Веселые и яркие

Глава 1

Али Розен

Веселые и яркие

Информация

СЕРИЯ «ДОМАШНИЕ УЮТНЫЕ ПРАЗДНИКИ»

1)Нет места лучше дома — Лаура Павлов

2) Веселые и яркие — Али Розен

3)По уши в тебе — Рози Данан

4)Лучше не высказывай свое недовольство — Миа Соса

Переведено каналом Книжный шкаф

https://t.me/lilybookcase

Всем еврейским женщинам, которые устали и просто нуждаются в милой романтической комедии о праздниках. Это для вас.

И к завтрашнему дню

Это кажется абсурдным, но ты думаешь

Что мы с тобой проснемся и обнаружим, что стали профессионалами

В том, чтобы не быть одинокими?

—Может быть, счастливый конец

Если честно, немного опьянеть в самолёте по пути к семье кажется заманчивой идеей.

Но я же ответственная, так что собиралась отказаться от предложения стюардессы выпить.

Пока рядом не раздаётся низкий голос:

— Я выпью, если ты выпьешь.

У меня мгновенно вспыхивают щёки от одного только тембра. Всё это время я старательно избегала смотреть на него — он в кресле 1B, я в 1A. Я радовалась, что меня в последний момент пересадили в первый класс… пока рядом не сел самый красивый гигант, какого я еще не видела. Представьте себе статую, развевающиеся волосы и радостную улыбку Джейсона Момоа, только в расслабленной рубашке и тёмно-серых спортивных штанах. Красивые мужчины всегда как солнце — смотри слишком долго, и обожжёшься.

Избегать взгляда было легко: я сразу схватила Kindle и погрузилась в книгу (да, меня больше интересуют вымышленные мужчины, чем реальные, — подайте в суд).

До того момента.Я выпью, если ты выпьешь.

И теперь он смотрит на меня с лёгким смешком, брови приподняты, выражение слишком озорное для человека такого роста. Я не могу не кивнуть. Он берёт два бокала шампанского с подноса стюардессы и один протягивает мне.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Извини, если я поспешил с выводами, — говорит он, его улыбка чуть меркнет, и меня поражает, как сильно я хочу вернуть её назад. — Я немного нервничаю во время полётов. Подумал, выпить — хорошая идея. А никто не хочет пить в десять утра в одиночестве.

— Ты?

— Что — я?

— Ты нервничаешь, летая?

Он усмехается и залпом опустошает бокал.

— А почему нет?

— Не знаю, ты же… — я обвожу рукой в его сторону. — Ну… ты жезнаешь, как ты выглядишь.

Теперьегощёки краснеют, и это неожиданно. Но он всё равно наклоняется ко мне.

— Как выгляжу?

Мы что, собираемся устроить соревнование, кто сильнее покраснеет? Потому что именно так это и ощущается, когда я понимаю, что только что намекнула: он не может бояться полётов, потому что он красивый и накачанный.Отлично, Мириам, снова суёшь ногу в рот.

— Ты думаешь, если самолёт начнёт падать, я, что, физически его удержу? — спрашивает он с очаровательной усмешкой.

— Нет, — торопливо говорю я. — Мне просто кажется, что если в жизни у тебя в целом меньше поводов для страха, то и переживать ты будешь меньше.

На лице у него появляется мечтательное выражение.

— Может быть. В плане физики — конечно, тут соглашусь.

Я отпиваю шампанское — жидкая смелость. И почему-то того привычного волнения, которое у меня всегда бывает рядом с привлекательным мужчиной, нет. Что-то в его искренней улыбке не жарит, а греет.

— А что тебя в Чарлстон ведёт? — спрашиваю.

— Семейное Рождество, — коротко отвечает он, хоть до него больше недели. — А тебя?

— То же самое. Ну… семейная Ханука, — морщусь.

— Ты не в восторге?

— А ты бы хотел восемь вечеров подряд проводить с чрезмерно шумной, чрезмерно откровенной и чрезмерно… всего семьёй — в период, когда у них появляется шанс быть ещё более энергичными?

Он смеётся так, что глаза сморщиваются в щёлочки. Смех будто занимает всё его тело — совсем не то, что представишь, глядя только на фотографию такого мужчины.

— Звучит забавно, — всё ещё улыбаясь, говорит он.

— Может быть, если бы ты в это вписывался.

— А ты не вписываешься?

Я качаю головой, но его взгляд ясно требует продолжения. Обычно я не любительница делиться личным, но с ним почему-то хочется.

— Я — неожиданный ребёнок, — объясняю. — Родители были двадцатилетними, когда родили моих сестёр, а потом случайно забеременели мной, когда маме было сорок четыре, а папе сорок восемь. За год до этого папа подарил маме черепаху — потому что на семнадцатую годовщину дарят ракушки, — и это должен был быть её «новый ребёнок». Так что почти тридцать лет я конкурирую за внимание с черепахой и четырьмя экстравертами.

Его глаза становятся огромными — видно, что он хочет рассмеяться, но держится из последних сил.

— Как зовут черепаху? — спрашивает он.

— Шеллс,— отвечаю. И он сдаётся. Сгибается пополам, грохоча смехом.

— Это моя реальная жизнь! — восклицаю я, пытаясь звучать сердито, но невозможно злиться, когда он заставляет меня так улыбаться.

— Прости, — говорит он, выпрямляясь и пытаясь отдышаться. — Я очень серьёзен. Чем ты занимаешься?

— Ах, хочешь увидеть во мне профессионала, а не соперницу черепахи? — Он снова с трудом сдерживает смех, и я жалею его. — У меня компания по производству закусок, — говорю я, доставая упаковку из сумки.

— Nosh Sticks! — восклицает он, и я сияю, что он их знает. Уже предвкушаю, как мама будет называть их «мои маленькие закусочки», так что его признание очень вовремя. Но он ещё и лезет в свою сумку и достаёт пару штук. — Я их обожаю. Маца — гораздо лучшее углеводное основание, чем в других батончиках, плюс ореховые пасты — один парень в команде нашёл их, и теперь мы все подсели.

— Ты говорил — команда?

Он отводит взгляд.

— Я играю в футбол, — наконец говорит.

— Типа… для веселья?

Он снова смотрит на меня — взгляд тёплый.

— Ну… да. Но это моя работа. Я линейный игрок нападения в «Джайентс».

— Потребуется расшифровка всех этих слов.

— «Нет» и «да»?

— Футбольных слов! Прости, я не смотрю футбол.

Почему-то в его глазах мелькает облегчение.

— Это значит, что моя работа — не дать здоровенным парням добраться до квотербека.

— До того, кто бросает мяч?

— Видишь, кое-что ты знаешь, — говорит он, и я фыркаю.

— Серьёзно, это впечатляет, — искренне говорю я.

— Ты же не смотришь, — поддразнивает он. — Откуда знаешь?

— Ну… — я задумчиво смотрю на него. — Звучит так, будто твоя работа — самая бескорыстная. Ты не получаешь славы, ты работаешь ради команды. Ты — защитник.

Он становится таким мягким, что я и не думала, что такие большие мужчины могут выглядеть так нежно.

— Для человека, который ничего не знает о футболе, ты удивительным образом описала мою любимую часть.

— Тогда расскажи мне ещё.

Следующий час пролетает незаметно. Я рассказываю про упаковку и производство, он рассказывает про питание спортсменов, мы обсуждаем, чем кормить черепах, лучшие места на концертах, любимые рестораны. Он убеждает меня попробовать одно заведение в центре — от какого-то шефа по имени Кит Рот.

И вот я спрашиваю:

— Что вы делаете на Рождество? — и он будто замыкается.

— Я… — он мнётся. — Я не был дома на Рождество четыре года.

— Четыре года?

— В НФЛ матчи на Рождество. И даже если твоя команда не играет, выходной у тебя только один день в неделю. И неделя Рождества тоже считается. Так что… просто не получалось.

— А что изменилось сейчас?

Он закатывает штанину — на колене свежий длинный шрам.

— Я порвал связку.

— Мне очень жаль, — говорю я. Он благодарно кивает.

— Надеюсь, через несколько месяцев смогу вернуться, но пока это не скоро, они сказали взять выходную неделю и провести её с семьёй.

Он смотрит куда-то мимо меня, и мне кажется, дело не только в травме.

— А дома на Рождество быть — это не плюс?

Он долго молчит.

— Родители у меня отличные… — он запинается. — Но, кажется, они сделают из моего приезда слишком большой праздник.

— Если тебе легче, — говорю я, — моя семья — это такой ураган, что они вообще ничего не замечают. Так что трава всегда зеленее.

— Я бы с удовольствием оказался в урагане, где никто меня ни о чём не спрашивает.

— Ну… можем быть амортизаторами друг другу на праздники, — шучу я.

Но он смотрит на меня задумчиво.

— Что?

— Это неплохая идея.

— Что именно неплохая идея?

— Я буду поддерживать тебя на Хануку, а ты отвлечёшь мою семью на Рождество.

Я поворачиваюсь к нему — ищу намёк на шутку. Но вижу только озорную улыбку, будто он серьёзно считает эту безумную идею забавной. А после той его тени грусти мне хочется сохранить для него это чувство лёгкости.

— Ты серьёзно?

— Ну… я не горю желанием просиживать дни в Чарлстоне без дела. Тебе это поможет, мне будет весело. К тому же, я живу в Нью-Йорке. Каждый в Нью-Йорке должен знать больше о Хануке.

— Начнём с того, что Ханука длится восемь ночей, а Рождество — одну.

— Приходи со мной на канун Рождества и на само Рождество — и этого будет более чем достаточно для восьми ночей с шумной семьёй.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, — смеюсь я.

Он протягивает руку.

— Кэл Дюранд.

Я вкладываю свою руку в его — она тонет в его ладони. Волна тепла проходит по всему телу. Может, он и правда как солнце.

— Мириам Броуди.

— Ну что, Мириам Броуди?

— Я думаю… — я позволяю себе представить: появиться с мужчиной под руку после того, как я никогда никого не приводила домой. Никто не сможет меня нянчить, если я приду с Кэлом. Боже, как бы приятно было удивить семью хоть раз.

И почему-то я доверяю Кэлу. После часа общения что-то внутри говорит: он хороший человек. Как и я — просто хочет сбежать от того, что семья из него вытягивает. Может, нам обоим нужна лёгкая праздничная авантюра.

— Думаю… я в деле? — говорю я. Его нос забавно морщится от радости, как у ребёнка, которому разрешили играть. — Но как мне тебя представить? Как моего эмоционального поддерживающего гиганта?

Он снова громко смеётся, и я невольно улыбаюсь.

— Просто скажи, что я твой парень, — предлагает он.

Я не могу отвести взгляд от его губ. Притворяться девушкой мужчины, который меня безумно привлекает, — это как перебегать дорогу в час пик: импульсивно, адреналиново и почти наверняка глупо.

Он ловит мой взгляд и ухмыляется.

— Нужно установить правила, — выдыхаю я.

— Разумеется, — говорит он.

— Ну… никаких ночёвок, естественно.

— Даже не мечтаю, — смеётся он.

— Держаться за руки и… ну… базовые вещи… думаю, надо разрешить, иначе не поверят.

Он кивает.

— Согласен.

— Так просто, да?

— Ты — квотербек, я — блокирующий. Иногда руку придержать приходится.

— В футболе много держания за руки?

— Скорее, много хватания за задницу и бросков, так что наш план довольно мягкий.

Потом мы также легко обсуждаем всё, что нужно знать о семьях — имена, базовые факты, историю знакомства (естественно, самолёт).

И вот мы уже приземляемся.

У выхода он встаёт и собирает волосы в пучок пыльно-розовой резинкой. Я не могу не смотреть — это очаровательно. Как будто огромный плюшевый медведь ожил.

— Не люблю стричься, — говорит он,будтооправдывается.

Я тоже встаю. Мы оба смотрим друг на друга и сразу начинаем смеяться — он выше меня больше чем на фут. Мы будем выглядеть как дядя и племянница, идущие на школьный бал.

Он похлопывает меня по голове — идеальная тихая подколка.

— Ну что, Мириам, мы правда это делаем?

Его взгляд снова на мне.

Развлечение, думаю я.

Почему бы и нет, думаю я.

— Сейчас ты узнаешь, что Ханука — это праздник чудес, — говорю я наконец.

— И?

— И если ты сможешь сделать так, чтобы моя семья хотя бы чуть-чуть воспринимала меня всерьёз… возможно, я и правда поверю в чудеса.

Глава 2

— О боже мой, какой же ты!

Я влетаю в гостиную, услышав, с какой радостью это произносит моя мама.

Кажется, я даже не подозревала, насколько мне будет неприятно видеть, как мама сжимает бицепс какого-то мужика… до этого момента.

— Эм, мам? — говорю я, и она разворачивается ко мне, сияя. Кэл, к счастью, выглядит забавляющимся.

— Я встретила твоегопарня,— говорит она тоном, будто удивлена, что я его не выдумала. Хотя я ей сказала, что он приедет, всего-то несколько часов назад (хотя, если честно… я ведь действительно его выдумала). Она снова поворачивается к Кэлу и с удовольствием принимает цветы, которые он протягивает. — Я так рада, что ты здесь!

Джэммин готовит брит, он будет ужасный, но я хочу услышать всё о тебе. Мириам никогда мне ничего не рассказывает. — Она орёт вверх по лестнице: — Джэммиин!

Кэл смотрит на меня растерянно.

— Джэммин? — шепчет он.

— Моего папу зовут Бенджамин, но летом, когда они с мамой познакомились, она была помешана на Бобе Марли и песне Jamming, так что теперь она его так зовёт.

Он кивает, уголки губ поднимаются, и тут папа сбегает вниз по лестнице.

В этот момент мои сёстры, Сара и Нина, их мужья и дети вваливаются в дом, громко болтая, будто постучать и поздороваться — это слишком сложно.

— А ты кто? — спрашивает мой племянник Итан, глядя на Кэла из-под толстых оправ.

Все внезапно замечают нового мужчину в комнате и синхронно оборачиваются. Это даже смешно, потому что вся семья Броди низкая. И сейчас они выглядят как лилипуты, ждущие, пока Дороти объяснит, что она делает в стране Оз.

Но Кэла это не смущает.

— Я Кэл. Парень твоей тёти. Ты, наверное, Итан, сын Сары и Джереми?

У Сары и Нины чуть шеи не ломаются, когда они резко оборачиваются на меня. Мне так хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь. Больше всего меня поражает, что Кэл запомнил все имена, которые я ему наговорила.

— О, ты же Кэл Дюран из Джайентс, — говорит муж Сары, Джереми, стукнувшись с ним кулаками. — Сочувствую из-за твоего колена, чувак. Хочешь пива? — Он хватает Кэла под локоть и утаскивает на кухню.

Кажется, всё идёт куда проще, чем я думала.

Все идут за ними, потому что в этом доме больше никуда никто не ходит. Уже начинается хаос. Мои три племянницы ругаются и играют в «щекоточного монстра». Итан — которому в десять лет уже пора бы прекратить — тянет ко мне руки, пока я его не поднимаю. Мои сёстры, жена Нины Дженни и мама громко спорят о новой идее Нины открыть бизнес по продаже специй.

— Ну кому нужна целая банка тмина? А что если продавать по одному унцию? — Дженни и мама против, Сара за. Меня никто не спрашивает. Хоть я и работаю в сфере продажи еды — всем всё равно.

Я усаживаю Итана на высокий стул у огромной кухонной стойки и придвигаю тарелку с сырами. Мы вдвоём тихонько жуём, два интроверта среди этого сверхзвукового хаоса.

Кэла прижал Джереми разговаривать о футболе, но каждые пару минут его глаза находят мои — будто спасательный круг в море, где я обычно тону.

— Так, леди и микробы! — хлопает папа, пытаясь собрать внимание всех.

— Вообще-то, знаешь, это может быть обидно — называть нас микробами, — говорит моя маленькая племянница Кара.

— В этом сценарии ты — леди, — отвечает папа очень серьёзно.

— А мы, мальчики, микробы, — шепчет Кэл Каре, и она хихикает.

— Ужин готов, — продолжает папа. — Брит сделал я, так что заранее извиняюсь. Но латкес я купил лично, так что они должны быть нормальными.

Он поднимает картофельные оладьи, которые ему запретили готовить, потому что он реально ужасный повар, и ставит их рядом с суховатым бритом.

Все набирают еду. Когда я беру несколько латкес, папа щедро кладёт мне сверху яблочное пюре и сметану, будто я сама не справлюсь.

Мы с Кэлом садимся последними, прижавшись друг к другу, как всегда, когда за столом на десять человек сидит двенадцать. Его нога касается моей — тёплая, уверенная — и я чувствую, как учащается пульс.

— Итак, Кэл, — говорит папа, обращаясь к моему ненастоящему парню. — Что ты знаешь о Хануке?

— О. — Кэл удивительно уверенный. — Это праздник победы Маккавеев, маленькой группы, которая выступила против огромной армии, пытавшейся запретить иудаизм. Когда они вернули свой храм, масла было только на одну ночь, но оно горело восемь. Поэтому Ханука длится восемь дней.

Он бросает взгляд на меня, чуть приподнимает бровь, уголки губ в хитрой улыбке — как щенок, который ждёт похвалы. Я понимаю, что мне не стоит находить это таким сексуальным — парень просто пять минут погуглил. Но то, как он гордится, чтосправляется… это чертовски мило. Я незаметно показываю ему большой палец под столом.

— Абсолютно верно, — говорит папа. — Вообще почти любой еврейский праздник можно описать так: нас пытались убить, мы каким-то образом выжили, и теперь пора есть.

И он снова хлопает, будто мы все ждали разрешения, а не пытались понять, как бы аккуратнее избежать его еды.

Хаос возобновляется. Все говорят одновременно, осторожно ковыряя брит.

Странно смотреть на свою семью, понимая, что теперь всё это впервые проходит через чужой взгляд. Как мило, что Кэлу нравятся мои племянники. Как приятно слышать, что он смеётся над папиными сухими шуточками.

Но ещё удивительнее наблюдать, как он реагирует на пренебрежение, к которому я привыкла. Когда мама впервые упоминает мои «маленькие закусочки», глаза Кэла округляются. Когда она спрашивает, где живут его родители — недалеко — и отвечает «Как мило», он морщит нос. Но самое потрясающее — как всё сильнее напрягается его челюсть каждый раз, когда меня перебивают.

Я-то привыкла. Но через полчаса я начинаю думать, что у него может пойти пар из ушей.

— Пойдёшь за добавкой? — спрашивает Кэл, вставая.

—Серьёзно?— бормочу я, глядя на разгромленные миски с латкес и салатом и полную тарелку брита. Он берёт меня за руку и без усилия поднимает на ноги.

— Я раньше не вполне понимал, что ты имела в виду, — шепчет он, кладя себе ещё кусок брита. Я качаю головой, не позволяя добавлять мне. — Но да, твоя семья точно считает тебя двенадцатилетней.

Я тихо фыркаю от смеха, стараясь не громко — хотя переживать не стоит, меня всё равно никто не замечает.

— Хочешь, я… ну не знаю…скажу им что-нибудь? Когда они так делают?

У меня теплеет в груди.

— Спасибо, правда. Но не надо. То, что ты видишь — уже достаточно.

— Но я же ничего не делаю, — искренне возмущается он. И мне приходится напомнить себе, что это не про меня — Кэл просто парень, который привык защищать своих.

— Приятно, когда хоть кто-то замечает, — признаю я. Он сжимает моё плечо, и мы возвращаемся за стол.

Вечер продолжается, и Кэл очаровывает всех так легко, как я никогда не смогла бы. Папа раз пятнадцать повторяет, как рад, что Кэлу так понравился брит, что он попросил добавки. Дети визжат, играя с ним в дрейдл и умирая со смеху, когда он притворяется, что расстраивается, потеряв все свои гельт — шоколадные монетки.

Мне стыдно осознавать, что он очаровывает и меня. В какой-то момент он приносит мне кусок выдержанной гауды — той самой, которую я почти полностью съела с маминой сырной тарелки.

— Это зачем? — спрашиваю я.

— Ты, кажется, любишь, — пожимает он плечами и возвращается к игре.

Он принёс мнесыр?!

Мне нужно придумать себе мантру, чтобы напоминать,

Но мой влюблённый ступор достигает пика, когда мы начинаем убирать со стола, и вдруг Кэл, сияя, произносит:

— Шеллс!

Он заметил черепаху моей мамы в аквариуме — и радость на его лице только от того, что он вспомнил историю про неё, — меня буквально расплавляет. Он такой хороший, он радуется таким мелочам…

Когда я провожаю его к двери, я не могу не обнять его.

— Спасибо, — бормочу, прижимаясь к его тёплому телу, не желая отпускать. И радуюсь, что, кажется, он тоже не хочет.

— Я боялась, что это была совершенно безумная идея с той минуты, как уехала из аэропорта, — признаюсь. — Но вечер вышел удивительно классным.Тысделал этот вечер классным.

У него мягкая улыбка, расслабленные плечи, взгляд ещё тёплый от вина и смеха.

— Мне тоже понравилось, — говорит он.

Только тут я понимаю, что мы впервые одни. Воздух становится плотнее. Мы смотрим друг другу в глаза, и вопрос — что это между нами? — висит прямо в воздухе. Моё тело напрягается, когда он наклоняется ко мне, и секунду мне кажется, что он собирается меня поцеловать, хотя никто нас не видит.

Но, видно, я неправильно поняла. Он всего лишь убирает маленький локон с моего лица, слегка касаясь моей кожи — и это зажигает меня, как спичку.

— Спасибо, что пригласила, — говорит он окончательно. — Увидимся завтра

Глава 3

Следующие пять ночей никак не помогают мне избавиться от влюблённости.

Моя семья буквально сразу становится с Кэлом панибратской, стоит ему каждый вечер переступить порог, и он, кажется, не против — позволяет им тянуть его, куда вздумается.

Он помогает учить моего папу правильно мариновать мясо. Слушает, как Нина и Дженни жалуются на бамбук, который захватывает их сад. Моя мама втягивает его в чистку картошки для латкес, которые она решила, что я буду делать сама, когда ей надоели покупные. Итан и девочки даже разрешают ему зажечь ханукию1 в одну из ночей — хотя раньше никому такого не позволяли, с тех пор как стали достаточно взрослыми, чтобы делать это самим.

Но ночь за ночью он никогда не увлекается настолько, чтобы забыть быть внимательным ко мне: постоянно поглядывает, проверяет, всё ли со мной нормально, и без слов сочувствует, когда кто-то говорит что-нибудь неуместное.

И он каким-то образом всегда находит подходящий момент, чтобы протянуть мне кусочек сыра. И это, если честно, может быть самым романтичным, что со мной когда-либо делали.

А мой мозг всё ещё цепляется за то, как его рука коснулась моих волос в первую ночь, когда он заправил прядь за ухо. Я мысленно умоляю его сделать это снова каждый раз, когда провожаю его к двери после вечера. Его взгляд остаётся на мне, и я почти уверена, что он тоже прокручивает это в голове. Но он так больше и не сделал.

И пять ночей подряд проживать это «почти» только усиливает моё желание.

Поэтому я рада, что на седьмую ночь Хануки мы выбираемся из дома. Мы идём на Мэрион-сквер — площадь, обсаженную пальмами, где проводят фестивали еды, фермерский рынок и разные арт-ярмарки. Я всегда чувствую лёгкую ностальгию, проходя мимо бывшей библиотеки на углу, которая теперь, как и всё в Чарлстоне в последнее время, стала роскошным отелем. Но сегодня парк украшен для «Хануки в Сквере» — ежегодного фестиваля с едой, играми, батутами, речами, музыкой и толпой людей, которые просто стоят и болтают.

Когда мы приходим, моя младшая племянница Кара первой замечает Кэла и сразу подбегает, умоляя посадить её на плечи. Его постоянная тёплая улыбка моментально растапливает напряжение, которое копилось у меня весь день: я провела последние пять часов по телефону, выясняя, куда делись наши недоставленные утром поставки.

— Как прошёл твой день? — спрашивает он, подходя с повисшей на нём шестилеткой, которая хохочет. Сзади Сара спорит со своими двумя подростками, но Кэл как будто блокирует весь этот шум просто фактом своего присутствия.

— Раздражающе, — признаюсь я и рассказываю ему о задержках, которые перевернули мне весь день. Он слушает внимательно, не перебивает. Но, конечно, моя семья перебивает.

— Да не переживай ты, — говорит Сара за моей спиной, отмахиваясь от моей проблемы, словно она такая же мелочь, как спор её детей.

Обычно я бы промолчала. Но что-то в том, как быстро на его лице появляется неодобрение, заставляет меня не проглатывать всё подряд.

— О боже, спасибо, — сухо отвечаю. — Передам это нашему операционному директору.

Я хватаю Кэла за руку и иду к шатру, пока он тихо хихикает позади. Я тяну его в очередь за совершенством, похожим на пончики, — суфганийот, чтобы не выглядело, будто я просто сбежала от Сары. Мне приходится двигаться маленькими шагами в умении постоять за себя перед семьёй, и этот крошечный всплеск заслуженной язвительности уже кажется огромным скачком.

— Она точно не ожидала, — говорит Кэл с улыбкой. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, — это его большой палец, который кругами гладит мой. Как будто мы держимся за руки по-настоящему. Я уставилась на наши пальцы, слова застревают у меня в горле. Но он продолжает: — Удивительно, как твоя семья тебя не видит.

— «Удивительно» — одно из слов, — фыркаю я. Но он только качает головой.

— Нет… я серьёзно. Даже после недели наблюдений я всё ещё не понимаю, как они не видят… всего, что я…

— Кэл! Кэл! Кэл! — Кара подбегает, и я ненавижу себя за детский внутренний импульс отодвинуть шестилетку, лишь бы он договорил фразу. — Можно мне тоже суфганийот? Пожалуйста? Пожалуйста? Можно пять?

— Ну, это тебе точно надо у мамы спрашивать, — смеётся он. Мы уже первые в очереди, и он говорит женщине у прилавка: — Четыре, пожалуйста. — Он отдаёт два Каре с подмигиванием, один — мне. Потом надкусывает свой, закрывает глаза от наслаждения сахарной пудрой и джемом. — Господи, это офигенно, — бормочет он сквозь кусок теста, а мой мозг отчаянно старается не представлять его… в других местах.

— Хотите увидеть что-то смешное? — говорит Джереми, внезапно появляясь перед нами. Клянусь, никто в моей семье не бывает таким внимательным, когда речь идёт только обо мне. Но, похоже, я не единственная, кто околдован моим обаятельным фейковым парнем.

Мы идём за ним, и сразу понятно, куда он нас ведёт.

Это самая безумная часть фестиваля. Это действительно смешно, если любишь смотреть, как дети носятся и дурачатся. Пожарная служба делает это каждый год — стоит огромная пожарная машина, и они поднимают лестницу на максимум.

Но думать поздно — вежливые толчки уже превратились в весьма ощутимые пинки. Все тянутся за конфетами, которые можно купить в магазине за пять долларов за сотню штук, но азарт «выиграть» делает людей безумными. Дочки Сары в гуще толпы, отбиваются неплохо, несмотря на то, что они ростом как младшеклассники.

Я оглядываюсь и вижу Итана у себя за спиной.

— Ты чего? — спрашиваю. — Давай, вперёд! Гоняйся за таким же шоколадом, что и дома лежит.

— Нет, спасибо, — бурчит он, глядя на кроссовки. — Это вообще тупо.

— Согласна, — говорю. — Но я взрослая, а ты должен считать весёлым бросаться в море детей и странных взрослых.

Но он даже не улыбается. Я уже хочу спросить, что случилось, когда Кэл присаживается рядом с ним на корточки.

— Тебе папа рассказывал, кем я работаю? — спрашивает он. Итан едва заметно кивает. — Я блокирую людей. Мне платят за то, что я хорошо блокирую людей. Я это люблю. И я очень конкурентный. Но из-за травмы колена я сейчас не играю, и мне этого очень не хватает. Вот я и подумал… может, ты позволишь мне поблокировать людей ради тебя?

На лице Итана появляется озорная улыбка — будто солнце выходит после шторма. Всё его сомнение сменяется решимостью. Кэл берёт его за руку и ведёт в толпу.

Они совершенно несочетаемая пара — мой астматичный, в очках, миниатюрный племянник и огромный профессиональный футболист. Но Кэл двигается рядом с ним так, будто видит на сто шагов вперёд, что Итану нужно. Если парашютик чуть сносит в сторону, Кэл мягко направляет Итана туда. Если какие-то дети или родители пытаются пролезть, Кэл их не пропускает. А когда чей-то родитель почти перехватывает парашютик над головой Итана, Кэл просто поднимает Итана над толпой, будто тот ничего не весит. И Итан ловко хватает монетку

Итан кричит от восторга, и Кэл поднимает его ещё выше, радостно вопя, будто они выиграли Супербоул, а не пакетик дешёвого шоколада. Празднование длится минуты четыре, пока Итан не начинает захлёбываться смехом. Когда Кэл ставит его на землю, Итан бежит к маме, сияя, а толпа продолжает бороться за следующие парашютики.

Кэл подходит ко мне, почему-то смущённый.

— Что за лицо? — спрашиваю.

— Я… кажется, реально сбил пару взрослых, — говорит он.

Я смеюсь.

— Нет, честно, это было идеально. Любой взрослый, который участвует в блокировке маленьких детей ради собственных вполне достаточно высоких детей, сам виноват.

Он смеётся — громко, неожиданно, как всегда. Наклоняется, чтобы перевести дух, кладёт руку мне на плечо, будто я могу его удержать. Но этот контакт будто согревает меня изнутри — громкий смех, большая рука, но всё такое мягкое, что у меня мурашки.

— Главное, что Итан счастлив, — говорит он, рука всё ещё лежит у меня на плече, давит все те «а что если», которые я сама себе придумала. Это путает меня — внешне мы играем в симпатию, а по правилам я должна помнить границы. Но я… правда, отчаянно его хочу. И это становится слишком тяжело — ничего не читать между строк.

— Ты же не можешь быть настолько идеальным, — выдыхаю я, будто должна обязательно найти в нём изъян. Напомнить себе, что он — спортсмен, привыкший выигрывать игры, и всё это просто часть нашей игры. Не больше.

Но я удивляюсь, видя, как тень падает на его лицо.

— Я очень далёк от идеального, — бормочет он, опуская взгляд. Он будто уменьшается, словно перенял безнадёжность Итана.

Я мгновенно хочу забрать назад слова, которые лишили меня его громкого смеха.

— Я просто… хотела сказать, что ты так хорошо ладишь с моей семьёй. Ты лучшая поддержка, о котором можно мечтать. Не уверена, что я смогу соответствовать этому уровню, когда поеду к твоим родителям на Рождество.

Он снова поднимает на меня взгляд, и я с облегчением вижу маленькую, почти невесомую улыбку. — Ты тоже уже поддерживаешь меня, — говорит он.

Я не понимаю, что он имеет в виду. Но и не хочу лопнуть этот пузырь вечера. Хочу вернуть всё, что делает его таким ярким, таким широким, таким… моим. Поэтому я беру его под руку и говорю:

— Пойдём за ещё суфганийот?

И мы проводим вечер бок о бок, но я так и не нахожу в себе смелости спросить его вопрос, который крутится в моей голове:

От чего вообще такому идеальному парню может понадобиться защита?

Глава 4

— Я сегодня читала статью, — говорит моя мама на следующую ночь, обращаясь к Саре и Нине, хотя мы все носимся по кухне. — В ней говорится, что нужно каждый день звонить одному другу или родственнику и говорить им, что ты благодарен за них.

— Если бы ты позвонила мне просто так и сказала, что благодарна мне, я бы решила, что тебя убивают, — бурчу я, переворачивая шипящие латкес (после того как мама очень ненавязчиво снова подсунула мне ингредиенты).

Но, конечно, никто меня не слышит. Мама и сёстры болтают о статье, обсуждают, спорят, ни разу не взглянув в мою сторону.

Меня это меньше задевает, когда рядом Кэл — он-то смотрит в мою сторону. Он уже сегодня помог мне чистить картошку. Спрашивал, как я, даже когда Итан утащил его в другую часть комнаты показывать новую книгу. Он незаметно подбодрил меня улыбкой, когда накрывал на стол с моим папой. И он сунул мне кусочек сыра в рот, когда мои руки были в крахмале от латкес.

Мне грустно, что Ханука заканчивается сегодня — и эта мимолётная рутина, к которой я успела привыкнуть, исчезнет. Я знаю, что это не конец моего времени с Кэлом — нас ждут Сочельник и Рождество. Но такое ощущение, что моя семья вытаскивает наружу открытую и расслабленную версию Кэла, в которую я влюбилась. По тем крупицам, что я узнала о его семье, он будто закрывается обратно, как только оказывается рядом с ними.

Я более чем готова быть рядом с ним, поддержать его — после всего, что он сделал для меня за эту неделю. Но мысль о том, что он снова станет зажатым и неуверенным, — немного ломает мне сердце. Хотя мне ужасно любопытно, какими же должны быть его близкие,

Мои размышления обрывает Кара, которая влетает в кухню, задевая меня плечом и сбивая в сторону.

— О… чёрт! — выдыхаю я, когда мой указательный палец попадает в горячее масло на сковородке, где жарятся латкес, и резкая боль пронзает руку.

— Следи за языком, Мириам! — кричит Сара, даже не глядя, как обычно.

Но я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме боли.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — шиплю я, тряся рукой, будто можно стряхнуть ожог. Я подскакиваю к раковине, включаю холодную воду и всхлипываю, подставив палец под струю. В голове только один острый, пульсирующий укол.

Но прежде чем я успеваю осознать происходящее, рядом со мной уже оказывается Кэл — стремительно, с широко раскрытыми глазами, сметая на пути моих племянниц-подростков, Либби и Лайлу.

— Ты поранилась? — спрашивает он, осторожно поднимая мою руку. Он даже не прикасается к пальцу, который уже начал вздуваться.

— Немного, — признаюсь я.

— Я видела в тиктоке, что слюна и компресс помогают, — вмешивается Либби.

Я смотрю на неё с полнейшим неверием. Я уже открываю рот, чтобы сказать, что тикток — не медицинский источник, но тут…

…Кэл поднимает мою руку и засовывает мой палец себе в рот.

Я, конечно, не верю Либби и её тиктоковской ерунде, но я настолько ошарашена, что на секунду это действительно помогает. Всё вокруг исчезает, и остаются только пульс в пальце, тепло его рта и его взгляд — такой обеспокоенный, что мне хочется растаять. Его сосредоточенность, направленная на меня, — как лучший анальгетик, делающий ожог почти неважным.

— Эм… это не вылечит ожог, — говорит моя невестка Дженни с другой стороны кухни.

Все поворачиваются к ней. Насколько бы меня ни игнорировали, кажется, мы иногда все забываем, что Дженни — врач.

— «Слюна на ожоги» — это заблуждение, — продолжает она. — Эпидермальный фактор роста здесь не особо помогает, а вот бактерии — очень даже реальны. Лучше принять ибупрофен и подержать палец в холодной воде.

Я не должна так расстраиваться, когда Кэл выпускает мой палец изо рта и сразу извиняется, возвращая мою руку под холодную струю. Но он не отпускает мою ладонь.

— Вот почему соц-сети разрушают мозг, — говорит Сара Либби.

— То, что что-то не доказано…

— Я слышала, что помогает масло, — вставляет Лайла, тоже «помощница».

— Твоя тётя вообще-то знает, что делает, — замечает Сара.

— Я и не говорила, что нет.

— Ну, Кэл не стал сомневаться, — хохочет мой папа.

— Может, он тоже видел этот тикток!

— Никто не сосёт ожоги из-за тиктока. Это как история с тем, что нужно писать на ожоги от медуз, — говорит Дженни.

— Это не правда?! — ахает мама.

— Не вините его, — добавляет Джереми. — Если бы моя жена погибла, я тоже, наверное, кидался бы спасать свою новую девушку любым способом.

Шум в комнате замирает. Все поворачиваются к Джереми.

Пульс из пальца мгновенно перекочёвывает мне в голову.

Я пытаюсь сохранить спокойное лицо — ведь если бы ядействительнобыла девушкой Кэла, я бы об этом знала.Но, чёрт…

— Джереми!? — взвизгивает Сара, стукнув мужа.

— Извини! — вскидывается он, потирая руку. — Это же не секрет. Это была громкая история.

— Я знаю, но... посмотри на обстановку.

— Я считаю, это мило!

— Говорить о чьей-то умершей жене — не мило, — сухо замечает мама.

— Я о том, что он хотел помочь, — поясняет Джереми.

— У тебя жена умерла? — тихо спрашивает Итан у Кэла.

— Это было давно, — отвечает Джереми за него, словно это всё объясняет.

Я впервые за вечер смотрю на Кэла — и он абсолютно непроницаем.

Я не знаю, что делать. Мой внутренний импульс — накричать на всех, увезти Кэла подальше и обнять, пока он не улыбнётся.

Но разум подсказывает: решение — за ним. Он жил с этим годами.

Кэл не отвечает ни одному взрослому. Он опускается на уровень Итана, как вчера.

— Да, — тихо говорит он. — Четыре года назад. Она погибла на лыжах.

— И это стало новостью, потому что ты играешь в футбол?

— Да.

— Значит, если ты женишься на Мириам, она не умрёт?

Он хмыкает — наконец понимая, откуда растут вопросы. Кладёт руку на плечо Итана.

— Нет. С Мириам всё будет нормально, обещаю.

Итан кивает с верой ребёнка, который не понимает, что такие обещания — на самом деле пустота.

Кэл поднимается. Его взгляд сразу на мне — прямой, внимательный.

— Как твой палец?

— Думаю… — я делаю паузу, чувствуя на себе взгляды всей семьи, и впервые в жизни не желая этого внимания. — Думаю, ему нужен воздух. — Поднимаю брови.

— Отлично. Пойдём прогуляемся, — отвечает он, мгновенно, беря меня за здоровую руку и выводя наружу.

Глава 5

На удивление тепло для декабря. Лёгкий ветер заставляет деревья шептаться, создавая нам саундтрек под шаги, пока мы молча идём по Набережной. Фонари тянут за нами тени, волны бьются о волнорез. Старые дома — те же, что люди видели столетиями. Но несмотря на то, что я могу представить это место с закрытыми глазами, этот момент каким-то образом кажется совсем новым. С Кэлом легко молчать.

В какой-то момент он останавливается и смотрит на воду.

— Прости, что я тебе не рассказал.

Я качаю головой.

— Я не злюсь, что ты не сказал. — Кладу здоровую руку ему на грудь. Он тёплый и надёжный даже через тонкий свитер. — Мне просто ужасно жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Он накрывает мою руку своей. Мы так стоим несколько секунд, дышим. Его грусть почти ощутима, и от неё у меня болит всё — от пальца до сердца. Всё желание, которое копилось во мне всю эту неделю, вытесняется осознанием, что ему больно. Он принёс в неделю, которую я считала заранее ужасной, только радость — и всё это время я не видела, что под поверхностью. Я знаю, он привык защищать других, быть стеной для чужих ударов. Но сейчас это уже не работа и не глупая договорённость в самолёте. Он подтолкнул меня к тому, чтобы я училась стоять за себя — и теперь всё, чего я хочу, это сделать то же самое для него.

Но прежде чем я успеваю осознать, что именно хочу сделать, он снова начинает идти.

— Я не специально скрывал, — говорит он. — Или… наверное, специально, но я не думал, что это будет иметь значение. — Он проводит ладонью по перилам у воды. — Мне было так приятно болтать с тобой в самолёте… впервые я был просто мужчиной, который разговаривает с девушкой. Ты ничего не знала о футболе. И не думала

— Я тебя понимаю, — киваю. — Я тоже хотела.

Он смотрит вперёд, но потом ненадолго поворачивает ко мне взгляд. Я всё ещё не привыкла к тому, как он двигается — так мягко, так уверенно, несмотря на свой рост. Он намного нежнее, чем можно было бы подумать. Но, наверное, именно таким он бывает только рядом со мной.

Когда мы сворачиваем с Набережной и подходим к краю парка, я спрашиваю:

— Ты хочешь рассказать мне о ней?

— О том, что случилось?

— Нет. — Я качаю головой. — О ней.

Он выдыхает — и в этом вздохе столько всего. Облегчение, что я спросила именно об этом. Тоска по тому, чего уже не вернуть.

Я жду, не торопя его.

— Я знал её всю жизнь, — говорит он, наконец. И я с облегчением вижу, как на его лице появляется маленькая улыбка. — Мы ходили в один детсад, жили в одном квартале.

— Значит, она тоже была соседкой?

— Была, — его улыбка чуть шире. — И даже ребёнком она была бесстрашной. Гораздо смелее меня. Когда ей было семь, я видел, как она залезла на самый верх дерева. Это было лучшее, что я когда-либо видел. А потом, когда мы были подростками и она научилась выпрыгивать из окна моей комнаты на втором этаже, я понял, что эта отчаянность у неё в крови. Я никогда таким не был — я тише, осторожнее. Думаю, я бы вообще не пошёл в футбол, если бы не она.

— Когда вы начали встречаться?

— Она поцеловала меня, когда нам было тринадцать. И с тех пор я её никогда не отпускал. — Он снова тяжело выдыхает. — Пока четыре года назад она не умерла.

— Поэтому ты перестал приезжать на Рождество?

— Один год у меня была игра, хотя я мог приехать на следующий день. Но это был повод не сталкиваться с Рождеством. Она повсюду в доме моих родителей, но под праздники это вообще невыносимо. Каждая игрушка, каждое блюдо, каждая традиция. Три последних года я просто не мог это выдержать. Но в этом году… после травмы колена и перерыва в работе… Я много разговаривал об этом с моим терапевтом, Норой. Она помогла мне понять, что я больше не могу избегать. Пора перестать избегать. Я знаю, что должен жить.

— И ты живёшь, — говорю я, пытаясь передать, как сильно я им восхищаюсь. — Просто делаешь это своим темпом. И это нормально — свой собственный осторожный вариант смелости.

Он поворачивается и обнимает меня. Но это больше, чем просто объятие. Он накрывает меня собой полностью. Держит так, будто ему жаль, что придётся отпустить. Я поднимаю голову, и он уже смотрит на меня. Так же, как всегда — внимательно, мягко, с той заботой, от которой меня будто расплавляет.

Он отпускает меня ровно настолько, чтобы заправить прядь волос за моё ухо — тем самым жестом, о котором я думала всю неделю. Только теперь я прижата к нему всем телом.

Меня словно приподнимает, я встаю на носки — меня тянет к нему всей собой.

Я бы отдала всё, лишь бы он снова поверил, что заслуживает жить.

Он проводит пальцем по линии моей челюсти. Я замираю, сжимая его рубашку. Он слишком высокий — ему придётся наклониться. И в этом ожидании есть что-то головокружительное. Я не контролирую, решает он. Хочет ли он поцеловать меня.

Я чувствую, как он медленно склоняется ко мне… медленно… намеренно…

И вдруг всё это медленное превращается в резкую остановку. Он делает шаг назад.

— Я не могу, — шепчет он.

Воздух возвращается в мои лёгкие, но я молчу. Теперь, после всего, что я узнала, вся его сдержанность за эту неделю понятна. И я понимаю, почему он думает, что не может — даже если мне хочется, чтобы он нашёл в себе ещё немного смелости и шагнул обратно.

Но я не хочу давить. Не хочу усложнять ему жизнь. Всё то же желание, что было у меня с первой минуты — быть для него буфером от всего тяжёлого — никуда не делось.

— Всё в порядке, — говорю я.

Он нервно проводит рукой по волосам, но не отводит взгляд. И, не отпуская меня, ведёт обратно к дому. Наши шаги и ветер снова становятся единственным звуком.

Перед самыми ступеньками он останавливается и смотрит на меня:

— То, что я играл рядом с тобой… это было таким облегчением. Но это не совсем я. Я никогда не научился быть полноценным человеком, понимаешь? Я рос рядом с ней — я был как половинка целого. И теперь я неполноценен. Ты мне слишком нравишься, чтобы... Я не подхожу тебе, Мириам.

Он отмахивается, будто сказал достаточно. И хотя я с этим не согласна, я понимаю. Он пытается защитить меня. Точно так же, как я только что думала защитить его.

— Тебе не обязательно заходить, — говорю я. Но он сразу качает головой.

— Нет, пожалуйста, дай мне сегодня ещё побыть тем парнем. Я не выдержу мысли, что пропущу последнюю ночь Хануки.

— Даже если мой папа доделал латкес?

Он фыркает от смеха, и я так рада увидеть его настоящую улыбку вновь. Может, он и не верит, что это настоящий он — но я никогда не видела человека более цельного.

— Ни за что не пропущу, — говорит он и берёт меня за руку, ведя внутрь.

Глава 6

Льёт как из ведра, когда я прихожу к нему на порог в канун Рождества, двумя днями позже.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер мы вернулись домой, снова закупорили все чувства внутри — и вот теперь я собираюсь шагнуть прямо в ливень. Спокойный ритм восьми ночей Хануки сменяется новой реальностью: Рождество на хрупких скорлупках яиц.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему они хрупкие.

Родители Кэла открывают дверь — сразу видно, что это они: то же осторожное оптимистичное выражение лица, как у Кэла. Его мама почти такая же миниатюрная, как я, а отец сложен так же, как их сын.

— Ты, должно быть, Мириам, — говорит его мать и протягивает руки, нерешительно. Я подхожу и обнимаю её, и слышу, как она выдыхает

— Спасибо, что пригласили, — отвечаю я, заходя внутрь.

Дом у них безупречный. Не вычурный, просто очень аккуратный. Повсюду рождественский декор — венки на каждой двери, фарфоровая деревня Санта на консольном столике, пуансеттии2 в каждом горшке.

Всё приятно,мило. Они берут моё пальто, предлагают напиток; на столике — тарелка сыра и крекеров, идеально разложенных. Я замечаю свой любимый сыр и улыбаюсь — понятно, кто попросил положить его.

И стоит только подумать о нём, как слышу Кэла по одному только скрипу ступеней. Старые дома никого тихо не пропускают.

— Прости, мне не сказали, что ты уже пришла, — говорит он, тяжело спускаясь. На нём красно-зелёный рождественский свитер, волосы стянуты подходящей по цвету резинкой, лицо напряжённое. Он, честно говоря, чертовски милый. И очень резкое напоминание о том, чего «не может быть», как он сказал позавчера.

— Всё нормально, — уверяю я. — Твой папа уже делает мне напиток; я в порядке.

— У тебя носки и ботинки промокли!

Я смотрю вниз. — Ничего страшного, — говорю и отмахиваюсь. — Не беспокойся.

Он качает головой и идёт в гостиную. Я следую за ним — и мгновенно замираю. Огни везде, где только можно, а в центре огромная рождественская ёлка, увешанная количеством игрушек, которое я никогда не видела. Кэл наклоняется и роется среди подарков.

— Я не такмногознаю о Рождестве, — говорю я, — но, кажется, ты не можешь просто так вытаскивать какие хочешь подарки в канун Рождества.

Он фыркает, встаёт и протягивает мне маленький свёрток.

— Это что?

— Ничего, просто маленькая вещица для тебя.

— Но ты говорил — никаких подарков…

— Это правда пустяк. — Он жестом просит меня открыть. Я не хочу спорить. Разворачиваю — внутри тёплые носки с бубенчиками и леденцами и надписью«Fleece Navidad».3

— Мои родители обожают рождественские носки, — объясняет Кэл. — Завтра у них будет по паре, так что я взял тебе тоже, и… — Он смотрит на мои мокрые ноги. — Показалось, что сегодня их лучше открыть.

Я сжимаю его плечо — слишком боюсь, что если обниму, то сновапотянетк нему, хотя он очень ясно дал понять прошлой ночью.

— Спасибо.

Его мама заглядывает и зовёт нас к ужину, и мы идём в столовую.

За ужином я, наконец, понимаю, что он имел в виду, когда говорил, что с моей семьёй он был «версией себя». Потому что сейчас я делаю то же самое. Быть буфером — значит стоять между человеком и семьёй, с которой ему невозможно расслабиться. Его семья тихая, с понятной грустной ноткой, но совсем не понимает, что ему нужно. Они ходят вокруг него на цыпочках, надеясь, что вежливость поможет пройти вечер, полный мин замедленного действия. Это так мило и так… душно.

Поэтому я становлюсь самой яркой, позитивной версией себя. Рассказываю им про Nosh Sticks. Театрально пересказываю историю о Кэле и Итане на «Хануке на площади». Убеждаю открыть мой подарок — оливковое масло с маленькой тосканской винодельни, которое я обожаю и могу обсуждать часами.

И наблюдаю, как мой энтузиазм раскручивает всех троих, как банки, которым нужно просто чуть больше усилия, чтобы открыться.

После десерта я собираюсь уходить — но сталкиваемся с проблемой. Дождь превратился в настоящий чарльстонский потоп, улица уже затоплена.

— Ты не можешь идти домой в такое, дорогая, — говорит Джуди, выглянув в окно. — Вы оба такие воспитанные, хотите ночевать у родителей, но мы же взрослые, оставайся у нас. Ты всё равно придёшь завтра утром, так что глупо уходить. — Она хлопает меня по руке. — Мы так рады, что ты есть в жизни Кэла.

Впервые за всё это притворство я чувствую укол вины. Возможно, должна была почувствовать его раньше, но я не могу пожалеть, что встретила Кэла. Но это… Эти двое, потерявшие невестку и наблюдавшие, как их сын страдает — вот об этом, наверное, следовало подумать.

Но, похоже, карма решила заняться мной сейчас — запирает меня в одной комнате с мужчиной, в которого я влюбляюсь, а он не может позволить себе хотеть меня в ответ.Отлично.

Я смотрю на Кэла; он тоже ошеломлён.

— Я всё равно могу проводить тебя домой, если хочешь …

Его мама обрывает:

— Не глупи. — Она берёт меня за руку и ведёт наверх. Я оборачиваюсь на Кэла — каменное лицо, абсолютно бесполезно. — Хочешь пижаму? Можешь надеть футболку Кэла… Хотя, знаешь что, у меня есть лишние рождественские пижамы, будет мило! — Она роется в ящике, и остановить её невозможно.

Кэл поднимается за мной и шепчет:

— Я правда могу проводить тебя, если надо.

Но его мама находит пижаму и светится улыбкой. Спорить невозможно.

— Спасибо, Джуди, — говорю. — Очень ценю.

Я смотрю на Кэла — он кивает, принимая судьбу так же неохотно, как и я.

— Спасибо, мам. Ну… мы тогда спать.

Мы заходим в комнату, застрявшую в его студенческой эпохе: футбольные трофеи, скучные постеры, что мать выбрала лет двадцать назад. Фотографии на каминной полке.

И сердце сжимается от вида юного Кэла с красивой девушкой — той, что позже стала его женой. Конечно, ему тяжело — дом пропитан воспоминаниями.

— Я могу спать на полу.

Я оборачиваюсь — Кэл выглядит жалко в дверях.

— Я не позволю тебе ещё сильнее повредить колено, — говорю. — Всё нормально, поделим кровать. Это будет… — Я бросаю взгляд на кровать. Она двуспальная. Я смотрю на Кэла, он поднимает брови.

— Я маленькая, — пищу я. — Помещусь.

Кэл садится на кровать, смеётся:

— Я — нет. И мне будет не очень.

Я закрываю лицо руками.

— Интересно, это нам карма за враньё?

— Мы уже покрыли две религии, почему бы не добавить третью.

— Нет рождественских метафор, которые могли бы нас спасти?

— Думаю, Санта в основном раздаёт уголь. Не припоминаю колядки о том, как врёшь родителям и в итоге делишь кровать с женщиной, которая тебе нравится, но с которой тебе не стоит встречаться.

— Где-то тут есть шутка про список непослушных, но все они непристойные.

Он бросает в меня подушку, я разрываюсь от смеха.

— Я пойду надену пижаму в ванной, — говорит он. — Потому что яджентльмен. — Подмигивает и закрывает дверь.

Столько моментов за эту неделю должны были быть неловкими. Но мы как будто постоянно проскальзываем мимо. Мы просто… приносим друг другу радость.

Наверное, мне стоит воспринимать это как небольшую ханукально-рождественскую счастливую случайность — и запомнить как тёплое воспоминание.

Я переодеваюсь и ложусь в кровать. Он приходит через пару минут и выключает свет.

Он

— Это абсурд, — наконец говорит он. — Если мы будем стараться не прикасаться друг к другу всю ночь, кто-то свалится.

— Да, я не особо спасу твоё колено, если ты рухнешь на пол.

— Можно я…

— Да, — выдыхаю я, и он сразу притягивает меня, обнимает, подстраивает меня под себя.

Удивительно, как быстро я из напряжённой бодрости превращаюсь в тёплое, сонное облако. Его подбородок касается моей макушки, мои ноги выше его, мы полностью погружены в его тепло.

И перед тем как заснуть, мне кажется, я слышу:

— Твой смех делает всё легче.

Я просыпаюсь в пустой постели — и ненавижу, что чувствую разочарование. Если уж судьба сделала меня клише «одна кровать», разве я не заслужила хотя бы проснуться, обнимая человека, который мне нравится? Если это мой последний день «фальшивых отношений», где моё рождественское чудо?

Наверное, тому, кто празднует Хануку, стоило ожидать такого.

Я спускаюсь вниз, чувствуя себя неловко с растрёпанными волосами и умывшись только мылом Кэла.

Но как только я захожу в комнату, все поворачиваются — и так радуются мне. Это полная противоположность моего дома, где меня часто даже не замечают. А у Дюранов я — гостья чести. Джуди суетится, говорит, что я милашка в её пижаме. Чарльз вскакивает за кофе и булочкой. А Кэл смотрит на меня с таким теплом, что я могла бы взорваться. Он смотрит так, будто ему довелось проснуться, обнимая человека, который ему нравится, но которому он не позволяет стать чем-то большим.

Я не могу не сесть рядом.

— У меня есть подарок для тебя, — говорит он, протягивая маленькую коробку.

— Ещё один?

— Ты имела восемь дней, чтобы заставить меня полюбить Хануку. У меня было всего две ночи и один день.

— Вообще-то Рождество длится двенадцать дней, — замечает Джуди.

Кэл закатывает глаза и вручает подарок.

Я открываю — и начинаю смеяться. Это ёлочная игрушка, но ханукальная: синяя, с менорой. И в форме панциря черепахи.

— Я не смогу повесить это дома, Шеллс увидит! Где ты это нашёл?

— В сувенирном магазине при синагоге на Хазелл-стрит, — говорит он так, будто это обычное место для него. Мое сердце сжимается от мысли о нём среди менор и болтливых дам-волонтёрок. — Черепашка будет в порядке — это не настоящий панцирь. Настоящие покупать и продавать нельзя. Но логгерхеды — официальный рептилийный символ Южной Каролины, поэтому их много в местных ремеслах.

— И сколько времени какая-нибудь бабушка рассказывала тебе про ханукальные игрушки и морских черепах?

— Минут двадцать, — говорит он, едва сдерживая смех.

— «Официальная рептилия»?

— У двадцати восьми штатов есть официальная рептилия. И да, у Нью-Йорка тоже — и тоже черепаха.

— Нет, она не могла помнить это наизусть.

— Могла, Мириам, потому что у подруги её Эстер есть кузен, Джеффри Диновиц, депутат из Бронкса, и он привлёк школьников, чтобы выбрать общую черепаху. Закон прошёл в 2006.

Я смеюсь так, что слёзы наворачиваются.

— Знаешь, восемь ночей Хануки не могли бы дать тебе более «еврейского» опыта, чем этот разговор.

— Да, это было на уровне летающих монет.

Мой смех — идеальный повод прижаться к нему, позволить себе этот последний день притворства.

И день действительно идеальный. Я должна была догадаться, что при всём ажиотаже Рождество окажется весёлым. Я смотрю, как Кэл и его родители открывают подарки; поражаюсь, что Джуди и Чарльз приготовили несколько и для меня. Мы смотрим рождественские фильмы, помогаем Джуди готовить ужин, едим его в четыре вечера — потому что «традиция». (Как человек еврейский, если сказать «традиция» — вопросов нет.)

Когда Кэл выводит меня к двери вечером, мы оба медлим — столько хочется сказать, и ни одного слова, которое могло бы всё исправить.

— Спасибо, что снова сделала Рождество счастливым для меня, — говорит он. Его взгляд на моих растрёпанных волосах; я почти вижу, как ему хочется их поправить. Жаль, что не делает.

— Спасибо, что сделал Хануку веселее, чем когда-либо.

Он быстро, будто против воли, обнимает меня. А потом уже не отпускает, вдыхает меня, и сколько всего остаётся несказанным между нами.

Но как бы мне ни хотелось переубедить его, я лучше других знаю: людей нельзя заставить меняться.

Я отступаю и целую его в щёку.

— Увидимся, Кэл.

И ухожу. Праздники — официально — закончены.

Глава 7

Солнечные лучи проникают в окно на следующее утро, и я натягиваю одеяло на голову.

Не хочу выходить из-под него. Мой скучный день без праздника и без кого-то, с кем можно его отмечать.

Хотя, технически, это второй день Рождества, ведь мама Кэла права — их двенадцать.

Уф. Теперь песня «Двенадцать дней Рождества» застряла у меня в голове, и вся эта праздничная радость заставляет меня ещё сильнее укутываться в одеяло.

«Сегодня — два голубка». Хочу написать Кэлу, почему у голубей «turtle4» в названии, но не знаю, могу ли.

Я уже не знаю,ктодля меня Кэл.

Но эта мысль заставляет меня сесть.

Потому что я понимаю…я знаю.

Он тот, кто носит мои закуски в сумке. Тот, кто любит быть незаметным игроком команды. Тот, кто влюбился в девочку в семь лет, когда она залезла на дерево. Тот, кто поднимает маленького ребёнка, чтобы он почувствовал себя высоким. Тот, кто внимательно слушает скучающую старушку, рассказывающую историю про кузена своей подруги. Тот, кто сделает всё, чтобы залечить рану. Он — мой человек. Он создан бытьмоимчеловеком.

И он не сломан. Он не «половина». Я не могу смириться с тем, что он думает иначе; этотак неправильно.

Я должна сказать ему. К чёрту быть «ответственной» и не хотеть давить на него. Он же сам толкает людей на работе! Конечно, он оценит, если кто-то толкнёт его в нужный момент.

Я сбрасываю одеяло и хватаю ближайшие джинсы. Мчусь вниз по лестнице и распахиваю дверь, готовая рвануть к Кэлу и сказать: «Хватит бояться».

Но стоит мне выйти, а он уже передо мной.

— Что ты здесь делаешь?

— Я, эм… — Он краснеет и протягивает букет. Но это не обычный букет.

— Это…?

— Букет из сыра, — говорит он. Я присматриваюсь: салями свернута как розы, кусочки сыра — как тюльпаны, веточки розмарина вместо зелени. Чёртовски сырный букет. — Ну, — продолжает он, а я уставилась, — сыр и мясная нарезка, потому что из них получаются красивые «поддельные» цветы. Я увидел это на Pinterest, когда

— Тысделалэто?

— Ну да.

— Для меня?

— Нет, я думал, что утром в семь пойду в Harris Teeter и сделаю букет для одной из твоих сестёр. Думаешь, у меня есть шанс?

Я слегка бью его по плечу, и он улыбается.

— Ты утром первым делом пошёл в Harris Teeter за сыром, чтобы сделать что-то с Pinterest? — уточняю я.

— Ну да, хороший сырный магазин открывается только в одиннадцать.

— Козий. Овечий. Корова?

— Ага.

Я бережно подношу букет к себе, не могу отвести взгляд от этой очаровательной сырной композиции.

— Я был таким идиотом в тот вечер, — вздыхает он, и я удивлённо смотрю на него. — Я боюсь. И не знаю, как это делать. Но я не могу позволить себе потерять тебя из-за этого.

Каждый раз, когда я смотрю на тебя… я снова могу дышать.

Я открываю рот от изумления.

— Ес-если… — запинается он. — Если я совсем неправ и… — Он тянется, чтобы забрать букет обратно.

— Ни за что, — говорю, прижимая его к себе. — Не могу поверить, что ты сделал это для меня.

— Да это пустяк…

— Нет, это большое дело, — говорю я решительно. — И на самом деле я собиралась прийти сюда, чтобы сказать тебе, что ты не «половина». Наоборот, наблюдать за тобой заставило меня понять… Если твоё сердце разбивается от такой любви, в промежутке появляется ещё больше места. Ты расширился. Всё это чувство остаётся с тобой, и это только делает тебя больше. Носок без пары — всё ещё носок. Ты можешь найти ему пару.

Его взгляд на мне — будто я самая красивая вещь, которую он когда-либо видел, но я уже замечаю игривый изгиб его улыбки.

— Твой романтический жест — это назвать меня носком?

— Кэл! — фыркаю я, пытаясь не лопнуть от смеха. — Давай! Я ведь не высмеивала твой сырный букет, который они могли бы использовать как «реальность против Pinterest»!

Его смех звучит так, что мне хочется раствориться. Если этот человек не целый, то никто на Земле не может быть целым.

Но прежде чем я успеваю расхохотаться вместе с ним, он поднимает меня и целует. И, как всегда с Кэлом, это полностью поглощает меня. Его руки держат меня так, что я на полметра в воздухе, но без страха падения. Он целует так, будто я — человек, который помог ему снова дышать.

Когда всё кончается, он ставит меня на землю, я ошеломлена. Я словно персонаж мультфильма со звёздами над головой.

— Знаешь, мне кажется, идея «двенадцати дней Рождества» мне нравится, — говорит он.

— Наверное, мне нужна будет помощь, чтобы пройти через это.

— Мы ведь через три дня обратно в Нью-Йорке?

— Да, я уже забронировал столик на следующую неделю в том Kit Roth ресторане, который хотел тебе показать.

— Ты был так уверен, что я скажу «да» твоему сырному букету?

Он аккуратно задвигает мне волосы за ухо.

— Я подумал, раз у нас два праздника про чудеса, то и мне должно достаться одно тоже.

Благодарности

Писать благодарности к такой короткой истории кажется слишком изысканным, но рождественские романы — это ведь именно про изысканность! Я постараюсь быть краткой, обещаю.

Лорен Плюд — огромное спасибо, что восприняла меня всерьёз, когда я упорно настаивала на том, что праздничная коллекция должна включать еврейскую историю. И мне нравится твоя смелость — ты дала мне её в обмен на то, что я сделала историю с популярными приёмами! Все победили! Линдси Фейбер, надеюсь, эта книга наполнена всем тем «маслом», которое тебе нужно. Спасибо за всё, что ты делаешь, чтобы я могла быть лучшей версией себя. Спасибо Венди Шерман за то, что знала меня настолько хорошо, чтобы понять, как я буду радостно взволнована возможностью написать эту историю. Спасибо Биллу Сиверу за то, что снова оказался лучшим редактором. Спасибо Анне Барнс и Кэтрин Кирк за ценные замечания — первое при внимательной вычитке, второе при холодном чтении! Спасибо Миранде Гарднер, что сопровождала этот проект!

Огромное спасибо Алексе Мартин (и, видимо, Деррику тоже) за инсайдерскую информацию о НФЛ. Кто меня знает, тот понимает, что я никогда бы не смогла реалистично разбираться в футболе! Но мне повезло, что Алекса не держит это против меня, а вместо этого помогла придумать предысторию Кэла. Если вам нравятся футбольные романы, очень рекомендую серию Playbook от Алексы (говорю с уверенностью, потому что я была её фанатом ещё до того, как заставила её стать моей подругой).

Спасибо Джульет Изон и Элисон Хаммер за то, что вы лучшие ранние читатели (всегда и, надеюсь, навсегда).

Спасибо Мириам Гуццард за то, что настояла на том, чтобы я написала книгу о детях с большой разницей в возрасте в семье. Надеюсь, я достойно отразила твою ситуацию (и твоё имя!), даже если не дала книжной версии братьев Мириам возможности её «мучить». Люблю тебя!

Дэниел, я люблю тебя. Спасибо, что стал почётным чарлстонцем.

В заключение хочу сказать несколько слов о межконфессиональных семьях. Я выросла в такой семье, и мои родители всегда показывали, что разнообразие в семье может быть невероятно красивым. Им повезло, что их родители были из поколения, которому не обязательно было это принимать, но они приняли: моя бабушка, которая была христианкой, сидела со мной на бимах во время моего бат-мицвы, и я всегда считала, что такая любовь, уважение и принятие — лучший подарок, который могла дать мне вся моя семья. Надеюсь, у нас у всех будет мудрость пускать в нашу жизнь людей, отличающихся от нас.

Переведено каналом Книжный шкаф

https://t.me/lilybookcase

Notes

[←1]

(прим. Светильник)

[←2]

(прим. Алые, розовые или белые декоративные растения в горшках)

[←3]

(пер. Счастливого Рождества)

[←4]

(прим. Игра слов: turtledoves)