Вера для мажора. Услышь меня

Часть?

Ника Оболенская

Вера для мажора. Услышь меня

1. Вера. Энтузиаст

— Мальчики, я не смотрю! — кричу, залетая в мужской туалет. — Щас быстренько пописаю и свалю.

А что поделать, если в женский — километровая очередь, а мочевой пузырь у меня один, единственный и неповторимый? Я и так терпела дискомфорт почти час.

Парни у писсуаров скалятся, выворачивая морды. Их голоса сливаются в один дребезжащий гул. Мельком читаю по губам, к кому из них я могу присесть на шесток.

Мачомены херовы.

С писькой наголо, а все туда же!

В другой ситуации я бы с удовольствием посабачилась в ответ, но я сейчас просто лопну!

Какая-то парочка энтузиастов неистово и с огоньком сосется у зеркала. Телка так приникла к эмче, что еще немного — и рыжуля покажет фокус самки богомола. Откусит бедолаге башку. Ее рука с опасно длинными красными когтищами активно шурует в районе его ширинки.

Буэ! Мерзость-то какая!

Едва сдерживаю рвотный позыв, захлопывая за собой дверь свободной кабинки.

Делаю свои делишки, а когда тяну дверь на себя, нос к носу сталкиваюсь с тем самым энтузиастом. Уперевшись руками в проем, этот выживший самец богомола преграждает мне путь.

Черт! Я его не услышала!

Быстро стреляю глазами ему за спину, но его бесноватой телки на горизонте не видать.

В ахуе несколько секунд молча пялюсь на эту оборзевшую блондинистую морду. Морда, кстати, смазливая. Черты лица хоть и крупные, но достаточно гармонично сочетаются между собой.

Я бы, может, в другой ситуации, даже признала парнишу красавчиком… но всю малину портит выражение на этой породистой морде.

Такое, знаете, скотское.

Будто он уже заранее оценил меня, купил, поимел и бросил. А я в лучших традициях бразильских сериалов еще стопятьсот серий бегала за ним, пытаясь доказать, как он мне безразличен.

Ага, щаз! Бегу и падаю!

— Привет, — гудит он, растягивая звуки.

Его голос настолько низкий, что пробивает мою тугоухость.

— Клапан прижало? — ершусь и поджимаю губы.

Богомол, покачиваясь, дергает ртом в подобии ухмылки, и из этого рта вылетает:

— Сколько?

Ну что я говорила?

Складываю руки на груди и неторопливо окидываю взглядом эту отрыжку мудака… ой, простите, мужика!

Хотя, нет, постойте. Я не ошиблась.

Одетый в моднявые шмотки пижон, благоухающий как парфюмерный бутик — и есть мудак. Наверняка у него полный лопатник денег и кро-о-охотный кривой член.

— Ты явно ошибся адресом, — говорю, смело глядя в нахальные и какие-то пустые глаза. — Я не трогаю чужие писюны за деньги.

— Филантропка, что ли? — ржет этот гад и резко подается вперед, почти втискивая меня обратно в кабинку.

Лицо обдает сивушными пара́ми. Да он же пьяный в дрова!

— Ради такого случая могу дать за щеку бесплатно.

Я успеваю прочесть эту пошлятину по губам, когда еблан сгребает меня в охапку и прижимает к своему сокровищу в штанах.

Э, какого!..

— Пусти, урод! — рявкаю и толкаю его в грудь, отвоевывая пространство для вдоха.

От него так смердит алкашкой, что я рискую окосеть, просто надывашись ею.

— Люблю строптивых, — выдает козел и глумливо скалится. — Давай-ка, открывай ротик, у папочки для тебя есть леденец.

— Я те щас его отгрызу! — рычу, выкручиваясь из объятий.

Гандон совсем теряет берега, наваливаясь на меня. Его руки шарят по моей заднице, больно тиская. Губы шевелятся у моего уха, чувствую как его грудная клетка вибрирует, но я ни хрена не слышу, что он там говорит. Кровь долбит так, что голову ведет.

Пока мозг впадает в ахуенез, тело начинает действовать: резко двигаю коленом вверх и впечатываю его в мужской пах. В ту же секунду мудак отпускает меня и с болезненной гримасой на роже складывается пополам.

Не сдержавшись, на адреналине даю ему смачного подсрачника, отправляя поближе к толчку.

— А-а-а! — Его рев настолько громкий, что улавливается даже моими оглохшими ушами.

Повернув ко мне лицо, мудила выплевывает:

— Ты че творишь, сучка?!

Сам первый начал, вонючий песий сын.

— Показываю, где твое место. Да чтоб у тебя член отсох! — кричу напоследок и свинчиваю отсюда нахрен на пятой космической.

Руки я уже мою в женском туалете. И торчу там еще добрых двадцать минут, не рискуя попасться на глаза любителю давать всем за щеку.

Внутри все кипит от негодования. Надо было еще и нос ему сломать!

Бросаю взгляд в зеркало. Там отражается девица с разноцветным гнездом на голове — моя гулька на макушке давно растрепалась, — с глазами дикошарой кошки и свекольными щеками.

Рядом торчит расфуфыренная мадам. Бросая на меня презрительные взгляды, она вазюкает блеском по губам-пельменям. Закончив с бьюти процедурами и сморщив отпиленный нос-мухоловку, шлепает губищами. Она явно обращается ко мне, но у меня нет сил разбираться с ее пельменной артикуляцией.

И я тупо киваю:

— Ага.

Пальнув по мне взглядом на прощанье, мадам цокает на выход, а ее место занимает точно такая же мамзель. Их на одном заводе штампуют, что ли?

Прикрываю глаза, отгораживаясь от внешнего мира темнотой и тишиной.

Капец, сходила, Вер, за хлебушком…

2. Вера. Сделай ему больно!

Вываливаюсь вместе с толпой девиц из тубзика.

Первые пару минут дергаюсь, ожидая, что вот сейчас из темноты как выпрыгнет Энтузиаст с микрочленом, как уволочет меня на разборки из-за разбитых яиц.

Но все тихо и спокойно (если так можно сказать о клубе), и я расслабляю булки.

Народ колбасится под очередной диджейский сет. Басы резонируют мне прямо в грудную клетку, ускоряя сердечный ритм. Лучи стробоскопов режут пространство на стоп-кадры, придавая моим движениям резкости и флеш-скоростей.

Пробираюсь мимо толпы к бару. Во рту после разборок сухо, как в пустыне.

Леха — знакомый бармен — кивает мне гривой и толкает в мою сторону большой стакан апельсинового сока.

Облокачиваюсь грудью на стойку, тяну прохладную сладость, покачиваясь в ритм.

Я могла бы сказать, что музыка оглушает, но в моем случае это оксюморон. Я не слышу большую часть звуков.

Девчонка рядом, в платье, напоминающем пояс, едва справляется с координацией, пьяно моргает, а потом машет Лехе рукой.

Встречаемся с ней взглядами, и та расслабленно мне улыбается, салютуя стопкой с горящим синим пламенем. Растягиваю губы в ответ и чокаюсь с ней своим соком, ловя ее вайб.

Ауф.

Если не считать минусы, то здесь прикольно — громко, заряженно и нет нужды с кем-то общаться через рот.

Из минусов — толкотня меня

Второй минус — цены космос! За вот такой стакан сока я бы выложила два кэса, если бы Леха брал с меня бабки. Две тыщи рубасов, Карл! За сок, перелитый из пачки в стекло.

Но Эйфория не зря считается самым крутым клубом в городе — ценник оправдывает статус элитного заведения. Здесь, обычно, тусят всякие блогеры, сливки-ленивки и золотая молодежь, которую я называю «позоло́тка».

Интересно, мистер Яйца Всмятку чье-то золотко?

Вспоминаю его взгляд «я все папе расскажу», и аж на сердце радостно.

Какой-то мачомен оттирает меня плечом от моей пьяненькой соседки. После непродолжительного общения, подхватывает ее под ручку и бодро уводит в неизвестном направлении.

Ну или известном… это как посмотреть. Знакомая хостес рассказывала, какие здесь в тайных комнатах творятся оргии.

Да, третий минус как раз-таки касается магии вне Хогвартса.

Пафосный клуб просто кишит мачоменами. И они постоянно путают это место с рынком шкур.

Не осуждаю... Многие девушки, возможно, пришли сюда именно за этим.

Но сильно негодую! Сделайте уже отдельную проходку для «избранных», промаркируйте их, в конце концов! Выделите уголок, и пусть они там «охотятся» и не будоражат общественность.

Потому что, когда какой-нибудь резвый и оборзевший начинает тебя «снимать», это реально бесит.

Обычно, я сразу сообщаю дяде, что телка не ведется на его харизму, и посылаю на три буквы.

В тяжелых же случаях…

Да че тут рассказывать, вы уже все видели. Связка коленка-пах-ноги-в-руки работает безотказно.

Надеюсь, Энтузиасту моих предварительных ласк хватило с лихвой и он унес свое хозяйство в прекрасное далеко. Ну или куда после такого едут мажористые позоло́тки, размазывая сопли по лицу? Наверное, к мамке с папкой жаловаться…

В момент этих ленивых размышлений кто-то резко хватает меня за плечо и разворачивает к себе.

Какого банана?!

Вытаращив глаза смотрю… на того самого Энтузиаста с леденцом в штанах. На его ухмыляющейся роже идет какой-то мыслительный процесс.

— Попалась, зараза! — злорадно скалится. Белые зубы в свете неона выглядят крипово.

И только я открываю рот, чтобы послать дубину в пешее эротическое, как в ту же секунду горячие наглые губы запечатывают его.

Ах-ре-не-ть! Я даже пискнуть не успеваю. Тело в параличе, сознание — в шоке!

Ручищи Энтузиаста стискивают меня до боли, а хозяин этих конечностей таранит мой рот своим языком. Мерзкий слизень!

«Вера, сделай ему больно!» — ловлю мысль за хвост и резко смыкаю зубы. Во рту появляется металлический привкус.

Чувак тут же отлипает от меня. Его пальцы закрывают рот, и я не могу разобрать, что он говорит.

Да пофиг!

Хватаю свой стакан и выплескиваю сок прямо в противную рожу.

С тебя два косаря, говнюк!

Гребаный Энтузиаст жмурится, и я пользуюсь этой заминкой. Сжимаю кулак и от всей души впечатываю его в лицо мудака.

Тачдаун! Костяшки немеют, отдачей сводит плечо, но удар вышел — закачаешься! Там явно что-то хрустнуло!

Мудак хватается за нос, а я подныриваю под его руку и сваливаю отсюда нахрен. В башке панически бьется: «Если догонит, мне кабздец!»

Добравшись до дома, еще полночи ворочаюсь на простынях, гоняя в башке мысли о дважды отмудоханном мажоре.

Блин, а если он и правда меня найдет? Прилупит в нашу коммуналку с папа́ и мама́ за ручку и предъявит счет за кривую носопырку и помятые яйца? А меня нет сто тыщ миллионов! Ведь именно столько этот говнюк и запросит.

Засыпаю с трудом и подскакиваю как ошпаренная от вибрации будильника. Ба за стенкой задорно стучит клюкой по батарее. Переживает моя, что просплю и не возьму ей талон в поликлинику.

Ы-ы-ы. Шесть утра. Прибейте меня!

На работу еду разбитая и злая, пялясь в окно маршрутки на пасмурное небо.

В потоке машин замечаю красную спортивную тачку. Тюнинг, тонировка, литье — все дорохо-бохато. Зверюга, наплевав на поворотники, рыскает из ряда в ряд, ревом распугивая сонных водятлов и городских голубей. Наверняка везет чью-то богатую жопу в ее светлую жизнь.

Уныло провожаю тачку взглядом и снова вспоминаю вчерашний конфликт в клубе.

«Ну, ОМОН с утра хату не разнес, уже хорошо!» — оптимизм из меня так и прет. — «Да и вообще, Зайцева, нечего трястись как заяц»!

Точняк! Этот мудак же явно из другого мира. Ставлю хабаровск (купюра номиналом в пять тысяч рублей — прим. автора), что он уже и забыл обо мне.

Как оказалось — нет.

3. Тим. Похмелье, труп и батя

Ой, бля-я-я! Моя башка.

Череп раскалывается так, что, одно неловкое движение — и мозг вытечет через уши. В них уже стоит противный гул. Во рту сушняк, язык намертво прилип к нёбу и еле ворочается. В нос бьет тошнотворно кислый запах перегара.

Морщусь, и тут же едва не скулю от полноты ощущений.

Ебать, как все болит!

Похмельный ад комплектации «комфорт плюс».

Че там мир?

Я приоткрываю один глаз, и свет вонзается в мозг, разбивая мою черепушку к хуям. Звон, кажется, становится громче.

Не-не-не, я еще маленько полежу. Мир подождет.

Кряхтя, как дед, перекатом ухожу на другой бок и тут же натыкаюсь на чью-то конечность.

Холодная, блядь!

В ужасе распахиваю глаза.

Рядом лежит тело. Некстати в башку лезут все сводки новостей о трупаках, найденных после вечеринок.

Ебаный ты нахуй!

Приглядываюсь к телу бабы, лежащей рядом. В розовых трусах и с копной то ли русых, то ли каштановых — то ли еще какого-то там, блядь, цвета — волос, прикрывающих лицо.

Грудная клетка медленно поднимается и опускается.

Фу-у-ух.

Скручиваю паничку до минимума и снова морщусь от звона в ушах.

До мозга медленно доходит, что это гребанный звонок в дверь. Такой настойчивый, будто за ним толпа кредиторов с полыхающими жопами.

— Идите все нахуй! — хрипло рычу я, падая лицом в подушку.

Звонок не умолкает. Он с каждой секундой, сука, становится все громче.

Труп в розовых стрингах на сочной жопе что-то выло там мычит.

А-а-а, бля-я-я.

С трудом отдираю себя от постели и, пошатываясь, натягиваю брошенные на пол джинсы.

Прохожу мимо гостинной. Там — апокалипсис. Пустые бутылки, мусор, куча бокалов на всех поверхностях, чей-то розовый лифчик на торшере...

На часах нет и девяти утра.

Пиздец!

Только один человек способен поднять меня в такую рань.

Добираюсь до двери, щелкаю замком и распахиваю ее.

На пороге стоит отец.

В дорогом костюме и с такой свежей рожей,

— Какими судьбами? — Подпираю косяк плечом.

Из-за спины отца, прижимая к себе планшет, испуганно таращит глазищи его помощница. Ей я дарю похабную улыбочку.

С каждым разом они у него все моложе и моложе. Может, мать не зря потребовала развод?

Трезвый и злой как черт батя молча отстраняет меня и заходит в квартиру. Медленно скользит взглядом по картине разрухи и останавливается на моем помятом лице.

— Это что? — В его презрении можно купаться.

— Упал. — Издевательски пожимаю плечами. — Полы скользкие.

— Где ты сегодня должен был быть? — тянет отец таким тоном, что я сразу выкупаю — мне пизда.

Лихорадочно пытаюсь вспомнить.

— Тебя два часа назад ждала команда! — выплевывает он, раздувая от едва сдерживаемого гнева ноздри. — А твое интервью вот уже как полчаса назад началось. Без тебя!

Его голос гремит в холле, подкармливая мое похмелье.

— Сорян, занят был. — Смотрю на него, стараясь изобразить на роже раскаяние.

Из спальни в этот момент бочком выползает заспанная Каштанка и удостаивается особого отцовского внимания. Сверкая большими сиськами и задницей, она юркает обратно.

— Вижу, чем ты был занят! Ты хоть понимаешь, что людей подвел?!

Фыркаю. Ебать, сколько пафоса!

Будто сам не собирается наебать избирателей, изображая примерного семьянина, пока с матерью втихушку пилят мою наследственную массу.

— Тоже мне, трагедия. — Широко зеваю. — Никто ж не умер. Соберешь заново свою шушеру. Нарисуют мне нимб, крылья прихреначат, текст в зубы дадут, и я снова буду петь, какой ты белый и пушистый.

Я шлепаю в кухню, по пути загребая ногами бутылки и прочий треш. Пью прямо из-под крана.

— Мы с тобой договаривались, что ты завязываешь со своими загулами! — не унимается папаша, стоя над душой.

Сую башку под струю холодной воды.

О, да!

Становится даже сносно. Настолько, что я молча выслушиваю тираду папеньки о моих подзаебавших общественность тусовках.

От лица заебавшейся общественности выступает мой папаня. Если вы еще с первого раза не вкурили, ага.

— Это уже переходит все границы, — шипит он, брезгливо указывая пальцем на срач вокруг. — Мне для полного счастья только не хватает заголовков об аморальном поведении сына!

— А что, котики уже не в топе? — Вскидываю брови и переглядываюсь его раскрасневшейся помощницей. — Котиков любят больше проворовавшихся чиновников.

— Ты как с отцом разговариваешь?! — взвивается он, багровея от гнева. — Или тебе показалось мало той нервотрепки, что устроили нам из-за дочки полковника ГРУ и наркоты.

Блять!

— Она-то здесь при чем? — Забывшись, тру пальцем переносицу, и та тут же отзывается острой болью.

Со Снежиной вышло реально стремно, но вина тогда была на одном конкретном человеке. Точнее, на одной суке.

— А при том, — с шипением выплевывает батя. — Что мне едва в жопу по плечи не залезли за ту выходку!

Да, батя у Карины карал всех анальным фистингом нещадно и с размахом.

Прислоняюсь к столешнице и складываю руки на груди.

— Ну нахуя я тебе в этой гонке нужен? Тебе только и надо, что забыть о проблемном сыне, и тогда он не будет позорить славную фамилию Сафоновых. Я как образец морали — мимо.

Лицо отца искажается. Кажется, сейчас из ушей повалит черный дым.

— Ты хоть понимаешь, что твои выходки — это теперь и мои проблемы? Что каждый твой прокол — это повод для моих конкурентов копать под меня?

— Не поздновато ли спохватился, бать? — цинично цежу я, пожимая плечами. — Воспитывать надо было меня лет в шесть.

Я жду взрыва, но батя задумчиво пялится на меня, потирая подбородок.

— Воспитывать, говоришь, поздно? — Оборачивается к помощнице. — Юль, что у нас на повестке?

— Садики, школы, детские площадки, расселение старого фонда, обманутые дольщики… — начинает она перечислять, но отец морщится.

— Не то, не то!

— Вы хотели поддержать детей с особенностями, — после паузы тихо подсказывает мышка Юля.

— Точно! — Отец щелкает пальцами. — Дай ему адрес! А ты…

Он снова прожигает меня своим фирменным взглядом «я тут босс».

— С сегодняшнего дня, сынок, ты идешь работать, — произносит торжественно. — На благо общества. Будешь всеми силами обелять свою засратую репутацию.

— А если я не хочу? — с вызовом встречаю его взгляд, улыбаясь как сумасшедший.

Надо же, придумал. Работать. Ниче, что у меня практика в универе? Похуй, что я на нее забил болт и просто куплю этот отчет.

Сам факт. Я и работать. Бред же!

— Сегодня. Тебя будут ждать по указанному адресу, — цедит слова отец. — И не дай бог, тебя там не окажется.

— Поставишь меня в угол? — хмыкаю.

— Оставлю тебя без бабла и тачки, — роняет веско. — И это только цветочки, сынок.

Поправив пиджак и пригладив волосы, батя отчаливает вместе со своей серой мышью.

— Как вы там говорите? — доносится его голос из коридора. — Вся кринжатина твоей жалкой жизни окажется лучше моих ягодок. Понял?

Громко хлопнув дверью, папаша ставит точку в нашем диалоге.

Задумчиво выстукиваю пальцами ритм, пялясь как дебил в окно.

Ну он же не всерьез? Или рил?

Зная моего дорогого папашу — угроза остаться без бабла очень даже реальна.

Ой, бля-я-я.

4. Тим. Наставник

От прикосновения ледяных ладоней к спине едва не вздрагиваю.

Бля, забыл уже о Каштанке в спальне.

— Это твой папа был? — сладким голоском тянет она, наглаживая мои плечи.

— Нет, он так прикалывается, — хмыкаю и разворачиваюсь к ней.

Кисуля хохочет. Большие сиськи призывно трясутся.

— Пошалим?

Она тянется ко мне с поцелуем, но я снимаю ее руки со своих плеч и с сожалением уворачиваюсь от спелых дынек.

— В другой раз, малыш, — говорю, прокручивая на репите слова отца.

— Эй, Сафонов, я вообще-то ради тебя парня бросила! — возмущается Каштанка, имя которой выветрилось из моей башки раньше алкоголя.

Шлепаю ее по аппетитной заднице в розовых трусах.

Член вяло трепыхается в джинсах, но, положа руку на сердце, меня сейчас больше возбуждают нарисованные батей перспективы, чем задорно потрахаться.

— Это ты, конечно, погорячилась. Собирайся, может, он тебя еще простит.

— Да ты гонишь?!

— И руки у тебя, кстати, ледяные. Как у трупа. Сделай с этим что-нибудь.

— Да ты… — От злости у нее на лице появляются красные пятна.

— Дверь можешь просто прикрыть, — бросаю ей и шлепаю в душ.

— Какая же ты мразь! — орет мне вслед.

— Ага. — Теряю к ней всякий интерес. — Дверь. Не забудь.

В душевой врубаю тропический дождь и делаю воду погорячее. Подставляю гудящую башку под ласковые струи.

Чистый кайф.

Еще бы сраный ультиматум бати его не обламывал.

Сказал, что ждут? Ну

* * *

Паркуюсь рядом с табличкой «не загораживать выезд» и вываливаюсь из прохладного салона в жаркое вечернее марево.

Адрес привел меня к трехэтажному зданию с вывеской «Громкая тишина».

Хмыкаю. Какой дебил придумал такое название?

Ладно, похуй. Я тут ненадолго.

Вхожу внутрь и, не церемонясь, заваливаюсь в кабинет к директорше.

— Здрасьте! — Распахиваю дверь без стука. — Сафонов.

Тетка отрывается от монитора и строго смотрит на меня поверх очков.

— Сафонов? — брезгливо переспрашивает она.

— Во плоти, — киваю я, чувствуя, как ноет переносица.

Рожа после вчерашнего у меня, конечно, покоцанная.

— Вы опоздали, — роняет она с таким вздохом, будто я ее порядком подзаебал уже.

— У меня были дела. — Лениво пожимаю плечами и делаю пару шагов по кабинету.

Обычный такой. С дешевыми пластиковыми панелями, линолеумом и кучей аляповатых рисунков на стене.

Срань полная, короче.

Тетка в ответ на мою реплику смотрит так, будто ей — карге старой — доподлинно известно, что я после того, как привел себя в порядок и пожрал, проебланил полдня, играя в плойку.

— Ваш отец обо всем договорился, — говорит она без особого энтузиазма. — Вы поступаете к нам в качестве разнорабочего. Испытательный срок — месяц или пока я не решу, что с вас достаточно.

Ну, то есть, батя нихуя не пошутил?

Окей.

— Слушайте… — Быстро стреляю глазами на табличку на столе. — Валерия Дмитриевна, вы же все прекрасно понимаете?

Тетка согласно кивает.

— Зачем нам друг другу осложнять жизнь? — вкрадчиво уточняю у нее. — Скажите сколько, я выпишу чек, и мы с вами разойдемся, довольные друг другом.

— Скажите, Тимофей, вы считаете меня настолько недалекой? — зачем-то спрашивает она, буравя во мне дырку своим змеиным взглядом.

— То есть нет?

— Ни в коем случае, — качает она головой.

Перевожу на нормальный язык.

Батя уже забашлял этой грымзе столько, что даже если я тут буду перед ее носом трясти волыной, она все равно не даст заднюю.

Вот же срань!

— Прекрасно, — говорю я, мечтая как минимум разъебать тут все. — А что я буду делать? Громко молчать, тихо петь? Или, может, беззвучно орать? Вы не стесняйтесь, говорите сразу. Я обучаем.

— У вас будет наставник, — игнорирует она мой сарказм, что-то печатая в телефоне.

Пару минут я лениво разглядываю потолок, чувствуя, как копится счет к старику с его ебучими идеями и идеологиями.

Ну ничего, Валерия Дмитриевна, вы сами напросились. Потом не войте.

Открывается дверь. Оборачиваюсь на звук, и у меня едет вниз челюсть.

Отвисает нахуй, падает на пол и бьется там о паркет.

Буквально!

В дверях стоит она. Та самая зараза, что вчера устроила из моих яиц омлет, а из моего носа — мясной фарш.

В ахуе сканирую пигалицу снизу вверх, отмечая наличие ровных ног, которые обтягивают драные джинсы. Сиськи я еще вчера заценил, но сегодня на ней черная футболка со скелетом.

На башке огромные белые наушники.

Разноцветные волосы собраны в небрежный пучок, а в огромных, колючих глазах читается точно такое же ледяное презрение, как и вчера.

Внутри закипает злость и еще какая-то хрень.

Девчонка смотрит на меня, и ее губы растягиваются в едва заметной, но самой ядовитой ухмылке на свете.

Зараза!

Директорша за моей спиной произносит:

— Вера, знакомься! Это Тимофей Сафонов. Твой новый подопечный.

Я недоверчиво бросаю взгляд на тетку.

Серьезно, блядь?

— Тимофей, это Вера Зайцева. Ваша наставница.

Охуеть. Она не шутит!

5. Вера. Бабуин

Спина после смены в рестике отваливается. Сегодня по случаю банкета посуды на мойке было в четыре раза больше.

Убиться просто!

Устало пялюсь в одну точку, пока автобус ползет в пробке. Сил нет ни на что, но я обещала МамЛере заехать и помочь с гуманитаркой.

Вообще-то, она Валерия Дмитриевна, но мы давно с детьми окрестили ее Мамой Лерой. У нее огромное доброе сердце и желание помочь каждому. За всю свою жизнь я не встречала еще одной такой же самоотверженной женщины. Ну разве что моя бабуля.

Не, МамЛера реально святая!

Благодаря ей центр процветает, а благотворительный фонд при нем обрастает меценатами с баблом в карманах.

И это все ради детей!

От остановки шлепаю в сторону входа. Тучи, к вечеру плотно затянувшие небо, наконец решили разродиться дождем.

Теплые капли падают мне на макушку, стекают за шиворот, и я ловлю себя на том, что забыла… Забыла, как шумит дождь.

Острое чувство тоски проворачивает ножичек в сердце. Запрокидываю голову, подставляя лицо утешительным поцелуям.

Эй, я не жалуюсь! Это секундная слабость.

Есть вещи пострашнее того, что произошло со мной. Например, смерть. Она вообще необратима.

К тоске примешивается чувство горькой утраты.

Черт! Ладно. Скажу один раз и больше не хочу развивать эту тему.

Мои родители погибли в автокатастрофе, и я в один день осталась сиротой. Я провела в приюте незабываемые полтора года, пока моя бабушка билась с бюрократической машиной, пытаясь оформить опеку надо мной. Она победила, и теперь мы вместе. Все, конец.

А-а-а, про глухоту забыла! Нет, я родилась абсолютно нормальной. В приюте часто простывала, и один раз так, что оказалась в больнице. Бабушка говорила, что та директриса-крыса пыталась поначалу скрыть серьезность болезни. Упустили время, пошли осложнения, и больше всех пострадал слух.

Вряд ли вам интересны подробности моего лечения — у меня папка толщиной с полено! Но, говоря простым языком, моим несчастным слуховым нервам пиздец. И с каждым годом размер пиздеца все больше.

Эй-эй-эй! Я же просила не жалеть!

У меня есть еще шанс вернуть себе хотя бы часть звуков. Но это дорого. Нет, не так. Это ОЧЕНЬ дорого.

Я жду свою очередь по квоте уже второй год и не теряю надежды.

А пока… пока я помогаю тем, кто еще не может помочь себе сам.

У ворот центра застываю, с удивлением разглядывая инородное тело.

Именно так и смотрится в нашем тупичке низкий спортивный зверь кричаще-красного цвета. И как любое инородное тело вызывает воспаление зависти и целый хоровод мыслей, самые приличные из которых: «Живут же сволочи!» и «Что за мудак тут бросил свое корыто?!»

МамЛера бы меня за такие слова укорила взглядом, но это она святая, а я вот ни разу.

Будь моя воля, угнала бы это роскошное чудовище, загнала за бешеные бабки и потратила их… Черт, ладно, это утопия.

А вот реальность этому водятлу очень не понравится. Пишу знакомым парням в чатик стопхама и скидываю фотку с координатами.

Довольная двигаю ко входу. Прохожу турникет и киваю охраннику. В

МамЛера беспокоится и шлет смс. Отбиваю, что уже на месте.

Захожу в ее кабинет, и улыбка прилипает к губам.

Напротив директорского стола стоит тот самый бабуин, которого я вчера от души угостила в клубе.

Его рожа, украшенная по такому торжественному случаю двумя фонарями, удивленно вытягивается.

Черт, отвлеклась! Ловлю в фокус лицо МамЛеры.

— Вера, знакомься, это Тимофей Сафонов, твой подопечный, — произносит она, четко артикулируя губами.

Сириусли?! Это шутка такая?

Я перевожу охреневший взгляд на бабуина. Тот пялится на МамЛеру с точно таким же ахуем в глазах.

Я?! Наставницей этой говняшке на палочке?!

Да у меня щас жопа заполыхает так, что зарево можно из космоса увидеть!

— Покажи ему пока центр, Вер, — МамЛера забивает гвозди в мою крышку гроба. — И расскажи об обязанностях волонтера.

Капец. Она не шутит!

6. Тим. Ведьма

— Столовая, кухня, служебные помещения, — колючка Вера тихо бубнит себе под нос, поочередно тыкая пальцем на двери. — Туалеты. В общем-то, все.

— А на этажах выше? — киваю на лестницу.

— Тебе там делать нечего.

Честно говоря, мне глубоко па-ху-ю, что у них тут и как.

Но пока Вера, которой больше подошло бы имя Стерва, водит меня по первому этажу, я без палева пялюсь на ее задницу.

Откормить бы малеха. А так ничего. Зачетные булки.

Будто почувствовав мой взгляд, Стерва-Вера разворачивается ко мне.

Складывает худые ручонки на груди, и я тут же очерчиваю приятные глазу округлости.

Этих девочек я бы тоже потискал… если бы не кислое, противозачаточное выражение на мордашке их хозяйки.

— Если ты еще хоть раз протянешь ко мне свои клешни, — неожиданно громко сообщает мне, буравя своими глазищами непонятного цвета. — Я оторву их тебе и засуну в жопу. Усёк?

Хмыкаю в ответ на этот жаргон:

— Ручки только не сломай.

У нас разница в габаритах почти вдвое. Мне кажется, я ее талию обхвачу одной ладонью. А учитывая ее общий, худосочный вид — с легкостью сложу в компактный остро-режущий комок.

Стерва крутит перед лицом кулачком, на пухлых губах снова эта ядовитая улыбочка.

— Не переживай, на тебя силенок хватит.

— И не думал. — Жму плечами. — Да и ты не в моем вкусе.

— На-а-адо же! А какого хера ты ко мне полез?

— Сам до сих пор в ахуе. — Пожимаю плечами.

Стерва морщится и делает какой-то быстрый жест рукой.

— Что за вуду? — Двигаю пальцами в воздухе.

В ответ получаю такой надменный взгляд — мать бы обзавидовалась

— Зрение подводит? — язвит она, цокая языком. — Проклятие на недельный запор наслала.

— Смело. Чем еще удивишь?

Вчера под убойной дозой алкоголя она мне показалась весьма экзотичной. Но сегодня эта фурия в дешевых шмотках и с радиоактивным фоном на башке уже не кажется мне привлекательной.

Ни манер, ни фактуры, ни того лоска, к которому я привык. Совсем не ровня.

Стерва-Вера охотно отвечает:

— Говорят, что очистительные клизмы из скипидара очень помогают. Обязательно попробуй!

— Остро! — Хлопаю в ладоши. — Очень остро! Надеюсь, твой язычок такой умелый не только со словами?

— Надейся, — хмуро бросает мне, не сводя с меня злобного взгляда.

Впервые сталкиваюсь с такой неприкрытой агрессией.

Склоняюсь к заразе ниже. Невольно вдыхаю ее запах. Вопреки моим представлениям о ней Ведьма пахнет тонко и неуловимо. Никаких резких нот или удушливо-тяжелого люкса. Только чистая кожа, ваниль и дождь.

Она пахнет так невинно, что у меня неминуемо лезут в башку пошлости, а болт в штанах, как истинный джентльмен, встает при виде дамы.

Блять! Че за изврат?!

— Признайся, злюка, — произношу хриплым голосом. — Тебя в прошлом поимел какой-то недоумок, и теперь ты лелеешь свои обидки, изображая из себя бабу с яйцами, и ненавидишь весь мужской род авансом?

Незаметно втягиваю ее запах глубже. Разбираю на тона и молекулы, пытаясь понять — это духи, или ее собственный аромат?

Черт бы тебя побрал, Ведьма!

Ты дешевка и безвкусица, но я уже представил, как ты закидываешь свои длинные ножки мне на плечи, а я толкаюсь так глубоко, что ты…

— Только таких, как ты, — бросает она мне.

— Да-а-а? — Отстраняюсь и оглядываю ее с ног до головы с разноцветной копной волос. — Выходит, я твой личный триггер!

— Не бери на себя слишком много, а то грыжа будет, — незамедлительно получаю подачу.

— Просто признайся, что запала на меня, — не удерживаюсь от подъеба.

— На тебя?! Я?! — Стерва распахивает широко свои раскосые глаза, а следом откидывает голову и заливисто смеется.

— Чтоб ты знал, — произносит, посмеиваясь. — Меня не возбуждают богатенькие избалованные ублюдки, которые привыкли, что им вылизывают очко, а сами — то еще дерьмо! И, кстати, я терпеть не могу блондинов!

С улыбкой ехидны стерва разворачивается и двигает вперед.

Рывком распахивает очередную дверь. Каморка метр на метр. От запаха хлора и каких-то ссаных тряпок режет глаза.

— Это чо за камера пыток?

— Личные апарты, твое Величество! Ведра, швабры, тряпки, дезинфекторы тут… — деловито перечисляет Ведьма. — Воду набираешь в туалете, там кран отдельный есть.

Я в ахуе смотрю на это великолепие, пока она перечисляет мои новые обязанности:

— Собственно все. Приступаешь с завтрашнего дня. Вопросы?

Куда, блядь, поорать?!

— Ты гонишь? — Смотрю на Стерву во все глаза.

Я в жизни ничего не мыл.

— Я похожа на клоуна? — Она копирует мою позу — складывает руки на груди, задирает темную бровь.

Нет, блядь, это из меня хотят сделать клоуна!

— Ну на хуй, я сваливаю, — произношу одними губами, но Ведьма каким-то образом слышит.

— Окей, я тогда передам Валерии Дмитриевне твой отказ. Надеюсь, папочка тебя не сильно будет ругать?

По лицу вижу — издевается.

Вздыхаю и мысленно уговариваю себя не пылить.

— Окей. — Поднимаю вверх ладони. Будем договариваться. — Давай так. Я тебе бабки, а ты за меня моешь полы. Все довольны, все счастливы. И никто никому не делает нервы.

Стерва-Вера сканирует меня взглядом.

— Давай, — кивает головой.

И только я расслабленно выдыхаю, как она добавляет:

— Заодно сообщим ему, какое ты ленивое ничтожество!

Вы щас охуеете, но слова этой нищенки задевают какую-то сраную струну во мне.

— Не пожалей потом, крыска! — выдаю ей в лицо. — А то как бы не оказаться на мусорке.

Двигаю на выход.

— Эй, мажор! — кричит она мне в спину. — Кстати, о мусоре! Я забыла сказать. Здесь парковка запрещена. Знак даже повесили. Но, говорят, дебилы его не видят!

Спустя пять минут я в шоке разглядываю свой мэрс. На капоте и крыше гора мусорных пакетов с каким-то жидким содержимым. Лобаш намертво заляпан наклейками «стопхам»,

Я стою и пялюсь на все это, а в башке только одна мысль вертится: «Жди меня, Ведьма. Завтра я придушу тебя. Собственноручно».

7. Тим. Так даже интереснее

— Чувствую себя пенсом, — с ворчанием отодвигаю от себя доску для игры в скрэббл. — Вы еще б в лото предложили сыграть.

— Саш, у тебя же где-то шашки есть, — невинным голоском произносит Снежина, и так хитро при этом на меня смотрит, что в подъебе можно не сомневаться.

Закатываю глаза.

— Харош ныть. — Лекс, с самого начала отказавшийся играть в «эту еблю с буквами», со смешком пихает меня в плечо и сваливает курить на балкон.

К Бессоновым я нагрянул сразу после того, как, хорошенько выматерившись, отогнал изгвазданную в дерьме тачку на мойку.

Ну а че? Дома торчать в ебучей тишине? Правда и тут тусовкой не пахнет.

Не-е-е, теперь это образцово-показательное семейное гнездышко. И вроде визуально хата осталась прежней, но сама атмосфера…

Бля, будто купидоны кругом наблевали розовым сиропом, и я обеими ногами в эту жижу угодил.

Лекс явно был не в себе, когда позвал эту кудрявую занозу замуж. Но мне даже где-то завидно.

— Столица, как ты его терпишь?

— В твоем случае, Фей, молча, — Кара сама любезность. Только взглядом послала меня на хуй раз пять.

— Еще скажи, что я вам тут трахаться мешаю.

Кара морщит нос и манерно закатывает глаза:

— У тебя от пошлости ничего еще не слиплось?

— Неа. — Пальцем сдвигаю фишки, выкладывая нужное слово. — Секс, кстати, раскрывает чакры. Попробуй.

Снежина поджимает губы, глядя на «жопу» по вертикали, и мстительно выдает:

— То-то я думаю, откуда сквозняк! А это у тебя из чакр поддувает…

Язва.

Посмеиваясь, вываливаюсь на балкон к Лексу.

— Нафига тебе эта мегера?

Затянувшись, друг философски изрекает:

— Вырастешь, поймешь.

— Цитатки из клуба каблуков подъехали? — ржу.

В шутку обмениваемся с бро подзатыльниками и тычками.

— Как родаки?

Кривлюсь, будто лимон сожрал.

— Да как… Как скорпионы в банке. Жалят друг друга, припоминая весь трешак в прошлом. Мать улетела в Милан. Батя бухает. — Устало тру лицо ладонью. — Заебали в дым.

— Сочувствую.

— Ага.

Хмыкаю, переводя взгляд на ночной город.

— Знаешь, что самое стремное? Вот эти фальшивые улыбки для очередного всратого фотосета. Типа кандидат в мэры Сафонов топит за семейные ценности, — делаю пальцами кавычки. — Рил, рожи как у манекенов. Кто-то вообще на это ведется?

Лекс дергает плечом:

— Ну, рейтинги у него неплохие.

— Ага, там целый штаб днем и ночью вылизывает его репутацию до блеска.

Иррациональная обида на отца снова точит изнутри, и я, блять, опять ощущаю себя сопливым пацаном, который подслушивает ссору самых дорогих людей на свете.

Мерзкое чувство никак не рассасывается.

— Прикинь, какую он тут хохму придумал…

Я рассказываю Лексу про кринж с батиным ультиматумом, моей поездкой в центр и встречей с Ведьмой.

— Ты бы видел эту стерву! Отброска, а гонору хватит, чтобы мою бабку-графиню проняло.

Да-да, как бы это ни было ржачно, а бабулька у меня рил имеет дворянский титул. Каждое лето я проводил в ее поместье, и эта старая карга пила мою кровь и вдалбливала в башку ебанный этикет.

Сами понимаете, с каким удовольствием я на него теперь кладу огромный болт. Особенно, когда Анастасия Романовна прибывает с визитом на очередной семейный ужин, который по традиции заканчивается скандалом.

Bellissimo!

— Говоришь, ее зовут Вера Зайцева? — Лекс задумчиво прокручивает в руке зажигалку.

— Угу.

При воспоминании о ее вызывающей мордашке в кровь будто впрыскивается закись озота.

— И волосы у нее… — Лекс делает неопределенный жест рукой.

— Будто радуга взбесилась и надристала на нее, — подсказываю.

— Забавное совпадение. Они работают вместе с Карой.

— Гонишь? — Мои брови взлетают вверх.

— Неа. — Друг качает головой. — Она группу сопровождает в Кристалл на трени. А, кстати, знаешь, что она…

— Что она бешеная сучка и ей бы не помешала прививка от бешенства? — со смешком перебиваю. — Еще в клубе выкупил. Вот это… — обвожу пальцем бланши, — ее ручек дело.

Лекс подвисает на секунду, а потом начинает дико ржать.

— Говорю же, бешеная. И еще эта ее дурацкая привычка пялиться, не моргая. Хотя, может, эта маньячка прется от Ганнибала Лектора…

— Не думаю. Но меня забавляет, что тебя она так зацепила.

— Да, камон! — Закатываю глаза. — Просто бесят такие заносчивые телки.

— Ну-ну, — все еще посмеивается надо мной Лекс.

Идея приходит мгновенно.

— Терминаторша. Поставить бы ее на место. Твоя случаем не сливала ее грязные секретики?

Но Лекс в ответ смотрит странным взглядом, и с улыбкой гребанной Джоконды выдает:

— Знаю один… но не скажу.

— Эй! — толкаю говнюка в плечо.

— Так даже интереснее…

И только я собираюсь начистить его самодовольную рожу, как на балкон влетает Снежина.

— Время видел? — размахивает перед носом Лекса телефоном.

— Фа-а-ак!

Перевожу взгляд с одного на другую. Не выкупаю.

— У вас какие-то ролевые игры в одиннадцать?

Лекс морщится:

— Если бы…

Снежина нетерпеливо отбивает ритм пяткой.

— Папа назначил мне комендантский час. В одиннадцать я должна быть дома, а вы тут уже пятнадцать минут лясы точите!

В ахуе смотрю на нее:

— То есть я еще и виноват?

— Ладно, погнали, — бросает Лекс. — А то мне яйца отстрелят.

На парковке прощаемся.

— Удачи с Ведьмой. — Лекс хлопает меня по плечу. — Она тебе точно понадобится.

— О чем это вы? — непонимающе смотрит на него Снежина.

— Да так. Сафа решил поиграть в экзорциста.

Да уж, завтра я вытрясу из этой Ведьмы всех ее бесов!

8. Тим. Вендетта

Утром, глядя в лицо неприлично бодрой Ведьмы, я уже не так в этом уверен.

Мое собственное состояние застряло между отметками «хуево» и «пиздец, как хуево».

— Фу, от тебя смердит. — Ведьма показательно морщится и машет перед лицом ладонью. — Ты, что, упал в бочку с бормотухой?

Какие мы нежные.

— К слову, это был отличный шотландский виски. — Хрипло выдыхаю в ее сторону. — Но откуда бы тебе такое знать, правда, м?

— Будь добр, не дыши в мою сторону… — шипит, распахивая дверь моего «кабинета».

Ведьма снова делает это. Смотрит на меня, не отводя взгляда. И я впервые замечаю, какого цвета ее глаза. Зеленые как у дикой кошки.

— …а лучше вообще не дыши, — мстительно заканчивает и вручает мне в руки швабру. — Твоя подружка на сегодня. Будь с ней нежен… хотя, о чем я?

И эта гадкая ведьма, закатив свои бесстыжие зенки, сваливает и оставляет меня наедине с обязанностями поломойки.

Блять!

Матерясь себе под нос, пытаюсь совладать с

На полу остаются лужи, и мне с психу хочется на хуй устроить пенальти с ведром в окно. Скриплю зубами, костеря на все лады папашу с его охуенными идеями.

Этот ебанный коридор рил такой длинный!

Позади хлопает дверь, мелкая девчонка с перемазанными краской руками торопливо топает в сторону туалета.

— Не беги, тут сыро, — буркаю ей, но меня явно игнорят.

Конечно, я же невидимка.

Через секунду девчонка с писком летит вперед и смачно шлепает ладошками по полу.

— Эй! Я же говорил…

Рот девчонки кривится, и коридор заполняет вой.

Ой, бля-я-я!

Бросив швабру, шагаю к ней, но меня в плечо уже толкает материализовавшаяся из воздуха Ведьма.

— Дай посмотрю! — Она аккуратно помогает встать девчонке. Черт, у той, кажется, рот в крови. Лицом, что ли, шмякнулась?

Ерошу волосы на затылке, чувствуя себя стремно.

— Ведьма, я ей говорил… — взрывается у меня.

— Ты дебил?! — рявкает она, повернув ко мне лицо. — Она не слышит!

У меня вытягивается лицо.

— В смысле?..

Но Зайцева больше не обращает на меня внимания, она что-то быстро-быстро делает пальцами, при этом беззвучно двигая губами. Мелкая, захлебываясь рыданиями, тоже делает какие-то пассы.

Поддерживая девчонку под руку, Ведьма уводит ее дальше по коридору.

Стираю разводы крови и краски с кафеля.

Пиздец какой-то.

— Ты хоть когда-нибудь мозгом пользуешься? — налетает на меня разъяренная Ведьма.

— Да че не так-то? — пылю. — Я не виноват, что она глухая! Смотреть по сторонам нужно.

— Ах, смотреть! — Голос стервы звучит слишком сиропно.

Еще немного и она вцепится мне в горло бульдожьей хваткой.

— Запомни, Сафонов, здесь твое мнение ебет только швабру. — Брезгливо тычет в меня пальцем. — Я тебе лично дважды повторила про таблички, но раз ты умом скорбный, то стоит это тебе написать на лбу!..

— У тебя недотрах, что ли? — рявкаю, взбешенный этой выволочкой. — Злая как змеища.

— Только такой имбецил, как ты, будет мерить всех по себе, — выплевывает с отвращением.

Опираюсь на швабру и хмыкаю:

— Ну точно. Не вставляет никто по самые яйца, вот и бесишься…

— Знаешь, что, Тимофей… — Ведьма неожиданно обращается ко мне по имени.

Я даже подвисаю.

— Иди ты на хуй! — припечатывает.

В глазах адово пламя. Ноздри хищно раздуваются. Губы поджаты.

— И если ты еще хоть раз допустишь подобное, я тебе лично яйца оторву и засуну тебе их так глубоко, что неделю искать будешь!

Шагаю к ней вплотную, нависаю, давя массой.

— Рискни, Ведьма, и посмотрим, как глубоко в тебе будут мои яйца…

Задрав подбородок, она упрямо пялится в ответ.

И, черт, я не знаю, как это работает, но я первым отвожу взгляд… и упускаю момент, когда мне прилетает по лицу.

Хлестнув меня волосами, эта стерва сваливает в закат. Я пялюсь на ее худощавую фигуру, до хруста сжимая руку в кулак.

Радуйся, Ведьма, пока можешь. Твоя вендетта близко. Хлестнув меня волосами, эта стерва сваливает в закат. Я пялюсь на ее худощавую фигуру, до хруста сжимая руку в кулак.

Радуйся, Ведьма, пока можешь. Твоя вендетта близко.

9. Тим. Секрет ведьмы

— Что будете заказывать? — услужливая официантка едва ли не выпрыгивает из трусов, заглядывая мне в глаза.

Ограничиваюсь шашлыком и раздраженно захлопываю меню. Жрать хочется, пиздец как, но обстановка этого убогого места вообще не располагает долго рассиживаться. Чисто — закинул хавчик и ливнул, моясь, чтобы живот не скрутило по дороге.

Мои спутники закидывают девчонку своими хотелками. Молча наблюдаю за этим буйством жадности, потягивая минералку из высокого стакана.

— У тебя новый парфюм? — с придыханием произносит рыжая то ли Катя, то ли Даша — я не запомнил, да и нахуй надо! — и придвигается ближе.

Морщусь.

— Типа того.

— Необычный. — Ладонь рыжей ползет по моему бедру в сторону ширинки. — Как и весь ты…

Ага, блять. Мой новый парфюм — въевшаяся под кожу хлорка и запах ссаных тряпок. В ду́ше, думал, кожу с себя сдеру.

Поймав нахальные пальчики, настырно натирающие мой агрегат, скидываю ручонку Кати-Даши и отворачиваюсь к окну.

К моменту, когда я приканчиваю свой шашлык, стол ломится от разнообразия блюд.

Парни накачиваются алкоголем, девки возбужденно пищат и не отстают от них. Общий градус за столом неуклонно растет.

Мизансцена готова. Пора переходить к основному действию.

Хлопаю громко в ладоши.

— Время развлечься!

Народ радостно вопит. Кто-то задевает край стола, и посуда с грохотом летит вниз.

Осколки разлетаются по всему полу. То, что нужно.

— И долго ты собираешься на это смотреть? — Щелкаю пальцами официантке. — Зови уборщицу, пусть тут все вылижет до блеска.

От предвкушения по венам растекается азарт. Ведь я точно знаю, кто сейчас зайдет в випку.

Ведьма появляется спустя пару минут в компании швабры и ведра.

С приклеенной улыбкой она бормочет извинения, но при виде меня тут же затыкается.

Ух, какой взгляд! Если бы таким можно было убивать, Зайцева бы уже давно мотала срок.

Ухмыляюсь, разваливаясь на диване поудобнее и кивком отдаю команду: «Фас»!

— Фу, что за убожество на башке?

— Ее изнасиловал колорист?

— Чуете, завоняло дерьмом!

Телки катком проходятся по внешке Ведьмы.

— Надеюсь, это не заразно, — брезгливо произносит Катя-Даша, и все взрываются хохотом.

На секунду взгляд Ведьмы впивается в меня, а потом гаснет. Она молча приступает к уборке, игнорируя гогот.

Парни наперебой сыпят сальными шуточками. Девицы смотрят на нее свысока, с таким презрением, будто она не человек, а грязь, прилипшая к подошве.

На секунду чувствую раздражение.

Эй, Ведьма, чего же ты не огрызаешься? Где твой острый язычок? Неужто затолкала между своих тощих булок?

Катя-Даша пьяно взмахивает рукой:

— Эй, ты! — визгливо обращается к притихшей Ведьме. — Иди сюда и убери тут как следует.

Зайцева опускается на корточки и начинает собирать крупные осколки.

— Господи! — морщится рыжая и манерно зажимает двумя пальцами нос. — Я будто в хлеву оказалась! Давай уже быстрее, а то меня щас стошнит.

Снова ржач.

— Ты оглохла, что ли? — визгливо истерит Катя-Даша.

Зайцева ушла в полный игнор.

И тогда рыжая, с глумливой улыбкой, наступает каблуком на пальцы Ведьмы.

— Ой! — притворно ахает Катя-Даша, не сдерживая злорадную усмешку. — Кажется, я наступила на какое-то дерьмо.

За столом все затихают.

Я вижу, как плечи Зайцевой напрягаются. Медленно, очень медленно она поднимает голову и смотрит на рыжую. И ее взгляд не обещает ничего хорошего.

— Че ты пялишься, лохудра! — кривится Катя-Даша и кивком головы указывает вниз: — Быстро вылизала мои туфли языком. Ну!..

— Одну секунду, — тихо произносит Ведьма и плавно поднимается на ноги.

Берет

— Я долго буду... — начинает рыжая.

Но Ведьма не дает ей договорить. Она выливает все содержимое кувшина на башку Кати-Даши.

На мгновение воцаряется абсолютная тишина.

Наблюдаю, как жидкость ручьями стекает по рыжим волосам, по лицу, пачкая светлую ткань топа. Апельсиновая долька смачно шлепается с макушки рыжей ей на колени.

А потом в мои уши ваинчивается пронзительный визг.

— А-а-а-а! Ты!.. — Катя-Даша смахивает с лица ветку розмарина, ее пальцы дрожат от ярости. — Тварь! Ты че натворила?!

— Остудила котелок, который у тебя вместо башки, — резко парирует Ведьма.

На лице упрямство и ни капли раскаяния.

Поднимается гомон, все кричат. Пацаны закатываются от дикого ржача. Телеки наперебой пытаются реанимировать ЧСВ рыжей Кати-Даши.

В дверях появляется перепуганный администратор. Он мечется рядом со столом, мямлит что-то о компенсации и ужине за счет заведения, бросая полные негодования взгляды на Ведьму.

— Тебе не жить! — Тычет в нее пальцем рыжая. — Ты хоть знаешь, кто мой отец, дрянь?!

Вера смотрит на нее так, будто каждый день участвует в таких стычках.

— Дай угадаю, — ее голос тих, но режет стеклом. — Такая же мразь, как и ты?

— Сука! Ты уволена! У-во-ле-на! — орет Катя-Даша, брызгая слюной. — Можешь выметаться отсюда!

Администратор едва не кланяется ей в пояс, обещая во всем разобраться.

— Что тут разбираться? — настаивает рыжая. — Эта дрянь меня оскорбила! Или вы считаете это норм?!

Ведьма упрямо поджимает губы.

Я прям вижу, как мечется администратор между двумя стульями с пиками и болтами. И принимает решение:

— Вера, немедленно извинись перед нашей гостьей…

— Нет, — рубит Ведьма.

Но администратор продолжает гнуть линию клиентского жополизинга:

— Извинись. Живо! Или я прибавлю тебе еще один штраф.

Я жду, затаив дыхание.

Давай, Ведьма, покажи, как ты умеешь прогибаться.

Будто почувствовав мой ментальный месседж, она врезается взглядом в меня.

— Извините, — выдыхает хрипло, и я готов поклясться, что ее голос дрожит.

Вот только не от страха… а от ярости, что пылает в ее зеленых глазах.

— Извините, что я согласилась выйти не в свою смену и подменить заболевшую уборщицу.

Она смотрит только на меня. Будто без труда вычислила, кто виноват в этой тупой травле.

Смотрит упрямо. Отчаянно и дерзко. Со странным блеском в глазах.

И я в эту секунду выкупаю, что истинные ведьмы не прогибаются. Вот почему их сжигали на кострах.

А прямо сейчас Вера сама подносит зажженный факел к хворосту.

— Извините, что я всегда шла вам навстречу.

Она наконец отпускает меня из ловушки своих мятежных глаз. Но только для того, чтобы снять фартук. Скомкав, пихает его в руки администратору.

— И извините, что я не даю себя в обиду... — Стрельнув глазами на Катю-Дашу, она заканчивает: — …избалованным сукам, свято верующим, что у них голубая кровь.

Рыжая ахает от возмущения, краснея как помидор.

— Какая жалость, что у них внутри дерьмо точно такого же цвета, как и у других.

Ведьма дарит мне напоследок взгляд, полный ненависти, и, хрустя стеклом под ногами, стремительно уходит.

А у меня что-то болезненно дергается внутри. Будто чертова девка своими словами задела какой-то нерв.

— Тим, и ты так просто это оставишь?! — визгливо орет рыжая, хватая меня за руку.

— Конечно, нет, Даш…

— Я Диана! — с претензией в голосе.

Да и похуй.

Швырнув деньги на стол, я устремляюсь за Ведьмой.

Сам не знаю зачем.

Внутри меня непонятная мешанина из эмоций. Сердце колотится как сумасшедшее, пока я преодолеваю ступеньки и выскакиваю на улицу.

Я просто хочу ее догнать. И что, Тим, ты хочешь увидеть? Страх, ненависть или поражение?

Не знаю. Не знаю я! Но что-то толкает меня вперед.

За секунду до того, как Ведьма сбежала, я сделал шокирующее открытие. И теперь оно жжет где-то под ребрами, нестерпимо, заставляя двигаться быстрее.

Выставив плечо, расталкиваю лениво ползущих прохожих. Шарю глазами по толпе и облегченно выдыхаю, завидев впереди знакомые разноцветные вихры и белые наушники.

Ускоряю шаг, а потом и вовсе перехожу на бег.

— Вера! — зову ее, кажется, впервые по имени, но шум стройки и гул машин перекрывают абсолютно все звуки.

Бегу за этой припадочной, до конца не веря, что делаю это.

Но… за секунду до того, как Ведьма капитулировала, клянуст, я увидел блеснувшую в ее глазах влагу… и разгадал главный секрет всех ведьм.

Они тоже умеют плакать.

10. Тим. Глухая

Черт!

Ведьма будто нарочно ускоряет шаг.

Впереди большой перекресток. К счастью — с последними секундами на табло.

Но эта сумасшедшая уверенно шлепает на зебру.

— Стой!

— Не успеешь уже!

Какие-то тетки явно обращаются к Ведьме, но она их тупо игнорит.

Три… два…

Краем глаза ловлю движение.

Черный «немец» несется, как на пожар. Этот персонаж явно руководствуется правилом всех дебилов — красный наш, зеленый общий, — и только поддает газу.

Сука, он же сейчас собьет ее!

Ведьма будто почувствовав опасность, поворачивает голову и резко останавливается.

Я рвусь к ней. Звуки все пропадают, воздух уплотняется. В моем фокусе только ее лицо.

Время растягивается как резина, а потом резко рвется на фрагменты.

Моя рука тянется к ее. Рывок на себя. Падаем как кегли. Асфальт больно ударяет в плечо.

Противный визг покрышек пробивает вату в ушах. Следом обрушиваются все звуки.

Стройка, крики, сигналы машин. Все сливается в один гул.

Ведьма лежит подо мной. Ее лицо белее снега. Глаза с мокрыми стрелами ресниц испуганные, зрачки расширены на максимум.

— Слезь с меня, — сипит и толкает меня в отбитое плечо.

Не сразу соображаю, чего она от меня хочет. Тело адреналинит так, что проводимость сигналов запаздывает.

Поднимаюсь, Ведьма встает следом, она явно дезориентирована. Снова нацепляет слетевшие наушники.

Толпа вокруг возбужденно гудит, обступив нас полукругом.

Кто-то советует вызвать скорую и ментов, кто-то одобрительно хлопает меня по плечу — ебать как больно! — а кто-то танком проходится по тупой молодежи, которая не смотрит по сторонам. Галдеж стоит такой, что у меня уже уши болят.

Под шумок буксирую притихшую Ведьму подальше от агрессивных теток.

Внутри меня тоже та еще революция.

Моей выдержки хватает ненадолго.

Завернув за угол, вжимаю Ведьму в стену.

— Нахрена ты поперлась на красный, а, Вер?! Тебе же все кричали… — ору на нее. Голос не слушается и сбивается на хрип.

— А если бы я не успел? Размазало бы по асфальту!..

Меня натурально трясет, когда я это произношу. Афтершоки подъехали.

Ведьма молча смотрит мне прямо в душу. Бесит.

Что ж ты со мной делаешь, а?

— Меломанка

Прижимаю мягкий амбушюр к уху, а в динамике тишина.

Что за?..

Непонимающе смотрю на Ведьму.

Мозг наконец выходит из коматоза и подкидывает момент, когда мы валялись на асфальте. Тогда ведь в наушниках тоже было тихо.

А следом на меня валятся все непонятки, на которые я тупо не обращал внимания.

Светофор, рестик… центр для глухих детей, язык жестов… игра в королеву игнора…

Дурацкие наушники. Они как лишний болтик в уже собранном часовом механизме. Мешают и отвлекают от главного.

От того, что было на поверхности все это время.

— Зайцева, ты че реально не слышала? — Чувствую, как что-то проваливается в животе.

Все сложилось.

— Ты глухая… — выдыхаю еле слышно, и сразу замечаю, как растерянность в ее взгляде сменяется жгучей ненавистью.

— Надо же, — она выплевывает слова, как отравленные пули, и вырывается из моих объятий. — Догадался, наконец. Да, глухая, и че? Теперь ты доволен, урод?

— Доволен?

С силой провожу ладонями по затылку, сцепляю кисти в замок.

А-а-а, дичь лютая.

Да я из-за тебя, полоумная, из ахуенеза не выкисаю!

В крови бурлит бешенство. Буквально, блядь. Эта ядовитая змеища обвела меня вокруг пальца, как вшивого лоха.

Глухая. И ведь притворялась нормальной телкой, что и не заподозришь.

— Пиздец какой-то! — рвано выдыхаю я.

Ведьма собирается ливнуть, и я делаю рывок, перегораживая ей дорогу:

— Куда это ты собралась, а?!

Она с размаху толкает меня в больное плечо, заставляя отступить на шаг.

— Отъебись! — рычит, сверкая в полутьме глазами.

— Да стой ты, бешеная! — кричу, хватая ее за руку.

Ведьма смотрит в ответ с такой неприкрытой ненавистью, будто мечтает мою тушку расчленить и расфасовать по пакетам.

— Меня щас стошнит от твоей рожи, глист белобрысый. Че ты доебался до меня, как пьяный до радио? — Морщится, дергая конечностью: — Свали уже наконец куда подальше!

— Я тоже, блядь, не пылаю к тебе великой любовью! — рявкаю в ответ, закипая. — Но я только что спас твою тощую жопу. И где же твое ебать-какое большое-спасибо, Ведьма?

— Пошелнахуста! — выплевывает. Еще немного, и у нее яд закапает с клыков.

Ой, блядь.

Язык чешется послать ее по тому же маршруту, развернуться и уйти. Но взгляд цепляется за темное пятно слева, расползающееся по ее футболке.

— Стой, Вер… Да стой ты! — пытаюсь говорить спокойнее, хотя пальцы так и чешутся вцепиться в ее цыплячью шею и сжать до хруста. — У тебя кровь!

На серой ткани хорошо виден темный, мокрый подтек.

Ведьма недоверчиво хмурится, но под моим пристальным взглядом скашивает глаза вниз. Быстро проводит рукой по груди и выше, по шее, к затылку.

Еще мгновение она смотрит на перепачканные красным пальцы… и, вдруг резко покачнувшись, закатывает свои бешеные зенки и оседает на асфальт.

Подхватываю ее, не давая приложиться башкой. Хотя этой злобной выдре было бы полезно.

— Эй!

Легонько трясу ее за плечо. Ноль реакции.

Склоняюсь ниже, трогаю жилку пульса. Стучит.

И зачем-то утыкаюсь носом в ее шею. Вдыхаю запах кожи, наполняя легкие дождем и ванилью.

Вопреки моему вздрюченному состоянию что-то темное внутри отзывается в ответ на мое безобидное действие.

Сердце разгоняется и толкает кровь. Она бешеным потоком несется по венам, оседая в паху болезненным импульсом.

Блядь, да я гребанный фрик!

А как еще объяснить этот феномен, когда мозг подбрасывает расчлененку с Ведьмой, а колбаса в штанах хуярит порно контент с ней же в главной роли?

Озадаченный такой подставой, цежу сквозь зубы:

— Зайцева, просыпайся давай.

Перехватываю ее тушку поудобнее. Сжимаю пальцами талию. Там вообще органы есть?

— Сколько ты весишь, чудовище? С виду тощий недокормыш, а на деле баржа. Таскай тебя теперь…

В этот момент Ведьма открывает глаза.

— Не надорвись, — выдыхает с усилием. — И убери с меня свои грабли.

Хмыкаю, не спеша выпускать ее из вынужденных объятий. Иначе стерва увидит, что Сафонов младший от счастья выпирает из штанов.

— Ты чего, крови боишься? Я думал ты ее литрами хлещешь.

— Не думай, тебе вредно.

Ведьма отталкивает меня и пытается удержать равновесие. Шипя, хватается за затылок, но ручонку предусмотрительно больше не разглядывает.

— Не нравится мне все это. — Поджав губы, наблюдаю за ее мотылянием. — Поехали, Ведьма, отвезу тебя в больничку…

Сам не верю, что я это говорю.

— Ерунда. — Вяло отмахивается. — Само заживет.

— Да, конечно, — фыркаю я. — Истечешь тут кровью, а завтра меня будут нежно сношать без смазки за причинение смерти по неосторожности. Погнали короче!

— Не надо мне твоей помощи!

Да ебаный ты в рот, какие мы самостоятельные.

Закатив глаза, хватаю за локоток эту гюрзу и волоку к тачке.

— Спасибо потом скажешь.

— А ебало не треснет? — плюется ядом.

— Ни вкуса. Ни манер. Полный распиздос, — тихо ворчу себе под нос, буксируя Ведьму.

Ну, конечно же, это глухое исчадие ада не может конвоироваться молча:

— Я тебе в эскорт не навязывалась, гандон перештопанный.

— Мгм.

— Будешь свою рыжую ляжпососиту манерам учить, — она продолжает изрыгать потоки сознания, но хоть ноги передвигает в нужном направлении.

— Как ты сказала? Ляжпососита? — Качаю башкой. — Ор-р-ригинально. Кстати, она не моя.

— Кстати, мне похуй. Отвали уже от меня, опарыш!

Эта радужная гангрена предпринимает очередную попытку вырваться, но к счастью — мы уже на месте.

— Не могу, Ведьма, — криво ухмыляюсь. — Иначе кто будет причинять тебе добро и тяжко хиллить (лечить — прим. автора)

11. Тим. Пытки

Трамбую Ведьму на пассажирское сиденье и быстро огибаю капот. Врубаю двигатель, и салон наполняется низким рыком.

Зайцева, нахохлившись как боевой воробей, исподлобья следит за дорогой, а я задаюсь вопросом.

Нахуя я это делаю? Что за подгон с аль-факинг-труизмом? Но отступать уже поздно.

— Как так вышло, что ты меня слышишь? — нарушаю я тягостное молчание, выруливая на проспект. — Ведь ты же типа…

Я замолкаю, подбирая слова.

Ведьма отрывается от окна, и красная подсветка приборной панели придает ее лицу демоническое выражение.

— Он относил себя к умным людям, но они приносили его обратно, — зло цедит она. — Без подсказок твой усохший мозг никак не справляется с такой задачей? Или он у тебя размером с мышиное говно и искусственный интеллект туда просто не поместился?

— Да ты пиздец юмористка! — фыркаю и делаю самое очевидное предположение. — Читаешь по губам?

— Бинго, — Ведьма растягивает свои пухлые губешки в язвительной ухмылке. — Поздравляю, Ватсон, ты справился с первой попытки. Еще какие-то вопросы будут?

— Наушники тогда зачем? — Киваю на пластиковые уши, висящие

— Чтобы скорбные умом меньше доебывались.

Ясно-понятно.

Пауза затягивается.

Барабаню по рулю и с трудом выдавливаю из себя слова:

— Это, Зайцева, за рестик прости, я…

— Стой! — Она резко подается вперед.

На автомате выжимаю педаль, машина дергается и с визгом тормозит. Сзади басовито сигналят, явно не разделяя радость поцеловать жопу моему мэрсу.

— Чего ты всполошилась? — Кручу башкой.

Никого нет.

Но Ведьма продолжает пристально пялиться на… вверх?

Чо за?..

— Погоди, я жду, когда на нас упадет метеорит, — сообщает она буднично, переводя на меня невинный взгляд. — Такое событие — золотозадый бабуин решил принести мне свои никчемные извинения.

Вот же с-с-стерва!

— Поехавшая! — Матерясь под нос, срываю тачку с места.

Ну вот как, блядь, ее не прибить?!

Пыхчу, стискивая челюсти, и машинально тянусь к магнитоле. Салон наполняет альтернативный рок, а Ведьма изумленно поворачивает ко мне свою башку.

Поднимаю брови в молчаливом протесте: «Какие-то проблемы?»

А через секунду до меня доходит, и я, психуя, скручиваю звук. Теперь тишину нарушает только рев мотора.

Блять.

С глухой Ведьмой под боком становится дико некомфортно. Будто все старые схемы закоротило, а новые проводят сигнал через жопу.

— Не бойся, мажорище, — слышится ее колкий голос. — Это не заразно.

Поворачиваю к ней голову и напарываюсь на взгляд, полный непримиримого огня.

— Ты еще и мысли читаешь?

— У тебя настолько убогий интеллект, что они просто отпечатываются на лбу, как переводные картинки, — доверительно сообщает мне и тут со вздохом прикрывает лицо ладонью.

Че за пантомима?

Херово, что ли?

Касаюсь ее руки, вынуждая посмотреть на меня:

— Голова болит?

— Глаза. — Ведьма полирует меня отнюдь не добрым взглядом. — Скоро ослепну от твоей невъебенной красоты. Можно я просто посижу, представляя, что тебя рядом нет?

— На здоровье, — бросаю и отворачиваюсь первым.

Один хер, боковым зрением ловлю, как Ведьма напяливает свои бесполезные наушники и делает вид, что спит.

Ага, типа точку поставила в разговоре.

Королевишна.

Хотя, надо признать, что ее мордашка без обезьяньих ужимок выглядит не так уж и безобразно.

Че, герой, уже поплыл?

Раздраженно качаю башкой.

Не мой уровень.

А в клубе на нее слюни пускал так, что едва не захлебнулся.

Мой внутренний голос продолжает подкидывать кринжа. Член согласно наливается тяжестью. Предатели.

Стискиваю оплетку руля, стреляя глазами в генератор моих беспонтовых мыслей.

Будто почувствовав взгляд, Ведьма на мгновение опаляет меня из-под ресниц хищной зеленью, а потом снова прикрывает веки.

Хмыкаю.

Зло бдит.

На светофоре притормаживаю и, пока табло отсчитывает секунды, снова кошусь на это исчадие ада.

Если честно выглядит она паршиво. И я сейчас не про ее радужную блевотину на голове и прикид из секонда.

Губы обветренные, под глазами синяки покруче моих бланшей. Вся прозрачная, аж вены просвечивает. Суповой набор — мешок костей и кружка крови.

Чертова задира Зайцева выглядит так, будто ничего не жрет, не спит, а только пашет без продыху.

Идиотка! С дебильной надписью на футболке «не(в)ротик».

Всю оставшуюся часть пути пытаюсь примириться с мыслью, что моя наглая и хамоватая пассажирка, кажется, заслуживает не пиздюлей, а тарелки супа и чертовой жалости.

Вскоре я паркуюсь у внушительного здания частной клиники с вывеской «Эс-Медикал».

Ведьма удивленно таращит глазищи, ерзая на сиденье.

— Куда ты меня привез? — В ее голосе дребезжит страх пополам со злостью. — Обещал же травмпункт!

— Какая разница? — Раздраженно выковыриваю ее из тачки. — Здесь тебя хоть посмотрят нормально.

— Ага, а потом пришлют километровый счет на лям, — шипит рассерженной кошкой. — Спасибо, не надо.

— Расслабься, Ведьма, — открываю ей входную дверь и подталкиваю в спину. — Сегодня все бесплатно. Даже костер святой инквизиции.

Фыркает, но хоть ногами перебирает.

На ресепе кратко обрисовываю ситуацию:

— Сотряс, возможно. Ага. Сделайте все, что нужно. Осмотр, обработка. Если надо — УЗИ, КТ… — Я на секунду ловлю полный подозрения взгляд Ведьмы и продолжаю: — МРТ, ФГДС, клизму, колоноскопию, кровь на анализ…

Задохнувшись от возмущения, она уже набирает в легкие воздух, но я со смешком перебиваю:

— Хотя нет, с анализами повременим. Я же сегодня обещал без пыток.

12. Вера. Читай по губам

Смотрели эти сериалы про врачей, где пациента всем табором волокут на каталке по бесконечному коридору, попутно вбрасывая в эфир кучу непонятных слов?

Фильмом происходящее можно назвать с натяжкой. Но вайб тот же.

За какие-то сраные десять минут вокруг меня сгружается целый консилиум врачей.

И они все говорят, говорят, говорят.

Выхватываю только по паре фраз от каждого эскулапа. Фокусироваться сложно. Вдвойне — когда башка звенит так, будто у меня там колокольня с запутавшейся в стропах летучей мышью.

Белобрысый благодетель неотрывно торчит на периферии.

Прибила бы гандона.

Ой, ну вы сейчас скажете, что я неблагодарная агрессорша с завышенным ЧСВ?

Сафонов же типа такой свято-о-оша — спас меня, непутевую тетеху, возится теперь, лечит. А я только и делаю, что поливаю его гуано.

Ах, какая я плохая!

Алле! Прием!

Этот выродок специально — хабаровск ставлю! — пришел в ресторан, где я работаю. Упс, поправочка: ра-бо-та-ла!

Устроил гребанное представление со своими дружками-свиньями. Они отменно там потусили… за мой счет. Уверена, за битое стекло вычли все из моей зарплаты, и при расчете я получу дырку от нуля. Еще и штраф вкатят!

Вам мало?

А как насчет того, что этот гамадрил довел меня до такого невменоза, что адекватность покинула чат в самый неподходящий момент, и я чуть не прокатилась на капоте.

Спас. До-о-о! Герой. До-о-о!

Эй! Не спешите одевать утырка в белые одежды.

Подумайте. Не заявись он сегодня ко мне на работу, я бы спокойно закончила смену. Собралась бы, мирно попрощалась со всеми и поехала домой.

И ничего бы этого не слу-чи-лось!

Помазав чем-то ранку на башке и таки сцедив две пробирки крови — это томатный сок, томатный сок! — меня раздевают до трусов и запихивают в аппарат МРТ.

И тут начинается мой персональный ад.

Главная фишка моего недуга — это не то, что я не слышу. А то, что мой дропнутый в детстве мозг превратился в садиста-извращенца.

Как бы крипово это не звучало, но абсолютной тишины для меня не существует.

Есть вечный звон, гул, шум на тех частотах, что мне еще доступны.

Вот прямо сейчас, в такт стуку этой шайтан-машины, у меня в ушах завелась разъяренная обезьяна с тарелками, которыми она от души ебашит, выжигая мне последние здоровые нейроны.

Скажем огромное спасибо белобрысому гаду за этот диджейский сет? До-о-о!

Я не знаю, сколько эта экзекуция длится, но по ощущениям — человечество

Когда эта пытка заканчивается, и меня выкатывают из технологичного саркофага, от облегчения я готова расцеловать всех и каждого.

Конечно, кроме сморчка Сафонова.

В каморке рядом с пыточной скидываю с себя прозрачную ночнушку, в которую меня обрядили на манер городской сумасшедшей.

Натягиваю джинсы и тянусь к лифчику. И в этот момент дверь открывается.

— Заня… — слова застревают в горле, когда я вижу, кого там нелегкая принесла.

Белобрысый прыщ собственной персоной. Стоит и пялится.

Инстинктивно прижимаю руки к груди и сурикатом замираю под оценивающим, наглым взглядом.

Резко отворачиваюсь, лишая себя тактического преимущества — вздумай сейчас бабуин открыть варежку, и я не разберу половины слов.

Стыд колючими разрядами жалит кожу.

Наплевав на лифак, пулей ныряю в вырез футболки, стараясь не думать, в чем она уляпана. Это томатный, мать его, сок!

Повернув башку в сторону благородной личинки, зло бросаю:

— Тебя не учили стучаться прежде, чем входить?

Он вопросительно задирает бровь.

— Тебе-то какая разница?

Вместо ответа пожимаю плечами.

Хрена лысого я признаюсь этому утырку, что стук в дверь я слышу… как и его противный голос.

— Учили. — Гаденыш складывает руки на груди, будто спецом приперся сюда заценить мои сиськи. — Но я вечно путаю. Поэтому для меня нет закрытых дверей.

— Оно и видно! — Поджимаю губы, припоминая, как он вломился ко мне в туалетную кабинку в клубе.

Всего пара дней прошло, а я этого вонючего клопа уже на дух не перевариваю.

— И, кстати, я стучал, — нагло заявляет он, продолжая пожирать меня глазами. Чувствую его взгляд на уровне моей груди и злюсь еще сильнее.

— Зачетная надпись. — Скалится, перекатываясь с пятки на носок. — Твой девиз по жизни? А как же «анал спасет мир»? Или она у тебя уже набита на заднице?

— С каждым твоим словом, гандон, — рычу, — мне все сильнее хочется заняться твоим просвещением. Желательно вколачивая эти бесценные знания в твою пустую черепную коробку… но, может, через задницу и быстрее дойдет. Только скажи!

— Ты слишком много на себя берешь, Ведьма, — отбривает подачу Сафонов… и захлопывает дверь. С этой стороны.

А через мгновение я уже прижата к стене. Дергаюсь, но гад наваливается всем телом, сокращая расстояние между нашими лицами до жалких сантиметров.

Меня окутывает его запахом. Невольно втягиваю аромат глубже. Соленый морской ветер, кожа и бергамот.

Уютно, тепло и как-то лично.

Так не могут пахнуть избалованные придурки. Так пахнет кто-то… свой.

Полные губы мажора дергаются, складываясь в слова:

— А теперь слушай…

Он презрительно кривится, явно поняв всю патовость ситуации.

Глухая и «слушай».

Но не успеваю пройтись ядовитой бритвой по его промашке, как ловлю в серых глазах предвестники надвигающейся бури.

— …тогда читай по губам, Ве-ра.

13. Вера. Гаденыш

— Читай по губам, Ве-ра, и хорошенько запомни. — Искаженный механический голос мажора вибрирует у меня в голове.

— Я никогда не был терпеливым человеком. И ты со своим грязным ртом и обезьяньими ужимками у меня вот уже где! — Сафонов ребром свободной ладони резко чиркает по своей шее.

Каждая мышца его лица напряжена, скулы резко очерчены, губы поджаты, ноздри не так давно зафаршмаченного носа сердито раздуты. Не нужно быть профи в физиогномике, чтобы догадаться — белобрысый пуп Земли в бешенстве.

Дергаюсь, пытаясь выскользнуть из этих недо-объятий, но Сафонов ловко блокирует эту попытку. Хватает мои руки и фиксирует у меня над головой — не рыпнуться.

Какого хера?!

А вот сейчас уже не смешно. Этот кабан весит в два раза больше, чем я, выше меня на башку и сильнее физически. И он абсолютно точно трезв.

— Неужели я тебя задела? — бравирую, не отрывая взгляда от его перекошенного гневом лица.

Я чувствую, как предательски дрожат поджилки, но изо всех сил стараюсь не показывать страха.

— Ой, мне так жаль! — тяну с издевкой. — Ты, главное, не плачь… хотя нет, лучше выплакайся, а то еще помрешь такой невъебенный от отека мозга. Правда, чему там отекать?..

Его глаза опасно сужаются. Сафонов наклоняется еще ближе, так что я вижу каждую темную крапинку на светло-серой радужке, каждую жесткую морщинку в уголках глаз. Его губы растягиваются в подобие улыбки, когда он отбивает с паузами:

— Еще одно слово, Ведьма, и я нарушу свое правило — не мараться в грязи… и заткну твой рот. Очень действенным способом.

Я оскаливаюсь, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

— Боюсь, меня стошнит от твоих «действенных способов».

В ответ его лицо искажается странной эмоцией. Триумф, предвкушение?..

Не успеваю я и пикнуть, как Сафонов резко подается вперед. Наваливается на меня своей тушей, вдавливая в стену всем весом и лишая воздуха. Коленом жестко вклинивается между моих ног, распиная меня и лишая возможности лягнуть мудака по яйцам.

Мне бы закричать, но урод не дает нормально сделать вдох.

Его пальцы, шершавые и горячие, впиваются в обнаженную полоску кожи на животе, а затем резко рвут вверх, под футболку. Кожа под его ладонями вспыхивает. Меня жалит разрядами тока.

— Не на… — сиплю, панически дергаясь в его хватке.

И резко замираю, когда ладонь останавливается в сантиметрах от моей груди.

Дышу как паровоз, не в силах поверить в происходящее. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот прорвет кожу.

Внутри все кипит от негодования и ядовитой ненависти. Но тело, как в самом страшном кошмаре, предательски цепенеет и не способно дать отпор.

Из паралича меня выдергивает уверенное касание подушечкой большого пальца к нежной коже под ареолой соска.

Вздрагиваю, как от удара током, и смотрю прямо на своего мучителя, чувствуя, как глаза жжет от подступивших близко-близко слез.

Гаденыш не отворачивается, пригвождая меня к месту одним лишь взглядом.

— Что же ты замолчала, Ведьма? Неужто растеряла все свои дерьмо-словечки? — с издевкой протягивает он.

И будто нарочно несколько раз ощутимо проводит по тому месту, где набита моя татушка — крохотная оливковая ветвь.

Втягиваю сквозь зубы воздух, когда наглые пальцы ложатся на полушарие груди и резко сжимаются.

Зрачки урода неожиданно расширяются на максимум, поглощая серую радужку. Он сокращает расстояние между нашими лицами до минимума. Его мятное дыхание овевает мои губы.

Сместив ладонь с моей груди на шею, он слегка сжимает пальцы. Мой пульс стучит стаккато.

— Не зли меня больше, Вера, — произносит этот маньяк.

— А то что… отшлепаешь? — стиснув челюсть, цежу я.

Господи, кто тянет меня за язык?!

Его лицо внезапно смягчается.

— М-м-м… Не подыгрывай моим фантазиям. Иначе… я сделаю для тебя исключение.

И так же внезапно, как и утрамбовал в стену, белобрысый отморозок

Руки падают плетьми, ноги трясутся, и я стекаю по стене на пол.

И что это сейчас было?

14. Вера. Женщина в белом

И что это сейчас было? Пытки по-Сафоновски?

Сижу, чувствуя себя облапанной. Грязной. Вот только эту грязь на мне оставили руки блондинистого червя.

— Не-на-ви-жу, — выдыхаю, зло стирая со щеки слезу.

Подтягиваю колени и сижу так до тех пор, пока в каморку не заглядывает медсестра и не уводит меня на очередной круг ада.

После этой демонстрации силы я сама себе напоминаю выжатый лимон. Молча и терпеливо сношу остальные манипуляции, и — о, боги! — даже не хлопаюсь в обморок, когда мне ставят какую-то до усрачки полезную капельницу.

Сафонов больше не торчит со мной рядом, будто потерял всякий интерес. Но его незримое присутствие в клинике я ощущаю кожей.

Будто мои радары настроились на него и теперь улавливают малейшие колебания пространства.

Вот и сейчас, еще до того, как дверь палаты открывается, мое чутье буквально кричит о том, что там мой враг.

Белобрысый урод просачивается внутрь в компании бумажного пакета.

— Поешь. — Ставит его на тумбу рядом с койкой. По палате немедленно расплывается запах еды — умопомрачительно до резей в животе.

— Я не голодна, — сглотнув слюну, холодно буркаю.

Вопреки моим словам ощущаю, как ноет от боли желудок.

Уголок рта Сафонова дергается.

— Я так и понял.

Он явно собирается что-то еще сказать, но я больше не хочу «слушать».

Отворачиваюсь и закрываю глаза.

Я не хочу с тобой говорить.

Надеюсь, гандон, твоих зачатков мозга хватит, чтобы разгадать этот ребус без подсказки.

Из-под ресниц слежу, как широкая спина исчезает в дверном проеме.

Фух!

Стоит этой белой плесени оставить меня одну, как я принимаю вертикальное положение и тянусь к катетеру. Я ни секунды не останусь здесь.

Мешкаю, с сомнением поглядывая на трубку системы с бабочкой на конце, прилепленной к коже лейкопластырем. Если выдерну неаккуратно, позорно хлопнусь в обморок.

Закусив губу, хватаюсь за пластик, и в этот момент в поле моего зрения появляются белые остроносые лодочки.

Они, конечно, материализуются не одни, а в комплекте с остальным телом.

Я удивленно пялюсь на женщину, упакованную в светлый брючный костюм.

Белого вообще в незнакомке слишком много.

Светлые волосы с проседью, стянутые в узел на затылке. Прозрачно-серые глаза. На руках тяжелые чеканные браслеты из светлого металла, пальцы унизаны перстнями.

Багровый шейный платок и помада в тон — единственные яркие акценты.

От этой олд-леди за версту веет олд-мани. И она ни хрена не похожа на медсестру.

— Я бы категорически не советовала этого делать, дитя, — шевелятся ее багровые губы.

— Я бы с удовольствием повалялась тут еще, — копирую ее манеру, но у меня выходит чуть резче, чем хотелось. — Жаль атмосфера не располагает.

В ответ на мои слова женщина тут же неодобрительно поджимает губы.

— Я вызову кого-то из персонала. — Она тянется к пульту рядом с койкой. — Не хотелось бы наблюдать за вашим обмороком.

— Откуда вы знаете? — Не свожу с этой странной женщины глаз.

Высокая, подтянутая, с возрастными морщинами на лице и шее, но при этом у меня язык не поворачивается назвать ее старушкой.

Старушки мягкие и кругленькие. Они вяжут носки, пекут пирожки и балуют внуков.

От дамы в белом веет такой властью, что я невольно подбираюсь.

— В моей клинике от меня секретов нет, — скупо улыбнувшись, женщина представляется: — Анастасия Романовна.

— Вера.

Громкий стук в дверь разбивает нашу идиллию.

— Ведьма, будь готова через… — Сафонов, переводит взгляд с меня на мою неожиданную посетительницу. — А, вы здесь…

На его лице мелькает досада, но я уже смотрю на Анастасию Романовну.

— Я удивлена, что ты здесь. — Сложив руки на груди, она снова поджимает губы, превращая их в багровую полоску на лице. Скептически задирает тонкую бровь. — Хотя, кто еще мог устроить тут такой переполох.

В ответ этот прыщ погано ухмыляется и, игноря недовольство владелицы клиники, бросает мне:

— Через полчаса отчаливаем, будь готова.

И, больше не говоря ни слова, сваливает.

Ну и скотина! Кто так себя ведет?

Зато постучал!

— Краса-а-авец, — качает головой Анастасия Романовна, явно восхищаясь маской панды на роже Сафонова. — Ваш молодой человек?

— Шутите? — Вылупаюсь на нее во все глаза и не выдерживаю: — Быстрее ад замерзнет, чем я с этим бабуином встречаться начну.

Меня аж передергивает от такой перспективы.

Анастасия Романовна с непроницаемым лицом наблюдает, как я избавляюсь от катетера. Молча подает мне гемостатическую салфетку.

— Я бы на вашем месте дождалась Тимофея, — она все-таки не удерживается от совета.

Хорошо, что я не собираюсь ему следовать.

Я успеваю влезть в кеды, когда появляется встревоженная медсестра и начинает причитать:

— Ну что же вы делаете? Так неаккуратно вытащили иглу, синяк же будет.

Ой, меня это вообще мало волнует.

— Дайте хоть я вам перевяжу.

Деятельная медсестра быстро бинтует меня и испаряется.

Анастасия Романовна тоже собирается на выход.

— И все же, я считаю, вам не стоит отказываться от помощи Тимофея, Вера, — на прощанье произносит она.

— Помощь этого придурка? Скорее проклятие… — вырывается у меня горькое.

— Не думаю, что это оно. Хотя, как знать. Как знать.

— Забота об его удобстве тоже входит в ваши должностные обязанности? — хмыкаю.

Меня раздражает ее зацикленность на персоне белобрысого говнюка.

— Иногда. — Анастасия Романовна с легкой улыбкой элегантно заправляет прядь волос и, как из дробовика, расстреливает меня в упор: — В конце концов, этот придурок — мой внук.

Шта?!

15. Тим. Треш

Раздраженно отбиваю ногой ритм, пялясь на дверь ведьминской палаты.

Какого хуя я еще здесь?

Дверь приоткрывается, и Анастасия Романовна царственно выплывает в коридор.

— Здравствуй, Тимофей, — как всегда, первой напоминает мне о манерах.

— Здравствуйте, — отбиваю и добавляю с усмешкой, — бабушка.

Ожидаемо Анастасия Романовна морщится так, будто я на всю клинику крикнул слово «хуй».

Еще давным-давно она запретила называть ее бабой Настей, но я периодически не могу сдержаться от подъебонов.

— У тебя интересная знакомая, — бабушка дипломатично подбирает выражения.

Ага, «ебанутая» не в ее лексиконе.

— Вы хотели сказать: долбанутая на всю голову, — с коротким смешком кручу пальцем у виска. — Это так… недоразумение.

— И все же, кто она?

Кривлюсь:

— Долго рассказывать… Да и не хочется вас грузить всякой фигней.

— Из-за фигни, как ты изволил выразиться, малознакомых девушек не привозят в мою клинику… — Анастасия Романовна с дотошностью опытного следака раскладывает все по фактам, не позволяя увильнуть от

— Ну ба-а-а!.. — Раздраженно закатываю глаза. — Ну давайте без нотаций! Ваш сын уже порядком выдрочил меня…

— Не выражайся! — добавляет стали в голос. — Несносный мальчишка, сколько я тебя учила манерам?

— Простите, это нервное…

Ерошу волосы на затылке и жду короночку.

— Займись своими нервами, — с прохладцей язвит бабушка и добивает: — А в выходные приедешь ко мне и подробно расскажешь, как ты до такого докатился. Все с самого начала.

— Принято, — бурчу.

Ну вот, пиздюли от дорогой бабули скоро тоже подъедут.

Мягко взяв меня за подбородок, Анастасия Романовна крутит мою башку в разные стороны.

— Мда, украшение под стать бандиту. Это тоже долгая история?

Да как сказать.

В этот момент из палаты выскакивает всклокоченная Ведьма и замирает, пялясь на нас с Анастасией Романовной так, будто апокалипсис начался.

Бабушка озадаченно разглядывает надпись «не(в)ротик» на футболке Ведьмы.

В ответ та густо краснеет.

Да ладно?! Эта стерва умеет краснеть? Щас снег точно пойдет, и метеорит ебнется прямо нам на бошки.

— Пожалуй, оставлю вас одних. — Анастасия Романовна, сделав какие-то выводы, кивает нам обоим и гордо удаляется.

Ой, чует моя задница, расспросы в выходные будут быстро переквалифицированы в пытки.

Зайцева, у которой на лице еще пару секунд назад явно читалось желание съебаться отсюда, теперь стоит и пришибленно пялится вслед бабушке.

Смотрю на это исчадие ада, заложив руки в задние карманы джинсов.

Хочется поржать.

Что, обломала зубы об мою бабулю?

С уверенностью могу сказать, что Анастасия Романовна обладает не только бульдожьей хваткой, но и стальными яйцами, которые на порядок больше отцовских.

После смерти деда бабушка взяла на себя все проблемы с бизнесом и до сих пор правит — как истинная княжна — железной рукой.

Вот кому бы в политику. Но на этот счет Анастасия Романовна могла бы предельно четко выразиться, мол, ее никогда не будет в этой грязи.

Ну че тут скажешь? Кесарю кесарево.

— Пойдем, — подхожу к Ведьме и касаюсь ее плеча, привлекая внимание.

Она тут же дергает им, сбрасывая мою руку:

— Сама дойду.

— Ну сама, так сама, — легко соглашаюсь. И вопреки сказанному конвоирую ее на выход из клиники.

Я бы сейчас с удовольствием обеспечил Ведьме три вещи: чемодан, вокзал, на хуй.

Но какая-то часть меня желает «насладиться приятным обществом» по полной.

И я ловко пакую исчадие ада в тачку.

Однозначно, эта часть меня осталась довольна назапланированным сеансом стриприза.

И член с ней, сука, ой как солидарен.

Я выруливаю с парковки клиники, а перед глазами так и стоит ведьминская двоечка.

Налитые девочки — левая еще и с дерзким росчерком татушки, прямо под упругим полушарием, — увенчанные темными вишенками сосков, вмиг устроили прямое включение моему члену.

Парень болезненным колом оттягивал ширинку, пока я лапал восхитительные сиськи отвратительной Ведьмы. И еще минут двадцать стоял, пока я приводил себя в чувства, хлебая ледяную воду из кулера.

Бля. Что со мной?

Почему я хочу эту невыносимую стерву так, что перед глазами темные круги, а кровь курсирует только в паху.

Глухая Ведьма бесит меня так, что милосерднее ее прибить, чтоб не мучилась. И пахнет, сука, так, что зажигает во мне похоть в секунду.

Эта дрянь насилует мне мозг, а я вместо того, чтобы послать ее по знакомому маршруту, всерьез думаю о том, как устроить с ней сладкий износ.

Тре-е-еш!

16. Тим. Злая

— Мы сейчас в жопу ему влетим! — сердито вырывает меня из пошленьких грез Ведьма.

Оттормаживаюсь, увеличивая дистанцию с кроссовером.

— Не ссы. Все под контролем, — хрипло отвечаю, на секунду взглянув на злую Зайцеву.

Да ни хуя не под контролем!

Меня штырит от запаха и близости этой сучки так, что пальцы дергает.

Не знаю, как мы доехали из точки А в точку Б и не разъебали тачку.

Чудом, не иначе!

— Ты здесь живешь? — Приподнимаю брови, разглядывая угандошенную панельку.

— А ты думал — под мостом? — Язва закатывает свои зеленые глазенки и выбирается наружу, не забыв от души ебнуть дверью.

Стерва неблагодарная.

В салоне остается ее чертов запах, и я за каким-то хером выхожу следом.

— Провожу, — буркаю на невысказанный вопрос. — Мало ли чего…

— Это «чего» уже со мной случилось, — Ведьма срубает на корню все мои попытки быть, сука, джентельменом, и раздраженно копошится в сумке.

Я топаю за ней следом в темный подъезд, пропахший кошачьей мочой и жареным луком.

Игноря меня, Ведьма шлепает по ступенькам наверх. Я, как привязанный, поднимаюсь за ней на третий этаж.

Здесь шумно, грязно и накурено. Дверь из тамбура ведет в длинный коридор с наваленным кучами хламом — от старых лысых покрышек и великов до коробок и поддонов с какой-то увядшей зеленью.

Мимо проносится тетка в засаленном халате и с тазом в руках.

— О, Верка, чего так поздно? — кричит она, не сбавляя шага и успевая стрельнуть в меня любопытным взглядом. — На свиданку бегала, штоль?

— Здрасьте, теть Маш, да пришлось смену отработать, — неохотно откликается Ведьма.

— А ну-ну! Заходи потом ко мне за картошкой.

— Ага.

Картошкой? Сириусли?

Тетка вместе с тазом скрывается за обшарпанной дверью, а Ведьма, растеряв все добродушие, оборачивается ко мне.

— Че ты пристал, как банный лист к жопе?! — шипит, сузив зеленые глаза. — Топай уже отсюда!

Выгнутой спины не хватает, и будет вылитая дворовая кошка.

Хмыкаю.

— Я обещал тебя проводить…

Она тут же зло перебивает:

— Все, проводил! А теперь вали!

И все это свистящим шепотом и с оглядкой на двери.

Что, Ведьма, боишься, тетка с тазом прибежит и всучит мне твою сраную картошку? Или что обитатели этих убогих халуп сбегутся посмотреть, кого ты на ночь глядя привела? Может, еще и мемно «шлюха» покричат из-за угла?

Становится смешно. Зажевав улыбку, складываю руки на груди и отбиваю:

— До двери.

Набрав побольше воздуха в грудь, Ведьма прожигает меня взглядом, а потом, так ничего и не сказав, раздраженно топает в конец коридора.

На дверном полотне, выкрашенном в черный цвет, крупно написано белой краской: «Зайцева». Сбоку кто-то приписал зеленой — злая.

Злая Зая. Ну кто бы сомневался.

— Дверь, Сафонов. Сафонов, дверь, — скороговоркой произносит Ведьма и отпирает замок.

Ее разноцветные вихры воинственно топорщатся. Упираю ладонь в косяк как раз над ее башкой.

Ведьма замирает. Склоняюсь ниже, перехватывая ледяной взгляд.

— На чай не пригласишь? — зачем-то стебу ее.

Ни за какие бабки мира я не останусь здесь. И уж тем более не возьму ничего

Отравит еще. Ну нахер.

Секундная пауза.

А потом, широко распахнув дверь, Ведьма шагает в темноту комнаты… и с треском захлопывает ее прямо перед моим носом.

Ну, нет, значит, нет. Хотя спасибо стоило разок сказать. Весь вечер угрохал на эту ненормальную.

Криво ухмыляюсь, проделывая обратный путь к тачке.

Уже засыпая в своей постели, вдруг вспоминаю убогое пристанище Ведьмы. Живет в сраном клоповнике, жрет картошку, а строит из себя нитакусю.

Стерва заносчивая. С охуительными сиськами.

Не-е-е, нахуй мне этот аттракцион.

Завтра же откажусь от отработки, пока мозг совсем в трусы не утек.

Решено.

17. Тим. Защитнички

Утром еду в центр в самом мрачном расположении духа. Насмотревшись порно снов с чертовой Ведьмой и ее сиськами, я как дебил полночи тыкался в матрас стояком. Думал, прорву ткань к куям.

Спрашивается, какого банана я сегодня подскочил ни свет ни заря и мчу на отработку повинности, если все уже решил?

Уверен на все двести процентов, мерзкая Ведьма уже торчит там. С этой припадочной станется насрать на постельный режим после легкого сотряса и приползти в свой драгоценный центр волонтерить из последних силенок.

Почему меня это волнует? Вот на этот вопрос вообще no comments.

Сжимаю оплетку руля с такой силой, что та протестующе скрипит.

Я просто хочу убедиться, что Зайцева именно такая — убогая дура с напрочь угандошенным чувством самосохранения.

Как же она меня бесит. А я ее еще даже сегодня не видел.

Паркуюсь рядом с центром и захожу внутрь. Ведьмы в каморке волонтеров нет.

Какое-то странное чувство зудит под ребрами, и я, ведомый им, направляюсь в кабинет к директрисе.

— Здрасьте. А Зайцева где? — врываюсь без стука.

Валерия Дмитриевна поднимает на меня настороженные глаза.

— Здравствуйте, Тимофей. Вера взяла отгул.

Да ладно? Снега ждать с метелью?

Я уже собираюсь свалить из кабинета, но то самое, неясное чувство резко трансформируется в вину, и я как под гипнозом выдавливаю из себя:

— Помощь нужна какая?

Тонкие брови Валерии Дмитриевны взлетают вверх, и она смотрит на меня так, будто у меня рога выросли.

— Вы знаете, как раз сейчас должна подойти газель с продуктами. На кухню… если вам несложно?..

— Окей, — киваю и двигаю вон из кабинета.

Вот кто тебя за язык тянул, а, Сафонов? Благодетель, блять, белопольтовый.

Хмыкаю. Это все тлетворное влияние Ведьмы. Прокляла, сучка, не иначе.

Еще около часа я тусуюсь в центре. Добрых дел оказывается неожиданно много. Разгрузка, уборка, подтекающий кран в бойлерной...

Усвиняченный и мокрый вываливаюсь на улицу с двумя огромными пакетами мусора.

Звонок телефона раздается как раз в тот момент, когда я, утилизировав ношу, шлепаю на парковку.

— Где ты? — в динамике раздается недовольный голос бати.

— Познаю жизнь простого обывателя, — ворчу, смахивая грязь со лба, и не удерживаюсь от язвительного комментария: — По твоему же приказу.

— Жду тебя в офисе.

— Не могу, я занят… — хочу еще добавить, что мне нужно надраить толчки, но в этот момент мне прилетает чем-то в затылок.

Дергаюсь, телефон выскальзывает из руки и с хрустом убивается об асфальт.

— Какого хера?! — рычу я, разворачиваясь, и осекаюсь, разглядывая тощего пацаненка лет тринадцати, застывшего напротив.

Наглый и прямой взгляд, упрямо сжатая челюсть и воинственная поза прямо-таки кричат — местный абориген настроен ко мне враждебно.

За его спиной собралась целая ватага таких же мелких сопляков. И все до единого смотрят на меня с нескрываемой ненавистью.

В руке предводителя замечаю ком грязи. Так вот, что стекает мне за шиворот.

— Кидай, — киваю ему. — Или ты смелый, только пока я не вижу?

Пацан цыкает и бросает ком грязи мне под ноги. На обритых висках замечаю странные круглые штуки, похоже приделанные прямо к черепушке.

— Если ты еще хоть раз обидишь наших девчонок, — звонко и четко говорит он. — Мы начистим тебе пятак. Понял, глиста в скафандре?

— Кого я успел обидеть? — складываю руки на груди, стреляя глазами по сторонам.

Из окон первого этажа за нами следят с дюжину любопытных мордашек.

— Маринку, кого еще-то! — произносит пацан как само собой разумеющееся.

Марина, я так понимаю, вчерашняя девчонка, что растянулась на мокром полу.

Хмыкаю, стараясь сохранить лицо.

Не каждый день мне угрожают начистить пятак.

Пожимаю плечами.

— Это вышло случайно…

— Врешь! — выкрикивает один из мелких. — Она из-за тебя вчера зуб сломала и губу прикусила!

— Мне жаль, пацаны. — произношу спокойно, стараясь не кривиться от ощущения сползающей по спине липкой грязи.

— Ага. Жаль ему. А извиняться кто будет? — тут же возражает мне рыжий шкет из толпы.

Другие тут же подхватывают;

— Вы видели его тачку?! А кроссы и часы? Да у него рожа треснет, если он простое спасибо скажет.

— Ничо не умеет! Я сам от дяди Гриши слышал, богатей даже кран затянуть нормально не смог!..

— А давайте его говном закидаем!

Предводитель цыкает на мелких и говорит мне:

— Девчонок обижать нельзя. У Маринки и так проблем хватает с батей-алкашом, а тут еще и зуб…

Черт.

— Я не знал.

Пацан вздыхает так по-взрослому, будто ему каждый раз приходится вот таким долбоебам, как я, объяснять прописные истины.

— Делай нормально — нормально будет, — он неожиданно изрекает пацанскую цитату. — Не знаешь, как тряпку отжать и полы помыть, спроси. И перед Маринкой извинись.

— Добро.

— И Веру нашу не трогай! — снова выкрикивает тот мелкий рыжий мститель, что предлагал меня дерьмом закидать.

Двое пацанов убегают и возвращаются в компании той самой Марины.

Обращаюсь к предводителю:

— Тебя как зовут?

— Семен, — насупившись, отвечает.

— Тимофей, — представляюсь следом. — Марина ведь меня не слышит?

Качает головой.

— Поможешь? — поясняю с улыбкой: — Я не знаю вашего инопланетянского языка…

Семен нерешительно переглядывается с мелкими.

— Ла-а-адно, — тянет. — Только я переводить не буду! Сам скажешь.

Выслушав меня, Семен быстро показывает жесты.

Я присаживаюсь перед Мариной и, неуверенно сложив перед грудью ладони в молитвенном жесте, двигаю ими по направлению к ней.

Прости.

Тыкаю пальцем себе в грудь.

Меня.

Снова указываю пальцем на себя. Сжимаю пальцы в кулак у виска, и резко разгибаю их, выбрасывая ладонь вперед.

Я не хотел.

Марина внимательно следит за моими действиями. И на последнем жесте ее брови удивленно ползут вверх.

Неправильно, что ли?

Повторяю всё заново.

Пацаны начинают тихонько ржать, тыкая друг друга локтями. Губы Марины тоже дергаются в робкой улыбке. Семен же смотрит на меня с затаенной усмешкой во взгляде.

Чувствую какой-то подвох, но Марина в этот момент как раз медленно указывает на себя пальцем, потом на меня.

— Она тебя прощает, — переводит Семен.

А Марина уже быстро-быстро перебирает пальцами.

— Говорит, что зуб как раз шатался, и она боялась его выдергивать, — продолжает бубнить Семен. — А тут как раз ты, ду… кхм… помог.

— Радуйся! — встревает рыжий. — Это Маринка просто добрая, а мы б тебе накостыляли!

Мелкота шустро рассасывается. Семен топчется рядом.

— Все понял?

— Все, — с усмешкой киваю. — Твоя группа поддержки была очень убедительна.

— Ну на тогда! — Он протягивает мне кулак и ссыпает в ладонь… колпачки со знакомой эмблемой.

— Какого?.. — выдыхаю я.

Семен, успевший удрать в сторону корпуса, кричит мне на бегу:

— Это тебе за Веру! В следующий раз выброшу…

И когда только успели скрутить?!

Подбираю с асфальта труп смартфона и иду к мэрсу. Присаживаюсь и переднего колеса и пялюсь на голый ниппель.

Вот же черти! Реально с моей тачки!

Вспышка раздражения быстро затухает, а на смену ей рвется смех.

Проржавшись, падаю в салон. Стираю влажными салфетками грязь с затылка и качаю башкой:

— Ну надо же, Ведьма, какие у тебя тут, оказывается, защитнички!

Не пропадешь без меня. Потому что дальше нам с тобой не по пути.

К моменту, когда я подъезжаю к офису отца, мое настроение уже находится в нормальном диапазоне, а вот дурное предчувствие никак не хочет меня покидать.

Как оказалось, не зря!

18. Тим. Татьяна

В кабинете отец не один. Что, в принципе, не удивительно. После того, как он решил баллотироваться на пост мэра, с ним постоянно тенью болтается кто-то из команды.

Про себя я их называю темными прислужниками.

Вот и сейчас на меня вылупились сразу трое из них.

Отец же продолжает делать вид, что до хуя занят и не выпускает из рук планшет. Из-за его плеча, почти навалившись на это самое плечо грудью, торчит незнакомая женщина.

Старше меня лет на десять и с мышью Юлией ничего общего.

Она, кстати, тоже тут, сидит тихо в углу и шуршит бумагами.

Пару раз стучу костяшками по дверному косяку, и меня — о, наконец-то! — замечают.

— Ты опоздал, — произносит отец так, будто тут без меня все к хуям успело развалиться раз десять.

— Мне уйти? — нахально заявляю, привалившись к дверному проему.

Мышь Юля замирает. Незнакомка тоже отлипает от батиного плеча и выпрямляется. Прокручивая в руке маркер, с интересом меня разглядывает.

Тоже оценивающе прохожусь глазами по ее фигуре, уделяя чуть больше внимания груди, аппетитно выпирающей в вырезе строгой блузки.

Ниче такая милфа, хоть я и не фанат.

Будто точно зная, о чем я думаю, незнакомка неодобрительно поджимает красные губы и поворачивается к исписанной маркером белой доске.

— Проходи, — бросает с раздражением отец, отрываясь от планшета. — Оставьте нас…

Темные прислужники шустренько тянутся на выход. Даже мышка Юлия проскальзывает мимо в обнимку с кипой бумаг.

Мы остаемся втроем.

Недоуменно смотрю, как красногубая незнакомка стирает какие-то схемы с доски. Губка противно скрипит, и этот скрип действует мне на нервы.

— Ты кое-кого забыл, — подбородком указываю на милфу.

— Леш, я пойду, — она тут же прекращает свое занятие и собирается обойти стол, но батя ловит ее за руку.

— Ты можешь остаться, — непривычно мягко произносит он, не выпуская ее руки, а потом переводит взгляд на меня. — Это не займет много времени.

Не понял. Это че, блядь, сейчас такое было?

Пялюсь на милфу, чувствуя себя последним лохом.

Отец с матерью последние лет пять грызлись как собаки. А этой… Тане ручонку наглаживает и едва из штанов не выпрыгивает.

Фу, блядь, сейчас стошнит!

Внутри вскипает обида.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — начинает отец.

Не выдерживаю и парирую:

— А ты? Надеюсь, вызвал меня не для того, чтобы познакомить со своей новой шлюшкой? — едко выдыхаю, проходя к столу. — Или мне сразу называть эту суку мамой?

— Тимофей! — рявкает батя и лупит со всей дури по столу. — Ты что себе позволяешь? Прости, Таня…

— Не стоит извиняться, Леш, — спокойно отзывается она, поглаживая его по плечу. — Все люди взрослые. Мальчик переживает непростой период. Думаю, он сейчас остынет и сам передо мной извинится.

Думает она, блядь.

От «мальчика» меня вообще вштыривает не по-детски.

— Да пошла ты…

— Тимофей!

Непримиримо сверлю отца взглядом. У меня ебанный черный пояс по упрямству.

Он тяжело вздыхает:

— Таня, это невоспитанное хамло — мой сын Тимофей. Тимофей, это…

— Я слышал, — перебиваю и прохожу мимо сучки к панорамному окну.

Мне хочется разбомбить весь этот чертов кабинет. Потому что я видел, какими взглядами обменялись отец с этой сисястой Татьяной.

— Она возглавляет отдел пиара… — раздается из-за спины напряженный голос отца.

Оборачиваюсь и смеряю эту долбанную пиарщицу злым взглядом. Ну прямо сама невинность.

— И давно ты с ней спишь? — игноря сучку, продолжаю пробивать страйки.

— Тимофей!

От гнева у отца вена вздувается на лбу, лицо багровеет. Он несколько раз дергает галстук, будто ему не хватает кислорода. Хотя сплит ебашит так, что у меня спина уже заледенела.

— Леша! — с криком бросается к нему сучка Таня и помогает ослабить узел. — Сердце, да?!. Сейчас… сейчас, попей воды…

Она подает ему стакан и выщелкивает из стандарта пару таблеток. И все с такими взглядами, что только слепой не заметит очевидного.

Отец изменяет маме. Изменяет, даже, сука, особо не скрываясь. И судя по их воркованию — давно.

С силой стискиваю зубы. Горечь растекается во рту маслянистой пленкой, не сплюнуть, не сглотнуть.

Стою и смотрю на эту сраную Санта Барбару и хочется, блядь, просто убиться об стену.

Но я, механически переставляя ноги, сваливаю отсюда нахрен, пока у меня самого не случилась остановка сердца.

Ебаная кринжатина.

19. Тим. Наведем красоту

Отец появляется в лаундже, когда на город опускается тьма.

Очень, блядь, символично.

— Хай! — неловко салютую ему стаканом с вискарем и едва не задеваю колбу кальяна. Он угрожающе покачивается, уголь с чаши сваливается на обивку дивана, прожигая в ней дыру.

— Нажрался как свинья! — рычит на меня отец.

— Пил за счастье молодых, — отбиваю, еле ворочая языком, и тянусь за бутылкой. — На свадьбу можете не приглашать…

— Перестань паясничать!

Батя споро отбирает у меня пойло.

— Эй! — Возмущенно провожаю бутылку взглядом. — Я еще… не закончил…

— Зато я — да!

Отец нависает надо мной скалой. Даже ловлю ощущение, что мне снова десять, и меня сейчас поставят в угол.

— Я же просил тебя завязать со всем этим дерьмом… — с тяжким вздохом произносит он.

— Сорян. — Дергаю плечом и зажимаю

Брезгливо оглядев соседнее с диваном кресло, батя усаживается в него.

— Давай поговорим, сын, — начинает он.

Избегая смотреть ему в глаза, молча выпускаю в небо кольца ароматного дыма, голову ведет как на американских горках.

— Ты знаешь, что я любил твою маму. Но мы с ней давно уже чужие друг другу, — ровно произносит отец, следя за расползающимися в ночном воздухе колечками. — И, по-хорошему, нам нужно было это прекратить еще несколько лет назад. Но мы старались ради тебя…

Хмыкаю.

Ага. Пиздец, как старались. Дома от скандалов стекла дрожали.

И один хуй, я чувствую себя беспризорником, потому что два некогда родных человека рвут нашу семью на куски.

— Твоя мать сама подала на развод.

— Ага, — киваю, — после того, как узнала, что ты шпилишь эту… как там ее?.. — Кручу рукой в воздухе. — Наташа? Света? Погоди, там что-то простецкое… А-а-а, точно… Таня!

— Не нарывайся, — он отзывается глухо в ответ, и наступает неловкая пауза.

Я не хочу ее заполнять бессмысленными разговорами. Я и нажрался только потому, что есть большая вероятность — под этой убойной седацией я точно не втащу папаше в бубен.

Тело в мясо. Даже палец тяжело поднять. Не то, что кулак сжать.

— Это наше с мамой решение. — отец первым нарушает тишину. — Прими это как мужчина.

Ну фа-а-ак.

Я-то надеялся, что он сейчас съебется и оставит меня наедине с моими тараканами, раскормленными до размера демонов из преисподней.

— Я и принял… — Лениво кручу в пальцах трубку кальяна. — … сгоняй по-братски еще за бутылкой.

— Тим…

— А мать еще жаловалась, что ты перерабатываешь, устаешь…

Вискарь что-то сделал со мной. Открыл задраенные наглухо шлюзы, и теперь из меня сплошным потоком прет вся накопившаяся за день желчь. И я с большим удовольствием топлю в ней того, кто посмел предать самую главную женщину в моей гребанной жизни.

— Щи-борщи тебе пиздопарила, повара прогоняла с кухни. Загулы твои прощала… Она же поэтому в Милан умотала, да? Чтобы не видеть своими глазами это блядство?

— Следи за словами, щенок! — гремит батя и сам тянется к бутылке с вискарем. Делает глоток прямо из горла. — Что б ты еще понимал в этой жизни…

— Ну кое-что я понимаю, па-па, — выплевываю и пытаюсь сесть ровнее, но только сильнее проваливаюсь в подушки. — Например, про твои выборы.

Насрав на попытки встать, ядовито протягиваю:

— Представь, как обрадуются твои избиратели! Так и вижу агитки… — Веду ладонью по воздуху: — «Голосуем за Сафонова. Наш кандидат плутоват и блядоват!» Ай, как скрепно-о-о!

Отец мрачно смотрит на меня, заложив руки в карманы брюк.

— Все, цирк закончен?

Затягиваюсь дымом.

— Неа. Могу продолжать хоть до утра.

После моих слов, он молча уходит из лаунджа… и возвращается через минуту в компании Виктора, его бессменного водителя.

В четыре руки они буксируют меня до ванной. Трамбуют в джакузи и врубают воду.

В первые секунды мне кажется, что это кипяток, но потом до мозга. накачанного алкоголем под завязку, доходит, что в-вода, с-сука, л-ле-д-дяная.

— Блядь, вы охуели?! — надрываю связки, пытаясь выбраться отсюда нахуй.

Но экзекуция продолжается до тех пор, пока у меня не клинит от холода челюсть, а в башке не проясняется.

Злой и промерзший, сука, до костей, я сижу за барной стойкой на кухне и с ненавистью смотрю на своего отца.

— Пей, — он протягивает мне кружку с горячим чаем. В ноздри настырно лезет аромат бергамота.

Морщусь, отворачиваясь в сторону и поправляя плед.

— Уйди нахуй отсюда, — отстукиваю зубами, стараясь не дрожать всем телом.

— Уйду, — отрезает спокойно он и толкает по столу ко мне планшет. — Как только услышу, кто она.

Непонимающе смотрю на отца.

Какая еще, блядь, она?

Опускаю взгляд на экран и мгновенно к нему прикипаю. А там эпик: я весь такой из себя герой валяюсь на асфальте, прижимая к себе чокнутую Ведьму. Вокруг толпень. Ракурс не самый удачный. Но пафосно до усрачки.

— Откуда это у тебя? — Пальцем двигаю ползунок видоса, прокручивая момент спасения бедовой Зайцевой.

Сглатываю неприятный комок в горле.

Странно, что до меня только сейчас окончательно дошло, что проклятой Ведьме в тот день чертовски повезло.

Секунды. Гребанные секунды, и ее могло бы переломать всю…

— Эта девушка на видео. Ты знаешь ее? — раздраженно повторяет отец.

— Неужто ты все это еще вчера не выяснил? — выталкиваю из охрипшего горла и перевожу упрямый взгляд на отца. — У тебя штат соглядатаев и еще столько же на побегушках.

По глазам вижу, что все-то он знает, а значит, все эти расспросы неспроста.

— Говори прямо, чего нужно? — цежу сквозь зубы.

Отец мгновенно подбирается, а в глазах загорается фанатичный огонек.

— Твое геройство… — Он тычет пальцем в экран планшета. — …подняло мой рейтинг на семь пунктов. Семь, понимаешь?!

От энтузиазма в его голосе меня аж подташнивает.

— Нет, — произношу максимально твердо.

— Я еще ничего тебе не сказал… — отец хмурит брови.

— Все равно нет. — Складываю руки на груди, пытаясь унять тремор. — На все твои будущие предложения я говорю нет.

Пауза после этого наступает прямо-таки театральная.

Я буквально кожей чувствую, как батя перегревается и вот-вот рванет. Но после его шлюхи Танечки мне поебать абсолютно на все.

— Ты хоть понимаешь, что своими капризами играешь на стороне моих конкурентов?! — рявкает отец.

Пожимаю плечом.

— Мне похуй…

— Ах, похуй тебе?! — орет, брызгая слюной. — Вот как ты заговорил!

Он обводит рукой пространство:

— Все это куплено на мои деньги. Квартира, тачка… Даже продукты в этом ебаном холодильнике. Ты жрешь, срешь и трахаешься на мои деньги! И тебе похуй?!

— Дышу-то хоть бесплатно, бать? — со злостью отбиваю и стискиваю челюсти.

Мы сражаемся в поединке взглядов, не желая вступать друг другу.

— Неблагодарный гаденыш, — выдает отец. — Ключи от машины на стол. Ее завтра заберет Виктор.

Молча шлепаю в холл и сгребаю все с тумбы. Ключи со звоном летят на стол, туда же отправляю все карты в лопатнике и наличку.

Внутри кипит расплавленный металл.

— Что-то еще? — бросаю, впиваясь взглядом в его лицо. — Продукты в пакет сложить? Или завтра вместе с толчком заберешь?

Все тело натурально трясет, но уже не от холода. Меня, сука, так бомбит, что до распада личности считанные секунды. В груди чертов ядерный реактор.

— Квартиру освободишь к завтрашнему полудню.

Невольно вырывается смешок.

Выселение. Как в ебанном отеле.

— Фамилию сменить? — плююсь ядом из последних сил. — Вдруг еще чем замараю?..

— Не торопись, — роняет задумчиво отец. — Уверен, ты еще передумаешь…

— Нет.

Сжимаю кулаки, глядя, как он покидает

Ледяная ярость выжигает во мне все предохранители. Хочется разъебать здесь каждый сантиметр поверхности.

А собственно, чего я стесняюсь? Все же включено!

Врубаю на всю катушку альтернативу и достаю биту.

— Ну что, наведем красоту?

20. Вера. Тысяча роз

— Ах-ре-не-ть! — с восторгом выдает Ксюшка, дочка тети Маши.

— Это еще что за выражение, — бабушка привычно грозит ей пальцем.

— Простите, Олимпиада Львовна, — Ксюха покаянно опускает голову, но снова не удерживается: — Ну чума же!

Ага.

Я так-то тоже в ахуе. Стою и разглядываю ужас, который десять минут назад мне приперли два курьера. Огромный букет кроваво-красных роз занимает половину моей крохотной комнаты.

— Это твой челик тебе задарил? — Ксюха тараторит как из пулемета.

Когда это безобразие сюда вносили, она как раз возвращала мне одолженный шмот. Ну и теперь скачет вокруг этого венка и сыплет репликами, типа «ого» и «вау», раздражая бабулю.

— Во прикол! Я такие только у телок в нельзяграме видела. — Присвистывает она. Морщусь от этого звука. — Это ж сколько оно стоит?!

Дохуя.

Нервно мну пальцами карточку с одним единственным словом «Вера» и прямо-таки жажду высказать белобрысому гаду, где я видала его щедрость.

Выкинуть столько бабла на бесполезный веник.

— Девятьсот девяносто девять! — торжественно объявляет Ксюха, закончив считать.

Ба, подслеповато щурясь, подходит к букету поближе и беззвучно шлепает губами. Математики даже на пенсии — такие математики.

— Двойка тебе, Ксения, — резюмирует она. — Одной не досчиталась. Тысяча.

— Как покойнику, — с истеричным смешком вырывается у меня.

Вдогонку просится связка непечатного мата, но я прикусываю щеку изнутри.

С бабули потом станется присесть мне на уши с нотациями. И ей-то точно глубоко по гладиолусу, что я не слышу.

Ксюха беззаботно машет рукой:

— Да и пофиг! Оп! — Вытаскивает одну за стебель. — Вот и все. Зырьте, даже шипов нет!

Очень. Очень жаль! Потому что я дико желаю засунуть этот веник белобрысому мажору прямо в его золотую задницу. Можно оптом, можно в розницу. Главное, что с шипами он бы это прочувствовал на всю тысячу.

— Это тот парень, что сюда приходил? — Ксюха деловито делает селфи с букетом.

— Интересно, когда это у тебя парень появился? — бабуля стреляет в меня взглядом поверх очков и неодобрительно поджимает подбородок.

— Никто у меня не появился! — раздраженно дергаю плечом. — Это просто знакомый из центра, подвез после работы, и все.

— Ну-ну, — бабуля это произносит с таким видом, что я чувствую себя лгуньей.

Но это ведь правда. Опарыш мне даже не друг!

— А цветы эти… — произношу задумчиво, прикусывая заусенец. — Скорее всего ошиблись адресом.

— Гонишь, что ли? — На мордашке Ксюши проступает удивление. — Я сама слышала, как тот дядька назвал тебя по имени. Или у нас еще есть какие-то Веры Зайцевы?

— Я же просила не выражаться! В мое время парни дарили конфеты и билеты в театр… — Ба садится на своего любимого конька и начинает бухтеть. — А сейчас вон, венки дарят.

— Ну красиво же, Олимпиада Львовна, — вздыхает Ксюха, утомившись делать стопятьсот фото.

— И чего? — Ба недовольно кивает на цветы. — Будто ими сыт будешь… лучше бы продуктовую корзину прислал.

Ага. Так и вижу, как опарыш тащит мне пакет еды.

— Что делать-то с ними будешь, Верунь?

Пожимаю плечами. Раз нет шансов прямо сейчас засунуть их в задницу бабуину, остается только пялиться до усрачки и не помереть от счастья.

— А можно я себе заберу хотя бы штучек пятнадцать? — Ксюха молитвенно складывает ладошки. — Ну пожа-а-алуйста!

— Одной тебе хватит. — Ба что-то прикидывает в уме и продолжает: — Верунь, беги в уборную за ведром. Да, и воды сразу набери!

Когда я возвращаюсь в комнату, Ба и Ксюха уже дербанят мой букет, о чем-то споря.

— Я говорю, лучше у метро, — бубнит Ксюха.

— Чепуха, — отмахивается Ба. — Кто их там возьмет, да еще и в будни? Нет, нужно поближе…

Под шумок собираюсь и сбегаю от этих доморощенных барыг в центр.

А куда еще? Работы-то больше нет!

Пока шлепаю по дороге от остановки, замечаю, как мимо проплывает дорогущий автомобиль и останавливается почти у самых ворот Тишины.

Морщусь — в последнее время у меня аллергия на роскошь, аж пятки зудят.

Из катафалка за много мультов вылезает дама представительного вида — от мысков остроносых туфель до подведенного алой помадой рта. Окинув меня цепким взглядом, она замирает рядом с тачкой.

И по мере моего приближения, до меня медленно, но верно доходит — что эта мамзель явно дожидается меня.

— Вера, здравствуйте! — начинает она, стоит мне поравняться с ней.

На ее холеном лице читается такой энтузиазм, что мне моментально становится плохо.

По своему печальному опыту скажу, что доверять людям с такими лицами — последнее дело. Наебут, и не заметишь.

— Здравствуйте, — произношу нейтрально и собираюсь пройти мимо, но дамочка будто невзначай заступает мне дорогу.

— Прошу, уделите мне пару минут.

Хочется съязвить про консультантов в магазине — те тоже навязчивые, как клещи по весне.

— Мы разве знакомы? — Поднимаю вопросительно бровь и со вздохом снимаю с головы наушники.

— Меня зовут Татьяна. Я представляю интересы Сафонова Алексея Михайловича…

— А-а-а, так с этого и стоило начинать, — облегченно перебиваю. — Вы же по делам фонда? Вам нужно к Валерии Дмитриевне, она всем занимается. Я только волонтер…

Но Татьяна огорошивает меня:

— Я к вам, Вера, по личному вопросу.

— Ко мне? — Недоуменно смотрю на эту женщину.

— Давайте продолжим наш разговор в машине.

Зачем-то оглядываюсь по сторонам. Не нравится мне все это.

— Я вас не съем, Вера, — улыбается одними губами Татьяна, с легкостью раскусив меня.

— На случай, если вы решили похитить мою тушку и сдать на органы, — сообщаю, вытаскивая из кармашка рюкзака связку. — Я ношу с собой перцовый баллончик и шокер.

— Кто же об этом сообщает заранее, Вера? — хмыкает она и распахивает дверь. — Прошу.

— О чем вы хотели поговорить? — спрашиваю, как только Татьяна усаживается рядом.

Но она не торопится отвечать. Маринует меня, элегантно попивая воду через трубочку.

— Вера, — наконец произносит она. — Как вы относитесь к тому, чтобы стать частью команды в предвыборной кампании?

— Никак. — Равнодушно пожимаю плечами, теряя интерес к этой беседе.

Я правда далека от политики и всех этих подковерных игр.

— Сейчас молодежь очень активно вовлекается в такие процессы, — продолжает гнуть свое Татьяна.

— Рада за них, — киваю и тянусь к ручке. — Ну, раз это все, то я…

— Вера, подождите! Мы можем помочь друг другу.

Меня это начинает напрягать. У этой бабцы настырности, как у нашего соседа-алкаша Коляна, когда трубы

Мда?

Я просто вкладываю в свой взгляд весь имеющийся скепсис.

— А если я скажу, что через неделю вы будете слышать?

21. Вера. Твари

Полный аут.

В прохладном салоне мне мгновенно становится жарко, а через секунду неприятное, липкое чувство гадливости бежит от затылка вниз по позвоночнику. Во рту мгновенно пересыхает.

— Об этом не написано у меня на лбу, — выдавливаю я, слова выходят рвано, с паузами. Руки сами складываются на груди в защитный замок. Мне не нравится, когда незнакомые люди пытаются препарировать мою жизнь на куски.

— Конечно, нет. Но мы внимательно изучили историю вашего недуга… — Татьяна лучится довольством, будто лично поставила мне диагноз. — … и готовы вам помочь.

Пораженно качаю головой:

— И часто такое практикуете?

Интуиция буквально вопит на сверхчастотах, что эта холеная выдра не по доброте душевной собралась спасать глухую сиротку.

— Ваш случай особый, Вера… — ободренная моей реакцией Татьяна придвигается чуть ближе.

Это она зря. Я нервная. Могу и цапнуть.

— Но времени мало, вы же понимаете, что с вашим заболеванием оно утекает как песок сквозь пальцы.

Как красиво чешет!

— Прогрессирующая нейросенсорная тугоухость… — Притворная грусть на лице Танечки бесит. А еще ее цепкий взгляд, которым она отслеживает мою реакцию.

— Еще немного, и шанс будет упущен навсегда. А реабилитация… ой, какие там суммы.

Говоря простым языком, Танечка и Ко не просто залезли ко мне в шкаф с секретиками, они еще и знатно там покопались в моем грязном белье. И даже проверили мою финансовую состоятельность.

Заебись.

— И что от меня требуется? — звук моего голоса в голове плоский, такой равнодушный. Внутри же закипает адская смесь — унижение, ярость и прямо-таки дикое желание взять эту самоуверенную стерву за патлы и приложить рожей об пластик.

— Оу, сущий пустяк! — радостно взмахивает холеной ручкой Татьяна. Каратник на пальце ловит солнечный луч и режет глаза. — Мы бы хотели снять с вами несколько тематических роликов, возможно, одно интервью. Кто вы, что вы… Поделитесь с аудиторией своей историей. Искренне, без этого лишнего пафоса и фальши. — Она на секунду прерывается, пристально смотря на меня. И только поэтому я замечаю хищную искру в ее глазах. — Ну и, конечно, добавим чуть-чуть подробностей о вашем чудесном спасении. Подумать только, что могло произойти, не окажись рядом такой храбрый парень…

В башке тут же неприятно щелкает.

Все. Она может дальше не распеваться, я ее больше не слушаю.

Внутри вскипает что-то едкое, во рту становится кисло.

Неужели так все просто?

Взяли глухую нищую дуру из «народа». Подстроили аварию. Подлечили даже, чтобы от счастья не скопытилась раньше времени. А теперь будут таскать с собой как живую игрушку. Кукловоды ебучие.

И этот… мерзкий, тупорогий олень, оказывается, с ними в одной упряжке.

Ненавижу!

На мгновение я снова чувствую себя беспомощной и жалкой девчонкой, которой устраивали «темную» в интернате. Тогда некому было мне помочь. Но я выросла и отрастила когти и зубы.

Поэтому сейчас я медленно растягиваю губы в самой ядовитой улыбке.

— Пошла ты на хуй, — произношу четко, наслаждаясь, как спесь мгновенно стекает с ее лица.

Тишина воцаряется такая, что, клянусь, я слышу звон.

— Зря, Вера, я хотела помочь.

— Себе помоги, я не нуждаюсь.

Дергаю ручку и вываливаюсь в душный июльский день. От души поддаю ногой по двери. Хлопок выходит, что надо, и я надеюсь, что у этой стервы лопнут барабанные перепонки.

Твари.

Меня распирает от злости, пока я почти бегу ко входу, впечатывая каждый шаг в асфальт.

Какие же они все-таки сволочи! Прикрывают шантаж благодеянием.

Ах, мы поможем несчастной девочке! Вернем ей слух… только перед этим качественно «попользуем» во благо честных выборов.

Низко, очень низко, Алексей Михайлович. И сыночек ваш из той же породы — блядоватых и лживых кобелей.

Стискиваю зубы, мечтая дать этому штопанному гандону под зад. Понятно теперь, зачем он мне цветы приволок…

Перед самым входом оборачиваюсь.

Черный катафалк хитровыебанной Танечки все еще там. Наверняка бедняжка никак не может выстроить маршрут на хуй.

Остаток дня проходит в тумане. Руки делают свою работу — убирают, моют, таскают, а голова гудит как трансформаторная будка, переваривая случившееся.

Как таких людей вообще земля носит?

С МамЛерой я едва не сталкиваюсь у выхода.

— Ой, Верочка, ты-то мне и нужна! — Она расплывается в извиняющейся улыбке и суетливо поправляет очки. — Солнце мое, загляни, пожалуйста, ко мне в кабинет. Опаздываю в Минздрав, и как назло забыла флешку на столе!..

— Конечно! — Киваю и подхватываю связку ключей. — Я мигом.

Пулей несусь в кабинет. На аккуратно прибранном столе вижу флешку. Хватаю ее и неловко задеваю толстую черную папку, лежащую с краю.

С глухим шлепком она падает на пол, и, как по волшебству раскрывается.

Черт.

Поспешно поднимаю ее и машинально пробегаюсь глазами по тексту. Взгляд цепляет эмблема зеленого креста и крупные литеры МедИнтер в шапке документа. Наверняка очередное коммерческое предложение. Нам их рассылают пачками.

Навожу на столе порядок и лечу обратно к МамЛере.

— Спасибо, дорогая! Выручила! — Она сжимает в кулаке флешку и вдруг обеспокоенно вглядывается в меня. — Все в порядке, Вер? Ты какая-то замученная.

— Просто день такой, — отмахиваюсь, ограничившись нейтральной фразой.

— Отдохни завтра.

— Ага.

Вечером совершенно вымотанная плетусь домой. В общем коридоре на меня наскакивает Ксюха.

— Верка, я тебя уже заждалась! — Она едва не подпрыгивает от нетерпения. — Тебе там такое принесли!.. Но Олимпиада Львовна запретила без тебя открывать…

— Открывать? — тупо переспрашиваю, поворачивая ключ в замке.

И замираю.

На полу, прямо у порога, стоит огромная корзина с вычурным атласным бантом. Забитая до верха яркими, глянцевыми коробками конфет.

На секунду я теряю дар речи, а потом поворачиваюсь к перемещающейся у порога Ксюхе:

— Бери любые, — каркаю и сама впихиваю ей в руки первую попавшуюся коробочку.

А потом захлопываю дверь прямо перед ее носом.

От ярости хочется орать и топать ногами. Желательно прям по этим гребанным конфетам.

Руки трясутся, когда я достаю из кармана телефон. Аккаунт этой благородной плесени находится с первого раза.

Тапнув на противную рожу, захожу к нему в профиль.

— Благодарность, наверное, ждешь, сукин ты сын?! — рычу, стуча пальцами по виртуальной клавиатуре. — Сейчас я как следует тебя отспасиблю.

Мое сообщение уходит адресату. Сердце барабанит в груди отбойным молотком, сбивая дыхание.

Ублюдок в сети.

Прикусываю губу, вцепившись в телефон.

А потом этот гандон что-то начинает печатать…

22. Тим. Психичка

— Нахрена мы эту муть смотрим? — Небрежно машу бутылкой пива

— Езжай к себе и смотри его до усрачки, — бормочет Лекс, не отрываясь от плазмы. — А, точно! Ты же теперь пердишь в мой диван.

Ага, и ломаю всю малину Лексу.

Хасан с Панчем тут же подключаются и дрочат меня.

— Сафоня — бомжара! — Сева шлепает меня по плечу. — Приходи, горемыка, ко мне в зал. Матов тебе настелю, будешь как принцесса спать. Горошины свои там раскинешь…

Хасан отбито ржет, расплескивая пиво на ковер.

— Бес, ты видел, во что он превратил свою хату! Там же места живого не осталось!..

— Э, харош свинячить! — Лекс раздраженно цокает. — Кам, ты че, блядь, опять нажрался?! Да сколько можно…

— Скока нужно, — еле ворочая языком, отвечает Хасан.

— Трахнул бы уже свою ебанутую Жу… — начинаю, но Сева ощутимо пихает меня кулаком в бок.

У Хасана взгляд на секунду стекленеет, а потом он снова начинает свою песню:

— Сафоня на подсосе.

— Да затухни! — раздражаюсь и рявкаю на него. — И так, блядь, башка болит.

Ага, последствия вчерашнего обжиралова. Плечо тянет и ноет — это уже привет от биты.

— Ну и согласился бы рожей посветить в телеке, от тебя не убудет, — Кам пьяно скалится во все тридцать два. — Папашка сразу сыночке денег в зубы даст. А-а-а спорим, что ты уже через пару дней будешь просить микрофончик поправить и синяки замазать?

Отбиваю его протянутую ладонь.

— Отъебись, я тебе не клоун.

— Ага, ты, блядь, панда!

Хасан с Севой заливаются диким ржачем.

— Бес, гоу? Поставишь на Тимошку-гандошку? — Камиль все не унимается.

— Нет, — обрубает Лекс. Я замечаю, как напрягается его спина.

— Кам, стопе, — тихо говорю другу.

— Да ладно тебе, Бесявый. Давай, как в старые добрые… — Хасан напрочь игнорирует все ред флаги.

— Я больше не спорю. И тебе не советую, — в голосе Лекса звучит неприкрытая угроза.

Опасливо переглядываюсь с Севой. Панченко тоже напряженно следит за перепалкой. Из нас четверых он единственный трезвый фитоняш.

Бессонов поднимается с дивана и, прихватив сигареты, двигает на балкон.

— Я, что ли, на твою Снежину спорил?! — кричит ему в спину Хасан и, пошатываясь, встает с кресла. — Или, может, она из-за меня пострадала? А-а-а, дру…

В следующее мгновение Лекс налетает на него.

— Че ты, блядь, сказал?! — орет, локтем вжимая его в стену. — Повтори, сука!..

С Панчем срываемся и разводим пацанов в разные стороны.

— Эй, ребят, харош!

— Лекс, полегче, ну!..

Удерживаю вырывающегося Беса.

— А, по-твоему, это из-за меня Снежина в больничке провалялась? — хрипит Хасан, держась за горло.

Бля-я-я. Ну, Кам, ну нахуя ты сейчас это говоришь?

— Бро, не кипятись! — Не даю Лексу снова бросится на Хасана.

Панченко оперативно уводит Кама на балкон.

— Ну сам же видишь, он в дрова, — стараюсь говорить спокойно, следя за выражением лица Лекса.

— Ща продышится маткой и в норму придет.

— Мне похуй, пусть просто к ней не лезет, — с напряжением выталкивает Лекс.

— Да не кипишуй ты так! Никто не хотел твою Столицу задеть.

Парни возвращаются через пару минут.

— Сорян, был неправ. Змий зеленый попутал чутка. — Кам тянет кулак Лексу. — Без обид?

Тот отбивает панч:

— Принято.

Фух. Мир.

— Пойду отвезу его домой, пока еще какой хуйни не нагородил, — Панченко кивает нам на прощание и уводит шатающегося Кама на выход.

— Чего ты так завелся? — не выдерживаю первым.

— Ибо, — пространно отзывается Лекс и возвращается к просмотру кино.

Пару минут я тупо пялюсь в экран. От обилия красок рябит в глазах.

— Я не пойму, у вас ролевые игры, что ли?

Лекс стреляет в меня предупреждающим взглядом, но все же отвечает:

— Ролевые игры у тебя вчера были. А у нас квиз.

— Чего, блять? — вылупаюсь на него во все глаза.

— Квиз. По вселенной На́ви, — кивком подбородка указывает на синерожего в кадре.

— Ты гонишь?!

— А похоже? — Лекс криво ухмыляется. — Кара хочет выиграть…

А! Ну тогда понятно. Раз королева хочет…

— А чо хоть за приз?

— Без понятия, — небрежно пожимает плечами Лекс.

— И чо? Вы типа как два додика будете сидеть и отгадывать вопросы викторины? — угараю над ним.

— Вдвоем? — Он поднимает удивленно брови. — С нами идет целый баб-батальон. Яра, мелкая сестра Кары, Полька… — Лекс на секунду делает паузу, улыбаясь шкодливо. — Ну и Вера.

— Эта психованная?! Она ж глухая! — вырывается у меня.

Лекс как-то странно смотрит в ответ.

— И?

— Да не, ничо, — сдуваюсь сразу. — Удивился просто, что эта ведьма куда-то ходит.

Что эта ведьма может с кем-то нормально общаться… если хочет.

Невольно чувствую волну ревности, поднимающуюся откуда-то из центра живота.

Выходит, с другими богатенькими мажорами ты не строишь из себя бешеного енота.

Сучка такая.

— Как у тебя, кстати, с ней?

— Как, как? — ворчу, а потом бросаю взгляд на экран. — Вон как у того несчастного мужика с его икраном. Это исчадие ада постоянно хочет меня убить...

— Значит, она тебя выбрала! — Лекс со смешком подъебает меня.

— Ага, блядь. — Раздраженно тру затылок.

Выбрала.

Ведьма проклятая. Приворот ты, что ли, сделала? Вроде и не вижу твою вредную мордашку, а мысли один хрен к тебе сворачивают.

В этот момент на телефон падает уведа.

«Опарыш, ты там совсем ебу дал?»

Пробегаюсь глазами по тексту.

Секунда уходит на осмысление, кто так может выражаться, и вот уже губы сами собой расползаются в дебильной улыбке, а мотор задорно тарахтит в груди.

А вот и ты, Ведьма. Стоило лишь о тебе подумать.

Проваливаюсь в подушки поудобнее.

Ну давай, психичка, пообщаемся.

23. Тим. Ведьма, нам пи…

«Если это твоя кривая попытка сказать мне «я соскучилась» — попробуй еще разочек, Ведьма. И на этот раз будь вежлива», — быстро набираю текст и отправляю.

Ответ прилетает молниеносно.

«Я еще не настолько ебнулась, чтобы скучать по твоей надменной роже!»

Ну и кусачая же ты зараза!

Ведьминский яд буквально сочится из каждой буквы.

Фыркнув, ловлю заинтересованный взгляд Лекса.

— Сражаюсь с икраном, — криво ухмыляюсь.

— Главное, цахейлу тут мне не устрой, диван новый. — Лекс вырубает телек и сваливает к себе.

Я возвращаюсь к переписке и отбиваю ответ:

«Нежнее, Ведьма, а то приеду и накажу. И тебе понравится».

А уж как моему другану понравится. Член при мысли о наказанной Ведьме тут же болезненно натягивает ширинку.

Ерзаю в подушках, ожидая очередной быдло-высер этой радиоактивной Радуги.

«Приношу свои глубочайшие ИЗыдиВжопуИНЕНИЯ. Уверена, ты очень сильно занят — созерцание собственного невъебенного лика и пересчет папиных миллионов отбирают столько сил…» —Зайцева проходится бульдозером по моей самооценке.

«Не переживай, миллионы уже посчитаны, лик все так же прекрасен».

Точки бегают по экрану — Ведьма что-то там строчит, и я нетерпеливо выстукиваю пяткой ритм.

Пишет, стирает. Пишет, стирает.

Не иначе поэму целую сейчас пришлет.

Наконец прилетает уведа. Я предвкушаю вынос мозга, но с каждым словом только сильнее охуеваю.

«Знаешь, Сафонов, я думала, что ты просто избалованный мудак. Но ты оказался еще хуже.

Ты мерзкий, лживый слизень.

Авария, эти игры в благородного спасителя, клиника твоей бабки — я, дура, чуть не повелась на все это.

Решил, что можно взять инвалидку, нассать ей в уши, а она и рада?»

Вклиниваюсь в ее грозный спич:

«Ведьма, у тебя там в голове все гайки не по резьбе пошли? Я что, по-твоему, боженька? Вышел за тобой, психичкой, из рестика, увидел, как ты бодро шагаешь под колеса, и такой: «О, заебато я сейчас стану героем? Так, что ли?»

Ну ри-и-ил! Она гонит, что ли?

«Не прикидывайся идиотом! Твой гребанный папаша-политикан уже присылал ко мне свою говорящую куклу. Танечку».

Мое лицо удивленно вытягивается, а улыбка слезает с губ, когда я пробегаюсь глазами по сообщению.

«Какую Танечку?» —пишу на автомате.

Мотор вдруг начинает троить и вдоль позвоночника прокатывается волна жара от резко подскочившего адреналина.

Блять. Нет. Ну нет!

Свернув диалог с этой буйнопомешанной, набираю отца. Он берет почти сразу.

— Слушаю, — раздается в динамике. Голос бодрый, будто время не приближается к часу ночи.

— Это я тебя слушаю! — рявкаю и подскакиваю с места. — Я же тебе сказал, что не буду участвовать в твоем фарсе!..

— Тон смени, — отец равнодушно осекает мою истерику.

Меня едва не подбрасывает от этого. Сжимаю корпус смартфона и выпаливаю, пока отец не положил трубку:

— Чо ты ей наплел?

— Сделал весьма выгодное коммерческое предложение, — отзывается спокойно и даже не уточняет, о ком я.

Блять. Блять! Блять!!!

С силой провожу рукой по затылку.

— Не лезь к ней, ясно? — как могу стараюсь донести до отца свою мысль. — Она здесь вообще никаким боком.

— Уже поздно, — говорит так, что нихуя не понять — он про время суток или про Ведьму. — Если у тебя все, то остальные вопросы перенесем на рабочее время.

Отец рассоединяется первым, а я в полном ахуе падаю на диван.

Блять, нутром чую, что он что-то задумал.

Открываю диалог с Ведьмой и едва не присвистываю от удивления.

— Ебать ты настрочила!

Ведьма: «Еще скажи, что ты ее знаешь, и что это не твоя идея! Мажор спас глухую бедную сиротку!»

Ведьма: «Оперичку тоже мне организуете?»

Ведьма:«Боже, какие вы все мерзкие!»

Ведьма:«Что замолк, Опарыш? Правда в глаз попала?»

Ведьма:«Ненавижу тебя!»

Ведьма:«Чтоб тебя медведь сожрал, высрал, а потом наблевал сверху. И чтобы тебя даже плесень трогать брезговала, потому что ты самое дерьмовое дерьмище!»

Ведьма:«И, кстати, можешь передать вашей карманной крысе, чтоб шла на хуй бодрее!»

Ведьма:«Хотя нет. Возьмитесь дружно за руки и пиздуйте туда все вместе!»

Ведьма:«И если ты еще хоть раз посмеешь мне прислать свои сраные подачки, я затолкаю их тебе во все физиологические отверстия!»

Подачки? Этой шизанутой? Ой, мля!

Бормочу себе под нос:

— Делать мне нехуй.

«Ведьма, прикрой свой фонтан красноречия. Я щас захлебнусь», —пишу ей.— «А в твоей отбитой голове только этот шлак генерируется? До тебя не доходило, что я вообще не при чем?»

Точки бегают, потом пропадают. Снова появляются. Она что-то стирает, пишет заново. Наконец приходит:

«Пиздабол».

«Психичка», — не остаюсь в стороне.

В ответ Ведьма просто блочит мой аккаунт.

— Вот и поговорили, — выдыхаю и задумчиво кручу в руке телефон.

Хочется прямо сейчас сорваться к ней и надавать по жопе за все ее грязные словечки.

Но вместо этого я заваливаюсь спать, решив, что с этой ненормальный станется сегодня мне выцарапать глаза.

А утром я в немом шоке смотрю на экран смартфона.

На фотке опутанная капельницами Вера лежит на больничной койке с перебинтованной головой… а я сижу рядом и держу ее за руку. Мы улыбаемся как два идиота.

Две секунды на осознание. И мой новый смарт летит в стену.

— Сука, — выдыхаю с яростью, мечтая еще что-нибудь расколотить.

Лекс появляется, когда я, натянув джинсы, напяливаю смятую футболку.

— Спешишь куда-то… герой? — произносит с паузой.

— Блять! — из меня рвется мат вперемешку с проклятиями. — Эта хуйня везде?

— Пока только в пабликах форсят. — Лекс дергает плечом. — Но, зная твоего отца… к вечеру от твоей рожи на федеральных каналах будет рябить в глазах.

Твою мать!

— Они тупо сгенерировали это! — пинаю кусок корпуса телефона. За грудиной бомбит водородными.

За что, блядь?!

— Неплохо вышло, кстати, — спокойно замечает Лекс.

— Кто в это поверит?

— Все?

А-а-ар-р-р.

— Дай ключи от тачки! — требовательно раскрывают ладонь, но Лекс качает головой.

— И куда ты поедешь?

— Сначала к бате, рожу подрихтую и передам пару ласковых пиарщикам. Потом к Ведьме…

— И что ты ей скажешь? — Он криво ухмыляется. — Прости, Вера, но нам пиздец?

— С чего вдруг? — упрямо смотрю на него.

— А с того, что твой батя на этом высере нейросети не остановится. Ты сам говорил, что после твоей выходки его рейтинг скакнул вверх. — Лекс через голосового помощника подрубает плазму и выходит на новостной портал, посвященный выборам.

Цифры и графики плывут перед глазами.

— И это только начало, Тим.

Из шума крови в ушах едва разбираю слова. Мой взгляд прикован к бегущей внизу экрана строке.

«Скандальный отпрыск Алексея Сафонова спас девушку от неминуемой гибели. Эксклюзивные кадры…»

Ведьма, нам пизда!

24. Вера. Примкни и возглавь

— Что делать будем, Ведьма?

Раздраженно смотрю на белобрысого Опарыша, но никак не реагирую на дурацкое прозвище.

За сегодняшнее утро спектр моих эмоций менялся с такой частотой, что аж тошно.

— Есть идеи? — продолжает допытываться этот придурок.

— Вот думаю, сколько мне дадут за убийство в состоянии аффекта… — ворчу и щелкаю по носу утку. Пластиковая хрень на приборке задорно трясет башкой, будто ее вштырило не по-детски.

Меня тоже нехило так вштырило. Особенно, когда мои соцсети подверглись ковровой бомбардировке лайками и комментариями тысяч людей.

А потом в каком-то паблике я наткнулась на занимательную фотку, и мой пукан подгорел так, что там до сих пор идет терраформирование.

— Не выйдет, Ведьма, — хмыкает белобрысый упырь, барабаня пальцами по рулю. — Надо было раньше все это проворачивать, сейчас общественность не поймет…

— Бесишь! — Сердито сжимаю кулаки, прожигая в его лбу дырень.

— Взаимно.

Гадский гад разминает шею, ведет

— Она так и будет нас пасти? — двигаются его губы.

— Ты бы еще незаметней тачку выбрал, — цокаю языком, рассматривая капот кислотно-зеленого цвета. — Они у тебя как трусы-неделька? Каждый день новая…

Сафонов поворачивает ко мне свою мерзкую рожу.

— Не придирайся, Ведьма. Какую дали, такую и взял…

— Бедняжка! — сочувственно произношу и добавляю в голос трагизма. — Сердце кровью обливается, как подумаю, что ты на этой консервной банке ездишь. Поди еще и хер последний без соли доедаешь? Ой, сочувствуем тебе всей общагой! Куда копеечку перевести?

— Тебе напомнить, Ведьма, наш уговор в клинике, м? — тут же вскипает Пуп, гневно раздувая свои ноздри на породистой морде лица.

Гандон.

Молча показываю ему фак и отворачиваюсь. Но спустя пару секунд не выдерживаю и тоже выглядываю наружу.

Ксюха снова маячит на общем балконе. Якобы белье проверяет — просохло уже или как.

Ага-ага. Ставлю косарь, что еще до вечера она завалит меня расспросами а-ля «вы все-таки встречаетесь?» и «можно покататься на его тачке?»

Одни проблемы от тебя, мажорище.

— Нахрена вообще твой папаша это устроил? — бросаю ему.

— Политика, ничего личного.

— Оу, ну это же многое объясняет! — Мой голос сочится ядом, а злость снова булькает внутри, разъедая кислотой желудок.

— Вот только в твое «непричастен» верится с трудом…

И тут Сафонов, резко развернувшись ко мне всем корпусом, взрывается:

— Мне станцевать надо, чтобы ты мне поверила? — На его лице впервые читаю неконтролируемое бешенство. — Думаешь, я этого, блядь, хотел?! Мыть сральники в этой вашей богадельне! Спать на чужом диване, как какой-то нищееб! Терпеть выходки моего папаши и его поехавшей подстилки! Че, это мой предел мечтаний?

Атмосфера в салоне резко накаляется, и мое сердце ухает куда-то вниз. Испуганно таращусь на бушующего мажора.

Он с размаху лупит по рулю, раздается противный звук клаксона, а я едва не подпрыгиваю на своем сиденье.

— Ехать в это ваше Хуево-Кукуево, чтобы теперь доказывать тебе, что я не верблюд!..

— Мог вообще меня не спасать! — запальчиво сообщаю ему из чувства протеста. — Пройти мимо…

— Так и надо было сделать! — рявкает в ответ. — На хуй я за тобой поперся!

— Действительно, — мои губы кривятся в злой усмешке. — Это же я во всем виновата.

Какое-то время мы непримиримо смотрим друг на друга. Сафонов первым отводит взгляд и оперативно эвакуируется наружу, от души ебнув дверью.

Наблюдаю, как он меряет шагами пятак парковки, а в башке курсирует упитанной крысой мыслишка: «Злая ты, Зайцева. Обидела кровиночку…»

Кровиночка как раз бросает в мою сторону горящий взгляд, что буквально вопит, как я его достала. В ответ мстительно прищуриваюсь.

Ага. Могу. Умею. Практикую.

— Полегчало? — с прохладцей интересуюсь, когда Гад падает на водительское место.

— Ведьма! — Пышет на меня злостью, сжимая так сильно руль, будто представляет под пальцами мою цыплячью шею. — Давай ты на секунду изобразишь нормальную и включишь голову?

Хмыкаю и поднимаю ладони в мирном жесте.

Ну допустим…

— Чем нам грозит такая инициативность твоего дражайшего родственника? — произношу и тут же морщусь от местоимения «нам».

Бр-р-р, какая мерзость! Я и Опарыш в одном предложении.

— Ну в самом деле, — продолжаю, — что дальше? Они изнасилуют нейросеть, и она высрется убойным контентом? — брякаю в шутку, но на лице белобрысого ублюдка не появляется улыбка.

— Ты просто не знаешь моего отца, — с тяжким вздохом отзывается он.

— Ну есть же у него, в конце концов, тормоза?! — всплескиваю руками. — Это же просто грязно…

Прямой серьезный взгляд и честное:

— Это политика. В ней и не такая грязь творится. Представь, что завтра конкуренты очухаются и вбросят другие невероятные факты обо мне, о тебе… «Богатый отморозок толкнул под машину инвалида», — цитирует с кривой усмешкой. — Или так: «Сын-наркоман кандидата Сафонова подрался с дилершей и едва не погиб».

— Бред!

— Неа. Просто заказная желтуха. Там и не такое напишут.

Мотаю головой, не в силах поверить, что сама же наступила обеими ногами в жир.

— Ну а что тогда делать, а, умник? — запальчиво требую от этого генератора проблем.

— Не можешь победить? Примкни и возглавь, — после паузы спокойно сообщает он.

— В смысле? Я уже послала твоего папочку на хутор бабочек ловить, а теперь вернусь и буду плясать под его дудку?

Меня просто бомбит от этого. Все проблемы от богатых снобов!

— Вернуться, да. — Кивает Сафонов как ни в чем не бывало. — Но на своих условиях. Смекаешь, Ведьма, о чем я?

Задумываюсь ненадолго.

— Типа я играю за их команду, но по факту за себя?

Белобрысый прыщ довольно щелкает пальцами:

— Бинго!

— И какие твои условия? — вырывается у меня невольно вопрос.

— А у тебя?

— Я первая спросила!

— Окей.

Пуп на удивление покладист.

— Хочу вернуть обратно свою жизнь.

— Бухать в клубах и блядовать направо и налево нынче так называется? — притворно качаю головой. — А я и не знала.

— Фу, как грубо. Моя бабушка бы промыла тебе рот с содой и прочитала нотацию о вреде чрезмерного употребления алкоголя и промискуитета.

Фыркаю.

— Так что насчет тебя, Ведьма?

Сафонов смотрит внимательно и без подъеба.

— Секрет.

— Деньги для тебя слишком просто, — рассуждает он, потирая подбородок с дурацкой ямочкой. — Тебе ведь их предлагали?

— Неважно, — слезаю с темы. — Я в любом случае не продаюсь.

— Мне даже интересно, что ты задумала. Ладно, Ведьма, — хмыкает он и тянет мне раскрытую ладонь. — Заключим перемирие?

— Коалиция идейных врагов? Типа враг моего врага — мой друг?

— Можно и так назвать. Согласна закопать томагавк и на время притворится белой и пушистой Зайкой?

— Не смей меня так называть, — сердито грожу ему пальцем.

— Даже когда мы наедине?

Нет, ну вы посмотрите на этого Казанову?

— Тем более!

— Злая Зая, мне нравится, — мурлыкает он в моей голове.

— Загрызу!

— Давай свою лапу, хищница.

Вопреки всем моим ожиданиям рука у него горячая и сухая. Мы торжественно трясем ладони, заключая сделку.

— Черт с тобой, Сафонов! — ворчу. — Давай сыграем по своим правилам.

25. Тим. Слезы бывших

— Я это не надену! — доносится голос Ведьмы из-за неплотно прикрытой двери гримерной.

Заглядываю и вижу, как она брезгливо оглядывает рейл с бежево-белыми шмотками.

В зеркальном отражении ее мордашка приобретает упрямый и обиженный вид.

Зая недовольна. Будто ей не бренды принесли, а голышом предложили сниматься.

Хотя, я бы не отказался заценить ее сиськи, прикрытые дурацкой футболкой с очередной всратой надписью «вокруг пizdeц, а я сияю».

Хмыкаю. У нее шкаф их генерирует, что ли?

Стилистки во главе с матерью-всея-пиар Татьяной — которую я иначе, как Танюхой, теперь не называю

— Мы подобрали что-то очень… трогательное, — затирает ей стилист. Пастель. Натуральные ткани, летящий силуэт…

А голос, как сироп, еще немного — и жопа слипнется намертво.

Бля, вы все коллективно ослепли и не видите, что у Ведьмы на башке? Да она срать хотела на всю вашу цветовую палитру вместе взятую.

А та продолжает разливаться соловьем:

— Это подчеркнет твою хрупкость. А волосы мы затонируем под твой родной оттенок, чтобы…

— Нет.

— Что, значит, нет? — подключается Танюха.

— Нет, я не надену этот шмот. И нет. Я никому не позволю трогать мои волосы.

Орео.

Шах и мат, ебанесса! Мог бы — поставил на Ведьму. Так по красоте она тебя уделала! Имба.

Да, я с утра заряжен. А оно ради этих съемок, пиздец, какое раннее.

— Так. Вера, у меня время не резиновое, чтобы уговаривать тебя, как маленькую, — Танюха гнет свою линию, нависая над Ведьмой. — Вот это и… это.

Танюха отбирает с рейла пару вешалок и швыряет их на колени Ведьме.

— Живее!

Игнор. Давай, Зая, загрызи ее.

После разговора с матерью еще сильнее ненавижу эту стерву, что спит с батей.

Фу бля, лучше об этом лишний раз не думать, а то блевану прямо в кофе.

— Ты слышала, что я сказала?! — выходит из себя Танюха и резко осекается.

У нее забавно вытягивается лицо. Да даже у девок на лбах написан полный ахуй.

Сказать такое глухой... Рукалицо просто.

— Слышала, конечно, — со смешком тихо отзывается Ведьма, картинно ковыряя пальцем в ухе и прожигая Таньку своими колдовскими глазищами…

— И больше пока не хочется.

Отбрив ее, Зайцева бросает на соседнее кресло шмотки… и просто закрывает глаза, ставя точку в разговоре.

Повисает напряженная пауза.

Со своего наблюдательного пункта вижу, что девки прифигели. А сам готов вредине Ведьме аплодировать стоя.

Ловко она их. И это я еще ни одного матерного слова от этой ходячей психички не слышал.

Рожа у Танюхи идет некрасивыми красными пятнами. Ага, до ее гиалуронового мозга наконец дошло, в какое дерьмо она макнулась.

Еще секунду она переваривает инфу, а потом с притворной усталостью в голосе обращается к стилистке:

— И с кем только не приходится работать.

При этом эта сука намеренно отворачивается от Ведьмы, прекрасно зная, что она не прочитает по губам.

— У этой дворняжки вкус, прости господи, развивался на помойке. Ладно, девочки. Сделаем из говна конфетку. Башку ей вымыть, причесать, и пусть себе сияет в своем… — она брезгливо закатывает глаза, — … арт-хаусе.

Раздается визгливый смех. Ведьма в этот момент сжимается в кресле, будто ее ударили.

Ну нахуй! Мою Ведьму кошмарить могу только я.

Распахиваю дверь пошире и вхожу.

— Салют, — обращаюсь сразу ко всем.

Ведьма при моем появлении дергает уголком рта, но глаз так и не открывает. Я уже просек, что она, как летучая мышь, чувствует колебания вокруг или типа того.

Ставлю перед ней стаканчик с кофе и не удерживаюсь, провожу по кончику вздернутого носа.

Она тут же распахивает свои глазищи — в зелени просто океан возмущения.

Маленький рассерженный Бэтмен.

Ухмыляюсь.

— Твой кофе.

— Я не просила, — фыркает на меня, манерно поджимая губешки.

— Всегда пожалуйста.

Покочевряжившись, Ведьма цапает сиаканчик.

— Надеюсь, без сахара?

— Только мои слезы.

И немного соленой карамели.

Она делает глоток и довольно прижмуривается.

То-то же.

Пока Ведьма наслаждается латте, игноря трех кур, я обращаюсь к самой мерзкой из них:

— Татьяна, — вкрадчиво интересуюсь. — Скажи мне, у тебя ведь нет никаких ментальных отклонений?

Вижу, как ее коробит от панибратского «ты».

— К чему этот вопрос, Тимофей?

Подхожу к ней ближе, вынуждая задрать голову.

— Ну раз ты не дура, — мой голос сочится ядом. — То всасывай информацию всей поверхностью мозга. Будешь так себя вести, будешь горько плакать ночью на кухне...

— Мальчик, ты ничего не перепутал? — цедит она сквозь зубы и складывает руки на груди.

— Это ты не усекла, Танечка, — понижаю голос до интимного шепота. — Думаешь, отхватила теплое местечко? Или, упаси боже, решила, что отец женится на какой-то сосалке?

Танюха дергается как под разрядом двести двадцать. Девки от моих слов обмениваются крысиными взглядами — да, мои хорошие, вам будет, что потом обсудить.

— Сегодня ты под ним, завтра — под жопу пинок получишь и в тираж выйдешь. У него вас, блядей — на целый товарняк хватит. А он у матери прощение на коленях вымолит и снова будет шелковый и послушный папка-семьянин. Что сейчас ну о-о-очень скрепно. Мать, кстати, завтра прилетает обратно…

Пиздеж, конечно. Но ей об этом знать не обязательно.

Молчит. Только жилка на виске бешено пульсирует, доказывая, что инфа активно потребляется и обрабатывается.

Я бью эту суку ее же оружием.

— Не спорю, я бедовый. Но пока единственный и горячо любимый сын. И от меня так просто не избавиться. А уж твою жизнь я могу украсить так кучеряво, что долго не отмоешься. Всосала? Или мне повторить?

— В этом нет нужды, — выталкивает сквозь плотно сомкнутые губы.

Сотку ставлю — бомбит ее знатно.

— Тогда, будь добра, перестань себя вести как сука. — Кивком головы указываю на медитирующую над кофе Ведьму. — То, что она тебя не слышит, еще не значит, что можно над ней издеваться.

Блядь. Я почти слово в слово повторяю слова Веры… обо мне. И, черт, так гадко от этого внутри, будто дерьма наглотался.

— Если это тебя не убедит, то я готов дать парочку интересных интервью… вашим конкурентам. У меня много для них занимательных историй… например, о тебе и бате.

Крылья Танюхиного носа дрожат, а красные губы вытягиваются в тонкую полосу. Она не ожидала, что я вступлюсь за какую-то отброску.

— Я тебя поняла, Тимофей, — выталкивает она.

— Кстати, передай папаше, что цветы и конфеты полное говно, такие только эскортниц впечатлять.

Делаю шаг к Ведьме, чтобы оказаться в зоне видимости и подсмотренным в центре движением касаюсь ее руки, привлекая внимание.

— Че за кипиш?

Ведьма стреляет глазами в сторону рейла и закатывает их.

— Если им нужна тюнингованная кукла, то это не по адресу, — ершится.

— Никто не будет тебя апгрейдить. — Поворачиваю голову к Танюхе. — В конце концов, вы ролик о простой девчонке снимаете или чо?

— Да, но… — снова начинает спорить Танюха.

— Ну и все, — обрубаю ее попытки возразить.

Да. Мне глубоко похуй, как себя при этом чувствует Танюха.

Еще секунду батина сосалка смотрит на меня с таким отвращением во взгляде, что можно ебу дать. А потом выходит, хлопая напоследок дверью.

— Спасибо, — бормочет Ведьма. Выглядит при

— Не за что, — бросаю я и падаю в соседнее кресло, предварительно запульнув тряпку на рейл. — Ненавижу бежевый.

Ведьма тихо хмыкает, делая глоток из стаканчика.

— Как кофе?

— Слишком сладкий, — отзывается она со смешком. — В следующий раз плачь усерднее… или добавь слезы бывших.

Подъеб засчитан.

26. Тим. Один друг

Едем на локацию для промо-роликов.

Вера сидит на пассажирском, задумчиво уставившись в окно. В салоне каршеринга так ярко пахнет дождем и ванилью, что я начинаю подозревать у себя шизофрению. Потому что циклиться на запахе — точно не моя тема.

А тут, бля, как перемкнуло.

Бросаю взгляд на источник моих глюков.

— Ты щас дырку во мне протрешь, — тут же фырчит она и поворачивается ко мне. — Чо надо?

— Поразительно, но, оказывается, ты умеешь быть милой.

— А ты способен не пихать свой язык в чужой рот. — Она показательно изображает рвотный позыв. — И — о, боже! — даже ширинка застегнута.

С милой я поторопился.

— А так хотелось тогда заглянуть ко мне на огонек? — дразню эту припадочную, припоминая наше знакомство в мужском туалете.

Ведьма со смешком закатывает глаза.

— Конечно-о-о! Только и мечтаю, как обслужить ртом золотого мальчика.

— Воу-воу! — Я даже притормаживаю. — С этого места поподробней, Ведьма!

— Отстань, придурок!

Вера сердито поджимает губешки и закрывает глаза. Ага, жирный намек на то, что я ее достал.

Впервые я могу открыто ее рассмотреть. У нее веснушки на курносом носу и щеках. А еще нижняя губа пухлее верхней, и от этого Ведьма похожа на капризную кошку… с придурковатым раскрасом.

Ловлю одну цветную прядь и легонько дергаю. Ведьма тут же шипит рассерженно:

— Какого хера тянешь ко мне свои грабли?

Ни за что не признаюсь, но злить Ведьму мне нравится больше всего.

— Интересно просто… — давлю лыбу. — На тебя напала бешеная радуга или ты просто не смогла отбиться от стаи маляров?

Секунду она просто сверлит меня своим фирменным взглядом злюки, а потом не выдерживает и начинает смеяться.

Лыблюсь. Оказывается, у нее заразительный и очень приятный смех.

— На себя посмотри, блондя, — со смешком произносит Ведьма, вытирая кончиками пальцев слезы в уголках глаз.

— Ну серьезно, как тебя так перекоротило?

— Завидуй молча!

И снова колючки. Не девка, а дикобраз.

Пу-пу-пу.

Ведьма погружается в переписку, я, как и велено моей госпожой, молчу и завидую.

На перекрестке она вдруг резко поворачивает ко мне голову:

— Эм, ты можешь сейчас меня отвезти вот по этому адресу?

Тычет пальцем экран, сама похожа на встревоженного воробья. Случилось чего?

— Что-то срочное?

— Можешь или нет?!

Без лишних слов сворачиваю с маршрута. Через минуту в салоне раздается визгливый голос Танюхи:

— Тимофей! Что за выкрутасы? — вопит на меня изо всех динамиков.

Поглядываю на взволнованную Ведьму.

— Сорян, планы поменялись.

— Что?! Как это поменялись? — гневно. — А нам что прикажешь делать?!

На хуй идите стройными рядами.

— Пересмотреть локацию для съемок, — отвечаю и вырубаю гарнитуру.

Я смотрю на Ведьму. В ее глазах — дикая смесь благодарности и вызова.

Куда ты так спешишь, м?

Через двадцать минут паркуемся у невзрачного здания с вывеской «Хвостатый друг».

Ведьма торопливо пытается отщелкнуть ремень безопасности. Выходит у нее так себе. Закусив губу, она яростно дергает его.

— Помочь? Или ты решила вырвать его с мясом?

— Замок заело, гений! — шипит она.

Я наклоняюсь к ней. Наши лица снова оказываются в сантиметрах друг от друга. Тянусь рукой, касаясь ее пальцев. Она замирает.

Отщелкиваю пряжку, и ремень с тихим шелестом уезжает в паз.

— Нежнее, Ведьма. И это не только ремней касается… — произношу тихо, глядя на ее пухлые губы.

Мое сердце делает кульбит, когда я ловлю себя на мысли — какого они вкуса?

Ведьма резко отодвигается, распахивая дверь.

— Спасибо за инструкцию, — цедит она, вылезая. — Обязательно воспользуюсь.

Я выхожу вслед за ней, скрывая ухмылку.

За забором слышен радостно-истеричный лай десятков собак.

— Как это понимать? — Ко мне спешит рассерженная Танюха.

— Да как хочешь, — морщусь от ее тона.

— Но мы так не договаривались!

Сосредоточенная Ведьма после короткого разговора с каким-то дядькой подходит к нам.

— Не переживайте, Татьяна, — без тени улыбки обращается к ней. — Вы же хотели максимум искренности? Что ж, здесь очень много харизматичных персонажей. А главное, их искренность вы не купите.

Вера разворачивается и чешет в сторону входа.

— Зачем мы здесь, Зая? — догоняю ее.

— Я тебя просила! — рычит на меня, но быстро берет себя в руки. — Одному моему другу нужна помощь.

Что-то ты темнишь, дорогая.

— А у друга, случайно, не четыре ноги? — осеняет меня догадка.

Ведьма молчит, как партизан. Но я и так уже все понимаю.

— Че, друг твой рискует лишиться своих фаберже?

Зайцева мрачно жует губу, прежде чем тихо признается:

— Хуже. Хозяин урод и хочет его усыпить.

27. Тим. Триста

Дверь в контору распахнута настежь, и оттуда доносятся вопли.

— Да потому что, блядь, это моя собака! — сиреной надрывается мужик, нависая над сидящим за столом щуплым дедом.

На вид скандалист — типичный скуф, с пузом, пропитой рожей и повадками маргинального отброса. В общем, быдло обыкновенное.

— Ну зачем он вам? Оставьте животное в покое, — кажется, в сотый раз говорит ему дед. Судя по всему — директор этого приюта.

— По закону псина моя! — рявкает быдлозавр. — А тут приехали эти ваши бляди, украли у меня пса!.. Да ваша шарашкина контора завтра ментам это будет подробно объяснять. Собаку мне вернули щас же!

— Не отдавайте, он живодер! — восклицает Вера и рвется вперед.

— Пошла на хуй отсюда! — тут же переключается на нее быдлан, делая шаг в нашу сторону.

— Мужчина, ведите себя прилично! Вы в общественном месте, — неожиданно подает голос Танюха. — За оскорбления тоже есть статья. Или хотите, чтобы завтра вас по всем каналам показывали?..

— Че-го?! Камеру убрал! Убрал, я сказал! — замахивается кулаком на оператора. — Ща братков вызову, быстро порешают!

Так. Все, блядь. Ебал я этот политес.

За шкирку отдергиваю заряженную Ведьму в сторону.

— Чтобы здесь стояла и никуда не лезла. Поняла?

Зыркаю на открывшую было рот Танюху, чтобы тоже лишнего не говорила, и шагаю внутрь помещения.

— Решать ты чо собрался? — обращаюсь к живодеру.

— А ты еще кто? — тут же бычит он на меня, склоняя набок башку.

— Добрый волшебник… — Достаю из кармана лопатник, раскрываю, демонстрируя лаве. — …который хочет купить у тебя пса.

— Че-го? — тянет, а зенками уже рыжие банкноты лапает.

— Сколько? — расчленяю его взглядом. — Пятьдесят? Сто?

— Триста! — ухмыляется эта

— Пятьсот? Не многовато?

— Смотрю у тебя денег до хуя, — злорадно лыбится и достает из кармана складной нож. Лезвие выстреливает со щелчком. — Давай, гони все бабки, щенок, раз такой щедрый!

Вот так всегда, блядь.

— Да что ж за день такой, а? — тихо выдыхаю.

— Че ты там вякаешь?

Бросаю взгляд на оператора, торчащего в дверном проеме, и едва заметно качаю головой. Мужик тут же уводит объектив камеры на клетки. Понятливый.

— Держи!

Швыряю лопатник борову в лицо. Он ловит его на автомате, выпуская нож, а я уже подсечкой ставлю его на колени. В следующее мгновение я за его спиной. Зажимаю локтем жирную шею, перекрывая кислород.

— Пус-с-сти-и-и, — сипит, пытаясь вырваться из хватки.

Его рожа становится малиново-красной, на виске набухают вены.

— За триста остосешь у тракториста, — говорю ему ровно. — А за пятьсот я тебе помогу с каминг-аутом. Как думаешь, на сколько лет тебя набутылят за пидарасню наши доблестные полицейские?

Сжимаю руки сильнее. В башке голосом Севы Панченко отсчитываются секунды до полной отключки боровской туши.

— Не-чем ды-шать, — выталкивает посиневшими губами мужик.

— А ты не трать кислород зря, — ласково советую и бросаю взгляд на старика.

Дед сидит с покер-фейсом.

— Так на чем мы остановились? — Встряхиваю быдлана. — Сто — мое последнее предложение. Или ты хочешь триста?

И еще немного усилим нажим.

Подбородок его дергается, будто он что-то хочет мне сказать.

— Сто, и собака моя. Ну?!

Он лупит мне ладонью по предплечью.

— Супер!

Отпускаю его. Мужик кулем валится на пол. Его громкий надсадный кашель перекрывает даже лай собак снаружи.

Поднимаю лопатник, попутно запинывая нож куда-то под стеллаж. Беру со стола деда ручку и чистый лист бумаги.

Бросаю это все чуток помятому быдлану:

— Пиши.

— Что писать? — сипит он, капая слюной на пол.

— Объяснительную, блядь! — рявкаю на него. — Договор купли-продажи…

В проем просачивается обеспокоенная Ведьма.

«Ну я же бросил!» — без слов закатываю глаза.

В ответ она упрямо задирает подбородок: «Я не обязана слушаться».

Ведьма, одним словом.

— Пиши «я такой-то такой-то, паспорт… — диктую быдлану. — Продаю собаку. Кличка, порода… че там еще надо писать? Вин?

— Собака не чипирована, — подсказывает мне дед.

Киваю ему. Поглядываю то на напряженную Ведьму, то на мужика, трясущейся рукой выводящего каракули.

— Написал? Дальше прочерк ставь, остальное я сам впишу. Подпись, дату, ага.

Убедившись, что быдлан записал все верно, забираю листок и протягиваю деду:

— Копию сделай, отец.

Отсчитываю банктноты, швыряю под нос бывшему хозяину Данте:

— Твои бабки.

Забираю свой листок и складываю в карман.

— Ты мне за это ответишь, сучонок, — хрипит мужик, пытаясь встать с колен.

Дергаю уголком рта и подхожу к нему ближе.

— Я тебе уже ответил, — бросаю лениво. — Но ты, видать, не из понятливых.

Присаживаюсь перед ним на корточки. Спокойно встречая взгляд, полный неприкрытой ненависти.

Мда. Молодец, Тимошка, заводишь новых друзей.

— Когда пробухаешь все бабки и отойдешь от похмельного синдрома, ты вспомнишь, что ебать какой смелый мужик, а не просто насрано. И обязательно захочешь взять реванш над… как ты сказал?.. богатеньким сучонком.

Хрущу костяшками пальцев и позволяю жажде переломать все кости вырваться наружу.

— Я тебя буду ждать… и в следующий раз без подарков в виде переломанных конечностей не отпущу.

Я сейчас абсолютно серьезен. В его глазах мелькает что-то похожее на страх.

Поднимаюсь и беру за руку Ведьму:

— Показывай псинку.

Мы стоим перед вольером, и я не сдерживаю удивленного свиста, на который тут же отзываются хором собаки в соседнем отсеке.

— Когда ты говорила о собаке, я подумал, что это будет какой-нибудь милый пудель или шпиц, — задумчиво тру подбородок, разглядывая пса, развалившегося в клетке. — А это же машина!

— Это Данте, — Вера с благоговением смотрит на хвостатого.

Вкладываю ей в руку бумагу:

— Он теперь твой.

— Мой?

Тону на секунду в прозрачной зелени ее широко распахнутых глаз и ловлю себя на мысли, что мне нравится не только бесить Ведьму… но и радовать.

— Твой.

Ахнув, она вдруг бросается ко мне в объятия, но, не успеваю я это осознать, как она быстро отстраняется.

— Ой, — неловко мяукает.

— Эй, а ну, вернись обратно! — Притягиваю ее к себе. — Мне понравилось.

Особенно, упругие сиськи, которые так удачно вжались в мою грудь.

Боец в трусах мгновенно реагирует на близость и рвется выказать даме все свое почтение. Но Ведьма не была бы ведьмой, если бы не обломала весь кайф, расстроенно проныв:

— Я не могу его забрать себе.

Говорю же, обломщица сотого левела.

— Как он будет жить в коммуналке?

А подумать заранее — не судьба?

Не озвучиваю свои мысли вслух. Ведьма смотрит на меня с такой надеждой.

Криво ухмыляюсь, глядя на огромного грустного пса.

— Ладно, Зайка, будешь моей должницей. Есть у меня одна идея.

Бабуля, ты будешь в полном восторге.

28. Вера. Поехавшая

— Что ты задумал? — смотрю с подозрением на Тимофея.

— Сюрприз!

И он неожиданно щелкает меня по носу.

— Эй! — Тут же отбиваю руку. — Клешни свои убрал!

В ответ этот гад самодовольно лыбится и поднимает вверх ладони, мол, «я белый и пушистый».

Отворачиваюсь от него к Данте. В крови бурлит коктейль из адреналина и дофамина. Я всеми рецепторами чувствую — он слишком близко.

И меня это раздражает... Да же?

Пес поднимается со своего места и медленно подходит к заграждению. Сафонов бесстрашно просовывает руку через прутья решетки.

Не успеваю я предупредить придурка, что Данте может расценить это, как угрозу… как пес неожиданно бодает лобастой башкой протянутую ладонь.

— Не ссы, друже, все теперь будет хорошо, — рокочет Сафонов, поглаживая Данте за ушами.

Бросаю короткий взгляд на его лицо.

Кто бы мог подумать, что белобрысый мажорик окажется тем еще решалой.

Черт, да я испытываю к нему нехилое такое уважение!

«Вот тебе, Зая, и провальное первое впечатление!»

Незаметно морщу нос. Прицепилось уже это дурацкое прозвище. А я его теперь даже Гадом не могу назвать. Не после того, как он спас Данте от ада.

Сафонов делает «пуньк», мазнув по собачьему мокрому носу, и двигает в сторону конторы.

— Ты куда?

— Организую ему на сегодня здесь апарты, — беззаботно пожимает он плечами. — А завтра заберу на ПМЖ. Вот счастье-то будет…

При этом улыбается так загадочно, что я не сразу вкуриваю, о чем эта Мона Лиза мажористого розлива говорит.

— Он тебя не стеснит? — пристраиваюсь рядом. — Хотя, у тебя же наверняка хата размером со стадион…

— Ха! — фыркает Сафонов. — Скажешь тоже. Стадион. Если только половина. Да и то…

Сафонов бросает странный взгляд на Татьяну. Тоже смотрю на нее. Она как раз с командой двигает в сторону выхода.

Ну, конечно. Контента напилили, чего тут прозябать. Ну и аривидерчи!

Переключаюсь на Сафонова. Тот задумчиво трет темную бровь.

Красит он их, что ли?

И ресницы… еще и длинные, как у модницы.

— Я там затеял ремонт, — произносит наконец. — И временно бомжую.

— Гонишь!

— Неа.

А ведь он что-то такое говорил вчера…

Мажор вдруг останавливается и склоняется ко мне с глумливой моськой:

— Но если так сильно хочешь проверить… — У меня от его рокота мурашки на руках и плечах всполошились. — … как там у меня дела со спальным местом — милости прошу.

— Размечтался!

— Осторожнее, Ведьма, ты же мне должна теперь, как земля колхозу.

Не успеваю я понять — угроза это или подъеб, как этот наглец делает мне «пуньк» и скрывается за дверью конторы.

Вот же… стервец. Но в одном он прав.

Я должна ему. А добро всегда надо возвращать. Возможно, насильно…

* * *

— Слушай, а в вашем клоповнике не сдают комнату? — огорошивает меня вопросом Сафонов, стоит нам только выехать в сторону следующего обязательного пункта моего «забега добрых дел».

— Если ты типа решил выебнуться и устроить себе выживалисити... — Смотрю на него, как на умалишенного. — Категорически не советую. У моих соседей слишком нежная и ранимая психика.

Дергает уголком рта, опаляя меня взглядом из-под своих коровьих ресниц — как развидеть это теперь, аллё?! — и нацепляет на моську покерфейс:

— Я серьезен, Ведьма, как никогда. Мне нужен свой теплый угол.

— Ага, конечно. Лечи кому другому. — Качаю башкой, поглядывая в окно. — Все же мажоры, обеспеченные бабками так, что они из жопы торчат, живут в общагах и жрут бич-лапшу…

— Бич-лапша? — тут же переспрашивает Сафонов.

— Бо-о-оже, — у меня закат глаз. — И он собрался жить в коммуналке с одним толчком на десять срак…

Сафонов задирает бровь.

— Ну ты-то там как-то живешь.

— Ибо мне некуда съебаться! — чеканю зло. — Найди себе нормальную хату с теплыми углами и радуйся.

Отворачиваюсь, сигнализируя, что разговор «финита ля комедия».

— Вот же… ведьма! — различаю на грани слышимости и едва сдерживаю улыбку.

К центру крови мы добираемся в благостном молчании. На этот раз я успешно эвакуируюсь из тачки, избежав близкого контакта с Сафоновым.

Киваю оператору и еще одному парнишке из команды, которые приехали по моей просьбе, и радуюсь, что на этот раз без мерзкой Татьяны.

— Ты че задумала, Ведьма? — Мажорище недоуменно смотрит то на меня, то на табличку здания.

— Творить добро.

— Здесь? — Задирает он брови. — Это какой-то новый вид мазохизма? Ты ж в отключке валяться будешь…

— Это уже мое дело, — цежу сквозь зубы.

— Поехавшая.

Завожусь и повышаю голос:

— Да, поехавшая! А ты что полезного сделал в своей никчемной жизни? Смыл за собой?

— Да не кусайся ты, злюка. Каждый дрочет, как он хочет, — со смешком отбивает мою подачу и раскрывает передо мной дверь. — Прошу.

Он шлепает за мной следом до регистратуры и к моему удивлению берет бланки на сдачу крови.

— Заодно прослежу за твоей тушкой, когда отъедешь от вида иголки, — с кривой ухмылкой подъебывает меня и быстро заполняет строчки.

29. Тим. Обезоружена

Ведьма, которая еще недавно от одного вида крови чилила в обмороке, уверенно держит курс в кабинет под номером восемь.

Чеканит шаг, вся такая деловая колбаса.

На пороге, правда, ее броня слетает, и Вера буксует. Лицо ее приобретает цвет бледной немочи.

Без раздумий подхватываю ее под локоть, чувствуя, как она напряжена.

— Ну и кому нужен этот героизм? Ты ж трясешься вся от страха.

Ее глаза сверкают как у кошки, когда с такой же ловкостью она выворачивается из моего захвата и делает шаг вперед.

— Мне. Мне нужен.

Ну ок. С шизанутыми же не спорят?

Рассаживаемся рядышком.

— Привела новую жертву, Верунь? — Медсестра стреляет в меня любопытным взглядом.

— Ага, решила — чего добру пропадать, — фыркает Зайцева, а у самой губы посерели.

— Порядок? — вклиниваюсь в их беседу, глядя прямо на Ведьму.

Ведьма едва не дрожит от страха, но выталкивает хриплое:

— Норм.

— Верунчик у нас боец! — Медсестра быстро закрепляет ей трубку системы и переключается на меня, в ее взгляде лукавинка: — Парень твой, Вер?

— Нет! — выстреливает Зая, едва не подпрыгивая до потолка.

— Ага! — одновременно с ней говорю я, растягивая губы в самой наглой ухмылке.

— Он не мой парень!

У Ведьмы даже краски на лицо возвращаются.

Да ты ж моя хорошая!

— Но я активно работаю в этом направлении, — подливаю бензинчика в костер, наслаждаясь, как Ведьма на нем корчится.

Ну вижу же, как ты хочешь выматериться со вкусом, а не можешь при зрителях.

Кажется, я откопал твой криптонит.

Медсестра посмеивается, глядя на нас, а Ведьма ожидаемо шипит:

— Только посмей еще раз такое вякнуть!

Взглядом же обещает мне расчлененку.

Обожаю!

Пока меня чекрыжат иголкой, злая Зая разглядывает потолок с видом, мол, ебать, как интересно! Но я вижу, как напряжена ее челюсть, а кулачок, что сжимает синий мячик, аж побелел.

Как только остаемся одни, ловлю ее холодную, липкую от пота ладошку.

— Что ты делаешь? — Ведьма шокированно округляет глаза и пытается конечность отобрать.

Чего ты так всполошилась? Я ж не болт достал.

Сжимаю ее пальчики чуть ощутимей.

— Мне страшно, Зая, — сообщаю доверительно. — А ты ж за меня в ответе. Вдруг сейчас сорву это все и убегу в закат… и растеряю по пути свою бесценную золотую кровь.

— Балда. Руку пусти.

— Неа. — Качаю головой. — Это мой антистресс.

— Тебе мячик дали… его и тискай! И вообще, кулаком лучше работай!

Склоняюсь к ее ушку.

— У-у-у, злюка, знала бы ты, как активно я им работаю в последнее время, — произношу почти беззвучно, точно зная, что она меня не слышит, но чувствует мое дыхание на шее. — Буквально удрачиваюсь до кровавых мозолей на пальцах…

Ведьма поворачивается ко мне.

— Больше никогда так не делай!

В потемневшей зелени глаз плещется гнев… и обида.

— Да я прикололся, Вер.

— Ты что-то сказал…

— Нет.

— Врун! Повтори, — требует, раздувая ноздри. — Повтори немедленно!

— Ты точно хочешь это знать?

О да, Ведьма, это моя маленькая месть тебе.

— Ну! — поторапливает меня. — И только посмей мне соврать. Я без труда это пойму по твоей наглой роже.

Пожимаю плечом.

Раз дама просит.

— Я сказал, что в последнее время мой кулак работает в режиме «удрочись до смерти», — произношу, глядя ей в глаза.

Жду, пока Ведьма переварит информацию.

Ее щеки пылают красным румянцем.

— Убери свои клешни

— И если ты хочешь узнать, в чью честь мои праздничные салюты по утрам, — невозмутимо заканчиваю, кивая на наши сцепленные ладони: — Просто отпусти мою руку. И я расскажу… а, может, и покажу…

— Придурок!

Ведьма отворачивается от меня. Но, что самое забавное. лапку свою больше не выдирает из руки.

Трусишка.

Разваливаюсь в кресле поудобнее, тискаю в другой ладони силиконовый мячик — а лучше бы тискать сиськи упрямой, злобной Ведьмы! — и чувствую себя дурак-дураком. Ибо счастлив до усера.

Металлический ящик у изголовья издает тихие щелчки, выкачивая из меня кровь.

Бросаю взгляд на профиль притихшей Зайцевой. Глаза закрыты, на щеках пятна, грудь вздымается слишком часто.

Рисую большим пальцем на ее коже вензеля, поглаживая чувствительные точки.

Вера громко сглатывает и распахивает свои зеленые, кошачьи глаза, мол, какого хрена!

Пялимся друг на друга.

Я тебя волную, Ведьма, признайся! Будоражу твою тушку сильнее, чем страх крови.

Зая безмолвно бросает мне вызов, задирая чуть вверх подбородок. А венка на шее бьется в ускоренном ритме. Да и мой мотор троит не по-детски.

Хмыкаю.

Ты меня тоже.

А мы даже не в койке…

Расслабленно мну ее пальчики, медитируя на порно картинки в своей голове.

Ну что, Ведьма. Ты обезоружена. Обездвижена. И моя… на пятнадцать минут.

30. Тим. Это у тебя в крови

После этой гребанной экзекуции, где с нас сцедили почти литр крови на двоих, вываливаемся наружу.

Ведьму как-то подозрительно шатает. Да и вообще, выглядит она — краше только в гроб кладут.

— Порядок?

— Ты попугаем заделался? — Зая демонстрирует мне закат глаз. — Я не первый год доначу…

В этот момент она спотыкается и едва не летит с лестницы башкой вперед.

Ловлю и прижимаю к себе.

— Отцепись! — шипит.

— Че ты агришься? Не видишь, я чуть живой иду. Где твое дружеское плечо, м?

Подкалываю ее, конечно. Но я уже вкурил, что по-другому Ведьма помощь от меня не примет.

— В звезде на букву пэ, — огрызается в своей припизднутой манере, но не рвется больше. Наоборот, сканирует мое лицо внимательным взглядом.

Окей, изображу немощного. Лишь бы не отпускать эту мегеру. А то ведь наебнется же сейчас и нос свой курносый расквасит.

— Злая ты. — Веду ее к тачке. — Пошли пожрем чего-нибудь.

— Я не голодна.

Ага, охотно верю.

— Не свисти, я твой желудок на просвет вижу. И, кстати, после донации положено есть…

В буклете, что мне всучили в регистратуре, так и было написано.

— Погнали, харош ломаться.

Пакую Ведьму на пассажирское, машу рукой мужикам из команды Танюхи и по газам.

Слона бы сожрал! Ну или на худой конец одну вредную Зайку.

Ведьма до самого ресторана сидит тихо и что-то мозгует. Надеюсь, не очередную кару моим яйцам.

Паркуюсь у рестика, где часто зависали с семьей.

— Мы проехали до черта точек с фастфудом ради пафоса?

Ведьма недоверчиво разглядывает интерьер, сидя при этом в кресле так, будто ей кол вогнали в задницу.

Тоже следую ее примеру, пробегаясь глазами по залу.

— Нормальное место, чего тебе не нравится?

— Цены.

Ведьма сердито разворачивает ко мне меню.

— И чо там?

— Нулей слишком много! Спасибо, я ничего буду, — обращается она к официанту и демонстративно складывает руки на груди.

Бля-я-ять! Чо ж с тобой так сложно-то все, Ведьма?

А жрать реально хочется. Но эта же радужная гангрена выеживаться битый час будет и ни куска не съест.

А мне надо, чтобы съела!

Резко отодвигаю кресло и встаю. Хватаю ошарашенную Зайцеву за руку и тащу за собой.

— Э, ты чего?

— Погнали.

— Куда?

— Жрать, где тебе не жмет, блядь, — рычу себе под нос, но Ведьма все прекрасно читает по губам… и, я готов поклясться, эта стерва довольно лыбится в ответ.

* * *

Ведьма вгрызается в бургер и протяжно стонет с набитым ртом:

— М-м-м, обавдеть, как вкушно!

С сомнением разглядываю свой кинг-чего-то-там-по-сибирски. Пахнет так, что слюной можно захлебнуться. Но, бля, я точно потом не улечу вместе с толчком на Марс?

— Ешь давай, брезгун! — со смешком подбадривает меня Зая.

— Если что запомни меня таким, — бросаю фразочку из культового фильма и делаю смачный кусь.

Ебать, да это реально вкусно!

— Ну? — Ведьма фыркает, заглядывая мне в лицо.

— Охуенно готовишь, Вер, — отвешиваю ей комплимент.

Хмыкает с оттопыренной щекой. Довольная.

Активно работаем челюстями. Сочное мясо и соус взрывают мои вкусовые рецепторы, и свой бутер я приканчиваю первым.

— А ты кочевряжился!

Ведьма расплывается в широкой улыбке и сыто откидывается на пластиковом стуле. Довольная и до усера милая.

— У тебя тут на щеке, — показываю пальцем на свою. — Усвинячилась.

Ведьма зеркалит жест, стирая несуществующий соус.

— Все?

— Неа. Только сильнее размазала…

Снова проводит салфеткой. Закусываю губу, чтобы не заржать.

— А теперь?

— Теперь ты похожа на Джокера. Помочь?

— Черт с тобой! — раздражается. — Давай…

Она даже придвигается ближе.

Помогаю «убрать» соус и делаю пуньк по кончику носа.

Ведьма стреляет глазами на абсолютно чистую салфетку, и выражение ее лица моментально становится кровожадным.

— Ах ты.!.. — прищуривается и хватается за пластиковую вилку.

— Осторожней, проткнешь еще себя! — откровенно ржу над ней. — Один удар, четыре дырки.

— Гад!

— Ведьма.

— Мажорище!

— Отрыжка радуги.

— Белобрысый опарыш!

— Эй! — в ахуе смотрю на раздраконенную Зайцеву. — Опарыш-то к чему?

Мстительно прищуривается, прожигая меня своими глазищами.

— Ассоциация подходящая.

Ну охуеть не встать!

— И это вместо спасибо, — ухмыляясь, качаю головой. — Я-то уж подумал, что сытая ты подобреешь… но эта сучность у тебя в крови.

Делаю большие глаза.

— Тебе точно разрешено ее сдавать? А то еще отравишь кого…

— Ах ты!

Зайцева швыряет в меня скомканные салфетки. Естественно промахивается.

— Мазила.

— Дурак!

Ведьма по-детски показывает мне язык, а потом сама же начинает смеяться.

Ну вот. Может же быть нормальной.

31. Тим. Душа Ведьмы

— Рассказывай, чем еще занимаешься по жизни? — Стреляю глазами в подобревшую Ведьму.

Задирает бровь, мол, чего прицепился.

— Ну вот котиков-собачек спасаешь, кровь раздаешь, — загибаю я пальцы. — Кстати, она у тебя красная, а я все надеялся увидеть черную, как твоя душа!

— Балда, — Ведьма морщит свой курносый и слегка конопатый нос.

— В центре волонтеришь… — Добавляю я еще один палец.

— Посуду мыла до недавнего времени… пока ты со своей компашкой не устроил мне прожарку по-мажорски, — язвит, делая глоток из высокого стакана с газировкой.

— Черт, Ведь… Вера, ну я же извинился.

— Ага, и я все еще жду, когда на тебя шмякнется метеорит. — Ведьма косится на нетронутый мной картофель-фри.

— Ешь, — подталкиваю к ней пропитанный

Ведьма не ломается и, сцапав картошку, с аппетитом ее ест. Она вообще не парится, и мне это даже импонирует.

Заебали эти вечные понты и ужимки телок а-ля «ой, мне только фреш и листик салата» и «ой, я только попробую у тебя кусочек». Закажи ты нормально и ешь! Но это какой-то телочий чит-код, который здоровой логикой не понять.

А Вера… ей вообще до сиреневой звезды, что о ней думают люди. И я в частности.

Это даже как-то… обидно, что ли. Настолько ее не впечатляю, что ко мне внимания меньше, чем к мусорному баку?..

— Если ты закончил пыриться на мое лицо… — вырывает меня из мыслей ее насмешливый и тихий голос. — Поехали?

По распоряжению моей госпожи рулю в сторону центра.

— И все-таки, Вер, почему ты этим всем занимаешься?

Этот вопрос вертится у меня в башке с момента, как мы сели в тачку.

— Потому что могу.

— Это я уже слышал. — Скашиваю на нее глаза. — Но не проще ли помогать как-то… материально? Закинул копеечку, и все — добро свершилось. Фондов щас же куча развелось. Там и люди есть специально обученные, и все такое прочее…

Ведьма невесело усмехается:

— Типа добро по графику? На этой неделе во вторник и четверг, на следующей — в пятницу, а по субботам и воскресеньям выходной? Так, что ли?

Качает головой.

— Вот что ты после себя оставишь, м? Кроме биоразлагаемой тушки…

Не знаю. Мне только двадцать один, вся жизнь впереди. Так глобально я еще не думал.

— Для кого-то смыть дерьмо за собой — ахуеть какой подвиг, — фыркает Ведьма. — Кто-то гордится, что сегодня только один раз пожелал смерти соседу вместо привычных десяти. И если никто из них не устроит армагеддон, то никакого следа они после себя не оставят.

— Так сильно хочешь «наследить»?

— Нет, — отвечает она, ровно и без привычной издевки, а потом переводит взгляд в окно. — Мне достаточно знать, что я помогла кому-то сегодня, завтра… Одному или сотне людей — не важно.

Ловит мой взгляд своим колдовским, в котором горит вера в то, что она говорит.

— Важно только то, что если хоть один из них вспомнит меня добрым словом… значит, я сделала все правильно.

Ебать, какой махровый альтруизм!

В шоке смотрю на Ведьму и уже приоткрываю рот, чтобы спустить ее с наивных небес на грешную землю… но проглатываю все свои колючие слова.

Заталкиваю обратно в глотку и трамбую до самой задницы.

А знаете, почему?

Вы щас ржать будете гиенами, но я будто только что увидел душу Ведьмы.

Маленький такой… крохотный кусочек. Осколок чего-то невероятно светлого и бескорыстного, который она мне показала.

И мне зашло.

Еще хочется.

Это какой-то максимально странный кайф. Балдеть от девки, с которой у вас ничего общего по жизни. Просто в ноль.

Но ведь штырит. Штырит, сука, так, что не вдохнуть. В салоне максимальная концентрация дождя и ванили, и я сам пропитался этим запахом до донышка.

Встроил его в свою цепочку ДНК, насрав три кучи на все законы генетики, и теперь, как еблан, теку от того, чтоонапросто сидит рядом…

Сидит и смотрит на меня, как на помешанного.

А я он и есть!

Первым отвожу взгляд.

— О, мой универ, — Ведьма тычет пальцем в окно… на помпезное здание моего универа.

Да ладно?!

— Ты здесь учишься?

— Ага, — грустно тянет.

— Так, стоп, а чего я тебя тут ни разу не видел? Я б такую бешеную… — кручу рукой вокруг своей башки, — палитру точно бы не пропустил.

— Ха-ха, очень смешно. Я бы тоже такого прыща на слоновьей жопе не забыла, как жаль, что меня отчислили…

— Из-за этого?

Касаюсь уха.

— Отчасти, — неохотно признается, обнимая себя за плечи. — С успеваемостью стало фигово. Денег на оплату семестра не было. Бабушка еще заболела, и я бросила…

— А академ взять?

— Я тогда не думала об этом. А сейчас уже все равно. Когда-нибудь доучусь.

Перестраиваюсь и ухожу на разворот.

— Что… куда мы?

— Да не ссы. Щас только поздороваться зайдем, — подмигиваю крайне удивленной Ведьме и заезжаю на территорию универа.

В башке созрела одна идейка.

— Что ты задумал, Сафонов?

— Да вот решил немного наследить.

32. Вера. Ща будет мясо!

— Ты больной на всю голову! — шиплю, оглядываясь по сторонам.

— Пфф, — довольно фыркает этот гад и тащит меня на буксире ко входу.

Сколько я здесь не была? Больше года…

Сафонов кивает всем встречным-поперечным. А чего здесь народу-то столько? Вроде лето…

Ах, точняк! Все же поступать приехали.

Проталкиваемся через толпу абитуриентов к дверям ректората.

Тим, мало заботясь о приличиях, распахивает дверь в приемную и подталкивает меня в спину.

— А вот и мы! — весело грохочет его голос в моей черепушке.

На нас с удивлением взирает симпатичная шатенка, но быстро берет себя в руки.

— Привет, Лизуньчик!

Меня едва не передергивает от этого обращения.

Зато сама Лизуньчик явно рада появлению Сафонова, потому что расплывается в милейшей улыбке и кокетливо поправляет локон у лица:

— Тима! Сто лет тебя не видела! Какими судьбами?

Сафонов в наглую усаживает свою задницу к ней на стол, приминая какие-то бумаги.

— Да вот, пробегал мимо, решил заглянуть и поздороваться, — чешет он, едва не мурлыкая как большой котяра.

Хвоста только не хватает. Хотя… хвост у него как раз-таки есть. В штанах.

Я еще помню, как он меня вжимал в стену клиники.

— У себя?

Сафонов небрежно кивает на дверь ректора.

— Да, а…

Лизуньчик не успевает больше ничего сказать, как Сафонов уже спрыгивает со стола и бодренько шурует к заветной двери.

— Я только спросить, — бросает на нее еще один кошачий взгляд и скрывается за тяжелой дверью.

А я остаюсь торчать в приемной, как гвоздь в жопе. В смысле, чувствую себя такой же уместной и нужной.

Лизуньчик сканирует долгим взглядом сначала мои волосы, потом надпись на футболке, залепленный пластырем локтевой сгиб и, наконец, мои драные джинсы.

— Подождите за дверью, — царственно бросает она мне, наманикюренным пальчиком указывая направление.

А вот возьму и останусь.

Но я молча выхожу в коридор.

Смысл мне там торчать и чесаться от колючих взглядов Лизуньчика.

О, по ее недовольной мордашке можно было без сурдоперевода прочитать, как она мне рада.

Ну еще бы.

Ставлю хабаровск, что шилозадый Сафонов тут что-то типа местного божества.

Богатый, смазливый мажор — ну комбо же для таких вот куриц, типа Лизуньчика. Ред-флаг по всем фронтам, а только

Ты же не про себя, да, Вер?

Едва не встряхиваюсь всем телом от такой кощунственной мысли.

Чтобы я и обаяшка-говняшка Сафонов вместе? Бр-р-р!

Не. Стоит признать, что белобрысый опарыш умеет быть очень обаятельным, особенно, когда ему что-то нужно.

Но меня не обманешь красивой картинкой. Я больше всего ценю в людях людей. А в наш век нелюдей с этим, ой как, сложно.

Так что, только ненависть. Только хардкор.

Какая-то сильно недовольная мадам с печатью «я такой скандал щас учиню» на гипертоническом лице и с прыщавым чадом на буксире оттирает меня от ректората.

Жахает дверью так, что бронзовая табличка слетает с крепления и повисает вверх тормашками, превращая помпезную надпись в «абырвалг».

Ы-ы-ы.

Дверное полотно надежно заглушает все звуки, но я уверена, что Лизуньчика ждет эпичная битва.

Порви ее там, тетя! Но пасаран!

В коридоре стоит невообразимый гул, добавляя мне неприятных ощущений. Напяливаю «уши», выключая какофонию звуков, и успешно занимаю свободное местечко на подоконнике.

Ну, теперь только ждать, когда Сафонов вылетит белобрысой птичкой и грустно прочирикает, мол, не шмог.

До сих пор поверить не могу в его этот аттракцион неслыханной щедрости.

Данте, донорство… а теперь вот решил до кучи восстановить меня по блату в универе.

Без документов. Без бабла. Без нихуя, в общем-то.

Ага-ага.

Наивный богатенький мальчик. Он думает, что это все решается по одному щелчку? Или что я за все это воспылаю к нему нежной любовью?

Щаз.

Мимо проходит стайка расфуфыренных девиц, и среди них — вот это поворот! — одна знакомая мне рыжая мочалка.

Та самая сука, что отдавила мне каблуком пальцы в ресторане, а потом умылась морсом, тоже меня замечает и резко останавливается.

На ее лице шок быстро сменяется узнаванием. Змеиная улыбочка растягивает губы-пельмени.

Отвернувшись, Рыжая что-то быстро говорит своим подружкам и берет курс на меня.

Ща будет мясо!

33. Вера. Капля яда

Рыжая и ее курицы окружают меня, разглядывая с нескрываемым презрением.

— Я думала, у меня глюки, — нападает она первой. — Что, убогая, пришла милостыню просить? Или сортиры мыть устраиваешься?

— Решила, что ты по мне соскучилась, дорогая.

Я сама доброжелательность.

После донации сил кусаться не осталось. Разве что только с Мажорищем, но у того пожизненная квота.

— Что ты там бормочешь? Я не расслышала. — Рыжая откровенно стебется под смешки ее подружек. — Ой, соррян! Ты ж у нас глухая сиротка. Спасибо, что хоть не промычала это…

Мерзость какая.

Дружно скажем папеньке Сафонова «вери биг сенькью» за то, что ославил меня на всю соцсетошную.

— Переживаешь за меня? Не стоит. А то еще запор случится… в твоем случае это опасно осложнениями, дерьмо через рот полезет.

Рыжая прожигает меня взглядом и кидает подружка:

— Чего ждать от нищенки? Интеллекта как у подошвы.

Развожу руками.

— Чем богата. Тебе бы тоже не помешало прокачать извилины.

— Смелая какая… Ах, да. Ты же у нас теперь с Сафоновым трешься. Представляете, девочки, до какого уровня он опустится?! Он… — тычет в мою сторону пальцем. — И вот это!

Подруженции ее карикатурно распахивают рты и глазищи, явно имитируя шок-ужас.

Цирк ходячий.

Спрыгиваю с подоконника, оказываясь лицом к лицу с Рыжей. Она на своих каблучищах — та еще каланча. Но та предусмотрительно отходит на шаг.

— Ты закончила? А то мне еще сортир после тебя мыть.

Ее куры как по команде замолкают, переглядываясь.

— Предупредить тебя решила… по-дружески, — тянет Рыжая с акульей улыбочкой.

С такими друзьями врагов не надо.

— Думаешь, ты особенная, раз он с тобой возится? — выплевывает она, обжигая меня ненавистью. — Такая вся бедная, несчастная. Да он же просто поспорил, что залезет в твою дырку…

Рыжая изрыгает потоки грязи из своего рта, а я чувствую, как меня прошивает током от макушки до пяток.

— Мне не интересны твои больные фантазии.

— Не веришь? Зря. Они с парнями часто спорят, устраивая что-то типа тотализатора. С первого курса так развлекаются. Девочки, а помните ту новенькую в его группе… Чемпионку бывшую. Снежина вроде. Бессонов тогда Тиму продул. Ой, такой эпик фейл был!..

Куры поддакивают своей рыжей предводительнице, вбрасывая фразы.

А ведь я знаю эту историю! Кара рассказывала. Только вот подробностей таких не говорила. Выходит, Алекс спорил на нее… с Сафоновым.

Гадкая, иррациональная обида на белобрысого гада топит меня изнутри.

Он не мог… или мог? Нафиг ему это надо.

Уверена, Вер? Так хорошо его изучила за эти шесть дней? Еще в воскресенье ты мечтала свернуть ему шею за подкат в клубе, а сегодня верной Каштанкой ждешь у двери.

Что глобального изменилось?

Ничего.

Просто я решила, что он другой. Дура.

— Не переживай за меня… и мою дырку, — выталкиваю непослушными губами, сохраняя внешнюю невозмутимость. — Мы как-нибудь справимся. Но если хочешь свечку подержать или еще какой бесценный совет дать, не стесняйся…

— Больная!

Ага. Тут даже спорить не буду.

Роюсь в рюкзаке и достаю с десяток визиток центра. Пихаю их в руки офигевшей Рыжей:

— Если сильно топишь за убогих, приходи. У нас для каждой пары золотых рук найдется работа.

Уверена, визитки через минуту окажутся в мусорке, но шанс я им — один хуй! — дам.

Быть говном до конца жизни или стать человеком — выбор каждого.

Отчаливаю от этой гнилой компашки на улицу. Не хочу больше тут находиться.

Душно, капец. И это я сейчас не про погоду.

Двигаю по ступенькам вниз и вываливаюсь на крыльцо. Отхожу в тень деревьев, подальше от компании парней и девок, насасывающих парилки.

Обнимаю себя руками. На улице пекло, а меня морозит.

Это все токсический шок от общения с Рыжей стервой.

Не признаюсь даже самой себе, но капля яда в ее словах сделала свое дело. Отравила меня… и вернула с небес на грешную землю.

Нам с Сафоновым параллельно-перпендикулярно.

Надо сваливать отсюда подальше от богатеев и их причуд, но я за каким-то хреном продолжаю торчать рядом с корпусом и ждать.

Глупая, глупая Зайка.

Сафонов появляется через десять минут. Напряженно сканирует взглядом пространство и взглядом находит меня.

— Ну и куда ты умотала? — ворчит, насупив брови. — Я тебя по всему этажу искал.

— Ну вот… нашел, — ежусь под прицелом его серых глаз. — Дальше что?

Я уже по его лицу понимаю, что ни черта не вышло. И вопреки своей же установке чувствую досаду.

Бля, Вер, ну на что ты реально рассчитывала?

— Паспорт с собой?

В смысле? Молча смотрю на мажора во все глаза.

— Зачем он тебе?

— За лесом, там

Неужели у него получилось?!

— Дырку во мне не протри, — с кривой ухмылкой ввинчивает мою же фразу. — Погнали, Ведьма, время — деньги.

Вот о них, кстати, надо поговорить!

— Тим, — торможу его у входа, впервые назвав по имени. — У меня нет столько с собой.

Он заламывает бровь.

— А дома есть, что ли?

— Нет.

— Ну и все, не парься. Я уже внес бабло за тебя.

— В смысле «внес»? Эй, мы так не договаривались!

— Спасибо не так произносится.

Щелкает меня по носу, а я настолько обескуражена, что позволяю ему это.

Черт.

Наследил, так наследил.

— Спасибо, — буркаю. — Я тебе все отдам! Все до копейки.

Он закатывает глаза, подталкивая меня в спину:

— Отдашь-отдашь. Шевели задницей, Ведьма, пока я не решил взять с тебя натурой.

Ну какой же гад!

34. Вера. Белка и Стрелка

— Ты сказал, что твоя бабушка живет за городом в старом доме! — с претензией заявляю, поглядывая на мажора.

Удивительно, что мой дар речи на месте.

Потому что большой белый особняк, больше похожий на дворец, никак не вписывается в определение «маленький домик».

— И где я соврал? — Тим выбирается из салона следом за мной, опирается на крышу тачки и разглядывает особняк так, будто видит впервые.

— Дом еще дореволюционной постройки, такое старье редко где встретишь.

Фыркаю. Старье.

Данте высовывает лобастую башку в окно и басовито гавкает, намекая, что у хорошего мальчика иссякло терпение.

Сафонов оперативно эвакуирует пса и спускает с поводка.

Данте деловито пылесосит носом идеально подстриженный газон, а потом уносится в сторону густой клумбы с гортензиями.

Пока пес изучает и метит княжеские угодья, к нам подходит высокий подтянутый мужчина. Он обменивается парой фраз с мажором, коротко приветствует меня и забирает из багажника сумки.

— Э, куда?!

— Не ссы, Ведьма. — Посмеиваясь, подходит ближе Тим. — Никто твои пожитки не упрет.

Поправляю сползающую лямку джинсового сарафана и кошусь на мажора:

— Кто вас, богатеев, знает.

— Твои трусишки в полной безопасности, — он откровенно стебется надо мной.

— Бабуин.

— Ведьма.

Вот и обменялись любезностями.

До сих пор поверить не могу, что согласилась провести с этим напыщенным индюком уикенд.

Гипноз, не иначе. А у меня других версий просто нет. Ибо это странное решение не встречает никакого внутреннего сопротивления.

«В конце концов, чего он мне сделает… тем более при бабке?» — успокаивала я себя всю дорогу, периодически косясь на водителя и наглаживая пса.

— Он просто отнесет наши вещи в комнату, — снисходит до объяснений Сафонов.

Че-го?!

— Комнату? — цепляюсь за единственное число. — Одну на двоих?!

Не. Не. Не. Падаждити! Мы так не договаривались!

— А ты бы хотела, м?

И этот нахал так улыбается при этом.

Как дала бы в лобешник.

— Мечтай! — фырчу. — Пока мечталка не отвалится.

— Злая Зая, — потешается гад надо мной. — А я уж было поверил, что ты после моих подвигов воспылала ко мне бешеной страстью.

— Почаще себе это в зеркало говори, — остужаю его пыл и щелчком языка подзываю Данте. — Показывай давай вольер.

Мы проходим мимо особняка и дома прислуги. Дубовая аллея выводит на широкое пространство, занятое хозпостройками. Специфический запах моментально подсказывает мне, что здесь…

— У твоей бабушки есть лошади? — ахаю восхищенно я.

— Бери выше, Ведьма. У нее их табун. — Сафонов бросает взгляд на часы. — Так. Тяжеловозы на дальнем поле, ага. Но самых зачетных посмотрим. Вон, смотри, Тамерлана гоняют…

Он показывает пальцем мне за спину.

Оборачиваюсь, и дар речи все-таки меня покидает.

В просторной леваде, огороженной белым штакетником, мужчина ведет по кругу гнедого красавца.

Завороженно смотрю на это прекрасное создание.

Шкура, отливающая на солнце бронзой, аж лоснится. Шея горделиво изогнута. На породистой морде читается: «Да, я охуенен, и че вы мне сделаете?»

Длинная черная грива заплетена в сложную косу, которую мои бы кривые ручонки точно не осилили.

Тамерлан периодически дергает повод, будто ему не сильно нравится внимание к его персоне.

— Молодой еще, трехлетка. Кровь играет, — с понтом дела комментирует Сафонов. — Если хочешь, потом покатаемся.

— На нем? — Мои брови взлетают вверх.

— Не, этот козлит часто. А вот Белка или Стрелка к наездникам привычные. Пойдем, познакомлю.

В конюшне свой вайб: остренько пахнет навозом и свежим сеном, ходят-бродят люди. Кто-то убирает пустые денники, кто-то на тачке увозит ароматные кучи.

— Вот эта Белка, — Сафонов похлопывает по шее высунувшуюся в проем денника белую кобылу. — А эта Стрелка.

— Салют, девочки, — лепечу я, не отрывая от них глаз.

Вороная Стрелка с белой полосой на лбу тянется ко мне, раздувая широкие ноздри.

— Моя ты хор-р-рошая. Моя ты краси-и-ивая, — приговариваю, поглаживая бархатный нос и ощущая щекотку от вибрисов.

Внутри пузырится ничем не замутненное, искреннее счастье ребенка, осуществившего свою мечту.

Я даже не сразу вспоминаю про мажора, с улыбкой наблюдающего за мной.

— Они англичанки, кстати. Бывшие скаковые. Бабушка выкупила их на пенсию. Теперь тут балду гоняют и жрут от пуза.

Данте приподнимается на задних лапах и принюхивается к Белке. Та поначалу стрижет ушами, а потом, дернув головой, громко фыркает.

— А это что за богатырь? — киваю на рыжего исполина с длинной челкой и такими же мохнатыми ногами.

— Добрыня. Владимирский тяжеловоз. Этот производитель.

— А ему тут не скучно одному? Побегал бы со всеми…

— Да ты чо, Ведьма, это ж жеребец, — хмыкает мажор. — У него яйца нехолощеные. Такого выпусти в табун, поломает всех.

К нам подходит один из работников конюшни.

— Готово все, Тимофей.

— Ага. — Тим оборачивается ко мне. — Пойду нового жильца определю в вольер. Не скучай. Морковь мытая вон там, если что.

Он кивает мне и оставляет наедине с Белкой и Стрелкой.

— Ну что, девочки, хотите по морковке?

И кто сказал, что у лошадей отсутствует мимика?

Как настоящие английские леди, они аккуратно, мягкими губами забирают угощение. Балдею, едва ли не попискивая от восторга.

— И ты хочешь? — осторожно подхожу к Добрыне.

Он окидывает меня взглядом, полным спокойного величия, и деликатно берет угощение. Осмелев, глажу его по мощной шее.

— Да ты ж мой хороший. Устал производить коняшек… — нараспев заговариваю его. — И никто тебя не хвалит.

Добрыня кивает гривой.

Нагладив бархатный нос владимирца, решаю пройтись чуть вперед и посмотреть, кто еще тут есть.

В этот момент пол под ногами передает вибрацию, а в моей голове раздается приглушенный крик Тима:

— Вера!

35. Вера. Невинная овечка

— Вера!

Оборачиваюсь, ловя в фокус его испуганное лицо и несущегося на меня коня. Инстинктивно отскакиваю в сторону,

В башке вакуум. Сердце колотится где-то в горле. Ноги противненько дрожат.

Тим уже рядом. Касается моего плеча, с тревогой заглядывая в глаза:

— Ты в порядке?

— Чуть не обосралась, — выдыхаю, пытаясь справиться с дрожью в теле.

Истеричный смешок вырывается следом.

Запыхавшийся погонщик, ругаясь на сорвавшийся недоуздок и «чертову горячку» у молодняка, подбегает к нам и уточняет у меня:

— Цела?

Киваю ему, а у самой ноги вмиг стали желешками. Вот это пронесло!

— Пойдем-ка в дом, достаточно на сегодня впечатлений, — Тим тянет меня за собой.

Всю обратную дорогу он молча идет рядом, периодически бросая на меня странные взгляды.

Да в порядке я!

С Анастасией Романовной мы встречаемся у парадного входа. Она в неизменном белом костюме и с безупречной осанкой, спускается по ступеням к припаркованному черному майбаху.

— Удивительно, как быстро ты забываешь про манеры, — с улыбкой укоряет она Тима. — Или хороший тон — это уже слишком старомодно?

Мажор целует ее в щеку и покаянно опускает голову.

— Виноват. Такое больше не повторится.

Вот только взгляд плутоватый, и в нем ни капли раскаяния.

— Вера, здравствуйте! — обращается она ко мне, пробегаясь глазами по моему наряду. — Приятно видеть вас в добром здравии,

— Здрасьте, — пищу, чувствуя себя максимально неловко.

Помнится, в нашу первую встречу я огрызалась на нее и назвала ее внука придурком.

Рука так и тянет прикрыть надпись на футболке, но я заставляю себя стоять прямо.

В конце концов, бюро сутулых псин звучит очень даже поэтично.

— Вы куда-то собираетесь, Анастасия Романовна? — Тим помогает ей спуститься с последней ступеньки.

— К сожалению, — дергает она уголком багрового рта и поправляет прическу. — Возник непредвиденный вопрос. Я вернусь завтра к ужину.

В ее глазах мелькает что-то, похожее на насмешку.

— Дом в вашем полном распоряжении. Постарайся не устроить пожар… как в прошлый раз.

— Ну ба! — кривится Тим.

— И раз уж, судя по запаху, конюшни вы уже осмотрели, покажи своей гостье библиотеку. Думаю, ей будет интересно.

С этими словами она элегантно усаживается в автомобиль, и через секунду тот трогается с места.

Задумчиво трогаю прядь волос.

— От меня несет навозом?

Тим, посмеиваясь, пожимает широкими плечами:

— Не сильнее, чем от меня. В душ или в библиотеку, выбирай!

— В душ.

— Со мной или без меня? Выбирай хорошо, Ведьма! — нагло скалится.

— Эй! — толкаю его в плечо. — Где у тебя переключатель на нормальный?

Тим откровенно ржет надо мной.

— Ниже надо жать, Ведьма. Ладно, пошли покажу купальню для невинных овечек.

Ну каков же кобель.

А щеки моментально начинает жечь, потому что мои мысли не так уж невинны.

* * *

Библиотека действительно поражает воображение.

Несмело стою в центре, разглядывая все вокруг.

Огромное пространство, стены которого в закатных лучах отливают золотом. Стеллажи из темного дерева тянутся от пола до самого потолка.

Втягиваю запахи: старая бумага, кожа и немного воска.

На второй ярус с узкой галереей и мягкими креслами ведет парочка ажурных винтовых лестниц.

А еще камин! Не пукалка декоративная с камушками, а настоящий гигант с кованной решеткой и мраморными львами, охраняющими зев.

Прикасаюсь кончиками пальцев к холодному белому носу стража.

— Интересно, сколько ты застал здесь поколений, м? Молчишь?

Осмелев, брожу между стеллажей.

Вытаскиваю наугад несколько томов: старинный атлас звездного неба, сборник русских сказок с пожелтевшими страницами.

Листаю, вдыхая терпкий запах времени.

Ну, конечно, я забираюсь на второй ярус. Исследую полки.

Классика: Пушкин, Шекспир, Гюго, Дюма. Все сплошь коллекционные издания.

А я мангу читаю. Там тоже полно классики.

Фыркаю.

Анастасию Романовну хватил бы апоплексический удар, поставь я на полку рядом с Чеховым томики Ванпанчмена или Токийского гуля.

Решаю выбрать себе чтиво на вечер и натыкаюсь на томик — чего бы вы думали? — камасутры.

Ради интереса открываю на середине, и мои брови взмывают вверх.

Эм. Я почему-то думала, что тут будут старинные гравюры, но, походу, это современное переиздание. С о-о-очень детальной отрисовкой.

Щеки вспыхивают пожарами, пока я пялюсь на переплетение тел на картинке.

А чо так можно, что ли?

— Нашла что-то занятное, Ведьма? — неожиданно раздается прямо над ухом.

36. Вера. Испанский стыд

— Блядь!

Вздрагиваю всем телом, хватаясь за сердце. Книга с грохотом падает к моим ногам.

Спонсор моего инфаркта стоит рядом и ухмыляется.

— Какого, блин, хрена ты подкрадываешься?! — рычу на Сафонова.

— Просто ты так была увлечена, что я решил тебя не трогать.

И этот конь ржет надо мной.

— Придурок!

Тим наклоняется и поднимает книгу.

— Держи, растяпа.

Вырываю у него том и только сейчас замечаю, что гаденыш сверкает голым торсом. А еще он слишком близко. Весь такой накаченный и рельефный, как мужик на той картинке…

Ы-ы-ы

— Бери-бери, на досуге полистаешь, — подначивает меня Тим, сверкая зубами. — Вдруг что новое почерпнешь…

Щеки мои обугливаются до костей.

— То-то я смотрю странички залапаны, а это твоих блудливых ручонок дело! — ершусь, а у самой сердце как у зайца трусливо выстукивает «аларм-аларм». — Осторожнее с позами, а то свернешь себе шею…

…свою гадскую.

Тим придвигается ближе, в нос настойчиво лезет аромат его геля для душа.

Чертов Сафонов.

Тестостероновая бомба с охренительным телом.

У-у-у. Бесит.

— Я в инструкциях не нуждаюсь, Ведьма.

Он кивает куда-то за мое плечо.

— Там, кстати, еще атлас по анатомии был… Дать? — Нагло ухмыляется эта блондинистая сволочь. — Или могу все показать на себе…

Ага. Щас.

— Обойдусь! — выпаливаю и запихиваю эротическое безобразие обратно на полку. — И че ты трешься рядом? Отойди!

— Я тебя смущаю, Ведьма?

Да!

— Вот еще! — с напускным пренебрежением окидываю его взглядом и собираюсь слинять, пока мое глупое сердце не выпрыгнуло из меня.

Тим упирается рукой в полку, блокируя мне путь.

Эй! Вжимаюсь спиной в стеллаж, когда он склоняется ниже.

— У тебя щеки покраснели. — Его дыхание касается кожи. — Я тебе нравлюсь, м?

— Облезешь! — шиплю на него, мечтая вцепиться зубами в крепкое плечо. — Дай пройти!

Толкаю его в грудь. Боже, он из камня, что ли?

Посмеиваясь, Тим, делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами.

— Беги, маленькая лгунишка.

— Иди нахер! — каркаю, в конец дезориентированная своими чувствами.

Сафонов откидывает голову назад и смеется. А я… вместо того, чтобы бежать от него куда подальше, стою и смотрю на противного мажора.

Что со мной?

В животе странные ощущения: будто кто-то запустил мне туда червей. И эти твари копошатся там. Щекотно так. И даже приятно. Настолько, что у меня мурашки по всему телу и температура шакалит.

Я срываюсь с места, будто

Тим так и стоит на втором ярусе, оперевшись руками о перила.

— На ужин не жди. Но, если осмелеешь — моя дверь напротив.

Молча показываю ему фак.

Испанский стыд какой-то.

* * *

До самого вечера тусуюсь в своей комнате, больше похожей на квартиру.

Вопреки моим опасениям, мажористый гад не погнался за мной из библиотеки. И не ворвался в мою девичью обитель, чтобы грязно надо мной надругаться в стиле камасутры.

Нет, Сафонов просто взял и уехал, оставив меня одну с бурей чувств, от которых меня бросает то в жар, то в холод.

Скатертью дорога, белобрысый чирий на заднице! Я уж точно не собираюсь тебя ждать, как Аленушка на камушке.

Но, когда спустя два часа и шестнадцать минут в ночи замечаю огни, испытываю иррациональное облегчение.

Ой, дура…

Еще втрескайся в него, ага.

Вот этого точно не будет. Между нами ненависть, помноженная на классовое неравенство и временно закопанная ради общего дела.

Но как только мы закончим, ни секунды не выдержу рядом с блондинистым бабуином.

Из принципа не иду его встречать, хотя из моего окна прекрасно видно подъездную дорожку.

Мерещится, что мажор, выйдя из авто, поднимает свою башку и смотрит точно на меня.

Оперативно прячусь в глубине комнаты.

Кажется, я слышу его шаги, хотя, конечно, это лишь мое воображение. Зато стук в мою дверь прекрасно различаю.

— Ведьма, я пиццу привез, будешь? — Сафонов машет коробкой.

От ароматов горячей еды во рту моментально скапливается слюна.

— Я не голодна, — буркаю, чувствуя, как противно ноет желудок.

Без блондинистого хама я не рискнула спуститься и поужинать.

Дважды дура, ага.

— Ну ты заходи, если что, — Тим хмыкает и скрывается за дверью.

Показываю язык.

Ничего, я водички попью! Да и вообще, жрать на ночь вредно.

Так я себе повторяю, пока чищу зубы, переодеваюсь в майку и пижамные шорты и забираюсь в постель.

— Я кремень, — шлепаю губами.

Дура ты, Зайцева. Гордая и голодная.

Верчусь на прохладных шелковых простынях как уж на раскаленной сковородке.

У-у-у, гадский гад, налопался от пуза и спит там воронкой кверху. А я тут маюсь.

Не выдержав, выглядываю в коридор.

Из-под его двери тянется тонкая полоска света.

Я же не пойду туда, правда?

Правда.

Три шага, и я уже пялюсь на едва различимый рисунок на дверном полотне.

Сердце лупит как угорелое, разгоняя по венам горячую как лава кровь, когда я поднимаю руку и стучу.

Черт, Вера, какого хуя ты творишь?

Я не знаю. Это какой-то гипноз по-сафоновски.

А в следующее мгновение Тим распахивает дверь.

Пялюсь на него, как пришибленная сова.

И снова он голый! В смысле в штанах, но можно не тыкать в меня своим подкачанным торсом. Мне в библиотеке хватило. Моментально становится жарко. Водички бы…

— Пицца… гхм… всю сожрал? — вырывается из моего рта.

Ой, мля-я-я. Убейте меня об стену.

— Нет. — Пожимает своими широкими плечами. — Зайдешь?

И приглашающе так кивает башкой.

Нет. Нет, Вера! А ну, марш в свою постель!

Пицца-хуица. Он же тебя намеренно заманивает. Пикапер однохуйственный.

Вспомни, что говорила тебе о нем Рыжая сука. Ведь дыма без огня не бывает!

Ты для него развлекалово. Дырка, не больше!

Да все я помню! Все знаю. И сейчас уйду.

А ноги на полной скорости уже несут меня через порог, как с чертового трамплина.

Ой, дура!..

37. Тим. Большие планы

— Как жизнь, Сафа? — в трубке раздается насмешливый голос Кости Шустова, которого в тусовке давно прозвали Костылем.

— Все путем. Сам как?

— Колеса крутятся, бабки мутятся, — ржет он. — Слыхал, что ты на мели, брат.

Да, я в режиме острого подсоса.

Лаве, что я, сука, по сусекам наскреб, утекает сквозь пальцы как вода.

— Могу помочь, — разливается Костыль соловьем, — за небольшой процент.

Барабаню пальцами по перилам, гипнотизируя одну разноцветную макушку, хозяйка которой уверенно чешет в сторону выхода.

Догнать бы… нагнуть бы… и выдрать, чтобы ноги свои длинные свести неделю не могла.

— Ну так чо?

— Ща подъеду, — буркаю и отбиваю вызов.

Ведьма оборачивается у самой двери.

— На ужин не жди! — кричу ей. — Но, если осмелеешь — моя дверь напротив!

В ответ зараза показывает мне фак.

Ожидаемо.

Ну, погоди! Доберусь я до твоей жопки. Всю искусаю.

Порешав с пацанами по поводу заезда, заруливаю за пиццей и мчу к Ведьме на рандеву.

От предвкушения пальцы подрагивают, и я притапливаю гашетку в пол.

Паркуюсь абы-как, подхватываю жрачку — горячая еще! — и поднимаю башку на ее окна.

Мне кажется, что я вижу там шевеление.

Притаилась, да? Щас я тебя из твоей скорлупы выковорю. Ибо просек — сытая Ведьма равно добрая Ведьма.

Лыблюсь, как дебил, поднимаясь на этаж… и получаю отказ.

Да, бля, я рулады твоего желудка даже с расстояния в пару метров слышу!

Окей. Подождем.

Заваливаюсь к себе и первым делом шлепаю в душ. А потом накрываю поляну и готовлюсь ждать.

Давай, Ведьма, не ссы! Мне же не показалось, когда я засек интерес в твоих глазах тогда, в библиотеке.

Стук в дверь раздается через три минуты.

— Пиццу всю сожрал? — Зайцева с порога качает права, а сама стреляет в меня колючими глазищами.

Кровь вмиг закипает и устремляется туда, куда ей пока рановато.

— Зайдешь?

Помявшись для вида, Ведьма переступает порог.

Попалась!

Закусываю щеку изнутри, чтобы не выдать себя довольной рожей. А сам жру ее всю глазами, едва не роняя слюни.

Маечка на тонких бретелях не скрывает очертаний груди, шорты обтягивают упругую ведьминскую задницу и не скрывают ее ноги.

Охуенные ноги.

Сердце разгоняется до запредельных оборотов. Пульс шарашит по вискам. Тимоха младший болезненно натягивает ширинку, когда я вдыхаю запах дождя и ванили, а в башке уже во всю трахаю мою Ведьму. И она громко стонет.

О, да!

— Дай мне пару кусков, и я пойду! — ставит условие мое грешное наваждение, поджав губешки.

Не так быстро, дорогая.

— Ок. Ща оформим.

Топаю на террасу, пряча стояк, и спецом медленно расчленяю еще теплое тесто. Все рецепторы как взбесились. Я буквально затылком чую ее присутствие.

Ну давай, включай свою любопытную кошку! У меня же здесь музей игрушек… и главную я тебе все никак не покажу.

— У тебя тут… уютно, — слышу сквозь грохочущий пульс.

Возвращаюсь с тарелкой в комнату.

— Ага.

Сцапав пиццу, Ведьма не спешит уходить. Прижимает к себе тарелку обеими ручонками и пялится вокруг с таким видом, будто попала в Диснейленд.

Пытаюсь посмотреть на

Игровая комната маленького мальчика, а не мужчины. Такая уютная… и безопасная для пугливых Ведьм.

Когда-то Анастасия Романовна запретила здесь что-либо менять, назвав это ностальгией, и я переехал за стенку. Там у меня аскетично — кроме кровати и телека с консолью ничего нет.

Но притащи я на свой траходром Зайку, и она до утра останется голодной. Еще и покусает за самое ценное. Исключительно из природной сучности.

Не-не-не. У меня на сегодняшнюю ночь большие планы.

— Это что, Звезда смерти?! — с удивлением восклицает она, завороженно разглядывая модель из Звездных войн.

— Она самая.

— И Сокол тысячелетия! — ахает и подходит ближе к полке, на которой выставлены эксклюзивы от Лего

А ты хороша, Ведьма.

— Ты сам собрал?

— Купил уже готовое.

— Читер! — прищуривается и тыкает в меня пальцем.

Ржу над ее реакцией.

— Да сам. Сам.

— И Хогвартс… — тянет с придыханием и аккуратно касается пальчиком острой башни. — Не знала, что ты фанат саги.

Ты много чего не знаешь, Ведьма. Например, сейчас я слюной давлюсь, представляя, как натягиваю тебя на свой болт.

— Там еще где-то была коробка с Очень странными делами… — хрипло выдаю.

У Ведьмы загораются глаза как лампочки и губы растягиваются в улыбке.

— Но мне влом ее собирать.

Улыбка тут же гаснет.

— Жаль.

— Но если ты не торопишься…

— Я готова!

Хмыкаю. Вот это энтузиазм.

— Да ты поешь спокойно. Я пока найду.

Ведьма падает на диван и, едва не урча, расправляется с пепперони.

Молодец, Тимоха! Все идет по плану. Только вот не по тому…

Еще бы, блядь, вспомнить, куда запихал эту ебанную коробку.

Отодвигаю синтезатор чуть в сторону, задевая кнопки, и добираюсь до стеллажа. Какая-то хуйня тут же сваливается и приземляется прямо на клавиши. Те отзываются очень громким, басовитым «до-ре».

Ведьма вдруг вздрагивает и зажимает уши. На мордашке гримаса боли.

— Соррян, я не спецом. Ща вырублю его, — говорю ей на автомате, а сам в ту же секунду выкупаю: — Ты ведь слышала, да?

38. Тим. Я тоже

— Ты ведь слышала, да?

Ведьма открывает глаза и отвечает мне напряженным взглядом исподлобья.

Блядь.

Почувствуй себя мразью, Сафа. Девка не от хорошей жизни оглохла, че-то там пыжится, добро творит…

А прямо сейчас она сидит в твоей комнате и смотрит так, будто ты ее ударить собираешься.

Кринж.

Тру лицо и как могу натягиваю на него лыбу:

— Расслабь булки и жуй давай.

— И все? — отзывается нервно.

Пожимаю как можно равнодушней плечами:

— А че еще надо? Станцевать тебе? Ну слышишь, и ок.

Я достаю-таки коробку с лего и задвигаю весь хлам обратно.

Внутри же субстанция из перемолотых в труху эмоций.

И вроде доволен, что мои догадки подтвердились. Я ведь помню, как в конюшне она обернулась именно на мой крик.

И вроде пиздец как зол на нее же. Насвистела эта коза мне прилично.

Но, рил, че мне щас обиженку включить? Да ну нахуй.

Ведьма сама подходит ко мне и касается ладонью моего плеча.

Меня едва током не прошибает. От простого, сука, прикосновения! Тело гудит, как один сплошной оголенный нерв.

— Спасибо, — выдыхает она тихо.

— Было бы за что.

Она обхватывает себя руками, будто ей холодно.

— Я просто… я привыкла так жить. И мне сложно… — Кусает губу, отводя взгляд в сторону. — Сложно доверять…

— Такому дерьму, как я. — Дергаю уголком рта. — Я понял, Вер. Не продолжай.

Ведьма вскидывает на меня свои кошачьи глаза.

— Правда, не парься. Круто, что ты все-таки слышишь, и всякое такое…

Она отрицательно качает головой:

— Не все. Только определенный диапазон.

Зайцева делает шаг в сторону синтезатора и вопросительно смотрит на меня.

Подрубаю ей звук, ставлю нормальную громкость.

Ведьма несмело касается клавиш. Проигрывает сперва пару «высоких» октав, двигаясь справа налево. Третья. Четвертая.

— Эти нет.

Замирает на пятой. Зажимает аккорд и тут же морщит нос, поясняя:

— Будто гвоздем царапает изнутри башки.

— А эти? — Я сам легко пробегаюсь по «низам» в незамысловатой мелодии.

Ведьма внимательно следит за моей рукой.

— Приглушенно и с кучей механических артефактов. Не так, как ты, конечно. Но, да.

Честно? Мне дико сейчас хочется ее обнять. Не знаю, откуда во мне появилось такое желание, но оно точно не тянет на пикап по-сафоновски.

— Понял. — Тру задумчиво подбородок. — Рок, значит, тогда заценила?

Припоминаю ее поведение в мэрсе, когда врубил альтернативу.

— А как тебе мой сладкий голос, Ведьма? Признавайся, вставляет, м? Хочется сразу трусы стянуть?

Фыркает и расслаблеено смеется:

— Только если чтобы затолкать тебе в глотку. Звучишь ты так себе. Особенно, когда орешь, как потерпевший.

Ну вот, другое дело. Напряг сняли.

— Пошли, Бэтмен, — легонько толкаю Ведьму в плечо. — Демогоргон сам себя не соберет.

Обломинго тебе, Тимоха, по всем фронтам.

Устраиваемся на полу, раскидав подушки, и потрошим коробку.

Собирать лего вдвоем оказывается весело. Особенно, когда Ведьма шипит на меня, что я леплю фигурки не по схеме.

Пощади, у меня все мозги давно утекли на южный полюс.

— Вер, я тут давно хотел спросить… — Бросаю на нее хитрый взгляд.

Она отрывается от своего занятия и приподнимает бровь.

— Валяй.

— Ты вот крови боишься, — намеренно делаю паузу, — а как же тогда в эти самые… ну красные дни календаря?

Зайцева ошарашенно замирает, переваривая инфу, а потом швыряет в меня деталь.

— Ты идиот!

Я взрываюсь смехом, и мне в лицо прилетает подушка.

Схватив еще одну, Ведьма азартно пиздит меня, поливая матюками. Уворачиваюсь, продолжая дико ржать.

В пылу этой битвы разъяренная фурия оказывается верхом на мне. С рыком хватает меня за шею. Ага. Типа душит.

— Тупое мажорище! Белобрысая отрыжка! Опарыш! Дебил!

Еще какой, Зая.

Кладу руки не ее бедра… и ловко меняю нас местами. Возбужденная Ведьма с писком оказывается подо мной, я — точно между ее охуительных ног.

Замираем так, дыша как два паровоза.

В голове порно-картинки. Сердце в предынфаркте. Болт рвется наружу, яйца аж звенят. А я смотрю в прозрачную зелень ее глаз… и кажется, мать его, тону.

— Пусти, — испуганно шепчет она, а сама в мои плечи вцепилась коготками.

Черт.

Скатываюсь с нее. Ведьма прижимается спиной к дивану, выглядит на все сто: помятая, румяная, лохматая.

Будто я ее уже тут как следует повалял.

— Боров тяжелый! — буркает.

Врешь и не краснеешь. Я же на локтях весь вес держал.

— Еще раз так сделаешь, и я тебя проткну этим! — Ведьма тычет в мою сторону невесть откуда взявшимся дротиком.

Идея созревает

— Любишь тыкать, Зая?

— Я же просила…

— Так а мы одни. Как насчет партии в дартс?

Смотрит на меня во все глазищи, сжимая дротик.

— Кто продует, тот выполняет желание победителя.

— Нетушки.

— Сдрейфила?

Вижу, как загорается в зелени ее глаз огонек хищного азарта. Ведьма поднимается с пола.

— Играем! — Расплывается в ехидной улыбке прежде, чем зарядить: — И, кстати, я никогда не мажу!

Я тоже, Ведьма. Я тоже.

39. Вера. Пари

Сделать мажора в дартс — что может быть проще?

Особенно, если я не раз выигрывала турниры, с легкостью оставляя с носом всяких мачоменов.

Взвешиваю свои снаряды, проверяя на баланс. Годится.

Только вот один моментик беспокоит.

— Прикройся уже, — бросаю Сафонову. — У меня из-за тебя мозоли на глазах натерлись.

Этот гад хмыкает и специально напрягает мышцы пресса. Позер.

— Только не говори, что не нравится, Ведьма.

В том-то и дело, что нравится.

— Выглядишь как дешевый стриптизер, — отбиваю.

А это оружие массового поражения ржет:

— Зая хочет от меня приват, м?

И играет бровями.

Вот же. Демонова отрыжка!

— Мечтай! Зая сейчас тебе жопу надерет, и будешь кукарекать до рассвета!

Тим, посмеиваясь, зажимает дротик и кидает в мишень. Тот с глухим стуком втыкается в деревянную обшивку щита.

— Мазила! — не сдерживаюсь от подъеба.

— Я пристреливался! Это не считается.

— Ага-ага. Оправдашки подъехали. Как у школоты.

Тим фыркает и кивает мне:

— Валяй, чемпионка. Уделай меня.

В его глазах мелькает хищная искра, но я слишком уже заведена, чтобы разбираться в этом.

Сосредотачиваюсь, занимая стойку, и легким пассом направляю свой снаряд. Дротик вонзается точно в десятку.

Ес!

Я с триумфом полирую взглядом Сафонова. Он мрачно пялится на мишень.

— Скажи, что тебе просто повезло, Ведьма, не добивай мое и так истерзанное самолюбие.

— Надейся.

Я еще и язык ему показываю, а затем посылаю оставшиеся дротики в мишень.

Черт. Один втыкается криво и по итогу падает.

— Неплохо, — Тим аплодирует мне с кривой ухмылкой и встает позади меня на шаг.

Он бросает без замахов, и все три дротика врезаются в «десятку».

— Эй! — с возмущением пихаю его в грудь.

— Просто повезло, Ведьма. Еще партию?

Мне бы, глупой рыбке, понять, что меня тупо берут на живца, но, кажется, я уже проглотила крючок.

— Да!

И следующую партию я с треском проигрываю… снова!

— У меня дротики тупые! — Тычу их под нос Тиму.

— Не проблема, меняемся, — он легко пожимает плечами и действительно меняется со мной.

Внутри меня котелок уже наварил такую кашу из азарта, что он скоро у меня из ушей полезет.

Я решительно настроена победить. Но, кажется, звезды сегодня на стороне Белобрысого гада.

— Я снова выиграл!

Он легко «разоружает» бутылку шампанского, и та с едва слышным для меня пуком стреляет пробкой в потолок.

Разливает игристое по бокалам и один протягивает мне:

— Поздравишь меня с победой, чемпионка?

В горле пересохло так, что язык липнет к небу.

Пить в компании врага — не лучшая идея.

Врага ли, Вер? Что-то ты уже путаешься в показаниях.

Но пить все равно не стоит. Тебя же с пробки унесет.

Отмахиваюсь от этих мыслей, как от назойливых мух.

— До дна, победитель! — Салютую бокалом Тиму, а сама делаю только глоток.

Ай-ай. Пузырьки щекочут небо и нос.

План мой прост и коварен. Сейчас Сафонов налакается веселящей шипучки и будет мазать.

Вот только я не учла, что собственная головушка тоже нехило так поплывет.

В двух следующих раундах победа за мной. И я снова прикладываюсь к бокалу. Но теперь уже за себя, любимую.

Из меня рвется смех. Пузырится во мне и лопается с щекотными «хи-хи» и «ха-ха». Тело легкое-легкое, как перышко. А на язык лезут какие-то дикие непристойности.

— Тимошка-мандавошка! — кричу весело. — Готовь свою…

Задумываюсь, генерируя рифму.

— Картошку! Нет, как-то это глупо… Калошку?

Сафонов ржет, подсказывая варик:

— Гармошку?

Взмахиваю рукой:

— Да пох! Щас тебя отжарим, как Колобка.

Вер, да ты пьяна!

Ну да!

— Не ешь только. А то подавишься… моей картошкой, — подъебывает меня этот гад.

У-у-у, зараза такая, так и не прикрыл свои телеса.

Ходит тут такой весь из себя… альфач.

— А где мне ходить, м?

А! Ой! Я это вслух сказала?

Ы-ы-ы.

— Ведьма, кажется, тебе пора баиньки.

Сафонов пытается забрать у меня дротики, но я резво от него отпрыгиваю.

Еще одну партийку и спать. Нужно закрепить успех.

— Ну, что, Гад, готов к вселенскому разъебу?

— Всегда. — Он смотрит на меня так, будто сожрать готов. — Как насчет пари?

Пари?

Рыжая ведь говорила о чем-то таком.

— Проигравший выполняет любое желание победителя. Как тебе идея?

— Идет! — Я смело тяну к нему лапку, но в последний момент все-таки даю заднюю: — Чур ничего пошлого не загадывать!

Тим ловит мои пальцы в плен своей горячей ладони.

— Идет. Я хочу поцелуй, Ведьма.

Зависаю, переваривая информацию.

— Тебе мало в клубе было?

— Хочу тебя попробовать, — в ответ улыбается он.

Пробовальщик выискался. Футы-нуты.

— Один поцелуй и все? — с сомнением смотрю в его бесстыжие серые глаза.

— Поцелуй, и все. — Кивает гривой.

— Окей. Но если выиграю я, ты… — прикусываю губу, потому что мне только что пришла в голову дикая идея. — Ты подаришь мне приват!

— Воу! Ведьма, это точно ты?! А кто сказал «ничего пошлого»?

— Передумала. — Показываю ему язык. — Ну что, мажем? Или зассал?

Тим сжимает мою лапку, подтверждая пари.

— Готовься проиграть, Ведьма.

Это мы еще посмотрим!

40. Вера. Приват

«Я уржусь, глядя, как белобрысый мажор кривляется передо мной», — смакую эту мысль и посылаю первый дротик в мишень.

В яблочко!

«А если ты продуешь, Зайка? Готова к обмену слюней?»

Руку чуть ведет, и я едва не мажу позорно в щит.

Ауч!

Я не проиграю.

Уверена?

Третий бросок. Дротик впивается чуть ниже центра, и я едва не стону от разочарования.

Черт. А если я сейчас реально продую?

— Что, Ведьма, страшно? — подначивает меня Тим, занимая позицию для броска.

Дергаю плечом и парирую, чувствуя, как по щекам разливается жар:

— Вот еще. Подумаешь, какой-то там поцелуй…

— Ты покраснела, Ве-ра.

Сафонов быстрым броском отправляет первый дротик «десятку»!

Закусываю губу от досады.

— Хочешь, я угадаю твои мысли?

Он смотрит на меня с издевательской улыбочкой.

Сердце как-то нехорошо екает, а потом начинает биться как сумасшедшее, разгоняя кровь, стоит мне представить, как мажор целует меня.

— Вырвет меня сразу или после? — выпаливаю дерзко.

Да, только дерзости во мне — мизер.

— Ты боишься, что тебе понравится, Ве-ра, — Тим, посмеиваясь, озвучивает этот бред.

Мне и

Второй дротик — и снова «десятка».

Вера, нам пора переживать!

Бросаю взгляд на довольного Тима.

У-у-у. Как дала бы смачного леща по наглой роже. Но все нутро сводит тоненькой, писклявой дрожью.

Я сто лет не целовалась. И теперь трясусь как цуцык в ожидании «расправы».

— Ты промажешь, мажорище, и я помру со смеху! — азартно выкрикиваю и незаметно скрещиваю пальцы за спиной на удачу.

Тим грозит мне пальцем, прицеливается…

Не дыша слежу за плавным движением его руки, за полетом дротика…

И победно взвизгиваю, когда он падает, попав на пластиковый край поля.

— Да! Я выиграла!

Не удерживаюсь и подпрыгиваю на месте.

— Ты продул, мажорище! Ты продул! — напеваю, тыкая в него пальцем.

Голову кружит — то ли от азарта, то ли от шампанского. Еще немного, и я зазвеню от восторга.

Чувствую себя крутышкой!

Тим спокойно смотрит на мои обезьянки прыжки. В глазах только снова тьма, черти и обещание порвать меня, как тузикову грелку.

Но мне плева-а-ать.

— Я красотка! А ты лузер! — кружусь вокруг него. — Где мой танец, лапуля? Мамочка хочет прива-а-ат!

Я откровенно ржу над ним, представляя, как же тяжко сейчас белобрысому гаду — продуть, так еще и изображать из себя Супер Майка.

Гы-ы-ы.

Тим задумчиво оглядывает комнату.

— Думаешь, куда бы спрятаться? — весело подначиваю.

Но он выдвигает в центр стул, попутно распинывая лего и подушки по углам.

Мне все еще смешно наблюдать, как тщательно мажор чистит пространство для своих диких папуасских танцев.

Я даже позволяю себя усадить на стул. Но смех резко застревает у меня в горле, когда Тим завязывает мне глаза.

— Ты уверен, что так я все увижу? — ляпаю, вмиг ощущая, как вспотели ладошки.

А в ответ тишина.

— Тим! — зову его испуганно и уже собираюсь содрать повязку, как его руки накрывают мои.

— Два правила, Ведьма, — рокочет он мне в ухо, посылая по телу табуны диких мурашек.

Неосознанно облизываю губы и свожу колени вместе.

— Первое, — его горячее дыхание касается моей щеки. — Трогать можно.

Сглатываю, пытаясь придумать какую-нибудь острую шуточку, но все их разом выдуло из моей бедовой головушки, стоило мне услышать…

— Второе. Если остановишь меня — ты проиграла!

Что?

В смысле не останавливать его?!

Тим сдергивает с меня повязку, и я ошарашенно пялюсь вокруг.

Основной свет выключен, и теперь комната утопает в фиолетовом полумраке.

Тени будто стали глубже и объемнее. Фигура застывшего напротив мажора — массивнее.

Тим вкладывает в мою потную ладошку какой-то пластик, и я едва не подпрыгиваю на метр вверх.

— Это пульт, — поясняет он, сверкая в темноте зубами. — Давай, навали громкости.

— Да я чуть уже… не навалила, — огрызаюсь больше на автопилоте, чем всерьез.

Регулирую кнопками громкость. Только сейчас до меня доходит, что играет музыка. Какая-то смесь из низких вибраций и басов.

Тим останавливает меня тогда, когда от звука прошивает грудную клетку.

Я еще хочу скаламбурить, что с таким подходом здесь скоро будет двое глухих, но все слова резко заканчиваются, когда Тим начинает двигаться…

41. Вера. Просчиталась

Саундтрек «AWOLNATION — Sail»

Я ожидаю, что Тим, как те придурки, что кривляются в барах, просто изобразит парочку пошловатых движений, и мы вместе поржем над этим.

Но у меня натурально едет челюсть, когда он вдруг падает на пол и выполняет сет элементов из «хип хопа» и «нижнего брейка».

Играючи перетекает из агрессивных движений в стойку на руках, резко уходит вниз, а потом волной собирается снова в вертикаль.

Я настолько ошеломлена, что не успеваю среагировать, когда он одним стремительным движением оказывается прямо надо мной.

Пискнув, позволяю себя оседлать.

Гаденыш двигает бедрами под сочный бит и так улыбается — будто у него днюха, а я его подарок.

Меня обваривает кипяточком, когда он неожиданно берет мою лапку и ведет ею по своей груди.

Вниз… вниз… вниз.

Под пальцами его горячая кожа, внутри меня — цунами и шторм на сто баллов.

Он прижимается к моей ладони пахом, и я отчетливо ощущаю под свободными спортивными штанами эрекцию.

А-а-а!

Все же смотрели это кинцо про стриптизеров, которые своими зажигательными танцами приводят дамочек в дикий восторг? Особенно, когда позволяют себя лапать.

Я почему-то всегда на этих моментах ловила рвотный рефлекс и необъяснимое чувство кринжа.

Но сейчас мне жарко. Тело будто заразилось неизвестными науке вирусом и его колошматит в лихорадке.

Наглый мажор творит со мной что-то невероятное.

— Ай! — вырывается у меня, когда я вместе со стулом лечу назад.

Тим ловит меня и укладывает на пол, а затем резко разворачивается и делает волну бедрами… прямо над моим лицом, имитируя толчки.

Ауч!

Невольно задерживаю дыхание, ощущая как меня колбасит то ли от трека, то ли от повышенной температуры тела.

Закончив измываться надо мной, Сафонов перекатом уходит в сторону и поднимает меня за руку.

Тянет к себе в объятия, разворачивает спиной и вжимается бедрами в мою попу.

Божечки, я буквально булками своими чувствую, как у него стоит!

Вспыхиваю сигнальной ракетой, а в следующую секунду падаю на диван бесформенной биомассой.

Тряпка ты, Зайцева. Один приват, и тебя размазало.

Пялюсь во все глаза, как Тим совершает бедрами толчки, попадая в бит.

И если бы только это.

Таращусь я исключительно на область его паха. Где сквозь очертания ткани выпирает колбасень с руку толщиной.

Мой шок в шоке!

Будто мало этого, гаденыш, красиво двигая телом, берется за резинку штанов и тянет их вниз.

— Нет! — верещу сиреной и закрываю ладонью глаза. — Только не это! Остановись!

Мне страшно снова посмотреть на него и увидеть его агрегат… во всей приподнятой красе.

Я не ханжа, но, в конце концов, оставьте глухой девственнице хоть немного стыда.

Музыка стихает и больше не резонирует мне в грудную клетку.

Бросаю осторожный взгляд на Сафонова. Стоит довольный и лыбится.

Гад. Противный гад. И красивый, че уж там пиздеть самой себе.

Грудь его ходит ходуном, живот подрагивает от смеха, зато штаны на месте.

Вот же паскудство!

Хотела тупо наглеца на место поставить, а вышло… что вышло.

Просчиталась, но где?

У-у-у, белобрысы…

Мысль моя обрывается, а я, взвизгнув, вцепляюсь в широкие плечи.

Тим закидывает меня на плечо, как куль с мукой и тащит прочь отсюда.

— Пусти! — воплю, ерзая и пытаясь удержать пиццу в желудке.

Сафонов толкает дверь, и мы оказывается в какой-то темной комнате.

Не успеваю я оглядеться, как приземляюсь на что-то упругое и мягкое. Кровать?

— Какого

Барахтаюсь на скользком покрывале, с возрастающим возмущением наблюдая за тем, как он запирает дверь.

Сердце колотится в горле, а мне на секунду становится страшно. Особенно потому, что этот белобрысый гад молчит!

Загораются настенные бра, отбрасывая мягкие тени на обстановку.

Точно спальня! Вот же блядство!

— Что бы ты не задумал, — рычу, глядя в бесстыжие зенки мажора. — Я тебе отчекрыжу твою сосиску под корень!

— Да не ссы ты, — хмыкает он, падая рядом.

Возбужденный и полуголый.

Ага, конечно, не ссать, это самое разумное, что я могу сделать.

— Должок с тебя возьму, и свободна, — продолжает весело Тим.

— Какой еще должок?

— Память, как у рыбки, м? — он скалится в полумраке и продвигается настолько близко, что я ощущаю его дыхание.

— Я же сказал, не останавливай меня, Ведьма. Иначе ход переходит ко мне…

Сглатываю, сообразив, о чем этот индюк шилозадый говорит.

— Поцелуй, — подсказывает он, зависая взглядом на моих губах.

Их тут же немилосердно начинает печь, будто перцем чили натерли.

— Пришла пора расплачиваться.

— Ну ты и свинтус!

— Эй! Я же заднюю не дал!..

И ведь прав, гандон.

Кипя от негодования и чего-то еще, запретного и темного, выдаю:

— Ладно. Один поцелуй, Сафонов. Надеюсь, мне потом это не будет сниться в кошмарах…

Зажмуриваюсь и подставляю губы уточкой… но Тим не торопится лобызать меня.

Не поняла.

— Все-таки у тебя проблемы с кратковременной памятью, — подъебывает меня это хитрый гад. — Я сказал, что хочу поцеловать тебя…

— Так целуй! — наезжаю, пихая его в плечо, и неожиданно оказываюсь на спине.

Сафонов нависает надо мной, удобно распластавшись своей тушей на мне.

Всю мою воинственность как корова языком слизала. Остается только паника и странный, пузырящийся как шампанское, азарт.

Последний совершенно неуместен, зато панику разгоняет на раз тот факт, что между мной и Тимом лишь пара слоев одежды.

Мамочки. Меня сейчас апоплексический удар хватит!

— Но я не сказал куда, — Тим выдыхает мне прямо в губы.

Его рука медленно ползет по моему боку, собирая майку и заголяя грудь.

Не успеваю я и ахнуть, как горячий наглый рот прижимается к ареоле.

Меня пронзает током от макушки до того самого места, куда настырно тычется Сафонов младший.

Внизу живота становится горячо-горячо, и этот огненный ком мешает мне связно думать. В голове одни обрывки из мыслей и тараканьи бега.

Тим обводит языком напряженную горошину соска и вдруг щелкает по ней языком, высекая из моих глаз искры.

В крови курсирует лава, разгоняя странную щекотную субстанцию по моему ошалевшему тельцу.

Я совру, если скажу, что это неприятно.

Но ни за что не признаюсь мажору.

Он отрывается от моей груди. Я жду насмешки или пошлостей, но напарываюсь на горящий и потемневший взгляд. Черный ободок сожрал почти весь цвет, и это почему-то меня сильно заводит.

Разлепляю враз пересохшие губы и выталкиваю:

— Все?

Я хочу звучать твердо и язвительно, но скорее всего выгляжу точно так же, как говорю — жалко.

Дергаюсь, когда Тим губами касается моего живота, над пупком. Влажно ведет по коже…

— Эй! — Вцепляюсь в его короткие вихры. — Уговор был — один!

Опалив меня взглядом из-под темных ресниц, этот гад расстреливает меня в упор:

— Разве я сказал «один»? Ты снова плохо слушала, Ведьма.

Блядь!

Довольный моей ошарашенной моськой он продолжает:

— Тогда читай по губам. Я сказал, что хочу тебя попробовать…

И настырно ведет языком вниз.

42. Тим. Так хорошо

Как позорно не спустить в штаны за пять секунд?

Над этим вопросом я бьюсь весь вечер, нарезая круги вокруг Ведьмы как подбитый истребитель.

Ее дерзкий фант только заставляет меня ухмыльнуться.

Хочешь приват, детка? Будет тебе приват.

У меня в крови будто курсирует закись азота, от адреналина мотор ебашит на запредельных оборотах. А член стоит до пупа, хоть сваи им заколачивай.

Ставлю любимый трек, врубая сабы на максимум (сабвуферы воспроизводят звуки низких частот — прим. автора). Двигаюсь, заряжая энергией секса упрямицу Зайку. Предвкушая ее реакцию, приспускаю резинку штанов до самого болта.

И она следует незамедлительно. Ведьма верещит, прикрывая лицо ладошками, а меня пробирает на дикий ржач.

А была-то, ебать, какая смелая вначале!

Ну теперь моя очередь покуражиться.

Тащу Ведьму на свой траходром, едва не рыча от восторга.

«Бах-бах-бах» кровь лупашит в висках, пока я нависаю над ней. Язык треплется отдельно от мозга. Тот весь давно утек в член.

Задрав на ней майку, обжигаю взглядом темный росчерк татушки, а потом жадно накрываю сосок ртом. Играюсь с горошиной, слушая жалкие писки Зайцевой, а потом спускаюсь ниже.

— Эй! — Ведьма царапает коготками мою черепушку. — Один поцелуй!

На мордахе полный ахуй, глазищи расширены, рот приоткрыт буквой «о».

Ох, и напихал бы я в этот рот…

Сафонов младший выражает одобрение погрузиться туда целиком.

Сглатываю слюну, чувствуя болезненные пульсации в паху.

— Разве я сказал «один»? Ты снова плохо слушала, Ведьма. Я сказал, что хочу тебя попробовать.

Шах и мат.

Не давая опомниться этой козе, черчу языком влажную дорожку от пупка вниз.

Ведьма тихо ахает, ее живот мелко подрагивает, а меня самого кроет не по-детски.

Подцепляю ее шорты вместе с трусами и стягиваю, обнажая гладкую кожу.

Ловлю вспышку удовольствия и склоняюсь ниже… Но Ведьма, извиваясь змеей и едва не вмазав мне по уху, оперативно сводит колени.

— Тим, не надо… — блеет, прикрывая лобок рукой.

А голос-то какой жалкий.

Я жру ее глазами. Всклокоченная, с пылающими щеками и часто вздымающейся грудью.

Голенькая. Гладенькая. И охуенно притягательная.

Такую не обнять и плакать хочется, а, скорее, наоборот. Подмять и трахать.

— Давай… — начинает она свою шарманку, но я резко подаюсь к ней.

Легко ломаю ее сопротивление и затыкаю рот поцелуем, пока она не распизделась и не обломала весь кайф.

Натурально жру ее губы. Толкаюсь языком внутрь, смешивая слюну и ловя чувство запредельного кайфа и эйфории в кишках.

В башке еще мелькает мысль, что, сомкни сейчас эта мегера челюсти, и наш порнофильм быстро превратится в ужастик с фонтанами крови.

Но Ведьма, замерев на секунду, вдруг поддается и сама увлеченно начинает сосать мой язык.

Бля. У меня хуй уже трещит, как бенгальский огонь.

Сосемся с податливой Зайкой до звезд в глазах и ее тихих стонов.

— Это не пытки, Ведьма, — проговариваю, отрываясь от ее истерзанного рта и глядя прямо ей в глаза.

Дышу так, будто стометровку заебашил быстрее Усейна Болта. Грудь ходуном ходит, трется об ее остренькие сосочки. В башке вязкий кисель и ни одной путной мысли.

Фа-а-ак!

Мягко веду пальцами по ее ребрам, боку и касаюсь бедра. Сжимаю, дурея от ощущений.

Ведьма жарко вспыхивает. Зрачки расширены на максимум. Взгляд с поволокой. Язычок быстро облизывает пунцовые губы. Она отводит взгляд в сторону и упрямо мямлит:

— Это все… Меня никто еще там…

Снова целую, пока упрямица покорно не подставляет шею и ключицы.

— Не понравится, скажешь, — толкаю хрипло и уверенно развожу ее колени.

От первого касания языка Вера дергается так, будто через нее пропустили разряд электричества.

Удерживаю ее бедра, жадно пробуя кусочек нежной плоти и раскатывая ее вкус во рту.

Пиздец-нахуй-блядь! Меня сейчас вынесет из тела.

Пацаны бы уржались, узнай, что я чуть не кончил от одного только куни. Не люблю это мокрое дело и всегда стараюсь слиться с темы. Но Ведьме отлизать хочется — аж хуй дымится.

Сегодня дважды с утра передернул, в красках представляя, как она извивается, пока я лижу ей.

Ведьма, вопреки своей токсичности, там вкусная и мягонькая.

Ласкаю ее, выводя языком алфавит и слушая ее сдавленные стоны.

Подключаю пальцы, но Вера тут же испуганно ахает.

— Больно не будет, — оторвавшись на секунду, сообщаю, глядя в ее шалые глаза, и возвращаюсь к самому вкусному местечку.

Двигая ритмично пальцами, прикусываю нежную кожу на внутренней поверхности бедра Ведьмы, ловя всхлип и мелкую дрожь мышц.

Сама того не подозревая, Вера двигается в такт, чем вышибает мне все предохранители разом.

Вжимаюсь лицом, уделяя все внимание одной чувствительной точке и продолжая работать пальцами.

Руки Веры, до этого стискивающие простынь, вдруг хватают меня за вихры. Бедра конвульсивно дергаются, сжимая мне башку. Стенки обхватывают пальцы так, что я сейчас обкончаюсь.

Тело Веры дрожит как перетянутая струна — только тронь, и лопнет, рассекая пальцы до костей. Продлеваю ее личный кайф до тех пор, пока она с громким вдохом не обмякает.

Мои яйца звенят так, что даже Ведьма должна услышать. Но впервые в жизни я не тороплюсь перейти к основной части программы, наслаждаясь ее удовольствием.

Каблук ты, Сафа. А еще Лекса стебал.

Это открытие не приносит ожидаемого раздражения. Во мне вообще сейчас дохуя чего фантастического курсирует. Эйфория такая, что хочется как дебилу улыбаться и петь.

Вытираю губы о плечо и тянусь к притихшей Ведьме. Глаза закрыты, на груди красные пятна, жилка на шее трепещет, а по щекам катятся слезы…

Ебать!

Касаюсь ее лица.

— Вер? Нормально все?

Она распахивает свои глазищи, и я вдруг тону в этом омуте, захлебнувшись в ее восторге.

— Вер? — снова зову ее.

— Это так всегда? — лепечет, таращась на меня как на бога. — Так хорошо…

Едва не ляпаю, что такие звезды ей не каждый хуй покажет, но вовремя прикусываю язык.

Нахер портить момент?

Просто киваю и целую податливые губы.

— Ты очень вкусная, — бодаю ее лоб своим. — Так бы и сожрал.

— А я-то думала, что мне показалось чавканье. Хотела даже приятного аппетита пожелать, — язвит, сверкая глазами.

Вот же… Ведьма.

Смотрю, как она приводит себя в порядок, натягивая болтающиеся на лодыжке трусы с шортами обратно и поправляя спущенную майку.

Она же сейчас ливнет, Сафа! И секс тебе не обломимся.

Он и так мне не обломится. Да и хуй с ним!

У меня вообще шиза полная и чердак потек.

Вера смотрит на меня вопросительно. Чую, сейчас хуйню левую начнет затирать, поэтому действую на опережение.

— Иди сюда.

Сгребаю ее в охапку, заваливая на матрас, и прижимаю спиной к груди.

— Эй! — тут же качает она права, свирепо пялясь в ответ и при этом ерзая жопкой по моему стояку. — Ты меня своей колбасой сейчас проткнешь!

— Щас кто-то допиздится, и реально проткну, — вжимаюсь в нее ноющим пахом.

Ведьма как по волшебству затыкается. Сопит только как старый мопс.

— Давай просто полежим минутку.

— Ты и просто? — закатывает зенки, но ерзать перестает.

Веду носом по затылку Ведьмы, купаясь в ее аромате. Вдыхаю глубже, наполняя легкие до отказа дождем и ванилью.

Чувствую, как колотится ее сердце. Быстро-быстро. Мой мотор давно ебашит на износ. Эта гребанная мышца вообще перестала слушаться, и рядом с Ведьмой троит со страшной силой, разгоняя по венам странный коктейль, разжижающий мозг.

Ну а хули? Только такой еблан, как я, будет лежать рядом с кисулей и обтекать. А потом гонять лысого в душе, представляя…

— Тим, — тихо зовет меня это исчадие ада, прерывая поток мыслей.

— М?

— Спасибо, — шепотом.

И, блядь, в меня будто эфира накачали, потому что я лыблюсь во весь рот и сжимаю объятия.

Ой, еблан!

— Обращайся.

43. Вера. Предлог

Завтрак проходит в огромной столовой, пронизанной ярким солнечным светом, нахально проникающим в помещение через высокие окна. С террасы прохладный ветерок доносит запах до жути пахучих цветов. От обилия приборов рядом с тарелкой хочется побиться головой об стол.

В поле зрения то и дело мелькают руки с приборами — семейство Сафоновых изволит вкушать блюда по всем канонам этикета.

Слева холеные пальцы Анастасии Романовны, унизанные кольцами, изящно отщипывают кусочек хлеба. Справа — пальцы Тима ловко орудуют ножом и вилкой.

Зависаю на них, сглатывая вязкую слюну и вспоминая, как этими самыми пальцами наглый мажор творил со мной ночью такое, за что теперь до удушья стыдно.

«Скажи, если не понравится».

«Ты красивая. Вся».

«Вкусная».

Эти фразы бьются в башке как озверевшие осы. Жалят, вызывая в теле странные вспышки то жара, то холода.

Моя рука с зажатой в ней вилкой дрожит, как у алконавта со стажем. Слепо пялюсь в тарелку с омлетом, боясь поднять глаза.

Потому что уверена, у меня в них ярко-красная бегущая строка: «Ваш внук засунул свой язык мне в пи…! Без регистрации и смс».

О, черт!

Даю себе ментальную затрещину, призванную вытрясти эти бредни из моей черепушки.

Но лучше уж они, чем вереница картинок, от которых меня сегодня утром едва не хватил второй апоплексический удар.

Потому что первый едва не случился, когда я открыла глаза и увидела морду спящего белобрысого извращенца в жалких сантиметрах от меня.

Мне казалось, что я прям там сдохну.

А нет, смотрите-ка, сижу пилю омлет. Правда кусок в горло не лезет.

Пиздец, Вер, как вы вообще до этого с Опарышем дошли?

Не знаю.

Все же поначалу шло хорошо. А потом этот спор дурацкий, дартс, шампанское, танец… и все, что последовало после.

Жар, отменно запекший мне щеки до румяной корочки, вдруг устремляется вниз и тяжело оседает в животе. Там все

Говнюк вчера что-то сделал со мной.

Накачал меня сывороткой безмозглости, и я только и могла что блеять и ахать. Особенно, когда его пальцы…

Ох, лучше бы тебе заткнуться, Зайцева, прямо сейчас!

Отрываюсь от тарелки с раскромсанным в труху омлетом и бросаю вороватый взгляд на белобрысого гаденыша.

Тим смотрит на меня так, будто ему доподлинно известно, о чем я думаю.

Ы-ы-ы.

— Как тебе сегодня спалось, Вер? — спрашивает, невинно улыбаясь. — Надеюсь, я не помешал…

В полном ахуе пялюсь на него.

Совсем больной — такое обсуждать при посторонних?!

Будто издеваясь, Тим переводит взгляд на Анастасию Романовну и поясняет:

— Просто я вчера слегка увлекся…

Блядь!

Кусок омлета шлепается мне прямо на колени. Мерзкий и скользкий, как язык этого гаденыша Сафонова.

Прожигаю дыру в его лобешнике.

Сейчас я тоже слегка увлекусь и воткну тебе вилку в глаз!

— …прослушиванием музыки, — как ни в чем не бывало продолжает моя будущая жертва. — Подрубил сабы, чтобы аж стены дрожали. И только потом понял, что мог помешать сладкому сну нашей Верочки.

Сладкому сну Верочки могла помешать только твоя колбаса в штанах, что настойчиво тыкалась мне в промежность поутру!

Внутри меня все кипит и булькает.

Перевожу взгляд на Анастасию Романовну. Иначе, боюсь, порву ее внуку очко за этот пиздеж чистой воды.

— Я ничего не слышала, — шлепаю губами как туповатая рыбка Дори, стараясь при этом звучать непринужденно. — Наверное, хорошо, что я глухая.

Ловлю эмоцию на лице бабушки Тима. Жалость и что-то еще.

— Тимофей, почему бы тебе не проверить нашего нового постояльца? — обращается она к Сафонову, аккуратно промакивая салфеткой уголок рта. — Алексей приходил. Жаловался, что розы можно не удобрять.

— Понял, Ба.

— И будь так добр, прекрати меня называть этим прозвищем, — пеняет она ему.

На лице Анастасии Романовны лишь тень недовольства, и мне кажется, что это их излюбленная игра.

В конце концов, кровь не водица. И как бы Тим ее не называл, от этого он не перестанет быть ее внуком.

— Как скажете, ба-буш-ка, — скалится он, вставая из-за стола.

Прикусив губу, смотрю, как Тим выходит за дверь.

Ловлю себя на мысли, что эта просьба больше похожа на предлог оставить нас с Анастасией Романовной наедине.

Вот только для чего?

44. Вера. Подачки

— Простите за Данте, — решаю сразу начать с главного. — Он хороший мальчик. Просто… просто у него сейчас сложный период.

Да, я умею не только матерится, но и складывать вполне себе нормальные конструкции из слов.

— Несомненно, у собаки стресс, — с понтом дела кивает Анастасия Романовна. — Он так виртуозно избавил моего садовника от обязанностей ухаживать за кустами роз, что тот до сих пор не может поверить своему счастью.

Мне кажется, я вижу, как она прячет улыбку за чашкой кофе. Но кто этих богатых лейди разберет.

— Мне очень жаль ваши розы, я… — начинаю, но Анастасия Романовна кладет свою ладонь на мою, прерывая мое словоблудие:

— Вера, это просто цветы.

Тепло пальцев меня парализует.

— Я хотела с тобой поговорить не о Данте. Для невоспитанных псов, в конце концов, есть специалисты и вольеры.

Ее цепкий взгляд ощупывает мое лицо, будто ищет там ответы на еще не заданный вопрос.

— Извини, если я отброшу всю деликатность и спрошу в лоб.

Я ожидаю, что сейчас Анастасия Романовна спросит про наши вчерашние извращенства с белобрысым мажором. И заранее уже готовлюсь уверять ее, что мы с ее внуком друг другу никто. И я уж точно не претендую на эту сладкую мамкину булочку. Вообще никак.

Но вопрос Анастасии Романовны застает меня врасплох:

— Насколько серьезно твое состояние?

Вот сейчас прям было как кувалдой промеж зенок. В ступоре смотрю на нее.

— О чем вы?

Аккуратно сложив белоснежную салфетку рядом с тарелкой, она охотно поясняет:

— Твой диагноз. Насколько серьезно обстоят дела?

Я все еще изображаю Слоупока.

При чем тут это?

— Да, Вера, я в курсе твоего заболевания. — Кивает Анастасия Романовна, уголок ее губ дергается. — Мой сын никогда не отличался тактом и терпением. А сейчас с его новой должностью — и подавно.

Да, папаша у Белобрысины тот еще гандон. А уж его сторожевая сука Танечка…

Но я крепко держу язык за зубами. Не думаю, что Анастасии Романовне понравится мое мнение.

— Я не одобряю его методы со всем этим пиаром, — крутит она пальцами в воздухе. — Но, когда он пришел ко мне с просьбой достать твою медицинскую карту, я не смогла отказать…

Воздух, который я набрала, выходит из легких с тихим «пу-у-уф».

Из меня рвется протест вперемешку с гневом. Так вот кому я должна сказать спасибо!

— Не торопись меня линчевать, дитя, — она снова сжимает мою ладонь. — Я хочу тебе помочь, Вера.

Помочь? Это так называется? Сначала вытряхнуть все мое грязное белье, покопаться в нем хорошенько, припереть меня к стенке… а потом помочь?

Ебать, спасибо!

— Зачем? — толкаю одно цензурное слово, пока на языке вертится сотня матерных.

Мне хочется отвернуться, но приходится смотреть, как двигаются багровые губы Анастасии Романовны.

— Я уже сказала. Я хочу тебе помочь, но мне нужно понимать…

— Мне не нужны подачки! — перебиваю ее, насрав на этикет. — Хотите помочь? Благотворительные фонды работают без выходных.

Голос дрожит и вибрирует.

Меня бомбит просто. Не могу больше тут находиться. Подскакиваю из-за стола.

— Гордость — это хорошо, но не когда она идет в ущерб здоровью. — Анастасия Романовна неодобрительно поджимает губы. — Подумай о моем предложении…

— Я уже подумала, и мой ответ нет!

— Оно тебя ни к чему не обязывает.

Ага, так я и поверила.

Наверняка же хочет отвадить от меня своего драгоценного внученыша.

— Если вы это все… — голос ломается, во рту кисло, будто лимон зажевала. — Из-за Тима, то не стоит беспокоиться. Он мне и даром не нужен!

Я пулей вылетаю из столовой и несусь к себе в комнату.

Хочу отсюда уехать. Немедленно.

45. Вера. Глупая рыбка

— Ну и куда ты так втопила? — Тим перехватывает меня на крыльце.

Взгляд прямой и нахальный. На губах приклеена улыбочка, от которой у меня почему-то сбивается дыхание.

Сафонов ждет моего ответа. Весь такой расслабленный и… жутко бесячий.

Тянет рявкнуть, что это подальше от его ебанутой семейки, но я до боли прикусываю язык.

Анастасия Романовна хоть и с замашками стальной лейди, но точно не заслуживает такого эпитета. Ей я буду по гроб

Поэтому обхожу мажора и буркаю:

— Нагостилась. Пора и честь знать.

Тим ловит мои пальцы, вынуждая посмотреть на него снова.

Взгляд у него такой, проникающий под кожу и вызывающий прилив тепла в животе.

— А как же конная прогулка? Я договорился…

Перебиваю его, выдергивая руку из теплого плена:

— Покатаешь другую дуру, уверена у тебя с этим проблем не будет.

Да, я намеренно жалю его.

Потому что вот такой — мягкий и милый — он меня бесит в сто раз сильнее.

— Ладно.

Он закладывает руки в карманы штанов и перекатывается с пятки на носок. И расстроенным, что план покатать одну глухую дуру пошел по пизде, не выглядит. Ни капельки.

Чувствую холодный укол обиды в солнечное сплетение.

Вот так просто, да? Вчера творил со мной, что хочется, а сегодня ходит с покерфейсом.

Бесит.

Да что с тобой такое, Вер?

Неужели дело в том, что было между вами ночью? Или в том, что ты невольно разглядела в противном мажоре человека?

Ой, ну нахер это самоанализ!

— Хорошо. Я отвезу, — бросив это, Тим просто забирает мою сумку и спускается по ступеням вниз.

— Обойдусь, — вырывается у меня запальчиво.

— Я тебя и не спрашивал.

Вот же… белобрысый гад.

Я киплю, до конца не понимая, на что же злюсь: на Тима, за то, что так легко готов от меня избавиться; или на себя, за то, что ожидала совершенно противоположного.

Зайцева, какая же ты жалкая дура!

Вопреки моим ожиданиям Анастасия Романовна выходит нас проводить.

— Не гоняй, — говорит она внуку на прощание и клюет воздух рядом с его щекой.

Мне же достается мягкая улыбка и приглашение посещать их с Данте, когда мне будет удобно. И ни слова, ни намека про то, что какая-то глухая нищеебка практически послала ее нахер в столовой.

Потупив взгляд, тупо киваю. Еще никогда стыд не ощущался так остро.

* * *

— Ну так че у тебя там случилось? — спрашивает Тим, выруливая на шоссе. — Срочно нужно сдать еще литрушку крови? Спасти морскую свинку?

— Вариант, что я действительно хочу домой, не принимается?

— Неа.

Закатываю глаза.

— А могли бы с тобой жахаться до утра, — не унимается этот идиот.

— Что ж ты при своей благородный бабушке мне это не предложил? — ершусь, сверля взглядом в башке Тима дыру. А у самой как-то нехорошо стучит сердце, слишком восторженно. — Или так боишься ее огорчить и лишиться финансовой подушки.

— Чтоб ты знала, у Романовны я ни копейки не просил за всю жизнь, — спокойно парирует, прибавляя газу. — А вот рассказывать при ней, что с утра я хорошенько подрочил на тебя в душе, точно не стоит.

Меня вновь окатывает жаром. Он действительно это сказал?

— Хотя я очень рассчитавал нащупать твою упругую жопку рядом и пристроиться…

— Хватит! — верещу и закрываю лицо ладонью.

Удушливая краска стыда равномерно покрывает меня от макушки до самых пяток. Клянусь, даже те горят.

Чертов мажорише с его бесстыжим языком.

Ой, блядь! Вот не стоит сейчас об этом. А то так и до самовоспламенения недалеко!

Ни за что не скажу наглецу, что меня это все дико смущает.

Да, пока мы грызлись и ненавидели друг друга, было похеру. Я могла спокойно парировать или выбесить гаденыша одной фразой. А теперь… теперь я хватаю воздух, как выброшенная из своего уютного аквариума рыбка, и не нахожу слов.

Глупая-глупая рыбка.

Перед глазами проносятся кадры прошлой ночи, между бедер печет и тянет, вынуждая стиснуть колени посильнее.

Да что со мной такое? Я ведь все так же его ненавижу этого заносчивого сукина сына всей душой. Да же?

Ненависть, и ничего больше. Или нет?

Я не знаю. Все, блин, запуталось.

Тим. Он же мой враг. Я же ему глаза мечтала выцарапать и яйца отрезать.

Так почему сейчас я чувствую себя полной дурой с сиропом вместо мозгов?

46. Вера. Крючок

Эти мысли вгоняют меня в очередной за утро ступор.

— Я бы, кстати, не отказался от минета, — продолжает издеваться Тим, не догадываясь о моих терзаниях.

— Тебя наш «первый раз» в клубе ничему не научил? — складываю руки на груди, пряча подрагивающие пальцы.

— Что я слышу! Ведьма, ты сказала «первый раз»? Одно твое «да», детка, и я тебя отправлю в космос!

И этот гаденыш похабно мне подмигивает.

Мои уши пылают едва ли не жарче, чем то самое место, где успел побывать язык мажора.

— Мечтай! — рявкаю на Сафонова, а он запрокидывает голову и ржет.

— Да ладно тебе.

Тим снисходительно лапает меня за коленку. Клешню я тут же скидываю.

— Я понял, что с тобой мне скорее светит удрочиться до смерти, чем хоть раз пристроить скакуна в стойло.

Озверев, щипаю говнюка за обезжиренный бок.

— Больно, бля! — Тим уворачивается. — Я вообще-то за рулем, Ведьма.

Только сейчас обращаю внимание на спидометр. Стрелка там уверенно ползет к отметке сто.

— Сбавь уже скорость, — ворчу и шлепаю гада по плечу. — Мне не улыбается разбиться в лепешку вместе с тобой!

— Это, по-твоему, скорость?

Тим бросает на меня взгляд и вместо того, чтобы оттормозиться, выжимает педаль газа.

— Эй!

— Не ссы, Ведьма. Я профи…

— Все так говорят! — зло перебиваю. — А потом молча гниют на кладбище!

Вцепляюсь в дверную ручку.

— Трасса пустая, — Тим улыбается во все тридцать два, а потом дергает рычаг коробки передач. — Давай-ка продуем этой рухляди ноздри.

И меня резко вжимает в кресло. Сердце проваливается до самой задницы вместе со всем остальным ливером. По затылку пробегают колючие мурашки, поднимая волоски дыбом. Дыхание перехватывает, как при прыжке в ледяную воду.

Но вместо страха меня накрывает адреналиновый восторг.

В голове становится легко и щекотно — будто лопаются пузырьки с веселящим газом, — а губы сами собой растягиваются в безумной улыбке Джокера.

— А-а-а! — воплю, как сумасшедшая, купаясь в ощущении эйфории.

Я не знаю, с какой скоростью мы несемся, но все вокруг сливается в одно сплошное пятно.

Когда впереди показывается жопа огромной фуры, Тим плавно сбрасывает скорость и поворачивается ко мне.

— Ну как тебе?

Глаза шалые, на щеках легкий румянец. Прикусив губу, ловлю себя на безумной мысли, что Тим выглядел точно так же, когда его голова была между моих ног.

О, черт! Не стоило об этом.

Там, внизу, тягуче пульсирует, зарождая импульсы по всему телу.

— Понравилось? — допытывается Сафонов, стреляя глазами на мою грудь. — У тебя соски встали. У меня, кстати, тоже.

Поспешно прикрываюсь рукой, а сама невольно стреляю на его ширинку.

Боже, у него

Поднимаю глаза выше и напарываюсь на насмешливый взгляд Тима.

— Я имел в виду свои соски, но мне нравится ход твоих мыслей.

Ы-ы-ы.

— Так бы и отпиздила, не будь ты за рулем, — рычу.

— Ничего против ролевых игр не имею, — несет похабщину, облизывая губы. — Но как представляю твой рот на члене — тушите нахуй свет!

— Я тебя сейчас реально вырублю!

Моя угроза тонет в нашем общем смехе.

Не знаю, как так выходит, но реально злиться сейчас на говнюка не получается.

Ну вот что с ним, кобелиной, сделаешь? Только кастрировать.

Будущий кастрат поглядывает на меня искоса всю дорогу до дома. А уже на подъезде к общежитию вспоминает:

— Ты так и не ответила. Понравилось со мной летать?

Он же про поездку, да? Потому что ночью я тоже летала.

— А сам как думаешь?

— Думаю, что ты обоссышься от счастья, когда я тебя возьму с собой на гонки. Рискнешь, Ведьма?

Удивленно вскидываю брови.

— Ты щас серьезно?

Тим склоняет голову.

— Я что похож на ебанного клоуна?

— Иногда.

— Ну спасибо, — хмыкает.

— Что за гонки?

— Так, ночные покатушки, — бросает небрежно, но мне чудится в его тоне напряг.

— За бабки?

— Естественно.

Прищуриваюсь, окидывая взглядом мажора в дорогих шмотках.

— И зачем это тебе? Покуражиться?

Он пару секунд молчит, барабаня пальцами по рулю.

— Увы. В этот раз все прозаично, Ведьма. Я в жестком подсосе.

— А что, разве твой папочка не всунул тебе в зубы пачку деньжат за наши кривляния на камеру впридачу с ключами от тачки?

Я не знаю, зачем я его сейчас кусаю, но жалею о своих словах в тот момент, когда Тим переводит мрачный взгляд на меня.

— Как видишь, я до сих пор на этом ведре.

Хлопком ладони ударяет по солнцезащитному козырьку.

— Отец, конечно, дохуя че хорошего сделал, — роняет веско, — но, оказывается, у меня еще не все принципы атрофировались. И быть батиной марионеткой вообще нахуй не уперлось.

В салоне повисает пауза, которую я впервые не хочу нарушать. Закусив губу, смотрю на Тима.

Каково это, когда все привычные блага вдруг разом отбирают, бросая на дно пищевой цепочки?

Мне-то проще, я всю жизнь прогрызаю себе путь наверх. А вот позолотке не позавидуешь.

Не иначе это жалость во мне всколыхнулась, потому что я разлепляю губы и говорю:

— И много платят?

Тим бросает на меня острый взгляд, но в ту же секунду улыбается.

— От пары сотен до ляма.

Мои глаза лезут из орбит.

— Лям? Гонишь!

— Ты забыла, Ведьма, — во всю веселится он. — Это гонки для элиты. Ставки соответственно — тоже.

Господи, куда я попала?

— И я тебе там зачем?

— Поболеешь за мой номер. Адреналинчику хапнешь, — склоняется ко мне этот змей искуситель. — Покричишь со мной на заднем сидении тачки.

— Вот уж вряд ли, — фыркаю, снова чувствуя, как предательски краснею.

— Соглашайся, Вер. Все будет шикозно. Привезу-увезу, твои соседи-тараканы даже не заметят пропажи.

Поехать с белобрысым гадом на гонки для золотых деток? Хапнуть адреналина прозапас?

Перед моим носом покачивается метафорический жирненький червячок на леске.

Что я теряю?

— Я подумаю, — роняю и прощаюсь с мажором.

Внутри я уже все для себя решила.

В конце концов, я просто глупая рыбка. Откуда ей знать, что червяк насажен на крепкий крючок.

48. Вера. Чемпион

— А-А-А! — ору, изо всех сил вцепившись руками в сиденье.

Я что-то там вякала про удовольствие от скорости? Забираю свои слова обратно! Я сейчас просто от страха обоссусь!

Меня так вжимает в спинку кресла — не дернуться. Все вокруг сливается в одно неразборчивое пятно. Гудит. Рычит.

— Справа! — истошно кричу, не справляясь с эмоциями.

Еще немного и бело-красная тачка поцелуется с нашим крылом.

Тим резко виляет влево, и мой желудок повторяет маневр. Мы отрываемся от преследователя и нагоняем синюю тачку впереди.

— Боже… — выдыхаю, проглатывая ком тошноты. — Меня сейчас вырвет.

— Дыши глубже, Ведьма!

Да у меня и так гипервентиляция легких.

— Зачем я согласилась? — стону и снова борюсь с бунтующим желудком, когда мы обгоняем синежопого лидера и вырываемся вперед.

— Погоди, сейчас хорошо будет, — пробивается сквозь шум в ушах бодрый голос Тима.

В смысле?

Он отжимает какую-то кнопку на панели, и у машины будто второе дыхание открывается. Мы буквально летим.

— А-А-А! Ненавижу тебя!

— Врешь, Ведьма. Я тебе нравлюсь.

Могла бы, вцепилась в белобрысые вихры. Чертов мажор. Чертовы гонки. И я, дура доверчивая, что добровольно усадила собственную жопу в это кресло.

У меня перехватывает дыхание; когда вижу линию в «шашечки». Это же финиш!

Уф-ф-ф, все!

Но я и вдохнуть не успеваю, а мы уже несемся дальше.

— Эй! Мы же выиграли!

— Первый круг! — сообщает Тим и снова тянется к той самой кнопке.

Ой, мамочки!

Дальнейшее очень напоминает культовый фильм про форсаж. Не знаю, в какой момент, но моя тошнота уступает место азарту. И ору я уже не от страха, а от приливов адреналина.

— Давай-давай, жми! Он нам в жопу дышит! — воплю я, постоянно мониторя происходящее в боковое зеркало.

Тот самый «синий» то пропадает из виду, то появляется вновь, пытаясь обогнать нас. Но Тим бдит, вовремя перестраиваясь и не уступая преимущество.

Меня все так же весело мотыляет из стороны в сторону, но уже глубоко похуй.

Я, черт возьми, хочу, чтобы мы выиграли эту сраную гонку, и Тим сорвал джекпот!

— Тим!

— Вижу!

И снова резкий поворот, но на этот я чудом не прикусываю язык. Мы уходим в занос, но продолжаем ехать. Запах жженой резины настырно щекочет ноздри.

— Это дрифт, детка! — весело орет Тим, ловко выравнивая тачку.

— Сумасшедший!

Когда в третий раз вижу финишную черту, мое сердце начинает трепыхаться в бешеном ритме.

— Давай, давай! — подгоняю, ощущая нарастающее напряжение в теле.

Мы с ревом финишируем, и внутри меня будто лопается шарик с веселящим газом.

— Да! — орем на два голоса.

Эйфория зашкаливает, топит меня до донышка. Кислорода не хватает, и я сдергиваю шлем.

Тим делает то же самое. Врезаюсь взглядом в шалые серые глаза. Там триумф победы и бесы.

Сафонов улыбается. Широко, искренне. Волосы у него мокрые, по вискам бежит пот. Я, наверное, выгляжу вообще кошкой дикошарой.

Да плевать на все! Мы это сделали! Ты это сделал!

Не знаю, кто из нас тянется первым — мое сознание нарезает происходящее на куцые фрагменты, — но вот я уже откидываю в сторону ремни, а в следующую секунду с жаром отвечаю на поцелуй.

Со стоном размыкаю губы и пускаю горячий язык внутрь. Сталкиваемся зубами, жарко дышим,

Этот жар прокатывается по щекам, груди и тяжелым свинцовым обручем обвивает мои бедра. Я плавлюсь легче олова, смело встречая напор Тима.

Его пальцы зарываются в мои волосы, притягивая ближе. Губы терзают мой рот.

Адреналин шарашит по мозгам, вместе с кровью заглушая абсолютно все звуки. Но мне и дела до этого нет.

И когда поток холодного воздуха врывается в салон, я не сразу понимаю, что это кто-то распахнул дверь.

Крики толпы сливаются в один сплошной гул.

Тима в четыре руки вытаскивают из кресла и начинают качать, высоко подбрасывая вверх.

Все беснуются и скандируют: «Чем-пи-он! Чем-пи-он!»

Мелькают вспышки фотокамер. Кто-то выпускает фонтан шампанского, брызгая прямо на лобовое стекло.

Творится безумие.

Меня саму подхватывают, и вот я уже с диким визгом взлетаю в воздух. Смех рвется из груди, и я хохочу во все горло.

Вдоволь наигравшись, парни опускают меня на землю. Ноги дрожат, и первые шаги я делаю, как пьяная, хотя во мне ни капли алкоголя.

Тим сгребает меня в медвежьи объятия, коротко, но глубоко целует, и тут же кричит:

— Ебать, это было красиво!

Подхватывает меня под бедра, вынуждая обнять его ногами и вцепиться в плечи.

— Молодец, чемпион! — воплю и улыбаюсь до легкой боли в щеках.

Я сошла с ума. Честно-честно.

— Это все ты, Ведьма! Прокляла меня на удачу!

И я смеюсь. Смеюсь, как безумная.

49. Вера. Кружится

— Ну сколько там? — Бесцеремонно разглядываю в руках Тима жирную пачку рыженьких и зелененьких банкнот.

— Хватит на халупу и дошик. — Он скалится в ответ, убирая бабки в бардачок.

— О-о-о, — стону, откидывая затылок на подголовник и прикрывая глаза. — Я бы сейчас слона сожрала!

— Ща организуем.

Через пару минут мы действительно делаем остановку на заправке.

— Не слон, но как насчет горячей собачатины? — Тим пихает мне в руку хот-дог, и я жадно набрасываюсь на еду.

— М-м-м! Это божественно!

Активно двигаем челюстями, запивая сладкой глазировкой.

— Лучший завтрак от Чемпиона, — веселюсь, бросая взгляд на часы. — Скоро рассвет.

— Тебя потеряли? — Тим стреляет в меня глазами, заводя движок.

Жую губу, решаясь.

— Нет.

— Тогда давай заглянем в одно место?

— А что там?

— Вид пиздатый! Гоу?

Ладно.

Прикрываю глаза, продолжая улыбаться. Мне сейчас совершенно не хочется грызть Сафонова.

— А почему ты Фей? — неожиданно вспоминаю, как сегодня его называли парни.

Тим морщится, но все же отвечает:

— У подружки своей из столицы не спрашивала?

Хмыкаю.

— Так это Кара придумала? Прикольно. Типа, Тимофей — Фей.

— Эта язва иногда еще несет какую-то херню про клуб Дринкс или Блинкс… И чего-то там связанное со Стеллой. У нее конкретно иногда фляга свистит.

Клуб Пинкс. Стелла. Так это же…

Выпускаю воздух и начинаю ржать как припадочная, когда до меня доходит.

— Да харош! — возмущается Тим, но сам тоже ржет.

— Ха-ха, из тебя вышла самая лучшая феечка, Тим! — выдаю, задыхаясь от смеха. — Отвечаю!

Когда мы паркуемся рядом с самым известным у нас в городе отелем, на меня вдруг нападает растерянность.

— Только не говори, что нам сюда, — хватаюсь за дверную ручку.

— Окей, не буду.

Тим выбирается наружу первым, а потом выводит меня. И, черт возьми, держит уверенный курс к пафосному крыльцу, постоять рядом с которым — бля буду! — тоже стоит денег.

— Не-не-не, — упираюсь пятками, когда пересекаем огромный и вылизанный до блеска вестибюль. — Давай в другой раз, а?

— Хочу в этот, — упрямо отзывается мажор и чешет дальше.

Носорог.

Я чувствую себя бродячей кошкой, случайно зашедшей не в ту дверь. Мне же сейчас под сраку даст вон тот дядя с мордой терминатора.

Но никому до нас нет дела.

И, пока на меня напала немота, Тим берет со стойки ключ-карту и направляется к лифтам.

— Зачем? — только и могу выдавить из себя, едва зеркальные створки закрываются, отражая мою охуевшую физиономию.

— Решил, что тебе тут понравится, — пожимает плечами Тим.

Закатываю глаза.

— Опять соришь деньгами, да, чемпион? А если я не захочу?

Тим нажимает кнопку, и кабина лифта останавливается.

— Можем уйти в любой момент.

Взгляд такой серьезный, но я почему-то плавлюсь под ним, как сливочное масло.

— Ладно уж, — ворчу, — показывай.

Шайтан-кабина возносит нас на последний этаж. Единственная дверь на этаже не предполагает соседей.

Тим открывает замок и с улыбкой приглашающе ведет рукой:

— Прошу.

— Пентхаус?! Ты серьезно? — шиплю, озираясь вокруг.

Я такое только в кино видела про богатых и бесстыжих. Ну что сказать. Люкс, он и есть люкс. Все такое дорогое, что даже прикасаться страшно.

— Бар и холодильник в нашем полном распоряжении, — проговаривает Тим, сбрасывая с себя куртку.

— Ты что делаешь?

В ответ он обжигает меня взглядом, намеренно задерживаясь на моей груди.

— Думал, соблазнить тебя, но силы на исходе. Я в душ быстро, воняю шампанским, как бочка. — Показательно нюхает футболку. — Располагайся. Вид из окон зацени.

— Не боишься, что сбегу? — отчаянно бравирую.

— Но ты же хочешь остаться, Вер?

И взгляд такой — держите трусы крепче, деващки! Вот как он это делает?

Тим оставляет меня одну с бешено колотящимся пульсом и самой настоящей бурей внутри.

Эмоции зашкаливают, будто я снова хапнула адреналинчику.

Я хочу остаться? Бред какой!

Да я прямо сейчас уйду, и пусть мажорище любуется убойными видами до судорог в кишках. Один.

Но вместо этого я скидываю кеды и все-таки прохожу к панораме окна.

Боже, как же красиво! Аж дух захватывает. Город как на ладони. Лента реки, огромный купол стадиона, футуристичные небоскребы Обол-Сити. И на горизонте нежно-розовая полоска рассвета.

Замираю, сраженная наповал.

Я чувствую его шаги, но все равно вздрагиваю, когда горячие ладони ложатся на мои плечи и слегка сжимают.

Тим медленно разворачивает меня к себе.

Бах-бах-бах. Мое сердце тоже сегодня рвет рекорды.

— Ты не ушла, — выдыхает он, обдавая меня запахом геля для душа.

Глупо отрицать очевидное, и я молчу.

Я ведь прекрасно знала, чем все это кончится. Знала и все равно осталась.

Глупая рыбка.

— Хочу на тебя посмотреть. — Тим поддевает край моей футболки и тянет вверх. — Можно?

Запоздалый вопрос, ведь она уже валяется на полу. Соски сжимаются в тугие горошины, когда он проводит ладонями по груди. Ласкает, трет, высекая из меня искры.

Мои пальцы несмело касаются его лица, чертят вниз по шее с выступающим кадыком. Легко проходятся по плитам мышц. Сползают ниже пупка, к дорожке волосков, убегающей под край белоснежного полотенца.

Медлю мгновение, окончательно решаясь, а потом тяну за узел.

— Чемпионам ведь не отказывают, не знаешь? — рвано выдыхаю, помогая стаскивать с меня джинсы.

Тело дрожит

— Похуй вообще!

Тим подхватывает меня под ягодицы и несет в сторону огромной кровати.

А мой мир кружится, кружится, кружится.

50. Вера. Выше

Нет уже никакой гонки и сумасшедших виражей, но я чувствую себя так будто все еще там.

Тело дрожит от сумасшедшей концентрации адреналина, голова легкая и пьяная, а от центра живота во все стороны разлетаются искры, разгоняя вместо крови жидкий металл.

Тим нетерпеливо опускает меня на постель, и через мгновение я принимаю тяжесть его тела. Это так правильно, что вызывает бурю восторга.

Глажу пальцами широкие плечи, цепляюсь за лопатки, жмусь, отвечая на поцелуи, от которых становится горячо-горячо между бедер.

Пальцы Тима легко проникают под трусики и касаются меня там. Размазывают по входу предательскую влагу.

Стону ему в рот, то ли умоляя остановиться, то ли продолжать эту сладкую пытку.

С нарастающим подобно цунами возбуждением наблюдаю, как он облизывает пальцы, только что побывавшие во мне.

— Вкусная, моя девочка, — читаю по губам, позволяя вытворять с моим телом все, что ему вздумается.

Прикусывать соски, выбивая из меня воздух вперемешку со всхлипами. Мять полушария, облизывать тугие вершинки и втягивать их в рот.

Кожа горит и плавится от жадных прикосновений. Ерзаю, не зная, как сбросить напряжение, которое с каждой секундой нарастает все больше.

Кажется, воздух уже искрит, как перед мощным разрядом молнии.

— Тим, — с мольбой выдыхаю, не уверенная — слышит ли он меня вообще.

В следующее мгновение он одним движением стаскивает с меня белье, отбрасывая его в сторону, и опускается ниже.

Я уже знаю, что последует дальше, но все равно по привычке пытаюсь свести колени.

— Расслабься, малыш, — рокочет Тим и дарит мне первый поцелуй.

— Ах! — Выгибаюсь дугой.

В этот раз ощущения другие — более острые.

Кусаю губы, запирая стоны. Комкаю простыни, мотая головой от сводящих с ума касаний языка.

Тим находит самую чувствительную точку и мягко массирует ее. Разряд тока прошивает меня от промежности до самой макушки. Жмурюсь, ловя яркие вспышки под веками. И все равно оказываюсь не готова к оргазму.

Он обрушивается на меня многотонной волной, тащит, не давая сделать вдох. Вот только не вниз, а вверх.

Выше и выше, пока я не замираю на самом пике. Ослепленная и совершенно невесомая.

Возвращаюсь в тело с первым рваным вздохом. От накатившей истомы оно больше напоминает мягкую глину. Приятные афтершоки рассылают волны от низа живота.

Отвечаю на поцелуй Тима, ощущая свой вкус на его языке. Это так дико, порочно, но мне, кажется, нравится. Следом чувствую давление там и испуганно замираю, ожидая боли.

— Расслабься, Вер. Все хорошо, — произносит он, глядя мне в глаза. Его зрачок расширен на максимум, сожрав стальной цвет радужки.

Тим плавно толкается в меня. Морщусь от распирающего ощущения внизу, а потом не удерживаюсь от вскрика.

— Ай!

Боль резкая, но больше похожа на ожог. Шиплю, вцепившись в плечи Тима и привыкая к его размеру. Наше дыхание горячее и прерывистое.

— Боже… — мямлю растерянно.

— Я уже говорил, можно просто Тим, — он улыбается мне и делает первый толчок.

Прикусываю губу, ловя болезненную вспышку.

Тим жмурится, вжимаясь в мое плечо, но тут же сообщает с вымученной улыбкой:

— Пиздец, какая ты узкая, Вер! Боюсь, кончу через секунду.

— Секунда уже прошла, чемпион, ты все? — вяло огрызаюсь и получаю за это укус в шею.

Ах!

Вдоль позвоночника прокатывается очередная волна тепла, оседая неясным томлением там, где состыковались наши тела.

— Язва, — выдыхает мне в правое ухо Тим и влажно касается его языком. — Моя.

Схожу с ума от новых ощущений. Но, главное, внизу перестает печь, и теперь инородный вторженец воспринимается иначе. Ново и непривычно.

— Скажешь, если что-то будет не так. — Тим обхватывает мое бедро и снова толкается.

На этот раз я чувствую его там. Как он входит до упора, растягивая меня как перчатку.

Не способная больше думать, обнимаю его. Глажу каменные плечи, принимая толчки.

В какой-то момент Тим просовывает между нами руку и касается моего клитора. Настырно кружит там пальцами, заставляя меня подмахивать бедрами навстречу и кусать губы.

Он будто закручивает там невидимую пружинку, и когда она резко разжимается, я снова лечу вверх.

Из под ресниц наблюдаю, как у Тима напрягается жилы на шее. Он размашисто толкается в меня еще пару раз, а затем замирает, ловя свой личный кайф.

Не знаю, почему, но сейчас я ощущаю нас намного ближе. И дело не в сексе. Просто мы только что разделили одно удовольствие на двоих, на секунду позволив душам соприкоснуться.

— Слезай. Ты тяжелый, — ляпаю первое, что приходит на ум.

Тим, задирает бровь, но послушно скатывается с меня.

— Ведьма, тебе лучше зажмуриться, — сообщает, глядя на мои бедра.

Непонимающе смотрю на него.

— А то еще в обморок хлопнешься, — скалится, стаскивая использованный презерватив. — Я там тебя малеха проткнул…

— Придурок! — Швыряю в него подушку, но этот гад уворачивается, и снаряд падает на пол.

Под ржач Тима сгребаю с постели покрывало и, завернувшись в него, гордо ушлепываю в душ.

Быстро привожу себя в порядок, стараясь не думать ни о чем лишнем. Промежность саднит и тянет, а щеки мои горят то ли от стыда, то ли от особо сочных картинок нашего с мажором секса.

Гад белобрысый!

Тру себя мочалкой, пытаясь разозлиться на Тима, но лишь прикусываю истерзанные губы, плавая на границе пережитых ощущений.

Нежный и такой внимательный.

Прикрываю на секунду глаза, подставляя лицо под поток воды.

Но все равно гад!

Так и не определившись в своих чувствах, выползаю в спальню… и с удивлением смотрю на спящего Тима.

Судя по валяющемуся рядом с кроватью полотецу, он тоже уже успел ополоснуться и теперь распластался на огромном матрасе, обняв руками подушку.

Запахнув халат и аккуратно ступая, присаживаюсь рядом.

Разглядываю расслабленные черты лица. Губы чуть приоткрыты, тени от ресниц падают графичными росчерками. Ежик светлых волос так и тянет прикоснуться.

Я ведь знала, что мажор красивый. Но сейчас меня топит от нежности, и я ничего не могу с этим поделать.

Тянусь и мягко провожу кончиками пальцев по его скуле, горбинке носа. Останавливаюсь на губах.

Рука Тима перехватывает мою, и я оказываюсь в его объятиях.

— Я думала, ты спишь, — произношу с волнением.

— Даже если и так, не хочу просыпаться.

От этих простых слов мое сердце начинает частить, барабаня о ребра.

«Я тоже не хочу…», — обрываю эту

Вот прямо сейчас. Окончательно и бесповоротно.

— Не уходи, Вер. — Тим ловит мой взгляд своим.

Тону в нем без остатка.

Глупая, глупая рыбка. Ты все-таки попалась.

— Я никуда не уйду.

51. Вера. Предчувствие

— Так ты теперь с Феем? — подкалывает меня Кара, откладывая в сторону меню.

Кафе, куда мы нагрянули после «Кристалла», только недавно открылось. Терраса утопает в зелени, создавая обманчивую иллюзию джунглей.

— Нет, — ровно отвечаю, делая глоток воды из высокого стакана с изображением то ли тигра, то ли обезьяны. — И если ты сейчас продолжишь меня об этом с таким пристрастием расспрашивать, то я на следующей тренировке буду молчать как рыба.

Кара заливисто смеется.

На самом деле наши тренировки подошли к концу. Лето. Мало кто готов проводить теплые деньки, подмораживая задницу на арене.

Часть моих подопечных разъехалась по лагерям, реабилитациям и санаториям. У части просто банально нет денег, чтобы оплачивать аренду льда и скромный гонорар Карины.

— Не съезжай с темы, — она грозит мне пальцем. — Я видела вас на гонках. И это было нечто! Вы так зажгли, что я думала — тушить придется!

Она тараторит, пересказывая свои впечатления и то, как за нас болели на трибунах.

— Никто не ожидал, что Фей выиграет. Он же редко участвует, — делится Кара и тут же без перехода продолжает: — Он тебе нравится, да?

Я едва не давлюсь кусочком льда, который выловила из стакана.

— С ума сошла?! Нет, конечно!

Снежина смотрит на меня так, будто видит насквозь.

Черт.

— Он меня вообще дико бесит. — Для убедительности закатываю глаза. — Век бы его не видеть больше.

Наглый пиздеж. Не про «бесит», а про «не видеть больше». Потому как последние сутки я пребываю в жестком режиме ожидания, всякий раз вздрагивая от входящих сообщений.

И бешусь дико тоже.

После того, как Тим проводил меня до двери в общаге и на прощание смачно засосал мои губы, он больше мне не позвонил и не написал.

Аллё, это нормально? Так все парни делают? Или я просто особенная?

Куча вопросов, которые я себе бессмысленно задавала всё утро, маясь от неясных чувств внутри.

Чертов мажор разбередил всё своей палкой-копалкой. И я сейчас не только про душу.

Стоит вспомнить подробности моего грехопадения, как щеки начинает нестерпимо жечь. Очень хочется приложить к ним запотевший стакан, чтобы хоть как-то охладить.

Грешница!

Ага, а Сафонов просто гадский гад! Как можно вообще пропадать после такого? Это законно?

Ну собственно поэтому я и сижу здесь с Карой, в кафе, чтобы вызнать у нее — как у девушки его лучшего кореша — возможные мотивы такого скотского поведения.

На нее-то вообще парни поспорили.

И ведь не прибила она своего Беса.

Я вот не могу похвастаться таким милосердием. Кастрирую, если узнаю, что белобрысый гад замутил какую-нибудь херню по охмурению глухих дурочек.

— Меня тоже Алекс поначалу раздражал, — произносит Кара.

При этом ее глаза светятся любовью.

— Даже больше: мне казалось, что у нас, кроме обоюдной ненависти, нет ничего общего.

— От ненависти до любви один шаг? — с улыбкой вспоминаю популярную фразу.

Кара качает головой:

— Нам их точно понадобилось больше, чем один.

Бессмысленно задавать вопрос: стоило ли оно того? У Кары всё написано на лице.

Другой вопрос — что мне делать с моим белобрысым золотком?

— Тим хороший, — неожиданно говорит Кара.

Хмыкаю:

— Мы точно об одном и том же человеке сейчас говорим?

— Они все хорошие, — не ведется на мою провокацию. — Непутевые просто.

— Так ты из жалости с Бесом?

Кара в ответ строит свирепую моську и кидает в меня салфеткой.

— Вредная ты, Верочка, — нараспев произносит, стреляя глазами на экран телефона. — А я, может, хотела тебе кое-что показать… связанное с твоим Феем.

Заинтригованная вытягиваю шею.

Карина быстро прячет телефон под стол.

— Не так быстро! — Воинственно выставляет вперед палец. — Сначала я хочу услышать честный ответ на свой вопрос.

— Ты меня тоже бесишь, Рин, — смеюсь.

— Ага. Но меня больше интересует, что там у вас с Феем?

А что у нас? Один секс, и куча тараканов после!

— Ничего, — ворчливо отзываюсь.

— Ла-а-адно, а это «ничего» по шкале симпатии где?

— Тебе в рифму ответить?

Кара откидывает голову назад и смеется, сверкая зубами.

— Ясно всё с вами. Вот, смотри…

На фотке Тим. Счастливый, весь перемазанный пылью и на фоне каких-то мешков.

— Алекс как с самого утра уехал с ним, — поясняет Кара. — Так до сих пор и не появлялся.

— Где это они?

Кара листает пару фото вперед, останавливаясь на снимке, где четверо парней заслефились рядом с кучей хлама.

Да они все тут как черти!

— Судя по обстановке, выносят какой-то бабушатник, — комментирую, невольно чувствуя, как развязывается узел в груди, что связался там с самого утра.

Значит, Тим меня не игнорит. Просто занят.

— Могу ошибаться, но, мне кажется, это как-то связано с тобой.

Пялюсь во все глаза на Кару.

— При чем тут я?

— Вот ты мне и скажи. — Подперев подбородок, Кара загадочно улыбается. — С чего это вдруг наш Фей побежал покупать квартиру и делать в ней ремонт?

Мне хочется брякнуть матерно «в душе не ебу», но челюсть намертво замыкает, и я только высокоинтеллектуально мычу.

— Значит, говоришь, Тим тебе ни капельки не нравится? — Кара сама невинность.

— Нет.

Для верности мотаю головой.

Врушка. Какая же ты врушка, Зая.

— Жаль. Но, знаешь, у меня в отношении вас хорошее предчувствие.

52. Тим. После ссоры

Сцеживая зевок, паркую свой бэушный поджопник рядом с «Тишиной».

Распахиваю все окна. Один хуй, дышать нечем. Воздух перед грозой уплотнился до состояния ваты, аж уши закладывает.

Барабаню пальцами по оплетке руля, высматривая свою Ведьму.

Ожидание затягивается. Вытираю испарину и выбираюсь из прогретой тачки в вечернее марево.

Хожу, попинывая колеса и периодически поглядывая на часы.

Должна была уже закончить минут двадцать назад, но это же Ведьма. Сто пудов делает какую-нибудь дико полезную и жизненно важную хуйню за «спасибо».

Вера выходит из дверей здания, когда у моей терпелки закрутились почти все гайки.

Отлипаю задницей от капота и двигаю ей навстречу.

Гордо задрав курносый нос, эта радужная выдра чешет мимо.

Не понял!

Перехватываю ее за руку, останавливая.

— Три дня! — бросает она мне сквозь зубы и явно собирается ливнуть в далекое далеко.

— Это типа вместо «привет»?

В ответ она высвобождает руку и показывает мне фак, прожигая зеленью до печенок.

Снова ловлю ее пальцы. И получаю

— Да стой ты, Вер! — начинаю раздражаться, от духоты и так башка хуево варит. — Ты че, обиделась на меня, что ли?

— Нет, конечно!

А у самой ни лице написано крупными буквами: «ПОШЕЛ НАХУЙ, МУДАК».

Блядь.

— Вер… — Преодолевая ее сопротивление, тяну в объятия.

Ведьма, извернушись, пихает меня локтем в солнечное сплетение и отскакивает, как дикая кошка.

— Три дня! — шипит, сверкая глазищами. — Я тебя три дня ждала, Сафонов! А ты даже мне не написал!

— Согласен, мой проеб.

Киваю и снова тяну к ней руки, за что тут же получаю словесных пиздюлей:

— Это всё, что ты мне можешь сказать?

Обычно тихий голос Ведьмы взлетает на пару октав выше.

— Устал, как собака! — завожусь. — И с тобой сейчас собачиться сил нет никаких.

— А и не надо!

Да бля-я-я.

Психанув, подхватываю это исчадие ада и пакую в тачку. Падаю на водительское кресло и с подгазовкой стартую.

Разгоняю свое дрысло до сорока кэмэ и облегченно выдыхаю, когда срабатывает блокировка дверей. А то ведь с Ведьмы станется выскочить из тачки на ходу.

— Занят был. Прости, — выдаю рубленные фразы.

— Мне похуй! — тут же ершится Ведьма, сложив руки на груди.

Вывернуть бы руль и уйти в занос, но, боюсь, мое новое приобретение просто развалится на запчасти. Поэтому я втапливаю гашетку в пол, давая Ведьме время перебеситься. И себе тоже.

Я реально за эти дни заебался в доску.

Бабла, что я поднял на гонке в воскресенье, едва хватило на то корыто, что стучит правым подшипником у меня под жопой.

И когда Костыль обмолвился, что в следующий заезд у меня неплохие шансы забрать кэш, я особо не раздумывал.

Сева, красавчик, вовремя подсуетился и запустил онлайн-тотализатор, подвязав это к крипте. Мы прилично наварились. И сумма в пять лямов грела мне сердце… ровно до того момента, как надо было вносить первоначалку за хату.

Да, блядь, у меня теперь ипотека на ближайшие лет дцать и огромная дыра в бюджете!

Паркуюсь во дворе, не спеша глушить мотор. Кондиционер бесполезно молотит вентилятором, гоняя еле прохладный воздух по салону.

Лилово-черные тучи сгустились за окном, закрыв собой полнеба. С моей стороны мрак, со стороны Веры — солнце и безоблачная синь. Выглядит инфернально. Будто два мира никак не сольются в один, вытесняя друг друга.

Так и мы с Верой. Вроде и тянемся, а один хуй отталкиваемся сильнее.

Разворачиваюсь к ней всем корпусом.

— Вер, прости, что не писал, — начинаю первым.

Она молча сверлит взглядом «мне-все-также-по-букве-ю» мою переносицу.

— Я телефон сломал, — хмыкаю. — Снова.

— И что, не нашлось денежков купить новый? — ядовито выплевывает, недовольно поджимая губы.

Меня вдруг отпускает. Потому что чую — Ведьма мутузит меня как сопливого щенка чисто для проформы. Если бы не хотела со мной говорить, уже бы нацепила излюбленные наушники или закрыла глаза. А она внимательно смотрит, впитывая каждое слово.

— Денежков пришлось дохуя отвалить на другую игрушку, — отвечаю в ее же манере.

Она ведет пальцем по пыльной приборке:

— На это?

Ну да, согласен, не «Порше», но я лучше на этом дрысле буду двигаться, чем снова в подсос упаду из-за батиных бзиков.

— Пошли покажу, — интригую, как могу. А у самого, блядь, руки от волнения трясутся.

Я ж никому еще не говорил, что теперь важный челик — с ключами от тридцати двух квадратных метров в уютных ебенях.

Всё так быстро завертелось, что некогда было не то, что поспать, пожрать не успевал. Три дня, как лох, давился любимой Ведьминой лапшой из пакета.

Короче, кроме моих пацанов, ни одна живая душа не знает о покупке хаты. И мне сейчас хочется, чтобы Вера сказала: «Ебать, какой ты молодец, Тимоха!»

Но Ведьма не была бы ведьмой.

— Значит, Кара не соврала. Поздравляю, — сухо роняет она в тишину салона и зябко ведет плечами.

Блядь, о болтливой Столице я и не подумал!

На автомате вырубаю кондей и в растерянности пялюсь в лобовое.

Не такого я ожидал. Такое чувство, будто под сраку пнули.

— Я хотел тебе первой показать, — зачем-то говорю.

В груди ворочается обида, царапая острыми краями ребра.

Блядь, я же для нее старался.

— Поздравляю еще раз. Я пойду, — Вера выбирается из салона, и хлопок двери совпадает с громовым раскатом.

Выхожу следом. Догоняю.

— Вер, ну куда ты? — Ловлю ее взгляд. — Дождь же сейчас ливанет.

— Не сахарная, — бросает и чешет дальше.

— Давай отвезу!

Злость на нее затапливает дырищу, что прогрызла обида. Ну чего, блядь, сейчас-то строптивую козу врубать?

Мне на нос падает первая капля, а через секунду на нас обрушивается поток воды.

— Бежим! — Хватаю опешившую Ведьму за руку и тащу к подъезду.

Один хуй, пока добрались, вымокли до трусов.

В лифте мокрая, как облезлая кошка, Ведьма мрачно пялится на меня. И, даже переступив порог квартиры, продолжает источать недовольство.

— Проходи! Сейчас полотенце найду!

Мой скарб весь в коробках, и я судорожно перерываю одну из них в поисках чертового полотенца.

В квартире полумрак и ни черта не видно.

Вера обнаруживается на кухне по цепочке мокрых следов, что тянется за ней из прихожей.

Ведьма молча пялится в окно, за которым бесится стихия.

Накидываю ткань ей на плечи и, обнаглев, вжимаю в свою грудь.

Мокрая футболка противно липнет к телу, но даже это меня сейчас не остановит. В ноздри настойчиво лезет ее аромат: дождь и ваниль. Утыкаюсь ей в шею и втягиваю все до последней молекулы, сходя с ума от близости.

Ведьма дергает плечом, будто собираясь разорвать мои объятия, но следом неожиданно обмякает в моих руках.

Мягко разворачиваю ее к себе.

— Прости меня, Вер, — произношу, соприкасаясь кончиком носа с ее. — Я дебил.

Ведьма недоверчиво смотрит на меня, а потом с шумом выдыхает носом. Бросает взгляд мне за спину и морщится:

— Что у тебя за свинарник на столе?

Криво ухмыляюсь.

— Шведский стол.

Ага, коробки с бич-лапшой жирно намекают, что пировал я тут по-царски.

— Так и желудок можно угробить, — Вера включает душнилку.

— В больничку загремлю, принесешь мне апельсинки?

Она шлепает меня по плечу:

— Балда!

А потом обеспокоенно вглядывается в тени под глазами.

— Аж черные! Ты вообще, что ли, не спишь?

Касается кончиками пальцев. Опускаю башку ниже, выпрашивая ласку, и Вера ерошит волосы на макушке.

— Сплю, — едва не мурлычу. — Только хуево. Без тебя.

Ее ладонь замирает. Ловлю растерянный взгляд своим. Тону, блядь, и с тихо толкаю:

— Капец, как соскучился по тебе, малыш.

Вижу же, что тоже. Но моя Ведьма, закусив губу, продолжает меня мучить.

Ну дай мне знак! Хоть что-нибудь, Вер!

И она тихо признается:

— Я тоже скучала.

— Иди сюда.

Усаживаю ее задницей на подоконник. Вспышка молнии освещает черты ее лица. Ведьминские глаза горят лукавством, когда она со смешком произносит:

— Зачем?

А сама льнет ко мне, пальцами затылок массирует и приглашающе раздвигает бедра шире.

Коза такая!

— Мириться будем.

Стаскиваю мокрую футболку и отбрасываю куда-то в сторону. Вжимаюсь в нее возбужденным пахом.

— Секс после ссоры всегда охуенный.

Тянусь к приоткрытым губам и получаю укус.

Ау! Больно же!

— И часто ты такое практикуешь? — «кусает» теперь меня словами.

Долго смотрю ей в глаза, безоговорочно принимая тот факт, что поплыл ко всем хуям.

Никого не надо больше. Только мою Ведьму. Хочу бесить ее двадцать четыре на семь и столько же трахать.

— С тобой у меня всё в первый раз, Верка, — толкаю на выдохе, а у самого в груди вибрирует.

Молчит. А я весь, блядь, как на ладони. Никогда еще не чувствовал себя таким беззащитным. Голый, блядь, с мясом наружу.

Жду, как бродячий пес — кость кинет или камень?

И Вера с раскатом грома прижимается к моим губам.

53. Вера. Плохая примета

Я лежу щекой на груди Тима и смотрю, как дождь барабанит по стеклу. Его рука медитативно гладит меня по волосам, периодически спускаясь ниже, на спину.

Тело после близости такое обманчиво легкое и напоминает глину — лепи из него, что хочешь.

В этот раз мне было ни капельки не больно. И, вообще, кажется я вошла во вкус. И даже цапнула на пике эмоций Тима за плечо.

Скашиваю глаза на его руку. Ага, вон отпечаток зубов алеет.

Обвожу его кончиками пальцев и, приподнявшись, смотрю в расслабленное лицо Тима.

— Расскажи мне о своей мечте.

Его губы растягиваются в коварной улыбке.

— Ты, я, много смазки и куча секс-игрушек… — начинает он, проворно проскальзывая пальцами между моих ягодиц.

— Эй! Куда? — верещу, ерзая задницей и пытаясь избежать прикосновения к святая святых.

Сползаю ниже и натыкаюсь тем самым местом на приподнятый член Тима.

— Как насчет анальчика? — гогочет он, массируя мою задницу.

— Только через мой труп! — шиплю и скидываю с себя наглые ручонки.

Будто это поможет. Через секунду они снова на мне. И один прямо сейчас толкается туда, куда совсем недавно тыкалась Сафоновская колбасень.

Ахаю, ощущая скольжение и ритмичное давление на какую-то точку внутри меня.

Пульс мгновенно разгоняется, жар растекается от пупка ниже и концентрируется в промежности.

— У меня для тебя плохие новости, Ведьма, — выдает Тим, не переставая двигать пальцами.

Какой же он гад. Господи, как хорошо.

— Труп девушки еще пару часов девушка.

Фу!

Шлепаю его по груди.

— Дурацкая шутка, никому так больше не говори! И вообще…

Теряю мысль, потому что к одному пальцу присоединяется второй. А третий… чертов третий палец массирует тугое колечко ануса, вызывая очень странные ощущения.

— Сафонов прекрати! — стону. — Это отверстие создано на выход, а не на вход.

— Да? — Тим жадно косится на мой рот. — Я знаю, где точно всё по фен-шую. Хочу твои губы на моем…

— Эй!

— Но пока ограничимся моей любимой дырочкой.

Он так и сказал!

Хочется стукнуть его по башке чем-нибудь тяжелым, но Тим, быстро разорвав пакетик с презервативом, упаковывается и тянет меня за бедра.

— Ай!

Сжимаюсь вся от вторжения его члена и распирающих ощущений.

Ага, на грани фантастики. Каждый раз удивляюсь, как его колбасень в меня помещается.

Шиплю, когда Тим проталкивается дальше и вынуждает меня оседлать его.

Поза непривычная. Хватаюсь за широкие плечи, не зная, что делать дальше.

— Ты же хотела покататься на лошадке? — не удерживается белобрысый гаденыш от подъебки, сжимая мои бедра своими лапищами.

— Я себе это не так представляла! — хорохорюсь, пытаясь привыкнуть к новому положению тела. — Тоже мне коняшка…

Ахаю, когда Тим толкается в меня снизу.

— Но-но-но, я породистый жеребец, — Скалится во все тридцать два винира.

Чувствую себя несчастной бабочкой, которую пришпилили булавкой… толстой такой и горячей булавиной!

— Давай, Вер. Вот так. М-м-м.

Прикрыв глаза, Тим раскачивает меня на себе. Тянет лапы к груди и с наслаждением мнет полушария.

— Блядь, охуенные сиськи! Ты вся охуенная.

Найдя свой темп, плавно двигаю бедрами. Вспышки удовольствия простреливают от промежности до макушки. Будто кто-то протянул кабель мне прямо в мозг.

— Поласкай себя, Ведьма. — Тим обжигает меня штормовым взглядом и сам тянет мою ладонь вниз.

— Вот еще, — с придыханием спорю, не решаясь себя коснуться.

— Погладь себя, а я посмотрю.

Пальцы сами собой начинают кружить вокруг одной чувствительной точки.

Задираю бровь.

— А ты? Может, я тоже хочу посмотреть…

— В другой раз, малыш, ща яйца взорвутся! — рокочет, ускоряя меня. — Продолжай.

И я продолжаю, пока меня не накрывает сладковато-удушливым облаком экстаза. Рассыпаюсь на атомы, а потом медленно собираюсь обратно.

Всё тело гудит, будто через меня пропустили ток.

— Хорошая девочка, — гладит мою щеку Тим, спускаясь пальцами ниже и проталкивая один мне в рот.

Неожиданно облизываю его… и оказываюсь под горячим, тяжелым телом.

Целуемся жадно, пока Тим размашисто толкается в меня, а потом замирает, сокращаясь.

После лежу расслабленно на груди Тима и из-под ресниц наблюдаю за ним. Его грудь часто вздымается, кадык дергается вверх-вниз, а на губах играет улыбка.

Смачно шлепнув мою ягодицу, Тим скашивает глаза на меня.

— Будешь еще со мной сраться?

— А если и буду, — отвечаю с вызовом, — то что? Затрахаешь меня до смерти, ебарь-террорист?

— Не подкидывай мне идей, Ведьма.

Тим смачно целует мои губы и, ничуть не стесняясь наготы, встает.

Невольно окидываю его всего взглядом. А этот пошляк еще, будто рисуясь, напрягает мышцы живота, член дергается, и я с писком вжимаюсь лицом в матрас.

Вот же кобелина! Пробу негде ставить.

Через какое-то время матрас снова прогибается, а Тим настойчиво разворачивает меня к себе.

— Отвали! Ты мне там уже всё до мяса стер! — начинаю возмущаться, но замолкаю, удивленно глядя на ярко-бирюзовый футляр в его руке.

Сердце взволнованно поднимается к горлу, и я едва справляюсь с собственным голосом:

— Это что?

— Открой и узнаешь.

Читаю знакомое название на крышке футляра и бурчу:

— Не надо мне ничего.

Тим раздраженно пихает мне коробку в руку.

— Открывай уже, Ведьма! Не кольцо там!

Ни за что не признаюсь, что меня поцарапала эта фраза. В глубине души даже глухие дуры мечтают услышать три заветных слова. Главное, чтобы выходить пришлось не на смену.

На черном бархате лежит браслет с голубым квадратиком

— Ты даришь мне часы? — протягиваю с сомнением, не спеша касаться подарка.

— Ага. Вроде пиздатые.

Тим сам выуживает браслет и защелкивает на моем запястье.

Все еще ошарашенно пялюсь на руку, где сверкает серебристый металл. Красиво.

— Это же очень дорого? — мяукаю нерешительно. — Сколько ты потратил?

Тим закатывает глаза.

— Так я тебе и сказал.

— Сафонов!

— Да нормально всё! Не последние бабки были. Без трусов не останусь.

Красноречиво кошусь на его пах, как бы намекая, что сейчас он сидит передо мной в чем мать родила.

— Будешь так пялиться, шишка встанет, и пиздец твоему варенику! — опасно щурится мажорище.

— Прикрой тогда свою… шишку!

— Черт с тобой! — Тим накидывает на бедра край простыни. — В общем, это, Ведьма…

Впервые вижу, чтобы мажорище не мог связать пары слов.

— Короче, вот.

И тут моя челюсть с лязгом летит вниз, потому что Тим переходит на язык жестов.

Сложив перед грудью ладони, он толкает их ко мне. Следом тычет себя в грудь пальцем.

«Прости меня» у него выходит довольно сносно, но следующая фраза заставляет меня прыснуть от смеха.

У Тима такое обиженное лицо, что я смеюсь еще сильнее.

— С последним спорить не буду, — проговариваю, утирая слезы. — Ты бываешь редкостным засранцем.

— Э, а че не так? — возмущенно супит брови.

— Это. — Повторяю его жест, прикладывая кулак ко лбу, а потом выбрасываю вперед с растопыренными пальцами. — Означает, что ты дебил. Но, кстати, ты недалеко ушел от правды. Где научился?

— Убью пиздюка, — рычит он и набрасывается на меня с щекоткой.

Ору, отбиваясь. От смеха болит живот, и я извиваюсь змеей, пытаясь избежать прикосновений.

Ненавижу щекотку.

Ы-ы-ы.

Уловив удачный момент, пинаю Тима в бок и резво ползу в сторону. Рывок за лодыжку для меня — полная неожиданность. С визгом оказываюсь прижата к матрасу.

Тим с азартом смотрит на меня.

— Прыткая ящерица.

— Белобрысый дурак! — выпаливаю следом.

— Радужная блевотина.

Ах так! Согнув колено, пытаюсь угостить орешки Сафонова, но он ловко уворачивается.

— Не-не-не, мне одного раза хватило.

— Признайся, что плакал потом дома, баюкая отбитые фаберже до утра! — шиплю с ядовитой усмешкой.

— Ага. До утра думал — башку тебе открутить или жопу надрать.

Дышим оба как паровозы.

Эта перепалка неожиданно заводит, и дурацкая мысль о том, что часы в подарок — плохая примета, отходит на второй план.

— Вер, — зовет меня Тим, бодая мой лоб.

— М?

— Шишка встала.

54. Вера. Прятки

Смотрю, как папаша Тима прогуливается с Данте в окружении операторов и фотографов, и блевать хочется.

— Используете любую возможность, да? — не удерживаюсь и кусаю его Танечку.

— Почему нет? — она равнодушно смотрит на меня. — Достойный инфоповод. Избирателям нравится милосердие и собачки.

Циничная стерва.

Кошусь на Тима. Мажор стоит в отдалении и с кем-то базарит по телефону. Улыбается во весь рот.

Будь я ближе, легко прочитала бы по губам, что там несет этот напыщенный индюк.

Вывез меня в такую рань сюда и слинял. А теперь лыбится на все деньги, будто ему там секс предлагают.

Испытываю по этому поводу резкую вспышку ревности и тут же сердито отворачиваюсь.

Вот еще! Осталось только сохнуть по белобрысому гаду и ронять слюни, глядя ему в след.

А разве ты не «уже», Вер?

Морщусь.

Нет! Мне просто хорошо рядом с ним. Иногда. Когда он меня не бесит! Вотт

Маленькая лгунишка Вера.

Мысленно встряхиваюсь и кошусь на свой новенький смартфон.

Поистине, Сафонов обладает какой-то неизученной техникой гипноза!

А как иначе объяснить тот факт, что после бессовестно дорогих часов он припер мне коробочку с логотипом надкусанного яблока и ярко-красным «плодом» внутри?

«Верка продалась за айфон!» — сказала вчера Ксюшка и получила от меня щелбан в лобешник и обещание подсрачника, если еще раз такое ляпнет.

Бабушка только покачала головой и спросила в своей манере, хороший ли мальчик и не обижает ли он меня?

Вот как я могу ей признаться, что Тим хороший мальчик исключительно пока провожает и встречает меня у двери. А потом он превращается в плохого и жарко трахает меня на заднем сидении своего авто или на матрасе в его квартире, если мы успеваем туда добраться.

От воспоминаний, какой я становлюсь плохой рядом с ним, ожидаемо бросает в жар. Он стекает по шее к груди, задерживается над пупком, даря ощущение легкой щекотки, а потом падает раскаленным свинцом между ног.

Непроизвольно свожу бедра вместе, чувствуя, как предательски намокает белье.

У-у-у, Иуда!

Раздраженно смахиваю с экрана уведомления от голосового помощника.

Да, прикиньте, мне постоянно звонят с предложениями выпустить подкаст, заколлабится с блогерами или брендами косметики.

Ага! У меня, оказывается, «свежее и приятное лицо».

Честно, я ржала гиеной, пока читала расшифровку.

Люди как с ума посходили, обрывая мне телефон и при этом позабыв, что хотят внимания глухой девчонки.

Включите уже голову и пишите в мессенджер!

— Тебя настигла слава? — Татьяна растягивает губы в змеиной улыбке.

— Ага, благодаря вам у меня нет отбоя от предложений сняться в порнухе, — отвечаю ей любезностью. — Как думаете, мне стоит включить в свой монолог речь о кандидате Сафонове?

Лицо Танечки ожидаемо становится таким, будто ей прямо под нос насрали сто куч.

Устав маяться на солнцепеке в компании змеищи Тани, решаю свалить в прохладу дома. Перед этим пишу короткое сообщение мажору: «Раз-два-три-четыре-пять, приходи меня искать!»

О, каким взглядом он провожает меня.

Ух! Пристегните трусы!

Довольная собой, бегу в библиотеку и прячусь за большой бархатной шторой, драпирующей нишу.

От азарта покалывает пальцы и хочется глупо хихикать.

В небольшую щелочку подглядываю за дверью. Сердце ускоряется в миллион раз, когда на телефон падает смс: «Готовься, Ведьма! Я иду искать».

Предвкушение бродит по телу, делая ноги ватными, а мысли легкими-легкими.

Когда поворачивается дверная ручка, я облизываю пересохшие губы и готовлюсь напугать Тима.

Но мои ноги прирастают к полу, потому что в библиотеку быстрым шагом входит его отец. И движется он в мою сторону.

Напряженно слежу за ним.

Прижимая телефон к уху, он останавливается недалеко от моей засады. С этого ракурса отлично видно его лицо.

Дышу через раз, боясь, что меня обнаружат.

Сафонов старший внимательно слушает собеседника, периодически хмурясь и касаясь пальцами переносицы.

Что, в Датском лесу кто-то сдох?

— Нет, — наконец отвечает он, поджимая губы. — Напрямую «МедИнтер» не обращались. Возможно, пытались через Ильина. Да. Меня не заинтересовало.

Отец Тима мрачно впивается взглядом в окно.

— Бабло свое сами пусть отмывают. Еще только присесть не хватало.

Далее звучит

— У этой конторы с Конюховой всё налажено. Меня не прельстило.

Точно такая же у МамЛеры. Но мало ли в городе Конюховых? Наверняка больше, чем Сафоновых.

Мужчина наконец уходит. И я, выждав секунд десять, выбираюсь из ниши.

Папаша Тима что-то говорил про какую-то фирму, и что они деньги отмывают. Мне показалось знакомым название.

Мысль вертится в голове, но выдувается сквозняком, стоит мне в дверях столкнуться с Тимом.

— Попалась! — азартно вжимает меня в себя и теснит обратно.

Поворачивает ключ на два оборота.

— Эй! — возмущаюсь, отступая. — А если кому-то приспичит сюда зайти?

— По-твоему, это сортир? — хмыкает гад, забираясь пальцами мне под футболку.

Гладит ставшую дико чувствительной кожу, ведет костяшками выше, задевая сосок.

Дрожу, вновь ощущая, как между бедер всё тянет и ноет.

— А, по-твоему, сюда только ради этого ходят? — язвлю, облизывая пересохшие губы и прижимаясь поясницей к книжному стеллажу. — Как насчет книг?

— Пусть дома читают. Соскучился по твоим сиськам. Покажешь?

— Вот еще, — фыркаю.

— Так и знал, что продинамишь.

Тим берет мою руку и нежно ведет губами от локтя до запястья, творя со мной что-то невообразимо приятное.

— Который час, Ведьма? — Прикусывает тонкую кожу, рассыпая мурашки.

Вторая рука нахально лезет мне под юбку и касается промокших насквозь трусиков.

Ахаю, дергаясь и на секунду прикрывая глаза. Слишком много ощущений.

— Время трахаться! — рокочет Тим и рывком разворачивает меня спиной к себе.

Юбка взлетает мне на талию, а трусы стаскиваются по бедрам до колен.

Тим нетерпеливо жмет мои ягодицы, а через секунду уже толкается в меня.

Со стоном принимаю. И жадные толчки, и ласку.

С моим мажором я узнаю, что мои уши очень чувствительны. И шея. И местечко между лопаток. И грудь. Да я вся — ходячая эрогенная зона.

Бурно финишируем.

— Грязное животное! — капризно выдыхаю в губы Тиму, все еще ощущая внизу живота приятную пульсацию.

— Минуту назад ты просила еще, — хмыкает он, поправляя одежду.

Выглядит расслабленным и довольным жизнью. Прям так и тянет что-нибудь ляпнуть, чтобы стереть эту хитрую ухмылочку.

— Ебарь-террорист. Колбасник, — перечисляю всё, что в голову придет. — Похотливый кобель. Пися деловая!

— Я бы последний комплимент тебе адресовал, — мурлычет, потираясь щекой о мою макушку. — Еще скажи, что тебе не нравится, Ведьма.

Нравится. Очень.

В этом-то и проблема.

55. Тим. Пусть завидуют

Ведьма не была бы ведьмой, если бы, прошипев что-то неразборчивое про людей за дверью, не съебалась от меня — только пятки просверкали.

Эй! А обо мне кто-то подумает? Как же и мой стояк? Я, может, на второй раунд настроился.

Счет к динамщице становится просто разгромным. И это я еще не раскрутил вредину на минет.

Пиздец как хочу ее губы!

Член болезненно дергается, и я со вздохом поправляю ширинку.

— Отбой, брат, наш метеорит еще не ебнулся на эту грешную землю.

Выскребаюсь из библиотеки и топаю по направлению к своей комнате. Чуйка моя говорит, что Ведьма окопалась там.

Сто пудов клавиши синтика насилует, извлекая басы.

Эх, я бы лучше поизвлекал аккорды из Верочки. Стонет она так сладенько, что крыша едет от одних только этих мяукающих звуков.

Ну прям скромняшка-ромашка.

Зато на пике царапает плечи и кусается как настоящая львица-тигрица.

Р-р-р. Заводит же.

— Тимофей, — окликают меня в самый неподходящий момент.

Блядь. Ну я только настроился, что сейчас уломаю вертлявую радужную выдру на второй «выдеринг» с обязательными стонами и визгами, а тут облом в виде противозачаточного лица Танюхи.

— Че надо?

Ага, я сама доброта. И если Танюха рассчитывала на какое-то особое отношение, то зря. Я все еще помню, кто ее шпилит. И от этого блевать тянет.

— Алексей ждет тебя в кабинете, — роняет она и, развернувшись на каблуках, гордо уцокивает.

Закатываю глаза.

Бля, вот только трепа с батей сейчас для полного счастья не хватает!

— Звал? — обращаюсь к отцу, входя в кабинет.

Он стоит у окна и при моем приближении делает шаг навстречу.

— Забирай, — кивком указывает на стол.

Криво ухмыляюсь, глядя на ключи от хаты и тачки.

— Спасибо, у меня всё есть, — бросаю ему, перекатываясь с пятки на носок.

— Однокомнатная залупа на краю географии и то дрысло, на котором ты приехал сюда? — холодно цедит, кривя недовольно губы. — Не смеши меня.

— А ты, я смотрю, стал ближе к народу, — подъебываю весело. — Лексикон проапгрейдил.

— Не позорь меня, — злится. — Бери и живи нормально.

Закладываю руки в задние карманы джинсов.

— А я и живу нормально, пап. В своей залупе за свои деньги. Езжу на своем дрысле. И даже сральник у меня куплен за свой счет, — «возвращаю» любезность.

Я прекрасно помню, что отец орал мне совсем недавно.

А еще я наконец-то понял, как пиздато ни от кого не зависеть. Не сжимать трусливо жопу в ожидании «воспитательного» пинка и не трястись над последним лаве, потому что завтра светит перспектива последний хуй без соли доедать.

— Я взял на себя ответственность. — Пожимаю плечами. — Всё, как ты и хотел.

— Устраивать ночные заезды — это, по-твоему, ответственность?! — перебивает батя, выходя из себя.

Тоже начинаю кипеть.

— Какая разница, каким способом я это делаю? Не убиваю же никого…

— Большая! — рявкает он, тыча в меня пальцем. — Мой единственный сын гробит себя на потеху толпе!

Ну, бля, начинается.

— Ладно, давай. — Машу ему рукой, не желая слушать этот бред, и двигаю к выходу. — Меня Вера ждет.

— О ней я тоже хотел с тобой поговорить, — летит мне в спину, заставляя напрячься.

Оборачиваюсь к мрачному отцу.

— Что, она тоже не вписывается в идеальную картинку? — едко бросаю, сжимая кулак.

— Ты и сам это знаешь, — устало выдыхает батя. — Как временное увлечение она сгодится, но в перспективе тебе нужна партия получше.

Злость обрушивается ледяной волной.

Партия получше? А че, блядь, сразу на устроить мне случку с какой-нибудь породистой сукой?

От напряжения сводит челюсть.

— Это не твое дело, — цежу сквозь стиснутые зубы.

— Ошибаешься, — в тон мне произносит он. — Меня касается всё, что касается тебя, Тимофей. Развлекайся, зажимай эту девку по темным углам, — на этой фразе отец цинично усмехается.

— Молодость прощает дурной вкус. Но помни, сын, в какой семье ты родился.

Я смотрю на него и сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не втащить в породистое ебало.

— А если у меня всё с ней серьезно, — говорю просто для того, чтобы вывести гондона на эмоции.

И сам же ловлю себя на том, что меня раздирает на куски от одной мысли: моя Ведьма больше не моя.

Сука, че так больно-то?

От слепой ярости перед глазами всё меркнет.

Становится вдруг понятно, почему Вера терпеть не может богатых выскочек и считает моего отца мразью.

Мразь и есть.

И я еще хотел быть таким, как он? Нахуй.

— Даже если подыхать под мостом буду, к тебе не обращусь, — выталкиваю из спазмированного горла и вылетаю пулей в душный коридор.

Надо, сука, проветриться.

Несусь по ступеням вниз, мимо съемочной группы и холодной суки Тани, провожающей меня нечитаемым взглядом.

Вываливаюсь в жаркое марево и пиздячу к конюшне. Я намеренно увожу себя подальше, потому что чувствую, сейчас рванет.

Вся грязь и гниль, что во мне накопились, требуют выхода. Рожа горит, будто по ебалу получил. Контакты окислились, и меня коротит от разрядов бешенства.

Несусь, не разбирая дороги, но при виде Ведьмы врастаю в землю как вкопанный.

Вера, опустившись на траву в своей блядской юбке, наглаживает морду Данте, а рядом пасется какой-то пиздапротивный хлыщ.

Дышу со свистом, кислорода нихуя не хватает. От гипоксии башню ведет.

Я там за нее пиздюлин огреб, как конь наеб, а она лыбится левому бую!

Вспышка ревности окрашивает мир в красные тона. Во рту становится вязко.

Тут гондон замечает меня, и рожа у него мгновенно киснет.

А вот нихуя, обломись!

Я беру Ведьму на прицел и пру тараном.

— Ой, Тим? — удивленно пищит она, поднимаясь.

Я бросаю еще один предупреждающий взгляд на хуеплета — эта сучка моя! — и крепко обхватываю затылок Веры рукой.

Набрасываюсь на ее губы, ломая сопротивление в зародыше. Терплю тычки в бок и укусы.

«Давай же, Ведьма, докажи, что ты принадлежишь мне!» — транслирую беззвучно, пожирая ее рот и сминая упругую ягодицу.

«Целуй меня как в последний раз!» — приказываю, лаская ее язык и вжимая в себя.

И Вера со стоном подается ближе. Отвечает с огоньком, переключившись на меня и напрочь забыв, что у нас есть зрители.

Сосемся с ней, и у меня встает до пупа. Стреляю глазами ей за спину — хуй уже смылся вместе с собакой. Какой хороший мальчик!

Вера с оттяжкой прикусывает мне губу, а потом сосет язык с таким рвением, что я подхватываю развратницу под жопку и тащу в ближайшие кусты.

Зажимаю к стенке какого-то сарая, шарю под юбкой.

— Тим, увидят же! — шипит Ведьма, а у самой зрачки как дула.

Хочешь же. Мокрая вся.

— Да похуй вообще, — выдыхаю хрипло, расправляясь с ее трусами — просто сдвигаю полоску в сторону.

На всё глубоко и с перебором похуй. И даже аморалка не пугает. Поэтому я затыкаю Вере рот проверенным способом и тянусь к ширинке.

Вкус дурной у меня?

Пусть все, сука, видят. И завидуют.

56. Тим. Никто

Расслабленно веду тачку, краем глаза следя за Ведьмой. В башке наконец-то штиль, а в яйцах приятная пустота.

— Юбку мне заляпал, свинота, — ворчит она и сердито поджимает губешки. — А если бы кто увидел?

Полчаса назад, когда она прогибалась в спине и поскуливала от удовольствия, ее это мало волновало.

— Ну не увидел же, — хмыкаю, плавно перестраиваясь в правый ряд.

Мы потом через эти ебаные кусты пробирались, как через валежник. Если кто и засек голую жопку Ведьмы, так это муравьи, но они — ребята молчаливые.

— И вообще! — Вера двигает кулачком мне в бок. — Совсем оборзел пихать в меня свою колбасу без резинки!

Залёт так-то, но…

— Я аккуратненько, — спецом злю ее, потому что дико нравится, когда Ведьма плюется огнем как дракон.

Так и тянет ляпнуть: «Дракарис!»

Классный, кстати, серик, но Ведьма убивается по синежопым гуманоидам.

А ведь точно!

— Когда там ваш слет голубых задротов? — пытаюсь вспомнить дату. — Завтра?

— Сегодня, вообще-то, — тоном училки поправляет меня Вера.

— Э-э-э, в смысле «сегодня»? Ты не говорила, а у меня так-то были планы…

Ведьма фыркает, закатывая глаза.

— Я говорила, Сафонов. Кто виноват, что у тебя в ушах бананы, а вместо мозга хлебушек?

Вот же выдра радужная.

И план разложить ее на горизонтали технично скатывается по звезде.

— Ты и так норму перевыполнил, — душнит Вера, ерзая на сиденье и краснея при этом так миленько, что мысли неминуемо сворачивают сами знаете куда.

— А ты и норму высчитала? — не удерживаюсь от подъебона.

Все-таки Ведьма знатная душнилка. Даже хлеще Столицы, а у той кубок Зануд.

Скалюсь во весь рот и достаю смущенную Ведьму:

— Так сколько надо трахаться, чтобы на Олимпиаду взяли?

— Тебя и так там заждались, — вредничает, — Фей Болт.

— Э, а че спринтер-то? — Возмущенно пялюсь на заразу.

— А кто отбойный молоток изображал у конюшни? — елейным голоском тянет Ведьма. — Надо было засечь, вдруг мировой рекорд побил?

Издевается, коза безрогая.

Ну я тебе еще устрою марафон, ноги неделю не сведешь вместе.

Беру ее руку и кладу себе на пах.

— Ты так заманчиво меня на секс разводишь, что у меня уже шишка встала.

— Отвали от меня со своей шишкой!

Ведьма с шипением отбирает конечность. Вся красная как рак, глаза дикошарые. Ну прелесть же!

— Давай по быстренькому, м? — стебусь.

— Нет!

Ржу над ее реакцией.

Какое-то время едем молча. Ведьма с кем-то чатится из волонтеров, я же прикидываю, чем убить время до вечера.

Тронув Ведьму за коленку, обращаю внимание на себя:

— Ты говорила, что у вас в команде одного не хватает. Готов стать вашим талисманом, — произношу с улыбкой.

Ну а хуле делать. Посижу, потуплю. Всё — не одному торчать в бетоне.

— Ой, извини, у нас уже плюс один, — тянет Вера. — А по правилам нельзя больше.

Черт. Надо было как Лекс — подсуетиться заранее.

— Кто это? — спрашиваю ворчливо.

— Дима. Бывший подопечный центра, — отмахивается Вера и продолжает с жирным намеком: — Ты же больше не приходишь, вот МамЛера и пригласила его в качестве волонтера.

Чувствую, как снова ворочается в груди ревность. А еще нехилый такой укол совести.

Блядь.

Я ведь реально ни разу не зашел в их шарашкину контору, после того, как батя сказал «отбой».

И Вера молчала. Зато нашла какого-то обсоса уже.

Ди-и-има.

— И че, он тоже тряпкой машет и мусор тоннами таскает?

— Представь себе, да! — ершится Ведьма.

Будто я ее лично задел.

Может, этот хер еще и яйца свои волонтерские к моей Зае подкатывает?

— А по ушам Дима тебе тоже красиво ездит? — рвется из меня ревность пополам с обидой.

Взгляд Ведьмы темнеет. Челюсть сжимает и отворачивается. Коза.

Прижимаю тачку к обочине и, ебнув по аварийке, стискиваю бедро Ведьмы.

— Ай! Больно! — Вера со всей силы лупит меня по руке. — Придурок!

— Я вопрос задал! — рявкаю, чувствуя, что меня распирает от злости. — Он к тебе клеится?

— Да никто ко мне клеится! — звенит яростью ее голос, а в глазах сверкают молнии. — Остынь уже, Отелло!

— А мне откуда знать, что он тебе там пиздит, если ты даже мне не сказала, — бычу, но стараюсь держать себя в руках.

У Ведьмы реально на ноге алеет отпечаток моих пальцев.

— Дима глухонемой, ясно тебе, идиот?! И у меня ничего с ним не было и не будет! — взрывается она и тянет дверную ручку, забыв, что та заблокирована. — Выпусти, сама доберусь!

А меня отпускает так резко, что башку ведет.

Не было и не будет.

И пох уже на этого Диму. Хотя пацану стоит посочувствовать.

— Лет твоему Диме сколько? — говорю уже спокойным голосом и медленно страгиваю тачку с места.

— Двадцать три. И он не мой! — с вызовом выдает Вера, от нее прям пышет раздражением. — Еще вопросы будут?

Дохуилион. Но я останавливаюсь на одном.

— А че не сказала, что у тебя новый раб лампы?

— А я должна была? — отвечает вопросом на вопрос.

Бесит.

— Я твой парень так-то! — рычу, стискивая руль и притапливая газку.

— Кто? — бросает Ведьма.

Кастрирует меня этим пренебрежительным тоном. Прям по яйцам. Без анестезии, сука.

Чувствую, что завелся не на шутку, но уже никак не могу остановиться.

— То есть, по-твоему, мы друг другу никто, Вер?

Меня от каждого слова выворачивает наизнанку, и я их выталкиваю через силу.

— Я не знаю, — через паузу роняет тихо Вера.

Охуенно.

Резко виляю к автобусной остановке, с визгом торможу.

— Дальше сама, — говорю озадаченной Ведьме.

Внутри распад и от радиации каждая клетка горит адовым огнем.

Щеку болезненно дергает, будто нерв зажало.

С кривой ухмылкой добавляю:

— На созвоне.

Я жду, что Ведьма что-то скажет. Хоть что-то, блядь. Но она молча эвакуируется из салона, а я даю по газам.

Вот так вот, Сафа.

Ты сначала в ней тонешь, а потом узнаешь, что ты для нее никто.

57. Тим. Плюс один

— Ну и че ты пылишь, Саф? — Кам выдувает струю ароматного дыма. — Нах тебе такая девка, если морозится вечно?

Мрачно смотрю на воду.

На набережной прогуливаются парочки. Солнце почти село, оставив на воде только тонкую полоску золотого диска.

До дури пахнет попкорном. У соседней тачки торчит компания. Ржут, покуривая кальян. Басы раздают на всю округу популярный трек.

Жирные голуби внаглую лезут под ноги, и я крошу им булку от бургера.

Настроение, как сказала бы Столица, обнять и плакать.

Только вот ни того, ни другого делать нихуя не хочется.

Паршиво.

Слова друга в чем-то похожи на те, что сказал отец. Только тогда я закономерно встал в позу, а сейчас растекаюсь унылым говнищем по банажнику Хасановского «Гелика».

— Ладно, пох уже, — подвожу черту и швыряю остатки бургера в мусорку. Жрать даже расхотелось.

Бросаю взгляд на часы. Во сколько эта их квипиздень начинается? В девять?

Поднимаюсь с насиженного места и хлопаю Хасана по плечу:

— Всё, погнал я. Бывай.

— Все-таки зацепила, — с ухмылкой отбивает. — Удачи желать не буду, но если надумаешь нажраться, знаешь где сегодня гудим.

Киваю.

— Я, кажется, всех кисуль города собрал. — Кам продолжает пыхтеть кальяном. — Утрахаюсь до смерти, и адьёс. В новую жизнь. Зе Ландон из зе кэпитал оф Британ, — кривляется.

— Не передумал всё тут бросать?

— Было бы что, — ворчит, затягиваясь и выпуская из ноздрей дым.

Или кого.

Думаю об этом, пока рулю в тот бар, где окопались любители аватаров.

С недавнего времени мы с пацанами старательно обходим тему Хасановского помешательства на Жучке. Потому что она первостатейная сучка.

Дала бы уже и съебалась в закат. Так нет же, мучает братишку.

Вон, Ведьма тебе дала, и че, легче стало? Нихуя.

Всё стало сложнее, потому что я вообще не выкупаю, какого еще хера ей надо.

Кто мы друг другу? Не знаю.

Аллё, да мы почти живем вместе, а ты все изображаешь алтайскую девственницу!

И пох, что Ведьма только раз у меня переночевала. Для меня это новый уровень.

Че с бабами так сложно? Хотя пизжу. Мне всегда с телками фартило, это я просто впежился в бракованную Веру.

И я сейчас не про её глухие уши. Пох мне на это.

Как бы я ни старался, Ведьма изо всех сил меня отталкивает. И это откровенно бесит.

Хочется взять её, тряхнуть хорошенько, чтобы под радужной шерстью мозги встали в пазы, и рявкнуть: «Какого хрена ты даешь заднюю? Че, блядь, я делаю не так?!»

Спорю, что Вера в лучших традициях невменоза просто пошлет меня, ага.

А я вот возьму и пойду!

Куда пойдешь-то, болезный? Ведьминский нейротоксин уже под кожей. Медленно, но верно он день за днем превращал тебя в послушного зомби. И теперь ты готов по щелчку пальцев бежать за Ведьмой на край света, роняя розовые хлопья пены изо рта.

Блядь.

Зло тру висок, пытаясь выдавить эту мысль.

Паркую тачку рядом с рыгаловкой и, зло ебнув дверью, заваливаюсь внутрь.

Посмотрим на этого «плюс один».

Народу в бар набилось прилично. Любители синекожих оккупировали все столы, и я чешу к бару, попутно высматривая разноцветную макушку.

Ведьма сидит ко мне спиной. Справа от нее — Столица, а слева…

Рука сама собой сжимается в кулак, мотор впрыскивает в кровь огонь.

Так вот какой ты Дима.

Будто почувствовав, что на него смотрят, этот олень поворачивает башню.

Спецом не отвожу взгляд, но этот чепушила и не думает играть со мной в гляделки. Мазнув по мне зенками, касается плеча Веры, привлекая ее внимание.

Меня передергивает, а мотор начинает троить.

Ведьма активно жестикулирует пальцами, кивает башкой, а еще она ему улыбается.

Мне будто раскаленный штырь вогнали через задницу прямо в мозг. Плавлюсь от запредельного бешенства.

Значит,не знаешь, да?

Дима со смазливой рожей снова что-то втирает Ведьме. Не выдержав хватаю телефон и пишу ей.

«Я приехал. Выйдешь?»

Слежу за тем, как она продолжает пиздеть со смертником Димой.

Мое сообщение так и висит с отметкой «доставлено».

Охуенно, блядь.

Сжав до хруста челюсти, препарирую «плюс один» на куски.

«Ничего не было и не будет, говоришь, Вер?» — мысленно кричу ей, как последний кастрат наблюдая за их гляделками.

Так не смотрят, когда «ничего и никогда». Так мужик оценивает самку, которую собирается утащить

Матеря себя на все лады, набираю Ведьму. Гудки идут один за другим.

Возьми гребаный телефон!

Внутри что-то с треском ломается и ноет, когда я сбрасываю вызов и сгребаю со барной стойки ключи от тачки.

Нахуй всё.

Вылетаю в вечернее марево. Воздух густой, как патока, обволакивает в душный кокон. Тучи, клубясь, нависают над самой головой, грозя вот-вот разразиться дождем.

Вливаюсь в поток машин, набираю скорость. Намеренно глушу в себе эмоции, стараясь не думать о той, которая нихуя не знает.

Бросаю взгляд на телефон. Пусто.

У меня внутри тоже пусто.

Да и похуй!

Резко крутанув руль, подрезаю какого-то типа и мчу по знакомому маршруту.

Че там сказал Хасан? Лучшие дырки города? Ща заценим.

58. Вера. Бензин и пламя

— Ну не в этот раз! — с улыбкой восклицает Кара.

Удерживаюсь от подкола, что кто-то всю неделю закидывал меня сообщениями, типа, мы должны победить.

Благодарю Диму за участие.

Он знаками показывает, что был рад компании, и просит в следующий раз иметь в виду и его девушку тоже.

К нам как раз подходит орг с «черным ящиком». Разбираем телефоны. На квизах ими запрещено пользоваться, а та команда, что попадется на жульничестве, будет исключена из турниров на полгода.

Бегло пролистываю уведомления и от досады хочется застонать в голос.

Черт.

Тим писал и звонил мне два часа назад.

Он приехал?

Резко оборачиваюсь, всматриваясь в окно, но за пеленой дождя ничего не разглядеть.

Кара мягко касается моего локтя, привлекая внимание.

— Ты домой? А то Поля такси вызывает.

— Нам же вообще в разные стороны, — вздыхаю, впервые жалея, что живу в жопе мира. — Сама сейчас вызову.

— Пойду тачку подгоню поближе, — бросает Алекс и спешит под дождь.

А я почему-то снова думаю о белобрысом гаде.

Интересно, он уже уехал?

После его допроса в машине и моего бегства чувствую себя кругом виноватой.

Все девчонки, как девчонки, а я даже в таких элементарных вещах не могу не косячить.

Вот кто меня дернул за язык, когда я сегодня ляпнула «не знаю»?

Серьезно, блядь, Вер?! Ты втюрилась в мажорище и не знаешь, что между вами? Особенно после того, как его член побывал в тебе?

Логика? Не, не слышала!

Мне себе хотелось по щекам надавать, но тогда за меня отвечала не взрослая Вера, а маленькая и забитая Верка. Вечно голодная девчонка, которая клянчила в столовке приюта хлеб, потому что жрачку снова отобрали пацаны.

— Выглядишь расстроенной, — окликает меня Кара, заглядывая участливо в глаза. — У тебя всё в порядке, Вер?

Нет, не всё. Я полная дура!

— Да, всё отлично, — силюсь улыбнуться.

Какая же ты жалкая лгунья, Зайцева.

— Вы с Тимом поссорились?

Боже, ну почему Снежина такая проницательная? Или у меня всё на лице написано?

Морщусь и нехотя признаюсь:

— Вроде того.

— Обязательно поми́ритесь! — Она ободряюще сжимает мою руку. — Тим, конечно, тот еще Фей. Но он очень хороший, вы так друг другу подходите!

Да уж. Как бензин и пламя. Одна искра, и всё летит к чертям.

— Ой, Саша уже звонит! — Кара машет мобильником и со смешком произносит: — Терпение не его конек, но я работаю над этим.

Улыбаюсь. Такая она милая.

Мой собственный телефон вдруг вибрирует и я недоуменно смотрю на уведомление.

«Пользователь «Белобрысый гад» выложил историю. Спешите оценить первой».

Перехожу в мессенджер, и сердце камнем проваливается в живот.

На коротком видео Тим сидит на диване, а рядом трется какая-то лохудра в тряпке, что едва прикрывает соски и звезду. Тим выдыхает дым девице в лицо, и эта кобыла ржет, откинув голову.

Спасибо. Оценила.

Лицо начинает гореть, будто я в кипяток его окунула. Жар охватывает всё тело, а руки трясутся неконтролируемой дрожью.

— Ой! — Кара испуганно смотрит то на мобильник в моих руках, то на меня. — Вер…

Качаю головой.

Не надо. Не надо мне ничего сейчас говорить. Я ничего не хочу слышать.

Не знаю, как держусь еще, пока провожаю взглядом Кару.

Хочется расколотить чертов телефон. Но я снова просматриваю череду сториз, заживо сжигая себя на костре ревности.

Вот, значит, как.

Это твое «адьёс», да, Тим?

Прочитав метку геолокации, цинично усмехаюсь — снова «Эйфория» — и заказываю такси.

Что ж, Сафонов, мне наконец-то есть, что тебе сказать.

59. Вера. Больно

К клубу подъезжаю в состоянии, близком к аффекту.

Топаю под козырек и мрачно думаю, что если укокошу Тима, то в оправдание буду всем тыкать в лицо его сториз с длинноногой лохудрой.

Сегодня у входа на удивление пусто, хотя кому хочется мокнуть под дождем? Он, кстати, превратился в липкую морось.

Вытираю щеки от воды и кошусь на свое зеркальное отражение в стекле.

Мда, видок не сильно клубный: простой льняной сарафан до пят и кеды. В таком только в монастырь. Нужно набрать знакомую хостес, чтобы провела.

Пока я менжуюсь, из темного нутра «Эйфории» вываливается большая компания.

Тима я узнаю мгновенно, и ноги врастают в асфальт.

Его буксирует за плечо дружок, которого я уже видела однажды, на гонках. Камиль, кажется. Отколовшись от компашки, они берут курс за угол здания.

Не знаю зачем, но я иду следом, как привязанная за невидимую веревочку овца.

Тим, оперевшись о стенку, блюет.

Мстительно думаю: «Так тебе и надо, козел!»

Его дружбан торчит рядом и при моем появлении скалится. Оборачивается и что-то говорит Тиму — не могу разобрать в темноте.

Как в замедленной съемке Сафонов поднимает голову, фокусируя на мне пустой взгляд.

Мгновение смотрим друг другу в глаза, а потом его заслоняет собой Камиль.

— Привет! — он машет мне по-идиотски рукой, подходя ближе. Его тоже нехило качает.

— Ты же та самая Вера, да?

«Та самая»? В каком смысле?

Не успеваю ничего сказать, как он продолжает:

— Глухая динамщица с нихуевым самомнением, да?

Кисло улыбаюсь в ответ.

— Ага. Она самая.

Камиль дергает подбородком в сторону блюющего Тима:

— Перебрал немного. С кем не бывает, да?

У нас че, квиз с вопросами?

Неожиданно Камиль хватает меня за плечи.

— Руки! — кричу ему, но он только усиливает хватку.

— Слушай сюда, сука! — зло бросает он, встряхивая меня так, что я едва не прикусываю язык. — Я таких, как ты, выкупаю на раз. Строите из себя целок, а сами — мрази с сосательным рефлексом. И похуй вам, че сосать — член, бабло или душу.

С каждым словом Камиль всё сильнее сжимает пальцы, вдавливая их прямо в кости.

Больно!

Оглушенная этой

Мне кажется, он говорит не совсем обо мне, но прежде чем я успеваю возразить, Камиль выплевывает презрительно:

— Раз уж тебе глубоко похуй на его душу… — Мотнув в сторону Тима челкой, он прожигает меня темными глазами. — Советую и от члена его отъебаться. Пока по-хорошему.

— А что, может быть и по-плохому?

Я наконец отмираю и со всей дури пинаю его в голень.

Урод с шипением отпускает меня, напоследок дернув за браслет часов и срывая их с руки. Они падают прямо в лужу.

Черт.

Камиль с наслаждением наступает на часы подошвой, давит.

— Время твое истекло.

Мне даже мерещится хруст.

Бросаю затравленный взгляд поверх его плеча на Тима. Он стоит, облокотившись о стену ладонями.

Небрежно отпихнув меня, Камиль произносит напоследок:

— Сломала ему жизнь и радуешься, да? Как бы потом плакать не пришлось.

Он уходит, оставляя меня с доброй сотней мыслей в голове. А еще с Тимом.

Смотрю на его сгорбленную фигуру.

Неужели он так думает обо мне? Сломала ему жизнь? Тварь, вцепившаяся в его член?

Мерзко.

60. Вера. Контрольный

Саундтрек — Ника Оболенская «Красивый, жестокий»

Господи, как же это всё мерзко.

Горечь заполняет рот, а в груди что-то болезненно дергается.

Я приехала сюда, чтобы хорошенько отпиздить придурка. Словесно на этот раз. А теперь стою, дура дурой, и не знаю, что мне делать.

Тим поворачивает голову ко мне.

Со вздохом подхожу ближе.

— Пойдем, вызову тебе такси. — Касаюсь его плеча и морщусь от запаха, забивающего ноздри. — Обблевал тут уже всё.

Его взгляд фокусируется на моем лице. С нехорошим предчувствием наблюдаю, как пустота сменяется самой настоящей неприязнью.

— Иди домой, Вер, — рокочет он, отпихивая мою руку и обдавая лицо сивушными парами. — Мне и здесь неплохо.

— Неплохо в этом ссаном углу? — ершусь, почему-то подозревая, что он имеет в виду не место. — Или с теми блядями, что протерли жопой диван рядом с тобой?

— Ревнуешь? Мне нравится, — тянет он, нависая надо мной.

— А мне нет! — рявкаю, толкая его в плечо.

— Ну так иди, пожалуйся своему глухому другу! — тоже психует Тим. — Уверен, он найдет чем тебя утешить… и чем порадовать.

Произнося эту мерзость, он так знакомо улыбается, что меня промораживает от этой улыбки до самых кишок. Потому что я уже видела эту циничную ухмылку. Здесь же, каких-то две недели назад.

Мы будто отмотали время и вернулись к самому началу нашего противостояния.

Только вместо азарта боль. Потому влюбилась в этого несносного мудака как последняя идиотка.

От злости вскипают слезы на глазах, размывая мир тонкой пеленой. Смаргиваю их и с надрывом кричу:

— Ты просто придурок!

— А ты ожидала чего-то другого, а, Вер? — мрачно выплевывает слова Тим.

Каждое — разрывная пуля. Душа рвется в клочья, а боль топит сознание до звона в ушах.

А Тим будто нарочно добивает:

— Думала, что можно вертеть мной? Под каблук загнать? Нет, дорогая, не в этой жизни. Я заебался за тобой бегать и нихуя с этого не поиметь! Че тебе еще от меня надо?

Дрожу. Вся дрожу от макушки до пяток.

Он стоит напротив. Такой же красивый, как тогда. И жестокий.

— Ничего мне не надо от тебя! — слова сами срываются с губ. — Какая же ты все-таки скотина.

Его взгляд вдруг становится острым, а отравленные слова-пули контрольными врезаются мне в голову:

— Угадала. Я скотина. А ты просто дура, которая не видит дальше собственного носа. Гонору, как у английской королевы, а ебешься на троечку…

Размахиваюсь и смачно лупашу ему по щеке. Ладонь тут же загорается огнем и немеет.

Тим сглатывает и выжигает взглядом в моей душе пустошь.

— Ненавижу тебя, — сдавленно рычу и отступаю на шаг.

— Не могу ответить тебе взаимностью, — произносит он и первым отворачивается от меня.

Горло сводит колючим спазмом, пока я бегу прочь.

Какой же ты гондон! Ненавижу! Ненавижу!

Это у меня гонора много? Да ты себя видел? Самомнение до небес, корона облака цепляет!

Я веду этот бесполезный диалог, пока механически переставляю ноги.

Прихожу в себя у какого-то подъезда и судорожно лезу в сумку.

Первым делом вношу урода в черный список. Перед глазами всё расплывается, и у меня это получается не с первого раза.

Вызываю такси. Всю дорогу цепляюсь себе ногтями в ладонь, пытаясь позорно не разрыдаться. Слезы душат так, что дышать не могу.

Выхожу в нашем темном дворе и бреду, напоминая себе зомби.

Дождь снова разошелся и теперь жадно набрасывается на меня. Все равно.

У обшарпанной лавочки меня оставляют последние силы, и я как подкошенная падаю на нее.

И будто какой-то тумблер переключается, и, выламывая с треском шлюзы, из меня потоком хлещут слезы.

Самозабвенно рыдаю, впервые в жизни наплевав на то, что меня кто-то может увидеть.

Бабушка всегда говорила, что слезы очищают. Но почему мне не становится легче, а боль в груди только разрастается?

Как страшная раковая опухоль она захватывает всё больше и больше пространства. И теперь кажется, что болит каждый нерв, каждый волосок.

Я сама стала одним сплошным комком бесконечной боли.

61. Вера. Кошмар

Не знаю, сколько я так сижу, отупело пялясь себе под ноги, но когда с неба перестает капать, а рядом оказываются знакомые тапки, устало поднимаю глаза.

— Я увидела тебя с балкона.

Ксюха мнется рядом, держа над моей башкой зонт.

— Промокнешь, — сипло каркаю я, разлепляя дрожащие губы.

— Не сахарная! — отмахивается она и снова внимательно смотрит на меня. — Плохой день?

Просто ужасный. Но вслух я говорю:

— Ты иди, я сейчас догоню.

— Вот еще! — плюхается задницей на сырую лавку и тут же корчится от неприятных ощущений.

Сидим.

Ксюша больше никак не комментирует мое странное поведение, но у меня нет сил этому сейчас удивляться.

Все они, кажется, вытекли из меня вместе со слезами.

Смотрю на срывающиеся с края зонта капли и ничего не чувствую. В голове вата.

Ксюха осторожно трогает меня за руку, привлекая внимание.

Медленно, будто через толщу воды, поворачиваюсь к ней.

— Вер, ты с парнем своим поссорилась? Ну с этим, на тачке.

Мой парень. Какой оксюморон. Тим никогда и не был моим.

Кривлю губы, силясь улыбнуться, но ни черта не выходит.

— Ну, Вер, ну я же вижу, что тебе плохо.

Очень.

Ксенька жалостливо заглядывает в мое лицо.

— И глаза все красные. Плакала из-за него, да? Вот урод!

Качаю головой.

— Нет. Это просто дождь. Пошли, а

С меня течет ручьем, пока тяжело поднимаюсь по лестнице. Платье весит тонну. Тело знобит и будто в ноги и спину свинца залили.

Ксюха провожает меня до двери и неожиданно крепко обнимает.

— Всё будет хорошо, Вер.

Будет. Обязательно будет.

В своей комнате стаскиваю промокший сарафан и падаю на кровать. Из последних сил заворачиваюсь в одеяло, дрожа от холода, и закрываю глаза.

Мне снится, что я в аду. Здесь жарко и нечем дышать. Кости плавятся, выкручивая суставы до боли, голову ломит. Неожиданно я вижу впереди Сафонова, и в душе вспыхивает надежда. Он здесь! Зову Тима, надрывая связки. Он оборачивается и с улыбкой что-то произносит. Я не могу разобрать что. Забыв обо всем, бегу к нему и хватаю за руку. Он продолжает что-то говорить, но я с ужасом понимаю — я его больше не слышу.

Кто-то настойчиво тормошит меня за плечо. От этого голову простреливает острой болью.

Стону и поднимаю стокилограммовые веки. В расфокусе ловлю пятно лица.

Незнакомая женщина. Кто она?

Мажу взглядом по ее синей форме с белыми вставками и эмблемой красного креста.

Скорая? Зачем она здесь?

Силюсь повернуть голову, но не могу. Очень больно, а еще хочется пить.

Я, кажется, прошу вслух, но не уверена, что достаточно громко. Губы спеклись и трескаются, заполняя рот металлическим привкусом крови.

Женщина исчезает из поля зрения, зато появляется бабушка. Она перепугана и очень бледная.

Поит меня водой.

И снова надо мной склоняется фельдшер.

Она трогает мой лоб, и я вздрагиваю от обжигающе-ледяного прикосновения.

Сосредотачиваюсь на ее губах.

— Состояние. Срочно. Госпитализируем, — улавливаю только обрывки фраз.

Что? Я не хочу. Оставьте меня в покое, мне просто нужно поспать.

Последнее пытаюсь произнести вслух, но замираю с приоткрытым ртом.

То, что я до этого успешно игнорировала, наконец становится очевидным.

Звук пропал. Совсем. В башке абсолютная тишина.

Мой кошмар стал реальностью.

62. Тим. Тренировка

Ебаный ты в рот, как плохо!

Желудок скручивает болезненным спазмом, и я со стоном соскребаю себя с матраса и ползу в толчок.

Прощаюсь со скудным завтраком и с трудом возвращаюсь обратно.

Слабость во всем теле дикая просто. Знобит.

Третий день меня полощет изо всех щелей.

Судя по скулежу Хасана, он тоже обдристал каждый угол в Хитроу и в окрестностях Лондона.

Карма в действии. Говнюк признался, что наговорил какой-то лютой хуйни Вере. Какой — он не помнит. Я тоже.

Но тот факт, что я заблочен у Ведьмы везде, где только можно, говорит о многом.

Блядь.

Утыкаюсь мордой в подушку и лежу так до следующего приступа.

Хочется одновременно ржать и выть, потому что жопой своей многострадальной чую — у нас с Верой произошел тотальный пиздец.

И мне бы сейчас примчаться к ней и вытрясти из упрямицы подробности ее «немилости», но этот сучий аттракцион дерьма и рвоты не прекращается.

Сраный принц, блядь.

От нехуй делать регаюсь под выдуманным именем и стучусь к Ведьме в друзья. В ответ — игнор.

Ожидаемо, потому как в сети она была три дня назад.

На пробу перевожу ей денег с припиской «Ведьма, вытащи меня из бана». Банк отклоняет операцию.

Заебись.

Вызваниваю Беса, но тот ничем порадовать не может. Телефон Ведьмы недоступен, а Кара не знает, где она.

Черт, а если Вера заразилась этим сраным ротавирусом и теперь проклинает меня на все лады?

Когда раздается требовательный стук в дверь, я, успев основательно накрутить себя, испытываю прилив щенячьей надежды.

А вдруг это она?

Распахиваю дверь и тут же скисаю, пялясь на батину помощницу.

Мышь Юля в ответ тоже таращит на меня свои зенки.

— Тимофей Алексеевич, здравствуйте. Извините за беспокойство, но Алексей Михайлович просил вам передать, — пищит она и тянет мне небольшой бумажный пакет.

Приваливаюсь к дверному косяку — типа мачо, а по факту едва не стекаю соплей от слабости. Качаю башкой, не спеша брать подношение в руки.

— Мне ничего не надо.

Мы вроде с батей уже всё выяснили три дня назад.

Глаза Мыши округляются еще больше.

— Но что мне тогда делать с ними? — растерянно лепечет.

— Себе оставь, — брякаю первое, что приходит в голову.

Мне вот вообще сейчас не до разборок с отцом.

— Зачем мне часы? — робко блеет Юля. — Вы у Виктора в машине забыли.

Часы?

Заглядываю в пакет, и пазл наконец со щелчком встает на место. А вместе с ним к хуям разблокируются все воспоминания того ебаного вечера.

До малейших, сука, деталей.

Вот я блюю в тачке Виктора.

Вот поднимаю с асфальта браслет, который подарил Ведьме.

Вот я опрокидываю стопку за стопкой, отмахиваясь от навязчивых поглаживаний какой-то левой потаскухи.

Вот я записываю сториз, чтобы Вера точно увидела, какого мамкиного пирожка потеряла.

Ах да!

Вот я с надменным ебалом затираю ей ахинею, ощущая во рту привкус рвоты.

Бля-я-я.

Нахуя я ей это всё нагородил?!

Болезненно морщусь, переживая испанский стыд.

— Вам плохо? — испуганный голос Мыши напоминает о том, что у моей драмы есть зритель.

— Пиздец просто, — со стоном выдыхаю, сжимая в руке пакет.

— Мне скорую вызвать? — Девица тут же хватается за мобильник.

— Да не кипишуй так! — урезониваю ее рвение. — Помирать пока не собираюсь.

А стоило бы, да, Тимох? Че ты ей там наплел? «Ебешься на тройку?» Красава просто.

Удивительно, что Ведьма тебя только по ебалу погладила, а не кастрировала прям там.

Ты такой мудень тухложопый, Сафа, что это лечится исключительно лоботомией.

Че делать-то, блядь?

Мозги со скипом обрабатывают информацию.

Один хуй — надо ехать. А там разберемся по ситуации.

Кстати, о ситуации.

— Юль, в аптеку сгоняешь? — бросаю Мыши, хватая лопатник. — Купи что-нибудь противорвотное. Только чтоб усваивалось быстро, а то выблюю.

Пихаю ей деньги.

— Еще от поноса.

— Тоже, чтобы б-быстро? — с запинкой уточняет она и слегка розовеет.

— Главное, действенно.

Мышь деловито кивает и, развернувшись на сто восемьдесят, топает к лифту.

Подумав, торопливо окликаю ее:

— Юль!

— А?

Пересиливая себя, прошу:

— И памперсов пачку.

— На мальчика или на девочку?

— На мужика, блядь! — рявкаю,

Секундная пауза.

— Поняла, Тимофей Алексеевич, — отмирает она и с каменным лицом жмет на кнопку.

— Юль, — снова зову.

— Что-то еще забыли? Влажные салфетки? Антисептик? Пачку прокладок? — перечисляет.

По глазами вижу, что стебется.

Ладно, заслужил за тот раз.

— Маску купи. И себе тоже. — С ухмылкой добавляю: — А то тренировка сфинктера тебе обеспечена.

63. Вера. Маленький принц

«Можешь не переживать, я присматриваю за Олимпиадой Львовной».

Читаю

«Спасибо тебе».

Ксюха снова строчит что-то.

«Че врачи говорят?»

Перевожу взгляд в окно. Клены приветливо машут листьями, но гулять мне пока нельзя.

Что говорят врачи… А что они скажут в инфекционке?

Повезло, что не менингит. Повезло, что вовремя обратились. Повезло, что молодая.

Кругом одни плюсы.

Соседка по палате привлекает мое внимание.

— Сигареты не принесли?

Качаю головой, и она тут же поджимает недовольно губы.

Этой всё неймется. Если бы я ее слышала, то уже на стенку бы полезла: до чего непробиваемая баба.

В каждой передачке у нее пачка, которую демонстративно забирает медсестра, а потом еще пять минут выговаривает этой дуре, что с ее анамнезом нельзя курить. Грозится, что в следующий раз к ней придет заведующая моргом и покажет легкие курильщика.

Думаю, принеси та самая заведующая ей недельный труп — не проймет.

К счастью, все эти разборки проходят в абсолютной тишине.

Ага, я дико везучая.

Убираю телефон на тумбочку и отворачиваюсь к стенке. Сжимаюсь в комок и закрываю глаза.

Мне очень-очень повезло.

Ближе к вечернему обходу к нам заходит медсестра.

— Собирайся, Зайцева, тебя переселяют, — сообщает она мне и выжидающе стоит рядом с койкой.

— Куда?

— Куда надо.

Посчитав, что и так слишком много со мной возится, она отворачивается и снова отчитывает мою бедовую соседку.

Забираю свои скромные пожитки и иду следом за медсестрой.

Палата, куда она меня приводит, больше похожа на комнату в какой-нибудь гостинице. Больничная койка, свой душ и туалет, даже место креслу нашлось и телевизору.

Сердце взволнованно стучит, когда я думаю о том, кто мог мне обеспечить випку.

— Вот, держи.

Медсестра передает мне пакет. Тяжелый.

Заглядываю внутрь. Шоколад, пакеты дрип-кофе, фрукты, книги.

— Вы знаете, кто мне это всё организовал? — спрашиваю у медсестры.

Та недовольно хмурит брови.

— Мне какая разница?

Отдаю ей пачку кофе и конфеты:

— Возьмите, пожалуйста.

Добреет и отвечает уже с намеком на улыбку:

— Я не видела, но девчонки с поста говорят, что какая-то очень представительная дама просила. В общем, располагайся. За конфеты спасибо. — Она кивает мне за спину. — Если что нужно будет, кнопку нажмешь на панели.

Я остаюсь одна с ворохом вопросов в башке и нерациональной обидой в груди.

А чего ты ждала, Зайка? Что твой мажор что-то поймет и примчится сюда? Очнись, это не твоя история. Да и зафиналили вы ее красиво.

Осознание этого жжет в груди каленым железом.

Сажусь на широкий подоконник и смотрю в закатное небо.

Женщина…

Наверняка это МамЛера.

Грустно улыбаюсь и беру в руки телефон. Нужно же поблагодарить за заботу.

Пока я медитирую на экран, падает уведа от Ксюхи.

«Кент твой, кстати, приходил сегодня. Я ничего не сказала, если че, но в рожу плюнуть хотела».

Руки трясутся, а сердце сбивается с ритма и проваливается в желудок.

Тим? Зачем он искал меня?

Я так и не решаюсь задать этот вопрос Ксюхе.

Но зато до меня доходит, что за женщина могла организовать мне отдельную палату.

Попрошу пакет, откладывая в сторону продукты и всякие бытовые мелочи.

Удивленно смотрю на книги, читая названия: «Маленький принц», «Гордость и предубеждение», «Разум и чувства», «Отцы и дети», «Анна Каренина». С пожелтевшими страницами и тем самым, непередаваемым запахом: пыли, воска и типографской краски. На форзаце каждой крохотный оттиск штампа — в вензелях угадываются буквы «А» и «С».

Делитесь со мной своей личной коллекцией, Анастасия Романовна?

Еще раз перечитываю названия. Интересный выбор.

Или все-таки намек?

Грустно усмехаюсь, поглаживая корешок Принца. Я знаю сюжет этой истории и помню капризную Розу.

Тонко, очень тонко, Анастасия Романовна. Но не в кассу.

Я не нуждаюсь в заботе и на такие провокации больше не ведусь.

64. Вера. Последний гость

Неделю спустя

У кабинета МамЛеры сидят женщина и маленькая девочка. У малышки грустно опущены глазки, а ручки теребят подвеску матери, та устало смотрит в стену.

Они кого-то ждут?

Не успеваю ничего спросить, как дверь распахивается и выходит очень сильно расстроенный мужчина. Он подхватывает малышку на руки и что-то говорит женщине.

Эта сцена почему-то отзывается в душе тревогой.

— Что случилось, МамЛер? — с порога спрашиваю директора.

Она поднимает на меня глаза и тяжело вздыхает:

— У аппарата выявили брак. Родители обвиняют центр. Всё как всегда.

— Но это ведь не первый уже случай? — припоминаю и сажусь перед ее столом.

— Увы, детка, нет.

— Чем это опасно для них?

МамЛера снимает очки и потирает переносицу. Отводит взгляд в сторону, прежде чем ответить:

— У девочки диагностировали спазм лицевого нерва. В будущем понадобится операция по замене импланта. Отец девочки… — Она морщится. — Ну ты видела. Грозится судом и проверками.

— Но вы-то здесь при чем? — Развожу руками.

— Абсолютно не при чем. Брак выявили только сейчас. Когда мы устанавливали кохлеар, проверяли всё от и до. Проблема не в оборудовании… но родителям этого не объяснить.

Мне жаль, что на МамЛеру готовы спустить всех собак. Хотя она всегда идет навстречу своим подопечным.

— Ты по какому-то вопросу, Верочка? — она возвращает меня в реал, пододвигая к себе красную папку.

— Я работу нашла, — произношу, прижимая руку к шее и контролируя речь.

Надеюсь, звучу я достаточно громко.

— У знакомых ребят кофейня открылась, там все «наши».

Кручу пальцем возле уха.

— Я пока не смогу приезжать в центр. Восстановилась на учебе, и с сентября меня ждет универ.

— Понимаю, детка. — МамЛера ласково касается моей ладони. — Жить тоже на что-то нужно.

Она на секунду опускает взгляд на бумаги, и я невольно тоже.

Знакомое название «ИнтерМед» заставляет подскочить пульс. В лицо бросается краска, а ладони потеют.

Я вспомнила, где слышала последний раз это название… вместе с фамилией МамЛеры.

Не может быть!

В голове роятся мысли. В основном все нехорошие.

Что тогда отец Сафонова сказал про этот ИнтерМед?

«Отмывают деньги».

Это ведь не может быть правдой.

Господи, а вдруг эта фирма обманывает МамЛеру?!

Та, не догадываясь, о чем я сейчас думаю, размашисто ставит подпись в документах и закрывает папку. Поднимается с места.

— Что-то еще, Верочка?

— Нет, я пойду.

На негнущихся ногах встаю и иду к двери. Но в последний момент оборачиваюсь и вижу, как МамЛера вводит пароль в сейфе и убирает папку внутрь.

Здесь что-то не сходится.

В раздумьях приезжаю в кафе и заступаю на смену.

Николай — владелец заведения — сегодня обучает нового баристу, и мне периодически приходится выходить в зал, разносить заказы и убирать столы.

Здесь нет привычной

Нас в команде четверо, не считая кухни. Девчонки глухонемые, общаемся на жестовом.

Меня почти не колбасит от осознания, что мой мир изменился и стал тише. Наверное.

Только по ночам я лежу и смотрю в одну точку, пытаясь по привычке услышать хоть что-нибудь. Иногда мне кажется, что я слышу. Но это как фантомная боль в ампутированной конечности.

Иногда я думаю о Белобрысом уроде, намеренно разгоняя в душе злость и обиду. Потому что это тоже моя фантомная боль.

Он так и не приехал в больницу. А я, дура, ждала. Ждала и боялась. Правда не знаю, чего больше: что скучаю или что ненавижу.

Каждую гребаную ночь я генерирую тысячу диалогов с мажором, которые уже ему не скажу. И в моей голове он всякий раз отвечает своим искаженным голосом. Всегда что-то дерзкое и бесячее.

А сегодня под утро он снова мне приснился. И на этот раз просто смотрел молча. Проснувшись, я впервые испугалась, что скоро забуду его голос, как голоса моих родителей.

«Вер?»

Николай привлекает мое внимание, прикоснувшись к плечу.

— Я сегодня чуть раньше поеду. Закроешь всё здесь? — читаю по его губам.

Киваю.

— Конечно, без проблем.

До конца смены осталось всего полчаса.

— Не забудь последних гостей проводить, — с улыбкой произносит Николай и машет мне на прощание.

Да, у нас тут есть завсегдатай. Парень приходит с самого утра и работает до самого закрытия.

Девочки рассказывали, что один раз его чуть не заперли в кафе. Он очнулся, когда свет везде вырубился.

Сегодня компанию нашему трудоголику составил еще один посетитель. Судя по комплекции — тоже парень.

Кошусь на его массивную фигуру в толстовке с накинутым на голову капюшоном. Перед ним нетронутая чашка капучино.

Не понравилось? У нас отличная арабика.

Пожимаю плечами. Возможно, у бедолаги просто тяжелый день.

Спокойно прибираю столы.

Трудоголик успевает свалить до того, как мне приходится возвращать его в реал.

Остаемся с незнакомцем одни.

Подхожу к нему, вдыхая аромат парфюма, и сердце сразу ускоряется, а в животе всё скручивается в горячий узел.

Я знаю, у кого был точно такой же. В душе просыпается фантомная боль.

Зайцева, соберись! Вежливо выпроводи человека, закрой кафе и топай на автобус. Разберешься на запчасти дома.

Сглатываю и, касаясь рукой шеи, с неровным пульсом произношу:

— Простите, но мы закрываемся.

Последний гость медленно поворачивается ко мне и скидывает капюшон.

— Я уж думал, не дождусь, Ведьма.

65. Тим. Точка

У Веры глаза в пол-лица. Шарахается от меня, как от чумного.

Это неожиданно отдается болью в подреберье.

Криво ухмыляюсь, претерпевая вспышку:

— Не ждала?

Ведьма очень быстро берет себя в руки.

— Че надо?

И ни капли радости в зеленых, лихорадочно блестящих глазах.

— Например, поговорить? — бросаю, жадно разглядывая мою занозу.

Похудела еще больше. Вся какая-то прозрачная стала, об углы скул порезаться можно.

Я тоже не Бред Питт. После десятидневного марафона шмот висит как на скелете. Подсушился, блядь.

— А че, возле клуба мало поговорили? — язвит она и забирает чашку. — Или тебе память отшибло.

И смотрит. Смотрит неотрывно мне в глаза.

Меня когда-то раздражала эта ее привычка. Позже понял что к чему. А теперь вот радуюсь как сопляк, что не избегает взгляда.

Может, не всё еще сдохло в нашем лесу?

Сглатываю.

— Я извиниться хотел, Вер.

— Извинения больше не принимаются! Проваливай отсюда. — Обжигает меня презрением. — Ведь ты устал за мной бегать.

Да че ты злая какая?!

Тоже завожусь.

— Значит, не хочешь по-хорошему?

Молча закатывает глаза.

Окей.

— Кофе мне сделай, — бросаю нагло, а сам киплю внутри.

Блин, всё опять идет по звезде.

— Мы закрыты. — Ведьма растягивает губы в ядовитой улыбке.

Один взгляд на часы, и я тапаю по экрану планшета. Под гневное сопение Веры оформляю заказ и оплачиваю.

— У меня еще шесть минут. Поторопись, Ведьма. Я не люблю ждать.

Вальяжно откидываюсь на стойку.

Плеснув по мне концентрированной ненавистью, Вера топает к кофемашине.

— Яда добавь побольше, — роняю ей в спину.

Бля буду, она в этот капучино плюнет.

Ведьма сноровисто готовит кофе и с каменным выражением лица приносит мне бумажный стаканчик.

— Все-таки плюнула? — хмыкаю, принимая его.

Молчит и только злобно ухмыляется.

Делаю глоток, и рот обжигает жидким огнем.

Сука.

Жжет так, что слезы наворачиваются.

— Ты! — выплевываю. По ощущениям — лавой. Легкие отказываются нормально качать кислород.

Ведьма мстительно щурит глаза.

— Беги! — хриплю, мечтая схватить ее за тощую шею и…

Вера срывается с места. Несется от меня и прячется за ближайшей дверью.

Выломать деревяху — не проблема. Вваливаюсь внутрь какой-то каморки с диванчиком и кулером.

Зажимаю Ведьму в угол. Хватаю за руки.

— Не пожалела перца, стерва?

В ответ она пытается приласкать меня коленом в пах, но я блокирую ее попытку. Вклиниваюсь бедром между ее ног, распинаю.

— Ненавижу! — верещит, дергаясь и распаляя меня все сильнее.

— Я тебя сейчас тоже! — рявкаю и набрасываюсь на ее рот.

Вера кусает меня за губу. Шиплю, усиливая натиск. Вжимаю ее тело в свое.

До дури хочу эту стерву. До звезд в глазах.

Ведьма чуть приоткрывает рот — явно чтобы послать меня нахуй, — и я толкаюсь внутрь. По-хозяйски орудую у нее внутри.

Сдавайся!

Сменяю напор на нежные касания.

Пожалуйста!

Ведьма с тихим всхлипом подается навстречу.

И маски срывает к хуям.

Жадно целуемся, лихорадочно избавляясь от одежды. Внутри всё дрожит и вибрирует от предвкушения.

Подхватываю Ведьму на руки и вжимаю лопатками в стену. Вхожу, дурея от ощущений.

Стонем оба, переживая этот момент. А потом срываемся в бешеный ритм. Творим полную аморалку, отключив на время мозги.

— Ведьма проклятая, — рвано выдыхаю ей в шею, чувствуя приближение ее пика. — Душу мне всю вымотала!

Дергает плечом, будто хочет сбросить с себя мои слова.

Молчит. Только вцепляется в меня коготками, распахивая в немом крике рот.

Замедляюсь, продлевая ее ощущения.

— Люблю тебя, — стону, высказывая из нее в последний момент.

Дышим, смешивая дыхание.

Бодаю ее лоб своим.

— Может, скажешь мне что-нибудь?

Поднимает на меня свои глаза. На могу прочесть, что в них, но, блядь, точно не то чувство, о котором я пиздел минуту назад.

— Получил, что хотел? — роняет едва слышно и прикусывает пунцовую губу.

Меня морозит от ее тона.

— Уходи.

— Вер?

— Уходи! — срывается на крик и толкает меня в грудь. — Не хочу тебя видеть!

Отворачивается от меня.

— Ну что тебе еще, блядь, надо!

Я и так весь твой.

— Мне? Ничего! Я ничего от тебя больше не хочу! Видеть тебя не хочу, слышать…

Осекается.

А меня будто кислотой облили. Больно так.

Хватит.

Рывком натягиваю на себя футболку. Вжикаю молнией джинс.

Под ненавистное молчание распахиваю дверь и ебашу об косяк, аж в ушах звенит.

Всё. Точка.

66. Вера. Жить

Смотрю на закрытую дверь, брошенную впопыхах толстовку Тима и медленно умираю.

Внутри всё плавится, сжимается до боли, как если бы там появилась супермассивная черная дыра.

Без сил стекаю на пол. Обхватываю колени, цепляясь за них как за последний рубеж, что удерживает меня от истерики.

Он ушел, Вер. И больше не придет.

Каждое слово, как выстрел, пробивает мою броню.

Ты сама его оттолкнула.

И это правильно.

Ребра тут же тисками скручивает, не вдохнуть от боли. В ушах звенит, но я знаю, что это фантом.

Моя бездна безмолвна и безжизненна, как открытый космос.

«У него всё будет хорошо, а ты теперь никчемная инвалидка», — добиваю себя контрольным в голову.

В груди давит, а потом будто что-то лопается, и я, рвано вздохнув в последний раз, срываюсь.

Слезы градом катятся по щекам, чертя горячие дорожки по коже.

Беззвучно открывая рот, я выплескиваю накопившееся отчаяние и всю ту боль, что неделями донимали меня.

Какая же никчемная. Жалкая. Дура.

Захлебываюсь рыданиями… и не сразу понимаю, что что-то не так.

Сквозь пелену вижу силуэт, но даже испугаться не успеваю, как меня с силой вжимают в грудь.

Тим!

Знакомые запах и тепло доламывают последние остатки брони, и я, вцепившись в него, самозабвенно вою.

— Зачем ты вернулся? — скулю, размазывая слезы и сопли по его футболке.

Тим обхватывает ладонями мое лицо. Глаза серьезные, брови сведены вместе.

Он злится.

Конечно, злится. Я столько всего ему наговорила. И сейчас он тоже скажет мне что-то… что окончательно меня убьет.

— Да потому что я люблю тебя, дуру!

Что?

Смотрю на него во все глаза, смаргивая соленые слезы.

Жар затапливает дыру в груди, а сердце взволнованно ухает вниз.

— Я тоже люблю тебя, — дрожат мои губы. — Люблю и поэтому не хочу, чтобы ты стыдился меня!

— Что за чушь?

— Я больше не слышу, — признаюсь, ощущая горечь во рту. — Ничего больше не слышу.

Тим замирает. И я отвожу взгляд первой.

Не хочу его жалости. Не хочу видеть, как в любимых глазах гаснет свет и появляется понимание.

Я просто не выдержу.

Он мягко поднимает мой подбородок пальцем, вынуждая посмотреть на него.

— Глупая Ведьма, — шевелятся его губы. — Мне похуй.

Два слова, и будто бетонную плиту убрали. Дышать становится легче.

— Но… — начинаю, но Тим прижимает палец к моим губам.

Качает головой:

— Не беси, а? Я в тебя влип по самые яйца. — Вздыхает, закатывая глаза. — И не отлипну ближайшие лет… шестьдесят. К тому времени я тоже скорее всего оглохну или ослепну, и мы будем орать друг на друга, швыряясь вставными челюстями.

Робко улыбаюсь.

— Ты — это ты, Вер. — Бодает мой лоб своим. — И мне нужна именно такая радуга с ебанцой. Другие больше не вставляют.

Ревность вдруг поднимает голову, но я решаю чуть позже вынести Сафонову мозг.

Счастливая прячу свое лицо у него на груди, ощущая мощные и сильные толчки сердца моего мажора.

Всё потом.

А сейчас… сейчас просто хочется жить.

* * *

Прохладный ветерок касается разгоряченной кожи.

Лежу на груди Тима и ласково вожу пальцем по выступающим венкам на его руке.

Тим вырисовывает спирали и зигзаги на моей спине.

Мы голые, потные, но даже на секунду не хочу отлепляться от него. Мне впервые за несколько дней хорошо и спокойно.

— Ты подсушился, — сообщаю ему, приподнимаясь и обводя слишком сильно выступающие ключицы.

В ответ он криво ухмыляется:

— Есть такое.

— Ты не приехал ко мне в больницу.

Изобличающе тычу в него пальцем, перехватывает мою ладошку и целует в центр.

— Прости. Сам был не в кондиции. Анастасия Романовна справилась лучше меня.

— Бухал? Ой! — Получаю укус и щипок за попу.

— Если бы. — Лыбится, сверкая зубами. — Думал, пропишусь в толчке.

Я слушаю краткий пересказ его скитаний до унитаза и обратно и ржу.

Вроде жалко его, но, один хрен, смешно.

— Это тебе за сториз с телками! — заявляю мстительно.

— Ага. Прокляла меня, Ведьма. Еще и перцем сегодня угостила, зараза! Вот за что ты так с моей задницей?

Тим вдруг резко переворачивается, увлекая меня за собой. С писком оказываюсь под ним. Принимаю жадные поцелуи. Между бедер тянет от предвкушения.

— Погоди! — вдруг вспоминаю и отрываю его голову от моей груди. — А как же Ксюха? Ты же ездил ко мне…

Тим жует губу и со смешком выдает:

— Тебе лучше не знать, на какие жертвы я пошел ради тебя!

67. Вера. Надеяться и ждать

И вот я снова в клинике Анастасии Романовны.

Снова томограф, только на этот раз я успеваю даже подремать, пока они сканируют мою башку.

Забор крови — да легко.

В инфекционке со мной никто не миндальничал, и лютый страх, который, казалось, уже въелся под кожу, сбавил обороты.

А может, виной тому стали обстоятельства и моя глухота. Но теперь меня не колбасит от вида пары алых капель на гемостатической салфетке.

— Не томите, Юрий Александрович, — обращаюсь я к сурдологу, сдерживая в себе отчаянное желание сбежать.

Нельзя, Заяц. Это светило ради тебя приехало из столицы.

Тим ободряюще сжимает мою холодную ладошку.

— Жить-то буду? — пытаюсь шутить.

— Будете, Вера, — вздыхает врач и разворачивает ко мне монитор. — Смотрите.

Он водит ручкой по снимку.

— Вот здесь, видите это затемнение? Это очаг поражения.

На самом деле там одно сплошное черное пятно.

— Слуховой нерв поврежден, и часть нейронов, к сожалению, погибла безвозвратно.

Внутри всё обрывается. Я задерживаю дыхание, впиваясь пальцами в ладонь Тима.

— Но, — Юрий Александрович делает паузу и увеличивает изображение, — посмотрите вот сюда. Видите эту тоненькую белую полоску?

Напряженно киваю. Толщиной не больше волоса.

— Это здоровая ткань. Примерно десять процентов клеток остались жизнеспособны. В основном, базальные клетки выстилки. Такие же есть и внутри улитки. Но это хорошо.

— Десять процентов, так мало! — едва двигаю губами.

— Зря вы так, Вера, они ж и обидеться могут, — Юрий Александрович с улыбкой журит меня. — У этих крошек есть уникальная способность. Они могут дифференцироваться и частично взять функцию пораженных клеток на себя. Не

Пульс ускоряется, когда до меня доходит смысл его слов.

— И что? Я буду слышать?

— Без слухового аппарата, увы, нет. И диапазон звуков будет минимальным, но частично восстановиться сможете. — Он делает паузу. — Однако, есть и другой путь. Вера, вы когда-нибудь слышали про CAR-T-терапию в онкологии?

Пожимаю плечами, переглядываясь с Тимом.

— Отдаленно.

— Если кратко, то ученые нашли способ перепрограммировать собственные Т-лимфоциты пациента, чтобы те атаковали раковые клетки. Коллеги-сурдологи из Китая пошли по аналогичному пути, только с другим вектором. Генная стимуляция базальных клеток. Они использовали специально сконструированный вирус-носитель, который доставляет факторы роста прямо в поврежденный орган. Гениально же!

Я хмурюсь, пытаясь переварить информацию.

— То есть… пациенту вживляется вирус, чтобы он переболел? — задумчиво роняет Тим.

— Ну всё не настолько буквально, — усмехается Юрий Александрович. — Вирус-носитель в данном случае просто контейнер. Его задача — протащить нужные гены внутрь живых базальных клеток и дать им простую команду: «Делитесь».

Облизываю пересохшие губы.

— И сколько клеток оживит этот вирус?

Юрий Александрович смотрит на снимок, прикидывая что-то в уме.

— При удачном сценарии — процентов пятьдесят-шестьдесят. Теоретически. Но я не хочу давать ложных надежд. Китайские коллеги в первой фазе клинических испытаний получили устойчивую ремиссию у пациентов с нейросенсорной тугоухостью. Результаты обнадеживающие. Часть пациентов вернула до шестидесяти процентов утраченного слуха.

Я не решаюсь задать главный вопрос, но это делает за меня Тим:

— Вы говорите про Китай… А у нас в стране такая технология есть?

По лицу врача я всё понимаю еще до того, как он начинает говорить:

— Увы. Лицензирование, сопутствующие документы, производство векторов… Это вопрос времени и ресурсов. Лет через пять, может быть, шесть.

Пять лет.

Я сглатываю пересохшим горлом, бросая тревожный взгляд на Тима.

Он мягко сжимает мою ладонь в молчаливой поддержке.

Пять лет — это долго.

Смотрю на снимок, различая на нем вкрапления белых точек. Мои живые клеточки. Десять процентов базальной выстилки и вполне реальный шанс, что я когда-нибудь буду слышать.

Ради этого стоит подождать.

— А что мне делать сейчас?

— Сейчас? — У Юрия Александровича брови подскакивают вверх. — Жить, конечно! И жить пол-но-цен-но.

Взгляд его теплеет.

— Вы молодая, Вера. У вас всё впереди. Не теряйте надежду. А через пять лет, когда технология дойдет до наших клиник, вы будете первой в очереди на генную стимуляцию. Ваши базальные клетки никуда не денутся. Вы только берегите себя.

— Спасибо вам, — говорю искренне и поднимаюсь.

Прощаемся с доктором и идем с Тимом по коридору на выход.

— Пять лет, — говорю я ему на крыльце.

Он обхватывает меня за плечи и проникновенно смотрит в глаза.

— Похуй, пляшем. Просто помни, Ведьма, мы в ответе за тех, кого придрочили…

Шлепаю его по плечу, делая большие глаза.

— Пошляк. Услышит же кто-нибудь!

Склоняется ниже:

— Ну тогда накинь эти пять к моим шестьдесят. Терять уже нечего.

Стараюсь улыбнуться, но получается плохо.

— Вот, держи, — Тим протягивает мне ключи, хлопая себя по карману джинсов. — Прыгай в тачку, я мобильник забыл. Ща вернусь.

Пока жду его, прокручиваю в голове слова Юрия Александровича.

Что ж, надеяться и ждать — это я могу.

68. Вера. Ответы на вопросы

Задумчиво катаю последнего мармеладного мишку в вазочке.

Еще до того, как Тим ласково касается моей щеки, я уже чувствую его присутствие. Мое тело словно камертон реагирует на малейшие колебания в воздухе.

— Не спится? — Он садится напротив.

Заспанный, со следом от подушки на лице. Такой родной и милый, что сердце сжимается от нежности.

— Этот метод «кар-ти»… не выходит у меня из головы, — делюсь с ним.

— Боишься, что он не поможет? — Тим легко считывает мой главный страх.

Боюсь. Потому что уже поверила в то, что у меня есть надежда.

Киваю, не в силах сказать это вслух.

— Иди сюда, — он манит меня пальцами, и я перебираюсь к нему на колени.

— Даже если эта хуйня тебе не поможет, — произносит, глядя мне в глаза. — Я всё равно не оставлю тебя в покое. Выучу ваш инопланетянский язык, и мы будем сраться как приличные люди. Молча. А трахаться, один хуй, будем, как неприличные.

Фыркаю.

— Расслабься.

Тим ведет пальцем по кромке моего уха, рассыпая по телу мурашки.

— У моей Зайки есть не только чудесные ушки, но и очень узенькая и горячая норка…

— Придурок! — щипаю его за плечо и показываю это слово на жестах.

Тим ловит мой кулачок и целует сжатые пальцы.

— Но твой же, Ведьма. Еще скажи, что не рада такого жеребца захомутать?!

Закатываю глаза, а сама ласково запускаю ладонь ему в волосы. Глажу отросший ежик, балдея от тактильных ощущений.

Рада. И до сих пор не верю своему счастью.

— Эй, Ведьма, мне-то можно что-то вслух сказать? — Тим ворчливо поджимает губы.

— Я люблю тебя, — признаюсь в самом главном.

— То-то же!

Какое-то время мы молчим, думая каждый о своем.

В объятиях Тима так уютно и тепло.

— Знаешь, что еще не дает мне покоя? — все-таки решаюсь признаться. — Какая-то странная история с МамЛерой и фирмой, что упоминал твой отец.

Брови Тима сходятся вместе.

— А поподробнее?

И я рассказываю всё, что мне известно.

— …а недавно я видела девочку в центре. Совсем крошка. Ей поставили кохлеар, и что-то пошло не так. МамЛера сказала, что брак исключен, но я… — сглатываю. — Твой отец сказал, что эта фирма, «ИнтерМед»… что они отмывают деньги. А я потом увидела у нее на столе документы. Это они! И МамЛера спрятала их в сейф.

Прикусив губу, все-таки произношу главное:

— В центре есть бухгалтер и такие вещи обычно хранятся у нее. Зачем прятать документы в сейф?

— Может, затем, что они не обычные?

Я напряженно думаю о связи МамЛеры с фирмой.

— Ладно, поехали, — Тим аккуратно ссаживает меня с колен.

— Куда?

— Искать ответы на вопросы.

Уже в машине, глядя, как проносятся мимо огни ночного города, спрашиваю:

— Ты же не думаешь забраться к ней в кабинет и вскрыть сейф?

Тим бросает на меня насмешливый взгляд.

— Я что, похож на совсем отбитого гопника?

— Иногда, да.

Смеется, качая головой.

— Не, Ведьма, мне не улыбается присесть из-за твоей директрисы-крысы. Так что едем по другому адресу.

Мы паркуемся у обычной серой хрущевки.

— Ты бывал здесь раньше?

— Пару раз.

Лифта нет, и мы поднимаемся на четвертый этаж пешком.

Дверь открывает парень лет двадцати пяти. В мятой футболке и таких же мятых штанах. На ногах тапки в виде

— Ага, заходите, — кивает он, поправляя очки.

Квартира больше похожа на склад электроники. В комнате, куда мы проходим, на всех поверхностях мониторы и системники, куча проводов и каких-то гаджетов.

— Вера, Дэн, — кратко представляет нас Тим. — Дэн лучший кракер из всех, кого я знаю.

Тот усмехается и плюхается в кресло.

— Что ищем?

Бросаю вопросительный взгляд на Тима.

— Всю информацию на вот эту бабцу.

Протягивает ему стикер, куда я выписала всё, что мне было известно о МамЛере.

— Че, еще одна хитрозадая старая залупа, которая решила, что продала хату под влиянием мошенников? — спрашивает Дэн, пробегаясь пальцами по клавишам.

— Если бы, — односложно отвечает Тим.

Дэн просто кивает. На экране вспыхивают окна, сменяя друг друга. Я даже не успеваю читать.

— Занятная тетка, — бросает Дэн через минут десять поисков.

— Поподробней.

— Ну, у нее помимо ребы еще пять фирм. Три в Москве, две на Кипре. «ИнтерМед» — одна из них. Учредитель номинально не она, но цепочку отследить несложно.

Я замираю.

— Бабки из ребы, — продолжает Дэн, разворчивая на экранах таблицы. — Уходят сначала на счета «ИнтерМед». Видишь, да?

Тим кивает, а я ни черта не вижу.

В голове вакуум.

— А оттуда уже перегоняются на счета физлиц.

Еще ворох каких-то документов с бесконечными строчками из цифр.

— Ну и в окончалове падают на офшоры. А там — ищи, свищи ветра в поле.

— Посмотри, чем эта фирма вообще занимается, — просит Тим, мрачно гипнотизируя экран.

Стою оглушенная, хотя, куда уж больше-то.

Не могу поверить, что всё это правда.

МамЛера.

Та, которая всегда говорила, что центр — ее второй дом. Переживала за каждого ребенка, как за родного. Выбивала гранты и субсидии…

Всё это время она смотрела мне в глаза… и врала.

Выхожу из квартиры и спускаюсь к машине. Привалившись к капоту, жду Тима и бездумно пялюсь в черноту ночи.

Внутри пустота.

Как ты могла, МамЛер? Я же тебе верила! А эти дети… в чем они виноваты?

Обхватываю себя за плечи, вдоль позвоночника прокатывается озноб.

Тим появляется через минуту. Он обнимает меня, мягко разворачивая к себе.

Молчаливо жду, что он скажет.

— Липа с имплантами. И эта пизда не одна работает, Вер. Бля буду, у нее в Минздраве и фондах свои подвязы. И каждый из них отрывает себе кусок пожирней.

Пустота в груди заполняется обжигающей, как расплавленный металл, яростью.

— Я же доверяла ей как матери, Тим. Как матери! А она…

Слова застревают в горле. Сглатываю болючий ком, сжимая кулаки.

— Тварь! Я бы ее ударила. Честно. Всё лицо бы превратила в фарш!

— Остынь, боевая Зая. — раскрывает ладонь, показывая мне флешку. — Есть идея получше. Как насчет холодной мести?

69. Тим. Драма

Три недели спустя

— От лица администрации центра и от себя лично я благодарю Алексея Михайловича и его команду за всё, что они для нас сделали! Это огромный вклад в будущее наших детей! — речь старой пизды разносится из динамиков по всему залу.

Отец с делегацией спонсоров сидят на первом ряду и слушают ее с улыбками. Фотографы шныряют по залу, щелкая вспышками. Братия с федеральных каналов что-то вещает на камеры.

Последним мы вчера жирно намекнули на сенсацию, ага. И теперь они нетерпеливо водят жалами в предвкушении «горячего» контента.

— Смотри-ка, о детях вспомнила, — хмыкает Лекс. — Сто шестьдесят восемь из них инвалидами сделала…

— Т-ш-ш, — шикает на него Столица. — Потише, Саш! И хватит уже сверлить ее такими взглядами, а то еще сбежит раньше времени.

Нет. Эта мразь никуда уже не сбежит.

Морщусь и смотрю на часы.

Ну где ты там, Ведьма? У меня уже уши вянут от этого пиздежа.

Пишу Вере, в ответ получаю короткое: «Идем».

Отлично, пора финалить.

К моменту, когда Конюхова, стискивая в когтях подаренный чек, под бурные аплодисменты отходит от трибуны, двери распахиваются и в зал потоком валит народ. Женщины, мужчины, дети.

Я смотрю в лицо каждого.

За эти три недели мы совместными усилиями смогли найти девяносто три жертвы. Убедить прийти сюда и публично обвинить старую суку в преступлении удалось сорок восемь из них. Кто-то не захотел ворошить прошлое, кого-то уже давно нет в стране, кто-то побоялся последствий. Мы никого не тащили силой.

Но сейчас эти сорок восемь человек — доказательство того произвола, что годами творили эти твари и богатели.

Кто-то очень вовремя вырубает музыку, и наступает гнетущая тишина.

— Простите, что происходит? — Конюхова напряженно оглядывает толпу, в глазах суки вижу испуг.

Правильно, бойся!

Вера заходит последней в компании нашего семейного юриста и прокурора.

Спасибо отцу Хасана, что выслушал нас и пошел навстречу, сведя с нужными людьми в органах.

Поднимаюсь со своего места и иду ближе к сцене. Моя Ведьма поднимается по ступенькам с гордо поднятой головой, держа небольшую коробку перед собой как знамя.

— Верочка? И ты здесь? — голос старой суки дает петуха.

Зайцева подходит вплотную и пару секунд просто молча смотрит в глаза Конюховой.

— Это вам, Валерия Дмитриевна, — ее голос звучит глухо, но микрофон разносит его по залу, рождая эхо.

— Мне? Не стоило. — Конюхова обмахивается ладонью и, хохотнув, добавляет: — Вера, ты меня пугаешь. Что случилось, детка? Кто эти люди?

— А вы не помните?

В ответ лицемерная тварь изображает недоумение.

Вера снимает крышку с коробки и пихает ее в руки Конюховой. Взгляд той падает на содержимое, и лицо стремительно бледнеет.

— Сто шестьдесят восемь, — произносит тихо Вера и продолжает громче, положив ладонь на шею: — Сто шестьдесят восемь бракованных имплантов.

Ее голос набирает силу.

— Именно столько вы приобрели кохлеаров у своей же фирмы и поставили подопечным «Тишины», уверяя, что они исправны.

Коробка падает из рук Конюховой, и пластиковые элементы разлетаются по полу.

— Это какое-то недоразумение… — начинает она, тряся губами и рыская взглядом по залу.

— Они вам верили! — срывается Ведьма на крик. — А вы смотрели в их глаза и нагло врали. Да как вас земля-то носит после такого? Как вы спите, зная, что своими руками лишили этих людей последней надежды на чудо?!

Вера, всхлипывая, закрывает лицо ладонями, и я бегу к ней. Прижимаю к себе, пряча от всего мира.

Моя богиня справедливости.

Увожу ее вниз, к отцу.

Юрист поднимается к Конюховой и ознакамливает ту с коллективным иском. Дальше в дело вступает прокурор, зачитывая обвинения по статьям о мошенничестве в особо крупном размере и о причинении тяжкого вреда здоровью группе лиц.

Покачнувшись, Конюхова оседает на пол. Ей помогают подняться и выводят из зала. Телевизионщики, едва не

— Ну всё, всё, — приговариваю, ласково стрирая слезы со щек Веры. — Ее набутылят по полной.

Киваю отцу, благодаря за помощь. И за то, что согласился поучаствовать в этом фарсе.

— Что теперь будет с центром? — Вера заглядывает мне в глаза.

— Вероятнее всего, закроют на время разбирательства, — произносит Татьяна, подходя ближе и протягивая Вере бутылку воды.

— А как же дети?

— Ну, Тимофей Алексеевич, делитесь уже, — подначивает меня Татьяна.

Не скажу, что я возлюбил эту стерву в одночасье, но она уже и не бесит меня так, как раньше. Татьяна оказала нам неоценимую помощь с поисками пострадавших, а потом и с налаживанием контактов.

— Ба решила расширить полномочия своего фонда и готова взять заботу о подопечных центра на себя.

Ведьма смотрит в ответ распахнутыми от шока глазами, а потом бросается меня обнимать. Ну… я бы назвал это удушением.

— Ты! И не сказал мне ни слова! — сердито выговаривает, пихая мне бутылкой в живот. — Я тебя прибью когда-нибудь!

— Скучать будешь, Ведьма.

Лекс с Карой подваливают к нам.

— А я тебе говорил, — лыбится Бес, — что правильного икрана ты выбрал. Главное, оседлать…

Столица с рычанием бьет Беса по плечу.

Со смешком даю братишке «пять». Обнимаю свою занозу и говорю:

— Гоу пожрем где-нибудь? А то после такой лютой драмы кишки сводит.

— У тебя только жратва на уме, — Ведьма с понтом дела закатывает глаза.

— Нет, еще трахаться, — стебу ее и тут же получаю щипок.

— Ты прекратишь когда-нибудь пошли́ть?

— Лет через… шестьдесят пять.

70. Вера. Тим. На удачу

Вера

— Поль, — Кара ласково накрывает ладонью пальцы подруги. — Ты теперь каждый самолет провожать будешь?

Полина резко отводит взгляд от взлетной полосы и переводит его на чашку с чаем.

Ее уголки губ ползут вниз, когда она произносит:

— Простите, девочки.

— Ну ты чего приуныла? — Обнимаю ее. — Вернется твой капитан с шайбой в зубах. Или без зубов.

Фыркает, а потом тяжко вздыхает, краснея.

— Да не мой он.

— Всё будет хорошо. Просто верь, — говорю ей и поворачиваю голову в сторону стоек регистрации.

Парни дурачатся, бренча что-то на гитаре.

Анастасия Романовна, сидя за соседним столиком, смотрит на это всё со снисходительной улыбкой, пряча ее за чашкой кофе. И даже не ругается, что мы прогуляли универ.

Сегодня первое сентября, и вместо пар мы приехали в аэропорт, чтобы проводить ее в командировку.

— Анастасия Романовна, а надолго вы в Шанхай? — спрашивает Кара.

— Как пойдет, — отвечает бабушка Тима и при этом странно на меня смотрит.

А я чего? Ничего.

Восстановилась, с завтрашнего дня буду грызть гранит науки. Поля, добрая душа, нарыла мне все лекции за семестр, и я могу со спокойной совестью готовиться к сессии, не переживая, что что-то пропущу из-за своих ушей.

— Посадку объявили, пойдем! — тянет меня Кара.

Высматриваю парней, но вижу только Севу с гитарой. Алекс и Тим куда-то успели свинтить.

У таможни тепло прощаюсь с Анастасией Романовной.

— Не переживайте, мы позаботимся о Данте, — говорю, обнимая ее.

— Я и не переживаю, милая, — растягивает губы в улыбке, глядя мне куда-то за спину. — Уверена, мой оболтус со всем справится.

Оборачиваюсь и наконец вижу Тима. Перевожу удивленный взгляд на огромный чемодан у его ног.

Он шагает ко мне ближе и вытаскивает из-за спины игрушку.

— Это тебе.

Непонимающе смотрю на маленькую панду. Она в лапках держит сложенную вдвое бумажку.

Вытягиваю и разворачиваю. Посадочный талон на мое имя. Рейс… до Шанхая!

Сглатываю, ощущая как дрожат руки.

— Что всё это значит?

Тим, улыбаясь, пожимает плечами:

— Я решил, что пять лет ждать не обязательно. И раз уж китайские вундеркинды в этом преуспели…

Сердце пропускает удар, когда до меня доходит.

Пораженно смотрю на счастливых друзей.

— Вы всё знали?

— Догадывались! — Кара подмигивает мне и доверительно сообщает: — Кто-то должен был ему подсказать, что сейчас актуально и модно. О, и я тебе положила с собой самый мощный повербанк. Шли фоточки.

— Желаем тебе успешной терапии, Вера! — Поля складывает ладошки перед собой.

— Давай, Зайцева, возвращайся и надери этому бабуину зад, — говорит мне Алекс и проводит рукой по струнам.

Они что, петь собрались?

Саундтрек: Ника Оболенская «Моя Вера».

— Пусть говорят, я хулиган, белобрысый гад… — широко раскрывая рты, горланят все.

Поля, пританцовывая, всё снимает на телефон.

Вот же… черти!

Смотрю на них в немом шоке, а потом врезаюсь в любимые серые глаза.

— Ты моя Вера и сомнений больше нет! — подпевает Тим, кружа меня в подобии медляка.

Слезы наворачиваются, и я даже пару раз шмыгаю носом.

— Э, нет, Ведьма! На борт нельзя проносить лишнюю жидкость, — подкалывает он меня, целуя в кончик носа. — Обещай мне кое-что, Вер.

— Что?

— Ты сначала пообещай, — хитро лыбится. — Два раза.

— Опять что-то из пошлятины? — незаметно пихаю его в бок.

— Неа. Обещай, Ведьма. Ну!

И Тим пользуется запрещенным приемом, зацеловывает меня до состояния сахарной ваты — сладкой и воздушной.

— Ну ла-а-адно.

Он отводит меня чуть в сторону.

— Первое. Пообещай, что не сдашься, Ведьма.

Смотрит так пронзительно, в самую душу.

Я помню про шансы, поэтому решительно киваю.

Я не сдамся. Я буду верить до последнего в свои базальные клеточки.

— И второе. — Тим выглядит непривычно взволнованным. — Ты заглянешь в карман этого медведя, когда будешь уверена во мне на двести процентов…

Мое сердце вдруг подскакивает к горлу, а колени слабеют.

Это же не оно?! Не то, что я думаю?

— Ты… — выдыхаю рвано, не контролируя свой голос.

— Я тебя люблю, моя самая вредная Ведьма на свете. Возвращайся…

Он прижимается к моим губам. Сладко и до дрожи целует.

— Возвращайся всегда ко мне.

Вся в растрепанных чувствах иду к стойке таможенного контроля. Всё будто во сне.

На языке вертятся вопросы. А что будет с учебой? А как же моя бабуля? А вообще… А-а-а!

Голова кругом.

— Вера, он обо всем позаботится, — говорит мне спокойная, как шаолиньский монах, Анастасия Романовна.

Бросаю последний взгляд на Тима, и двери терминала отрезают его от меня.

Ты такая трусиха, Зайцева!

Следом за бабушкой Сафонова сдаю вещи и багаж на ленту. Последней в контейнер кладу панду. Тот медленно ползет в зев сканера.

Господи, да что я творю?!

Под шокированными взглядами сотрудников я бросаюсь к лотку и вытаскиваю медведя.

Ко мне тут же спешит охранник, что-то строго выговаривая.

— Подождите! — кричу, засовывая пальцы в кармашек на боку панды. — Подождите, я забыла…

Вытаскиваю что-то круглое наружу и выдыхаю:

— Кольцо!

Раскрыв глаза,

Боже.

Тим

Провожаю взглядом фигурку Ведьмы.

Она машет мне на прощание, и двери терминала бесшумно закрываются за ней.

— Че, бро, зря пели? — Сева закидывает руку мне на плечо. — Не купилась на твои сладкие речи?

Криво ухмыляюсь, шутливо пробивая ему в солнышко:

— Не завидуй. Не всех ждет дома готовая невестушка с яблоком в зубах.

— Ой, не напоминай! — морщится. — Сегодня большой семейный ужин, и мое исчадие там будет с папан и маман. Я заранее готов притвориться мертвым, только бы не видеть эту жабешку.

— Сева! — ахает недовольно Столица. — Саш, твой друг идиот!

— Нет, он просто хочет жить.

— Бессонов, я ведь могу и вернуть тебе кольцо!

— А по жопе?

Ржем с Панчем, слушая их перепалку.

Я хочу схохмить про «стерпится-слюбится», но замечаю, как раскрываются двери терминала и там стоит моя Ведьма. С квадратными глазами.

«Ты с ума сошел?» — артикулирует мне губами и добавляет знаменитый жест «придурка».

Давно уже.

Она показывает мне кольцо на безымянном пальце и часто-часто кивает.

Верите? Будто крылья за спиной прорезались.

Под крики пацанов срываюсь к ней. Подхватываю на руки. Вера, плача, целует мое лицо, приговаривая, что я дурной, сумасшедший и самый коварный на свете из всех белобрысых гадов.

Ага. Согласен по всем пунктам.

Счастлив, пиздец просто. Сердце тарабанит на всю катушку, в крови разлив эндорфинов.

Кое-как удается договориться с охраной, что я не террорист и что уйду из таможенной зоны ровно через секунду.

Вот прям щас!

Только еще разок поцелую на удачу свою будущую жену.

Эпилог. Вера

Месяц спустя

Самолет проезжает по полосе последние метры и мягко останавливается.

В салоне раздаются нестройные хлопки, и я тоже пару раз ударяю ладонями. Просто для того, чтобы еще раз убедиться — я слышу.

Улыбка сама появляется на губах, а в глазах подозрительно пощипывает.

Я слышу. Мать вашу, я снова слышу!

Пока отдаленно и глухо, но нужно набраться терпения.

Доктор Чен, с которым мы не расставались целый месяц, предупредил, что процесс восстановления занимает от полугода до года.

После того, как вирус выполнил свою миссию и донес до моих спящих базальных клеток команду, начался первый этап. Клетки активно делились, спеша заменить собой погибших товарищей, а мы с доктором Ченом приготовились ждать.

Первым звуком, который я услышала, был хлопок двери, и я тогда разревелась, кажется, на всю больницу. Это случилось спустя три недели после начала терапии.

А всю последнюю неделю я «тренировалась», прислушиваясь к звукам вокруг.

Да, средние частоты — обычная человеческая речь, шум улицы — мне пока недоступны, но доктор Чен меня уверил, что через два-три месяца я смогу слышать их как все люди.

А через полгода он ждет меня снова в Шанхае, и тогда мы уже точно будем знать, какой процент слуха у меня восстановился.

Нервно облизываю губы, глядя, как к самолету приближается рукав телетрапа.

Тим.

Мы скоро увидимся.

От одной мысли, что он будет рядом, сердце начинает взволнованно стучать в горле, и я привычными движением кручу на пальце ободок кольца.

До сих пор поверить не могу, что этот наглый мажор сделал мне предложение. И я согласилась!

Я дико соскучилась по нему. Наши переписки на протяжении месяца напоминали больше приступы сумасшествия и эротомании.

Щеки начинает печь немилосердно, стоит вспомнить, что мы друг другу присылали.

Он обещал меня встретить.

Получаю свой багаж и выхожу в зону прилета.

Шарю по толпе, нервно сжимая ручку чемодана — так много лиц. Но потом глаза замечают огромный плакат с надписью «Ведьмам сюда».

Взвизгнув, лечу навстречу Тиму и падаю к нему в объятия.

Целую жадно его щеки, губы, подбородок, приговаривая, как заведенная:

— Невозможный. Белобрысый. Гад.

Тим фиксирует мой затылок и сминает губы, углубляя поцелуй. Хозяйничает во рту, успевая пожамкать мою задницу. И мысли тут же съезжают к… этому самому.

— Проткнешь меня своей колбасой, — ворчу, глядя в любимые глаза.

Хмыкает:

— Еще скажи, что не скучала по ней.

Скучала. По всему тебе.

Жмусь растроганно, вдыхая аромат его парфюма. Тим ласково касается моего лица:

— Ну, что там говорит твой доктор Чак-Чак?

По привычке читаю по губам и фыркаю.

— Он Чен. И он сказал, — набираю в грудь побольше воздуха и выпаливаю: — Сказал, что через пару месяцев я буду слышать почти так же, как все. А пока — только очень громкие звуки.

— Ну тогда…

Тим складывает ладони рупором и кричит:

— Я люблю тебя, Ведьма!

На нас оглядываются, удивленно смотрят, но мне плевать. Потому что я его слышу!

В груди распирает от запредельной эйфории. Еще немного, и я взлечу вверх, как воздушный шарик.

— Я люблю тебя, мое мажорище.

Еще несколько месяцев назад мне казалось, что между нами война, обоюдная ненависть и стена из предрассудков и обид. Но войны заканчиваются перемирием, стены рушатся, а ненависть… Она трансформировалась в самое светлое чувство на Земле.

Вжимаюсь носом Тиму в грудь, осознавая, какой сложный путь мы прошли вместе.

И сколько еще пройдем. Но самое главное, что мы сделаем это вместе.

БОНУС

— Ты его украл у костюмеров? — В шоке разглядываю прикид Тима. — Похож на Бонда… Хотя нет! На павлина.

Я бессовестно вру.

Ему идет эта чертова классика.

Черный цвет делает Тима взрослее и как-то строже. Загорелую кожу оттеняет белизна рубашки с той самой фигней, которую умные люди называют придурковатым словом «манишка», а люди попроще давно окрестили «мошонкой». Широкий пояс брюк, бабочка, запонки на манжетах — каждая деталь буквально кричит о роскоши и состоянии владельца.

— Эй! А куда дели моего белобрысого оболтуса, который пачкает пастой всё зеркало в ванной и вечно теряет носки? — не могу удержаться от подколки.

— Не душни, Ведьма. Я и тебе, кое-что прикупил. — Его губы расплываются в довольной ухмылке.

— Гонишь? — Качаю головой. — Я уже не уверена в том, что хочу продолжать…

— Сдаешься? — Тим радостно потирает руки.

Ах ты вредитель!

Мы всю неделю спорим, что классическая музыка проигрывает року и тяжелому металлу.

Мой «бабушкин пианист» стал в позу и заявил, что я просто ничего не смыслю в классике. И прямо таки навязал этот поход в оперу.

— Вот еще! — гримасничаю, а у самой сердечко взволнованно стучит.

— Но знай, если я усну и буду храпеть громче солистов, то во всём виноват ты… — бурчу, принимая из его рук чехол с чем-то невесомым и мягким.

— Тебе понравится! —

Решительно топаю в гардеробную и открываю чехол.

Святые ежики!

— Да ты издеваешься, — произношу тихо, а руки уже сами вытягивают нежную ткань, похожую на паутинку.

Выхожу к Тиму и ерничаю, пытаясь скрыть волнение:

— Мне не хватает только бабушки Императрицы и кулона «До встречи в Париже».

— Анастасии Романовне не брякни такого, запилит, — ржет Тим и чмокает в губы.

— Ты прекрасна, Ведьма! У меня привстал.

Поспешно выбираюсь из жарких объятий, потому что уже на опыте. Сафонову на всё становится похер, когда дело касается секса.

— Но-но-но, не сметь меня лапать! — грожу ему пальцем и ловлю наше отражение в большом зеркале.

Красиво.

На фоне крупного Тима кажусь статуэткой.

Чернильный бархат облегает фигуру как вторая кожа, небольшой шлейф из прозрачной паутинки тянется за спиной как крылья феи. Как в сказке.

Зачарованно смотрю на нас и прикусываю губу

— Ты очень соблазнительно это делаешь, — произносит хрипло Тим, касаясь кромки моего уха горячими губами.

Спускается на шею, плечо…

— Может, ну нахер эту оперу?

— Нет уж! — Мотаю головой. — Поехали.

Когда мы подъезжаем к театру оперы и балета, вся моя уверенность куда-то улетучивается.

Начинаю грызть ногти, доводя свой маникюр до состояния «идеально».

Вопросительно поворачиваю голову к Тиму. Он без слов понимает меня и отвечает со своей привычной улыбочкой:

— Не ссы, прорвемся.

Его большая горячая ладонь накрывает мои сцепленные в замок пальцы.

Я хочу съязвить что-то колкое, но Тим уже отпускает меня и, хлопнув дверью, огибает капот, чтобы подать руку.

— Прошу!

В театре разодетые мадамы и их кавалеры снуют туда-сюда, как косяк селедок, поблескивая золотыми и серебряными обвесами.

Тим тянет меня дальше, вверх по лестнице, и останавливается только у задрапированного красным бархатом балкона.

— Обалдеть! — восклицаю и ловлю его взгляд.

Тим жует улыбку и мягко подталкивает оторопевшую меня под зад.

Усаживаемся в первом ряду кресел. Опираюсь локтями и жадно всё разглядываю.

Вид — закачаешься! Сцена как на ладони. Оркестровая яма в мягкой подсветке. Да мне даже видно проклевывающуюся лысину на голове дирижера и пунцовые щеки у толстяка с огромной трубой. Сухая, как палка, тетка деловито откидывает крышку на клавишах огромного органа.

Народ потихоньку заполняет все места. Рядом присаживается старушка с моноклем в руках и, поджав губы в куриную жопку, неодобрительно косится на мои волосы.

Распрямляюсь, пряча от бабульки покоцанный маникюр.

— О, чуть не забыл! — Тим хлопает себя по лбу и жестом фокусника вытаскивает из кармана… тонкие перчатки!

Они точь-в-точь повторяют рисунок моих «крыльев» и надежно прячут от глазастой бабули мои руки.

Расслабляюсь. Будто именно перчаток мне не хватало больше всего.

— Спасибо, — шепчу Тиму.

А потом начинается представление.

Органная музыка проникает мне под кожу, вызывая неконтролируемое нашествие мурашек. Солисты исполняют арии, беря немыслимо высокие ноты.

Все два часа концерта я сижу, не дыша. Под конец слезы начинают печь глаза, потому что я никогда еще не слышала такой красоты.

Растроганно промакиваю уголки губ и не жалею ладоней, аплодируя и крича: «Браво».

Лысеющий маэстро раскланивается, вертясь как флюгер.

Скашиваю глаза на бабульку:

— И как, юная леди, вам понравилось? — она обращается явно ко мне.

И я не сдерживая широкой улыбки, кричу:

— Боже, это было так прекрасно, что я чуть не обоссалась от счастья!