не может контролировать свое желание убивать, тебе нужна вещь, которая контролирует его. Ты нужна нам как его Гера.

Мои ноздри раздуваются, когда он приседает передо мной, оказавшись лицом к лицу со мной. — Вторая причина — твой отец.

— Мой отец? — повторяю я в оцепенении. — Какой?

— Не твой приемный отец.

Он взмахнул рукой рядом с головой.

— Твой настоящий папа. Он, Монти и я тесно сотрудничаем. И он пытается нас подставить. Ты будешь той, с помощью кого мы преподадим ему урок. Я очень много над этим работал, так что не испорть мне все. Я наконец-то докажу всем, что Рен — бесполезное мелкое дерьмо, а я — сын, о котором все должны говорить.

— Мой папа, — повторила я. — Я не…

Боже, голова раскалывается от наркотиков, и это слишком сложно для восприятия.

— Ты знаешь моего настоящего папу. Это... невозможно. Я его искала. Ты знаешь, что я его искала.

— Да, Кит Андерсон, — объясняет он. — Пич, я должен извиниться перед тобой. Я был нечестен.

Нет. Черт.

Мой смертельный взгляд, должно быть, отражает мои мысли, потому что он смеется про себя.

— Я соврал, когда сказал, что я бухгалтер в «Круге». Я не бухгалтер. Видишь ли, мы с моим отцом занимаемся тем, что находим женщин для торговли. Не часто. Только тех, кто будет стоить дороже всего. А твой отец, ну, мне жаль, что ты узнала об этом таким образом, но твой отец участвует в этой торговле. Монти и я находим их, обучаем, продаем. Кит в основном продает то, что мы ему предоставляем. Часто мы берем их из нашего резерва Афродит. Но в первый раз.., — он откидывает пряди моих волос за ухо, —..я думаю, мы возьмем Геру.

У меня закружилась голова, я прижалась к столбу, а его рука ласкала мою щеку. Он улыбнулся мне, отстранился и снова встал.

— Кит Андерсон играл с нами в опасную игру. Пора ему усвоить урок. Он будет смотреть, как его дочь продают на аукционе, который он сам организовал. Папа и я просто должны убедить остальных членов совета директоров. К счастью, твоя небольшая серия убийств очень помогла. А Рен защищает тебя? Просто шедевр. Вы двое будете прекрасной, трагической парой. Спасибо за помощь.

Страх по-настоящему охватывает меня, когда он упоминает Рена. Он собирается сделать ему больно? Этот человек говорит о том, чтобы продать меня, но мысль о том, что Рен может пострадать, может даже умереть? Я не могу это осознать. Он моя вторая половинка. Он мой защитник. Он — всё для меня. Он ждал меня всю свою жизнь. Я не позволю, чтобы с ним что-то случилось.

— Элайджа, — говорю я, стараясь сохранять спокойный голос, но дрожь в нём невозможно скрыть. — Ты мой друг. Ты всегда был моим другом. Так же, как и Рен. Пожалуйста, не делай ему больно.

Он поднимает бровь.

— Не волнуйся, Пич. Я сделаю больно только тебе.

Затем он улыбается, гордясь собой.

— О, погоди. Думаю, ему это может немного повредить.

Как по команде, дверь подземелья открывается, и входят Тени, одетые в черные костюмы. Здесь Юджин Дюваль и Монти Хантер.

Они подходят к Элайдже, прямо рядом со мной. Здесь также три других старших члена организации. Я предполагаю, что это остальные члены совета, и мои нервы напрягаются еще сильнее.

За ними следует толпа Теней, и как только все они оказываются в комнате, входят два гигантских телохранителя.

Они держат за руки человека в капюшоне. Он без рубашки, на нем только джинсы, низко висящие на бедрах. Он не идет, а его тащат охранники, его ноги волочатся по полу.

Я узнаю Рэна среди толпы мужчин в черных капюшонах, и мое сердце останавливается, когда я вижу кровь на его груди. Она явно стекла с его лица. Ему связали руки за спиной пластиковыми стяжками, и он не может защититься.

— Рен, — хнычу я, когда его тащат дальше. Они ставят его на колени рядом со мной, и рычание, которое я слышу из-под капюшона, говорит мне, что он, по крайней мере, не в отключке.

— Я здесь, — шепчу я, наклонившись к нему как можно ближе.

Я чувствую,

Его рука не дрожит, как моя. Я чувствую его сердцебиение на кончиках его пальцев. Оно быстрое. Не от страха.

От ярости.

Я знаю, как отличить это у него. Я знаю, как отличается его сердцебиение, когда он устал или раздражен мной. Когда его охватывает страсть. Когда его глаза встречаются с моими.

И когда он выходит из себя.

Рен уже давно вышел из себя. Его загнали слишком далеко, я это уже чувствую.

— Я в порядке, — шепчу я, надеясь, что это успокоит зверя. — Я не ранена.

Его большой палец ласкает мое запястье, и мне хочется плакать.

Я люблю его. Я не хочу, чтобы это был конец. Только сейчас я осознаю, как много лет мы были вместе. Этот человек всегда был рядом со мной. Он поднимал меня, когда я была в унынии, и радовался всем моим победам. Когда я боялась, он обнимал меня, а когда я хотела достичь большего, он поддерживал меня. Рен всегда ставит меня на первое место.

— Господа, вас созвали на это экстренное собрание, чтобы вы стали свидетелями наказания Совета Круга двух предателей, — говорит Дюваль.

— Эта Гера. — Он указывает на меня, и это заставляет Элайджу схватить меня за волосы и показать мое лицо всем.

Я кричу, когда он сжимает мою шею, и хотя он меня не видит, Рен рычит рядом со мной.

Это был животный рык. Его рука сжала мою, и это принесло мне успокоение, которое даже Элайджа не мог нарушить.

— Эта Гера, — повторил Дюваль, — убила одного из наших. И её Тень...

Монти Хантер снял капюшон с головы Рена, и из моей груди вырвался отчаянный вздох.

— Рен, — прошептала я. — О боже...

Его так сильно избили, что оба глаза опухли. Нос явно сломан, и из носа и рта постоянно течет кровь. В этот момент я даже не знаю, что питает густую жидкость, стекающую по его подбородку, шее и груди.

— Элайджа, — говорю я сквозь рыдания, сдавливающие горло. — Пожалуйста… пожалуйста, сделай что-нибудь.

Я не знаю, почему я зову его. Многолетняя дружба заставила мой мозг думать, что он меня защитит. Конечно, он не защитит. Он только что сказал мне, почему. Его ненависть к брату, месть отцу, которого я никогда не знала. Ничего, что имело бы для меня смысл. Ничего, что я могла бы осознать так, чтобы моя нервная система поняла, что Элайджа больше не мой союзник.

Удар кнутом по лицу снова сбил бы меня с ног, если бы он не держал меня.

— Тихо.

— Отпусти его, — шиплю я сквозь боль.

Второй удар выводит Рена из себя.

— Элайджа, клянусь Богом, ты покойник.

Это слова, которые я улавливаю сквозь неразборчивые ругательства и кровь, льющуюся из его рта.

Несмотря на побои, он дергает стяжки, и на долю секунды кажется, что он их разорвет. Я с огромным удовольствием наблюдаю, как все в комнате отступают от него.

Но в конце концов ни он, ни я ничего не можем сделать, и Дюваль продолжает суд.

— Мы собрались здесь, чтобы решить их судьбу и наказание за предательство Круга, семьи, которая приняла их и воспитала как своих детей.

Я бы рассмеялась над иронией, если бы это не было так трагично.

— Убейте их! — кричит кто-то из толпы. — Это наказание для предателей. Убейте их, убейте их сейчас же.

Это жестче, чем суд викингов. Ни смысла, ни причины, только жажда крови.

Монти делает шаг вперед, поднимая руку, чтобы успокоить всех.

— Смерть — обычное наказание, но мы не думаем, что они заслуживают такого легкого выхода. Я знаю Рена. Он мой сын. Умереть вместе с любимым человеком было бы для него подарком.

Он делает паузу, смотрит на нас и широко улыбается.

Монти Хантер сказал, что у него есть планы на меня в лабиринте. Он точно сдержал своё обещание.

— Оставить его в живых, зная, что она где-то там страдает, — это было бы настоящим наказанием. А она заслуживает только того, чтобы быть проданной в рабство тому, кто больше заплатит.

В комнате раздаются одобрительные возгласы.

— Мой сын Элайджа и я позаботимся об этом.

Элайджа отпускает меня и раздает Теням что-то похожее на фотографии. Они передают их друг другу, ухмыляясь и глядя на меня.

— У меня есть всё, что нужно. Она уже давно на рынке.

На… рынке?

— И помни, на этих фотографиях она под наркотиками. Мы использовали их, чтобы привлечь внимание. Но на аукционе она будет выглядеть гораздо более живой.

Это мои фотографии.

Вспышка. Мне становится холодно.

Это фотографии, которые он сделал, когда накачал меня наркотиками. Я думала, что теряю сознание от наркотиков или алкоголя, но это был Элайджа. Вот почему я всегда просыпалась с ощущением, что произошло что-то плохое. И это та вспышка, которую я время от времени вспоминала.

Рен сжимает мою руку, но я все равно вырываюсь.

Эти парни смотрят на то, что, как я предполагаю, являются фотографиями меня голой, когда я была под наркотиками. Элайджа использовал их в течение нескольких месяцев, чтобы привлечь внимание ко мне на черном рынке.

— Не волнуйся, детка, — шепчет мне на ухо Рен, и его слова едва слышны. — Я убью его. Я убью каждого мужчину в этой комнате.

— Нет, — рыдаю я.

— Хватит. Ты больше ничего не сделаешь для меня. Я тебе запрещаю. Ты позволишь им отправить меня прочь и спасешь себя. Вот и всё.

Он не слушает. Он не соглашается. Конечно, нет, потому что он давно потерял рассудок, когда дело касается меня. Но мне всё равно.

Мне плевать, что выберет Рен. Я решила, что приму их наказание, если это спасет его.

После этого суд разбивается на отрезки времени, от которых я отключаюсь. Совет соглашается с предложением Монти и Элайджи. Тени аплодируют их решению.

Он будет продолжать работать на Круг, зная, что меня отправили на продажу.

Рен остается на коленях на полу, но Элайджа отрывает меня от столба и помогает встать.

Я не знаю, что точно происходит вокруг меня. Я знаю только, что мои глаза не отрываются от Рена, а его — от меня.

— Не бойся, — говорит он. — Скоро все закончится.

Я не очень понимаю, как он может в это верить, но киваю, чтобы он не расстроился. Если это наши последние минуты вместе, я хочу, чтобы он

— Я люблю тебя.

— Я вернусь за тобой, Пенелопа, — настаивает он, явно видя, что я ему не верю. — Мне всё равно, сколько времени это займёт. Ты будешь ждать меня, поняла?

Эти слова пронзают мое сердце. Я хочу ответить что-нибудь, что угодно, но из моих губ вырывается только рыдание.

— Я обещаю тебе. Обещаю, напишу на руке маркером. Ты выживешь. Держись, я верну тебя домой. Скажи «да».

Я открываю рот, когда Элайджа тянет меня за волосы, но не могу дышать.

— Скажи «да»! — кричит Рен. — Скажи, что будешь держаться. Скажи «да»!

— Да, — рыдаю я.

— Хорошая девочка. Я люблю тебя. Я люблю тебя..., — повторяет он. — Я люблю тебя.

Пока я не исчезаю из комнаты.

И я все еще слышу это. Это звучит в моей голове, пока я не осознаю, что уже давно ушла. И мы очень, очень далеко друг от друга.

Глава 39

Пич

LABOUR — the cacophony — Paris Paloma

Я не думаю, что мы еще в Стоунвью. Я в каком-то лимузине, мои руки наконец-то свободны, я смотрю прямо перед собой и медленно моргаю.

Я все еще плачу.

Не из-за своего положения, а потому что хочу знать, в порядке ли Рен.

— Дорога длинная.

Это Элайджа справа от меня.

— Мы остановимся два раза. Оба раза переночуем в отеле. Не проси помощи, не пытайся сбежать. Я даже не хочу, чтобы ты моргнула, глядя на администратора. Ясно?

Я сижу на среднем сиденье, но слева от меня никого нет. Напротив меня сидит Монти Хантер, он смотрит на меня, ждет, когда я отвечу на вопрос его сына.

— Он выживет? — хриплю я, проводя рукой по носу. — Рен.

Верхняя губа Монти скривилась от отвращения. Но никто мне не отвечает.

Элайджа продолжает:

— Когда мы прибудем на базу, тебе дадут комнату, чистую одежду. Ванная общая. Ты будешь есть и делить общее помещение с другими девушками. Я буду тебя тренировать. У нас шесть месяцев, так что веди себя хорошо, Пич.

— Ты же не убьешь его, правда? Он в безопасности, теперь, когда я с тобой?

Рука Элайджи быстрее, чем я успеваю сообразить. Он бьет меня по лицу так сильно, что я отлетаю к окну.

— Тебя продадут кому-то, кто будет делать с тобой все, что захочет, а тебя интересует только Рен?

Щека пульсирует от боли, я с трудом сажусь, смотрю Элайдже в глаза и киваю.

— Можешь пробовать сколько хочешь. Ты никогда не будешь даже половиной того, кем он является.

Элайджа фыркает, но я успеваю заметить проблеск уязвимости в его глазах, прежде чем он отводит взгляд.

— Не волнуйся, сынок. Она скоро почувствует последствия своих поступков.

Монти не спускает с меня глаз, когда говорит это, но я не думаю, что он ожидал, что я буду смотреть на него в ответ.

— Последствия убийства всех твоих маленьких друзей, мистер Хантер? — Я улыбаюсь ему. — Кто сказал, что я не сделаю то же самое там, куда ты меня везешь?

— Заткнись, Пенелопа, — кричит Элайджа.

Я не затыкаюсь. Я продолжаю смотреть на человека, который строил на меня планы, но так и не понял, что я не просто кто-то, кто будет терпеть без сопротивления.

— Ты очень хочешь знать, да? — говорю я Монти. — Почему я убила их? Почему я не могла вести себя как другие Гера?

Он прищуривает глаза. Жалкий человек. У него есть все, но он хочет большего. Ответов. И я даю их ему.

— Ты знаешь, кто управляет миром, мистер Хантер?

— Круг, и тебе лучше это запомнить.

— Да, все вы, — соглашаюсь я. — От ваших дедов, отцов до вас, и скоро это будут ваши сыновья, которых вы воспитали, чтобы они принимали такие же эгоистичные, опасные и разрушительные решения, как и вы. А знаете, кто страдает?

Он смотрит на меня, но я не думаю, что он понимает, что это значит.

— Ваши матери. Ваши сестры. Ваши дочери. Женщины, — подтверждаю я. — С самого начала времен вы позволяли нам только страдать. Каждый день мы вынуждены жить с последствиями ваших поступков. Скрывать свои тела, не показываться на люди. Молчать, больше улыбаться. Рожать вам детей. Воспитывать наших дочерей в страхе перед вашими сыновьями и ваших сыновей — в жестоком отношении к нашим дочерям.

— Ты сейчас говоришь о Круге или о мире? — он насмешливо хихикает.

— Быть женщиной в этом мире — это то же самое, что быть Герой для Тени. Просто другой уровень. Стань Герой, и ты получишь успех и власть, если будешь подчиняться мужскому эго. Ласкай его, лелей, и стань покорной, когда тебе больно. Ты знаешь, что вы все сделали? Заставили нас выживать, цепляясь за фальшивые обещания защиты от мужчин.

Я фыркаю, и это превращается в громкий, отчаянный хохот.

— Защита. Какая, нахер, защита? Каждый день в этом мире вы, мужчины, начинаете войны, празднуете свои победы, оплакиваете павших солдат. Но знаете, о чем вы забываете? О женщинах, которых вы изнасиловали. Вы попираете законы под каблуками своих блестящих туфель, возвращаете нас в старые времена, потому что боитесь. Но знаете, чему вы радуетесь? Женщинами, которые истекают кровью. Вы празднуете, если мы остаемся на своем месте. Если мы не становимся угрозой. Если меньшинства, которые умнее и квалифицированнее вас, не приближаются к власти. Если привилегированные женщины придерживаются своей внутреннего женоненавистничества. Если люди, которые отличаются от вас, продолжают бояться вас.

Я смотрю на него с презрением, на которое только способна.

— Вы настолько хрупкие и слабые, что лучше увидите нас мертвыми, чем уступите нам место. Я смотрю, как вы шепчетесь с богом, который умер за грехи мужчин. Но смотрите на мои губы, мы, женщины, умираем от ваших грехов. Каждый день.

Я делаю глубокий, расслабляющий вдох, который, кажется, вызывает у него беспокойство.

— Так я убивала вас. Одного за другим.

Я ухмыляюсь ему. Всё будет хорошо, просто потому что я смогла увидеть, как Монти Хантер теряет самообладание.

— Это ваши тела, — говорю я тихо. — Но это был мой выбор похоронить их. И мне было приятно смотреть, как каждый из вас умирает в мучениях. Так что…

Я пожимаю плечами.

— Сожгите меня на костре, Тени. Потому что это то, что происходит, когда вы не позволяете нам быть частью системы. Когда вы не позволяете нам менять вещи изнутри. Революция. И если вы думаете, что теперь, когда вы убрали меня, вы в безопасности? Подумайте еще раз.

Я наклоняюсь вперед, понижая голос до

— Кто сказал, что я действовала в одиночку? И кто сказал, что кто-то из вас в безопасности с вашей Герой?

Монти ерзает на своем месте, воспринимая мою угрозу всерьез. Я наслаждаюсь своей маленькой победой, пока Элайджа не вытаскивает пистолет и не направляет его мне в висок.

— Тебе кто-нибудь помогал? — шипит он.

Я качаю головой, а сердце выбрасывает в вены новую порцию адреналина.

— Нет.

Он прижимает пистолет к моей коже, и я не могу сдержать стон, поднимающийся в горле.

— Имена.

— Мне никто не помогал. Клянусь. Никто мне не помогал.

Мой страх заставляет Монти улыбнуться.

— Уже не такая сильная, да?

Он смеется.

Пока не звонит его телефон, на экране написано «Дюваль». Он берет трубку и включает громкую связь, чтобы Элайджа мог слышать.

— Он сжег его дотла! — кричит Юджин на другом конце провода. Вокруг него слышны миллионы звуков, он тяжело дышит, явно бежит.

— Успокойся, — отвечает Монти, нахмурив брови. — О чем ты говоришь?

— Храм. Он поджог храм.

Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза и улыбаюсь про себя.

— Кто? — спрашивает Монти, не веря своим ушам.

— А кто, по-твоему? Твой гребаный сын!

— Рен связан в подземелье, — шипит он.

— Он вырвался. Он убил их. Боже мой, он убил так много людей. Это была кровавая баня.

Дюваль задыхается, пытаясь отдышаться.

— И теперь он идет за тобой.

Я снова смотрю на них, только чтобы увидеть, как звонок Дюваля прерывается звонком Рена.

Монти отвечает и смотрит на Элайджу дикими глазами.

— Я же тебе говорил, разве нет? — дикий голос Рена раздается в машине, и от этого звука мои нервы превращаются в бабочек. — Если с ней что-нибудь случится, тебе негде будет спрятаться.

Он сразу же бросает трубку.

Я облизываю губы, смотрю на них обоих и шепчу:

— Я думаю, ты довел его до исступления.

Секунду спустя что-то врезается в нашу машину.

Заметки

Колледж

Пич

●Метал — это не то же самое, что панк.

●Она все еще аллергична на моллюски и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Не забудь посыпать ее картошку порошком пери-пери.

●Каждый первый вторник месяца она любит печь и танцевать.

●В кофе ей больше не клади сахар. От него ей становится плохо.

●Не беспокой Пич во время девичника, Рен.

●Пиццу с пепперони закажи со специями и медом.

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25. Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю.

●Новый шампунь: с кокосовым маслом.

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри.

●Оставь эту идиотскую собаку для Пич.

●Письма начались с 13

●Любовь всей моей жизни — серийная убийца.

Глава 40

Ре

н

littlest things — Camylio

Первое, что я делаю, вытаскиваю ее из лимузина. Переношу через дорогу и осторожно укладываю на траву. У нее кровь течет из раны на лбу, но она в сознании.

— Прости, — шепчу я, вытирая кровь. — Я должен был как-то остановить эту машину. Не мог позволить им увезти тебя в другое место.

— Я в порядке, — хрипит она. — Я чувствую себя хорошо.

— Оставайся здесь. Не двигайся. Я закончу это.

— Нет, Рен… — Её рука обхватывает моё предплечье. — Элайджа... у него пистолет. Это слишком опасно. Пожалуйста, я хочу домой. Давай домой.

Я качаю головой и целую её в лоб.

— Я предупредил их, чтобы они не трогали тебя.

Вставая, я заставляю её отпустить меня.

— Не двигайся, — повторяю я.

Элайджа вытащил почти бессознательного отца из разбитой машины в кювете. Он спотыкается, идя ко мне, думая, что сможет взять меня после того, что натворил.

— Ты будешь последним, — шиплю я, шагая к нему. У него нет пистолета, вероятно, он потерял его, когда машина переворачивалась, но даже это не остановило бы меня.

Я не останавливаюсь, наношу удар кулаком, целясь в скулу. Я хочу, чтобы он страдал, но остался в сознании. Если я его вырублю, он не почувствует, как умирает. Он падает на землю, крича, как маленькая сучка, которой он всегда был.

Но вместо того, чтобы позаботиться о нем, я подхожу к отцу.

— Рен, — кашляет он, пытаясь перевернуться на бок, чтобы встать.

Я пинаю его в ребра и снова бросаю на спину.

Когда я смотрю на него, все мое тело гудит от желания убить.

— Я многое прощал этой семье, — говорю я, и ярость бурлит в горле. — Ты избивал меня, а я ничего не делал.

Я снова пинаю его.

— Ты пугал меня, заставлял стыдиться себя, а я ничего не делал.

Я поднимаю левую ногу и с силой наступаю ему на живот.

— Ты выбрал Элайджу вместо меня, как будто отец должен выбирать любимого сына и позволять другому страдать. Ты создал во мне что-то и никогда не лечил меня от этого. Ты втянул меня в Круг, использовал, пытался медленно убить. И все же…

Я смеюсь про себя, качая головой, как сумасшедший.

— И все же мне никогда не приходило в голову убить тебя.

Он кричит, когда я ставлю ногу ему на грудь.

— Ты сделал со мной всё это, но твоя самая большая ошибка была в том, что ты не послушал моего предупреждения, когда дело касалось её.

Я бью его ногой по голове, заставляя посмотреть на Пич. Она не осталась там, где я её оставил.

— Беда... — я тихо смеюсь. — После всего этого ты всё ещё не можешь делать то, что тебе говорят, да?

Она качает головой, а в глазах блестит месть. Поэтому я даю ей то, что она хочет, снова посмотрев на отца.

— Я же говорил тебе, что если ее улыбка исчезнет, тебе конец. Она сейчас улыбается, папа?

Когда он только кричит, я наклоняюсь к его лицу и начинаю мурлыкать.

— Улыбается?

— Нет. — Он разрывается в слезах. — Пожалуйста, не убивай меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

— Ты действительно думал, что сможешь отнять у меня любовь всей моей жизни и что пластиковые стяжки удержат меня? — рычу я. — Я убил твоего брата. Теперь я убью тебя. И я хочу, чтобы ты умер, зная, что я убью и твоего сына.

— Прости! — кричит он со всей надеждой, которая у него осталась, чтобы остаться в живых.

— Мне плевать. Знаешь, что

Я бью его ногой по лицу. Раз, два. Сначала он хрипит, плачет, но после нескольких ударов он замолкает. Когда я заканчиваю, его голова — просто безжизненный шар, слабо прикрепленный к телу.

Я поворачиваюсь, чтобы добить Элайджу, но всё происходит в мгновение ока.

Он направляет на меня пистолет. А Пич кричит.

Я моргаю и странно теряю равновесие. Подождите, меня толкнули. Она толкнула меня. И теперь я спотыкаюсь в сторону, а вокруг нас раздается выстрел.

Я не задумываюсь, даже не чувствуя боли, и сбиваю Элайджу с ног. Я бью его, пока не теряю чувствительность в руках, и вырываю пистолет из его рук.

— Ты стреляешь в меня, а умираешь ты, — рычу я, вставая, пока он пытается отдышаться. — Оказывается, ты все-таки знаешь свое место.

Не колеблясь ни секунды, я стреляю ему в голову.

Я касаюсь груди, живота и понимаю, что не чувствую боли. Но он выстрелил.

Я провожу рукой по окровавленному лицу. В ушах звенит, я оглядываюсь.

И вижу только её. Её руки прижаты к животу. И кровь. Много крови.

Слишком много крови.

Мои глаза расширяются, холод охватывает тело.

Она делает два шага назад, моргая и смотря на меня в замешательстве.

— Рен, — хрипит она, едва слышно.

Она снова спотыкается, колени подкашиваются, и я подхватываю её, ловя, когда она падает. Адреналин пронзает меня, и я падаю вместе с ней, на колени, её голова на моих коленях.

— Пич.

Мои глаза блуждают по её телу. Её руки в крови.

— Что ты сделала? — говорю я, сдавленным голосом.

— Что ты сделала? Я же просил тебя остаться там... Я... Малышка, что ты сделала?

Ее рот открывается, но из него не вырывается ни звука, она дрожаще вдыхает воздух. Мир вокруг меня плывет, рушится. Я кладу свою дрожащую руку на ее руку и со всей силой давя на ее живот.

— Дыши, — говорю я, стараясь сохранять самообладание. — Все будет хорошо. Ты будешь в порядке.

Дрожащими руками я тянусь к отцу, лежащему прямо за нами, и вытаскиваю его телефон из кармана.

— Я звоню в скорую. Просто дыши. Дыши и не засыпай.

Черт, это я не могу дышать, мои легкие хрипят.

— Ты можешь не засыпать?

Она пытается кивнуть, но вместо этого закрывает глаза.

— Пенелопа, — шиплю я. — Я сказал, не засыпай.

На этот раз ей удается покачать головой.

— Не упрямься сейчас.

Она улыбается, но так слабо, что мое сердце разрывается.

— Пенелопа, пожалуйста. Пожалуйста, не засыпай. Ты мне нужна. Я не могу жить без тебя…

Я задыхаюсь, не в силах закончить фразу.

В моем мире нет места без Пич.

— Почему ты это сделала?

— Потому что я люблю тебя.

В её голосе не осталось ничего. Ни света, ни дерзости. Никакой силы. Это не она.

— Пенелопа. — Моя нижняя губа дрожит, глаза затуманиваются. — Держись. Я с тобой.

— 911, что случилось?

— Мою девушку подстрелили. Мы прямо у ручья на шоссе 494. Да… сразу после Стоунвью. Она истекает кровью. Черт… она сильно истекает кровью. Пожалуйста.

— Рен…

Телефон выпадает из её рук, когда она пытается схватить меня за руку.

— Да, детка, я здесь. Я здесь. Они едут. Открой... Покажи мне свои красивые глаза.

Она медленно открывает глаза, но они тусклые. В них так мало жизни, и из моего рта вырывается рыдание.

— Пич, пожалуйста, не уходи от меня. Я умоляю тебя. Я не могу... Без тебя мне нечего. Пожалуйста.

— Я люблю тебя, Рен. Я люблю тебя... так сильно.

Я целую её губы, её окровавленную щеку.

— Я люблю тебя. Поэтому ты останешься со мной, пока они не приедут. Ты будешь жить. И... я сделаю твою жизнь достойной, обещаю.

Я слегка шлепаю её, когда её глаза снова закрываются, и я вижу, что она изо всех сил пытается их держать открытыми.

— Прости, — шепчет она так тихо, что мне приходится снова приблизиться к её лицу. — Прости, что я так долго не замечала, насколько чиста твоя любовь ко мне.

— Всё в порядке, — говорю я в спешке. — Всё в порядке, потому что ты будешь жить. И мы опубликуем твою статью, ладно? И... И я буду делать тебе кофе, чтобы ты могла работать ночами. Я буду расчёсывать твои волосы по утрам, когда ты будешь опаздывать, потому что просидела всю ночь в библиотеке.

Горло сжимается, и я причиняю себе боль, выдавливая слова. Но я продолжаю.

— Мы будем вместе гулять с Сосиской. И я отвезу тебя в тот тапас-бар, который ты так любишь. Я куплю тебе мороженое и картошку фри, чтобы ты могла макать ее в мороженое. Больше никакого порошка пери-пери. Я знаю, что ты его больше не любишь.

Она улыбается, закрывая глаза, и я знаю, что она видит это.

— Продолжай, — шепчет она.

Она видит это так же, как и я, но ее тело не держится. Она холодная..

— Я отвезу тебя на Филиппины. Потому что... помнишь, как мы смотрели тот документальный фильм, когда были подростками? О том острове, Сиаргао. Лучшее место для серфинга. И ты сказала, что мы должны поехать туда и научиться серфингу. Я отвезу тебя туда.

Она слабо кивает, и это говорит мне только о том, что она никогда не научится серфингу.

— Ты получишь Нобелевскую премию. А я буду в толпе и буду аплодировать тебе. Может, в тот день я попрошу тебя выйти за меня замуж. Потому что мы с тобой поженимся и у нас будет трое детей. У всех будет твои волосы, потому что мы оба знаем, что у тебя более сильные гены... О Боже.

Она не... Я не думаю, что она...

— Пич. Пожалуйста. Эта жизнь... Эта жизнь не стоит того, чтобы жить без тебя.

Мои слезы капали на ее лицо, но она не открывала глаза.

— Пожалуйста, проживи всю жизнь со мной.

Я снял руку с ее окровавленного живота и прижал ее к ее щеке, запачкав ее красным. Но она все равно была красива.

— Живи со мной, — выдохнул я в последний раз.

Ее рот слегка приоткрыт, голова тяжело лежит на моих ногах.

Она заслуживает всего мира, всей вселенной. Счастья, всей любви, которая только есть. Она заслуживает всего этого.

Вместо этого она приняла пулю за меня.

Я слышу сирены вдали.

Но я знаю, что они опоздали. Я знаю это всем сердцем, потому что оно так тяжело, как будто бьется теперь за двоих.

Заметки

Колледж

Пич

●Она все еще аллергична на моллюски и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Не забудь посыпать ее картошку порошком пери-пери.

●Каждый первый вторник месяца она любит печь и танцевать.

●В кофе ей больше не клади сахар. От него ей становится плохо.

●Не беспокой Пич во время девичника, Рен.

●Пиццу с пепперони закажи со специями и медом.

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25. Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю.

●Новый шампунь: с кокосовым маслом.

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри.

●Оставь эту идиотскую собаку для Пич.

●Письма начались с 13

●Любовь всей моей жизни — серийная убийца.

●Любовь всей моей жизни — серийный убийца, мой смысл жизни.

●Пожалуйста... пусть это не последний раз, когда я пишу что-то в этом списке.

Глава 41

Рен

My Home — Myles smith

Ручка нажимает на внутреннюю часть моего предплечья. Я пишу поверх дюжины других слоев, которые уже нанес на кожу.

Я обещаю.

Я обещаю, что если ты проснешься, я больше никогда не уйду от тебя.

Я обещаю, что если ты проснешься, тебе больше никогда не придется страдать.

Я обещаю, что если ты проснешься, ты больше никогда не почувствуешь себя нелюбимой.

Обещаю, что если ты проснешься, я буду каждый час своего жизни делать все, чтобы ты была счастлива.

Обещаю.

Обещаю.

Обещаю.

Но, пожалуйста... обещай мне, что ты проснешься.

Стук в дверь возвращает меня к реальности. Вдруг все возвращается. Писк монитора сердца, запах больничной палаты. И Пич, лежащая в постели с закрытыми глазами.

Что бы я отдал, чтобы снова увидеть огонь в её красивых зелёных глазах.

Дверь открывается, входят Крис и Ахилл. Прошло три дня с тех пор, как я сжёг храм дотла за попытку отнять у меня Пич, и эти двое всё ещё носят синяки от всего того испытания.

Они схватили Криса, когда он возвращался из больницы, где присматривал за Дастином. Ахилла и меня схватили, как только Си высадил нас у нашего дома на территории кампуса. Нас избили и заперли в разных комнатах. Дастин уже все рассказал, и мы не могли ничего сделать, чтобы защитить себя. Я спустился на дно и увлек с собой своих единственных союзников в Круге. Конечно, я освободил их, прежде чем поджег здание. Я пощадил Дюваля. Не только потому, что он отец Ахилла, но и потому, что он президент, с которым я могу справиться.

Он видел, на что я способен. Убить всех в Круге невозможно; организация всегда будет жить. Мне лучше, когда президентом является Дюваль. Он защищает меня своим страхом.

Он уже уладил с полицией вопрос с «аварией» и телами. Элайджа Хантер сошел с ума. Монти Хантер погиб в аварии после того, как его сын напал на водителя, и они оказались в кювете. Мы с Пич ехали за ними и попали в аварию вместе с ними. Элайджа в припадке мании застрелил Пич, а я застрелил его в самообороне. Дюваль позаботился о том, чтобы такая версия осталась единственной, и, как на зло, водитель лимузина, выступающий в качестве второго свидетеля, подтвердил все это, поскольку он сделает все, что скажет ему Дюваль.

И пока он этим занимался, Зевс также повесил на Элайджу убийства в кампусе.

Антисоциальный, нестабильный студент убивает своих сверстников.

Самое безумное в этой фальшивой истории то, что впервые я помню всё. Всю правду. Выстрел в Пич был для меня шоком, который так быстро вернул меня к реальности, что я не успел защитить себя от ужасов, которые я совершил.

Теперь я жду вестей от Дюваля. Мы общаемся только через Криса и Ахилла. Он слишком боится меня видеть.

— Рен, медсестра просила тебя больше не писать на ней, — спокойно говорит Крис.

Я смотрю на руку Пич рядом с моей. Я продолжаю писать на ее руке, слышу ее голос, обещающий, что она проснется. Но она не просыпается.

Я вытираю лицо рукой.

— Я знаю, — говорю хриплым голосом. — Я пытался перестать.

Странно. Без неё я не могу найти свой обычный голос. Ничто во мне не осталось прежним. Я чувствую себя пустым. Мне нечего дать людям.

Они смотрят друг на друга, но больше ничего не говорят о моём странном поведении.

— Мой отец согласился на твои условия, — говорит Ахилл, подходя ко мне. — Технически ты не можешь покинуть Круг, но будешь пассивным членом. У тебя больше нет официальной роли, и ты не можешь просить членов о помощи. Никаких последствий не будет, но ты не сможешь посещать храм... или где бы ни был новый храм, я полагаю.

Я киваю. Это то, чего я хотел, и Дюваль достаточно напуган, чтобы дать мне это. Мне плевать, что я лишусь привилегий, которые дает Круг. На самом деле, мне абсолютно все равно.

— Это касается тебя и… — Его взгляд метнулся на Пич, и его голос замер от эмоций.

— И Пич, — заключает он.

Она тоже его подруга. Мы все выросли вместе. И может, я и влюбился в неё так сильно, что не могу от неё отвязаться, но это не значит, что он её не любит.

— Алекс и Элла снаружи, — говорит Крис. — Они хотят проверить, как она.

Я киваю, беря руку Пич в свою.

— Конечно. Можно мне ещё минутку с ней?

Как будто я не провёл с ней каждую секунду последних трёх дней.

Я уходил только потому, что меня заставили. Мне пришлось зашивать раны после избиения. Она была на операции, и я не мог пойти с ней. Это единственная причина, по которой я позволил им позаботиться обо мне. Я принял душ и был рядом, когда она покинула операционную.

Ребята уходят, и я снова поворачиваюсь к ней.

— Все хотят тебя видеть. Все скучают по тебе, — говорю я.

— Ты должна вернуться к нам, Пенелопа.

Она так сильно кровоточила, что к ее мозгу не поступало достаточно кислорода, чтобы она оставалась в сознании. Она потеряла почку. Ей все еще переливают кровь из-за внутреннего кровотечения. И она не приходит в сознание. Все еще. Не приходит. Вчера утром пришел врач

И он разбил мне сердце своим сожалеющим взглядом, когда сказал нам, ее отцам и мне...

Следующие сорок восемь часов будут решающими.

С тех пор я считаю минуты. Ее отцы тоже не отходят от нее. Они только что ушли за едой.

Я снова открываю маркер и пишу на руке.

— Я обещаю, что ты можешь быть такой упрямой, какой хочешь, когда хочешь.

Я беру её за руку.

— Если ты только... обещай, что проснешься, — говорю я, и горло снова сжимается, когда я снова пишу ей.

Слеза падает на чернила, смешиваясь с ними.

— Что ты делаешь, Хантер?

Её голос — хриплый шепот, слабый, едва слышный. Но он пугает меня, и я резко поворачиваюсь к её лицу.

Боже, она выглядит такой уставшей. Бледная кожа, спутанные волосы, впалые глаза, смотрящие на меня.

Но она проснулась.

Я открываю рот, но звука не слышно. Это не может быть правдой.

Она самодовольно улыбается.

— Не смотри так потрясенно. Я слишком упрямая, чтобы умереть.

Сердце запрыгало в груди, и я вскочил с кровати.

— Боже мой! — крикнул я. — Пич! Не двигайся… Не двигайся, детка. Не поранься.

Она закатила глаза, и я услышал, как она пробормотала: «Куда мне, черт возьми, уйти?», когда я выбегал из комнаты.

— Доктор! — кричу я. — Она очнулась… Она…

На меня навалились четверо, и ни один из них не был врачом.

Алекс, Элла, Крис и Ахилл окружили меня.

— Подождите, — задыхаюсь я. Я боюсь. Боюсь, что это не продлится долго. — Нам нужен врач. Нам нужно убедиться, что с ней всё в порядке.

В комнату вбегают медсёстры, а за ними — врач.

— Позвони её отцам, — говорю я Элле, следуя за персоналом в комнату.

Они проводят над ней всевозможные тесты, от чего она становится раздражительной и саркастичной, а я улыбаюсь, потому что раздражительная Пич означает, что она жива. Это длится вечность, и к моменту, когда персонал уходит, её отцы уже здесь и говорят нам, что ей нужно отдохнуть, но что повреждений мозга нет и её жизнь больше не в опасности.

Ее папы окружают ее, держат за руки, целуют в лоб. Медленно в ее глазах появляется свет. Она сияет, такая... такая живая.

Я жду несколько часов, пока ее папы насытятся. Они выходят из палаты, когда она просит их оставить ее одну, и я наконец подхожу к ее кровати, чувствуя, что иду по облакам.

— Рен. — Ее улыбка расцветает по всему лицу. На щеках, в глазах. Она достигает моего сердца, резко сжимая его. — Что это?

Она указывает на надпись на своей руке.

— Это ты обещала мне, что проснешься, — говорю я, чувствуя, как облегчение покидает мои легкие, когда я сажусь рядом с ней и целую ее в лоб. — Спасибо, что сдержала обещание.

— Не за что.

Она хихикает, и у меня в животе все переворачивается.

— А это?

На этот раз она указывает на мою руку. — Что это?

— Это все мои обещания, если ты проснешься.

— Забавно, — говорит она, глядя на меня. — С чего начнем?

Я провожу рукой по лицу, не веря, что это реально. Она здесь.

Она вернулась. Ко мне, в мои объятия.

— С какого хочешь, Пич.

— Я вроде слышала, что я могу быть такой упрямой, какой хочу?

Я смеюсь, страх и беспокойство последних дней наконец-то спадают с моих плеч.

— Думаю, ты не правильно услышала.

Она берет мою руку в свою и прижимается к моей груди. Там, где ей и место.

— О нет, Рен Хантер. Я услышала это ясно и четко. Теперь я могу сделать твою жизнь адом, потому что ты хотел, чтобы я вернулась.

— Пожалуйста, делай это, — шепчу я, все еще сжимая грудь от эмоций. — Пока я могу жить этой жизнью с тобой.

Она смеется, но ее слова сильны, а любовь сильна, когда она говорит:

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Пич.

Эта женщина невероятна, и я всегда это знал. В глубине души я знал, что она создана для меня.

Эта женщина — чудо, и она вся моя.

Эта женщина... Я вечно ждал, когда она полюбит меня, и я бы ждал ещё одну жизнь, чтобы она проснулась.

Пенелопа Сандерсон-Меначчи. Кто бы мог подумать, что ты сможешь заставить меня полюбить тебя ещё сильнее... просто ответив мне взаимностью.

Эпилог

Пич

Ordinary — Alex Warren

Десять месяцев спустя…

Дыши. Дыши, Пич. Все будет хорошо. Осталось всего несколько минут. Вдох на четыре секунды. Выдох на четыре секунды…

Подожди, выдох был на восемь секунд?

Мои большие и указательные пальцы болят от того, как сильно я их сжимаю... по-дзенски. Вроде того. Я сижу по-турецки на полу в офисе, который профессор Лопес предложил мне в качестве помощника, с закрытыми глазами.

Спокойствие. Дыши. Спокойствие.

Я открываю один глаз и смотрю на часы. Еще десять минут.

Черт. Десять минут?

— Она здесь, — слышу голос Эллы, когда открывается дверь.

О, эта предательница. Я просила ее никому не говорить.

Я резко открываю оба глаза, готова уничтожить любого, кто посмеет потревожить мой покой.

Входит Рен, в облегающих джинсах и серой футболке, которую я хочу сорвать с его красивых мускулов.

Элла уходит и закрывает за собой дверь. Да, она знает, что для нее лучше.

— Пич, — осторожно говорит он, оглядывая комнату, которую я разрушила минуту назад.

Я не славлюсь терпением.

И стресс взял верх. Я, возможно, разбросала книги по всей комнате и сбросила со стола всё, что на нём было. Может, сломала стул. Не знаю. Может быть.

— Что ты делаешь? — спрашивает Рен, спокойно приближаясь.

— Медитирую, — невинно отвечаю я, снова закрывая глаза. — Ты мешаешь моей мирной медитации.

Я чувствую, как он приседает передо мной, а его рука ложится мне на щеку, и я открываю глаза.

— Мирной? — он усмехается.

— О, заткнись, — фыркаю я, расправляя ноги. Он помогает мне встать, берет меня за бедра и сажает на стол.

— Нервы сдают?

— Почему нужно ждать ответа именно в это время? — резко спрашиваю я. — Лопес не может просто... ну, я не знаю... спросить раньше?

— Беда, ты пережила пулю в живот, три недели в больнице, четыре месяца на восстановление, и не можешь пережить еще несколько минут ожидания, чтобы узнать, будет ли твоя статья опубликована в American Journal of Environmental Engineering?

Я строго киваю.

— Именно.

Он покачал головой, тихо смеясь. Его рука погладила мое бедро и медленно скользнула

— Я могу чем-нибудь помочь?

Выдвинув бедра вперед, я наслаждалась давлением на клитор.

— Думаю, можешь…

Мой взгляд метнулся к часам.

— Но не больше шести минут.

Он снисходительно смеется, прижавшись к моей щеке.

— Я могу заставить тебя кончить меньше чем за три, детка.

И тогда его рука скользит под мое летнее платье, отодвигая в сторону трусики.

— Особенно когда ты уже мокрая, — добавляет он. — Раздвинь ноги.

Мои ноги автоматически раздвигаются, давая ему лучший доступ.

— Молодец, девочка.

Он медленно вводит в меня палец.

— Рен... — я задыхаюсь, чувствуя, как моя влажность удваивается. — Ты чертов дразнилка... Ах.

Я задыхаюсь, когда он вводит в меня два пальца, вытаскивает их, а затем снова вводит.

— Что это было?

— Еще, — стону я, двигая бедрами вперед-назад.

Он дважды обхватывает мои длинные волосы кулаком, толкая меня, пока я не могу нормально дышать, и оттягивает мою голову назад.

— Смотри на меня, мм, такая красивая. Хочешь кончить, Пенелопа, детка?

— Да, — задыхаюсь я. — Д-да…

— Попроси по-хорошему.

Мое сердце бьется сильнее.

— Пожалуйста, сэр.

Я облизываю губы, и его глаза замечают это, заставляя его ухмыльнуться.

— Пожалуйста, сэр, я могу кончить?

— Да, — напряженно говорит он, прижимая свои губы к моим. Я вздыхаю, когда мое тело дрожит, пульсируя вокруг его пальцев, пока он ласкает мой язык своим.

Я все еще пытаюсь отдышаться, когда звонит мой телефон.

Я широко открываю глаза и смотрю на Рена.

— Это Лопес. Черт возьми!

Он берет мой телефон, отвечает, включает громкую связь и возвращает мне.

— При-привет, — пискнула я.

— Привет, Пенелопа, как дела?

Я сделала паузу, вдохнула и выдохнула.

— Без лишних слов. Я тебя умоляю.

Он тихо рассмеялся, как мудрый профессор.

— Твоя статья будет опубликована в следующем выпуске. В следующем триместре.

Не в силах ничего понять, я моргнула, глядя на экран телефона.

— Что?

— Ты сделала это, детка, — говорит Рен, заставляя меня посмотреть на него. — Ты на пути к Нобелевской премии.

Я кричу, визжу так, как, я знаю, любит Рен. Бросая телефон, я прыгаю в объятия своего парня. Он обнимает меня так крепко, что я не могу дышать, но я обхватываю его бедра ногами, обнимаю шею руками и позволяю ему душить меня от счастья.

Когда я снова смотрю на телефон, Лопес уже повесил трубку, и я отправляю ему сообщение, благодаря за всю помощь.

— Собирай вещи, — говорит Рен. — Я подгоню машину. Люди ждут, чтобы отпраздновать.

— Ты… устроил вечеринку? А что, если бы меня не опубликовали?

— Да ладно тебе, — фыркает он. — Я знал, что ты сможешь. Я всегда в тебя верил.

Он быстро целует меня в губы и ставит на ноги.

— Даже когда ты сама в себя не верила.

— Не надо машину. Я пойду пешком.

Он качает головой.

— Лучше не переутомляйся.

— Рен... прошел почти год.

Он улыбается, гладя меня по голове.

— Мне все равно. Ты хотела быть такой храброй и прикрыть меня от пули? Теперь терпи последствия.

Когда он выходит из офиса, я поворачиваюсь, чтобы собрать все, что раньше бросила на пол. Мой стол выглядит почти как новый, когда я слышу, как за моей спиной открывается дверь.

— Я готова... — я обрываю себя, когда мой рот открывается от удивления.

Передо мной стоит высокая женщина, настолько похожая на меня, что я на несколько секунд задумываюсь, настоящая ли она. Ее рыжие волосы доходят до пояса, как у меня. Она выше, но у нас одинаковая фигура, скорее худенькая, чем фигуристая. И наши глаза… они точно такого же зеленого цвета. За исключением того, что, как на фотографиях, которые я нашла, в ее глазах нет жизни. Это заставляет меня задрожать.

— Лана, — выдыхаю я, не веря своим глазам.

Рен рассказал мне о ней. Он рассказал мне все, что узнал. И хотя я не хочу встречать своего биологического отца, я искала Лану Андерсон... мою старшую сестру.

Она медленно приближается ко мне, скорее как охотник к добыче, чем как человек, наконец встретивший свою давно потерянную сестру. Ее опасная аура заставляет меня прижаться к столу.

Она — воплощение силы.

На ней черный костюм, сшитый на заказ, глаза прищурены, осанка высокая и величественная.

— Я слышала, ты меня искала.

Я тупо киваю, не в силах произнести ни слова.

— Ну, с этим покончено.

Я глотаю слюну.

— Ч-что? Нет. Нет. Я... Меня зовут Пенелопа. Я вторая дочь Кита Андерсона. Мы с тобой сестры.

Это слово звучит чуждо на моем языке.

Она приподняла бровь.

— О, нет, — тихо сказала она. Она указала на меня. — Ты — Пенелопа Сандерсон-Меначчи, маленькая девочка, которую усыновила любящая пара. Которой дали шанс на нормальную жизнь.

Она указала на себя.

— Я — Лаки, та, которую отправили в место, настолько травмирующее, что теперь я убиваю людей, не задумываясь.

Наклонив голову набок, она смотрит на меня.

— Так что ты перестанешь о мне расспрашивать. Перестанешь меня искать.

Смертоносность в её голосе заставляет моё сердце сжаться от страха.

— Понимаешь, Пенелопа, большинство людей, которые слишком усердно меня ищут, находят меня. И они не доживают до того, чтобы рассказать об этом.

Я вздрагиваю, когда она подносит руку к моему лицу, сердце начинает биться чаще, а кровь застывает в жилах. Она просто вытаскивает пряди волос из моего рта. Я их жевала.

— Ужасная привычка, — говорит она.

Я с трудом глотаю слюну и киваю, потому что чувствую, что должна согласиться.

— Ты меня видела. Перестань меня искать, — повторяет она.

— Ты единственный ребенок, у тебя два замечательных, любящих отца.

Она смотрит на меня. Она знает меня, мою жизнь. Это вызывает волну облегчения в моих венах.

— Тебе не нужно помнить, как мафия застрелила твою мать. Тебе не нужно помнить, как твой отец бросил твою маленькую сестренку.

— О боже, — шепчу я. — Ты помнишь день, когда меня бросили?

Она кивает.

— Конечно. Мне было тринадцать. Кит не мог жить без своей жены. В основном он боялся, что те же люди, которые убили её, убьют нас. Поэтому он оставил тебя в приюте, а меня — у монахинь. Тебе повезло, Пенелопа. Поверь мне. Просто наслаждайся тем, что тебе выпало.

Она поворачивается ко мне спиной, показывая, что я для неё не представляю никакой угрозы, и медленно идёт к двери.

Оглянувшись через плечо в последний раз, она без тени эмоций говорит:

— Поздравляю с твоей статьёй.

И уходит.

Я ещё пять минут смотрю на дверь, прежде чем её открывает Рен. Он сразу понимает, что что-то случилось, потому что от него ничего не скрыть.

— Что случилось? В чём дело? —

— Я только что встретила свою сестру, — говорю я ровным голосом, все еще не в силах поверить в случившееся.

Он берет меня за щеки и заставляет посмотреть на него.

— Лаки? Ты в порядке? Она тебя не обидела? Будь осторожна, она опасна.

Улыбаясь ему, я качаю головой.

— Она потрясающая.

Его лицо мрачнеет.

— Ты уверена, что все в порядке?

— Уверена, — повторяю я. — И теперь я знаю, от кого у меня этот характер.

Он откидывает голову назад и смеется над моим сумасбродством.

— Я люблю тебя.

Мы часами празднуем мой успех в доме Рена на территории кампуса. Здесь мои папы, а несколько журналистов делают несколько снимков для газеты Стоунвью. Дочь мэра опубликована в престижном научном журнале.

Здесь тоже наши друзья. Алекс и Ксай, Элла и Крис. Ахилл один, потому что только Бог знает, когда он успокоится. Некоторые из чирлидерш, три Геры, с которыми я до сих пор дружу. Несколько друзей Рена по лакроссу. Это волшебно. Я ничего не пью, только газировку с Реном.

Я выхожу из ванной на втором этаже, когда мой парень находит меня.

— Иди ко мне в комнату. У меня для тебя кое-что есть.

Его красивые голубые глаза сияют от волнения. Они по-прежнему неописуемы. Слишком темные для небесно-голубого, слишком светлые для темно-синего. Идеальный голубой.

В его комнате он показывает на один из ящиков стола. Там лежат плитки для игры в скраббл, но он уже несколько месяцев не играл, и мне тоже не приходилось никому давать уроки. Думаю, так бывает, когда ты счастлив, влюблен. Все остальное исчезает. Демоны растворяются в темноте. Ты просто... живешь.

Я открываю ящик, там много беспорядка, но мой взгляд останавливается на маленькой коробке для кольца.

— Рен, — выдыхаю я, вынимая коробку. Я не открываю ее, живот сжимается от тревоги.

Я поворачиваюсь к нему, и его глаза становятся дикими.

— О...

Но я перебиваю его.

— Это слишком, — говорю я. — Я знаю, что мы прошли через то, через что никогда не проходят другие люди, но... мы только что начали учебу в аспирантуре. Нам нужно столько всего сделать до этого. Я не знаю... Я не знаю, что тебе ответить. И... ты можешь жить в неопределенности? Пожалуйста, я не хочу, чтобы это разрушило нас.

Он медленно подходит ко мне, берет коробку из моих рук и успокаивающе кладет руку мне на щеку.

— Дыши, детка.

Он тянется за моей спиной и достает из ящика еще что-то.

— Это, — он кладет два билета на самолет мне перед лицом, — твой подарок.

Мои глаза расширились, когда я прочитала пункт назначения. Манила.

— Филиппины! — выдохнула я.

Он кивнул, улыбаясь.

— Думаю, пришло время жить той жизнью, которую я тебе обещал. Мы будем путешествовать по островам и учиться серфингу в Сиаргао.

— Боже, я буду гораздо лучше тебя серфить.

Он закатил глаза.

— Конечно.

Мне нравится этот подарок. Место назначения идеальное. И он купил нам билеты на регулярный рейс. Потому что, несмотря на то, что у него есть частный самолет, он знает, что я ненавижу эту идею. Никому не нужен чертов самолет.

Мой взгляд снова падает на коробку.

— Так... это не для меня?

Почему в моем голосе столько разочарования?

Еще секунду назад я предлагала ему «может быть». Но, как всегда с Реном... я опоздала. Опоздала осознать свои чувства, опоздала понять, насколько я привязана к нему. Он тихо смеется.

— Оно у меня с последнего класса средней школы.

Он открывает коробку, и я замираю от вида красивого золотого кольца с глубоким изумрудным камнем, искусно вделанным в него.

— Конечно, это для тебя. Но оно у меня так долго, что я думаю, я могу подождать еще немного, прежде чем надеть его на твой палец.

Я с трудом сглатываю слюну.

— Ты купил мне обручальное кольцо в старшей школе? Мы... Мы даже не целовались.

— О, я знаю, — говорит он, по-видимому, все еще немного обиженный этим фактом. — Но я знал, Пич, что смогу покорить самую упрямую девушку на свете.

Я облизываю губы, и слезы наполняют глаза.

— Глупый мальчик, заставляешь меня чувствовать все.

Он нежно целует меня.

— Я могу подождать. Я могу согласиться на «может быть». Я всю жизнь ждал, когда ты станешь моей девушкой. Ты станешь моей невестой, когда будешь готова.

Мой взгляд снова опускается на кольцо. Сердце колотится, тело гудит. В некотором смысле, все эти новые чувства появились только благодаря Рену. Он научил меня любить, потому что ему нужно было что-то столь же сильное, как его чувства. И теперь... я чувствую все это. Так ярко, так сознательно. Я даже не помню, как было раньше.

Все, что я хочу знать, — это как это будет продолжаться.

— Сейчас, — выдыхаю я.

— Я хочу это сейчас.

Его брови поднимаются так высоко, что практически исчезают под линией волос.

— Сейчас?

— Сейчас, — повторяю я. — Я больше не буду заставлять тебя ждать. Я больше не буду лишать себя самых прекрасных вещей в жизни. Ты, Рен Хантер, твоя любовь — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Теперь надень это красивое кольцо на мой палец.

— Это…

Он неловко смеется, оглядываясь по комнате.

— Я не совсем так представлял себе этот момент.

Но его голос полон любви.

— Я испортила романтический момент. Удивлен?

Он бросает билеты на пол, вынимает кольцо из коробки и бросает ее тоже.

— Нет, — говорит он с легким смехом. — Я не удивлён, и именно поэтому я люблю тебя.

Он надевает кольцо на мой палец, и мое сердце замирает. Так же, как в первый раз, когда мы поговорили, в первый раз, когда он подхватил меня, когда я упала, в первый раз, когда он поцеловал меня.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но он достает телефон и начинает что-то печатать.

— Боже мой, Рен, — резко говорю я. — Это действительно подходящий момент, чтобы отправлять SMS?

Я вырываю телефон из его рук.

— Нет, не надо!

Опустив глаза, я застыла, увидев список в его заметках. Он назывался «Колледж Пич».

Я пробежала глазами по списку, бормоча случайные слова.

— Зеленые оливки, шампунь, сахар вызывает у меня тошноту... пряный мед, веснушки, новое видение... Рен, что это?

Я спрашиваю, но продолжаю читать. — EEAJ, новый шампунь, оставь собаку… и последнее заставляет мое сердце остановиться.

Миссис Пенелопа Хантер. Да. Хорошо смотрится в списке.

Когда я поднимаю на него глаза, его щеки ярко-красные.

— Ты ведешь список того, что я люблю и не люблю?

Он вырывает телефон обратно.

— Не смотри. Я просто… Это чтобы ничего

— Почему этот пункт называется «колледж»? Есть еще другие?

Он кивает, сжимая губы.

— Школа? — спрашиваю я. — Средняя школа?

Он снова кивает.

— С тех пор, как я встретил тебя. Раньше я записывал их на бумаге, но теперь просто записываю в телефон и переношу, когда покупаю новый.

— Ты сумасшедший, — говорю я серьезно, но я не злюсь. Если что-то и можно сказать, то это самое любящее, что кто-либо когда-либо делал, и при этом так просто.

— А ты моя невеста, — отвечает он весело.

Его губы на моих — это новое обещание. Что этот момент счастья никогда не закончится.

Для нас это уже вечность. И я готова провести с ним еще одну вечность.

— Я хочу увидеть это снова, — говорит Алекс, беря меня за руку.

— Не могу поверить, что ты первая из нас, кто обручился! — в десятый раз за вечер восклицает Элла, глядя на Рена и меня. — Я думала, это будет Алекс.

— Я тоже, — соглашается Ксай.

— После колледжа, — говорит она, как будто это их повседневный разговор.

— Хочешь быть второй? — спрашивает Крис свою девушку. — Сейчас?

— Заткнись, — Элла закатывает глаза, но мы все знаем, что ответ «да».

Мы сразу рассказали моим папам, потом всем внизу, но сейчас здесь только мы. Алекс, Си, Элла, Крис, Ахиллес, Рен и я. Наша избранная семья.

— Я бы сказал, что это было бы сюрпризом, если бы она была помолвлена с кем-то другим, кроме Рена, — говорит Ахиллес. — Но кто здесь действительно удивлен? Этот парень планировал это с шести лет.

Мы все смеемся, и я смотрю на своего жениха. Он не отрицает этого, и его самодовольная улыбка вызывает у меня вопросы. Странно, что коробка оказалась в ящике.

Это он спрятал туда билеты. Он знал, что я открою ящик.

— Ты специально положил их туда? — спрашиваю я его. — Ты планировал, что я увижу коробку и скажу, что мы сделаем это, когда я буду готова... чтобы я поняла, что готова?

Он подмигивает мне, делая глоток пива.

— Наверное, мы никогда не узнаем.

В комнате раздается звук телефона, за ним следуют многие другие, каждый в своё время.

Это сообщение от Гермеса. Фотография девушки с наполовину обесцвеченными и наполовину черными волосами, выходящей из приемной на территории кампуса.

Из нищеты в богатство! Наша новая любимица.

СФУ изменился... Думаю, они теперь выдают стипендии или что-то в этом роде, потому что сегодня на нашем кампусе заблудилась маленькая крыса с северного побережья Сильвер-Фоллс.

Кто-нибудь, ради Бога, отведите её к парикмахеру.

Напишите ей в комментариях, как она здесь... желанна.

#СФУблаготворительность #нетрогаймоюсумкуHermes #уходи

Комментарии, конечно, совсем не приветливые.

— Я знаю эту девушку, — говорю я. — Она несколько раз была в приюте для женщин, каждый раз временно оставаясь бездомной. Ее отец — азартный игрок или что-то в этом роде.

— Ее зовут Никс, — говорит Рен. — Я однажды встречал ее.

Он смотрит на Ахиллеса, но наш друг уже убрал телефон.

— Ты тоже ее знаешь.

— По крайней мере, она так говорит, — отвечает он без выражения.

— Мы не можем позволить Гермесу добраться до неё, — резко говорю я. — Они её уничтожат.

Теперь все знают, что Гермес шантажировал меня, что я чуть не сошла с ума. Мы до сих пор не знаем, как они достали фотографию меня и Ани той ночью и почему они преследовали именно меня, в частности. Мы не знаем, чего они хотели от меня, когда я вступила в Круг, заставили стать его частью и стали свидетелем всего, что я видела, но как только стало известно, что Элайджа убил Аню — по правде говоря — и всех остальных в кампусе, чтобы прикрыть меня, Гермес перестал писать.

— Мы не будем, — говорит Элла. — Мы позаботимся о ней.

Ахилл встает, допивает пиво и явно собирается ложиться спать. Он смотрит на всех нас с хмурым выражением лица, а затем говорит: — Нам нужно выяснить, кто этот ублюдок.

КОНЕЦ

Хотите узнать, кто такой Гермес? Узнайте в последней книге Университет Сильвер-Фоллс: Влюбленный мучитель

Вскоре!

Заметки

Колледж

Пич

●Метал — это не то же самое, что панк.

●Она все еще аллергична на моллюски и кошачью шерсть.

●Всегда оставляй ей зеленые оливки.

●Мы больше не любим метал.

●Шампунь с чайным деревом и мятой.

●Не забудь посыпать ее картошку порошком пери-пери.

●Каждый первый вторник месяца она любит печь и танцевать.

●В кофе ей больше не клади сахар. От него ей становится плохо.

●Не беспокой Пич во время девичника, Рен.

●Пиццу с пепперони закажи со специями и медом.

●Часто проверяй треугольные веснушки на ее правом плече. Дерматолог сказал следить за ними.

●Результаты проверки зрения: правый глаз -2,75, левый глаз -3,25. Если она попадет в ежегодный выпуск EEAJ в сентябре следующего года, объявление будет в августе следующего года.

●Ее брекеты нужно снять через неделю.

●Новый шампунь: с кокосовым маслом.

●Больше никакого пери-пери на ее картошке фри.

●Оставь эту идиотскую собаку для Пич.

●Письма начались с 13

●Любовь всей моей жизни — серийная убийца.

●Любовь всей моей жизни — серийный убийца, мой смысл жизни.

●Пожалуйста... пусть это не последний раз, когда я пишу что-то в этом списке.

●Миссис Пенелопа Хантер. Да. Выглядит хорошо в списке.

Notes

[←1]

Университет Сильвер-Фоллс

[←2]

первая леди США с 1961 по 1963 год. Одна из самых популярных женщин своего времени, законодательница моды, красоты и изящества в Америке и Европе, героиня светской хроники.