Лоренца Джентиле

Вкус счастья в итальянской деревушке

Лоренца Джентиле

Информация от издательства

Original title:

TUTTO IL BELLO CHE CI ASPETTA

Lorenza Gentile

На русском языке публикуется впервые

Джентиле, Лоренца

Вкус счастья в итальянской деревушке / Лоренца Джентиле; пер. с ит. А. Еременко. — Москва: МИФ, 2026. — (Солнечные истории Лоренцы Джентиле).

ISBN 978-5-00281-006-2

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Translation rights arranged through The Agency srl of Vicki Satlow

Вам, кто вечно ищет и находит вдохновение в историях.

Вам, сделавшим мое детство счастливым местом, куда всегда можно вернуться

Знаешь, чего бы я хотел? На один день вернуться в детство.

Элио Витторини

Потерять себя — это единственный способ найти себя впервые. Человек должен раствориться в мире, чтобы однажды обрести себя внутри.

Карл Густав Юнг

Когда-то мне казалось, что добиться чего-то можно, только если следовать прямо к цели. Однако на самом деле именно случайные повороты, неопределенность и обходные пути приближают нас к ней. И тогда цель настигает нас сама.

Флер Йегги

Нет, все воспоминания — даже самые нежные, как и самые величественные, — я готова отдать за вот эти минуты жизни, а не отражения ее. Вот оно, счастье.

Нина Берберова

Нам говорят, что мы — это наши достижения. Поэтому я села, взяла бумагу и ручку и выписала их все. Получилось довольно внушительное число, жаль только, что отрицательное: бесконечная череда событий, в которых я потерпела неудачу. По мнению астролога, всему виной Луна в Овне — отсюда и моя постоянная тревожность. Луна, объяснила она, оказывает на меня особенно сильное влияние, потому что мое имя Селена[1]. Отец хотел назвать меня Чандрой[2], а мать — просто Луной. В итоге они пришли к компромиссу и выбрали имя греческой богини.

Согласно астрологу, основная проблема — в том, что я отдалилась от своей истинной сущности. Когда нужно принять решение, я застреваю в бесконечных раздумьях. Теряюсь в лабиринтах возможных последствий, неожиданных поворотов, угрызений совести и будущих сожалений. Постоянно спрашиваю мнения других — и в итоге, окончательно обессилев, хватаюсь за первое решение, лишь бы прекратить эту пытку. Так и проходит моя жизнь — в череде поспешных выборов, вырванных из бесконечных сомнений, о которых я неизменно жалею. И каждый из них возвращает меня к собственным неудачам.

Начнем с главного: мне тридцать четыре года и у меня нет работы — если под работой подразумевать то, за что получают деньги. Потому что работа у меня все же есть, но она слишком дорого мне обходится и не приносит ни гроша (не считая монет, которые я вынимаю из кассы на оплату парковки).

Я собираюсь взять кредит в банке. Если ситуация не улучшится, смогу продержаться на плаву еще максимум пару месяцев.

Все предыдущие занятия оставили во мне лишь пустоту. И я поверила, что вот он, мой счастливый час: я наконец найду свое настоящее место. Мне представлялся образ милой и уютной таверны: большой стол с клетчатой скатертью, яркие краски; на кухне — женщина, похожая на мою старую няню Флору. Полки заставлены лоснящимися от масла горшками и сковородками, в кастрюлях кипит и брызжет на кафель томатный соус, кругом высятся пирамиды из фрикаделек и отбивных. И посреди всего этого великолепия, в зале, полном друзей и постоянных посетителей, стою я — при параде и в фартуке.

«У Селены» — звучало недурно. Но выйдет ли из этой затеи что-нибудь стоящее?

Права на очередную ошибку у меня не было, поэтому я решила обратиться к консультанту и действовать на профессиональном уровне. Час его работы стоил дороже ужина в звездном ресторане Мишлен, но на то, чтобы развенчать мою задумку, ему потребовалось меньше десяти минут.

«Традиционную кухню следует оставить старикам, а молодым пора создавать нечто свежее:young and smart[3]» — таков был вердикт. Многолетний опыт в этомбизнесе— а ресторан, в конце концов, это именнобизнес— позволил эксперту сделать однозначный вывод: современная еда должна быть здоровой, воздушной, нежной, как скульптуры Джеффа Кунса (я нашла их в интернете), желательно с азиатскими нотками и, возможно, с легким налетом постмодерна (хотя это не точно). Интерьер, по его мнению, требует элегантно-неформальной обстановки, где каждый столик расположен уединенно, — мы же не на деревенской ярмарке, в конце концов.

Вот так и вышло, что вместо домашней таверны с фрикадельками и яркими красками я открыла ресторан постсовременной паровой кухни. Название заведения тоже выбрал консультант — Nuvola[4].

Непрерывное шипение пароварки отвлекает меня от составления списка. Звучит так, будто паровоз приближается к станции, но так и не доходит до места назначения. Это сильно раздражает. Я кладу ручку на стол и бросаю взгляд сквозь окошко для подачи блюд.

Занятый приготовлением блюд на вечер, Гвидо что-то напевает себе под нос. Он так тощ, будто его пропустили через раскаточную машину. Под белым фартуком у него футболка с надписью Metallica и джинсы, он похож на играющего на ударных мальчишку, хотя на самом деле занят нарезкой чего-то невидимого. (Идея о его трудоустройстве, кстати, принадлежит не консультанту.) Свои вьющиеся волосы Гвидо собирает в пучок и даже слышать не хочет о том, чтобы надеть шапочку или поварской колпак. Поэтому я искренне надеюсь, что к нам ненароком не заглянет инспектор санитарной службы.

Сейчас в зале только я. Официантка Надя — энергичная дама средних лет — обычно появляется в последний момент. Чтобы сэкономить на абонементе в спортзал, она предпочитает ходить пешком. К тому же, по ее словам, она не выносит переполненный транспорт.

Усевшись за один из столиков из керамогранита, я разглядываю изящные бархатные стулья пыльно-розового и латунного оттенков, а также светло-голубые

Я сверяюсь с учетной системой, но, как всегда, испытываю разочарование. «Ни одной брони!» Во мне вскипает громкий протест.

— Опять провал? — спрашивает Гвидо, выглядывая из окошка для подачи блюд.

— Похоже на то.

— Надо же… А консультант выглядел настоящимэкспертом…

Оплаченные консультации закончились раньше, чем я успела набрать персонал, поэтому мне пришлось действовать по своему усмотрению. Для работы на кухне я пригласила Гвидо. Он моложе меня, но полон энтузиазма и отлично разбирается в еде. Разумеется, Гвидо не стесняется в выражениях. К тому же он прекрасно ладит с Надей — ее резкие реплики и грубоватые манеры идеально вписались бы в таверну из моей прежней мечты, но никак не сочетаются ни с пастельными тонами, ни с облаками пара. Я подхожу к стойке для подачи блюд, за которой Гвидо сосредоточенно размешивает что-то в металлической миске. Резкий запах уксуса бьет в ноздри.

— Ума не приложу, что именно я делаю не так. А ведь поначалу казалось, что все получится.

На пороге иногда появлялись новые лица — любопытные прохожие, случайные клиенты, друзья, туристы и даже несколько залетных блогеров. Каждый день я открывала дверь с предчувствием новых возможностей.

Здравствуй, мир. Я здесь. Я на месте.

Место по-прежнему мое, но люди сюда больше не заходят.

— Мы же делаем все возможное, изучили все до мелочей, продумали до последней детали… Вообще не понимаю, в чем проблема.

— О, ты далеко не одинока. Уже даже клиенты задаются этим вопросом, — отвечает Гвидо.

Отзывы в интернете действительно не оставляют нам шансов: три звездочки из пяти. То им кажется, что дорого, то — что дешево, то недостаточно изысканно, то недостаточно доступно… Короче говоря —недостаточновсе.

— Я подыскала другого консультанта, — признаюсь почти шепотом. — Он произвел на меня прекрасное впечатление и, кажется, действительно понимает, что к чему. Обещал, что все изменится к лучшему.

— Если ты его пригласишь, я засуну его в пароварку! — с усмешкой отвечает Гвидо.

По правде говоря, этот специалист обойдется нам дороже предыдущего, и в порыве отчаяния я уже даже внесла задаток. Встреча назначена на завтрашнее утро, но я не спешу сообщать об этом Гвидо — скорее всего, он не преминет запустить в меня сковородкой.

Гвидо утверждает, что умеет метать ножи, и уверен, что этот навык мог бы привлечь новых клиентов. А моя голова с «глубокими светлыми глазами» якобы идеально подходит, чтоб поставить на нее яблоко. Хотя, если честно, я даже на секунду не рассматривала такую возможность. (Ну ладно, может, на секунду… но потом поняла, что это шутка. Во-первых, яблоко было на голове у Вильгельма Телля, а во-вторых, у ассистентки метателя ножей глаза обычно завязаны, так что их цвет тут совершенно ни при чем.)

— Вернусь-ка я, пожалуй, к своим подсчетам…

— А я — к цветной капусте. И перестань меня отвлекать!

Гвидо с самого начала чувствовал себя здесь как дома, хотя и не одобрял ни одного моего решения, кроме самого первого — открыть ресторан.

Я снова присаживаюсь за столик, но вместо того, чтобы заниматься делами, начинаю перебирать в голове свои неудачи по пунктам.

Как я вообще сюда попала?

Моей первой ошибкой стало поступление на факультет дизайна. Я всегда любила рисовать, но довольно быстро поняла, что этот предмет имеет мало общего с творчеством — он больше связан с математикой и материаловедением. Тогда я перешла на факультет коммуникаций: люди мне тоже нравились, и я думала, что рисовать смогу параллельно. Но, как это часто бывает, так и не занялась этим всерьез. Есть такое понятие — закон параллельных прямых, верно? Наши планы редко совпадают с реальностью.

Окончив университет, я какое-то время работала в рекламе. Но вся эта гонка — соперничать, побеждать, продавать любой ценой — вдохновляла начальство, но не меня. В какой-то момент я просто перестала понимать, зачем мне это. Справляться с нарастающим чувством пустоты становилось все труднее. Проведя немало бессонных ночей в раздумьях и попытках убедить себя, что «мы живем в открытом обществе, выбор безграничен и я стану кем захочу», как-то ранним утром в понедельник я уволилась. Прощай, уныние! И… здравствуй, тоска. Едва выйдя за дверь, я очутилась в темноте. Да, возможно, я могла стать кем угодно — но кем? Этого я не знала. Так началась моя жизнь: вечерами я работала в баре рядом с домом, а днем поглощала онлайн-тренинги по ментальному коучингу и оливки по-асколански, пытаясь зажечь в этой тьме хотя бы маленький огонек.

Что я умела делать? В чем преуспела? Коучи в один голос твердили: побольше конкретики. Выделяйся. Продавай себя лучше остальных. То самое знаменитое наставление «найди себя» со временем превратилось в суровый приказ:найдисебя — инемедленно. Найди — и побыстрее.

«Секрет в том, чтобы сделать любимое занятие своей работой», — заявила мама по телефону из Калифорнии.«Follow your bliss»[5], — поддержал ее отец в открытке из Бомбея. «Не стремись к богатству, — посоветовала сестра из Тосканы. — Лучше подумай, что ты носишь в себе с самого рождения и что помогает тебе оставаться собой».

Тогда я окунулась в мир стартапов: справедливые идеалы, молодая и динамичная среда. Мне казалось, что это и есть тот самый шанс оставить след в этом мире. Но спустя всего месяц в проекте по доставке свежих цветов на дом я поняла простую вещь: за экологическими лозунгами скрывается лишь выручка, и по факту важно только одно — оборот компании. А в эргономичном кресле, как выяснилось, сижу не я, а мои результаты, приносящие пользу «сообществу», то есть основателям компании. К тому же они жили совершенно в другом месте, у них были другие планы, и, возможно, нас давно уже продали. Я уволилась. На сайте министерства это занимает пять минут. Мне хватило трех, ведь к тому времени я уже была экспертом. Профессионалом по части увольнений без страховочной сетки. Этот пункт хочу отметить особо.

Позади тридцать лет жизни. Новая должность — новые задачи, и везде нужно начинать с нуля. Снова тьма, снова пустота. За неимением лучших идей я обратилась к астрологу (у нее были отличные отзывы).

«Тебе следует настроиться на энергию Луны, развивать интуицию. Прислушайся к себе. Если бы возможно было все,

«Проект, в который смогу вложить душу, и покончить с чувством, что жизнь проходит впустую, — ответила я. И добавила: — Больше всего я мечтаю создать сообщество, что-то, что будет объединять людей. Я ведь выросла в Апулии, в общине при индуистском ашраме, так что мне трудно привыкнуть к одиночеству».

И словно по волшебству всего через несколько дней явился шанс: владелец бара, где я подрабатывала по вечерам, решил кардинально изменить свою жизнь и согласился продать мне лицензию — почти за бесценок.

«Никакое это не волшебство, дорогая, ты просто настроилась на свою волну!» — воскликнула астролог. Я ничего не смыслила в управлении, но бухгалтер неожиданно меня одобрил. Благодаря программе финансирования женского предпринимательства и налоговым льготам для молодежи до тридцати пяти лет бар удалось приобрести с минимальными вложениями (то есть вложить все, что у меня было). Я решила, что настал подходящий момент: это будет особенное место, из тех, куда люди приходят, чтобы отрешиться от суеты и хотя бы на время забыть о невзгодах. Возможно, тогда мне наконец удастся обрести свое истинное «я».

И вот я здесь — внедостаточнохорошем ресторане, куда, скорее всего, сегодня вечером снова никто не заглянет. Сижу и в который раз перебираю в голове свои неудачи.

Вдруг кто-то стучит в окно. Я поднимаю глаза от бумаг. Это высокий мужчина лет шестидесяти, в клетчатой рубашке и рыбацкой шляпе.

— Мы еще закрыты, — произношу я одними губами.

Но он даже не думает уходить. Напротив — с упрямым спокойствием продолжает напирать на дверь, будто не замечая моего отказа. Его жесты становятся все настойчивее: он посылает мне знаки, требуя открыть дверь. Теперь я его узнала. Это владелец помещения.

Я закрываю глаза и снова открываю — в надежде, что это всего лишь наваждение, игра воображения, вызванная усталостью. День и ночь давно смешались в моем сознании, так что появление галлюцинаций было бы вполне закономерным. Но хозяин все еще там, и, похоже, его терпение тает на глазах.

Нехотя иду открывать. Орлиный нос, суровое лицо, грозная фигура.

— Добрый вечер, — произношу я, растягивая губы в самой широкой улыбке.

Его «добрый вечер» застревает где-то в горле, будто эти слова даются ему с огромным трудом.

Я жестом приглашаю войти, но он не двигается с места и застывает на пороге с явным намерением сказать что-то важное. Я молча жду.

— Через два года истекает срок аренды, — звучит как гром с ясного неба.

Застигнутая врасплох, я на мгновение теряюсь с ответом.

— Верно, через два года…

— Район активно развивается, город обрел второе дыхание, — перебивает он. — Экономика набирает обороты…

Пульс резко учащается. Я цепенею: неужели он решил завести серьезный разговор именно так — без всякого предупреждения, за полчаса до открытия, прямо под дверью… и в этой нелепой шляпе?

— Договор аренды устарел, — произносит этот респектабельный господин, подтверждая мои страхи, — и платите вы недостаточно. Учитывая расположение и метраж, на сегодняшний день это помещение стоит минимум вдвое дороже.

— Но у меня же все по закону, и…

— Инфляция, знаете ли. Сейчас все совсем иначе, чем десять лет назад.

К счастью, его взгляд задерживается на меню у входа, и у меня появляется немного времени, чтобы собраться с мыслями.

— Прошу прощения, — говорю я, чувствуя, как закипает гнев. — Человек, который мне продал лицензию, заверил, что контракт будет продлен на тех же условиях.

— Вы о том пройдохе, что сбежал на Багамы?

Я тяжело вздыхаю. Да уж… Довериться ему с моей стороны было, мягко говоря, наивно. К тому же оставалась еще одна нерешенная проблема — горы просроченных платежей, которые он так и не удосужился погасить. И за эту сумму, по словам кредиторов, теперь отвечаю я. Чтобы разобраться с ситуацией, я обратилась к адвокату, и он заверил, что решение есть. Будем надеяться, ведь за его услуги тоже придется платить — и немало.

Владелец снова уткнулся в меню у входа. На его лице появилась недоуменная гримаса — и он даже не пытался ее скрыть.

— Вам не следовало ему доверять.

— Но я же обсуждала это с вами, и вы ни словом не обмолвились…

— А вы разве спрашивали меня о продлении договора?

— Ну… нет.

— Это было почти два года назад. Мир изменился. Вы разве не заметили?

— При чем тут мир? Речь о моем заведении…

— Если уж на то пошло, заведение мое. В том-то и дело. Если вас не устраивают мои условия, забирайте вещи и ищите другое место.

Он явно торопится, будто хочет решить все прямо здесь и сейчас. Может, уже прикидывает, как бы заставить меня что-нибудь подписать.

— Мне в любом случае непонятно, к чему так срочно обсуждать продление договора аренды, который истекает через два года, — протестую я.

— Срочность обусловлена тем, что я уже принял решение, — отвечает он. — И поскольку я порядочный человек, считаю своим долгом проинформировать вас об этом заранее. Если вам интересно, давайте обсудим условия.

— Но я взяла кредит! Я… я вложила в это дело все свои сбережения! — почти умоляю я.

— Простите, но мне не интересно, что именно вы сделали. Вы не моя родственница. Я вам ничего не должен, равно как и вы мне. Это простобизнес, — холодно отвечает он.

Бизнес, бизнес!Я чуть было не закричала ему вслед, что мой ресторан — это нечто большее. Но любезный синьор уже закрыл за собой дверь и избавил меня от своего присутствия, как и от своей высокомерной физиономии.

Только повышения арендной платы мне и не хватало… Конечно, я не могу так все бросить, особенно учитывая сделанные вложения… С другой стороны, без продления договора аренды я даже не смогу продать лицензию… Я размышляю об этом весь день, а ресторан тем временем все так же пуст. Если не считать клиенткой женщину, которая уже два часа сидит за ноутбуком, неспешно наслаждаясь тремя веганскими равиоли по акции партнерской платформы. Еще один вечер в тишине и облаках пара — как в старой прачечной. Надя за кассой разгадывает кроссворды, Гвидо на кухне играет на своей воображаемой ударной установке.

Счета не сходятся, как и клиенты.

Сегодня мы снова закрываемся раньше.

Я заношу это в свой список.

Рольставни скрипят протяжно и тоскливо, будто в чем-то нас упрекая.

Видимо, стыда и горечи поражения было недостаточно.

— Как обычно? — предлагает Гвидо.

— Не сегодня, — отвечаю я.

Вот уже несколько месяцев мы выходим из ресторана голодными. Но этим вечером у

— Ладно, — вздыхает Гвидо, — диета мне не помешает.

— Да ты и так худющий, как хлебная палочка!

— А печень? Ты что, не играла в детстве в «Веселого хирурга»[6]?

Я смеюсь и легонько хлопаю его по плечу.

— Спокойной ночи, — говорит он. — И не бери в голову, пусть поварится в собственном соку. Увидишь, что-нибудь придумаем.

Гвидо нежно смотрит на меня своими круглыми темными глазами, напоминающими лесные орехи. Каждый раз, когда он поднимает на меня взгляд, я вижу в них едва заметную искру.

Я пытаюсь отогнать мысли о том, как несколько месяцев назад переспала с ним в попытке хоть как-то разрядить ситуацию. Не знаю, что тогда на меня нашло, и с моей стороны это было совершенно непрофессионально. В конце смены мы разговорились — все началось безобидно: сэндвичи, пиво, рассуждения о жизни, о том о сем, о нашей работе.

«Не хочешь зайти ко мне?» — И все закрутилось само собой. Как это обычно бывает.

В последние годы мои отношения почти всегда были лишены какой-либо эмоциональной окраски — ровные, предсказуемые, безопасные.

Но в этот раз все вышло иначе. А поскольку мы работали вместе, утренняя встреча была неизбежной. Сначала было неловко: взгляды исподлобья, случайные прикосновения. Мы то замолкали невпопад, то одновременно заговаривали, но ту ночь не обсуждали. Никакой близости на работе. Боже упаси.

— Спокойной ночи, Гвидо, — произношу я, возвращаясь в свою печальную реальность. — Увидимся завтра.

Надеюсь, что это действительно будет завтра, а не новое сегодня.

«Зайти бы к кому-нибудь, — думаю я по дороге домой. — Но к кому?» Я совершенно одинока. Пожалуй, это и есть самая горькая строка в списке моих неудач.

Астролог перестала отвечать на звонки, мама читает лекции в Пало-Альто, сестра полностью поглощена своей жизнью в Тоскане, а отец — в Индии. Что он может посоветовать, кроме как все бросить и отправиться к нему?

Правда в том, что я почти перестала общаться с подругами. Теперь они регулярно пропускают наши ужины по понедельникам — в тот единственный день, когда ресторан закрыт. То ребенок заболел, то не пришла няня, то у мужа футбольный матч, то командировка. Наши дороги разошлись. И даже редкие встречи уже не приносят того удовольствия, что раньше.

Сейчас я знаю о них так мало. Счастливы ли они или озлоблены на весь мир? А может, как и я, мечтают начать все сначала? Я стараюсь убедить себя, что в этом нет ничего странного, — так, наверное, и устроена дружба во взрослой жизни.

Где-то мы заблудились, ну, как минимум некоторые. И пути назад нет, у меня уж точно. Но что же остается? Разве что иллюзия, что мы не одни в этом городе, где, кажется, у всех есть четкое представление о смысле жизни и своем предназначении. И вместе с этим — странный дискомфорт, возникающий, когда пытаешься найти слова при знакомстве.«Привет, меня зовут Селена, и мой ресторан вот-вот обанкротится»… Пожалуй, это не лучшая визитная карточка.

Кому я могу признаться, как на днях меня вдруг до слез тронул вид луны, мелькающей между черепичными крышами? На первый взгляд она была идеально круглой, но, если приглядеться, становилось заметно, что ее словно нарисовали дрожащей рукой. Именно несовершенство делало ее такой хрупкой и необъяснимо прекрасной. Это видение вызвало во мне смутную тоску по чему-то неуловимому, но настоящему. Если бы только было можно удержать это чувство, не дать ему исчезнуть, оно могло бы наполнить мою жизнь неожиданным смыслом.

Я открываю дверь и с трудом поднимаюсь по лестнице. Сил почти не осталось. Хочется просто лечь в постель и спать недели напролет.

«Днем нужно бодрствовать, а ночью спать, — заметил однажды мой лечащий врач, — как того требует мать-природа».

«К сожалению, не могу. Работа…» — начала было я.

«Так возьмите отпуск, — перебил он с легким раздражением. — Вы слишком нервничаете. Именно поэтому у вас постоянно болит живот».

Я нашла в интернете несколько курортов с комплексными оздоровительными программами и чудесными видами. Жаль только, что недельное пребывание там стоит две месячные зарплаты. А как раз зарплаты у меня и нет. И естественно, я не могу позволить себе отсутствовать в ресторане целую неделю — особенно сейчас.

Если я уеду, все окончательно рухнет.

Уже со второго этажа улавливаю доносящиеся из моей квартиры болтовню и смех. Поднимаюсь на площадку и отчетливо слышу их через дверь. Поворачиваю ключ в замке. Включаю свет.

— Я дома, — сообщаю я пустой комнате.

Подхожу к радиоприемнику и убавляю громкость. Программа «Ночные друзья» еще не началась.

Мои соседи при встрече до сих пор обращаются ко мне во множественном числе:«Вы, ребята с третьего этажа», «Вы, молодежь с верхнего». Они настолько заняты своей жизнью, что даже не удивляются, почему видят только меня. Наверное, считают это простым совпадением. Им и в голову не приходит, что я всегда жила одна и что, заходя в подъезд, включаю радио через приложение на телефоне, лишь бы была иллюзия, что дома меня кто-то ждет.

Сразу лечь и уснуть я не могу, поэтому обычно устраиваюсь на диване и слушаю ток-шоу «Ночные друзья» — для тех, кто не спит. Мне нравятся истории слушателей: они создают ощущение, будто я снова в кругу друзей — как в детстве. Примерно таким я представляла свой ресторан, но вместо живых там голосов царит гнетущая тишина.

Когда передача заканчивается, я иду в душ, надеваю старую футболку, вставляю беруши и прощаюсь с миром. По крайней мере, до завтра. Впрочем, уже до сегодня, потому что раньше трех ночи я никогда не засыпаю.

Я пересекаю небольшую гостиную и подхожу к кухонному уголку. Открываю окно. Комната наполняется запахами наступающего лета — странным коктейлем из разогретого асфальта, смога и потных тел. Городское лето во всей его красе. Я бы предпочла аромат цветов и соленый ветер, но мечтать об этом бесполезно.

Высовываюсь наружу в надежде разглядеть хоть что-то интересное. Там все как обычно: в нескольких метрах напротив — безликий фасад соседнего дома и окно ванной комнаты парня, который дважды в день ходит в душ.

Мой желудок урчит все громче. Нужно что-то съесть. В холодильнике пусто, но у меня есть план на случай чрезвычайных ситуаций. Я открываю морозильник, он доверху забит припасами: пиццы, лазанья, полуфабрикаты для жарки, пирожки, оливки по-асколански, моцарелла в кляре,

Достаю пиццу с салями и отправляю в духовку.

Сидя за кухонным столом, массирую виски. Нужно решать, что делать со своей жизнью.

Если ресторан не начнет приносить прибыль, меня спасет только перепродажа лицензии. Но теперь и эта возможность кажется призрачной. Кому нужен убыточный бизнес? Еще и аренда вот-вот удвоится. Настроение падает окончательно, боли в животе усиливаются. Придется набрать еще кредитов? Или меня вынудят закрыться и всю оставшуюся жизнь вкалывать на погашение долгов? А если дойдет до того, что я не смогу платить за квартиру? Тогда останется лишь одно: отправиться автостопом к отцу в Индию и навсегда пропасть с радаров.

В последний раздел списка я записала все, что перестала делать для себя: больше не рисую, не занимаюсь йогой, уже месяц не открывала книгу…

Зачеркиваю каждый пункт жирной линией в надежде стереть их из жизни. Но и из-под черты они продолжают смотреть на меня. Я комкаю лист и швыряю его о стену.

Бью кулаком по столу. Чувствую боль. И наконец плачу.

Я не плакала уже много лет. «Это бесполезно», — твержу я себе между всхлипами, но не могу остановиться. Дело не в какой-то отдельной ошибке, кажется, ошибка — это я сама. В мире, где успех вроде бы доступен каждому, где открыты все пути, я продолжаю терпеть поражения. Значит, проблема во мне. Другого объяснения быть не может. Мне хочется забиться в ванную, чтобы скрыть слезы, но я понимаю, что прятаться от себя бессмысленно. Вот она, моя реальность. Меня в ней нет, и выхода нет тоже. Я сама себя сюда загнала, совершая одну ошибку за другой; ловушка захлопнулась, и все, что я могу сделать, — разорвать этот порочный круг. Но что потом?

— Добрый вечер, ночные друзья!

— Добрый вечер, — привычно отвечаю я радио.

Друзья, человечество — сегодня даже вы ничем не сможете мне помочь.

— Этой ночью мы будем говорить о счастье.

Счастье. Параллельная вселенная, такая далекая от моей. Я не знаю ее языка. Я просто блондинистая девчонка с французской косичкой, которая вот-вот утонет в собственных слезах. Пока, ночные друзья, выключу-ка я вас. Хотя и на это нет сил.

— Итак, — продолжает голос по радио, — мы приглашаем вас поделиться своими историями. Расскажите, что вам нравится, что вдохновляет, что доставляет удовольствие и делает вас счастливыми…

Я машинально открываю секретный ящик кухонного стола.

Первым делом достаю изображение Шивы, которое нарисовала в детстве. Бледный и молодой, он восседает в позе лотоса. Его буйные волосы собраны в пучок, из которого бьет ни много ни мало река — священный Ганг! Змеи служат ему украшением, а голову венчает тонкий полумесяц. Шива — бог бесконечно щедрый, он может все.

Я беру рисунок в руки и с сожалением думаю, что так и не решилась обустроить для него алтарь, как в прежние времена в ашраме. А вдруг придут гости, что они подумают? Уж лучше убрать все с глаз долой и налить им по рюмочке ликера. Пусть думают, что я нормальная. Что не было у меня причудливого, но счастливого детства в раю, полном веселья и хаоса, в общине, где люди делили друг с другом все радости и труды. Что я не росла в апулийской деревне, на вольном воздухе Итрийской долины, среди труллей[7] и иссушенных солнцем каменных стен, в пыли овечьих тропок, в серебристой зелени олив, не привыкла к вылазкам на бесплатные пляжи и к узелкам моцареллы в сумке-холодильнике. Что меня не воспитывали эксцентричные родители и не окружали статуи четырехруких божеств, фрукты и рис, сжигаемые в качестве подношений, и песнопения под звон бубна и фисгармонии.

С моим образованием в сфере пиара и работой, которая дает самореализацию и независимость, я просто предложила бы гостям кофе. А вместо этого пустилась плясать по граблям… к тому же босиком, как в детстве.

И гости так и не пришли.

Достаю из ящика чеканную железную чашу с сушеными цветами календулы. Помещаю в нее образ Шивы. Вот и открытки, которые отец мне слал все эти годы. Выкладываю их стопкой у моего импровизированного алтаря. Беру малу[8] из плодов рудракши. Я не ношу ее на виду — чтобы не вызывать лишних вопросов и не выглядеть участницей какой-нибудь сомнительной секты.

Надеваю малу на шею и достаю из ящика коробку с карандашами и благовония. Зажигаю одно, сандаловое, и отодвигаюсь, чтоб не затушить его слезами. Кончик тлеет, поднимается тонкая струйка дыма. И сразу же веет прошлым, оно касается меня, щекочет ноздри, обнимает. Вот он, мой дом.

— Ну что, ночные друзья, готовы записать свои голосовые сообщения и отправить их на наш обычный номер? Сегодняшний вопрос простой: когда был ваш последний счастливый день?

У меня перехватило дыхание. Когда был мой последний счастливый день? Я знаю. Несомненно. Я знала это всегда. Пыталась забыть, упрямо двигалась вперед, но часть меня так и осталась там.

Я где-то читала, что, когда все идет не так, надо сделать движение в противоположном направлении. А когда на тебя наваливается целая гора проблем, когда кажется, что выхода нет, — что делать, чтобы спастись? Внезапно меня осеняет. Я понимаю, что нужно сделать. Точнее, что яхочусделать. Так-то, ночные друзья.

Спасти меня может только прыжок в неизвестность, только безумие: вернуться в прошлое — и немедленно! Не думать о последствиях и других вариантах, ничего не взвешивать. Вернуться туда, где я выросла, к людям, которые были рядом. Туда, где осталось мое счастье, мои мечты и стремления, осколки моей личности, без которых мне никогда не стать целой.

Чувствую, как внутри поднимается таинственная сила. Я исполнена решимости.

Звенит таймер духовки. Я вынимаю пиццу, оставляю ее на столе и распахиваю шкаф. Хватаю холщовую сумку, кидаю в нее две пары трусиков и лифчик. Среди черных футболок и брюк, униформы Nuvola, нахожу единственную футболку, которая у меня осталась с подростковых лет, — с портретом Мадонны и надписью:«Я — мое искусство. Я — мой шедевр». А вот и подходящая юбка, красная, свободно висящая на бедрах, длиной до щиколотки. В ванной я бросаю в сумку расческу, зубную щетку и пасту. Не закрывая сумки, возвращаюсь в гостиную и сгребаю туда карандаши, папины открытки, телефон, кошелек и ключи от машины.

Быстро осматриваюсь. Ничего важного больше в голову не приходит. Нет, мне больше

Я поглаживаю рудракша-малу на шее. Холщовая сумка болтается на плече. Открываю дверь.

Это побег? Да.

Импульсивное решение? Возможно.

Правильный поступок? Не знаю.

С другой стороны… когда я вообще поступала правильно?

Но мне уже лучше. Пусть немного, но легче.

Да, эта мысль приносит облегчение. Я уезжаю.

Глаза еще влажные, но что-то неуловимо изменилось, что-то зашевелилось внутри меня.

Оглядываюсь на прощание. Прощай, пицца с салями. Прощай, моя вечно пустая двухкомнатная квартира. Прощайте, ошибки, неудачи, бессонные ночи. Прощай, Nuvola. Прощайте, всё и все.

Я закрываю дверь на несколько оборотов и отправляюсь в свой последний счастливый день.

Взятый в лизинг белый автомобиль служит мне исключительно для коротких перемещений — от супермаркета до ресторана. И каждый раз я забываю, где его припарковала. То ли от избытка мыслей в голове, то ли потому, что улицы вокруг как под копирку: одинаковые, безликие, будто выстроенные чиновником от архитектуры. В попытке оживить эту бетонную однотипность кто-то предложил назвать улицы в честь цветов, но различимее они от этого не стали. Улица Гиацинтовая, Гвоздичная, Олеандровая, Рододендроновая…

Без справочника по ботанике не разобраться. Неудивительно, что я вечно блуждаю в поисках своей машины.

Но только не сегодня! Сегодня я вспоминаю, как в детстве выбирала цветы из больших плетеных корзин и плела из них гирлянды. Вот куда я пытаюсь вернуться! И судьба явно на моей стороне: я сразу замечаю неподалеку свою машину — белую и неприметную, будто на заводе ее забыли раскрасить.

Она могла бы быть розовой, оранжевой, или желтой, или в горошек — казалось бы, все возможно, — но она белая, и все тут. Индивидуальный дизайн стоил бы на тысячи евро дороже. Пришлось смириться.

Внутри меня встречает привычный синтетический аромат. Тут всегда так пахнет, будто где-то в салоне спрятан ароматизатор «Елочка».

Я открываю окна и впускаю живительный воздух.

Стоя на светофоре, я вполне могу сойти за девушку, которая едет домой с позднего ужина или на вечеринку. Конечно, на моих скулах ни следа блесток или хайлайтера, светлая коса растрепана, и одета я в простую черную футболку с логотипом Nuvola на груди. Но кому придет в голову, что всего несколько минут назад я заперла дверь на два замка и сбежала по лестнице с одной полупустой сумкой в качестве багажа — навстречу десятичасовой дороге? Если бы кто-то спросил, пришлось бы признаться: «Я в бегах».

Стартую с места и включаю радио.Ночные друзья, я вас слышу. Мне важно чувствовать вашу близость. Спасибо за истории, которыми вы делились со мной все эти годы. Без вас я бы сейчас не сидела за рулем. И уж точно не решилась бы на это безумие. Я бы отправила вам голосовое и спросила, что вы об этом думаете, но мне не хочется сбавлять скорость. Лучше расскажу вам позже, как все прошло. Обязательно расскажу. Обещаю.

На приборной панели вибрирует телефон — это новый отзыв.

Я останавливаюсь. Пальцы сами тянутся проверить: три звезды. Заголовок:«Эй! Есть кто?»Текст:«Неплохо, но концепция заведения мне непонятна. И в зале я был один».

Вообще-то там была еще и я. Мы даже могли бы поболтать — если бы я только оторвалась от ноутбука. С каким удовольствием я бы так и написала! Но, как всегда, сдерживаюсь и копирую шаблон:«Спасибо, что нашли время оставить отзыв о нашем заведении. Мы стараемся, и ваше мнение для нас важно. Надеемся увидеть вас снова в ближайшее время».

Я на кольцевой. Начинаю чувствовать расстояние: я уже на несколько километров оторвалась от своей обычной жизни. Чтобы не растерять остатки мужества, фокусирую внимание на фарах обгоняющих машин. Стараюсь убедить себя, что поступила правильно: оставила позади ошибки и неудачи, бросилась в омут неизвестности, чтоб следовать своей судьбе и отбросить все лишнее.

Неожиданно загорелся индикатор запаса топлива. Как говорит гомеопат, лучше опираться на конкретные факты. Нужно заправиться.

При виде заправки я вдруг понимаю: впереди ночь за рулем, а с собой лишь старые воспоминания и совсем ничего, чтобы подкрепиться. В машине у меня только россыпь чеков на коврике для ног, солнцезащитные очки без дужки, мятый пакет от чипсов и бутылка, скорее всего пустая.

Я заправляю машину, наполняю бутылку водой из раковины в туалете и задерживаюсь у полок магазина. Цельнозерновые таралли[9] без пальмового масла? Совсем скоро я буду есть их прямо из печи… Хлебцы с розмарином? Они стоят как золотые… Старые добрые Ringo[10]? Упаковка мятая, не внушает доверия… Не говоря уже о сэндвичах на прилавке — они напоминают о вечерних перекусах с Гвидо и скрипучих рольставнях. Я покупаю термос и заказываю три кофе лунго.

— Не слишком полезно для здоровья, но я тоже так делаю — иначе ночную смену не выдержать, — говорит бариста, заметив, как я наливаю кофе в термос. — Хочешь, подолью кипятка?

Ее неожиданная любезность немного успокаивает меня.

— Спасибо, — я стараюсь, чтобы она поняла: это не автоматическая вежливость.

— Съешь еще что-нибудь сладкое, иначе гастрит обеспечен.

— Меня сразу клонит в сон, как поем.

Опустим финансовую сторону вопроса.

— Куда направляешься?

— Да так, в Апулию, — говорю я нарочито беззаботно.

Она качает головой, улыбается — и высыпает на прилавок горсть миндальных печений в индивидуальных упаковках.

— Вот, дарю. Представим, что я твоя тетя.

— Вы определенно добрее моей тети. Спасибо.

Я не стала объяснять, что у меня нет и никогда не было тети. И что я почти потерялась среди всех этих стеллажей, неоновых лампочек и немногочисленных сонных посетителей, а она помогла мне почувствовать себя чуть лучше.

Возвращаюсь к машине, уверенная, что эта встреча — добрый знак и путешествие обещает быть хорошим. И обнаруживаю себя посреди темной и пустынной парковки, прямо как в фильме ужасов. Дергаю дверцу, ныряю в машину и трогаюсь — и тут-то меня накрывает страх. Что, если я совершила роковую ошибку? Перепутала смелость с безрассудством и решилась на непосильную авантюру, которая добьет меня окончательно?

— Вот и подошло к концу мое приключение, дорогие«Ночные друзья», — обращаюсь я к слушателям передачи. — К счастью, у меня с собой диск «Битлз». Звуки льются из динамиков, и во мне просыпается уверенность: я справлюсь. Джон, Пол, Джордж, Ринго — с вами я уже не одна. И да, у меня все

Римини остается позади, и я чувствую, что на верном пути, хотя до конца Адриатического побережья еще далеко. Дорога почти пуста, не считая фур, — я обгоняю их одну за другой. «В конце концов, — говорю я себе, — это просто долгая ночная поездка на машине. Хватит страхов и сомнений». Приближается утро, и вместе с ним — Апулия. На этот раз, возможно, я сделала правильный выбор. Так или иначе, новый день на подходе, и я мчусь сквозь вселенную навстречу своему прошлому.

Время от времени я притормаживаю, чтоб достать печенье, хотя это не так просто. Подумываю остановиться на обочине и распаковать их все, чтобы потом поедать, не отвлекаясь от дороги. Все равно скоро мне понадобится в туалет, а мысль о посещении уборной на темной заправке в три часа ночи меня совсем не радует.

Если б кто-то спросил, я бы вряд ли назвала себя храброй. Я из тех, кто зажмурится или промотает напряженную сцену в триллере, а потом так и будет гадать, кто же убийца. Я люблю комедии, где чудаковатые герои влипают в неприятности, встречаются, возможно даже ссорятся, но потом влюбляются друг в друга. Я могу пересматривать их бесконечно, потому что знаю, чем все кончится и какие чувства у меня это вызовет.

Я рискую сделать короткую остановку на обочине, чтобы быстро пописать между открытыми дверями, бог с ней, с распаковкой печений. В спешке пачкаю туфлю, возвращаюсь в салон и понимаю, что снова нужно заправиться. Въезжаю на заправку со скоростью пешехода, пытаясь оценить обстановку. Расплачиваюсь картой у бензоколонки, затем беру в одну руку насос, а в другую — телефон на случай экстренного вызова. И вижу, что батарея почти разряжена.

Я забыла зарядное устройство. Зарядное устройство! Этот жизненно необходимый предмет. Может, это знак? Послание подсознания? Желание оборвать все связи? Ладно, лишь бы телефон выполнил свою текущую задачу — довел меня до места назначения, а там посмотрим. Когда? Кто знает. Кто вообще знает хоть что-нибудь? Я уменьшаю яркость экрана и включаю энергосберегающий режим.

Возвращаюсь в машину, к дружочкам «Битлз», чьи голоса похожи на объятие. Вот за что их люблю.

Пезаро, Анкона, Сан-Бенедетто-дель-Тронто. Дорога как будто постоянно удлиняется, как в видеоигре. Кофе закончился. Мне то холодно, то жарко и ужасно клонит в сон. Вернулось оцепенение, с которым я ежедневно сражаюсь. Я стараюсь держаться — щипаю себя за щеки, открываю окно и время от времени высовываю голову наружу.

Пескара. Васто. Сан-Северо. Машина вдруг начинает стонать, как раненое животное. Что это, интересно? Вдобавок загорается какой-то незнакомый индикатор — какая-то щетка, фара? Странный шум не прекращается. Останавливаться совсем не хочется: небо светлеет, скоро рассвет и Апулия уже близко. Невероятно, но я почти у цели.

Я вернулась. Не знаю, как все сложится, но, может быть, хорошо. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Машина внезапно замедляется, снова газует — и с содроганием тормозит опять.

Я съезжаю с автострады и сворачиваю на шоссе. Машина идет рывками, а я, стараясь не переключать передачи, держу четвертую с легкой подачей газа. Ловлю себя на том, что шиплю от натуги, как будто пытаюсь помочь ей, подтолкнуть. Не сдавайся, только не сейчас, цель уже так близко! Я почти на месте, почти приехала… В воздухе уже пахнет домом.

Отступать нельзя.

Откуда этот звук? Из сердца Земли? Из другого измерения, где я наконец от всего свободна? Может, с неба? Может, это Шива зовет меня?

«Нет, ну, Шиву я как-то иначе себе представляла», — замечаю я про себя, приоткрыв один глаз. Точно не в зеленой безрукавке и джинсовых шортах. Не думала, что он может быть таким… земным. Стучащий в стекло субъект весь блестит от пота, от нахмуренного лба до крепких волосатых рук. Лицо обрамлено черными волосами, широкими бакенбардами и густой бородой. Если говорить о возрасте, я бы дала ему сорок с чем-то.

Он настойчиво барабанит в окошко.

В салоне невыносимо жарко, солнце бьет в лобовое стекло. Вокруг, насколько хватает взгляда, тянутся оливковые рощи и красная выжженная земля.

Я провожу рукой по лицу и открываю дверцу, улыбаясь так, будто спать в машине, заглохшей на разделительной полосе посреди перекрестка, для меня привычное дело.

— Что случилось? — участливо спрашивает незнакомец.

— Мотор отказал, или что-то в этом роде, — отвечаю я.

Похоже, я просто уснула головой на руле, когда машина вышла из строя. Сколько я проспала? Смотрю на время — к счастью, телефон еще не разрядился: без десяти одиннадцать. Девятьсот пятьдесят километров без остановок за спиной и всего десять километров до цели. Но мне же во всем не везет, почему этот раз должно быть по-другому?

Я бьюсь головой о руль — один, два, три раза. Несильно, но с упорством человека, пытающегося отыскать брешь в глухой стене.

— У тебя все нормально? — спрашивает мужчина.

— Примерно как у моей машины. Но не бери в голову.

— Куда ты ехала?

Мне вдруг хочется рассказать ему о детстве — о том, как бегала по сельским тропам, о жизни в ашраме, о верных друзьях и о том самом дне пятнадцать лет назад… Когда я сделала свой первый неверный шаг.

— В соседнюю деревню, — отвечаю я вместо этого.

— Тогда я позвоню Данте, он приедет на эвакуаторе. А я отвезу тебя в деревню. И никаких проблем.

— Ты просто мой спаситель, — отвечаю я, с радостью переходя на «ты». Может, он и не бог Шива, но этот благородный незнакомец — настоящий подарок судьбы. Я готова обнять его и сказать: «Возьми все на себя, пожалуйста. Мы не знакомы, но я тебе доверяю. Чувствую, что ты хороший человек. Я отдаю свою жизнь в твои руки, как кубик Рубика: собери ее заново, найди решение… и скажи еще раз — никаких проблем».

— Можешь повторить? — прошу я.

— Что?

Мужчина смотрит на экран телефона:

— Я звоню Данте. Данте знает, что делать.

Когда Данте наконец отвечает, он сразу принимается объяснять ситуацию, энергично размахивая руками. Я пытаюсь уловить хоть пару слов на диалекте, но понимаю лишь одно: он называет меня туристкой.

Хорошо хоть, не сумасшедшей — хотя у него есть на это все основания. Мне хочется сказать: никакая я не приезжая, я отсюда, и места эти мне отлично знакомы. Тут недалеко по дороге продуктовый магазин, где мы обычно закупались перед походом на пляж. Как он называется? Не помню, но он точно существует — или существовал пятнадцать

— Данте уже едет, — сообщает мне незнакомец. — Никаких проблем.

Я радостно улыбаюсь в ответ.Никаких проблем. Хотелось бы верить.

— Спасибо, спасибо огромное. Обычно механики говорят: «Это блок управления». Для меня это звучит как «Просто молись». И молитв в таких случаях требуется много. Не говоря уже о деньгах.

Мой собеседник смеется — белая вспышка мелькает в его черной бороде.

— В любом случае я уже приехала. Ну или почти, — говорю я не то ему, не то самой себе. — Машина сломалась не в Пескаре, не в Римини и даже не в Меленьяно — а то бы я до сих пор там сидела. Однако я здесь.

— Где это «там»? — с любопытством спрашивает он.

— Я из Милана.

— О, Милан — красивый город, большие рынки. — Лицо незнакомца светлеет.

— Ты про магазины?

— Я про рынки.

— Где торгуют валютой?

— Ну и валютой тоже.

— А, базары, что ли?

— А я о чем? Слушай, давай уйдем с солнцепека, а? — предлагает мой собеседник, указывая на одинокое фиговое дерево за невысокой оградой напротив, отбрасывающее крошечный клочок тени.

Рядом припаркован запыленный белый фургон.

— Моя лошадка, — поясняет мужчина, похлопывая по кузову.

Мы стоим в тени фигового дерева, опираясь о фургон. Мимо проносятся редкие машины, будто спешат укрыться от жары. Я проверяю телефон: батарея неумолимо садится.

— Если хочешь позвонить… — говорит мой спаситель, вынимая из кармана телефон.

— Спасибо. Кому только, я даже не знаю.

— Семье?

— Отец в Индии, я от него только открытки получаю. Мама в Америке, там сейчас глубокая ночь, и…

— Я однажды чуть не уехал в Америку. В смысле жить. Познакомился с одним человеком, он тут в отпуске был, вот он меня звал с собой…

— И что?

— Ну, как видишь, я не поехал.

— Чего только в жизни не бывает, да?

— Я остался ради мамы, — он улыбается, возможно стараясь убедить себя, что решение было верным.

Я взмокла. Черная форменная футболка буквально впитывает солнечные лучи. Я переступаю с ноги на ногу, перекидываю косу на другое плечо, утираю пот с затылка. Новый знакомый стоит неподвижно: мощные руки скрещены на груди, взгляд застыл. Я говорю себе: «Вот оно — воплощенное ожидание».

— Кстати, я не туристка.

— А, прости! Просто я тебя никогда здесь не видел.

— Ну, если честно, я уже пятнадцать лет здесь не была.

— Пятнадцать? И чем ты занималась все эти годы?

— Совершала глупости.

Он смеется.

— Извини, что отнимаю время… — говорю я. — У тебя наверняка полно дел.

— О, никаких дел. То есть дела у меня всегда, но это не проблема. Я никуда не спешу, рад помочь, если могу помочь. Еду со стройки — друг делает пристройку к дому, они ждут ребенка. По дороге заглянул в молочную лавку за моцареллой для мамы и друзей.

Я смотрю в фургон. Багажник забит голубыми термопакетами и белыми пенопластовыми коробками.

Мужчина дружелюбно протягивает мне пухлую руку с обгрызенными ногтями:

— Как тебя звать?

— Селена, — отвечаю я, сжимая его ладонь своей худой бледной рукой.

— А я — Оронцо. В честь святого покровителя. И никаких проблем.

Оронцо. От него веет таким спокойствием, будто с его появлением все проблемы просто перестали существовать.

— Хочешь моцареллы? — предлагает он.

— О нет, спасибо.

— Не поверишь, сколько жизней спас всего один кусочек моцареллы.

Наш разговор прерывает прибытие эвакуатора. За рулем — синьор с окладистой белой бородой в потертой красной фуражке. Если это не Санта-Клаус, то, должно быть, Данте. Он выбирается из машины с неожиданной ловкостью и пристально меня разглядывает. Я гадаю, что он там видит, за унылой миной девицы в черном? Понимает ли, насколько я разбита и разочарована в себе?.. Но он уже прошел мимо и устремился к моей машине, застрявшей на разделительной полосе, будто ее прибило туда приливом.

Я пытаюсь что-то объяснять, насколько это в моих силах.

— Пожалуйста, только не говорите, что это блок управления! — восклицаю я.

Но Данте, похоже, это не кажется забавным. Он с сомнением заглядывает под капот.

— Везем в мастерскую, — наконец решает он и цепляет мою машину к эвакуатору.

Оронцо кивает на свой фургон:

— Ну, поехали.

Дожидается, пока я сяду, затем устраивается на водительском сиденье.

Чтоб расчистить себе место, мне приходится сдвинуть бутылочку воды, скомканный газетный лист, пару отверток и плоскогубцы. С заднего сиденья торчит рукоять метлы.

Я наклоняюсь вперед и дотягиваюсь до ручки двери.

— Хлопай сильнее, — советует Оронцо.

Может, сказывается усталость, но закрыть дверь удается только с третьей попытки. Оронцо включает первую передачу, и мы выезжаем на дорогу. На секунду мне становится страшно. Я поглаживаю свой амулет под футболкой в надежде хоть на какую-то защиту свыше. А что, если все это подстроено? Вдруг этот вежливый господин похитит меня, расчленит и продаст мои органы на черном рынке? Да, я снова дома, но это не значит, что можно слепо доверять каждому встречному. Впрочем, это и не мегаполис, где кругом — одни незнакомцы. Правда в том, что ни в чем нельзя быть уверенной.

Прислушайся к собственной интуиции, Селена. Злодей бы так не потел — всем известно, что преступники хладнокровны. Этот синьор не похож на головореза, максимум он мог бы сыграть мясника в одной из моих любимых комедий — в белом переднике и с привычкой округлять счет в пользу клиента.

Я пытаюсь устроить ноги по бокам ящика с консервами.

— Там немного томатного соуса — подруга угостила, как водится, — поясняет Оронцо.

Я прижимаю к груди свою холщовую сумку. «Все будет хорошо», — говорю я себе, а за окном проносятся старые корявые оливы в дымке серо-зеленых листьев и облака плывут по сияющей лазури неба. Опускаю стекло и впервые после долгих лет в городе наконец дышу полной грудью.

— Ты не против остановиться на минутку? — спрашивает Оронцо чуть позже. — Надо закинуть другу моцареллы.

Он проезжает сквозь зеленые воротца, сворачивая на грунтовку, ведущую к оливковой роще. Мы едем в облаке пыли. В какой-то момент к машине подбегает паренек, Оронцо открывает заднюю

— Пока работал с мамой на рынке, я с целым светом перезнакомился, — поясняет он с горделивой улыбкой. — Если тебе что-то понадобится в этих краях, обращайся ко мне. Никаких проблем.

— Проблем у меня полно…

— А ты звони мне. Сейчас отвезу тебя к Данте, он починит твою машину.

Я киваю в ответ. Очень надеюсь, что так и будет.

Мы продвигаемся все глубже в сердце долины Итрия, вокруг все больше знакомых ориентиров: фермерский дом, перекресток, заправка.

— Потом надо будет заехать домой, завезти продукты, — сообщает Оронцо, откидывая волосы со лба тыльной стороной ладони. Под густой прядью мелькает выцветшая синяя татуировка. — Маме тяжело передвигаться, она почти не выходит из дома. Зато от плиты ее не оторвешь. Ну а всем остальным заведую я. Иногда колесо жизни делает полный оборот — и ты оказываешься по другую сторону стола. Ну, ты понимаешь.

— Более или менее, — отвечаю я.

И вдруг за поворотом показывается деревня моего детства. Я сразу узнаюмаленькую белую крепость, возвышающуюся на вершине холма, откуда видна родная долина. Открыточный вид — но все это настоящее.

Я дома.

— Это займет какое-то время, но сколько — не знаю. — Данте возится в мастерской, постукивая гаечным ключом по двигателю.

— Но мне правда срочно нужна машина… Вернее,была бынужна как можно скорее, — тут же поправляюсь я. — Я приехала не просто так… мне нужно сделать кое-что важное, и…

Данте таращит глаза и вытирает пот со лба, испачканного моторным маслом.

— Я все понимаю, но… — Он взмахивает своей красной кепкой. — Придется подождать.

Как же объяснить ему? Я здесь по очень важному делу. Мне нужно вернуться туда, где моя жизнь имела смысл, заново отыскать тех людей, те места и, главное, саму себя.

— Сейчас поставлю машину на подъемник, разберу ее и заставлю заговорить, — сообщает Данте, надевая кепку. — Станет яснее, но не знаю насколько. Обсудим это завтра. Завтра, послезавтра или через день. У механики свои законы.

Я как раз хотела начать умолять его помочь мне хоть чем-нибудь, как угодно, когда зазвонил телефон. На экране, напоминая, что батарея почти разряжена, высветилось имя моего нового консультанта — того самого, который обещал мне прорыв. Который вечно не в духе, которому я заплатила огромный аванс и с которым у меня назначена встреча… на сегодняшнее утро. Уже за полдень, он, наверное, ждет меня не меньше получаса.

Это все равно как проснуться и тут же угодить в кошмар. О чем я думала, когда решила поставить свою жизнь на паузу? Этот уважаемый господин — последняя надежда моего ресторана. Его советы могут помочь нам удержаться на плаву или хотя бы не пробить дно. Он уверял меня, что еще не все потеряно.

Я делаю знак Данте и Оронцо, что должна ответить на звонок.

— Алло? — шепотом говорю я, выйдя на задворки гаража. Он стоит на выезде из деревни, прямо у проселочной дороги, ведущей в поля.

— И где вас носит? — набрасывается на меня консультант, еще более разъяренный, чем я думала.

— Прошу прощения, — отвечаю я, — у меня семейный форс-мажор. Мне пришлось уехать, так получилось. Простите.

В трубке тишина.

— Мне следовало вас предупредить, я бы сделала это, если бы могла, но… вы понимаете…

— Честно говоря, нет.

Я чувствую, как меня охватывает паника.

— Так ведь бывает, верно? Непредвиденные жизненные обстоятельства.

— Зависит от жизни. В моей, например, никаких неожиданностей не бывает. В расписании я всегда оставляю место для непредвиденных обстоятельств — именно чтобы их избежать. Быть профессионалом — значит быть предусмотрительным. А потом вы удивляетесь: почему ресторан не работает… Нечему удивляться! Вы как минимум совершенно неорганизованны.

— Да, признаю, вы правы.

Вдобавок ко всему я еще и неорганизованная. Иначе разве оказалась бы сейчас за девятьсот пятьдесят километров от него? Консультация стоит как полкило черной икры. Неужели теперь он скажет, что аванс пропал? По телу пробегают волны жара, руки леденеют.

— А нельзя ли… перенести нашу встречу?

— Думаю, что нет. Но… я уточню в расписании.

Я представляю, как он стоит у витрины ресторана, прямо под вывеской, и меня охватывает странное чувство ностальгии, будто я уехала оттуда давно и навсегда. Какая-то часть меня все еще принадлежит этому месту — даже если оно не очень хочет быть моим или, по крайней мере, отвечать моим ожиданиям.

— Послушайте, — продолжает консультант, — я могу только в следующий понедельник утром. Без вариантов: либо да, либо нет.

— В понедельник? Конечно, хорошо.

Я бросила все, но оставить ресторан не могу. Он — мой. У меня есть обязательства, сотрудники, и я несу за них ответственность. Если из ситуации есть хоть какой-то выход, наверное, только этот признанный эксперт в области ресторанного бизнеса сможет его найти.

— Назовите время, когда вам будет удобно.

— Встретимся в одиннадцать. Только, пожалуйста, постарайтесь больше не тратить мое время зря. Помните: оно у меня в дефиците и стоит дорого, а у вас его нет совсем.

Спасибо, что напомнили, хочется мне ответить, но вместо этого я прощаюсь предельно вежливо и учтиво.

Телефон отключается раньше, чем я сбрасываю вызов. Даже он больше не в силах это выносить.

— Понедельник, — повторяю я, будто это слово способно подарить новый смысл и указать мне путь к спасению.

«До понедельника еще далеко», — говорю я себе, пытаясь успокоиться. За три дня может случиться что угодно. Еще целых три дня, чтобы вернуть утраченное счастье. Чтобы вернуться к истокам своих ошибок и навести порядок в жизни.

Я вглядываюсь в расстилающийся передо мной сельский пейзаж и только сейчас замечаю стрекот цикад — погружаюсь в их нарастающий волнами хор. Я закрываю глаза, впускаю в себя звуки, чувствую, как вибрирую в унисон и растворяюсь в них. И наконец превращаюсь в воздух, растворяясь в бескрайнем хоре.

Когда я вновь открываю глаза, мой взгляд останавливается на ржавой голубой бочке, накрытой бутылочно-зеленой футболкой и придавленной кирпичом, а также темно-сером ослике в загоне на заднем плане. Мне вдруг хочется зарисовать этот невыразимо живописный уголок.

— Ну, мне пора, — раздался голос Оронцо. — Могу тебя подбросить куда-нибудь, если хочешь.

— Спасибо! — говорю я, следуя за ним. — Прости, что отняла у тебя столько времени.

— Разве что у срока годности сыра.

— Я тебе позвоню, — прощается со мной Данте, все еще занятый машиной. — Когда — не знаю, но позвоню.

— Хорошо, спасибо.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Я

— Ну, куда тебя отвезти? — спрашивает Оронцо, запрыгивая в фургон и жестом приглашая меня садиться.

Я собиралась сразу поехать в ашрам, но он слишком далеко. Вместо этого выбираю другой, не менее важный пункт назначения. Одна только мысль об этом меняет все: настроение поднимается, я словно наполняюсь легкостью и губы сами расплываются в улыбке.

Я наслаждаюсь этим ощущением, как будто мне преподнесли воздушное пирожное на блюдечке.

— Мне нужно на площадь. Но я могу дойти пешком, не беспокойся.

— В такую жару? Я тебя отвезу, никаких проблем, — бросает Оронцо, будто это само собой разумеется.

Фургон рычит, с трудом взбираясь к вершине холма. По обочинам — выкрашенные в белый или песочный цвет приземистые дома с балкончиками и ставнями бутылочного оттенка, в беспорядке растут кактусы, а вокруг рассыпаны бугенвиллии и розовые петунии.

Солнце, отражаясь от залитых светом тротуаров, играет в витринах крохотных лавочек — у дверей на деревянных стендах выставлены товары. Пахнет свежим хлебом и сдобой, из кафе доносятся голоса, пара колоритных ругательств долетает из открытых окон. На улице немноголюдно, в руках прохожих сумки для покупок или газеты. С облегчением отмечаю: здесь все по-прежнему.

По сторонам то и дело возникают просветы между домами: переулки, узкие, как бойницы, на секунду открывают вид на долину. Мы медленно ползем вверх, к смотровой площадке, к церкви, которая, словно сторож, возвышается над садами, обрывом и раскинувшимися за ним зелеными полями с коническими крышами труллей.

Я выбираюсь из машины, не дожидаясь полной остановки. Расправляю плечи, глубоко вдыхаю с закрытыми глазами, втягивая в себя пронизанный солнцем воздух.

— Будет что-то нужно — звони, — говорит Оронцо, наклоняясь через сиденье.

— Даже не знаю, как тебя благодарить… Могу я что-нибудь для тебя сделать?

— Монетки не найдется?

О боже, монета. Я смущенно опускаю глаза. Конечно. Роюсь в сумке, ищу кошелек. Монета, монета… Что, одна? Но это максимум два евро. Лучше бы дать купюру, но после заправки у меня почти не осталось наличных. И потом, сколько можно предложить, чтобы не обидеть?

— Десятка подойдет. — Он указывает на десятицентовую монетку в моей руке. — У них край острее, чем у крупных.

Только теперь я замечаю, у него на руле билет моментальной лотереи. Он принимается скрести его краем монетки.

— Извини, я всегда прошу друзей одолжить мне монету. На удачу.

— На мою я бы особо не рассчитывала.

— У мамы просить не могу — она каждый раз так ругается, словно я просадил все наше состояние. С тех пор как пришлось продать наш киоск на рынке, мы живем без излишеств. Но иногда я все же позволяю себе купить лотерейный билет — на всякий случай. Может, удача повернется ко мне лицом — и никаких проблем.

— Да уж. Мне тоже хочется верить, что рано или поздно ветер переменится.

— Один шанс я уже упустил, но всегда есть второй, не так ли? За одним поездом приходит другой. Иначе зачем продают обратные билеты?

Мы улыбаемся.

— Посмотрим, сработает ли моя монета, — говорю я, охваченная внезапной уверенностью.

Кажется, под серым слоем на билете проступают какие-то цифры. А вдруг жизнь решит преподнести нам сюрприз и осыплет золотом? Я погашу долги, закрою ресторан, сбегу куда-нибудь и…

— Опять ничего, — фыркает Оронцо, глядя на результат.

— Жалко…

— Это моя вина, никогда не выигрываю, — говорит Оронцо.

— Оставь себе, на следующий раз. Как знать…

— Ну спасибо.

Оронцо записывает свой номер на листке, вырванном из ежедневника сельскохозяйственного кооператива, и протягивает мне.

— Говорю, если что понадобится — звони, всегда рад помочь.

— Ты очень любезен.

Я провожаю взглядом удаляющийся белый фургон. Кладу листок с номером Оронцо в сумку, хотя уже знаю, что вряд ли стану ему звонить.

Не первый раз я так поступаю с теми, кто был ко мне добр. И теперь, оказавшись здесь, не могу не вспомнить об этом.

Гуру Пурнима[11], июль 1996 года (мне семь лет)

Ящик моего письменного стола вдруг ожил и задребезжал. С тех пор как несколько месяцев назад мы переехали в Апулию, стали происходить странные вещи. Маленькие чудеса.

Наша жизнь в Милане теперь смутное воспоминание. Огромное здание начальной школы, квартира с задернутыми от любопытных соседей шторами, грохочущий под окнами трамвай, сигналы машин, тесные детские площадки, исписанные граффити.

Я продолжаю смотреть на ящик. Он определенно шевелится. Я улыбаюсь и замираю в предвкушении: там может быть что угодно.

В нашем трулле, как и в соседнем ашраме, мы живем под загадочным и ласковым присмотром священных изображений: четырехрукие божества с головами слонов восседают на гигантских лотосах, обезьяны парят в небе, коровы умеют говорить. Реальность превратилась в бесконечную удивительную сказку.

Когда я наконец решаюсь открыть ящик, внутри обнаруживается целый выводок полевых мышей. Мышка-мать устроила гнездо среди карандашей и цветных ручек. Блестки налипли на шерстку малышей, сморщенных, красных, как сушеные помидоры, с писком копошащихся в моем альбоме для рисования.

Я выдвигаю ящик из стола, чтобы рассмотреть мышат поближе. Моя сестра Диана сзади с воплем прыгает на кровать и вцепляется мне в волосы с отчаянием утопающего. Я тоже кричу — от боли. Кричит мама, врываясь в комнату, — от ужаса, что случилось что-то кошмарное. Наконец входит отец с зажатой в губах сигаретой и веселым, расслабленным выражением лица, которое у него появилось с тех пор, как мы переехали сюда.

— Да ладно, что там может быть! — улыбается он.

Он учит нас, что ничего по-настоящему плохого или слишком страшного случиться не может. События всегда уравновешены, просто люди чаще всего этого не замечают. Совпадения — это божественные знамения. У каждого явления есть причина, и каждое несет в себе тайну и скрытую энергию.

Я поднимаю ящик и показываю всем свою находку. Зверьки сбиваются в плотный комок. Отец улыбается, откидывая назад длинные волосы. На лбу сияет красная точка — бинди, а чуть выше — четыре горизонтальные желтые полоски. Иногда, как сегодня, он ходит по дому в одной набедренной повязке из двух скрещенных полос ткани, словно индийский садху.

За последнее время его имидж сильно изменился. Это произошло постепенно, но довольно быстро: всего за несколько месяцев исчез адвокат в костюме и галстуке, которого я знала с детства. На его месте появился молодой, искрящийся жизнью человек, постоянно занятый чем-то полезным, — сам он называет это карма-йогой.

Хватит сидеть сложа руки!

Займитесь делом!

Практикуйте карма-йогу —

Придумайте себе занятие!

Я следую за отцом по пятам — по труллу, саду, огороду, по оливковой роще. Нужно срезать цветы для вечернего праздника? Я уже стою с ножницами наготове. Нужна вода из колодца? И я тут как тут — с ведром в руках. Почистить его фисгармонию? Я осторожно провожу влажной тряпкой по загадочному инструменту из блестящего дерева — с клавишами фортепиано и мехами, как у аккордеона.

Я неизменно сопровождаю отца в ашрам и с готовностью берусь за любую работу. Плету гирлянды из цветов, готовлю еду для подношений, раскладываю гостям подушки, расставляю музыкальные инструменты.

Я никогда не бываю одна. Взрослые говорят со мной так, будто знают меня всю жизнь, а босоногие дети, вечно кружащие вокруг, принимают с открытым сердцем и без всяких церемоний, словно это совершенно естественно.

И вот отец, прислонившись к дверному косяку, внимательно рассматривает мышей. Ему явно открылось что-то важное.

— Это отличный знак, — произносит он наконец. — Из всех возможных вариантов мышь выбрала именно твой ящик с рисунками. И аккурат в день Гуру Пурнима. Это не что иное, как проявление божественного. А живопись — это твоя дхарма.

Отец сияет от счастья, словно снова получил свыше подтверждение моей исключительности и блестящего будущего. Мама морщит лоб:

— Не хватало еще мышиного выводка… Давайте выпустим их где-нибудь в саду, подальше от дома.

Наконец принято решение: как только мышата откроют глаза, мы перенесем их в большую голубую корзину для белья. Поставим ее за дверью кухни, у стены, которая почти весь день остается в тени под крышей трулло. Там маленькая семья грызунов найдет прохладу и защиту. Убедившись, что эти существа беспомощны и не смогут выбраться наружу, Диана успокоилась и даже предложила помощь.

Но пока не время. Сейчас мышкам нужны тепло и темнота, и мой ящик — идеальное место. Мы быстро задвигаем его обратно в стол, положив туда клочок ваты и мисочку с водой. Уж чего в нашем доме предостаточно, так это мисок всех цветов и размеров. Сестра выбирает эмалево-голубую — ее любимый цвет.

Я еще не знаю, что с этого момента мышей она больше не покинет.

— Идите-ка сюда, у меня к вам интересное поручение, — зовет папа.

Подготовка к Гуру Пурнима разворачивается полным ходом. Великий духовный праздник обычно отмечается в это время года, в день самого яркого полнолуния, а для меня это будет впервые.

Помимо обычных церемоний, совершаемых на рассвете и закате, в ашраме проводится ведический ритуал. В благодарность божествам за их неизменное покровительство, огню подносят дары земли: молоко, рис, йогурт, фрукты и благовония. Вся кухня завалена продуктами, которые нужно рассортировать, чтобы затем отнести в храм.

Пришел Паоло, мальчик из переживающей кризис семьи соседей-прихожан. Он часто у нас бывает: то ли родители не хотят, чтоб он видел их ссоры, то ли он сам от них убегает. Впрочем, тут считается вполне нормальным проводить время в гостях. У нас часто ужинает кто-то из моих друзей, или же я столуюсь у них. В нашей семье Паоло чувствует себя как дома и следует за мной по пятам, куда бы я ни направлялась.

— Давай помогу, — заявляет он, видя, как я перетаскиваю ящик, набитый упаковками топленого масла.

Я соглашаюсь. Люблю видеть себя его глазами, в которых отражаются скрытые даже от меня самой таланты. Здорово иметь друзей, которые без предупреждения приходят пешком через поля из соседних труллей, с которыми можно жить рядом в полной гармонии. Они — часть моей семьи, и все мы — одна семья.

Как только белый фургон Оронцо скрывается за поворотом, я подхожу к смотровой площадке и обвожу взглядом простирающийся до самого горизонта сельский пейзаж с разбросанными среди цветущих садов белоснежными домиками. Долина выглядит именно так, как я ее себе представляла прошлой ночью во время долгой дороги из Милана. Возможно, немного менее первозданной, так сказать — без фильтров.

Меня шатает от усталости и жары, но я упорно продолжаю всматриваться в даль в поисках своего старого трулло. «Он где-то в той стороне», — звучат в голове слова отца, которые он повторял всякий раз, когда я перегибалась через перила, пытаясь разглядеть наш дом. «Вон там», — говорил он, показывая на шоссе, почти скрытое за плотной стеной растительности.

В деревню мы заезжали почти каждый день: за сладостями, за свежей газетой, на аперитив, за мороженым или просто прогуляться. Но чаще всего — чтобы навестить Флору, мою бывшую няню из Милана. Флора была родом из этой местности и возвращалась сюда при первой возможности, когда позволяла работа. Именно благодаря ей мы и открыли для себя этот край и его обитателей.

На мгновение мне кажется, что родители снова рядом, и я представляю, как мы вместе идем по улице. «Ребята из Индийского центра», — переговариваются старики, когда мы проходим мимо. Без всякой враждебности или страха, просто произносят это как фамилию: Селена из Индийского центра. Отец — с голыми мускулистыми руками, отросшими волосами и открытой, немного рассеянной улыбкой, все время погруженный в размышления о смысле жизни. Мать — элегантная, с каждым днем все более неторопливая, всегда с книгой, газетой или блокнотом для записей. Диана — застенчивая, одетая как мальчишка, постоянно опекающая бездомных животных. И я — с длинными золотистыми волосами и тонкими, как прутики, ногами, хрупкая, будто тонущая в полосатом платье. Вся словно сотканная из веры в прекрасное будущее. Что стало с той девочкой, мечтавшей остаться здесь навсегда? Неужели она превратилась в эту сломленную и опустошенную женщину?

«Есть только один способ это выяснить, — говорю я себе. — Найти тот самый пункт назначения. Не точку на карте, а конкретного человека».

Я боялась, что не вспомню дорогу, но ноги сами ведут вперед. Ландшафт городка прочно отпечатался в памяти. Иду по улочкам, вымощенным светлой брусчаткой, прохожу мимо известняковой церкви, поворачиваю на первую улицу налево — и оказываюсь в лабиринте узких тенистых переулков, где вплотную друг к другу ютятся двух- и трехэтажные дома самых разных форм, с разномастными балконами, увешанными сохнущим бельем. Из открытых окон спускаются каскады петуний. Многие дома выглядят свежевыкрашенными, другие же беззастенчиво несут на себе отпечатки времени — словно уверенные в себе пожилые дамы, давно переставшие стесняться признаков увядания.

Кажется, что городок преображается в такт временам года и течению дня: вдруг показываются арки, проливающие свет на улочки и крошечные площади; стены скругляются, уступая дорогу; лестницы взбегают к утопающим в цветах балконам.

Улицы

Сегодня я могу ответить на этот вопрос отрицательно — и это внушает мне одновременно восторг и страх. На мгновение жизнь в Милане кажется чем-то выдуманным и уже почти забытым.

Наконец я выхожу на главную площадь. Останавливаюсь и осматриваюсь — хочется разглядеть ее во всех деталях. Этого дня в моей жизни быть не должно, и все же он есть. Я есть. Я здесь. Мне хочется кричать от радости. Я почти бегу к знакомому до боли переулку.

Все та же желтая дверь. Я на месте. Пытаюсь собраться с мыслями — найти нужные слова, привести себя в порядок, придумать хоть какое-то разумное объяснение. И вдруг дверь распахивается настежь, и мне на ноги обрушивается ведро ледяной воды.

— Ну и?! Ты там бабочками любуешься? — восклицает дама, случайно опорожнившая ведро прямо на мои кроссовки.

Она ниже меня минимум на двадцать сантиметров. Цветастое домашнее платье облегает округлые формы, на ногах — сандалии, волосы коротко подстрижены и выкрашены в теплый каштановый цвет. И в этот момент она меня узнаёт:

— Да поразит меня молния!

— Привет, Флора! — Я бросаюсь обнимать ее, чувствую под руками прохладу ее чуть влажной кожи.

Озадаченная, она стоит неподвижно, но потом улыбается и кивает:

— Жива, значит.

— Жива, — откликаюсь я, не в силах сдержать радость. — Да и ты тоже.

Она здесь, передо мной, и от этого у меня слегка кружится голова.

— Ты выросла, моя Селена. Выглядишь усталой… и голодной, — заключает она, внимательно вглядываясь в мое лицо.

Я невольно поглаживаю малу из семян рудракши.

Вот она — та самая девочка. Она здесь.

— Ну давай же, заходи, — подгоняет меня Флора, придерживая плетеную соломенную занавеску, будто мы расстались всего несколько дней назад.

Я направляюсь за ней в белоснежную кухню с каменными стенами и сводчатым потолком. Из телевизора на полной громкости вещает кулинарная программа. Я позволяю себе убавить звук и замечаю, что от такой громкости и оглохнуть можно. Флора пожимает плечами.

— Да, слышу я не идеально — пары децибел не хватает, пожалуй. Но носить слуховой аппарат не собираюсь. Сейчас кругом электроника, только в ухе мне ее не хватало. Клапан в сердце, протез в колено, тут деталька, там деталька… И что это будет, робот?

— Конечно, я понимаю.

— Тем более что я все прекрасно слышу, ты только что сказала: «Я тебя понимаю».

— Ну… вроде того. А что говорят соседи?

— Да я их и не слышу. У нас здесь толстые стены.

— Я имею в виду громкость телевизора.

— А, ты про это… Так кто их знает, я же глухая — мне не слышно, что они там себе говорят!

Она все та же — как и манящие ароматы ее кухни. Кажется, я чую томатный соус и обжаренные овощи. Те же половники и прочая утварь над плитой, те же пирамиды кастрюль у раковины, те же баночки со специями и травами на подоконнике. Я помню, как впервые попала сюда в семь лет и тут же поняла, что это дом доброй феи.

— Какое совпадение, — говорит Флора. — Вчера ко мне в гости заезжал племянник из Равенны. Я приготовила ему рис с картошкой и мидиями, чтобы напомнить вкус детства. Еще немного осталось. Будешь?

Вопрос, конечно, риторический. Рис с картошкой и мидиями — одно из моих любимых блюд. С ним могут соперничать только фрикадельки в соусе. Мне хочется верить, что это знамение: вернувшись сюда, я не ошиблась. Жизнь снова подает мне знаки и обретает смысл.

Флора открывает холодильник и достает огромную миску, накрытую пленкой. Она шагает тяжеловесно, но в ее движениях по-прежнему чувствуется живая энергия.

— У тебя, случайно, нет зарядного устройства? — спрашиваю я, показывая разряженный телефон.

Она кивает на шкафчик в углу, где стоит стационарный аппарат.

— Поищи там.

— Я уже много лет мечтаю о твоей стряпне, Флора, — признаюсь я, роясь в ящике.

— Э-э-э… — Она смеется, явно довольная собой. — Ты, похоже, уже лет десять не ела по-человечески. На редиску похожа!

Я мысленно возвращаюсь к забытой на столе пицце с салями и вдруг задаюсь вопросом: не протухла ли она окончательно? Я бы предпочла не думать об этом, но мысль начинает меня серьезно тревожить. Ключа от моей квартиры нет ни у кого. С соседями я знакома только шапочно, да и заговаривают они со мной крайне редко и только по бытовым вопросам, на которые у меня обычно нет внятного ответа. На лестничных клетках многоквартирных домов всегда витает атмосфера взаимного недоверия, и ничто не в силах ее рассеять.

— Могла бы и предупредить, что заглянешь, — мягко упрекает Флора. — Я бы разморозила что-нибудь вкусненькое.

Она верна своим привычкам: готовит на целый полк, потом аккуратно раскладывает все по контейнерам и убирает в морозильник. Что бы ни случилось, можно не сомневаться: запасов у Флоры хватит для всех и на несколько месяцев вперед. Теперь я понимаю, почему сама делала то же самое.

Я нашла зарядку, и она подходит. Ты на верном пути, Селена. Не то чтобы мне так уж хочется снова включить телефон — честно говоря, совсем не хочется, — но я должна быть на связи. К сожалению, та девочка, которую знала Флора, осталась в прошлом: я взрослая, у меня есть важные обязательства. Мобильник остается лежать на вышитой салфетке рядом со старым стационарным телефоном.

Няня тем временем уже у плиты.

— Ты замужем? — интересуется она. — А дети есть? Ну-ка, покажи мне фотографии, обожаю их рассматривать. Можно даже с телефона, вряд ли они у тебя распечатаны. Ты пока все подготовь, а я схожу за очками.

— Жаль тебя разочаровывать, но я не замужем, у меня нет ни детей, ни фотографий, которыми можно похвастаться. Могу разве что показать мой ресторан на грани банкротства.

— Ресторан на грани… э-э-э… Не уверена, что хочу это слышать. Только не говори, что ты влезла в долги, моя Селена.

— Ну, до этого мы еще не дошли.

— А что за ресторан? Надеюсь, не что-то странное вроде суши.

— Почти угадала. Ресторан правильного питания, блюда на пару.

— На пару? Что, как в отпаривателе для одежды? В ресторан ходят, чтобы вкусно поесть! Если у тебя не было четкого плана, могла бы открыть пиццерию. Что ты обычно заказываешь, когда не можешь определиться? Пиццу, верно?

— Думаю, ты права.

— Ну, что бы там ни было, выше нос. Надо замечать хорошее, даже когда все плохо. Особенно тогда, когда все плохо. Если внимательно присмотреться, всегда найдется хоть маленький просвет. На нем и стоит сосредоточиться.

Флора.Она существует, она всегда была здесь. Пока я страдала бессонницей, ходила по собеседованиям, мучила себя сомнениями и думала, что недостаточно хороша, когда открывала ресторан, отказывала себе в отпуске, чувствовала свою беспомощность и не видела смысла двигаться дальше, — здесь была моя Флора. С включенным на полную громкость телевизором, в платье в цветочек, с округлыми плечами, которые так и хочется обнять. Я могла в любую минуту сесть в машину, провести всю ночь за рулем, чтобы в итоге оказаться тут и позволить ей стиснуть меня в объятиях.

— Ну, расскажи-ка лучше, как там твоя мама?

— Все отлично, она сейчас в Калифорнии.

— По-прежнему увлечена наукой и своими книгами?

— Ага, преподает в Стэнфорде и даже успела прославиться.

Я умалчиваю о том, что на самом деле уже давно с ней не говорила. Из-за разницы во времени и плотного графика дозвониться до нее почти невозможно. Беспокоить маму не хочется, но и врать ей тоже. А если я вдруг рискну пожаловаться, как обычно, то услышу мотивирующую историю о ком-нибудь из ее знакомых, кто начал в тех же условиях — а то и в худших, — но потом получил Нобелевскую премию или совершил прорыв в общественном сознании. Я от такого невольно чувствую себя ничтожеством.

— А что твой папа? Все так же погружен в свои индийские проекты?

— Он теперь вообще живет в Индии.

И пообщаться с ним нельзя даже по телефону. Там, где он сейчас, связь возможна разве что в виде дымовых сигналов.

Няня Флора вздыхает:

— Все-таки уехал.

— Время от времени от него приходят открытки.

Я помню, что взяла их с собой, но показывать нет смысла. Флора не оценит.

— Он так чувствует, — поясняю я. — Для него это единственный способ остаться собой. В нашем обществе ему не нашлось места.

На словах «в нашем обществе» мои губы начинают дрожать.

— И для этого обязательно нужно было ехать в такую даль? Разве у нас здесь мало монастырей?

Я хочу ответить, что каждый ищет свое место в жизни, что мир огромен и полон возможностей. Но чувствую, как голос предательски дрожит, и поэтому молчу. И я уже совсем не уверена, что это действительно так.

— Подумать только… ведь это я во всем виновата, — тем временем продолжает Флора. — Если бы вы тем летом не приехали ко мне в деревню, если бы твой отец не встретил того парня, не обнаружил храм… или как вы его там называли… если бы…

— Флора, история не терпит слова «если». Ашрам — это чудесное место. Помнишь моих друзей, которых я приводила к тебе на обед?

— Конечно! Паоло с круглыми глазами… Такой милый, порядочный парень. А еще эта твоя подруга, немного взбалмошная. Как же ее звали?

— Майя.

— Точно, Майя. Она былавегетарианкой.

— Ну, это же не болезнь, верно?

— Вопрос спорный… Хотела бы я посмотреть, сколько ты протянешь на одном горохе и фасоли. На ростках да корешках! Кто же еще там был?.. Ну тот, который тебе нравился. Мне лично он был не очень симпатичен — теперь-то я могу это сказать. Все время из себя что-то строил, надутый, как индюк! Но красавец, тут ничего не скажешь. Его же Саверио звали, верно?

— Саверио, да.

На мой взгляд, он ничего из себя не строил, просто витал в облаках. Я часто видела его во сне. И каждый раз, просыпаясь, была вынуждена мириться с реальностью: мы не пересекались уже пятнадцать лет и я потеряла с ним всякую связь. Когда-то мне казалось, что чувства были взаимны, но я так и не нашла в себе смелости в этом ему признаться. А потом все изменилось — и шансов что-либо выяснить уже не осталось.

— А как поживает твоя сестренка Диана?

— По-своему неплохо, как она сама обычно говорит. Живет с гражданским мужем в небольшой деревушке в Кьянти, занимается волонтерством, опекает целую тучу кошек и явно не собирается на этом останавливаться.

— Уж лучше Тоскана, чем Индия. — Флора удовлетворенно кивает. — Я объездила всю Италию и точно знаю: в мире нет места лучше. Конечно, проблем хватает и здесь, но ведь они есть везде.

Когда мы в последний раз общались, Диана сказала, что счастлива помогать другим. Это то, чего она всегда хотела. Я восхищаюсь и даже немного завидую ей.

Мой телефон на кружевной салфетке мигает: уведомления сыплются одно за другим. Но у меня нет сил даже встать, чтобы их просмотреть. Может быть, это бухгалтер или хозяин ресторана, который ждет моего ответа. Или адвокат, который сообщает о задолженности по коммунальным платежам. А может, это банк с решением по поводу дополнительного кредита? Гвидо с очередной сокрушительной тирадой? Или Надя, желающая обсудить свой отпуск?

«Что ж, — говорю я себе, — пока я их не прочту — считай, их и нет. Лучше останусь в неведении». Мне нужно продышаться, побыть в этом лимбе. Я заслужила немного покоя: рис уже готов, я чувствую его запах. Еще десять минут передышки, жизнь — это все, о чем я прошу. Десять минут и десять ложек риса. Потом я к тебе вернусь, обещаю. В конце концов, разве у меня есть другой выбор?

Но пока оставь меня в покое: няня Флора уже ставит передо мной тарелку.

— Ну вот, все готово.Ora magna e sta zet[12].

— Разве это не романьольский диалект?

— А что ты имеешь против Романьи?

Да ничего, все в порядке. Прежде чем переехать к нам, Флора несколько лет проработала в Римини.

В памяти всплывают семьи, в которых она жила, и дети, которых воспитывала по всей Италии, — они казались мне сказочными персонажами. Джанни, который не любил умываться, вечно пачкавшая одежду Линда, близнецы, договаривающие друг за друга фразы… Она рассказывала об их проказах, чтобы развлечь меня, накормить или уложить спать, — кто знает, сколько в них было правды. В придачу к сказкам она, словно

Я зачерпываю вилкой рис и закрываю глаза.

Флора слегка подогрела его, именно так, как я люблю. Жую размеренно, не спеша. Это блюдо способно заставить меня забыть обо всем. На секунду я словно перестаю существовать.

«Как еда может быть настолько прекрасной?» — думаю я, с каждым новым кусочком пытаясь различить отдельные ингредиенты: помидоры, сыр пекорино, лук… Мой желудок успокаивается. Я ощущаю, как постепенно распускаются узлы в мышцах, будто под горячим душем.

— Эта еда говорит сама за себя. Она настоящая, — заявляю я наконец.

— Ух ты! — смеется Флора. — Пожалуй, сочту за комплимент.

Я снова малышка Селена, болтаю ногами, сидя на стуле. Я снова дома — второй раз за сегодня.

— Нет такой беды, которую не облегчил бы хороший обед, Селена, — говорит няня, ласково коснувшись моего плеча.

Она, должно быть, догадывается, что я приехала сюда не просто так, но ни о чем не спрашивает. Я выросла у нее на глазах, она знает обо мне все — и, возможно, именно поэтому молчит. Флора обладает первозданной, временами суровой мудростью человека, понимающего истинную природу вещей.

Наконец няня садится рядом и начинает рассеянно ковырять в тарелке.

— Мне не стоит, — твердит она после каждого кусочка. — В последнее время я почти ничего не ем. Мне не стоит, но…

Но в результате мы все доедаем.

— Если б ты предупредила, я б испекла миндальное печенье, — наконец произносит Флора.

— Это мне следовало его привезти.

— И хорошо, что не привезла. Мне все равно нельзя. А теперь к делу.Поели — теперь можно и поспать.

Это одна из ее любимых поговорок.

Она указывает на гостиную за арочным проемом:

— Тот диван, знаешь, не так уж и плох.

Мне и правда нужно прилечь. Встаю со стула, с трудом удерживая равновесие.

— Ты уверена, что я тебе не помешаю?

— О моя Селена! С каких это пор ты задаешь такие вопросы? — Флора смотрит на меня с выражением, которое можно описать как смесь недоумения и легкой угрозы. — Неужели ты стала одной из этих, вечно извиняющихся?

— Да нет, просто…

— Успокойся. В моем доме ты никому не мешаешь.

От этих слов у меня наворачиваются слезы, но я стараюсь сдержать их, притворяясь, что подавляю чих. Я наклоняюсь к ней и крепко обхватываю за плечи, словно она — буй, внезапно возникший в бурном потоке.

Уже и не помню, когда в последний раз обнимала кого-то по-настоящему.

Только я собираюсь прилечь на желтый диванчик Флоры, как мой телефон звонит. Бросаю взгляд на экран, пытаясь понять, чего ждать. Это Гвидо.

Что ж, могло быть и хуже. Лучше он, чем собственник помещения или бухгалтер. Хотя объяснить ему, что происходит, будет непросто. Определенно непросто.

Флора жестом рекомендует выйти наружу — там будет слышнее.

Я отодвигаю занавеску и выхожу в переулок. Сажусь на одну из закругленных каменных ступенек, ведущих к квартире на верхнем этаже.

— Селена! — восклицает Гвидо уже в третий или четвертый раз.

— Привет, Гвидо, прости, здесь плохо ловит…

— Ты где вообще, в девяностых? Давненько я не слышал эту фразу.

Его голос вдруг переносит меня в ту комнату, где он однажды протянул надо мной свою худую руку, чтобы выключить будильник на заваленной комиксами тумбочке. Гвидо по-прежнему полагается на свои старые часы Casio. Кажется, в моем мире сейчас остались только он и няня Флора. Я бы предпочла, чтобы эта картина не всплывала в памяти, и тем не менее вот она, и с ней легкий запах пота из того утра.

— Нет, я не в девяностых… Ну разве что частично.

— Это какой-то ребус?

— Нет. Я просто далеко. Это имелось в виду.

— Достаточно близко, чтобы через час открыть ресторан?

— Ну… в общем, не совсем.

— Ладно… — тон Гвидо становится менее уверенным. Возможно, он пытается понять, не шутка ли это. — Так что, сколько там в слове гласных?

— Я в Апулии.

— В Апулии?!

Я тереблю малу, пытаясь успокоиться.

— У меня тут кое-что… семейный форс-мажор.

— О, мне очень жаль. Надеюсь, ничего серьезного. Ты в порядке? А где именно в Апулии? Я, кстати, родом из Галлиполи. Не знал, что ты тоже оттуда.

— Нет, я не оттуда. В любом случае ничего серьезного.

Я мысленно возвращаюсь к своему бегству — к «Битлз», к поломке машины, к собственному душевному состоянию.

— По крайней мере, мне так кажется. Надеюсь, ничего серьезного.

Он ждет продолжения, но я не знаю, что еще сказать. Невероятно, но факт: об этом я не подумала. Плана-то у меня и нет.

— Через несколько дней вернусь в Милан, — говорю я, чтоб успокоить Гвидо. А может быть, и саму себя. — В понедельник, — добавляю почти автоматически, вдруг вспомнив о встрече с консультантом.

О той самой встрече, которую никак нельзя пропустить. Мое подсознание не забывает, пусть я и не хочу с этим мириться. По всем признакам я на грани нервного срыва.

— Как думаешь, вы с Надей сможете продержаться до понедельника? Или нам лучше закрыться?

— Закрыться? Ты серьезно? Только этого не хватало — не работать в выходные. Пару дней мы как-нибудь продержимся, не волнуйся.

— Спасибо. Большое спасибо.

Гвидо так любезен, что даже не спрашивает, когда я собиралась предупредить, если бы он сам не позвонил. Ловлю себя на мысли, что могла бы рассказать ему о луне, мерцающей в просветах между домами, о чувстве отчужденности и незавершенности.

— Думаю, ты улизнула на выходные с каким-то красавчиком и просто не хочешь об этом говорить.

— Ага, его зовут Оронцо!

— Готов поспорить, вы сейчас на яхте. Поэтому и связь плохая.

— Верно. Разве ты не слышишь ветер?

— Понятно. Тебе не помешает отвлечься. А страсть делает нас живыми, даже в пожилом возрасте.

— Ты такой милый!

— Потому-то ты и взяла меня на работу.

Я мысленно улыбаюсь. В его словах есть доля правды.

— Если будут проблемы, сразу звони, — говорю я ему.

— Тогда телефон далеко не убирай.

— Я имею в видуновыепроблемы.

— Да ладно, не бери в голову! Иди давай, не хочу, чтобы твой красавчик ревновал.

Мы прощаемся, и я позволяю взгляду свободно скользить вокруг, пока не натыкаюсь на миниатюрный ботанический сад: десятки растений в горшках разных форм и размеров выстроились по обе стороны красной двери.

Флора права: даже если все вокруг кажется серым и тусклым, стоит приглядеться — и обязательно увидишь просвет, пусть даже совсем крошечный. И очень важно не пройти мимо, не оставить его без внимания.

Сейчас

Мы не думали тогда, что мечта тоже может задушить.

Только я собираюсь сказать себе что-нибудь ободряющее, как на электронную почту приходит письмо. Я вижу имя отправителя и уже не могу проигнорировать его. Что ж, придется читать.

Уважаемая… и т. д. и т. п.

Вынужден сообщить Вам о результатах своих исследований.

Как я уже упоминал во время нашей недавней встречи, в случае задолженности по коммунальным платежам ответственность несут обе стороны — продавец и покупатель. Поскольку на сегодняшний день связаться с продавцом не представляется возможным, управляющая компания вправе взыскать соответствующую сумму с Вас — как за год, в котором Вы вступили в права собственности, так и за предыдущий. Таким образом, malus sed non terribilis[13].

Что касается налога TARI (широко известного как «налог на мусор»), в данном случае ответственность полностью ложится на Вас, независимо от действий или бездействия предыдущего владельца. В связи с этим рекомендую обратиться в муниципалитет для согласования рассрочки платежа.

Иных задолженностей в ходе проверки выявлено не было.

В заключение хотел бы добавить личное замечание: как я уже говорил ранее и сейчас лишь повторяю — исключительно в порядке доброжелательного совета, — избежать всех вышеуказанных неприятностей было возможно, обратившись к нам на этапе заключения сделки. Прошу не воспринимать это как упрек, а лишь как напоминание на будущее, для Вашей же пользы.

К письму прилагаю счет за услуги консультанта, рассчитанный по минимальной ставке (за вычетом фактических расходов), чтобы не создавать для Вас дополнительных затруднений.

С наилучшими пожеланиями и т. д. и т. п.

Экран гаснет, а я продолжаю таращиться в него.

Я должна за коммунальные услуги около шести тысяч евро, причем основная часть этой суммы приходится на воду, как будто я принимаю ванну из вина. Примерно столько же составляет задолженность муниципалитету за неуплату «мусорного налога», без учета штрафных санкций. Добавьте к этому услуги дорогостоящего адвоката. И где же, скажите на милость, достать столько денег?

Я думала, что в шаге от долговой ямы, а на самом деле уже по уши в ней. На прошлой неделе я оставила заявку на второй кредит. Интересно, когда придет ответ и сколько времени займет зачисление денег на счет? Нужно как можно скорее погасить хотя бы первые взносы. Всю жизнь мечтала платить чужие долги!

Пытаясь унять дрожь в руках, набираю письмо банковскому консультанту, чтобы напомнить о себе. Изо всех сил стараюсь произвести впечатление профессионала, а не умолять, хотя мне хочется броситься к его ногам и кричать: «Спасите меня, пожалуйста! Дайте мне еще один шанс, обещаю, все наладится, я пытаюсь понять, что не так, но мне нужно время! Я вложила в этот проект всю душу и последние сбережения!»

Но вместо этого пишу:«Хотела бы узнать, есть ли новости по моему заявлению на получение кредита. Остаюсь в ожидании. С уважением и т. д. и т. п.»

Я снова погружаюсь в созерцание зелени у дома напротив, но уже не чувствую того облегчения, которое испытывала всего несколько минут назад. Мечтаю остановить время и просто побыть здесь, на этой ступеньке. Вся тяжесть мира легла мне на плечи. И я одна. Совершенно одна.

Хотя, по правде говоря, не совсем. Флора выглядывает из двери: интересуется, все ли со мной в порядке, не собираюсь ли я снова сбежать, и напоминает, что диван ждет меня, что бы там ни было. Может, он и не самый удобный, но он здесь.

Понурившись, я захожу в дом и тяжело опускаюсь на мягкую лежанку. Сворачиваюсь калачиком, Флора накрывает меня легкой простыней — и я мгновенно погружаюсь в сон.

Гуру Пурнима, 1998 год (мне девять лет)

Мы мчимся по овечьей тропке в густом облаке пыли. Наша цветная одежда яркими пятнами выделяется на фоне сухих каменных стен. Диана отстает: у нее в руке птенец, аккуратно завернутый в платок. Она нашла его в саду — должно быть, выпал из гнезда — и задержалась, чтобы помочь бедняжке, поэтому мы опаздываем.

Луна уже высоко, полная, молочно-белая, но небо на горизонте еще окрашено в мягкие оранжевые тона. Каменистая дорога местами оживает редкими вкраплениями зелени. Ашрам скрывается в самой глубине сельской местности. Мы минуем цепочку обветшалых домиков и приближаемся к воротам храма.

Вот уже сандалии сброшены и аккуратно составлены на циновку рядом с прочей обувью. Все с нетерпением ждут начала Арати[14]. Каменный пол внутреннего дворика приятно щекочет мои босые подошвы. В воздухе витает аромат благовоний и костра. Повсюду расставлены корзины с цветами и подносы с фруктами. Люди в элегантных восточных одеждах суетятся, готовясь к празднику.

Сегодня вечер Гуру Пурнима.

Мой отец и другие паломники подкидывают хворост в вечный огонь, горящий в дуни[15] — каменном очаге с округлыми краями. Диана спешит к нему, чтобы показать своего птенца.

Неподалеку мама в компании прихожанок в разноцветных сари раскладывает рис в металлические чаши для подношений. Паоло с отцом настраивают фисгармонию, а его мать украшает дуни мелкими розовыми цветами. Женщина рядом с ними расписывает каменную плитку белой краской, выводя узоры на отполированной поверхности. Я внимательно слежу за ней и шевелю пальцами в воздухе, пытаясь воспроизвести ее движения.

Затем я приближаюсь к очагу и склоняюсь перед фотографией нашего духовного учителя — человека со светлой кожей и черными глазами, серьезными и сосредоточенными даже в улыбке. Он живет в Индии у подножия горы, неподалеку от священной реки Ганг. Я не знакома с ним лично, но благодаря фотографиям запомнила все выражения его лица, даже самые грозные. Папа объяснил мне, что Учитель — это зеркало: если ты счастлив, то кажется, что он улыбается, если твое сердце полно тоски — он хмурится. Глядя на него, можно увидеть самого себя. Именно благодаря ему был создан этот ашрам в Апулии, как и множество других по всему миру — пространства, доступные каждому, поскольку его учение универсально и основано на ведических ритуалах и практике карма-йоги.

Отцу я в этом ни за что не признаюсь, но Учитель вызывает во мне благоговейный трепет. Говорят, он читает мысли, творит чудеса, меняет обличья, он

За спиной раздается топот — это ко мне бегут дети. Впереди всех Майя в развевающемся шелковом платье, ее черные волосы до пояса струятся за спиной, а серебряные браслеты на щиколотках звенят при каждом шаге. Она старше меня на три года, и у нее просто волшебная коллекция блестящих юбок. Майя умеет делать колесо и ходить на руках. А когда она танцует, то кажется мне богиней.

Следом за ней Саверио, похожий на принца из индийской сказки. Он тоже меня старше, на два года. Саверио тащит два мешка изюма и на ходу рассказывает что-то другому мальчику. Остальные дети следуют за ними веселой и разрозненной гурьбой. По возрасту они находятся между старшими, к которым относятся Майя и Саверио, и младшими, как моя сестра Диана. Мне всегда хотелось быть со старшими, но приходилось заботиться о малышах. Сегодня же я наконец свободна.

— Поможете нам с гирляндами? — спрашивает мама Майи, указывая на полную корзину цветов.

Майя смотрит на меня глазами цвета ледяной воды:

— Поможешь?

Я отвечаю:

— Да, конечно.

Разумеется, я помогу. Она никогда раньше не обращалась ко мне с просьбой.

— Я понесу корзину, — говорит Саверио, поднимая ее с земли.

Майя берет меня за руку, и мы вприпрыжку пересекаем двор. Сначала останавливаемся перед статуей Ганеши — бога со слоновьей головой, восседающего на мыши. Это бог добрых предзнаменований, дружелюбный и спокойный. Статуя высокая и темная, она возвышается над нами, словно древний хранитель. Ее недавно омыли, нежно укутали ноги оранжевой тканью, и она еще мерцает влажным блеском. Я смотрю на бога с благоговением, словно он вот-вот оживет и зашевелится. Саверио ставит корзину на землю. Мы преклоняемся перед статуей, касаясь лбами земли. Затем Майя берет гирлянду из цветов и приглашает меня ей помочь. Мы встаем на цыпочки, чтобы обвязать шею статуи. Майя со всей серьезностью и преданностью целует ее ступню. Потом она снова берет меня за руку, и мы бежим к красному храму с куполом и портиком, окружающим его со всех сторон, — к храму, где в нишах стоят божества, закутанные в драгоценные ткани. Саверио и остальные следуют за нами с корзиной. Майя звонит в колокол. Воздух наполняется ароматом благовоний. Мы достаем новые гирлянды и подносим их танцующему Шиве, Кали с высунутым языком и ожерельем из черепов, а также нежной и элегантной Божественной Матери, чья голова увенчана полумесяцем.

Я замираю перед каждым образом, пытаясь разгадать его тайну. Мой альбом для рисования пестрит разноцветными божествами. Некоторые из них завораживают, другие вызывают трепет. Их кожа — белоснежная, словно лунный свет, или синяя, как ночное небо. С чертами, напоминающими человеческие, обезьяньи или слоновьи, они восседают на гигантских цветах лотоса. Многочисленные руки сжимают священные символы: раковины, трезубцы, барабаны, скипетры, планеты, животных, драгоценности и кинжалы.

— А я видела твои рисунки! — вдруг заявляет Майя.

Отец не устает демонстрировать мой альбом всем подряд. Я чувствую, как щеки начинают пылать от смущения.

— Ты просто молодчина! — восклицает она и, охваченная энтузиазмом, приподнимает меня над землей.

Вся компания собирается вокруг нас.

— Рисунки? Какие еще рисунки? — удивленно переговариваются все разом.

Паоло не спрашивает — он уже знает, о чем идет речь. А Майя спокойно объясняет: у меня есть талант. И однажды они сами в этом убедятся.

Ведь любой талант должен быть реализован, для этого мы и приходим в этот мир.

Мощный звук раковины возвещает о начале церемонии. Мы бежим к дуни. Взрослые уже собрались вокруг костра, напевают мантры и бросают в огонь рис и фрукты. В центре круга — мой отец. Его глаза закрыты, а голос хриплый, низкий и глубже обычного. Мама сидит чуть поодаль. Красное сари мерцает на ней, словно потемневшее золото.

Мы присоединяемся к взрослым. Я больше всего люблю бросать рис в огонь и смотреть, как он потрескивает и вспыхивает в полумраке.

Мы сидим, прижавшись друг к другу, а в воздухе витает запах пепла и благовоний. Это наш особенный способ выразить благодарность — за все, что у нас есть, за то, что есть мы, и за красоту этого мира.

Музыка накрывает меня бурной волной. Ее мелодия успокаивает, будто нежно шепчет:«Ничего плохого не случится».

Некоторые дети сидят у ног родителей, поют и в такт звенят колокольчиками. Другие, в том числе Саверио, отошли в сторону и беседуют, расположившись на каменной ограде у входа.

Паоло устроился рядом со мной.

Майя танцует, грациозно вращая запястьями в воздухе.

— Иди сюда! — внезапно зовет она. — Давай потанцуем!

Я бросаюсь к ней с бубном в руках. Танцую я неважно, но стараюсь как могу. Волосы разлетаются по спине, юбка кружится — и я забываю обо всем, кроме движения.

Я будто сама становлюсь мелодией, дыханием воздуха, лепестками цветов. Украдкой посылаю улыбку полной луне.

Песнопения все громче, и мы с Майей вращаемся все быстрее и быстрее.

Сердце бьется чаще, и я мысленно молюсь о том, чтоб остаться в этом мире навсегда — здесь, где оживают статуи, летают обезьяны и все идет своим чередом. В мире, где можно парить над цветами лотоса. Голоса, напевающие мантру«Ом Шанти, Шанти, Шанти»[16], вдруг замедляются, и мы с Майей, счастливые, падаем на землю.

Я еще не осознаю этого, но именно в эту ночь мы становимся подругами.

Я в ресторане. Все поверхности покрыты тонким слоем пыли. Мы открыты, но посетители заходят редко. Надя бродит по залу, переставляя стаканы на тщательно накрытых столах. В тишине раздаются еле слышные вздохи пароварки. Где-то за кассой звонит телефон, и я знаю, что это мама из Калифорнии. Мне придется объяснить ей, почему я не справляюсь с жизнью, и у меня нет внятных оправданий. Встаю, чтобы ответить. Каждое движение дается с неимоверным трудом, и вот я спотыкаюсь и падаю, но пола все нет, я продолжаю падать, словно проваливаюсь в колодец…

И просыпаюсь, больно ударив руку о желтый диван Флоры.

— Ай! — восклицаю я с некоторым облегчением.

Звонит домашний телефон, а Флоры, похоже, нет дома. Я погружаюсь в сон раньше, чем успеваю решить, стоит ли брать трубку.

Когда я снова открываю глаза, Флора уже суетится на кухне. В комнате витает аппетитный запах пережарки. Перевожу взгляд на окно — на улице сгущаются сумерки. Сколько же я проспала?

Быть собой. А кто я есть? Печаль настигает меня вместе с ноющей болью в желудке. Я подтягиваю колени к груди, сжимаюсь, словно пытаясь спрятаться. Так кто же я такая? Состою ли я из всех советов, которых просила? Или только из тех, которым последовала? А может, я так часто выбирала неверный путь, что в итоге заблудилась окончательно?

Я здесь, но я еще не вернулась. Чтоб вернуться, недостаточно найти знакомое место. Надо еще найти себя. Только тогда я смогу сказать: «Вот, Селена здесь. Селена — это я».

— Детка, ты так и будешь сливаться с обоями или все-таки поешь что-нибудь?

Я приподнимаюсь на локте и бросаю взгляд на кухню, откуда доносится приятное скворчанье.

— Орекьетте с ботвой репы[17], фаршированные перцы и жареные пирожки, — удовлетворенно объявляет Флора, ловко орудуя сковородкой.

Наверное, мне стоит рассказать ей о своем желудке… или все-таки лучше промолчать? Стряпня Флоры — единственное, что способно заставить меня встать с дивана. Живот все равно будет болеть, с этим приходится жить. Так почему бы не насладиться едой?

— Давай, моя Селена, — настойчиво зовет Флора.

Я с трудом поднимаюсь с дивана. Голова словно в тумане, все тело ломит. Бреду к столу, накрытому на одну персону, и тяжело опускаюсь на стул. Передо мной уже стоит тарелка, до краев наполненная орекьетте.

— А ты? — спрашиваю я.

— Я потом что-нибудь съем. Теоретически мне нельзя, я же тебе говорила.

— Флора, пока тебя не было, кто-то звонил. Я не стала брать трубку, чтобы не нарушить твою конфиденциальность.

— Мою что? А, конфиденциальность… Так у меня, в общем, ее и нет. Мне нечего скрывать. Наверное, это была Маргарита, моя невестка. Она иногда звонит, когда чувствует себя одиноко.

Наконец речь заходит о «моем Марко». Так, с особой нежностью, Флора называет своего единственного сына. Он смысл ее жизни, центр всех ее помыслов, чувств и забот.

— Как поживает Марко?

— Да кто его знает… До меня доходят только слухи, а от него самого — ни весточки. Сейчас я больше общаюсь с Маргаритой. После смерти мамы нам еще нужно уладить кое-какие дела.

— Прими мои соболезнования.

— Спасибо. Но сто два года — все же немалый срок. Да упокоится ее душа. С тех пор прошло уже три года… Ей так хотелось стать прабабушкой, но не сложилось.

— Так Марко же…

— Да брось, — тут же перебивает она меня. — Хочешь знать почему? Он боится стать плохим отцом. Боится, что они будут страдать так же, как когда-то страдал он сам. Он высказал мне это в лицо во время нашей последней встречи, а потом добавил, что больше сказать ему нечего и лучше нам больше вообще не встречаться.

Как можно не желать встречи с Флорой? Я вдруг понимаю, что уже не представляю жизни без нее. Няня осторожно снимает пирожки со сковородки и кладет их на бумажное полотенце, позволяя горячему маслу стечь. Потом медленно выключает плиту. Она стоит ко мне спиной, словно избегая моего взгляда.

— Мой Марко упрекает меня в том, что я не занималась его воспитанием, что посвятила свою жизнь чужим детям. Да, тогда я осталась вдовой с ребенком на руках и была вынуждена зарабатывать на жизнь. Но ведь у меня была возможность вернуться домой, в Апулию, и найти другую работу. Я могла готовить, гладить, вести хозяйство. Выбор был ограничен — но все же он был. А я решила оставаться вдали от дома.

— Но ты же всегда возвращалась к сыну, как только могла…

Флора начинает протирать кухонную полку — возможно, просто чтобы занять руки, а может, не хочет встречаться со мной взглядом.

— Я возвращалась — и каждый раз уезжала. Жила в красивых домах, ездила с хозяевами в отпуск по роскошным местам. Воспитывала других детей — но не его. Мой Марко думает именно так. И самое печальное, моя Селена, что он прав. Ведь он вырос с моей мамой, а не со мной. Он всегда был в моем сердце. Я работала не покладая рук, день за днем, без выходных и праздников, чтобы обеспечить ему будущее, и считала, что этого достаточно. Но ему было нужно не будущее, а настоящее. «Зачем мне это будущее?» — говорил он мне, когда был маленьким… И он прав, как ни крути.

Флора всхлипывает и кашляет, прочищая горло. Я тянусь к ней, хочу обнять. Она медленно поворачивается, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами.

— Мне казалось, что моя работа даст сыну больше шансов. От богатых детей он получал практически новую одежду, а еще игрушки, книги, теннисные ракетки, музыкальные инструменты… В семьях я осваивала разные навыки, чтобы потом передать эти знания ему. Я записала его на уроки игры на скрипке — о, как он прекрасно играл! Я была так счастлива, слушая его музыку, мне казалось, что передо мною ангел… Но моему Марко все это было безразлично. Деньги на учебу в университете и открытие собственной архитектурной студии для него не имели значения. Теперь он говорит, что предпочел бы иметь мать, когда она была нужна. А сейчас такой потребности у него больше нет.

Я знаю Марко только по фотографиям, которые Флора показывала, когда жила с нами в Милане. «Мой Марко» был старше меня, с веснушками и умным, немного грустным взглядом. После переезда няня нам больше не требовалась, да мы и не могли себе этого позволить: отец зарабатывал только редкими консультациями. Теперь Флора трудилась в семьях по всей Италии. И всякий раз, возвращаясь в Апулию, она звала меня в гости. «Мой Марко» жил на верхнем этаже с бабушкой, а позже переехал в Бари для поступления в университет. Я так с ним и не познакомилась.

— Так он стал архитектором, как мечтал?

— У него свое бюро, я же сказала. Маргарита утверждает, что дела идут хорошо. Мой Марко пошел в

— Флора, ты вырастила с десяток детей, подарила любовь, оставила след в каждом из нас… Ты лучше всех, кого я знаю.

На нас обеих ночные сорочки с короткими рукавами и пуговицами из гардероба Флоры. На ее рубашке — кружевной воротник, на моей — выцветшие ромбы. Моя пахнет марсельским мылом, и я чувствую себя комфортно, хоть она и велика мне на три размера. Флора лихорадочно что-то ищет, мечется из комнаты в комнату, но безрезультатно. Открывает дверцы серванта, затем тумбу под телефоном, потом ящик комода в своей спальне…

— И здесь ничего, — заявляет она каждый раз. В конце концов берет стремянку, чтобы добраться до верхней полки шкафа. Снимает оттуда большую коробку, пожелтевшую от старости и застоявшегося воздуха. Бросает ее на кровать с бледно-розовыми простынями и садится рядом. — Фух!

Пригладив короткие волосы, Флора поднимает крышку и начинает перебирать что-то внутри. Спустя мгновение ее лицо расплывается в торжествующей улыбке: наконец она достает то, что искала. Я стараюсь запомнить этот момент до мельчайших деталей, чтобы он навсегда остался в памяти. Свобода, несущая факел и ведущая народ за собой. Или просто Флора — в ночной рубашке, с моим старым альбомом для рисования в руках. Тем самым, с вишнево-красной обложкой. Самым последним.

— Вот он, моя Селена, — удовлетворенно произносит она, протягивая мне альбом.

Я неуверенно беру его в руки. Не знаю, готова ли я снова листать его страницы.

— Ты отдала его мне на хранение. Теперь я возвращаю его тебе. Делай с ним что хочешь, — добавляет Флора, словно догадываясь: открыть этот альбом — значит шагнуть в прошлое без страховки. А вдруг этот удар окажется для меня непосильным? — Селена, послушай няню Флору. Если можешь, примирись с прошлым. Еще не поздно начать все сначала.

— Спасибо… — тихо отвечаю я.

Кладу альбом на кровать, помогаю закрыть коробку, а потом взбираюсь на стремянку, чтобы вернуть ее на место — на самую верхнюю полку.

— Пора спать, — наконец объявляет Флора.

Это именно то, что я хотела услышать. Раньше я боролась со сном, не позволяя глазам сомкнуться, а теперь мечтаю лишь об одном — оттянуть встречу с реальностью.

Пока Флора готовится ко сну, я бросаю взгляд на лежащий рядом с диваном альбом. Протягиваю руку и, не раскрывая, смотрю на срез страниц: волнистые акварели чередуются с плотной бумагой, покрытой штрихами пера или карандаша. Медленно поднимаю красную обложку и незаметно начинаю листать. На страницах оживают образы: мама читает, свернувшись калачиком в шезлонге; отец полет сорняки в саду; Диана возится с бродячей кошкой; Шива исполняет вечный танец смерти и возрождения; Флора у плиты; полная луна. Паоло, Майя, Саверио и другие ребята собрались на крыше трулло. Майя и Саверио сидят за столом прямо здесь, на кухне у Флоры. Наброски цветов.

Я делаю глубокий вдох. Только здесь, в этом месте, я сумею собрать себя из осколков прошлого. Такой уверенности я не чувствовала уже много лет.

Осторожно опускаю альбом на грудь. Беру телефон и начинаю искать в социальных сетях своих старых друзей в надежде узнать о них что-то новое. И снова — ничего. Майи нет. На странице Паоло — только посты о сборе средств на благотворительные инициативы по всему миру. Последнее фото Саверио выложено восемь лет назад — его силуэт на фоне заката у моря и подпись:«В ожидании луны».За эти восемь лет я не раз задавалась вопросом: а вдруг это он обо мне? Может, когда-то в прошлом он тоже думал, что мы можем быть вместе? Но каждый раз я отгоняла эти мысли прочь.

Отец иногда упоминал моих друзей в своих открытках, передавая доходящие до него скудные новости: судя по всему, все они остались верны нашему сообществу.

Мои веки снова тяжелеют. Завтра поеду в ашрам. Время — это замкнутый круг: события повторяются, все возвращается на свои места, и всегда можно начать путь с того места, где однажды остановился. Я закрываю глаза и уже проваливаюсь в сон, когда приходит сообщение от Гвидо.

Это снимок кассового чека с дневной выручкой. Под ним ироничная подпись:«Небывалая толпа. Я спекся, как овощ на пару. Пойду съем бутерброд за твое здоровье!»

Я на всякий случай пересчитываю нули. Может, один пропустила? Нет. Все верно. Один-единственный ноль. Мысль о неизбежном крахе ресторана сжимает горло. Я пытаюсь ухватиться за старые рисунки, за Флору — слышу, как она что-то перебирает в соседней комнате, как наливает воду в стакан.

— Спокойной ночи, Селена, — шепчет она, появляясь в дверном проеме.

— Спокойной ночи, — тихо отвечаю я. — Спасибо тебе за все.

— Знаю, это я тебя научила, но хватит уже благодарить.

Флора закрывает дверь своей комнаты, и я остаюсь в полной темноте.

Снова смотрю на фотографию кассового чека, на одинокий ноль. И понимаю: до полной катастрофы осталось всего несколько шагов. Машинально проверяю, нет ли новых отзывов. Вот один — с привычными тремя звездочками. Название: «Хороший ресторан, но…» Содержание: «Ресторан хороший, но далеко не лучший; приятный, но не самый приятный; оригинальный, но не выдающийся».

«Ты отлично владеешь превосходной степенью! Молодец! Просто молодчина:)»,— пишу я в ответ.

Мой палец зависает над кнопкой «Отправить». Надоело постоянно терпеть удары и не иметь возможности ответить честно. Я вернулась, но кто я теперь? Хозяйка безликого ресторана? Женщина без индивидуальности? Подношу палец к экрану. Задерживаю дыхание. Колеблюсь — но все же отправляю сообщение.

Возможно, это худшая ошибка в моей предпринимательской карьере, последняя капля, смертельный удар. И все же я засыпаю с тенью улыбки на лице.

Проникающий в окно утренний свет нежным теплом касается моего лица. Я открываю глаза. Белизна уличной штукатурки ослепляет. Ломаная линия крыш на фоне лазури неба похожа на детский рисунок. Строгую геометрию там и тут нарушают живые островки зелени на балконах. Если бы не звуки просыпающегося переулка, я бы решила, что оказалась в раю. А может, в раю тоже шумно? Этот рассвет не похож на мои привычные послеполуденные пробуждения в бурлящем мегаполисе, где чувствуешь себя неудачником просто потому, что до сих пор лежишь в постели.

Обычно утренние пробуждения даются мне нелегко. Но только не сегодня.

Я смотрю на время в телефоне: четверть десятого. Вроде бы чувствую себя отдохнувшей, но стоит сесть — и суставы начинают скрипеть, как деревянные. Кажется, этот диван забрал у меня десять лет жизни в обмен на десять часов сна.

Флора, еще

Я почти у цели — осталось только придумать, как добраться до ашрама.

Дойти туда пешком невозможно — во всяком случае, для меня и особенно в это время года. К тому же я совсем не уверена, что найду дорогу: прошло больше пятнадцати лет.

Я нахожу забытую на полу холщовую сумку и роюсь в ней в поисках футболки с изображением Мадонны и надписью:«Я — мое искусство. Я — мой шедевр».

Вспомнит ли Майя, как однажды утром на рынке она подарила мне эту вещь? Я и сейчас вижу, как она идет ко мне, размахивая футболкой, будто флагом: «Селена, это тебе!» Тогда я и представить не могла, что из всей моей коллекции останется только она. Я храню ее бережно, почти как реликвию.

Зато тем утром я знала одно: она мне очень нравится. Яркая, живая, и к тому же подарок Майи. А значит, особенная. Ведь неважно, насколько хорошо ты выглядишь. Главное — это ощущение тихого счастья, которое рождается из любви и заботы. Я достаю из сумки легкую красную юбку длиной до щиколотки, которую всегда носила с этой футболкой.

Принимаю душ и одеваюсь, снова чувствуя себя немного восемнадцатилетней и чуть-чуть бунтаркой. Может быть, даже немного смешной, но какое это имеет значение? Я вытираю волосы полотенцем, заплетаю косу и надеваю на шею малу из плодов рудракши.

Оглядываюсь на свое отражение в зеркале. Неужели это я? Лицо цвета майонеза, под глазами круги, некогда розовые и полные щеки осунулись. Приподнимаю уголки губ, пытаясь изобразить улыбку. Впрочем, скоро я буду в ашраме — и так или иначе все образуется. Нужно только набраться решимости и сделать один телефонный звонок.

Я выхожу из ванной и чувствую, что уже готова… ну или, по крайней мере, делаю вид, что готова.

— Вот и моя Селена! — восклицает Флора. — Теперь я тебя узнаю. Но все-таки будь добра, высуши волосы!

— Флора, на улице градусов сорок.

— Может, и сорок, но гораздо позже и на солнце. Напоминаю тебе, что существует тень. И сквозняки…

— Не волнуйся, о моей спине уже позаботился диван.

— Ох! — восклицает она с сожалением. — Не такой уж он удобный, да?

— Скажем, не такой, как был на момент покупки в 1920 году.

— Вообще-то он принадлежал еще моей бабушке. Но подушки я набивала сама — лет тридцать назад. А может, и сорок…

— Удобный или неудобный — я спала как убитая, — успокаиваю я няню.

— Кстати, вечером я замочила нут. Сегодня приготовлю тебе ciceri e tria[18].

— О, Флора, спасибо… Ты всегда знаешь, что мне нужно, даже раньше, чем я сама.

— У меня просто хорошая память. Ох, только не обнимай меня так крепко, моя Селена, ты делаешь мне больно. Кости у стариков хрупкие.

Я слегка ослабляю объятия, прижимаюсь щекой к ее плечу, но не отпускаю.

— Ты никогда не состаришься.

Оставляю дверь приоткрытой и выхожу в прохладный переулок, залитый утренней тенью. В руке — чашка кофе с молоком. Делаю первый глоток и набираю номер. Но едва в трубке раздается голос, как во мне просыпается сомнение: не зря ли звоню? Я ненавижу быть обузой. А сейчас, похоже, именно так это и выглядит.

— Привет, Оронцо… Доброе утро. Прости, что беспокою. Это Селена — та девушка, которую ты вчера подвозил… со сломанной машиной.

— А, привет. Подожди минутку… — Мой новый знакомый с кем-то разговаривает; на заднем плане приглушенно гудит телевизор.

— Что скажешь, Алена?

— Селена.

— Ну да, Селена. А я как сказал?

— Оронцо, у меня тут возникла небольшая проблема… — Я с трудом подбираю слова.

— Проблема? И какая?

— Дело в том, что моя машина застряла в мастерской, а я в Апулии ненадолго… Конечно, хотелось бы остаться подольше, но, к сожалению, не получится. В общем, мне нужно побывать в одном месте, проведать знакомых. Как-то надо туда добраться, но это довольно далеко… В самой глуши, если мне не изменяет память.

— Что за место?

— Это духовный центр… Ашрам.

— А, ашрам.

— Ты слышал про него?

— Да, примерно представляю, где это. У нас был поставщик, когда мы еще торговали на рынке, он жил там неподалеку. Сейчас не вспомню точно, на какой улочке… Ашрам находится где-то за домом Винченцо. Там три или четыре перекрестка, сельская местность. Место знакомое, найдем, память подскажет. Конечно, я тебя отвезу.

— Было бы просто замечательно! Правда? Ты в самом деле сможешь? Спасибо! Огромное тебе спасибо!

Я собираюсь спросить, чем можно его отблагодарить, но вдруг понимаю: ответ мне уже известен.

— Я заеду за тобой через полчаса. Никаких проблем.

— Отлично. Спасибо! Прощайте, проблемы!

Я смотрю на свой остывший кофе и думаю: «Помимо Гвидо, в моей жизни появляются и другие яркие личности, которых не стоит обходить стороной». Я хочу начать заново: заметить этих людей, уделить им внимание и услышать их. Открыть сердце другим и через это обрести себя.

Белый фургон, набирая скорость, трясется по дороге между знакомых с детства каменных оград. Шоссе осталось позади, мы едем по сельской местности. Я украдкой держусь за поручень над дверцей. Каждый ухаб отдается болью в моей и без того измученной спине. Дорога становится всеуже, но Оронцо не намерен отказываться от своего стиля вождения в темпе «Полета валькирий». Сегодня на нем ярко-оранжевая футболка с короткими рукавами, в которой он похож на старшеклассника. Я стараюсь улыбаться, но такая езда — испытание для позвоночника.

Местность за окном кажется меньше, чем в моих воспоминаниях, но при этом более чарующей. Невысокие ограды, трулли без адресных табличек, ухоженные сады стали крошечными, и кажется, будто из окон вот-вот появятся феи и гномы. С каждым поворотом дороги усиливается ощущение, что мы углубляемся в сказочную страну.

Грунтовка петляет между зарослями травы, кустарниками и одинокими сторожевыми опунциями. На поворотах все чаще попадаются нарисованные от руки указатели, ведущие к духовному центру.

GPS в телефоне внезапно пропадает, и вместе с ней наши ориентиры. Оронцо останавливает машину, закрывает глаза и зажимает уши ладонями.

— Пытаешься вспомнить? — спрашиваю я.

— Нет. Просто доверяюсь инстинкту.

Что ж… А я доверяю ему.

Сегодня — моевозвращение.

Я совсем к этому не готовилась и даже представить не могу, что меня ожидает.

Знаю лишь одно: внутри вдруг появилась легкость, и я словно парю, устремляясь навстречу судьбе.

— Это точно где-то здесь, — восклицает Оронцо, оглядываясь по сторонам.

— Нам сюда! — указываю я на поворот.

— Ну, что я тебе говорил, — откликается он, резко поворачивая

Пока мы движемся по извилистой, заросшей травой колее, словно ведущей к какому-то секретному убежищу, меня охватывает легкое головокружение.

На последнем указателе видна поблекшая стрелка, повернутая налево, и надпись: WELCOME[19].

Ночные друзья, я на месте.

Оронцо резко тормозит, вздымая облако пыли, и мы оказываемся на парковке — открытой грунтовой площадке среди кустов. Мне хочется выскочить из машины и броситься вперед, но от волнения я застываю, не в силах пошевелиться. Можно лишь надеяться, что весь этот путь был не напрасен и не завершится провалом.

Ну же, Селена, ты дома. Все изменилось — и в то же время все осталось прежним.

Я здесь, мои боги-друзья! Здесь, где всем рады и где каждый найдет свое место. Сейчас я пойду по тропинке, встречу знакомые лица и наконец окажусь в безопасности.

Взбудораженная, я спешу вперед, но не успеваю сделать и нескольких шагов, как путь преграждают шлагбаум и огромный информационный щит.

— Здесь что, будет стройка? — спрашивает Оронцо, выглядывая из окошка.

— Какая стройка? — я замираю на несколько секунд, а потом реальность обрушивается на меня как удар молота: надпись «Строительство курорта “Сердце Апулии в оливковой роще” начнется в ближайшее время» вспыхивает в моей голове плакатно-алыми буквами.

Курорт «Сердце Апулии в оливковой роще»?! До меня с трудом доходит смысл прочитанного. Пытаюсь вникнуть в детали: даты, разрешения местных властей, логотипы спонсоров, имена архитекторов, проектировщиков, инженеров, названия компаний, источники финансирования, шестизначные суммы… Я пинаю камень. Он отлетает в столб. Ни слова о том, что было здесь раньше. Ни единого упоминания об ашраме. Сомневаюсь, что курорт и духовное место могут ужиться рядом, но надежда умирает последней.

И вдруг я замечаю на столбе объявление:

Дорогие прихожане!

Это были замечательные годы. Возможно, мы не смогли изменить мир, зато изменились сами. Словно камешки, упавшие в пруд, мы распространяли волны любви и мира. Надеемся, что эти чувства нашли отклик в ваших сердцах и никогда не угаснут, в каком бы направлении ни двигалось наше общество.

Для многих из нас этот ашрам стал источником вдохновения и внутренней опорой. При других обстоятельствах это место могло бы стать важным и для вас — тех, кто впервые пришел сюда в поисках поддержки и гостеприимства. Мы всегда принимали всех и с радостью встретили бы вас, если бы только имели такую возможность. Но кто-то решил иначе.

Мы вложили в это место всю душу, и теперь она останется здесь. Мы не сдаемся и продолжаем свой духовный путь, куда бы ни завела нас жизнь.

Рядом с человеком в молитве цветы растут быстрее. Найдите и вы свою лужайку.

Ом Нама Шивая.

— Что-то не так? — спрашивает Оронцо, подходя ближе. Прочитав надпись на информационном щите, он с досадой восклицает: — Святой Оронцо! Я знаю этих людей. Уверен, они подделали документы, чтобы прибрать к рукам и этот клочок земли. Им все мало — мечтают превратить нашу Апулию в дорогущий луна-парк.

Подтверждением тому служат компьютерные изображения: пейзажный бассейн, бунгало, шатровые навесы на идеально подстриженном английском газоне… Роскошное, безупречное пространство, которое можно встроить куда угодно, как конструктор.

Я пытаюсь заглянуть за шлагбаум, но ничего не вижу: все огорожено и затянуто оранжевыми пластиковыми сетками. Представляю себе разрушенный, занесенный песком храм, Ганешу с отколотым хоботом… И начинаю рыдать. Оронцо вздыхает, явно не зная, чем меня утешить. Мне не хочется ставить его в неловкое положение.

— Поехали, — говорю я, вытирая слезы. — Поехали, Оронцо. Спасибо.

Он открывает для меня дверцу машины, и в его взгляде я читаю растерянность. Мне хочется как-то его утешить. Устроившись на сиденье, я нахожу в сумке купленный для него билет моментальной лотереи. Эти поиски возвращают меня в прошлое — и я опять разражаюсь рыданиями.

— Давай, ну же, — уговаривает Оронцо. — А вдруг нам наконец повезет? У меня еще осталась твоя монета.

Он усердно скребет билет, а я улыбаюсь сквозь слезы, ощущая абсурдность ситуации.

— Кто знает… Вдруг мы выиграем миллион и махнем на Мальдивы, — отвечаю я сквозь всхлипы.

Оронцо назидательно поднимает указательный палец:

— В Америку.

Затем фыркает и пожимает плечами.

— Снова мимо. Ну что ж… значит, в следующий раз.

Но я-то уже здесь. И что же мне теперь делать? Поблизости — трулло, в котором я когда-то жила с родителями, дома друзей итот самыйдом.

Но прошло пятнадцать лет. Неужели придется стучать во все двери? Если ашрам закрылся, значит, в округе никого не осталось. Трулли, которые мы видели по пути, такие ухоженные. В наши времена они такими точно не были.

Позвонить бы отцу — может, он хоть что-нибудь знает. Если бы только у него был телефон… Одна из последних открыток, с Ганешей, вырезанным из лавы (именно так), пришла несколько месяцев назад из ашрама у подножия Гималаев. Точнее, из деревни неподалеку, где, по словам отца, есть магазинчик с генератором, торгующий всем подряд.

Он сообщил, что готовится к празднику Кумбх Мела[20], который состоится следующей зимой, и он будет рад пригласить меня, если я не надумаю приехать раньше. Будет чудесно увидеться после долгой разлуки, хоть она и длится всего миг по сравнению с вечностью. Если верить ему, поездка в Индию пойдет мне на пользу.

Мы возвращаемся в деревню по узеньким овечьим тропам — разумеется, на полном ходу, и я уже без всякого стеснения цепляюсь за ручку. Вдруг Оронцо резко тормозит: какой-то человек у самой обочины, согнувшись, собирает дикий фенхель. Мужчина оборачивается и таращится на нас, как кролик, ослепленный фарами. На нем — рубашка и хлопковые брюки цвета бузины, волосы коротко острижены, а на лбу поблескивает красная бинди.

Я не верю своим глазам — но это и правда он. Его круглые смеющиеся глаза. Он сразу меня узнаёт.

— Извини, это мой знакомый, — объясняю я Оронцо и прошу обождать.

Открываю дверь и выскакиваю.

Паоло. Он вырос, похудел, повзрослел, но это он — мой старый друг, с круглыми глазами и руками, всегда занятыми трудом. Тот самый мальчик, что всегда был рядом и видел во мне наставницу. Подумать только, наставницу — во мне!

Он подходит так близко, как будто собирается наступить мне на ногу. Но вместо этого протягивает руки и заключает меня в пахнущие сандалом объятия. Я хочу рассказать, как часто думала о нем в последние годы, как скучала, как…

— Селена, — произносит он, отстраняясь, чтобы лучше разглядеть мое лицо. — Ты красивая… и это правда ты.

— Ох… — бормочу я, силясь объяснить, что оба утверждения

— По-прежнему носишь косу…

Да, это правда.

Я разглядываю свои пыльные кроссовки, смотрю на его малу из плодов рудракши, очень похожую на мою. Он же, кажется, доволен уже тем, что просто видит меня.

— Я тут мимо проезжала, — поясняю я.

Паоло улыбается, прекрасно понимая, что случайно сюда не заедешь, и поглядывает на Оронцо.

— Ах да, это Оронцо… мой друг, — объясняю я.

Мужчины обмениваются рукопожатием через окно машины. Сзади подъезжает синий автомобиль и останавливается прямо за нашим фургоном.

— Очень рад тебя видеть, Селена. Даже в таких обстоятельствах.

— Я уже видела плакат… — вздыхаю я.

— Они разбили нам сердце.

Женщина за рулем синей машины начинает сигналить.

— Идите общаться куда-нибудь в другое место, дорога узкая! — кричит она, выглядывая из окна.

— Эта из тех, кто сдает жилье туристам, — шепчет Паоло и обводит рукой круг, будто подчеркивая: мы окружены.

Я лезу в фургон.

— Оронцо был так любезен, что подвез меня… и вот…

— Ты надолго? Приходи сегодня к нам ужинать!

— Сегодня? Если мне вернут машину… Хотя да. Конечно. Конечно приду!

Женщина на дороге уже отбила ладонь о клаксон, и теперь его чужеродное эхо разносится по всей округе.

Оронцо заводит двигатель.

— Я живу все там же, — поспешно уточняет Паоло.

Мой взгляд ясно дает понять: после стольких лет мне нужно чуть больше информации, чтоб сориентироваться.

— Езжай по этой дороге до зеленых ворот. Все просто!

Я в машине. Оронцо включает первую передачу, и я цепляюсь за ручку, чтоб смягчить толчок.

— Спасибо! — выкрикиваю я в открытую форточку.

— До вечера! Мы тебя ждем! — кричит Паоло и машет нам вслед.

Я не спросила ни о Майе, ни о Саверио, ни о чем по-настоящемуважном. И потом —«Мы тебя ждем!». Кто это —мы?

— Твою запчасть доставят, но не знаю когда, — сообщает Данте, поглаживая бороду.

— То есть как не знаешь?

Он без всякой враждебности фыркает и закатывает глаза к потолку.

— Курьеры тут работают по своему графику.

— Даже предположить не можешь? — настаиваю я, разглядывая стоящую на эстакаде машину с открытым капотом.

— Может, на следующей неделе. Может, еще через неделю.

— Неделя?!

Оронцо рядом бросает на меня сочувственный взгляд: ашрам закрыли, теперь и машина не подлежит ремонту. Он связался с безнадежной неудачницей, теперь-то ему это совершенно ясно.

— Склад в Германии, — объясняет Данте.

— А поближе склада нет?

— Есть, но у них нет этой запчасти, ее нужно заказывать у производителя.

— Хочешь сказать, мне конец?

— Хочу сказать, что у тебя немецкая машина.

У Оронцо звонит телефон, и я решаю воспользоваться моментом, чтобы тоже сделать звонок.

— Мне конец, — сообщаю я для Гвидо. Судя по голосу, он только что проснулся.

Часы на стене гаража показывают полдень.

— Дай угадаю: ты не разобралась со своими проблемами.

— Как ты догадался?

— У меня есть чутье на некоторые касающиеся тебя дела.

— Машина сломалась, а запчасть доставят не раньше чем через неделю.

— Типичная отмазка.

— Гвидо!

— Ты же у нас работодательница, это ты должна мне говорить, что делать. Ну ладно, я скажу: ночной поезд Intercity 752 с ежедневным отправлением из Бари. Если ни разу на нем не ездила, это будет незабываемый опыт. А потом я поеду в отпуск и пригоню твою машину в Милан.

— И никаких проблем, как говорит мой друг.

— У которого яхта?

— Именно.

— Могу я тебе еще чем-нибудь помочь?

— Как насчет превратить нашу тыкву-ресторан в карету?

— Не то чтобы я не пытался…

— Вообще-то это я все испортила. Надо было позвать Флору, мою старую няню. С ее домашней кухней, сборником рецептов со всей Италии, умением из ничего создавать…

— То есть, по-твоему, проблема в поваре?

— Проблема в рестораторе.

— Не грусти, мы что-нибудь придумаем. Увидимся в понедельник.

Ну конечно. И не только с ним, но и со знаменитым консультантом.

— Спасибо тебе, Гвидо. Ты… — Я хочу рассказать ему про огоньки надежды, которые загораются, когда вокруг темно. Но вместо этого просто говорю: — Ты сокровище. Без тебя мне бы уже точно пришлось закрыться.

— Сокровище? А тебе идет этот летний флирт — ты будто сбросила с себя тяжкий груз.

— Давай, до понедельника.

— Спасибо, что выбрали нас. Хорошего дня.

Я сбрасываю звонок и киваю. Звучит пафосно, но это правда: без Гвидо мне бы точно пришлось закрыть заведение.

Мне хочется еще подумать, осмыслить ситуацию, но к нам приближается Данте на красном трехдверном Uno[21] — ободранном, помятом и явно видавшем виды. Не знаю, где он его взял. Наверное, в сарае.

— Это Аманда, — объявляет Данте, с натугой вращая ручку стеклоподъемника.

— Привет, Аманда, — говорю я машине.

В ответ она слегка дергается вперед и глохнет.

— Тысяча девятьсот восемьдесят пятого года выпуска. Ретроавтомобиль со справкой. Не вздумай заправлять на бензоколонке. Если закончится бензин, заезжай ко мне, я об этом позабочусь.

— Это мне?

Немного повозившись с замком, Данте открывает дверь и выбирается наружу. Он снимает кепку и хлопает ей о колено, выбивая пыль.

— До Германии на ней не доедешь, но по деревне передвигаться можно. Лучше, чем на осле, в любом случае.

Тут, как по заказу, мы слышим громкий рев. Я вздрагиваю.

— Ну вот. — Данте снова натягивает кепку. — Вергилий нас услышал.

— Вергилий? — удивленно спрашиваю я.

Мы выходим на задний двор. На большом огороженном поле стоит вчерашний ослик. Он снова оглушительно ревет, и Оронцо, все еще говорящий по телефону, отходит подальше.

— Вергилий, — зовет Данте, достает из ведра морковку и сует ее ослику под нос.

Вергилий с удовольствием начинает жевать.

«Пожалуйста, не реви больше», — мысленно прошу я.

— Он не может ужиться с другими ослами, так что ему одиноко, — фыркает Данте. — К тому же он терпеть не может машины и запах мастерской.

— И у тебя жизнь не сахар, — тихо шепчу я ослику, поглаживая его по морде.

— Ну как, возьмешь Uno? — Данте возвращается к прежней теме.

— Возьму конечно, — отвечаю я, хотя на второй взгляд машина выглядит еще большей развалюхой, чем на первый.

Но я собираюсь вечером поехать к Паоло. Хочу узнать, как он поживает, чем занимается и почему сказал «мы». Хочу расспросить его о Майе и Саверио, а может, и о себе настоящей — вдруг он знает, где искать, вдруг вспомнит, что так завораживало его во мне тогда. Потому что я представления не имею. Вдруг он сможет подсказать…

Я просовываю голову внутрь машины. Руль весь вытерт, серые чехлы сидений пропахли куревом. Коврики усыпаны ветками, пылью, мелкими камешками, пеплом и травой. На зеркале заднего вида болтается металлическое распятие и

С другой стороны, мне же надо вернуться в девяностые — и Аманда для этого идеально подходит.

— Газуй, когда включаешь зажигание и немного перед тем, как заглушить мотор, чтоб она потом быстрее завелась, — инструктирует меня Данте. — Не полагайся на сцепление, переключай передачи заранее…

— Осел, пожалуй, был бы надежнее.

Данте смеется — впервые с момента нашего знакомства.

— Приглашаю тебя на обед, — говорю я Оронцо, который уже закончил говорить по телефону.

— Готовить будешь ты?

— Не совсем.

— Уже любопытно.

— Припаркуемся у смотровой площадки, а дальше пойдем пешком.

— Тогда поеду вперед. — Он садится в фургон.

В облаке бензиновой гари мы выезжаем из мастерской — странная колонна из пыльного белого фургона и дребезжащего ржавого красного Uno.

Только выжимая педаль газа, при этом почти не чувствуя отдачи, я вспоминаю: до деревни нужно ехать в гору, подъем длинный и довольно крутой. Справлюсь ли я вообще?

— Ну наконец-то, вот и моя Селена! — восклицает Флора, продолжая лупить выбивалкой по старому ковру у порога.

— Это Оронцо, — говорю я.

— Где-то я тебя видела. — Няня приглядывается, напрягая память.

Оронцо улыбается:

— Я торговал на рынке здесь, в деревне, лет десять назад. У нас была фруктово-овощная лавка.

Он останавливается, будто удивленный собственными словами. Начинает загибать пальцы.

— Точно, уже десять, — немного огорченно подтверждает он.

— Ну конечно! А как поживает твоя мама?

— Эх. Ей не слишком повезло. Но она держится, а я о ней забочусь.

Флора понимающе кивает:

— Ну, заходите. — И отодвигает москитную сетку.

И вот я вновь у нее на кухне, второй или третий раз за последние сутки. Начинаю привыкать, хотя не следовало бы.

Стол с клетчатой скатертью накрыт на одного. Флора достает приборы для Оронцо. Она любит гостей, и это одна из черт, которые я в ней обожаю.

— Знала бы, постелила бы красивую скатерть… Ну да ладно, не будем церемониться, верно?

— Точно так, — вторит ей Оронцо. — Разумеется. Я случайный гость, так что…

— В любом случае я тебе рада! Селена знает: мои двери всегда открыты. Давайте-ка за стол. Сегодня равиоли с травами и фрикадельки в томатном соусе, — объявляет Флора. — Фрикадельки все еще твое любимое блюдо, малышка?

Я подхожу и крепко ее обнимаю, без слов говоря: да, все так и есть. Особенно твои фрикадельки.

— Я кладу туда немного колбаски, — объясняет Флора Оронцо. — И сыр пекорино, конечно. Я, видишь ли, жила в разных уголках Италии, ну и вдохновлялась. Кто акцент перенимает, а я — традиционные рецепты. Но соус я готовлю исключительно из помидоров Сан-Марцано, выращенных в Фоджии.

Оронцо явно одобряет это:

— Мама делает маленькие фрикадельки и кладет их прямо в запеченную пасту. В candele spezzate[22].

— Конечно, как и положено по традиции. Но что поделать, я немного хиппи. Как родители Селены, — улыбается Флора. Она ставит еду на стол и усаживается рядом со мной. — Я уже давно не готовила candele spezzate.

Флора клюет понемногу из маленькой тарелочки, пока мы увлеченно поглощаем свои порции. Покончив с равиоли, я отправляю в рот одну фрикадельку за другой. Закрываю глаза и пытаюсь угадать ингредиенты, но не узнаю половины. Оронцо, похоже, тоже поглощен процессом.

— Вкуснее, чем у мамы, — говорит он, опустошив тарелку. — Но я ей об этом не скажу. Не волнуйся.

Мы неспешно продолжаем беседу, наслаждаясь общением. Оронцо рассказывает про Америку: когда возникла возможность уехать, его мать уже болела, ларек пришлось продать, и он не смог ее оставить. Мы с Флорой соглашаемся: это был благородный поступок.

— В Америку еще успеешь, — добавляет няня с улыбкой.

— По-моему, ты все сделал правильно, — говорю я. — Это лучшее место на земле.

— А еще здесь есть буррата, отличное оливковое масло, помидоры Сан-Марцано, — добавляет Флора. — А в Америке что, кроме гамбургеров и авокадо?

Оронцо заметно расслаблен, но, взглянув на часы, вскакивает: ему пора.

Я провожаю его до двери.

— Лотерейного билета мало, — говорю я. — Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— Это я тебя благодарю, — отвечает он, поправляя рубашку. — Никаких проблем.

Я смотрю, как Оронцо легко бежит вниз по переулку. Он исчезает за углом, а я все продолжаю улыбаться.

— Вот, моя Селена, — говорит Флора.

Дождавшись ухода гостя, она ставит на стол большую синюю коробку и поднимает крышку:

— Здесь — вся моя жизнь.

Коробка заполнена пожелтевшими конвертами, подписанными неровным детским почерком и оклеенными сердечками. Там же — фотографии семей, в которых когда-то работала моя няня, открытки и подарки, которые уже выросшие дети присылали ей год за годом.

— Значит, не я одна так сильно тебя люблю. Я и не сомневалась, — произношу я, осторожно принимая из рук Флоры рисунки и фотографии.

— И все же есть один мальчик, которому любви не хватило, — мрачнеет Флора. — Я бы очень хотела хоть что-то для него сделать. Нельзя так просто взять и уйти.

— Уйти? Куда это?

Флора обхватывает руками свои мягкие покатые плечи.

— Знаешь ли, мы не вечны. В моем возрасте начинаешь задумываться об этом. Нужно ценить каждое мгновение и не ждать подходящего момента — его все равно не будет.

Она внимательно на меня смотрит.

— Сегодня ночью мне в голову пришла идея сделать подарок моему Марко. Хочу собрать его любимые рецепты и воспоминания в книгу. Хочу объяснить, как сильно его люблю и как много он всегда для меня значил, показать ему мою правду.

— Если хочешь, чтоб я ее отвезла, я хоть сейчас.

— Сперва ее нужно создать, — качает головой Флора. — Я-то пишу не особенно хорошо, руки дрожат, да и зрение уже не то. Но я кое-что придумала. Поможешь мне? Вот послушай: я буду готовить и рассказывать, что стоит за каждым рецептом. А ты будешь все записывать своим красивым почерком. И так каждый день, пока книга для моего Марко не будет готова.

Флора. И как ей сказать, что я уже купила билеты на завтрашний вечерний поезд? Мне так жаль! Это прекрасная идея. Я уверена, что такой подарок от матери, которая, как считает Марко, никогда по-настоящему его не любила, способен разбить лед между ними. Надеюсь, Флора найдет кого-то, кто ей поможет. Я бы сама хотела, но мне необходимо заниматься рестораном. Мне нужно в Милан, налаживать свою жизнь.

— Понимаешь, Флора, рано или поздно мне придется вернуться к работе…

— Ну, может, это и тебе пригодится. Мы же не будем готовить сотню блюд, где же взять столько времени? Я бы выбрала с десяток, ну, может, двадцать. Можно готовить по нескольку в день. Не

— Давай сделаем так, — говорю я. И вдруг понимаю: это верное решение. Единственно возможное. — Я вернусь к тебе через два месяца, в середине августа. К тому времени ресторан уже точно закроется — на каникулы, а может, и насовсем. И тогда мы сразу возьмемся за работу.

— Ох, моя Селена, время — это ведь не цифры в календаре. Если плод созрел, его нельзя оставлять на ветке еще два месяца. Его нужно сорвать и съесть — если ты понимаешь, о чем я.

Мысль мне понятна. Но планирование не моя сильная сторона.

— Просто не хочется в итоге оказаться под мостом.

— «Под мостом»? Этот дом тебя всегда примет. — Флора поглаживает коробку и аккуратно закрывает крышку. — Ладно, может, моему Марко это и не нужно. Может, это все ерунда.

— Ну что ты, Флора! Вовсе не ерунда, — протестую я.

Слова иссякли, и мы сидим молча, каждая — со своим грузом вины.

— Какая мы с тобой чудесная пара, — говорю я Аманде, включая вторую передачу.

Машина тащится так медленно, что хочется ее подтолкнуть. Но я и не тороплюсь. Ползу себе в паутине дорожек в окрестностях ашрама и мечтаю стать бабочкой, чтобы перелетать от трулло к трулло и заглядывать в окна. Кто там теперь живет? Какими стали эти люди? Есть ли у них дети, которые носятся повсюду босиком, копают червей в саду, обливаются водой и выдумывают цирковые номера, пока взрослые курят и неторопливо беседуют на верандах?

Я от всей души надеюсь, что, говоря «мы», Паоло имел в виду наших друзей и что на ужин придут Майя и Саверио. Чем больше я об этом думаю, тем вероятнее это кажется. Он ведь не уточнил, кого имел в виду. Сказал«Мы ждем тебя!»как нечто само собой разумеющееся. Я снова их всех увижу, как мечтала!..

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида: глаза усталые, но сияют огоньком предвкушения и надежды.

Включаю третью передачу, Аманда вздрагивает и стонет. Новый поворот еще глубже погружает меня в мир детства.

Вдоль подъездной дорожки в ряд выстроились зажженные факелы с цитронеллой, хотя еще довольно светло. Я паркуюсь рядом с единственной машиной — баклажанового цвета Fiorino[23]. Паоло не сказал, во сколько приезжать, и я решила, что буду около семи, но пару раз ошиблась поворотом, а потом еще постояла немного у ограды бывшего ашрама, так что уже почти восемь.

Подходя к трулло, я слышу крики, смех и громкий собачий лай. На дорожке оказывается голый бутуз в индейском головном уборе и бежит ко мне. За ним появляются две рыжие девочки: одна — с косичками и в голубой балетной пачке, другая — стриженая и в розовой. Все трое молча окружают меня. Я неловко улыбаюсь и останавливаюсь, потому что дети не дают мне прохода.

— Ты и есть Селена? — спрашивает девочка с косичками.

— Ну да.

— А я-то думала, ты красивая, как богиня.

Близняшки необыкновенно похожи на Паоло. Те же круглые глаза, большие, безмятежные, доверчивые. У Паоло есть дети. Его образ в моей голове разбивается вдребезги.

— Кто это? — интересуется вторая девочка, указывая на мою футболку.

— Мадонна.

— Мама Младенца Иисуса? — удивленно переспрашивает она.

— Нет, нет. Певица. А вы обе очень красивые!

Надеюсь, теперь мне дадут пройти. Но дети не уходят и продолжают меня рассматривать.

— Ты папина подруга, — говорит девочка с косичками. — Мы давно тебя ждем. Вы играли вместе, когда были как мы.

— Точно… и очень весело проводили время.

— А во что вы играли?

— Даже не знаю… ну, я рисовала. Мы разыгрывали спектакли. На море фантазировали, что готовим еду из водорослей.

— Мы тоже так делаем. — Дети явно разочарованы.

— Никакая ты не богиня, — выносит свой вердикт малыш.

— Ты даже совсем не высокая.

— Ну… я же не нарочно.

Наконец мне удалось заставить их улыбнуться. Они отступают на полшага, но пройти все еще не дают.

— А почему ты бросила своих друзей? — спрашивает малыш.

К счастью, в дверях появляется Паоло. Он приветственно поднимает руку и не спеша идет ко мне с теплой улыбкой на лице — босой, в хлопковой рубашке, в зеленом саронге, повязанном вокруг бедер, с маленькой красной бинди на лбу. Следом выходит незнакомая мне белокурая молодая женщина в спортивном костюме.

— Добро пожаловать, — говорит Паоло, обнимая меня.

Дети расступаются, но продолжают внимательно наблюдать за нами.

Я чувствую себя довольно скованно. Оглядываюсь по сторонам, но понимаю, что из дома больше никто не выйдет. Это я все та же девочка-подросток, какой когда-то была, а Паоло все это время жил, а не ждал меня здесь с нашей прежней компанией, книгами, музыкой и воздушными замками.

Блондинка протягивает мне руку:

— Привет, я Камала.

Улыбка у нее ровная и сияющая, рукопожатие твердое, как будто она никогда ни о чем не тревожится.

— А я Селена.

— Наконец-то познакомились, — говорит она просто.

— Она не богиня, мам, — сообщает стриженая девочка.

Эти слова как будто развеивают чары, и дети убегают.

— Я тут принесла… — Я достаю миндальный торт, который Флора испекла мне по случаю поездки в гости.

Паоло смеется:

— Мы как раз обсуждали, что забыли про десерт. Какое совпадение!

— Это волшебное место, — замечает Камала. — Здесь случаются чудеса.

Или, может, здесь их проще заметить?

По дороге к трулло я наблюдаю, как две маленькие балерины путаются у широко шагающего Паоло под ногами.

Я ехала к мальчику с круглыми глазами, а встретила взрослого мужчину, трижды отца. Я-то думала, это мои дети будут носиться босиком вокруг веранды, а Паоло выберет более уединенную жизнь. Он же так любил читать, что прерывался, только чтобы навестить меня или куда-нибудь проводить.

Девочкой я была уверена, что рожу рано. Представляла, как буду танцевать с детьми, носиться с ними вокруг дома, помогать им с уроками, обнимать перед сном. Видела себя собирающей с ними овощи в огороде, плетущей макраме, играющей в куклы — такой яркий, веселый мыльный пузырь. Такой же, как сейчас переливается вокруг Паоло и Камалы.

И вот мне тридцать четыре, но я до сих пор одна. До сих пор не поняла, что я умею и что люблю. Было несколько коротких романов, но таких, что и вспомнить-то нечего. Я так и не встретила человека, с которым захотела бы провести всю жизнь, а идея материнства от меня настолько далека, что я о ней вообще забыла.

Пару часов спустя дети уходят спать, а мы с Паоло и Камалой устраиваемся за столом

— Селена, а все-таки зачем ты приехала? — наконец спрашивает Паоло.

Мы так долго держались в русле светской беседы, и вот он, момент истины.

Я развожу руками, поочередно вглядываюсь в их лица.

— Я столько раз сбивалась с пути, что решила вернуться к истокам.

Стоило это сказать — и стало легче. Может быть, дело в том, что в теплой атмосфере их семьи я чувствовала себя дома, но я высказала свою самую страшную тайну — и небо не упало на землю. Мои собеседники вовсе не выглядят шокированными.

— Любой, кто думает, что должен непременно прийти куда-то, обречен свернуть не туда, — замечает Паоло. — Не знаю, есть ли вообще это «туда». И что, собственно, значит «прийти»?

— Ну, не знаю, преуспеть в чем-то? Чтобы иметь право сказать: «Я этого достигла, это я сделала. Я как-то пригодилась миру».

— Но разве достижения нас определяют? — настаивает Паоло.

Его вопрос застает меня врасплох.

— А что же тогда нас определяет?

— Мы, как есть. Мы сами. Нечто загадочное и изменчивое.

Камала улыбается:

— Ну, договорились до философии.

Малыш проснулся и зовет маму в окно.

— Сейчас вернусь, извините, — говорит Камала и исчезает в доме.

Я любуюсь луной, сидя скрестив ноги на каменной скамье у трулло и утопая в мягкой подушке. Паоло устроился напротив на складном деревянном стуле.

— Миру можно пригодиться по-разному, — продолжает он. — Но беда в том, что мир в наши дни вынуждает нас думать о жизни как о состязании. Побеждать, проигрывать, добиваться, достигать… Что это за слова? Я в них не верю и не хочу верить. Предпочитаю думать, что в жизни вообще ничего не нужно достигать. У каждого свой путь, своя история, своя судьба. Мы же вместе этому когда-то учились, верно?

— Да, все так. Но поверь мне, когда человек терпит неудачу во всем…

— А что такое вообще неудача? Ведь сама концепция ошибочна. Мы живем в эпоху болезненного стремления к самореализации, понимаемой как измеряемый результат, как число. Мы живем, чтобы превратиться в сухую статистическую единицу! А неудачи рассматриваем как помехи на пути к цели. Но на самом деле они просто случаются, это часть жизни. Когда роза роняет лепестки, она не думает: «Я потерпела неудачу». А гусеница, превращаясь в бабочку, не празднует успех. Они просто живут свою жизнь. Проблема заключается в самой идее, что мы можем ошибиться. Что наши… ну, скажем, отклонения от маршрута… — это ошибки, пустая трата времени, что нам необходимо куда-то успеть. А на самом деле надо любить эти отклонения, ведь именно они делают нас теми, кто мы есть.

Как заманчиво было бы остаться здесь навсегда. Спрятаться в доме Паоло и Камалы, словно беглец в заброшенной хижине на краю света. Сменить имя и личность. Помогать в огороде, нянчить детей. Поставить на паузу все проблемы и решения. Укрыться в этом замкнутом мирке и больше никогда не возвращаться в Милан.

— Постоянные напоминания себе о собственной несостоятельности только раздувают эго, — продолжает Паоло. — Зачем вообще придавать этому столько значения?

— Ну ведь это наша жизнь. Разве не следует относиться к ней серьезно?

Я прислоняюсь спиной к стене. Сквозь решетчатый навес над нашими головами просвечивает звездное небо.

— Следует принять несовершенство как естественное состояние вещей. Помнишь притчу о человеке, у которого сгорела крыша? Он сказал: «Как хорошо. Теперь мне видно луну».

— Да, я бы тоже так могла. — Я посмеиваюсь, но потом понимаю, что идея не так уж и абсурдна. — Но ведь есть счета, обязательства…

— Конечно, — соглашается Паоло. — Не так просто уйти от правил игры…

Он хмурится, и, кажется, я понимаю из-за чего.

— Я видела дуни, который вы соорудили в саду, — говорю я.

— Стараемся соблюдать традиции.

— Что все-таки случилось с ашрамом?

— Мы сделали все, что могли, но победил сильнейший. Пришлось нам попрощаться с мечтой о мирном и гостеприимном приюте. — Паоло тяжело вздыхает. — Собственник участка получил предложение, с которым мы просто не смогли конкурировать, и отказался продлевать договор аренды. Теперь в мире будет на один курорт больше и на одну общину меньше…

Арендаторы и арендодатели. Я знаю об этом не понаслышке.

— Хотите травяного чаю? — прерывает нас Камала, появляясь в дверном проеме с подносом в руках.

На подносе — три чашки ее работы, каждая украшена символом: лотос, трезубец и мышь.

— Для большинства мы были просто чудаки, переодетые в восточные одежды, — продолжает Паоло. — Но ты, Селена… ты это прожила, ты знаешь, что за этим стоит. Камала пришла позже и совсем из другого мира, но оказалась здесь именно в тот день, когда к нам явился Учитель.

— Я стояла в очереди вместе с остальными, — вступает она. — Мне было просто любопытно, хотелось впечатлений. Учитель подозвал меня и сказал: «Ты будешь называться Камала — как цветок лотоса: родившись в грязи, он тянется к свету». Я разрыдалась. У меня за плечами столько боли… хотя я никому об этом не рассказывала. Паоло молча подошел и обнял меня. С того дня мы больше не расставались.

— Это случилось лет через пять-шесть после твоего отъезда, — уточняет Паоло, подавая мне дымящуюся чашку.

На ней изображена мышка, и я невольно улыбаюсь.

— Теперь наших тут почти не осталось, — продолжает он.

— А Майя?

— В последний раз я видел ее три или четыре года назад, в ашраме. Она собиралась в Хорватию. У меня где-то должен быть ее телефон, хочешь?

— Да, спасибо!

Паоло уходит в дом, и я слышу, как он что-то перебирает, шурша бумагой.

Вскоре он возвращается с листком в клетку.

— Надеюсь, номер не изменился.

Я крепко его обнимаю.

Паоло… мой друг Паоло. Совсем другой — и в то же время все тот же. Как же мне хотелось, чтобы сегодня вечером мы оказались здесь все вместе, как в былые времена…

— А Саверио? Ты знаешь, где он теперь? — спрашиваю я почти шепотом.

— Мы иногда пересекались в ашраме. Он стал учителем йоги. Во время нашей последней встречи говорил, что преподает в Shanti Eternal — центре духовных практик недалеко от Лечче[24].

Это недалеко. Даже Аманда сможет туда добраться. По сравнению с утром, когда я уперлась в плакат застройщика, передо мной как будто открываются новые горизонты.

Но травяной чай закончился, а луна уже поднялась высоко.

— К

Паоло и Камала предлагают остаться ночевать. Так хочется и дальше нежиться в их дружеском тепле, и диван в гостиной кажется таким удобным… И так не хочется углубляться в ночной лабиринт овечьих троп после долгого и трудного дня… Но нельзя волновать Флору, она наверняка меня дожидается, делая вид, что что-нибудь отмывает. Где-то внутри я знаю, что нужна ей.

Обнимаю Паоло и Камалу, говорю, что не хочу их больше терять, — и это правда.

В машине я ищу волну — «Ночных друзей», но Аманда выдает только треск помех, и я выключаю приемник. Медленно еду по пустынным улочкам — свет фар едва рассеивает мрак — и думаю об одном: «Мне нужно разыскать Майю и Саверио».

Гуру Пурнима, июль 2000 года (мне одиннадцать лет)

— Та-дам!

Майя выглядывает в просвет между развешанными простынями, раскинув руки в стороны. На ней розовый топ с пайетками и юбка с бахромой, на лбу блестящая наклейка-бинди в форме бриллианта, а на ногах — туфли для танго на небольшом каблуке, специально купленные на рынке. Мне же придется довольствоваться маминой обувью.

Мы собрались во дворе у Майи на генеральную репетицию.

Вот уже три дня я ночую у нее дома. Сегодня утром после душа она попросила меня сесть спиной, аккуратно расчесала волосы и заплела их во французскую косу. Затем развернула меня к себе и посмотрела как на чудо.

— Тебе так идет, Селена! Всегда так ходи!

Я бережно перекидываю косу на плечо — словно бесценное сокровище — и тем временем оформляю сцену для спектакля. Я придумала сделать занавес из простыней, натянутых на бельевую веревку. Простыни с узором из полевых цветов любезно одолжила нам мама Паоло. Майя попросила меня нарисовать задний фон на огромном листе упаковочной бумаги. Я выбрала Гималайские горы, и они ей очень понравились.

Мы выступим в ашраме перед родителями и другими взрослыми, и это ознаменует начало праздника Гуру Пурнима.

Сюжет придумал Саверио: под аккомпанемент песен «Битлз» зрители узнают о приключениях компании друзей, живущих в отдаленной деревушке. В центре повествования — история дружбы и соперничества двух девушек, роли которых исполняем мы с Майей. Практически весь спектакль мы проводим на сцене, рассказывая нашу историю через песни и танцы. Сам Саверио играет главного героя, ранимого и романтичного.

Саверио — прекрасный актер, и не я одна так считаю. В нем есть что-то особенно притягательное, он словно создан для сцены.

— По-моему, он все это затеял только ради того, чтобы потанцевать с тобой, — шепнула мне Майя в первый день репетиций.

Я замахала на нее руками, как бы говоря, что это глупости, но потом не могла перестать об этом думать. И теперь всякий раз, когда мне приходится танцевать с ним, я спотыкаюсь, замираю, забываю движения и выгляжу так, будто попала на сцену случайно.

В представлении участвуют все дети, каждый в меру своих талантов. Кто играет на бубне, кто ходит колесом, кто разносит по залу изюм в большой пиале и угощает зрителей. Паоло — рассказчик. Эта роль подходит ему идеально: у него спокойный, убедительный голос. Я сторонюсь его, потому что он, словно тень, следует за мной по пятам. Но стоит мне ошибиться, растеряться или запутаться, достаточно взглянуть на Паоло — и становится спокойнее. Этот мальчик неизменно говорит одно и то же: «Ты просто молодчина!» — и в его голосе столько уверенности, что я понемногу начинаю верить в это сама.

Моя сестра Диана отказалась от какой-либо сценической роли и нашла себя за кулисами. Она отвечает за технические работы: включает музыку, поднимает табличку с надписью «Аплодисменты» и, наконец, к своему великому удовольствию, перед закрытием занавеса выводит на сцену нашего кота.

Зрелище выходит шумным и хаотичным: актеры путают время выхода, импровизируют, забывают реплики, повторяются и отклоняются от сценария. Однако зрители остались довольны — в зале царило оживленное веселье, а бурные аплодисменты и смех стали для нас лучшей наградой.

Под конец мы все собираемся за праздничным столом в ашраме. На столе традиционные индийские блюда: дхал, тушеные овощи, йогуртовый соус, лепешки-чапати, испеченные с утра моим отцом, и мой любимый десерт — сладкий бурфи. Я прихлебываю чай из металлического стакана и смотрю по сторонам. Вокруг — шумный и радостный праздник: взрывы смеха, танцы, кто-то обсуждает спектакль, кто-то зовет нас присоединиться к грядущей ночной медитации. В общем-то, сама жизнь здесь — бесконечный спектакль вне всяких правил, и другая нам не нужна.

Скоро мы с друзьями побежим к нам домой — сегодня все останутся у меня ночевать. Мама уже приготовила нам на полу подушки и одеяла. Сама она проведет ночь, погруженная в книги. В последнее время она предпочитает свои исследования молитвам, но здесь каждый волен быть собой. Жизнь в ашраме видится мне прекрасной и цельной, лучшим способом выразить благодарность миру за то, что мы есть.

Воскресное утро, половина десятого. Трасса пуста, солнце играет на волнах оливковой листвы, согревает спрятанные за деревьями фермы и каменные ограды. До Shanti Eternal осталось примерно пятьдесят километров.

Вчерашний итоговый отчет по выручке Nuvola заставил приуныть даже сильнее, чем обычно, поскольку была суббота, а пришло всего семь человек. Это провал даже по нашим скромным стандартам.

Отзывы? Один.

Оценка: 2,5 звезды.

Заголовок:«Как убить субботний вечер».

Комментарий:«Стильное место, еда — вполне приличная. Но атмосфера… Боже мой! Реально унылая».

В порыве эмоций я написала:«Если бы вы поставили на пару звездочек больше вместо того, чтобы добивать лежачего, возможно, в следующую субботу было бы лучше».

Я немного подумала, но потом коснулась большим пальцем кнопки «Отправить». Прошлый ответ не вызвал никакого отклика, так что на этот раз я хотя бы позволила себе маленькое удовольствие: высказаться и пусть даже образно вскрикнуть:«Ай!»— вместо того чтобы снова молча проглотить обиду и расплатиться за это очередными спазмами в желудке. После этого я приняла снотворное, предложенное Флорой, — она, как я и думала, дожидалась меня, устроившись на желтом диване. Мне очень хотелось не растерять хрупкое ощущение покоя, оставшееся после ужина с Паоло и Камалой, и вытеснить из памяти все имеющее отношение к Милану.

Я провалилась в сон и проспала семь часов без сновидений, а утром увидела сообщение от Гвидо:«Вот это смелость! Я не сразу догадался, что ты уже решила прикрыть лавочку…»

Я быстро ответила:«Иногда просто хочется быть собой, нет?»

Я промолчала. Уже воскресенье, и у меня на руках билет на вечерний поезд Intercity. У меня остался один день, только одна стрела в колчане, а мишень то появляется, то исчезает, как мираж. Разминая спину, я набрала номер Майи. Долгие гудки. Нет ответа.

За окном проплывают апулийские пейзажи, наполняя меня новой силой: зелень здесь не просто побеждает серость и охру, а оживляет их, заставляя верить, что природа сильнее жары и засухи. Пока корни в земле живы, есть надежда на новый расцвет. Остался один день, но я повторяю себе: «Все еще может получиться. Майя обязательно перезвонит, а я доберусь до Shanti Eternal и увижу Саверио».

Я представляю его в свободных тайских брюках, его подтянутую фигуру и спокойную ауру йога. Воображаю нашу полную эмоций встречу. Возможно, сейчас, когда я снова здесь, в этом подвешенном состоянии, можно рискнуть смешать все карты и раздать заново. Хотя бы честно выразить свои мысли и спросить, о чем думает он, о чем думал тогда?

В поисках вдохновения пытаюсь настроить радио, но из динамиков доносится только раздражающий треск — дослушать хоть что-нибудь до конца не получается. Я сдаюсь и начинаю напевать песни «Битлз».

Дорога и природа открываются за окнами во всей красе, и я вдруг чувствую себя амазонкой, спешащей навстречу приключениям. Со всех сторон меня обнимает бездонное голубое небо, а сельские пейзажи и морские просторы за окном неспешно сменяют друг друга. Давно мне не доводилось наблюдать такую бескрайнюю ширь. Тем временем ветер треплет выбившиеся из косы пряди, совсем как в детстве, когда я высовывалась из окна машины.

К концу пути я буду выглядеть как растрепанная дикарка, уж молчу о пыли, летящей в глаза. Но закрыть окно не получается, ручка сломана, да и ладно. В конце концов, как говорит Паоло, жизнь несовершенна. Зато сегодня у меня отличное настроение, и я не позволю капризам Uno, ровесницы мороженого Coppa del Nonno[25], его испортить. Если в глаз залетит мошка, смогу притвориться, что вовсе не плачу.

Сбавляю скорость, чтобы не пропустить поворот: я должна быть уже рядом. Наконец передо мной появляется дорожный знак.

Сворачиваю на белесую грунтовую дорогу, отгороженную высокой свежевыкрашенной стеной, над которой поднимаются макушки высаженных вдоль деревьев. Стена глухая, ни одного просвета, через который можно было бы заглянуть.

Аманда движется рывками. Надеюсь, что дело не в бензине, — я ведь не смогу решить этот вопрос на ближайшей заправке. Вот наконец и ворота. Они закрыты.

Выхожу из машины и нажимаю кнопку звонка. С экрана камеры видеонаблюдения на меня смотрит женщина — молодая? — растрепанная, под глазами круги, лицо как у святой пророчицы, в ушах звенит (хоть этого и не видно), в футболке с Мадонной (о чем я уже жалею), развевающейся красной юбке и пыльных кроссовках.

Солнце палит немилосердно. Никто не открывает. Вокруг ни души. Я уже спрашиваю себя: «Что я, черт возьми, забыла в сельской глуши Саленто воскресным июньским утром?» — когда замечаю будку охранника на противоположной стороне дороги. Спешу к ней. Внутри мужчина разгадывает кроссворд. Когда я приближаюсь, он угадывает седьмое слово по горизонтали — «ошибка» — и старательно вписывает его в клетки. Может быть, это знак? Но о чем он говорит? Что я ошибаюсь? Или наоборот — что не ошибаюсь?

Я осторожно стучу в стекло. Мужчина с неохотой поднимает на меня глаза. Жестом прошу его открыть, если можно. Струя прохладного воздуха из кондиционера щекочет мне щеки.

— Я ищу Саверио Палумбо, — говорю я громче, чем хотела бы. Пожалуй, даже кричу.

— По воскресеньям центр закрыт.

Действительно. Почему он должен быть открыт? И почему я об этом не подумала?

— Саверио Палумбо — учитель, он здесь работает. Может, у вас есть его номер? — спрашиваю я, взывая к его сочувствию. — Это важно. Очень важно…

Охранник не выглядит убежденным, и я выкладываю последний козырь:

— Это вопрос здоровья… семейное дело.

Но он остается равнодушен.

— Девушка, какой сегодня день?

— Воскресенье.

— Вот именно. А по воскресеньям центр закрыт, — повторяет сторож, вытаращив глаза, видимо, чтобы я лучше понимала логику его рассуждений.

Я хочу объяснить, что вот-вот уеду, что не была здесь пятнадцать лет, что Апулия не то чтобы за углом от Милана, что даже не знаю, когда сумею вернуться, что…

— Я ничьих номеров не знаю и дать не могу, — говорит он, прежде чем я успеваю открыть рот, и возвращается к кроссворду.

— Могу я хотя бы оставить сообщение?

— Да, это можно.

Быстро достаю из сумки старый блокнот для эскизов. Из него выпадают несколько открыток от отца, я нагибаюсь за ними, потом судорожно начинаю искать карандаш.

Охранник уже положил руку на оконную раму и собирается закрыть окно.

Что же написать?

Старое доброе:«Я тут проезжала мимо…»?

Или романтичное:«Вот уже пятнадцать лет, как…»?

Я выбираю краткий и простой вариант:«Это Селена. Мне нужно с тобой поговорить. Вот мой номер…»

— Как я уже сказала, это важно, — уточняю я.

Взяв записку, сторож закрывает окно и из-за стекла еще раз произносит:

— Воскресенье.

Я хотела бы попросить его не потерять этот листок, но понимаю — это уже слишком.

На обратном пути жара усиливается, Аманда подозрительно чихает, стрелка бензобака опасно приближается к резервной отметке, а настроение у меня на нуле. Уже больше часа твержу себе, что нужно заняться рестораном, найти решение, взять ситуацию в свои руки, а не играть со своим прошлым в казаки-разбойники.

Того, что я ищу, уже нет — время упущено.

Вечером сяду на поезд Intercity и вернусь в Милан.

Цветная капуста по-кавурски

Ингредиенты (на 4 порции):

1 кочан цветной капусты среднего размера;

2 вареных яйца;

2 филе анчоуса;

80 г сливочного масла;

60 г тертого сыра Grana Padano (или пармезана);

1 столовая ложка мелко рубленой петрушки;

сок лимона — по вкусу;

соль — по вкусу.

— Я, кажется, нашла тебе, где остановиться, — говорит Флора, встречая меня на пороге.

— Что?

— Ты же не хочешь и дальше гробить спину на этом диване. Лучше перебраться на нормальную кровать.

Вот уже десять минут я безрезультатно массирую поясницу. Не знаю, как сказать ей о вечернем поезде. Было бы проще, если б это была не Флора. Но это она.

Билет я купила онлайн, и Оронцо предложил отвезти меня на вокзал.

«А жаль», — сказал он с ноткой протеста.

Я уверила его, что скоро вернусь за машиной, просто сейчас дома ждут неотложные дела.

— Тут вроде у одного парня освободилась комната, — продолжает Флора. — Ты можешь пожить у него, так будет удобнее. Попозже вместе сходим туда и поговорим. А на обед и ужин приходи ко мне, это само собой. Ведь у нас есть важное дело — книга для моего Марко, помнишь?

Помнить-то помню. Вот только не припоминаю, чтоб мы приняли окончательное решение.

— Разумеется, книга… — Я неопределенно киваю.

Перечить Флоре — дело практически невыполнимое.

— Раз уж мы здесь, давай не будем терять времени, — говорит Флора, протягивая мне лист бумаги и ручку. — Займемся цветной капустой. Этой зимой на рынке мне попалась отменная — и, конечно, я не смогла пройти мимо.

Она показывает мне миску, полную замороженных соцветий, и тут же отправляет их в кастрюлю с кипящей водой, добавив щепотку соли. В кастрюлю поменьше аккуратно опускает яйца. Устанавливает таймер-помидорку и берется за сковородку: кладет в нее кусочек сливочного масла и ставит на плиту. Затем бросает на меня быстрый взгляд и кивает: пора записывать.

— Это особенный, благородный рецепт, который, как говорят, принадлежал лично графу Кавуру[26]. Представляешь, туринская семья, где я работала, хвалятся, что они его прямые потомки. Значит, это самая настоящая, оригинальная версия.

— Но сейчас же не сезон цветной капусты.

— Тебе не нравятся теплые дни зимой? Или прохладные — летом? Если не хочешь все время играть одними и теми же картами, нужно перетасовать колоду, — говорит Флора.

Я торопливо записываю. Она ждет, пока я закончу, а потом продолжает рассказ. В это же время сливает воду, обжаривает капусту, перекладывает в смазанную маслом форму и ставит в духовку.

Звенит таймер.

— Ставим духовку на сто восемьдесят градусов, — уточняет она, осторожно вынимая ложкой яйца из кастрюли. Затем перекладывает их на деревянную доску и аккуратно очищает от скорлупы.

— Мой Марко терпеть не мог запах цветной капусты, но вкус ему нравился. Заходил в кухню и сразу зажимал нос и открывал рот, становился похож на тюленя. — Теперь Флора рубит на доске вареные яйца. — Конечно, это блюдо пахнет сероводородом, зато вкус у него отменный. Так я преподала сыну важный жизненный урок: не суди о людях по первому впечатлению. Кто знает, чем они смогут тебя удивить.

Я переношу эти слова на бумагу, не отрывая взгляда от Флоры. Она тем временем смешивает измельченные яйца с мелко нарезанными анчоусами и петрушкой, а затем добавляет в смесь растопленное сливочное масло. Спустя двадцать минут вынимает цветную капусту из духовки и аккуратно выкладывает на нее соус из яиц и анчоусов.

В кухне жарко, как в бане. Только Флоре может прийти в голову запекать цветную капусту в духовке в такую жару. И вдобавок запах, который так не любил «мой Марко», теперь заполняет всю комнату.

— Ты все записала? — осведомляется няня.

Я бросаю взгляд на листок — весь исписанный, исчерканный, с заметками на полях. Он больше похож на военную карту.

— Конечно. Все понятно, — отвечаю я, складываю его пополам и убираю в свою холщовую сумку.

И все же, когда я пробую цветную капусту, жара, запахи и окружающая суета отступают на второй план. Она тает во рту, и с каждым кусочком в моей душе поднимается буря сомнений. Как жаль, что я не могу поддержать Флору в ее начинании, не помогу ей передать сыну свою премудрость — далеко не только кулинарную, а сотканную из опыта, памяти и любви.

Разумеется, на столе не только капуста. Рядом красуются моцарелла, таралли, помидоры и три ароматные отбивные с томатным соусом.

— Флора, нас же всего двое, — протестую я.

— И что? Двое — это уже семья. И так приятно, когда семья собирается за столом.

— Ну что ж, делать нечего, буду есть за троих.

Я верна своему слову до последней крошки, хоть и чувствую, что вот-вот лопну.

— Не хочешь полежать немного? — наконец спрашивает няня. — А потом пойдем смотреть комнату.

Я с трудом поднимаюсь. Мысль о том, чтобы растянуться на желтом диване, кажется невероятно заманчивой. Но ведь нужно как-то смягчить ответ на вторую часть ее вопроса, ту, что касается комнаты и всего, что с этим связано. Как признаться ей, что я уезжаю?

Я кладу руку на ее покатое плечо, покрытое цветастым ситцем.

— Лучше я прогуляюсь, Флора, мне нужно немного проветриться.

— В воскресенье, да еще в такую жару? — удивленно восклицает Флора. — Это просто немыслимо! Еще хуже, чем пропустить мессу!

В переулке я снова набираю номер Майи. Все те же пустые гудки словно фрисби, который падает, не долетев до цели. А я тем временем уже пришла.

Бар Августо все тот же, что и пятнадцать лет назад: мягкие красные диванчики, мраморный пол, зеленая витрина с мороженым, зеркала отражают длинную стойку темного дерева. В зале почти никого. Как только я переступаю порог, связь пропадает. Убрав телефон, направляюсь к витрине с десертами в глубине зала. Я не могу остаться и помочь Флоре с книгой, и если способ искупить вину вообще существует, то он здесь.

Миндальные печенья на прилавке сияют, как драгоценные камни. Рядом с засахаренным миндалем я вижу печенье с засахаренной вишней, которое любит моя сестра любит моя сестра, и мои любимые пирожные с тонкой белой глазурью, украшенные серебряными бусинками.

Сидя за мраморным столиком каждая со своим блюдцем, мы с Дианой устраивали маленькие торги: она мне — засахаренную вишню в обмен на глоток моего миндального молока, я ей — серебряную бусинку, если она позволит мне доесть крошки от ее печенья, и так далее. Мы покидали кондитерскую, опьяненные сахаром, калориями и болтовней.

За витриной возникает та же дама, что обслуживала нас пятнадцать лет назад, — душа этого заведения. С привычной, почти родственной любезностью она спрашивает, чего бы мне хотелось. Она меня не узнаёт.

Я встаю на цыпочки, улыбаюсь. Никакой реакции. Мне не хватает смелости что-то сказать. Да и что тут скажешь? Конечно, было бы приятно, если бы она меня вспомнила, это значило бы, что я не так уж изменилась.

Но кто считал, сколько лиц она перевидала с тех пор, как открыла заведение? Всех не упомнишь. Это в детстве я бывала здесь часто, а теперь я взрослая, случайная гостья, как все прочие.

С некоторой неловкостью прошу ее упаковать мне марципановые фрукты в подарочный пакет. Затем не раздумывая заказываю целую коробку печений и белых пирожных с серебряными бусинками. У

«Возможно, все не так уж плохо, — говорю я себе, — я просто неправильно смотрю на вещи. Надо найти верный ракурс. Просто наслаждаться миндальным печеньем».

Кладу в сумку предназначенный для Флоры пакетик и выхожу из кафе с картонкой, украшенной нарядной лентой, как будто и это подарок кому-то.

«Пускай будет мне», — думаю я, направляясь к смотровой площадке.

Выбираю скамейку в тени. Вокруг ни души.

Ставлю коробку на колени, дрожа от предвкушения, открываю и вдыхаю аромат пирожных. Выбираю глазированное, такое шелковистое на ощупь. Подношу ко рту, и вот уже зубы погружаются в мягкую сладкую массу — кажется, оно даже слаще, чем раньше. Возможно, потому, что теперь я уверена, что это незаслуженное удовольствие. Медленно жую. Пирожное тает на языке, и с ним тают мои тревоги, в конце концов исчезают даже воспоминания о них. Тогда я достаю телефон.

— Селена!

— Помнишь пирожные от Августо?

— Ну, они незабываемы!

— Угадай, какое я съела первым.

— Прямо сейчас?

— Да. У меня тут целая коробка.

— Тогда белое, с серебряными бусинками.

Диана.Мы теперь почти не общаемся, жизнь развела нас в разные стороны, и мы поплыли по течению — не сопротивляясь, не задавая лишних вопросов, будто так и нужно. И все же. И все же она не колебалась. Она знает меня лучше всех. Она по-прежнему моя сестра. Мысль о том, что достаточно просто поднять трубку, чтобы услышать ее голос, придает мне мужества. Не понимаю, почему эта идея пришла мне в голову только сейчас.

— Откуда у тебя сладости от Августо? Посылка пришла?

— Ну, не совсем. В смысле это я стала посылкой. Я в Апулии.

— Ого!

— В нашем городке. На смотровой площадке, если точнее, тут есть скамейка, слева в тени. Любуюсь нашей долиной, а вон та белая точка внизу, возможно, место, где был ашрам.

— Был?

— Его закрыли. Ты не знала?

— Что?

— На его месте собираются построить роскошный курорт.

— Видишь? Еще одна деталь пазла.

— Какого пазла?

— В этом мире все крутится вокруг денег и власти… Слушай, а что ты там делаешь? Я думала, тыстрашно занятав ресторане.

Думаю, «страшно занята» она выделила нарочно, из-за того, что я никогда не езжу к ней в гости. Если точнее, я ни разу у нее не была.

Честно говоря, я все еще не придумала объяснения своему приезду сюда. Для семьи в том числе.

— Я просто… соскучилась.

— О! Почему бы тебе тогда не приехать ко мне? Неужели ты не соскучилась по своей сестре?

— Конечно, скоро приеду. Если мою машину починят.

— У тебя всегда отговорки.

— Но она правда сломалась. Накрылась окончательно. И потом, а тебе что мешало приехать в Милан?

— Милан — ключевой элемент пазла «деньги и власть». Раз мама продала дом, они и меня больше не получат.

— С тех пор лет десять прошло.

Диана молчит. Я слышу, как на заднем фоне мяучит кошка.

— Ну так что, оставить тебе засахаренных вишен? — спрашиваю я.

Сестра смеется:

— Где-то на месяц, если можно. Мне теперь тоже захотелось приехать.

— Как там твоя благотворительность? По-прежнему кругом одни несчастные?

— Именно. Иначе чем бы я тут занималась?

— Тоже верно. — Я делаю паузу. — Хочешь, могу отправить пирожные почтой.

— Не надо. Праздновать особо нечего. Мы с Фульвио расстались. Ему предложили должность в Калабрии, и он согласился. Тоскана ему разонравилась, хотя вообще-то это он меня сюда притащил, потому что хотел быть ближе к семье. Честно говоря, я не готова снова за ним ехать.

— Как жаль… Но, прости, разве ты не член его семьи?

— Вот именно. Мы так долго умничали на этот счет, что в итоге стали чужими. Жизнь — странная штука, правда?

Я выражаю понимание, хотя на самом деле до конца осознать ситуацию не могу — просто потому, что никогда ни с кем не жила под одной крышей. Дома меня встречает только радио.

— Почему бы тебе не приехать ко мне в Милан? Я серьезно. Нужно спасти один ресторан.

— Предпочитаю живых существ, но я подумаю, спасибо. Было бы здорово провести пару дней вместе. А сейчас пока, меня тут ждут. Слушай, а… — Она подбирает слова. — А почему ты не хочешь остаться там? Я бы осталась.

— С чего бы это?

— Потому что только там ты наконец сподобилась мне позвонить.

— Диана, я буду звонить, обещаю. Вообще-то, и ты иногда могла бы иногда набирать мой номер. Мир от этого не рухнет.

Я прикончила пирожные, и теперь меня слегка мутит.

Не раздумывая достаю из сумки альбом для эскизов и открываю на чистой странице. Аккуратно переписываю рецепт капусты по-кавурски, затем беру карандаш.

Я не рисовала много лет и на секунду пугаюсь: не разучилась ли? Мне не хватило смелости даже на эскиз логотипа для собственного ресторана — консультант все равно счел бы его нелепым, немодным или еще что-то в этом роде. Но сейчас мне не терпится поддаться порыву. Насладиться рисованием, как пирожными. Сделать подарок себе, а заодно и Флоре.

Грифель спотыкается, но рука быстро набирает уверенный ритм. Постепенно на бумаге вырисовывается перспектива сверху: на фоне клетчатой скатерти в углу угадываются мои приборы, а в центре — керамическая форма с капустными деревцами, щедро заправленными смесью измельченных яиц и анчоусов. Закончив, я долго всматриваюсь в рисунок. Он хорош — в нем есть что-то родное и теплое, поднимающее настроение. Он вышел из-под моей руки, он мой. Я удовлетворена. Давно мне не доводилось испытывать это чувство: ощущать, что и я уложила свой кирпичик в кладку вселенной, пусть даже он спрятан в известном лишь мне уголке.

Чтобы сохранить мгновение, фотографирую свое творение на телефон.

Не закрывая альбом, снова набираю номер Майи.

Гудки разрезают тишину, а сердце, стиснутое тревогой, будто застревает в груди.

— Алло? — хрипловатый решительный голос пробивается сквозь шум ветра.

Это голос Майи. Это Майя. Так неожиданно близко, словно сквозь годы протянулась невидимая нить.

Я размышляю обо всех оправданиях, которые выдумывала, лишь бы не пытаться ее отыскать. Она ведь и сейчас не знает, что это я.

— Алло? — повторяет она. — Кто это?

Похоже, она куда-то спешит и совсем запыхалась.

Майя живет своей жизнью. Мне хочется повесить трубку. Кто я такая, чтобы вот так всплыть после стольких лет молчания?

— Если вы хотите мне что-то продать — нет, спасибо.

У меня доли секунды, прежде чем она повесит трубку,

— Привет, Майя.

Привет, Майя.

Больше десяти лет я держала в себе эти слова. Мечтала, представляла, как скажу их, старалась стереть из памяти. Казалось невозможным поднять трубку и просто сказать: «Привет». И вот теперь…

— Это Селена, — едва слышно произношу я, будто разом потеряв голос.

Потом повторяю более уверенно.

— Селена? — голос Майи внезапно теплеет. Она явно удивлена и пытается осмыслить услышанное.

— Да, Селена. Это я.

— Селена… это невероятно! Извини, я сейчас в какой-то хорватской гавани — несу огромную лодку и бегу за дочкой, которая гонится за козой, чтобы угостить ее морковкой… Хотя мы давно уже должны были быть на пляже. Но ты даже не представляешь, как я рада тебя слышать!

Картина, которую она описала, слегка меня напрягает. Я не знала, что у нее есть дочь. Майя живет своей жизнью — это вполне нормально, и дочка у нее, наверное, тоже очень красивая. Я даже успела проникнуться к ней симпатией, представляя, как она носится за козой со своей морковкой. Но вместе с тем я ненавижу это чувство — врываться в жизнь занятых людей.

— Я звоню, потому что я здесь, в нашем городке. Заезжала в ашрам…

— Его закрыли, я знаю!

Я пытаюсь подобрать слова, чувствуя, что Майя продолжает оказывать на меня магическое воздействие даже на расстоянии, даже сквозь годы, даже когда она бежит за девочкой, которая гонится за козой, или, возможно, именно поэтому.

— Я пробуду здесь до вечера. Просто хотела сказать, что была бы рада тебя увидеть.

— Как жаль! Мне бы тоже очень хотелось. Арианна, иди сюда… Подожди минутку.

— Ты это мне или Арианне?

Стоит ей заговорить — и меня захлестывают те же чувства, что и пятнадцать лет назад.

— Тебе, Селена. Послушай, мы приедем в воскресенье. Может, дождешься нас?

— В следующее воскресенье?

— Да, на выходных. Арианна, не жадничай — отдай ей морковку!

— Эх… было бы замечательно…

Было бы замечательно. Было бы полным безумием. Может, в этом есть смысл?

— Подумай только, как обидно будет разминуться! Мы ведь сами много лет там не были.

— Я дам тебе знать, ладно? — отвечаю я. — Обещаю, что перезвоню.

— Перезвони и скажи, что дождешься нас!

Она отрывисто прощается и вешает трубку. Я стою вся в поту, словно только что поднялась в гору на велосипеде. Пейзаж за оградой сливается в одно большое зеленое пятно. Я была не готова к такому сердечному отклику. Моя подруга по-прежнему умеет удивлять и дарить чувство собственной значимости — и это настоящая радость. В последнее время таких моментов у меня было немного.

Я закрываю альбом и хочу встать, но на землю падает открытка от отца. На ней группа людей с обнаженным торсом, отраженная в водах Ганга. На обратной стороне дата: декабрь, несколько лет назад.

Дорогая Селена!

На Западе близится Рождество. Говорят, в эти дни все становятся добрее, но, по правде, это не главное. Главное — оставаться собой, быть настоящими, узнавать себя в глазах других. Друзья — это зеркало, в котором отражается наша истинная сущность.

Мне хотелось бы, чтобы ты снова окружила себя единомышленниками. Я вижу, что тебе сейчас слишком одиноко, и в этом одиночестве ты теряешь себя. Обещаешь, что хотя бы попытаешься? Сделай мне этот маленький подарок — он будет для меня настоящей радостью.

Я люблю тебя.

Твой папа

Как же мне было грустно читать эту открытку! В тот сырой зимний вечер я сидела дома и увидеть свое отражение могла разве что в экране телевизора. Переписка с отцом в последние годы была как хитрый узел, который невозможно распутать.

Я переворачиваю открытку и целую ее, словно это его щека. В зеркалах я обычно себя не узнаю — все время ожидаю увидеть другое лицо, другое выражение, даже другой возраст. Представляю себя спокойной, уверенной в себе женщиной, а вижу испуганную девочку; ожидаю встретить взгляд живой, открытой девушки, а вижу запавшие глаза загнанной взрослой женщины. Но тут папа прав: лучшие зеркала — это друзья.

Мне вспоминаются слова Флоры: мы проводим жизнь в ожидании подходящего момента и не осознаём, что он уже настал — здесь и сейчас.

Я снова обдумываю ее идею, перевожу взгляд на свой рисунок.

Здесь и сейчас.

Остаться — значит помочь ей, встретиться с Майей, еще раз попытаться попасть в Shanti Eternal, заглянуть к Паоло и Камале. Хоть раз в жизни довериться себе и посмотреть, к чему это приведет.

Конечно, меня ждет ресторан со всей его текучкой: сотрудниками, коммунальными платежами, гонораром адвокату, арендодателем, консультантом, переговорами с банком… Но наше положение столь плачевно, что неделя моего отсутствия, скорее всего, ничего не изменит. Залезать в долги и принимать неправильные решения можно и по телефону. Возможно, именно здесь меня осенит вдохновение и я найду ту волшебную кнопку, которая поможет переломить ситуацию.

Делаю глубокий вдох и понимаю: решение принято.

Флора энергично стучит в дверь. Квартира находится на втором этаже приземистого свежевыбеленного дома с зелеными ставнями. К двери ведет каменная лестница, на каждой ступеньке — растение в горшке, на крыльце — огромный кактус.

— Есть кто-нибудь? — громко вопрошает Флора.

— Иду, — откликается спокойный голос за дверью.

На пороге появляется красивый мужчина лет пятидесяти: гладковыбритый, седовласый, в льняной рубашке и очках в черепаховой оправе. На ногах — фриульские туфли[27], в руке — книга. Чтобы не потерять нить повествования, он придерживает страницы пальцем.

— Добрый вечер, — произносит он с вежливой, но грустной улыбкой, такой, будто причин улыбаться нет — и именно поэтому стоит это сделать.

— Мы не знакомы, — говорит Флора, внимательно вглядываясь в его лицо. — Вы, наверное, не отсюда?

— Я живу здесь уже почти десять лет. Переехал… по работе.

Она кивает, будто что-то обдумывает.

— И сдаете комнату в своем доме, верно? Нам нужно жилье для этой девушки.

Няня мягко толкает меня вперед, но не отпускает мою руку, как будто ждет его ответа, чтоб решить, можно ли ему доверять.

Мужчина колеблется. Затем по его лицу разбегается сеть морщинок.

— Да, проходите, я вам все покажу. Если вас устроит, конечно.

Я чувствую, надо что-то сказать, но что? Разве что спросить о цене? В голову приходит только это, но на пороге о таком не спрашивают.

— Я Селена, — просто говорю я.

— А

Мы попадаем в прихожую со сливовыми стенами, откуда в дом ведет мшисто-зеленый коридор, загроможденный мебелью, книгами, скульптурами, картинами и другими ценными вещами. Проходим мимо кухни в фисташковых тонах, заглядываем в светло-голубую ванную, следуем мимо спальни василькового цвета с элегантной кованой кроватью. Наконец останавливаемся перед маленькой комнатой с оранжевыми стенами. Помимо светильников, безделушек, стопок книг, подушек, стульев всевозможных форм и письменного стола у окна, здесь есть односпальная кровать, притулившаяся вдоль стены. На матрасе аккуратными стопками разложены простыни, полотенца и несколько коробок разного размера.

Антонио открывает окно. Голоса прохожих и шум машин, медленно взбирающихся в гору, заполняют тишину комнаты живыми звуками.

Я думаю о своей покинутой в спешке квартире в Милане. Теперь там тихо. Пицца с салями так и лежит на столе, а на полу, наверное, уже начала оседать пыль. Квартира ждет меня, а я все не возвращаюсь.

— Здесь что, кто-то умер? — неожиданно выдает Флора.

— Что-то в этом роде, но ничего кровавого, — отвечает хозяин с меланхоличной улыбкой, в которой угадывается легкий фатализм.

Он сразу внушает мне симпатию.

— Меня все устраивает, спасибо, — говорю я. — Если, конечно, смогу себе это позволить.

— Да ладно тебе, — вступает Флора. — Уверена, он даст нам хорошую цену, максимум пятьдесят евро за ночь. Это больше похоже на склад, чем на комнату, — бесцеремонно замечает она.

— Да, вы правы. — Антонио кажется слегка озадаченным. — Считайте, что договорились. Если согласны, я наведу тут порядок. Я эксперт по расхламлению помещений.

— Тогда поторопитесь — встречаемся за ужином у меня, — безапелляционно заявляет Флора.

Антонио удивленно распахивает глаза.

— Спасибо, но… у меня дела, — мягко возражает он. — Но я вам очень благодарен.

— Тогда ты, Селена. Приходи пораньше, если сможешь — будешь записывать.

Антонио смотрит на меня. Вот-вот спросит: «О чем это она?» Хотя, глядя на него, скорее: «Что синьора имеет в виду?»

Однако он переводит взгляд на лежащую на письменном столе классическую гитару. Внезапно хватает ее за гриф и поворачивается к нам:

— Возьмете?

— Ну конечно, — отвечает Флора. — Мы ведь уже договорились.

— Я говорю про гитару. Может, вам пригодится? Хочу избавиться от всего, что осталось в этом доме, — до последней кофейной чашки.

— Ах, вот как… — бормочет Флора. — Конечно, небольшая уборка никогда не помешает… Но гитару — нет, спасибо. Вот скрипку бы взяла. Или прищепки для белья — такие, что не оставляют следов…

— Конечно. Я вам отдам все, какие найду. Знали бы вы, какие истории они хранят! Белье, которое они удерживали на веревках… Пакеты с макаронами, которые ими запечатывали… А еще Армандо подхватывал ими брючины, чтобы не застревали в спицах велосипеда… Нет, нет, к черту это все! Пойду, поищу их…

— Не стоит беспокоиться, это я так, просто к слову…

Мы следуем за ним по коридору в ванную, выложенную голубой плиткой. Он открывает один шкафчик, потом другой — безрезультатно. Затем направляется на кухню цвета фисташки и принимается осматривать буфет, потом сервант, все так же бормоча себе под нос, что рано или поздно они непременно найдутся.

— Разумеется. Дом может спрятать, но не похитить! — заключает Флора, направляясь к входной двери.

— Если передумаете насчет ужина, ждем у меня. Я живу рядом с домом Лючии, вдовы Сапонаро. Знаете, где жил мясник Никола Сапонаро, царствие ему небесное?

Антонио неуверенно кивает.

— Ну, тот переулок, где прачечная Греко, самый конец. Желтая дверь.

— Спасибо вам.

— Было бы за что… Мне нравится принимать гостей. Так что это вам спасибо, — отвечает Флора, выходя за дверь. — До скорого, моя Селена.

Она спускается по каменным ступенькам на улицу.

Мы с Антонио остаемся в прихожей одни. Я принимаюсь разглядывать икону над полочкой с ключами.

Он ударяет себя рукой по лбу и улыбается:

— Вспомнил! Прищепки в коробке, в шкафу!

Он спешит в свою комнату. Я следую за ним, но останавливаюсь в коридоре.

— Я перестал использовать их для стирки, предпочитаю сушильную машину, — объясняет Антонио через дверь. — Но я и ее продам.

Не вполне понимая, как себя вести и что делать дальше, я решаю отправиться к Флоре прямо сейчас.

Антонио протягивает мне связку ключей с резным деревянным брелком в виде луны.

— Я просто создана для этого дома, — вырывается у меня.

— Да, ты ему явно нравишься.

— Не знаю, правильно ли поступаю. Хотела уехать, а сама остаюсь…

Мне нужно было это сказать. Выпустить эти слова наружу, получить мнение со стороны, свежий взгляд постороннего человека. Я все еще сомневаюсь. Еще не поздно извиниться перед Антонио и успеть на поезд. Может, поэтому на плече у меня висит холщовая сумка со всеми вещами. Я таскаю ее с собой, как черепаха свой панцирь.

Антонио глядит на меня испытующе:

— Мне мало что о тебе известно, но выглядишь ты как человек, задумавший прыжок с парашютом.

— Я просто переела сахара.

— Так вот в чем моя проблема — сахара в доме нет, — усмехается он.

— Импульсивные поступки всегда выходят боком. Нужно сначала все хорошенько обдумать и…

— …и упустить возможности?

Я улыбаюсь:

— Может, верного решения вообще нет.

Он кивает, будто сам давно пришел к подобному выводу.

— Так или иначе, если просишь совета: ты здесь, значит, решение принято. На ближайшие несколько недель комната свободна, оставайся сколько захочешь.

Гуру Пурнима, июль 2001 года (мне двенадцать лет)

— Раз, два, три… Давай!

Майя бросается в воду головой вперед. Я сижу на бортике катамарана, болтаю ногами в воде и жду, когда она всплывет. Вскоре подруга появляется на поверхности и выпускает в меня струю воды.

— Давай ныряй!

Я осталась на борту одна. Кристально чистая прохладная вода переливается на солнце яркими бликами. Смотрю на берег: наши родители и младшие дети кажутся крошечными точками, скользящими по песчаным дюнам. Кривые зонтики, рассыпанные по пляжу, похожи на разноцветные конфетти.

Друзья забираются на борт только для того, чтобы тут же нырнуть снова. Паоло входит в воду солдатиком. Саверио описывает идеальную дугу, а затем всплывает, отряхивая волосы и разбрасывая вокруг сияющие брызги. Его белые зубы ослепительно сверкают на солнце. Наконец я все-таки собираюсь с духом и тоже ныряю.

Под водой Саверио молча берет меня за руку и направляет то в одну, то в другую сторону. Рыбы медленно скользят по течению, вода мерцает мягким светом. Мы еще никогда не были так близко. «Мы держимся за руки, но, возможно, это ничего не значит, — убеждаю я себя. — Может быть, друзья всегда так делают».

— Держись, — говорит Саверио, хлопая себя по плечам. —

Пока остальные ребята отвозят катамаран на пляж, мы медленно плывем обратно. Ухватившись за друга, я скольжу по воде, позволяя течению мягко нести нас к берегу.

— Вы такие милые! — кричит Майя издалека. — Идеальная пара.

Саверио без тени смущения улыбается, а у меня внутри все смешалось.

Мне бы так хотелось его нарисовать: сплетение мышц спины, распрямляющихся при каждом гребке, и капли воды на шее и ушах, сверкающие на солнце.

«Идеальная пара»,— повторяю я про себя. Течение прижимает меня к его спине. Может, стоило бы сопротивляться, но я этого не делаю.

— Ты только взгляни на наших стариков, — комментирует Саверио, указывая на пляж. — Их можно узнать за милю.

Мы так же обожаем море, как местные, но выделяемся на их фоне, это правда. Этот легкий налет странности: усатые лица мужчин, легкие одежды, играющие на ветру под цветными зонтиками, холщовые сумки… А может, дело в том, чего у нас нет: местного акцента, модных аксессуаров и многочисленной родни вокруг. Наши семьи — небольшие группы из родителей и детей; племя, объединенное не кровными узами, а общими ценностями.

— Мы как ананас на пицце, — заявляю я.

— Отлично сказано! Как ты до этого додумалась? — смех сбивает Саверио с ритма, он начинает задыхаться. К счастью, берег близко, мы уже почти касаемся дна.

Я снимаю руку с его плеча, чтоб ему стало полегче.

— Когда я путаюсь в своих мыслях, начинаю думать картинками. Проблема в том, что я люблю и пиццу, и ананасы.

— Ты умудряешься быть странной даже среди чудиков! — говорит он, внезапно поворачиваясь ко мне.

Мы висим в воде лицом к лицу. Я больше за него не держусь, но мы по-прежнему очень близко. Делаем неторопливые гребки руками. Саверио убирает с моего лица прядь волос и смотрит на меня с легкой улыбкой, словно пытаясь разглядеть что-то, чего раньше не замечал. Потом жестом велит мне снова хвататься за него и плывет дальше.

— Давай, ананас, вперед! Надо бы благополучно доставить тебя на берег.

Время обедать. Полотенца разложены на песке, словно лоскутное покрывало. В зыбкой тени стройных зонтов стоят сумки-холодильники, среди них и наша, наполненная кусочками мягкого свежего сыра — fior di latte, ломтиками полутвердого сыра — provola и бутербродами с помидорами и моцареллой. Кто-то принес холодную пасту, кто-то — вегетарианский рисовый салат, кто-то — воду и фруктовый сок, бумажные тарелки, стаканы и столовые приборы на всю компанию. Мы с Паоло разносим еду.

Я ищу глазами сестру. У берега, на отмели, песок под водой лежит шелковистыми волнами. Диана там, поглощена спасением рака-отшельника. Я отношу ей еды и соломенную шляпу, а затем возвращаюсь под зонтик.

Ветер приносит аромат цветущих на дюнах кустарников, лазурь моря вдали сливается с горизонтом. Я встряхиваю волосами — они почти высохли. Отправляю в рот кусочек моцареллы и бросаю взгляд на Саверио, который увлеченно рассказывает Паоло о Зоне 51 и деле Розуэлл[28].

— Он теперь способен говорить только о пришельцах, твой парень, а? — восклицает Майя, усаживаясь рядом со мной.

Она выхватывает у меня узелок из моцареллы и с удовольствием отправляет в рот.

Страсть Саверио к паранормальному забавляет меня, но я боюсь в этом признаться. Для выступления на Гуру Пурнима в этом году он предложил новую интерпретацию одного из эпизодов сериала «Секретные материалы», что показалось мне гениальным, хотя Майя хотела ставить мюзикл «Волосы»[29] — более жизнерадостный и подходящий для торжества. В итоге они все-таки поссорились, а мы с Паоло помогли им найти компромисс: устроить фьюжен-шоу с летающими тарелками и групповыми танцами.

— Он вовсе не мой парень, — бормочу я, протестующе касаясь ее плеча.

Я и Саверио? Эта гипотеза правдоподобна, примерно как внезапное появление Лох-несского чудовища на нашем пляже.

Чем дольше я слежу за беседой Саверио с друзьями, тем очевиднее становится, что только что пережитое призрачное чувство уже растворилось, как будто его и не было. Похоже, он утратил ко мне всякий интерес.

Пора отправляться на набережную за мороженым и партией в настольный футбол. А потом — по машинам и по домам. Задние сиденья беспорядочно заполняются детьми и подростками. Я проскальзываю в машину родителей Майи — вместе с ней, Паоло и моей сестрой. В салоне жарко, кожа стянута солью, песок щекочет пальцы и подошвы ног. Мы настежь открываем окна, и ветер играет нашими волосами. Я закрываю глаза и расслабляюсь, откинувшись на сиденье.

Вечером мы соберемся у Паоло на генеральную репетицию спектакля. Завтра начинается Гуру Пурнима. Я совершенно счастлива.

Апулийские бомбетты (Bombette pugliesi)

Ингредиенты:

10 ломтиков свиной шеи;

10 ломтиков бекона;

100 г полутвердого сыра качокавалло[30];

1 зубчик чеснока;

несколько веточек свежей петрушки;

оливковое масло холодного отжима;

соль — по вкусу;

свежемолотый черный перец — по вкусу;

Флора отбивает мясо тяжелым металлическим молотком. Ее запястье движется так естественно, словно само по себе, к моему вящему уважению и восхищению: я-то на кухне чувствую себя слоном в посудной лавке, хоть и умудрилась открыть собственный ресторан. Но ей я об этом не скажу, а то начнутся упреки, что я ничего не усвоила из ее уроков. И неважно, что я была ребенком. Маленькая голова вмещает великие знания, как она любит повторять.

Я улыбаюсь, понимая, что до сих пор помню эту поговорку.

— Что?

— Ничего, вспоминаю прошлое.

— К столу ты приходишь с настоящим, и именно его нужно накормить.

— Эх, Флора…

— Эх, моя Селена, оставь эти праздные мысли и слушай внимательно: ломти должны стать плоскими, равномерной толщины, — говорит няня, внимательно изучая кусочки свинины, над которыми так усердно трудится. — Я освоила этот рецепт раньше, чем научилась читать и писать, — объясняет она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Только свиная шея, телятина не подойдет. Все заморачиваются с начинкой: овощи, фисташковое песто[31], скаморца[32], мортаделла[33]… На самом деле можно класть что угодно, но смешивать вкусы — дело рискованное. Кулинария — это волшебство. У каждого блюда есть своя формула, которую нельзя менять. Ты слыхала, чтобы кто-нибудь переиначивал магические формулы? Есть только одна правильная начинка: сыр качокавалло, бекон, чеснок и петрушка. Она создана, чтоб подчеркнуть вкус свинины. Что действительно важно в бомбеттах, так это оболочка: толщина ломтика и время приготовления.

Флора разрезает ломтики пополам, кладет на каждый тонкие кусочки сыра, щедро посыпает их рубленой петрушкой и чесноком.

— В жизни нужно

— И что же делать?

— Дотронуться. Если жжется, значит, это оно и есть.

Я поспешно записываю этапы приготовления на листе бумаги, который она оставила на столе, не забывая и об отступлениях, которые, возможно, и есть то самоеглавное. Говоря по правде, они жгут мне пальцы. Я просто эксперт в том, чтоб упускать суть. А ведь в свои восемнадцать была уверена, что постигла ее и сумела отказаться от бесполезного ради полезного.

Между тем руки Флоры живут собственной жизнью: сворачивают мясо в аккуратные рулетики и протыкают их длинными зубочистками.

— Соль и перец по вкусу. — Она поднимает указательный палец. — Главное, не переборщить. Так и запиши, моя Селена. Побеждает здравый смысл, и это не только с бомбеттами так, но и вообще с готовкой. Только основные ингредиенты играют роль, остальное — детали.

Флора наливает в большую антипригарную сковороду две столовые ложки оливкового масла. Посуда сияет, как новая. Еще бы: няня без устали обихаживает свою кухню. Она берет одну из висящих над плитой лопаток и аккуратно выкладывает бомбетты на сковороду. Я считаю: ровно десять.

— А кто все это будет есть?

— Да кто угодно: ты, я… Можешь отнести хозяину квартиры. Он показался мне немного приунывшим.

Только теперь я вспоминаю, что не предупредила Оронцо — ведь он скоро приедет за мной, чтобы отвезти на вокзал. Выхожу в переулок и достаю телефон.

— Ага! — восклицает он. — Тем лучше. По правде говоря, мне не хотелось, чтобы ты уезжала. Апулия слишком красива, это не то место, куда можно заглянуть проездом. Тем более если ты здесь выросла. Некоторые, знаешь ли, и от Америки отказываются, лишь бы остаться здесь.

— Твоя правда. Ты уже выехал? — спрашиваю я, расслышав на заднем плане гудки машин.

— Уже разворачиваюсь. Никаких проблем.

— Может, заедешь к Флоре на ужин? Мы только что отправили на сковородку десяток бомбетт.

— Однако… ну, если целый десяток…

— Предупреждаю: отказы не принимаются.

— А кто отказывается?

— Ну, что я пропустила? — спрашиваю я Флору, вернувшись в дом.

— Всё. Отвлечешься на минуту — и пропустишь все. Нужно вкладывать сердце в то, что делаешь, а если сердце остановится на минуту, что будет? Если бомбетта подгорит, можно поджарить новую, но если вовремя не признаться в любви, то это будет потруднее исправить.

— Трудно, но ведь не невозможно, — рискую я заметить.

— Кто знает, где проходит граница…

Я утыкаюсь взглядом в бумажку с рецептом.

— Давай, Флора, что делаем дальше?

— Жарим. Первые десять минут бомбетты трогать ни в коем случае нельзя. Они должны оставаться на месте, привыкнуть к сковороде. Только потом их можно перевернуть, но очень осторожно. Смотри…

— Подожди, я запишу…

— Бомбетты не ждут, моя Селена. Мир не стоит на месте, надо поспевать за ним. Запишешь потом. — Она аккуратно переворачивает каждый рулетик. — Вот теперь можем забыть о них минут на двадцать.

— Я пригласила к нам Оронцо.

— О, отлично! — радуется Флора. — Молодец.

Я аккуратно складываю листок с рецептом и убираю в сумку.

— Слушай, Флора, а когда я была маленькой, что ты обо мне думала? Каким видела мое будущее? Какой женщиной меня представляла?

Она поворачивается и тычет в мою сторону лопаточкой.

— Женщиной, которая однажды вернется, чтобы меня обнять.

Прежде чем положить себе еще одну бомбетту, Оронцо вытирает рот салфеткой.

— Мама готовит их по-другому, но эти тоже отменные.

— Дайте-ка и мне кусочек, — откликается Флора, устраиваясь рядом со мной со своим неизменным блюдцем. Кладет себе два рулетика и с явным удовольствием приступает к дегустации.

Как только Оронцо появился на пороге, я поняла, что все уже решила. Теперь можно не думать об этом, и я стараюсь сосредоточиться на еде.

— Так и не скажешь, но в последнее время я совсем мало ем, — говорит Оронцо. — Почти не ем, а все равно толстею.

— Может, это из-за стресса? — предполагаю я. — Слышала про такое в видео какого-то специалиста.

— Может, и так. Я и правда нервничаю. Хочется заняться чем-то более… Не знаю, как объяснить. Я как будто хожу кругами.

— Ох, и не говори!

— Селена помогает мне с мемуарами, — перебивает Флора, явно стараясь перевести разговор в другое русло. — Только послушай: я ведь забыла упомянуть одну важную вещь. Бомбетты были блюдом, которым я встречала моего Марко, когда он приезжал на каникулы, и которым провожала его. — «Мама Бомбетта» — так он меня называл. Именно для них я купила морозильную камеру. В одной семье на севере Италии, где я работала, ее постоянно использовали. Теперь я могла просто наделать бомбетт и положить в морозилку — и они всегда были под рукой, чтобы мой Марко не забывал свою маму. Вы бы видели, как странно на меня смотрели люди! Но я не обращала внимания. Какая мне разница?

Она выглядит грустной. К счастью, у меня есть марципановые фрукты! Я протягиваю ей упаковку из кондитерской Августо, и она сияет, как ребенок Рождественским утром.

— Мне вообще-то нельзя, но… — Флора вынимает блестящее яблочко и надкусывает его, щурясь от удовольствия. — Я не ела их уже много месяцев, моя Селена, — добавляет она, ставя открытый пакет на середину стола.

Оронцо выбирает маленький блестящий манго, я — клубничку. Мы замолкаем, смакуя сладости.

— Кому рюмочку наливки? — наконец предлагает Флора, открывая дверцу буфета.

Оронцо смотрит на часы и резко встает из-за стола.

— Извините, но маме нужна моя помощь, она может запутаться в лекарствах. Мне пора.

— Спасибо, Оронцо, — говорю я, подхожу и обнимаю его.

Он чуть отступает — видно, не ожидал такого. Как и я, впрочем.

— Если что-то будет нужно, пока ты здесь, звони. — Он хлопает меня по плечу.

И я это сделаю. С Оронцо я чувствую себя защищенной, мне с ним легко — настолько, что снова хочется его обнять, но он уже идет к двери, машет нам и исчезает в переулке.

Мне тоже пора возвращаться к Антонио.

— Жду тебя завтра, — говорит Флора, поправляя фартук.

— Хорошо, но к ужину. С утра я собираюсь в одно место… и пока не знаю, во сколько вернусь.

Я умышленно не говорю, что место называется Shanti Eternal, и не упоминаю ни о прошлом, ни о Саверио.

— Хорошо, к ужину. Я пока вспомню еще парочку хороших рецептов, — произносит она и, несмотря на явную усталость, удовлетворенно улыбается.

— Только не забывай об отдыхе, Флора.

Я обнимаю ее и осознаю, что впервые за долгое время провела воскресный вечер в приятной компании.

К дому Антонио я иду не торопясь. Хочу насладиться летним вечером: переулки, фонари,

Подойдя к входной двери, я достаю ключи с брелком-луной, потом смотрю вверх, на настоящую. И вижу ее, такую огромную и яркую, на фоне расшитого золотом темного купола неба.

На открытке изображен заполненный народом берег реки, мерцающий огнями бесчисленных факелов.

Харидвар, май 2014 года

Дорогая Селена!

В городе Харидваре на закате, среди зажженных костров, верующие совершают омовение в Ганге. Этот обряд называется Ганга Арати и служит для освобождения сознания от власти разума. Одной из главных проблем рассудка являются его проецируемые понятия.

Знаешь ли ты, что на языке хинди вчера и завтра обозначаются одним и тем же словом? Это слово kal, которое буквально означает «день, находящийся на расстоянии одного дня от сегодня». Проще говоря, вчера и завтра — это не сегодня. Следовательно, их просто не существует.

Помни об этом.

Твой папа

Пицца, время разложения?Я уменьшаю яркость экрана. Поиск выдает две группы результатов: способы утилизации коробки из-под пиццы и период разложения трупа. Я откладываю телефон: как бы с такими запросами не угодить в полицию.

— Наконец-то настоящая кровать, — сказала я себе час назад, переступив порог комнаты с оранжевыми стенами и найдя ее безупречно чистой: на мебели ни пылинки, простыни отутюжены, на прикроватной тумбочке ночник с абажуром в стиле Людовика какого-то, элегантный графин с водой, стакан с золотым ободком и сборник стихов Джанни Родари. Ох уж этот Антонио! Мне захотелось сказать спасибо, но в доме было тихо и темно, а дверь его спальни была закрыта.

Пристраивая холщовую сумку на спинку стула, я выронила очередную открытку от отца. В ней написано о ценности бытия в моменте. Я прочла послание несколько раз и почувствовала, как на душе становится легче.

Однако, забравшись под одеяло, несмотря на усталость и искреннее желание уснуть, я долго смотрела в потолок. Тело ощущалось как что-то пустое и невесомое, не желающее лежать на кровати.

Утонув во Флориной ночной сорочке с ромбами, я все еще ворочаюсь. Сон не идет.

Я не позвонила консультанту. В принципе, завтра утром его может встретить Гвидо, а я просто поговорю с ним по телефону… Но ведь я и Гвидо не позвонила. А теперь уже поздно отвечать на его сообщение с финальным чеком — привычно катастрофическим.

Я не вижу выхода из этой воронки. Рейтинг платформ онлайн-бронирования все сильнее тянет нас ко дну. Чем ниже падаешь, тем труднее подниматься. Возможно, единственный выход — закрыться и сбежать в Апулию, но я уже в Апулии, и долги найдут меня рано или поздно даже здесь, а тянуть за собой шлейф разочарований мне совсем не хочется. Я могу потонуть, но не имею права топить других. Прошлого нет, папа, — в этом ты прав. Но все же оно имеет вес. Вопрос в том, как от него освободиться.

Время от времени я проверяю телефон. Минуты утекают, сон отступает все дальше с каждым новым поворотом мысли. Машины больше не карабкаются в гору, голоса на улице стихли. Половина третьего. Мне представляется ночной поезд, с грохотом несущийся на север. Сейчас он, должно быть, уже на полпути, но в купе номер пять пусто. Я могла бы мчаться сквозь звездную темноту, но я здесь, в комнатушке с гитарой и абажуром в стиле Людовика какого-то, и уже поздно возвращаться к прежнему плану. Что-то во мне все еще не до конца понимает, почему я до сих пор гоняюсь за призраками и детскими воспоминаниями в этом захолустье. Но даже при всем желании я не смогу добраться в Милан к завтрашнему утру и вновь погрузиться в настоящую жизнь. До дома девятьсот километров, и все, что я могу, — это быть здесь.

Лежа лицом вверх на кованой железной кровати, я беру в руки телефон. Через приложение нахожу передачу «Ночные друзья» и ставлю звук на минимум. Привет, друзья, вот и я, я все еще здесь. Расскажите что-нибудь о себе. О чем сегодня пойдет речь?«Ваше самое большое сожаление?»

О нет! Боже, только не это, только не сейчас… Я выключаю телефон.

Лежу, уставившись в потолок. Неожиданно тишину разрывает рев осла. Или умирающего циклопа? Крик полон неподдельного отчаяния. Это, должно быть, Вергилий! Бедняга… Наверняка он, по прямой здесь совсем недалеко. Я открываю балконную дверь.

Смотрю на черепичные крыши, на темнеющие за ними поля. Снова рев. Ох, Вергилий… Как я тебя понимаю! Как страшно быть одиноким и всем чужим в этом мире. Слушай, Вергилий! У меня идея: сейчас я оденусь, приду к тебе и принесу морковку. Составим друг другу компанию?

Выхожу из дома, стараясь не шуметь. Ночь теплая. Пустынными улочками спускаюсь к подножию холма, дохожу до проселочной дороги, пересекаю ее и оказываюсь прямо у мастерской Данте.

— Вергилий, — шепчу я, пробираясь на задний двор.

Ослик стоит, прижав нос к забору. Вид у него удрученный. Я оглядываюсь в поисках ведра с морковью, но его нет.

— Я понимаю твои чувства, — говорю я. — Вот честно, умела бы я так реветь, тоже ревела бы. Давай так: завтра принесу тебе от Флоры чего-нибудь вкусненького. Ты любишь домашнюю еду?

Осел внимательно смотрит на меня.

— Мир полон странных людей. Вроде нас с тобой. — Я поглаживаю его по голове. — Если ты правда не можешь ужиться ни с одним ослом, может, тебе удастся поладить с человеком? Со мной, например?

Вергилий тычется мордой мне в руку. Я принимаю это за согласие, сажусь на траву и читаю ему стихи Джанни Родари.

Утром я просыпаюсь от непонятных звуков. Антонио расхаживает взад-вперед по коридору, что-то бормочет, вздыхает, ругается. Я гляжу на экран телефона — уже половина девятого.

Солнечный свет заливает комнату сквозь балконную дверь — ночью я забыла закрыть жалюзи. Спала я часа два или три, голова у меня как шарик, надутый горячим воздухом. Подумываю повернуться на другой бок и попытаться снова уснуть, но тут же отбрасываю эту мысль: в Апулии настал новый день, меня ждет особенное место и особенная встреча, и я не хочу

Я не взяла с собой футболок, кроме той, с Мадонной, так что придется ехать в черной униформе Nuvola, которую накануне заботливо постирала Флора. В конце концов, я чудачка, и именно Саверио первым мне об этом сказал. Обидно, конечно, быть похожей на Арсена Люпена[34] на встрече, которая может стать судьбоносной, многое прояснить, возможно, дать мне шанс перемотать время назад и сделать то, на что я никогда не осмеливалась. Но это жизнь. Я живу сейчас, сегодня, и нужно взять от этого все возможное.

Поспешно одеваюсь и выхожу в коридор, теперь пустой.

— Привет, Селена! Кофеварка уже готова! — раздается голос Антонио из комнаты. — Не могла бы ты поставить ее на огонь? Зажигалка рядом с плитой.

Кофе из кофеварки Moka[35] — что может быть лучше?

На столе я вижу две керамические кружки с желтыми ободками. Думаю о тех, флуоресцентных, купленных для ресторана, которые консультант выбрал за их «космический характер». Я так и не поняла, что он имел в виду, но уточнить не осмелилась.

Входит Антонио. В руках у него ноутбук, он сосредоточенно смотрит в экран. Сегодня он небрит, из-за чего выглядит старше, но все равно элегантно в костюме оттенков сафари.

Он присаживается за стол рядом со мной.

— Что за дьявольщина… Как во всем этом разобраться?! И как мне прикажете их упаковывать? Потом, откуда мне знать, сколько весит посылка — я же не весы! Вообще не понимаю, что за кнопку я нажал…

— Тебе помочь?

— А ты понимаешь что-то в eBay[36]?

— Вообще-то не очень, — вынуждена признать я.

— В двух словах, ты должен сам упаковать свои вещи и найти способ их отправить.

— Хм… Мне кажется, это логично. Ну, то есть… вполне логично.

— Да. Но я об этом не подумал и отнесся к вопросу слишком легкомысленно. «Зарегистрируйся, — говорят они, — сфотографируй вещи и мигом все продашь». А теперь я должен каким-то образом отправить двенадцать гроттальских[37] кружек в Оклахому!

Антонио открывает дверцу серванта и ставит на стол чашки, такие же как те, что перед нами. Извиняясь, он аккуратно забирает и эти тоже и ставит в стопку к остальным.

— Подумать только, сколько кофе здесь было выпито — хоть и цикориевого. Армандо признавал только такой. Я находил его чашки в самых неожиданных местах: возле душа, в шкафу, на стиральной машине. С ним было невозможно разговаривать, пока он не выпьет свою порцию. В конце концов я тоже перешел на цикорий — так было проще. Тем приятнее теперь вернуться к настоящему кофе.

Антонио смотрит на шаткую башню так, будто она может говорить и даже подсказать, как переправить ее через океан.

— Нужна пузырчатая пленка, — подсказываю я.

— Точно, пузырчатая пленка, — вздыхает он, оглядываясь по сторонам. — Не думаю, что у меня такая есть… Хотя, может, и найдется…

Он исчезает в коридоре, и до меня доносятся шум возни и шорох перебираемых вещей.

Кофе закипает, и я встаю, чтобы выключить плиту. Ищу в серванте другие чашки, но там пусто. Тем временем Антонио возвращается с охапкой пузырчатой пленки и швыряет ее в угол.

Потом открывает дверцы шкафов одну за другой и наконец достает два фужера.

— Не возражаешь, если мы попьем из них? Остальные чашки я уже продал.

Я не возражаю. Вообще-то идея мне нравится. Почему бы и нет? Как бы только они не лопнули от кипятка. Затаив дыхание, я наблюдаю, как Антонио наливает кофе в бокалы. К счастью, все обошлось.

Он протягивает один бокал мне так, словно в нем шампанское.

— Только не говори, что тебе нужен сахар.

— Не надо, спасибо. Мне вчера хватило.

Он отпивает кофе, отставляет бокал и разворачивает на столе кусок пленки. Аккуратно расставляет на ней несколько чашек и в замешательстве разглядывает их, как будто оценивая, с чего начать.

— Признаюсь, в быту я беспомощен. Я ведь корректор, я существую в далеких вселенных слов и запятых, в вечном поиске повторов и смысловых нюансов.

Говоря, он зажимает губами кусок скотча и пытается соединить им края пленки.

— Это Армандо всем занимался: выбирал мебель, красил стены, покупал бытовую технику, делал ремонт… И переехать сюда решил тоже он — вроде как это было идеальное место для творчества. А теперь уехал и бросил меня со всем этим, как будто одолжение сделал.

Он закрепляет скотч, и все вроде бы держится, но потом отклеивается.

Он раздраженно фыркает.

— Все это чужие вещи, даже те, которые я сам покупал. Что-то специально для постояльцев, что-то для себя — просто из необходимости. А теперь они торчат изо всех углов, куда ни глянь. Не желаю их больше видеть. Нужно срочно от них избавиться, даже если придется каждый день сражаться с этой чертовой пленкой!

Он выглядит так, будто балансирует на грани нервного срыва.

— Давай помогу? — осторожно предлагаю я, забирая у него из рук посылку.

Отрезаю длинный кусок скотча и аккуратно заматываю им упаковку. Он с облегчением отстраняется.

— Давай сменим тему. Какие у тебя планы на сегодняшний день? Собираешься на море? Если хочешь, у меня полно солнцезащитных кремов, с фактором защиты от пяти до пятидесяти.

— О нет, спасибо. У меня сегодня важная миссия. Я здесь жила, когда была маленькая, и… скажем так, приехала на недельку повидать старых друзей. А заодно попытаться изменить свою жизнь, к добру или к худу.

— Ты гонишься за воспоминаниями, а я от них убегаю. Дивное соседство.

— За это и выпьем! — говорю я, касаясь его бокала своим.

— И в какой области ты ищешь изменений? В деловой, любовной или личностной?..

— В личностной.

— То есть ищешь старых друзей, чтобы найти себя.

Я впечатлена. Молчу и улыбаюсь.

— Я тоже через это прошел, — вздыхает Антонио. — Стараюсь не возвращаться мыслями к прошлому, чтобы не думать о том, каким я был… А как иначе начать все сначала? От прежнего Антонио остались одни обломки, и теперь мне нужно от них избавиться.

— Начать все сначала… Мне было бы достаточно просто не потерпеть очередное фиаско.

— Увы… Но ты взгляни на меня. Десять лет я жил среди вещей, решений и привычек, которые никогда не были моими. Я бросил все, а теперь сижу один в доме, набитом воспоминаниями, и хочу сбежать, да некуда. Порой мне так одиноко, что… И все же я здесь. «Улыбнись, Антонио, — говорю я себе, — ведь никогда не знаешь, кому твоя улыбка осветит путь».

Мне хочется сказать: «Уверена, куче народу!» Но вместо этого

— Надо верить в невозможное, даже когда все потеряно, правда?

— Вижу, ты уже прочитала Родари, — произносит он с легкой усмешкой. — Если хочешь еще книг, скажи. Их я не продаю.

— Спасибо, Родари мне пока хватит… — отвечаю я. — К тому же мне вдруг захотелось перечитать открытки, которые отец мне годами присылал из Индии. Раньше я их не понимала, но теперь как будто начинаю находить в них смысл.

Антонио улыбается, уже понимая, что это долгая история.

— В любом случае, — возвращаюсь я к теме, — мне, честно говоря, кажется, что быть счастливым целых десять лет — это уже чудо.

— Правда? Тогда давай так: мне нужно освободить место для нового чуда. Хочу быть легким… как сокол, как облако, как воздушный змей!

Перед глазами возникает образ: Антонио летит на ниточке, привязанной к одной из фриульских туфель, — и мне становится весело.

— Почти как на картине Шагала.

— Точно… только без коз, играющих на скрипке.

— Чем же тебе не угодили козы?

— Один мой знакомый был Козой по китайскому гороскопу.

Я молча киваю. Этого объяснения вполне достаточно. Тем временем чашки уже упакованы.

— Ну вот, теперь нужна коробка, — замечаю я.

— Уж чего-чего, а коробок здесь полно. Точнее, у меня полно коробок[38]. — Антонио тяжело вздыхает. — Надо привыкать к тому, что теперь здесь всем распоряжаюсь только я. Первое лицо. Единственное число. Я.

Я улыбаюсь:

— Я. Неплохо для начала.

Он задумчиво кивает, а я думаю о том, что мне самой пора выбраться из привычной скорлупы и попробовать жить по-новому.

Полный бак, быстрая проверка, пара ритуальных жестов от сглаза — и Данте наконец дает свое благословение. Разумеется, не без наставлений.

— Можешь взять ее еще на пару дней, но обращайся с ней бережно, будь осторожна. Педаль выжимай мягче.

— Я, конечно, растяпа, но не за рулем, честно.

— При должной заботе эта машина тебя на край света доставит. В своем темпе, ясное дело.

— Саленто будет вполне достаточно, большое спасибо.

Я пару раз нажимаю на газ и трогаюсь. Ароматизатор «Елочка» раскачивается, пока я выезжаю на шоссе. Десять утра понедельника. В Милане возобновилась моя жизнь, но я-то здесь и могу управлять ею только дистанционно, как в видеоигре. Но действовать все же придется.

Звоню Гвидо.

— Тебе крупно повезло, — начинает он.

— Уж точно не в лотерее, — отвечаю я.

— Тебе повезло, что в твоей жизни есть я.

— Что опять случилось?

Надо было позвонить попозже. Набрать скорость, надышаться Апулией. Проникнуться атмосферой прошлой ночи, этим ощущением открытых горизонтов. Но что ж, я здесь, хотя совершенно не готова сражаться с очередной проблемой.

Гвидо прочищает горло:

— Сегодня выходной, но я с утра зашел в ресторан. Хотел убедиться, что запустил дегидратор. В общем, поставщик, похоже, ошибся и доставил продукты сегодня, а не завтра. Никого не было, и он оставил все загорать на пороге, включая заморозку.

— О, черт…

Я как наяву вижу увядшие фрукты и овощи, размороженную рыбу, полчища мух. Мысленно подсчитываю деньги, протухшие вместе с продуктами.

— Полагаться только на одного поставщика — значит давать ему преимущество, которым он непременно воспользуется.

— Ты телевизора не пересмотрел?

Я прекрасно помню большой экран в его спальне, на котором, по его словам, он смотрит сериалы до утра. И все же понимаю, что Гвидо прав. Поставщик ведет себя как тиран: сам диктует правила и нарушает их когда захочет. На меня ему наплевать. И от него зависит мое благополучие.

— Я что-то не слышу стука колес. Ты что, уже в Милане? Да и вокзального шума не слыхать. Ты прилетела самолетом?

— Ох, видишь ли… — Я притормаживаю, чтобы сосредоточиться. — Понимаешь, я как раз звоню сказать, что мне пришлось задержаться дольше, чем планировалось.

— Задержаться? И кто же тебя задерживает? Ты хочешь сказать, что до завтра не вернешься?

— Хуже. Я приеду только в следующий понедельник.

— А этот парень неплох.

— Очень смешно. Слушай, спасибо… То есть спасибо, что пришел в ресторан, несмотря на выходной, и…

— Есть у меня такая привычка — принимать все близко к сердцу.

— Подстава, а?

— Ладно, товар-то цел. Скажем так, отделался легким испугом.

— Да уж… — улыбаюсь я.

Придется пригрозить поставщику расторжением договора… Хотя не сомневаюсь, что в итоге это обернется штрафными санкциями в его пользу.

— Слушай, Гвидо… Как ты думаешь, вы сможете продержаться до следующей недели? Я понимаю, что прошу слишком много и это нечестно.

— Не волнуйся, все под контролем. Бывает, бурный роман, любовь с первого взгляда… нельзя упускать такой шанс, я все понимаю.

— Гвидо, я влипла, правда. Все очень непросто. Ты мне веришь?

— Отчасти верю, но не отказываюсь от права над тобой подшутить. На днях смотрел документальный фильм о римской армии. Ты в курсе, что солдатам позволялось высмеивать генералов во время триумфального парада?

— Никаких парадов здесь нет, тем более триумфальных. Но да, ты прав, мне с тобой действительно повезло.

Я включаю поворотник и с облегчением трогаюсь с места. На языке вертится последний вопрос, но Гвидо внезапно меня перебивает:

— Кстати, о везении: вчера вечером к нам снова заглянул владелец заведения.

— Опять! И чего ему надо?

— Того же, что и всем, — больше денег.

— Надеюсь, ты был с ним вежлив?

— О да. Я угостил его кофе и пирожными и между прочим упомянул, что у тебя прекрасный адвокат.

— Гвидо! Такие вопросы не стоит решать сгоряча.

— Совет консультанта?

— Э-э-э… Раз уж мы об этом заговорили, можешь мне оказать услугу?

— Дрожу в предвкушении.

— Не мог бы ты через полчаса принять одного человека?

— И этот человек?..

— Да, новый консультант. Я уже внесла аванс, так что, пожалуйста, не упусти его.

— Селена!

— Гвидо, я все понимаю, но…

— Все, больше ни слова. — Он тяжело вздыхает. — Молчу как рыба. Как одна из этих прекрасных замороженных рыб, которых я сейчас достаю из пенопластового контейнера.

— Просто покажи ему заведение, а потом я его сама выслушаю. Прошу тебя.

Гвидо обещает, и я благодарю его снова и снова.

Закончив разговор, я включаю радио, но из него доносятся лишь треск и шипение. Ну, странно было бы, если бы оно вдруг само собой починилось. Но я такая — все еще верю в чудеса, и это меня частенько подводит.

Невероятно, но в этот раз чудо случается. Из динамиков раздается песня. Несмотря на помехи, ее невозможно не узнать: «Oops!.. I Did It Again!» Перед моими глазами возникает Бритни, танцующая на борту космического корабля. Облегающий красный костюм сияет в неоновых огнях, прическа — наглядная реклама наращивания волос. Мы

Телефон звонит так неожиданно, что я подпрыгиваю. Бросаю взгляд на экран, но тут же возвращаюсь к дороге — впереди развилка. Звонит астролог.

Уже несколько месяцев с ней нет связи. Я всеми способами пыталась ее разыскать: проверяла соцсети, следила за обновлениями на ее сайте, даже просматривала некрологи.

— Алло?

— Дорогая, что-то давно мы с тобой не созванивались…

С облегчением замечаю, что ее обволакивающий голос по-прежнему действует на меня лучше всякого успокоительного.

— У меня был легкий эмоциональный срыв, прошу прощения, — продолжает она. — Мне нужно было отдохнуть от медиа: они засоряют мой ум. Я никого из клиентов не предупредила, это не о тебе лично, надеюсь, ты понимаешь… Да и потом, порой полезно немного побыть в замешательстве. А тебе нужно было научиться справляться с проблемами самостоятельно. Как дела?

Я снижаю скорость, чтобы пропустить бродячую собаку. Мне вдруг становится жарко.

— Я… в общем, работаю над одним исследованием… если можно так сказать. Честно говоря, сама не знаю, как это лучше сформулировать.

— Все дело в том, Селена, что мы вступили в фазу растущей Луны. Настало время испытаний, решений и действий.

— Вообще-то, одно решение я уже приняла. И довольно важное.

— Отличная новость! Ты сделала это сама?

— К несчастью или к счастью, да.

— Что ж, ты выбрала подходящий момент. Луна набирает силу и вот-вот достигнет своей полной фазы. Начинается стадия воплощения.

— Воплощения?

Если бы она только знала, как далеко от берега я заплыла.

— Да, воплощения! Через неделю полнолуние. К тому же это год голубого суперлуния. Луна окажется на минимальном расстоянии от Земли и будет сиять ярче, чем когда-либо за последние тридцать лет.

— И правда… я заметила.

— То, что ты это заметила, — отличный знак. Похоже, ты ловишь волну. Помни: как мигрируют животные и распускаются цветы, так и мы, люди, так или иначе подвержены влиянию лунных циклов. Пусть Луна станет твоим компасом и укажет верную дорогу.

— Что ж, по крайней мере здесь мне достаточно просто взглянуть на небо, чтобы об этом вспомнить.

Кстати, о дороге. Наконец я обгоняю желтую Panda[39], которая уже несколько километров плетется впереди. Она еще медленнее меня, а это кое о чем говорит. Проезжая мимо, я заглядываю в салон. За рулем женщина средних лет, коротко стриженная, в прямоугольных очках и с безмятежной улыбкой. Обгон, похоже, ее ничуть не взволновал. Я раздраженно сигналю.

— В общем, Селена, твой прогноз весьма благоприятен: наступает период роста — как личного, так и профессионального. Я позвонила, чтобы сообщить тебе об этом.

— Спасибо… Послушай, ты не против, если я перейду на громкую связь? Еду по незнакомой местности.

Я выезжаю на перекресток с круговым движением и не имею представления, куда мне.

— Незнакомая местность… Мне это нравится!

Я притормаживаю. Навигатор предлагает повернуть направо.

— Будем надеяться…

— Помни, что каждое затруднение на твоем пути — это возможность для роста и трансформации.

Я задумываюсь о своих нынешних «небольших» затруднениях. О списке своих провалов.

— Не останавливайся перед первым же препятствием, дорогая.

— А разве не ресторан должен был стать моей дорогой к цели и поворотной точкой? Разве он не был обречен на успех? — протестую я, неожиданно для себя самой в первую очередь.

Конечно, астролог и ее заводной энтузиазм здесь ни при чем.

— Возможно, время еще не пришло.

— Ну да, оно просто скоро закончится… как и деньги.

Впереди снова развилка, и я вынуждена свериться с навигатором. Налево.

— Не отчаивайся, дорогая. Сейчас благоприятный период для знакомств и отношений. Возможно, ты встретишь кого-то, кто тебе поможет. Попробуй наладить контакт со своей космической сущностью.

— Что такое «космическая сущность»? Я думала, что понимаю, но теперь…

— Ты же за рулем, верно? Представь, что ты автомобиль. Ты ведь понимаешь, когда нужно заправиться, верно? Вот это и есть твоя космическая сущность.

— Сегодня мою машину заправлял Санта-Клаус, — говорю я, вспоминая Данте с его красной шапкой и белой бородой.

— Прекрасно! — отвечает она, ничего не уточняя.

— Ну ладно, спасибо.

— Не за что, дорогая. Как обычно, через PayPal?

Shanti Eternal — оазис спокойствия и света в конце грунтовой дороги.

Ворота сегодня открыты, шлагбаум поднят. Мой астральный прогноз благосклонен, луна растет. Возможно, я наконец в нужном месте.

Оставляю машину на парковке рядом с другими, покрытыми той же дорожной пылью. Закрыв дверцу, замечаю краем глаза желтую Panda. Неужели это машина той женщины, которую я обогнала? Я начинаю привыкать к неожиданным совпадениям. Но ведь жизнь не может состоять из совпадений? В мире явно больше одной желтой Panda, говорю я себе, глядя, как из будки сторожа выходит светловолосая женщина.

— Вы на занятие?

— Да, — спешу ответить я.

Она объясняет, как пройти.

Вхожу в пышный сад. Среди деревьев виднеются несколько трулли и ламий[40]. Изобилие зелени и цветов словно задалось целью оправдать название этого места[41]: кажется, что здесь царит вечная весна.

Группки людей в свободной одежде для йоги, с ковриками или дымящимися чашками в руках тихо переговариваются тут и там. Следуя указателям, я медленно продвигаюсь к главному входу, готовая в любую минуту встретиться взглядом с Саверио. Воображаю, как нелепо смотрится здесь униформа Nuvola!

Убираю кроссовки в шкафчик у входа и вприпрыжку направляюсь по холодному отполированному бетонному полу к стойке регистрации.

К моменту, как я подхожу, народ словно испаряется. Воцаряется странная, почти нереальная тишина.

— Простите… Я ищу Саверио Палумбо, — полушепотом обращаюсь я к девушке за стойкой.

— Ах да… — отвечает она рассеянно. — Занятие уже началось. Если хочешь присоединиться, оплату обсудим позже. Следуй за мной.

Не дожидаясь ответа, она идет вперед.

Что делать? Идти или нет? Я иду за ней.

Мы следуем по длинному коридору, вдоль которого тянется ряд дверей, и выходим в сад. Дорожка, окаймленная цветущими кустами, ведет нас к большому белому зданию, ярко выделяющемуся на фоне пышной зелени. И вот мы уже стоим в просторной, залитой светом комнате, где порядка

Перед ними возвышается небольшой помост, в центре которого — красная подушка с золотой окантовкой. Рядом — кувшин с водой, стакан, тибетская поющая чаша и ваза с букетом розовых роз. На помосте ни души.

— Возьми коврик, — шепчет администратор, указывая в угол, где аккуратной стопкой сложены коврики и подушки.

Мне удается выкроить себе место у входа, почти у ее ног. С тех пор как я в последний раз практиковала йогу, прошло немало времени — думаю, лет пятнадцать. В Милане я пыталась заниматься по видеоурокам, но энтузиазм быстро угас. Теперь мне так хочется снова почувствовать свое тело, заново открыть в себе эту энергию. Саверио, должно быть, теперь знаменитость, раз столько людей начинают с ним свой понедельник. Будет непривычно увидеть его в роли учителя… Интересно, он меня сразу узнает?

Администратор закрывает двери, берет коврик и устраивается рядом со мной — и в этот самый момент раздается звук гонга.

Из двери за сценой выходит стриженая женщина в прямоугольных очках и белоснежной тунике. Сложив ладони перед собой, она отдает поклон собравшимся и садится на красную подушку. Это та самая дама из желтой Panda, которой я недавно так отчаянно сигналилa! Я прячусь за рыжим кудрявым парнем, сидящим передо мной. Да уж, жизнь — череда совпадений, причем одно интереснее другого.

— Доброе утро, — мягко произносит женщина.

По комнате проходит легкий гул, и я понимаю: она гуру, — хотя не знаю ее имени. Никто не произносит его вслух, потому что оно и так всем известно.

Гуру спрашивает, как у нас дела, внимательно оглядывая зал с видом человека, которому правда не все равно. Я стараюсь не привлекать к себе внимания. Если б знала, что она гуру, не стала бы ее так грубо обгонять, хотя и она могла бы прибавить газу, а не тащиться по шоссе еле-еле…

— Как у тебя дела? — обращается она к людям в аудитории. — А у тебя?

Все дружно отвечают:

— Хорошо! — И только одна девушка вдруг заливается слезами.

Гуру понимающе кивает.

— Я не стану спрашивать почему… — тихо говорит она и делает глубокий вдох. — В древних ведических текстах не задаются таким вопросом. Страдание воспринимается как естественная, неотъемлемая часть человеческого опыта, а не как явление, которое нужно устранить, преодолеть или объяснить разумно.

Женщина медленно обводит нас взглядом. Я сжимаюсь в комок, по-прежнему стараясь укрыться за шевелюрой соседа.

— Возможно, вы пытались что-то сделать, но у вас не вышло, или вы чувствуете, что живете чужой жизнью, что внутри пусто. Или вас одолевает чувство собственной ничтожности и кажется, что выхода из этой ситуации нет.

Я мысленно задаюсь вопросом: «Уж не ко мне ли она обращается?»

— Знаете, я и сама так жила много лет. Без сил на улыбку, со сжатым сердцем, не умея выразить свои чувства и вздохнуть свободно. Дошло до того, что в ответ на вопрос, как у меня дела, я начинала безутешно рыдать. Именно тогда начался мой путь духовного возрождения, и я открыла новый способ жить.

Люди в зале теперь так сосредоточены, что почти не двигаются.

— Духовная практика — это умение отстраняться. Не сожалеть о прошлом, не бояться будущего, а настоящее воспринимать спокойно и без осуждения. Не стоит пытаться продлить приятные события и поспешно избавляться от неприятных. Только так вы сможете оставаться в гармонии с естественным ритмом жизни.

Неожиданно гуру переводит взгляд на стоящие рядом розы и словно забывает о нашем существовании. Она закрывает глаза и медленно делает глоток воды. Очень медленно — так же медленно, как водит машину, сказала бы я. И только теперь я понимаю: ей действительно удалось заставить меня забыть обо всем, хотя бы на мгновение.

— Страдание рождается в наших мыслях. Мы страдаем, когда желаем другой жизни, когда пытаемся противиться реальности. Но порой изменить ситуацию невозможно, и признание этого факта — первый шаг к освобождению от печали. Вы поймете, что грусть и радость могут существовать рядом. Переставая отождествлять себя с грустью, мы открываем в себе пространство для счастья.

Гуру устраивается в позе лотоса и делает несколько глубоких вдохов.

— Главный секрет жизни прост: полностью отдавайтесь своим занятиям. Истинная цель существования постигается только здесь и сейчас. Давайте сосредоточимся на сегодняшней медитации, отпустим все заботы и тревоги. Мы не есть наши мысли и переживания. Дадим внутреннему пространству расшириться и обрести свои естественные границы. Отбросим все представления о себе и мире, позволим телу полностью ощутить окружающую реальность. Сосредоточимся на дыхании. Оно не подвластно нашей воле и разуму, как и все остальные ритмы организма. Почувствуйте: глубокое оно или поверхностное, плавное или прерывистое, какие части тела задействует. Просто наблюдайте, не пытаясь ничего изменить…

Зал наполняется вдохами и выдохами. Все сосредоточены на своем дыхании. Кроме меня. Я стараюсь выполнять упражнение, но мысли блуждают.

В памяти всплывает вчерашний вечер у Флоры. Возможно, гуру права: вот же, я радовалась и тревожилась одновременно. Я была та, кто вот-вот потеряет свое дело, и та, кто спустя годы вновь обрела свою няню, и одно не отменяло другого. Сколько времени я трачу на размышления о прошлом и тревогу о будущем, забывая о настоящем? Я в плену у собственных мыслей.

Мне на ум приходят слова отца — как будто он сам шепчет их мне на ухо: «Кто бесконечно размышляет, тому не о чем думать, кроме собственных мыслей, — а это все равно что кусать собственные зубы».

Собственные зубы… Я пытаюсь визуализировать воздух, который входит и выходит через ноздри, но мысли возвращаются к Саверио. Возможно, он тоже где-то в зале. В первом ряду вижу пару темноволосых мужчин. Один из них смуглый, похожая форма ушей, спортивное телосложение, вроде молод. Да, это вполне может быть он. У него как будто даже есть некая аура… На улице я бы точно обратила на него внимание. Глазею на него, надеясь увидеть его профиль, но он неподвижен. Я воображаю, как он поворачивается и видит меня, мои отчаянные попытки держать позу лотоса, несмотря на жалобы отвыкшего тела. Что я сделаю, если он обернется? Неловко улыбнусь и подниму указательный палец, мол, поговорим потом?

Мне вдруг становится не по себе, возникает желание сбежать, но некая таинственная сила удерживает меня на месте. Что это, слова гуру? Стремление доказать, что я не такая уж нервная и могу расслабиться, если постараюсь? Или ностальгия? Тоска по детству, по ночам, проведенным в медитации на Гуру Пурнима? Тоска по отцу?

Медитация продолжается. Ноги начинают затекать, я

— Я — не мои мысли, и потому я существую. Я просто существую. — Гуру произносит эти слова четко и размеренно, будто высекая их в нашем сознании. — По сути, ничего делать не нужно. Не требуется никаких усилий.

Она поднимает глаза и медленно оглядывает зал. Останавливает взгляд на девушке, которая недавно плакала.

— Как ты сейчас себя чувствуешь?

Девушка что-то отвечает, но я не могу разобрать ни слова. По залу прокатывается легкий смех, люди расслабляются, меняют позы и постепенно приходят в движение. Медитация окончена. Парень в первом ряду, которого я приметила раньше, наконец поворачивается: он молодой и симпатичный, но это не Саверио.

— Не ждите, пока изменятся обстоятельства, — продолжает гуру. — Неважно, богаты вы или бедны, здоровы или больны, счастливы или несчастны в браке, молоды или стары. Не ждите, пока изменится семья, работа или вы сами. Примите то, каковы вы сейчас, и свою жизнь такой, какова она сейчас. Вам станет легче.

Присутствующие дружно улыбаются. Кто-то складывает ладони в намасте, склоняет голову и получает ответный поклон.

— А теперь, если вы не возражаете, мы можем выпить чаю и продолжить беседу, — заключает гуру, спускаясь со сцены.

Все поднимаются и сворачивают коврики. Слышны оживленный гомон, шутливые возгласы и прощания. Я стою на месте, заглядывая в лица проходящих в надежде все-таки увидеть Саверио, хотя и понимаю, что шансов почти нет. Комната пустеет, и рядом со мной останавливается гуру.

— Ты очень сюда спешила, правда? — произносит она со смехом.

Я чувствую, как горят щеки, и утыкаюсь взглядом в свои ступни. Она узнала меня.

— Вождение — один из моих любимых способов медитации, — добавляет она. — Тебе стоит попробовать.

— Сосредоточиться на дороге, отбросить все мысли… Не стремиться поскорее добраться до места, верно? — откликаюсь я.

— Видишь, ты и так все знаешь.

— Когда-то знала… Но, видимо, подзабыла.

Она понимающе улыбается. Мне хочется спросить, правда ли возможно найти пространство для счастья среди трудностей и боли и как это сделать. Сосредоточиться на настоящем бывает так трудно и… Но гуру уже выходит из зала с другими, она уже далеко. «В конце концов, — говорю я себе, — сама эта встреча уже доказательство: я ведь правда чувствую себя лучше». Мне даже удалось почти забыть о ресторане.

Но не о Саверио. Я жду, пока зал опустеет и останется только девушка-администратор, которая сейчас открывает панорамное окно в сад.

Я подхожу:

— Можно мне спросить?

— Тебе понравилась медитация?

— Да, очень. Спасибо…

— За дверью висит календарь с расписанием занятий.

— Спасибо, просто… я хотела спросить еще кое о чем. Прости, на самом деле я приехала, потому что разыскиваю одного человека. Его зовут Саверио Палумбо.

— Саверио? Он уже с год как здесь не работает!

— Как?

Какое разочарование. Какое оглушительное разочарование.

— Он теперь актер, — в голосе девушки слышен неподдельный интерес.

Я вздрагиваю. Они что, близко знакомы? Может быть, до сих пор общаются?

— Одна из бывших учениц Саверио говорила, что его утвердили на роль в новом фильме Сельваджии Романо, это режиссер из Саленто. Та, которая делает кино без участия профессиональных актеров. Она на самом деле больше известна за рубежом, чем в Италии, у нее полно наград. Кажется, сейчас они снимают в Триказе[42].

— Вот как…

Что тут еще скажешь.

Девушка расправляет красную подушку, на которой сидела гуру.

— То есть здесь его нет, — резюмирую я.

Она пожимает плечами, и в ее взгляде мне мерещится нотка жалости: мол, никак не смиришься, да? Наверное, думает, что я о нем только слышала. Это не так, но какая теперь разница? Он ускользнул вместе с моим прошлым и надеждой снова вернуться к себе.

На открытке изображен Хава-Махал, озаренный лучами заката.

Джайпур, апрель 2017 года

Дорогая Селена!

Привет тебе из Джайпура. Я приехал сюда с подругой, чтобы насладиться красотой этого города.

Мне бы так хотелось поведать тебе обо всем, но словами это передать невозможно. Пытаясь что-либо описать, мы только сужаем пространство, лишая вещь ее подлинной силы. То, что представляется красивым или уродливым, старым или новым, меняется вместе с нашей точкой зрения. Так и люди кажутся нам высокими или низкими, худыми или полными, глупыми или интересными, счастливыми или несчастными — все эти понятия относительны. Наш разум вешает ярлыки, делит на категории, выносит суждения, оценивает, преуменьшает значение. Как говорят в этих краях, разум подобен обезьяне — не стоит придавать ему чрезмерного значения.

Твой папа

Я опускаюсь на водительское кресло и откидываюсь на подголовник. Сельваджия Романо. Несколько раз повторяю это имя, но оно мне ни о чем не говорит. Но стоит мне взять телефон, чтобы погуглить ее, как раздается звонок от консультанта.

— Я только что побывал в вашем заведении.

Я сглатываю:

— И что думаете?

— Ну, в том, что идея с паровой кухней не сработала, нет ничего удивительного. Особенно учитывая, что рядом находится сетевой ресторан, который делает то же самое, но гораздо лучше. Выбирая между сетевым заведением и его бледной копией, клиент выберет первое: к нему больше доверия. Особенно турист, а ведь рестораны в Милане в основномtourist oriented[43].

— Когда мы открылись, никакого сетевого ресторана не было и в помине…

— Начнем с того, что, когда вы открылись, этого вообще никто не заметил. Уж извините за прямоту.

— Нет, что вы, пожалуйста…

Думаю, достаточно того, что вокруг своей оси верчусь я сама.

— Сегодня в моде свежие, необычные, рискованные блюда… Ресторан уже не просто место, где можно поесть, — туда приходят, чтобы открыть для себя что-то новое. Ты считаешь себя человеком традиционного вкуса, как вдруг незаметно для себя начинаешь экспериментировать. Думаешь, что никогда не откажешься от пасты с гуанчиале[44], а вместо этого сходишь с ума по спагетти с авокадо. Нужно играть на опережение. Это Милан — здесь приходится изобретать то, чего еще нет.

— Изобретать…

— Не стоит пугаться этого слова. Изобретать — значит копировать. Перенимать у других все самое лучшее. Например, в Лондоне только

— О-окей… — бормочу я. — И… что же такая перемена предполагает?

— В первую очередь необходимо провести реконструкцию: пересмотреть пространство так, чтобы оно полностью соответствовало концепции. Затем обновить мебель, переоборудовать кухню, нанять мексиканского шеф-повара или хотя бы кого-то с мексиканской внешностью, найти поставщика качественных продуктов из Южной Америки…

Мой ресторан, мой труд — все рушится, и это больно до слез. Сколько сил ушло на покраску, поклейку обоев, облицовку плиткой…

— А если это не сработает?

— Да бросьте, это просто не может не сработать.Trust me[46]. Хуже, чем ваш Nuvola, не будет точно. Даю полную гарантию. Цифры говорят сами за себя. Это, знаете ли, маркетинг. Каждый считает себя уникальным и неповторимым, но по факту мы просто стадо. Я запускал рестораны из списка Мишлен и сетевыеworldwide[47] и за двадцать пять лет работы в этой сфере почти не ошибался. Ни разу, если имел полную свободу действий.

Возможно, мне просто нужно ему довериться…

— Хорошо, но послушайте, какое отношение имею я к мексикано-уругвайской кухне?

— А разве у вас есть что-то общее с морковью на пару?

Я опускаю руки на руль и в отчаянии бьюсь о него головой.

— Признаюсь вам честно: мне кажется, что я не справлюсь… Не смогу подстроиться, принять это как данность…

— Вам нужно менять образ мышления. Yes, you can![48] В мире нет ничего невозможного. Вспомните Стива Джобса, взгляните на рейтинг Forbes, подумайте о людях, создавших империи с нуля… Если им это удалось, почему бы не попытаться и вам?

И правда. Мне нет оправдания. В наше время, если тебе не удалось достичь чего-то грандиозного, ты неизбежно чувствуешь себя потерянным, бесполезным неудачником. При этом вставать с колен с каждым разом становится все труднее.

— В общем, я думаю… Хотя нет, все равно… — Я падаю лицом на руль.

— Давайте начистоту. Вы открыли ресторан, он не окупается — и уже не окупится. У вас два варианта: закрыть его или попытаться перезапустить. Если оставите все как есть, он пойдет ко дну. Trust me. Мы сформируем новый тренд — винный коктейль-бар с уругвайскими закусками. И я уверен, это сработает. В Лондоне сработало, а все, что приживается в Лондоне, рано или поздно обретает популярность и у нас. Вы же помните «Битлз»?

«Битлз»? Мне чудится, будто я вижу вспышку. «Знак свыше?»

— Весь секрет в коммуникации. Именно в нее и следует инвестировать. Даже политики это понимают — в этом мире все работает именно так. Вы меня слушаете?

— Слушаю ли я?

Да, разумеется, слушаю. Я вообще только и делаю, что слушаю. Даже когда то, что он говорит, кажется абсурдом, я продолжаю слушать. Правда, задаюсь вопросом: почему он постоянно говорит «работать», как будто речь о машине, а не о людях?

— Придется подключить стороннее агентство. Оно займется всеми аспектами коммуникации, от социальных сетей до систем бронирования.

— Не могли бы вы назвать сумму инвестиций?

— Я сам обо всем позабочусь. Проведу вас за руку через все сложности, и шаг за шагом мы с вами придем к успеху.

Кажется, я раньше уже это где-то слышала…

— Наша финансовая ситуация довольно плачевна, — признаюсь я. — Прежде всего нужно понять, одобрит ли мне банк еще один кредит.

— Конечно, вам следует все тщательно обдумать. Но помните, что менее чем за год вы сможете вернуть свои инвестиции. Милан — город особенный: он скуп с новичками, но щедр с теми, кто готов рискнуть и доказать свое мастерство. Только представьте, сколько людей начинали с нуля и, следуя верным советам, становились успешными предпринимателями! Иногда нужно достигнуть дна, чтоб оттолкнуться и взмыть к небу.

Мне вспоминаются слова Паоло о жизни как соревновании, о том, что неудачи — это просто часть нашего опыта, а вовсе не препятствие на пути к самореализации.

— Прошу прощения, — говорю я, немного оправившись, — а нам точно нужен мексиканский повар? Разве нельзя оставить нынешнего?

— Если вы о том парне, что сегодня утром открыл мне дверь, то, честно говоря, я бы не взял его даже в качестве подсобного рабочего.

— Ладно. Я сообщу вам о своем решении. Большое спасибо.

— Отлично, спасибо вам. Жду перевода оставшейся суммы за консультацию. А пока, если вы не против, подготовлю смету проекта. Помните: сейчас вы вкладываете десять, а завтра получите сто. Вам следует думать о будущей сотне, а не о сегодняшней десятке. Хорошего дня.

Я завершаю разговор с гнетущим ощущением собственной беспомощности.

Думаю о нынешней десятке — и о тех бесчисленных десятках, которые уже ушли впустую. Сама мысль о превращении ресторана в винный коктейль-бар с уругвайскими закусками и прочими причудами меня парализует. Мексика, Уругвай. Окей, Nuvola недостаточно хорош, но зачем же его низводить до нуля?

А может, неожиданное решение все же заработает.

Если этому человеку удалось раскрутить такие потрясающие заведения, то почему бы ему не вдохнуть жизнь и в мой проект? А если дело пойдет в гору, изменится и моя жизнь. У меня появится настоящая цель, и потом, я смогу думать о себе, а не только о работе. Я могла бы путешествовать… Эта поездка в Апулию меня словно оживляет.

А если не получится? Если это станет очередной ошибкой, новым пунктом в списке моих неудач? Тогда у меня на плечах повиснет уже два кредита, еще больше долгов, и вряд ли я смогу найти силы на новую попытку.

Я захожу на сайт банка и ввожу свои учетные данные, чтобы оплатить услуги консультанта. Возвращаюсь к странице с балансом и вижу, как цифры вспыхивают тревожным красным цветом.

— Так вот оно как — уйти в минус… Вот и все, — шепчу я, будто ставя точку. Только теперь до меня по-настоящему доходит, насколько все плохо. И я рыдаю — горько, безудержно, не вытирая слез, бегущих по щекам.

И вдруг раздается стук в окно. Это женщина из будки охраны.

— С вами все в порядке? — спрашивает она.

Гуру Пурнима, июль 2003 года (мне четырнадцать лет)

Наш двор усеян тысячелировыми банкнотами, разложенными на просушку. Я распахиваю дверь в гостиную — та же картина. Купюры повсюду: на диване, на грубо

— Привет, Селена! — радостно восклицает отец.

Мама, устроившись на единственном свободном стуле и цепляясь пальцами ног за его соломенный край, словно спасаясь от наводнения, увлеченно читает, иногда бросая скептический взгляд на все окружающее.

— Что случилось? — интересуюсь я.

— Случилось так, что в фартуке, который твоя мама купила на рынке…

— Это нефартук, — уточняет она, — а пляжная накидка.

— В общем, она засунула эту накидку в стиральную машину… и оказалось, что в кармане лежал миллион лир! Миллион… тысячелировыми купюрами! — Отец с гордостью потрясает пачкой промокших банкнот. — Как раз на Гуру Пурнима. Ашрам нуждался в этих деньгах — и вот они появились. Попроси Вселенную — и она обязательно ответит. Иногда непостижимым, удивительным образом, но ответ приходит всегда.

— Жаль только, что лиры уже больше года как вышли из обращения, — снова замечает мама.

— На то есть Банк Италии. Сейчас мы их хорошенько просушим, а потом я съезжу в банк, обменяю их на евро и отнесу в ашрам…

— Устала я что-то от твоего ашрама.

— В смысле от моего ашрама?

— Нет, конечно, здесь много хорошего, мы помогаем и поддерживаем друг друга. Я не жалею, что приехала, однако жизнь в общине имеет свои сложности.

— Это не община, а сообщество! — отец возмущен.

Я тоже. Совершенно не понимаю, к чему это мама клонит.

— Девочки взрослеют, им важно познакомиться с реальной жизнью. Не могут же они взрослеть здесь, в полной изоляции от внешнего мира.

Но нам здесь хорошо! Какая еще изоляция? Наоборот, мы включены в сообщество. Ну да — реальная жизнь от нас далека, но это разве не отлично?

— Кроме того, — говорит мама, — я намерена вернуться к преподаванию и заняться своими публикациями.

Отец удивленно распахивает глаза:

— Вообще-то времени для занятий наукой у тебя и так было сколько душе угодно.

— Ты меня не слышишь. Я хочу снова преподавать. Я ни о чем не жалею, я была здесь счастлива, пусть и недолго, но теперь настало время двигаться дальше. Это был чудесный опыт, но с меня хватит.

В каком смысле — хватит? Сердце колотится все быстрее. Сзади появляется Диана — я вижу ее отражение в дверном проеме.

— Девочки, я вас ждала, чтобы сообщить: пора возвращаться в Милан. Я выиграла конкурс[50] и получила приглашение на должность преподавателя в университете.

Эта новость поражает меня как гром среди ясного неба. Я поворачиваюсь к сестре — она потрясена не меньше меня.

— Но ведь ты не участвовала ни в каких конкурсах… — неуверенно произносит отец.

— Участвовала. Просто тебе не говорила. Ты бы все равно не согласился.

Отец сжимает купюры в кулаке. Тонкая струйка воды стекает по его запястью.

— Я приступаю к работе через два месяца, — продолжает мама дрожащим голосом. — И забираю девочек с собой. Мы будем жить в квартире моей матери. Я все устроила… Так что теперь твоя очередь следовать замной.

— Не могу поверить. — Отец смотрит на нее в шоке. — Это же наша жизнь. Я не хочу от нее отказываться. Как тебе в голову могло прийти с нами так поступить?

Разговор накаляется, и я увожу сестру в сад.

— Все будет хорошо, правда? — шепчет она, сжимая мою руку.

Я обнимаю ее, пытаясь успокоить, хотя сама сбита с толку и не могу прийти в себя. В принципе, я догадывалась, что маме здесь тесно, но не могла представить, что она уже все решила и даже не спросила нас.

Милан я помню смутно. Мы иногда ездили туда навестить бабушку с дедушкой, но чаще они сами приезжали к нам. Поначалу это было неловко, им все казалось странным, но постепенно они смирились. А вот мама не смирилась, как я теперь понимаю.

Я убеждаю себя, что она еще может передумать, хотя сейчас выглядит непреклонной и сияющей, словно богиня-воительница. Не могу этого знать, но уже чувствую: именно с ней я проведу ближайшие годы.

Несколько часов спустя я надеваю свое первое сари. Я так долго ждала этого, но все складывается не так, как мечталось. Мама помогает мне готовиться, хотя сама в ашрам не собирается.

— Так будет лучше, — повторяет она. — Со временем ты поймешь. Жизнь меняется, мир меняется. Тебе тоже нужно оставить в нем свой след. Затем поднимает на меня глаза, блестящие от слез, и тихо говорит: — Ты такая красивая.

Она правда так думает. Верит в это больше, чем я, — мне в мои четырнадцать тесно в собственном, еще не сформировавшемся теле. Отражение в зеркале разочаровывает: сари только подчеркивает плоскую грудь и угловатые бедра. Мне стыдно, дискомфортно. Вместо праздничной эйфории мой желудок стиснут тревогой, а в голове царит хаос.

Всему есть своя причина, но почему это происходит сейчас? Я должна была учиться в одной школе с Паоло, Майей и Саверио. Меня уже зачислили, мы собирались вместе ездить на автобусе. Они уже успели рассказать обо мне всей школе. Как я вообще буду жить в Милане без своих друзей? Справится ли сестра с такими переменами? И какая жизнь ждет нас без папы? Он что, правда оставит нас ради ашрама?

Во время церемонии я бросаю в огонь горсти риса, вдыхаю ароматный дым, но сердце полно смятения и тревоги о будущем.

За ужином сижу одна, ем мало, а потом брожу по ашраму, не находя в себе сил даже на простую благодарственную молитву. Просите — и дано будет вам; я хочу остаться здесь, это единственное мое желание. Но, похоже, Вселенная меня не слышит. Нахожу укромный уголок и открываю альбом.

— Ты нарисовала луну, — замечает Майя, подходя ко мне.

Ее палец скользит по рисунку. Лунный свет отражается в море, а у горизонта, как будто на другом берегу, проступает силуэт незнакомого города, ряд небоскребов из стекла и стали.

— Луна и мое будущее, — говорю я.

— Ну, его каждый рисует как хочет…

— Если судьба не решила сделать это за тебя…

Она смотрит на меня и мгновенно понимает, что я серьезно.

— Внеочередное собрание, — объявляет Майя, созывая нас всех на крышу ее трулло.

Она открывает несколько бутылок пива зажигалкой и одну протягивает мне. Я делаю несколько глотков. Алкоголь для меня в новинку, но мне приятно покалывание на языке и легкое головокружение. Возможно, это поможет мне хоть немного отвлечься.

— Сама сообщишь новость? — интересуется Майя.

Я качаю головой, слова застревают в горле.

— Короче, Селена переезжает в Милан, — бесстрастно сообщает она и, сделав большой глоток пива, оглядывает присутствующих.

Рядом со мной устроился Паоло. Напротив Саверио обнимает за плечи Адель, свою очередную подружку: светловолосую девушку с заостренными чертами лица, с которой он познакомился в школе. Это его вторая или третья пассия за этот год.

— О чем ты, Майя? — восклицает Саверио, а потом поворачивается ко мне: — Малышка, ты не можешь уехать!

Он говорит это с искренним участием, но я могу думать только о том, что еще никогда не чувствовала себя такоймалышкой.

Мы уже давненько не общались не потому, что поссорились — просто теперь в ашраме он больше не ищет моего взгляда, как будто я вдруг стала пустым местом. В его разговорах с другими чаще всего теперь звучит имя Адель. А если ему вдруг хочется над кем-то подшутить, он всегда выбирает Майю. Она его игнорирует, но он не отстает.

Я делаю глоток пива. Затем еще один.

— Ты не можешь уехать, — тихо говорит Паоло. — Когда?..

— Сегодня узнала, — шепчу я в ответ.

— Что думаете? — спрашивает Майя.

— Нам надо убедить твою маму разрешить тебе остаться у нас, — говорит Паоло.

— Или у меня! — подхватывает Майя.

Я отпиваю из бутылки. Они просто не понимают, насколько решительной может быть моя мама.

— Нужно быть умнее. Если не получается выиграть битву, стоит подумать о том, как выиграть войну, — заключает Майя после короткой паузы.

— Даже если все это правда и тебе придется переехать, ты будешь приезжать к отцу. Наверняка. Все приезжают сюда летом. Ты будешь приезжать часто, может даже и на рождественские каникулы. Между летом, декабрем и Пасхой всего четыре или пять месяцев. Мы будем тебя ждать, будто ты и не уезжала. А когда ты сможешь сама принимать решения, а до этого всего несколько лет, ты вернешься, и мы снова будем жить вместе.

Она берет меня за руку и мягко сжимает ее:

— Обещаешь?

— Обещаю, — киваю я, и мне становится легче.

Майя смелая. У нее есть свое четкое видение мира, и она всегда знает, как расставить все по местам. Она нашла, как расставить по местам меня, и ее, и весь наш маленький мир. Я обнимаю ее, пряча лицо в теплом изгибе ее локтя. Ее слова дают мне опору. Я окружена страховочной сеткой; даже если земля уйдет из-под ног — не упаду. Я пью, и с каждым глотком мысли успокаиваются, а мир вокруг становится все тише. К утру в памяти останется только это: у меня всегда будет дом, куда можно вернуться.

Пизарей с фасолью (Pisarei e faso[51])

Ингредиенты (на 4 порции)

Для пасты:

200 г просеянной панировочной крошки;

100 г цельнозерновой муки;

250 мл теплой воды.

Для соуса:

200 г томатного пюре;

200 г отварной фасоли борлотти;

1 луковица;

50 г сала;

1 зубчик чеснока;

½ стакана красного вина;

петрушка по желанию;

оливковое масло первого холодного отжима;

соль;

овощной бульон — по вкусу.

— Уже на второй день синьора Паола из Пьяченцы заявила мне: «Флора, вы не можете оставаться здесь, если не научитесь готовить наше традиционное блюдо». И тут же отвела меня на кухню.

Няня берет широкую миску, насыпает в нее панировочные сухари и муку и, медленно подливая теплую воду, помешивает содержимое деревянной ложкой.

— Секретпизарей— в тесте: оно должно быть упругим, но не сухим, нежным, но не липким. Это не ньокки[52] и не трофье[53] — это именнопизарей. Блюдо, с которым мой Марко научился есть самостоятельно. Он насаживал их на свою зеленую вилочку с динозавриком на ручке.

— Сделай как динозавр, — говорила я ему. — Ам!

Он еще плохо говорил, поэтому называл их «пизей».

— Мама Бомбетта, хочу пизей! Сделай мне пизей!

Он любил насаживать на вилку по две-три штуки и смеялся, весь измазанный соусом… мой маленький Марко.

Флора тяжело вздыхает, расправляя фартук.

— Когда я уезжала, он цеплялся за чемодан и, как кошка, сворачивался на нем калачиком. «Мама Бомбетта, не уезжай, не уезжай! — плакал он. — Ты должна сделать мне пизей! Кто же их еще приготовит?» Я уверяла его, что в морозилке полно пизей, бомбетт и лазаньи и что я ночами трудилась, чтобы все было готово.

Няня щупает тесто в миске.

— Иди попробуй сама, моя Селена.

Тесто крошится между пальцами, и Флора осторожно добавляет воды. Под ее зорким взглядом я учусь различать правильную консистенцию. Помимо книги для сына, она и мне хочет передать кое-что важное: свою заботу, увлеченность и внимание к каждой мелочи в отношениях с близкими.

— Действуй понемногу, чтобы оценить, как тесто впитает жидкость. Оно ведь не всегда ведет себя одинаково.

— В каком смысле? — спрашиваю я, продолжая старательно его вымешивать. — Если количество ингредиентов всегда одно и то же…

— Может, и то же, но тесто всегда берет воду по-разному. Разве ты просыпаешься всегда в одном и том же настроении? Консистенция зависит от погоды, влажности, качества ингредиентов… от кучи всего. Тут нет формул, это надо чувствовать.

Я продолжаю ритмично месить, стараясь не терять концентрации. Погружаю пальцы в податливую массу, и под кожей разливается приятное тепло. Я чувствую, как включаются в работу мои руки, спина, плечи, как я переношу вес вперед, усиливая нажим. Мое тело полностью вовлечено в процесс. Я хочу сосредоточиться на настоящем. Не думать о Мексике и Уругвае, о банке, от которого по-прежнему нет ответа, о бухгалтере, названивающем по поводу форм F24[54], и о съемках фильма, о которых я так ничего и не нашла в Сети.

Я бы хотела, как говорит гуру, научиться радоваться жизни, несмотря ни на что. Хотя бы просто мягкости теста под руками и присутствию няни, рядом с которой мне так спокойно.

— Селена, если продолжишь месить, из него скоро можно будет только черепицу слепить.

Я перекидываю ком теста из руки в руку. Магия развеялась.

С неохотой передаю его Флоре.

Она уверенными движениями делит тесто на порции. Отрывает кусочки и раскатывает их в тонкие длинные колбаски, которые затем режет на одинаковые кусочки длиной около сантиметра. Придавливает каждый пальцем посередине и выкладывает на противень.

— Давай помогу, — предлагаю я, предвкушая новую возможность для медитации.

— Ладно, только смотри за соусом. Кстати, ты записываешь процесс?

— Ах да… процесс. Я слишком увлеклась попытками остановить внутренний диалог.

— Значит, нагреваем масло и бросаем туда сало, его

И когда она успела? Я не заметила.

— Подрумяниваем его до прозрачности. Оно должно быть как истинное счастье: здесь, но невидимо.

— Истинное счастье…

Я записываю последовательность приготовления, одновременно прижимая пальцами остатки пизарей. Пора добавлять отваренную и слегка обсушенную фасоль. Мои торопливые записки почти невозможно разобрать.

— Теперь все смешаем и добавим вина, — продолжает Флора. — Потом томатную пасту. Как закипит, убавляем огонь и оставляем вариться под крышкой.

— Сколько? — напряженно уточняю я, сжимая ручку.

— Как пойдет, я тебе покажу, — отвечает она, помешивая соус и подливая половником ароматный овощной бульон.

— А когда это ты успела сварить бульон?

— Ох, моя Селена, что-то ты сегодня невнимательна. Я его поставила на огонь, еще когда ты медитировала над пизарей.

Я возвращаюсь к рецепту и делаю пометку: приготовить овощной бульон.

— Давай, сыпь. — Няня помогает мне придержать кастрюлю, как в детстве. Кусочки теста погружаются в кипяток, брызги летят мне на руку.

— Ну вот, обожглась. — Я со стоном лью на руку холодную воду.

— Ты просто начала обучение, — улыбается Флора, показывая свои руки, все в шрамах от порезов и ожогов. — А завтра будем учиться правильно закупаться на рынке. Жду тебя в половине десятого у овощного прилавка.

Пизарей всплывают. Флора ловко вылавливает их шумовкой и перекладывает на сковородку с соусом.

В дверь уже стучат, так что ответить я не успеваю. Да и нужды нет: я всегда любила ходить на рынок. Убираю листок с рецептом в сумку и спешу открывать.

— Желтая дверь в конце переулка, рядом с прачечной Греко — это было легко.

Антонио улыбается и вручает нам бутылку вина и корзинку, полную прищепок.

— Ух ты! — восклицает Флора у меня за спиной. — Вот что значит хорошая память. Большое спасибо.

Когда я приглашала Антонио на ужин, он сказал, что занят. Надо, мол, продавать вещи, разделаться с корректурой черновиков, а времени в обрез… Но я поняла, что он давненько никуда не выбирался, и решила настоять на своем.

— Слушай, чтобы жизнь хоть немного изменилась, нужно выйти из дома.

Антонио не выглядел убежденным, но и не перебивал. И вот он здесь.

— Я так рада, что ты пришел, — говорю я, делая приглашающий жест.

Он улыбается, как будто смущенный моей радостью.

Я усаживаю его за кухонный стол, где уже стоят корзинка с лепешками и тарелка с колбасной нарезкой.

— Апе[55], как говорят в Милане. — Флора хитро подмигивает.

А вот и Оронцо, тоже не заставил себя долго ждать.

— Печенье из Челье[56]. Мама оттуда родом, она их печет лучше всех.

Антонио поднимается, чтобы представиться, разглаживая свои льняные брюки.

Беседа завязывается легко, пока Флора помешивает соус в сковородке. Оронцо разглагольствует о старых добрых временах, когда он работал на рынке. Может быть, они уже виделись раньше? Антонио кивает и как будто пытается что-то припомнить, но в итоге извиняется:

— Я живу в своем мире, почти никуда не выхожу.

— Кстати, — говорю я Оронцо, — Антонио хочет распродать кое-что из своих вещей. Может, поможешь пристроить? Ты же здесь всех знаешь.

— Само собой, — отвечает Оронцо. — А что ты хочешь продать?

— Все, что есть в доме: от вилок до музыкальных инструментов, кстати довольно ценных. Принадлежности для творчества, столы, стулья, кое-какую винтажную мебель…

— Конечно, все это легко продастся. Почему бы и нет? Столы и стулья всем нужны. А винтаж сейчас в тренде… У меня есть знакомый, который коллекционирует музыкальные инструменты. Он композитор.

— Я пробовал продать кое-что онлайн, но как-то…

— Да ну его, этот онлайн. Свихнешься стоять в очередях на почте. Мир огромен, но порой для дела хватает одной деревни. Я позвоню кое-кому, никаких проблем.

— Что ж… спасибо, — смущенно бормочет Антонио. — Я был бы тебе очень признателен…

Я смотрю на них и думаю: «Может, и правда остаться здесь? Почему бы и нет. Разобраться с делами в Милане и начать жизнь с чистого листа». Странно, но теперь это уже не кажется мне неосуществимым.

Флора подает на стол блюдо дымящихся пизарей с фасолью и отмечает, что я помогала их готовить, хотя сама я категорически это отрицаю.

— Скорее мешала, — говорю я. — Это не по моей части. Что особенно забавно, учитывая, что у меня есть собственный ресторан.

— У тебя есть собственный ресторан?! — хором, будто сговорившись, восклицают они.

Кажется, при них я об этом не упоминала. И похоже, это последнее, что приходит людям в голову при взгляде на меня. Я уже жалею, что созналась. Не желая углубляться в тему, кратко поясняю, что да, есть, дела идут неважно, возможно, скоро закроемся, но какая разница? Мы же здесь, все вместе, так давайте же наслаждаться едой и обществом друг друга. Я поднимаю бокал:

— Выпьем за провалы!

— У каждого они свои, — говорит Флора, утирая лоб тыльной стороной ладони. Она выглядит усталой. Видимо, готовка выпивает из нее силы, хотя и доставляет удовольствие.

— Я ведь мог бы сейчас жить в Америке, — вздыхает Оронцо, поднимая бокал.

— А я после десяти лет чужих решений вынужден начинать все заново, — добавляет Антонио, присоединяясь к тосту.

— А у меня есть сын, который не желает со мной общаться, — произносит Флора, разглядывая узоры на скатерти.

Потом она поднимает свой стакан с водой.

— Что ж, выпьем! — восклицаю я, и мы сдвигаем бокалы.

Ведь это ее слова: даже когда мир кажется серым и унылым, стоит внимательнее присмотреться — и обязательно найдется просвет, хоть и крошечный. Главное — не пропустить его. Для меня этим просветом сегодня стало наше застолье.

Вот таким я задумывала свой ресторан: сообщество, рожденное из четырех стульев и одного блюда. Собрать разрозненные осколки в странную, пеструю, но семью, собрать людей за одним столом и дать им возможность увидеть свое отражение в других глазах, хоть бы и незнакомых. Или — именно незнакомых. И почувствовать себя менее одинокими. Как я сейчас.

На открытке изображена богиня в белых одеяниях. Сидя на цветке лотоса, она играет на лютне, а в двух других руках держит священные Веды[57] и малу из белого жемчуга.

Нью-Дели, сентябрь 2019 года

Дорогая Селена!

Хочу познакомить тебя с Сарасвати — богиней знаний и искусства. Мне грустно слышать, что ты забросила рисование. Когда почувствуешь пустоту, о которой говорила, взгляни на это изображение и позволь его энергии зажечь в тебе вдохновение. Чтобы вновь обрести духовную близость с миром, нужно выйти за границы разума и логики. Иначе можно навсегда застыть на пороге познания.

Нарисовать пизарей с фасолью оказалось труднее, чем я думала. Карандаш спотыкается. Само блюдо выходит неплохо, мне даже удается поймать отблеск света от лампы, которая висит у Флоры над кухонным столом. Но паста по-прежнему выглядит сплошной неразличимой массой, и я пытаюсь придать ей форму. Альбом сползает с колен, я придерживаю его свободной рукой.

На часах всего девять утра. Устроившись на кровати в комнате с оранжевыми стенами, я рисую недавно приготовленные блюда и к каждому аккуратным почерком добавляю рецепт. Достаю телефон, чтобы сфотографировать результат, — и в тот же миг он разражается звонкой трелью.

— Давай поговорим о том парне, которого ты вчера заставила меня принять?

— Он лучший консультант на рынке.

— Не повезло рынку…

— Нашему уж точно, — вздыхаю я.

Карандаш выпадает у меня из рук, и я наблюдаю, как он катится под стол.

В какой-то момент понимаешь, что начать все заново невозможно. Из открытых дверей сквозит, а проблемы требуют решения, даже если мы о них не думаем. Возможно, я и встречу здесь счастливую Селену из прошлого, но этим не спасти ресторан, не погасить долги, не исправить допущенные ошибки.

— И что предлагает этот кулинарный гений, стесняюсь спросить? Блюда с жареным воздухом? Молочнокислые бактерии во фритюре? Жаркое из тюленя и питона?

— Ха-ха-ха. — Я закатываю глаза, хотя Гвидо меня не видит. Сверяюсь с записями в телефоне — я успела забыть, как там было. — Винный коктейль-бар с закусками в духе мексикано-уругвайской кухни.

— А почему не панамо-угандийской?

— Потому что, очевидно, в Лондоне этосработало.А все, что сработало в Лондоне, сработает и здесь. По крайней мере, он так утверждает.

— Здесь — это в Апулии?

— Нет, в Милане.

— Жаль, я уж подумал, мы меняемlocation[58]. Кстати, как там твои проблемы? — спрашивает он сочувственным тоном. — Решились?

— Спасибо, что спросил. Честно говоря, нет. И не подумали.

— Тогда не уверен, что ты готова к прочим хорошим новостям.

— Нет! Пожалуйста, молчи.

— Поставщик отказывается с нами работать.

— В смысле? — Меня начинает душить нервный кашель.

— Не подавись там, я же говорю, это хорошие новости.

— Не хочу даже представлять себе плохие. И почему же он отказывается?

— У нас задолженность по платежам.

— Спасибо за множественное число, я ценю твою деликатность.

— Ну, я ж не консультант. Можно скажу, как я это вижу? Ты выбрала поставщика, который нам не подходит по сотне причин, но я назову три главные. Во-первых, большой ассортимент означает некачественный товар. Во-вторых, ты вынуждена заказывать в оптовых количествах, и, если продукты не реализуются, все издержки на тебе. А в-третьих, большие объемы — большие счета, и без устойчивой клиентской базы мгновенно оказываешься в яме.

— Ладно, — вздыхаю я. — Так и что? Мы сегодня не открываемся?

— Еще как открываемся. Я подберу мелких поставщиков из местных производителей. Да, будет подороже, зато покупать сможем меньше, а качество будет выше. Так-то лучше будет.

Гвидо всегда такой вовлеченный. И все же хотелось бы знать, где он возьмет этих мелких поставщиков, сколько и из каких средств им заплатит. А еще — сумеет ли он готовить мексикано-уругвайскую кухню, если нам вообще стоит принимать это экзотическое предложение; даст ли банк мне новый кредит; во сколько обойдутся услуги PR-агентства, не лучше ли мне заняться этим самой? И не появится ли за это время поблизости сеть ресторанов с такой же концепцией — и…

— Ты не хочешь возглавить заведение? — спрашиваю я. — Я выйду из дела и оставлю все тебе.

— Даже долги? Ты такая добрая.

— Я имела в виду руководство.

— Мне бы хотелось, чтобы руководство взяла на себя ты. Я не стал вчера посылать финальный чек, тебе там и так проблем хватает. Но будь спокойна, если мы потонем, ты узнаешь об этом первой.

Да уж, обнадеживающе звучит. Очень обнадеживающе. Настолько, что, распрощавшись с Гвидо, я захлопываю альбом и резко вскакиваю, едва не утратив равновесие. В голове всплывает астролог и ее идеи о трудностях, которые почему-то считаются шансами, и я начинаю мысленно выстраивать план действий, способный помочь мне преодолеть весь этот хаос. Прежде чем делать выводы, нужно дождаться решения банка, положиться на Гвидо… Может, помолиться? Но стоит опустить очи долу, как снова звонит телефон.

— Моя Селена, я уже на рынке! — кричит Флора в трубку, перекрывая шум на заднем плане.

Рынок!

В красной юбке и свежевыстиранной майке с Мадонной я несусь по коридору, на ходу заплетая косу. Из кухни выглядывает Антонио.

— Кофе почти готов. Ты не против, если мы воспользуемся подставками для яиц?

— Подставки для яиц? Отлично! — отзываюсь я, входя.

Стол завален упаковочной пленкой, стикерами и ручками.

— Я продал все стаканы и бокалы тоже. Одному датскому ресторатору, — сообщает он с довольной улыбкой. — К черту тосты и Армандо с его вечным дурацкимканпай[59]. И я отправил подробный список вещей, от которых намерен избавиться, твоему другу Оронцо. Неплохо для девяти утра?

— Да, есть чем гордиться.

— Правда, все равно придется идти на почту.

— О, можно тогда попросить тебя оказать мне услугу?

— Да хоть две.

Я делюсь с Антонио своей идеей. Он сосредоточенно слушает, а затем одобрительно кивает.

— Будет сделано. Раз дело касается сахара — как отказать?..

Затем выключает плиту и разливает кофе по подставкам для яиц.

— Селена, признаюсь, мне тоже нужна одна услуга.

— Конечно.

— Есть кое-что, с чем я сам не справлюсь: коробки с художественными материалами. Краски, кисти, холсты… Все это слишком долго стояло у меня перед глазами. Как взгляну — сразу вспоминаю то, о чем давно пора перестать думать. Надо от них избавиться.

— Если хочешь, после обеда я тебе помогу.

— Спасибо, дорогая, я очень на это надеялся. Огромное тебе спасибо. Значит, договорились, буду ждать.

Подавая мне кофе, он выглядит задумчивым.

— Ну разве это не смешно? Я каждый день вычитываю тексты, годами охочусь на чужие ошибки, а собственных не замечаю. Хотя все это время они были у меня под носом.

— Посмотри на это с другой стороны: если кто-то живет долго и счастливо, значит, сказка кончилась.

— Хорошо сказано.

Я пью кофе стоя — рассиживаться некогда. Нужно бежать к Флоре, но мне жаль оставлять Антонио наедине с грустными мыслями.

— Вчера мне напомнили, что страдание — часть жизни, — говорю я в попытке его утешить. — Нужно принимать все свои чувства, иначе рискуешь потерять одну из граней личности.

Антонио вздыхает:

— Эту я был бы рад потерять.

— Я это и себе говорю: есть проблемы, которые невозможно решить. Иногда ничего не

— Да, было бы терапевтично, — кивает Антонио, потягивая кофе. «Как поживаешь?» — «Ужасно, хуже некуда. А ты?» — «В полной заднице!» — Он разражается смехом.

— Знаешь что? Некоторые вещи нужно держать перед глазами, — говорю я, придвигая к себе ручку и стикер.

Пишу кое-что и приклеиваю на дверь. Да.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ, ПУСТЬ ДАЖЕ НЕ ВСЕ ИДЕАЛЬНО.

Рынок раскинулся на просторной автостоянке у подножия городка. Запыхавшись, я наконец добираюсь до нужного места. Кругом толпа, и отыскать Флору не так-то легко. Наконец я замечаю ее у овощного прилавка оживленно беседующей с продавщицей. Пробираюсь к ней, стараясь ни в кого не врезаться, но столпотворение вынуждает меня остановиться у витрины, заставленной контейнерами с оливками. Я любуюсь солнцем, играющим на их гладких боках. Продавец предлагает попробовать, и я с удовольствием указываю на свои любимые — гигантские зеленые. Он подцепляет одну лопаточкой и кладет мне в ладонь, и я отправляю ее в рот, ощущая оттенки вкуса. Пытаюсь удержать мгновение, насладиться им сполна. Да, все плохо, но я лакомлюсь вкусной и сочной оливкой, и никакие обстоятельства не могут лишить меня этого удовольствия. Мне почти удается себя убедить в этом, когда кто-то неожиданно хлопает меня по плечу:

— День добрый!

— Оронцо!

— Я только что выиграл сто евро! — Он возбужденно взмахивает лотерейным билетом. — Можешь себе представить?

— Конечно. Иногда удача поворачивается к нам лицом.

— С твоей монеткой! Давай угощу тебя чем-нибудь! Хочешь оливок?

— О, спасибо, не беспокойся. Хватит с меня одной. — Я сплевываю косточку в кулак. — Но они правда вкусные.

— В этом выигрыше есть и твоя доля.

— В переносном смысле — согласна. А в остальном, если честно, я уже почти освоилась в своей долговой яме.

Кстати, об этом. За его спиной я замечаю ларек с одеждой; давно пора прикупить что-нибудь на смену. Сверху висит футболка со знаменитым фото «Битлз» на переходе Abbey Road. Идеально.

— Хотел сказать, что навел справки о режиссере Сельваджии Романо, — говорит мне Оронцо. — Сейчас они снимают недалеко от Гальяно-дель-Капо[60] и как раз ищут статистов для сцены пляжной вечеринки. Я позволил себе внести тебя в список.

— Меня?

— А иначе ты туда не попадешь: съемочная площадка закрыта.

— Там что, Брэд Питт снимается?

— Вряд ли, — серьезно отвечает он. — Я бы знал.

— И что, меня взяли?

— Директор кастинга — друг моего кузена. Тебя будут ждать завтра в одиннадцать утра.

— Уже завтра? В одиннадцать? Спасибо, Оронцо!

Я не могу сдержаться и обнимаю его. Он пятится, смущенный.

— Ты просто… держишь в руках всю Апулию!

Он улыбается так, словно это лучший комплимент на свете.

— Пара звонков — и никаких проблем. Ты же знаешь, что я люблю быть полезным. Это поднимает мне настроение. Если хочешь, отвезу тебя.

— Спасибо, я должна сама, это мое личное испытание. К тому же я не хочу, чтобы из-за меня ты потерял целый день. Разве что у тебя вдруг появились актерские амбиции…

— Я уже лет десять не позволяю себя снимать. Вообще считаю, что фотографии крадут душу. А сейчас извини, — Оронцо поднимает две увесистые сумки, — мне нужно отнести покупки домой.

Он диктует мне координаты съемочной площадки, и я записываю их в заметках на телефоне.

Завтра утром я увижу Саверио.

— А, они тебе заплатят пятьдесят евро, — уточняет Оронцо перед уходом. — Плюс компенсация за бензин.

Эти деньги покроют консультацию астролога, и еще останется на футболку с битлами. Гонка по возврату долгов началась, и даже без лотереи.

— Вот ты где, моя Селена! — восклицает Флора. — Я уже закончила.

Вблизи я вижу, что она бледнее обычного — то ли от жары и суматохи, то ли просто из-за смены освещения. И только теперь понимаю, как она постарела. Я мягко обнимаю ее за плечи, будто это движение может обратить время вспять.

Сумок с покупками пять или шесть, и все тяжелые, поэтому я забираю их. По дороге к дому она перечисляет, что именно купила и сколько за это заплатила, затем — что не купила, и почему, и сколько бы это стоило. И наконец составляет список блюд, которые нам еще предстоит приготовить.

Пыхтя, мы лезем вверх по склону, а солнце печет нам головы, как раскаленный утюг. Я размышляю, как лучше собрать листы с рецептами и оформить их в книгу. Мы еще это не обсуждали, но мне хочется сделать няне сюрприз.

— Итак, что сегодня готовим? — спрашиваю я, заходя домой.

— Ну… — Флора отводит взгляд. — Сегодня днем у меня кое-какие планы.

— Планы? — удивляюсь я.

— Ну да, знаешь, такие вещи, которые люди записывают в календарь.

— Прости… — Какая же я глупая — будто у нее не может быть своих дел. — Ну конечно, планы…

Я жду пояснений, но Флора молчит.

— Надеюсь, что-то приятное.

— Ох, да… очень приятное, — вздыхает она.

И я не могу понять, ирония это или нет.

— Если тебе что-то понадобится, Флора, я здесь, рядом. Ты ведь это знаешь, правда?

«Я здесь»,— шепчу про себя, мысленно возвращаясь ко дню нашей встречи, когда она выплеснула мне на ноги ведро воды. Невероятно, как быстро привыкаешь к присутствию близкого человека, хотя прошло всего несколько дней. И этих дней остается так мало…

Ставлю сумки на кухонный стол и помогаю разложить продукты.

— Тогда вечером наверстаем упущенное и приготовим два блюда? — спрашиваю перед выходом из дома.

— Даже три. И десерт.

— Ты что, уже прикончила марципан? — говорю я с шутливым упреком.

Флора лишь пожимает плечами:

— На то он и нужен, чтоб его есть, правда? Надо брать от жизни лучшее, для худшего время всегда найдется.

На главной площади я вдруг слышу, как кто-то окликает меня по имени.

— Ох, я надеялась тебя встретить! — Ко мне спешит Камала. — Не хочешь выпить кофе? Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

— Я все равно хотела заглянуть к Августо. Присоединишься?

Сев за столик, мы заказываем кофе и по два пирожных. Подумав, я беру третье — люблю нечетные числа, они ощущаются как начало чего-то нового и бесконечного.

Раз уж я здесь, выпью еще стакан миндального молока. Кто знает, как долго я пробуду в Апулии, нужно пользоваться моментом. К тому же

— Знаешь, — начинает Камала, допивая кофе, — мы не так хорошо знакомы, но Паоло много о тебе рассказывал. Он к тебе очень привязан. И… я подумала, ты… Тогда вечером он изо всех сил бодрился, старался показать себя… ну… в лучшем свете. Но если честно, в последнее время он очень подавлен. Не хотелось бы говорить о депрессии, это пугающая мысль, но и сказать, что он просто грустит, было бы не совсем верно. Когда ашрам закрыли, из него словно вынули стержень. Это место спасало его в детстве. Паоло боролся за него до последнего — собирал пожертвования, работал с региональными и европейскими программами, устраивал фестивали, что угодно, чтобы убедить владельца участка… Но тот уже все решил. Не стал продлевать аренду и продал землю. Паоло до последнего надеялся, что община сможет ее выкупить, но, увы, цена была слишком велика.

— Понимаю… — В голову приходит мысль, что нечто подобное вскоре может выкинуть и мой арендодатель.

— Это был провал для всех нас, но для Паоло — настоящий удар.

Камала смотрит на стаканы, потом на пирожные и наконец поднимает глаза на меня.

— Он вдохновляет меня и поддерживает в моей скромной творческой деятельности, много возится с детьми и в огороде, но в основном сидит у построенного им самим очага и глядит в пустоту. Это разрывает мне сердце. Я все надеюсь, что это только период, стараюсь всячески его подбодрить, но ничего не помогает. Паоло как будто утратил веру… и это пугает меня сильнее всего.

У меня в голове рушится образ, который сложился прошлым вечером: друга, нашедшего свое счастье, мудрого человека, создавшего уютное и надежное гнездышко, где как будто не может случиться ничего плохого. Такое же, как в нашем детстве, тепло которого я вновь ощутила у них за ужином.

Есть ли на свете вообще человек, который никогда не переживал поражения — хоть в чем-то, хоть раз?

— Мне правда очень жаль… — Я накрываю руку Камалы своей. — Паоло такого не заслужил. Но ведь он такой мудрый…

Она улыбается:

— В чем-то да, а в чем-то — обычный человек.

Я не знаю, что сказать. Я рада, что он так любим, но от попыток найти решение у меня только голова идет кругом.

— Может, ты поговоришь с ним? — продолжает Камала. — Ты всегда была для него примером, и он так дорожит памятью о вашем детстве. Постоянно мне об этом рассказывает. Ты и твоя семья стали для него спасательным кругом на фоне его семейных проблем. Вы ему подарили чувство, что он принят, что есть место, где он может найти приют. Взрослея, он создавал и лелеял дом, открытый для всех, — ашрам, а теперь его больше нет, и Паоло чувствует себя потерянным. Он тебе так доверяет. Может, ты сможешь дать совет?

— Я? Да у меня самой все наперекосяк, Камала! С тех пор как отсюда уехала, я только и делала, что ошибалась. Знаешь, как это бывает: поставишь пятно на диване, а от попыток его вывести оно только разрастается и темнеет… И в какой-то момент остается только перетянуть диван, но ведь невозможно бесконечно натягивать новую ткань поверх старой… Вот и моя жизнь такая же. Я совершенно не подхожу для такого разговора. Меня едва ли хватит даже на то, чтобы просто подбодрить, а уж тем более на что-то сподвигнуть.

— Паоло говорил, что ты из тех, кто не сдается, кто борется до конца. И мне кажется, он прав.

— По крайней мере, так было раньше, — шепчу я.

— Может, пообедаешь с нами?

Я оплачиваю еще одну небольшую покупку, сажусь в машину и следую за Fiorino Камалы в сторону ее дома. По пути звоню Диане.

— Помнишь тот день с купюрами?

— Привет, Селена.

— Миллион лир банкнотами по тысяче.

— Насколько я помню, там было два миллиона. И не только по тысяче, были и по пять, и по десять.

— Ты уверена?

— Как можно такое забыть?

— Все эти глядящие на нас Монтессори…

— Да. День, когда мама ушла от папы. Или когда мы узнали об этом — думаю, размолвка у них случилась раньше. Я убежала в свою комнату и ждала тебя, но ты ушла куда-то одна…

— Да я же весь день тебя утешала.

— Не знаю… я помню только одиночество. Мы поговорили, но потом, гораздо позже, потому что в ту ночь отмечали Гуру Пурнима и тебе разрешили гулять до утра, а меня отправили спать. А на следующий день ты проснулась только к полудню, потому что вместо медитации выпивала с Майей и остальными. Ты меня утешала тем, что мама следует за своей мечтой, как когда-то это сделал папа, и что Милан станет для нас незабываемым приключением.

— Так и было?

— Не для меня.

— Папа тебе тоже присылает открытки?

— Нет, он звонит мне два раза в год. Я узнаю его по звонку… не знаю, как это объяснить, но так и есть. Просто знаю, что это он.

— Хочешь миндальных пирожных? — спрашиваю я.

— Перестань, а то я и правда приеду.

Сад у дома Паоло теперь выглядит совсем другим: разбросанные игрушки в сухой траве, подтекающий питьевой кран, забытая на тропинке тапка…

Я паркуюсь рядом с Камалой. Небо затянуто облаками, оглушительно стрекочут цикады.

— Надеюсь, тебя устроит что-нибудь простое… — с извиняющейся улыбкой говорит Камала, выходя из машины.

— Хватит и чая, — заверяю я. — Вообще-то Флора меня балует, я уже и не помню, когда столько ела.

— У тебя же свой ресторан?

— Ну да, — коротко отвечаю я.

— Есть свежие помидоры, огурцы и оливки.

— Идеально.

— Паоло, ты идешь? — кричит Камала в сторону очага.

Ответа нет. После третьего или четвертого оклика я начинаю волноваться, но тут мы замечаем его в огороде, согнувшегося над грядкой.

— Я тебя не слышал, — говорит он жене, поднимаясь на ноги, а потом замечает меня.

— Селена! — Он обнимает меня, обдавая запахом земли и трав, и смотрит, будто спрашивая, что я здесь делаю.

— Мы встретились в городе, и я пригласила ее на обед, — говорит Камала. — Пойду что-нибудь приготовлю. — И она оставляет нас наедине.

Нужно говорить, но я понятия не имею, с чего начать.

Паоло обводит рукой окрестные поля:

— Не успеваю скосить траву, как она тут же вырастает снова.

— Кажется, я знаю кое-кого, кто мог бы помочь, — отзываюсь я, захваченная неожиданной идеей.

— Спасибо, но мы сейчас на мели. Были кое-какие непредвиденные расходы. Если бы дети помогали… Но они предпочитают другие игры.

— Ладно, оставь мне его номер.

— Ну-у… у него нет телефона. Но могу дать номер его хозяина, Данте.

— Хозяина? Данте и Вергилий? Ты шутишь? — Паоло смеется. — Извини, я не понял. В последнее время я туго соображаю.

— Кому ты рассказываешь? — Я подхватываю мяч на лету. — У меня самой все через пень-колоду, так что я могу понять, каково тебе после закрытия ашрама.

Паоло наклоняется подобрать лопату.

— Спасибо, — говорит он, не глядя на меня. — Порой мне кажется, что в жизни осталось совсем немного. А иногда это немногое кажется всем, что мне нужно. Я понимаю, что дело во мне самом: ведь мир таков, каким ты его видишь. Но осознание не решает проблему, и легче от этого не становится.

— Может, надо сделать что-то конкретное…

— Например?

— Не знаю, но, если хочешь, давай подумаем вместе. Проведем маленький мозговой штурм.

— То есть будем высказывать все, что приходит в голову, без фильтров?

— Точно. Нам нужен лист бумаги. Мы так делали, когда я работала в рекламном агентстве.

— Давай просто выскажем это ветру.

— Или цикадам.

— Тут никогда не бываешь один.

— Ты не поверишь, как мне иногда одиноко, и это притом, что я постоянно окружена людьми. Но у них всех свой интерес: поставщики, консультанты, чиновники — все хотят нам что-то продать, купить или оштрафовать нас…

— Теперь ты знаешь, что в любой момент можешь позвонить нам.

Я ухожу от ответа, позволяя цикадам заполнить паузу. Потом говорю:

— Три простых правила: не обесценивать идеи, не заниматься самоцензурой, не отклоняться от темы.

Паоло сосредоточенно кивает.

— Чего тебе не хватает больше всего? — спрашиваю я, пытаясь нащупать отправную точку.

— Наших друзей.

— Ты мог бы основать новый ашрам.

— Где?

— Не знаю.

— И на какие деньги?

— Может, найдется кто-то, кто сможет вложиться в проект?

— Мы всегда были небогаты. И раньше у нас было особое разрешение…

— Может, виртуальный ашрам? — предлагаю я.

— Тогда пропадет весь смысл…

— Помнишь? Не обесценивать идеи.

— Ладно, допустим. Из хорошего: мы бы не потеряли связь. Могли бы делиться размышлениями, записями песнопений, иногда встречаться.

— Встречаться где?

— Может быть, в других ашрамах, по всему миру.

— Это был бы прекрасный повод для путешествий.

— Почему ты нас бросила?

Этот вопрос застает меня врасплох. Я утыкаюсь взглядом в свои кроссовки:

— Третье правило мозгового штурма — не отклоняться от темы…

Я должна объясниться. Я ведь так ничего и не объяснила. Никому из них.

— Прости, — говорит Паоло. — У тебя наверняка были свои причины. Просто нам было так грустно. Но не будем застревать в прошлом. Не будем отклоняться, ты права… Мы говорили о том, что было бы здорово путешествовать ради встреч с собратьями. А все-таки я хотел бы и дальше встречаться здесь.

— В Апулии?

— Да, здесь, на нашей земле. Где все начиналось.

— Конечно! — озаряет меня. — Прямо здесь!

Он ждет, давая мне время развить мысль.

— Я имею в виду здесь, у тебя. В твоем саду. Вокруг твоего дуни.

Паоло явно поражен этим открытием. На миг мне кажется, что передо мной снова тот мальчик с круглыми глазами, всегда готовый прийти на помощь. Паоло вернулся — друг, которого я покинула.

— Что я был за дурак? Почему не додумался раньше? Конечно здесь… А где же еще?

— Почему бы не начать прямо сейчас? — восклицает Камала, насаживая кусочек моцареллы на вилку и поднося ко рту. — В воскресенье Гуру Пурнима. Ты, Селена, уже здесь. На днях вы вспоминали старые времена, говорили о друзьях детства… Тебе удалось их разыскать? Давайте соберемся все вместе!

Неужели в воскресенье наш праздник? Я и не обратила внимания на это удивительное совпадение. Это был бы шестнадцатый пропущенный Гуру Пурнима, не окажись я здесь.

— Собрать всех здесь? — повторяет Паоло. — Это было бы потрясающе, представить не могу…

— Это было бы просто чудесно, — откликаюсь я.

Это лучше, чем я могла надеяться. Шанс начать заново с того места, где остановилась. Это было бы…

— Правда, разыскать Майю и Саверио оказалось сложнее, чем я думала. Скажем так, я все еще в поиске. С Майей мы говорили, она в Хорватии, но хочет приехать в воскресенье. Я могу ей перезвонить и рассказать о нашей идее.

— Вот видишь! Стоит начать — и все само встает на места! — радуется Камала.

— А Саверио больше не работает в Shanti Eternal, он теперь актер. Завтра я еду к нему на съемочную площадку.

Мне самой становится неловко от настойчивости, с которой я его преследую.

— Саверио всегда был красавцем, — замечает Паоло. — И на сцене он был хорош. Легко могу представить его актером; мне кажется, это занятие ему подходит. Скажи ему, пусть приезжает в воскресенье… Будет упираться, конечно, но если кто и сможет его уговорить, так это ты. У него к тебе слабость.

Слабость ко мне? Значит, я это не выдумала? И это не плод фантазии Майи?

— Постараюсь, — обещаю я.

Мы снова соберемся вместе, как я и мечтала несколько дней назад, сидя в своей квартире в Милане. Вот для чего я здесь. От восторга я ерзаю на стуле, да и Паоло оживился.

Все-таки не зря я вернулась в Апулию.

Зима 2005 года (мне шестнадцать лет)

С тех пор как в прошлом году мы переехали в Милан, я живу только мыслями о лете. Оно стало моим единственным горизонтом.

Школа похожа на серый куб, двор — бетонная площадка, где постоянно стоят лужи, ближайшее дерево в трех минутах ходьбы. Я обнаружила, что многие мои одноклассники уже знакомы друг с другом. Они смотрят на меня косо — может, из-за легкого апулийского акцента, или моей манеры одеваться, или из-за того, что поначалу я говорила странные вещи. Потом, правда, совсем перестала говорить.

Мне потребовалось время, чтобы понять: их стиль одежды подчиняется строгим правилам. Они носят бренды, а не просто вещи, и придают огромное значение деталям — количеству заклепок или модели рюкзака.

Время я провожу за рисованием на задней парте, а после обеда занимаюсь дома рядом с мамой, занятой подготовкой к лекциям, — если она, конечно, не в аудитории и не на очередном семинаре. Ищу по всему дому сестру, когда она убегает поиграть с соседскими питомцами. Странная мы троица. Каждая погружена в свой мир, будто мы живем в трех разных городах. Я мечтаю только о лете. Провалилась на контрольной? Не беда — впереди лето. Кто-то поставил меня в неловкое положение? Лето не за горами. Давит

Лето — это Апулия, это мои друзья. Летом можно мчаться с ними по проселочным дорогам на старом Fiat 500 с опущенными стеклами, слушать на полную громкость битлов и не тревожиться о том, что они уже давно вышли из моды. Воспринимать все как одно большое приключение: бегать босиком даже по улицам, освещать дом свечами, танцевать, словно никто не видит, и во весь голос распевать песни на скалах, бросая вызов прибою. Читать друг другу вслух любимые книги или уютно устроиться на крыше трулло при свете полной луны. Лето — это песчаный пляж, такой длинный, что конца не видно. Можно поехать туда ночью, с радиоприемником и бутылкой красного вина. Субботний утренний рынок, оливки, нежные шарики моцареллы в сумках-холодильниках. Сандал, песнопения, огонь и цветы. Лето — это видеть в случайностях знаки свыше. Позволить себе плыть по течению, забыть о будущем и наслаждаться каждым мгновением.

Мое лето не знает календарных границ. Оно никогда не бывает слишком далеко. Оно — моя настоящая жизнь.

Возвращаясь в город, я ношу его с собой повсюду: в летней одежде, которая отправляется в шкаф только в декабре, в звучащей в наушниках музыке, в книгах на прикроватной тумбочке, во взгляде — внимательном, но отстраненном. В сущности, чтобы снова встретиться с летом, бывает достаточно подольше посидеть на лугу.

— Привет, мама.

— Селена, доброе утро.

— Ты работаешь? У нас ночь, а в Калифорнии, наверное, разгар дня.

Лежа в постели, я забавляюсь с выключателем ночника в стиле Луиджи какого-то там: включаю и выключаю свет, уставившись в потолок.

— Да, пишу статью.

Я невольно улыбаюсь — мама постоянно чем-то занята.

— Мир нуждается в твоей точке зрения, — говорю я.

— И в твоей тоже, Селена. В той же мере.

По голосу ясно, что даже прямо сейчас, пока мы говорим, она работает над статьей. Мама слишком деятельна, чтобы довольствоваться одной функцией за раз.

— Мама, а ты помнишь мое первое сари?

— Конечно, прекрасно помню. Тебе было одиннадцать или двенадцать.

— Вообще-то я была чуть старше.

— Почему ты вдруг об этом вспомнила?

Я затрудняюсь с ответом.

— Это, случайно, не связано с одним из папиных посланий в бутылке?

— Папа тут ни при чем…

Я обрываю фразу, и слова повисают в воздухе.

— Ты не обязана отвечать. Если о чем-то говорить не хочется, то лучше промолчать. Как дела в ресторане?

— Ну, скажем так… это требует времени.

— Разумеется, как и все остальное.

На заднем плане раздается постукивание клавиатуры. Мне жаль прерывать мамин творческий процесс, но сейчас это просто необходимо.

— Кстати, о посланиях в бутылке… Ты общаешься с папой хоть иногда?

— Как я могу с ним общаться, если у него нет телефона?

— Ну да…

Я гашу свет, чтобы лучше разглядеть ночное небо за окном.

— Я в Апулии, мама. Взяла небольшой отпуск, скажем так. Вернулась в родные края, в наши места, и… соскучилась. Вот и всё.

— В Апулии, Селена? Правда? Наверное, там многое изменилось… Так давно это было… Но, Селена, ностальгия — единственная боль, в которой есть смысл. Возвращая тебя в прошлое, она открывает новые горизонты.

— Да уж… Представляешь, я встретилась с няней Флорой! Сегодня она приготовила мне на ужин касселу[61]. Оказывается, она научилась ее готовить у нас в Милане.

— Флора? И как она? Она ведь уже немолода…

— Для своего возраста совсем неплохо.

Я не упоминаю о том, что вечером на тумбочке рядом с городским телефоном нашла врачебный бланк. Рецепт был записан, как водится, неразборчиво, зато печать была четкой: выдал его врач-онколог, что уже достаточно тревожно. К тому же на кухонном столе я заметила две новые бутылочки с лекарствами и упаковку таблеток. На мой вопрос, все ли в порядке и не случилось ли чего-нибудь, Флора лишь пожала плечами: «Все нормально, как и положено в моем возрасте, моя Селена. Не волнуйся». Но я волнуюсь, и даже очень.

— Флора всегда была как стихия, — замечает мама.

— Почему вы с папой решили сюда переехать?

Я впервые задаю этот вопрос напрямую.

Мама вздыхает. Слышу щелчок — вероятно, она закрыла ноутбук.

— Что ж… мы были молоды, и наша четко расписанная жизнь начала казаться нам слишком тесной. Мы без конца работали, почти не видели вас. Все время были на нервах. Я тебе об этом не рассказывала, но, когда вы были еще маленькими, я снова забеременела. Через несколько недель началось кровотечение, спазмы… Близилось Рождество, Сочельник я провела в больнице. Беременность прервалась. В палате было холодно, мне дали второе одеяло. Я все время плакала, винила себя, думала, что мое тело отвергло это испытание из-за нехватки времени и душевных сил, что я предала и себя, и вас.

Настало Рождество, рассвет озарил пустую палату. Вежливая медсестра принесла мне завтрак, мы обменялись поздравлениями, а потом она оставила меня одну. В воздухе пахло свежестью, и я вдруг ощутила покой. Свет становился все ярче, и я вдруг осознала: это самый важный и глубокий духовный опыт в моей жизни. Мне было грустно, я ощущала себя никчемной и бесполезной, и все же вокруг витала непостижимая волшебная красота. Будто меня осторожно коснулась какая-то неведомая сила. Следующим летом мы отправились в Апулию и там открыли для себя ашрам. Твой отец, который к тому времени уже подумывал о радикальных переменах в жизни и находился в поиске, изучал и собирал информацию, был сразу же покорен этим местом. Он понял, что наконец-то нашел свое предназначение. А я была готова следовать за ним…

Я осознаю, что восхищаюсь ее способностью сделать такой смелый выбор. А потом еще один и еще один…

— Думаешь, это было правильно? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Уехать.

— В смысле уехать оттуда?

— Да. Именно это.

— Ну, возвращение придало смысл этому приключению. Это было хорошее время, но ему суждено было закончиться. Да, я так думаю. Есть опыт, который нужен как переходный этап, он помогает попасть куда-то еще. Апулия для всех нас была именно таким опытом. Мы пошли дальше, мы изменились, мы… продолжили свой путь. Разве нет?

Не знаю. Возможно, она сама или отец, может быть, Диана… А я?

— Не стоит привязываться ни к вещам, ни к событиям, Селена. Они могут утянуть тебя в прошлое.

Я вновь включаю ночник. Вокруг оживают оранжевые стены, гитара и письменный стол. Смотрю сквозь французское окно на тихое ночное небо.

— Я горжусь тобой, мама. Просто хотела тебе это сказать.

— Селена,

— Да, конечно, — торопливо говорю я, но не знаю, как продолжить.

Слышу, что на другом конце трубки она ждет моего ответа.

— Его зовут Гвидо.

— Это хорошо. Независимая женщина может позволить себе любовь. И что за человек этот Гвидо?

— Он… милый. И очень энергичный. Всегда видит стакан наполовину полным. Знаешь, он из тех людей, которые никогда не сдаются. У него масса идей, и… ему не все равно. Понимаешь, о чем я? Он заботится обо мне, о себе, обо всем, что нас касается. Гвидо такой человек, с которым хочется быть рядом.

Я выдаю это на одном дыхании, без остановки. И понимаю, что сказала сущую правду.

— Интуиция подсказывает мне, что с таким человеком можно проделать долгий путь, Селена.

— Надеюсь. — Я улыбаюсь.

— Кстати, почему вы не видитесь с Дианой? Она все еще горюет из-за этого парня.

— Ты про Фульвио? Да, я знаю. Она скоро приедет ко мне в Милан. Мама, мне пора. Завтра у меня насыщенный день. — Я снова выключаю свет.

— Селена?

— Да?

— Перестань задаваться вопросом, правильно ли ты поступила. Лучше спроси себя, почему ты поступила именно так.

Действительно… Почему?

Белая корова на открытке спокойно шагает вдоль оживленной улицы.

Праяградж, август 2021 года

Дорогая Селена!

Ты пишешь, что не знаешь, чего хочешь от жизни.

Мой совет всегда один: следуй за счастьем. Если будешь стремиться к тому, что делает тебя счастливой, пусть даже в мелочах, ты обязательно окажешься на верном пути.

Не слушай других, не теряйся в раздумьях. Заглуши фоновый шум и постарайся услышать себя. Задай себе вопрос: что приносит мне радость?

Твой папа

Меня будит гомон знакомых голосов. Я смотрю на время: восемь часов. Я года два не вставала так рано, но радость переполняет меня: впереди целый день, и какой! Я поеду на съемочную площадку и наконец увижу Саверио.

Одеваюсь, открываю балконную дверь и выглядываю вниз. Фургон Оронцо припаркован прямо под окнами, на крутом подъеме. Из открытой дверцы торчат ножки стола, торшер, вешалка для одежды и несколько коробок. Оронцо и Антонио что-то оживленно обсуждают.

Посмеиваясь, выхожу в коридор. В кофеварке булькает кофе. Переступаю через лежащее на пороге каноэ и направляюсь к плите. На полке рядом нахожу три зеленые эмалированные миски.

— Прости, но ничего лучшего не нашлось. — Запыхавшийся Антонио вбегает на кухню, чтобы выключить плиту, но замечает, что я уже об этом позаботилась. — О, спасибо.

Он вытирает испарину со лба рукавом рубашки.

— Я, знаешь ли, не привык к такой тяжелой работе.

Мы недавно знакомы, но таким воодушевленным я его еще не видела.

Антонио обводит рукой вокруг:

— Совсем другая комната, верно?

И правда, на кухне больше нет стола, этого трудно не заметить.

— Стало намного просторнее, — замечаю я.

— Гораздо просторнее, да, и это еще не все. — Он удовлетворенно кивает. — И для чего вообще нужен стол? Зачем человек его изобрел? Можно просто расстелить на полу скатерть и…

— Можно, конечно, но…

— Да, именно так я и сделаю. Буду устраивать превосходные пикники. Главное, чтобы пол был чистым. И кстати, свободное пространство заметно облегчает уборку.

— Доброе утро! — На пороге появляется Оронцо, держа под мышкой несколько картин. Надо признать, что тяжелый физический труд подходит ему больше.

— Ты просто мой ангел-спаситель, — обращается к нему Антонио. Затем поворачивается ко мне: — Он даже умудрился найти любителя рафтинга, которому я смог пристроить каноэ. Вы не представляете, как я счастлив. В тот единственный раз, когда я им воспользовался, каноэ перевернулось, и я оказался в воде. Не самая удачная вышла затея.

— Помочь вам донести его до фургона? — предлагаю я.

— Нет, сначала кофе. — Антонио протягивает нам миски.

Оронцо обхватывает ее двумя руками и прихлебывает, как мисо-суп.

— В любом случае сушильную машину покупаю я — и никаких проблем, — радостно заявляет он. — У нас тут влажно, в плохую погоду белье вообще не сохнет.

— Я тебе ее дарю за хлопоты.

— Да брось, какие хлопоты, пара вещей. Торговля — дело утомительное, но по-своему прекрасное.

Антонио смотрит на свои запыленные фриульские туфли:

— Приму-ка я душ перед тем, как ехать к клиентам. Одну секунду.

— Мы вроде не к принцам Уэльским собираемся! — поддразнивает его Оронцо. Затем указывает на мою футболку с битлами: — У тебя под ней купальник?

Купальник?.. Плавать я сегодня не собиралась.

Заправив машину, я достаю из сумки пластиковый контейнер.

— Я привезла немного касселы для Вергилия, — говорю Данте. — Как думаешь, ему понравится?

— Кассела?

— Да, мясное блюдо из Ломбардии.

— Так ломбарды же мясоеды, а ослы… они вегетарианцы…

Какая же я глупая! И почему мне самой не пришло это в голову?

— Цветная капуста по-кавурски? — с сомнением спрашиваю я, открывая второй лоток.

Данте принюхивается:

— Она с сыром?

— Там немного Граны[62], сливочное масло…

— Вергилий точно любит морковь и траву, а про остальное я без понятия.

— М-да… похоже, эта капуста будет для его желудка тяжеловата.

Признав свое поражение, я закрываю контейнер и протягиваю ослу морковку.

— Я хотела немножко скрасить тебе денек, Вергилий. Но, кстати, у меня хорошие новости, — я поворачиваюсь к его хозяину. — У моего друга возникли сложности с травой. Если хочешь подарить Вергилию возможность провести несколько дней в уютном местечке с отличной кухней, это всего в нескольких километрах отсюда.

— Да, но… — Данте потирает лоб тыльной стороной ладони. — Несколько километров — это не шутка.

— Вергилию там будет хорошо, я уверена. Это прекрасное место. И еще там есть дети.

Стихи Родари ему явно понравились. Мне кажется, Вергилию будет хорошо с детьми — явно лучше, чем с машинами и моторами.

— Я подумаю, — произносит Данте. — В конце концов, отпуск еще никому не навредил.

Это скорее да, чем нет, так что я прекращаю давление.

Прежде чем отправиться в путь, я забиваю в навигатор Гальяно-дель-Капо. На съемочной площадке мне бывать еще не доводилось, но футболка с изображением «Битлз» почему-то придает уверенности. Пляжная вечеринка. Мы будем танцевать с бутылками пива в руках? Чувственно отбрасывать волосы назад, ритмично двигая плечами? Главное — не думать о камере.

Постараюсь слиться с толпой.

А Саверио — как он отреагирует, когда увидит меня? Сразу вспомнит? Решит, что это совпадение? Нужно заранее придумать,

Удастся ли нам выкроить время на разговор? Или у меня будет всего пара минут, чтоб убедить его присоединиться к нам на Гуру Пурнима? Хотя бы так.

Купы невысоких деревьев летят навстречу, когда я прибавляю скорость, стремясь к горизонту под бескрайним и безоблачным небом. Я стараюсь отогнать посторонние мысли и сосредоточиться на дороге.Цель нашего существования — быть здесь и сейчас.Я здесь, я жива, я дышу, и этого достаточно. Я уже не та, что была несколько дней назад. Моя жизнь теперь — Апулия, свет, тепло, свобода. И… мне приходит сообщение. К сожалению, я успеваю увидеть превью: это письмо от бухгалтера.

Съезжаю на обочину, чтоб ни во что не врезаться.

Дорогая Селена!

Я не раз пытался до тебя дозвониться, но ты либо не отвечала, либо была недоступна. Пишу, потому что, к сожалению, настал критический момент. Накопленные налоговые кредиты на расходы по открытию бизнеса исчерпаны, как и налоговые льготы для новых компаний. Nuvola теперь рассматривается налоговой службой как крупное предприятие. Буду краток: со следующего месяца тебе придется оплачивать F24 по налогам различного типа — минимум две тысячи евро в месяц. Кроме этого, остается вопрос с НДС, но это скорее желанная проблема, так как она означала бы, что ресторан начал приносить доход. Кстати, ты уже нашла какое-то решение?

Будет очень жаль, если проект не начнет приносить прибыль. Напоминаю также о гонораре за прошлый квартал, но я, разумеется, могу немного подождать.

Свяжись со мной, если что-либо будет непонятно.

Искренне твой,

Серджио

Выходит, игнорировать его звонки было недостаточно. Это все равно случилось — возникли новые расходы.

К тому же мне скоро тридцать пять, и даже государство перестанет считать меня молодой. Прощайте льготы и субсидии. Совсем скоро я перейду рубеж, за которым придется самой решать свои проблемы и принимать на себя весь груз взрослой ответственности.

Мне хочется биться головой о руль, но я продолжаю движение и получаю еще одно письмо. Быстро просматриваю его, опасаясь худшего, но это сообщение от моего финансового консультанта. Он предлагает созвониться во второй половине дня.

Не хочется думать, что он собирается отказать мне в кредите. В этом случае он просто написал бы вежливое письмо с отказом. Вероятно, речь пойдет о процентной ставке — конечно, она будет выше, чем в прошлый раз, но это уже неважно. В любом случае это хорошая новость. Она хоть как-то сглаживает известие от бухгалтера. Да, эти деньги придется вернуть, но без них нам не выплыть. Придется отстаивать свои интересы так, чтоб не упустить предоставленный шанс. Получу кредит, сразу же погашу задолженность, а дальше уже решу, продолжать ли отношения с консультантом.

Если ресторан начнет приносить доход, все наладится в течение года-двух. Нужно просто стиснуть зубы и продержаться еще немного. Езда по этой местности дает странное чувство свободы и отрешенности, внушая уверенность, что невозможное возможно.

Тем временем я приехала в Гальяно-дель-Капо. И теперь я актриса.

Гуру Пурнима, июль 2007 года (мне восемнадцать лет)

Майя называет меня миланкой и подшучивает над моими странностями — вернее, над моейнормальностью. Но в ее глазах я все та же, и, размышляя о будущем, она представляет нас рядом.

Мы сидим на ограде у ашрама, пьем чай, и тут она внезапно заявляет:

— У меня есть план. — Она откидывает волосы за спину и делает паузу, чтоб придать словам торжественности. — Мои родители купили еще один трулло, с прекрасным участком земли, примыкающим к вашему. В общем, просто находка! Конечно, он нуждается в ремонте, но у нас ведь крепкие руки… Правда, подруга?

— В смысле?

— В следующем году после Гуру Пурнима мы все переедем туда. Паоло, Саверио, я… и ты, Селена, к тому времени ты окончишь школу и будешь свободна. Наконец-то у нас появится собственный уголок!

Майя окончила старшую школу год назад и обучается на курсах аюрведической медицины и современного танца. С выбором профессии она не определилась и пока никуда не торопится. Преподает детям танцы и актерское мастерство и довольна этим. Саверио уже два года работает пляжным спасателем и формально числится на философском факультете, хотя лекций не посещает; Паоло же трудится официантом и осваивает игру на гармониуме.

— Мы обустроим трулло по своему вкусу. Заведем колонию кошек, кур и ослов, которые смогут свободно бродить по участку, большой огород, мастерскую для творческих занятий, кабинет, где я смогу лечить людей по аюрведе… И я уже придумала, как наполнить наш дом волшебством, — ты, Селена, могла бы расписать стены внутреннего дворика цветами! Я достану акриловые краски, кисти и факелы. В полнолуние, когда рисунки будут готовы, мы проведем торжественное открытие. Вот тебе цель, которая поможет продержаться последний год в Милане.

Последний год в Милане… Я как-то не думала о нем как о последнем.

Я не говорила об этом Майе, но, по правде говоря, моя городская жизнь сильно изменилась. Со временем одноклассники перестали считать меня странной. У меня появились друзья, они заезжают за мной на мопедах, мы вместе ходим в кино и на вечеринки. В конце концов, это тоже сообщество. Я начала видеть город в новом свете: порой он колючий и серый, словно спина осла, а иногда удивительный и многоликий, как изваяние индуистского божества.

Одна подруга часто приглашает меня на выходные к морю в Лигурию вместе со своей семьей. Ее родители читают книги под зонтиком, вечером мы ходим в ресторан, а потом свободно разгуливаем по городку и набережной. Другие подруги приглашают меня к себе домой делать уроки, а после я часто остаюсь у них на ужин. Я усвоила, что не стоит вступать в дискуссии о смысле жизни — лучше говорить о политике или обсуждать последние новости, а в гости следует приходить с букетом цветов или кремовыми пирожными, чтобы выразить благодарность за гостеприимство.

Мы с одноклассниками из лицея часто обсуждаем будущее. Кто-то из них отправится учиться за границу, другие будут сдавать вступительные экзамены на медицинский, инженерно-технический или архитектурный факультет. Кто-то пойдет на филологию. Я в итоге остановилась на дизайне: попробую превратить увлечение рисованием в работу. С миланскими друзьями мне проще чувствовать себя взрослой. Конечно, между нами все еще сохраняется дистанция, различия, к которым я так и не сумела привыкнуть. И все же я им больше не чужая.

— Обоснуемся в трулло и сможем

— А дальше? — вырывается у меня.

— А дальше посмотрим, — отвечает Майя. — Нельзя же все планировать. Это вредно для здоровья.

— Но я говорю о работе и…

— Ты художница, — продолжает она. — Здесь ты сможешь раскрыть свою глубинную сущность… Талант — это дар, от которого нельзя отказываться. Со временем твои работы начнут продаваться… Но если ты останешься в Милане, то просто угаснешь.

— И лишишь себя удовольствия от импровизации, приключений, — добавляет Паоло, устраиваясь рядом со мной.

— Оглянись вокруг, посмотри людям в глаза, — вновь вступает Майя. — Люди несвободны, они не видят выхода. Чаще всего они просто смиряются, день за днем теряют себя; иногда же пытаются сопротивляться, спасаются бегством, исчезают. Не проще ли сразу принять себя такими, какие мы есть?

Когда я делюсь этой идеей с семьей, отец соглашается сразу:

— Талант питается новыми впечатлениями, путешествиями, свободой. В университете учат профессии, а не житейским навыкам. А тебе нужен именно жизненный опыт. Неважно, где ты будешь работать, здесь или в Милане. Деньги нужны лишь для того, чтобы себя содержать, остальное — ненужный груз, тянущий ко дну.

— Талант необходимо развивать, он не падает с неба. Нужно учиться, получать образование, совершенствоваться, — возражает мама. Она привезла нас с Дианой в Апулию и уже сидит в машине, готовясь к отъезду. — Рая на земле не существует, Селена. Ты же сама это понимаешь. Да, многие обрели в ашраме свое место, но они пришли сюда, уже имея определенный жизненный опыт, от которого нельзя просто взять и отказаться. Не поддавайся романтическим иллюзиям, финансовая стабильность в наше время имеет большое значение. Вернуться сюда ты сможешь всегда, но сейчас это не должно быть твоим приоритетом. Это место — часть тебя, но не вся ты.

Сестра рыдает:

— Не бросай нас одних в Милане!

Этот спор все продолжается, внутри меня и снаружи, и я не могу ни на что решиться. В глубине души мне хочется всего и сразу. Выбрать одно — значит отказаться от другого и разочаровать кого-то из близких.

— Саверио Палумбо?!

Сельваджия Романо так возмущена, будто я произнесла имя грабителя или беглого преступника.

На ней очки с безободковой оправой, рубашка цвета цикламена, белые брюки и светлые кожаные сандалии.

— Я не только без понятия, где сейчас Саверио Палумбо, с которым мы давно потеряли связь, но и имею к нему серьезные претензии, — продолжает режиссер, поправляя длинные светлые волосы. — Да, он получил с меня деньги вперед, а потом исчез.

— Ничего себе… — откликаюсь я, а в голову сразу приходят два сценария: ограбление и побег.

Проклинаю миг, когда шагнула в этот безвыходный лабиринт.

— Увидишь его, напомни вернуть мне деньги, — добавляет Сельваджия. — Я уж молчу о том, чего мне стоило найти ему замену в последний момент! Этот Саверио просто блистал на экране — такой типаж сейчас встречается редко.

Замена — это здоровенный мужчина с черными как смоль волосами, неспешно попивающий кофе из пластикового стаканчика. Он кивает мне, но я не отвечаю.

— А вы ему кто? Подруга?

— Да, подруга.

— Старайтесь тщательнее выбирать друзей…

— А вы — актеров, — вырывается у меня непроизвольно.

И вдруг она улыбается:

— Теперь мы можем приступить к съемке сцены?

— Сцены?

— Разумеется, сцены. Вы же для этого сюда приехали, разве нет?

Режиссер буравит меня взглядом и делает шаг вперед, словно хочет загнать в угол, не оставив пути к отступлению. А мне так хочется отступить! Очень хочется. Потому что мы стоим на вершине отвесного утеса над морем, и они хотят, чтоб я спрыгнула вниз.

— Понимаете, если бы я только знала…

— В объявлении это было прописано крупными буквами: «Ищутся статисты для пляжной вечеринки, готовые к прыжкам с большой высоты».

— Да, конечно.

Не могу же я сказать, что записал меня Оронцо и что, возможно, он невнимательно прочитал заявку на кастинг. Представляю, как он будет оправдываться:«Подумаешь, какой-то прыжок в воду!»

Если бы он только видел сейчас меня и высоту, с которой нужно прыгнуть… Прыжок в пустоту в переносном смысле меня не пугает, но сделать это в реальности… еще и голой! Эта деталь, по всей видимости, тоже ускользнула от внимания Оронцо.

Вся остальная массовка уже справилась, теперь дело за мной.

— Вы что, боитесь? — настаивает режиссер. — Или проблема в том, что нужно снять одежду? Не волнуйтесь, на экране вас никто не узнает.

Они все думают, что я делаю из мухи слона, я вижу это по их лицам. Считают, что я могла бы просто раздеться и не ломать тут комедию. Смотрю вниз. Бирюзовая гладь чуть рябит. Никто из статистов не разбился, значит, подводных скал там нет.

По крайней мере, хочется в это верить.

— Готова? — спрашивает Сельваджия. — Главное, помни про блаженное выражение лица.

— Но вы же только что сказали, что на экране не будет деталей…

— И что с того? Выражение лица отражается на теле, а я хочу снять блаженное тело. Ни о чем не думай, просто расслабься. Мотор!

Я голая. Вода внизу, как разбитое зеркало. Часть меня готова прыгнуть, и будь что будет. Хочется верить, что у меня все получится. Что я уже не та, кем была раньше.

Медленно наклоняюсь вперед. Тело как будто забыло, как прыгать. «Точно разобьюсь», — мелькает мысль. Ставлю ноги вместе, сгибаю колени, отталкиваюсь — и лечу.

Я в воздухе, опоры больше нет, я падаю. Напрягаю все мышцы, вытягиваюсь струной, стараясь держать спину ровно, зажимаю нос… Касаюсь воды, кажется, кричу… сердце сжимается, я стискиваю зубы и задерживаю дыхание. Вода затягивает меня, ударяет в голову — кажется, я тону… Но нет, кажется, я жива. Нос горит, тело стало легче, я всплываю, делаю несколько гребков к поверхности, я жива, голова уже над водой, глаза полузакрыты, я держусь на воде, я жива, я позволяю морю себя укачивать.

— Мы здесь! — кричит с берега парень из съемочной группы, размахивая розовым полотенцем.

Опустошенная, я медленно выхожу на песок и позволяю укутать себя мягкой тканью. Дрожь пробегает по телу, но вместе с ней приходит странное облегчение. Я чувствую себя одновременно легкой и такой сильной, как никогда прежде.

Парень возвращает мне сумку, юбку и футболку с «Битлз». У него в руке планшет с бланком договора.

— Не уверена, что хотела сниматься голой, — честно признаюсь я.

— О, ты будешь просто счастливым телом в полете, а затем — мощным всплеском.

— Примерно как в жизни, — добавляет его сосед.

— Окей, —

Мне пришла одна мысль, и мне не терпится ее обдумать, поэтому я просто ставлю подпись и благодарю.

— Спасибо тебе! Перевод придет в течение восьми дней.

Мысль о первых заработанных в новой жизни деньгах вызывает у меня улыбку.

Я стою на вершине утеса и смотрю на море. Вода постепенно меняет оттенки — от ультрамарина до насыщенного синего. Вдыхая запах соли, я ощущаю силу в теле и ясность в голове, словно весь мир остался далеко внизу. Идеальный момент, чтобы погрузиться в медитацию. Я представляю, как парю над морем, как все мои проблемы и стремления, радости и боли тают, теряют значение. Я словно соткана из воздуха, и чувство отрешенности наполняет меня, предвещая предстоящее озарение… и, конечно, именно в этот момент звонит телефон.

Нащупываю его в сумке. Это представитель банка. Я совсем забыла про созвон.

— Добрый день, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Надеюсь, вы успели тщательно проанализировать ситуацию. Ресторан расположен в удачном месте, Милан — отличный город для бизнеса, шеф-повар — настоящий профессионал. Да, по неопытности мы допустили ряд ошибок, но теперь наконец обрели надежного партнера…

— Понимаю, синьора, конечно… — голос то появляется, то исчезает, и я не слышу окончания фразы.

Я прошу его повторить. Голос становится металлическим и прерывистым, словно идет из космоса. Я с трудом различаю что-то вроде: «Я говорил вам, сожалею, но с учетом изменившихся обстоятельств…» Потом снова пауза, тишина, а затем: «А-г-г-г-г-а… с… если вы…»

О чем он сожалеет? О плохом качестве связи? О том, что уже несколько недель заставляет меня ждать ответа? Или…

Я уже высохла; морская соль стягивает кожу и жжет под палящим солнцем. Прежде чем набрать номер, я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Компания подростков рядом со мной шумно соревнуется в прыжках в воду.

Закрываю рукой свободное ухо и прижимаю телефон к другому, пытаясь отгородиться от посторонних звуков.

— Алло? Извините, у меня здесь плохая связь… — начинаю я. — Не могли бы вы повторить?

— Я говорил, что прежде, чем предоставить вам второй кредит, вы должны… сначала погас… пер…

— Погасить первый?

— Именно так…

— Да, то есть… конечно, но, видите ли, второй кредит позволил бы мне оплатить услуги консультанта, который…

— Мне очень жаль. Я понимаю специфику вашей деятельности и уверен, что вы сможете понять особенности нашей… Мы не можем рисковать. Повторное финансирование не является…

Связь обрывается. Если только он не повесил трубку, что в общем маловероятно, ведь я все еще должна ему кучу денег. Сделав над собой усилие, набираю номер снова.

— К тому же финансовый оборот вашей деятельности не дает никаких гарантий, — продолжает консультант.

— Если только мы не выберем иной путь, — перебиваю я его. — Это ведь и в ваших интересах. Мне хватит половины прошлого кредита… нет, даже трети. Да, трети — на тех же условиях. Тогда ресторан точно встанет на ноги, мне это обещали, это маркетинг… Цифры говорят сами за себя, вы же человек цифр, вы поймете! В Лондоне это работает, а значит, сработает и у нас…

На глаза наворачиваются слезы, надеюсь, по голосу этого не слышно. Впрочем, какая разница: мне уже все равно.

— Синьора, я все понимаю, но… это вопрос задолжен… сти, и мы просто не можем удовле… ть вашу прось…

— Поверьте мне в последний раз… Вы же банк! У вас полно денег! Вы для этого и существуете. Я же не беру их из вашего кармана! Понимаете… если вы не дадите мне этот кредит… я… я… я…

Я пропала… Не представляю, как жить дальше. Выхода нет. Слова тонут в рыданиях, и фраза так и остается незавершенной.

Домой я возвращаюсь после нескольких часов бесцельных скитаний — возможно, в поисках заветного места, где можно затеряться навсегда.

Я хотела забыться, отключить мысли, но не смогла. Сосредоточиться на дыхании, на дороге… и ничего не вышло.

Банк отказывает мне в новом кредите. Консультант предлагает решение, которое заведомо невыполнимо. На мои плечи ложатся коммунальные платежи и задолженность, о существовании которой я даже не подозревала. Налоговый кредит исчерпан, льготы утрачены. В довершение всего со следующего месяца придется платить кучу новых налогов. И будто этого мало, хозяин помещения, скорее всего, повысит аренду или не продлит договор. Так что, даже если я решу продать бизнес по бросовой цене, покупателей не найдется. У меня нет запасного плана, я не вижу выхода. Разве что просто не возвращаться. Но я не могу: в Милане остались люди, которые от меня зависят.

Перед самым городком я включаю поворотник, и в этот момент раздается звонок. Машинально отвечаю, даже не взглянув на экран.

— Алло, Селена?

Я торможу прямо на подъеме у въезда.

— Майя…

— Хотела тебе сообщить, что мы скоро приедем. Будем в воскресенье, рано утром. Мы сможем увидеться? Я много думала о тебе в последние дни, да и в последние годы. Мне нужно тебе столько всего рассказать…

— Майя… — Это все, на что меня хватает.

— Селена, ты там?

Я пытаюсь сказать «да», но голос подводит.

— Что происходит?!

Делаю вдох, пытаясь заговорить, но из горла вырывается лишь сдавленный всхлип.

— Я в отчаянии… не знаю, что делать… — И я снова рыдаю, не в силах сдержаться.

— Селена! Неразрешимых проблем не бывает. Увидишь, все так или иначе уладится. Пока мы живы, уладить можно всё.

«Конечно, — думаю я, — но жизнь в постоянном страхе и тревоге разве это жизнь?»

— Селена, не волнуйся… Я с тобой.

Я с тобой.Слезы продолжают капать, как тогда, когда я прятала лицо в изгибе ее руки. Майя всегда умела находить решения для моих проблем. И даже если сейчас решения нет, главное — чтобы она не оставляла меня одну.

— Майя, ты нужна мне. Я виделась с Паоло, он приглашает нас в воскресенье к себе на Гуру Пурнима. Было бы так здорово снова отпраздновать вместе…

— Это лучшая новость, которую ты могла мне сообщить!

Она не колеблется ни секунды. Наконец-то мое желание не встретило сопротивления. И впервые за долгое время по телефону прозвучала хорошая новость: Майя приедет.

— А сейчас мне пора. Увидимся в воскресенье вечером у Паоло!

Я хочу рассказать о Саверио, но она вешает трубку.

Я смотрю на телефон и улыбаюсь, сама не знаю, ей или себе. Я словно в эпицентре бури, а этот звонок — далекий маяк в тумане, несущий надежду на спасение. Если не сдамся,

Салат панцанелла (Panzanella)

Ингредиенты (на 4–6 порций):

200 г черствого хлеба;

200 г гроздевых помидоров;

1 красная луковица;

1 огурец;

свежий базилик;

около 1 л воды;

3 ст. л. уксуса;

оливковое масло экстра-класса;

соль;

черный перец.

Флору я нахожу сидящей на кухне над синей коробкой с воспоминаниями. С влажными от слез глазами она перебирает фотографии.

— Когда за спиной уже больше лет, чем впереди, начинаешь особенно дорожить памятными вещами.

Склонившись, я прижимаю ее к себе:

— Флора, у тебя все хорошо?

— Да-да, — произносит она, поднимаясь и выскальзывая из объятий. — Хорошо… Плохо… Как всегда, как у всех.

— Вчера у телефона я заметила рецепт на лекарство, я волнуюсь.

— Ты заметила рецепт? Наверное, невнимательно смотрела, их здесь как минимум десять. Я живу среди рецептов, врачебных предписаний, анализов, пузырьков с лекарствами, капель… Возраст, что поделаешь… Но пока есть лечение, значит, жизнь продолжается, не так ли? Как говорится, болеют только живые. Не волнуйся, моя Селена, сил у меня еще предостаточно.

Она кладет руку на стол и оглядывается, словно раздумывая, что делать дальше. Затем открывает холодильник, и, кажется, постепенно к ней возвращаются силы.

— Все хорошо, что хорошо кончается.

— А если не хорошо, значит, это еще не конец.

— Да уж! Будем надеяться, что не конец. Слушай меня, моя Селена: сегодня мы приготовим что-то простое и быстрое.

Она указывает на сервант.

— Подай мне пакет с черствым хлебом, если не сложно. И миску. — Она наполняет кувшин в раковине и ставит его на стол, стараясь не подавать виду, что ей тяжело. — Разломай хлеб на кусочки, и мы положим его в миску. Потом нальем туда воды, и пусть полчаса отдохнет.

Я проделываю все это и конспектирую на листе бумаги.

Флора присаживается.

— Отдых для панцанеллы — это главное. Я освоила этот рецепт, когда проводила отпуск с семьей в Форте-дей-Марми[63], куда брала с собой и моего Марко. Пять детей, да еще он. Тогда мне было около тридцати. Сыну не нравилось в Форте-дей-Марми — он хотел на море в Апулии. «Почему здесь нет моря Апулии? — повторял он весь день. — Наше море намного голубее». Однажды, чтобы как-то его отвлечь, мы пошли на кухню и вместе с поварихой приготовили панцанеллу. А мой Марко смеялся… Ему казалось забавным это название!

Флора улыбается:

— Еще много лет он просил меня приготовить это блюдо только для того, чтобы сказать — панцанелла. — Она качает головой. — Но у него даже не получалось произнести его до конца — так ему было смешно.

И снова погружается в раздумья.

— Моя Селена, открой холодильник, пожалуйста. Нам понадобятся помидоры, огурцы и лук.

Я достаю овощи, мою и выкладываю на стол.

Няня протягивает мне нож.

— Порежь лук, ладно? Не хочется плакать…

Сама она в это время режет кубиками помидоры и огурец, умело, как и прежде, но я замечаю тяжесть в ее движениях.

— Флора, может, тебе отдохнуть? Ты выглядишь усталой.

— Да, мне нужно отлежаться, как панцанелле. Ты права.

Она ссыпает нарезанные овощи в большую миску, добавляет отжатый хлеб и рвет туда же листья базилика.

— А теперь в холодильник. Пусть полежит хотя бы пару часов.

— Два часа? Но я уже проголодалась!

Впрочем, часы на стене показывают только шесть.

— Забери ее домой, моя Селена. Поешь там, с Антонио. А я немного полежу, сегодня у меня диета.

— Диета? Ты уверена?

— Конечно. Разве что съем пару печений и выпью стакан молока.

— Не хочешь, чтобы я составила тебе компанию?

Настроение у меня не слишком веселое, но это все равно лучше, чем оставаться одной.

— Завтра мне полегчает, обещаю. — Она слабо машет рукой. — Я как те кошки: когда им плохо, они уходят в темный уголок и отдыхают.

«Если Флора меня выгоняет, значит, что-то и правда не так», — размышляю я, направляясь домой с миской панцанеллы и тягостным предчувствием, которое затаилось внутри и не дает мне покоя.

Пицца с салями превратилась в муравейник. Муравьи разбегаются в разные стороны, и я не знаю, что с ними делать. Пробую одеяло, огнетушитель, бейсбольную биту — бесполезно, они наводняют кухню, и я чувствую полное бессилие. Беру телефон, чтобы звонить в службу спасения, как вдруг что-то тяжелое обрушивается мне на голову — это морозильная камера Флоры, из которой катятся сотни фрикаделек.

Я резко просыпаюсь.

Где я? Хлопаю по тумбочке в поисках выключателя. Наконец из-под абажура Луиджи какого-то там проливается мягкий свет. Из темноты возникают оранжевые стены, письменный стол, французское окно, выходящее на улицу.

Вдалеке слышится рев Вергилия.

Вдруг оживают воспоминания о вчерашнем вечере: ресторан, Флора, мысли о будущем. На душе становится так тревожно, что я не могу оставаться в постели. Быстро одеваюсь и выхожу из дома.

Город спит, только несколько туристов-полуночников еще слоняются с бутылками и бокалами в руках. Ночь теплая и безветренная, воздух наполнен ароматом цветов. Я шагаю, глядя в небо.

— Панцанелла — блюдо вегетарианское, — говорю я Вергилию, протягивая контейнер.

Он непринужденно принимается за еду.

— Дорогой мой, — продолжаю я, — хватит чувствовать себя одиноким и безутешным. Старайся смотреть дальше своего носа: у каждой проблемы есть как минимум одно решение. Ты здоров и полон сил, а здоровье лежит в основе любой пирамиды. Тебе может казаться, будто дальше нет пути, что перед тобой стена. Но на самом деле это ступенька: достаточно взглянуть на ситуацию иначе — и понимание придет само собой. Не веришь? Вспомни того парня, у которого сгорела крыша дома. «Теперь я могу любоваться луной», — сказал он. Да, это не я придумала. И что с того? Знаешь, кто мне это рассказал? Человек, который, возможно, скоро станет твоим другом. Сейчас ты одинок, но это лишь ощущение, а не реальность. Ты не один. Я рядом. И я устрою тебе прекрасный отпуск.

Вергилий смотрит на меня, словно что-то обдумывает.

Я думаю, что бы добавить, и вдруг слышу рычание. Это явно не мой друг-осел. Опускаю глаза и вижу два желтых глаза, устремленных прямо на меня. Большая черная собака, оскалясь, медленно приближается ко мне. Я перестаю соображать, просто разворачиваюсь и бегу. Не глядя по сторонам, перебегаю шоссе, собака мчится за мной, я бегу в гору, задыхаюсь,

— Что происходит? У меня слабое сердце! — восклицает он, захлопывая дверь. Собака за дверью лает еще какое-то время, потом уходит.

— Я просто ходила покормить осла.

— В четыре утра?

— Он ревел.

Антонио качает головой, будто перед ним непослушная дочь, еще не доросшая до серьезного порицания.

Я пытаюсь отдышаться и прийти в себя:

— Я думала, смерть моя пришла.

— И что? Вся жизнь перед глазами и все такое?

— Вообще-то нет. Но я поняла, что предпочла бы остаться живой.

— Уже неплохо. Это из-за панцанеллы ты не могла уснуть?

— Думаешь, она тяжеловата для желудка? Я даже ослу ее дала.

— Думаю, пора прекратить попытки спасти мир. Может, для начала попробуешь позаботиться о себе?

— Быть здесь — уже спасение. Кстати, могу я пригласить тебя кое-куда в воскресенье? На вечеринку.

— На вечеринку? Ты меня вообще видела?

— Ну разумеется, ты не пойдешь туда в пижаме.

— Я не об этом.

— Это особая вечеринка. Я бы хотела, чтоб ты пришел. Это своего рода выражение благодарности судьбе. А еще я хочу тебя кое с кем познакомить.

— Это имеет отношение к открытке с индийской богиней, которую ты оставила на письменном столе?

— Совершенно верно.

— Я должен буду надеть тюрбан?

— Возможно, — смеюсь я. — Уверена, он у тебя где-нибудь есть.

— Разумеется, — кивает он. — Настоящий, из Индии. А ты как думала?

Остаток ночи я провожу за альбомом с карандашами.

Зарисовываю все накопившиеся рецепты — вид сверху, клетчатая скатерть, яркие цвета. Это приносит удовольствие и позволяет хотя бы на несколько часов забыть о разговоре с Флорой и о том, что моя жизнь стала похожа на подгоревшую кашу.

Сидя на кровати, спиной к стене, в свете ночника Луиджи какого-то там, я не отрываю глаз от бумаги. Когда рисую, мне легко. Я полностью погружаюсь в процесс, позволяя творческой энергии течь сквозь меня. В такие моменты вдруг чувствуешь, как в тебе что-то пробуждается, как будто приходит кто-то еще, хотя это все еще ты. Это твоя лучшая сторона, которую хочется показать миру. Закончив, я долго рассматриваю готовые рисунки. Фотографирую их на телефон. Не хотелось бы их потерять.

Гуру Пурнима, июль 2008 года (мне 19 лет)

«Мы здесь и ждем тебя!»

Сообщение от Майи. Мама только что остановила машину на парковке у дома отца. Я выхожу, пошатываясь после долгой поездки, и вижу, как он идет нам навстречу. На шее — три ожерелья-малы, волосы совсем седые, будто он окунул их в золу. Он все больше похож на садху и все меньше — на того молодого адвоката с женой-профессором и двумя маленькими дочерьми, который когда-то решил изменить свою жизнь. Прошло больше десяти лет с тех пор, как он сюда переехал, и ни разу за это время не вернулся в Милан. Зато все чаще ездит в Индию и остается там все дольше.

Моя сестра первой обнимает его.

— Время, конечно, иллюзия… но вот и ты стала взрослой! — говорит он ей.

— Привет, папа! — радостно восклицаю я, оказываясь в его крепких, по-домашнему уютных объятиях. Больше всего я люблю в нем то, что с ним можно говорить обо всем на равных. Его мысли не всегда легко уловить, порой они остаются для меня не вполне очевидными, но эти беседы никогда не пусты. Мы никогда не обсуждаемпогоду, тольковремена. Теперь я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Знаю, что не смогу быть откровенной. Его идеи в последнее время кажутся все более сложными и радикальными, а может, это я стала воспринимать их иначе.

«Пройдешь через поля наискосок и сразу выйдешь к нам»,— продолжает писать Майя.

Я бросаю взгляд за каменную ограду, на поля, окаймленные диким фенхелем. Вдали белеет ее новый трулло. Разделяющие нас поля знакомы мне до мелочей: колодец у самой межи, наш курятник, потом их курятник и огород.

Мне бы спешить туда, но я тяну время: помогаю разгрузить машину, отношу свои вещи в комнату, здороваюсь с кошками, наливаю им молоко, ем виноград, которым угощает меня отец, и прохожусь с ним по дому и полю, любуясь последними усовершенствованиями.

Брожу по комнатам трулло, когда-то бывшего нашим домом, ищу Селену из прошлого, надеясь, что случайное воспоминание оживит ее образ, но думать могу только о расстоянии, разделяющем этот дом и мой нынешний мир; конечно, не в географическом смысле, а в духовном. В своей комнате я открываю ящик стола, в котором когда-то прятались мышки. Он пуст. Пытаюсь вспомнить, о чем я тогда думала, как представляла себе будущее. Возможно, в моей голове еще не существовало самого понятия «будущее» и именно поэтому мне жилось легче: судьба не требовала от меня решений.

Мои школьные друзья через три дня уезжают в Грецию. Пропустить выпускную поездку с классом — все равно что вообще не окончить школу. Я уже внесла свою долю, еще не зная, поеду ли. Но теперь придется выбирать.

Пора отправляться по залитым солнцем полям к домику Майи. Сандалии шуршат по земле, кустарник щекочет мои бледные городские ноги, и чем ближе я подхожу, тем сильнее бьется сердце. Возможно, я уже не та, какой меня знали друзья, и не знаю, что об этом думать и моя ли в том вина.

Крышу трулло венчают три купола. Во дворе на веревках развешаны яркие простыни; на невысокой ограде дремлет серо-белая кошка, а рядом на земле стоит голубой эмалированный кувшин.

Дом украшен цветными фестонами, а оливы вокруг — электрическими гирляндами.

Из глубины дома доносится голос Джона Леннона.

Первым я вижу Саверио. Он сидит под навесом без рубашки, читает и курит, окруженный спокойной, умиротворяющей аурой. Я собираюсь подойти к нему, но меня окликают. Это Майя, она прижимает меня к себе, чуть приподнимая над землей.

— Наконец-то, Селена! — подруга внимательно разглядывает меня. — А где твои вещи?

— Потом принесу.

Она задерживает взгляд на

— Ты прямо барышня!

Майя ждет ответа, но я молчу.

— Пойдем, покажу тебе дом, — говорит она, берет меня за руку и подводит к выкрашенной в голубой цвет входной двери.

Во дворе мне бросаются в глаза акриловые краски и кисти, которые понадобятся мне вечером, чтобы рисовать цветы в свете полной луны. Это должно стать официальным началом моей новой творческой жизни.

Я сбрасываю сандалии, оставляю их у входа и с облегчением ступаю на прохладный пол. На кухне устроена ниша с пятью или шестью деревянными полками, плита и столешница с раковиной. Рядом за занавеской скрывается шкаф для хранения кухонных принадлежностей. В гостиной стоит потрепанный персиковый диван и винтажный кофейный столик. На диване будет спать Паоло. Стенные ниши заполнены книгами. В доме две спальни: аскетичная комната Саверио и вторая, которую мы будем делить с Майей. На кровати гора одежды, разноцветные парео, шали и яркие индийские украшения. Старый письменный стол завален журналами, флаконами и баночками с аюрведическими мазями. На нем же стоит портативная стереосистема, из которой льется голос Джона Леннона. Через открытые французские окна в комнату проникают теплый воздух и ароматы сада. Уголок Вселенной, который может стать ее центром, стоит лишь захотеть.

Майя указывает на ворох одежды:

— Бери что захочешь.

Я колеблюсь. Все вещи прекрасны, и она всегда так щедра.

Она выключает музыку и вдруг становится серьезной:

— Что скажешь? Что еще нам может пригодиться?

Кажется, она уловила мое настроение. Я улыбаюсь, но расслабиться не могу. Внутри будто что-то застряло.

— Это просто мечта… — шепчу я.

Майя теперь кажется мне другой. Возможно, я вижу ее глазами своих одноклассников. Не божество, обычный человек, очаровательная девушка с сильным, порой доминирующим характером, пожалуй, чересчур восторженная и резкая в суждениях. Неужели я попала под чужое влияние? Селена, которую видит Майя, — независимая, непокорная, неординарная — та ли это Селена, которую знаю я? Это ее проекция или действительно тот человек, которым я себя вижу?

Что станет с моей жизнью, если я сюда перееду? Что, если однажды я проснусь и осознаю, что все это и правда только мечты? Что за пределами нашего сообщества никто не верит в мои творческие способности? Что мне жизненно необходимо общение с внешним миром? И как я буду начинать все сначала, не имея ни диплома, ни профессии?

Выпускные экзамены я сдала хорошо, и хотя итоговую оценку еще не знаю, но она должна быть высокой. Потому я и подала документы на факультет дизайна в политехническом университете. Конечно, это меня ни к чему не обязывает.

Часть меня искренне хочет верить, что это только начало. Что я останусь здесь, что мы будем жить нашей дружной компанией свободно и беззаботно, а внешний мир вокруг будет вращаться сам по себе.

Мы в ашраме. Я всего несколько часов в Апулии, а уже наступила ночь Гуру Пурнима. В этом году с нами будет наш духовный учитель, и я наконец смогу с ним познакомиться. Мы застаем его уже в храме — облаченный в белое, он сидит на большой подушке. Присутствие гуру оказывает куда более сильное воздействие, чем я думала. От него невозможно отвести глаз. Он выглядит ребенком в теле взрослого мужчины и в то же время мудрым старцем, что вызывает трепет и восхищение. Мы ждали этого момента много лет. Учитель покидает Индию редко и только для того, чтобы посетить одну из преданных ему общин в разных уголках мира. У нас он еще не бывал.

Я встаю в очередь из желающих выразить ему свое почтение, складываю ладони перед грудью. Когда наступает мой черед, гуру жестом предлагает сесть и кладет руку мне на плечо.

— Я так боюсь ошибиться… Не знаю, какую дорогу выбрать… — шепотом признаюсь я ему, то ли как мудрому дедушке, которого никогда не имела, то ли как немому изваянию, которому поклонялась всю жизнь.

Он отвечает едва уловимой насмешливой улыбкой:

— Не волнуйся так. Это совершенно неважно.

— То есть как? — замираю я.

— Все твои дороги приведут тебя в одно и то же место.

Что он имеет в виду? Я не понимаю… Но пора склонить голову и выразить благодарность. Я растеряна и едва замечаю, как учитель надевает мне на шею малу из плодов рудракши.

— Сам путь не имеет значения, главное — что ты несешь с собой.

Мне хочется остаться и осознать смысл услышанного, но приходится уступить место следующему почитателю. Саверио, Майя, Паоло и остальные друзья ждут своей очереди.

Я выхожу во двор. Солнце садится, и каменный пол под ногами постепенно остывает. Навещаю Ганешу, надеваю ему, влажному от ароматических масел, цветочную гирлянду на шею и снова ощущаю себя девятилетней. Повсюду люди: ходят туда-сюда, зажигают факелы, приносят подносы с дарами и корзины с фруктами. Я медленно обхожу храм, приветствуя статуи. Я могла бы остаться, это было бы так просто. Но, стоя перед богиней-матерью и поглаживая малу на шее, я понимаю: решение принято. Я покидаю это место. Я уже ухожу.

Если останусь здесь, упущу что-то важное. Что именно — пока не знаю, но мне нужно в этом разобраться.

— Я вернусь летом, — говорю я себе. — Буду проводить здесь все свободное время. И возможно, однажды…

Проходя по двору, я на каждом шагу безмолвно приветствую что-нибудь — божество, колокол, очаг-дуни. Здесь я вижу отца, разжигающего огонь, подхожу к нему сзади и мягко обвиваю его шею руками.

— Я возвращаюсь в Милан, — говорю я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Пришлю тебе открытку и все объясню.

— Ты не должна ничего объяснять. Здесь нечего объяснять, — говорит он, крепко сжимая мои руки. — Все идет своим чередом, Селена. Ты видишь семя и думаешь: «Это всего лишь семя». Но для того, кто умеет видеть, это уже дерево. У каждого своя карма. А знаешь, как поступлю я? Продам трулло и уеду в Индию. Время пришло.

Он улыбается, но его глаза тоже блестят от слез.

Меня будит сообщение от Гвидо. Уже половина двенадцатого! После приключения с бродячей собакой и набросков для книги я заснула прямо в одежде. Альбом валяется на полу. Разум подсказывает мне проигнорировать это сообщение, но я автоматически открываю его.

«Извини за опоздание. Вчера вечером был слишком занят, а потом просто вырубился».

В приложении — фото финального чека. Сумма втрое превышает обычную дневную выручку.

Я таращусь на цифры как на чудо. Да это и есть чудо. Что

Я тут же перезваниваю.

— Селена, давай позже поговорим? Извини… — На фоне я слышу звон колокольчика и что-то напоминающее блеяние козы. — Я сейчас на ферме у нашего производителя сыра.

— Какой еще производитель сыра? В нашем меню сыра нет.

Он что, разыгрывает меня?

— Я перезвоню, ладно?

Не дожидаясь ответа, Гвидо прерывает разговор.

Но что он делает на козьей ферме? Может, уехал тайком отдохнуть? Но я бы слова не сказала против. По сути, он обязан иногда отдыхать. Наверное, обедает на одной из тех прелестных ферм под Миланом, о которых мне столько рассказывал. И принимая во внимание отличные новости, пожалуй, лучше его не беспокоить.

Я глазею в потолок и размышляю о происходящем, и встаю только к обеду.

Флора по телефону сообщает, что чувствует себя хорошо. Сегодня она занята — к ней приедет родня и пробудет до завтра. Я рада ее выздоровлению и надеюсь, что она хорошо проведет время с гостями. Советую ей воспользоваться магией морозильной камеры, не увлекаться готовкой и поберечь силы.

Обедать я буду с Антонио. Правда, у него нет ни кастрюль, ни стола, ни столовых приборов, ни стаканов, ни, конечно, еды в холодильнике. Мы устраиваем пикник прямо на кухонном полу: вышитое покрывало и бутерброды из лавки по соседству.

Я спрашиваю, что он будет делать, когда дом опустеет. Он отвечает, что еще не решил. Может, продаст дом и уедет в путешествие — работать он может где угодно, был бы принтер и доступ в интернет.

— Разве это не то, чего мы все желаем? — спрашивает он. — Начать все с чистого листа?

— Может, иногда достаточно просто скорректировать курс.

Не знаю, зачем я это сказала. Возможно, потому, что последние несколько дней сама подумываю все бросить и начать жизнь с нуля.

— В любом случае жизнь продолжается, — отзывается Антонио, надкусывая бутерброд с мортаделлой. — Никогда не сдавайся.

Крошки осыпаются на покрывало.

— Да, — соглашаюсь я. — Никогда.

Остаток дня я провожу у Паоло и Камалы. Пока дети резвятся на лужайке, мы составляем список дел к празднованию Гуру Пурнима.

Нужно купить молоко, бананы, кокосы, мед, топленое масло, йогурт, рис, благовония, сухофрукты, чечевицу и кокосовое молоко; принести подушки, циновки и музыкальные инструменты; вымыть статуи и двор; устроить очаг, сплести гирлянды из цветов, разложить факелы и приготовить праздничное угощение.

Когда список составлен, Камала зовет детей и распределяет между ними задания, которые они с восторгом принимают. Вспоминаю детство. Время летит, и я уже по другую сторону, но по-прежнему люблю ощущать себя полезной, испытывать это трепетное ожидание, предчувствие праздника.

Паоло поворачивается ко мне:

— Есть одна идея.

Затем указывает на фасадную стену трулло и медленно рисует в воздухе круги, словно уже что-то на ней видит.

— Почему бы тебе не нарисовать цветы здесь, у нас? — поясняет он свою мысль.

— Цветы? — переспрашиваю я.

Камала недоуменно смотрит на нас, но стоит Паоло рассказать ей о нашем с Майей проекте, как она восторженно восклицает:

— Мурал! Это же прекрасно! Селена, ты непременно должна это сделать!

Я вспоминаю про кисти и акриловые краски Армандо, которые собрала в пакет и спрятала в шкаф, не решаясь выбросить, как хотел Антонио. Вспоминаю эскизы в моем старом альбоме.

— Расписать дом цветами? — щебечет одна из близняшек.

— Вау! — восклицает другая.

— Это было бы… мифически! — соглашается их брат.

— Скорее, мифологически… — вздыхаю я. — Честно говоря, совсем не уверена в своих способностях.

— Мы тебе поможем, — успокаивают меня дети.

— Да, мы будем твоими ассистентами, — подтверждает сестра-близняшка.

— Она отлично рисует, — говорит другая, показывая на сестру. — Вчера нарисовала обезьяну, которая выглядела как настоящая.

— Подумай, Селена, — вступает Паоло. — Необязательно решать прямо сейчас.

И я обещаю подумать. Это был бы прекрасный способ завершить круг.

Пока Паоло с детьми убирают двор, мы с Камалой садимся в Fiorino и едем за покупками. По дороге она рассказывает о цепочке совпадений, которые привели ее сюда из Рима, где она выросла, и о том, как она осталась здесь навсегда.

— Я не скучаю по городу. Это совсем не мое. Я поняла, что нуждаюсь в поддержке семьи, и я имею в виду ту семью, которую выбрала сама. Я даже отказалась от своего настоящего имени — Симона. Мне хочется быть просто Камалой. Выходить из дома и наслаждаться тишиной сада, слушать, как дождь барабанит по листьям, наблюдать за сменой времен года…

Мы паркуемся на стоянке супермаркета на окраине городка. Берем тележку и погружаемся в свет неоновых ламп и кондиционированный воздух. Камала — человек со сглаженными углами. Однажды обжегшись, она теперь всегда как будто ходит в мягких перчатках. Беседуя с ней, я забываю о собственных ожогах.

— Но если подумать, это еще и страх, — внезапно говорит она у витрины с охлажденными продуктами.

Берет четыре пакета молока и передает мне один за другим, а я складываю их в тележку.

— Быть в сообществе легко. Можно отгородиться от мира, создать вокруг себя защитную оболочку. Я понимаю людей, которые выбирают другой путь. Как бы… Прямо противоположный.

Я иду следом за ней к полкам с сухофруктами. Она как будто колеблется, взять миндаль или изюм, и вдруг поворачивается и берет мои руки в свои:

— Ты продолжила свой путь в одиночку, а для этого нужна смелость. Мужество, которого у нас не было.

Мы стоим молча, кажется, целую вечность, пока какая-то дама не просит нас убрать тележку с прохода.

Сама идея, что это можно назвать смелостью, заставляет меня взглянуть на все под другим углом. Мне хочется, чтобы Камала знала, как я ей благодарна, но не представляю, как это выразить. И момент уже упущен — мы подходим к кассе.

— Не знаю, смелость ли это, — тихо произношу я, когда мы садимся в машину. — Я пыталась быть рациональной, но в итоге принимала иррациональные решения. Пыталась встроиться и выпала из жизни. Хотела финансовой стабильности, а оказалась по уши в долгах… Кто знает, как бы все сложилось, если бы я выбрала другой путь?

— Ой, никто этого не знает. Мы знаем только то, что сейчас ты здесь. Не только телом, но и душой… И это самое главное.

На обратном пути мы молчим, пока на мой телефон не приходит уведомление. Я уверена, что от Гвидо, он ведь обещал перезвонить. Но это система бронирования: две заявки на сегодняшний вечер — на четыре и шесть человек.

— Хорошие новости? — интересуется Камала.

— Как ни странно, иногда случаются, — отвечаю я, хотя это неправда: они почти никогда не случаются.

Не в моем ресторане. Во всяком случае, до сегодняшнего

Я сообщаю Гвидо о заявках и почти сразу получаю ответ:

«Все под контролем».

«Ты все еще на ферме?»

«Да, но уже на другой. Можешь звать меня Хайди[64]».

«А кто будет вечером в ресторане?»

«Тоже я. И разумеется, Надя. Не волнуйся, ладно? Позвоню тебе завтра».

Завтра?!

На открытке — мужчина, погруженный в медитацию под раскидистой сенью векового дуба.

Сеони, октябрь 2022 года

Дорогая Селена!

Я сейчас в храме посреди джунглей, где, кажется, обитает тигр. Никто его никогда не встречал, но я нисколько не сомневаюсь в его существовании. Зачем ему появляться перед нами? Только потому, что мы, люди, самонадеянно полагаем, что можем все знать, все объяснить и держать все под контролем?

В этом храме практикуется культ созерцания.

Ты говоришь, что никогда не отдыхаешь: даже когда не работаешь, тебе кажется, что время нужно использовать продуктивно. Но если даже в свободное время нужно что-то делать, планировать, добиваться результата — оно уже не свободное!

На самом деле, нет нужды постоянно заниматься полезными делами. Не стоит воспринимать себя как некий полезный инструмент. Иногда можно просто ничего не делать. Мы не инструменты — мы музыка.

Я открою тебе секрет: бездействие, которое ничего не создает, — это насыщенная и важная часть жизни. Именно оно составляет основу счастья.

Действие без созерцания слепо. Если никогда не останавливаться, теряется понимание самого действия.

И стоит задуматься: может ли существовать музыка без тишины?

Твой папа

Решено: сегодня будет беззаботный день. Не буду делать ничего полезного. Я это заслужила.

Помню, как получила эту папину открытку о созерцании. Я как раз уволилась с очередной работы, и времени у меня было вроде бы сколько угодно, но я не могла перестать думать о своих проблемах. Рисовать, гулять, смотреть фильмы казалось мне непозволительной роскошью, я все это забросила. Открытка вызвала у меня раздражение.

Папа, хотелось мне ему сказать, ты так далек от реального мира. Что ты знаешь о моей жизни?

Сегодня утром я перечитала ее и увидела ранее незаметную истину, которая сегодня могла бы стать для меня опорой. Хотя я еще слишком подавлена, чтобы следовать ей в полной мере, думаю, стоит все же попробовать.

Гвидо прислал вчерашний итоговый чек. Такой выручки у нас еще не было! Внизу сообщения стояло «Спокойной ночи», и, когда я перезвонила, его номер был недоступен. Я ломала голову, пока не пришла к выводу, что Гвидо просто подгоняет цифры, чтобы я не переживала. Он же еще не знает, что банк отказал мне в выдаче кредита. Но я не собираюсь говорить ему об этом сегодня. Сегодня на планете Селена государственный праздник. Сегодня я все поставлю на паузу.

Хочу уже отключить телефон, но звонит Данте:

— Твоя машина готова. Или так выглядит. Решает-то все равно дорога.

Эта новость неожиданное огорчает меня. Данте будто открыл дверцу клетки, а я совсем не хочу выходить. Я свободна, могу уехать, но все же остаюсь.

— Не возражаешь, если я заеду завтра?

Он говорит, что немцы выполнили свою работу, а он — свою и что я могу приехать, когда мне удобно. Завтра суббота, мастерская будет открыта только до обеда.

— До обеда, отлично. Еще один момент насчет Вергилия… В воскресенье я как раз еду к тем друзьям на вечеринку. Думаю, это отличная возможность начать его гастрономический тур.

— А, точно… Говоришь, вечеринка? Не уверен, что осел…

— Скажем так, просто дружеские посиделки. Поверь, оно того стоит. Приедете, а там уж решите сами.

К моему удивлению, Данте соглашается.

Идеальное начало моего праздника безделья и отдыха от забот.

Прощаюсь с Данте, выключаю телефон и сажусь за руль Аманды. Сильный ветер разгоняет жару. Сегодня я постараюсь побыть в тишине и внутри, и снаружи. Не буду ни о чем думать; точнее, постараюсь отпустить все мысли.

Продуктовый магазин в приморском поселке стоит на прежнем месте, и перед ним все так же высится фиговое дерево с огромной кроной. Внутри все переделали, и я не узнаю женщин за прилавком, но запах свежего хлеба остался прежним, как и сыры на витрине, и мясные деликатесы, висящие за ней. Меня подмывает по привычке набрать еды на десятерых, чтобы уложить в сумку-холодильник и угостить друзей на пляже. Но я одна, поэтому заказываю только на себя и улыбаюсь продавщице. Как бы мне хотелось, чтобы она разделила мои чувства.

Помнится, где-то здесь была грунтовая парковка, но я ее не нахожу. Не понимаю, как попасть на тот участок пляжа, куда мы обычно ходили. В конце концов сворачиваю на песчаную дорожку к морю, вдоль которой уже стоят другие машины, и оставляю Аманду в просвете между двумя внедорожниками.

— Пойду окунусь в прошлое, — сообщаю ей, как будто она понимает.

Дюны ниже, чем мне помнилось. Еще пара шагов — и я вижу море: бесчисленные переходы синего, как линии мандалы. Снимаю кроссовки и иду на восток, в противоположную от ближайшего поселка сторону. Пакет с продуктами шелестит в сумке. Людей на пляже немного: пожилые пары, компания, устроившая себе обеденный перерыв, семья с детьми. Я улыбаюсь каждому встречному взгляду, мне нравится быть для них просто женщиной, без прошлого, без забот. Это дает ощущение свободы.

Стоило сказать Антонио, что я собираюсь на море, он тут же возник в дверях с солнцезащитным кремом SPF 50, панамой и полотенцем:

— Без солнечных ожогов, пожалуйста. Не хочу всю ночь слушать твои стоны.

Тогда это выглядело как-то чересчур, но теперь я ему признательна. Кожа у меня все еще бледная, хоть и подрумянилась за неделю, а панама надежно защищает от палящего солнца. В местном магазине я купила красный раздельный купальник и сразу надела его под одежду.

В конце концов я нахожу место, которое искала. Наше место.

Расстилаю полотенце, усаживаюсь, открываю пакет с узелками моцареллы, кладу один в рот. Как он мягко пружинит на языке! Беру еще один, потом еще и еще… Доедаю все, мысленно возвращаясь во времена, когда была русалкой среди разноцветных рыб, собирала ракушки и карабкалась на катамаран вместе с друзьями. Вот Диана машет нам издалека, она увлеченно строит песочный замок вместе с папой. Качаются на ветру наши разноцветные покосившиеся зонтики. Мама сидит в тени и читает. Пока я раскладываю

Я созерцаю горизонт. Его линию нарушает какая-то женщина, прыгает в воду и плывет в открытое море. Нагретый солнцем песок ласкает мои ступни.

Обед с видом на море, да еще и в хорошей компании — вот что значит как следует себя побаловать.

Я решаюсь искупаться. Зорко слежу, чтоб не задеть подводные камни. Вижу свою сестру, играющую с крабами-отшельниками, поля соломенной шляпы лежат у нее на плечах. Долго бреду по мелководью, по шелковистому песку, пока не перестаю доставать дна. Всматриваюсь в темнеющую глубину, в таинственное ложе моря. Затем погружаюсь, чувствуя, как коса мягко струится по спине. Проплываю немного, оборачиваюсь к берегу и улыбаюсь себе маленькой: она машет мне, призывая вернуться, — пора заканчивать купание и направляться в лидо[65]. Я следую ее совету.

На берегу даю себе время обсохнуть, потом одеваюсь. Лидо оказывается дальше, чем в моих воспоминаниях, но он все такой же бело-голубой, с аккуратными рядами зонтиков и баром из разрисованного дерева. Я заказываю мятный фруктовый лед и ищу глазами настольный футбол, но его нет.

К машине я возвращаюсь, неся кроссовки в руках, открываю дверь и кладу их на заднее сиденье. Сажусь за руль босая и чувствую, как при каждом нажатии на педаль чуть слышно скрипят песчинки.

В салоне жарко и пахнет морем.

Наконец в мою жизнь вернулось лето.

Я обещала себе не делать сегодня ничего полезного и думать только о себе, но по пути домой понимаю: есть кое-что полезное, отчего мне станет хорошо. Забираю кисти и краски, подаренные Антонио, и отправляюсь к Паоло и Камале.

Заявиться к друзьям без предупреждения — как давно я делала такое в последний раз? Наверное, когда бегала по полям, а трава щекотала мне ноги, когда не было ни планов, ни сомнений и я точно знала: мне будут рады.

Но и теперь Паоло и Камала встречают меня тепло. Мое появление без приглашения их не смущает и даже оказывается кстати. Они как раз собирались заняться йогой в теньке, пока дети спят.

— Хочешь присоединиться?

Конечно хочу. Особенно сегодня, когда я делаю только то, что захочется.

Беру коврик; мы устраиваемся на земле и вслед за Камалой выполняем асаны. Я слежу за дыханием, чтоб снять напряжение. Движение пробуждает такие мышцы, о которых я успела забыть. Приятно снова чувствовать и осознавать свое тело.

Открыв глаза после шавасаны[66], я чувствую себя на редкость живой и включенной в жизнь.

После практики мы сидим в саду под деревьями и пьем сок. Камала указывает на корзины с цветами, приготовленные к Гуру Пурнима. Улыбаясь, я достаю из сумки кисти и краски — пора сообщить ей новость:

— Я готова!

Сияющая Камала зовет проснувшихся детей, и вместе они показывают мне стену, которую хотят видеть расписанной.

Пока я изучаю пропорции, дети наперебой стараются мне помочь: один тащит корзины с цветами, чтобы их срисовать, другая аккуратно выкладывает тюбики с красками, а третья приносит мне воду и фартук.

Я разглядываю цветы и думаю, с чего же начать. Дети, скрестив ноги, устраиваются на земле, как зрители в театре, а Паоло и Камала уходят в огород, чтобы на меня не давить. К счастью, у меня с собой альбом с эскизами, сделанными много лет назад.

Первые осторожные линии я провожу карандашом. Мысль о том, что прошло уже пятнадцать лет, вдруг кажется мне непостижимой. Будто только вчера я рассматривала эти цветы и придумывала, как сложить из них композицию. Только вчера украшала гирляндами шеи богов. Я все та же, словно только что отняла карандаш от листа бумаги. Но прошлое вернуть невозможно.

Набросав контуры, я сосредоточенно прорабатываю нюансы и детали, боясь совершить ошибку. Дети подбадривают меня, и мои движения становятся все более уверенными. Я отдаюсь работе, теряя счет времени.

Наконец, отступив на несколько шагов и разглядывая композицию, я осознаю, что прошло не меньше часа. Не знаю, насколько хорош результат, но меня он радует. Он делает меня счастливой, делает меня собой.

Камала и Паоло в восторге: двор и дом преобразились, я принесла в их жизнь свежую волну энергии.

— Это просто разрисованная стена, — смущенно замечаю я.

— В первую очередь это дверь в новый мир, — говорит Паоло. — Достаточно взглянуть на нее, чтоб вспомнить: жизнь — это не только то, что мы видим вокруг, но и нечто большее.

Жизнь — это не только то, что мы видим вокруг.Стоит вспоминать об этом почаще. Или хотя бы записать на стикере.

Включаю телефон, чтобы сфотографировать мурал, и вижу четыре пропущенных звонка от Флоры. Сразу перезваниваю:

— Флора, прости! Я о тебе не забыла, просто сегодня были кое-какие дела. Слушай, у меня тут корзина с цветами! Хочешь, забегу с букетом? Что ты больше любишь, розы, герберы или?..

Моя няня вздыхает и еле слышно произносит:

— Только не хризантемы[67], пожалуйста… может, лет через десять…

Голос доносится словно издалека.

— Флора? Что с тобой? Что-то случилось?

— Эх, моя Селена… У меня тут… Не знаю, как это назвать. Мне стало страшно. Приехала скорая, и теперь я здесь, в больнице. Заглянешь ко мне? Можешь принести мне розу.

Флора говорит прерывисто, зависая на каждом слове. А я так надеюсь, что ничего серьезного не произошло, что это просто ложная тревога. Сердце колотится как сумасшедшее, ладони повлажнели от пота. Я бросаюсь к машине и лечу к ней.

— К сожалению, болезнь вашей матери прогрессирует.

Врач ведет меня в отделение. Распахивает большие двери из матового стекла, и мы оказываемся в холле, полном посетителей, медперсонала и людей на каталках.

— Пациент имеет право не сообщать родственникам о своем состоянии, — говорит она решительно, почти резко, словно предупреждая мой протест.

Профессия… У каждого она своя. На мгновение я задаюсь вопросом: каково это — быть врачом? Полностью погруженным в земную реальность. Квалифицированным, компетентным, полезным. Незаменимым.

Уточнять, что Флора не моя мать, кажется излишним. Поэтому я задаю единственный возможный вопрос:

— Это излечимо?

— Год назад мы давали ей всего несколько месяцев, а она все еще с нами. К сожалению, сегодня состояние резко ухудшилось: томография выявила метастазы в печени. А когда заболевание обостряется…

Мы сворачиваем в другой коридор, я следую за врачом с затуманенным от слез взглядом. В голове крутится только одно: «Как

Медицинские сабо шлепают по коридорам, пропитанным резким запахом антисептика. Я иду, не смея заговорить. Наконец доктор останавливается перед дверью, ничем не отличающейся от остальных.

— Я не ее дочь, — признаюсь я. — Просто подруга семьи. У Флоры есть сын… хотя они давно не виделись. Я обязательно с ним свяжусь.

Врач бросает на меня оценивающий взгляд и кивает:

— Тогда сделайте это как можно скорее. После будут некоторые бюрократические формальности.

После… Такое странное, абстрактное понятие. Я не могу представить себе жизньпослеФлоры.

Но пришло время переступить порог. Опуская дверную ручку, я с трудом заставляю себя улыбнуться.

Флора одна в двухместной палате, лежит на ближайшей к двери кровати. Глаза закрыты, дыхание поддерживает кислородная трубка. По странной прихоти разума я боялась, что не узнаю ее, как будто мы не виделись лет пятнадцать. Но она выглядит точно так же, как во время нашей последней встречи.

Я сажусь на краешек кровати и осторожно накрываю ее руку своей.

— Флора…

— Моя Селена… — шепчет она, больше не в силах вымолвить ни слова.

Я сжимаю ее ладонь чуть крепче.

— Я здесь… — тихо говорю я, пытаясь ее успокоить. — Все в порядке, я рядом.

Конечно, сейчас я здесь… но меня не было рядом, когда она так нуждалась во мне. И если бы я не вернулась из Милана в поисках ашрама, возможно, больше никогда бы ее не увидела. Неужели нить нашей судьбы так хрупка, что ее может сдуть даже легкий ветерок?

Всего два дня назад мы весело болтали у Флоры на кухне, будто время остановилось. А сегодня я собиралась провести день без забот и тревог и в итоге оказалась в больнице и узнала, что она тяжело больна.

Но нужно сосредоточиться на реальных вещах, действовать прагматично. Ведь именно так поступают взрослые, верно? Теперь и мне предстоит то же самое. Это не избавит от боли, но, возможно, придаст ей какой-то смысл. По крайней мере, мне хочется в это верить, потому что сейчас его нет вовсе.

Я оглядываю палату и замечаю, что Флора ничего с собой не взяла.

— Хочешь, я привезу твои вещи?

Она качает головой:

— Зачем мневещи?

— Тогда что я могу для тебя сделать?

Флора открывает глаза и долго смотрит на меня, явно размышляя.

— Я не боюсь смерти, — произносит она наконец, собрав остатки сил. — Но яне хочуумирать. Моя жизнь еще не закончилась. Я все еще могу любить. Мои самые прекрасные воспоминания еще впереди. Может, ты…

Мне кажется, я понимаю, о чем она не решается сказать вслух. Нужно позвонить ее Марко.

Флора засыпает, а я ищу в интернете номер ее сына. Наконец нахожу рабочий телефон. Выхожу в коридор, чтобы позвонить, — надеюсь, в пятницу вечером там еще кто-то есть. К счастью, какая-то женщина отвечает и переключает меня на адресата. Мужской голос произносит «алло» настороженно, с легкой тревогой — словно уже что-то предчувствует. Или мне это только кажется?

— Привет, Марко, это Селена, — начинаю я, уставившись в пол. — Твоя мама была моей няней. Не знаю, рассказывала ли она тебе обо мне…

Я жду ответа, но слышу лишь тишину. Глубоко вздохнув, собираюсь с мыслями и сразу перехожу к делу:

— К сожалению, у меня плохие новости.

Стараясь быть максимально сдержанной и четкой, я излагаю все, что знаю, и прошу Марко приехать как можно скорее.

— Символично, а? — это первое, что он говорит. — Даже такие новости мне сообщает одна из ее бывших подопечных. Это ты с ней в больнице, а не я, ее единственный сын.

Этот разговор кажется мне абсурдным, но я сдерживаю слезы, собираюсь с духом и говорю ему то, что всегда хотела сказать.

— Марко, ты неправ насчет своей мамы. Прости, что вмешиваюсь, но я просто хочу, чтобы ты посмотрел на все иначе. Мы с тобой не знакомы, но мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь. В детстве Флора мне без конца о тебе рассказывала, да она и сейчас продолжает. Только и говорит, что о «моем Марко». Мы с ней как раз были заняты одним… проектом. Кое-что для тебя.

Только сейчас я понимаю, зачем так срочно понадобилась книга рецептов с воспоминаниями: Флора знала, что ей осталось немного.

— Ну да, конечно. Давай закроем эту тему, — обрывает меня Марко.

Я все же пытаюсь убедить его приехать хотя бы за книгой. Может, она поможет ему наконец поверить в любовь матери.

— Тебе даже необязательно заходить в палату, — добавляю без особой надежды, понимая всю нелепость этих слов.

И неожиданно слышу всхлип.

— Прости, я не знаю… — произносит он, и на этом связь прерывается.

Я смотрю на телефон и не знаю, что думать. Меньше всего на свете мне хотелось сообщать подобные известия. И почему это должно было случиться именно сейчас, именно с Флорой?

— Мы в жизни так часто не созванивались, — начинает разговор моя сестра.

Я улыбаюсь:

— Но на этот раз ты позвонила первой.

— В смысле с тех пор, как мы выросли.

— Ну, насчет моей взрослости есть некоторые сомнения.

— Я сказала «выросли», а не «повзрослели».

— Значит, и ты теперь в клубе?

— Еще бы! И даже с золотой клубной картой.

Я снова улыбаюсь. Диана даже не подозревает, как я ей благодарна. Я уже час брожу по больничному коридору. Ночь я провела на стуле у кровати Флоры и почти не спала.

Уже утро субботы, а «мой Марко» так и не приехал. И я не представляю, что теперь делать.

— Я тут получила посылочку из бара Августо. Отправителем значится некий Антонио, но подозреваю, что без тебя тут не обошлось.

— Ты угадала. Антонио — мой сосед… Точнее, он сдает мне комнату в своем доме.

— Это любовь?

— Я бы так не сказала.

— Значит, меня пытаешься пристроить?

— Он просто оказал мне услугу, потому что обожает ходить на почту. Тебе понравились миндальные пирожные?

— Настолько, что их уже больше нет. И я приняла решение.

— Какое же?

Я присаживаюсь на один из голубых пластиковых стульев в середине коридора и прислоняюсь затылком к стене.

— Скоро я приеду к тебе. Я соскучилась, Селена…

— И я тоже, Диана.

Я разглядываю неоновые лампы, свисающие с потолка. Надо рассказать ей, хотя мне этого вовсе не хочется. Не знаю, с чего начать, и начинаю с конца. Пара слов — и Диана мгновенно понимает все, даже то, о чем я умолчала.

— Селена, мне так жалко Флору… и тебя тоже.

— Тебе сейчас непросто.

— Нам всем непросто. Это самое важное, что я в последнее время усвоила.

Я слышу ее тихий вздох:

— Прости… мне хочется плакать.

— Тогда поплачь. Давай плакать вместе, прямо сейчас, по телефону, как будто мы всё еще маленькие.

— Значит, мы правда так и не повзрослели, — произносит сестра, улыбаясь сквозь слезы.

— Но это же и есть взросление: плакать без стыда, радоваться без вины.

Понять, что ты одинок в этом мире — и именно поэтому больше не одинок.

После обеда отделение почти опустело. Флора спит, и я спешу в ближайший магазин за скоросшивателем. Выбрала подходящий, с тортом на обложке, возвращаюсь в больницу и вкладываю туда все рецепты, иллюстрации и забавные истории, написанные каллиграфическим почерком. Туда же добавляю портрет Флоры, который нарисовала ночью, не в силах оставаться наедине со своими мыслями. Я изобразила ее сидящей на своей кухне в окружении горшочков с пряными травами и кастрюль: руки покоятся на клетчатой скатерти, а лицо озаряет озорная и проницательная улыбка человека, познавшего все тайны жизни.

Как только няня открывает глаза, я показываю ей нашу новую книгу.

— Это в тысячу раз красивее, чем я думала, — радостно шепчет она. — Ты даже картинки сделала… Осталось только позвать моего Марко. Можешь ему позвонить? — ее голос тревожно дрожит.

— Конечно… обязательно. — Я кладу папку в сумку, убираю с глаз. — Не волнуйся, — добавляю я, — вот выйдешь из больницы, пригласишь его на ужин, и вы спокойно обо всем поговорите.

Она задумчиво кивает и снова погружается в дремоту.

Флора теряет ясность ума так быстро, что с ней почти невозможно вести осмысленный разговор. Сегодня утром она сказала мне: «Открой холодильник и приготовь что-нибудь, скоро приедет мой Марко…»

Мне так больно и страшно от необходимости обращаться с ней как с неразумным ребенком. С Флорой, у которой всего несколько дней назад я сама искала поддержки… Мысль о том, что она может исчезнуть, перестать существовать в любой момент, не дает мне покоя. Мир без Флоры будет вращаться и дальше, но прежним уже не будет.

Я отодвигаю занавеску и выглядываю в окно. Люди заходят в больницу и выходят, а «моего Марко» все нет! Неужели он так и не приедет?

Телефон гудит. Пришел новый отзыв о ресторане. Слово Nuvola заставляет меня вспомнить о нем, но теперь мне кажется, что все это было давным-давно, еще до моего первого переезда. Вчера я видела пропущенные звонки от Гвидо, но так и не нашла в себе сил перезвонить.

Открываю отзыв, готовая просто пролистать его, не вступая в полемику. И вижу четыре звезды. Целых четыре — желтые и веселые.

Я таращусь на них, ожидая, что они вот-вот растают, как мираж, который рассеивается, если подойти ближе. Но яркие значки остаются на месте, не желая исчезать ни полностью, ни даже частично. Нам еще ни разу не ставили столько звезд подряд, разве что друзья поначалу. Одно из двух: либо заглянули друзья, либо произошла какая-то ошибка.

Читаю комментарий: «Уютное место, более атмосферное, чем выглядит снаружи, симпатичный повар-универсал — и восхитительные апулийские бомбетты!»

Бомбетты?! Я так и знала — это ошибка. Ошибка и странное совпадение, которое я даже не буду пытаться интерпретировать. Ну да, в последние дни мы стали зарабатывать, но мы не подаем бомбетты, мы же не в Апулии. То есть я-то да, но ресторан — нет. Как и Гвидо: он родом из Апулии, но уже давно живет в Милане. Я выхожу из палаты и набираю его номер.

Он отвечает почти сразу. На заднем плане что-то скворчит.

— Ты наконец решила платить мне втрое больше?

— Ты созвал к нам всех своих друзей?

— А ты читала отзывы?

— Ты подделал отчетность?

— Ты в курсе, что мы скоро открываемся и я готовлю кухню к подаче?

— Извини… я знаю, то есть вроде бы должна знать, но все это сейчас кажется таким далеким.

— Тысяча километров, плюс-минус.

Сковородка все скворчит, а мы молчим.

— Извини, — наконец говорю я. — Прости меня. Я… Дела здесь идут все хуже и хуже, я утратила контроль над ситуацией в Милане, и…

— Селена, не переживай. Два года назад перед тобой стояла огромная урна, до краев наполненная преимущественно проигрышными билетами. Ты закрыла глаза и вытащила наугад один из них — меня. И выиграла. Вот и всё.

Уставившись в пол, я улыбаюсь.

— Я просто хотела бы понимать чуть больше, только и всего.

— Понимать меня? Чудеса не поддаются объяснению.

— Да нет, ресторан. В смысле что у вас там происходит? Почему вдруг выручка пошла вверх и…

— Ну я же только что сказал: чудеса нужно просто принимать, а не анализировать. Слушай, пришла доставка, надо бежать. Просто доверься мне, ладно? И звони в правильное время. Ты же помнишь, какое время правильное?

— Полдень и полночь?

— Молодец. Перед тем, как все начинается, и после того, как все закончилось. Тем более что в остальные часы дым здесь стоит коромыслом — в прямом смысле слова.

— Могу я все-таки спросить, в каком смысле?

— Да. В полночь. Все, пока. До свидания.

Прощайте, объяснения.

Надо было сообщить ему о ситуации с банком, но я промолчала. И теперь думаю, что делать дальше: перезвонить, написать сообщение или просто подождать? Возможно, это лучшее решение. Плохих новостей и так хватает, а эта хотя бы не срочная.

Я все еще размышляю об этом, когда кто-то осторожно дотрагивается до моего плеча. Оборачиваюсь, уверенная, что это врач или медсестра, но передо мной стоит высокий бородатый мужчина в зеленой рубашке с испуганным, почти детским взглядом.

Это он, без сомнения. «Мой Марко».

Он изменился, но только отчасти: я вижу знакомые черты и прежнюю мягкость во взгляде. Он стал еще больше похож на Флору, хотя ростом почти вдвое выше.

— Ты Селена, верно?

— А ты, должно быть, Марко.

Мы неловко пожимаем руки и молча рассматриваем друг друга, пока он наконец не произносит:

— Пройдемся?

— Да, хорошо. Но где?

Мы делаем несколько шагов по коридору и останавливаемся у лифта.

— Ты имел в виду, что хочешь отсюда выйти?

— Хотелось бы, — вздыхает он. — Ты не против, если мы спустимся по лестнице?

Нажав на дверную ручку, мы выходим на лестничную клетку. Минуем этаж за этажом, спускаясь на четыре пролета. Одинаковые площадки сменяют друг друга, пока не появляется табличка «Выход». За двойной дверью тянется пустой коридор. Мы следуем по нему до конца, затем сворачиваем в другой. В молчании.

Книга рецептов лежит у меня в сумке.

— Ты не против? — Марко кивает в сторону больничного кафе.

— Что?.. Прости… — Я выныриваю из своих мыслей.

— Пива не хочешь?

— А, пива… Конечно, почему бы и нет.

Мы присаживаемся за один из белых пластмассовых столиков и заказываем по бутылке пива. От недосыпа и алкоголя я становлюсь неуклюжей; кажется, одно неверное движение — и я провалюсь в пустоту. Марко избегает моего взгляда, его пальцы нервно теребят манжету рубашки.

— Я ничего не сказал Маргарите, даже не то, что приезжаю. Это все усложнило бы, пришлось бы объяснять, почему я не зашел, и вообще… Достаточно с меня и больницы. Ненавижу больницы, а уж теперь, когда там лежит моя мать…

Он делает большой глоток. Я молча смотрю на него, как будто мы знакомы, но не виделись целую вечность, как будто он друг моего детства.

— Я тебя вспомнил по имени. Та семья, которая переехала в Индийский центр, да?

— Да, это мы.

— Моя мама тебя очень любила. Она всех любила, кроме…

— Она и тебя любит. Тебя особенно… — спешу я ответить.

Марко хлюпает носом, но, как мне кажется, это не слезы. В кафе полумрак, мы сидим далеко друг от друга. На столе между нами — папка с тортом на обложке.

— Я видел ее от силы месяц в году. Попробуй поставить себя на место того ребенка.

— Но я сейчас говорю со взрослым мужчиной.

— Ну, взрослый мужчина… У взрослого мужчины могли бы быть для нее и хорошие новости.

— Так поднимись и поделись ими с ней? — Я делаю еще глоток пива.

Он смотрит на меня, будто что-то обдумывает, потом качает головой.

Я кладу руку на папку:

— Это… ее завещание. Она оставила его тебе. И задумала специально для тебя. В нем только ты — и больше никого.

Марко поджимает губы, придвигает папку ближе и осторожно приподнимает обложку. Его лицо разглаживается. Он листает страницы, и я вижу, как его глаза наполняются слезами.

К нам подходит официантка и сообщает, что кафе закрывается. Я мягко кладу руку на спину Марко. Он прижимает к себе папку:

— Так я могу забрать ее с собой?

— Конечно, она твоя.

Марко смотрит на меня и улыбается:

— Я вернусь завтра. Пожалуйста, дай мне немного времени… хотя бы одну ночь.

Мы с детьми украшаем дуни, когда с подъездной дорожки раздаются гудки. Мы бежим к парковке. Из клубов пыли появляются автомобиль, фургон и пикап с ослом на борту. Я машу рукой. Антонио, Оронцо и Данте выбираются из машин.

— Ослик! — кричат дети и рвутся погладить Вергилия, который стоит в кузове пикапа и растерянно оглядывается.

— Ну-ка, стоять. — Данте снимает фуражку и держит ее перед собой, словно стоп-сигнал. — Сначала ему нужно спуститься, освоиться в новой обстановке и только потом знакомиться с вами. Ослы — это, по сути, замаскированные собаки.

Дети вертятся и хихикают, потом дружно кивают. Данте шепчет что-то Вергилию на ухо, открывает заднюю дверь и выпускает его.

— Добро пожаловать, Вергилий. — Я ласково поглаживаю его по морде. — Смотри, как здесь здорово!

Говорю это и ему, и себе. Сегодня Гуру Пурнима, мы снова все вместе, но я горюю о няне, и это затмевает все.

— Селена, как Флора? Ей лучше? — спрашивает Оронцо, подходя ближе.

— Если бы… Все как вчера.

— Вам понравилась мамина запеченная паста с фрикадельками?

Вчера вечером он принес мне в больницу половину противня, аккуратно обернутого в фольгу.

— Она была восхитительна! Ты сказал ей спасибо от меня?

Я молчу о том, что Флора к ним даже не притронулась.

— Конечно, а как же иначе. Она даже испекла нам фруктовый пирог на вечер, — говорит он, демонстрируя большую форму для выпечки.

— Какая же она молодчина!

— Я позволяю ей думать, что за мной все еще нужно ухаживать, это помогает ей оставаться в форме.

— Видишь? Ты правильно сделал, что не уехал в Америку.

— Кстати, я уже несколько дней не покупаю лотерейных билетов. Не знаю… Выиграл разок и хватит. К тому же я был слишком занят распродажей вещей Антонио.

Мы машем Антонио. Он стоит у машины с бутылкой вина в руке, со своей фирменной рассеянной улыбкой. Очень элегантный в жилете цвета лесного ореха, льняной рубашке и фиолетовых туфлях, он внимательно слушает Паоло, который, представившись, сразу начал ему что-то оживленно рассказывать, указывая в сторону очага.

— В общем-то, тюрбан бы пришелся здесь кстати, — замечает Антонио, подходя к нам. — Мы… кажется, перенеслись прямо в Индию.

Камала обнимает моих друзей, хоть и видит их впервые. Она благодарно принимает бутылку из рук Антонио, гладит Вергилия по морде и кивает на соседнее поле, обнесенное забором.

— Пойдем со мной, — приветливо говорит она Данте. — Я покажу, где мы собираемся разместить нашего гостя.

— Там обязательно должен быть навес, — уточняет Данте, — а еще вода и морковь.

— Не беспокойся, мы обо всем позаботились.

Дети придерживают осла за веревку, пока Данте ведет его к загону, и тот, похоже, чувствует себя вполне комфортно.

— Вергилий — общительный парень, я так и знала, — говорю я Антонио и Оронцо, ведя их к дому.

Мне так и не удалось дозвониться до Гвидо, его телефон все утро был выключен. Зато несколько часов назад я по-настоящему обрадовалась, увидев Марко, шагающего мне навстречу по больничному коридору.

— Давай я тебя немного подменю, — смущенно произнес он.

— Это лучшее, что ты можешь сделать, — откликнулась я.

Я зашла в палату и сообщила Флоре, что ее ожидает сюрприз и что ей стоит поберечь свое сердце.

— Ну наконец-то… — прошептала она. — И все это благодаря тебе.

Я поцеловала няню в лоб:

— Увидимся завтра. Сегодня вечером у нас Гуру Пурнима, помнишь?

Она посмотрела на меня с сомнением:

— Оставь прошлое в покое, моя Селена. Но если все же решишь пойти, загляни сначала ко мне и прихвати что-нибудь из морозилки.

Я так и сделала, но лишь затем, чтобы взять на праздник частичку ее тепла, раз уж не могу пригласить ее саму.

Сейчас меня утешает только одно: сын

Когда Паоло трубит в раковину, объявляя начало церемонии, вокруг очага собирается небольшая компания взрослых и детей. Пришли люди, которых я знаю с детства и которые до сих пор живут тут по соседству. Они общаются между собой, они никогда не теряли этого контакта, и я начинаю чувствовать себя неловко.

Вот он, долгожданный момент, то, ради чего я приехала, сбывшаяся мечта. И ощущается это совсем иначе, чем я ожидала. Чем дольше наблюдаю за людьми, за их общением, тем отчетливее вижу дистанцию между нами. Я вернулась в родное гнездо, где когда-то знала каждый уголок, и обнаружила, что время стерло из памяти все детали.

И Саверио я так и не нашла. Где он? Отправился в свое знаменитое путешествие по ашрамам? Уехал в Индию? Майя собиралась приехать, но ее нет. Решила все же остаться в Хорватии?

Возможно, дело в завышенных ожиданиях. Я так долго все обдумывала, соединяла точки, что они успели сместиться. А теперь столкнулась с реальностью и разочарована. Мы все повзрослели, пути разошлись. Да, обряд все тот же. А мы?

Оронцо и Антонио растерянно осматриваются. Может, зря я их позвала, глупо было пытаться всех между собой свести. Хочу подойти к ним, но Камала уже движется между собравшимися с камфорной лампой, и каждый прикасается к огню и символически подносит его к лицу.

Начинаются песнопения. Паоло играет на гармониуме, и мне радостно видеть его таким счастливым. Хотя бы он все еще здесь, по-настоящему здесь, по-настоящему, словно дуб, пустивший корни и переживший ветер, грозы и даже огонь.

Дети берутся за бубны. Удивительно, но я помню наизусть все тексты на санскрите, и когда я проговариваю их вслух, что-то во мне оттаивает — будто кто-то окутывает меня мягким уютным пледом. Воздух пахнет благовониями, дымом, цветами и фруктами. Босые ноги скользят по земле, яркие одежды колышутся в такт музыке, мерцают красные бинди на лицах.

Я напеваю, отдаваясь течению мелодии, и перестаю наблюдать за собой со стороны. Сосредоточиваюсь на сути ритуала — благодарности за наше пребывание в этом мире. Я есть, я существую. Разве этого не достаточно?

Я поднимаю глаза и задумываюсь: а какое сейчас небо в Индии? Небо над моим отцом. Где теперь та раковина, в которую он дул столько лет, и то забытое ощущение полного единения с окружающим миром? Может быть, вот оно, здесь и сейчас.

—Ом, Шанти, Шанти, Шанти,— запевает Паоло. Мир, Мир, Мир…

И в этот момент сквозь тени костра проступает силуэт женщины. Она замирает в круге света — бирюзовое сари оттеняет глаза цвета ледяной воды, длинные черные волосы свободно ниспадают на плечи. Гостья держит за руку девочку лет четырех-пяти, такую же красивую, в желто-розовом платье.

Это же Майя, моя подруга. Майя со своей дочкой.

Затаив дыхание, я смотрю, как они подходят. Они уже близко, мы уже узнали друг друга, и все слова разом вылетели из моей головы. Только сейчас я замечаю рядом с ними мужчину, темноглазого, растрепанного, бородатого, в светлой одежде. Он легко улыбается, он окружен какой-то особой мягкой аурой.

Саверио.

Я жду их приближения и чувствую, что могу рассыпаться в любую секунду — словно окно поезда, готовое треснуть от удара красного аварийного молотка, спрятанного за стеклом с надписью «Разбить в случае чрезвычайной ситуации». Вот она, чрезвычайная ситуация.

Майя уже рядом, прямо передо мной. Она берет меня за руку.

— Ты все-таки нарисовала цветы. — Она кивает на настенную роспись.

— Какая красивая картина, — шепчет ее дочь.

— Да, — соглашается Майя. — Очень красивая. Я всегда это знала. Всегда.

Я встаю и с удивлением замечаю, что стала выше ее ростом, хотя мне помнилось наоборот. И все же я вижу в ней ту самую девочку с цветочной гирляндой. Она обнимает меня так крепко, что перехватывает дыхание, и мы стоим так целую вечность.

Я прижимаю ее к себе, чтобы не потерять снова, чтобы больше не уезжать так внезапно, чтобы не позволить очередному порыву ветра унести меня прочь.

Майя отстраняется, смотрит мне в глаза, и в этот миг я вспоминаю последнее сообщение, которое она прислала мне после моего исчезновения: «Твоя дружба была для меня самой яркой вечерней звездой».

Лишь сейчас я понимаю, что мой уход оставил за собой пустоту — небольшую, почти незаметную, но все же пустоту.

— Я была уверена, что вернусь, — шепчу я.

— А я нет. И принять это было трудно. Но теперь ты здесь. Так что в конечном счете ты была права.

— Мама, это Селена?

— Да, Арианна, — отвечает Майя.

И когда Саверио подходит ближе, я различаю в лице девочки его черты.

Она их общая дочь.

Саверио кладет мне руку на плечо. Проседь в волосах ему идет.

— Хочешь пойти поиграть с ними? — предлагает Майя Арианне, указывая на детей Паоло, которые гоняются друг за другом по лужайке.

— Да, пойдем с нами! — приглашает ее мальчик.

— Арианна — наша дочь. Наверное, ты уже догадалась. — Майя провожает ее взглядом, потом оборачивается к Саверио. — В первый раз у нас не сложилось, но мы решили начать все сначала. Мы пытаемся стать семьей. Что бы это слово ни значило.

Я смотрю на них — и не могу найти подходящих слов.

— Это была непростая история, — добавляет Саверио. — Они переехали в Хорватию несколько лет назад, мы решили, что лучше будет пожить отдельно… Я преподавал йогу, потом мне предложили роль в фильме, и…

Я не решаюсь признаться, что знаю все это. Недавние фантазии приводят меня в смущение. Их отношения не стояли на месте, это логично и даже обнадеживает. Теперь-то видно, что они созданы друг для друга. Девочка из прошлого расстроена, но я не позволю ей испортить себе вечер в настоящем.

— Все готово! — зовет Камала, появляясь из кухни.

Я возвращаюсь в реальность. Гости помогают с ужином, Паоло прибирает очаг, только мы втроем стоим как зачарованные, будто выпали в параллельный мир.

Я подхожу к Антонио и Оронцо. Они что-то оживленно обсуждают, сидя за столом на веранде.

— Мы придумали шикарный проект, — радостно сообщает Оронцо.

— Да, в самом деле, неплохой… — осторожно отмечает Антонио. — Даже очень неплохой.

Они теперь общаются намного более непринужденно, чем в начале, когда только познакомились.

Я бы с удовольствием узнала о проекте побольше, но пришло время подавать ужин, ради которого каждый гость принес из дома свое блюдо, а то и не одно. Так что я отступаю, но ненадолго.

Я сижу на веранде с Майей и Саверио. Гости давно разошлись, дети в постелях, Арианна задремала на диване. Паоло и Камала где-то в саду.

Вечер был прекрасным и совсем не таким, каким я представляла. И впечатлило меня не столько то, что осталось прежним, сколько то, что изменилось. Не то, как Майя и Саверио привычно поддразнивают друг друга, а то, как они обнялись в кульминационный момент церемонии; не памятные с детства моменты ритуала, а те, что забылись — как вкус священной пищи.

Я смотрю на своих друзей и понимаю, что и они не остались прежними. Они тоже потеряны и все еще ищут друг друга. Как и остальные. Страну детства рано или поздно покидают все, даже если живут всю жизнь на одном месте.

— Мы уехали из Хорватии, будем жить в экологическом поселке, — говорит Майя. — Переезжаем на следующей неделе, все втроем. Меня тошнит от того, что происходит в мире, хочу из этого вырваться. Мы едем туда, чтобы познать себя и стать свободными. Утром будем работать на благо сообщества, а остаток дня посвящать себе — танцам, йоге, театру,живописи…

— Что-то мне это напоминает, — улыбаюсь я.

Думаю о тихой жизни на лоне природы: смена времен года, тишина, никакого давления. Может, это и есть ответ, который я искала, отправляясь в путь?

— А ты, Селена, как поживаешь? — спрашивает меня подруга.

И в ее вопросе мне слышится гораздо больше: чем ты занималась все эти годы? Почему оказалась здесь? Почему не приехала раньше? Почему вернулась именно сейчас?

Я говорю что-то, сама не до конца понимая что. Как я поживаю? Не знаю. Не слишком хорошо, по крайней мере до отъезда из Милана. Сейчас мне лучше, но жизнь-то моя осталась там. Я рассказываю о ресторане и о своем финансовом крахе.

— Ну что ж, — говорит Саверио, — даже если ресторан обанкротится, это будет банкротство компании, а не твой личный провал.

Я отвечаю, что технически он прав, но в этом случае мне больше никогда не дадут кредит в банке, а любая попытка начать что-то новое будет сопряжена с препятствиями. К тому же я буду чувствовать себя виноватой, и…

— Селена, ты правда собираешься переживать из-за банка? Они же просто пираты!

Может, они и пираты, но я все же подписала документы. Знаю, это звучит абсурдно — как может один листок бумаги испортить всю жизнь? Но таковы правила игры. И потом, мне все равно придется платить остальные долги. Я не хочу никому быть должной.

— Единственный выход — жить вне всего этого, — подхватывает Майя. — Как только выходишь из системы, все это теряет значение: деньги, признание, навязанные роли… Словно оказываешься в другом мире. Смотришь назад и думаешь: я здесь, я жива и чувствую себя прекрасно, я могу обойтись без всей этой суеты, и зачем только было во все это верить?..

Это звучит так просто — и, безусловно, заманчиво.

— Если хочешь, можешь присоединиться к нам, — говорит она.

— Ты тоже поедешь в Сад Улыбок? — сонно щебечет Арианна, появляясь на пороге. — Знаешь, там живут в круглых монгольских шатрах.

— Построенных традиционным способом, — подтверждает Майя, поднимая ее на руки.

— Ни один банк там тебя не достанет, — добавляет Саверио.

Я вдруг думаю: «Было ли во мне что-то, что ему не нравилось? Или это я сама избегала его внимания? А может, он с самого начала был влюблен в Майю. Но какая теперь разница?»

— Спасибо за приглашение, правда.

Я благодарна им за это проявление привязанности. Да, мы не вернулись в ту точку, где расстались, но по-прежнему стремимся найти общий язык. Получится ли у нас?

— Так ты будешь жить с нами? — настаивает девочка.

— Она подумает, — отвечает мать. — А сейчас домой, тебе пора спать.

Подумать и поспать — вот что мне сейчас нужно. И даже необходимо.

— Слушай, а это… — Майя указывает на мою футболку с Мадонной. — Это же я тебе ее подарила?

— Я надеялась, что ты вспомнишь.

— Конечно! Словно это было вчера.Я — мое искусство. Я — мой шедевр…Стоит чаще напоминать себе об этом. Я тоже хочу такую.

— Она тебе даст поносить, когда мы будем жить вместе в Саду Улыбок! — радуется Арианна.

Я глажу ее по голове, чтобы скрыть замешательство.

— Да, — шепчу я. — Отличная идея.

Обнимаю всех троих, а потом и Паоло с Камалой, которые присоединились к нам, все еще взбудораженные праздником.

— Можешь оставить номер своего друга Оронцо? — спрашивает Камала. — Чтобы мы могли договориться.

Она произносит это так, будто я должна понимать, о чем речь, и мне любопытно, но я слишком устала, чтобы задерживаться. Роюсь в сумке в поисках листка из ежедневника сельскохозяйственного кооператива, на котором Оронцо десять дней назад записал свой телефон. Я успела привыкнуть, что он там лежит, но так будет правильно: как говорит Антонио, не стоит привязываться к вещам. Надо путешествовать налегке.

Стоит выйти из машины, и события вечера в моей голове расплываются, теряя четкость. Было ли все это на самом деле, или я все придумала? Нет сил искать ответ, да и желания нет. Хочется, чтобы хоть раз все уладилось само собой.

Я уже плетусь к своей комнате, когда телефон пищит. Новый отзыв о ресторане.

Перед тем как открыть сообщение, я устраиваюсь в постели. Будет проще соскользнуть в мир снов после очередного разочарования. Но меня снова ожидает сюрприз.

Пять звезд. Целых пять! Невероятно.«Удивительное место, домашняя атмосфера — все не так, как кажется!»

Словно это не про мой ресторан.

Я начинаю набирать сообщение Гвидо, но засыпаю, не успев дописать.

Телефон жужжит и, похоже, уже довольно давно. Я барахталась в бурном море, меня прибило волнами к огромному плавучему цветку, и я как раз пыталась за него ухватиться, когда меня разбудил глухой стук упавшего телефона. Он лежит на полу и продолжает дергаться, как опрокинутый жук. Я тянусь к нему и вижу на экране имя— Марко.

Поднимаю трубку, замирая в ожидании непоправимого.

— Мама скончалась этой ночью, — шепчет он без предисловий, подтверждая мои худшие опасения.

Флора.Флоры больше нет? Это невозможно, это немыслимо. И именно сегодня ночью? Флора, мне так много еще хотелось тебе рассказать! И тебе еще нужно было многое мне поведать! А твоя кухня, неужели она теперь опустеет? Нет, не может быть.

— Марко, я уже еду, — отвечаю я, вскакивая.

Мы с Амандой несемся через перекрестки на красный, сигналим встречным машинам и долетаем до места за считаные минуты.

Флора… Как это могло случиться?

Я поднимаю глаза к окну ее палаты.

В памяти мгновенно оживают тысячи моментов: ведро с водой, которое она опрокинула мне под ноги; орущая из телевизора кулинарная программа; ужин с Оронцо и Антонио, когда мы произнесли тост за наши неудачи; бездонный морозильник; стационарный телефон на кружевной салфетке.

Пытаюсь вспомнить дорогу к палате, но снова и снова сбиваюсь с пути. Натыкаюсь на спешащих людей и не смею задать им вопрос — название отделения застревает на языке. В глубине души я все еще надеюсь, что это ошибка. Представляю Флору на больничной койке, как она открывает глаза и улыбается: «Моя Селена… наконец-то! А ты что думала? Я все еще здесь!» Где найти силы смириться с мыслью, что я больше никогда ее не увижу?

Марко выходит из палаты, как раз когда я собираюсь постучать. За ним идет женщина с густыми рыжими волосами, в свободном платье, не скрывающем округлившийся живот.

— Это Маргарита, моя жена.

Мы обмениваемся рукопожатиями.

— Как видишь, мы ждем ребенка, — говорит Марко. — К счастью, я успел сообщить об этом маме. Раньше просил Маргариту ей не говорить, думал, сам скажу, когда придет время, но так и не собрался. Она была так тронута, она уже не надеялась. Ей было так больно, сил почти не осталось, но мысль о внуке словно вдохнула в нее жизнь. Я ведь говорил, что не хочу детей из-за нее, но это неправда, по крайней мере не вся. Я просто злился. А теперь… теперь даже не знаю, что сказать, Селена, кроме спасибо: если бы ты не приехала…

— Тогда наверняка нашелся бы кто-то другой. Флора была очень целеустремленной.

Я рада, что она покинула этот мир с хорошей новостью. С лучшей из всех возможных.

— Единственное, что ее тревожило, — что она не сможет радовать внука своей стряпней. — Марко рыдает.

Жена обнимает его.

— Я буду по ней страшно скучать, — вздыхаю я. — Я только что заново обрела ее…

— А что уж говорить обо мне… Возможно, я обрел ее впервые в жизни… — Марко проводит рукой по лицу. — Я решил снова начать играть на скрипке в память о ней.

Он опускает руку мне на плечо:

— Мама сказала, что последние дни жила только благодаря тебе.

— Я не…

Марко крепко сжимает мою руку.

— Да, тебе.

Я еду медленно, прижимаясь к обочине. Машины проносятся мимо, сигналят, кто-то выглядывает из окна и спрашивает, все ли у меня в порядке. Я мотаю головой. Чтобы объяснить, потребовалось бы несколько часов. И потом, кто станет тратить время и выслушивать незнакомую женщину?

Звонит телефон. Это Гвидо.

— Извини, вчера мне был необходим перерыв, — начинает он. — Я к вечеру уже не помнил, как меня зовут.

— Еще бы, ты же в последние дни работаешь за двоих.

Я торможу у заправки.

— Селена, я хотел тебе рассказать кое-что, чтобы ты не сильно удивилась, когда приедешь. Ты, наверное, уже догадалась, что я внес некоторые… изменения. Не пугайся, если не увидишь прежнюю вывеску.

— Вывеску?! А что с ней случилось?

— Я просто отправил ее в спячку.

— Гвидо…

— Четыре шурупа, вернуть ее на место проще простого. Но это не все. Селена, сегодня понедельник — ты где? Хочешь, выпьем кофе и заглянем в ресторан, чтоб я мог тебе все рассказать до того, как завтра откроемся?

—Всев каком смысле? — Но у меня нет сил спрашивать. — Просто сегодня ночью я потеряла близкого человека, — объясняю я. — И я здесь… все еще здесь, за тысячу километров. Я не могу выполнять свою работу, я бесполезна, прости… Мне правда очень жаль.

— Селена, о чем ты? Да ты знаешь, что только благодаря тебе тут все заработало? У нас теперь есть надежда.

— Надежда… Да ладно?

— Не знаю, заметила ли ты последние поступления. А неделя началась с целой волны бронирований.

— Как это возможно? И потом, ты сам видишь! Только сейчас, — я чувствую, как во мне нарастает гнев, — как только я уехала, все заработало. Это доказывает, что проблема во мне!

— Как раз наоборот. Это раньше тыотсутствовала.А теперь ты здесь по-настоящему, даже если физически ты там.

— Гвидо, у меня сейчас голова лопнет. Ты о чем вообще?

— Селена, ну мы же наконец-то делаем все, как ты хотела.

— Я ничего не понимаю… Все, сдаюсь.

— Я убрал вывеску, но не только. Еще я сдвинул столы в один и накрыл клетчатой скатертью. Нашел хороших поставщиков с местными продуктами и, скажем так, подправил меню. Я доработал новые рецепты, которые ты скинула в общую папку.

— Что?..

— Твои рецепты. Я даром времени не тратил! Бомбетты, цветная капуста, панцанелла, пизарей с фасолью…Теперь и для меня это место стало домом. Бабушка, царствие ей небесное, точно одобрила бы мои старания. Правда, она готовила бомбетты в духовке, но это уже детали.

Я отодвигаю телефон от уха и вижу: да, мои фотографии автоматически попадают в нашу общую с Гвидо папку. Я дала ему доступ, чтоб мы могли делиться впечатлениями о блюдах, а также интерьере в заведениях… И забыла его отменить.

— Ты видишь все мои фотографии?

— Не то чтобы их было так много.

— Да уж… И слава богу, они не слишком личные.

— Кстати, рисунки просто великолепны. Я включил их в новое меню.

— Мои рисунки? В меню?

— Конечно! Почему нет? Оно теперь выглядит как артбук. Клиенты в восторге! Думаю, ты могла бы и стены расписать, чем-нибудь вроде цветочного мурала.

Спасите, за мной следят! В панике пролистываю фотографии, пытаясь понять, что еще он мог увидеть.

— А этот парень с каноэ…

— Это Антонио. Я снимаю у него комнату.

— Он переезжает?

— Что-то вроде того.

— И это значит, что ты возвращаешься?

— Ну да… Конечно.

Я не могу сказать «нет». Нельзя же просто взять и не вернуться?

— Когда ты принимала меня на работу, речь шла о простом колоритном ресторанчике, где люди собираются, чтобы поесть, поделиться историями и уйти более счастливыми и отдохнувшими, чем пришли. Видишь, тебе просто стоило больше себе доверять. Сейчас здесь рождается что-то прекрасное.

Это звучит как что-то невероятное. Часть меня хочет поехать и увидеть все своими глазами. Прямо сейчас!

— Слушай, я хотел сказать тебе это при встрече, но вдруг ты сбежишь на Багамы… В общем, если хочешь, я мог бы стать твоим компаньоном. Я давно об этом думаю

С трудом сдерживаю улыбку. Я и этот долговязый… кто бы мог подумать!

— Звучит неплохо, я тоже об этом думала, — признаюсь я. — Но теперь у меня есть идея получше.

Я смотрю на дорогу:

— «У Флоры».

— Это же второе имя моей бабушки!

— Тогда это точно знак.

— Селена… давай уже возвращайся.

Трогаюсь с места с улыбкой, будто приклеенной к губам, словно она мне не принадлежит. Скорее бы добраться до дома, рассказать все Флоре! Но Флоры нет. Хотя я чувствую ее присутствие сильнее, чем когда-либо.

Трудно поверить в то, что я только что услышала, и представить новый облик ресторана. Но перед глазами уже возникает новая вывеска: «У Флоры», длинный общий стол и мои рисунки на стенах. Признаться, я уже хочу попробовать новые блюда. Зная Гвидо, можно не сомневаться: он позволил себе разные поэтические отступления. Если он правда станет моим компаньоном, мы сможем погасить долги и со спокойной душой начать все заново. Гвидо, похоже, настроен серьезно: он не из тех, кто отступает.

Улыбка возвращается, и я пытаюсь стереть ее, но она упрямо появляется вновь. Консультант рассуждал… предупреждал… возмущался… А Гвидо просто решился на самостоятельные шаги, на которые у меня не хватило духу. И теперь наше заведение, при всем своем несовершенстве, кажется, нравится людям.

Это могло бы стать для меня уроком, если бы были силы на философские размышления. Но я в замешательстве. Я горюю и радуюсь одновременно.

Я набираю скорость, чтобы обогнать трактор, и вдруг мотор Аманды глохнет. Она встает посреди дороги. Я оказываюсь в центре потока. Меня объезжают, нетерпеливо сигналя.

Включаю аварийные огни.

— Аманда, пожалуйста!

Машина не заводится. Я нажимаю на руль, будто это сдвинет ее с места, как еще недавно делала с арендованной машиной, но это, конечно, не помогает.

Кто-то стучит в стекло.

Поднимаю глаза, ожидая увидеть Оронцо или бога Шиву, но вижу женщину в рубашке на два размера больше, узких брюках и прямоугольных очках. Она безмятежно улыбается.

Это гуру.

Я замечаю невдалеке у обочины ее желтую Panda. Пытаюсь опустить окно, но оно не поддается. Приоткрываю дверь.

— Добрый день…

— Я узнала твою машину. Помочь тебе ее передвинуть? — Она уже стоит сзади, готовая толкать. — Давай, поверни руль и иди сюда!

Аманда гораздо тяжелее, чем я думала, и уж точно не представляла, что буду толкать ее вместе с просветленным — или почти просветленным — человеком. Но я успела привыкнуть ко всем этим знамениям, парадоксам и странностям.

Мы съезжаем на обочину, я ставлю машину на ручник и закрываю дверь.

Мы молча переглядываемся. В повседневной одежде гуру выглядит странно. На первый взгляд она может показаться слегка экстравагантной туристкой. Но достаточно просто взглянуть ей в глаза, чтоб понять: она существует на ином уровне сознания.

— Тебе есть кому позвонить? — спрашивает женщина, указывая на машину.

— Да, — отвечаю я и понимаю, как важно бывает просто знать, кому позвонить.

Ищу в списке контактов номер Данте, но пока не звоню. Здесь, на обочине, среди запаха разогретого асфальта и свежей земли, под шум проносящихся мимо машин, мне кажется, что я могу задать гуру любой вопрос. Мне хочется расспросить ее обо всем на свете, и я понятия не имею, с чего начать.

В итоге начинаю с середины:

— Я потеряла человека, которого обожала. Отыскала близких, и они изменились, как и я сама, и прошлого, как ты сказала, не существует, и мне было нужно столько пройти, чтобы это понять. Но если у меня больше нет прошлого, то что мне остается, кроме горы проблем и лучика надежды, обозначающего выход? А верный ли это выход? Как я могу это знать?

Она едва заметно качает головой:

— Не бывает верного выхода… Впрочем, как и неверного.

— Сейчас вы скажете, что выхода вообще нет.

Гуру разражается смехом:

— Молодец. Ты уловила суть.

— Абстрактно, может, и так. Но в жизни все совсем иначе.

— Если существует выход, как ты выражаешься, значит, существует и клетка. Но и то и другое — просто ментальные конструкты. Я понимаю, что тебе тяжело, и мне очень жаль, — говорит она, прижимая руку к сердцу. — Но когда оглядываешься назад, понимаешь: самые трудные моменты, которые казались непреодолимыми, на самом деле были самыми важными, проявили нашу суть. То, что казалось худшим поворотом судьбы, обернулось истинным благом.

— Просто… Я не знаю, безопасный ли это путь. Не хочу новых ошибок.

— О, искать безопасность бессмысленно. Ее не существует. А стремление к ней лишь мучает и утомляет. Это главное, что нужно понять о жизни: мы никогда не бываем в безопасности. Ведь мы живые!..

И гуру радостно смеется:

— Повтори за мной: мы живые!

На открытке — женщина в сари плывет на каноэ по спокойной лагуне.

Кочин, сентябрь 2022 года

Дорогая Селена, сегодня меня осенило — настоящее просветление! Я всегда считал, что поездка в Индию — ключ к моему внутреннему росту. Я думал об этом годами. Отправлялся в дорогу с огромными надеждами, в полной уверенности, что это единственный возможный путь. Но знаешь, к чему я пришел? С таким же успехом можно было просто оставаться на месте.

Движение — это выдумка разума. Поездка в Индию была частью моего стремления к чему-то — всего лишь идея, концепция. Я верил, что найду там то, что ищу. Но пока ищешь, ты продолжаешь жить в иллюзии.

На самом деле, где бы мы ни были, у нас уже есть все, что нужно. И вовсе не обязательно куда-то ехать.

Все, что мы ищем, уже находится в нас.

Твой папа

Я ставлю кофеварку на плиту. Время обедать, но есть не хочется. Мысли о еде ведут к мыслям о Флоре. Кажется, я больше никогда не смогу есть.

В кухню заглядывает Антонио:

— Глоточка для меня не останется?

— Конечно.

— Смотрю, ты забрала машину.

— По дороге из больницы Аманда меня покинула… И она тоже.

— Флора?..

Я не могу сдержать слез. Он подходит ко мне. Ему все ясно без слов.

— Мне очень жаль… Хочешь пройтись?

Я вытираю слезы:

— Да, но сначала кофе.

— Обязательно. Все начинается с кофе… и все им заканчивается. Кофе дает ответ

Антонио протягивает мне стеклянную баночку из-под йогурта, а вторую оставляет себе. Он заглядывает в пустой теперь шкаф.

— Когда понимаешь, сколько вещей на самом деле лишние, приходит удивительное чувство легкости. Мне кажется, теперь я могу взлететь!

Я спрашиваю себя: «Тот ли это меланхоличный Антонио, с которым я познакомилась всего неделю назад».

— Не знаю, нашла ли я то, что искала, — признаюсь я по пути к смотровой площадке.

— Не будь Итаки[68], ты не двинулась бы в путь, — улыбается Антонио. — Знаешь эти стихи?

— Что-то смутно припоминаю…

—И если ты найдешь ее убогой,

обманутым себя не почитай.

Теперь ты мудр, ты много повидал

и верно понял, что Итаки означают[69].

Мы сидим на той самой скамейке, где десять дней назад я ела пирожные. Десять дней — а кажется, прошла целая вечность.

— По крайней мере, одно можно сказать наверняка: здесь и правда оставалась какая-то часть меня. Я собрала эти кусочки, стала более цельной. Это уже что-то, правда?

— Может, именно это и есть Итака.

Я киваю, выискивая взглядом место, где когда-то стоял ашрам.

— Мои друзья собираются жить в экопоселке где-то в лесах и зовут меня с собой. Выглядит как отличный проект: жизнь в гармонии с людьми и природой, раскрытие талантов, бережное отношение к миру вокруг…

— Неплохой вариант.

— Забавно, но именно от этого я отказалась пятнадцать лет назад. И все ради списка неудач, для которого маловато будет целого листа бумаги.

— Эти неудачи сделали тебя тобой. И привели сюда сейчас.

— Да, — киваю я. — Вот в этом-то и дело. Толькосейчас.

Где-то внутри мы постоянно чего-то ищем — может быть, это и есть Итака.

— Мой ресторан в Милане как будто ожил. Невероятно. Ровно в тот момент, когда я сдалась, отпустила ситуацию и позволила всему идти своим чередом…

— Как на картинах Шагала, — улыбается он.

— Теперь они мне стали ближе.

— И со мной случилось нечто подобное. Ладно, я должен тебе кое в чем признаться.

— В чем именно?

— Я не выставлял объявления о сдаче комнаты. Не знаю, что произошло, может, твоя няня меня с кем-то перепутала или ошиблась дверью. Но когда я открыл дверь, сразу почувствовал: с вами в мой дом вошла удача. Так и вышло. Я потерял почти все, но не свою интуицию.

Я вспоминаю, как впервые вошла в эту комнату, полную тягостных воспоминаний. Как он каждое утро варил мне кофе. Как мы вошли в жизнь друг друга — на цыпочках, но так прочно, что теперь сидим на одной скамейке как старые друзья и любуемся видом.

— Значит, я не должна тебе кучу денег? Хотя бы тебе?

— Лишь одно одолжение: убери руку с моего плеча, шея болит.

— Ну… не знаю, — отвечаю я со смехом.

— В общем, я решил, что буду сдавать комнату. Мне нравится принимать гостей. Главное, чтоб им нравился минимализм… — Он усмехается. Потом вдруг становится серьезным: — Я думал, что уеду, как только дом опустеет. Но знаешь что? Я понял, что мне здесь хорошо. Хорошо так, как есть.

Он некоторое время молчит.

— Утром звонил Армандо. Ну, который жил здесь до тебя. Спрашивал о вещах, что здесь остались. И знаешь, я вдруг понял: мне больше не хочется возвращаться к этой истории. Слишком много места она занимала в моем доме — настолько, что в какой-то момент я перестал понимать, кто я на самом деле. Теперь мне легче, я чувствую свободу маневра. Я никогда не был больше собой, чем сейчас. Правда в том, что всегда можно освободить место, начать заново и открыться всему прекрасному, что ждет впереди.

Крона шелковицы укрывает нас от палящего солнца; пейзаж вокруг мерцает и переливается в его лучах.

Смысл фразы медленно доходит до моего сознания, и я киваю.

Краем глаза вижу, как к нам кто-то идет. Это Оронцо, его пружинистая походка.

— Проезжал мимо и заметил вас из окна фургона, вот и остановился.

— Ты молодец, Орри, — откликается Антонио.

Только сейчас я понимаю: мы сидим ровно там, где Оронцо высадил меня в день моего приезда.

— Так что вы там обсуждали вчера вечером? — спрашиваю я. — Какой-то план?

— Точно! — живо отвечает Оронцо. — И совсем неплохой.

Какое-то время они уступают друг другу право первого слова, но в итоге начинают объяснять одновременно, жестикулируя и перебивая.

— Мы хотим поставить прилавок на рынке и продавать вещи, от которых люди хотят избавиться, — объясняет Антонио.

— Спрос большой, а предложений мало.

— Это хороший способ выбраться из дома.

— Торговля — это искусство.

— Мебель, предметы интерьера, керамика…

— Я задействую все свои связи.

— Так я смогу уравновесить свою умственную деятельность.

— А еще мы будем продавать работы твоей подруги Камалы.

— Кто знает, может, со временем мы займемся импортом и экспортом.

— И зачем нам Америка!

Внезапно мы замолкаем.

Оронцо протягивает мне монету, которую я ему одолжила.

— Мне она больше не нужна, спасибо. Никаких проблем.

— Оронцо, это тебе спасибо.

Я уже привычно обнимаю его, но на этот раз крепче и дольше. Он смеется, будто не решаясь отстраниться.

— Да ладно! За такую мелочь. Ты же познакомила меня с моим новым компаньоном.

Стайка птиц плавно скользит над деревьями в сторону моря, словно отражая мои мысли. Позади нас гомонят дети, радостно гоняются друг за другом.

— Надо идти, дела, — говорит Оронцо после паузы.

— Кто бы мог подумать! — хором восклицаем мы с Антонио.

Я набираюсь смелости: настало время прощаться. Чувствую, что пора уезжать, хоть пока и не знаю куда.

Друзья смотрят на меня с грустью. Они этого не ожидали.

— Но мы еще увидимся, — спешу я их успокоить. — Я вернусь.

Я знаю это наверняка. Без тени сомнения. Это место снова стало для меня домом, хоть и не так, как я себе представляла.

В конце концов, дом — это не место, а время: моменты, когда можно просто быть собой.

В баре Августо я заказываю миндальное молоко и присаживаюсь за столик. В ожидании вдохновения медленно потягиваю напиток, разглядывая тонкие прожилки мраморной столешницы. Только что пришло сообщение от астролога:«Помни, это год голубого суперлуния! Твой год, Селена!»

Я пью молоко, пока в трубочке не начинает бурлить воздух. Оглядываюсь вокруг: никто на меня не смотрит. Никто не знает, что этот стакан молока был моим обедом и что я собираюсь принять самое важное решение в жизни. Но, может, прав был учитель: любой выбор приведет меня к сути.

Можно убегать от

Вдоль всей стены тянется зеркало, и, сидя в углу, я вижу свои бесчисленные отражения. И вдруг понимаю: вот в зеркале множество Селен, но каждая из них — я и никто не станет этого отрицать. Как на полотнах кубистов, где разные проекции сходятся в одной плоскости, открывая новые грани. Мои внутренние побуждения всегда казались мне разрозненными и несовместимыми, я думала, что должна выбирать между ними. А если секрет в том, чтобы принимать и культивировать все противоречия?

Я могу перебраться в общину, могу вернуться в Милан. Но пока мое внутреннее состояние не изменится, я буду везде чувствовать себя потерянной: в общине мне будет не хватать риска и приключений, а в городе — безопасности и умиротворения. В обоих случаях я буду мучить себя вопросами: что я делаю? зачем? достаточно ли прилагаю усилий? для того ли я родилась на свет?

Но если я приму себя и свою жизнь как есть, возможно, откроется новый путь, который подходит именно мне. Ресторан в его новом облике может стать отправной точкой: там я смогу построить сообщество, о котором мечтала.

Конечно, будет трудно и нет никаких гарантий успеха.

Я встаю. Голову слегка ведет. Я понимаю, что решение принято. Подхожу к витрине с десертами и прошу хозяйку собрать для меня набор пирожных.

— Ты, случайно, не та девочка из Индийского центра? — вдруг спрашивает она.

— Да, это правда я.

Она улыбается:

— Я узнала тебя по косе.

По косе? Я поднимаю руку, касаюсь прически. Я и в прошлый раз была с косой. Все время ее носила с тех пор, как приехала.

Хочется верить, что сегодня хозяйка бара узнала меня не только по косе, но и потому, что я снова стала собой. Это лучший способ сказать родному уголку «до свидания».

Прежде чем сесть в машину, я задерживаюсь у магазина канцелярских принадлежностей. Иду вдоль витрины с открытками, пока не нахожу единственную подходящую. Кладу ее в холщовую сумку.

Еду по овечьим тропам туда, где когда-то стоял ашрам, к дому Паоло и Камалы, куда должны прийти и Майя с Саверио.

— В этот раз я не хочу уезжать не попрощавшись, — говорю я и ставлю на стол коробку со сладостями.

Дети разворачивают упаковку и раздают каждому по миндальному пирожному.

Майя обнимает меня. Она все понимает.

— Только, пожалуйста, не исчезай снова. Я тебе запрещаю.

— Не исчезну, — говорю я тихо. — Теперь это невозможно. Все это часть меня. Надо было дожить до тридцати пяти, чтоб это понять.

— Никогда не поздно, — вступает в разговор Саверио. — Я и сам это понял недавно. А ведь думал, что понял еще в восемнадцать. Со временем мы просто глубже постигаем то, чему когда-то уже научились.

Я искала его повсюду, но только сейчас осознаю, как долго ему самому пришлось себя искать, чтоб вернуться. Разница только в том, что теперь он остается.

Дети спорят между собой за право вести меня к Вергилию. Я смотрю, как они бегают вокруг, и думаю: «Какой же он счастливый осел. Теперь ему не на что жаловаться».

Увидев меня, он издает громкий рев.

— Привет, Вергилий. Мне пора в путь, — говорю я, поглаживая его по морде. — Ты спросишь куда? Конечно же, на Итаку.

На открытке — старый трулло, одинокое оливковое дерево и полная луна на фоне звездного неба.

Долина Итрии, июль 2023 года

Дорогой папа!

Я вернулась, чтобы надышаться воспоминаниями о тех счастливых мгновениях, что мы провели здесь вместе. И это было прекрасно. «Ностальгия — единственная боль, в которой есть смысл. Возвращая тебя в прошлое, она открывает новые горизонты» — так говорит мама, и она права.

Если я чему-то научилась, так это тому, что мы слишком часто считаем свои поступки ошибками, хотя на самом деле просто проживаем жизнь. Каждый пошел той дорогой, которая казалась ему тогда правильной. При этом мы ничего не потеряли, ведь мы все еще здесь. Каков бы ни был наш выбор, мы оказались именно там, где должны быть. И продолжаем идти вперед.

Напиши, где ты будешь в ближайшее время: думаю, приеду тебя навестить.

Я наконец решила позволить себе паузу — по-настоящему свободное время.

Крепко обнимаю.

Селена

Я проехала Пескару. На мне футболка с «Битлз», на соседнем сиденье — сумка, из которой выглядывают кисти, полученные от Антонио, и кружка с мышонком, подарок Камалы и Паоло. Я поглаживаю малу и чувствую, как меня наполняет вдохновение. Выключаю радио и запускаю запись аудио в телефоне.

— Привет, «Ночные друзья». Долгие годы вы помогали мне чувствовать себя не так одиноко. Пришло время и мне рассказать вам свою историю. Что ж, я сейчас за рулем. Всего десять дней назад я мчалась по этому шоссе в противоположном направлении, убегая от собственной жизни, а теперь возвращаюсь, чтобы снова взять ее в свои руки.

Помните, вы спрашивали о последнем счастливом дне? В тот вечер я была дома, в Милане, и как раз закончила составлять длиннющий список своих неудач. Я была одна и в отчаянии. Я была хозяйкой заведения, которое мне совсем не нравилось и к тому моменту почти обанкротилось. В стремлении куспехуя едва не потеряла себя. Мне казалось, что выхода нет, и в попытке снова обрести себя я схватила ключи и кошелек и отправилась в Апулию — по следам своего прошлого.

Как все сложилось? Вместо прошлого я обрела настоящее. Я дала себе время — и за эти дни встретилась с дорогим для меня человеком, снова начала рисовать, преодолела страх перед прыжком с утеса, сблизилась с семьей, вспомнила, как жить в своем теле, узнала, что у меня до сих пор есть друзья и что я могу заводить новых, а еще помогать и принимать помощь.

Ресторан по-прежнему для меня испытание, но благодаря одному дорогому для меня человеку и здесь появился проблеск надежды, а значит, это еще не конец. Впервые в жизни я не собираюсь сдаваться.

Да, прошлого не существует, но, если кто-то спросит меня, кто я, теперь я смогу дать ответ. Я решила вернуться

Выключаю микрофон и отправляю сообщение на номер радиопередачи. Не знаю, поймут ли слушатели хоть что-нибудь, но я рассказала об этом. А значит, все это случилось на самом деле.

Наконец-то утро, телефон разражается трелью.

— Селена? Я уже час звоню тебе в домофон. Ты где?

— Где-то в районе Реджио-Эмилии.

— Еще только в Реджио-Эмилии? Давай быстрее, я проголодалась! — восклицает сестра.

— Я скоро буду, а вечером поедим у меня в ресторане. Все будет как у Флоры на кухне в нашем детстве. И поднимем бокалы. Потому что все события имеют смысл, Диана. Будем праздновать то, кто мы есть, и то, куда нас привела жизнь.

— Ну… считай, что ты меня почти убедила.

— Ладно, до скорого. Еду. Если вообще куда-то можно доехать, да?

С улыбкой нажимаю на газ, моя белая машина весело летит над асфальтом, играют «Битлз». Возвращение придает смысл всему пути.

И все это я.

Благодарности

Много радостных дней моего детства прошло в ашраме, затерянном в Апулии, в сельской тишине долины Итрии. Я благодарна людям, рядом с которыми выросла. Провести с вами этот отрезок жизни стало для меня особым счастьем. Вы — часть меня.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группыАнна Сиваева

Ответственный редакторАнна Феликсова

Литературный редакторАнна Лунёва

Креативный директорЯна Паламарчук

Арт-директорДарья Игнатова

Иллюстрация на обложкеАвгуст Ро

Оформление блокаOskolock

КорректорыЕкатерина Шинкаренко, Яна Лысь

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

В древнегреческой мифологии Селена — богиня Луны, дочь титанов Гипериона и Тейи.Здесь и далее прим. пер.

Имя Чандра в переводе с санскрита означает «Луна», в индуизме ассоциируется с богом Луны, символизирующим свет, время и циклы природы.

Молодежное и умное (англ.).

«Облако» (ит.).

«Иди туда, где тебе хорошо» (англ.).

Итальянская настольная игра для детей, где нужно аккуратно доставать детали из тела пациента пинцетом, не задевая стенки.

Трулли — традиционные каменные домики с конусообразной крышей, характерные для итальянского региона Апулия.

Мала — четки, используемые в духовных практиках индуизма.

Таралли (taralli) — традиционная итальянская выпечка, представляющая собой маленькие хрустящие крендельки или колечки, популярная на юге Италии (в особенности в Апулии и Кампании).

Ringo — популярное итальянское печенье-сэндвич, производимое брендом Pavesi (часть концерна Barilla).

Гуру Пурнима — важный праздник в индийской и буддийской традиции, отмечается в полнолуние месяца Ашадха (обычно это июль или август). Праздник посвящен почитанию гуру (учителей и наставников).

А теперь молчи и ешь (ит.) — фраза на романьольском диалекте (вариант диалекта, распространенный в регионе Эмилия-Романья).

Malus sed non terribilis (лат.) — плохо, но не ужасно.

Арати — это индуистский ритуал поклонения, во время которого божеству или гуру подносят свет (обычно от огня или лампад) и другие дары (цветы, благовония, фрукты).

Дуни — каменный очаг с округлыми краями для священного вечного огня, вокруг которого собираются верующие во время молитв и подношений.

«Ом Шанти, Шанти, Шанти» — мантра мира, спокойствия и гармонии.

Орекьетте с ботвой репы (отит.orecchiette — «ушки») — это макароны в форме ушек, традиционное блюдо из региона Апулия.

Ciceri e tria — лапша с нутом, традиционное блюдо региона Апулия, особенно популярное в городе Лечче и его окрестностях.

Добро пожаловать (англ.).

Кумбх Мела — один из самых значимых религиозных фестивалей индуизма. Он проводится в Индии раз в 12 лет и привлекает миллионы паломников со всего мира.

Uno — название модели автомобиля Fiat, особенно популярной в 1980-х и 1990-х годах.

Candele spezzate — название итальянского вида пасты, в переводе означает «сломанные свечи». Это паста в виде коротких, обычно трубчатых макарон, похожих на кусочки свечей.

Fiorino — компактный фургон итальянского концерна Fiat.

Лечче (Lecce) — второй по значимости город в Апулии, расположен в южной части региона.

Coppa del Nonno — название известного итальянского кофейного мороженого, символ ностальгии по Италии 1980–1990-х годов.

Камилло Кавур — один из самых значимых политиков и государственных деятелей Италии XIX века, сыграл ключевую роль в создании современного итальянского государства.

Фриульские туфли (friulane) — традиционная обувь с мягкой подошвой региона Фриули на северо-востоке Италии. Изготавливаются из бархатной ткани, обычно вручную.

Эти термины часто используются в фильмах и сериалах о пришельцах, например в The X-Files («Секретные материалы»), как часть сюжетов о правительственных заговорах и НЛО.

Мюзикл «Волосы», или Hair, — легендарная постановка 1960–1970-х годов, символ контркультуры и хиппи.

Качокавалло (Caciocavallo) — твердый сыр из коровьего молока с характерной тягучей текстурой.

Фисташковое песто — смесь из фисташек, оливкового масла, иногда с добавлением чеснока, сыра и специй.

Скаморца (Scamorza) — полутвердый сыр из коровьего молока с копченым ароматом.

Мортаделла (Mortadella) — варено-копченая колбаса из свинины, с мягким вкусом и тонким ароматом специй.

Арсен

Moka — классическая итальянская кофеварка, изобретенная Альфонсо Биалетти в 1933 году. Позволяет приготовить крепкий ароматный кофе, используя давление пара.

eBay — международная онлайн-платформа для покупки и продажи товаров.

Гротталье — небольшой город в Апулии, знаменитый своей керамикой ручной работы.

Игра слов: в итальянском языке выражение avere le scatole piene (буквально: «иметь полные коробки») является разговорной идиомой и означает «быть сытым по горло, устать от чего-либо».

Panda — малогабаритная машина марки Fiat, популярная в Италии.

Ламии — традиционные каменные дома южной Италии, похожие на трулли, но с плоской крышей.

Shanti — спокойствие, умиротворение, мир (санскрит). Eternal — вечный, бесконечный (англ.).

Триказе (Tricase) — исторический живописный город в Апулии.

Ориентированы на туристов (англ.).

Гуанчале (итал.guanciale) — сыровяленые свиные щеки.

Finger food (англ.) — небольшие закуски, которые едят руками, без столовых приборов.

Доверьтесь мне (англ.).

Международные (англ.).

Да, вы можете! (англ.)

Мария Монтессори (1870–1952) — итальянский врач и педагог, создательница метода Монтессори. Ее портрет изображался на банкноте номиналом 1000 итальянских лир, находившейся в обращении до введения евро.

В Италии конкурс на преподавательскую должность — это официальный отбор, включающий подачу документов, экзаменационные испытания и оценку научных достижений. Выиграв конкурс, кандидат получает право занять позицию преподавателя в университете.

Pisarei e fasò — традиционное домашнее блюдо региона Пьяченца (маленькие домашние макарончики, похожие на клецки, с соусом из фасоли).

Ньокки — итальянские клецки из картофеля, муки и иногда яиц. Они крупнее и мягче, чем пизарей, и чаще подаются с соусом на основе томатов или сливок.

Трофье — короткая скрученная паста ручной работы из Лигурии. Обычно подается с соусом песто.

Формы F24 — бланки, использующиеся в Италии для уплаты налогов и сборов.

Апе — сокращение от слова «аперитив».

Челье (Ceglie Messapica) — небольшой городок в области города Бриндизи. Миндальное печенье — местная кулинарная достопримечательность.

Веды — древние священные тексты индуизма, содержащие гимны, философские размышления и обрядовые инструкции.

Местоположение (англ.).

Канпай (

Гальяно-дель-Капо (Gagliano del Capo) — городок в южной части Апулии, почти на каблуке Италии.

Кассела (сassœula) — это традиционное блюдо Северной Италии, особенно популярное в Милане. Оно готовится из различных частей свинины и капусты, тушенных вместе до мягкости. Cassœula считается зимним блюдом, сытным и очень ароматным, символом домашней кухни.

Грана (Grana) — сокращенное название твердого итальянского сыра Grana Padano.

Форте-дей-Марми (Forte dei Marmi) — небольшой курортный городок на побережье Тосканы, известный своими пляжами и атмосферой семейного отдыха.

Героиня романа Йоханны Спири: девочка, живущая в Швейцарских Альпах.

Лидо (lido) — итальянское название оборудованных пляжей с рядами зонтиков, лежаками и барной зоной.

Шавасана — заключительная поза в практике йоги, направленная на глубокое расслабление.

Хризантемы в Италии традиционно ассоциируются с похоронами и кладбищами.

Отсылка к стихотворению «Итака» К. Кавафиса. Итака здесь — не просто остров, а метафора жизненного пути и внутреннего роста. По Кавафису, важнее не сама цель, а все, что мы переживаем, следуя к ней.

Кавафис К. «Итака». Пер. С. Ильинской.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге