В тени эмира. Шрамы на песке 2

Глава 1

Ирэн Блаватская

В тени эмира. Шрамы на песке 2

Вечером, когда Фалах вошел к Эми, то вначале даже растерялся: комната казалась совершенно безжизненной и пустой. Сделав несколько шагов вглубь, внимательно осмотрелся. Девушка сидела на полу в дальнем углу, между кроватью и стеной, крепко прижимая к себе диванную подушку и как будто прикрываясь ею… На ее бледном лице застыло выражение отрешенности, а в глазах, устремленных в пустоту, отражались отчаяние и боль…

Сердце мужчины дрогнуло: Эми была похожа на лань, загнанную в западню, уже отчаявшуюся выбраться на свободу, но не смирившуюся со своей участью добычи для хищника… Он никогда не видел ее такой — пугающей, отстраненной, далекой и одновременно притягательной и желанной. Она пробуждала в нем старые как мир инстинкты мужчины — инстинкты защиты своей женщины от всего мира и заботы о ней...

— Эми… девочка моя… что с тобой? — Быстро подошел к ней, протянул руки, чтобы поднять на ноги, обнять, согреть своим теплом, успокоить, шептать ей нежности, которых, пожалуй, никогда не произносил, потому что, зная ее отношение к себе, не хотел выглядеть в ее глазах наивным идиотом…

— Фалах… Ты? — Только сейчас она заметила его, глаза расширились. Сильнее прижимая подушку к обнаженному телу, подобрала ноги и выбросила руку вперед, останавливая его и, отрицательно качая головой, прошептала: — Нет… Не подходи…

— Что с тобой? Тебе плохо? — Он не мог на это спокойно смотреть и опустился на пол рядом с ней. Случайно коснулся ее коленом; вздрогнув, она сильнее вжалась в угол, стараясь отдалиться от него как можно дальше.

— Пожалуйста… не трогай меня сегодня… — взмолилась едва слышно. — Когда угодно: вчера, завтра, потом, но только не сегодня… Не сейчас… Пожалуйста.

— Эми, ты скажешь наконец, что происходит? — Он взял ее за плечи и внимательно всмотрелся в лицо.

— Фалах… не надо… не сегодня… прошу тебя… — шептали бледные губы. — Я не могу… Я не хочу… Услышь меня… Я не хочу… Я устала...

— Я не трону тебя… Только скажи, что с тобой?

— Какая разница? Мы ведь оба знаем, зачем ты пришел… Тебе же нужен только секс! — нервно выпалила и, горько усмехнувшись, добавила: — Не разочаровывай меня еще больше, хотя куда еще… не заставляй думать, что ты бездушное животное, для которого нет ничего святого, кроме как подмять под себя очередную самку… Уйди… прошу тебя…

Девушка была в том неутешительном состоянии, когда любое неосторожное слово, движение, взгляд могли оказаться фатальными для ее расшатанной психики... Она казалась совсем невменяемой, чем напугала его...

— Хорошо, я уйду, если ты этого хочешь…

— Хочу! — выпалила сразу, не дав ему договорить.

— Эми…

— Не надо, пожалуйста.

— Мы никогда не говорили с тобой… Как-то не довелось, не получилось у нас… Думаю, давно пришло время откровенно поговорить.

— Зачем? Тебе уже мало моего гребаного тела? Решил еще и душу распотрошить?

— Затем, что мы с тобой взрослые адекватные люди… Нам есть что обсудить.

— Именно поэтому нам обоим ясно, что диалога не получится: между нами пропасть, мы на разных полюсах, преследуем разные интересы… Ты хочешь красиво жить, а я всего лишь выжить. Ты свободен, а я в клетке. Ты хозяин, а я рабыня. Ты всесилен, а я ничто… как грязь под ногтями… — Она взглянула на него долгим, пронизывающим взглядом. — Мне продолжить или этого достаточно?

— Ты же неглупая девочка… Эми… Ты ведь понимаешь, что одно твое слово — и все изменится… все в твоих руках… Ты же мучаешь и себя, и меня. — Он протянул к ней руки; взвизгнув, она их отбросила.

— Не трогай меня... Ты обещал уйти… — задрожал ее голос. — Уходи… прошу тебя, уходи...

— Поговори со мной… Тебе станет легче, уверяю тебя…

— Легче? Хмм… Боюсь, что пока ты рядом, легче мне не станет… О чем бы мы ни говорили, но неравенство между нами будет проявляться во всем. Что же ты молчал тогда, когда я, как слепой котенок, блуждала в темноте среди чужих людей, лишившись памяти, не помня даже собственного имени... А ты все знал, и не просто молчал — ты жестоко пользовался этой ситуацией… видел, как я мучилась, и издевался надо мной… Фалах, ответь мне... Почему? Почему ты делал это? Почему ТОГДА ты не захотел поговорить со мной? Почему не протянул руку помощи, не вытянул меня из этой темноты? Что ты молчишь?

— Поверь мне, я не собирался обманывать тебя… и использовать вслепую тоже не собирался, но ты не дала мне ни единого шанса разрешить эту ситуацию мирным путем… Это долгий разговор, но в любое время, когда ты будешь готова меня выслушать, я все тебе объясню, честно и откровенно... Я знаю, ты меня поймешь.

— Ты мне все еще не объяснил, почему вернул меня назад в Хафрак? Гордый эмир не посчитал нужным опуститься до объяснений… — Она грустно усмехнулась. — Так все-таки почему? Будешь опять нести чушь про мое тело? Избавь меня от этого… у тебя таких тел — целый гарем… Можешь не опускаться… несложно догадаться почему... Чтобы устроить мне публичную порку и еще больше унизить за то, что посмела перед всем миром поставить под сомнение твой авторитет… и чтобы доказать всем, что твоя власть безгранична, от нее не скрыться, и так будет с каждым, кто посмеет ослушаться тебя… Ну? Угадала?

— Чувствую, что это не все, что ты хочешь мне сказать, — спокойно произнес он. — Говори, не сдерживайся… Как я уже сказал, мы все с тобой обсудим, но только тогда, когда ты будешь готова к этому...

— А почему оставил меня голышом, ты тоже мне объяснишь?

— Это было твоим желанием, хабибти… Я всего лишь пошел у тебя на поводу… Надеюсь, это послужит тебе уроком на будущее...

— А хочешь, я тебе объясню? Потому что дрессировал меня как зверушку. Но поверь, это все мелочи, и мне глубоко на это наплевать... Проблема в другом. Все дело в том, что ты можешь себе это позволить. Потому что я всецело в твоих руках, и каждый раз, стоит мне взбрыкнуть или ослушаться, ты будешь демонстрировать мне свою власть и тыкать мордой в мое бесправие… чтобы знала свое место и молчала… Может, я ошибаюсь? Так исправь меня…

— Девочка моя, пока ты не поймешь, куда ты попала, тебе будет сложно жить… Это Восток, хабибти. О каком равенстве ты говоришь? Не важно, кто я

— А если я не хочу… Не хочу жить в этом вашем гребаном мире по вашим правилам, чтить ваши дикие традиции… А если мне претит быть смиренной и покорной? Я не восточная женщина, это все не моё… Ты слышишь меня? Не моё и никогда не станет моим! — Ком в горле душил, мешал говорить, но нет, он не увидит ее слез, ее слабости... ни за что...

— Тебе нужно успокоиться, обдумать то, что я сказал, и принять это к сведению. Ты здесь, рядом со мной, и я не собираюсь отказываться от тебя и отпускать, и потому, хочешь ты этого или нет, но отныне это и твой мир тоже...

— Не надо все списывать на Восток, он здесь ни при чем, Фалах… Это твой личный мир… мир, в котором всё подчиняется твоим собственным правилам, твоим интересам, твоим прихотям и капризам… и тебе плевать, что при этом чувствую я…

— Хабибти… научись контролировать свои эмоции и вести себя достойно, как подобает женщине эмира. Все, что ты говоришь, говоришь под влиянием эмоций, и, можешь мне поверить, это не соответствует действительности… это глупости, потом ты все поймешь сама…

— Значит, вот каков мой статус — женщина эмира Хафрака… Но это опять твое решение, Фалах, меня об этом никто не спрашивал, и я своего согласия не давала...

— Я понимаю, ты злишься на меня, но поверь мне, Хафрак станет для тебя родным домом, здесь ты обретешь свое счастье и найдешь себя. — Мягко положил ей руку на затылок и, повернув лицом к себе, заглянул в глаза. — Я сделаю все для этого.

— Ты уже сделал все, что мог… Что еще тебе нужно от меня? — почти выкрикнула девушка, отталкивая его руки. Плечи затряслись, она с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться.

Она отчаянно нуждалась в тепле, в заботе, в простом человеческом участии — и сама же отталкивала все, что он пытался ей дать. Будто любое проявление нежности было опасно. Будто принять его поддержку означало признать собственную слабость. Поэтому между ними день за днем продолжалось это мучительное, выматывающее противостояние, в котором оба медленно сгорали изнутри.

Фалах слишком хорошо видел правду, которую Эми пыталась скрыть даже от самой себя. Ее силы были на исходе. Нервы натянуты до предела. Она вздрагивала от каждого резкого звука, все чаще замыкалась в себе, а в глазах поселилась та страшная пустота, которая появляется у человека, уставшего бороться.

И впервые за долгое время Фалах по-настоящему испугался. Не за отношения. Не за собственные чувства. За нее. Потому что отчетливо понял: еще немного, и Эми просто сломается. Окончательно. Безвозвратно. А значит, он больше не имел права бездействовать. Нужно было срочно что-то менять. Пока не стало слишком поздно.

— Иди ко мне, — прошептал едва слышно и протянул к ней руки.

— Не трогай меня, урод… дикарь, зверь… убери свои руки… ненавижу тебя… ненавижу! — кричала, захлебываясь от рыданий… рыдания перешли в истерику…

Мужчина выхватил подушку из ее рук и с силой отшвырнул в сторону. Вжимаясь в стену, она брыкалась, отбивалась от него, хаотично била его по рукам, по груди, по лицу, но, несмотря на все ее усилия, он просунул руку ей под колени, второй рукой обнял за спину и, принимая на себя все ее удары, крепко удерживая, рывком поднял и посадил к себе на колени.

— Варвар… тиран… ненавижу тебя, сволочь… все зло от тебя… отпусти меня! — Рыдания прерывали слова, она все еще старалась вырваться и ударить его побольней, но шансов не было. Крепко обвив руками, прижал ее лицом к своей груди. — Что тебе нужно от меня? Чего ты хочешь? Оставь мне в покое...

Все, что так долго копилось в душе тяжелым грузом: обиды, неопределенность, бессильный гнев, боль, тоска по прошлому, страх — наслаивалось друг на друга, бурлило и кипело, требуя выхода… Все то, что, не позволяя себе расслабиться, она держала глубоко внутри и лишь изредка выбиралось на свет в виде мелких протестов, возражений и незначительных демаршей… А теперь яростным вулканом вырывалось наружу, сметая все на своем пути, не сдерживаемое никем и ничем. Очевидно, чаша терпения была заполнена до самых краев, и сил себя сдерживать уже не осталось…

Это ведь был не просто обычный день. Сегодня день ее мамы, любимой мамы, которая была такой молодой, жизнелюбивой, доброй, красивой и так рано ушла… Разве не кощунственно в такой день предаваться блуду и плотским утехам? Не безнравственно думать о сексе вместо того, чтобы думать о ней, вспоминать ее? Ведь они же люди, не звери, но разве этому похотливому дикарю объяснишь это, разве он поймет? Разве его волнует что-то другое, кроме собственных желаний?

Она обвиняла его во всех смертных грехах, тело сотрясалось от рыданий, слезы текли непрерывно, его рубашка была уже влажной от ее слез, а она все рыдала и рыдала... Спустя какое-то время мужчина с облегчением отметил, что она перестала отбиваться и, уже сама обняв его за спину, молча плакала ему в грудь…

На улице уже давно было темно и тихо, вероятно, город уже спал, а они все еще сидели на полу в бледном свете луны, который пробивался в окно сквозь тонкую штору и слегка освещал комнату.

Все еще всхлипывая и обнимая Фалаха за спину, Эми рассказывала ему о том, что сегодня день рождения ее матери, о том, как они всегда праздновали этот день, когда все еще были живы и счастливы… Рассказывала о родителях, о своей жизни до приезда на Восток, о том, как проходило ее детство, а Фалах нежно гладил ее по спине, прижимая к себе, как самую ценную ношу, и молча слушал, давая ей возможность выговориться, не перебивая и не спрашивая ни о чем…

Проснувшись среди ночи и открыв глаза, Эми с удивлением обнаружила, что сидит у Фалаха на коленях, в плотном кольце его рук, укрытая его рубашкой и положив голову ему на

Стараясь не делать лишних движений, она подняла глаза и стала разглядывать его. Обычно строгое, даже надменное лицо, способное напугать любого, кто бы ни предстал перед ним, сейчас в расслабленном состоянии выглядело вполне себе человеческим, живым, может быть, даже немного добрым. Странно, она никогда не всматривалась в его ненавистное лицо, даже по ночам спала к нему спиной и никогда не видела его спящим… Ей стало неловко от того, что это из-за нее он сейчас мучается, спит сидя на полу, да еще с нею на коленях...

Прислушавшись к себе и своим ощущениям, девушка поняла, что того ужасного, угнетающего холода, сковавшего ее изнутри, уже не было, как будто в душе развели большой костер и растопили весь лед, покрывавший ее. Вдруг впервые за долгое время ей стало тепло и комфортно, и какое-то незнакомое ранее душевное спокойствие опустилось на нее, как будто укутало в невидимое теплое одеяло и заставило забыть обо всем на свете.

Прошлась глазами по мужчине с голым торсом, его рукам, обвитым вокруг своего тела, по себе, завернутой как в кокон в его рубашку. Ей до чертиков захотелось отодвинуться от него подальше, дистанцироваться, построить стену между… Его было слишком много, он подавлял ее, лишал свободы, даже ментальной, заглушая ее внутреннее «я», душил, не давая вдохнуть полной грудью… И даже за это временное спокойствие, которое так внезапно и так вовремя окутало ее, она тоже должна быть благодарна ему, и это ее тяготило и угнетало…

Ничего своего не осталось, совсем ничего… скоро и ее самой тоже не останется, потому что ему все будет мало, он растворит ее в себе... В голове была полная каша, разгребать которую сейчас не было ни сил, ни желания. И как бы ей ни хотелось отдалиться, но она заставила себя закрыть глаза и попыталась заснуть, потому что любое неосторожное движение могло его разбудить, а ей меньше всего на свете сейчас хотелось говорить с ним…

Проснувшись, как всегда, рано утром, с первыми звуками азана, Фалах осторожно встал с пола с девушкой на руках, чтобы не разбудить ее, аккуратно уложил на кровать и укрыл одеялом. Ночью, когда усталая и опустошенная Эми наконец заснула, он не стал рисковать ее сном, чтобы уложить в постель, и, стараясь не делать лишних движений, стянул с себя рубашку и укутал ее в нее…

Она была измотана и замучена, но, скользя по ней влюбленными глазами, он невольно улыбнулся… Расслабленное лицо разгладилось, стерев с себя остатки настороженности, с которой она обычно смотрела на него, и казалось еще светлее и нежнее… Мягкие полураскрытые губы упирались ему в грудь, а горячее дыхание скорее согревало ему душу, чем кожу на груди. Руки, обнимавшие его торс, к его сожалению, уже опустились вниз, разорвав кольцо… Тонкая, хрупкая, она казалась почти прозрачной и напоминала фарфоровую статуэтку, готовую разбиться на миллионы мелких осколков от любого неосторожного прикосновения. И теперь ее целостность напрямую зависела от него, его умелого обращения с ней, его отношения к ней — и не только целостность тела, но и души, и сердца…

Эми проснулась от того, что солнечный лучик, пробившись сквозь окно, светил в лицо, ласково согревая кожу. Улыбнувшись нежным прикосновениям, девушка открыла глаза, и вдруг ее взгляд встретился с внимательным взглядом черных глаз, устремленным на нее. Вздрогнув, моргнула, но видение не исчезло. Она лежала на кровати, Фалах полулежал на подушках рядом и смотрел на нее. Странно, она никогда не видела его по утрам: к ее великой радости, он исчезал из ее комнаты, пока она еще спала. Что остановило его сегодня? Почему он здесь? Потому что вчера не получил свою порцию секса? А вдруг… Нервно опустила глаза, разглядывая себя. Верить в его бескорыстность или великодушие не было ни единой причины, но обнаружив, что все еще укутана в его рубашку и накрыта сверху одеялом, немного успокоилась… Но не будучи наивной дурочкой, понимала, что он не просто так остался здесь. Бессердечный дикарь, несложно догадаться почему — значит, будет сейчас домогаться ее… В памяти возникли картины вчерашнего вечера, стало нестерпимо стыдно за свою несдержанность, за проявление слабости, за ужасную истерику, за то, что вынудила его пожалеть себя… если ему вообще знакомо это чувство…

— Аюни… Ты уже проснулась? — Голос был теплым, без иронии и стали. Рука потянулась к голове, стала мягко ласкать волосы, наматывая прядь на палец.

— Сабах аль хайри (араб. «доброе утро»), — произнесла неуверенно, не сводя с него напряженного взгляда.

— Как ты? Тебе уже лучше?

— Да.

— Ну вот и хорошо, — кивнул, указав глазами на чашку на прикроватном столике. — Выпей, и тебе станет еще лучше. Ты знаешь этот напиток.

Она не стала спорить, этот целебный напиток и правда был чудодейственным. Приподнявшись, уселась на кровати, запахнула плотнее рубашку на груди, чтобы не провоцировать мужчину рядом, и стала медленно, по глоточку, наслаждаться живительной влагой, довольно приятной на вкус.

— Ты когда-то говорила, что любишь прогулки верхом, — обратился к ней, загадочно улыбаясь. — После многодневных скачек до Эр-Рияда и обратно все еще любишь верховую езду? — Он намекал на ее побег из Хафрака и возвращение назад.

— Люблю. — Допив напиток и поставив чашку на стол, заинтересованно повернулась к нему.

— В таком случае с сегодняшнего дня можешь отправляться на конные прогулки.

— Это как? — не поняла она.

— Тебя будет сопровождать группа всадников для твоей же безопасности, и

можешь смело осваивать территорию за городскими стенами, тебя никто не остановит. — Замерев, она уставилась на него, как будто боялась, что он может передумать. — В любое время, когда захочешь и сколько захочешь… — И, подумав, добавил, улыбнувшись: — Естественно, в дневное время, а ночевать ты будешь в своей постели, вместе со мной...

— Да? А можно каждый день? — Пропустив мимо ушей его последнюю фразу, она все еще нерешительно смотрела на него.

— Хоть каждый день, — улыбнулся он. — Достаточно сообщить об этом служанке.

— Я так устала сидеть взаперти, такие прогулки были бы глотком свежего воздуха для меня, — произнесла негромко, не сводя с него глаз.

— Тебя больше не будут запирать, ты вольна выходить из своей комнаты. При желании можешь спускаться в парк при гареме, ты там уже бывала… Погода сейчас прекрасная, солнце не печет, можно с удовольствием плескаться в фонтанах...

— Спасибо, — выдавила из себя Эми, хотя ей хотелось громко визжать от радости, но что-то удерживало ее, не давало выражать бурные эмоции, мгновенно

Фалах и сам был немного обескуражен ее сдержанной реакцией. Он рассчитывал на чувственный поцелуй как минимум, хотя не хотел признаваться в этом даже самому себе, но не отказался бы от страстного феерического секса, о котором болезненно мечтал, но девушка демонстрировала в постели арктический холод и полное равнодушие...

* * *

Фалах не обманул ее, это не было шуткой или изощренной местью за ее несговорчивость — все было, как он и сказал. Дверь оказалась незапертой, за ней не стояли стражники, готовые остановить ее, а были именно там, где им и положено быть — при входе в эту часть дворца. Не веря в происходящее, она несколько раз покидала свою комнату и с удовольствием прогуливалась по огромному этажу западного крыла, в котором находились их с эмиром покои. Платяные шкафы со всем ее гардеробом тоже были в ее распоряжении, как будто и не было тех нескольких дней, когда они были запертыми и стояли как бесполезные изваяния, наводящие ужас и тоску.

Утром служанки вместе с завтраком принесли мужскую одежду для нее, удобную для верховой езды и в которой Эми могла наслаждаться прогулками, не привлекая к себе излишнего, ненужного внимания. На радостях девушка тут же вскочила и, сбросив с себя джелабию, стала быстро примерять одежду. Белая мужская рубаха, свободные штаны с веревкой на поясе, кожаный ремень с креплением на боку для ножен с саблей, мягкие ботинки из овечьей шкуры, куфия на голову и в довершение ко всему — широкий бедуинский плащ… Она была в восторге! Все было слегка великоватым, но удобным и вполне симпатичным, и, стоя перед зеркалом, рассматривая себя, осталась собой довольна. Она была скорее похожа на щуплого подростка, чем на мужчину, но главное — никто не смог бы разглядеть в ней женщину... А часа через два, в сопровождении группы из десяти всадников-воинов, обмотав лицо и голову куфией, сверкая огромными глазами в предвкушении новых, острых, долгожданных ощущений, покидала малый или, как некоторые его называли, задний двор дворца.

Как только вышли за пределы города, группа сразу разделилась и держалась от девушки на почтительном расстоянии: кто-то далеко впереди, а кто-то поодаль сзади, не отвлекая и не мешая ей, чему она была безмерно рада. Она знала по личному опыту, что никто с ней не будет заговаривать, даже если сама обратится к кому-нибудь из сопровождающих ее мужчин. Только старший из конников показал ей несколько знаков руками, которые девушка сможет использовать, если захочет остановиться, чтобы передохнуть, или замедлиться, спешиться или же вернуться назад во дворец…

Она молча кивала головой, но уже ничего не слышала и не слушала: душа ее порхала далеко за многие сотни верст, да и сама она уже была готова сорваться в любую секунду и умчаться хоть куда, навстречу ветру… Даже на вид покладистая лошадь со спокойным норовом, которую Фалах выбрал специально для нее из-за страха, что Эми может не справиться с управлением и вылететь из седла, чувствовала ее возбуждение: беспокойно раздувала ноздри, била копытом и громко ржала, а спустя мгновения, почувствовав удары пятками по бокам, легко сорвалась с места и понеслась.

Эми слышала приглушенный стук копыт, поднимающий за собой шлейф пыли и песка, ощущала сильное тело животного под собой и с диким восторгом подхлестывала его, заставляя мчаться быстрей и быстрей. Ветер бил в лицо, развевал плащ, уносил все ненужные глупые мысли прочь, заставляя забыть обо всем на свете. Она не совсем понимала, что происходит с ней, но ей впервые было все равно. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что ничего на свете так не хочет, как бесконечно продолжать эту бешеную скачку и нестись навстречу неизвестности, захлебываясь от пьянящего, обманчивого чувства свободы, которое заполнило ее легкие и одурманил разум.

Не сбавляя темпа, задрав голову вверх и закрыв глаза, она отдавалась во власть захватывающих ощущений, упиваясь каждым глоточком воздуха, проникающего в нее, наслаждаясь чувственными, знойными просторами таинственной, бескрайней пустыни, еще не осознавая, что где-то там, в глубине души, уже полюбила ее и навсегда впустила в себя…

* * *

Через день, вернувшись с прогулки, Эми решила спуститься в парк, понежиться в ласковых лучах заходящего солнца и пройтись по ухоженным тенистым аллеям на закате… В памяти сохранились волшебные мгновения, проведенные ею в этом роскошном парке еще в первые дни своего пребывания во дворце, когда даже не догадывалась о том, что она проживает в гареме эмира Хафрака… И наслаждалась тишиной и спокойствием во время утренних прогулок, пользуясь тем, что все подданные еще спят…

Все еще упиваясь своей мнимой свободой, ограниченной слишком узкими рамками, чтобы насладиться ею сполна, Эми была счастлива и искренне рада даже этому неожиданному подарку. Потому что после долгого и мучительного пребывания взаперти знала ему истинную цену… ибо кто не видел тьмы, тот не знает цену света…

Она неторопливо спускалась по ступеням, ведущим в парк, борясь в душе с легким волнением. Неизвестность немного пугала: она не знала никого в гареме, ни одной наложницы. Неизвестно, как они отреагируют на нее: может быть, будут сторониться и с настороженностью присматриваться к ней, а может быть, удастся подружиться с кем-нибудь… Кто знает, какие здесь бытуют нравы… Но если повезет, то ей хотя бы будет с кем пообщаться…

К удивлению Эми, в парке было довольно оживленно. Сделав несколько шагов, она осмотрелась вокруг. Пожалуй, еще никогда в своей жизни не видела вместе так много роскошных, привлекательных женщин… Они были повсюду и чувствовали себя вполне уверенно и комфортно... Вероятно, прогулки на закате при ласковых лучах заходящего солнца были для них обычным времяпрепровождением. Душу ощутимо царапнула неприятная мысль: конечно, ведь их никто не запирает, и они предоставлены самим себе. Но она быстро отогнала дурную мысль. Наслаждаясь каждой секундой приятной, освежающей и оживляющей прохлады, она медленно направилась вглубь парка, осторожно присматриваясь к девушкам вокруг.

Кто-то сидел на лавочках по двое и по трое вместе под сенью деревьев, некоторые девушки — небольшими группами, а кто-то парами неспешно прогуливался

Проходя мимо фонтана, у которого сидела группа девушек, Эми повернулась на голос… В центре на бортике сидела красивая, уверенная в себе мулатка лет двадцати в легком белоснежном платье, задрав широкий подол и опустив стройные ноги в воду. Вокруг нее собралась компания человек десять: кто-то полулежал, а кто-то сидел на бортиках фонтана и, внимательно наблюдая за чужачкой, о чем-то негромко переговаривались.

— Наконец-то звезда снизошла до нас, простых смертных, — съязвила мулатка, обращаясь к Эми. — Мы уж заждались. Думали, ты там совсем вросла в его простыни.

Она сидела в какой-то вальяжной, расслабленной позе: ленивые движения рук, ног, медленно плескающихся в сверкающей воде, слегка откинутая в сторону голова. Но ее выдавали глаза — острые, хищные, читающие насквозь. Глаза дикого зверя, наметившего жертву и готового к атаке в любую секунду... Ее голос был отлично слышен в мертвецкой тишине, которая тут же воцарилась в парке, нарушаемая только легким журчанием воды в фонтане, пением птиц и приглушенным шелестом листвы деревьев… Всё остальное замерло в предвкушении битвы двух самок-соперниц за лакомое место в постели эмира в роли главной и самой желанной женщины.

— Простите, это вы мне? — Голос Эми прозвучал подчеркнуто ровно, что еще больше взбесило ее.

— А ты видишь здесь еще кого-то, кто не чувствует земли под ногами? — Она резко встала. Её многочисленные золотые браслеты на лодыжках звякнули как кандалы. — Думаешь, если эмир пару раз согрелся об твое тощее тело, то ты поймала удачу за хвост?

В толпе раздались смешки.

— Ты злишься потому, что, несмотря на все свои явные достоинства, тебе это так и не удалось, — отпарировала Эми в таком же тоне.

— Слушай внимательно, — её голос стал ниже, жёстче. — Ты здесь — временная игрушка. Свежая. Удобная. С тобой поиграют… и выбросят.

Она медленно провела пальцем по краю фонтана.

— А такие, как я, остаются. Потому что знают, как удержаться. И не только в постели.

Она смотрела прямо в глаза Эми. Вокруг прыснули. Отрава злорадства потекла по кругу. Одна из них громко выкрикнула:

— У неё даже бедра не знают, как двигаться! Скука в обертке из шелка!

— Посмотри на себя, — мулатка подошла вплотную, обдавая Эми сладким ароматом. — Ты же моль бесцветная. А Эмир — он хищник. Он лев. Просто устал от изысканных блюд и решил пожевать сухую корку. Но не обольщайся. Долгая диета не для него.

Наложницы за спиной мулатки рассмеялись.

— Скорее, он эстет, — отпарировала Эми. — И у него изжога на жирное.

— Для новенькой ты слишком смелая, но запомни: здесь это не самое ценное качество. В отличие от тебя, у меня есть на что посмотреть. — Она медленно сделала несколько шагов в сторону Эми, демонстративно покачивая пышными бедрами. — А еще... я горячая. Я живая. Я страстная... Одна неделя, и я займу место главной фаворитки. А тебя он вышвырнет как старую затасканную тряпку.

— Ну-ну… Кричишь о своей страсти. Хочешь укротить льва? — Эми усмехнулась. — Но запомни одну простую истину. Львы не спариваются с гиенами. Им не интересны те, кто воет в стае и кусает за пятки.

Эми медленно обвела взглядом круг женщин. Она видела их оскалы, их жажду увидеть её унижение. Это ее только раззадорило. Она не собиралась сдаваться.

— Ты называешь меня «коркой»? Возможно. Но именно этой коркой он утоляет голод, пока ты здесь чахнешь в ожидании. Твой удел — ждать его взгляда годами, а мой — запрещать ему будить меня на рассвете.

Эми сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство соперницы. Мулатка побагровела, её ноздри затрепетали от ярости.

— Сука… Да я тебя сотру! Всего неделя… и ты забудешь дорогу к покоям Эмира...

— Не советую. Здесь побеждают не те, кто громко кричит, — продолжила она тихо, но каждое слово звучало отчетливо. Взгляд стал холоднее. — И не те, кто заранее делит чужое место. Здесь остаются те, кого не могут заменить.

В толпе стало тихо. Теперь они стояли друг против друга. Мулатка сжала губы.

— Ты слишком много о себе думаешь.

— Нет, — ответила Эми. — Это ты слишком много думаешь обо мне. — И уже собиралась уходить. — И да, — добавила она, — мой тебе совет: оставь уже меня в покое и наконец подумай о себе.

Мулатка замерла. Слова застряли. Эми развернулась и ушла. Спокойно. Ровно. В глубь парка. А у фонтана никто больше не смеялся. Потому что все поняли, что эта белая чужачка вовсе не жертва и в состоянии постоять за себя.

* * *

Пользуясь возможностью, Эми каждый день отправлялась на конную прогулку и подолгу наслаждалась такой желанной, но мнимой свободой, впитывая ее в себя большими порциями и постепенно вытесняя из себя печаль, тоску и отчаяние... Через неделю девушку уже было не узнать: это была снова уверенная в себе и умеющая постоять за себя Эми, которая наконец стала улыбаться, как та, из прошлого, которую Фалах когда-то знал и был приятно удивлен переменам, произошедшим в ней за такой короткий срок.

— Аюни… Доброе утро, — услышала Эми, как только проснулась. Он снова остался с ней, не исчезнув, как обычно, с утра пораньше… Ее психика была немного восстановлена, и он уже не внушал ей животный ужас или ненависть, как было еще совсем недавно, поэтому, увидев его возле себя, она восприняла это спокойно.

— Доброе, Фалах… — Не успела договорить, он мгновенно сгреб ее, полусонную, и уложил на себя, сверху… Как обычно, оба были обнажены: он не оставлял на ней ничего из одежды в постели, всё мгновенно слетало, чтобы ничего не могло помешать ему наслаждаться ее телом, все еще сводившим его с ума. Трогать ее, гладить, целовать, проникать языком куда только можно и нельзя, наслаждаться близостью с ней… Хотя назвать полноценным сексом то, что происходило между ними, ему было сложно… Он делал все, чтобы только разбудить в ней страсть, но все было напрасно: она оставалась ледяной куклой, которая никак не хотела оттаять, а может быть, даже не могла — не шла ему навстречу, не открывалась внутренне, не отзывалась на его ласки. Молча позволяла делать с собой все, что он захочет, и при этом еще ни разу не испытала оргазма, как

Вот и сегодня, проснувшись как всегда рано, полулежа, откинувшись на изголовье кровати, Фалах смотрел на спящую Эми... Он любил это делать по утрам, чтобы запомнить ее такой — нежной и беззащитной, мысленно вобрать в себя перед тем, как покинуть ее… Она во всем была другая, не похожая ни на кого, даже в том, как спала... Не как дитя, не как женщина, а как дикая кошка: томно, мягко, вальяжно растянувшись в полный рост. Ему было крайне сложно оторваться от лицезрения такой красоты и уйти... Он так и не дал ей заснуть до утра, но, стоило проснувшись пройтись восхищенным взглядом по обнаженному телу женщины, как снова страстно захотел ее, но стало жалко будить, и потому он мучился и терпел в ожидании, пока она проснется сама.

Теплое, мягкое тело, лицо почти касается лица, на щеках румянец, полусонные глаза с каким-то искрящимся светом изнутри, волосы рассыпались по его плечам, плотные, упругие груди острыми сосками упираются в его грудь, позволяя вдыхать зовущий, манящий аромат ее кожи, сильно разбавленный за ночь запахом его страсти, отчего его эрегированное достоинство усиленно пульсирует, жадно вдавливаясь в ее теплое лоно. Его захватило дикое желание прижать ее к себе как можно крепче, насколько было возможным, чтобы вобрать в себя, растворить в себе, слышать хруст костей, любить до изнеможения, до потери сознания, заставить стонать, кричать от боли и наслаждения… Но, борясь с собой и своей дикой, неуемной жаждой обладания ею, он взял ее лицо в свои руки и пристально посмотрел в глаза. Приблизил к себе, стал нежно целовать, постепенно проникая все глубже языком к ней в рот… Губы становились все жаднее и требовательнее, поцелуи — все горячее и грубее. Жаркие губы страстно целовали глаза, лицо, шею, груди, поочередно вбирая в горячий рот ее соски и жадно посасывая, вызывали глухие стоны. Он сдерживаться больше не стал, не мог, не хотел, не имело смысла… Рывком поднял ее на себя, она успела только ахнуть. Он, нетерпеливо зарычав, жестко насадил ее на свой пульсирующий член на всю длину, чувствуя, как упирается головкой в преграду глубоко внутри нее. Девушка вскрикнула от неожиданности и дискомфорта: он вошел слишком глубоко, так он ее еще не брал…

Крепко взяв ее за бедра, быстро подвигал ими, усадив ее еще плотнее на себя, до самого конца, до упора, чем вызвал стон… Ему было мало даже сейчас, когда он был в ней весь, без остатка. Ему все еще не хватало… Рукой схватив ее за грудь, стал грубо сдавливать и мять упругую плоть, плотно зажав между пальцами сосок, а другой, погрузив в ее лоно, стал жадно теребить клитор… «Сука... что ты со мной делаешь, ведь течешь уже...» — пронеслось в помутневшем от возбуждения сознании, и, взревев как дикий зверь, он стал насаживать ее на себя… грубо, мощно, снова и снова, не давая ей ни вдохнуть, ни выдохнуть… чувствуя, как мощные волны наслаждения накрывают его...

Как же он злился на нее в эти минуты… за то, что мысленно противилась ему, не позволяла себе расслабиться, отдаться; за то, что закрылась в своем ментальном коконе и не хотела разделить с ним свою страсть, свою чувственную агонию, свой оргазм… ненавидел и любил… любил до безумия, до сумасшествия… влюбленный идиот… любил и готов был простить ей все за откровенный взгляд, за чувственный поцелуй, за страстный секс… за то, чтобы открыла свое сердце его чувствам, ответила ему взаимностью… Но ничего не менялось… она была глуха к его чувствам… глуха и равнодушна… скорее даже отстранена... Насаживал ее на себя грубо, сильно, еще и еще раз, вероятно, желая вызвать в ней хоть какие-то эмоции… пока не почувствовал, что уже совсем близок к кульминации. Не вынимая свой член из нее, тяжело и шумно дыша, обвил ее руками и резко развернулся на кровати… теперь она была уже под ним, смотрела на него снизу вверх пленяющими, как два бездонных озера, глазами… жадно впился губами в ее губы. Несколько сильных толчков, и, содрогаясь всем телом, бурно излился в нее, подмяв ее под себя в крепком захвате и шумно выдыхая ей в ухо: «Аюни».

А потом, отдышавшись и придя в себя, мужчина потерся щекой о ее щеку и что-то прошептал на незнакомом ей диалекте: «Джурух аль-гальб ма тибра би-ль-вакт, тибра би-ханан аль-идин алляти джарахатха». Скорее всего, это был староарабский. Она не поняла смысла сказанного, но почувствовала… язык тела красноречивее всяких слов и никогда не обманет… внутри нее медленно разливалось что-то теплое и непонятное, волнующее и в то же время успокаивающее. Но не успела ни о чем подумать… Он легко сгреб ее на руки и пошел в ванную, изъявив желание лично ее искупать, и опустил в уже заполненную теплой водой ванну с пышной пеной на поверхности, источающей насыщенный благородный аромат арабского уда. Стал нежно смывать с нее следы бурной ночи и своей необузданной страсти, мягко натирая мочалкой, уделяя внимание каждому изгибу, каждой выпуклости, каждой складочке тела желанной женщины, с любовью разглядывая его и чувствуя, как снова возбуждается...

— Я знаю, что ты еще не была в конюшне, — загадочно улыбаясь, Фалах обратился к Эми во время завтрака.

— Нет… Мне и не предлагал никто.

— Помню, ты говорила, что отец занимался лошадьми.

— Да, у нас была конюшня… Я очень любила там бывать, иногда помогала отцу, но чаще… — Девушка замолчала и, улыбаясь, повернулась к нему. — Ты только не смейся.

— Не буду, — деланно серьезно заверил ее мужчина. — Говори…

Погода была ласковой, нежаркой... солнце светило в окно, заполнив большую просторную комнату теплом и ярким светом. Настроение прекрасное: она давно не чувствовала себя так умиротворенно. Даже присутствие Фалаха не смогло его испортить, хотя его присутствие, может быть, привносило какое-то оживление в ее скучное, серое утро, какое-то разнообразие… В первый раз они завтракали вместе, при этом не спорили, не ругались, не ссорились, не были враждебно настроены друг против друга… Наоборот, казалось, что они давно знакомы и очень близки. Было в этом что-то необычное, что-то теплое, семейное, непривычное — что-то из прошлой жизни, от которого уже успела отвыкнуть,

— Я разговаривала с лошадками… Особенно в детстве: делилась с ними секретами, иногда угощала вкусностями, которые тайком таскала из кухни…

— Это нормально… Я и сам был не прочь потрепаться со своим конем в детстве, — с трудом скрывая улыбку, выговорил он.

— У тебя был свой конь? — До Эми не сразу дошло, что она спросила глупость: у наследника правителя халифата не могло не быть скакуна.

— Я с пяти лет выезжал с отцом на соколиную охоту на своем коне и самостоятельно держался в седле, — спокойно ответил он.

— Правда? С пяти лет? Дитя еще… — Она закатила глаза. — И ни разу не падал?

— Ну почему? Падал… И не раз… — Он заговорщически подмигнул. — Но я был серьезным парнем и считал, что наследник эмира не должен быть слабаком, и скрывал от всех свои синяки и ссадины, особенно от мамы.

— У меня тоже была своя лошадь, — заинтересованно засветились ее глаза. — Отец подарил мне ее на семнадцатилетие… Я светилась от счастья и очень гордилась. Это была моя первая лошадь.

— Неужели у семнадцатилетней девушки не было других интересов? — искренне удивился он.

— Были... и немало... Я училась в университете, много читала, параллельно занималась музыкой, спустя немного времени стала изучать арабский язык, а заодно и восточную культуру и традиции… У меня были приятельницы, мы иногда встречались, ходили друг к другу в гости, но я всегда старалась выкроить время и проводила его на конюшне со своей любимицей...

— Ты заметно отличаешься от юных барышень, с которыми мне приходилось сталкиваться. Обычно женские интересы — они более утонченные... украшения, наряды, ароматы.

— Да-да… а еще музыка, поэзия и танцы, — вставила Эми, смеясь. — Так мама всегда говорила и добавляла, что конюшня — это не поэтический салон, где девушка из общества может прикоснуться к прекрасному.

— Она права. Скорее это увлечение для мужчины, для которого чистокровный породистый скакун — это уже целая поэма и бесконечный источник вдохновения.

— Это у меня в папу, он с детства прививал мне эту любовь, даже однажды взял с собой на аукцион. А мама — любовь к музыке, она была изысканной, необыкновенной женщиной… В глубине души я всегда восхищалась ею, но, к сожалению, не смогла стать такой, как она.

— Зато внешне вы очень похожи. Очевидно, ты взяла все самое лучшее от своих родителей.

— А однажды я увидела белую лошадь и была очарована ею. Мы тогда уже были помолвлены со Стивом и планировали пожениться. Отец загорелся идеей подарить мне на свадьбу такую же… — Девушка запнулась от внезапно нахлынувших воспоминаний, о которых не хотела говорить, но слова как-то непроизвольно сами вышли из нее, и она негромко добавила: — Белоснежную…

— Почему белую? — мгновенно спросил Фалах, в глазах которого заплясали черти… Хотя в такие редкие приятные минуты ему меньше всего хотелось слышать о других мужчинах.

— Как символ целомудрия, чистоты и непорочности невесты. Отец очень гордился тем, что сумел привить мне правильные морально-нравственные ценности, и хотел, чтобы на свадебной церемонии я вышла к жениху верхом на ней. — Она тяжело вздохнула. — Мы были с ним очень близки... — Замолчала и отвернулась, чувствуя тупую боль в груди и большой ком, так некстати подкативший к горлу.

— Эми, — прошептал он, прижал к себе и погладил по плечу. — Не надо... хватит грустить… Ты им уже не поможешь.

— Я очень скучаю по своей прежней жизни… По маме и папе… Очень… — прошептала едва слышно.

— Мы все когда-то теряем близких, я знаю, как это больно… Но им еще больнее видеть, как ты страдаешь… Не мучай ни себя, ни их… Ты слышишь меня? Отпусти их… Дай их душам упокоиться.

— Я постараюсь, — вздохнула тяжело.

Он был счастлив, что впервые они ведут себя как нормальные люди… не спорят, не ругаются, не обвиняют друг друга, пытаясь сделать больно, наоборот — тепло общаются как близкие люди, делясь душевными воспоминаниями… и потому не хотел разрушать эту приятную идиллию.

— Какие у тебя на сегодня планы?

— Какие у меня могут быть планы при моем скудном выборе?

— Не хочешь побывать в моей конюшне? — быстро спросил он, пока она не углубилась в воспоминания и не ушла в себя.

— Хочу… Очень... Если можно, — отозвалась она.

— Сейчас расправимся с завтраком и пойдем… Как тебе такой расклад? — Он повернулся к ней и слегка сжал ее плечо.

— Правда? Я с удовольствием, — наконец улыбнулась девушка.

— Значит, договорились…

Уже через час эмир Хафрака в сопровождении своей наложницы, советника и главного придворного конюха Хасана не спеша передвигались по длинному коридору эмировской конюшни… Просторная абайя полностью укрывала тело женщины от любых посторонних взглядов, никаб наглухо скрывал волосы, лицо и очертания изящной шеи, оставив открытыми только необыкновенной красоты глаза. Она казалась совсем неприметной, и распознать ее было почти невозможно, но так казалось только на первый взгляд… потому что каждый житель халифата, кто только видел ее, знал, что за черным нарядом скрывается самая важная женщина их повелителя, его главная фаворитка, чужачка, и, как ее все называли — хурма байда (араб. «белокожая женщина»).

Хасан, взволнованный внезапным появлением эмира, заметно нервничал, но старался не выдавать своего волнения, скрывая его за сосредоточенным лицом и хмуро сдвинутыми бровями. Подобострастно опустив голову, он следовал за своим господином и, держась от него на расстоянии пары шагов, вкратце рассказывал обо всех последних событиях, происшедших в его вотчине. Саттар, всюду сопровождающий своего повелителя, шел рядом с ним и быстро записывал некоторые детали, заинтересовавшие его.

Комплекс состоял из трех больших конюшен и административного здания, в котором находился многочисленный персонал: конюхи, кузнецы. Весь необходимый инвентарь, манежи и наружные загоны располагались во внутреннем дворе. С двух сторон от коридора, по которому они неспешно передвигались, направляясь вглубь большой постройки, в ряд располагались тщательно вычищенные просторные стойла, в которых стояли заботливо ухоженные чистокровные арабские скакуны. Кругом царили безупречные чистота и порядок… Отряд стражников, отвечавших за жизнь и безопасность эмира, держался поодаль по его личному приказу.

Иногда, когда его спутница останавливалась возле стойла и заинтересованно спрашивала о какой-нибудь понравившейся ей лошади, главный конюх (тщательно избегая смотреть на нее, появлением которой был немало шокирован, потому что впервые за много лет, а служил он здесь всю свою сознательную жизнь, в конюшне появилась женщина — даже не просто женщина, а главная зазноба их всесильного повелителя) старательно отвечал на ее вопросы… А она слушала, пытаясь не замечать, с каким упорством он отводит глаза, избегая смотреть даже в ее сторону. Потому что она в

Будучи хорошо знакома с нравами Востока, она прекрасно знала: если бы не животный страх перед Эмиром и знание того, что она всецело принадлежит ему, то этот конюх, подобострастно согнувшийся в три погибели и тщательно отвечающий на ее вопросы, брезгливо сплюнул бы ей под ноги и обозвал грязной шармутой… Но умом понимала, что его трудно упрекнуть в предвзятости или женоненавистничестве — в этом не было его вины или тех немногих, с которыми сталкивалась в последнее время… Кем она была в глазах этих людей? Кем в действительности была для Фалаха? Его игрушкой для секса, постельной принадлежностью, экзотической куклой, с которой еще не наигрался… Она и была шармутой, все об этом знали, и винить их было не в чем… это и был ее нынешний статус… Даже будь она дома, в Англии, к ней бы было такое же отношение: перед ней навсегда закрылись бы двери в приличное общество, при виде нее шушукались бы за спиной… и назывался бы ее статус немного по-другому — содержанкой. Это можно называть как угодно, но сущность от этого не менялась…

Но сегодня был особенный день, и ни конюху, ни кому бы то ни было другому она не позволит омрачить его или испортить настроение... даже самой себе… и не задумываясь выкинула из головы все дурные мысли, сосредоточившись на себе и наслаждаясь своими новыми, необычными, но очень приятными ощущениями… Сегодня, впервые с того дня, как ее выкрали и вернули назад в Хафрак, ей было по-настоящему хорошо и спокойно. Гнетущие чувства обреченности и безысходности, одиночества и тоски, что безжалостно отравляли ее сознание и толкали на необдуманные, нелогичные, а порою и дикие поступки, стали постепенно притупляться и терять свои очертания. Страх от неопределенности за настоящее, за будущее, державший в напряжении и сводивший с ума, осторожно выпускал ее из своих крепких, удушающих объятий.

Появилось давно забытое ощущение безопасности и защищенности, правда пока еще очень слабое и едва заметное, но оно крепло и усиливалось с каждой минутой, проведенной вместе с самого утра. Каждым взглядом обжигающих черных глаз, которые сегодня смотрели на нее не так, как обычно, а с какой-то нежностью, с теплом, с заботой… каждым ничего не значащим словом, произнесенным в легком, непринужденном диалоге, который еще вчера казался невозможным… случайным прикосновением, которое еще совсем недавно вызывало чувство неприязни… воспоминаниями о тех невероятных ощущениях, которые испытывала еще утром, когда он мыл ее, нежно прикасаясь к ее коже. Они не отпускали ее весь день и вгоняли в краску, заставляя смущаться и краснеть, мысленно радуясь тому, что лицо ее надежно скрыто и он не может читать ее мысли…

Ей было легко и свободно, давно она не чувствовала себя такой живой, подлинной и настоящей… Эми была в восторге от экскурсии, которую, несмотря на свою занятость, организовал и сам лично провел для нее Фалах. В глубине души она была ему благодарна за этот необыкновенный день, за приятно проведенное время, за его отношение к ней. Как ей казалось, он очень изменился в последнее время: стал мягким, чутким, доверчивым, нежным... Как же ей хотелось верить в это! Но не могла — боялась обмануться, боялась ошибиться и разочароваться, потому что сложно поверить в то, что этот сильный, облаченный неограниченной властью и уверенный в себе мужчина может измениться… Конечно, нет… люди не меняются... она никогда не поверит в это… а значит, это все игра: просто ему стало скучно и он решил поразвлечься. Так кошка иногда играет с мышкой, развлекая себя, а стоит ей проголодаться — и счастью мышки приходит конец… Вот и ей не стоит обольщаться: как только Фалаху наскучит и его потянет на что-то новое, он просто сбросит с себя овечью шкуру и снова станет самим собой...

Закончив осмотр внутренних загонов, Фалах предложил выйти к манежу, посмотреть на работу берейторов, занимающихся заездкой молодых необъезженных скакунов.

— Это очень зрелищно и опасно, Эми… Ты когда-нибудь видела такое?

— Нет… только то, как наш конюх приручал уже обученных лошадей… Но я с удовольствием посмотрела бы.

— Тогда пойдем… Думаю, тебе понравится.

— Я даже уверена в этом, — она подняла на него глаза, в которых отражался восторг и восхищение.

Фалах посмотрел на Эми и как-то странно улыбнулся. Эми улыбнулась в ответ, не совсем понимая, что происходит. Подойдя поближе к манежу под открытым небом с высокой оградой вокруг, девушка от неожиданности застыла. В центре площадки стояла роскошная белоснежная лошадь, грациозная, с длинной изогнутой шеей, и гордо била копытом о землю. Мужчина, в задачу которого входило приручить молодое животное, находился неподалеку, но стоило ему только подойти к ней поближе, как строптивая красавица громко ржала и становилась на дыбы… Картина была завораживающей: более красивой лошади Эми еще не доводилось видеть в своей жизни — только что-то отдаленно похожее на картинках в книгах или в журналах… Припав к дощатому забору, широко открыв изумленные глаза, она неотрывно смотрела на нее. Фалах наблюдал за девушкой и едва заметно улыбался. Наконец, когда дар речи вернулся к Эми, она восторженно воскликнула:

— Боже… Фалах... Что это?

— Нравится? — он уже широко улыбался своей белозубой улыбкой.

— Она роскошна… — только и смогла выдавить из себя девушка.

Необъезженная молодая кобыла, своенравная, привыкшая к свободе, пресекала любые попытки мужчины подойти к себе, громко ржала и отскакивала в сторону, демонстрируя свой строптивый норов.

— Судя по ее поведению, она здесь не так давно и еще не дала оседлать себя, — со знанием дела высказалась Эми.

— Да. Всего несколько дней… Хмм… — Он хмыкнул, довольный тем, что так удачно угадал с окрасом, вспомнив их утренний разговор. — Гордая, никого к себе не подпускает.

— Знает себе цену…

— На тебя похожа, — сказал мужчина, подойдя к ней.

— Ты так думаешь? — Она опешила от его слов.

— Нет, не думаю… я это вижу… Вы будете здорово смотреться вместе.

— Лестное сравнение, конечно, но хотелось бы всё-таки уточнить, — она впервые откровенно кокетничала с ним, без смущения и осторожности… и он был этому безумно рад, мысленно подмечая, что и ей это нравится...

— Что именно?

— А в чем эта схожесть заключается? Так

— Такая же строптивая, как ты, — усмехнулся он, сожалея о том, что не видит ее лица, и чувствуя, что она покраснела. — Независимая, с крутым норовом.

— А толку… Все равно ведь сломаешь, — вздохнула тяжело. — На каждый норов есть свой кнут. Все как у людей.

— Ты права, все как в жизни… только, в отличие от животного мира, у человека есть выбор…

— Выбор? И какой?

— Дать себя сломать или пойти на компромисс… Проще говоря, стать умней, уступить, может быть, даже сделать шаг назад. — Он замолчал и устремив на нее пытливый взгляд — обоим было ясно, о ком он говорит. — И почти без потерь получить все, что пожелает.

— А если ни один из вариантов не соответствует его жизненным убеждениям?

— Значит — к черту убеждения, которые наносят вред своему обладателю.

— Как у тебя все легко получается, Фалах. Невозможно в одночасье по щелчку пальцев взять и переделать себя.

— Зато у тебя непревзойденные способности всё усложнять и доводить до крайности.

В это время на соседнем манеже объезжали молодого скакуна. Но стоило белой красавице громко заржать, как конь, заржав в ответ и вытянув шею, подошел к ограде и призывно посмотрел на нее. Едва взглянув на него, она снова заржала и неторопливо прошлась по манежу, давая себя разглядеть.

— Вижу, ты запала на нее… Не можешь глаз отвести...

— Трудно от такой отвести взгляд… Необыкновенной красоты... Никогда не видела ничего подобного.

— В этом я с тобой согласен. У меня еще таких не было. Бился за нее на торгах до последнего покупателя, не хотел упускать.

— Было много желающих?

— Немало… но было дикое желание…

— И ты оказался удачливее всех, Фалах… получил что хотел… впрочем, как и всегда.

— Она твоя, — просто сказал он, не сводя с нее восторженных глаз и накрыв своей ладонью ее руку, лежащую на ограде. — Мой подарок тебе.

Эми стояла в растерянности, не зная что ответить... Да, они говорили утром за завтраком о том, что отец хотел купить ей белую лошадь, но ситуация получилась какая-то двусмысленная… Воспоминания нахлынули с новой силой, все мысли перемешались, а в голове опять был полный хаос… она молчала, только бы не сказать лишнее… что угодно, только не очередной конфликт, не ссора...

Фалах перестал улыбаться, взгляд стал удивленным, потом немного напряженным.

— Что ты молчишь? Я снова не угадал с подарком? — это был намек на судьбу его предыдущих подарков.

— Нет, Фалах… Дело не в этом, — выдавила с трудом.

— Что опять? — произнес раздраженно и крепко сжал ее ладонь. Она заметила, как он бросил беглый взгляд, чтобы убедиться, что их никто не слышит. К счастью, главный конюх вместе с Саттаром отошли к соседнему манежу и о чем-то переговаривались. — Ты же мечтала о белом скакуне…

— А ты не помнишь, что значил белый цвет для меня?

— Какая к черту разница? — он попытался вспомнить. — Что ты там говорила? Символ чистоты и непорочности?

— Да… МОЕЙ чистоты и непорочности, Фалах. Ты немного опоздал с подарком.

Боже… Неужели это сказала она? Эми ужаснулась собственным словам, она и сама не поняла, как это вырвалось… Неужели такой хрупкий, шаткий мир, установленный между ними с таким трудом, снова рушился? Меньше всего на свете хотелось этого, но слово за слово — дальше все стало еще хуже и вышло из-под контроля.

— Что? Это ты к чему сейчас? — лицо побледнело, в глазах снова лед, в голосе сталь.

— Ты утопил меня в грехе и в похоти, сделал своей шлюхой, мной брезгуют как грязью, прилипшей к ногам, и теперь ты заговорил о чистоте и непорочности? Не слишком ли поздно, Фалах?

— Что за драматизм… Эми? Все никак не успокоишься? Хватит цепляться за свои принципы, за которыми спряталась как за ширмой и отказываешься видеть реальность.

— Ты так ничего и не понял.

— Конечно… Куда мне, дикому бедуину… Так просвети меня…

— Дело не только в моих принципах…

— А в чем?

— В том, что я родилась и выросла в патриархальной семье, где царили строгие морально-нравственные устои. Я не могу просто взять и в одночасье измениться. Ты душишь меня, принуждаешь к тому, что для меня неприемлемо... чему мне ставили в пример того, как не должно быть… что осуждает и отвергает приличное общество... как те ужасные вульгарные платья, в которые ты хотел меня одеть... как все, что ты делаешь со мной в постели, заставляя стыдиться и чувствовать себя грязной и развратной… Я задыхаюсь от твоей страсти, твоей жажды обладания мной, твоей одержимости…

Случилось то, чего Эми боялась больше всего. Все, что мучило ее так долго, но что она не могла высказать, не знала как, боялась — всё вышло наружу против ее желания… А теперь она стояла в полной растерянности и не знала, что ее ждет… Знала только, что никогда не простит себе этой бездумной несдержанности и до конца дней будет сожалеть об этом.

Он молча смотрел на нее. Еще недавно живое, теплое лицо стало непроницаемым, не выражало ничего, в глазах лед…

— Ну вот и поговорили… — произнес холодно. Перед ней уже стоял эмир Хафрака.

Понять, что он собирается предпринять, ни по тону его голоса, ни по выражению лица было невозможным, хотя в глубине души все же теплилась слабая надежда, что он не станет реагировать на ее идиотский демарш и забудет об этом. Но, похоже, она ошибалась и все-таки довела его до точки кипения.

Повернувшись к своим стражникам, эмир молча кивнул головой. Огромный гигант, глава его личной охраны, с которым девушка сталкивалась не раз против своей воли и о котором у нее остались самые неприятные воспоминания, отделился от группы и подошел к ним.

— Хамид, проведи ее до ее комнаты, — сказал он спокойно, даже не взглянув на нее.

Оставил ее в полной растерянности и, не попрощавшись, направился к соседнему манежу. Лучше бы наорал, накричал, ударил — всё было бы лучше, чем вот так: равнодушно, спокойно, пренебрежительно... Она смотрела ему вслед… Уверенной походкой он отдалялся от нее… Дежавю… Такое уже было однажды… Он так же уходил с пренебрежением, проигнорировав ее порыв спасти любимого, но тогда на душе было беспокойство, отчаяние, страх за другого, того, кто уже тоже остался в прежней жизни… А сейчас? А что сейчас — она и сама не знала… Знала только, что с ней что-то происходит… что ей очень плохо... что сердце внезапно пронзила острая боль, как будто в нее вонзили нож… и эта

Ее жизнь, как ей казалось, постепенно налаживалась. Наглухо закрытая клетка, в которой в какой-то момент она боялась задохнуться, вдруг приоткрылась, дав ей возможность почувствовать себя хоть немного свободной; она уже не чувствовала себя такой несчастной — и вдруг всё в одночасье уничтожить, сломать своими руками… Как такое могло случиться? Как она могла сделать это? Как? «Господи, почему я не умею как нормальные люди просто жить?» — крутилось в воспаленном сознании… Почему я все довожу до конфликта? Почему я не умею врать и изворачиваться? Почему, Господи? Почему? Мысленно корила себя, но что-то ей подсказывало, что речь идет не только о замке на дверях ее комнаты... что причина гораздо глубже… гораздо серьезнее, и находится она в ней самой.

Девушка стояла и молча смотрела ему вслед, а он все отдалялся, так и не взглянув на нее…

* * *

Нервно вышагивая по своей комнате из угла в угол, уверенная в том, что ее опять замуровали, Эми уже в сотый раз подходила к двери и толкала ее… Она оставалась незапертой. Выходила из комнаты, прогуливалась по этажу, но ее никто не окликал, не возвращал назад — там вообще никого не было. Спустилась вниз в парк. Говоря откровенно, она совсем не хотела идти туда и снова сталкиваться со стервами, которые ненавидели ее и были готовы в любой удобный момент вцепиться ей в горло… но сейчас ей было плевать на них, ей было плевать вообще на все.

На душе было скверно, неспокойно, тяжело. Неизвестность, чувство тревоги и одиночества внезапно обострились и вгоняли в депрессию и тоску. Не обращая внимания на возгласы и улюлюканье наложниц, она уверенно направилась вглубь парка, долго блуждала и вернулась назад уже затемно…

Вновь никаких перемен… Всё открыто, никакой охраны... Самое главное то, что Фалах не запер ее снова. А то, что наговорила ему столько всего — она извинится перед ним. Это было лишнее, ей не надо было говорить этого всего… Он сейчас к ней зайдет — взгляд упал на часы — совсем скоро, не позже чем через полчаса, она все уладит… вернет его расположение...

Прошел час, но его не было. Значит задержался. С минуты на минуту откроется дверь, и он войдет… обязательно войдет… Не может не войти к ней… Уже была глубокая ночь, Эми продолжала тревожно ходить по комнате, не отрывая взгляда от двери в покои Фалаха. Его все еще не было, он так и не пришел…

Несмотря на то, что рассорилась с ним, самое главное — что все осталось как прежде, она не потеряла ничего, значит можно не волноваться, внушала себе, но легче от этого не становилось. Кого она пыталась обмануть?

Завтра снова отправится на конную прогулку, будет отдыхать, наслаждаться жизнью — но звучало это как-то совсем неубедительно. Боль в груди не отпускала, наоборот, становилась сильней. Почему ей так плохо? Снова и снова задавалась вопросом… Почему? Сейчас, когда можно радоваться, что этот зверь больше не будет ее домогаться (ведь это именно то, чего она хотела: наконец он оставил ее в покое и, судя по всему, надолго), но почему же совсем не радостно? Чего же теперь ей не хватает? Почему что-то больно жжет в груди? Почему еще совсем недавно мечтала бежать от него, а сегодня ее как магнитом тянет к нему? Почему? Вопросы, вопросы, вопросы... ответов на которые она и сама не знала… а на душе было холодно, скверно, тоскливо и одиноко.

Наконец, когда время перевалило далеко за полночь, стало ясно, что ждать уже бессмысленно, а о том, чтобы заснуть, не могло быть и речи. В душе бушевал ураган похлеще песчаной бури в пустыне… и она решилась… Пусть он после этого хоть забросает ее камнями за то, что без приглашения, без позволения зашла к нему — не важно что потом, важно что сейчас… и она сделает это, попытается с ним поговорить… и будь что будет…

Подойдя к двери, ведущей в спальню эмира, она долго стояла в нерешительности, настраивалась. Руки дрожали, пот ручьями стекал по спине. Наконец, глубоко вдохнув, коснулась ручки двери и слегка надавила, мысленно молясь, чтобы она оказалась запертой, заколоченной, забаррикадированной — не важно. Но, к ее удивлению, дверь поддалась…

Прождав несколько секунд, она осторожно приоткрыла ее, всего чуть-чуть. В комнате стоял полумрак, витала тишина. «А может быть, его там нет, и потому он не пришел к ней…» Решимость мгновенно куда-то улетучилась, она уже сто раз передумала идти и уже собиралась шагнуть назад, как вдруг расслышала какое-то движение в глубине, и любопытство пересилило… Осторожно ступая босыми ногами, вошла в комнату. Штора была слегка раздвинута; шагнув к ней, стараясь не задеть ее, заглянула в комнату… Да так и замерла от неожиданности с открытым ртом, забыв глотнуть воздуха…

Фалах был со своей наложницей-мулаткой, с которой ей посчастливилось, если можно так сказать, познакомиться… Спину обдало чем-то холодным и влажным, во рту пересохло, а тело как будто налилось свинцом… и, застыв на месте как изваяние, девушка в изумлении широко открытыми глазами уставилась на них.

Он лежал обнаженный, вальяжно раскинувшись на кровати, на его красивом лице блуждала довольная улыбка. Она сидела на нем и страстно целовала его тело… водила языком по шее, целовала крепкую грудь, облизывала и посасывала соски, при этом успевала нашептывать ему признания… Красивая, с крепким телом, большой грудью, широкими округлыми бедрами, она была полной противоположностью Эми и, ко всему прочему, в отличие от нее, не стыдилась своей наготы, не смущалась, не сковывала своих движений. Наоборот, чувствовала себя уверенно и гордилась своим телом... Похотливая, сексуальная самка, она как будто горела изнутри, излучала чувственность и страсть, громко стонала от каждого его прикосновения и умело доставляла ему чувственные наслаждения…

Пусть… Ей все равно. Фалах — ее враг, зверь, выкравший и лишивший ее всего… А эта похотливая сучка — всего лишь его наложница, его самка, шлюха, одна из многих, которая должна предоставить ему любое удовольствие по щелчку пальцев… Ей плевать… глубоко плевать на них, пусть хоть утонут в своей похоти и страсти... но почему такая боль, как будто в сердце воткнули нож и медленно повернули? И каждый громкий стон соперницы снова поворачивал этот нож в груди и глумливым эхом отдавался в воспаленном сознании. Видеть это было выше

«Господи... что со мной происходит? Неужели я совсем сошла с ума? Как я здесь оказалась и почему? Почему после всего того, что он сделал со мной, сама пришла к нему просить прощения? Сама… Сама… Это какое-то наваждение, мазохизм, искаженная реальность… бежать, бежать хоть куда, подальше от этого места, бежать чтобы не видеть этого, не слышать, спрятаться, заткнуть уши...» — проносилось в голове, а ноги как будто приросли к полу.

Но вот мулатка устроилась поудобнее между его разведенных ног, замычала от удовольствия и зарылась лицом ему в пах. Эми мгновенно накрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть, и шагнула назад, намереваясь поскорее выскользнуть в свою комнату, но в этот миг их глаза встретились… ее как будто ударило током, земля разверзлась под ногами...

Он смотрел ей прямо в глаза и надменно улыбался. Она сильней сжимала рот, дышать стало нечем, а нож в сердце еще раз повернули… Хотела отвести взгляд, но он держал ее как дьявол за душу и заставлял смотреть на себя, любоваться собой, как будто хотел показать ей, чего она лишилась…

Мулатка стонала, заглатывая целиком его нехилых размеров достоинство, терлась об него роскошной грудью, выбивалась из сил, стараясь понравиться своему господину, сексуально выгибалась и вызывающе виляла полными бедрами… А он не спешил обратить на нее внимание, лишь снисходительно поглаживал ее по голове и удовлетворенно улыбался, не сводя затуманенного от удовольствия взгляда со своей главной фаворитки, так неожиданно появившейся перед ним. Вдруг внезапно раздался его хриплый голос:

— Ну что… теперь довольна? Все как ты хотела… — прозвучало как упрек, а может, как назидание на будущее, добивая и без того потерянную девушку.

Эми рвано вздохнула… его острый взгляд пронизывал насквозь... дышать уже по-настоящему стало нечем.

— Ммм… мой господин, — промурлыкала мулатка, приняв его слова на свой счет. — Конечно довольна… Всем довольна... Благодарю тебя, мой повелитель... Нет для меня большего счастья, чем быть рядом с тобой.

Это должно было послужить уроком для провинившейся наложницы. Фалах снова, как кошку, тыкал ее мордой в неповиновение и предельно ясно давал понять, как надо себя вести со своим господином и повелителем.

Не помня себя от ужаса, девушка сорвалась с места и заскочила в свою комнату. С разбегу запрыгнула в постель и с головой укрылась теплым верблюжьим одеялом… Холодно... очень холодно как снаружи, так и внутри. Ослабевшее тело бил озноб, а крупные капли ледяного пота стекали на шелковую простыню, хотя на улице стояла жара… Ничего так не хотелось, как скорее заснуть, забыться, отойти от реальности — вернее, от ее новой грани, так неожиданно открывшейся перед ней… и не думать ни о чем.

Событий для одного дня оказалось много… слишком много. Если еще утром казалось, что жизнь налаживается, что все худшее осталось позади, то на деле выяснилось, что это было всего лишь временным затишьем... случайным потеплением… оттепелью… а после нее, как правило, жизнь возвращается в свое привычное русло…

* * *

Шли дни, один похожий на другой. Эми продолжала ежедневно выезжать верхом на прогулки, так же каждый день спускалась в парк, но с утра пораньше, чтобы не сталкиваться ни с кем и не видеть никого. Просто ложилась на бортик фонтана, подставляя свое тело под сверкающие, освежающие брызги, надеясь, что вода сможет очистить ее и избавить от непонятной, гнетущей тоски, разъедавшей ее душу, о причине возникновения которой она догадывалась, но не признавалась в этом даже самой себе... а потом долго бродила пешком по большому парку, но не получала долгожданного избавления.

Уже прошла неделя с той памятной ночи, но Эми больше не видела Фалаха. Она была предоставлена самой себе и своим нерадостным мыслям. Он как будто забыл о ее существовании. Как будто не он еще совсем недавно приходил к ней почти каждую ночь и как зверь ненасытный набрасывался на нее, не давая сомкнуть глаз до утра… Как будто ее больше нет, как будто перестала существовать…

А вдруг сосуд просто заполнился? Наступило пресыщение… стала больше не нужна, не интересна, надоела, охладел… а теперь потянуло на новую экзотику. Еще совсем недавно казалось, что так будет всегда, что никогда не оставит ее в покое, не исчезнет из ее жизни — а она мечтала только о том, чтобы хоть на одну ночь отдохнуть от него… Как же все быстро изменилось, быстро и неожиданно… Они почти поменялись ролями…

Теперь, затаив дыхание, считая секунды, она ждала его, а он не приходил… хотя бы на одну ночь — а его не было… Чтобы просто заглянул, улыбнулся, сказал что-нибудь, спросил, скучала ли... В этот раз она обязательно ответила бы, что скучала… что очень скучала… очень ждала… что ей не хватало его. Но ее окружала только тишина… Он не приходил, как будто пропал, как будто испарился, исчез… как будто его и не было никогда...

По душе прошелся ураган разрушительной силы и все разметал, не оставив ничего, совсем ничего: ни мыслей, ни чувств, ни желаний, ни ощущений… ни в сердце, ни в сознании… кроме пустоты… Она не могла объяснить даже самой себе, что с ней происходит, почему скучает по этому зверю, которого еще совсем недавно ненавидела, а теперь так мучительно ждала…

Ей уже не приносили радости прогулки верхом, но она продолжала выезжать, чтобы хоть ненадолго забыться, не думать о нем… Также прогулки в саду уже не доставляли удовольствия, но все равно была нужна отдушина, чтобы забыться, не думать… но не думать не получалось…

Целая неделя… Рука сама потянулась к ручке двери… Сил уже не было ждать… Холодный металл встретил неласково… Не поддался давлению… Дверь оказалась запертой… Сердце остановилось. Забыла как дышать… Остановилось время… Наверное, в этот миг остановилось всё, вся вселенная… Его дверь, которая всегда была открытой, открытой для нее, вдруг оказалась запертой… Запертой… Всё ясно как ясный день: он говорил красноречивее любых слов, что отделяет себя от нее, ну или ее от себя… Не важно. Важно то, что он уже разделил их… и это значит, что властный эмир Хафрака принял свое решение… последнее слово как всегда за ним… и поставил свою завершающую точку.

Эми уже не строила никаких иллюзий по поводу своего будущего. Еще день, два — и ее выселят из комнаты главной наложницы… В гарем уже навряд ли… постылых, поднадоевших бывших шлюх рядом не держат. Значит прямая дорога в Аль-Шамию… куда ссылают бывших… Никаких сомнений, это только вопрос времени… А из

Закрытая дверь что-то изменила в ее душе, как будто душа сама закрылась, укрылась, отгородилась от всего, что было связано с ним, отгородилась и затихла, не подавая признаков жизни, напоминая о себе только тупой, ноющей болью…

Она ведь знала, что так и будет, но не могла понять — как, в какой момент он перестал быть для нее врагом и зверем, и когда же ненависть, цветущая в ней буйным цветом, переросла в нежные чувства… Это она изменилась, а он остался таким, каким он был, и никогда не прикидывался, не пытался казаться лучше. Монстр, привыкший получать от жизни всё, что только пожелает, и не знающий отказа...

Захотел ее — получил, и пошел дальше, не оглядываясь назад, не испытывая угрызений совести и не задумываясь о ее чувствах. Это она по своей наивности решила, что он изменился — во всяком случае, очень хотела в это верить… хотя в глубине души никогда не сомневалась в том, что этого зрелого, состоявшегося мужчину ничто и никто на свете не сможет изменить… Знала, что он дьявол бездушный, знала, что разобьет ее сердце, знала, что ему не нужен никто… но, наплевав на всё, забыв про осторожность, закрыв глаза и отдавшись неведомому чувству, как мотылек, летела на огонь… навстречу своей гибели.

Одевшись как всегда для верховой езды в мужской наряд, Эми объявила своим сопровождающим, чтобы ее проводили в конюшню, а прогулка по пескам на сегодня отменяется…

В тот незабываемый во всех отношениях день она была там с Фалахом. Кто знает, может в силу нынешних обстоятельств ей уже не представится такой возможности снова попасть туда. А что-то внутри нашептывало: если оказаться там, где уже была с ним, прочувствовать ту же атмосферу, пройтись по тем же местам, вдохнуть того воздуха, который делила с ним — то ей станет легче… боль отступит... хотя... кто знает...

В этот раз ее сопровождающим был старший из ее конников, он молча следовал за ней на расстоянии в несколько шагов. Хасан при виде нее был удивлен не меньше, чем в прошлый раз, и раздражен, но не подавал виду, зная, что, пока возле нее маячит тень ее всемогущего покровителя, она — неприкосновенное лицо. Перекинувшись с ее стражником парой слов, он молча покинул их и больше не появлялся на глаза. Быстрыми шагами Эми ступала по длинному знакомому коридору, ноги сами несли ее во внутренний двор — туда, где располагались манежи.

Ей не терпелось увидеть ту, которая косвенно стала виновницей их раздора, погладить ее, поговорить с ней — ведь эмир приобрел эту красавицу специально для нее. Значит, в это время он думал о ней, вспоминал ее, представлял, как она будет выглядеть в седле… Она уже решила для себя, что обязательно оседлает ее. Ей нужно это сделать. Пусть Фалах знает, что эти ужасные обвинения, которые она бросила ему в лицо, в действительности ничего для нее не значат… Неважно что означал этот чертов цвет, плевать на эти символы, к черту всё… это всего лишь пустые слова, которые она наговорила по глупости… Больше не надо слов… Она на деле докажет...…ему, что его подарок имеет для нее самое важное значение… что не воротит нос, как, к сожалению, было всегда, а принимает его подарок, а значит, принимает и его самого…

Девушка не ошиблась: белая красавица действительно находилась в манеже, гордо расхаживала по кругу, но была уже сравнительно спокойной и выполняла незамысловатые приказы своего учителя. Уже привыкнув к нему, она не буйствовала, не становилась на дыбы всякий раз, когда он к ней подходил. Но назвать ее совсем уж покладистой было бы смешно: всё-таки она еще неопытная, необъезженная лошадь и временами продолжала бороться со своим поработителем.

Эми вошла в манеж осторожно, чтобы не напугать пугливое по своей природе животное, обладающее крайне чутким слухом. Не делая лишних движений, она ласково нашептывала нежности, приучая лошадь к себе и своему голосу.

При виде девушки берейтор — молодой мужчина, работавший с ней, — немного опешил, но он хорошо знал свое дело, и его истинное состояние отражалось только на лице. Не делая лишних движений и не повышая голоса, он попросил ее выйти, объяснив это тем, что лошадь еще слишком молода и неопытна и боится незнакомых людей.

Эми не собиралась отступать: как будто какая-то неведомая сила тянула ее к кобыле. Она как одержимая, игнорируя предостережения мужчины, пытавшегося всеми возможными способами выставить ее за ограду, и не слыша голоса разума, медленно направилась к ней. Несчастный старался достучаться до девушки: он имеет личный приказ эмира не подпускать сайидати даже близко к этой лошади, пока та не будет готова для верховой езды и пока он лично не даст на это своего специального позволения.

Как же это цинично и аморально, впрочем, как и всегда в его характере: одной рукой Фалах беззастенчиво причиняет боль, рвет ей сердце, отлучая от себя, а другой — заботится о ее безопасности… Ничего не меняется...

Это еще больше подстегнуло ее доказать ему, что не всё должно быть так, как хочет он. Она снова забыла о том, что еще совсем недавно жалела о своей неуступчивости и упертости и была готова на всё, только чтобы отыграть назад и вернуть его расположение.

Достав из кармана один из кусочков сахара, предварительно припасенных ею еще с утра, и вытянув вперед ладонь, она медленно направилась к лошади.

Как ни старался, берейтор не смог ее остановить. По закону Хафрака никто из мужчин не имел права прикасаться к женщинам эмира, и потому спокойными движениями, чтобы не напугать кобылу, он попытался привлечь к себе внимание ее стражника, который стоял за оградой и смотрел куда-то в сторону, чтобы тот вывел девушку из манежа.

Негромко нашептывая нежности, Эми медленно приближалась. Животное вначале насторожилось при виде незнакомца. Девушка спокойно вытянула конец куфии, открывая свое лицо и позволяя лошади привыкнуть к ней, и продолжила приближаться. Прошло немного времени, прежде чем эти несколько метров, отдаляющих двух строптивиц друг от друга, в итоге были успешно преодолены. Эми ласкала ее, угощая сахаром, гладила шею, мордочку, спину и негромко разговаривала, делясь с ней самым сокровенным, о чем не смогла бы никому рассказать… совсем как было в ее детстве.

Молодой человек стоял в сторонке, не решаясь подойти, чтобы не напугать животное… Лошадь всё-таки приняла незнакомку… довольно фыркала,

«Всё как у людей», — грустно пронеслось в голове. Борешься, отстаиваешь свои права и свободы, гордо держишься, демонстрируя всему миру непреклонность и твердость, верность своим идеалам и принципам, но всегда найдется тот, кто сумеет найти подход: правильно погладить, покормить из ладони, нашептать нужные слова… и не успеешь опомниться, как ты вместе со всеми своими убеждениями, самолюбием и норовом уже стоишь в стойле, на привязи, прирученная, и, довольно раскачивая хвостом, кормишься из его руки… а что самое страшное — безумно этому рада…

Прошло немало времени, прежде чем лошадь позволила ей взобраться на себя… Девушка поудобнее уселась в седло, облегченно вздохнула и наконец мягко коснулась пятками боков. Кобыла бодро оттолкнулась с места и уверенными легкими шагами пошла вдоль ограды. Спустя секунды лошадь ускорила шаг, а потом и вовсе перешла на бег… Она была спокойна, расслаблена, никакого напряжения. Эми уже успела легко вздохнуть…

Спустя минут пять, когда казалось, что животное уже успело привыкнуть к наезднице и всё страшное позади… что-то пошло не так… Кобыла занервничала, громко заржала, замотала головой. Эми попыталась ее успокоить, держась за седло, чтобы не вылететь из него, но лошадь перестала слушать наездницу и как с цепи сорвалась. Вероятно, что-то напугало ее: она громко ржала и вставала на дыбы. Увидев, что ситуация вышла из-под контроля, молодой человек в испуге кинулся к лошади, но она как сумасшедшая носилась из стороны в сторону, мотала головой и дико ржала. На крик в манеж забежал стражник Эми и, мгновенно оценив ситуацию, бесстрашно бросился на взбесившееся животное. Но вот в очередной раз оно встало на дыбы и сбросило напуганную наездницу со спины… Мужчина попытался ее поймать, но не успел... Она рухнула на землю, ударившись головой об ограду.

На шум уже отовсюду к манежу бежали люди. Наконец берейтору удалось ухватиться за уздечку и успокоить строптивую кобылу. Он отвел ее в сторону и привязал к ограде. Только сейчас он увидел, что фаворитка эмира, окруженная людьми, лежит неподвижно на земле, а из-под ее головы медленно вытекает алая кровь и скапливается в лужу…

* * *

Уже шестая ночь, а Эми всё еще никак не приходила в себя. Шестая ночь, как Фалах сидел возле кровати любимой, не смыкая глаз, в надежде, что она откроет глаза и узнает его.

Пять дней она билась в агонии: хрупкое тело дрожало, пот стекал ручьями, мгновенно увлажняя простыни, которыми накрывали ее обнаженное тело и которые меняли каждые пять минут... Бредила, стонала, кого-то звала, просила вернуться и снова затихала… Иногда открывала покрасневшие глаза, одними губами что-то шептала, лихорадочно искала кого-то глазами, но никого не узнавала и снова проваливалась в забытье.

В такие минуты Фалах пытался говорить с ней, достучаться до нее, но всё было напрасно: она находилась в сумеречном сознании и была слишком далеко. Он не отлучался от нее ни на секунду, вытирал влажным полотенцем пот с лица и не выпускал ее руки из своей.

Первые трое суток были самыми страшными: она горела как в аду и быстро угасала, не приходя в себя. Удар оказался сильным. К счастью, череп не был поврежден, но были порезы и потеря крови…

Придворный доктор, мужчина уже в преклонном возрасте, с блестящим образованием и многолетней медицинской практикой, неотлучно находился рядом с ней. Он использовал все свои знания, опыт, лекарственные препараты — последние достижения медицины, которые регулярно выписывал из Швейцарии. Видел, что шансы девушки таяли на глазах, но не делал никаких прогнозов: боялся сказать об этом вслух.

— Если она умрет, ты пойдешь следом, — жестко сказал эмир, впившись в него ледяным взглядом, и доктор ни на секунду не сомневался в том, что так и будет. Он и без угроз делал всё что мог, но от него ничего не зависело: пациентка и правда была слишком слаба.

— Аллах велик… Всё в его всесильных руках. Нам остается только молиться и ждать, — ответил доктор, низко опустив голову и отчетливо осознавая, что и правда оставалось только молиться и надеяться на чудо.

На четвертую ночь наконец ситуация изменилась: ее положение всё еще оставалось тяжелым, но стабильным. Временами жар спадал, она переставала бредить, биться в агонии, дыхание выравнивалось, создавая впечатление, что девушка просто спит.

Доктор надеялся, что молодой крепкий организм не сдастся так легко, будет бороться, используя весь свой потенциал, задействует внутренние силы и выкарабкается. Не было никаких сомнений, что пациентка получила сотрясение мозга, но еще больше его беспокоило другое — ее психическое состояние после того, как она очнется… Конечно, если очнется… Также он не исключал и возможную амнезию, памятуя о том, что она уже теряла память... Он ни в чем не был уверен… Но самой наиважнейшей задачей, стоявшей перед ним на текущий момент, было отстоять девушку и не дать ей уйти.

На пятую ночь стало очевидным, что девушка сумела выстоять и медленно, но верно шла на поправку. Доктор и две его сестры милосердия наконец легко вздохнули. Все трое дежурили у постели больной с самого первого дня, но если женщинам еще удавалось по очереди поспать, то доктор об этом и не мечтал. И сейчас, когда наконец убедился, что самое страшное осталось позади, он просто вырубился, опустившись в кресло возле кровати больной.

Фалах хотел отправить его к себе отдохнуть, но понял, что его уже не разбудить. Не стал тормошить, просто накрыл пледом и оставил отсыпаться.

А сам остался со своей Аюни: поил ее микстурой из ложки при повышении температуры и водой, когда просила пить… А порой она открывала глаза и смотрела чужим, отстраненным взглядом и пугалась, не узнавая его… И снова он припадал к ней, гладил голову, ласкал лицо и руки, пытался разговорить ее, чтобы вырвать из мрака, привести в чувство, в сознание, успокоить… В надежде, что она узнает его, назовет по имени, позовет… Но напрасно надеялся… Снова ее покрасневшие глаза хаотично шарили вокруг. Усиленно искали кого-то… Снова не его… Снова кого-то отчаянно звала… Снова не его. Дрожащим голосом просила вернуться… Снова не его... и, обессилев, проваливалась в забытье.

Фалах и не сомневался в том, что она звала Салеха, что она всё еще любит его. Если бы только мужчина был уверен в том, что присутствие Салеха сможет ей помочь… хоть самую малость… то, несмотря на бешеную ревность, сжигавшую его изнутри, он не задумываясь привел бы его

И вот уже шестая ночь… Доктор видел, что эмир совсем не отдыхает: днем занят делами государства, а по ночам проводит время возле своей наложницы. Почти неделя без сна и отдыха — врач уже беспокоился, что скоро сам эмир окажется в постели, просил его хоть немного поспать, отдохнуть, но тот даже слышать ни о чем не хотел.

Фалах отправил всех отдыхать, а сам остался с ней. Эми шла на поправку, и он вполне справлялся один. Сидя в кресло возле кровати, он поднес к губам ее обессиленную ладонь, которая казалась почти прозрачной, и смотрел на ее любимое лицо, которое за эти дни побледнело, осунулось, щеки впали, губы потрескались. Но самое главное — что не было жара, что она не бредила и не стонала, а ровное дыхание говорило о том, что она спит…

Он сплел ее пальцы со своими, целовал тыльную сторону ее ладони и с любовью смотрел на нее... Как же он скучал по ней, по ее завораживающим глазам, по чувственным, порочным губам, по голосу, ласкающему слух, по колким фразам, которыми она смело осаждала его... Даже их бесконечные ссоры теперь, когда он чуть не потерял ее, казались ему вполне безобидными и умилительными…

— Девочка моя, — шептал одними губами. — Если любишь, невозможно хотеть только тело женщины, без ее истории, без ее тайны, без всего того, что связано с ней. Тогда это называлось бы просто страстью.

А он ее любил, и любил всю без остатка, со всем, что в ней было… И каким бы манким и соблазнительным ни было ее тело, способное одним легким движением помутить его рассудок, всё равно оно играло не самую главную скрипку в его чувствах к ней… Он так долго внушал ей, что только ее тело представляло для него интерес, что она и сама поверила в это. Но незачем было ее разубеждать… Зачем выглядеть в ее глазах романтичным идиотом?

Она заметно отличалась от всех женщин, с которыми ему приходилось сталкиваться в жизни, и он, как всегда делая всё по-своему, никак не мог понять, почему у него ничего не получалось с ней. Ничего не мог с ней угадать наперед… всё, что ни делал, всё оказывалось невпопад, и она еще больше закрывалась от него… оставалась недосягаемой… Видел, что они не понимают друг друга, что находятся на разных полюсах, что им надо поговорить, узнать друг друга лучше, но вот поговорить как раз и не получалось… наверное, потому что не был готов услышать ее… А может быть, уделял ей мало времени и внимания.

Привыкший целиком посвящать себя делам государства, еще с юности он рано вставал и после чашки тонизирующей кахвы (араб. кофе) отправлялся в свой большой рабочий кабинет, который располагался на том же этаже рядом с его спальней, и принимался за дела. Там он встречался со своими советниками, должностными лицами, принимал посетителей, работал… а по ночам расслаблялся, снимал стресс — когда с одной наложницей, когда с несколькими сразу, которым было за счастье оказаться в его постели, получить порцию его внимания и которые были готовы в любое время дня и ночи принять его… Он никогда не церемонился с ними, не задумывался об их чувствах и желаниях — не было в этом необходимости… было незачем… это их святая обязанность — посвящать себя своему господину и хозяину, предугадывать любое его желание и исполнять его… Откупался от них драгоценными побрякушками и нарядами… и все были довольны и счастливы… Так было всегда, и ничего он не собирался менять...

Эми никак не вписывалась, вернее, не хотела вписываться в его привычный, налаженный уклад жизни… С ней всё было по-другому. А в тот ужасный день, оказавшись свидетелем ее истерики, он понял, что она находится на грани, еще немного — и ее нервы сдадут… Она нуждалась в простом человеческом тепле и внимании, которых не получала от него, потому что внутренне отгородилась, отталкивала его, не подпускала к себе… Его миропорядок по отношению к ней дал сбой… Он решил посвящать ей больше времени, дать возможность приоткрыться, привыкнуть к себе, и потому в тот день остался с ней, собираясь провести весь день вдвоем…

С самого утра всё шло замечательно, даже лучше, чем он ожидал… а потом всё пошло как обычно… Хотя в глубине души он был благодарен ей за то, что там, в конюшне, она высказала всё, что беспокоило ее и что она так долго держала в себе. Наконец ему стала понятна ее бурная реакция на его подарки и его действия по отношению к ней. Всё стало на свои места, пазл сложился… Эми права: он и правда ее душил… душил своей одержимостью ею, своей неуемной страстью, бешеным напором, дикой жаждой обладания ею... Слишком ее любил и не замечал этого…

Фалаху тяжело далось решение сделать паузу в их отношениях. Она была ему нужна как воздух — видеть ее, говорить с ней, прикасаться, да, черт возьми, просто брать ее раз за разом всю ночь, а лучше вообще не выходить из нее… От нахлынувших чувств рука, державшая ее ладонь, резко сжалась. Эми как будто вздрогнула… он мгновенно впился в ее лицо в надежде, что она придет в себя… к сожалению, только показалось…

То, что было между ними, нельзя назвать отношениями, так не могло продолжаться больше, нужно срочно что-то менять… Он дал ей время отдохнуть от себя, отдышаться, привести свои мысли в порядок… Ему тоже это было необходимо, чтобы решить, как им жить дальше и в каком направлении двигаться.

Вспомнив ее в ту ночь, как она смотрела на него в постели с другой женщиной, он усмехнулся… А ведь это задело ее… очень задело… Никакого холодного равнодушия в глазах, которым обычно одаривала его… Наоборот: жгучий коктейль из злости, ревности, ненависти, уязвленного самолюбия и оскорбленной добродетели...

К счастью для себя, Эми не успела тогда увидеть ничего непристойного — во всяком случае, больше того, что он проделывал с ней: всего лишь обычный минет… а всё захватывающее было после... Но ей незачем видеть его ночные развлечения, потому и запер дверь, ведущую к ней.

Несмотря ни на что, он знал о каждом ее шаге, каждом вздохе, каждом взгляде, знал о ней практически всё, кроме того, что творилось

Ревность душила, разрушала его изнутри, отравляла жизнь, но, как бы ни было трудно, он держал себя в руках, не давая ей выбраться наружу: знал, что иначе потеряет над собой контроль... Сейчас не об этом надо было думать. Эми всё еще находилась в беспамятстве. Самое главное — чтобы она очнулась, пришла в себя и выздоровела… а со всем остальным он будет бороться после...

Была глубокая ночь. Никаких звуков извне, никаких шумов — как будто всё замерло, только сквозь открытое окно едва ощутимое дыхание ночи касалось легких штор… Хафрак спал крепким сном. В комнате царил легкий полумрак, чтобы свет не тревожил девушку, лежавшую в забытьи.

Когда-то, много лет назад, в такую же тихую, спокойную ночь, точно так же, как сейчас он, его отец, бывший эмир Хафрака, сидел у постели тяжелобольной жены, его матери, и мысленно просил Всевышнего сохранить ей жизнь. Она тяжело рожала, но после того как родила крупного здорового мальчика, которого назвали Салехом, тяжело болела и много дней не приходила в сознание.

Фалаху тогда едва исполнилось восемь лет. Еще совсем мальчишка, он просился к маме, скучал по ней, но его не пускали к ней, говорили, что мама спит и просила ее не беспокоить. Тогда ночью тайком он прокрался к маминой спальне, чтобы хотя бы со стороны посмотреть на нее. Шагнув на цыпочках к слегка приоткрытой двери и заглянув внутрь, мальчик замер от неожиданности. Возле ее кровати сидел отец… Всегда строгий, властный, жесткого нрава, которого побаивались все придворные и который даже по отношению к маме, казалось, был всегда сухим и черствым, в ту ночь выглядел совсем несчастным и потерянным.

Мальчик никогда его не видел таким. Мама неподвижно лежала с закрытыми глазами, а он смотрел на нее с каким-то совсем ему не свойственным теплом и заботой и что-то тихо шептал… гладил ее лицо и целовал руку, практически не выпуская ее из своей ладони. Казалось, что они были где-то очень далеко, в своем, только им одним известном мире, и мысленно общались друг с другом. Эта картина вызвала растерянность и замешательство в душе восьмилетнего ребенка, впервые видевшего своего отца не лишенным простых человеческих качеств, заставила увидеть его в совершенно другом, в новом для себя свете и навсегда сохранилась в его памяти.

Мальчик долго стоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, но так и не решился войти и осторожно, чтобы остаться незамеченным, так же на цыпочках вернулся в свою комнату. Фалах никогда и никому не говорил об этом, потому что знал: отец всю жизнь стыдился своих чувств к маме и скрывал их от всех. Потому и приходил навестить больную жену только глубокой ночью, когда все спали, будучи уверенным в том, что никто не узнает об этом...

Шейх Фахд искренне считал, что любовь к женщине — это нездоровая слабость, болезнь, ахиллесова пята настоящего мужчины, делающая его зависимым и унижающая его достоинство… Был уверен, что эта слабость может ударить по его авторитету в народе и разрушить созданный им же самим образ железного правителя и мужчины. Даже в тот ужасный день, когда шейха Фатма рассказала своему старшему сыну об этом, он промолчал, потому что считал, что это их тайна, тайна двух любящих сердец, и она должна была навсегда остаться с ними...

В отличие от отца, он не комплексовал по поводу своих чувств, не скрывал своего особого отношения к фаворитке и не стыдился того, что ночи напролет проводит возле постели любимой женщины.

Эми проснулась и открыла глаза. В комнате был легкий полумрак и тишина, за открытым окном — темнота… Значит, сейчас ночь. В теле ощущалась легкая усталость, возможно, сон еще не совсем ее отпустил... Казалось, что не было сил даже пошевелить рукой… Появилось странное ощущение, что она очень долго спала... Хотелось растянуться в полную силу, чтобы захрустели все кости и суставы, но почему-то сил не оказалось даже на это... Скользнула взглядом по комнате и вдруг мгновенно проснулась… Рядом возле кровати, сидя в кресле, спал Фалах. Держал ее руку в своей, пальцы сплелись… Сон сняло как рукой.

Девушка засмотрелась на него, широко улыбаясь. Всегда с иголочки одетый, благоухающий роскошными ароматами, с аккуратной бородкой — эмир сейчас почему-то выглядел совсем изможденным, осунувшимся: обросшая, торчащая борода, взлохмаченные волосы, впалые щеки… Никогда раньше не видела его таким заброшенным и неухоженным... Почему-то вдруг так захотелось его согреть, обласкать, прижать к груди, запустить пальцами в его черные, уже заметно обросшие, с легкими завитками волосы и пригладить их… Глаза внимательно всматривались в знакомые черты. Даже легкая неухоженность не портила его мужественного лица, наоборот — подчеркивала брутальность. Она всё еще широко улыбалась, разглядывая его, когда вдруг тревожные непонятные мысли закрались в душу.

Почему он спит в кресле, не на кровати? Что происходит? Почему он одетый? Он ведь правда какой-то замученный, изможденный. Что с ним? Может, он болен? Может, ему помощь нужна? Попыталась позвать его, назвать по имени, но губы совсем не слушались… Крикнула — но пересохшее горло выдавало только слабый хрип. Силы стали быстро покидать ее, наваливалась усталость… Ватное, безвольное тело стало совсем как чужое... Попыталась потянуться к нему, сжать его пальцы своими, но уже ничего не смогла. Постепенно темнело в глазах, стирались очертания мужчины... Комната неторопливо поплыла, как и все предметы вокруг, окружающие ее… а потом она снова погрузилась во тьму.

Фалах вздрогнул и проснулся. Он и не заметил, как заснул — сказывалась бессонная неделя. Ему показалось сквозь сон, что кто-то позвал его, но в комнате стояла тишина. Эми всё так же неподвижно лежала и спала… Ничего не изменилось, всё было как прежде… Их руки всё еще со сплетенными пальцами лежали на кровати… Улыбнувшись, он притянул к себе ее руку и мягко прижал пальцы к губам…

К счастью, как сказал доктор, молодой организм оказался сильнее недуга и взял в итоге верх над ним. «Очень скоро она должна прийти в себя. Наберитесь немного терпения и ждите». Он хорошо помнил его слова:

«Девушке повезло: Вы всё время находитесь рядом, держите за руку, говорите с ней. Даже находясь в бессознательном состоянии, она чувствует вашу

С трудом держал себя в руках, чтобы не заткнуть его, чтобы не трепался о вещах, о которых ни черта не смыслит… «Если бы только он знал, кого она тут звала всю неделю», — зло пронеслось в его голове. И любовь к кому греет ее сердце... Тогда не стал бы тут разглагольствовать как идиот про любовь и чудесное исцеление.

Рано утром, перед тем как покинуть Эми, оставив ее на попечении доктора и сестры милосердия, Фалах долго смотрел на нее, потом нежно прошелся пальцами по лицу, поцеловал в губы и ушел. А уже днем ему сообщили, что Эми пришла в сознание и чувствует себя хорошо.

Проснувшись и придя в себя, единственными желаниями девушки было поесть и помыться. Но, встав с постели, она очень быстро поняла, что помыться сразу не получится: вначале надо поесть. Организм был слишком слаб и нуждался в подкреплении. После тщательного обследования доктор подтвердил, что состояние пациентки удовлетворительное, ее жизни и здоровью ничего не угрожает. Единственное, что от нее требуется, — это побольше отдыхать, есть и избегать стрессов. А уже после служанки помогли ей умыться и принесли поесть.

Уже с полчаса Эми блаженствовала в ванне с теплой водой — вымытая, вычищенная, благоухающая роскошными ароматами мыла и ароматическими маслами, разбавленными в воде. Закрыв глаза, она наслаждалась чистотой, спокойствием, приятными ощущениями и медленно возвращалась к жизни… По мере того как память услужливо возвращала ее назад, в тот злополучный день, когда по собственной глупости она чуть не лишилась жизни, и восстанавливала в памяти все события, предшествовавшие ему, настроение ее падало и падало, пока совсем не испортилось от неприятных воспоминаний. Физическое состояние ее здоровья оказалось куда лучше душевного.

«Восторженная дура», — почему-то сразу пришло на ум, когда вспомнила, как радовалась ночью, проснувшись и увидев Фалаха спящим в кресле… Тогда еще не помнила, что уже не нужна ему, что игрушкой пресытились и теперь от нее очень быстро избавятся, отправив в далекий чулан под названием Аль-Шамия... Там покоится всё старье, отслужившее свое и надоевшее своему непостоянному хозяину… Ей выделят место на полке, в самом дальнем углу, запихнут туда и благополучно забудут, как забыли и обо всех других бывших в употреблении у могущественного эмира Хафрака игрушках, безвозвратно осевших на старых полках и покрытых толстым слоем пыли и песка…

А в эту комнату торжественно войдет другая, с высоко поднятой головой… Новая фаворитка эмира… Хмм… «Новая фаворитка эмира», — медленно прошептали губы… Фраза больно хлестнула как саблей, прошлась по самому больному… В отличие от самой Эмилии, которая до последнего боролась против этого статуса, мулатка знала, чего хочет. Она стремилась к этому и наконец добилась своего, и теперь вцепится в него всем, чем можно и нельзя, и будет делать всё, чтобы только не выпустить его из своих клещей…

Она старалась не думать об этом, но не думать не получалось. О чем бы ни задумывалась, все мысли в итоге возвращались к этому… «Бедные, наверное, их надо пожалеть — она заставила их мучиться… Если бы не она со своей болезнью, то, возможно, они уже давно воссоединились бы в этой комнате…»

Вода уже остыла и не приносила больше того удовольствия, от которого млела еще совсем недавно. На душе было тоскливо и совсем не радостно... Чувствуя, что зябнет, Эми решила выйти наконец из воды, прошлась глазами в поисках полотенца и вздрогнула от неожиданности… Фалах, улыбаясь, стоял рядом, обросший, взлохмаченный, но такой любимый, а в черных дьявольских глазах, пожиравших ее, полыхал пожар.

— Фалах… — только и успела выдохнуть негромко девушка, но он уже ничего не слышал.

— Аюни… — как и был, в кандуре, только успел скинуть с головы куфию, просунул руки в воду, поднял Эми на руки и с силой прижал к себе. Вода ручьями стекала с нее, с него, текла по кандуре, стекала на пол. Он уже был весь мокрый и страстно целовал ее, не в силах остановиться, отдышаться, перевести дыхание ни на секунду…

— Девочка моя… вернулась… — шептал ей прямо в губы, не отрываясь от них, больно кусая, не замечая от возбуждения, что делает ей больно, не замечая ничего вокруг. Они стоят в центре ванной, не в силах разжать объятий, вода стекала с мокрых волос на влажные лица, на мокрые тела, всё кругом в воде…

* * *

Фалах хотел дать ей несколько дней прийти в себя. Чтобы окрепла, отдохнула, набралась сил. Его с трудом хватило на пару дней. Через два дня он ворвался к ней, и никакая сила его бы не остановила.

В ее истерзанной душе бушевали все силы природы: от легких, светлых, жизнеутверждающих до темных, мрачных, разрушительных стихий. Всё клокотало и гремело, больно терзало душу, рвало на части… Всё так же, как и в ее зигзагом изломанной жизни…

Всё произошло настолько неожиданно, незаметно, внезапно, быстро — от лютой ненависти до любви, от неприятия до страстного желания, что она даже не заметила, когда эти чувства прокрались ей в сердце… Как это могло с ней произойти? Она не была готова к этому и теперь, в свете новых обстоятельств, обрушившихся на ее неокрепшее сознание, даже не представляла, что со всем этим делать.

Чувство стремительно разгоралось, постепенно превращаясь в большой костер, в котором уже полыхало ее сердце. Эми жаждала любви Фалаха с такой же страстью, с такой же силой, как еще не так давно хотела избавиться от него. Жаждала отдаться в его сильные руки, слиться с его телом… но не в качестве покорной куклы, холодной и бесстрастной, какой вела себя с ним в постели с самого начала. Она уже хотела чувствовать его, наслаждаться этой близостью, получать удовольствие и отдавать, любить с той страстью, на какую была способна… Еще совсем недавно всё бы отдала ради этого… но не сейчас… не сегодня… не теперь…

«Как скажешь, мой господин… пусть это будет последним отголоском моей покорности тебе, моим последним "прощай"».

Фалах видел, в каком неутешительном состоянии находилась Эми. На его глазах она всю неделю невидящим взглядом отчаянно искала Салеха и звала его... Кто знает, позови он его тогда к ней, может быть, ей сразу бы стало лучше… А теперь эта неизбывная тоска по любимому отражалась в ее глазах… А может, была еще слишком слаба, чтобы снова надеть маску и скрывать свои истинные чувства.

Но чем больше мужчина всматривался в глубину ее пленительных глаз, в ее любимое лицо, тем больше понимал, что ни за что не уступит ее Салеху — никогда и никому… И что бы с ней ни случилось — сам ее исцелит, но не позволит ни Салеху, ни кому-либо другому приблизиться к ней.

Уже третью неделю он по собственной воле был лишен близости с ней, сходил с ума, страдал и мучил своих наложниц, которые выворачивались наизнанку, только чтобы ублажить его, удовлетворить, успокоить, но никому этого так и не удалось... Его потребность была не столько в сексе, сколько в ней… Только ее хотел иметь ночи напролет, только о ней думал, только она могла дать ему то удовлетворение, в котором не только его изголодавшееся тело, но и его властная душа находила покой.

И сегодня, когда наконец дорвался до своей зазнобы, он был решительно настроен заполнить ее собой, всю, без остатка, физически и ментально, чтобы не осталось ни одной свободной клеточки ни в душе, ни в теле для другого. Чтобы вернуть ее к жизни, растормошить, разбудить ее чувственность, вывести на эмоции… чтобы увидеть на ее красивом лице жажду страсти и эйфорию сексуального удовлетворения вместо холодного равнодушия, которое обычно демонстрировала в постели.

Он целовал ее шею, плечи, спину. Ее кожа горела под его страстными поцелуями, оставляя за собой красные, влажные следы. Казалось, его жадные губы, ненасытные руки были повсюду на ее теле: скользили вдоль чувственных изгибов, сжимали соблазнительные выпуклости, касались самых интимных, самых потаенных уголков ее тела... скользили между упругих складок, снова и снова погружались в мягкое лоно девушки, лаская ее внутри, поглаживая горячие губы и нежно растирая клитор, отчего она еще больше уходила в себя как улитка и замыкалась...

«А вот здесь ты не угадала, девочка…» Он не даст ей сегодня снова оказаться в роли ледяной красавицы и уйти в себя…

— Нет… Черт возьми… Не так... Открой глаза... Эми, — зажав ее лицо ладонями и впившись в нее, почти приказал он. — Посмотри на меня… Ты слышишь? Открой наконец глаза…

Нет… Она не хотела его видеть. Не хотела слышать. Она вообще была бы рада никогда его не знать. Открыть глаза, чтобы запомнить его таким страстным, красивым, сильным? Зачем? Чтобы расставание было больнее? Чтобы резать себя по живому? Чтобы стало невозможным его забыть? Чтобы мучиться от воспоминаний? Нет… Ни за что…

Лучше сохранить в памяти ненавистного, нелюбимого… того… из прошлого… которого даже была готова убить… Так будет легче его ненавидеть… Одиноко засыпать по ночам, ненавидя его… просыпаться по утрам и ненавидеть его… дышать и ненавидеть… ненавидеть, как дышать... Так будет легче создать иллюзию своей свободы от него, иллюзию своей нелюбви, иллюзию самодостаточности, чтобы хватило сил продолжать жить без него...

Дыхание участилось… всё внутри него горело и пылало, возбуждение пульсировало в паху, отдавая болью. С каждой секундой ему было всё трудней сдерживать себя...

— Девочка моя… Почему ты так напряглась? Что с тобой происходит? — хрипло шептал он, касаясь губами уха, чувствуя ее напряжение. — Всё еще боишься меня? Что с тобой? Скажи что-нибудь. — Внутри она была такой горячей, такой сладкой, но оставалась почти сухой.

— Делай что хочешь, Фалах… Только прошу тебя, не говори ничего... Пожалуйста… просто молчи… Я не хочу ничего слышать, — едва слышно прошептала девушка, крепко жмурясь.

— Я сказал: посмотри на меня, — потребовал он. — Черт возьми… Эми… Не заставляй меня применять силу… Сегодня новый день, и всё будет по-новому, а то, что было, оставь в прошлом. Забудь.

— Может, и я уже в прошлом, только еще не знаю об этом? — зло сверкнули глаза.

— Уже лучше… Хоть какая-то эмоция, — сразу отреагировал он.

Она подняла полные тоски и печали глаза. Он ничего не отрицал — значит, не ошиблась, значит, уже действительно в прошлом. Единственная мысль, которую выдавал ее воспаленный мозг: вот бы сейчас заснуть, отключиться, умереть… и очнуться где угодно, пусть даже где-то там, в Аль-Шамии… пусть так… только подальше от него… С каждой минутой, проведенной с ним, чувствовала, как он всё глубже проникал в ее сердце и неторопливо захватывал его, давая обманчивую надежду и делая предстоящее расставание всё более болезненным и мучительным...

— Твоя проблема здесь и здесь, — он поочередно коснулся ее левой груди, там, где билось ее сердце, и головы. — Страх и ненависть сыграли свою разрушительную роль, твой разум и сердце отторгают меня. Ты как в коконе: закрылась и никак не хочешь меня принять. Забудь о том, что есть Я… Забудь обо всем, что было между нами… Расслабься, мысленно отпусти свое тело, освободи его от себя... и просто прислушайся к своим ощущениям… У тебя получится. Я знаю…

Девушка молчала… Какая тонкая, изощренная месть. Похоже, перед расставанием он всё-таки решил зажечь огонь в ее теле. Заставить потерять разум от возбуждения и желания. Испепелить в огне страсти. Поднять на недосягаемые вершины чувственных удовольствий, от которых она так яростно отказывалась, отключив в себе все чувства и эмоции и заполнив себя ледяной пустотой. И после всего этого безжалостно сбросить вниз, в ледяную бездонную пропасть, чтобы показать ей, чего она лишилась, и заставить прочувствовать всё то, что чувствовал сам, когда она унижала его холодным равнодушием и презрительно отторгала его ухаживания…

Эми всеми силами старалась абстрагироваться от его жарких ласк, мужской силы, напора, выключить мозг, слух, зрение, чувства, чтобы спасти себя и свое сердце от боли, горечи неизбежного, неминуемого расставания… Но неистребимое желание напоследок сгореть в огне его страсти, ощутить его мужскую силу, сойти с ума в его жарких объятиях разрушило все внутренние барьеры, которые скрупулезно строила с самого первого дня их встречи, и бросило ее в омут

Припав к ее губам в страстном поцелуе, он почувствовал, как вначале робко, осторожно она стала реагировать на его ласки, но спустя мгновение, обняв его за шею, страстно ответила на поцелуй… Наконец-то... Тишину вечера нарушил его глухой стон…

Каждое его прикосновение, каждое движение вызывали где-то там, внутри нее, непонятные, незнакомые, но приятные ощущения, зарождая и аккумулируя сгусток тепла внизу живота и постепенно распространяя его по всему телу…

Поцеловав ее в ямку между ключицами, касаясь нежной кожи жарким дыханием, его требовательные губы спустились ниже... Наигравшись ее грудью и острыми торчащими сосками, по которым безумно скучал, восстанавливая в памяти их такой желанный вкус, его страстные поцелуи стали спускаться ниже, оставляя за собой горячий влажный след вдоль живота, и наконец добрались до ее лона…

Широко раздвинув ее ноги и медленно, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением, провел языком по ее пульсирующей и налитой промежности, и в ту же секунду услышал ее протяжный утробный стон… Подняв на нее глаза, довольно улыбнулся изменениям, произошедшим с ней за такой короткий срок… Никакие отголоски прошлого уже не омрачали ее красивого лица, а глаза сверкали ярким, ослепительным блеском.

— Сладкая моя, — прошептал он, исследуя языком и губами ее прелести. — Такая горячая, манкая… Хочу тебя… Хочу всю и сразу… Хочу… — шептал он, целуя ее.

Его руки, губы, язык были повсюду на ней и в ней. Каждое его прикосновение поднимало горячую волну приятных ощущений, вызывало приглушенные стоны и накрывало ее с головой…

В этот вечер весь мир, вся вселенная сжалась, сократилась для нее до размеров этой комнаты и сконцентрировалась на нем: на его движениях, словах, взглядах, дыхании, руках, на непонятных ощущениях от его прикосновений, которые испытывала впервые. Весь тело горело, как будто внутри полыхал пожар…

Внизу живота происходило что-то невообразимое, а что именно — она и сама не могла понять. Что-то горячее пульсировало в ней всё сильней и сильней и посылало миллионы приятных импульсов во все части тела — такое с ней было впервые… Он явно знал, что делал, и своими пальцами и языком довел ее до такого состояния, что, перестав соображать, она взлетела над реальностью и находилась в другом измерении, где не было места стыду, неловкости, стеснению, условностям прошлого... где была только она и ее нереальные ощущения…

Но когда пальцы слегка зажали набухший клитор, вызвав глухой стон, тело наполнилось сладкой истомой, и разум отключился на несколько секунд… Скользнув пальцами между влажных складочек, Фалах едва заметно улыбнулся, удовлетворенный тем, что она сдалась, разрушила все свои внутренние барьеры и ее тело наконец отозвалось на его ласки. Эми так сильно возбудилась, что горячая и пульсирующая уже почти текла и жаждала принять его… А спустя мгновение сильным толчком вошел в нее…

— Аюни... Девочка моя… — низкий голос будоражил, возбуждал. — Сладкая моя… Эми... Какая же ты сладкая, — хрипло шептали губы, чувствуя, как ее внутренние мышцы крепко сжались вокруг его возбужденной плоти.

Сильно сжимая бедра ладонями, оставляя на них следы от пальцев, он входил в нее с каждым разом всё глубже и глубже. Жаркое дыхание обжигало кожу, губы касались шеи, плеч, лица... Наслаждаясь каждой секундой, каждым мгновением, каждым прикосновением, о которых жаждал с той самой первой встречи, когда увидел ее под окном торгпредства с женихом, с мольбой во взгляде и с просьбой поцеловать ее по-настоящему, по-взрослому… И зарычав от нахлынувших чувств, грубо впился в ее изрядно покусанные, слегка опухшие губы, не в силах насытиться ею… Перед глазами плавно проплывали картины из прошлого… И снова хрупкая девушка в соблазнительном мокром белом платье в горошек сводила его с ума...

С первой минуты она завладела его сознанием и мыслями… пробралась под кожу как заноза… как острый шип ядовитого кустарника, прорастающего в пустыне, который вонзается глубоко в кожу, и если не удалить его вовремя, то он проникает вглубь, постепенно отравляя своим ядом всё тело и медленно убивая его владельца… Проникла в душу, расцарапав ее в кровь своей откровенной ненавистью и нелюбовью, горечь которой явственно ощущал на своих губах, целуя ее холодные губы… Экзотический цветок — нежный и красивый… не похожая ни на одну из женщин, которых он знал… на которую реагировало, отзывалось всё его мужское естество, стоило ему только вспомнить о ней, увидеть или представить…

Та холодная, безвольная, бесстрастная кукла, которая представала перед ним в постели, не могла заполнить нишу в его душе, которая искренне любила, отдавала, растрачивала себя… Фалах искал ее любви, не просто красивого тела: ее чувств, ее эмоций, ее страсти, ее душу, ее мысли. Он любил ее как никого и никогда не любил и искал взаимности...

Жаждал заключить ее в жаркие объятия, смотреть в ее возбужденные глаза, изнывающие от похоти, и ощущать под собой ее трепетное тело, змеей извивающееся от страсти… и любить ее жаркими восточными ночами напролет… любить неистово… до одурения… как в последний раз… чтобы, заключив ее в свои объятия, уже никогда и ни за что не разжимать их...

— Отпусти свое тело… прислушайся к своим ощущениям, — шептал, касаясь губами ее полураскрытых губ.

Она чувствовала, что с каждым новым толчком возникают всё более приятные, острые, незнакомые ощущения… Движения его становились всё резче и глубже, а темп ускорялся… Он чувствовал ее каждой клеткой своего тела, читал по ее лицу, ловил каждый вздох и делал всё, чтобы первый оргазм в ее жизни стал ярким и запоминающимся... Почувствовав, что она приближается к кульминации, ускорил темп и мощными, сильными, быстрыми толчками довел ее до безумия, до чувственных вершин, о существовании которых она и не догадывалась… Это было сродни взрыву огромной силы, который внезапно прогремел, ослепил, отключил сознание и разорвал ее горящее и уже не принадлежащее себе тело на миллионы мелких осколков и разбросал по всему свету… Как маленькая смерть…

И только спустя время, после того как, наконец откинув разгоряченное тело на смятые простыни, пыталась отдышаться, стали постепенно проявляться очертания окружающих ее предметов, прояснялось сознание, и эти осколки медленно возвращались назад, воссоздавая ее заново... Но уже не ту Эми, холодную и отрешенную, скованную условностями воспитания, а совсем другую: горячую, раскованную, чувственную, познавшую силу своего тела и вкусившую плод чувственных удовольствий...

Эми чувствовала, что только сейчас стала женщиной, а не в ту роковую ночь, когда

* * *

— Меня не будет дня три… Надеюсь, ты будешь скучать по мне, Аюни. — Фалах полулежал на подушках, в руке лежала ладонь Эми. Он играл с ее пальцами, то пропуская между своих пальцев, то сплетаясь с ними.

— Ты куда-то собрался? — она лежала на кровати, положив голову ему на живот.

— Да… на охоту. — Вторая рука по-хозяйски лежала на ее груди и поглаживала ее.

— Когда? — резко подняла на него глаза.

— Мне уже пора.

— Сейчас? — переспросила от неожиданности.

— Да… — с сожалением произнес он, тяжело вздохнув. Он не хотел расставаться с ней ни на секунду, но ему было необходимо вырваться из дворца, освежить голову и обдумать кое-какие важные дела, требующие серьезного решения.

— Ты не говорил, что собираешься куда-то, — растерянно произнесла девушка.

— Ну вот… говорю сейчас…

— Не мог сказать заранее?

— Не успел, — едва заметно улыбнулся. Она сейчас выглядела как ворчливая ревнивая жена, подозревающая мужа в измене… но ему было приятно, что она интересуется его делами.

— Что значит — не успел? Фалах, ты всю ночь провел со мной и не успел сказать мне об этом?

— Ночью мы были заняты делами более интересными, чем разговоры об отъезде.

— А может, всё-таки ты не посчитал нужным сказать?

— Какая разница, Эми?

— Как какая? Тебя не будет несколько дней, и ты мне прямо перед уходом говоришь об этом? Хотя знаешь, возможно, ты и прав, разницы никакой… Да и меня не очень волнует твое времяпрепровождение...

Он сразу почувствовал, что в ней что-то изменилось: то ли она обижалась, то ли злилась, как будто хотела задеть его, сделать больно. Хотя, как ему казалось, она будет только рада отдохнуть от него. Несмотря на то что в сексе у них всё было на высоте — уже с первых секунд она заводилась, мокрая и горячая с удовольствием принимала его, кончала бурно и громко, было видно, что они идеально подходили друг другу в постели и физическая близость доставляла ей ни с чем не сравнимое удовольствие, — девушка никогда не проявляла инициативы, не говорила об этом вслух, не демонстрировала своей страсти, своих желаний… А он мечтал о том, чтобы Эми сама его жаждала, искала близости с ним, чтобы сама позвала его, а еще лучше — взяла инициативу в свои руки и пришла к нему, и повела его в мир своих страстей…

— А ты будешь скучать по мне? — с иронией спросил он, усмехнувшись, хотя был совершенно серьезен и в глубине души хотел услышать утвердительный ответ.

— Нет… Не буду… А тебе не всё равно? — она заставила себя улыбнуться, чтобы стереть самодовольную ухмылку с его лица, и уже собиралась спуститься с кровати, но он успел поймать ее за руку и быстро притянул к себе.

— Что с тобой? Ты на что-то обижена? — он посадил ее к себе на колени и заставил смотреть на себя.

— Ну что ты? Тебе показалось... На что мне обижаться? Я буду только рада отдохнуть немного и выспаться.

— С тобой и правда всё в порядке?

— Конечно… Иди… Тебя ждут.

— Я же вижу, с тобой что-то происходит.

Не видеть его несколько дней, не слышать голоса, не ощущать по ночам его собственнических рук на себе, по-хозяйски прижимающих ее к своему крепкому телу, его опьяняющих поцелуев, огненной страсти, жарких чувственных ласк, даримых ей каждую ночь… даже мысль об этом была для нее нестерпимой мукой. Но как сказать об этом вслух? Ведь весь этот новый мир, имеющий для нее такое важное значение, для него не значил ровным счетом ничего и вмещался в одно-единственное, ничего не значащее, но емкое и понятное слово «секс»…

Для молодого, горячего, здорового мужчины это всего лишь разрядка, антистресс, физическая необходимость, и ничего более… Зачем ему знать о ее чувствах, о том, что он нужен ей, что она не представляет и минуты жизни без него? Чтобы тешил свое самолюбие, зная о том, что теперь он обладает не только ее телом, но и душой? Что с каждым новым толчком во время горячего секса ночи напролет входит не только в ее лоно, но и в ее истерзанное сердце? «Нет, Фалах, тебе никогда не испытать этого пьянящего ощущения полной победы над ней…» Хотя на что ему ее чувства — он никогда не скрывал, что его интересует только секс...

— Не волнуйся, за три дня с моим телом ничего не случится, тебя ведь только это волнует? — это была не просто женская драма для достижения каких-то целей… Как бы Эми ни старалась скрыть свои чувства, в голосе сквозила обида, и он это чувствовал...

— Аюни, девочка моя… Что ты такое говоришь? — мягко прижал ее к груди, нежно пригладил волосы за ухо и с любовью смотрел на ее слегка раскрасневшееся лицо. Эмир никогда и ни перед кем не отчитывался, привык всех ставить перед фактом, и его решения не обсуждались, поэтому реакция Эми его обескуражила. — Я не знал, что это так важно для тебя.

— Важно? Ха-ха... — театрально усмехнулась девушка. — Совсем нет, тебе показалось… Ладно, иди, тебе уже пора... — Она попыталась встать, но оставить ее в таком состоянии и уйти он не мог. С другой стороны, ему нравилось, что ей не безразличен его отъезд.

— Но вначале я должен быть уверен, что с тобой всё хорошо и ты меня простила, — проговорил негромко, сверкая глазами. Их голые тела, прижатые друг к другу, сделали свое дело: он уже скучал по ней, и, как оказалось, его тело тоже. — Иди ко мне.

Не успела она опомниться, как он придавил ее к кровати, подмял ее тело под себя и, хрипло выдыхая ее имя, стал покрывать нежную кожу девушки жаркими поцелуями… В ту же секунду по ее телу пробежала сладостная дрожь… Его мужская сила, напор, страсть оживили ее, придали сил. Она забыла про все обиды, свои обвинения и упреки и оттаяла, отдавшись во власть его сильных любимых рук, чувствуя на себе его крепкое горячее тело и наслаждаясь незабываемыми ощущениями, которые он умел дарить… и которыми щедро одаривал при каждом удобном случае.

Он всё еще был в ней, когда, шумно дыша ей в ухо и всё еще не выпуская из-под себя, прохрипел:

— Ты такая сладкая, но мне нужно идти… — она обняла его за шею и призывно посмотрела в

— Уже?

— Уже давно, — выдохнул шумно и сладко потерся щекой о ее щеку.

— Возьми меня с собой, — прошептала негромко, стараясь не показывать своих чувств.

— Куда? На охоту? — он приподнялся, уперся локтями в постель и скалой навис над ней.

— Называй это как хочешь... На охоту, на прогулку, в пустыню за впечатлениями.

— Ты хоть понимаешь, о чем ты просишь? — он с удивлением и с умилением смотрел на нее сверху вниз.

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь… Вот скажи мне, зачем тебе это? Что делать женщине на охоте?

— Я знаю парфорсную охоту с гончими собаками в Англии, но понятия не имею, что значит соколиная охота... — Всё еще обнимая одной рукой, вторую запустила в его волосы и стала нежно поглаживать. — И вообще, не понимаю, на кого охотиться в пустыне. Помню во время переходов иной раз за весь день ни одной живой души на всем горизонте…

Он громко рассмеялся, похлопал девушку по бедру и встал с кровати... и, не теряя времени, быстро отправился в ванную. Спустя совсем немного времени вернулся в комнату, демонстрируя красивое мускулистое тело, которого не портили глубокие зарубцевавшиеся шрамы — наоборот, придавали мужественности и притягивали взгляд. Иногда Эми украдкой разглядывала их: его широкие плечи, крепкую грудь в черных завитках волос, но так, чтобы он не заметил…

Узкие бедра обмотаны полотенцем, с мокрых волос стекали капли воды. Влажная смуглая кожа сверкала в лучах утреннего солнца… На него хотелось смотреть бесконечно, но желание быть рядом с ним и готовность отправиться хоть куда, только чтобы не расставаться, были сильней, и потому она быстро собралась с мыслями и приготовилась действовать до победного конца.

— Ну что? Мне собираться? Я еду с тобой? — всё никак не унималась девушка.

— Эми… нечего тебе там делать. — Пошел к креслу, на спинке которого висели его вещи, и стал быстро одеваться.

— Так хочется хоть немного разнообразия, вырваться куда-нибудь… Целыми днями одна… скоро завою…

— Когда вернусь назад, посмотрим, чем тебя можно занять.

— Фалах… Ну пожалуйста… Я же не многого прошу.

— Ты совсем не понимаешь, о чем просишь. Это не путешествие с караваном на верблюдах, это отряд суровых мужчин на конях, и среди них ни одной женщины — ты будешь там одна. Несколько дней в дикой среде, где нет никаких условий для жизни. Я не смогу уделять тебе много внимания, думаю, ты и сама догадываешься об этом, — терпеливо объяснял ей. — И вот еще: тебе придется забыть про служанок.

— Ничего со мной не случится, не сахарная, не растаю. И вообще, я это всё уже проходила и не раз… Ты забыл? — Оба знали, что она имеет в виду ее побег в Эр-Рияд и насильственное возвращение назад в Хафрак.

— Я сказал — нет…

— Почему? Потому что я женщина или потому что мне там нечего делать? А может, ты боишься разговоров за спиной, что повсюду таскаешься со своей наложницей?

— Потому что это чисто мужское занятие… — спокойно ответил он, проигнорировав ее сарказм. — И вообще, женщины не ходят на охоту. Ну, не ходят они на охоту… Во всяком случае, на моей памяти не было ни одной желающей… Понимаешь? Да и не принято как-то...

— Не принято кем? Я думала, что это ты в Хафраке главный законодатель, значит, есть кто-то еще главней?

— Эми, не перегибай, и хватит об этом, — жестко сказал он, давая понять, что разговор окончен и говорить на эту тему он больше не намерен.

— Как пожелаете, мой господин, — бесцветным тоном произнесла она, вмиг став серьезной. Он мгновенно обернулся к ней.

Не обращая на него внимания, девушка молча спустилась с кровати, набросила на себя джелабию, неторопливо подошла к окну, припала к самой решетке, осмотрелась, задрала голову вверх и глубоко вдохнула свежего воздуха. Потом так же, стоя лицом к окну, стала медленно завязывать тесемки ворота на шее. Все это время Фалах молча наблюдал за ней; она знала об этом, чувствовала спиной его внимательный взгляд, и потому демонстративно не поворачивалась к нему. А потом так же, не обращая на него внимания, направилась в ванную комнату.

— Эми, — позвал он, когда она проходила мимо него. Она повернулась. Он уже был одет. — Я ухожу.

— В добрый путь, мой господин, — снова бесцветно произнесла девушка и опустила голову. Они стояли друг против друга, но она не видела, как потемнели его и без того черные глаза и напряглось лицо.

Мужчина смерил ее долгим пронизывающим взглядом, но она так и не подняла глаз.

— Хабибти… Тебе больше нечего мне сказать?

— Да пребудет Аллах с Вами, — но так и не взглянула на него.

Постояв еще несколько секунд и не дождавшись больше ни слова, мужчина молча направился к двери. Девушка тут же отвернулась, только чтобы не видеть, как он уходит… Уже давно поняла, что нет ничего больнее, чем смотреть ему вслед… видеть его отдаляющуюся спину… отдаляющуюся от нее, и с каждым мгновением всё дальше и дальше... Сердце больно сжалось от мысли, что снова довела до конфликта… не сумела вовремя остановиться, как нормальная, любящая женщина... снова на что-то понадеялась, поддавшись влиянию своих собственных чувств… впрочем, всё как всегда...

Спустя мгновенье — она не успела ничего понять — кто-то больно схватил ее за руку, развернул рывком и прижал к себе.

— Девочка моя, что ты со мной делаешь? — шептал Фалах ей в губы и страстно целовал.

* * *

Эми казалось, что в пути они с Фалахом будут находиться рядом и хотя бы изредка смогут перекинуться парой слов, но, к ее сожалению, всё оказалось совсем не так, как она себе это представляла. Небольшой отряд, едва вышел за пределы городских стен, сразу пришпорил коней, оставляя за собой длинный шлейф из песка и пыли, и направился на восток, за сотни километров от Хафрака, к оазису Маасум, где в изобилии обитали куропатки, дрофы, кролики и всякая мелкая дичь, и где частенько любил охотиться эмир.

Будучи человеком импульсивным, стремительным, быстрым, Фалах не любил большие неподъемные караваны, медленно передвигающиеся по пескам, которые отнимали много времени в пути, лишали маневренности во время установки лагеря или его разбора… Потому и вылазки на охоту предпочитал с небольшим отрядом воинов, с минимумом обслуживающего персонала, таких как сотники, конюхи, повара. А брать с собой предпочитал только самое необходимое для охоты, и без чего сложно обойтись в дикой среде…

Прошло уже четыре часа, как отряд отправился в путь. В бескрайней синеве неба не просматривалось ни единого облачка, и, несмотря

Как будто всё замерло вокруг: ни шорох песка, плавно перекатывающийся по склонам барханов, ни звук живности (будь то стрекозы или кузнечики, обычно незаметные замыленному однообразным ландшафтом человеческому взгляду), ни ящерицы, незаметно скользящие по горячей поверхности, оставляя за собой лишь хрупкие, едва заметные следы, — ничто не нарушало глубокую девственную тишину, установившуюся в пустыне.

За много километров вокруг — ни деревца, ни кустика, ни тени, только одни барханы, волнами раскинувшиеся до самой линии горизонта, да раскаленный песок, ослепительно сверкающий и отражающий пламенные лучи палящего солнца.

Иногда Эми осматривалась вокруг, вглядывалась в лица людей, пытаясь разгадать их чувства и эмоции, надежно спрятанные за плотной тканью… Всадники выглядели немыми изваяниями из камня, которые, как ей казалось, за много часов пути ни разу не перекинулись друг с другом и парой слов, но, внимательно всмотревшись в глаза, понимала, что их опытный цепкий взгляд ничего не упускал из вида, ни одной мелочи, даже самой незначительной детали, и, казалось, фиксировал даже то, что происходило за спиной.

Это были опытные, лучшие воины эмира, прошедшие с ним не одно сражение и повидавшие не одну смерть, хорошо знавшие по личному опыту, что пустыня — она как женщина, такая же непредсказуемая и своенравная, которая в любую секунду может преподнести неожиданный, чаще неприятный сюрприз, и горе тому, кто доверится видимому, обманчивому спокойствию вечных песков и расслабится.

Вскоре наконец на горизонте появились очертания оазиса. Лошади заметно подустали, да и путники чувствовали себя не очень комфортно — пустые желудки давали о себе знать. Приблизительно через полчаса, когда наконец достигли уединенного клочка земли, наполненного жизнью в самом центре бескрайней пустыни, осмотрелись вокруг и спешились. Еще раз внимательно изучив местность, хорошо известную еще по прошлым вылазкам, где небольшой ручей с чистой прохладной водой протекал совсем недалеко, делая место удобным для стоянки, было решено разбить на этом месте лагерь.

Один из конюхов помог Эми слезть с коня и привязал его к стволу дерева. Уставшая девушка опустилась на землю в тени одного из деревьев и, откинувшись спиной к стволу, оттянула край куфии… Открыла лицо и глубоко вдохнула, впуская в легкие свежий прохладный воздух, о котором не могла даже мечтать под палящими лучами солнца, и, достав из кармана небольшой лоскут ткани, который всегда носила с собой, вытерла потное, раскрасневшееся и покрытое пылью (даже сквозь слой платка) лицо…

Все были заняты делом, работа не прекращалась ни на секунду. Привязывали лошадей к стволам деревьев, подносили им еду и воду, натягивали шатры, устанавливали специальные жерди-насесты для соколов, вонзая их острым концом глубоко в песок и фиксируя в необходимом положении. Фалах стоял в центре всей этой толпы и давал какие-то указания Саттаму.

Вдруг он поднял голову и стал глазами искать вокруг… Вскоре заметил в сторонке под деревом девушку, сидящую на песке. Встретившись с ней взглядом, едва заметно улыбнулся и направился к ней. Как бы он ни противился, но в глубине души был безумно рад, что Эми изъявила желание присоединиться к нему. Эта незапланированная, спонтанная вылазка на дикую природу обещала превратиться в романтическое, приятное путешествие, которое могло повлиять на их отношения и, может быть, поднять их на совершенно другой уровень, где бы преобладали чувства, душевные эмоции, сердечные страсти, которых ему так не хватало... Хотя понимал, что в присутствии Эми не сможет ни о чем другом думать, только о ней, и мысленно смирился с тем, что о своих делах придется временно забыть.

Заметив, что Фалах наконец взглянул на нее и вспомнил о ее присутствии, Эми заметно приободрилась и ожила. За всё время пути он ни разу не подошел к ней и не перекинулся хотя бы словом. Держался далеко впереди, приказав двум всадникам не отходить от нее ни на шаг, что они в точности и выполняли, но при этом Фалах ни на минуту не отводил от нее взгляда и всю дорогу держал ее в поле своего зрения.

Несколько раз Саттам возвращался назад, чтобы убедиться, что соколы спокойно переносят путь и чувствуют себя хорошо, и, проходя мимо девушки, интересовался, как она себя чувствует и всё ли у нее в порядке. Конечно, Эми ни секунды не сомневалась в том, что это Фалах уполномочил его, потому что без специального позволения эмира никто из мужчин не имел права не то что заговаривать, но даже подходить к его наложницам... Но ей как женщине, как влюбленной женщине, очень хотелось, чтобы Фалах сам, хотя бы раз подошел к ней, улыбнулся, подбодрил ее, сказал что-нибудь приятное. Но разве этому черствому сухарю есть дело до нее или до ее чувств...

Соколиная охота действительно оказалась зрелищем не для слабонервных: с кровью, с истерзанными тушками, с вырванными в схватке перьями несчастных зверей и птиц, которым по несчастью выпала такая участь — оказаться в поле зрения ловчих птиц… хищников, наделенных природой мощными телами с сильными крыльями, скоростью, ловкостью и бесстрашием... и стать их добычей. Зрелищем увлекательным, интересным, которое целиком захватило все мысли Эми и ее внимание, и от которого у нее осталось море непередаваемых эмоций и сумасшедших впечатлений.

Интересным было всё, от самого начала, когда Фалах сажал к себе на руку в специальной перчатке птицу и между ними — двумя сильными личностями — происходил мысленный диалог… И как только мужчина снимал клобучок с ее головы, то гордая, грациозная птица мгновенно устремлялась в небо, стремительно набирала высоту, фиксировала напряженным взглядом любое движение в пространстве, отыскивая и выслеживая объект охоты (будь то в небе, в песках, а то и между ветвями деревьев) и, пикируя на огромной скорости, настигала ее, хватала жертву сильными, цепкими когтями, возвращалась назад, ловкими движениями бросала добычу к ногам хозяина и невозмутимо садилась к нему на руку.

— Сокол — это особая порода птиц, гордая и сильная, — объяснял Фалах очарованной девушке. — Она из другого мира, неподвластного нам. Ею можно восхищаться, поклоняться, но невозможно покорить, потому что у нее нет инстинкта подчинения лидеру, подчинения сильному. Она вольная птица и принимает только

— А почему она не улетает? Ведь в небе она свободна, и никто не сможет ее вернуть, — удивлялась Эми, взглянув в самую глубину его глаз. — Почему она возвращается в клетку? Почему? — Они оба знали, что она говорила не о птицах.

— Да, она свободна, ее нельзя подчинить своей воле, она сама по себе… Захочет — останется с тобой, а нет — так улетит в любую секунду, — произнес он, наблюдая за недолгой, увлекательной погоней в небе.

С удовольствием отметив про себя, что погоня увенчалась успехом, эмир сделал несколько шагов в сторону и вышел на открытую площадку… Вернувшийся с охоты хищник с куропаткой в когтях бросил добычу в ноги хозяину и устроился на специальной перчатке на его вытянутой руке.

— А если она возвращается, — продолжил он подошедшей к нему девушке, поощрительно погладив птицу и надев клобучок ей на голову, — значит, ей хорошо со мной, значит, я смог ей дать всё то, что ей необходимо и чего ей не доставало в прежней жизни.

— Но ведь это она сама добывает всё необходимое для себя и приносит к твоим ногам. Зачем ей эта неволя?

— Не старайся их понять… Птицы не люди, они устроены по-другому и, соответственно, мыслят не так, как люди, а инстинктами, как и полагается представителям дикой природы.

— Кучей красивых слов ты пытаешься завуалировать ее несвободу и даже оправдать нерешительность, но ведь это всё равно клетка… пусть золотая, но клетка… И, в отличие от людей, у них есть право выбора, которым они почему-то не спешат воспользоваться.

— Сейчас ты рассуждаешь как женщина… Хорошо, Эми… я постараюсь объяснить на понятном тебе языке, — внимательно взглянул на нее. — Я не знаю ни одной женщины, кем бы она ни была, которая захотела бы бросить сытую и обеспеченную жизнь и уйти в никуда… Можешь называть это золотой клеткой, неважно, но суть от этого не меняется...

Эми уже была готова по привычке возразить… что угодно, но только не согласиться с его собственническими взглядами на жизнь, но ей впервые не хотелось этого делать… Если сказать, что он не прав, что он ни черта не смыслит в женщинах и что свобода для нее важнее всего, как она не раз высказывала ему, то сейчас из ее уст это прозвучало бы фальшиво, неискренне и лицемерно. Он бы всё понял сам… но в ее случае речь не шла о сытой и обеспеченной жизни… причина состояла в другом...

Впервые ей не хотелось свободы — свободы от него, от воздуха, которым он дышал, от мира, в котором он жил и великодушно разделил с ней… от тепла, которым щедро согревал ее, сумев заменить собой самых близких ей людей, которых в одночасье потеряла… да, в конце концов, от его рук, губ, от тела, от секса с ним, наслаждаясь которым возносилась на самые немыслимые вершины удовольствия…

Он с интересом ждал ее возражений, уверенный в том, что она сейчас по обыкновению разразится тирадой о том, что он ни черта не смыслит в женщинах, но она почему-то молчала… долго, внимательно смотрела на сокола в его руке, как будто мысленно общалась с ним... и молчала...

Время шло интересно и незаметно, все были заняты, и каждый — своим делом. Вскоре развели костер, стали ошкуривать тушки зверей, очищать птицу от перьев, разделывать дичь. У поваров хватало помощников, каждый стремился оказать посильную помощь… И вскоре по всей округе распространился дым от костра и запах жареного мяса.

Где бы Эми ни находилась, что бы ни делала, глазами старалась отыскать Фалаха, как будто там, где его нет, не хватало воздуха… как будто не могла надышаться, если не видела его статной фигуры, не купалась в бесконечной глубине хищных глаз. И, поймав его пристальный, огненный взгляд на себе, смущенно отводила глаза… То и дело они переглядывались, стараясь быть незамеченными для окружающих, но девушка смущалась, краснела и зарекалась, но снова встречалась взглядом…

Это было так странно и необычно: видеть его в простой походной обстановке, не во дворце, не в роскошных покоях, не у себя в постели… Видеть, как он общается с людьми, занят любимым делом, ведет себя как простой смертный и выглядит соответственно… в пыльной, потной рубашке и штанах, протертых от седла, так же как и все остальные… и благоухает не дорогими ароматами, а запахом свободы, бескрайних просторов, кожаного седла, охотой, свежей кровью, дымом костра…

«Наверное, так должен пахнуть настоящий мужчина», — пронеслось в голове девушки… а может быть, это и есть запах любимого мужчины — неповторимый, притягательный, волнующий, откровенный, чувственный, который проникает прямо в сердце, заставляя его биться сильней, кружит голову, сбивает дыхание, и всё внутри тебя закипает, бурлит как извергающийся вулкан, разгоняя по венам раскаленную лаву...

Она мечтала, чтобы он бросил наконец всё, подошел к ней, не оглядываясь ни на кого, обнял ее, уделил хоть немного своего внимания… ЕЙ, а не соколам, которыми он был всецело занят... которые отнимали всё его время и внимание, занимали его мысли… которые забирали его у нее, не оставив ей совсем ничего, даже маленький кусочек тепла…

Она ревновала его к этим хищным безжалостным птицам, злилась на них… злилась на себя за это, но ничего не могла с собой поделать… Он целиком был там, с ними, радовался, развлекался, они были старыми друзьями, их объединяло много общего: общие трофеи, воспоминания, успехи, радости… А она была чужой на этом празднике жизни… совершенно одна, в сторонке… Конечно, ему было гораздо интереснее с ними... у нее ведь нет ничего общего с ним…

Углубившись в свои мысли, Эми неторопливо передвигалась в тени деревьев, направляясь вглубь оазиса и незаметно отдаляясь от лагеря… Она напомнила себе о том, что ради этого он, в сущности, сюда и выбрался, оставив все свои дела... и пока эмир занят охотой, решила изучить этот небольшой, пышущий жизнью и спокойствием островок в центре безжизненных, бескрайних песков.

Он находился вдали от основных дорог и трактов, соединявших север Аравийского полуострова с югом, по которым передвигались многочисленные караваны… и потому только редкие бедуины во время сезонных кочевок попадали в Маасум, служивший для них перевалочным пунктом. Благодаря этому природа здесь сохранилась в своей первозданной, девственной и нетронутой красоте, отчего казалась законсервированной еще с незапамятных времен. Огромная роща диких финиковых пальм и густая богатая растительность создавали плотный, надежный навес, сквозь который не могли пробиться палящие солнечные лучи, пекло и духота, поддерживая внутри приятный мягкий

Радуясь свежему чистому воздуху, наслаждаясь громким пением тропических птиц и журчанием прозрачной воды, Эми осторожно шла, разглядывая удивительной красоты растения, цветы, ягодные кусты, благоухающие терпкими ароматами, о существовании которых еще совсем недавно даже не догадывалась. Шла вдоль русла ручья, стараясь не отдаляться от воды, чтобы не заблудиться и легко найти дорогу назад.

Фалах видел, как девушка бродила в тени деревьев, собирая дикие финики и медленно отдаляясь от лагеря… но не придал этому большого значения. Она могла пройти к ручью, чтобы освежиться, сполоснуть лицо и пройтись босиком по прохладной воде… многие так поступали… или просто устроиться в тени большого дерева, чтобы поспать немного и отдохнуть.

Вспомнив о том, что опять не дал ей спать до утра, убедил себя в том, что Эми отсыпается, и не надо ее беспокоить, хотя предпочел бы, чтобы девушка спала в шатре… А перед мысленным взором уже проносились влажные, чувственные картины прошедшей ночи… Он самодовольно улыбнулся, чувствуя, как его накрывает горячая волна возбуждения, и в который раз за день порадовался тому, что Эми здесь, рядом с ним, и ему не придется коротать ночь в одиночестве.

Минут через пятнадцать мужчина внимательно осмотрелся вокруг, но не увидел хрупкой фигуры в свободном мужском наряде, огромных чарующих глаз, с которыми привык встречаться весь день, каждую минуту, каждую секунду, которые были нужны ему как воздух и по которым уже скучал… В душу закралось беспокойство.

Эмир послал воина отыскать ее. Тот вернулся спустя несколько минут и сообщил, что, очевидно, девушка углубилась в рощу: ее нет ни в шатре, ни у ручья, ни в ближайшей округе.

Еще по прибытии весь оазис был тщательно прочесан его людьми — это нормальная практика в целях безопасности, чтобы убедиться, что рядом нет чужаков и им ничего не угрожает.

Но эта дикая среда, в которой обитают опасные хищники, безоружному человеку, совершенно незнакомому с этой средой, небезопасна для прогулок в одиночку...

Кивнув нескольким воинам следовать за ним, чтобы не привлекать внимания и не отрывать остальных от дел, он быстро направился к ручью. Еще раз убедившись, что Эми там нет (нет ее и поблизости), громко позвал, но ответа не последовало… Зловещая тишина пугала, вырывала из недр сознания самые дурные и страшные мысли, но как опытного воина и бывалого охотника, хорошо знакомого с дикой природой, заставляла стремительно действовать.

Разделившись по одному, бросились в чащу, в самую ее глубь, громко окликая ее...

Набрав в горсть несколько алых ягод, очень напоминавших малину, с бурно разросшихся кустов у ручья, Эми решила попробовать их на вкус. Нагнувшись, чтобы ополоснуть их и наблюдая, как прозрачная вода приятно освежает и ласкает ладонь, вдруг услышала негромкий хрип, заглушаемый журчанием воды, и замерла, не совсем понимая источник его возникновения. Спустя мгновение за спиной раздалось отчетливое рычание.

Девушка застыла от охватившего ее ужаса… Тело парализовало от страха, а ноги вросли в землю. Желание бежать не оглядываясь, бежать как можно дальше охватило ее затуманенный разум… Углубившись в свои мысли, она и не подумала о том, что в роще обитали дикие звери, для которых она могла оказаться легкой добычей…

Из последних усилий заставив себя не паниковать, она медленно (стараясь не делать лишних движений) под оглушающий стук собственного сердца выпрямилась и, затаив дыхание, забыв от страха, как дышать, медленно повернулась на устрашающий звук… Небольшая стайка птиц с испуганным вскриком сорвалась с ветки, взлетела вверх и скрылась из виду среди густых зарослей.

Пара острых глаз с кроны соседнего дерева впилась ей прямо в глаза и пронизывала насквозь. Они как будто гипнотизировали ее, вгоняя в страх и не давая сдвинуться с места. Вдруг раздалось утробное рычание, хрустнула ветка. Зашуршав, раздвинулась листва. Только сейчас Эми разглядела большую пятнистую кошку, которая стояла на ветке и, словно держа под прицелом, внимательно наблюдала за ней… Любое движение жертвы могло послужить сигналом дикому зверю для атаки… Девушка знала об этом и потому стояла не двигаясь и не дыша, не сводя с хищника полных ужаса глаз.

Никто не знал, что она покинула лагерь и углубилась в чащу, следовательно, никто не придет ей на помощь… никто не спасет... не вырвет из лап дикого зверя... Остается надеяться только на свои силы… Грустная улыбка коснулась лица… О каких силах может идти речь, если с собой нет даже ножа, идиотка… хотя что бы дал ей тот нож против дикого хищника?

Снова легкий хруст. Кошка легко спрыгнула с ветки на другую и стала еще ближе…

Эми одними глазами пошарила вокруг в поисках сухой ветки или палки, чтобы хотя бы попытаться отбиться, но ничего не попалось на глаза… Между тем спустя мгновение — еще один легкий прыжок на ветку пониже… Еще ближе...

Уже стало всё равно, как себя поведет хищник. Хотелось только одного: сорваться и, закрыв глаза, бежать, бежать, чтобы не видеть, как это дикое чудовище прыгнет ей на спину и будет рвать на части. Но, вспомнив, как совсем недавно у нее на глазах соколы рвали добычу, орошая себя кровью своих жертв, стало безумно страшно.

Оцепенев от ужаса, тело не слишком реагировало на приказы мозга, но страх, нечеловеческий страх подталкивал к действию. Бросив все силы на спасение, девушка стала отступать назад… настолько быстро, насколько позволяла густая растительность… но вдруг почувствовала, что уперлась спиной в большой ветвистый кустарник, который закрыл ей пути к отступлению. Оказавшись заблокированной с трех сторон густыми жесткими ветками и не имея возможности выбраться, она замерла и во все глаза смотрела, как зверь, издавая утробное рычание, неторопливо приближался к ней… и стала обреченно отсчитывать свои последние секунды жизни…

Вдруг откуда-то в сознание ворвался знакомый голос… до боли знакомый… Хотела ответить, крикнуть, позвать, но не могла издать ни звука… из горла не вырвалось ничего, кроме приглушенных хрипов... Снова голос… самый любимый, самый единственный голос, который была готова слушать хоть всю жизнь… Он звал ее, искал…

Ее губы беззвучно шептали, кричали, просили… и снова ни звука, из горла вырывался только тихий, едва различимый сип… Слезы медленно покатились по щекам… вот и всё… пришел и ее конец…

Вдруг голос раздался совсем близко, как будто он был уже рядом и мог в любую секунду ее спасти… Собрав всю волю в кулак, девушка крикнула изо всех сил… громко… отчаянно... навзрыд... хотя понимала, что всё бесполезно, он всё равно не успеет… ничто ее не спасет… Кошка громко зарычала

— Эми, Эми… — раздавалось совсем рядом и как будто отдавалось глухим эхом среди густой листвы.

— Фалах… я здесь… Фалах... — отозвался отчаянный голос и сорвался на крик

Большая пятнистая кошка грациозно сорвалась с ветки в последнем, победном прыжке… Девушка безропотно закрыла глаза, чтобы не видеть собственной смерти, и сжалась… Но в этот миг неожиданно раздался громкий выстрел и долгим эхом разнесся по всей чаще… а что-то горячее коснулось кожи и медленно потекло по лицу…

— Девочка моя… Не бойся, я здесь… — услышала встревоженный голос. — Всё уже позади… не бойся... не бойся, моя девочка… я здесь… я рядом...

Открыв от изумления глаза, растерянно посмотрела на Фалаха, приближающегося к ней, не совсем понимая, что происходит, и еще не осознавая, что только что избежала смерти...

Прислушиваясь ко всем шорохам вокруг, заскользила глазами по окрестности в поисках источника смертельной угрозы. Взгляд случайно упал на мертвую хищницу, лежавшую у ног, у которой даже смерть не смогла вырвать ее природную красоту… на голове ее зияла большая дыра, откуда быстро вытекала кровь, растекавшаяся рядом, образовав небольшую багровую лужицу.

Картина была устрашающей, но настолько же завораживающей… Вид свежей крови почему-то притягивал взгляд — может быть, потому, что это была кровь врага, добычей которого она сама должна была стать… И чем дольше смотрела на нее, тем с большим ужасом осознавала, что только что избежала страшной смерти, и это она должна была лежать здесь мертвой и истекать кровью.

Что-то горячее на лице привлекло внимание. Дрожащей ладонью коснулась кожи и поднесла к глазам… На пальцах блестела кровь… очевидно, это кровь хищницы, брызнувшая ей на лицо...

— Иди ко мне, девочка моя… не бойся… всё уже позади, — ее спаситель уже был рядом, его мягкий голос убаюкивал, успокаивал, окутывал теплом, но ей сейчас было нужно не это…

Ей были необходимы взрыв, вспышка страсти, выброс эмоций, чтобы расщепить, испепелить, вытравить из себя этот страх, заполнивший каждую клетку ее души и тела и все еще державший в напряжении… Встряхнуть с себя оцепенение, дать выход всему, что накопилось в ней...

Зря Фалах сказал, что только звери живут инстинктами, а люди — разумом… Нет, это не так... — пронеслось на подкорке сознания. Она чувствовала, как первобытные звериные инстинкты берут верх над ее человеческим разумом… и совсем не желала сопротивляться этому...

— Стой… не двигайся… — раздался жесткий девичий голос. Мужчина остановился и недоуменно посмотрел на нее.

Внимательно взглянув ему в глаза, она молча прошлась пальцами по его лицу, оставив на смуглой коже кровавые разводы… От вида крови в глазах загорелся огонь, что-то пульсирующее и горячее зародилось внутри и стало быстро разливаться по всему телу. Возбуждение охватило ее напряженное тело и нарастало с каждой секундой.

— Молчи... Ничего не говори… Не трогай меня, — прошептала как безумная и, бросившись на шею, стала жадно его целовать.

Губы измазались кровью, во рту — привкус железа, но это еще больше возбуждало и распаляло ее. Она была одержима страстью, своими собственными ощущениями, похотью, жаждой обладания им, и, уже не контролируя свой затуманенный разум, набросилась на него, отдаваясь во власть своих чувств и желаний и увлекая его за собой.

Она и не заметила, как мужчина сделал знак своим людям, чтобы те оставили их одних и больше не беспокоили. Как опытный охотник, он знал, что это территория гепарда, который сейчас лежал недалеко с пробитой головой, и никто из кошачьих их не потревожит, во всяком случае сегодня, а других хищников там не водилось. Но в любом случае винтовка и сабля были у него с собой.

Нетерпеливо срывая с него одежду, девушка покрывала его тело жадными, горячими, страстными поцелуями, постепенно избавляясь и от своей одежды, но при этом не позволяя ему прикоснуться к себе…

Он был весь в ее власти… во власти ее чувственных желаний, возбуждения, страсти, эротических фантазий, которые она долго вынашивала в себе и скрывала глубоко, в самых потаенных закоулках души, в ожидании своего часа… Жаждала получить его в свои руки… всего: душой, телом, разумом, до последнего вздоха… Ощущать его мужскую силу, запах тела, кожи, вкус возбуждения на языке, в себе, на себе… Чтобы принадлежал только ей, своей женщине… и не шейх Фалах, не грозный эмир Хафрака, не повелитель, а мужчина… ее мужчина...

— Ты спас меня, Фалах… Спас от смерти… Если бы не ты…

Они лежали на влажном песке, обнаженные, счастливые, почти пьяные от своих ощущений и чувств. Свежая прохладная вода временами касалась их стоп и ласкала их… Они упивались своим счастьем, когда снова и снова начинали ласкать друг друга, не в силах разорвать объятия и хотя бы на секунду отдалиться друг от друга. Вечер постепенно опускался на землю, погружая оазис во мрак. Молодые люди понимали, что надо одеться и вернуться в лагерь, пока совсем не стемнело, но все никак не хотелось покидать свое спонтанное, но такое полюбившееся и жаркое ложе любви…

— Хвала Аллаху. Я успел вовремя. Он не забрал тебя у меня, — прошептал он ей в губы.

— Это уже не в первый раз, Фалах… — прошептала она, и её голос дрогнул, как пламя свечи на ветру. — Ты мой ангел-хранитель. Тогда ты тоже не позволил мне переступить черту. Ты просто не дал мне уйти.

— Когда? — мужчина заметно стушевался, в его глазах промелькнула тень замешательства.

— Когда я лежала без памяти, погруженная в ледяное оцепенение, — Эми подняла на него взгляд, полный невыплаканных слез. — Ты всю неделю не выпускал мою ладонь. Ты говорил со мной, Фалах. Твой голос был единственным канатом, который удерживал меня над пропастью. Я чувствовала тебя… твое тепло, твой особенный свет. Я осталась здесь, в этом мире, только благодаря тебе. Мне было так спокойно рядом с тобой, так душевно…

Она на мгновение замолчала, судорожно выдохнув.

— Но где-то там, в темных лабиринтах сознания, память безжалостно била набат: тебя нет. Ты ушел. Я тебе больше не нужна. И в этот миг мне становилось по-настоящему больно — так, что крик застревал в горле. Я тянулась к тебе через пустоту, я срывала голос, умоляя тебя вернуться! Вокруг была лишь плотная, удушливая тьма. Я бежала, я звала тебя, я искала тебя, но натыкалась на тишину. На пронизывающую до костей, болезненную пустоту. Я задыхалась. Я умирала

Фалах слушал не шевелясь, его дыхание стало тяжелым.

— Но всякий раз, когда я думала, что это конец, что мне не выбраться, я слышала твой голос. И я снова оживала. Ты звал меня — откуда-то издалека, сквозь пелену смерти. И я бежала на этот звук. Я падала, проваливалась в бездну, разбивалась, но вставала и снова шла. На голос. На твой голос. Потому что знала: свет и тепло есть только там, где ты.

Эми сильней прижалась к нему, как будто боялась, что он снова исчезнет.

— Иногда ты звучал совсем рядом. Тогда мне становилось уютно, и сердце снова начинало биться. Я видела твое лицо, чувствовала твои пальцы на своей руке… И я осознавала: это всё, ради чего я хочу жить. Я пыталась кричать: «Не отпускай меня! Не уходи! Я хочу остаться с тобой!». Но голоса не было. Слова застревали где-то внутри. И я снова проваливалась. Снова во мрак. Снова в бездну. Снова одна.

— Я до сих пор боюсь тех воспоминаний, — сказала она тихо. — Той тьмы. Той тишины. Только ты вывел меня оттуда. Только твой голос. Только твоя рука. — Глубоко вдохнув, она продолжила: — Я жива, Фалах, потому что ты не отпустил.

— Аюни… — Его голос сорвался.

Фалах бережно взял её лицо в свои широкие ладони, приподнял его, заставляя её смотреть прямо в его потемневшие от нахлынувших чувств глаза.

— Ты всё это время звала меня? Это меня ты просила вернуться?

Сжимая девушку за плечи, эмир неотрывно смотрел в синеву ее глаз и не мог поверить услышанному. Как будто какая-то пелена спала с глаз, и ему открылась другая действительность, совершенно отличная от той, что окружала его.

— Я ничего не понимаю... Ты так яростно сопротивлялась мне, отторгала меня, ненавидела...

— Да, но это было в начале… а потом все изменилось.

— Что изменилось?

— Я не знаю как это объяснить… Как будто из меня вынули какую-то часть меня и поместили другую, и эта другая, новая часть отчаянно тянулась к тебе.

— Ты была такой холодной, отстраненной… я не почувствовал ничего.

— Я и сама не совсем понимала, что со мной происходит, и только в тот день, в конюшне, когда мы рассорились и ты ушел… как будто навсегда ушел от меня, я поняла, что пропала, что уже не смогу без тебя.

— Девочка моя, почему ты молчала? Я ничего не знал.

— Я о многом хотела рассказать, мне очень не хватало тебя, но тебя так долго не было… Я ждала, а ты все не приходил, и тогда я сама пришла к тебе, но ты уже был с другой, с той, с которой я тебя застала в постели…

— Ты поэтому приходила в ту ночь?

— Мне было важно увидеть тебя, понять, что между нами все осталось как прежде, что я все еще интересна тебе… пусть только в постели… пусть… все равно… но оказалось, что я опоздала.

— Эми, милая моя, тебе нужно было просто поговорить со мной.

— К сожалению, поговорить у нас с тобой так ни разу и не получилось, мы как будто не слышали друг друга… или не хотели услышать… Скорее находились на разных полюсах и просто не понимали друг друга.

— И ты не придумала ничего лучше, как спрятать свои чувства глубоко в себе и отгородиться от меня?

— Не угадал… Я хотела обратить на себя твое внимание, потому и пошла в тот день в конюшню. Знала, что тебе доложат об этом, но не думала, что все так плачевно закончится.

— Я все не мог понять, почему ты полезла на нее... Она ведь была еще совсем необъезженной… Дикая, упрямая кобыла… Я приказал даже близко не подпускать тебя к ней, ты могла погибнуть.

— Тогда я не думала об этом, просто хотела, чтобы ты знал, что я в восторге от твоего подарка, что очарована этой лошадью с первой секунды, с первого взгляда на нее, что очень тебе благодарна, а этот чертов цвет не имел для меня никакого значения… Совсем никакого...

— Я все это видел в твоих глазах еще в тот самый день, в конюшне.

— Но ты пропал с того дня, как будто забыл обо мне. Я всего лишь хотела напомнить тебе о себе.

— А я и не забывал никогда, просто дал тебе время отдохнуть от себя, но всегда находился рядом и со стороны наблюдал за тобой.

— Я сходила с ума от тоски и ревности, думала, что навсегда потеряла тебя, винила себя во всем, что случилось, а ты все это видел и молчал? Бесчувственный дикарь! — зло зашипела девушка, пытаясь оттолкнуть его от себя и вскочить, но он и не собирался ее отпускать… особенно теперь, когда правда открылась для него совсем с неожиданной стороны.

Чувствуя, как возбуждение с новой силой охватило его и пробежало по венам горячей волной, Фалах сгреб девушку в охапку и, навалившись на нее всем телом, подмял под себя. Она уже собиралась что-то возразить, но он не дал ей ни малейшего шанса, жадно припал губами к ее уже изрядно опухшим губам в страстном поцелуе, глотая ее возражения и обиды. Но спустя всего секунды, забыв обо всем на свете, она обняла его за шею и, всем телом прижавшись к нему, стала лихорадочно отвечать на его страсть.

Был уже поздний вечер, над ними сверкали мириады ярких звезд и светила луна. Люди в лагере уже заметно беспокоились долгим отсутствием своего повелителя, а вооруженный отряд был готов в любую секунду углубиться в оазис в поисках эмира и его наложницы и ждал приказа, но Хамид — глава его охраны — был как всегда спокоен и молча ждал.

Глава 2

После той знаковой соколиной охоты жизнь в Хафраке словно сменила палитру. Эми и Фалах стали ближе так, как становятся люди, однажды прошедшие через страх потерять друг друга. Между ними больше не было той холодной дистанции, случайных недомолвок, осторожных взглядов. Теперь каждое мгновение тянуло их друг к другу — неумолимо, почти болезненно.

Они стали единым целым: в каждом взгляде, в каждом случайном касании пальцев в коридорах дворца. В каждом легком шепоте при виде друг друга. Даже когда Эми просто гуляла в саду гарема, она кожей чувствовала на себе его собственнический взгляд из окна кабинета. Поднимала глаза — и находила его в окне. Неподвижного. Сосредоточенного. С тем огнем в глазах, который невозможно было скрыть. Это была волшебная идиллия, хрупкое

— Фалах, — тихо начала Эми, когда они остались наедине в прохладе вечерней террасы, — где тот берейтор, что работал с моей белой красавицей? Я не видела его в конюшне несколько дней. Там теперь другой человек.

Лицо Фалаха в мгновение ока утратило нежность, превратившись в застывшую маску из гранита.

— Он отбывает наказание, — коротко бросил он, не глядя на неё.

— За что? — в ее голосе прозвучало искреннее удивление.

— За то, что ослушался моего приказа. За то, что из-за его халатности ты едва не погибла, — голос эмира прозвучал как удар хлыста. — В Хафраке каждый должен выполнять свои обязанности с точностью часового механизма. Тот, кто ставит под удар жизнь моей женщины, не достоин снисхождения.

Эми похолодела. Она начала горячо доказывать, что берейтор не виноват, что лошадь понесла по её собственной неосторожности, что это была лишь роковая случайность, но Фалах жестко остановил её движением руки.

— Довольно! — Его тон не допускал возражений. — Никогда, Эми, слышишь? Никогда не смей вмешиваться в дела правителя. Никогда не ставь под сомнение мои приказы и мою справедливость. Я запрещаю тебе впредь касаться этой темы.

В воздухе повисла тяжелая, гнетущая тишина. Но Эми не отступила. Она опустилась перед ним, коснулась его колен. Её голос стал мягче. Тише.

— Пожалуйста… отпусти его.

Фалах молчал.

— Я прошу тебя… Прояви милосердие, — взмолилась негромко. — Сделай это для меня.

Она шептала слова нежности, смешивая их с просьбами.

— Почему? — спросил он, вглядываясь в её глаза. — Почему ты так отчаянно защищаешь его?

Эми замерла. Попыталась найти слова, которые помогли бы объяснить ему, насколько глубоко ее тронула эта история.

— Я так благодарна судьбе за наше счастье, — прошептала она, — за то, что у меня есть ты. Когда я представила… а что, если бы я оказалась на ее месте… на месте этой бедной женщины, жены берейтора… что, если бы у меня забрали тебя… Знаешь, я чуть с ума не сошла... Для любящего сердца нет ничего страшнее разлуки... Даже совсем коротенькой... Это смерть… понимаешь? Это маленькая смерть.

Он молча смотрел на нее, как будто ждал чего-то. Лицо его было серьезным.

— Да... Да… Я встречалась с ней. Она сама ко мне подошла. Прости, не хотела тебе говорить. Не думала, что для тебя это имеет значение.

— Все, что касается тебя, Аюни, имеет для меня большое значение. — Ему доложили об этом инциденте. В этом не было ничего страшного, но ему было важно, чтобы между ними не было секретов, не было недомолвок. Важно было доверять ей.

Он притянул ее к себе и посадил на колени.

— Ты еще совсем молодая, многого не понимаешь. Многого не знаешь, — заговорил он мягко, как если бы мать объясняла своему ребенку. — Не всегда наша доброта, наша искренняя помощь воспринимаются с благодарностью. Люди разные… Кто-то принимает как благо… кто-то как должное… а есть те, кто затаивает обиду в душе. Мир большой, и он не совершенен. Эта женщина, которой сейчас ты так искренне пытаешься помочь, — не факт, что она будет тебе благодарна. Ты чужая, и что бы ты ни сделала для нее, ты так и останешься чужой. Это Восток, Аюни, здесь другие понятия, чем на твоей родине. Другие ценности. Здесь, под этим небом, корни человека значат гораздо больше, чем его поступки, а память предков святее самой жизни. Здесь чужой никогда не станет своим. Эта женщина может затаить злобу на тебя за то, что была вынуждена просить о помощи ненавистную чужестранку.

— Она выглядела такой несчастной… Такой убитой горем, что я не смогла от нее отмахнуться.

— Запомни, девочка… Нет ничего страшнее людей, которые затаили злобу в душе на того, от кого когда-то зависели, перед кем заискивали, но кого ненавидят. И таких людей немало.

Спустя два дня берейтора выпустили из темницы. Более того, Эми удалось совершить невозможное — она уговорила эмира не лишать человека хлеба, и его оставили при конюшне простым конюхом.

В один из дней, когда Эми собиралась на конную прогулку, к её ногам, рыдая, бросилась молодая женщина. Стражники уже занесли руки, чтобы оттащить дерзкую, но Эми остановила их жестом. Она сама подняла несчастную с колен, обняла её, пахнущую дешевым мылом и горем, и слушала. Женщина умоляла вернуть ей мужа. Кричала, что дети умрут от голода, а она сама — от горя.

Эми знала, как опасно перечить эмиру. Знала, что он не терпит вмешательства в свои дела. Но, глядя в полные отчаяния глаза женщины, она увидела в них отражение собственной боли, которую испытала бы, потеряй она Фалаха. Она понимала: в этом суровом мире, выстроенном из золота, камня и непреклонной мужской воли, человеческая жизнь стоит не дороже горсти пыли, поднятой суховеем. Фалах правил по законам пустыни, где слабость считалась грехом, а ошибка — приговором. Но сегодня она сумела вплести в эту стальную канву нить милосердия.

Она была искренне счастлива от того, что где-то в лачуге на окраине города сейчас плачет от радости женщина, обнимая вернувшегося мужа... Что в мире, полном песка, который заносит следы и стирает память, она сумела оставить свой маленький след, который не под силу уничтожить ни одной буре.

Глава 3

Наконец настал тот важный день, которого все так долго ждали: свадьба между наследным принцем Хафрака шейхом Салехом и принцессой Мухсина шейхой Сумайей, которая должна была положить конец многолетней вражде между двумя соседствующими халифатами и положить начало новым дружественным отношениям.

Всю прошедшую неделю никто во дворце не спал и не знал покоя. Работы было много, все носились, готовились, суетились. Шли последние, заключительные приготовления к свадьбе, но, к счастью, все было вовремя завершено, и непосредственно ко дню церемонии оба зала — большой закрытый зал только для женщин и мужской открытый зал — были нарядно украшены в традициях халифата, обставлены всем необходимым и готовы принимать гостей, которых ожидалось очень много.

Представительная делегация Мухсина еще накануне прибыла во дворец вместе с принцессой, приданым, подарками для членов королевской семьи Хафрака… и главным муфтием Мухсина, уполномоченным от имени шейха Мусаэда — отца невесты — выступить на церемонии бракосочетания представителем стороны невесты и передать согласие и волеизъявление ее отца на этот брак, как того требовали традиции.

По такому случаю в гареме правителя тоже намечались празднества для его наложниц. Накрыт большой праздничный стол с десятками разнообразных блюд и угощений, приглашены танцовщицы с песнями и танцами, подготовлены ценные подарки от повелителя… Женщины с удовольствием восприняли

В глубине души Эми была рада за Салеха. О красоте невесты не говорил только ленивый — значит, очень скоро он потеряет от любви голову, и этот брак по расчету перерастет в настоящую счастливую семью. Девушка нисколько не сомневалась в этом и искренне желала ему счастья, но праздновать это событие с наложницами эмира не собиралась.

У нее так и не получилось подружиться с кем-то из женщин. Многие очень ревностно относились к ее исключительному положению в гареме, ее статусу главной фаворитки, да и не могли простить особого отношения к ней эмира. Уже не первый месяц темой дня для всех сплетниц халифата и далеко за его пределами было трепетное отношение эмира Хафрака к своей белой наложнице. Ее все так и называли между собой — хурма-байда (араб. белокожая женщина).

Их было всего несколько — девушек, с которыми она могла просто, по-приятельски пообщаться, послушать последние новости, поделиться сплетнями… Да и те чувствовали себя более уверенно, когда оказывались одни, без лишних свидетелей, а на глазах у других наложниц предпочитали держаться в сторонке, подальше от нее. Для них Эми так и осталась белокожей блондинкой из другого, чуждого им мира, ненавистной чужачкой, которая каким-то непонятным образом околдовала их повелителя и забирала все его внимание, оставляя им только мелкие крохи в виде редких ночей и подарков, которыми он щедро одаривал их. Они откровенно недолюбливали ее и не скрывали этого.

Целую неделю по всему Хафраку продолжались празднества по случаю женитьбы их любимого принца. На городских площадях раздавали еду, подарки, люди веселились, угощались, праздновали. Народные гуляния не прекращались ни на минуту. Все свое свободное время Эми, как обычно, одевалась в мужской костюм, прятала лицо и волосы под куфией и проводила в конюшне и в ее окрестностях со своей белой красавицей, с которой сумела найти контакт и с удовольствием отправлялась верхом на прогулку. Общалась с ней, гладила, помогала чистить, баловала ее кусочками сахара, которые приносила с собой.

К ее счастью, сегодня завершающий день гуляний. Фалах целыми днями был занят на торжествах, они почти не виделись, и девушка уже мечтала о том, чтобы они уже закончились и жизнь наконец вернулась в свое обычное русло.

Эми уже прощалась с лошадью и собиралась назад во дворец, когда рядом оказался вполне неприметный юноша. Незаметно бросив ей под ноги клочок бумажки, сложенный несколько раз, он прошептал, не оборачиваясь к ней, что будет ждать ответа под окнами ее комнаты, как только стемнеет… и так же молча ушел.

Что это могло быть? Боже упаси… она не входит ни в какие тайные общества, не встревает ни в какие интриги и заговоры, не вмешивается в вопросы государственной важности… От неприятного предчувствия по спине прошел холодок. Осторожно оглядевшись вокруг и убедившись, что за ней никто не наблюдает, девушка незаметно подняла клочок и тщательно спрятала его в манжете рукава своего плаща… Неизвестно, что там внутри; она может прочесть его и выбросить, это ее ни к чему не обяжет… А если проигнорировать и оставить его тут, то эта записка и информация в ней могут попасть в нежелательные руки, и кто знает, какие последствия это повлечет за собой…

И только вернувшись к себе в комнату, она быстро скинула с себя плащ, сорвала с головы куфию и, чувствуя сильное волнение, нетерпеливо развернув записку, стала читать.

«Хабибти. Прости, что меня не было рядом, когда я был тебе так нужен. Мы не виделись с того дня, но я ни на миг не переставал думать о тебе, и очень надеюсь, что твои душевные раны превратились в шрамы, которые больше не кровоточат. Я помню своё обещание. Я клялся помочь тебе выбраться из Хафрака и вернуться домой. Если ты не передумала и всё ещё хочешь бежать — я готов сделать это сейчас. Тебе нужно только дать мне знак. Мы больше не увидимся с тобой, но я никогда тебя не забуду. Ты навсегда останешься для меня прекрасным миражом — такой же далекой и недосягаемой, таинственной и загадочной Шакрой, чей свет я буду видеть в каждом закате пустыни. Будь счастлива. Навечно твой, С.»

Эми несколько раз перечитала записку, не веря своим глазам. Салех... Салех... Салех… Он оказался очень преданным, надежным и душевным парнем. Несмотря на то что их отношения остались в прошлом, у него — свои женщины, у нее — свой мужчина, он все еще не забыл данного ей обещания, думает о ней и все еще готов помочь… Это очень умиляло и трогало, она даже прослезилась… Но тут же перед глазами встал образ Фалаха, и счастливая улыбка осветила ее лицо… Сразу вспомнила, как они прощались утром: стояли обнявшись и не могли разомкнуть объятий. Когда он, уже уходя, в дверях сказал, что не увидятся ночью, что будет очень занят и не сможет прийти… слишком много дел… сегодня намечается торжественный ужин по случаю завершения свадебных мероприятий, последняя встреча с мухсинской делегацией перед их отъездом и много всего еще. Она снова бросилась к нему на шею, уже скучая и не понимая, как сможет дожить до завтра без него…

Сама того не зная, Эми впустила его слишком глубоко. Он врос в нее каждой клеткой своего тела, вошел под кожу, смешался с ее кровью, захватил ее сердце, а потом незаметно занял ее всю изнутри… Эта любовь была сумасшедшей, наотмашь, до одури, связавшая их линии жизни крепким узлом, соединившая их органы дыхания, растворившая их друг в друге до последней молекулы и навсегда исключившая их существование врозь…

Порой Эми посещали дурные мысли, которые она старалась отогнать прочь. Ей становилось страшно за себя, за Фалаха, за их любовь… чувствовала, что если с одним из них что-то случится, то второй не переживет разлуки… и сама пугалась своих мыслей…

Вечер медленно опускался на город. Взглянув в окно, девушка вспомнила про письмо и, достав бумагу с карандашом, села писать ответ.

Окна Эми выходили в огромный сад, который с наступлением темноты пустел и становился безлюдным. Выглянув в окно, она увидела мужской силуэт, стоявший под деревом и скрывавшийся от яркого света луны, и узнала в нем парня из конюшни. Внимательно огляделась вокруг, насколько позволяла решетка на окне, и не заметила ничего подозрительного.

Глаза упали на записку от Салеха на столе. Повертела в руках и, подумав, решила ее все-таки сжечь. Подняв крышку масляной лампы, освещавшей комнату, она поднесла к огню смятый листок бумаги. Языки пламени лизнули его, и он сразу загорелся. Она опустила его на стоявшую рядом подставку для сжигания бахура и благовоний и пошла в ванную комнату, чтобы помыться после конюшни и лечь спать…

Прошлой ночью Фалах опять не давал ей заснуть. Вспомнив о нем, она снова сладко улыбнулась… Как же она скучала по нему — как будто уже прошли сто лет после их расставания еще утром, в этих самых дверях... Не представляла, как спать без него, как жить без него, и уже с нетерпением ждала завтрашнего дня, чтобы снова увидеть его, прильнуть к нему и забыться в его объятиях.

Следующий день тянулся бесконечно долго. После обеда Эми узнала от служанок, что Салех вместе с молодой женой и многочисленной делегацией из Мухсина, в сопровождении своих советников и сотни хорошо вооруженных воинов, с сундуками, груженными подарками, отправились в Мухсин по старой традиции на встречу с родителями жены. Эми мысленно пожелала им счастливой семейной жизни и с тоской посмотрела на часы… До ее счастливой жизни оставалось еще несколько долгих... бесконечно долгих часов…

* * *

Дверь с грохотом распахнулась и ударилась об заднюю стену. Фалах ворвался к Эми как бешеный зверь. На фоне белой кандуры его лицо казалось черным, перекошенным от злобы, и не предвещало ничего хорошего, а черные глаза… как будто сам дьявол смотрел на нее…

— Эми! — рявкнул мужчина, встав в центре комнаты и сжимая кулаки.

— Фалах… что с тобой? — подошла к нему, удивленно заглядывая в глаза.

— Что у тебя с Салехом? — грубо спросил он, пригвоздив ее взглядом.

— Ничего... — растерянно произнесла девушка, почувствовав, как что-то внутри оборвалось, и ощущение неминуемой потери прокралось в душу.

— Я тебя спрашиваю, что ты плетешь за моей спиной?

— Фалах… пожалуйста… Я не понимаю, о чем ты говоришь, — побледнела девушка.

— Спрашиваю еще раз… Что у тебя с Салехом? — жестко произнес он, ткнув ей в грудь указательным пальцем и чеканя каждое слово. — Вначале подумай... В твоих интересах сказать мне правду.

— Но у меня нет ничего с Салехом, и ни с кем… — но договорить не успела: часть лица обожгло резкой, внезапной болью.

Вскрикнув от неожиданности, она отшатнулась назад и, не отводя от него полных ужаса глаз, накрыла ладонями горящую щеку.

— Я предупреждал тебя, сука… А это что? — Разжав ладонь, в которой лежали пепел и несколько полуобгоревших узких краев листка, он ткнул ей под нос. Все внутри похолодело, сердце остановилось… Несложно было догадаться, что это за клочки, но откуда они у него? Помнила, как подожгла записку и опустила на подставку для благовоний, а дальше даже и не вспомнила про нее… но как они к нему попали?

— Не узнаешь? Читать разучилась? Здесь на английском написано…

Присмотревшись, девушка почувствовала, как холодные капли пота потекли по спине, и что-то снова оборвалось внутри. На одном отчетливо читалось «Хабибти…», на другом клочке — «Навечно твой С.».

— Ну что… будешь и дальше отпираться? — рявкнул он. — Может, скажешь, что это письмо не тебе от Салеха, а я зря подозреваю тебя?

— Фалах… поверь мне, у меня ничего нет с Салехом. — В голосе звучала мольба. Она отняла руки от лица и приложила к груди. — Все осталось в далеком прошлом… и после того как ты вернул меня из Эр-Рияда, мы виделись с ним один раз… всего лишь раз, на следующий день, когда он пришел проститься… и всё… больше мы ни разу не виделись с ним.

— И всё? Ни разу не виделись? — почти ласково спросил он. — А откуда это «хабибти», «навечно твой С»? Говори, сука, не зли меня… или я за себя не отвечаю...

— Я все объясню… ты только не злись… Это всего лишь записка и ничего больше… — судорожно глотнула. — Я все тебе объясню.

— Да уж постарайся… И хорошенько подумай вначале… прежде чем соврать. — Взгляд зацепился за пылающую щеку, на которой выделялись следы от его пальцев… Какая нежная, чувствительная кожа и такая черствая, лживая душа…

— Это как последнее «прости» перед тем как жениться… Совсем ничего не значащее… Салех прощался и просил прощения, многие так делают… просят прощения, и прощают... и желают друг другу счастья… Вот и все… Понимаешь?

— Что?! — Снова обожгло часть лица, в глазах словно искры. Черный пепел рассыпался по бледной коже, по телу, упал на белоснежный ковер. Она не удержалась на ногах, вскрикнув, опустилась на пол… Эмир сел на диван, схватил ее за волосы и резко дернул назад, задрав ее лицо. — Ты кого дуришь, сука? «Хабибти», «Навечно твой С» — это он так прощался с тобой? Что было в письме? Я когда-то предупреждал тебя, что за каждую ложь заставлю платить... Вижу, ты быстро забыла об этом… Или ты рассказываешь мне всю правду… или молись своему Богу… Убью...

Он зловеще смотрел ей в глаза, видел насквозь, проникал в ее душу... пугал, не давая отвести взгляда... и ждал. Но зря она надеялась на его здравомыслие, говорить с ним было бесполезно… Он уже вынес ей вердикт — виновна. Заранее ей не верил, будучи уверенным, что соврет, и уже заранее возненавидел ее, готовый заставить платить.

Не было физической боли, только душевная, но слишком сильная — казалось, что терпеть ее не было сил… Снова острая боль в груди, как будто ее рвали на части, что-то большое, тяжелое встало у самого горла, не давая дышать… Разум отказывался воспринимать реальность, но, несмотря на это, Эми уже поняла, что вокруг происходило что-то ужасное, непонятное. Кто-то серьезно взялся за нее, подкупил служанок, следил за ней и собирался разрушить ее жизнь. Но кто? Кому она перешла дорогу? Кто так безжалостно стремился расправиться с ней?

Где тот Фалах, который так бескорыстно и трепетно любил ее, прощая все, и наконец влюбил ее в себя? Она не узнавала его. Перед ней стоял незнакомец без жалости и сострадания, зверь, пронизывающий ее тяжелым взглядом и готовый в любую секунду вцепиться в глотку.

Как объяснить, как достучаться до него, как донести правду, если у

Эми хорошо запомнила тот день… день, когда к ней приходил Салех, чтобы проститься, а за пару часов до него ее посетила шейха Фатма. Разговор был коротким, но содержательным, и девушка почти дословно запомнила его:

— Здравствуй, Шакра. Не думала, что судьба снова сведет нас вместе, — в этот раз королева-мать не улыбалась, а ее все еще красивое лицо оставалось холодным и беспристрастным.

— Да пребудет Аллах с Вами, сайидати Фатма, — Эми низко опустила голову.

— Думаю, ты знаешь, зачем я здесь… Ты девушка не глупая, хотя иногда заставляешь усомниться в своих умственных способностях.

Казалось, пронзительные глаза женщины видели ее насквозь. Вот от кого Фалах унаследовал свои жгучие, пробирающие насквозь глаза… В прошлый раз девушка не обратила внимания на это.

— Догадываюсь.

— Я говорила тебе… и сейчас повторю, что не питаю к тебе ни ненависти, ни неприязни, ни теплых чувств. Ты мне просто безразлична, но мне не безразлична атмосфера в моей семье, не безразличны отношения между моими сыновьями, не безразлично то, что происходит у меня в доме и что по этому поводу говорит мой народ. Когда в прошлый раз ты покинула пределы Хафрака, я очень радовалась, что смогла наконец избавиться от тебя, но мое счастье, как мы обе с тобой видим, оказалось недолговечным.

— Простите, что прерываю Вас, сайидати... но я была огорчена не меньше вашего, когда снова оказалась здесь, прошу заметить — против своей воли.

— Просто мой сын оказался упертым и настойчивым, — женщина бессильно развела руки в стороны. — Но, видимо, в тебе есть что-то такое, чего мой сын не нашел в других женщинах, я не берусь рассуждать об этом. Но раз уж ты снова здесь, то выслушай меня внимательно и запомни: я не буду больше вмешиваться в личную жизнь своего сына и пытаться снова избавиться от тебя, или строить козни, интриги, настраивать сына или кого бы то ни было против… для меня это слишком мелко и низко. Меня беспокоит другое: то, что оба моих сына все еще любят тебя… Поэтому, не дай Аллах, если из-за тебя, по твоей вине или по глупости мои сыновья станут врагами и брат пойдет против брата, то тебе не жить — в тот же день ты отправишься на корм хищникам… Я лично позабочусь об этом.

Шейха внимательно наблюдала за девушкой, пока говорила, а теперь молча смотрела на нее, пытаясь рассчитать эффект, произведенный на нее. Женщина была немало удивлена реакцией этой молодой чужачки — она явно недооценила ее. Девушка сидела с каменным лицом, контролируя все свои эмоции. Но это даже лучше: значит, не глупая... значит, все поняла и впредь не будет доставлять хлопот.

— Надеюсь, я смогла донести свою мысль до тебя? — спросила женщина перед тем как уйти.

— Можете не сомневаться в этом, — только и смогла ответить Эми.

Вспоминая тот разговор, только сейчас Эми осознала, о чем так беспокоилась шейха Фатма и что она пыталась донести до нее... В прошлый раз Салех как настоящий мужчина боролся за свою любовь. Бросив все, по сути отказавшись от титула и всех своих регалий, он бежал вместе со своей женщиной... потому и сумел избежать наказания. А в этот раз все было иначе.

В этот раз Салех хотел увезти чужую женщину. Женщину эмира. Узнай Фалах о том, что его родной брат хотел помочь бежать его женщине… его любимой женщине… хотя любимой ли? Сейчас она уже не была уверена в этом… то уже не стал бы церемониться с Салехом и никогда бы его не простил.

Эми боялась не гнева шейхи Фатмы и ее скорой расправы над ней... нет... Она боялась за жизнь Салеха, потому что знала, что на этот раз ему уже не отвертеться и придется отвечать по всей строгости закона. А всему виной была бы она… только она одна… и потому ни Фалах, и никто другой никогда не узнают содержимое этого письма… оно умрет вместе с ней.

— Почему ты мне не веришь? Что мне сделать, чтоб ты мне поверил? Скажи, я все сделаю! — вскрикнула Эми в отчаянии.

— Что ты ему ответила? — как ножом полоснул, прожигая насквозь глазами, все еще удерживая ее за волосы… Он знал и это… Девушка почувствовала, как от напряжения вспотели ладони… даже перед лицом смерти, когда гепард чуть не набросился на нее в Маасуме и не растерзал ее, они оставались сухими.

— Поздравила со свадьбой.

— Лживая сука, — процедил сквозь зубы, притянув ее за волосы к себе. — И ты ночью передала письмо для него человеку, ожидавшему под окном... Чтобы поздравить со свадьбой? Ты меня совсем за идиота держишь? Я же тебя сам лично придушу.

— Придуши, убей, если тебе от этого станет легче, делай что хочешь, но, пожалуйста, поверь мне: я не изменяла тебе… Зачем мне он, если я тебя люблю... Это было всего лишь данью уважения друг к другу… ничего не значащие слова... обмен любезностями…

— А зачем скрывала это, изворачивалась, сжигала письма, к чему такая конспирация?

— Чтобы не вызвать твоей ревности… Поверь мне… Я догадывалась, что тебе будет неприятно, не хотела расстраивать тебя.

— Даже глаз не отводишь, дрянь, когда врешь, — мужчина брезгливо поморщился. — Крутила шашни за моей спиной, писала письма, наверное, жаловалась, что дикарь Фалах грубо насилует тебя как зверь, а ты мечтала поскорее избавиться от него и попасть в нежные руки любовника.

— Фалах… пожалуйста… мне больно это слышать, — взмолилась она, протянув к нему руку.

— Больно... хмм… какие слова. — Он криво усмехнулся. — Откуда тебе знать, что это такое? Ты можешь испытывать боль? Может, тебя пожалеть еще? — ответил он, оттолкнув ее руку от себя.

— Между нами нет ничего… Поверь мне, пожалуйста... Он остался в прошлом.

— Ты хотела сохранить это в тайне? Эмиру Фалаху его женщина наставляет рога с его братом… Не думал, что такое возможно… И как это было? Встречалась с ним тайком, а по ночам стонала, извивалась подо мной, представляя его на моем месте? Как долго ты рассчитывала это скрывать?

— Никак… Ты слышишь меня? Никак это не было... Потому что этого не было вообще... Я не изменяла тебе… Умоляю, услышь меня... Никогда

— Потому что сыт по горло твоей ложью… уже не в первый раз… все надеялся, что я ошибаюсь, что это я виноват, а ты вынуждена изворачиваться... что одумаешься… Нет… ты все такая же дрянь… даже могила тебя не исправит, ты и там умудришься приспособиться, шлюха! — Брезгливо оттолкнув ее от себя, он встал с дивана.

— Как… Как мне тебя убедить? Как? Как? Скажи мне, как? Я все сделаю… Только не уходи вот так… не разобравшись… не выяснив, что все это — глупое, идиотское недоразумение… или козни завистников… пожалуйста… Фалах... умоляю тебя...

— Даю тебе время подумать… — угрожающе процедил, возвышаясь над ней зловещей скалой. — Расскажешь все как было, или своими руками буду рвать тебя на части. Может, хоть тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль… хотя навряд ли… — И, не оборачиваясь, направился к двери...

Вся ее женская сущность молила ее броситься за ним вслед, вцепиться в его тело, повиснуть на шее, взглянуть в любимые глаза, остановить, рыдать, валяться в ногах, просить, умолять — все что угодно, все равно что… только чтобы заставить услышать себя, заставить поверить в свою невиновность, заставить оттаять его вмиг заледенелое сердце и не дать уйти… потому что интуитивно чувствовала, что он не просто уходит — он уходит от нее, уходит навсегда. И теперь неважно где, в каких покоях, в каких дворцах они будут обитать, существовать, но в ее жизни его уже не будет, так же как и в свою он не впустит ее… Это конец… Но Эми в бессилии опустила голову на ковер, сил хватило только на то, чтобы закрыть сухие потухшие глаза... чтобы не видеть, как он уходит. Уходит не попрощавшись, не расцеловав ее как обычно, не нашептав нежных слов на непонятном ей староарабском диалекте… уходит как враг, с ненавистью в душе, с твердой верой, что она предала его, и зная, что никогда ей этого не простит…

Эми так и пролежала до утра на ковре на полу, при полном отсутствии сил, опустошенная, разбитая, одинокая, взглядом, устремленным в пустоту… Иногда ненадолго проваливалась в забытье, потом снова приходила в себя, но была как в прострации… никаких мыслей, эмоций, радостей, переживаний, чувств… ее окружала зловещая тишина и холодная пустота, которая не спеша пробралась в нее и уже заполнила ее всю изнутри… А в помутневшем сознании билась одна-единственная мысль, что очень скоро пройдет оцепенение… это всего лишь временный кокон, милосердная ложь её разума… и тогда она захлебнется в осознании того, что произошло этой ночью. Масштабы её личного ада станут осязаемыми, и боль от потери, пока еще притупленная шоком, вонзится в самую душу, не оставляя в нем живого места.

* * *

Эми прижала подушку к лицу, на которой спал Фалах — она сохранила запах его волос, кожи, тела, страсти, запах любимого мужчины… И, жадно вдыхая его, целовала подушку продрогшими губами… От нахлынувших воспоминаний снова острая боль в груди, как будто ее рвали на части, горло сдавило, нечем дышать. Откинув голову назад, шумно вдохнула в себя воздух, наивно полагая, что сможет надышаться без него… Дрожащими руками сняла с подушки наволочку и прижала к груди.

Еще совсем недавно она рассуждала о запахе любимого мужчины, а теперь поняла, что это нечто большее, нечто значимое, важное, отличающее его от всех остальных. Этот запах, аромат, благовоние — неважно, как его назвать, но он индивидуальный, у каждого он свой, единственный, неповторимый, как группа крови, как код ДНК… даже если закрыть ей глаза, заткнуть уши, отключить сознание, она не спутает его ни с кем — узнает, вычислит, сердце подскажет… сердце, которое впитало его всего без остатка и навсегда сохранило в своей памяти...

Череда однообразных, тоскливых, безысходных дней и ночей сменяли друг друга. Но ничего не происходило вокруг — как будто ничего не случилось, как будто все было как прежде… Но несмотря ни на что, она ждала его: каждую минуту, каждую секунду. Верила, что он придет — не может не прийти. Остынет немного, успокоится, выяснит наконец, что это все было жестокой ошибкой, не имеющей ничего общего с действительностью, придет к ней и захочет поговорить... То, что происходило в ту ночь между ними, нельзя назвать разговором: это был не разговор, а камнепад, разрушительный и безжалостный, который грозился разбить ее, раздавить, уничтожить под своей бездушной мощью… Наверное, женщины так же себя чувствовали во время казни, перед своей смертью, как она в ту злосчастную ночь… Но он так и не пришел…

Прождав его неделю, не давая себе упасть духом, опустить руки или впасть в отчаяние, не видя его и ничего не слыша о нем, Эми наконец решила действовать. Дверь в его спальню была ожидаемо запертой, но это ее не остановило. Она оделась как полагается женщине выглядеть в обществе — в абайю. Набросила никаб на голову, полностью спрятав под тканью волосы, шею, лицо, оставив открытыми только глаза, и пошла через главный вход в рабочий кабинет к эмиру Хафрака на прием… Саттам сразу узнал ее и был немало удивлен ее появлением в официальной приемной повелителя, куда еще никогда не ступала нога женщины. Главная фаворитка эмира, для которой он был готов на всё, которая имела свой собственный вход в его покои и неограниченный доступ к нему… и вдруг пришла на прием… Это было более чем странным, но без личного разрешения повелителя он не мог никого к нему впустить. Он предложил ей присесть и вошел в большое просторное помещение, которое называли приемным залом эмира, в котором он работал и проводил деловые встречи, и уже через минуту вернулся назад. Эми не была уверена, что Фалах захочет ее видеть, но, к ее удивлению и великой радости, личный советник и секретарь эмира сообщил, что он ждет ее…

— Аллах вайакум, мой господин, — негромко произнесла Эми, встав в центре огромной комнаты и опустив голову. Она хорошо изучила правила и традиции Хафрака и знала, что для нее он Фалах только когда они оставались одни в своей спальне, а все остальное время он был ее

Мужчина кивнул своим секретарям и советникам, чтобы те вышли и оставили их одних. Только после этого встал и не спеша подошел к девушке. Затаив дыхание, она наблюдала, как он приближался. Он был как всегда неотразим, но лицо оставалось непроницаемым, а глаза — острыми и холодными.

— Все-таки решила сознаться? — Чужой незнакомый голос. Он не предложил ей выпить чашечки кахвы (араб. кофе) или присесть, что являлось правилом хорошего тона… она так и осталась стоять в центре огромной комнаты. Встав напротив, он впился в нее взглядом.

Он не мог ни о чем думать, ни на чем сосредоточиться — она занимала все его мысли, сердце, душу. Ядовитым дурманом текла по его венам, отравляя кровь... Хотел ее видеть, слышать, чувствовать, несмотря на то что сука лживая, на то что шлюха и телом, и разумом, и у него не было ни единой причины сомневаться в этом... Она с самого начала любила Салеха, и значит эта любовь никуда не делась, просто тщательно скрывалась от него, а все ее жаркие признания, влюбленные взгляды, страстные поцелуи были всего лишь ложью, фальшивой игрой, ширмой, прикрытием ее измен... чего он никак не мог ей простить.

Эта ужасная, случайно раскрывшаяся правда отравляла в нем все живое, разъедала его мозг, не давала жить... Он хотел, чтобы она наконец созналась во всем сама, без принуждения, без насилия, но в то же время боялся этого больше всего… Никогда ничего не боялся, но боялся услышать правду от нее, услышать из ее уст подтверждение своей неверности… потому что хотел верить ей, в ее искренность, в ее любовь к нему, верить во все, что было между ними, в их отношения, в чувства, в страсть, в то, что это не было ложью, фальшью и частью ее продуманной игры…

— Нам нужно серьезно поговорить… Я очень ждала Вас все эти дни, но… — она запнулась, наткнувшись на его холодный взгляд.

— Мы с тобой уже обо всем поговорили, мне больше нечего добавить к сказанному. Ты знаешь, что мне от тебя нужно, — процедил сквозь зубы. Ей казалось, что за эти дни он успокоился и сможет хотя бы выслушать ее, но теперь поняла, как ошибалась. — Только признание…

— Пожалуйста… Услышьте меня… Мне не в чем признаваться… Я никогда и ничего не замышляла против Вас, — взмолилась Эми. — Мне даже в голову такое не пришло бы… Ведь я Вас без памяти любила… люблю… — взгляды встретились, голос дрогнул. — Вы же сами знаете об этом… зачем мне нужен кто-то другой?

— Слишком много слов… и все не те… Твоя беда в том, что за тобой следили, тебя поймали за руку… глупо изворачиваться… К сожалению, твое письмо ускользнуло из моих рук, но ничего, очень скоро я узнаю, что в нем было, ты даже не сомневайся в этом… но запомни одно: тогда мы с тобой уже не будем говорить… У тебя еще есть шанс спасти себя.

— Это чертово письмо… в нем ничего не было… правда... только дань уважения, по старой памяти… ничего больше… я поздравила его с женитьбой, вот и все… поверьте мне… пожалуйста...

— Этот бред я уже слышал, и если тебе нечего добавить, то лучше иди… Я занят...

— Я никуда не уйду… Пока мы не выясним все, Вам не удастся избавиться от меня, — дрожащим голосом произнесла она, глотая слезы. — Вы слышите меня?

— Лживая, изворотливая сука… Все никак не успокоишься? — Грубо схватив ее за плечи, он крепко сжал их, заставив вскрикнуть, и, впившись холодным немигающим взглядом в заплаканные глаза, процедил сквозь зубы: — Убирайся... или я за себя не отвечаю.

Говорить было бесполезно: он ничего не слышал или не хотел слышать. Все напрасно… возврата к прошлому нет, и как прежде уже никогда не будет... Опустив голову, Эми молча направилась к двери, чувствуя на спине его острый взгляд… но вдруг остановилась, резко развернулась к нему, нервно сорвала с головы никаб и отбросила в сторону, открыв наконец лицо и голову. Волосы рассыпались по плечам, по бледному лицу стекали слезы, губы дрожали:

— Я не знаю, кто и что наговорил тебе обо мне, но как ты можешь поверить каким-то лживым сплетням и разрушить наши отношения? Фалах… посмотри мне в глаза. Ты же опытный мужчина, неужели ты не можешь отличить ложь от правды, фальшь от искренних чувств? Неужели после всего того, что было между нами, ты веришь в то, что я могу быть неверна тебе, могу обмануть тебя? Что с тобой? Открой глаза, очнись… Не разрушай нашу любовь, умоляю тебя, не убивай ее своими руками… ведь правда все равно когда-нибудь выйдет наружу, ты поймешь, что ошибался, что был неправ, но потом будет поздно что-то исправить! — Обливаясь слезами, она смотрела в его до боли любимые глаза, стараясь найти в них хоть каплю сострадания, но его там не было, как не было ни любви, ни тепла, ни нежности. Там не было ничего, только арктический холод и пустота…

— Ошибался? — скривился мужчина. — Скорее наоборот... наконец прозрел…

— Почему? Почему ты это делаешь со мной? С нами? Почему? Фалах, ответь мне… почему?!

— В таком виде ты не можешь показаться на люди… Хватит уже позорить меня, — процедил сквозь зубы и, схватив ее за руку, зашагал в сторону своей спальни. Она едва поспевала за ним. Войдя в нее, он быстро направился к их общей двери, открыл ее и толкнул растерянную девушку в ее комнату. — У тебя еще есть время одуматься и признаться… Другого я от тебя не приму… и не пытайся меня уболтать или разжалобить… Сыт по горло твоей ложью! — и громко захлопнул дверь.

* * *

Шли дни — однообразные, тоскливые, безрадостные. Больше Эми не видела Фалаха и уже отчаялась его ждать. Было ясно, что их отношения закончились, назад возврата нет — он просто перечеркнул их и перевернул страницу. Все начал с нового листа, хотя, может, и не начинал вовсе, просто продолжил жить дальше, как жил до нее, а ее просто вычеркнул, как будто ее никогда и не было… И, очевидно, уже забыл, раз смог так спокойно уйти…

Но он не просто ушел: он забрал с собой ее сердце, вырвал из груди с кровью, с мясом, с болью и ушел, оставив за спиной открытую, кровоточащую, неизлечимую рану… И теперь она пребывала с этой дырой в груди — огромной, зияющей, ноющей — и не знала, как

Уже прошли две недели после их последней встречи. От служанок Эми узнала, что у эмира появилась новая наложница, девушка необыкновенной красоты… подарок эмира соседнего халифата, и сегодня ее готовят к первой ночи с повелителем, который отныне будет ее хозяином и господином. Это было новостью дня, о которой не говорил только ленивый. Весь гарем стоял на ушах и говорил только об этом, а все служанки гарема и ее главная смотрительница с самого раннего утра были заняты подготовкой к этой церемонии.

Почему… почему ее не выселяют из этой чертовой комнаты? Почему она все еще живет в комнате главной фаворитки? Для нее не было новостью, что каждую ночь Фалах у себя в спальне развлекался со своими женщинами, иногда с несколькими за ночь, но то, что сейчас он кувыркается с новой бабой, лишает ее девственности, было слишком большим ударом для Эми… Она сидела на подоконнике, крепко зажимая уши и устремив глаза в непроглядную ночную тьму. Ей казалось, что она отчетливо слышит все, что происходит там, за стеной, в спальне Фалаха с его новой куклой для утех, которую он, возможно, уже назвал любимой… единственной… главной женщиной… Казалось, что она отчетливо видела каждое их движение...Каждый их взгляд друг на друга, каждое прикосновение, каждый поцелуй… Закрывала глаза, жмурилась до боли, зажимала уши, но все равно видение не исчезало, звуки не заглушались: каждый шумный вздох, каждый глухой стон, страстный взгляд, жаркое проникновение… Струи холодного пота стекали по спине, тело сотрясала крупная дрожь…

Это было невыносимо — знать, что он там, за стеной, любит другую женщину точно так же, как еще совсем недавно любил ее. Так же страстно целует ее, доводя до безумия, так же откровенно смотрит в глаза, ласкает, проникая во все потаенные уголочки женского тела, точно так же забирает ее с собой к самым высоким вершинам наслаждения… дарит ей чувства, которые дарил только ей...

Возможно, уже завтра захочет видеть новую фаворитку рядом с собой, а ее переселят этажом ниже, в одну из комнат гарема… Хоть бы уже скорее… Чтобы только быть подальше от него… Чтобы не знать, что он там, совсем рядом, за стенкой, кувыркается с другими бабами… Может быть, так будет легче переносить разлуку, не думать о нем, забыть… Хотя в глубине души (она не могла признаться в этом даже самой себе) больше всего на свете боялась этого.

Боль была почти физической, переносить ее не было сил. Слезы вначале медленно, а потом все быстрей потекли по лицу, но она не обращала на них внимания… Кого могли волновать ее слезы, кому они были нужны? Она уже и сама никому не была нужна… Одинокая, неприкаянная, разбитая вдрызг, тысячелетняя в своем отчаянии женщина, смертельно уставшая нести груз своей судьбы.

Прошли еще две недели, но ничего не менялось. Она все еще жила в своей комнате, в комнате главной фаворитки, через стенку от эмира. Это было странным, если учесть тот факт, что все вокруг только и говорили о том, что эмир проводит каждую ночь со своей новой наложницей, что означало, что она ему небезразлична…

А про Эми он так ни разу и не вспомнил…

Уже целый месяц она не видела его… целый месяц сходила с ума, мучилась, страдала… Наконец до нее дошло, почему он не выселяет ее… Это тонкая, изощренная месть, которую он приготовил для нее: знать, что он совсем рядом, что он с другой женщиной, и, не имея возможности видеть его, молча умирать от ревности... Что может быть хуже и больнее?

* * *

Поздно вечером к Эми вошла Маха — давно уже девушка не видела ее… От ужасного предчувствия сердце больно сжалось, а спину накрыло ледяной волной… Ну вот и все… Девушка была уверена, что сейчас услышит о том, что ее в лучшем случае переселяют в другую комнату, а в худшем... она даже думать боялась об этом… ее могли сослать в Аль-Шамию. Замерев, она уставилась на главную смотрительницу гарема, боясь вдохнуть, как будто это могло предотвратить неизбежное…

— Ты еще не ложилась, Шакра? — почему-то женщина выглядела напряженной.

— Нет, сайидати Маха… Вы что-то хотели? — не менее напряженно спросила Эми.

— Эмир изъявил желание, чтобы ты подала ему в постель чего-нибудь выпить.

— Простите? — девушка растерялась, в душе промелькнула слабая надежда: может, Фалах хочет увидеть ее, а это только повод? — Что это значит?

— Только то, что его величество хочет выпить чего-нибудь охлаждающего перед сном и хочет, чтобы ты обслужила его.

— Сейчас? — Эми не могла поверить своему счастью… Случилось то, чего она ждала уже больше месяца… больше месяца… Каждую минуту, каждую секунду, вздрагивая при каждом шорохе, она ждала, ждала и верила, что он выяснит наконец, что это все чудовищное недоразумение, что она верна ему, что никогда даже не помышляла ни о ком другом… И вот наконец случилось… Она дождалась этого дня… С трудом сдерживая слезы радости, поднялась на ватных ногах, все еще не веря в свое счастье и борясь с желанием сломя голову бежать к нему… Напиток в постель… Надо же было придумать такое, чтобы позвать ее к себе... В душе забрезжил огонек надежды, что у них опять наладятся отношения и все будет как прежде… И впервые за долгое время почувствовала, как что-то теплое появилось внутри и стало медленно разливаться по всему телу.

— Да, сейчас… Пойдем, Шакра… не заставляй его ждать… — Несмотря ни на что, девушка стала лихорадочно носиться по комнате и приводить себя в порядок.

А спустя минут пять, забрав у служанки изящный серебряный поднос с графином с ананасовым соком и двумя бокалами, Маха отдала его в руки Эмилии и открыла двери в покои эмира…

Глубоко вдохнув и выдохнув, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, Эми шагнула в комнату...

Пройдя уже полкомнаты и подходя к кровати, девушка от неожиданности остановилась и замерла. Ее полные ужаса глаза скользнули по растерянным, удивленным глазам Фалаха и встретились с торжествующими, сверкающими победным блеском глазами Аль-Ануд.

Несколько бесконечно долгих секунд продолжалась эта ментальная битва, немая дуэль между двумя сильными женщинами, которые не могли поделить одного мужчину, и каждая из которых втайне мечтала обладать им

Они оба были обнажены. Он расслабленно лежал на кровати, откинув свое крупное крепкое тело; его жена лежала рядом, всем своим соблазнительным телом прильнув к нему, бесстыже выставив напоказ роскошную грудь и положив на него свою ногу… Наконец, справившись с замешательством, в которое мужчина попал при виде Эми, он грозно спросил, обращаясь к растерявшейся девушке:

— Ты что тут делаешь?

Говорить она уже не могла: ожидания были слишком сильными, а потрясение — слишком глубоким. Они сыграли на ее чувствах, а теперь торжествовали победу. Нет… она не покажет этой парочке, как больно ее задел их жестокий розыгрыш... И несмотря на унизительное положение, в котором оказалась, крепко стиснув зубы, Эми застыла с каменным лицом, пытаясь сохранить остатки самолюбия…

— Мой господин, не ругай ее, — замурлыкала Аль-Ануд, ослепительно улыбаясь и еще больше прижимаясь к нему. — Это я виновата. Захотелось чего-нибудь прохладного, освежающего после такой жаркой встречи с тобой… А здесь, — она обвела глазами комнату, — я ничего не смогла найти.

Взгляды всех троих мгновенно устремились на прикроватный столик, на котором стоял полный графин...

— Что? — буркнул мужчина и недовольно посмотрел на жену.

— Я что-то сделала не так? Прости меня, мой господин, просто этих слуг никогда не дозовешься, а она… она попалась под руку… Но ведь ты же сам сказал, что она тебе никто, всего лишь наложница, — пролепетала женщина, источая голосом мед.

Фалах молча повернулся к Эми. Их взгляды встретились, но никто не спешил отводить глаз.

— Подойди ко мне, — приказала она, но уже совсем другим, высокомерным тоном. — Ну… Что ты встала как изваяние? Не слышишь, твоя госпожа хочет пить. — Женщина торжествующе уставилась на соперницу, довольная тем, что наконец поставит на место эту выскочку, и не скрывала радости от своей небольшой, но победы.

В следующее мгновение в комнате разразился оглушительный грохот. Поднос спикировал на пол, напиток расплескался, забрызгав все, что было вокруг. Графин и бокалы ударились об пол и разлетелись по всей комнате мелкими осколками. Несколько острых осколков вонзились девушке в ноги сквозь легкую ткань платья, но она не замечала ничего…

Эми еще раз дерзко взглянула на женщину, вскочившую от неожиданности и теперь сидевшую с вытянутым лицом… А он лежал, стараясь казаться спокойным, как будто каждый день сталкивался с техногенными катастрофами. Как будто привык к ежедневным демаршам и неповиновению своих наложниц. Ее взгляд притянула к себе черная бездна, в которую хотелось смотреть вечно, которая как магнитом притягивала к себе и околдовывала. Несколько долгих мгновений она молча смотрела на него, не в силах отвернуться, уйти… Как же сильно она скучала по нему, страдала, любила, и так же сильно ей хотелось ненавидеть его, не знать, забыть… но уже давно поняла, что обречена… Наконец она сумела взять себя в руки и отвести взгляд, развернулась и, не оглядываясь, побежала по усеянному осколками полу к выходу, выскочила за порог и громко хлопнула дверью.

В коридоре у окна стояла Маха с задумчивым лицом… Было видно, что она все знала заранее и даже предполагала, чем это все закончится, потому совсем не удивилась грохоту, доносившемуся из комнаты эмира, и Эми, выскочившей за дверь. Не обращая на нее внимания, девушка добежала до своей двери и заскочила в нее…

Маха тяжело вздохнула… За столько лет на своей должности она столько всего навидалась — и истерик, и горя, и радостей, что ее трудно было чем-то удивить. Но несмотря ни на что, в глубине души ей было жаль эту белую женщину, которая все время находилась как в жерле действующего вулкана.

Она тяжело вздохнула, вспоминая разговор с Аль-Ануд и свои предположения, что ничем хорошим это не закончится. Она вызвала Маху в покои эмира, самого повелителя в это время не было в комнате.

— Мой муж хочет выпить перед сном что-нибудь освежающее, прохладное, — властно произнесла Аль-Ануд, сделав ударение на слове «муж», давая понять, что она не просто номенклатурная единица в количестве одной штуки, о которой все знают, что она есть, но перестали воспринимать всерьез и постепенно стали забывать, а жена всесильного эмира Хафрака.

— Есть какие-нибудь пожелания?

— Пусть будет ананасовый сок...

— Будет сделано… сайидати, — наклонила голову Маха и уже уходила.

— Ах да… — как будто спохватилась Аль-Ануд вслед уходящей женщине. — Эмир хотел, чтобы его обслужила эта… белая… как ее там... его бывшая шлюха...

— Эмилия? — спросила Маха.

— Откуда мне знать, как ее зовут... Пусть напиток принесет она... Это его личный приказ…

Маха обычно выполняла только приказы, лично отданные ей повелителем, но сегодня не рискнула ослушаться этой женщины, ведь раньше Фалах никогда не приводил жену в свои покои. А если она здесь, значит, сейчас у них наладились отношения… И если действительно это так, то сейчас ослушаться ее — себе дороже: та очень быстро настроит эмира против нее и отыграется на ней… И решила не рисковать. Тем более что Эми сейчас в опале, и вполне возможно, что Фалах хотел наказать ее и поставить на место.

Увидев, чем это все закончилось, Маха с ужасом поняла, что эмир обрушит весь свой гнев на ее бедную голову. И в очередной раз глубоко вздохнула, не понимая, почему от этой хурма-байда (араб. белокожая) так много проблем.

Эми снова отличилась, нарушив все мыслимые и немыслимые правила, но в глубине души Фалах даже восхитился ее смелостью. Несмотря на то что за такой демарш могла пострадать, и даже очень серьезно, все равно пошла на это, не испугалась, снова взбрыкнула, в очередной раз продемонстрировав свой норов и спасла свое самолюбие, не дав унизить себя.

Как только Эми выбежала за дверь, он повернулся к своей жене, которая, испугавшись его взгляда, тут же отпрянула от него и мысленно приготовилась защищаться, сочиняя на ходу слезливую историю.

— Что-то еще? Или ВСЕ на сегодня? — По его лицу, голосу, отсутствию каких-либо эмоций Аль-Ануд поняла, что только что перешла ту самую последнюю, главную черту, которую никому не позволено переходить и за которой ничего хорошего ее уже не ждет… Тем более что ее положение и без того было слишком шатким…

Никто не сомневался в том, что она бесплодна, а учитывая тот факт, что между ними нет никаких отношений и она ему совсем не нужна, значит, очень скоро он может выслать ее назад, на родину, к отцу. О том, чтобы вернуться в свой далекий, дикий халифат из современного, цветущего Хафрака, не могло быть и речи… Даже мысли об этом

Хотя была одна призрачная, очень слабая надежда остаться в стране, за которую она цеплялась всеми мыслимыми и немыслимыми способами... Чтобы вымолить у эмира позволение остаться в Хафраке, это отказаться от всех притязаний, не вмешиваться в дела мужа и страны и жить как мышка: тише воды, ниже травы... Но тоже не факт, что позволит.

Женщина была осведомлена, что эта белая шлюха эмира уже в опале, что он уже давно с ней не спит, что его сердце снова свободно, и потому сегодня решилась пойти ва-банк, чтобы укрепить свои позиции и вернуть себе расположение мужа...

— Мой господин… прости меня, дуру, если я что-то сделала не так… прости меня… но я не понимаю, в чем моя вина.

— Больше у тебя ничего не болит? Все вылечила? А как нога? — прервал он ее на полуслове.

— Фалах… Не надо злиться… пожалуйста… я все объясню.

— Не стоит… Все и так ясно…

— Прошу тебя, выслушай меня… Дай мне хотя бы объяснить тебе все...

— Ты уже все сказала... А теперь оделась и пошла к себе, — спокойно, не повышая голоса, произнес он, боясь не справиться с ураганом, бушевавшим в нем, и не задушить ее в порыве гнева.

— Умоляю тебя… Фалах… не гони меня… все совсем не так, как ты подумал…

— У тебя есть пять минут, чтобы одеться и убраться к себе…

— Я никуда не уйду, ты слышишь меня… никуда... — вдруг разрыдалась женщина и опустилась перед ним на пол. — Я перед Аллахом и перед людьми твоя жена, Фалах… Твоя жена… Я люблю тебя и хочу быть рядом, чтобы делить с тобой и горе, и радости… Я не хочу больше жить в забвении, брошенная всеми и ненужная никому, лучше смерть, чем такая жизнь... Лучше убей меня здесь, сейчас, на этом самом месте, только не прогоняй…

Подняв к нему зареванное лицо, она отчаянно пыталась найти на его лице хоть каплю сострадания, но никаких эмоций не отражалось на нем. Он оставался холодным и безучастным к ее слезам и мольбам.

— Лучше не провоцируй меня, женщина, ибо Аллах свидетель, я сделаю это с превеликим удовольствием… Иди... — сказал он наконец тоном, который убедил ее в том, что еще немного — и его не придется уговаривать, и заставил ее прекратить истерику.

Значит, вот к чему был весь этот спектакль, подумал он, наблюдая за женой, которая стремительно одевалась, начисто забыв о том, что должна была хотя бы прихрамывать, чтобы прикрыть свою ложь.

Она пришла к нему вечером в кабинет… Эмир уже закончил дела на сегодня и успел отпустить своих советников, когда к нему вошел удивленный Саттам и сообщил, что его очень хочет видеть его жена… Странно, раньше никогда за ней такое не водилось, хотя он уже несколько недель к ней не заходил.

— Аллах вайакум, мой повелитель, — женщина покорно опустила голову.

— Да пребудет Аллах с тобой, — эмир кивнул Саттаму, чтобы тот вышел.

— Очень рада тебя видеть, Фалах, в хорошем здравии. — Как только Саттам вышел из кабинета и закрыл за собою дверь, она откинула никаб и открыла ухоженное, красивое лицо с ярким макияжем.

— Спасибо, Аль-Ануд… Ты, как всегда, великолепна, — жестом указал на кресло.

— У тебя здесь очень красиво… Никогда не была здесь раньше, — восхитилась она, обведя глазами просторный зал, и неторопливо подошла к креслу. Как всегда давая себя разглядеть, она была уверена в том, что даже просторная черная абайя, укрывающая все ее тело, не сможет скрыть ее сексуальности, и уселась в кресло.

— Что привело тебя ко мне?

— Ох… жарко сегодня… мне бы воды попить, — томно прошептала женщина и стала обмахиваться платочком.

Эмир уже успел отослать всех слуг, они были одни… Подойдя к столику с графином, он заполнил стакан водой и подал жене.

— Тебя так долго не было, хабиби (араб. любимый)… целых три недели… Я так скучала, так скучала… думала, сойду с ума, — страстно прошептала она, вцепившись в его руку и томно заглядывая в его глаза.

— Выпей… тебе станет легче, — спокойно ответил он и, высвободившись из ее цепких рук, сел напротив, на диван.

— Мы так давно не виделись с тобой, Фалах, неужели ты совсем мне не рад? — обиженно надула губки.

— Так… и что означает твой визит? Я слушаю тебя, Аль-Ануд… Говори...

— Хабиби… даже не спросишь, как я живу без тебя? Уже целых три недели ты не приходишь ко мне, совсем про меня забыл, — с грустью в голосе заговорила женщина, смахнув несуществующую слезу.

— Я знаю, что все у тебя хорошо, — спокойно ответил мужчина, отметив про себя, что она хорошо подготовилась к встрече, а все ее ужимки и заламывания рук — всего лишь очередная драма для достижения каких-нибудь своих целей. Он знал ее слишком хорошо и не верил ни одному ее слову.

— Ну да, конечно, я совсем забыла, что тебе докладывают обо всем, только кто может знать, что творится у меня в душе? Об этом тебе точно не докладывают, — снова упрекнула его, тяжело вздохнув.

— Похвально, у тебя появилась душа… Наверное, совсем недавно, мне еще не успели доложить об этом, — произнес с иронией.

— Прости… Я не собиралась устраивать драмы, но как только увидела тебя, то не смогла сдержаться… Тебя и правда долго не было, а я очень скучала… Очень…

— Хватит об этом…

— Да, конечно… Ты прав, как всегда… Но ты мой муж, Фалах, и нет ничего позорного в том, что я люблю и скучаю по тебе... Ты не можешь осуждать меня за это… и никто не сможет...

— Ты выбрала не самое удачное время, Аль-Ануд… Если у тебя все, то тебе лучше уйти. — Он уже терял терпение.

— Прости… Прости меня, хабиби… Я пришла не драмы устраивать, правда... Я знаю, что ты их не переносишь. Я по делу пришла… — произнесла она бодрее, поняв, что давить на чувства снова не получится, и пытаясь сменить не только тему разговора, но и общий настрой.

— Что у тебя за дело? — облегченно вздохнул.

— Хочу с твоего позволения поменять обстановку в моих покоях, избавиться от всего старого и обставить новым.

— Интересно… А что тебя сподвигло на это?

— Я все еще не теряю надежды соблазнить тебя и вернуть твое расположение, мой господин, — с придыханием прошептала она, призывно заглядывая ему в глаза, и, заметив недоумение на его лице, добавила: — Правильная, располагающая обстановка в покоях действует как магия…

— Хмм… — он усмехнулся.

— Верю, что ты придешь ко мне и испытаешь эту магию на

— Тебе не нужно мое позволение для этого… Ты вправе решить этот вопрос и сама…

— Да, вправе, мой господин… но все права меркнут перед возможностью снова увидеть тебя, и очень рада, что ты позволил мне сделать это, — она глубоко вздохнула. — Но не буду больше злоупотреблять твоим гостеприимством, пожалуй, я пойду… — Она медленно встала, зная, что он внимательно наблюдает за ней, набросила на голову никаб, неторопливо поправила его и повернулась к нему.

— Мир и покой твоей душе, мой господин, — прошептала, низко опустив голову.

— Да пребудет Аллах с тобой.

Чувствуя его взгляд на себе, жена эмира быстро направилась к выходу, но уже у самой двери споткнулась, неловко взмахнула руками и, вскрикнув, рухнула на пол. Эмир сразу вскочил и кинулся к ней. Она лежала, согнув в колене ногу и прижимая к себе, и жалобно стонала. Мужчина попытался откинуть платье и осмотреть ногу, но стоило ему прикоснуться к ней, как женщина заскулила, сильнее прижимая ногу к себе. Резко откинув с лица никаб, он увидел искаженное болью лицо жены и, стараясь быть нежным, осторожно поднял ее на руки и, пройдя через весь зал, мягко опустил ее на диван.

— Как ты? Дай осмотреть твою ногу, — заговорил он участливо, нагнувшись к ней.

— Мне очень больно, Фалах… очень больно… пожалуйста, не трогай меня, — шептала она, постанывая.

— Но надо осмотреть твою рану.

— Не сейчас… пожалуйста… очень больно...

— Хорошо… Я пошлю за врачом… Пусть он осмотрит рану, — твердо возразил мужчина и уже собирался звать Саттама, когда женщина взяла мужа за руку и прошептала:

— Не надо врача… Твоим рукам я доверяю больше… осмотри сам, только, пожалуйста, очень осторожно, я не выдержу большей боли, мне уже плохо…

Быстро откинув абайю, а следом и подол платья, он осторожно коснулся ухоженной женской ноги. Больная вскрикнула.

— Где болит? — твердо спросил Фалах, внимательно изучая глазами ногу.

— Не знаю… Болит везде… По-моему, я подвернула лодыжку, — жалобно простонала она.

Он осторожно провел ладонью по ноге и только стал ощупывать лодыжку, как женщина громко закричала, умоляя не трогать ее, или она потеряет сознание.

— Пусть завтра меня осмотрит врач, но, пожалуйста, не сегодня… не сейчас... мне нужно отдохнуть, успокоиться и прийти в себя.

— Уже поздно, я распоряжусь, чтобы тебя доставили в твои покои, — проговорил он, собираясь звать Саттама.

— Уже правда поздно, Фалах… а я очень устала, и мне нехорошо. Позволь мне остаться с тобой этой ночью… Я не доставлю тебе хлопот… правда… просто забьюсь в угол кровати и быстро засну… Ты даже не заметишь мое присутствие… пожалуйста… не прогоняй меня… мне так больно... — Она была такой беспомощной, слабой, несчастной, что он не смог ей отказать, хотя никогда не оставался с ней на всю ночь.

Позже, легко поужинав, он перенес ее в спальню, на свою кровать, где она быстро разделась догола и крепко прижалась к нему... А теперь, наблюдая за ней, как она стремительно одевается, он поймал себя на том, что совсем не удивлен этим спектаклем, разыгранным ею, главной мишенью которой была Эми. Он никогда не обманывался на ее счет... потому что всегда знал, что она насквозь фальшивая и лживая, такая же, как и ее отец...

* * *

Это стало последней каплей для Эми. Терпеть больше не было сил, но она поняла самое главное: больше нет смысла ждать чего-то, надеяться на то, что что-то изменится и у них снова наладятся отношения. Ничего не изменится, никогда не наладятся. Для него все давно прошло, их любовь поросла быльем, все забылось, и он, в отличие от нее, не застрял в прошлом, а продолжает жить, живет настоящим и даже не думает о ней…

Ей тоже надо жить, к прошлому возврата нет… Всю ночь девушка нервно ходила по комнате: из угла в угол… из угла в угол… кусая в кровь губы… больно сжимая кулаки... повторяя снова и снова единственный вопрос, который мучил ее: «Что делать? Что делать? Что делать?» Надо что-то делать, что-то решать, так больше не может продолжаться, или очень скоро она сойдет с ума. Ответ лежал на поверхности, и она его знала, но боялась даже думать об этом, и потому снова и снова мучительно искала менее болезненное решение… Назад возврата нет — у нее было достаточно времени, чтобы убедиться в этом, а сегодняшний вечер поставил заключительную точку в сомнениях. Так стоит ли цепляться за эфемерную надежду, которой никогда не суждено сбыться, и продолжать бесконечно унижаться и мучить себя?

Первые лучи солнца уже заглядывали в окно, освещая полутемную комнату. Из главной мечети, расположенной недалеко от дворца, доносились звуки азана… Подойдя к двери, ведущей в его спальню, Эми глубоко вдохнула, стукнула кулаком по двери и прислушалась. За ней было тихо…

Ей слишком тяжело далось это решение, о котором еще совсем недавно боялась даже думать. Казалось, что она этого не переживет, не вынесет, но после долгих и мучительных размышлений поняла, что не выживет, если оставит все как есть… просто зачахнет от безысходности и отчаяния.

— Фалах, открой дверь! — крикнула девушка и забарабанила по двери, но ничто не нарушало тишину за ней. — Ты слышишь меня… открой! — Снова стук, и снова тишина. — Черт возьми, Фалах, сейчас же открой дверь! — и снова забарабанила…

Через несколько минут послышался щелчок замка, и наконец дверь распахнулась. На пороге молча стоял Фалах с мокрой головой, влажное голое тело прикрывало только полотенце, повязанное на бедрах.

— Нам нужно с тобой поговорить, Фалах, — нервно выпалила Эми.

Бесшумно ступая босыми ногами, мужчина молча прошел вглубь своей спальни и повернулся к ней. Он молчал. Ей стоило немалых усилий перебороть себя, чтобы войти… Воспоминания о событиях прошлой ночи были еще слишком свежи, слишком глубоки и все еще болью отдавались в груди. Войти к нему значило разбередить и без того открытую, кровоточащую рану, а войти к нему и увидеть ее в его постели — сонной, счастливой, любимой — было еще больней…

Но выхода не было... Терпеть эту ужасную ситуацию, заложниками которой они оказались, уже не было никаких сил. Это был замкнутый круг, выход из которого был один — только разорвать и вырваться из него. Правда, вырваться без потерь, без крови, без боли не получалось: он слишком глубоко вошел в нее и уже давно стал ее частью… Но она была готова к этим жертвам и полна решимости покончить с адом, в котором пребывала все последнее время, чего бы

Комната оказалась тщательно вычищенной от осколков после ее ночного демарша, и, к ее безмерному счастью, там не оказалось этой женщины. Они были одни.

— Так не может больше продолжаться, Фалах… Надо что-то решать.

— Что именно? — Он скрестил руки на груди и наблюдал за ней, стараясь держать себя в руках.

— То, что происходит между нами.

— Между нами уже давно ничего не происходит, если ты еще не успела этого заметить.

— Перестань разыгрывать из себя оскорбленную добродетель, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

— Среди нас двоих это только ты что-то разыгрываешь, а я молча жду, когда тебе это надоест и ты раскроешь наконец свое истинное лицо… А ты ничего… сильная девочка… держишься…

— Зачем ты это делаешь? Зачем ты пытаешься казаться хуже, чем ты есть на самом деле?

— Откуда тебе знать, какой я есть?

— Фалах, пожалуйста… перестань… Я же тебя знаю совсем другим… не этим монстром, каким ты себя выставляешь.

— Почему-то всем европейцам кажется, что вы знаете нас, арабов, лучше, чем мы знаем себя сами. Знаете наш менталитет, культуру, характеры… Но мы другие, мы такие, какие есть, со своими тараканами в голове, желаниями, традициями. Я тоже думал, что знаю тебя, что ты другая, не такая, какая ты есть, но… — Он замолчал, отвернулся к окну, постоял немного в задумчивости и продолжил: — Как видишь, мы оба ошиблись…

— Хватит… хватит… прекрати... я не могу больше слышать это… — Она подбежала к нему и стала бить его кулаками по груди. — Как достучаться до тебя? Как? Я тебе не изменяла… никогда не изменяла! Но как, как доказать тебе это? Как? Скажи мне, как? Я сделаю все, что ты скажешь, все, лишь бы ты мне поверил…

— Что за истерика? — Он схватил ее за руки, быстро развернул и прижал к себе спиной, чтобы успокоить, и на мгновение потерял над собой контроль.

Его девочка, такая горячая, сладкая, упругая… Прижимая ее к себе, он зарылся лицом в волосы, закрыл глаза от удовольствия. Сразу заныло где-то там, глубоко внутри. Какое же это счастье — даже просто вот так вот молча стоять и прижимать ее к себе… Как же ему не хватало этого! Эти мгновения счастья стоили целой жизни… Но это было всего на доли секунды. Он тут же взял себя в руки и оттолкнул ее от себя: — Правду скажи, и я поверю.

— А ведь тебе не нужна правда… и не была нужна... Я только сейчас это поняла… Ты получил что хотел, цель достигнута, теперь я для тебя — как лишний балласт, — произнесла она безжизненным голосом, ужаснувшись от внезапно осенившей ее правды... и выдавила из себя то, о чем боялась даже думать: — Отпусти меня…

Казалось, что никогда не сможет произнести это вслух, потому что расстаться с ним — все равно что обречь себя на вечные муки. Но она поняла, что находиться рядом и быть разделенной бесконечной пропастью еще мучительней и больней…

— Что?

— Зачем я тебе, нелюбимая, надоевшая? Отпусти.

— Что придумала на этот раз?

— Ничего нового… Ты обещал отпустить, когда наиграешься… Ты ведь наигрался уже и не знаешь, куда меня деть… Дай мне уйти… и я навсегда избавлю тебя от себя…

— Наигрался или нет — это мне решать, а ты должна молча ждать своей участи...

— Ты же обещал отпустить… Неужели откажешься от своих слов?

— Несложно догадаться, куда ты отправишься. По любовничку соскучилась? — криво усмехнулся мужчина. — Только сейчас ему совсем не до тебя.

— Благодаря тебе у меня нет любовника… ни семьи нет, ни мужа, ни дома, и ничего нет… Совсем ничего, слышишь? Ты всего меня лишил, но тебе и этого мало… Что тебе нужно, Фалах? Ты уже вычеркнул меня из своей жизни, я тебе не нужна, так объясни мне хотя бы, зачем ты держишь меня здесь?

— Хмм… — только хмыкнул он и промолчал.

— Давай простим друг друга и расстанемся. Дай мне уйти.

— Ты так старательно изображаешь из себя жертву… Перестань, Эми… тебе такая роль не к лицу…

— Сволочь… Какая же ты сволочь… Для тебя же нет ничего святого… Ни жалости, ни сострадания… зверь бесчувственный...

— Про святое заговорила? Шлюха… — Он грубо схватил ее за плечи и притянул к себе, жестко впился глазами в глаза. — Где была твоя святость, когда ты мне врала? Смотрела в глаза и врала... Говорила, что любишь, скрывая за красивыми словами свою лживую сущность… Ну… Говори!..

— Мне больно! — вскрикнула девушка, сжавшись и зажмурив глаза.

Только сейчас он заметил, как крепко сжимает ее плечи, и расслабил хватку… Ее лицо, бархатная кожа, нежные волосы, полураскрытые губы манили посильнее любого магнита. Ему стоило огромных усилий, чтобы не наброситься на них в жадном, грубом поцелуе и не зацеловать в кровь… Как же давно не видел ее так близко, совсем рядом, не прикасался к ней... Он зачарованно разглядывал ее, чувствуя, как горячие волны поднимаются откуда-то снизу и отдаются в мозг... тесемки ворота были развязаны и открывали его взору соблазнительную ложбинку между упругих грудей, которые высоко вздымались от каждого вдоха, притягивая его изголодавшийся мужской взгляд…

Нежный, едва заметный аромат тела и волос будил в нем откровенные желания, все его мужское естество бурно реагировало на близость с ней. Только сейчас он заметил, что стоит почти голый, с полотенцем на бедрах, рядом с любимой женщиной, от близости с которой сходил с ума… и снова до боли сжав ее плечи, из последних сил боролся с желанием сорвать с нее к черту платье и грубо оттрахать как последнюю шлюху, как она того и заслуживала… чтобы визжала от боли, валялась в ногах, вымаливала прощение… Чтобы заплатила и за «хабибти», и за «навечно твой С», и за измены, и за мерзкую ложь, чтобы испытала хоть каплю той боли, которую испытывал сам, умирая от ревности… Стиснув зубы, он боролся с самим собой и ураганом, бушевавшим в нем, чтобы не поддаться искушению…

— Иди, и не дай Аллах тебе еще раз попасться мне на глаза, или я за себя не отвечаю, — процедил он сквозь зубы.

— Зачем ты держишь меня здесь, если даже видеть не хочешь? Чтобы отомстить? Заставить платить? — Напрасно Эми пыталась найти в его до боли любимом лице хоть каплю тепла, сострадания — оно оставалось холодным, даже надменным. — Я уже заплатила сполна. Твое безразличие страшнее любой пытки… Прошу тебя, дай мне уйти.

— И куда ты собралась?

— Какое теперь это имеет значение?

— Ты

— Мне уже все равно, лишь бы подальше от тебя, — устало выговорила девушка.

— Ну вот… уже честнее.

— Хватит… Хватит… Хватит… Это невыносимо… Я так больше не выдержу… — Мужчина напряженно молчал. — Отпусти меня…

— Отпустить? — Сделав над собой усилие, он разжал наконец руки. Вскрикнув от неожиданности, ее обмякшее тело опустилось на пол. Она подняла на него полные горечи глаза и столкнулась с его пренебрежительным взглядом.

— Теперь там твое место… в ногах, — презрительно произнес он. — Большего ты не достойна.

— Женщина в ногах… мечта любого мужчины, — грустно произнесла Эми.

— Нет, хабибти… Я мечтал совсем о другом… Я слишком высоко вознес тебя, но успех вскружил тебе голову. — И презрительно добавил: — Не рассчитывай на большее, не заслужила.

Оставив ее на полу, мужчина неторопливо отправился в гардеробную комнату, давая ей понять, что разговор окончен, говорить им больше не о чем… Всесильный эмир, как всегда, поставил заключительную точку.

— Фалах!.. — крикнула Эми вслед, не веря своим глазам, что он действительно уходит. — Не уходи, прошу тебя… мы ведь не договорили с тобой… Речь идет о моей жизни!

— Иди… Нам больше не о чем говорить… — Он даже не обернулся.

— Фалах… Пожалуйста... Услышь меня... Ты не можешь вот так уйти! — Он не отреагировал.

Эми в панике вскочила с места… Сволочь… Каждый день, каждую минуту, каждую секунду он убивает ее своим равнодушием, высокомерием, нелюбовью… тешит свое самолюбие, видя, как она страдает… и ему все мало… мало... На глаза попала небольшая фарфоровая ваза, стоявшая на столе.

— Ненавижу тебя, сволочь… Ненавижу! Лучше бы никогда тебя не знать! — в отчаянии крикнула она и, схватив ее, со всей силы кинула ему вслед…

Ваза пролетела мимо него и с грохотом ударилась об стену, осколки разлетелись по всей комнате… Только сейчас до нее дошло, что она сделала, и, закрыв ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, она глазами, полными ужаса, уставилась на эмира.

Он остановился...

— Ты не успокоишься, пока не разнесешь тут все к черту, — сказал негромко и медленно повернулся к ней. По щеке стекала тоненькая струйка крови — возможно, это осколок вазы отлетел от стены и вонзился в кожу. Он коснулся ладонью щеки. Заметил на пальцах кровь. Несколько мгновений он молча смотрел на нее, на лицо как будто легла тень, а черные глаза еще потемнели и стали непроницаемыми.

Эми в ужасе отпрянула и, сделав пару шагов назад, уперлась в стол и застыла как овца на заклании, наблюдая за тем, как он стремительно приближается.

— Фалах, — прошептала одними губами, чувствуя, как тело перестало слушаться.

— Я предупреждал тебя держаться от меня подальше, — хрипло произнес он и провел пальцами по ее лицу, оставив на нежной белой коже следы своей крови. Все было совсем как тогда, на охоте, но с одной лишь небольшой разницей… тогда они любили друг друга, а сейчас были готовы друг друга убить...

Она не успела опомниться, как он схватился за вырез ее платья и рывком разорвал… Перед глазами предстали аппетитные полушария с торчащими сосками. Он набросился как голодный зверь на добычу, зарылся в них лицом и стал жадно целовать, глубоко всасывая упругие соски и до боли кусая их… Эми шумно выдохнула от волны удовольствия, мгновенно захлестнувшей ее, и уже не понимала, что происходит вокруг — то ли это был всплеск любви, а то ли ненависти… Все смешалось, опьяняло, кружило голову, что-то горячее пульсировало внизу живота… Как же давно он не прикасался к ней, и как же она страстно мечтала об этом…

Мужчина резко смахнул со стола на пол все, что было на нем... Развернул девушку и повалил лицом на стол. Она не сопротивлялась, наоборот — только этого ждала… Сорвал с бедер полотенце и отшвырнул в сторону, продемонстрировав свое возбуждение во всем объеме... и, пристроившись сзади, резко раздвинул ее бедра… Ему стоило немалых усилий остановиться и удержать себя от грубого, жесткого вторжения… Небрежно провел пальцами снизу вверх между ягодиц… пальцы скользнули вдоль горячих влажных складочек… Гнев мгновенно охватил его.

— Сучка похотливая… Уже потекла… Снова он в твоих влажных фантазиях? — процедил презрительно, схватив за волосы и наклонившись к ее лицу. Взвизгнув, она попыталась подняться, но он придавил ее к столу. — А может, тебе все равно, перед кем раздвигать ноги? Шармута… выметайся, и чтоб я тебя больше не видел…

* * *

Эми стояла перед зеркалом в легком шелковом халате с запахом и, собрав волосы в хвост, связывала их лентой. Она уже собиралась ложиться спать, когда дверь из спальни эмира с грохотом распахнулась настежь и на пороге появился он сам. Вскрикнув от неожиданности, она так и застыла на месте, прикованная его острым взглядом, в котором не было ни капли тепла и который не обещал ей ничего хорошего...

После такой эмоциональной встряски сегодня, во время встречи с ним, она весь день пребывала под гнетущим впечатлением и совсем не рассчитывала увидеть его так скоро… И, затаив дыхание, смотрела на него во все глаза, нисколько не сомневаясь в том, что в его нынешнем состоянии он способен на все...

Криво усмехнувшись, мужчина шагнул в комнату и с силой, громко захлопнул дверь.

Властный эмир Хафрака… Он стоял перед ней в мятой белой рубашке поверх темных брюк для верховой езды, расстегнутой нараспашку, открывавшей взору его крепкую мускулистую грудь, покрытую мелкими черными завитками волос и глубокими шрамами, которые она так любила гладить и целовать… Взлохмаченные волнистые волосы, в которые хотелось запустить пальцы и мягко пригладить, торчали в разные стороны… Глаза смотрели в упор и угрожающе блестели… На лице — кривая ухмылка. Это был какой-то чужой и незнакомый ей Фалах, от которого исходила звериная угроза и намерения которого не оставляли никаких сомнений… Эми никогда его таким не видела и напряглась от дурных предчувствий…

— Ты, конечно, не ждала гостей, — произнес он иронично и медленно направился к ней. Она не могла не заметить, что он слегка пошатывался и выглядел не совсем адекватным. — Ведь Салех сейчас очень далеко, да и занят своей юной женой… — Он выдержал многозначительную паузу, а затем продолжил: — И никак не смог бы нанести тебе визит вежливости…

Сделав несколько шагов, он остановился.

Сердце громко забилось от смешанных, двойственных чувств. В душе зародился огонек надежды… Может, она сумела оживить в нем сегодня хоть какие-то чувства, которые, как казалось, безнадежно угасли… А может быть, это страх потерять ее, когда она попросила его отпустить… Но внутренний голос

— Что притихла? Еще утром ты была куда смелее и разговорчивее, — зло процедил он, сверкая глазами… и неминуемо приближался…

Когда его устрашающее лицо уже было совсем близко, она медленно попятилась назад и, не отводя испуганных глаз, негромко произнесла:

— Рада видеть тебя, мой повелитель… Да хранит тебя Аллах. — И опустила голову, как того требовал этикет… Голос дрогнул… Но, сделав несколько шагов, она уперлась спиной в стену.

— Хочешь разжалобить меня своей фальшивой покорностью? — усмехнулся он, наблюдая за ней… Холодный бесстрастный взгляд парализовал сознание, лишал последних остатков воли и подавлял в ней все признаки внутреннего протеста. Она так и застыла у стены, как жертвенный агнец, ожидая своей участи и стараясь скрыть дрожь в руках.

Несколько неторопливых шагов... и его большая ладонь грубо прижала ее за шею к стене… Пронизывая глазами насквозь, он прошептал в самое ухо, касаясь его губами:

— Скажи мне, а как ты меня ненавидишь? — вкрадчиво, почти ласково, с плохо скрываемой угрозой… В нос ударил запах спиртного. — Насколько сильно? Покажи мне… Ну!..

— Фалах, что ты делаешь?

— Моя верная, честная девочка… Хмм... — хмыкнул он, брезгливо скривив губы. — Не уходи от ответа… Отвечай, когда спрашиваю! — жестко потребовал он.

— Пожалуйста, не надо… — прошептала она с мольбой в голосе и протянула к нему руки. — Давай спокойно поговорим. — Но знала, что «спокойно» снова не получится...

Взявшись за ленту, которой были стянуты волосы, он медленно, двумя пальцами потянул за край. Узелок легко развязался, и волосы каскадом упали на плечи. Внимательно присмотревшись к красивому, слегка растерянному лицу, он кончиками пальцев коснулся ее губ.

— Я всегда знал, что ты ненавидела меня… Что с самого первого дня видела во мне зверя… грубого, жестокого зверя... Но эти сладкие губы, — он стал грубо водить по ним, растягивая их, — эти похотливые, лживые губы говорили мне об обратном! — И, сверля ее взглядом, зарычал: — Зачем ты врала мне? Зачем? Говорила, что любишь… Зачем? Тебе же ничего не угрожало...

— Я всегда была честна с тобой… Да, я ненавидела тебя, но страх перед неизвестностью и желание выжить и когда-нибудь вернуться на родину бросили меня к твоим ногам... Я была готова на все ради этого… Ты это и сам знаешь. Я не скрывала этого от тебя. Так было только в начале, а потом… — Подняв глаза, она с нежностью посмотрела на него. — Потом я полюбила тебя… полюбила по-настоящему… как никого никогда не любила… Ты же и сам знаешь об этом, зачем ты меня мучаешь? — И она протянула к нему руку, но он жестко схватил ее и отвел за спину, не дав ей прикоснуться к себе.

— Сука… Ты и сейчас мне врешь… Каждый раз, когда мой член долбил тебя, извивалась подо мной, как змея… стонала от страсти… и мечтала о нем… О НЕМ! Представляла ЕГО на моем месте… Шлюха похотливая! — Ревность разъедала его изнутри, когда он думал об этом… выворачивала душу наизнанку... а не думать не мог… Эта картина все время стояла перед глазами: его Аюни в объятиях Салеха — и будила в нем единственное желание: сомкнуть свои крепкие руки на ее тонкой шее...

— Ты ведь знаешь, что это не так… Неужели тебе доставляет удовольствие унижать меня? — крикнула Эми от отчаяния.

— Унижать? Хмм… — хмыкнул он, скривив губы. — И это ты говоришь об этом? Ты сама себя унизила, когда легла под нас обоих, — процедил он сквозь зубы… И, чтобы уже прекратить разговоры, сжал ее затылок и надавил большим пальцем на ее полураскрытые губы, заставляя замолчать… а затем его пальцы медленно прошлись по изгибу ее тонкой шеи и плавно спустились вниз, на поясок халата… на несколько секунд задержались на нем… И вдруг он резко сорвал его. Полы легкого халата раскрылись, тонкая ткань скользнула по коже и опустилась у ног…

— Он тебе уже не понадобится, — хрипло выдохнул он, встретившись с ее испуганными глазами...

Перед ее мысленным взором все еще стояла унизительная сцена, от которой она никак не могла оправиться: как Фалах уложил ее, голую, возбужденную, на стол. Она ждала этой минуты больше месяца, сходила с ума, мучилась, горела от желания, а он презрительно скривился, оскорбил ее в очередной раз и ушел, не притронувшись… Она будет бороться, но не позволит ему так с собой обращаться.

Он почти набросился на нее с приглушенным рычанием, зарылся лицом в ее грудь и, шепча непристойности, стал покрывать жадными, горячими поцелуями ее тело. Упершись в него руками, она всеми силами пыталась отбиться. Спустя несколько минут он с трудом отстранился от нее и, легко сломив сопротивление, резко развернул спиной к себе… Навалившись всем телом, грубо вжал ее в стену, удерживая рукой за талию. Другой рукой стал быстро расстегивать брюки.

— Фалах… нет… нет… — закричала она, сопротивляясь и пытаясь вырваться.

— Почему нет? — рявкнул он, усмехнувшись. — Может, ТЫ мне не дашь?

— Остановись…. Пожалуйста… Нет… Я не хочу вот так… — взмолилась Эми, все еще вырываясь.

— Как?

— Мы же не дикие звери…

— Неет… зверь тут только я… а ты… ты моя вещь… собственность… или забыла уже? Могу трахать тебя как хочу и когда захочу, — процедил мужчина прямо в ухо и, подавляя ее сопротивление, резко просунул руку ей между ног, пальцами вошел в нее…

Рвано вздохнув, девушка замерла, крепко зажатая между ним и стеной… она была такой горячей и влажной внутри, а ее чувственное тело — слишком близко, слишком рядом… Еще с утра, когда Эми, как смертоносная фурия, ворвалась к нему — чертовски сексуальная и соблазнительная, в шелковой тоненькой тунике на голое тело, — возбужденный и голодный зверь внутри него разбушевался, все метал и крушил и никак не мог успокоиться… а теперь, наконец дорвавшись до нее, требовал удовлетворения. Его ласки стали умелыми и нежными, какими были еще совсем недавно… он умел обращаться с женщинами как в постели, так и в жизни, и только эта чертова девица выпадала из всех его правил… А спустя мгновение он резко зажал ее промежность рукой, заставив ее вскрикнуть и напрячься... и хрипло произнес, касаясь губами уха:

— Пока я жив, здесь будет только мой член… Ты слышишь меня? Только мой... Запомни это и не дай Аллах тебе еще раз меня обмануть… Не дай Аллах... — И уперся возбужденным членом

Взвизгнув, она все-таки вырвалась и повернулась к нему лицом:

— Фалах… Остановись! — произнесла она, упираясь руками ему в грудь. — Нам обоим сейчас тяжело, но, взяв меня силой, тебе не станет легче.

— Силой? — Он криво усмехнулся. — Я говорил тебе, что не беру силой то, что и так принадлежит мне… Тебе напомнить? Я ведь тебя ни к чему не принуждал. Ты сама по своей воле легла под меня, предварительно сторговавшись как заправская шлюха... так что, будь добра, выполняй свою работу.

— Зачем ты так? Мы же любили друг друга… Не опошляй хотя бы память о нас… — в отчаянии взмолилась она, пытаясь найти в его лице хоть каплю сострадания.

— НАС нет и не было никогда… Была ложь, разбавленная сексом, хотя должен сознаться, ты еще та шармута… тебе и в том, и в другом нет равных. — Его снова передернуло при мысли об Эми в объятиях Салеха.

— Неправда… В тебе говорит уязвленное самолюбие, Фалах… Ты не заставишь меня поверить, что наши отношения ничего не значили для тебя.

— Мне надоела эта болтовня! — Мужчина в нетерпении сорвал с себя рубашку и отбросил в сторону, его колом стоящее достоинство говорило само за себя…

— Потом тебе будет стыдно за все, что ты творишь, — с горечью произнесла она. — Но будет поздно...

— Плевать! — рявкнул он и толкнул ее на кровать.

Не сводя с нее горящих глаз, он угрожающе навис над ней и наметанным глазом успел заметить, что ее беззащитность и хрупкость возбуждают похлеще любых приемов самой коварной соблазнительницы… И почувствовал, как бурно его зверь реагирует на нее... Наивная девочка… она все еще сопротивлялась, отталкивала его, пыталась отползти, вскочить, свести ноги вместе, не понимая, что этим еще больше распаляла и без того возбужденного до предела мужчину — настолько, что он уже перестал контролировать себя… Резко прижал девушку к кровати, надавив рукой на плечо, коленом грубо развел ее ноги в стороны и всей своей массой обрушился на нее.

Как же она мечтала снова оказаться в его объятиях! Тело горело как свеча от одной только мысли о нем. Она сходила с ума в одиночестве от неуемной тоски по нему, просыпалась среди ночи в слабой надежде увидеть его рядом, прижаться к нему, отдать ему всю свою любовь и нежность, отдаться его сильным, умелым рукам, позволяя ему любить себя… А теперь смотрела на него и не узнавала...

— Мы всю жизнь с тобой будем жалеть, что позволили амбициям и глупой ревности разрушить все, что у нас было...

— Единственное, о чем я буду жалеть, — что не придушил тебя в тот день, когда ты сбежала к нему… а простил и поверил тебе, — зло отпарировал он и жестко, сильным толчком вошел в нее…

Его хриплый стон смешался с женским криком, который, как щелчок пальцев гипнотизера, выводящий пациента из транса, снял пелену с его глаз и заставил мужчину остановиться... Этот крик был скорее от обиды и душевной боли, чем от физической. Эми просто лежала, не сопротивляясь и не прикрываясь, и отрешенно смотрела в пустоту...

— Что с тобой? Продолжай... — Она подняла на него полный горечи взгляд. — Ты же не просто так пришел... решил напоследок сломать меня, унизить, поставить наивную дуру на место… Ну давай… бери… ломай… насилуй... вполне себе логическое завершение отношений с зарвавшейся наложницей… — Видеть его уже не было сил. Закрыв глаза, она повернулась лицом к стене.

Алкоголь в его крови постепенно выветривался, неторопливо освобождая затуманенный мозг и приводя его в чувство. Сжав кулаки до боли, до хруста в костях и замерев, он несколько мучительно долгих минут, тяжело дыша, внимательно разглядывал ее, как будто видел в первый раз. Самая желанная женщина в его жизни — хрупкая, отрешенная, она неподвижно лежала под ним, уже отчаявшись остановить его и наконец осознав, что обречена… Как же давно он не видел ее в такой соблазнительной позе под собой… но его руки, губы, язык помнили каждый изгиб, каждую выпуклость ее чувственного тела и возбуждали в нем похоть и плотские желания.

Каждую ночь его ублажали роскошные наложницы, лучшие женщины его гарема, а иногда сразу несколько. Он имел их грубо, жестко, с откровенной злостью, пытаясь хоть как-то забыться… освободиться от Аюни. Но ни одна из них не смогла хоть ненадолго занять ее место ни в его постели, ни в сердце. Все его мысли были заняты только ей.

Коснувшись губами тоненькой вены, едва заметно пульсирующей на ее изящной шее, он повернул к себе ее лицо. Целую вечность он держался на расстоянии, не позволяя себе приблизиться к ней, не в силах простить измену и наказывая себя… но уже не мог больше сдерживаться и голодными, страстными поцелуями стал покрывать ее закрытые глаза, лоб, щеки, шею… грубо завладев ее. губами, слился с ней в страстном поцелуе... а его возбужденный член уперся ей в бедро. Искра надежды с новой силой зажглась в ее истосковавшемся сердце... она знала, она верила, что все, что он тут наговорил, было сказано в порыве сумасшедшей ревности и под воздействием алкоголя… а на самом деле он любит ее, она нужна ему, и раз он сумел остановиться, то не все еще потеряно, и у них все еще впереди.

Его поцелуи были слишком жадными, жаркими, откровенными, обжигающими нежную кожу от каждого прикосновения, оставляя за собой горячие влажные следы. Его истосковавшиеся руки бесстыдно блуждали по ее таким аппетитным, желанным формам, не оставляя без внимания ни миллиметра разгоряченного женского тела, которое мгновенно отзывалось на все его ласки…

— Ты завладела моим рассудком… вонзилась под кожу и прокралась в сердце, — едва слышно шептали его губы, жарко целуя ее истосковавшееся тело. — Сука… и откуда ты взялась на мою голову…

Широко раздвинув ее ноги, несколько секунд восхищенно разглядывал ее сокровенность, целую вечность скрытую от него… и накрыв своей большой ладонью, мягко погладил, едва заметно надавливая, и слегка похлопал по ней, с удовольствием отмечая, как мгновенно ее тело реагирует на его прикосновения… Он довольно улыбнулся и с хриплым рычанием коснулся губами, лизнул языком пульсирующую, горячую, влажную поверхность… едва касаясь кончиками пальцев, раскрыл ее налитые половые губы и вошел языком в ее самые потаенные глубины…

Как будто раскаленная лава потекла по заледенелым венам девушки, заставив ее гореть и светиться изнутри… тело, как оголенный провод, искрилось от любого прикосновения, а помутневший рассудок перестал воспринимать действительность.

Тяжело дыша, девушка обеими руками прижимала голову любимого

Томный, протяжный девичий стон разрезал наэлектризованную, полную страсти и похоти тишину ночи. Мужчине все было понятно без слов, его дикий рык стал ответом на огромные, потемневшие от страсти глаза, сиявшие таким знакомым дьявольским блеском и в упор смотревшие на него… они напоминали бездну, обещавшую все земные наслаждения, взятые вместе, и в которую ему отчаянно хотелось нырнуть.

Сорвав с ее губ горячий поцелуй, он, не сдерживаясь, решительно вошел в нее до упора… их стоны смешались… и остановился, наслаждаясь нереальными ощущениями… всего на секунду… а потом начал уверенными, мощными толчками долбить ее…

Эми только хрипло стонала, возбужденная до предела и охваченная диким, необузданным желанием... Движения его были сильными и выверенными… он не пытался быть нежным и ласковым, не заглядывал с любовью в глаза… это не было сексуальной игрой мужчины с единственной целью доставить удовольствие своей женщине… НЕТ… Им обоим сейчас было нужно совсем другое… это была битва двух изголодавшихся друг по другу людей… разгоряченных, жарких, понимающих друг друга с полувзгляда, с полушепота, с легкого прикосновения… которые, слившись в бешеном экстазе, хотели не отдать, а отобрать друг у друга все то, о чем мечтали целую вечность разлуки, о чем жаждали, проснувшись среди ночи и, вспоминая жаркие объятия, безвозвратно оставшиеся в прошлом, терлись щекой о холодную подушку рядом и теряли сон… Сейчас было главным выплеснуть все, что накопилось за этот долгий срок и жгло их изнутри… все обиды и непонимания, слезы, злость, ревность, боль, ненависть, страдания… и получить наконец долгожданное освобождение...

Снова и снова он мощно входил в нее до упора… грубо, жестко, сильно, как того требовало все его естество... как будто стремился вытравить из нее все упоминания о другом мужчине… и точно так же, как самец метит свою территорию, навсегда застолбить это место за собой… И видя то, как Эми целиком, безрассудно отдавалась во власть его рук, губ, тела, вцепившись пальцами в его плечи... понимал, что как самка во время любовной схватки покоряется своему самцу, так и она признала за ним право лидера, без остатка растворившись в нем...

С каждым новым толчком его напор увеличивался, а темп убыстрялся... все быстрее… быстрее... Рассудок заволокло от сумасшедших ощущений… и только напряженные до предела тела… учащенное шумное дыхание… громкое биение сердец как одно на двоих… хриплые стоны... говорили о приближающейся кульминации… они слишком хорошо чувствовали друг друга и понимали... еще... еще раз… еще… и с громким стоном последний толчок… наконец наступило долгожданное освобождение… его все еще напряженный член с силой упирался в стенку ее влагалища, заполняя ее изнутри горячей влагой и разливаясь по всему телу теплой расслабляющей волной… все еще как натянутая струна, она принимала его влагу в себя, впитывала все до последней капли, все еще ощущая последние судороги своих мышц, обнимающих его уже расслабляющееся достоинство, и его последние судорожные движения в ней… Последнее, что осталось в ее помутневшем сознании, — это то, как они, крепко обнявшись и шумно дыша, медленно возвращались назад… на землю...

Глава 4

Эми проснулась от того, что солнечный лучик пробился сквозь штору и светил ей прямо в лицо. «Должно быть, уже очень поздно», — промелькнула мысль, и, не открывая глаз, она широко заулыбалась, вспоминая события прошедшей ночи, от которых мгновенно загорелось лицо. Сладко потягиваясь, огляделась вокруг, мечтая в глубине души увидеть Фалаха рядом с собой, чтобы всем телом прильнуть к нему и зарыться лицом в его грудь... хотя умом понимала, что он не мог так долго прохлаждаться в постели и, скорее всего, в это самое время занимается важными государственными делами.

Возможно, он и не спал совсем… под самое утро, когда они, усталые и счастливые, наконец расслабились, мужчина так и не выпустил ее из своих объятий и, вероятно, только дождавшись, когда девушка заснет, покинул ее покои...

Все еще улыбаясь, она медленно провела ладонью по постели рядом с собой, где лежал любимый и обнимал ее, целуя голову и плечо, пока она засыпала. Рука плавно переместилась на подушку, и, придвинув ее к себе, она расцеловала ее и зарылась в нее лицом — она все еще хранила ароматы ночи любви, возбужденных, разгоряченных тел, сплетенных в любовной агонии… страстных поцелуев… сумасшедших оргазмов, отключавших разум и уносивших в небеса.

Это и есть настоящее, неподдельное счастье — чувствовать себя любимой, желанной женщиной тем единственным мужчиной, которого любила до глубины души, как никого и никогда не любила… которому всецело хотела принадлежать… и телом, и душой, и ради которого была готова на все…

Прикасаясь кончиками пальцев к изрядно покусанным губам, которые он целовал всю ночь и которые еще помнили его ласки… Эми перебирала в памяти события прошедшей ночи, и снова кровь прилила к ее лицу при воспоминании о том, что на ее теле не осталось места, даже самого-самого малюсенького, куда не прикасались его губы… или руки… и она уже безумно скучала по любимому.

Еще вчера она была самой несчастной на свете, и казалось, что жизнь закончилась… Что все самое лучшее в жизни уже случилось и осталось в прошлом, а сегодня они снова вместе…

Закрыв глаза, расцеловала подушку, чувствуя, как сильно соскучилась, и уже собиралась поскорее умыться, позавтракать и сразу пойти к нему... когда услышала негромкий стук в дверь…

Только сейчас заметила, что полностью обнажена: ее ночная сорочка, которую даже не успела надеть, висит на спинке стула, а шелковый халат все еще валяется на полу со вчерашней ночи… И снова заулыбавшись воспоминаниям, которые пронеслись перед глазами, мгновенно вскочила с кровати и в спешке набросила на себя халат, заранее зная, что это служанки принесли ей завтрак и воду для умывания.

В комнату вошла Маха, следом — служанки с подносами с едой и с кувшином с водой. Эми была немного удивлена появлением главной управительницы гарема в своей комнате, в памяти сразу всплыли совсем еще свежие события той ночи, и по спине пробежал холодок от неприятных воспоминаний и какого-то непонятного предчувствия, но она не придала этому особого значения. Ее визит мог быть связан со многими причинами, такими как

Бурная, страстная ночь забрала у девушки все силы и энергию до последней капельки, и потому больше всего ей хотелось сейчас поесть — чувствовала, что готова съесть все, что найдется на большой дворцовой кухне, и потому сначала бросила голодный взгляд на подносы с едой, а потом уже обратилась к женщине:

— Сабах аль-хайр, сайидати Маха, — произнесла она, стараясь казаться серьезной и смущаясь своих опухших и оттого очень бросающихся в глаза губ… ей казалось, что все в курсе того, что происходило прошедшей ночью в ее спальне.

— Сабах аль-хайр, Эмилия… Ты выглядишь очень хорошо сегодня, надеюсь, Аллах не оставил тебя и все у тебя в порядке, — сказала женщина, внимательно разглядывая девушку.

— Шукран, сайидати… Аллах милостив, у меня все хорошо... Вы хотели о чем-то поговорить? — спросила она, видя озабоченное лицо женщины, и когда та утвердительно кивнула, снова почувствовала неладное, все похолодело внутри…

Повернувшись к прислуге, поблагодарила их и отпустила и, с трудом дождавшись, пока за ними закроется дверь, нетерпеливо повернулась к женщине.

— Я бы предпочла, чтобы ты сначала позавтракала, а потом сообщила тебе новость, с которой пришла, но у тебя совсем нет времени.

— Времени на что? О чем это вы, сайидати? Что у вас за новость? — Девушка замерла и, затаив дыхание, уставилась на женщину.

— Тебе нужно срочно подготовиться к отъезду. Ты переезжаешь в Аль-Шамию. Выезд сегодня в полдень, — невозмутимо произнесла она, с сожалением смотря на девушку.

— Что? Что это значит? Что значит — переезжаю? Кто это придумал? — в ужасе произнесла Эми, совершенно не понимая, что происходит.

— Это личный приказ повелителя… — ответила Маха, хотя и так всем было ясно, что такие приказы может отдавать только он... И после ее слов в комнате на несколько секунд повисла гробовая, гнетущая тишина.

— Но этого не может быть… Не может быть… Здесь какая-то ошибка… Он не мог такое приказать… — отпарировала девушка, придя в себя после первого шока.

— Вижу, что для тебя это явилось полной неожиданностью… но, к сожалению, это так, — спокойно ответила женщина.

— Возможно, это и было в его планах, но я уверена, что это решение осталось в прошлом… просто он не успел еще отменить свой старый приказ… ну или отдать новый... — воскликнула Эми, наконец найдя разумное объяснение происходящему.

— Боюсь, что ты ошибаешься, милая...

— А что мы тут гадаем? Я сейчас же поговорю с повелителем, он обязательно его отменит, — уверенно произнесла она, едва заметно улыбнувшись, и встала с кресла.

— Ты не сможешь этого сделать… Повелителя нет во дворце…

— Где он? — растерялась девушка.

— Он еще с утра отправился на охоту и вернется не раньше завтрашнего вечера, — ответила женщина.

Аль-Шамия — самая дальняя провинция халифата, до которой почти неделя пути от столицы. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что переезд в Аль-Шамийский дворец, который все за глаза называли «дворцом разбившихся грез», означал ссылку для любой из наложниц правителя как наказание за очень страшный проступок… Еще не было такого случая, чтобы Фалах со временем передумал о своем решении, помиловал наказанную и вернул назад в столицу, под свое крыло…

Как правило, обо всех сосланных в кратчайшие сроки переставали говорить, и о них очень скоро забывали.

Эта хрупкая девушка, с первого дня своего пребывания в Хафраке заставившая говорить о себе и превратившая дворец в один большой беспокойный улей, от которой даже их железный правитель потерял голову, теперь стояла в полной растерянности, тщетно пытаясь скрыть свою боль и дрожь в заледенелых руках… Что же такого должна была сделать она, что он наконец решился отослать ее от себя?

Даже строгая, опытная смотрительница эмировского гарема, которая всегда была в курсе всего, что происходило в ее вотчине, не понимала, чем было вызвано это решение. Конечно, как женщине, ей жаль ее, но это было самым правильным решением в сложившейся ситуации, которое Фалах должен был принять еще очень давно, чтобы наконец в его семействе, да и во всем Хафраке, воцарился мир и покой…

— Он не мог приказать такое, — негромко, как в тумане, произнесла Эми скорее себе, чем собеседнице, вспоминая, каким нежным и любящим он был с ней всю ночь… он поверил ей, она почувствовала это, находясь до утра в его объятиях… Она не могла ошибиться или обмануться… Это был ее прежний, любящий Фалах… Нет... он не мог такое приказать... Эта женщина явно не понимает, о чем говорит.

— Мне очень жаль, что я была вынуждена сообщить тебе эту новость… Поверь,

она и для меня оказалась полной неожиданностью… — «Особенно после того, что он провел прошедшую ночь с ней, после более месяца холодного, демонстративного пренебрежения», — сразу мелькнуло в голове женщины... но она не стала говорить об этом вслух.

— Как такое возможно? Он не мог сделать этого… Не мог… Этого просто не может быть! — повторяла Эми, все еще находясь в состоянии прострации и упорно не желая верить в происходящее, которое слишком сильно контрастировало с ее ожиданиями.

— Мне правда очень жаль, — тепло повторила женщина. — Я уже успела привыкнуть к тебе, и мне тебя будет очень не хватать.

— Перестань меня хоронить… — нервно огрызнулась. — Ты рано списала меня, Маха… Когда повелитель отдал этот приказ? — бесстрастным, слегка дрожащим голосом спросила Эми, с трудом сдерживая слезы, чтобы скрыть от женщины напротив, насколько болезненным ударом это оказалось для нее… хотя она и сама это прекрасно знала.

— Сегодня утром, — с сожалением ответила она негромко, как будто осуждала такой жестокий поступок мужчины после ночи любви, проведенной с женщиной. — Перед тем как отправиться на охоту.

Сегодня утром… Сегодня утром… После такой незабываемой ночи… После всего того, что было между ними… и уже под самое утро, почти убаюкивая, держал ее в своих руках, пока она не заснула… Неужели все это время, пуская ей пыль в глаза, вынашивал планы в своем извращенном сознании, как избавиться от нее, сослать в провинцию и благополучно забыть? Ей с трудом удалось сдержать вопль отчаяния… Как это могло случиться? Почему? За что?

Комната вдруг поплыла перед глазами, кровь стала бить в виски… сердце замерло и сжалось, превратившись в непрекращающийся источник боли… и напоминая высохший родник, из которого забрали всю живительную влагу и бросили мучительно умирать… В пересохшем горле застряли слова, которые уже потеряли всякий смысл, потому что не имели никакой силы, потому что

Главное — держаться и не раскисать, твердила себе Эми, сжимая кулаки до хруста, зная, что обо всем обязательно доложат Фалаху… и каждое ее слово, сказанное от обиды в сердцах, каждый вздох, жест, взгляд будет поводом для обсуждений среди всех жителей дворца, и в особенности среди наложниц гарема, которые, несомненно, со злорадством воспримут эту новость.

Женщина напротив все еще что-то говорила… говорила… ходила по комнате, что-то объясняла, но Эми уже ничего не слышала… Не хотела… Не могла… Чувства постепенно притуплялись, но глухая, ноющая боль в груди и бесконечный вопрос «Почему?» терзали воспаленное сознание... Почему он так поступил с ней? Почему? Почему? Значит, все еще не верит ей, злится и по-прежнему не может простить?

Перед глазами, как лента черно-белого кино, пролетали события прошедшей ночи, но не было ответа на вопрос... Он ведь был совершенно искренен, так сымитировать, сыграть невозможно, она бы почувствовала фальшь… как же ей хотелось верить в это, но реальность говорила об обратном… А может быть, причина совсем в другом...

Да, еще вчера утром она сама просила отпустить ее, просила, требовала, убеждала... но зачем же было так ее унижать? К чему был весь этот спектакль? Лучше бы просто изнасиловал, избил, накричал… во всяком случае, это было бы во стократ честнее, чем так жестоко рвать душу, дав сначала надежду, а потом цинично избавиться от нее... А ведь он так и собирался сделать, вспомнила она вдруг... он пришел напоследок ее грубо насиловать, наказать, указать ей на ее место, заставить страдать... он ведь уже давно пресытился ею и сто раз это демонстрировал, только она — наивная дура — все еще верила в сказки, которые сама же и придумала… Все очень просто: у него теперь другая. Избавляясь от нее, он освобождает место для новой пассии.

По комнате носились слуги, собирали ее вещи, паковали, складывали по сундукам… но Эми была как в оцепенении: ни одна клетка ее тела, ни одна молекула не подавали признаков жизни, и лишь сакральная мысль пульсировала в измученном сознании: она никому не покажет своих слез, своего отчаяния, своей боли… Знала, что эмиру доложат обо всем, но она сумеет выстоять… ему ее не сломать… она не даст ему торжествовать на руинах своей жизни, она никому не доставит этой радости…

Через пару часов, одевшись в роскошное голубое платье, сшитое не так давно, в котором мечтала предстать перед любимым после их счастливого воссоединения (а мысль о том, что это произойдет, ни на секунду не покидала ее…), повязав на голову тот самый бирюзовый платок, который в первую их совместную ночь опустила к его ногам в знак смиренности и признания его власти над собой… и дрожащими руками поправляя платье на себе, в последний раз подошла к зеркалу…

Какая же наивная дура… но ей казалось, что вопреки его ожиданиям увидеть ее зареванной, несчастной, отчаявшейся женщиной… продемонстрировав себя уверенной и красивой, она тем самым докажет ему, что их отношения ничего не значили не только для него, но и для нее тоже, и заставит его испытать хоть каплю той бесконечной боли, которую испытывала сама...

Медленно направилась к выходу… шаг за шагом, словно каждый из них отрывал от нее невидимую нить, связывавшую с этим местом. У самой двери она остановилась — не решаясь, не в силах уйти окончательно. И все же обернулась.

Взгляд скользнул по комнате — той самой, что еще вчера казалась ей целым миром. Здесь стены помнили ее искренний смех, когда впервые поверила, что счастье — это не мираж. Здесь воздух до сих пор хранил тепло его прикосновений, слова, сказанные шепотом, и те, что так и не были произнесены вслух. Эта комната стала свидетелем ее головокружительного взлета — когда сердце билось так сильно, что казалось, способно разорвать грудь от избытка чувств. И она же видела ее падение — стремительное, беспощадобное, когда надежды рушатся не с грохотом, а тихо, почти незаметно, оставляя после себя лишь пустоту. Здесь она познала ослепляющее счастье любви — той, что дарит крылья, и тут же испила до дна яд нелюбви, выжигающий душу дотла.

Воздух в комнате казался густым от воспоминаний: здесь еще тлел жар ее чувственных наслаждений, когда кожа горела от прикосновений, и тут же веяло могильным холодом равнодушия. Она смотрела на этот оазис своей жизни, ставший ее тюрьмой и ее храмом, и понимала: уходя отсюда, она оставляет не просто стены. Она оставляет саму себя — ту, которой больше никогда не будет.

Мысли путались и разлетались, как пепел на ветру, а дальше все было как в тумане... все как будто происходило не с ней… как будто видела себя со стороны… и не осознавала, что делала…

Высоко подняв голову, с ровной спиной, не спеша вышла в малый двор, где ее ждал уже готовый к отправлению караван… Верблюды, нагруженные ее вещами, служанки, отбывающие вместе с ней, и большая группа всадников, вооруженных до зубов, во главе все с тем же ненавистным Хамидом… Верный пес эмира… снова будет сопровождать ее. Только в этот раз ей совершенно плевать на него… на них всех… что стояли сейчас за каждым окном огромного дворца, за каждой проклятой шторой, за каждым углом и наблюдали за ней, потирая свои холеные ручки в предвкушении душещипательной сцены, где она, сброшенная с самого высокого пьедестала, познавшая любовь самого главного, самого желанного мужчины всего халифата, а теперь позорно отвергнутая им и выброшенная из его постели, из его дворца и из его жизни... зареванная, отчаявшаяся, сломленная женщина, скрывая свое несчастное лицо, должна была навсегда покинуть дворец, доставив им всем ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но Эми не собиралась доставлять им этой радости… А больше всего эмиру… пусть знает, что, несмотря на его жестокий поступок, ему не удалось ее сломать, заставить плакать, рвать на себе волосы, валяться в ногах и молить о прощении… А этот платок на ее голове… никто об этом не догадывался, но он догадается, он сразу поймет, когда ему доложат об этом, что это ТОТ самый знаменитый платок, который являлся частью церемонии между Фалахом и

Фалах в очередной раз напомнил ей, что это он играет решающую роль в ее жизни и его слово для нее закон... но ей было важным доказать ему, что в тот миг, когда он оттолкнул ее, отказался от нее, его власть над ней закончилась — он не может больше диктовать ей свои условия, приказывать и требовать подчинения… важным подчеркнуть ему, что теперь она свободна от него, ибо он своим решением навсегда разорвал эту связь…

Не спеша подошла к Хамиду. Внимание всех было приковано к ней, и она это знала, поэтому дала всем возможность удовлетворить свое любопытство. Да, отвергнутая… Да, брошенная… но не поверженная, не сломанная… а в роскошном платье, уверенная в себе, с высоко поднятой головой и с каменным лицом…

— Где моя лошадь? — холодно спросила Эми, обращаясь к мужчине и имея в виду свою белую красавицу. — Я без нее никуда не уеду…

Хамид молча смотрел на девушку. Пожалуй, он был единственным, кто по-настоящему понимал, ЧТО стоит за ее холодным спокойствием и чего ей это стоит… Ни слова о лошади не было сказано эмиром, но это и понятно… он был занят, очень спешил, когда утром отдавал приказания. Ему явно было не до лошади… но Хамид знал, что своим отказом добьет ее. Знал и то, что бывает за самоуправство, но в этот миг это мало волновало его. Эми не совсем осознавала, что делает… все было как будто не с ней… плевать на лошадь — его чертов подарок… ей было важно доказать Фалаху, незримо присутствующему здесь, что она человек, а не игрушка… что она тоже может иметь свои желания… и что ее желания тоже имеют значение и не менее важны, чем его…

Минут через десять на глазах у сотен изумленных глаз привели лошадь, и, отказавшись от помощи служанок, девушка вскочила в седло…

— Сайидати… слава Аллаху, я успела, — отрешенный взгляд остановился на женщине, она с трудом узнала жену берейтора, которая просила за своего мужа и который был освобожден по ее просьбе. — Пришла проститься с тобой… и похвастаться… А то когда еще свидимся? — Тяжело вздохнула женщина. — Тебе ведь никогда не вернуться назад, во дворец…

Казалось, Эми смотрела сквозь нее, не в силах понять, что ей нужно…

— Строила из себя всемогущую, думала, что решала проблемы людей, грязная подстилка… Это я все сделала… Я вывела тебя на чистую воду… Я была там, в конюшне, приносила еду со свадебной церемонии своему мужу, хотела угостить его, порадовать… но нам, законным женам, запрещено туда ходить, и, чтобы никто меня не видел, спряталась в стойле у твоей кобылы. Это было чистой случайностью, и все видела и слышала… а потом сообщила кому надо… — Она торжествующе засмеялась. — А теперь ты в дерьме, где тебе самое место быть… Обманывала нашего эмира за его спиной, наконец он избавился от тебя… грязная шармута... — выругалась она и смачно сплюнула под ноги…

Отсутствующим взглядом Эми скользнула по злорадствующей женщине, но не придала ей значения, ни один мускул не дрогнул на лице… ей было все равно… все внутри и так уже было открытой кровоточащей раной, и больнее, чем есть, уже просто не могло быть… Она чужая для них, не из их племени, и так и не стала для них своей. Они торжествуют, радуясь избавлению своего великого правителя от чужестранки, считая это личной победой, и несомненно с удовольствием станцуют на ее костях…

Но вот поднялись верблюды, всадники вскочили на коней, и караван медленно тронулся в путь. Люди в окнах уже не скрывались и, прильнув лицами к стеклу, не отрывали любопытных взглядов от гордой красавицы в роскошном платье на белоснежном чистокровном арабском скакуне… Животное громко ржало, беспокойно било копытом, мотало головой, но Эми уверенно держалась в седле, даже как-то надменно… Она сделала небольшой круг по двору, скользнув взглядом по окнам и давая всем любопытствующим возможность еще раз напоследок разглядеть себя, и под испуганные вскрики толпы резко натянула вожжи и подняла лошадь на дыбы… а затем, пришпорив ее, поскакала к выходу. Люди с шумом разбежались в стороны, освобождая дорогу всаднице… все еще злорадствующая жена конюха испуганно отскочила и, поскользнувшись, свалилась в навозную кучу и громко закричала.

Внимательно наблюдавший за этой безрассудной сценой Хамид, где девушка легко могла сорваться и разбиться о брусчатку или погибнуть под копытами своей норовистой кобылы, лишь мрачно покачал головой. Следившая взглядом за всадницей из окна своей спальни, пока та не скрылась из вида, Маха громко вздохнула… Она уже столько навидалась отвергнутых наложниц, вынужденно покидающих дворец — рыдающих, несчастных, потерянных, скрывающих заплаканные лица, — что ее трудно было чем-то удивить, но то, что было сегодня, видела впервые… Мысленно восхищаясь чужестранкой, которая выстояла, не сломалась под тяжестью обстоятельств и ударов судьбы и навсегда унеслась, не оглядываясь и не опуская головы.

«Все, что ни случается — к добру», — мысленно произнесла она, искренне радуясь тому, что главная возмутительница спокойствия покинула эти стены. Теперь тишина снова станет хозяйкой в коридорах дворца, возвращая в него долгожданный мир и покой.

* * *

В это утро королева-мать была, пожалуй, единственным человеком во дворце, начиная от кухарок и прислуги и заканчивая знатными придворными, кто не обсуждал эту невероятную, оглушительную новость, распространившуюся со скоростью звука по всему Хафраку, и который не наблюдал, втихаря спрятавшись за шторами, за последней, самой известной, самой загадочной фавориткой эмира… от которой еще совсем недавно он сходил с ума, совершал немыслимые поступки, из-за которой два брата чуть не пошли войной друг на друга, которая заставила всех говорить о себе, превратив Хафрак в один большой беспокойный улей…

Шейха Фатма поняла, что значил для ее сына этот шаг, когда узнала, что Хамид — самый верный и преданный человек Фалаха, его правая рука, человек, которому он доверял как самому себе, будет вместе со своими воинами сопровождать эту женщину до Аль-Шамии и останется там охранять ее, чтобы ни один волосок не упал с ее драгоценной головы…

— О Аллах… Мой бедный мальчик… Что же творится

Нет… Он не избавлялся от опостылевшей наложницы, как думали все, — он пытался бежать от себя, от своих чувств, от своей одержимости ею…

Еще утром, случайно столкнувшись с ним, она заметила, что он был каким-то бледным, усталым и злым, и по той поспешности, с какой он собирался на охоту, поняла, что он что-то задумал. Но, зная о его чувствах к ней, ей никогда не пришло бы в голову, что он решится на такое…

Шейха уже давно смирилась с присутствием этой женщины в их жизни, и, зная, ЧТО она значит для ее сына, была готова мириться с ней хоть до конца своих дней, лишь бы только Фалах был счастлив… И чем больше она думала о нем, тем больше чувствовала боль в сердце, которая только нарастала…

Мой бедный сын… он даже не понимал, что это не решение проблемы. Что если какие-то неразрешимые разногласия встали между ними, то их надо решать, а не пытаться закапывать глубже и усугублять и без того сложную ситуацию…

В дверь негромко постучали… Женщина была слишком подавлена и не хотела никого видеть и слышать, но все-таки впустила своего личного советника и секретаря…

В комнате витала напряженная атмосфера, которую было сложно не почувствовать. Да и сама шейха выглядела задумчивой и усталой, как будто на нее навалилось что-то очень тяжелое и неразрешимое, и казалась постаревшей за ночь на сто лет…

— Моя госпожа… Мир Вашей душе… Да пребудет Аллах с Вами! — Он низко поклонился.

— Что привело тебя ко мне, Фейсал? — отрешенно спросила женщина.

— Мне показалось, что Вы хотите поговорить со мной, — услужливо проговорил он, поежившись под ее взглядом, который был суровее, чем обычно.

— Тебе это только показалось, — она всем своим видом демонстрировала, что не настроена говорить.

Фейсал молчал, не поднимая головы, обдумывая, стоит ли говорить, но все-таки решился:

— Она покидает дворец… моя госпожа… Эта женщина… — И взглянул в глаза. Оба знали, о ком идет речь.

— Такова воля ее господина, — ровно ответила шейха.

— Но вчера он ночевал в ее опочивальне, а сегодня высылает… — Не успел договорить, как тут же запнулся, испугавшись ее ледяного взгляда и стального голоса.

— Уподобился придворным сплетницам? Слухи распускаешь? Тебе нечем заняться? — Она нервно отчитала его и махнула рукой в сторону двери, давая понять, что разговор окончен.

* * *

Весь день караван неторопливо передвигался по пескам, сделав всего один временный, недолгий привал в полдень, чтобы пообедать, накормить и напоить животных и немного отдохнуть, а спустя совсем немного времени двинулись в путь.

Только после заката солнца, уже поздно вечером, наконец разбили лагерь, поужинали. Женщины скрылись в своих шатрах, а мужчины, закончив со всеми делами, завернувшись в свои плащи и подложив под головы сложенные молитвенные коврики, улеглись под открытым небом. Путникам нужно было отдохнуть и выспаться, чтобы с утра пораньше, с первыми лучами солнца, продолжить долгий и нелегкий путь. Погода стояла спокойная, только легкий ветерок разгонял жару и слегка освежал воздух. Животные давно успокоились и тоже отдыхали, не мешая усталым путникам спать…

Весь день Эми была как в прострации, замкнувшись в себе, ничего не чувствуя и не ощущая, но с наступлением ночи боль стала не просто возвращаться, она стала увеличиваться многократно, захватив ее целиком… Звездное небо над головой возвращало ее в ту ночь на охоте, когда они лежали с Фалахом под мириадами звезд и наслаждались своим счастьем, любовью и близостью друг к другу.

После дикого, бешеного секса в оазисе, возле тела мертвого гепарда, счастливые и влюбленные они вышли из чащи к лагерю, отказались от шатра и предпочли спать под открытым небом.

Молодые люди были счастливы от чувств, переполнявших их, от полноты ощущений, от близости, наконец связавшей их вместе в единое целое... Одно необъятное счастье на двоих… но в глубине души каждый из них был по-своему счастлив, испытывая личное, возможно немного эгоистичное и собственническое счастье, которое стало возможным благодаря обстоятельствам, заставившим их наконец раскрыть свои чувства друг перед другом, так долго ими скрываемые, и преодолеть все барьеры, разделяющие их.

Эми наконец почувствовала, что Фалах любит ее — не тело, не волосы, не секс, а женщину со всеми ее положительными и отрицательными качествами, — и впервые не скрывал этого.

Фалах был счастлив, что Эми наконец сама пришла к нему и раскрылась, отдалась в его руки вся без остатка… в первый раз… Любила его искренне, всем сердцем и не скрывала своих чувств к нему, о существовании которых он и не догадывался. Это было единение душ и тел, к которому они оба долго и мучительно шли.

Взявшись за руки, они не спеша прошли за большой бархан недалеко от лагеря и скрылись от лишних глаз. Фалах взял на руки обнаженную Эми и осторожно уложил на свой плащ, разложенный на песке.

— Со времен Адама ничего не изменилось в отношениях между мужчиной и женщиной, — прошептал он, нависая над ней. — Мы так же, как Адам и Ева, наедине с первозданной природой, под мириадами звезд, наслаждаемся близостью друг с другом, любим, ревнуем, страдаем, испытываем счастье. Человечество за столько веков своего существования так и не придумало ничего прекраснее чувственной любви, жарких объятий, страстных поцелуев… Ни достижения цивилизации, ни весь мир со своими сводами правил и законов, ни сотни тысяч томов научных трактатов, пытающихся объяснить человечеству, что такое «любовь»… никогда не смогут заменить мужчине женщину, а женщине — мужчину...

Он любил ее нежно, ласково, не спеша покрывая горячими поцелуями тело любимой, желанной женщины, позволяя насладиться каждым мгновением этой волшебной ночи, каждым мигом счастья, внезапно обрушившегося на них… А она лежала, широко раскрыв глаза, наблюдая за звездами и ощущая каждой клеткой своего тела их одну общую на двоих любовь, страсть, притяжение друг к другу, которое не сможет разорвать ни расстояние, ни время, ни темные силы… и вообще ничто на свете отныне не сможет их разлучить…

А потом лежали, усталые и счастливые, разглядывая ночное небо необыкновенной красоты, наблюдали за звездами, которых было немыслимое множество, которые то зажигались, освещая все вокруг, то постепенно гасли, отправляясь в свой последний путь, а вместо них загорались все новые и новые... и так без

— Нянька всегда говорила, что звезды по ночам наблюдают за людьми и осуждают греховную страсть, — прошептала Эми, прижимаясь к Фалаху. — И даже супружеский долг должен исполняться за плотно завешенными шторами, укрывшись одеялом, чтобы не вызывать их гнева…

— Аюни… девочка моя, — мужчина ослепительно улыбнулся и сильней прижал ее к себе. — У нас на Востоке еще издревле говорили, что звезды — это души влюбленных, которые после смерти отправляются прямо на небеса и превращаются в звезды. Они не только не осуждают, наоборот, помогают одиноким, несчастным сердцам, разбросанным по всей земле, найти друг друга и обрести свое счастье. А потом следят за тем, чтобы ничто и никогда не смогло разлучить их...

«Значит, отныне ничто на свете не сможет нас разлучить», — мысленно произнесла девушка как заклинание и улыбнулась, с благодарностью глядя в ночное небо.

Едва сдерживая слезы, Эми повторила свое заклинание: «Отныне ничто на свете не сможет нас разлучить» — и снова почувствовала острую боль в груди. «Даже звезды оказались бессильны», — пронеслось в голове, и что-то внутри оборвалось от осознания того, что все ушло безвозвратно и дороги назад нет... Все лучшее, что было в жизни, осталось в прошлом, а впереди ничего уже нет. Счастье оказалось слишком призрачным и скоротечным. А может, его и не было вовсе, просто очень хотелось быть счастливой — настолько, что сама себе придумала все и поверила…

Находиться в шатре уже не было сил, все в нем давило и угнетало, стало нечем дышать. Чувствуя, как задыхается, девушка набросила поверх ночной рубашки джалабию и выбралась наружу, чтобы просто глотнуть ночного воздуха…

Сделав несколько шагов, откинула назад голову, пытаясь вдохнуть, но эти звезды над головой снова безжалостно возвращали ее в ту ночь, снова что-то давило в груди, не давая дышать, а израненная душа металась и рвалась куда-то прочь, увлекая ее за собой… Не разбирая дороги, Эми как сомнамбула ступила в темноту, не совсем понимая, что делает, мечтая только об одном: чтобы эта бесконечная боль отступила хоть на мгновение, хоть на миг, чтобы перевести дыхание. Но боль не отступала…

— Не надо делать этого, — раздался совсем рядом спокойный голос. Не обращая на него внимания, она упрямо продолжала идти, не разбирая дороги, утопая босыми ногами в песке. — Остановись.

Эми нервно повернулась на голос. Хамид сидел всего в нескольких шагах от ее шатра и невозмутимо курил шишу (кальян). Сделав долгий вдох, он медленно выпускал дым изо рта, полуприкрыв глаза и не замечая полный ненависти взгляд, обращенный к нему.

— Пришел позлорадствовать? — зашипела девушка. — Я и не сомневалась, что ты придешь. Давай… смейся… радуйся… мне плевать...

Мужчина никак не реагировал. Казалось, он был полностью поглощен своим занятием и ничто другое не волновало его. Как же ей хотелось задеть его, сделать больно, вывести из себя, но, похоже, ничто на свете не способно вывести из себя этого молчаливого великана, лишенного каких-либо эмоций.

— Хочешь увидеть мои слезы? — Если бы взглядом можно было убить человека, то он уже сто раз был бы мертв. — Только ты их не увидишь… Я не доставлю тебе этой радости… Слышишь ты? Пес… Так и передай своему хозяину…

Но он по-прежнему, полуприкрыв глаза, казалось, наслаждался только своими ощущениями — того, как табачный дым проникает в легкие и постепенно заполняет их…

Задыхаясь от безысходности, девушка невидящим взглядом оглянулась вокруг: даже в этой бескрайней пустыне ее израненной душе было тесно… она рвалась туда, где еще прошлой ночью Фалах держал ее в своих объятиях, нежно прижимая к себе, едва слышно шептал слова на незнакомом ей диалекте и смотрел так, что казалось, в его глазах, обращенных к ней, заключалась вся любовь мира, и он готов был бросить это все к ее ногам. Она так и заснула, чувствуя себя самой любимой и желанной женщиной со дня сотворения мира, уверенная в том, что он никогда и ни за что на свете не разомкнет своих объятий и не отпустит ее от себя…

Как же она верила ему…

Снова острая боль в груди… сердце в клочья… Сжав кулаки и стиснув зубы, девушка шагнула в темноту...

— Жизнь как спираль — долгая, закрученная, непредсказуемая. Она не оборвалась сегодня, только сделала очередной виток, которых в твоей жизни еще будет немало, — снова невозмутимый, ненавистный голос.

— Откуда тебе знать? Разве твое существование можно назвать жизнью? Что ты знаешь о ней? — Мир вокруг рушился до основания и уже почти похоронил ее под своими обломками, а этот дикарь сидит спокойно и как ни в чем не бывало рассуждает о жизни… ЕЕ жизни...

— Только то, что завтра будет новый день…

— Зачем он мне? Что мне с ним делать? Может, в постель уложить рядом с собой, чтобы грел меня одинокими ночами?

Зачерпнув полную ладонь песка, он стал спокойно наблюдать, как песчинки тонкими струйками побежали сквозь пальцы и бесшумно опускались на землю, и, не поднимая глаз, негромко произнес:

— Все в этой жизни преходяще, как и любовь… Пока мы живы, живы и наши шансы встретить другую, новую любовь.

— И много таких шансов выпало тебе?

— Неважно сколько… важно не отворачиваться от них.

— А почему же ТЫ отвернулся? Почему не воспользовался своим шансом? Почему ты вечно один? Где она, твоя любовь? — с вызовом спросила она.

— Любовь — это не клинок сабли, не отвага и не породистый скакун, чтобы ее демонстрировать кому-то. Она должна быть глубоко в сердце и надежно спрятана от посторонних глаз...

— О какой любви ты рассуждаешь, дикарь? Что ты видел в своей жизни, кроме войны и приказов своего эмира? — Тело трясло, боль внутри разрывала на части.

— Возможно, этот отъезд и есть твой шанс изменить свою жизнь... — Он никак не реагировал на ее грубость. — Ты ведь не из этих мест и можешь вернуться к себе на родину и жить как жила раньше...

— У меня больше нет жизни… Она осталась там, вместе с ним.

— Когда закрывается одна дверь, то обязательно открывается другая, третья… и за каждой, как правило, нас ждет что-то новое, лучше того, чего мы лишились… Поэтому отпусти прошлое, живи настоящим и принимай дары судьбы, не оглядываясь назад.

— А если мне не нужно ничего?.. Что мне делать, если то, что осталось там, за той дверью, гораздо ценней всех даров на свете?

— Ты не можешь этого знать наверняка.

— Зато знаю, что не выдержу больше... У меня уже нет сил.

— Всевышний отправляет нам ровно столько испытаний, сколько мы можем выдержать. И ты

— Видно, он не рассчитал моих сил и возможностей. Я больше не смогу... не смогу…

— Сможешь. — Тяжелый, пугающий взгляд прямо в глаза пригвоздил ее на месте. — Когда-то здесь, на этом самом месте, были реки, озера, леса… Люди жили и не знали проблем, разучились ценить то, что досталось легко, без усилий, стали ленивыми, жадными, неблагодарными… И Всевышний послал испытания, превратив это все в бескрайнюю пустыню… Но люди выжили… тяжело, со слезами, с потерями, с болью, но выжили… Потому что, насылая на нас испытания, Всевышний не ставит целью нас убить, наоборот… мы его дети, он любит нас всех, просто помогает нам стать сильными.

— Сильными? Ты сказал «сильными»? Для чего? Для того чтобы снова и снова проверять нас на прочность? Подвергать изощренной пытке, заставляя снова и снова испытывать боль и страдать? А когда не останется сил терпеть, то молить о смерти, только чтобы прекратить ее... Как это гуманно... Лучше бы я умерла вместе со всеми на том корабле…

Мужчина огляделся вокруг. Костер почти угас, лишь едва тлела куча пепла. Безмолвие ночной пустыни нарушали лишь сонное негромкое ржание и посапывание лошадей… Усталые путники давно спали, силуэты воинов, охранявших лагерь, едва заметно выделялись на фоне ночи…

— Ты устала… Иди в шатер... отдохни… завтра рано вставать…

— Оставь меня в покое… — Она снова побрела по краю бархана, не разбирая дороги... утопая ногами в песке.

— Я сказал: иди в шатер, — жестко, но не громко приказал мужчина.

— Да пошел ты, урод… воинам своим приказывай! — не оборачиваясь к нему, отпарировала она. Хамид резко встал и в два шага настиг ее.

— Ты не должна в таком состоянии бродить тут ночью одна… Я повторяю... тебе надо отдохнуть, иди в шатер...

— В каком состоянии? Что ты знаешь о моем состоянии, грубый мужлан? Уйди с дороги и дай мне пройти.

— Послушай меня… женщина… Нет такой боли, которую время не сможет излечить. И твою боль вылечит... Только нужно время...

— Он был всем для меня. Ты даже представить не сможешь, что я сейчас чувствую, какая боль у меня внутри… Эта боль никогда не стихнет… тебе этого не понять… — Голос дрожал, говорить становилось все трудней.

Она не успела даже опомниться, когда своими огромными ручищами он схватил ее за плечи и прижал к себе.

— Я знаю… Знаю, как тебе тяжело. Потерпи немного… потом станет легче… потом отпустит… потерпи, — тихо выговорил он.

— Что ты делаешь? Не смей прикасаться ко мне… Или забыл, что не бывает бывших женщин эмира? Я все еще принадлежу ему.

— Я всегда помню об этом.

— Зато забыл, что можешь за это лишиться головы... — прошипела она, брезгливо скривив лицо.

— Пусть, — и прижал ее лицом к своей груди.

— Ты раб… Ты плебей... Ты никто… Сейчас же отпусти меня!.. — попыталась она вырваться, отталкивая его, но, нависая над ней как гора, он только крепче прижимал ее к себе и молчал. — Я повторяю: отпусти меня и дай пройти… или я подниму шум, и завтра же эмир узнает об этом.

— Делай все, что хочешь: ори, кричи, плачь, если тебе станет легче от этого... — как всегда, спокойный и невозмутимый голос. — Не сдерживай себя. Может, так даже будет лучше.

— Пошел ты к черту… Мне не нужна твоя жалость, — произнесла она дрожащим голосом и почувствовала, как защипало в глазах и слезы медленно покатились по щекам. — Уйди, прошу тебя… Не могу больше... не могу... не могу… не могу... — И стала бить его по груди, по плечам, но он молчал и только крепче прижимал ее к себе.

Спустя мгновения вся боль, тоска, отчаяние, горечь, обиды — все, что накопилось в душе и весь день она держала в себе, вдруг, срывая все барьеры и преграды на своем пути, стали вместе со слезами выходить наружу… Все тело сотрясало от немых рыданий… Широко открыв рот и уткнувшись лицом в грудь Хамида, Эми рыдала молча, не издавая ни звука… мысленно отпуская от себя любимого и навсегда прощаясь с ним...

Девушка не знала, как долго это продолжалось, но когда пришла в себя, то обнаружила, что оба сидят на песке на самом краю бархана, а ее голова покоится на его могучем плече...

Глава 5

Уже прошло дней десять, как Эми прибыла в Аль-Шамию и поселилась в небольшом двухэтажном доме, расположенном рядом со дворцом, огороженном со всех сторон надежной каменной стеной, и с садом из нескольких десятков финиковых пальм. Дом был довольно уютным и красивым и, по меркам Аль-Шамии, обставлен совсем уж по-королевски. Конечно, между провинцией и столицей была огромная пропасть: это был небольшой городок, в котором все друг друга знали, а сплетни и новости распространялись со скоростью звука.

Эми очень скучала, сходила с ума, но старалась держаться. Запретила себе думать о Фалахе и даже вспоминать о прошлом. В доме были книги, немного, но все равно она была рада, и потому чаще всего, когда позволяла погода и не сильно пекло солнце, сидела в саду на лавочке, сплетенной из пальмовых листьев, и читала. Только была одна причина, которая очень беспокоила ее. В последнее время девушка чувствовала себя неважно, ее все время подташнивало, а иногда даже вырывало, но она считала, что, возможно, это связано со сменой пищи, а может быть, просто отравилась… ну или шла акклиматизация, поэтому старалась не думать об этом.

Дворец в Аль-Шамии был большим двухэтажным зданием, в одном крыле которого проживал наместник эмира со своей семьей и его администрация. Во втором крыле располагался гарем, в котором проживали все отставные наложницы эмира, сосланные из столицы.

Когда караван прибыл до пункта назначения, то Эми была шокирована осведомленностью местных жителей о жизни обитателей дворца в столице, а в особенности — о личной жизни эмира и его наложницах. А сама Эми, как оказалось, была самой известной и самой загадочной женщиной во всем Хафраке, о которой знали все, и знали все, что было с ней связано, даже вплоть до того, сколько ночей провел в ее спальне эмир, и все, что касалось их отношений.

Вся Аль-Шамия была осведомлена о ее приезде, и каждый ее житель втайне мечтал увидеть хоть краем глаза такую легендарную женщину.

Уже на второй день она была приглашена на ужин женой наместника, мечтавшей лично познакомиться с ней, а заодно узнать из первых уст все последние сплетни и новости в столице, а желательно — во дворце.

Она считалась законодательницей моды в

Через несколько дней ее пригласили на званый обед в гарем. Его обитательницам не терпелось наконец познакомиться с ней. Она все бы отдала, только чтобы отказаться от этого приглашения: знала, что окажется под перекрестным огнем экс-возлюбленных, сотни вопросов. Что каждое ее слово будет по-своему интерпретировано, распространено и доведено вплоть до столичного дворца, а значит — и до эмира. Что ни один ее взгляд, вздох, движение не останется без внимания и будет еще долго обсуждаться за спиной… но отказаться не было возможности. Это все-таки первый визит, и предстояло познакомиться с ее обитательницами, а значит, она не сможет отказать главной смотрительнице гарема, и она согласилась.

Все оказалось в точности как и предполагала Эми. Они все смотрели на нее как на диковинку, разглядывали, изучали и подмечали все: как одета, как держится, как говорит, как движется… и вообще ничего не упускалось из вида. Они мечтали ее увидеть, чтобы понять, что же такого...—...необычного есть в этой женщине, чего нет в них самих, чем она сумела привлечь к себе внимание повелителя, втайне завидуя ее успеху и в глубине души ненавидя ее и злорадствуя ее отставке, охлаждению эмира к ней.

Создавалось впечатление, что они с удовольствием общались, просили почаще заглядывать к ним в гости, на чай или кофе, казались очень дружелюбными, хотя в этом не было ничего странного… им нечего было делить… Точно так же, как нечего было терять, все и так уже было потеряно.

Но Эми чувствовала, что дружелюбность была только видимостью, такой красивой, фальшивой ширмой для отвода глаз, для прикрытия своих истинных чувств… на самом деле каждая мечтала в глубине души вернуться назад, во дворец Хафрака, и считала остальных своими конкурентками. А все вместе с плохо скрываемой неприязнью смотрели на Эми, потому что она была им чужой, ненавистной, и все были уверены, что между этой белой женщиной и эмиром не все так ясно и понятно, и еще неизвестно, как все обернется в будущем.

— Я не знала, что здесь так мало наложниц. Во всяком случае, я слышала о многих женщинах эмира, покинувших его гарем во дворце, — девушка с удивлением обнаружила, что их было всего восемь женщин.

— Ничего удивительного… — вступила в разговор главная смотрительница Лубна, старая женщина со следами былой красоты на лице, в строгом бархатном платье вишневого цвета, с шелковой шейлой (араб. женск. шарф для головы) в тон. — Несмотря на слепую любовь к своему господину, женщины становятся весьма прагматичными в тот самый ответственный момент, когда их будущее находится в их руках, и делают выбор в пользу семьи.

— Простите… Я не совсем понимаю, о чем Вы говорите...

— А разве у тебя не было выбора? Он есть у всех отлученных, — темные бесстрастные глаза внимательно изучали лицо девушки.

— Какого выбора? — удивленно произнесла Эми.

— Эмир не предлагал тебе в мужья одного из своих воинов? Он всегда так делает.

— Нет, — теперь уже пришло время удивляться всем женщинам.

— Что же ты такого страшного натворила, Эмилия? Чем ты разгневала эмира? Почему он так жестоко обошелся с тобой? Это совсем не в его правилах. Видать, ты сильно его разозлила, — торжествующе заговорила женщина, не в силах понять, почему в таком случае эмир поселил ее отдельно, в просторные хоромы, как королеву, со своей собственной прислугой и охраной… и за что уже заранее возненавидела ее.

— Это решение повелителя, и я не в праве его обсуждать с кем бы то ни было или осуждать, — все с любопытством разглядывали ее в надежде услышать хоть что-нибудь о нашумевшей истории любви их повелителя и этой белой женщины, о которой говорили все, но больше всего их волновала причина, заставившая его отказаться от нее...

— Это, конечно, странно, — тут же отпарировала Лубна. — Повелитель очень трепетно относится к своим женщинам и не желает им одинокой, тоскливой старости, и потому у наложницы всегда есть выбор — выйти замуж за мужчину, которого эмир выберет ей в мужья, а это обычно один из его воинов, или убраться в Аль-Шамию.

— И что? Как на это реагируют женщины?

— По-разному… но чаще всего соглашаются. Создают семьи, рожают детей и счастливы. А есть и такие, — с иронией произнесла женщина и обвела глазами собеседниц за столом, — которые не теряют надежды вернуться во дворец и отказываются от замужества.

Эми сразу обратила внимание, что все они были ухоженными, с макияжем на лицах, в роскошных платьях, с дорогими украшениями, делающие все, чтобы не потерять свою красоту до долгожданной минуты.

— Что плохого в том, что они мечтают вернуться назад? — смело выразила свое мнение Эми, чувствуя, что та пытается задеть несчастных женщин.

— Ничего плохого, если он, конечно, вернет их назад… А если нет? То это риск остаться на всю жизнь одной. Как тебе такая перспектива?

— Но если есть хоть один единственный шанс, то зачем же сразу отказываться от мечты?

— От мечты вернуться к нему в постель? Или все-таки во дворец, включая все прелести дворцовой жизни? Или, может, есть еще какая причина? — небрежно бросила женщина, которая всякого навидалась и наслышалась за долгие годы от неудачниц, которые не сумели удержать внимание эмира и были сосланы из столицы.

— От мечты снова оказаться его любимой женщиной, — не сдавалась Эми.

— То есть чтобы снова подняться на самую большую высоту?

— Чтобы снова почувствовать себя счастливой, живой. Разве это преступление? Разве это повод для упреков?

— Преступление? Хмм… Ну, конечно же нет, — криво усмехнулась Лубна и смерила ее презрительным взглядом. — Но, как показывает практика, нет такой высоты, даже самой заоблачной, которая страховала бы от падения вниз… причем на самое дно… Только мало кто из женщин в состоянии эйфории помнит об этом, потому и падение оказывается слишком неожиданным и болезненным… и не каждая в состоянии с достоинством справиться с ним и оправиться от него.

Эми и не сомневалась в том, что Лубна говорит

— Судя по тому, что все здоровы и прекрасно выглядят, — Эми вскользь прошлась взглядом по всем присутствующим, — значит, как-то находят в себе силы, чтобы не отчаиваться и продолжать жить.

— Не надо говорить от лица всех бывших наложниц эмира, — вступила в разговор молодая, красивая женщина с загадочной полуулыбкой на лице и торжествующим блеском в глазах. — У нас на Востоке говорят: «Можно увести мужчину от жены, от любовницы, но невозможно от любимой женщины». Но так как сейчас, как всем известно, сердце эмира свободно, то у каждой из нас есть шанс вернуться назад и занять место в его сердце, только не у тебя... Поэтому не надо нас защищать или жалеть, оставь эту жалость для себя… тебе она нужнее…

Казалось, что она мечтала о том, чтобы высказать этой ненавистной чужестранке все, что накопилось на душе от каждой подслушанной новости, сплетни, слухов о белой загадочной женщине, сумевшей очаровать эмира и заставившей его потерять голову от любви к ней. Наконец высказавшись, женщина надменно уставилась на Эми, показывая всем своим видом, что она жалкая неудачница, не сумевшая удержаться на своем высоком положении, и совсем не ровня ей… не ровня им всем, сидящим за этим столом.

От внимания девушки не укрылось, как мгновенно выпрямились спины у экс-возлюбленных и на их лицах засияли торжествующие улыбки. Они уже не испытывали перед ней пиетета, как перед самой знаменитой женщиной эмира Хафрака, которую в любой момент он мог вернуть назад, в свою постель... как было еще совсем недавно, когда с придыханием говорили о ней и мечтали хотя бы краем глаза взглянуть на нее… Теперь она перестала представлять для них интерес, наоборот, появилось высокомерие, брезгливость, злорадство… Она уже не была для них конкуренткой, только жалкой брошенкой, которую повелитель выбросил без сожаления, не дав даже иллюзорного шанса на счастье с другим мужчиной. Она не стоила их высокого внимания, и они не собирались впускать ее в свой узкий круг, чего не преминули ей тут же продемонстрировать.

* * *

Весь Аль-Шамийский дворец знал обо всем, что происходило в столице, в особенности во дворец Хафрака, они просто жили этими новостями и сплетнями. Каждый день служанки рассказывали и обсуждали со своей госпожой все последние новости… Девушку они не особо интересовали, но все слушала в надежде услышать хоть что-нибудь об эмире, хоть маломальскую новость, хоть маленькую весточку, хоть слово… но ничего. Она спрашивала напрямую о нем, но служанки отвечали, что ничего нового о нем нет… И Эми настойчиво внушала себе, что отсутствие плохих новостей, возможно, и есть хорошая новость.

Но как бы она ни старалась отгонять от себя мысли о Фалахе и не думать о нем, все равно не получалось… все мысли плавно переходили к нему, и она снова начинала мучительно искать в себе причину их разрыва, и снова мучилась, страдала, тосковала…

Однажды, сидя на лавочке в саду, она случайно подслушала разговор своей служанки со своей товаркой из дворца, они все тесно общались друг с другом…

— Оо… говорят, она очень красивая.

— Да?

— Да… А еще говорят, что очень спокойная, покорная, слова поперек не скажет эмиру. Он очень доволен ею, одаривает подарками.

— Все равно это ненадолго, очень скоро она ему надоест.

— Почему ты так думаешь? Говорят, у них такая любовь, он все свободное время проводит с ней, думаю, это надолго.

— Потому что и эту сильно любил, и что? Как только надоела, то сразу выбросил как ненужную вещь. И где она теперь? Вон, страдает целыми днями…

— Нет, я все равно верю, что она задержится надолго. Даже говорят, что эмир очень изменился… давно не видели его таким счастливым.

— С каждой новой фавориткой то же самое… ничего нового…

Эми слушала и не могла поверить: у Фалаха новая фаворитка… у него уже новая любовь… Как такое могло быть? Прошло ведь совсем немного времени… всего чуть-чуть… а у него уже другая… Девушка все еще верила, что ее приезд в эту глушь — это случайное недоразумение, которое очень скоро прояснится, он поймет, что был неправ, и все станет как прежде. Верила до самой последней минуты, хотя сама себе не сознавалась в этом, но верила, надеялась и ждала… каждый день, каждую минуту, каждую секунду… Спрашивала прислугу о новостях из дворца в надежде услышать о том, что эмир распорядился вернуть ее назад, в столицу, но только теперь поняла, как жестоко ошибалась, а все ее ожидания были напрасны. Назад возврата нет.

Сколько бессонных ночей прошли в поисках причины их разрыва: мучилась, страдала, винила себя во всем, считая, что в чем-то ошиблась, сделала что-то не то, чем, возможно, оскорбила его, вызвала недоверие, гнев... а все оказалось на поверхности, оказалось до отвращения простым и банальным… он нашел себе другую и потому избавился от нее… а чтобы совесть не мучила — конечно, если ему знакомо это чувство, — обвинил ее в неверности, в изменах…

О Боже… Какой стыд... Она еще оправдывалась перед ним, умоляла поверить в свою честность, в свою верность… Боже мой… А он все это время, цинично изображая оскорбленную добродетель, думал уже совсем о другой… Какой цинизм...

Как же она ненавидела его в этот миг, мысленно ругала, называла последними словами, но суть от этого не менялась… ее любимый уже с другой женщиной… у него другая… он счастлив с ней… а она даже не может хоть на секунду перестать думать о нем...

Эми молча встала, крепко стиснув зубы, чтобы не расплакаться. Этот удар оказался ей уже не под силу… Казалось, что ссылка — это самое худшее, что с ней могло случиться, и как бы ни было тяжело, но уже как-то смирилась с этим, но, как оказалось, есть удар пострашнее ссылки… Смириться с тем, что любимый мужчина счастлив с другой женщиной, оказалось гораздо страшнее разлуки. Она не ревновала его ко всем наложницам, только к новой фаворитке, к той, которая теперь заняла ее комнату, спала на ее постели и с которой проводил каждую ночь ее мужчина… хотя о чем это она… он уже давно не ее мужчина… а может, и не был им никогда...

Только теперь служанки заметили Эми и застыли как вкопанные, с ужасом на лицах ожидая наказания, но она молча прошла мимо них, вошла в дом, и только у себя в комнате смогла дать волю своим чувствам… А

— Ну… совсем никаких новостей об эмире? Что замолчали? Языки проглотили? Значит, вы мне все это время врали? — Эми была серьезно настроена найти истину. — Почему?

Выстроив четверых служанок в ряд, девушка устроила форменный допрос: ей было важно знать причину, по которой ей столько времени врали. Она все еще помнила, что кто-то среди них четверых шпионит за ней и, вероятно, сразу отправляет свои паршивые доносы Фалаху телефонограммой.

Они молча стояли, не решаясь говорить, пытались придумать что-то несуразное, оправдывались, просили прощения…

— Вы будете стоять тут до тех пор, пока не скажете правды, — жестко выговорила девушка. — Ни есть, ни пить, не спать… только стоять… ваша судьба сейчас в ваших руках.

Девушки быстро переглянулись друг с другом. Минут пять они молчали, опустив головы, в комнате воцарилась гробовая тишина, пока наконец одна из них не заговорила:

— Это приказ Хамида, — раздался неуверенный голос.

— Что? Что значит приказ Хамида? — Эми показалось, что она ослышалась.

— Он приказал нам, чтобы мы ничего Вам не рассказывали, сайидати…

— Не рассказывали что? Что именно вы не должны были мне рассказывать? Ну...

— Не рассказывали новостей из столицы… об эмире...

— Ни Хамид, и никто другой не может вам приказывать... Только я... Не надо мне врать! — жестко произнесла девушка, чеканя каждое слово.

— Но он сказал…

— Я повторяю: он ничего не может вам сказать или приказать, — Эми теряла терпение, но ей хотелось разобраться с этой странной ситуацией и внести ясность.

— Он сказал, что отрежет язык каждой, кто осмелится нарушить его приказ, — наконец призналась одна из девушек, самая шустрая и говорливая среди всех.

— Да… сказал, что даже слово об эмире под запретом, и не дай Аллах нам ослушаться — никто нас не защитит, — заговорила другая из девушек.

— Вы же знаете, сайидати, какой он…

— Не знаю и знать не хочу! — жестко отчеканила каждое слово.

— Простите, сайидати... он и правда очень жесткий… Его все побаиваются.

— Что значит побаиваются? — почти крикнула Эми. — Он всего лишь воин, один из тысячи воинов эмира. Пусть враги его побаиваются… А к вам он не имеет никакого отношения.

— Никто не может его ослушаться. Даже во дворце никто ему не перечит, все знают, что он приближенный человек эмира... Потому и мы молчали.

— Вы могли рассказать об этом мне… — Эми была шокирована. Опять Хамид… Опять он… все никак не успокоится… даже сейчас, когда она, брошенная здесь, за много дней пути от эмира, совершенно одна, никому не нужная… откуда эта ненависть? За что?

— Мы не посмели… Боялись скандала… И вообще, лучше с ним не связываться.

Верный пес эмира… его безмолвная тень… его правая рука… неподкупный, мрачный, пугающе спокойный великан… непререкаемый авторитет для воинов Хафрака… был грозой для многих подданных своего повелителя как в столице, так и за ее пределами.

Эми сама его всегда недолюбливала, а вернее, с трудом переносила… и чувствовала холодок по коже всякий раз, когда ловила его тяжелый, проницательный взгляд на себе. А за ту ночь в пустыне возненавидела его и не могла простить себя за то, что расслабилась перед ним и расплакалась… Но, к счастью, после той ночи все восемь дней в пути он держался на очень почтительном расстоянии, не беспокоил и не привлекал к себе внимания.

А после приезда так вообще не показывался на глаза, хотя ежесекундно чувствовала его присутствие где-то очень близко… совсем рядом. Очевидно, наблюдал за ней… не упуская ничего из виду, собирая информацию для своего хозяина... Цепной пес...

Как же она устала от этих бесконечных интриг… фальши… этой чертовой мышиной возни за спиной. Но ничего, она раз и навсегда положит этому конец, чтобы больше ни у кого не возникало желания вмешиваться в ее жизнь. А если другие его побаиваются, то это их проблемы... она не боится его и не даст себя запугать...

Эми решительным шагом вышла из дома и отправилась вглубь сада, где в его самом дальнем углу располагались несколько небольших неприметных строений, в которых проживали воины, охранявшие ее дом… Самый крайний из них отличался внушительными размерами и стоял особняком. Она как-то слышала, что там проживает Хамид, и прямиком направилась к нему.

Поднявшись на крыльцо, огляделась: вокруг никого, дверь казалась наглухо закрытой. Размахнувшись, стукнула по ней кулаком и приготовилась ее осаждать, но, к ее удивлению, она оказалась незапертой и сразу распахнулась. Девушка немного растерялась и несколько секунд простояла в нерешительности. Войти в дом к чужому одинокому мужчине, да еще без предупреждения, оказалось не так просто… но он должен знать свое место и оставить ее в покое, иначе эта ложь никогда не закончится. И, взяв себя в руки, шагнула вглубь.

— Добро пожаловать в мое скромное жилище, — раздалось совсем рядом. Вздрогнув от неожиданности, она обернулась на голос.

Сбоку от нее у окна стоял Хамид, скрестив руки на груди, с голым торсом, в одних штанах, с саблей на поясе, и как всегда невозмутимо смотрел на нее… «Интересно, он и баб трахает с оружием в руках?» При виде него раздражение с новой силой охватило девушку… Ничего… она сотрет это спокойствие с его лица и выведет его из себя.

— Что заставило тебя прийти ко мне? — спокойно произнес он.

— Не сложно догадаться, более того, я уверена, что ты знаешь, зачем я здесь.

— Совсем нет… Думаю, ты переоценила мои способности… Говори, я слушаю тебя...

— Что тебе нужно, Хамид? Чего ты добиваешься? Почему ты не оставишь меня в покое?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — он подошел к ней близко и стал напротив.

К ее удивлению, он не стушевался при

А может, это неуважение к ней как к женщине? Кто она сейчас? Никто… бывшая шлюха, любому за счастье оскорбить ее… закралась неприятная мысль, но она постаралась избавиться от нее. Он был у себя дома, это она пришла к нему, причем без приглашения и без предупреждения… и потому никаких претензий к нему.

— Ты возненавидел меня с первой встречи. Я видела это в твоих глазах. Не знаю за что. Может, потому что я чужая, не такая, как женщины твоего племени. Считаешь меня недостойной своего знатного хозяина. Но разве ты не видишь — все давно кончено! Он вычеркнул меня из своей жизни. Между нами — сотни километров, боль и пропасть недоверия. Меня уже нет рядом с ним. Что еще должно произойти, чтобы ты оставил меня в покое?

— Ты зря пришла, сайидати. Ты женщина эмира, не в моей власти любить тебя или ненавидеть.

— А если так, то что плохого в том, что я хочу услышать о нем хоть что-нибудь, самую малость… Может, для меня это как глоток свежего воздуха, который дает мне силы жить. Почему ты лишаешь меня этого?

— Вот ты о чем… — он глубоко вдохнул. — Я не в праве давать тебе советы, но скажу одно: не подобает молодой женщине хоронить себя заживо и жить одним прошлым, все время оглядываясь назад. Очнись… жизнь продолжается.

— Ты не имеешь права лезть в мою жизнь, Хамид, точно так же, как запрещать прислуге сообщать мне новости из столицы.

— Сюда доходят только грязные слухи и лживые сплетни, которые придумывают те, кому нечем заняться. Зачем тебе знать об этом? Ты же мучаешь себя.

— Это тебя не касается. Я сама разберусь в своей жизни. Ты лучше займись своей.

— Цепляясь за прошлое, ты загоняешь себя в замкнутый круг… не делай этого, потом у тебя уже не хватит сил выбраться из него. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

— Пусть. Мне все равно.

— Может, тебе и все равно, но подумай хотя бы о ребенке. В чем его вина? Ему нужна здоровая мать с крепкими нервами, а не истеричка.

— Какой ребенок? О чем это ты? — она с непониманием посмотрела на него.

— О ребенке, которого ты носишь под сердцем.

— Что? Ребенке? Ты сказал — ребенке? — округлились глаза.

— Ты не знала? — теперь уже он с удивлением смотрел на нее. — Я думал, женщины сразу чувствуют это.

Эми молча пыталась осмыслить услышанное: это недомогание, тошнота, рвота по утрам, раздражительность, плаксивость, которые временами сопровождали ее. Ну конечно! И как сама не догадалась, какая дура… искала причину своего недомогания, грешила на отравление, нервы, да на что угодно… а оказывается, она беременна… беременна… Господи, какое счастье… У них с Фалахом будет ребенок… Ребенок… Ребенок… В это было сложно поверить.

Новость оказалась слишком оглушительной, которую не могла так сразу переварить… Хотелось уже поскорей остаться одной и осмыслить ее. У них с Фалахом будет ребенок…

Вдруг она вспомнила, что у него теперь новая любовь, значит, и ребенок ее ему не нужен, зачем он ему… Он так убежден, что у нее есть любовник, вполне вероятно, что ребенок тоже не его, а любовника… В сердце как будто вонзили нож… стало невыносимо больно… и это тоже предстояло долго и мучительно осмысливать, на что тоже нужны душевные силы, которых у нее уже не было. Но вдруг девушка представила это крохотное существо, этот комочек жизни, который будет всем сердцем тянуться к ней, который будет называть ее мамой, будет любить ее вне зависимости от того, какое у нее тело и есть ли у нее любовник, и никогда не откажется от нее... и на душе сразу стало легче. Это ее ребенок, только ее. Пусть он не нужен Фалаху… ей все равно… зато он нужен ей… она уже его полюбила… и уже с нетерпением ждала.

— Прости, наверное, не я должен был сказать тебе об этом, — наконец подал голос Хамид, который все это время наблюдал за Эми и который уже давно это заметил еще в пути с караваном. — Я думал, ты знаешь о ребенке.

— Мне не надо было приходить сюда, — сказала Эми негромко и уже собиралась уходить, но ее как будто что-то удерживало. Постояв в нерешительности несколько секунд, она все-таки решилась… хотя понимала, что выглядит жалко в его глазах, но не могла не спросить о том, что волновало ее больше всего на свете… что выбило почву у нее из-под ног... ради чего, в сущности, она и пришла к нему.

— Многое можно придумать, Хамид, но не все. Ты же не станешь отрицать, что у него теперь новая фаворитка. Скажи мне правду, — ее огромные глаза с жадностью впились в его лицо, пытаясь определить истину по его мимике.

— Я не стану, как баба, мусолить чьи-то сплетни, и тебе не нужно делать этого, — впервые она заметила, что всегда мрачный, тяжелый взгляд Хамида изменился, появилось что-то новое, непонятное, как будто в нем шла внутренняя борьба… но ей уже все стало ясно...

— Не надо на меня так смотреть… Я не нуждаюсь в твоей жалости… Мне никто не нужен! — зло зашипела она, сверкая глазами, а потом уже спокойнее добавила: — Не бойся, я не полезу в петлю... теперь у меня есть ради кого жить.

Вдруг он схватил ее за плечи и крепко прижал к себе. Вздрогнув от неожиданности, она попыталась оттолкнуть его от себя, но он был как стена, а спустя мгновения почувствовала его жадные, горячие губы на своем лице и повернула голову, чтобы увернуться от его поцелуя.

— Одно твое слово, хабибти… одно твое слово… Я увезу тебя далеко… — страстно шептали его губы, а руки крепко прижимали к напряженному телу упругую женскую плоть.

— Что ты делаешь? Сейчас же отпусти меня! — негромко потребовала она… но он ничего не слышал, ищущие губы уже спустились на шею, обжигая нежную кожу.

— Только скажи… У меня достаточно средств, чтобы обеспечить тебе безбедную жизнь… тебе и ребенку… нашему ребенку! — страстно шептал, хаотично покрывая поцелуями плечи… голову… лицо...

— Нет, Хамид… нет… отпусти меня… — едва слышно твердила девушка.

— Я воспитаю этого ребенка как своего и буду любить его… Вас двоих буду любить...

— Прекрати, ты слышишь меня?! Если кто-то увидит, то у тебя будут проблемы… большие проблемы…

— Пусть!

— Совсем с ума сошел? Ты потеряешь голову...

— Я ее уже потерял, хабибти… Давно потерял… Еще там, возле оазиса, когда в первый раз взглянул в твои глаза.

— Этого не может быть! — отпарировала сразу.

— Но это так… Поверь мне...

— Ты так тщательно скрывал это, я даже не догадывалась об этом.

— Я ждал… ждал, пока придет мой час...

Эми знала как никто другой, что от любви никто не застрахован, что любить — это не преступление и не повод для того, чтобы лишать человека жизни... потому старалась говорить полушепотом, чтобы не привлекать ненужного внимания извне и избежать скандала, который мог повлечь за собой неразрешимые проблемы.

— Хамид… ты еще молод. У тебя все еще впереди. Ты обязательно встретишь свою настоящую любовь, поверь мне...

— Никто другой мне не нужен… Только ты, хабибти…

— Пожалуйста, не делай глупостей, не совершай ошибки, которую не исправить.

— Это не ошибка… это мое решение…

— Твое, но не мое… Не надо решать за меня... Ты слышишь? Дай мне уйти...

— Я сделаю все, что ты скажешь, все, что захочешь, но не отталкивай меня…

— Ни к чему это, Хамид… Ничего у нас с тобой не выйдет... Ты надежный, верный, сильный мужчина, но я останусь здесь, потому что люблю его… его, не тебя...

— Я не тороплю… у тебя есть время подумать… день… два… Но знай: я больше не отдам тебя. ему…

— Никому не отдам… Ты моя...

— Я не буду кричать и звать на помощь… Я вся в твоей власти… Видишь… я даже сопротивляться не буду, — Эми перестала отталкивать его и, опустив руки, подняла на него глаза. — Знаю, что ты не обидишь меня, не сделаешь мне больно и дашь уйти...

— Не обижу, хабибти… никогда не обижу, и никому не дам в обиду... но и не откажусь от тебя… Ты моя... слышишь? Моя… Моя.

— Нет, Хамид, нет… Ты ведь знаешь, что это не так и никогда этого не будет… Я слишком сильно его люблю… только его… мне не нужен никто другой… понимаешь? Никто…

— А ему? Нужна ты ему? Ответь хотя бы самой себе.

— Знаю, что не нужна, но ничего не могу с собой поделать. Сердце не слышит голоса разума.

— Ты забудешь его, хабибти… Я сделаю все для этого… Верь мне…

— Я знаю, ЧТО ты задумал… — Эми подняла на него полные ужаса глаза и взмолилась, пытаясь достучаться до него, отговорить от безумного шага: — Не делай этого, Хамид… Прошу тебя, не делай... Никому из нас это не принесет счастья… Мы оба с тобой будем мучиться, страдать, а потом возненавидим друг друга, но ничего уже не сможем исправить.

— Ты все еще ждешь его? — огромные грубые ладони мягко обхватили ее лицо и слегка приподняли, пронзительный взгляд изучал до боли любимые черты… глаза, взглянув в которые однажды, навсегда потерял голову, уже были совсем не такие искрящиеся и живые, как еще совсем недавно, а потухшие, полные боли и тоски… и сам же ответил себе: — Конечно ждешь… Вижу, что ждешь...

— Ждала… но уже — нет… Ему теперь не до меня…

— Так назови мне хоть одну причину, что тебя держит здесь? Не отталкивай меня. Дай мне шанс доказать тебе, что мы можем быть счастливыми.

— Услышь меня, Хамид… Куда бы я ни бежала, какие бы расстояния нас ни разделяли, от себя не убежать… он все равно останется в моем сердце, в моих мыслях, в каждой клетке моего тела… потому что ребенок во мне — это плод нашей с ним безумной любви, навсегда связал меня с ним, и эта связь неразрывная…

— Очнись… Открой глаза, ты же еще молодая женщина… Неужели чувства настолько затуманили твой разум, что ты готова похоронить себя заживо в этой глуши? — грубо произнес мужчина, встряхнув ее за плечи. — К чему такие жертвы? Надеешься, что он оценит их и вернет тебя? Боюсь, что твои ожидания не оправдаются...

— Я не стану с тобой обсуждать свою жизнь… Может быть, когда-нибудь потом, но не сейчас… Прости...

Она была в его руках, вся такая тонкая, хрупкая, нежная, как будто фарфоровая статуэтка, которая могла разбиться от одного его неосторожного прикосновения… и молчала, опустив руки и перестав сопротивляться. Ее огромные глаза цвета неба смотрели на него без страха, без ужаса, без упрека, открыто, как будто заглядывали прямо в душу и бередили ее.

Мысль о том, что она была целиком в его власти, пьянила его, срывала крышу... он мог делать с ней все, что захочет, все, что пожелает, и она это знала… знала и никого не звала, не кричала, не взывала о помощи… только просила, пытаясь достучаться до него…

Он уже был готов, сломив ее слабое сопротивление, замотать в свой плащ и, перекинув через седло, пришпорить коня… как делал это не раз для НЕГО… А для себя? Она быстро разгадала его намерения… Для себя он уже не мог… не мог бросить ее в пучину новых страданий, она хлебнула их сполна.

Нет… не с этого он хотел начать их новую совместную жизнь. Хотел дарить ей себя и свою любовь без остатка и наслаждаться ее ответными чувствами… хотел видеть на ее лице счастливую улыбку и знать, что это он является виновником этого счастья.

И чем дольше смотрел на нее, тем больше осознавал, что любит ее больше жизни, что готов пойти на все, только чтобы сделать ее своей, но также понимал, что по доброй воле она с ним не ляжет, ни сейчас и никогда, ему придется брать ее силой, снова и снова, изо дня в день… а если так, то чем он будет отличаться от тех же мухсинов, которые похищали и насиловали женщин и с которыми он много лет беспощадно боролся? Чем он будет лучше них? Наоборот, гораздо хуже, потому что только что пообещал, что не обидит ее и никому не даст в обиду, что защитит ее от любой угрозы. Но похоже, что главной угрозой для нее был он сам, и защитить ее он должен от себя самого, или навсегда останется в ее глазах жалким насильником, не способным завоевать женщину. Он может сколько угодно брать ее силой, но не заставит ее силой полюбить себя... Это путь в никуда… Если он действительно любит и не хочет сломать ее своими грубыми действиями, то должен отступить, уйти

Это решение далось ему нелегко и стоило немалых усилий — разжать свои руки и освободить ее от себя, но знал, что не может поступить по-другому.

— Иди… — он встал напротив, скрестив руки на груди, контролируя, чтобы снова не распустить их.

— Давай забудем о том, что здесь было, и впредь никогда не возвращаться к этому, — быстро проговорила она.

— Я сказал иди, пока не передумал, — процедил мужчина сквозь зубы, устремив на нее пронзительный взгляд, и пристально наблюдал, пока она поправляла платье и, подобрав с пола шейлу, которая, очевидно, соскользнула, быстро наматывала ее на голову, пряча под ней шелковистые, светлые, слегка растрепавшиеся волосы… а потом, не поворачиваясь к нему, так же молча вышла из дома и стремительно направилась по дорожке между деревьями в сторону своего дома… и вскоре скрылась из виду.

* * *

Сад погружался в сумерки, словно медленно исчезал вместе с последними остатками света. Эми прогуливалась по узкой дорожке между рядами старых пальм. Накрыв ладонью живот, она мысленно общалась со своим ребенком. Всё вокруг казалось далёким, приглушённым — как будто окружающая жизнь больше не имела к ней никакого отношения.

Уже подходя к дому, остановилась, уловив вблизи легкий шорох... Тишина... А затем — слабый, надрывный звук. Эми замерла, прислушиваясь. Что это? Снова тишина… Затем — едва слышное жалобное мяуканье. Её сердце болезненно сжалось, будто этот крошечный звук ударил прямо в него. Хаотично прошлась глазами в поисках источника звука… У самого порога, свернувшись в маленький дрожащий комочек, сидел котёнок. Его рыжая шерсть была растрёпана, взгляд растерянный и одинокий…

Она присела рядом, осторожно протянула руку.

— Эй… ты кто? Откуда ты взялся? — обратилась растерянно, удивленно разглядывая огромные глаза, полные страха. Они смотрели прямо на нее, так же как она когда-то смотрела на мир.

— Тебя тоже бросили?.. — прошептала она, едва касаясь его. — Ты тоже никому не нужен… как и я?

Котёнок жалобно пискнул и, будто услышав в её голосе что-то родное, прижался к её ладони. И в этот момент что-то внутри неё дрогнуло. Эми взяла его на руки — осторожно, словно боялась сломать. Он был тёплым. Живым. Настоящим. И это тепло неожиданно прорезало холод, сковавший её сердце.

— Ну вот… — грустно сказала она, прижимая его к груди. — Теперь ты со мной… Значит, нас уже двое — брошенных и ненужных.

Впервые за долгое время на её губах появилась улыбка. Небольшая, почти незаметная — но искренняя. С появлением котенка в доме стало все иначе, он больше не казался пустым и холодным. Там, где раньше была тишина, теперь звучало тихое топанье лапок. Где была пустота — появилось движение, жизнь. Котёнок следовал за Эми по пятам, путался под ногами, устраивался рядом, когда она садилась, и тихо мурлыкал, словно пытался заглушить её боль… и не дать ей снова провалиться в ту бездну, из которой едва выбралась. Она ухаживала за ним с неожиданной нежностью — как будто через него училась снова чувствовать.

Иногда, сидя у окна, Эми брала его на колени, поглаживала мягкую шерсть и позволяла себе на несколько минут забыть… Забыть о Нем… Фалах... Его имя не звучало вслух — но жило в каждом её вдохе, в каждой боли, которая не утихала ни на мгновение. Забыть о том, как безысходная тоска накрывала по ночам с головой, не давая заснуть до самого утра… О том, что внутри всё ещё пусто и холодно.

Но стоило ей остаться одной в тишине — воспоминания возвращались. И всё же… теперь у неё был этот маленький островок тепла.

— Госпожа… — однажды тихо произнесла служанка, оглянувшись, будто боялась, что их услышат. — Я должна вам кое-что сказать…

Эми подняла взгляд.

— В тот вечер… Я видела… Это был он... Хамид... Он оставил котёнка у вашей двери.

Сердце Эми на мгновенье замерло… Хамид. Она ничего не ответила, только крепче прижала к себе котёнка. Почему он это сделал? Жалость? Забота? Или… попытка сказать что-то, на что у него не хватило слов? Ответа не было. Но почему-то от этой мысли стало чуть теплее.

Иногда, лежа на кровати, когда котенок, свернувшись рядом, тихо сопел во сне, Эми мягко поглаживала свой живот и тихо шептала… Ее взгляд становился теплее, черты лица смягчались, легкая улыбка играла на губах.

— Малыш... ты слышишь меня? Я знаю, ты ещё совсем крохотный, но ты уже есть... ты есть... Ты уже со мной... Может, ты и не слышишь еще, но я уверена, что чувствуешь, как я тебя люблю… Очень люблю…

В такие минуты в её голосе не было прежнего отчаяния. Только усталость… и осторожная, хрупкая надежда. Стоило закрыть глаза, как перед ней снова возникал его образ… Фалах… Боль всё ещё жила в ней. Она не исчезла… и, возможно, не исчезнет никогда. Но теперь среди этой боли появилось что-то ещё, что дает силы дышать, вставать по утрам, заниматься собой, следить за домом, не опускать руки… то, что дает силы жить… Хамид прав, ребенку нужна сильная, здоровая мать, и она сделает для этого все…

Котёнок тихо мурлыкнул во сне, будто подтверждая это. Улыбнувшись, девушка бережно взяла его на руки… Тёплое. Маленькое. Живое. И с любовью прижала к груди.

— Нет, я теперь не одна, нас двое… А очень скоро будет трое…

В доме, где ещё совсем недавно царили лишь пустота и холод, впервые за долгое время стало немного светлей и теплей.

* * *

— Девочки, я сегодня на рынке познакомилась со служанкой одной богатой вдовы, — услышала Эми, проходя мимо кухни, где собрались все служанки. — Ой… я такое узнала… такое…

— Расскажи, что ты узнала? — загалдели девушки наперебой, окружив подругу.

— А вы знаете, что Хамид пользуется популярностью среди женщин Аль Шамии?

Эми непроизвольно остановилась, услышав это имя. Что такого могла рассказать служанка о нем? Пикантные сплетни никак не вязались с образом грозного, зловещего вида командира отряда личной охраны эмира Хафрака. Хотя… что она знала о нем? Ничего, кроме того, что все его побаиваются или боятся, но почему-то сейчас очень захотелось хоть что-то о нем узнать…

— И правда, что ты такого узнала? Интересно... — сказала Эми с легкой иронией и подошла к ним... Завидев госпожу, девушки мгновенно замолчали и встали в ряд, опустив головы.

— Говори, не бойся, — мягко успокоила. — Я с удовольствием послушаю.

— Она сказала… — после недолгого замешательства заговорила девушка. — Она… она служанка одной богатой особы… вдовы… что ее госпожа положила глаз на Хамида… причем очень серьезно… и теперь прилагает много усилий, чтобы женить его на себе…

— Видно, не в шутку запала на него, — пошутила одна из девушек.

— Со слов моей новой приятельницы, там все действительно очень серьезно… Вдова не успокоится, пока не поймает его в свои сети.

— Ну и какой результат?

— Пока никакого, но посмотрим… Он мужчина видный... время покажет...

— О Аллах… что ты говоришь? Вечно мрачный, неразговорчивый, один взгляд чего стоит… небось шайтаны его стороной обходят, чтобы, не приведи Аллах, не встретиться с ним… с таким лучше не связываться, — запричитала другая.

— Неужели он настолько страшный? Вроде обыкновенный мужчина, никого не обидел, — Эми заговорщически уставилась на девушек. — Или я ошибаюсь?

— Да его все боятся…

— Это я уже слышала, — прервала Эми девушку на полуслове. — Но почему?

— Вообще-то он нормальный. Как по мне — так красавец-мужчина, сильный, уверенный в себе, мечта любой женщины, — высказалась та, что шустрая.

— Вообще-то, вдова не единственная, кто плетет паутину вокруг него, — заговорила другая. — На него давно уже положила глаз одна из бывших наложниц, уж чего только она ему ни делает, как только ни завлекает его, хочет замуж за него, да только он совсем не обращает на нее внимания…

— Да он вообще не обращает ни на кого внимания… Ходит вечно хмурый, мрачный, серьезный, как будто не видит никого вокруг.

— Ой… а я слышала, что сердце его не свободно, что он давно и безнадежно влюблен в какую-то таинственную незнакомку, но то ли дама его сердца ему отказала, то ли она не знает ни о чем, то ли вообще не свободна… никто толком не знает ничего, но еще никому не удалось его охмурить…

— А где его семья, откуда он родом? Почему до сих пор не женат? — поинтересовалась Эми, которая даже не догадывалась о том, что вокруг него кипят такие страсти.

— Я слышала, что он с побережья, — снова вступила в разговор та, что шустрая. — Еще давно, лет восемь назад или девять, во время набега мухсинов на деревню, его молодую жену и крохотного ребенка убили вместе с другими жителями деревни, а он в это время был в море. После этого он прибыл в столицу и вступил в армию Хафрака… с тех пор он на службе у эмира.

Эми вспомнила, о чем Хамид говорил в ту ночь в пустыне, и ей многое стало понятно… он как никто другой ее понимал, потому что уже испытал что-то подобное, но только в сто раз страшнее… пытался ей помочь, успокоить, а она только оскорбляла его. Теперь, по прошествии времени, было очень стыдно за себя, за свою несдержанность, за все ужасное, что наговорила ему. Она не должна была так себя вести… этому нет оправдания. Но поздно сожалеть. Надо перед ним извиниться при случае.

Дальше все стремительно закрутилось в вихре событий…

Вернувшись с утренней прогулки по саду, Эми присела на диван передохнуть и выпить стакан молока, который уже ожидал ее на журнальном столике, накрытый блюдцем. С недавних пор она взяла за правило для себя устраивать недолгие пешие прогулки по утрам, пока стояла прохладная погода и солнце не начинало нещадно палить… а после выпить стакан молока натощак, считая, что это полезно для ребенка.

Стоило ей устроиться поудобней, как примчался котенок и стал усиленно ластиться, мурлыкая и требуя к себе внимания.

— Соскучился, мой сладкий? — рассмеялась девушка, целуя его. — Проголодался? Давай я тебя покормлю… У нас тут вкусное молочко… ммм...

Котенок довольно заурчал, наслаждаясь вниманием. Сняв блюдце со стакана, она заполнила его молоком, поставила на стол и рядышком опустила котенка…

Голоса, доносившиеся с улицы, отвлекли ее. Оставив котенка, она вышла. Это посыльный принес письмо для госпожи и говорил с воинами Хамида, которые круглосуточно несли службу по охране дома. Открыв запечатанное письмо, девушка не спеша прочитала его. Жена наместника жаловалась, что Эми закрылась в своем доме, никуда не ходит, совсем забыла о ней, что она считает Эми своей подругой и очень скучает по ней... а Эми не радует ее своим визитом, даже весточки от нее никакой… и настойчиво приглашала в гости на обед.

Вернувшись в комнату, Эми долго искала глазами котеночка, звала, но он так и не откликнулся, наверное, забился куда-нибудь в уголочек и отсыпается… за ним водилось такое, потому не придала этому значения.

Благостную тишину дома внезапно разорвал пронзительный женский крик:

— Сайидати... Сайидати...

В коридоре тут же послышался топот ног. Служанки испуганно выбегали из комнат, охрана Хамида схватилась за оружие, решив, что на девушку напали. Эми, вздрогнув, выбежала из своей комнаты одной из первых.

— Что случилось?!

Служанка стояла на коленях возле дивана, бледная как полотно. В дрожащих руках она держала маленького котенка. Точнее — его безжизненное тельце.

У Эми все внутри оборвалось. Мир словно качнулся под ногами.

— Нет… — выдохнула она, резко подбегая ближе. — Нет, этого не может быть…

Она почти вырвала котенка из рук служанки и прижала к груди. Маленькое тельце было еще теплым.

— Он же был жив… — голос дрогнул. — Полчаса назад… я сама поила его молоком… Он мурлыкал… играл с моими волосами… — слезы задрожали на ресницах. — Что с ним случилось?.. Почему он не дышит?..

Служанка всхлипывала, прижимая ладонь ко рту.

— Я нашла его под диваном… он уже не дышал…

В комнате стоял тяжелый гул встревоженных голосов.

— Может, он чем-то подавился…

— Или был слишком слаб…

— Бедное создание…

— Хватит! — вдруг резко раздался мужской голос.

В дверях появился Хамид. Мрачный, холодный взгляд скользнул по толпе.

— Вам заняться нечем? — жестко бросил он. — Разошлись все. И не устраивайте здесь базар.

Прислуга тут же притихла. Воины молча вышли первыми. Служанки поспешно опустили головы и одна за другой покинули комнату. Через минуту они остались вдвоем. Эми сидела на полу, прижимая котенка к груди, словно все еще надеялась отогреть его. Хамид медленно подошел ближе и присел рядом.

— Дай мне его.

— Нет… — сдавленно прошептала она. — Ему же можно помочь… правда?.. Он был единственным живым существом в этом мире, которое любило меня просто так…

Он осторожно забрал котенка из ее рук и внимательно осмотрел маленькое тельце с холодным спокойствием человека, видевшего смерть слишком часто. Эми смотрела на него

— Ну?.. — едва слышно спросила она. — Что с ним?..

Хамид тяжело выдохнул.

— Скорее всего… он был болен.

— Нет… — она тут же замотала головой. — Нет, не был! Он ел, бегал… был ласковым…

Голос сорвался.

— Такие маленькие котята часто скрывают болезнь, — тихо сказал Хамид. — Возможно, он уже был слаб еще до того, как попал к тебе.

Эми закрыла глаза.

— Почему все, к чему я привязываюсь… покидают меня? Почему? Что со мной не так? — прошептала она дрожащими губами.

— Успокойся… Не накручивай себя, ты здесь ни при чем.

— Как жизнь может так быстро уйти? Еще полчаса назад… он... — она разрыдалась. — Может, его убили? Хамид, скажи мне правду. Убили назло мне...

— Послушай меня, — он заставил её поднять голову, заглядывая прямо в полные слез глаза. — Не ищи врагов там, где их нет. Маленькие звери часто скрывают свои болезни до самого конца. Возможно, он был болен задолго до того, как попал к тебе. Слабое сердце, инфекция... Ты дала ему тепло напоследок. Разве этого мало?

— Тепло? — Эми горько усмехнулась через всхлип. — В этом проклятом месте тепло — это просто иллюзия перед тем, как всё превратится в пепел. Он пил моё молоко, Хамид... Я слышала, как он дышит… А ты говоришь «болен»... Я чувствую, что это место... оно просто высасывает жизнь.

Хамид молча притянул её к себе. Эмилия пыталась сопротивляться, но силы оставили её. Она уткнулась лбом в его плечо, сотрясаясь от рыданий.

— Иногда смерть — это просто смерть, — тихо произнес он, поглаживая её по волосам. — Не ищи в ней тайного смысла. Я прикажу похоронить его в саду под пальмами. Больше здесь плакать не о чем.

* * *

— Мой господин… наследный принц со своей супругой прибыли во дворец, — отрапортовался Саттам, спешно войдя к своему господину, зная, как он ждал приезда Салеха. Фалах и правда с нетерпением с самого утра ждал приезда брата.

Пробыв неделю в Мухсине, Салех с молодой женой, со своими людьми и отрядом своих воинов отправились прямиком в Багдад, в свадебное путешествие. Пробыв там три недели, на обратном пути посетили провинцию Дунияс, куда молодожены были приглашены дядей Салеха, проживающим там со своей семьей. Через неделю пребывания в гостях у дяди караван двинулся в столицу Хафрака. Больше трех месяцев Салех путешествовал с молодой женой по бескрайним просторам Аравийского полуострова и уже скучал по дому, по семье, по привычной жизни и с нетерпением ожидал возвращения домой.

Провинция Дунияс находилась в пяти днях пути от столицы. Все эти дни в пустыне стояла прекрасная погода: ни ветров, ни песчаных бурь. И по расчетам Фалаха, если в пути ничего непредвиденного не случилось, то сегодня караван должен был прибыть в город.

Салеху уже доложили, что повелитель срочно вызывает его к себе. Оставив молодую жену на попечении прислуги, наследный принц быстро отправился на прием к эмиру в легком волнении, не совсем понимая, что могло произойти за эти пять дней, пока они добирались из Дунияс в столицу, почему он так срочно понадобился Фалаху… Может, матери стало плохо? А может быть, кто-то уже объявил войну… И пока дошел до приемной брата, успел перебрать в голове все самое ужасное.

— Аллах вайакум, мой повелитель. Рад видеть тебя в хорошем здравии, — произнес Салех и, приложив руку к груди, опустил голову.

— Пусть хранит тебя Аллах от предательства и лжи самых близких тебе людей, — жестко ответил эмир, пригвоздив его острым взглядом.

— Что-то произошло, пока меня здесь не было?

— Скорее пока ты здесь был.

— И что это? — Салех не понимал, что происходит, но выражение лица брата не предвещало ничего хорошего.

— Это я хотел узнать у тебя, братец, — он угрожающе шагнул к нему. — Что у тебя с моей женщиной?

— Я не понимаю, о чем идет речь, — немного растерялся Салех.

— Я тебя спрашиваю, что у тебя с Эми?

— У меня нет отношений с твоими женщинами, а Шакру после ее возвращения в Хафрак я видел всего один раз, и только с твоего позволения.

— Скажи правду… или ты не выйдешь отсюда.

— Мне нечего тебе сказать, брат, я не буду оправдываться за то, чего не совершал. У меня достаточно здравого ума, чтобы не связываться с чужими женщинами.

— Не смей отпираться. Я все знаю.

— Хорошо, ты не веришь мне… поговори с Шакрой, пусть она подтвердит тебе, что между нами нет ничего.

— Ее версию я выслушал. Хочу услышать твою.

— Что? Что ты творишь? Ты хочешь выяснить, изменяет ли тебе твоя женщина с твоим же родным братом? Как тебе могло прийти такое в голову?

— Хватит. Я жду ответа на свой вопрос.

— Мне нечего тебе сказать, — растерялся Салех и шепотом проронил: — Это паранойя.

Обострившийся слух эмира уловил его шепот.

— Паранойя? Возможно, я бы и сам так думал, если бы не видел своими глазами твое письмо к ней. И знаю, что был ответ. — Несколько секунд он испепелял его тяжелым взглядом. — Значит, паранойя? А может, это измена? Любовные записки друг другу, тайные встречи... ну что… и дальше будешь отпираться?

— Если все в твоих руках… и наша переписка… и откровения твоей женщины… Чего ты медлишь? Казни меня… если есть за что.

— Всему свое время.

— Чего ты ждешь от меня? Чтобы я оговорил себя? Не будет этого.

— Где письмо?

— Какое письмо?

— Ты знаешь какое… — мужчины смотрели друг на друга не отрываясь. — Ну… Я жду…

Салех не выдержал напряжения. То, что долго копилось, уже не мог держать в себе. Не хотел.

— В тебе говорит самолюбие, брат… Тебе ведь плевать на нее. Ты никогда ее не любил. Тебе не знакомо это чувство… Просто привык брать то, что хочешь.

— Отдай письмо.

— Нет… Если бы она хотела, то ты бы уже знал его содержание. А раз она этого не сделала, то не сделаю и я.

— Письмо, я сказал!

— Ты не заставишь меня это сделать. Я не буду вмешиваться в ваши отношения.

— Поздно… ты уже вмешался.

— Брат, это твоя женщина. Все знают об этом. Но прежде всего она женщина и заслуживает к себе уважения. Не заставляй меня делать это.

— Не зли меня, Салех… отдай по-хорошему… если для этого мне придется обыскать тебя. И тебя, и твои вещи. Я это сделаю… будь уверен.

— Делай что хочешь. Пусть обыскивают.

В комнату влетела запыхавшаяся от быстрой ходьбы королева-мать. Сыновья друг против друга. Напряжение в воздухе. Она сразу оценила обстановку.

— О Аллах, что происходит

— Шакры нет во дворце? — резко спросил Салех, удивленно взглянув на мать, но женщина молчала, обмахиваясь платочком и все еще пытаясь отдышаться.

— Мама… Что это значит? Где Шакра? Ее нет во дворце? — переспросил настойчивей.

— Нет.

— Что значит «нет»? А где она?

— В Аль-Шамии.

— Что? Что ты сказала? В Аль-Шамии? Как в Аль-Шамии? — но никто ему не ответил.

— Как ты мог? — Салех не отрывал шокированного взгляда от брата. — Это не по-людски... Совсем озверел?

— Забыл, с кем говоришь? Я напомню.

— Как? Как ты мог это сделать? Даже зверь бездушный так не поступил бы. — Не обращая внимания на брата, он быстро расстегнул верхние пуговицы свободной рубахи и извлек из потайного кармашка небольшой клочок бумаги, сложенный несколько раз. — Если бы не она, то ты никогда не получил бы это письмо. Я это делаю только ради нее, потому что в глубине души все еще искренне люблю и уважаю эту девушку и не хочу, чтобы она страдала. — И он протянул записку эмиру.

Выхватив ее и не обращая внимания на удивленный взгляд матери, он отошел в дальний угол и быстро раскрыл записку.

«Салех. Твоё письмо отозвалось в моей душе тихой грустью и бесконечной благодарностью. Мне очень дорого то, что ты хранишь память обо мне и всё ещё пытаешься оградить от бед, но, мой добрый друг, твои тревоги напрасны. Хафрак больше не пугает меня — он раскрыл мне свои объятия и стал домом. А Фалах… он стал для меня целым миром.

Он окружил меня такой любовью, которая исцеляет самые глубокие шрамы. С ним я наконец обрела себя. Я увидела в нём своего мужчину, а в себе — его женщину, и теперь готова следовать за ним по раскаленным пескам хоть до края земли... хоть в небо... хоть в бездну... Наверное, именно о такой любви, похожей на стихию, слагают легенды, которые живут вечно.

Когда судьба столкнула нас в пустыне, я была похожа на птицу со сломанным крылом — потерянная, испуганная, одна против целого мира. А ты… ты был воплощением силы и благородства. Ты подставил мне своё плечо, и я приняла свет твоей доброты за рассвет моей любви. Только теперь, познав истинный пожар в сердце, я поняла: то, что я чувствовала к тебе, было нежной благодарностью и восторженным восхищением. Это была влюбленность, рожденная спасением, но не та Любовь, что переворачивает душу.

Я благодарю небеса за нашу встречу. За то, что в самый темный час моей жизни именно твоя рука вытянула меня из бездны. Ты — настоящий, преданный и редкий человек. Всё, что ты сделал для меня, я буду вечно хранить в своем сердце.

Я всей душой желаю тебе обрести ту единственную, чья любовь станет твоим домом. Будь счастлив в своём браке, Салех. Ты навсегда останешься для меня верным и надежным другом. Прощай».

Глаза эмира снова и снова бегали по строчкам со знакомым почерком, и осознание того, что он сам, своими руками, день ото дня методично ломал свои отношения, пока совсем не разрушил их, стало постепенно приходить к нему. Он снова и снова вгрызался в эти слова, не в силах поверить своим глазам… Как могло такое с ним произойти, что могло заклинить его мозг настолько, что он перестал слышать голос разума… Изо дня в день он унижал ее, обижал, оскорблял своим недоверием, пренебрегал ею… Но наконец почувствовал, как с души упал тяжелый камень, который с той самой зловещей минуты давил ему на грудь, не давая жить, дышать полной грудью. Не было измены. Она ему верна.

Эмир устремил тяжелый взгляд на Салеха, который неотрывно наблюдал за братом. Напрасно принц пытался прочесть эмоции на лице Фалаха, все было скрыто за каменным лицом.

— Доволен теперь? — ощетинился принц на брата.

— Ты перегибаешь палку.

— И это все, что ты можешь сказать после того, что сделал?

— Иди… Ты и так наговорил лишнее.

Королева-мать нервно наблюдала за сыновьями, оба были на пределе. И мысленно молилась, чтобы Салех наконец замолчал, иначе будет сложно разрешить эту ситуацию.

— Просто тебе нечего сказать. Шакра не нужна тебе и никогда не была нужна. Сознайся хоть теперь, — он криво усмехнулся. — Всесильный эмир Хафрака… Привык, что нет такой женщины, способной устоять перед тобой. А она не просто устояла, она отказалась от тебя и всего того, что ты мог ей дать. А еще, о Аллах, посмела полюбить другого и пойти против твоей воли… ты же не знаешь, что такое «нет». Ты влюбил ее в себя, и твой интерес к ней пропал… а дальше все слишком предсказуемо — наигрался и выбросил.

— Фалах… сынок… остановись! — женщина вскочила с дивана и преградила ему путь. — Не слушай его. Он не знает, что говорит.

— Он мужчина. Он наследный принц Хафрака. И должен уметь держать себя в руках.

— Хорошо, Фалах. Ты знаешь, что делаешь. Никто не вправе тебе перечить. — Она глубоко вдохнула. — Только прошу тебя, остынь вначале.

— Я в порядке…

— Я пришла поговорить с тобой. Это важно. Давай присядем.

— Не сейчас, мама. — Не отрывая пронизывающего тяжелого взгляда от лица брата: — Ты иди, я сам зайду к тебе.

— Это очень важно. Ты должен знать. Эта женщина… она беременна! — воскликнула шейха Фатма, наконец завладев вниманием сына.

— Беременна? Эми беременна? — эмир тут же повернулся к матери.

— Да... Она беременна.

— Когда это стало известно?

— Я получила сообщение об этом, как только она прибыла в Аль-Шамию.

— Почему ты молчала? Почему сразу не сказала об этом?

— Хотела быть уверенной в том, что это достоверная информация… А вчера главная смотрительница гарема в Аль-Шамии подтвердила в телефонограмме, что эта женщина действительно беременна.

— Вчера? А почему я узнаю об этом только сейчас?

— Я еще вчера хотела поговорить с тобой об этом, но ты был занят…

Он еще осмысливал содержание записки… а тут такая новость... Эми беременна… У него будет ребенок… У них будет ребенок… Впервые за долгое время на усталом лице мужчины появилась улыбка.

Эмир нетерпеливо осмотрелся вокруг в поисках Саттама и, не найдя его, подал знак стражнику срочно позвать его. Минут через пять в комнату вбежал перепуганный, запыхавшийся личный советник эмира. Его смуглое лицо было бледным, да и сам он выглядел не вполне адекватным.

— Саттам... — При виде него его охватило дурное предчувствие. — Что-то случилось?

— Мой господин, — быстро проговорил советник, нервно сжимая в руках бумажную ленту. — У меня плохие новости.

— Что за новости?

— На Аль-Шамию было нападение вчера вечером. Хамид выступил со своими людьми на защиту, а позднее напали на дворец, вернее на дом, где жила сайидати Эмилия. Убиты воины, сторожившие ее, и одна из служанок.

— Что с Эмилией? Где она? — зарычал эмир.

— Ее похитили.

— Что? Что значит похитили? Когда это случилось? — Фалах выглядел угрожающе.

В комнате раздался громкий вздох шейхи Фатмы, она без сил опустилась в кресло.

— Вчера вечером, часа через два после того, как Хамид с людьми покинули территорию дворца.

— Где они были до сих пор? Почему сразу не сообщили? — Эмир нервно взглянул на большие настенные часы, было почти три часа дня.

— Простите, мой господин, но со вчерашнего вечера у Аль-Шамии не было связи с внешним миром. Оказалось, что на линии был разрыв, кто-то специально повредил провод. И только сейчас они смогли восстановить связь и сразу же отправили сообщение.

— Где Хамид? Где его люди, черт возьми? Что там происходит? Что говорит наместник, у них ведь есть свое войско? Чем они там занимаются все?

— С вечера, после того как он выдвинулся навстречу нападающим, ни Хамида, ни его людей больше никто не видел ни мертвыми, ни живыми. Они там и сами толком не знают, чьих рук это дело, но в одном уверены твердо: целью нападения была только она, Эмилия, в этом нет сомнений. Больше никого и ничего не тронули.

— На коммутатор! — рявкнул Саттаму и, как бешеный, сорвался с места. И на глазах изумленных шейхи Фатмы и Салеха оба мужчины вылетели из кабинета.

Шейха Фатма хорошо помнила тот день, когда Эми покидала дворец. Помнила и разговор с Фейсалом. А он предупреждал... Только она, вместо того чтобы прислушаться к его словам, отчитала его, чтобы не уподоблялся дворцовым сплетницам и занялся более важными делами. Но Фейсал не ушел, пытаясь достучаться до нее. Постояв несколько секунд, не решаясь заговорить, он все-таки продолжил.

— Госпожа… Простите, если я неправильно выразился, но если Вы позволите, я выскажу свою мысль. — Все еще не сводя с него глаз, она кивнула. — Эмира все еще тянет к этой женщине, их чувства не угасли. А слухи быстро распространяются, мы не можем накинуть платок на каждый рот, а значит, наши недруги могут воспользоваться этим и выкрасть ее из Аль-Шамии… чтобы впоследствии диктовать ему свои условия или втянуть нас в войну. — Он замолчал и поднял на нее глаза. Она молчала… и он продолжил: — Боюсь, что Его Величество может со всей своей горячностью отреагировать на вызов.

— Ты слишком драматизируешь… А между тем это рядовой случай, которых было немало… подумаешь, наложницу высылают из гарема… кому это интересно? — ответила женщина спокойно.

— Истории известны много кровопролитных войн, которые начинались из-за женщины… Думаю, было бы гораздо благоразумнее оставить ее в столице.

— Сегодня нам не о чем беспокоиться. У нас не осталось открытых врагов. Мухсин не пойдет на это, пока их принцесса у нас. Хумайдан тоже, пока Аль-Ануд в Хафраке… С Эр-Риядом у нас мирные отношения и ни одного спорного вопроса. Ну вот и все… Нет повода для беспокойств.

— Отношение эмира к этой женщине стало предметом пристального внимания многих людей в стране и вышло далеко за ее пределы… Я бы не был на Вашем месте так уверен, что никто не захочет воспользоваться такой возможностью.

— Твои опасения напрасны, Фейсал. У нее там будет хорошая охрана. Хамид со своими воинами отстоит ее даже ценой собственной жизни, если придется… А ты лучше переключись на более важные дела, требующие особого внимания, а о ней забудь.

— Но…

— Я сказала забудь, — жестко прервала его, не дав договорить. — И хватит о ней.

— Воля Ваша, моя госпожа… — Низко опустил голову. — Может быть, Вы правы… Надеюсь, что я ошибаюсь и мои беспокойства беспочвенны.

— Даже не сомневайся… А теперь иди… — И она, устало откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза, чтобы ее уже наконец оставили в покое.

Чудовищная весть обрушилась на неё, заставив всё внутри заледенеть. Предостережения Фейсала, которые она так легкомысленно оттолкнула, теперь эхом отдавались в голове, превращаясь в ядовитое чувство вины. Оно подступило к самому горлу, перекрывая кислород. Задыхаясь от собственного бессилия, она с каким-то болезненным остервенением принялась обмахивать лицо платком, словно пытаясь разогнать этот густой, пропитанный раскаянием воздух. Салех тут же подскочил к ней. Он и сам был шокирован этой новостью, но, видя, что матери плохо, усадил ее на диван, протянул стакан с водой и стал ее успокаивать.

— Это он во всем виноват, мама, — зло произнес Салех. — Он и его гордыня… Если бы не он, ничего бы с ней не случилось.

— Салех, сынок, — мать тяжело вздохнула. — Не говори так, он не хотел ей зла.

— Опять ты его защищаешь… Почему? Если бы Фалах не повел себя как зверь бездушный, то Шакра сейчас была бы здесь, во дворце, и ничего бы ей не угрожало.

— Так было надо… Зачем сейчас это все ворошить? Ему самому тяжело, но он не желал ей зла, наоборот — хотел как лучше.

— Кому лучше? Мама, ответь мне наконец, кому должно было быть лучше от того, что мужчина, наигравшись женщиной, избавляется от нее как от ненужной вещи?

— Это его личное дело, Салех… и касается это только его одного, не нам его судить.

— Мама, ты себя слышишь? Она неизвестно где, может, ее уже нет в живых, а ты все еще пытаешься оправдать Фалаха, прикрываясь какими-то непонятными словами.

— Это не слова… Там действительно что-то глубоко личное, и я не хочу в это вмешиваться, и тебе не советую.

— Он ее отобрал у меня, а теперь, когда она, возможно, нуждается в помощи, ты говоришь, чтобы я не лез

— Да не отбирал он ее у тебя. И в мыслях его этого не было.

— А что тогда это было? Добровольный захват? — он зло усмехнулся. — Какие слова ты подберешь на этот раз в его оправдание?

— Я бы никогда не заговорила об этом, тем более что Фалах не любит, когда обсуждают его личную жизнь. Но я устала от вашей бесконечной вражды, хочу внести ясность в этот вопрос раз и навсегда и поставить точку, чтобы уже не возвращаться больше к этому.

— Я сомневаюсь, что найдется хоть один аргумент, сумеющий оправдать его мерзкий поступок.

— Я не собираюсь его оправдывать, просто хочу, чтобы ты знал: Фалах не уводил у тебя женщину. Они были знакомы еще давно, с Эр-Рияда, еще до кораблекрушения, и уже тогда она понравилась ему.

— И кто это придумал? Ты правда в это веришь? — засмеялся парень.

— Это правда, и тебе лучше поверить в это.

— Хмм... но Шакра не говорила мне об этом.

— Шакра не могла об этом сказать, потому что потеряла память и не помнила ничего из своей жизни, а Эмилия не посчитала нужным, вот и все… Ты просто оказался не в том месте и не в то время, потому и попал в этот водоворот, в котором должны были оказаться только они вдвоем.

— Я не верю в это… Нет… это запоздалая выдумка для оправдания своих поступков.

— Ты можешь поговорить с Саттамом, он сопровождал его в той поездке в Эр-Рияд, в этом нет никакого секрета. Думаю, он тебе не откажет и подробно расскажет обо всем.

— Это личный советник Фалаха, он что угодно расскажет, только чтобы оправдать своего господина.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с ним, сынок, пожалуйста, а верить или нет — тебе решать. Так не может продолжаться вечно. Вы родные братья, хватит враждовать друг с другом, пора уже забыть все старые обиды и жить настоящим.

— Хорошо… Я поговорю с ним... Только ради тебя, мама… — тяжело вздохнул молодой человек.

— А знаешь что? Приходи вечером ко мне, поговорим, расскажешь, как прошла твоя поездка. И вообще, я слышала, что у тебя с женой романтические отношения, это очень приятная новость для меня, сынок, — шейха Фатма заметно повеселела, обрадовавшись уступчивости Салеха. — А сейчас я пойду, у меня дела. — И, поцеловав сына в лоб, отправилась в свои покои.

Глава 6

Ночь была настолько темной, жуткой и пугающей, что хоть глаз выколи. Ни луны, ни одной звезды на небе, как будто все накрыли черным покрывалом… совсем ничего. Эми много ночей провела в пустыне во время многодневных переходов, но, пожалуй, еще ни разу не видела такой мрачной, темной ночи. Было больно, обидно, жутко, но не страшно, пока тяжелая и крепкая рука Хамида прижимала ее к своему каменному телу, защищая от всех врагов на свете, и под собой она ощущала, как передвигаются сильные мышцы его огромного коня. Они неслись с той максимальной скоростью, на которую только был способен мощный конь, побывавший в своей жизни во многих самых невероятных скачках, много раз спасавший от смерти своего бесстрашного хозяина и ни разу еще не подводивший его. Казалось, он видел сквозь тьму, и они, не касаясь земли, перемещались над бескрайними песками.

Отовсюду раздавались дикое ржание лошадей, крики людей, бешеный свист, выстрелы то там, то тут и скрежет сабель друг об друга, но с каждой секундой, отделяющей их от этого ужасного места, шум становился тише и глуше. Это не могло не радовать — значит, им удалось вырваться, значит, они спасены. Эми не сомневалась, что пока Хамид рядом, с ней ничего не случится, не может случиться. Потому что не зря Фалах доверял ему как самому себе: он был слишком надежным, сильным, уверенным, огромным как скала, способным взять на себя всю опасность и защитить от любого врага.

Во всем теле была адская боль, которую она с трудом терпела, стиснув зубы, но чем крепче он прижимал ее к себе, тем спокойней ей становилось. Потому что понимала: если бы он не спас ее, рискуя жизнью, еще неизвестно, чем это все закончилось бы…

Воспоминания как стая жутких ворон кружились в истощенном сознании девушки и мысленно снова и снова возвращали ее назад… в спокойный тихий аль-шамийский вечер, который не предвещал ничего страшного и необычного, обещал быть таким же тихим и спокойным, как и миллионы других вечеров за многие века своего существования…

Разведка донесла, что с северо-востока к городу приближается небольшой вооруженный отряд. Хамид решил не рисковать и потому, оставив четырех воинов сторожить Эмилию, сам решил отправиться навстречу отряду, чтобы не впустить его в город, уничтожить на подступах. Но было не ясно, что это за люди: могли оказаться и случайно забредшими войсками соседнего халифата Румайдан, чья принцесса была женой эмира и с которой у Хафрака не было никаких проблем.

Перед тем как отправиться в путь, Хамид постучался к Эми. Ей было странным увидеть его возле своего дома: за три месяца своего пребывания здесь он ни разу не попадался ей на глаза, а после того памятного дня больше его не видела…

— Закрой наглухо входную дверь и ставни на окнах и затуши лампы по всему дому. — Она поежилась: его уверенный взгляд как будто видел насквозь.

— Почему? Что-то случилось? — Эми насторожилась. Любой мужчина знал, что все женщины боятся темноты, и должно было случиться что-то экстраординарное, чтобы он попросил об этом… это показалось странным.

— Ничего. Просто так надо. Только сегодня, — произнес как всегда спокойным тоном. Казалось, что ничто на свете не способно вывести его из себя.

— Хорошо. Я сделаю это, — как-то неуверенно ответила девушка.

— Где твоя прислуга?

— Трое девушек в доме, а четвертая попросилась во дворец помочь подруге-швее дошить платье своей госпожи, — подробно рассказала Эми, хотя и сама не знала, почему это сделала.

— Эта которая из них? Та, что тихоня?

— Да, — еще больше удивилась девушка, не понимая, почему она обсуждает с ним свою прислугу.

— Закрой эту дверь, — он коснулся рукой входной двери. — И запомни: никому ее не открывай, ты слышишь, никому, кто бы ни был за дверью.

— Хорошо, — едва заметно шепнула Эми.

— Закрой сейчас же... при мне… и все ставни… и свет затуши, а лучше сразу ложись спать. — И он остался стоять за дверью, пока не убедился в том, что она закрыла дверь на засов.

Эми вместе со служанками сразу же закрыли все ставни на окнах, затушили все лампы

По входной двери настойчиво стучали. Но Хамид сказал не открывать никому. Осторожно подойдя к двери, прислушалась. За ней раздавался голос ее четвертой служанки, она просила впустить ее. Простояв в раздумье несколько минут, Эми все-таки решилась открыть на секундочку дверь, чтобы впустить служанку, считая, что ничего страшного за это время не сможет произойти. Она не сможет оставить ее ночевать на улице, да и дом, как всегда, охраняют воины, вооруженные до зубов.

Между тем служанка все настойчивей колотила по двери и умоляла впустить ее, объясняя это тем, что она боится оставаться ночью в темноте одна. Эми попросила перестать колотить по двери, пообещав открыть дверь. Спустя несколько секунд она подняла тяжелый засов и отворила дверь. В эту секунду она увидела тела своих стражников перед дверью, в крови, там же лежало и бездыханное тело служанки… Не успела она опомниться, как несколько мужчин с закрытыми лицами ворвались в дом и схватили ее, прижали какую-то тряпку к лицу и набросили на голову мешок… а спустя мгновение она как будто провалилась во мрак...

* * *

Тьма была густой, как деготь, и пахла гнилой соломой и застарелым страхом. Сознание возвращалось к Эмилии медленно, через тягучую, липкую боль, которая пульсировала в висках в такт биению сердца. Она попыталась шевельнуться, но тело не слушалось, оно казалось чужим, разбитым на тысячи осколков. Каждое движение головы вызывало тошноту, а в горле будто застрял раскаленный песок. Прошло немало времени, прежде чем комната перестала кружиться и постепенно стали проявляться ее очертания. Она лежала на сене в углу какого-то заброшенного строения с каменными стенами. Напротив, на противоположной стене, горел факел, блики огня которого плясали на покрытых пылью и паутиной стенах зловещими тенями. Она моргнула, стряхивая оцепенение, но жестокая реальность никуда не исчезла.

Сквозь звон в ушах услышала шорох — тяжелый, уверенный. Чья-то тень отделилась от стены.

— Очнулась? Вот и славно…

Над ней, заслоняя скудный свет, возвышался мужчина в темных одеждах, с куфией на голове, лица которого она не смогла разглядеть против света, и внимательно рассматривал ее. Он опустился на корточки, и Эми ощутила запах пыли, табака и чужой, хищной силы. Его пальцы, грубые и мозолистые, впились в её подбородок, выламывая сустав, заставляя смотреть в глаза, полные мерзкого торжества. Кожа под его ногтями заныла, подбородок хрустнул. Он поворачивал её голову из стороны в сторону, как торговец на рынке, осматривающий сомнительный товар.

— Хмм... Знакомое лицо… — он мерзко оскалился, и это была не улыбка, а гримаса зверя. — Я узнал тебя сразу. Ты — та самая девка из каравана, что прибилась после бури.

— Кто вы?.. — голос Эми сорвался на сип. — Зачем… это?

— Кто я? — он торжествующе рассмеялся. — Я — твой кошмар, который Фалах недооценил. Лежи и не рыпайся, сучка. Твой эмир сделал меня посмешищем, вышвырнул из своих земель как безродного пса, не взяв ни единого реала выкупа. Он думал, что шейх Зияд проглотит это унижение? Нет… за каждый неверный шаг он заплатит твоими слезами.

Эмилия попыталась оттолкнуть его, подняться на ноги, но он придавил её к полу всем своим весом. Запах пота, табака и немытого тела обрушился на неё, вызывая спазмы в желудке.

— Золотая девочка… Из-за которой эмир Хафрака потерял и честь, и покой. Значит, он спрятал тебя здесь, в Аль-Шамии? — Его ладонь — тяжелая, грязная — легла ей на живот, и Эми замерла от ужаса. — Думал, я не найду, но он ошибся. И вдвойне ошибся, если думал, что я позволю его выродку увидеть свет.

Он сжал пальцы на её животе, и Эми захлебнулась криком. Каждая клетка её тела закричала о защите того, кто еще не родился, кто был единственной нитью, связывающей её с жизнью.

— Умоляю вас… Не надо... — взмолилась она, и слезы, горячие и горькие, обожгли щеки. — Ребенок… он ни в чем не виноват перед вами! В вас есть хоть что-то святое?!

— Святое? — Зияд снова оскалился. — В Мухсине свята только месть.

— Лучше сразу убейте… Я все равно не буду жить после этого...

— Не-ет… Ты мне живая нужна. Ты мой главный козырь. Фалах пойдет за тобой в самый ад, а там я его встречу. Но тебя он не получит… — он, довольный, расхохотался. — Тебя заказал мой клиент, он скоро будет здесь. Моя задача — доставить товар, но его неприкосновенность я не обещал.

С диким треском он рванул вырез её платья. Ткань, еще хранившая аромат благовоний дворца, разлетелась, обнажив её хрупкие плечи и грудь. На фоне его смуглой, заскорузлой кожи она казалась алебастровой статуэткой, которую вознамерились разбить вдребезги. Увидев этот контраст, Зияд зарычал, как голодный хищник, почуявший кровь. Его глаза налились темным, животным блеском.

— У тебя же есть мать… сестры… — взмолилась Эми. — Тебе не жаль даже сестру? Ведь ей придется платить за твои грехи!

— Плевать! — он смачно сплюнул, и в его глазах не осталось ничего, кроме похоти и ненависти. — Пусть платит!

В этот миг в Эмилии проснулось нечто первобытное. Наплевав на адскую боль в голове, на жажду, от которой темнело в глазах, она впилась ногтями в его лицо, пытаясь вырвать ему глаза, защитить свою честь. Но ответ был мгновенным и страшным. Удар наотмашь оглушил её. Искры брызнули из глаз, во рту разлился медный вкус крови. Еще удар — и реальность рассыпалась.

— Тварь… — прошипел он ей в самое ухо. — Я сказал: не двигайся!

Он схватил её за запястья, и Эми почувствовала холодную кожу ремня. Он связал её руки над головой и, рывком подтащив к стене,

— Ты же не зверь… — прошептала она сквозь разбитые губы. — Неужели честь мужчины можно вернуть, втоптав в грязь женщину?

— Это — начало его конца! — прорычал он. — Пусть Фалах знает, что, пока он разыгрывает благородство, его женщину топчет тот, кого он унизил. Пусть мучается. Я заберу у него всё: его земли, его море, его гордость. Хафрак будет моим, а ты… ты станешь тем клеймом, которое он никогда не сможет смыть!

Боль была такой силы, что мир перестал существовать. Эмилия закинула голову назад, её тело выгнулось дугой, а из груди вырвался истошный, нечеловеческий крик, который тут же захлебнулся в тяжелом дыхании насильника. Зияд вдалбливался в неё с яростью воина, штурмующего крепость, не зная жалости, не зная меры. Он рычал, впивался зубами в её плечо, оставляя багровые следы. Эмилия зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги. Она пыталась уйти в себя, спрятаться в той глубине души, куда он не мог дотянуться, но физическая боль возвращала её назад, в этот затхлый ад. Время остановилось. Каждый его толчок был ударом молота по её сердцу. Она чувствовала, как внутри неё умирает надежда, как свет, который она так берегла, гаснет под этой грязной, животной массой.

— Что, замолчала? — хрипел он, задыхаясь от возбуждения. — Кричи! Зови своего эмира! Это меня здорово заводит!

Но Эмилия молчала. Она лишь закусила губу в кровь, глядя в потолок остекленевшими глазами. Между ног полыхал костер, тело превратилось в одну зияющую рану, а запястья, стянутые ремнем, онемели. Ей казалось, что эта экзекуция будет длиться вечно, что она навсегда останется здесь, на этом грязном сене, оскверненная и растоптанная. Когда он наконец отстранился, тяжело дыша и поправляя одежду, девушка не шевелилась. Она свернулась калачиком настолько, насколько позволяли путы на руках, и лежала, а её пустой взгляд был устремлен в никуда.

— А ты ничего… — Зияд мерзко цокнул языком, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Теперь ясно, почему Фалах так дрожал над тобой. Мы еще покувыркаемся... перед тем как я передам тебя заказчику… если от тебя что-то останется. — Громкий хохот ударил по ушам.

Он ушел, гремя засовом, оставив её в тишине, нарушаемой только её прерывистым, судорожным дыханием. Эмилия закрыла глаза. Она была в аду. И этот ад только начинался.

Эми не знала, как долго пролежала связанная. Руки затекли. Голова гудела. Время остановилось. Мучитель снова стоял над ней и, мерзко улыбаясь, стал спускать штаны. Вдруг ей послышались где-то совсем рядом звуки возни. Правда, она не была уверена, что это ей не показалось, но звуки снова повторились... Почему-то какая-то необъяснимая надежда вдруг появилась в сердце, надежда на спасение… хотя кто мог прийти ее спасать? Стражники были убиты. Никто не знал о ее местонахождении, она и сама не знала, где находится. Девушка мгновенно подняла глаза на своего мучителя, который, мыча от удовольствия, шарил потными руками по ее телу и никак не реагировал. Но вот шум снова повторился… Сердце стало бешено колотиться, дыхание участилось от непонятного предчувствия, от надежды на спасение, от желания жить.

Схватившись за ее колени, попытался раздвинуть их в стороны и уже собирался навалиться на нее. Вскрикнув, из последних сил она стала брыкаться, визжать, не обращая внимания на его удары. Вдруг откуда-то из-за стены раздались громкие быстрые шаги, уже совсем близко… и из темноты появилась огромная, до боли знакомая фигура… и каким бы нереальным он ни казался, но это был Хамид... Их глаза встретились… От неожиданности у девушки перехватило дыхание, она стала громче кричать, привлекая все внимание зверя на себя.

Лицо мужчины перекосилось от злости. В глазах потемнело от картины, представшей перед ним. Сжав зубы до скрипа, он рванул вперед. Но мучитель, как хищник на охоте, как будто учуял опасность и, сразу замерев, повернул голову в сторону. В этот миг получил огромным кулаком в лицо. Вскрикнув, отлетел в другой угол комнаты и грузно шмякнулся об пол. Слезы брызнули из глаз при виде этого великана, который, несмотря на смертельную опасность, грозившую ему, пришел ее спасать… Он был весь израненный, рубашка в крови, но девушка, вспомнив, что лежит в рванье, выставив свое поруганное тело напоказ, опустила глаза и смущенно свела затекшие ноги вместе, но он не смотрел на нее. Его бешеный взгляд был устремлен в другую сторону.

Через секунду снова жестокий удар в лицо, а потом — еще и еще… Там, где совсем недавно было лицо молодого мужчины, теперь красовалось кровавое месиво… Мучитель лежал на спине, корчась от боли, его спущенные штаны болтались на коленях, выставив на всеобщее обозрение уже заметно сморщенные причиндалы, и громко стонал. Хамид несколько секунд смотрел на него, возвышаясь над ним огромной скалой.

— Пес смердящий… Все с бабами воюешь? Никак не успокоишься? — Затем схватил его за причиндалы и взмахнул саблей… Кровь брызнула фонтаном и окрасила пол, а душераздирающий крик мужчины разрезал тишину ночи… Брезгливо поморщившись, он швырнул окровавленный кусок мужской плоти в корчившегося от боли и истекающего кровью мужчину и сплюнул.

— Как ты? — в двух шагах он оказался возле Эми. И увидев избитую, истерзанную девушку, сжавшуюся в комок, смущающуюся своей наготы, грубо выругался сквозь зубы… и, быстро разрезав ремни на руках, крепко прижал к себе.

— Хабибти… хабибти, — едва слышно шептал он, целуя ее в голову.

По шуму, доносившемуся с улицы, стало ясно, что там шла настоящая битва, и надо было спешить. Она попыталась пошевелиться, обнять за плечи своего спасителя, поблагодарить, но затекшие руки безжизненно висели вдоль тела как плети. Да и тело, крепко прижатое к нему, почти как чужое, совсем не слушалось. От бессилия слезы снова потекли из глаз… а опухшие губы в кровоподтеках едва слышно прошептали:

— Воды…

— Сейчас, хабибти… Сейчас... — Мужчина быстро достал из кармана небольшой дорожный бурдюк с водой и, все еще прижимая ее к себе, осторожно поднес горлышко к истерзанным губам и напоил ее.

— Хамид… Хамид… — прошептала Эми, желая поблагодарить его, но не смогла произнести ни слова, только полными слез глазами смотрела на своего спасителя…

— Моя вина… Никогда не прощу… — процедил он сквозь зубы и, не обращая внимания на ее наготу, так же осторожно взял ее на руки и поднялся.

Девушка крикнула

— Не смотри туда… Тебе незачем это видеть. — Хамид резко прижал ее лицом к своей груди и быстро шагнул в темноту.

Крепко прижимая к себе ослабевшее тело девушки настолько, что отчетливо чувствовал, как стучит ее сердце, он спустился по каменным ступеням вниз и, перешагивая через трупы воинов-мухсинов, которыми был усеян весь пол, вышел в черноту ночи. Отовсюду доносились крики людей, стоны, выстрелы, ржание лошадей, удары сабель, лязг металла… а вокруг беспросветная темень. Оставалось только догадываться, как в такой темноте воины могли видеть друг друга и не спутать случайно своего товарища с врагом.

Хамид негромко свистнул, и спустя секунды его конь, как черный демон, появился из темноты. Мужчина быстро усадил на него обессилевшую девушку и, перекинувшись парой фраз с кем-то из мужчин, которых Эми не смогла разглядеть в темноте, вскочил в седло. Быстро обняв ее за талию, прижал к себе и пришпорил коня.

— Хамид… Хамид… Ты в порядке? — Эми серьезно забеспокоилась, пыталась разглядеть его лицо, но во мраке ночи это было почти невозможно сделать.

Ни луна, ни звезды не освещали ночного неба — очевидно, оно было затянуто тучами, хотя днем все было как обычно: светило солнце и ни одно легкое облачко не омрачало ясного голубого неба.

— Почему ты молчишь? Хамид… — почти крикнула девушка, чувствуя, как рука мужчины, удерживающая ее за талию, заметно ослабла. Он уже не так уверенно держался в седле. Огромное сильное тело все чаще опасно качалось из стороны в сторону, словно мужчина из последних сил цеплялся за сознание, ускользающее от него вместе с кровью. С каждым мгновением становилось все очевиднее — силы стремительно покидают его. А потом он вдруг тяжело навалился ей на спину всей своей массой, обжигая дыханием шею.

— Хамид… — испуганно позвала девушка, стараясь перекричать свист ветра. — Хамид, ты слышишь меня?

Но в ответ — ничего. Ни слова. Ни движения. Только тяжелое хриплое дыхание, становившееся все слабее. Внутри все похолодело от страха. Возможно, он уже потерял сознание… а может, был на грани. Еще немного — и просто рухнет под копыта коня в эти бескрайние равнодушные пески. Этого нельзя было допустить. Резко перехватив поводья из его ослабевших рук, Эми натянула их на себя, заставляя измученного коня остановиться. Животное тревожно захрапело и встало, тяжело раздувая бока после безумной скачки.

Девушка давно потеряла ощущение времени. Ей казалось, будто они мчатся сквозь пустыню целую вечность — час, два, три… а может, и больше. Ночь смешалась с болью, страхом и бесконечным шорохом песка под копытами. Она уже совершенно не понимала, где находится и как далеко они успели уйти. Но сейчас это не имело значения. Главным было одно — удержать Хамида. Не дать ему умереть. Помочь спешиться. Привести в чувство. Заставить остаться здесь… не дать уйти.

— Хамид… очнись... пожалуйста, очнись… Хамид… — громко кричала Эми, хлопая его по ноге, по руке, по лицу, не в силах пошевелиться под его тяжестью, пока наконец он не замычал, приходя в себя, и немного отстранился.

— Хамид… как ты? Говори, не молчи… Не молчи, пожалуйста.

— Хорошо, — буркнул он.

— Ты сможешь спуститься? — она повернула к нему голову. — Я тебе помогу, но я не смогу без твоей помощи… Ты слышишь?

— Да…

Оставив его в седле, Эми быстро спустилась. Но стоило ей оказаться на ногах, как сразу закружилась голова, а тело напомнило о себе одной сплошной раной и грозилось рассыпаться по частям. Времени раскисать не было совсем… не сейчас… Несколько раз глубоко вдохнув, постаралась собрать себя и, подойдя к коню сбоку, протянула к мужчине руки.

— Давай, спускайся, я поддержу тебя, — почти ласково проговорила девушка.

— Все хорошо… Уйди. — И, отстранив ее рукой, спустился на землю, но не смог удержаться на ногах, свалился и скатился по склону к подножию бархана.

— Хамид… Хамид… — в кромешной тьме девушка на ощупь спустилась следом и, ориентируясь на едва уловимый хрип, нащупала его. Мужчина лежал на животе, уткнувшись лицом в песок. Быстро повернув голову в сторону, чтобы он не задохнулся, ладонями протерла лицо.

— Ты меня слышишь? Хамид…

— Да... Я в порядке, — прохрипел он.

Когда пальцы Эмилии коснулись его спины, из её груди вырвался невольный сдавленный вскрик. Под ладонью была не кожа, а горячее пульсирующее месиво. Рубашка превратилась в жалкие, впитавшиеся в плоть ошметки, перемешанные с забившимся в раны песком и пылью пустыни. Кровь — густая, темная — продолжала толчками уходить в сухую землю, которая жадно впитывала жизнь ее единственного защитника.

«Останови это... Господи, останови...» — билось в голове набатом. Но как? В этой бесконечной пустоте, где нет ничего, кроме тьмы и ветра, она была безоружна перед лицом смерти. Промыть? Перевязать? Вся его спина была одной сплошной кровоточащей брешью. Дрожащими руками она схватилась за подол своего платья, пытаясь оторвать хоть полоску ткани, но шелк лишь беспощадно резал пальцы. Сабля — пронеслось в голове… его сабля... на ремне... Там, где всегда висела сабля, нащупала разорванные петли — очевидно, ножны сорвало под его тяжестью при падении. Отчаяние накатывало тяжелыми волнами, утягивая в темную бездну страха и бессилия… но она упрямо цеплялась за остатки надежды, не позволяя себе опустить руки.

Пригнувшись, впилась зубами в край ткани. В ту же секунду резкий приторно-железный запах крови ударил в ноздри, вызывая мучительный рвотный спазм. Голова закружилась, мир на мгновение погас. Сдерживая подступающую к горлу рвоту, дрожа всем телом, она снова и снова рвала ткань зубами, пока наконец не оторвала длинный лоскут. Пальцы дрожали так сильно, что почти не слушались. Боясь причинить ему еще большую боль, Эми осторожно накрыла тканью его изуродованную спину. Тотчас раздался едва слышный надрывный стон.

— Потерпи, родной… пожалуйста… Я хочу остановить кровь… — прошептала, едва сдерживая слезы.

— Не надо… — прохрипел он едва слышно. — Помоги мне… перевернуться…

— Тебе нельзя на спину… там… там раны… надо перевязать…

— Я сказал… нет… — слова прозвучали глухо, сквозь зубы.

Хрипло зарычав от боли, он напряг ослабевшее тело и, собрав остатки сил, все-таки перевернулся на спину. По ночной тишине прокатился тяжелый приглушенный стон, от которого у нее сжалось сердце. Потом он затих. Только его прерывистое мучительно тяжелое дыхание нарушало безмолвие пустыни.

И словно сама природа сжалилась над ними — в

— Хамид… Как ты? Скажи что-нибудь, — прошептала Эми, коснувшись его плеча и лихорадочно разглядывая лицо, испугавшись затянувшейся тишины.

Наконец он открыл глаза, устремив на нее долгий задумчивый взгляд. Он всегда был немногословным и мрачным, но если раньше это казалось естественным, то сейчас его молчание только пугало ее.

— Не молчи… пожалуйста… Хамид…

— Все хорошо… — и грустно улыбнулся.

Слезы медленно текли по щекам, но она держалась, чтобы скрыть от него, насколько он был плох, чтобы не опускались руки, чтобы боролся за жизнь… Совершенно забыв при этом, что сама держалась с трудом, а какая-то резкая острая боль ниже пояса все больше давала о себе знать и до ужаса пугала ее, но она старалась сейчас не думать об этом. Она достала из его кармана бурдюк с водой и, сорвав очередной лоскуток с остатков своего подола, промокнула его и стала нежно протирать его покрытое песком и кровью лицо. Из уголка губ вытекала кровь… Эми никогда не всматривалась в его лицо, но сейчас, когда силы покинули его, оно разгладилось — вечно мрачное, напряженное выражение уступило место умиротворенному… Он оказался совсем еще молодым мужчиной.

— Не трать зря воду… — выдавил он сквозь боль и, с трудом протянув к ней руку, крепко сжал тонкое запястье. Кровь сильнее хлынула из его рта, темная в серебристом свете луны. — Она тебе еще будет нужна…

— Нам… — голос Эми предательски дрогнул. Огромный ком подкатил к горлу, не давая ни вдохнуть, ни произнести слова. — Нам двоим, слышишь? Тебе и мне…

Глаза наполнились слезами, но она упрямо смотрела на него, словно одной только силой своей воли пыталась удержать его рядом, не дать уйти туда, откуда не возвращаются. Несколько мучительно долгих секунд он молчал, тяжело дыша, а потом едва заметно сжал ее руку сильнее.

— Хорошо… — хрипло согласился он, с трудом разлепив пересохшие губы. — Только… незачем зря тратить ее…

И даже сейчас, истекая кровью и балансируя на грани смерти, он думал не о себе. От этого стало еще больнее.

— Нас ведь найдут? Мы же не потерялись? — с надеждой в голосе спросила она.

— Найдут… Ты не бойся, — и снова грустно улыбнулся.

— С тобой я ничего не боюсь.

— Там в мешке одежда, под седлом. Оденься. Не надо им видеть тебя такой. — Только сейчас Эми заметила, что сидит перед ним в разорванном платье, почти нагая, но впервые ей было все равно.

— Я сделаю всё, что скажешь.

— А после… — он сделал паузу. — Ты не уходи далеко. Будь рядом с конем. Мои люди найдут тебя. Ничего не бойся… Они скоро придут. Расправятся с мухсинами... и придут.

— Спасибо тебе, Хамид… Спасибо… Я никогда не забуду всё, что ты сделал для меня.

— Только дождись моих людей… Слышишь? Твой бывший… ищет тебя.

— Стив? А он откуда взялся?

— Ко мне попало письмо… Это он заплатил за твое похищение.

— Что? Кому? Наследному принцу Мухсина?

— Этот пес мухсинский — грязная скотина. Похищал и продавал людей… Хмм… Больше не будет… Давно хотел с ним расправиться.

— А ведь он так и сказал, что у него уже есть покупатель на меня, — растерянно произнесла Эми, шокированная тем, что Стив еще не отказался от идеи наложить руки на ее наследство. — Неужели это и правда Стив?

— Встреча была назначена там... в старом форте. Прости, я слишком поздно узнал.

— Ну что ты? К счастью, вы успели вовремя. Я бы не дала и гроша за свою жизнь, если бы снова попала в руки Стива.

— Это я виноват. Зря не убил его тогда…

— Когда?

— В Эр-Рияде… Когда этот слизняк ударил тебя, — с трудом выговорил он. — Жалко стало его бабу… любила его сильно… потому не убил…

— Ты был там? Ты всё видел?

— Да.

— Это ты меня вынес из дома?

— Да.

— Я всегда подозревала, что это ты меня выкрал, но не была уверена. А где ты был все эти долгие дни пути? Почему появился только у стен Хафрака?

— Держался на расстоянии… с группой. Чтобы прикрыть вас на случай погони.

— Ты спас меня тогда, вырвав из рук этого садиста. Ты даже не представляешь себе, что меня ожидало, останься я там еще хоть на один день. — Взяв его большую ладонь в свои руки, девушка поднесла её к губам. Он не сопротивлялся, а кончиками пальцев стал трогать ее губы, лицо. — Ты столько раз спасал меня… Хамид… Спасибо тебе…

— Как ты оказалась в руках мухсинов? Твой дом как крепость. Невозможно взломать.

— Это я виновата. Мне пришлось открыть дверь. Одна из моих служанок оказалась на улице, я не могла оставить ее там.

— Тихая, худая, с родинкой на щеке? — скорее утвердительно произнес он.

— Да… она… — удивилась девушка. — Но откуда ты знаешь, что это она?

— Были подозрения. Я наблюдал за ней. Теперь всё сошлось. Она не случайно с тобой. Поставили за тобой следить. А если ее убрали, значит, стала ненужна… Знают, что ты не вернешься...

Эми замерла на мгновенье. Вот кто следил за ней. Значит, это она передала полуобгоревшее письмо Фалаху. Значит, он ее приставил к ней? А может, и не он. Вполне может быть, что письмо он получил через третьи руки.

— Когда я открыла дверь, она была уже мертва.

— Значит, мои люди тоже мертвы, иначе ты не была бы здесь.

— Да… Они тоже убиты.

— Зияд хорошо подготовился. У него были большие планы. Давно их вынашивал, но жадность подвела его.

— Я знаю… Если бы ты не остановил его, еще не известно, чем бы это всё закончилось. Что бы было со мной, со всеми нами.

— Не говори ничего. Его настигла божья кара. И вот еще что... там под седлом конверт, передай его эмиру… Это очень важно...

— Но как...? — не успела договорить.

Он снова закашлялся. Глухо, надрывно, с каким-то страшным хрипом, разрывающим грудь. Кровь опять хлынула изо рта — густая, темная, она текла по губам, по подбородку, впитывалась в бороду и капала на песок. Казалось, ей не будет конца. Эми с ужасом

— Я всё сделаю, родной… всё, что скажешь… всё, что захочешь… Ты только скажи… — шептала она сквозь слезы, судорожно сжимая его руку.

Но ему становилось хуже. С каждой минутой хуже. И нервы не выдержали.

— Хамид… милый… прости меня… пожалуйста… прости, если сможешь… — громко разрыдалась она, уже не пытаясь сдерживаться. — Прости за всё… Если бы не я, ты бы сейчас не умирал… всё из-за меня… Господи… если бы я только могла поменяться с тобой местами… если бы только могла…

Она уткнулась лицом ему в грудь, захлебываясь рыданиями, чувствуя под щекой его тяжелое дыхание.

— Не надо… плакать… — с трудом выдохнул он.

— Я бы сделала это… слышишь? Сделала бы не раздумывая… Я бы забрала всю твою боль себе… только бы ты жил… Я бы всё отдала, лишь бы искупить эту вину… Прости меня… прости…

— Ты здесь… ни при чем… — голос становился всё слабее, тише. — У каждого… свой час… Значит… мой уже пришел…

— Не говори так… пожалуйста… — она отчаянно замотала головой, будто могла не пустить к нему саму смерть. — Не пришел… слышишь?.. Совсем не пришел… Ты будешь жить… Я знаю… Я не дам тебе уйти… не дам…

— Не плачь…

Он с огромным трудом поднял ослабевшую руку и попытался положить ей на спину, чтобы поддержать ее, успокоить. Но сил уже не осталось. Рука бессильно дрогнула и замерла. Только глаза — грустные, уставшие, уже тускнеющие — продолжали смотреть на нее с какой-то тихой нежностью.

— Миленький… потерпи еще немного… пожалуйста… — шептала она, гладя его лицо дрожащими пальцами. — Ты же сильный… Я знаю… Ты самый сильный среди всех мужчин Хафрака…

Его плотно сжатые губы едва заметно дрогнули в слабой, печальной улыбке. И в ту же секунду кровь снова прорвалась наружу.

— Хамид… ты правда самый лучший… — всхлипнула Эми, осторожно стирая кровь с его бороды, в которой она уже начала запекаться темными сгустками. — Скоро… совсем скоро придут наши воины… и мы вернемся домой… в Аль-Шамию… Потерпи еще немного… пожалуйста…

Он долго молчал, глядя куда-то мимо нее — в предрассветное небо, раскинувшееся над пустыней. А потом едва слышно прошептал:

— Я уже дома…

— Хамид… родной… ну что ты такое говоришь?.. — испуганно прошептала она, решив, что он начинает бредить.

Но он медленно качнул головой.

— Всё верно… Пустыня — моя родина… Здесь мой дом… Здесь я родился… давно… когда отец и мать кочевали с караваном… а мама носила меня под сердцем…

Он тяжело вдохнул, прикрыв глаза.

— И теперь… спустя тридцать лет… я вернулся назад… домой…

Первые лучи солнца медленно поднялись из-за горизонта и робко коснулись остывших за ночь песков. Пустыня, еще мгновение назад утопавшая в серо-синем полумраке, начала оживать под мягким золотистым светом. Барханы тянулись до самого горизонта, переливаясь нежными оттенками янтаря и меди, словно бескрайнее море, застывшее в вечности. Воздух был удивительно тихим и прозрачным. Ни шороха, ни крика птиц, ни дуновения ветра… только бесконечный покой, от которого становилось тревожно. Конь мирно бродил неподалеку, лениво перебирая мордой редкие сухие кусты, и время от времени тихо фыркал, нарушая эту гнетущую тишину.

Эми сидела неподвижно, обхватив себя руками, и изо всех сил старалась справиться с подступающим отчаянием. Сердце болезненно сжималось от страха за Хамида. Она напряженно вслушивалась в тишину, ловя каждый звук, каждый шорох, отчаянно надеясь услышать далекое ржание лошадей, голоса воинов, свист… хоть что-нибудь, что означало бы спасение. Господи… только бы их нашли… только бы успели… Только бы Хамид дождался…

— А теперь уходи, — с трудом произнес мужчина, подняв глаза к небу. — Дай мне уйти спокойно…

— Я никуда не уйду, ты не сможешь меня заставить, — твердо сказала девушка, поглаживая его волосы и заправляя за ухо... Слезы ручьями текли из глаз, но она давно уже не обращала на них внимания. — И тебе не дам уйти… Ты слышишь… Ты никуда не уйдешь… Не уйдешь…

— Я сказал: уходи… — жестче выговорил он и, схватив ее за руку, сжал, насколько хватало сил, и оттолкнул от себя. — Женщина… В смерти нет ничего красивого. Ты юная и нежная… Тебе незачем это видеть… Ну… Иди...

— Ты единственный, кто у меня остался… Кроме тебя никого больше нет… Ты слышишь, совсем никого не осталось… Не бросай и ты меня… пожалуйста…

— Иди… ты устала… ты не будешь одна… тебя скоро найдут… не бойся...

— Умоляю тебя… не уходи, — с трудом выговаривала девушка, захлебываясь от рыданий. — Если и ты меня покинешь, я не выдержу… я больше не выдержу... не смогу больше… пожалуйста...

— Ты не одна, — прохрипел мужчина, и ручеек крови опять потек изо рта. — Он любит тебя.

— Не надо, Хамид… не надо об этом… Не напоминай… Даже слышать о нем не хочу.

— Он правда любит…

— Не надо меня успокаивать… Мы оба с тобой знаем, что у него уже другая… Ему не до меня… иначе сейчас я не была бы здесь…

— Нет… Всё не так… Он придет за тобой… За вами… — его глаза опустились ей на живот.

Мужчина закашлялся, кровь снова пошла изо рта, он задыхался.

— Я сейчас… потерпи, родной… Я сейчас. — Эми осторожно приподняла его голову и быстро присыпала под нее приличную горку песка. Он всё еще тяжело дышал, выдыхая алую кровь изо рта, но, к счастью, перестал задыхаться.

Лицо его было совсем бледным и усталым. Эми видела, что мужчина чувствует свой близкий конец, и чтобы хоть немного взбодрить и поднять его дух, улыбаясь сквозь слезы, осторожно запустила пальцы в его черные как смоль, густые волосы и заправила назад, открыв высокий чистый лоб:

— Ты самый красивый мужчина в Аль-Шамии… Все женщины сохнут по тебе… Да-да, и не спорь со мной… — Затем снова сорвала еще один лоскут со своего подола и снова, смочив его, всё так же улыбаясь, осторожно протерла его лицо.

— И вообще, хватит уже ходить холостым, пора прекращать с одинокой жизнью, пора тебе создавать семью. Как только встанешь на ноги, сразу найдем тебе самую красивую девушку… В этом городе много красавиц, и женим тебя. — А он неотрывно смотрел на нее грустными глазами. — Я сама лично займусь этим... Ну что, договорились? — она изо всех сил старалась казаться бодрой, а он всё так же молчал, не отрывая взгляда. — Значит, договорились, — обливаясь слезами,

— Хабибти… ты знаешь, что кроме тебя мне не нужен никто… только ты, — выдавил он наконец, собрав последние остатки сил. — И если я перед лицом смерти жалею о чем-то, то только о том, что не сделал тебя своей... Не увез отсюда… далеко… туда, где бы не было никого, кроме нас с тобой, только ты и я…

— Ну что ты такое говоришь?

— Я знаю… нам с тобой было бы хорошо вдвоем.

— Хамид… милый...

— Я верю, что мы с тобой встретимся… в другой жизни… обязательно встретимся… и будем вместе… Тогда уже никто и никогда не сможет разлучить нас… И ради этого… я готов хоть сто раз умереть…

Сердце Эми болезненно сжалось, словно чья-то беспощадная рука сдавила его изнутри. Невозможно… невыносимо было смотреть, как этот огромный, несокрушимый мужчина, который всю жизнь казался сотканным из силы и стали, сейчас медленно угасал у нее на глазах. Хамид… Человек, не знавший страха. Человек, который никогда не склонял головы ни перед врагом, ни перед судьбой. Даже перед эмиром он держался с таким достоинством, что вызывал невольное уважение. Он мог в одиночку выйти против целой дюжины вооруженных мужчин и победить. Мог смеяться в лицо смерти. Мог терпеть боль, не издав ни звука. И теперь этот сильный, молодой, красивый мужчина лежал перед ней, истекая кровью, медленно уходя в небытие… спасая ее жизнь. А она… ничего не могла сделать. Совсем ничего. Это чувство беспомощности разрывало душу страшнее любого крика.

Эми медленно приблизилась к нему почти вплотную, словно боялась, что если отстранится хоть на миг — он исчезнет. Дрожащими пальцами коснулась его лица и стала жадно, отчаянно всматриваться в каждую черту, будто пыталась навсегда сохранить его в памяти. Осунувшееся лицо, побледневшие губы, застывшая на ресницах пыль… Жизнь стремительно уходила из него. Только глаза… эти глубокие черные глаза всё еще горели живым светом, неотрывно глядя на нее с такой нежностью, что внутри всё болезненно обрывалось.

Собрав последние силы, он медленно поднял руку и снова сжал ее запястье. Даже в ослабевших пальцах еще чувствовались отголоски той мощи, которая когда-то внушала страх врагам и заставляла других мужчин невольно отступать в сторону. Эми судорожно вдохнула. Кончиками пальцев коснулась его губ — теплых, мягких, обрамленных густой, чуть запущенной бородой, испачканной кровью и песком. А потом, обхватив ладонями его лицо, прижалась губами к его губам. Медленно. Осторожно. Так трепетно, словно боялась причинить ему боль даже этим прощальным поцелуем. В этот поцелуй она вложила всё — свою благодарность, восхищение, нежность, горечь, сожаление… всю боль, которую уже невозможно было выразить словами. За то, что он всегда был рядом. За то, что снова и снова спасал ее. За его молчаливую преданность. За крепкое плечо, подставленное именно тогда, когда рушился весь ее мир. За его грубоватые слова поддержки, за которыми всегда скрывалась забота. За его огромное сердце, способное любить так самоотверженно и тихо.

Когда она подняла глаза, дыхание перехватило. В уголках его глаз блестели слезы. Настоящие. Тяжелые мужские слезы, которых он, возможно, не позволял себе всю жизнь. А на губах застыла едва заметная грустная улыбка. Он любил ее давно. Наверное, с того самого дня, когда хрупкая испуганная девушка с глазами цвета неба появилась рядом с Салехом у старого оазиса... среди песков пустыни. Любил молча. Без надежды. Без права. Пряча это чувство глубоко внутри, словно величайшую тайну своей души. И теперь этот поцелуй — тот, о котором он не смел даже мечтать — стал для него последним даром любимой женщины. Прощальным чудом, которое он навсегда уносил с собой.

Вокруг стояла такая тишина, будто сама пустыня замерла вместе с ними. Ни ветра. Ни шороха. Ни единого звука. Словно сама природа склонила голову, провожая в последний путь одного из достойнейших своих сыновей.

— Я была груба с тобой… — голос Эми дрожал и ломался от слез. — Высокомерна… злилась… оскорбляла тебя… и была уверена, что ты ненавидишь меня так же сильно… Господи… как же мне стыдно…

Она судорожно вдохнула, пытаясь справиться с рыданиями.

— Но ты должен знать… В ту ночь, в пустыне… ты не просто спас меня. Ты удержал меня от пропасти. Не дал сломаться… не дал погибнуть внутри себя. Тогда я впервые поняла, что ты не тот зверь, каким я тебя считала… И что ты никогда не желал мне зла… Я никогда не забуду всего, что ты сделал для меня… никогда…

— Хабибти… — едва слышно сорвалось с его губ.

— Нет… пожалуйста… дай мне договорить… — взмолилась она, крепче сжимая его руку. — В тот день, когда ты признался мне… прости… я ничего не могла изменить. Я слишком сильно любила его… и до сих пор люблю… Несмотря ни на что… Мне не нужен никто другой… Прости меня…

— Не надо… — одними губами прошептал он.

— Но если бы мы встретились при других обстоятельствах… в другом мире… может быть, в другой жизни… — слезы текли по ее лицу бесконечным потоком, — я уверена… я смогла бы полюбить тебя. Смогла бы быть с тобой счастливой… Потому что таких мужчин, как ты… больше не существует…

Его пальцы чуть сильнее сжали ее руку. По смуглой щеке медленно скатилась слеза и затерялась в окровавленной бороде. Он уже не мог говорить. Силы окончательно покинули его. Но глаза… Эти глаза продолжали смотреть на нее с такой бесконечной любовью, без упрека, без боли, словно в них действительно жила целая вселенная.

— Прости меня, Хамид… — зарыдала Эми, вцепившись в его плечи. — Прости… пожалуйста…

Она уткнулась лицом ему в грудь, содрогаясь от рыданий. Каким-то последним нечеловеческим усилием он поднял тяжелую руку и положил ей на спину, пытаясь утешить ее даже сейчас… даже на пороге смерти. Послышался едва уловимый хрип. А спустя мгновение его рука медленно соскользнула вниз… и безжизненно упала на холодный песок пустыни.

Дыхание оборвалось. Мир замер. Раннее утро рождалось медленно, словно боялось потревожить тишину. Пустыня тянулась до самого горизонта — безмолвная, бескрайняя, вечная, залитая бледным светом. В отдалении одинокий конь лениво перебирал копытами, не подозревая, что время для его хозяина уже остановилось. И тогда тишину пустыни разорвал женский крик — отчаянный, надломленный, полный невыносимой боли, что даже ветер на мгновение стих, будто склоняя голову перед чужой утратой.

Глава 7

Поздно вечером усталые и изможденные воины Хамида, те, кому удалось выжить после кровопролитной битвы с людьми Зияда, вернулись назад в Аль-Шамию. Весь день они провели в пустыне

Фалах не находил себе места и напряженно ждал новостей, его нервы уже были на пределе, когда наконец пришла телефонограмма от Муаза с подробным отчетом о последних событиях в Аль-Шамии. Муаз — правая рука Хамида, последний, кто видел его живым, сообщал, что после того, как они расправились с охраной принца Зияда, занявшую первый этаж старого форта, истекающий кровью Хамид, не обращая внимания на протесты боевого друга, кинулся на верхний этаж, где, по их предположениям, находился мухсинский принц с похищенной женщиной, а сам он остался снаружи, прикрывая подступы к форту, пока его командир не вышел с женщиной на руках и не покинул поля битвы. Также он подтвердил, что наследный принц Мухсина мертв, вкратце описав картину его бесславной смерти, увиденную им после боя на верхнем этаже форта.

У Фалаха всё внутри закипело от бессильной ярости и злобы. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы знать, что это значило… за что Хамид расквитался с ним таким образом. Единственное, о чем Фалах жалел, что этот мухсинский пес мертв и он не сможет сам лично разорвать его живого на сотни мелких кусков, чтобы видеть, как он мучается и извивается от боли… и всё равно этого было бы мало за то, что он сделал с его женщиной.

Хамид… Хамид… сколько раз он доказывал свою преданность, верность и надежность. Сколько всего сделал для него и вообще для всего Хафрака… Он был ему ближе всех на свете, даже ближе родного брата… Знал, что в любой момент своей жизни, в любой ситуации мог всегда положиться на него, довериться ему, и теперь Фалах с болью в сердце чувствовал, что какая-то часть его самого умерла вместе с Хамидом... На стол эмира также лег отчет наместника, в котором он сообщал, что вечером того дня получил сообщение о том, что группа вооруженных всадников направляется к городу с северо-запада, и, не теряя времени, отправил свое войско к ним навстречу. Но спустя пару часов пришло новое донесение, что с юга вооруженный отряд приближается к Аль-Шамии, и Хамид выступил со своими воинами на защиту города. То, что было нападение на дом, в котором проживала Эмилия, выяснилось только к утру: были убиты четверо охранников и ее служанка, остальные служанки были заперты в одной комнате. Эмилии не обнаружили в доме. Стало ясно, что целью нападения была только она, наложница эмира, больше никого и ничего не тронули. К утру войско Аль-Шамии вернулось назад, тревога оказалась ложной и никакой опасности для города не представляла. Это был конный караван, который, как оказалось, направлялся в соседний халифат, сбился с пути и по чистой случайности оказался на территории Хафрака. Извинившись, они отправились в обратном направлении.

В сообщении Муаза говорилось, что их отряд столкнулся с вооруженным отрядом, завязался бой. Хамиду удалось поймать одного из них и развязать ему язык. Оказалось, что это воины-мухсины, которые разделились на несколько групп и выманили войска из города, чтобы похитить знаменитую наложницу эмира, которая, возможно, к этому времени уже находилась на пути в заброшенный приграничный форт, где ее ожидал принц Зияд. Надо отдать должное, что мухсины тщательно подготовились к операции, даже повредили линию связи, чтобы отмести любую возможность вызвать подкрепление из соседних провинций. Расправившись с неприятелем, чтобы не терять драгоценного времени, Хамид не вернулся в город за подкреплением, а сразу повел своих людей к старому форту.

Да-а… Зияд хорошо подготовился — мысленно анализировал произошедшие события Фалах, снова перечитав сообщения. Был хорошо осведомлен, знал слабое место, даже о том, что это слабое место в данный момент находилось в Аль-Шамии… Знал, сука, и бил по больному… чтобы уже наверняка... Фалах никогда не сомневался в том, что стояло за атаками мухсинов на приграничные территории Хафрака, и что являлось их конечной целью… Амбициозный, но недалекий принц Зияд, у которого ничего не было, кроме армии, умеющей убивать, хотел поправить свое бедственное финансовое положение за счет захвата процветающего и богатого Хафрака. Ему было жизненно необходимо заставить Фалаха начать войну, чтобы обратиться за помощью к соседним халифатам, которые не отказали бы в помощи пострадавшей стороне, и с их помощью урвать как можно более жирный кусок Хафрака, а заодно и поквитаться со старым врагом, который в последнее время стал слишком сильным и могущественным правителем и влиятельной фигурой на полуострове.

Но несмотря ни на что, знал Фалах и о том, что ни секунды не сомневался бы и не оставил от Мухсина камня на камне, но вырвал бы свою Аюни из рук Зияда, если бы тому удалось осуществить задуманное.

Знал об этом и принц Зияд, потому и пошел ва-банк, но эмир не мог понять одного: неужели жажда наживы и власти была настолько сильна, что он наплевал даже на собственную сестру, которая была заложницей и гарантом мирного договора между их странами и которая в случае любого военного конфликта пострадала бы в первую очередь…

Но сейчас все его мысли были заняты бесследно исчезнувшей Аюни, которую вот уже целую неделю разыскивали по всей провинции Аль-Шамия и далеко за ее пределами, прочесывая караванные пути, заброшенные колодцы, бедуинские стоянки и редкие поселения, затерянные среди песков. Но поиски не дали ничего… ни единого следа, ни случайного упоминания, ни обрывка ткани, ни отпечатка копыт. Она словно растворилась в бескрайнем дыхании пустыни — исчезла без следа. Ни мертвой… ни живой.

Первые дни Фалах еще цеплялся за надежду. Убеждал себя, что после смерти Хамида она, обезумев от горя, попыталась самостоятельно добраться до города, сбилась с пути, спряталась где-нибудь среди скал или бедуинских шатров, и ее

Но с каждым днем надежда умирала. Медленно. Мучительно.

Спустя неделю поисков он наконец осознал страшную правду — Аюни не просто пропала. Она ушла от него. Ушла сама. Беременная… с его ребенком под сердцем… ушла с разбитой душой, окончательно отчаявшись достучаться до него, убедить в своей верности, вымолить хоть каплю тепла, хоть один взгляд без холода и подозрений. Ушла, чувствуя себя ненужной… чужой… одинокой рядом с мужчиной, которого любила больше собственной жизни.

И от этого осознания внутри всё разрывалось.

Мысли об Эми не отпускали его ни на мгновение, сводили с ума, не давая ни спать, ни дышать спокойно. Он слишком хорошо знал пустыню, чтобы понимать — одна женщина там долго не выживет. Она почти не умела ориентироваться среди песков, не знала опасных мест, не чувствовала дыхания надвигающейся бури. У нее не было ни запасов воды, ни еды, ни защиты. В любой момент она могла потеряться среди бескрайних барханов, умереть от жажды под палящим солнцем, попасть в руки разбойников, работорговцев или озверевших кочевников, для которых одинокая женщина — лишь добыча… игрушка… товар.

От этих мыслей кровь стыла в жилах.

До чего же сильно она должна была ненавидеть его… до какой степени он довел ее своим недоверием, своей жестокостью, своим холодом, если, несмотря на смертельный страх и все опасности пустыни, она предпочла бежать в неизвестность, лишь бы больше не оставаться рядом с ним.

Фалах медленно прикрыл глаза, чувствуя, как грудь сдавливает тупая, невыносимая боль.

— Аюни… девочка моя… где ты?.. — хрипло сорвалось с его губ, и в этом тихом голосе было столько тоски, отчаяния и запоздалой любви, что, казалось, даже сама пустыня замерла, слушая его боль.

Он знал — во всем случившемся виноват только он. Никто другой. Ни враги, ни интриганы, ни завистники. Только он один. Недоглядел. Не почувствовал. Где-то просчитался. Должен был предвидеть всё… обязан был защитить ее от этого мира, от людской подлости, от собственных вспышек ревности и слепой, разрушительной гордыни.

Бедная девочка… Несчастная жертва его любви, которая вместо защиты стала для нее клеткой. Жертва его подозрений, его холодности, его упрямства… Теперь она скитается неизвестно где, совершенно одна, носит под сердцем его ребенка, а он даже не знает, жива ли она… не знает, плачет ли сейчас где-нибудь среди песков, засыпая в холоде и страхе, не знает, есть ли у нее вода, укрытие, хоть кто-нибудь рядом…

И самое страшное — ничем не может помочь.

От этого бессилия хотелось выть.

Он медленно прикрыл глаза, и память снова, как раскаленный нож, полоснула по сердцу воспоминанием о той ночи… их последней ночи вместе. До самого рассвета он держал ее в своих объятиях, словно предчувствовал, что теряет. Не мог разомкнуть рук, не мог отпустить, не мог надышаться ею.

Она уснула у него на груди — усталая, тихая, удивительно спокойная… такая хрупкая в его руках. А он смотрел на нее всю ночь. Смотрел жадно, мучительно, словно пытался навсегда запомнить каждую черточку ее лица, каждый вздох, каждое движение ресниц. И так и не сомкнул глаз до самого утра.

Он сходил с ума. От любви. От ревности. От страха потерять ее. И именно тогда, в эти бесконечные часы рядом с ней, он окончательно понял — не сможет больше жить без нее. Не сможет дышать, просыпаться, существовать в мире, где ее нет.

Но и рядом с ней жить тоже не мог. Потому что для гордого эмира было невыносимо унизительно искать любовь там, где ее, возможно, никогда не было. Смотреть в любимые глаза и каждый раз бояться увидеть в них чужое имя… чужого мужчину… чужие воспоминания. А еще унизительней — пытаться вымаливать ее чувства жалкими крохами. Ловить случайную улыбку, прикосновение, теплый взгляд, как голодный ловит упавшие на землю крошки хлеба.

Нет ничего страшнее для мужчины, чем понимать, что сердце женщины принадлежит не ему… и никогда по-настоящему не принадлежало. Невозможно заставить полюбить себя. Во всяком случае, ему это так и не удалось.

Это было похоже на безумие. На медленное удушье. На тупик, из которого не существовало выхода. Он метался между любовью и собственной гордостью, между желанием удержать ее любой ценой и пониманием того, что насильно удержанная любовь превращается в унижение. Еще немного — и он окончательно потеряет самого себя.

Тяжело сжав челюсти, Фалах отвернулся к окну, за которым медленно умирал закат, окрашивая пустыню в кроваво-красные цвета. Лучше бы он никогда не видел тех обгорелых клочков бумаги… этих проклятых «хабибти»… этого «навечно твой С»…

Пусть бы жил в неведении. Пусть бы продолжал обманывать себя. Тогда, возможно, его сердце не разрывалось бы сейчас на части в этом бесконечном, выжигающем душу аду.

Ему доложили, какой счастливой и красивой она покидала столицу… и всё закипело внутри с новой силой. Значит, она наконец счастлива, что избавилась от него… что ненавистный эмир больше не будет домогаться ее… и она наконец свободна. А легендарный платок на голове, который эта сука специально надела только для него, красноречивее любых слов говорил об этом.

Снова и снова он задумчиво перечитывал письмо Эми к Салеху, уже почти зная каждую строчку наизусть, и всё равно возвращался к нему, словно мазохист, собственноручно вскрывающий незаживающую рану. Буквы расплывались перед глазами, а вместе с ними оживали воспоминания… яркие, мучительно живые… и одна за другой вспыхивали в сознании, как миражи среди раскаленной пустыни.

Вот она в легком платье в горошек, смешная, юная, в кокетливой шляпке, прикрыв глаза, и ее нежный шепот: «Поцелуй по-взрослому… по-настоящему…».

А вот уже другая — возле фонтана, в мокром, прилипшем к телу платье, растрепанная, с припухшими от поцелуев губами, злая, дерзкая, сверкающая глазами, готовая наброситься на него, как маленькая разъяренная фурия.

Потом снова пустыня… оазис… мертвый гепард у ее ног… Возбужденная, взволнованная, с лихорадочным блеском в глазах, она стояла тогда перед ним такая живая, такая опасно-притягательная, словно дикая хищница, почуявшая запах крови. Смелая. Решительная. Вызывающе прекрасная.

И снова ночь… бескрайнее звездное небо над пустыней… Теплый ветер ласкает ее волосы, а она прижимается к нему всем телом — обнаженная, доверчивая, нежная… такая хрупкая в его руках, что становилось страшно дышать. Ее тонкие пальцы скользят по его коже, дыхание смешивается с его дыханием, и весь мир в ту минуту переставал существовать. Были только они двое… и бесконечность вокруг.

Грудь болезненно сжалась. Он тосковал по ней до безумия. До внутреннего крика.

И чем дольше длилась эта разлука, тем отчетливее он понимал страшную истину — их встреча не была случайностью. Их союз был заключен где-то высоко, за пределами человеческого понимания. Слишком многое связывало их. Слишком глубоко они проросли друг в друга, переплелись душами, мыслями, болью. Казалось, они дышали одними легкими на двоих. Одно сердце билось в двух телах. Одна кровь текла по венам. Одна судьба была написана для них обоих.

И теперь, жестоко разлученные, они словно потеряли часть самих себя. Как две половины единого целого, насильно вырванные друг у друга, они неприкаянно скитались по свету, задыхаясь от этой разлуки, теряя силы, медленно погибая вдали друг от друга.

Он вдруг сжал письмо так сильно, что побелели пальцы.

— Эми… — едва слышно сорвалось с его губ.

И в этом тихом хриплом шепоте было столько любви, тоски и безысходной боли, что, казалось, даже сама ночь замерла, слушая его.

Все силы были брошены на поиски — без остатка, до последнего человека и последней возможности. В ход пошли все ресурсы, которыми располагал эмир. Теперь имела значение любая информация, любой след, любая, даже самая незначительная зацепка, за которую он был готов платить золотом.

Срочные телефонограммы разлетелись по всем провинциям Хафрака. Доверенным людям в Эр-Рияде и Джидде было поручено немедленно установить наблюдение за всеми новоприбывшими, привлечь проводников караванов и заставить их внимательнее обычного следить за пассажирами в пути, отмечая каждую мелочь. Любой, кто вызывал хотя бы малейшее подозрение, должен был быть немедленно замечен, и о нем доложено.

И потянулись долгие, тревожные, изматывающие дни и ночи ожидания — в мучительной надежде хотя бы на малейшую весточку о ней, на случайную зацепку, на призрачный след. Но всё оказывалось напрасным. Оставалось лишь ждать… бессильно и почти отчаянно.

Прошла неделя… затем вторая… миновал месяц. Однако поиски не приносили никаких результатов, будто она растворилась в пространстве, не оставив после себя ни следа.

За домом бывшего жениха Эми, Стива, была установлена круглосуточная слежка — на случай, если она решится вернуться туда. Поступали сообщения о белых женщинах с голубыми глазами, замеченных то в Эр-Рияде, то в Джидде. Их отслеживали до мест проживания, проверяли, сопоставляли каждую деталь. Но при ближайшем рассмотрении надежда снова и снова рассыпалась в прах: возраст не совпадал, семейный статус не подходил — то мать семейства, то чья-то жена.

Так прошёл ещё один месяц — медленно, тяжело, неумолимо, не принося с собой ни ответа, ни облегчения.

* * *

— Мой господин… Похоже, что мы напали на ее след, — запыхавшийся Саттам без церемоний почти ворвался к эмиру. Было видно, что он бежал, что случалось с ним крайне редко.

— Что? — Фалах мгновенно поднял голову от бумаг на столе. Его тяжелый, напряженный взгляд остановился на своем помощнике и, казалось, видел насквозь. — Говори… что там?

— Сообщение из Эр-Рияда… Проводник каравана из Джидды, который сегодня прибыл в город, рассказал нашему человеку интересную историю.

— Что ты тянешь… Где она?

— Дней тридцать пять назад к каравану по пути в Джидду прибился белый парень, очень усталый и изможденный. Лицо его было замотано куфией, оставались открытыми только голубые глаза. Огромный плащ висел на его тощем теле, как с чужого плеча. Его сразу все окружили, позвали караван-баши. Парень оказался немым: всё слышал, но не мог говорить. Узнав, что караван направляется в Джидду, обрадовался. При себе у него не было денег, он достал откуда-то из кармана кольцо, предположительно золотое, с синими сверкающими камнями, и протянул его караван-баши. Тот подтвердил, что кольцо очень дорогое. На обратной стороне его была выгравирована эмблема из скрещенных сабель, значит, его настоящим владельцем мог быть шейх, правитель какого-нибудь халифата или очень богатое, влиятельное лицо… не меньше. Всем показалось странным, откуда у него это кольцо. Кто-то даже пошутил, что это мальчик для утех, слишком уж у него нежные руки, как у девушки, а кольцо — подарок от своего покровителя, и все рассмеялись. А потом, может, он надоел своему хозяину и его выгнали, а может, сам сбежал и теперь скитается по пустыне, пытаясь вернуться к себе домой, на родину… Караван-баши быстро всех заткнул, спрятал кольцо в одном из своих многочисленных карманов, сказал, что парень может присоединиться к ним, и приказал кормить его вместе со всеми.

Саттам во время рассказа не отрывал взгляда от своего правителя, рассчитывая увидеть на его лице хоть какие-то эмоции, но тот напряженно молчал, только его глаза сверкали, как у дьявола.

— Ваше величество… Вне сомнений, это то самое кольцо с сапфирами, которое вы подарили сайидати Эмилии.

— Что было дальше? Говори… — нетерпеливо бросил эмир.

— Парень был странный: брал свою тарелку с едой, отходил подальше и, отвернувшись от всех, ел в одиночку. Всегда держался особняком. Вечерами, во время остановки на ночлег, когда все мужчины собирались у костра, он клал свой скудный мешок с пожитками под голову и, завернувшись в плащ, засыпал на песке, недалеко от своего коня. А конь у него был знатный, роскошный, слишком заметный. Огромных размеров вороной, с белым «носком» на передней правой ноге. Все присматривались к нему. Слишком уж ездок был хилым для такого скакуна.

Фалах с Саттамом тут же переглянулись друг с другом. Оба знали, что это конь Хамида.

— И где этот парень сейчас? — терпение эмира было на пределе.

— Три недели назад караван прибыл в Джидду, там, ни с кем не прощаясь, парень слился с толпой горожан, больше его не видели.

— Это она, — выдохнул Фалах и резко встал.

— Никаких сомнений, мой господин… Это сайидати Эмилия.

— Отправь сообщение в Джидду, пусть срочно найдут ее и до моего приезда, если потребуется, похищают и держат под замком. Потом я сам со всем разберусь.

— Будет сделано.

— Мы едем в Джидду… Выдвигаемся через два часа… Иди… — сказал на ходу через плечо и скрылся в своих покоях.

Глава 8

Уже два месяца Эми жила в этом городе, пытаясь найти возможность вернуться на родину. Два месяца нервного напряжения, состояния натянутой струны. Два месяца неизвестности: ни дороги назад, ни пути вперед, только удушающая неопределенность настоящего.

Она осталась одна на всем свете — покинутая, оторванная от всего, что когда-то было ей дорого и привычно. И лишь одно удерживало ее от полного отчаяния: крошечная жизнь, зародившаяся из их

Осталось сделать последний шаг… самый трудный, самый болезненный… но на него уже почти не осталось сил…

Неделю назад стало известно, что в порт прибывает французское пассажирское судно «Сэнт Амели». В Джидду съехалось много европейцев и американцев, желающих покинуть регион, потому сразу началась продажа билетов, очень быстро всё было раскуплено. Впервые за долгое время Эми легко вздохнула, рассматривая свой долгожданный билет, где черным по белому было указано: Эмилия Адамсон. А днями позже и сам корабль пришвартовался в порту.

И этот день настал… Сегодня «Сэнт Амели» покидает порт Джидды и держит курс во Францию, в порт Кале. Было решено, что из порта Кале Эми сможет на пароме добраться до Англии.

Вот и всё… Теперь никто и ничто не держит ее здесь… Тяжело вздохнув и наконец собравшись с мыслями, Эми шагнула за порог. В обычной мужской одежде, в бедуинском плаще, наброшенном на плечи, замотанная в куфию, совершенно неприметная, как и тысячи других мужчин на пыльных улочках Джидды, она мгновенно слилась с толпой. Странно… в небе было пасмурно и мрачно… непривычно для этих мест, где солнце светит круглый год… Как будто и погода грустила вместе с ней…

Вот и всё… еще совсем немного, и всё, чем жила последние три года, всё лучшее, что могло быть в ее жизни, и не очень, уже навсегда останется в прошлом. Всё, чем дышала, всё, без чего, казалось, не проживет и дня, всё то, что и было реальной жизнью, просто навсегда уйдет в небытие, и останутся только неуловимые воспоминания, которые спустя совсем немного времени будут казаться просто сном… легким красивым сном, не имеющим ничего общего с реальностью.

Да, выжила… да, смогла… да, преодолела все круги ада. Хамид был прав, сказав однажды, что Всевышний насылает на человека ровно столько испытаний, сколько он в состоянии выдержать, и она выдержала, выжила, но радости от победы — никакой, слишком высока оказалась цена за свободу. Но теперь осталось совсем немного, совсем чуть-чуть, всего лишь несколько часов, и она навсегда покинет этот край.

Тоска сжимала горло плотным кольцом, не отпускала, наоборот, усилилась многократно, и с каждым новым шагом только сильнее сжималось и больнее давило в груди. Несмотря ни на что, на всё хорошее и плохое, случившееся с ней в этом краю, она искренне полюбила эту землю. Аравия не стала ей мачехой, наоборот, раскрыла перед ней свои объятия, приняла как родную и щедро одарила ее всем тем, чем владела сама.

Небо постепенно затягивало тучами, в воздухе запахло дождем, внезапно подул легкий ветер и стал разгонять духоту, разбавляя ее свежей прохладой… Но Эми ничего не замечала вокруг. Память снова возвращала ее назад… в тот ужасный, злополучный день… Снова события того дня проносились перед глазами и болью отдавались в груди. Как в бессилии смотрела в угасающее лицо Хамида, как его ослабевшие губы шептали: «Он любит тебя, он придет за тобой», и как потом стояла над его бездыханным телом и в отчаянии кричала уже охрипшим, надорванным голосом: «Нет, Хамид… не любит… а может, и не любил никогда… Я больше никому не верю… не могу больше… не хочу… с меня достаточно этой лжи… не придет… никогда не придет… не для того он так цинично избавился от меня и с легкостью забыл. Но я не сломаюсь… Я сильная… Я выживу… Я выберусь отсюда, и никто меня не остановит».

А в ответ — лишь его застывший взгляд, как немой укор, в последний раз обращенный в небо, и зловещая вселенская тишина вокруг.

Засыпав уже остывшее тело песком, усталая и опустошенная девушка, с трудом волоча непослушные ноги, добрела до коня. Достав из дорожной сумки Хамида чистую одежду, бережно уложенную им на случай необходимости, Эми снова разрыдалась, уткнувшись в нее лицом: у него уже никогда не будет этого случая…

Избавившись от своих лохмотьев, ужаснулась, осмотрев себя. Синяки уже заметно проявлялись, местами потемнели и смотрелись зловеще. Только сейчас вдруг вспомнила о событиях прошедшей ночи и почувствовала адскую боль во всем теле, которое казалось одной сплошной раной. Но стиснула зубы, чтобы притупить неотступную боль, и запретила себе думать об этом. Быстро оделась, подпоясав спадающие штаны лоскутком ткани, и, оторвав изрядный кусок от подола плаща Хамида, нещадно болтавшегося по полу, Эми замоталась в него.

Закрыв глаза, она отчетливо ощутила, как душу охватывает чувство защищенности, и сразу как будто стало тепло и спокойно. Даже после смерти он делился с ней своим теплом и пытался защитить от внешнего мира… Пусть это была мнимая защита… пусть всего на мгновения, пусть самую малость, но она была… именно сейчас, когда Эми, оставшись совершенно одной, больше всего нуждалась в этом.

В сумке также было немного хлеба, сушеного мяса и сыра, а в бурдюке — вода. Это не могло не радовать, но еще не известно, сколько дней придется провести в пути. Солнце всё выше поднималось над горизонтом, занимался жаркий день, надо было спешить.

Эми в последний раз обернулась, и сердце болезненно сжалось. У самого подножия бархана, среди бескрайнего безмолвия пустыни, одиноко возвышался свежий песчаный холм — последнее пристанище Хамида… достойного сына пустыни, сильного, гордого мужчины, чье большое сердце остановилось ради нее. Ветер уже начал осторожно стирать следы ночной трагедии, медленно осыпая песком могилу, словно сама пустыня принимала его в свои вечные объятия. Казалось, она скорбела вместе с ней — притихшая, неподвижная, оглушительно молчаливая.

Слезы снова обожгли глаза. Эми до боли впилась пальцами в поводья, пытаясь удержать рвущийся наружу крик. Ей чудилось, что вместе с Хамидом там, под этим холмом, осталась часть ее души… часть тепла, защиты, той незримой силы, что всё это время не давала ей сломаться среди жестокой действительности.

— Прощай… — едва слышно сорвалось с ее дрожащих губ.

А потом, не позволяя себе оглянуться снова, она вскочила в седло и резко пришпорила коня. Пустыня молча поглотила ее силуэт, а за спиной, под холодным утренним небом, навсегда остался тот, кто любил ее до последнего вздоха.

Она уже немного ориентировалась по звездам. В памяти всё еще жили уроки старого Мустафы — неторопливые, терпеливые объяснения под тихий треск костра в Маруре. Что-то успела перенять у Салеха, что-то — у Фалаха. Мужчины, сами того не зная, оставили в ней гораздо больше,

Эми прекрасно помнила: именно Стив был заказчиком ее похищения. Именно он и его люди должны были забрать ее из форта. А значит, они могли быть совсем рядом. Искать. Преследовать. Ждать, когда она окончательно выбьется из сил. От одной этой мысли внутри всё холодело. Чтобы не стать легкой добычей, весь день и всю последующую ночь она провела в пути, останавливаясь лишь ненадолго — дать измученному коню перевести дух и немного подкрепиться.

На следующий день, когда солнце превратило пустыню в раскаленную печь, она спустилась к подножию высокого бархана и, завернувшись в плащ с головы до ног, провалилась в тяжелый, тревожный сон. Опытный конь Хамида спокойно пасся неподалеку, выискивая среди колючих кустарников хоть что-то пригодное для еды. Иногда он поднимал голову и смотрел на нее своими усталыми, умными глазами, будто тоже понимал — они остались совершенно одни против этой беспощадной пустыни.

С наступлением ночи она снова тронулась в путь. День сменялся днем. Пески тянулись до самого горизонта — одинаковые, безликие, мертвые. Эми упорно двигалась на юго-запад, надеясь выйти к большому аравийскому тракту, соединяющему север полуострова с югом. Где-то там, далеко, находилась Джидда — город, который теперь казался ей почти призрачной надеждой на спасение.

Там было английское посольство. Единственное место на всем полуострове, где она могла получить хоть какой-то документ, подтверждающий, что она существует. Что она не растворилась бесследно среди песков, как тень.

А потом… Англия. Дом. Родина. Место, в котором прошло ее детство, место, где еще были живы мама и папа, место, к которому отчаянно тянулась душой, словно потерявшийся ребенок к свету в далеком окне.

Только чем дальше она ехала, тем сильнее эта надежда начинала казаться несбыточной. Прошло уже столько дней, но на всем пути ей не встретилось ни одной живой души.

Ни каравана. Ни путников. Ни дыма костров.

По ночам она до боли в глазах всматривалась в бескрайнюю темноту, пытаясь различить хоть слабый отблеск огня на горизонте, хоть крошечный признак жизни среди этой мертвой пустоты. Но вокруг была только пустыня. Огромная. Равнодушная. Безмолвная.

Иногда ей начинало казаться, что она давно сбилась с пути и теперь просто обреченно кружит среди одинаковых барханов, медленно сходя с ума от одиночества и страха. Долгие часы в седле, изматывающая жара, постоянное напряжение и отсутствие нормальной пищи постепенно лишали ее последних сил.

Голова кружилась почти непрерывно. Тошнота подступала к горлу все чаще. Иногда темнело в глазах, и ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание прямо на ходу. Но сильнее собственной слабости ее мучил страх за коня. Истощенное животное держалось из последних сил.

Тот крошечный кусок хлеба или сыра, которым она иногда делилась с ним, был жалкой каплей для такого большого животного. К счастью, конь Хамида оказался выносливым и привычным к суровой жизни пустыни — он находил колючие кустарники, на которых по ночам оседала редкая влага, и терпеливо жевал жесткие ветки, продолжая нести ее вперед.

Каждый раз, глядя на него, Эми чувствовала болезненный укол в груди. Если конь падет — это конец.

Постепенно сомнения все сильнее овладевали ею. А надежда, как и силы, медленно угасала. Иногда ей хотелось просто остановиться посреди песков, лечь на раскаленную землю и больше не подниматься. Пусть пустыня заберет ее. Пусть все наконец закончится.

Когда отчаяние уже почти сломило ее, когда руки начали бессильно опускаться, а впереди виделась только бесконечная смерть среди безжизненных песков, на закате, сквозь дрожащий от жары воздух, она вдруг увидела его.

Большой караван. Много людей. Верблюды. Лошади. Медленно поднимающийся дым костров. Он неторопливо двигался по пескам, собираясь остановиться на ночлег.

Сердце болезненно дернулось в груди. Эми даже не сразу поверила собственным глазам. Сжав поводья дрожащими пальцами, она направила измученного коня вперед, чувствуя, как вместе со страхом в ней снова, впервые за долгие дни, оживает почти забытая надежда.

Уже подъезжая ближе к каравану, Эми вдруг поняла, насколько опустошена. Внутри не осталось ничего. Ни сил. Ни мыслей. Ни желания что-либо объяснять. Она слишком устала. Устала бояться. Устала выживать. Устала бесконечно спасаться, прятаться, терять.

Сама мысль о том, что сейчас придется разговаривать с чужими людьми, отвечать на вопросы, придумывать, кто она такая, откуда появилась одна посреди пустыни, почему скрывает лицо и куда направляется, вызывала почти физическую боль. И потому решение притвориться немым юношей пришло внезапно, в самую последнюю секунду — как отчаянная попытка защитить себя от мира, от лишних взглядов, от подозрений, от необходимости снова выворачивать душу перед незнакомцами. Она уже почти разучилась доверять людям.

Когда же Эми достала из кармана кольцо и протянула его караван-баши в качестве платы за место в караване, сердце болезненно дрогнуло. Пальцы дрожали. Казалось, вместе с этим кольцом она отдает не просто драгоценность — отрывает от себя часть собственной души. Последнюю ниточку, связывающую ее с прошлым. С ним. С Фалахом.

Эти два кольца, чудом оставшиеся при ней после похищения, были самым дорогим, что у нее осталось. Не золото. Не драгоценные камни. А память. Память о любви, которая до сих пор жила в ее сердце, несмотря ни на что. Последнее прикосновение к той жизни, где она еще была счастлива. Где его сильные руки обнимали ее по ночам, где он смотрел на нее так, будто в целом мире существовала только она одна.

Теперь от всего этого остались лишь воспоминания. Горькие. Мучительные. Живые до боли. Только любовь к нему, которая так и не умерла. И эта незаживающая, медленно разъедающая душу тоска.

Все произошло по нелепой случайности. В ту ночь, когда мухсины похитили ее, Эми уснула прямо на диване, не переодевшись и не сняв украшения. Обычно перед сном она всегда снимала кольца. Всегда. Но именно в ту ночь судьба будто нарочно оставила их при ней. Два самых любимых кольца из сотен дорогих подарков, которыми Фалах осыпал ее с той щедростью, на какую способен только безумно влюбленный мужчина.

Она дорожила многими его подарками… но эти кольца были особенными. Одно — уже ушло из ее рук. Исчезло вместе с частью сердца.

Но второе… Нет. С ним она не расстанется никогда. Даже если придется умирать посреди пустыни от голода и жажды. Потому что это кольцо было последним доказательством того, что когда-то она была любима. По-настоящему. Безумно. До боли. И пока оно оставалось с ней, Эми казалось, что какая-то крошечная часть Фалаха

В начале всем было интересно, что это за белый парень и откуда он взялся, но, к великому сожалению всех попутчиков каравана, он оказался немым и даже при всем желании не смог бы это объяснить. А просто щуплый парень, который держался в сторонке и старался не привлекать к себе внимание, не вызывал у людей особых симпатий, и потому очень скоро интерес к Эми пропал, чему она была безмерно рада.

Прибыв наконец в Джидду, Эми сразу же отправилась в морской порт, находясь под впечатлением новостей, услышанных от попутчиков каравана, и боясь представить, что ее там ожидает. Люди рассказывали, что времена наступили тяжелые, что еще год назад Джидда была самым крупным и оживленным портом на всем побережье Красного моря, где на рейде стояли сотни судов, и была городом неограниченных возможностей. Туда отовсюду стекались люди в поисках заработков и лучшей доли, и каждый мог найти то, что искал. А сейчас в полупустом порту жизнь замерла, туда не заходят иностранные корабли. Также рассказывали, что это не только в Джидде, что этот кризис затронул и другие страны.

Холодея от нехорошего предчувствия, она ходила по когда-то оживленному порту, в котором можно было встретить людей и корабли из любой точки мира, обращая внимание, в каком запустении он находился сейчас. Перекинувшись парой-тройкой фраз с рабочими в порту, узнала, что дней десять назад голландский пассажирский пароход снялся с рейда и покинул порт, а неделю назад — грузовой, под флагом его величества. И вообще, сейчас европейские корабли очень редко заходят в порт, когда будут еще — никому не известно. Эта информация не прибавила ей оптимизма, наоборот, еще больше вогнала в уныние.

Оставалось непонятным: как ей теперь попасть на родину? Сидеть и тупо ждать, пока какое-нибудь английское судно войдет в порт? А кто знает, сколько придется его ждать — день, два, неделю, месяц… а может, целый год? Или придется искать другие пути… А что делать, если нет ни денег, ни документов, ни знакомых, и вообще ничего… Она одна на всем белом свете, не от кого ждать помощи… даже совета спросить не у кого…

* * *

— У Вас совсем нет ничего? Никакого документа? — спросил секретарь в английском посольстве с некоторым недоумением, разглядывая странную девушку и ее внешний вид. Туда Эми отправилась сразу из порта.

— Нет… К сожалению, несколько дней назад у меня украли все личные вещи, то есть украли дорожный саквояж, в котором находились в том числе и мои документы.

— А почему Вы здесь, так далеко от дома? Что привело Вас в этот регион, да еще в такое нелегкое время?

— Понимаете, меня всегда привлекал арабский Восток, и потому я отправилась в путешествие по Аравии, желая получше узнать ее, познакомиться с ее культурой, традициями, народом. Я тогда и предположить не могла, что мир может так резко измениться…

— Да… Тут я согласен с Вами, никто не мог такое предположить.

— Но теперь, без документов, я не смогу вернуться домой, на родину, понимаете... Мне нужна ваша помощь.

— То есть совсем никакой бумаги, где бы фигурировало Ваше имя? Как, например, билет на пароход или членство в каком-нибудь клубе?

— Нет… Простите…

— Может, есть кто-то, кто Вас знает и сможет поручиться за Вас?

— Нет...

— Напомните мне еще раз, как Вы сказали Вас зовут?

— Адамсон… Эмилия Адамсон, дочь Тома Адамсона, промышленника из Бристоля.

— Но простите, — молодой человек, брезгливо поморщившись, демонстративно оглядел ее с ног до головы, задержавшись взглядом на ее огромного размера, изрядно потрепавшемся мужском бедуинском плаще не первой свежести. — Как я могу быть уверен, что Вы действительно дочь промышленника Эмилия Адамсон, а не самозванка, которая придумала красивую легенду и пытается присвоить чужое имя?

— Поверьте мне, я Вам не вру… я действительно Эмилия Адамсон…

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Нет… Никто… — сказала Эми после некоторого молчания.

Конечно, все работники торгового представительства смогли бы подтвердить это, но Эми боялась, что это сразу станет известно Стиву, и он сможет сделать какую-нибудь подлость, подкупить кого-нибудь, а еще хуже — снова выкрасть… Это было слишком рискованно, теперь уже некому ее спасать. Да и сомнительно очень, что кто-нибудь из торгпредства изъявит желание проделать такой путь в такое неспокойное время только чтобы подтвердить, что она — это она.

— Но зачем мне врать? Зачем мне чужое имя?

— Спрашиваю еще раз: кто может это подтвердить?

— Никто…

— Тогда простите… Боюсь, что ничем не смогу Вам помочь.

— Вы же можете сделать запрос в Бристоль по телеграфу… Пожалуйста…

— Как Вы себе это представляете? Какой запрос? Есть ли у промышленника Тома Адамсона дочь Эмилия? — Мужчина, поглядывая на нее свысока, театрально рассмеялся.

— А почему Вы смеетесь? Я сказала что-то смешное?

— А потому что, милая барышня… я Вам больше скажу… Я даже не сомневаюсь, что она у него есть... и что ее зовут именно Эмилия, но какое отношение это может иметь к Вам?

— Самое прямое… Это я Эмилия… Эмилия Адамсон...

— Допустим… Но как Вы это докажете?

— Я не знаю! — в отчаянии вскрикнула она.

— Сдается мне, что Вы аферистка и Вас давно уже разыскивает полиция, — он высокомерно улыбнулся, давая понять, что разговор окончен и ему некогда отвлекаться по пустякам. — Но я проявлю милосердие и не стану сдавать Вас представителям власти. Вам лучше уйти.

— Вы можете сделать запрос, чтобы Вам выслали мою фотографию, — пришло ей в голову после некоторых раздумий. — Ну, или отправить почтой мою фотографию в Бристоль, чтобы там подтвердили, что девушка на снимке и Эмилия Адамсон — это одно лицо.

— А кто это подтвердит? Ваш отец? То есть Том Адамсон? — Мужчина с сомнением посмотрел на нее, надеясь, что загнал ее в тупик и она хотя бы теперь оставит его в покое.

Эми напряженно думала, мысленно перебирая в памяти всех знакомых, вхожих в их дом, и пытаясь понять, кто бы смог подтвердить это. Может, компаньон ее отца? Хотя навряд ли. Ее уже больше трех лет нет в Англии, все, кто знал ее и ее родителей, уверены, что она утонула вместе с матерью. И вообще, тогда она была подростком, а за эти годы сильно изменилась, повзрослела, никто не сможет ее опознать… Да и захочет ли?

Неизвестно, кто сейчас управляет ее наследством, а может, за неимением прямых наследников, оно перешло в руки очень дальних родственников… Им тем более невыгодно ее опознавать, зачем им лишаться такого богатства. Это в лучшем случае, а в худшем — могут

Она так рвалась попасть в посольство, будучи уверенной, что там обязательно ей помогут, но ей и в голову не могло прийти, с чем ей придется столкнуться… А теперь, когда поняла, что помощи ждать не от кого, то уже не знала, что делать…

— Если быть откровенным, то для своего путешествия Вы выбрали не самое удачное время, — продолжил он. — Вы, наверное, и сами знаете, какие нынче сложные времена: многие компании либо уже обанкротились, либо на грани банкротства, а кто-то уже свернул свой бизнес и вернулся на родину... Но не только здесь. Это кризис всей мировой экономики, весь мир в упадке. Вчерашние газеты назвали это Великой депрессией, и никто не знает, когда это все закончится. Нам остается только молиться Богу и надеяться на лучшее.

— А что же мне делать?

— Конечно, мы смогли бы отправить Ваш снимок в Англию, но в данный момент нет такой возможности. Сейчас редко какое судно под английским флагом или любой другой европейской страны заходит в порт Джидды. К сожалению, даже почтовые связи нарушены. Вам нужно дождаться лучших времен, — тяжело вздохнул мужчина. — Тогда и приходите. Я сделаю все, что в моих силах.

— Неужели больше нет никакой возможности? Я хочу вернуться домой, в Англию, но без документов не смогу сделать этого, даже если надумаю добираться своими силами. Пожалуйста, помогите мне! — взмолилась Эми, чувствуя, как отчаяние охватывает ее и опускаются руки.

— Только если кто-то, естественно тот, у кого есть документы на руках, идентифицирует Вас и подтвердит, что Вы Эмилия Адамсон, — выдавил он наконец. — Идите домой, сударыня, подумайте хорошенько, может быть, у Вас есть такой человек, и приходите вместе с ним…

— Вы не можете мне отказать...

— Идите, — повторил мужчина с легким нажимом, давая понять, что разговор окончен. — Всегда буду рад Вам помочь.

Отчаявшаяся, усталая, голодная, разочарованная во всем, совсем потерянная, она вышла из здания посольства и в нерешительности подошла к коню, совсем не понимая, что ей дальше делать и куда идти. Но не все было настолько безнадежным, как показалось в начале. Поход в посольство в итоге оказался вполне результативным.

На улице к ней подошла женщина и предложила комнату в своем доме, пообещав, что если ей понравится комната и она решит в ней остаться, то о цене может не волноваться, они смогут договориться. Это была женщина лет под пятьдесят, вдова английского офицера, которая жила за счет того, что сдавала комнаты постояльцам в своем небольшом двухэтажном доме. Оказалось, что это было ее проверенным способом находить постояльцев возле посольства, которым она часто пользовалась.

Комната оказалась небольшой, но вполне уютной, с полным пансионом, в хорошем районе города и, по словам хозяйки дома, по вполне приемлемой цене. Но в глубине души Эми было все равно… Ее в это время волновало только неизбежное расставание с конем Хамида, и это было ее главной болью, которая не отпускала ни на миг… Они вдвоем прошли и огонь, и воду, она сблизилась с ним, сдружилась. Ей все время казалось, что душа Хамида переселилась в него; она общалась с ним, делилась мыслями, секретами... Он был единственным, кому она доверяла свою душу во время долгого и сложного пути… Расстаться с ним для нее означало снова потерять близкого друга и снова пережить его смерть… Но другого выхода не было.

Не на что было жить в ожидании корабля из Англии, да и нечем платить за обратный путь на нем. Хотя было еще кольцо — подарок Фалаха, которое она хранила у самого сердца и с которым не расставалась ни на секунду… Но то, что все равно не сможет забрать с собой коня, перевесило все остальные доводы, и, чувствуя, как отрывает частичку своего сердца от себя, она все-таки решилась на болезненный шаг...

Она рассказала хозяйке дома ту же самую легенду про путешественницу, у которой украли все документы и деньги, и попросила женщину помочь ей продать коня… К удивлению Эми, женщина согласилась и уже спустя несколько дней вручила девушке увесистую пачку денег.

* * *

Вокруг толпы людей. Кажется, ходят вдоль бесконечно длинных рядов с лавками, не обращая внимания ни на кого, только на товары, развешенные вокруг. Присматриваются к понравившейся вещи, прицениваются, торгуются. Ряды с одеждой чередуются с рядами с обувью, на которых богатый выбор тапочек, открытых шлепок, ботинок ручной работы из мягкой верблюжьей и овечьей кожи. Ряды с кухонной утварью, с предметами для дома, лавки с женскими украшениями из серебра, меди, полудрагоценных камней, кораллов и ракушек, лавки с восточными сладостями, лавки с ароматизированными маслами и бесконечное множество лавок со специями и пряностями, распространяющих вокруг россыпь головокружительных ароматов, создающих неповторимый, ни с чем не сравнимый колорит восточного базара. Торговцы из всех лавок громко зазывали прохожих, желая перекричать друг друга и обещая самые лучшие цены и товары на всем рынке. Кругом стоял невообразимый шум… Жизнь бурлила и фонтанировала… Казалось, даже мировой кризис не смог повлиять на привычный многолетний жизненный ритм и уклад этого базара.

Углубившись в свои мысли, Эми неторопливо передвигалась между рядов с женской одеждой, равнодушно скользя глазами по платьям и шалям, развешенным в немыслимых количествах перед лавками вдоль всего ряда, только уже давно перестала их замечать. Мыслями она вернулась в тот далекий памятный день, когда они вдвоем с мамой точно так же бродили на этом же самом базаре перед своим отъездом из Джидды… С интересом разглядывали предметы быта местного населения, наслаждались ароматами пряностей и даже купили маленький флакончик с ароматизированным маслом, представляя, как будут душиться в промозглой дождливой Англии и вспоминать солнечную гостеприимную Аравию.

Неужели это не было сном? Неужели это и вправду когда-то было в ее жизни? Тогда все еще были живы. Она была юной, жизнерадостной девочкой, по уши влюбленной, как ей казалось тогда, в Стива. Жизнь виделась ей исключительно в ярких и теплых тонах, и казалось, что ничто на свете не могло ее омрачить…

Неужели этого уже никогда не вернуть? Боже... Что осталось от той жизни? Ничего… Совсем ничего… А та юная восторженная девочка превратилась в тысячелетнюю отчаявшуюся старуху, уставшую от жизни и разочаровавшуюся во всем… Неужели это было предначертано ей судьбой? Неужели все лучшее, что было в жизни, ушло безвозвратно?

Из ностальгии ее вывел чей-то пронзительный взгляд. Сразу стало неуютно, как будто кто-то за ней наблюдает. Захотелось оглядеться вокруг, чтобы убедиться, что ей это всего лишь

Рука тут же потянулась к лицу. Нет, оно надежно укрыто куфией, замотанной вокруг головы. Да и ее внешний вид навряд ли подтолкнет кого-нибудь к мысли, что под этими бесформенными одеяниями скрывается женщина.

Эми снова почувствовала взгляд на себе и, не сдержавшись, осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, обернулась вокруг… Кругом толпы людей, это может быть кто угодно, даже если он и был, она точно не сможет его определить. Но решила все-таки не испытывать судьбу и, попытавшись затеряться среди людей, быстро покинула ряды с женской одеждой.

Взяв с собой немного денег от продажи коня, Эми специально пришла на рынок, чтобы приодеться… и избавиться наконец от вещей Хамида, которые были слишком велики и уже изрядно потрепались за столько дней в пути. Подумав немного, решила, что платье ей сейчас ни к чему; гораздо безопаснее быть в образе мужчины, чтобы не привлекать к себе внимания, а при необходимости легко затеряться среди тысяч таких же мужчин… и быстро направилась к рядам с мужской одеждой и обувью.

* * *

А потом потянулись долгие однообразные тоскливые дни, похожие один на другой. Регулярно поступали одни и те же неутешительные сообщения из порта, которые нагнетали тоску. Если в начале, когда она только прибыла в город, от суровой реальности, в которой оказалась, от проблем, обрушившихся на ее голову и которые придется решать, душевные терзания ушли в сторону, то теперь они все явственней проявлялись и терзали ее с утроенной силой, а безысходная тоска выворачивала душу наизнанку.

«Я сильная… Я все сделала правильно… Я сумела выстоять. Сумела вырваться из этого замкнутого круга, о котором говорил Хамид… из этого адского круга, в который сама же себя и загнала, где медленно, день за днем сходила с ума, захлебываясь собственной болью, все глубже погружаясь в вязкое, безысходное отчаяние. Но теперь я свободна… Свободна…» — упрямо твердила она, словно молитву, словно мантру, пытаясь убедить саму себя, заставить сердце поверить в то, во что уже отказывалась верить душа.

Но чем дольше она думала об этом, тем отчетливее понимала страшную правду: можно сколько угодно убеждать себя, что сумела убежать, вырваться из-под власти Фалаха, оставить его в прошлом, за спиной, среди песков, боли и воспоминаний… Можно заставить тело уйти — но не сердце.

Он слишком глубоко пророс в нее. Слишком прочно вплелся в ее мысли, в дыхание, в кровь. Он давно уже перестал быть просто мужчиной, которого она любила. Нет… Он стал частью ее самой. Такой же неотделимой, как биение собственного сердца. Как воздух в груди. Как кровь, бегущая по венам.

И теперь, где бы она ни находилась, как бы далеко ни пыталась уйти, сколько бы дорог ни пролегло между ними — он все равно оставался внутри нее. В каждом вдохе. В каждом ударе сердца. В каждой слезинке.

Иногда ей казалось, будто она до сих пор чувствует на себе тяжесть его взгляда, слышит его голос, ощущает тепло его рук… и от этого становилось еще больнее. Потому что именно тогда она особенно ясно понимала — свободы не будет. Никогда.

Потому что невозможно стать свободной от человека, который стал частью тебя. Невозможно вырвать его из себя, не вырвав вместе с ним собственное сердце. И убежать от него — тоже невозможно. Потому что невозможно убежать от себя.

В одной из комнат по соседству проживала молодая женщина — американка. По утрам они виделись за завтраком, обе подолгу сидели за столами и пили кофе. На третий день она со своей чашкой в руках подошла к столу Эми и, не церемонясь, просто произнесла:

— Я Глэдис… А ты? — и, не спрашивая, уселась напротив.

Они иногда общались за завтраком, иногда сидели в саду на закате и курили шишу, наслаждаясь прекрасной погодой… Глэдис была довольно раскрепощенной девушкой, которая ни в чем себя не сдерживала, могла отпустить пошлую шутку при людях или без смущения разглядывать приглянувшегося ей мужчину, но никто из постояльцев не обращал на это внимания. Она почти ничего не рассказывала о себе, только то, что собирается во Францию и вынужденно застряла в Джидде в ожидании какого-нибудь европейского судна.

Ко всем своим достоинствам и недостаткам, она оказалась еще и очень предприимчивой барышней. Услышав однажды в разговоре с Эми о ее проблемах с документами, вопрос получения которых слишком остро стоял и казался почти неразрешимым, тут же взяла инициативу в свои руки.

— Я могу пойти с тобой вместе в посольство, — заявила Глэдис без тени смущения.

— А как ты это сделаешь? — удивлению Эми не было предела.

— Ну… расскажешь мне кое-что о себе… Несколько имен знакомых и родственников… И все.

— А если придется подтверждать свои слова под присягой?

— Значит, подтвержу, — безапелляционно заявила девушка.

— Ты что же... совсем не боишься? А если раскроется обман?

— Не раскроется… Сейчас не те времена, когда можно все легко проверить… некому отправлять запросы и копаться в показаниях свидетелей, разбираясь, что в этом правда, а что ложь.

— Тебя ведь могут посадить, если правда выйдет наружу?

— Но я же не бесплатно это делаю… Цель оправдывает средства… Я решила рискнуть.

— А чего ты хочешь?

— Не волнуйся, ничего того, что тебе не по карману… И вообще… тебе ли торговаться... У тебя все равно нет выбора… Я твое единственное спасение.

— Говори, — безжизненно произнесла Эми, почувствовав неладное.

— Хочу кольцо.

— Какое кольцо?

— Ты знаешь какое… Я случайно подглядела его у тебя...

— Но… но… — что-то больно сдавило грудь… это кольцо… последнее, что осталось от Фалаха… единственная память о нем. — Я заплачу деньгами, — с трудом она справилась с собой.

— Нет... Я хочу кольцо. — Глэдис была непреклонна, ей не давало покоя роскошное кольцо с десятками отборных бриллиантов, и она уже вполне реально представляла его на своем пальце.

— Это память о любимом человеке, — едва слышно произнесла Эми.

— И толку от этого человека? Куда он делся, когда ты больше всего в нем нуждаешься? Сбежал? — она уже давно чувствовала, что у Эми есть какая-то сердечная тайна, из-за которой та мучилась и страдала и которую тщательно скрывала от всех, но, будучи прагматичной женщиной, не понимала «розовых соплей» некоторых особо чувствительных

Глэдис была права, она знала, о чем говорила, у Эми действительно не осталось выбора, но это было слишком болезненным решением и далось ей с трудом…

Глава 9

Стряхнув с себя воспоминания, Эми осмотрелась: осталось совсем немного. Она специально выбирала многолюдные улицы, чтобы слиться с толпой и не бросаться в глаза. Свободная мужская одежда скрывала хрупкие линии тела, и вряд ли кому-то пришло бы в голову, что этот худощавый юнец — девушка. Она держалась прямо, словно каждый шаг был не просто движением вперед, а решением — окончательным и бесповоротным.

Каждый шаг приближал ее к цели, сокращая расстояние до родного дома. И в то же время — с той же неумолимой точностью — каждый шаг уводил ее дальше от прошлого. От него. От их любви, которая когда-то казалась вечной, от их страсти, что горела ярче солнца, от их взлетов, от их падений… от всего, что было настоящей, полноценной жизнью.

Боль в груди росла с каждым шагом. Сначала едва заметная, как тень, она постепенно становилась невыносимой — будто в сердце вонзили нож, и каждый ее шаг вбивал его глубже. Эми сжимала зубы, не позволяя себе остановиться. Остановиться — значило почувствовать все это до конца… А она боялась, что тогда не сможет больше идти.

Два месяца. Два месяца среди чужих голосов и чужих лиц. Два месяца ушло на то, чтобы получить документ в английском посольстве — тонкий лист бумаги, подтверждающий ее имя, ее существование… ее право уехать. Глэдис, как и обещала, блестяще справилась со своей ролью, сыграла безупречно… даже слишком… учитывая личный интерес.

Два месяца поисков хоть какого-нибудь судна, готового взять ее на борт. Два месяца ожидания — томительного, болезненного, разрывающего изнутри. Ожидания, в котором она не смела признаться даже самой себе... Что вдруг откроется дверь... Что войдет он… Фалах...

Не тот, каким он стал в ее воспоминаниях — холодный, далекий, чужой. А прежний. Любящий. Ласковый. Тот, кто смотрел на нее так, словно в мире не существовало никого, кроме нее. Он войдет, скажет, что любит ее. Что любит их ребенка. Что все было ошибкой. Что она должна вернуться домой… В их родной дом… Но двери оставались закрытыми. А тишина становилась все тяжелее и невыносимее...

Ее мечтам не суждено было сбыться.

И вот теперь — спустя два месяца — ее путь подошел к концу. Впереди показались портовые сооружения, серые и безразличные, как сама судьба. С каждым шагом воздуха становилось меньше. Грудь сжимало так, что хотелось закричать, но голос не слушался. Хотелось плакать, но слез не было. Все уже давно выплакано — в долгие ночи, когда лежала, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что делает правильный выбор.

Остались последние метры. Но не осталось ни сил, ни энергии, ни чувств. Даже желания жить. Все внутри было выжжено дотла, и пепел этой жизни безжалостно развеян ветром.

Она остановилась у трапа. Стояла молча, неподвижно, не замечая, как меняется погода. Мелкий дождь уже коснулся ее лица, смешиваясь с тем, что когда-то было слезами. Ветер усиливался, рвал полы ее одежды, словно пытаясь удержать, вернуть, остановить.

Но возвращаться было некуда. И не к кому. Несколько долгих минут она просто стояла, глядя перед собой — не на корабль, не на людей, не на море. А в пустоту. Туда, где когда-то была ее жизнь и куда дорога для нее навсегда закрыта.

Глубоко вдохнув, шагнула. Один-единственный шаг — и все разделилось на «до» и «после». Этот шаг навсегда разорвал ее связь с Фалахом. С тем, кем она была рядом с ним. С той, кем она больше никогда не станет.

Она не оглянулась. Даже не попыталась. Потому что знала — если оглянется, то, возможно, не сможет уйти. Эми поднялась на палубу, и в этот момент ветер окончательно стер последние следы ее прошлого. Впереди было море. А в душе — холодная, зияющая пустота. И новая жизнь, в которой не было места ни любви, ни надежде… только памяти, которая будет жить в ней дольше, чем она сама.

Глава 10

Город жил в напряжении, словно натянутая струна, готовая сорваться в любой миг. Люди Фалаха прочесывали улицы, рынки, постоялые дворы — каждый закоулок, каждый шепот, каждую тень. Им был дан один приказ: найти Эми. Любой след. Любую зацепку. Но город захлестнула чужая волна — европейцы, американцы, люди с тревожными глазами и чемоданами, полными спешки, отовсюду подтянулись в Джидду в поисках любой возможности покинуть регион. Все искали выход, все стремились покинуть этот берег, и в этом хаосе Эми растворилась, как капля в море.

Сам Фалах ворвался в город лишь на рассвете — уставший, покрытый пылью и песком. Пустыня не отпустила его без боя: песчаная буря застала их в пути, сбила ориентиры, замедлила ход, заставила бороться за каждый шаг. Время утекало сквозь пальцы, и каждая потерянная минута жгла сильнее солнца.

Теперь природа словно перевела дыхание — и выдохнула уже по-другому. На побережье погода окончательно испортилась. Небо, тяжелое и серое, словно вылитое из свинца, низко нависло над Красным морем. Ветер, пропитанный солью и холодной влагой, трепал одежду, бил в лицо, а мелкий, колючий дождь начинал чертить полосы на пыльных одеждах всадников… оседал на плечах, на гривах лошадей, на камнях мостовой. Воздух наполнялся предчувствием бури.

И все же судьба подбросила ему шанс. На въезде в город его уже ждали. Люди — напряженные, взволнованные — бросились навстречу, и в их взглядах он прочел то, чего ждал все эти бесконечные дни.

— Мы нашли след. Ее имя значилось в списке пассажиров французского судна «Сэнт Амели», который всего через несколько часов покидает порт Джидды.

— Быстрее! — Голос Фалаха сорвался на рык.

Он с силой натянул вожжи, и его конь, встав на дыбы, рванул вперед. Отряд всадников вихрем пронесся по улицам, высекая искры из камней и заставляя прохожих в ужасе прижиматься к стенам. Гул копыт сливался с раскатами далекого грома.

Когда они достигли порта, перед ними открылось зрелище, от которого перехватило дыхание. Огромный силуэт «Сэнт Амели» возвышался над причалом — темный, величественный, равнодушный к людской суете внизу. Из труб медленно поднимался дым, смешиваясь с низкими облаками. Трап был еще опущен. По нему непрерывной лентой поднимались люди — с саквояжами, с

Фалах спрыгнул с коня, едва тот остановился:

— За мной.

Они растворились в толпе, стали ее частью — еще одними тенями среди сотен лиц. Но в его груди все билось лишь одно: он почти у цели. Шаг за шагом, сквозь гул голосов, сквозь ветер и дождь, сквозь хаос — к трапу, к палубе, к ней.

Палуба встретила его запахом машинного масла, сырого дерева и моря. Фалах стоял и смотрел на сотни лиц вокруг — незнакомых, чужих, встревоженных — и чувствовал, как внутри что-то сжимается в тугой, горячий узел. Она здесь. Где-то здесь, на этом судне, среди этих людей, в нескольких шагах или нескольких коридорах от него.

Море шумело все громче. Небо темнело. И в этом нарастающем грохоте, в запахе соли и грядущей бури, у Фалаха оставалась только одна мысль — еще немного… совсем немного — и он найдет ее.

Едва ступив на палубу, Фалах уже не принадлежал себе. Что-то древнее, неукротимое гнало его вперед — сквозь толпу пассажиров, мимо матросов с канатами, мимо чемоданов и шляпных коробок, громоздившихся вокруг. Его люди едва поспевали следом.

Коридоры парохода мелькали перед глазами — одинаковые двери, одинаковые медные таблички с номерами. Но в голове у него билась лишь одна мысль: она здесь. Он помнил номер каюты наизусть… Двести семнадцатая. Двести семнадцатая. Эти цифры пульсировали в висках в такт шагам.

Минуты — всего лишь минуты отделяли его от нее. Месяцы разлуки, недели в пути, дни, когда он не знал, жива ли она, — все это сжалось теперь до узкого коридора и одной-единственной двери в самом конце. Еще поворот. Еще десяток шагов. Вот она.

Фалах остановился перед дверью и несколько секунд просто стоял — почти против воли, словно оттягивал мгновение, которого так жаждал. Потом поднял руку и резко постучал. Тишина. Он постучал снова — нетерпеливо, требовательно. Ничего.

— Эми! — голос вырвался сам, хрипло и требовательно.

Тишина в ответ была невыносимой. Он толкнул дверь — та распахнулась без сопротивления, и он шагнул внутрь.

Она стояла у иллюминатора, спиной к нему. Светлые, гладко собранные волосы, легкое дорожное платье, знакомый силуэт — или тот, каким он хотел его видеть. Все это он охватил одним взглядом, и что-то в груди натянулось до предела.

— Эми! — выдохнул он громко, почти с отчаянием.

Женщина медленно обернулась. Фалах замер. Незнакомка смотрела на него с нескрываемым интересом — оценивающе, с легкой улыбкой, которая не столько согревала, сколько прощупывала. Точеные черты, дерзкий взгляд из-под длинных ресниц… Красивая — этого не отнять…

— Кто вы? — произнес Фалах, и в голосе его не было ничего, кроме холода. — Где Эмилия?

— Какой нетерпеливый, — протянула женщина, не двигаясь с места. — Сразу видно — привык незамедлительно получать ответы.

— Где. Эмилия. — повторил он тихо, и в этой тишине было куда больше угрозы, чем в любом крике.

Что-то в его взгляде заставило ее чуть переступить с ноги на ногу.

— Меня зовут Глэдис, — сказала она, вскинув подбородок. — Эта каюта моя.

— Мне нет дела до вашего имени. Где она?

Глэдис молчала — секунду, другую, явно взвешивая, как распорядиться этой маленькой властью над ним. Фалах шагнул вперед, и что-то в его движении — спокойное, непреклонное — сказало ей яснее любых слов: молчание здесь не защита. Глэдис пожала плечом.

— Понятия не имею, о ком вы говорите.

Фалах сделал шаг вперед. В каюте стало заметно теснее.

— Не советую, — сказал он тихо. — Ну… Я жду...

Что-то в его взгляде подействовало. Глэдис чуть отступила, улыбка стала менее уверенной.

— Она отдала мне свой билет, — произнесла Глэдис наконец. — Ее нет на этом корабле. Эмилия уступила мне свое место, а сама… Она не хотела, чтобы ее нашли, чувствовала, что это может случиться... Вы это понимаете? — Пауза, почти театральная. — А сама отплывает на другом судне.

— На каком другом, черт возьми? В порту нет другого судна.

— Нет… Не пассажирском, — быстро ответила она.

— А на каком?

— В грузовом порту на рейде стоит сухогруз под флагом Великобритании, — от нее не укрылось, какой эффект ее слова произвели на него. — Эмилия отплывает на нем. Она решила, что для нее так будет безопаснее.

Фалах уже разворачивался к выходу, когда голос Глэдис остановил его.

— Значит, это ты, — произнесла она ему в спину, и в голосе зазвучало что-то новое — восхищение и одновременно неподдельный интерес. — Ты и есть ее сердечная тайна? Вот ты какой…

Он обернулся. Глэдис разглядывала его с откровенным удовольствием, склонив голову набок.

— А ты ничего... Совсем ничего... Неудивительно, что она так убивалась. Я бы и сама от такого не отказалась. — Он не отреагировал, шагнул к двери.

— Не хочешь спросить, почему она сбежала?

— Почему?

— Она боялась, — сделала небольшую паузу. — Тебя… и себя рядом с тобой.

Фалах замер на секунду, словно эти слова ударили его сильнее любого оружия.

— Она не умеет бояться, — бросил он через плечо. — Просто не знает, что я не умею отпускать.

Женщина была заинтригована. В нем не нужно было искать признаки силы — она ощущалась кожей, проступала в каждом жесте, в каждой паузе, как нечто опасное и притягательное одновременно.

— Посмотри на меня, — властно произнесла она, заставив его остановиться. — Зачем тебе гнаться за тенью? Она призрак прошлого, иллюзия, за которую ты цепляешься... А я стою перед тобой. Живая. Настоящая. И, смею заметить… Я ведь куда эффектнее нее, согласись. Из нас получился бы сильный союз. — И не спеша направилась к нему.

Медленно, с вызывающей грацией, протянула к нему руку:

— Ну? Что скажешь?

И тут он увидел кольцо. Его кольцо. То самое, которое он надел на палец Эмилии в тихий вечер, который теперь казался ему другой жизнью. Оно сидело на пальце Глэдис как ни в чем не бывало, поблескивая в свете иллюминатора. Волна поднялась откуда-то снизу — горячая, темная, все сметающая.

— Кольцо, — произнес он.

Одно слово. Но Глэдис мгновенно отдернула руку и отступила на шаг — что-то в его голосе не оставляло места для игр.

— Кольцо, — повторил он, шагая к ней. — Или я заберу его вместе с пальцем.

Он не шутил. Это было видно так отчетливо, что Глэдис, не проронив ни слова, поспешно стянула кольцо и почти бросила ему. Фалах сжал его в кулаке.

— Зверь, — выдохнула она нервно, потирая палец. — А ведь тот, другой, был куда щедрее, не скупился, в отличие

Фалах остановился у самого порога.

— Кто? — произнес он, резко оборачиваясь. — Какой другой?

Глэдис поняла, что сказала лишнее, но отступать было некуда.

— Англичанин, — ответила Глэдис, и в голосе ее теперь слышалось что-то похожее на злорадство. — Был здесь минут двадцать назад. Представился ее мужем.

— Что ему было нужно?

Она на секунду отвела взгляд.

— То же, что и тебе. Он искал Эмилию. Я ему тоже сказала, где ее искать. — Глэдис посмотрела на него почти с сожалением. — Боюсь, вы уже не успеете. То судно скоро отплывает.

Порт ревел, как раненый зверь. Ветер гнал с моря холодные струи дождя, дробя их о камень причала, о мачты, о лица людей. Все вокруг было в движении — канаты скрипели, крики перекрывали гул волн, и среди этого хаоса «Сэнт Амели» уже казался призраком, покидающим берег навсегда.

Отряд Фалаха вырвался с причала «Сэнт Амели». Ни слова — только короткие, отрывистые команды, резкие движения, и вот уже копыта выбивают дробь по настилу, переходя в глухой, бешеный гул по камню. Лошади рвались вперед, чувствуя напряжение своих всадников. Ветер бил в лица, смешивая запах соли, дегтя и тревоги. Им нельзя было опоздать.

Грузовой порт уже виднелся впереди — мачты, краны, груды ящиков, силуэты людей, суетящихся в преддверии отплытия. И среди этого хаоса — английский сухогруз, темный, тяжелый, уже оторвавшийся от суеты берега. Канаты отданы, люди на палубе суетятся, словно муравьи. Судно готово было двинуться в открытое море.

— Быстрее! — бросил Фалах, не оборачиваясь.

Они увидели его издали — и пришпорили коней.

Группа всадников вылетела на причал стремительным вихрем. Кони встали на дыбы у самого борта, фыркая и брызгая пеной. Но было поздно. Трап уже поднимали. Фалах резко соскочил на землю, шагнул вперед, вскинул руку.

— Опустить трап! — его голос перекрыл ветер.

Ответа не последовало. Тогда раздался первый выстрел.

Пуля ушла в небо, разорвав дождливую мглу. За ней — еще одна и еще. Грохот эхом прокатился по гавани, заставив птиц взметнуться вверх, а людей — в панике пригнуться. Люди на судне замерли.

— Капитана сюда! — продолжал Фалах, не снижая тона.

Его люди молча держали оружие, лица их были темны и неподвижны, как камень. Ни тени сомнения. Ни тени жалости.

На мостике появились двое — капитан и боцман. Они переглянулись, затем медленно подошли к борту, всматриваясь вниз, в вооруженных всадников.

— Что это значит?! — донесся сверху голос капитана, раздраженный, но уже с примесью осторожности.

В этот момент вперед выступил человек в темном плаще — представитель Адмиралтейства. Один из тех, кто встречал Фалаха утром у въезда в город и сопровождал его повсюду. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в голосе звучала власть.

— По распоряжению Адмиралтейства отплытие должно быть немедленно приостановлено. Имеются основания полагать, что в документах судна обнаружены серьезные нарушения. Требуется проверка.

На мостике повисло молчание. Капитан прищурился, вглядываясь в говорящего, словно пытаясь оценить, где заканчивается правда и начинается давление.

— Это абсурд… — начал он, но представитель уже сделал шаг вперед.

— У меня есть полномочия. И, полагаю, вы не захотите, чтобы ситуация приобрела… более сложный характер.

Капитан нахмурился.

— Мы уже получили разрешение…

— Вы получили его утром, — перебил представитель. — А сейчас — вы его лишились.

Внизу снова щёлкнул затвор. Намёк был понятен. Ветер завыл сильнее. Капитан медлил ещё секунду. Затем резко обернулся к боцману:

— Опустить трап.

Деревянная конструкция со скрипом пошла вниз. Фалах не стал ждать. Он первым ступил на нее, быстро поднялся, не оглядываясь, лишь жестом указал представителю следовать за ним. За ними — тяжелые шаги его людей.

Палуба встретила их ветром и дождем. Мелкие холодные капли били в лицо, одежда тут же прилипла к телу. Канаты дергались, как живые, мачты стонали. Фалах остановился, огляделся. Его взгляд был острым, цепким, словно он уже видел больше, чем остальные.

— На вашем судне есть пассажир, которого здесь быть не должно, — произнес он, шагнув к капитану. — Немедленно укажите, где он находится.

Капитан напрягся.

— На моём судне нет пассажиров, — ответил он. — Это грузовой рейс.

— Тогда, — Фалах сделал шаг вперёд, — нам придется обыскать судно.

Тишина повисла на мгновение — тяжелая, как перед бурей.

— И если вы солгали, — добавил он спокойно, — это судно не выйдет в море.

Матросы стояли, не скрывая тревоги. Кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, смотрел слишком внимательно. Всё замерло, словно корабль перестал быть машиной и стал живым существом, которое чувствует опасность. Капитан и боцман напряженно переглянулись. И в этот момент стало ясно: настоящая сцена только начинается.

* * *

Деревянные перегородки вздрагивали от гула работающих машин. Корабль оживал, готовясь покинуть берега Аравии и отправиться в долгий путь. За иллюминатором плескалась вода, тёмная и равнодушная. И только в маленькой каюте, на холодном полу, сжавшись в комок, плакала женщина.

Эми не знала, сколько времени прошло. Час. Может, больше. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают плечи — будто она держит себя, чтобы не рассыпаться. Слёзы текли молча, без всхлипов — такие слёзы не просят утешения, но и не приносят облегчения.

— Всё. Это всё.

Она повторяла это себе, как молитву. Как приговор. Позади оставалась Арабия — выжженная солнцем земля, ставшая для нее кладбищем надежд… И вся та жизнь, которую она прожила рядом с ним — его руки, его голос, его смех, его глаза — всё это теперь превращалось в расстояние. В километры воды. В ничто.

Каждый удар сердца отзывался его именем. Фалах. Имя, которое она хотела выжечь из памяти, но которое было вписано в её ДНК. Она ненавидела его за то, что он разрушил её мир. Ненавидела за ту, другую, что заняла её место. Ненавидела за то, что он предал все то, чем она дышала.

— Ненавижу тебя! — крикнула в отчаянии. — Бездушный самовлюбленный эгоист!

Но больше всего она ненавидела себя — за то, что даже сейчас, умирая от боли, жаждала увидеть его.

— Пусть он придет, Господи, — билась сумасшедшая мысль. — Пусть только распахнется эта дверь, и появится он…

Она бы простила. Даже сейчас, даже здесь, даже сломленная — она бы простила его за всё, если бы дверь вдруг открылась. Если бы он стоял на пороге — взъерошенный, запыхавшийся, живой — если бы сказал хоть слово и смотрел на неё так, как умел смотреть только он. Простила и пошла бы за ним хоть на край света…

Но он не придёт. Он уже с другой. Он давно забыл. Он избавился от нее — именно

Эми прижала ладонь ко рту. Не думать… Не думать о нем… Но именно сейчас, когда корабль вот-вот должен был отчалить, она думала только о нём.

— Хватит, — оборвала она себя. — Это не случится. Это не может случиться.

Дверь не просто открылась — она ударилась о переборку, впуская в душную каюту запах ветра, пустыни и до боли знакомый аромат мускуса, от которого кружилась голова. Эми вздрогнула так сильно, что ударилась плечом о стенку. Она подняла глаза — и время остановилось.

На пороге стоял Фалах. Тёмный силуэт в дверном проёме. Грудь ходит ходуном — бежал. Рубашка смята. Волосы — как будто он раздирал их руками всю дорогу. И глаза. Его глаза — она знала их наизусть, до последней чёрточки — смотрели прямо на неё.

Эми вскрикнула — короткий, задушенный звук — и зажала рот обеими руками. Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть.

— Эми, — сказал он. Только её имя. Но голос — такой, что у неё перехватило горло.

Он шагнул вперёд. Быстро пересёк каюту, опустился на колени рядом с ней, потянулся — поднять, обнять, прижать к себе.

— Не трогай меня! — Она оттолкнула его руки. — Не смей прикасаться ко мне!

— Эми...

— Не подходи! — Она отодвинулась, уперевшись спиной в стену, смотрела на него широко раскрытыми глазами — с ужасом, с яростью, с болью, которая была сильнее и того, и другого. — Ты... Зачем ты здесь?! Зачем ты пришёл?!

— За тобой.

— Нет. — Она замотала головой, слёзы снова хлынули — злые, горячие. — Нет. Это нечестно. Ты не можешь так. Уходи, Фалах. Уходи отсюда.

Он не ушёл. Остался на коленях перед ней — большой, неловкий, растерянный — и это было мучительно, потому что она помнила, каким он бывал уверенным. Каким непоколебимым. Видеть его вот так значило, что что-то сломалось в нём тоже.

— Ты не уедешь, — сказал он тихо. — Я не позволю тебе уехать.

— Ты не позволишь?! — Голос сорвался. — Ты?! Ты, который меня бросил?! Который выбрал другую?!

— Эми, послушай...

— Нет! — Она выбросила руку вперёд, уткнулась ладонью в его грудь, толкнула, просто чтобы было расстояние, чтобы не видеть его так близко. — Не надо мне ничего объяснять. Я уже всё поняла. Всё. Мне хватило. Иди к той, ради которой ты меня предал. Она тебя ждёт. А меня — меня здесь больше нет.

Фалах резко притянул ее к себе, лишая возможности сопротивляться. Он обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть прямо на себя. Его пальцы зарылись в её спутанные волосы, удерживая голову.

— Посмотри на меня, Эми! — выдохнул он ей в самые губы. — Ты видишь в моих глазах другую? Ну же, смотри! Кроме тебя, в моем сердце выжженная пустыня. Я искал тебя, я готов был перевернуть это море, чтобы найти тебя!

— Ты отказался от меня! — сказала она тихо, но прозвучало страшнее, чем крик. — Ты избавился от меня, как от чего-то ненужного! И я… я смирилась... я почти умерла, но я смирилась. Я выжила! Я решила жить дальше! Что еще тебе нужно? Моя кровь? Моя душа? Забирай и уходи!

— Я никогда от тебя не отказывался, — его голос стал тихим, пугающе искренним. Он прижал её лоб к своему, и она почувствовала, как он был напряжен. — Всё, что ты видела, всё, во что ты поверила — это была цена твоей жизни. Я объясню тебе всё, каждую секунду этого кошмара. Позже. Клянусь, ты поймешь, что я никогда не переставал дышать тобой.

Она смотрела на него — сквозь слёзы, сквозь ярость — и ненавидела себя за то, что ей хочется поверить. За то, что часть её — маленькая, глупая, наивная, неизлечимая часть — всё ещё любит его так сильно, что больно дышать.

— Я пришёл, потому что люблю тебя.

Она закрыла глаза.

— Не говори так.

— Я люблю тебя, — повторил он — мягче, настойчивее. — Я не жил без тебя. Я прошел через ад, чтобы найти тебя. Я перевернул пустыню, чтобы вернуть тебя. Мне не нужна другая. Никогда не была нужна. Всё, что произошло с нами, все что ты слышала обо мне… так было надо... так сложились обстоятельства. Я объясню тебе всё, поверь мне, но не здесь. Не на этом чертовом судне.

Она открыла глаза. Он смотрел на неё — и в этом взгляде было столько всего, что она не могла смотреть в ответ. И отвела глаза.

— Ты говоришь это сейчас. — Слова давались с трудом. — Но тогда… тебя не было рядом. Ты подло поступил со мной, тихо ушёл. Даже не посчитал нужным объясниться. Ты просто…

— Я знаю. — Он сжал её руку. — Я знаю. И ты можешь меня обвинять. Ненавидеть. Проклинать. Но выслушай меня. Потом. Когда мы вернёмся домой — выслушай. Я расскажу тебе всё. И ты поймёшь. Я обещаю — ты поймёшь, что в этом не было моей воли.

— Фалах…

— Пойдём со мной. — Он поднялся, потянул её за собой. — Пойдём. Этот корабль отплывает без тебя. Ты едешь домой. Со мной. Сейчас.

— Это уже не мой дом.

— Твой. — Он поднял руку и прижал ладонь к её щеке. Она не отстранилась — сил не было. — Пока я там — это твой дом. Пока ты моя — это твой дом.

— Я не твоя, — прошептала она. — Ты сам это решил.

— Я был идиотом. — Слова упали просто, без украшений. — Я был идиотом, Эми. И я хочу это исправить. И я исправлю.

Она стояла — прислонившись к стене, измотанная, зарёванная — и смотрела на него. На его лицо, которое знала наизусть. На линию скул, на тёмные глаза, на этот рот, который столько раз произносил её имя так, что ей казалось — имя обретает смысл только в его устах.

— Я всё ещё злюсь, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Я не простила тебя.

— Я знаю.

— И я не знаю, смогу ли.

— Я знаю. — Он не сводил с неё глаз. — Но у нас вся жизнь впереди, Эми. Вся жизнь — чтобы ты злилась. Чтобы я объяснял. Чтобы ты решала. Только не здесь. Не на этом корабле. Не уплывая от меня навсегда.

Воцарилась долгая тишина. За иллюминатором — вода. Где-то наверху — голоса матросов, топот ног, скрип канатов. Корабль готовился отчалить. Эми медленно вложила свою руку в его. Она ничего не сказала. Просто позволила ему

— Домой, — сказал он тихо, в её волосы.

Фалах держал её за руку — крепко, как держат то, что боятся потерять. Эми чувствовала тепло его ладони, и это тепло казалось ей единственным настоящим во всём этом странном, качающемся мире. Каюта качнулась вместе с кораблём, будто предчувствуя бурю. За иллюминатором небо стянуло в чёрные, тяжёлые тучи, и мелкий колючий дождь уже сек по стеклу, оставляя нервные дорожки. Ветер выл, срываясь в протяжный стон, а внутри было спокойно и тепло.

Вдруг все изменилось в одно мгновение. Тишина каюты взорвалась металлическим щелчком. В дверном проеме, словно демон, вышедший из грозовой тени, возник Стив. Ствол пистолета тускло блеснул в неверном свете.

— Ну что, голубки? Пробил час расставания, — голос Стива сочился ядом, обманчиво мягкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости. — Эми, дорогая, я за тобой. Иди ко мне. А ты, герой-любовник… отпусти её, или я вышибу тебе мозги прямо здесь.

Фалах не дрогнул. Его тело превратилось в натянутую струну, в живой щит. Он шагнул вперед, закрывая собой Эми, чувствуя, как за его спиной лихорадочно бьется её сердце.

— Не советую! — взревел Стив, и палец на спусковом крючке побелел. — Еще шаг... и все кончено для тебя!

Ветер ударил в корпус корабля, дверь с глухим стуком дрогнула на петлях.

— Слушай внимательно. — В его голосе что-то изменилось — появился металл, которого раньше не было. — Ты убираешься отсюда один, забираешь своих шакалов и даешь нам спокойно отчалить. Эми остаётся со мной. Зато ты будешь жив. — Он помедлил. — Или сдохнешь прямо здесь. А она всё равно достанется мне. А ты будешь кормить червей.

Эми слышала собственное сердце. Оно билось слишком громко, слишком часто, словно знало что-то, чего ещё не знала она.

— А ты, не иначе как в Англию собрался? — спросил Фалах. Спокойно. Как будто они просто разговаривали.

Стив издал короткий лающий смешок.

— Зачем? Я хорошо подготовился. Я и сюда попал раньше тебя. Проскочил незаметно. Ждал, пока отчалим. Мои люди ждут нас на шлюпке, на выходе из гавани. — Он перевёл взгляд на Эми. — А потом мы отправляемся в Эр-Рияд, любимая. На нашу с тобой свадьбу. Я прощаю тебе все твои измены и ошибки. — Голос стал мягче, почти нежным, и это было страшнее всего остального. — А в Англию мы непременно поедем. Не сомневайся. В наш медовый месяц.

Девушка вздрогнула.

— А теперь, медленно отпусти её. — Взгляд вернулся к Фалаху. Стив снова прицелился. — Эми, иди ко мне. Или я стреляю в него.

Потом Эми много раз прокручивала в памяти этот момент. Пыталась понять — что именно произошло. Почему она не успела. Что нужно было сделать, чтобы всё вышло иначе. Она не находила ответа.

Все произошло в одно мгновенье. Фалах не стал ждать. Резким движением он оттолкнул Эми вглубь каюты и бросился на Стива — живой снаряд, ведомый лишь инстинктом защиты.

Грохот выстрела. Первая пуля обожгла плечо Фалаха, но он даже не поморщился. Он вцепился в Стива, ломая его траекторию. Второй выстрел грянул в упор, разрывая плоть, но ярость была сильнее боли. Они повалились на пол, сцепившись в смертельном клубке. Это была не драка — это была бойня. Глухие удары, хрипы, запах пота и первой крови.

Эми вскрикнула, бросаясь к Фалаху, видя, как на его рубашке расплываются багровые пятна. Но Стив, извернувшись, нанес Фалаху сокрушительный удар рукояткой пистолета и, перехватив Эми, рывком притянул к себе. Ее спина — к его груди. Холодное дуло вжалось в её висок.

— Один шаг, и я вышибу ей мозги! — закричал Стив, тяжело дыша. Его лицо было искажено гримасой триумфа и боли.

На палубе послышался топот — выстрелы подняли тревогу. Доносились голоса. Кто-то кричал по-арабски. Стив пятился к выходу, волоча Эми за собой.

— Назад! Все назад! — орал он. — Освободите проход!

Фалах остался лежать на полу. В луже крови. Она видела это через плечо — секунду, не больше, — и эта секунда навсегда въелась в ее память. Они вышли на палубу. Соленый, резкий ветер ударил в лицо. Люди Фалаха уже были там — напряжённые, готовые ринуться вперёд.

— Ни с места! — Стив сильнее прижал пистолет к голове Эми. — Или я убью её!

Матросы отступили. Никто не вмешивался.

— Шаг! Один шаг — и я разнесу ей голову! — проорал он, обращаясь к людям Фалаха.

На палубе бушевал шторм человеческих страстей. Стив пятился, таща за собой полуобморочную Эми, его палец дрожал на спусковом крючке. Арабские воины замерли, их лица превратились в каменные маски ярости и бессилия.

— Вон с корабля! — бесновался Стив. — За борт... За борт... или они оба сдохнут!

Казалось, все кончено. Эми уже ни на что не надеялась. Перед глазами стояла страшная картина — Фалах в луже крови на полу каюты. Любая минута могла быть последней для него.

И в этот момент, когда надежда, казалось, захлебнулась в морской пене, из люка, пошатываясь, поднялась тень. Фалах. Его белая рубашка превратилась в кровавое знамя, лицо было бледным, как саван, он казался выходцем из ада, но в руке хищно блеснула сталь ножа. Он не шел — он скользил, ведомый последним остатком воли. Прыжок был коротким и страшным. Стив не успел среагировать.

Эми отлетела в сторону, ударившись головой о борт. Мир вокруг нее завертелся в безумном калейдоскопе. Сквозь пелену боли и тошноты она видела, как два зверя рвут друг друга на части. Дождь бил ей прямо в лицо, холодный и равнодушный. Она пыталась подняться. Не смогла. Лежала на мокрой палубе и смотрела. Смотрела, как они бьются — двое израненных, двое сломанных, двое людей, которые давно должны были лежать неподвижно, но почему-то всё ещё двигались, всё ещё боролись, всё ещё дышали.

То, что было дальше, она видела рывками, как в сломанном сне. Удар. Уворот. Хрип. Тело об тело. Нож блеснул в воздухе — один раз, второй. Пистолет упал на палубу и заскользил в сторону. Она хотела подняться, но не смогла. Голова кружилась. Мир медленно, мучительно возвращался.

Стив пошатнулся. Нож вошёл ему в горло. Стив захрипел. Звук был нечеловеческий. Глаза расширились. Он пошатнулся. Его руки разжались. Кровь хлынула, смешиваясь с дождём. Он рухнул. Эми моргнула. Мир на секунду исчез. А когда вернулась — всё было тихо. Слишком тихо. Стив лежал, захлёбываясь кровью, пена

— Фалах… — прошептала она, но голоса не было. Только воздух. Только холод. Только ветер. Она попыталась ползти к нему — но тело не слушалось. Сил не осталось. Ладони скользили по мокрой палубе, пальцы искали опору и не находили. Дождь заливал глаза.

— Фалах...

Тьма накатила мягко. Почти ласково. Как прибой. В полумраке видела, как воины бежали к своему повелителю.

— Фалах...

Последнее, что она увидела — его руку, лежащую на палубе ладонью вверх. Открытую. Пустую. Ту самую руку, которая полчаса назад держала её так крепко, как держат то, что боятся потерять. Потом не стало ничего. Только дождь — мелкий, злой, холодный — стучал по палубе, по двум неподвижным телам, по мокрому металлу, по всему этому чёрному и беспощадному миру.

Глава 11

Прошло два года…

Дворецкий едва заметно склонил голову, внимательно всматриваясь в незнакомца. Перед ним стоял мужчина, от которого веяло властью и сдержанной силой: высокий, безупречно ухоженный, смуглый, с аккуратной бородкой, очерчивающей волевой подбородок. Его осанка была гордой, почти царственной, дорогая ткань одежды мягко переливалась в приглушённом свете, а в воздухе уже витал тяжелый, густой восточный аромат.

— Что вам угодно, сэр?

— Я должен встретиться с Эмилией Адамсон.

— Вы записаны?

— Нет.

Секундная пауза.

— Проходите. Присаживайтесь. Я доложу госпоже.

Шаги дворецкого затихли в глубине дома. И наступила тишина — та, особая, звенящая тишина больших старых особняков, в которой слышно, как движется время. Сесть было невозможно. Невозможно было стоять спокойно, дышать ровно, думать о чём-то кроме неё. Он ходил по гостиной — от окна к камину, от камина к стене — и не видел ни картин, ни мебели, ни позолоченных рам. Он видел только то, что целую вечность преследовало его в горячке и в снах, в бреду и в редкие минуты ясного сознания. Её лицо.

Он проделал невозможное, чтобы выжить. Чтобы оказаться здесь. Не всё из этого он был готов вспоминать. Но каждый раз, когда силы заканчивались — он возвращался к ней. К одной мысли. Одному образу. Одному имени. Эмилия.

И вдруг — голос. Он остановился так резко, словно налетел на стену. Голос шёл откуда-то из глубины дома — тихий, близкий, невозможный. Голос, который он звал в бреду, месяцами находясь между жизнью и смертью. Голос, который узнал бы из миллионов воплей во вселенной. Голос как единственное доказательство того, что жить всё ещё есть ради чего.

— Фалах… солнце моё. Как же я тебя люблю.

Мир качнулся. Он обернулся — резко, всем телом. Никого. Пустая гостиная. Солнечный прямоугольник на паркете. Тишина.

— Не балуйся. Ты уже большой. Ты мой самый главный мужчина.

Затем заливистый детский смех — звонкий, беспечный, и быстрый топот маленьких ножек. Он шагнул навстречу голосу — медленно, как во сне, как будто боялся, что одно резкое движение разрушит всё, и тогда он снова останется один — в том аду, из которого так долго выбирался. И вдруг в дверном проеме появилась она.

Их взгляды встретились. Эмилия Адамсон умерла и воскресла в одно мгновение. Она не закричала сразу. Сначала просто остановилась. Замерла так, как замирают перед чем-то, что мозг отказывается принимать. Потом воздух вышел из лёгких — весь, разом, — и вместо него пришёл ужас. Не тот ужас, что несёт опасность. Тот, что несёт невозможное. Рука метнулась к груди.

«Нет...» — тихо, внутри, там, где ещё оставался последний островок разума.

«Нет... Это не он. Это не может быть он».

Доктор говорил. Доктор предупреждал: «Ты сведёшь себя с ума, Эмилия, если не перестанешь терзать себя призраками прошлого». Каждое смуглое лицо на улице. Каждый восточный акцент в толпе. Каждый раз ты умирала заново. Нет. Нет. Нет.

Ноги не держали. Она нашла рукой дверной косяк — вцепилась, как в единственное, что есть твёрдого в этом внезапно рухнувшем мире, — и начала оседать. Медленно. Бессильно. Не падая — угасая.

«Я бы отдала всё. Всё, что есть. Если бы только это был он. Если бы только это была правда. Но это неправда».

Воспоминания ударили без предупреждения — как всегда. Тот страшный день на палубе, залитой багровым золотом его крови. Его неподвижное тело, застывший взгляд в пустоту... она ползёт к нему… руки скользят… кричит — но крика не слышно, потому что всё вокруг уже тонет в темноте. Она тянется к нему. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Только дотронуться. Только почувствовать, что он дышит. Пока тьма не поглотила ее саму.

Пришла в себя лишь на следующий день, в пути, в открытом море. Слова капитана как приговор: «Оба мертвы». А потом — больше месяца в пути. Море. Чайки. Токсикоз. Тошнота. Страшная, изматывающая качка и боль от потери… такая, что хотелось только одного: чтобы это наконец кончилось. Всё. Совсем. Навсегда.

— Господи, — молила она каждую ночь, уткнувшись лицом в подушку, насквозь мокрую от слёз. — Господи, забери меня. Соедини меня с ним. Мне незачем здесь быть. Мне больно. Мне так больно. Забери.

А потом — крик. Тонкий, требовательный, живой. Крошечный свёрток в руках акушерки. Такой маленький. Такой тёплый. Смуглый. Чёрные волосики прилипли к горячему лбу. Губы поджаты — упрямо, сердито, — точь-в-точь как у него, когда он думал о чём-то важном.

— Фалах, — прошептала она тогда. Первое слово после недель молчания.

Это было всё, что у неё осталось. Весь смысл разрушенной жизни. Она заставляла себя есть — ради него. Заставляла себя вставать по утрам — ради него. Улыбалась — ради него, этой маленькой тёплой копии любимого, который рос с каждым днём и с каждым днём становился всё больше похож на отца, которого никогда не увидит. А ночью выла в подушку. В кровь кусала губы. Чтобы не разбудить.

Уже два года в этом кошмаре. Два года без него. И теперь я должна поверить в то, что это — он? Живой? Здесь? Нет. Нет. Это невозможно. Я схожу с ума. Наконец схожу — доктор предупреждал...

— Эми!

Голос разорвал её изнутри. Голос. Не похожий. Не приблизительный. Настоящий... Его голос — с той хрипотцой, что появлялась, когда он волновался, с легким восточным акцентом, который она знала наизусть, как знают наизусть колыбельную, которую пела мать.

— Аюни… девочка моя…

Он бежал к ней. Она видела это как сквозь воду — он пересекает гостиную, он рядом, он поднимает её с пола, — и не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, только мотала

Он поднял её на руки. И тогда она почувствовала его — настоящего, живого, тёплого. Запах — тот самый, родной, с мускусом и чем-то только его, только его одного. Руки — сильные, уверенные, держащие её так, будто она самое ценное, что есть на свете. Сердце — бьётся. Под её ладонью, прижатой к его груди, — бьётся.

— Эми. — Его голос дрогнул. — Неужели это ты. Неужели я наконец…

Она прижалась всем телом.

— Я прошёл через ад, — сказал он тихо, и в тишине этих слов вместилась целая вечность — всё, что она не знала, а может, не узнает никогда. — Я выжил, потому что ты была здесь. — Он прижал её руку к своему сердцу. — Каждую секунду. Ты держала меня. Любовь к тебе держала меня, когда не осталось больше ничего. Желание снова увидеть тебя не дало мне умереть.

Что-то внутри неё — огромное, тяжёлое, то, что она строила день за днем, год за годом как плотину против боли, — дало трещину. И рухнуло. Она зарыдала — громко, некрасиво, всем телом, как рыдают только тогда, когда больше незачем держаться. Вцепилась в него обеими руками и рыдала, рыдала, рыдала — за все ночи с зубами в подушку. За все утра через силу. За все улыбки ради сына. За всю боль, которую некуда было деть.

Он держал её. Молча. Крепко. Не отпуская. И впервые за долгое время — она не была одна.

* * *

Эми вела его по длинному коридору, всё еще не выпуская его руку, словно боясь, что он растворится в воздухе, стоит лишь ослабить хватку. У дверей детской она остановилась. Ее сердце колотилось так, что удары отдавались в висках.

— Он… он — это ты, Фалах, — прошептала она, открывая дверь.

В залитой мягким солнечным светом комнате, на ковре среди игрушек, сидел маленький мальчик. Услышав шаги, он обернулся. Фалах замер, и время для него снова остановилось, но на этот раз — от невыносимого, ослепляющего счастья. Перед ним был он сам в миниатюре. Тот же золотистый оттенок кожи, копна густых черных волос и те самые глаза — глубокие, как южная ночь, обрамленные густыми ресницами. Ребенок смотрел на незнакомца серьезно и испытующе, по-мужски поджав маленькие упрямые губы. Так смотрел его отец. Так смотрел дед. Так смотрел прадед.

Фалах медленно опустился на колени. Его руки, которые не дрожали в пылу сражений и перед лицом смерти, теперь заметно подрагивали.

— Сын… — выдохнул он. Слово обожгло горло, оно было слишком весомым для реальности.

Малыш, почувствовав исходящую от мужчины мощную, но добрую силу, не заплакал. Он неуклюже поднялся на ножки и сделал пару шагов навстречу, сжимая в кулачке деревянную лошадку. Остановившись в шаге от отца, он протянул руку и коснулся пальчиком его колючей щеки. Это прикосновение разрушило последнюю броню воина. Великий эмир, мужчина, воспитанный песками и битвами, склонил голову к маленьким ладошкам сына. Он прижал ребенка к себе — осторожно, боясь раздавить это хрупкое чудо, — и зарылся лицом в его мягкие волосы, пахнущие теплом и молоком.

— Анта валяди... Анта истимрари... (Моя кровь. Моё продолжение), — шептал он на своем родном языке, и слезы, которых он не знал годами, наконец потекли по щекам.

Эми смотрела на Фалаха с такой тихой, щемящей любовью, что у нее перехватывало дыхание. Взгляд скользил по его лицу и никак не мог оторваться — словно она боялась, что стоит лишь моргнуть, и он снова исчезнет из ее жизни. За эти два долгих года он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, резче стали скулы, глубже пролегли морщины, которых прежде не было. В густых черных волосах, напоминавших воронье крыло, серебром блеснула седина. Но больше всего ее поразило не это.

На его лице теперь лежала печать прожитой боли. Будто за эти годы он прожил не одну жизнь. А в темных глазах появилась тяжелая, почти древняя мудрость — словно в них отражалась память тысяч его предков, бескрайняя пустыня, войны, потери и одиночество.

Она вдруг с болезненной нежностью поняла: он действительно стоял на краю смерти. И выбирался оттуда долго, мучительно, цепляясь за жизнь из последних сил. Это было видно в каждом движении, в усталой тени под глазами, в том, как иногда едва заметно напрягались его плечи.

Но одновременно в нем осталось главное — его несгибаемая сила. Та самая, которая когда-то пугала и восхищала ее одновременно. Перед ней все так же стоял сильный, волевой мужчина, властный эмир, привыкший ломать судьбу через колено и выходить победителем даже тогда, когда весь мир был против него.

И от осознания того, что он выжил… что он сейчас стоит перед ней живой… и с какой-то бесконечной нежностью и любовью прижимает к себе сына, у девушки мучительно сжалось сердце.

Эмилия стояла в дверях, закрыв рот руками, чтобы не закричать от переполнявших ее чувств. Она видела, как Фалах поднял маленького Фалаха на руки и высоко подбросил его в воздух. Комнату огласил звонкий, счастливый детский смех, который окончательно изгнал тени ада из их жизней.

В этот миг Фалах понял: он выжил не зря. Каждая капля крови, пролитая на палубе, каждая минута агонии стоили того, чтобы держать на руках этот маленький мир, который смотрел на него его собственными глазами.

Рассвет входил в комнату медленно, почти нехотя — ранний, бледный, осторожный. Он скользил по каменным стенам, по тяжёлым складкам занавесей, по двум людям, которые сидели друг напротив друга и молчали. Молчали так, как молчат те, кто провёл всю ночь в разговорах — и теперь слова кончились, а тишина стала не пустой, а живой, наполненной всем тем, что было сказано и что ещё только предстояло сказать.

Эми сидела, плотно закутавшись в шаль. Она натянула её на плечи ещё час назад не от холода, хотя в комнате действительно было прохладно, а от чего-то другого. От того внутреннего озноба, который не лечится теплом. Который живёт глубже, чем кожа.

Всю ночь они проговорили. Она спрашивала. Всю ночь она спрашивала: как он выжил? Что было потом? Где он был всё это время? Ей было важно знать о нем все.

Она хорошо помнила тот хаос на корабле, крики и ледяную уверенность в том, что он ушел навсегда. Слова капитана: «Оба мертвы. Араба забрали свои».

— Мои воины подоспели вовремя, — произнес он, глядя куда-то сквозь стены. — Они не поверили в

Он рассказал о том, что провел более полугода в Джидде. О доме известного доктора, ставшем для него и крепостью, и пыточной камерой. Фалах описывал бред, в котором он жил между небом и землей, где границы реальности стирались, оставляя лишь боль и обрывки воспоминаний. Доктор называл его спасение «чудом, противоречащим законам природы». Огромная потеря крови, травмы, несовместимые с жизнью. Каждый день мог оказаться последним. Но он жил. И возвращался. Медленно. Болезненно. Упрямо.

Как только смог держаться в седле, превозмогая протесты врача и обморочную слабость, Фалах вернулся домой, в Хафрак.

Эми слушала, и ее сердце сжималось от нежности и ужаса. Но когда рассказ о его исцелении был окончен, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Настал момент для главного вопроса, который выжигал ее изнутри с той самой минуты, когда она услышала приговор: ссылка в Аль-Шамию.

— Почему? — едва слышно выдохнула она, и в этом коротком слове было всё: горечь предательства и унижение. — Почему ты отправил меня туда?

Время не стерло из памяти воспоминания тех дней. Когда лежала без сна и не понимала, что произошло. Дорогу в Аль-Шамию — долгую, пыльную, унизительную. Каждый день, прожитый там, в этой золотой клетке для отвергнутых, среди женщин, которых мужчины вычеркнули из своих жизней, даже не потрудившись объяснить — почему.

— После той ночи, — продолжала она, и голос её стал чуть тише, но твёрже, — после всего, что было между нами. Ты тихо исчез. Не сказал ни слова. Я проснулась — а тебя не было рядом. А потом пришли и сказали мне, что я уезжаю. Что это приказ эмира. И все... — Она глубоко вдохнула. — Ты выбросил меня, Фалах. Как вещь. Ненужную вещь.

Она сделала короткую паузу. Пальцы её, сжимавшие край шали, побелели.

— Я винила себя. Думала, что поняла тебя неправильно. Что была слепой. Что приняла за любовь то, чего не было. Пусть тяжело — пусть. Я смирилась. Я научилась жить с этим. — Голос её дрогнул. — Но потом ты начал искать меня. Почему? Рисковал жизнью, чтобы вернуть ту, от которой так легко избавился. Почему? Там, на лодке, ты сказал, что это цена моей жизни. Обещал мне все объяснить. Я поверила тебе. Объясни мне, Фалах. Я хочу знать всё.

Мужчина замер. В его глазах отразилась мучительная борьба. Он подошел к окну, и его силуэт на фоне серого неба казался высеченным из камня.

— Аль-Ануд принесла мне ту записку, — начал он, и Эми увидела, как напряглись его плечи. — Полуобгоревшее письмо от Салеха к тебе. Это был его почерк. Я узнал его сразу.

— Я любил тебя, Эми, — сказал он вдруг негромко, без интонации, как констатацию факта. — Я любил тебя так, как не умею любить. Как не привык. Меня всю жизнь учили держать расстояние — от людей, от чувств, от всего, что может стать уязвимостью. Эмир не может позволить себе быть уязвимым. Это не слова — это правда, которую вбивают в тебя с детства, как гвоздь в дерево. И я жил так. До тебя.

Эми не шевелилась.

— Ты разрушила это. Я позволил тебе. Я хотел позволить. — После короткой паузы он продолжил: — И поэтому, когда я увидел эти обгоревшие клочки... то, что я чувствовал — это была не просто злость. Это была ярость человека, которого предал тот, кому он открылся. Понимаешь разницу? Предательство чужого — это одно. Предательство того, кого любишь, кому доверяешь — это совсем другое. Это рвёт изнутри. В ту секунду я перестал быть эмиром, воином, мужчиной. Я стал зверем. Ревность — это не просто чувство, Эми. Это яд, который вскипает в жилах и выжигает разум дотла.

Эми видела, как мгновенно напряглось его тело.

— Я смотрел тебе в глаза, — продолжал Фалах, и голос его стал чуть тише. — Я ждал, что ты разрушишь эти подозрения, докажешь свою невиновность. Ты всегда была прямой, Эми. Всегда — и это в тебе меня восхищало. Я ждал этой прямоты. Но ты растерялась, путалась, подбирая слова. А самое главное — ответное письмо Салеху. Это стало приговором. Подтверждением твоей измены. И я не собирался прощать.

Эми невольно сжала пальцы, вспоминая тот ад. Те дни, когда каждое слово Фалаха ранило, как нож, когда его холод был страшнее любой ярости. Девушка тихо выдохнула.

— Я была в растерянности, — проговорила почти шёпотом. — Я пыталась объяснить тебе, пыталась достучаться до тебя, но, может быть, не умела найти нужные слова. Я была в ужасе. Я не могла думать. Это все было как будто не со мной.

— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю. Тогда — не захотел знать. В тот момент ревность ослепила меня, превратив в безумца. Я ненавидел тебя так же сильно, как любил, и хотел причинить тебе ту же боль, что чувствовал сам.

В комнате стало очень тихо.

— Я хотел выжечь тебя из своего сердца, — его голос дрогнул. — Но когда гнев немного утих, я стал думать как воин, а не как обманутый ревнивец. Откуда у Аль-Ануд это письмо? Откуда она могла знать, что ты ответишь на него? Знать, что тот, кто придет за ответом, будет ждать под твоими окнами? Почему именно сейчас? Эти вопросы не давали покоя. Он начал искать ответы. Сначала — чтобы подтвердить свою правоту. Потом — потому что слишком многое не сходилось.

Он начал расследование, которое превратилось в опасную игру. Перехваченный всадник в пустыне... Он убил себя, прежде чем его успели взять. Это был знак, что дело пахнет большой кровью. При нем письмо. Зашифрованное. Без имени отправителя и адресата, оно подтвердило его худшие опасения: во дворце плелся заговор. Речь шла уже не об измене, а о физическом устранении Эми. Кто-то жаждал ее крови.

— Вся моя злость — она не ушла. Она никуда не ушла. Все еще кипела во мне. Но страх за тебя оказался сильнее.

Эми почувствовала, как по спине пробежал холод. Фалах продолжал, описывая тот адский выбор, перед которым он стоял. Он не мог оставить её во дворце — убийца мог быть кем угодно: слугой, стражником, даже близким человеком. Окружить её охраной значило лишь загнать зверя в угол, заставив действовать быстрее. И именно тогда он принял решение, которое разрушило их обоих.

— Аль-Шамия была единственным местом, где я мог спрятать тебя от всех, — произнес он, обернувшись. — Но всё должно было выглядеть по-настоящему. Ты должна была верить в мое безразличие, в мою ненависть. Твое отчаяние было твоим щитом. Если бы

— А новая фаворитка? — Эми внимательно посмотрела на него. — Я все знаю, Фалах. Все только о ней и говорили.

— Девочка моя, — его глаза светились любовью, — это было частью моего плана. Пока не вычислен враг, все должно было выглядеть убедительно: что ты действительно уже в прошлом. Что я счастлив с другой. Круг сужался. Перехваченные и расшифрованные телефонограммы между столицей и Аль-Шамией вывели Хамида на жену наместника, но кто стоял за ней и кто был исполнителем, он еще не знал. Но настоящим ударом для Фалаха стало известие о попытке отравления.

— Молоко для тебя было отравленным. — Фалах сглотнул. Глаза сверкнули. — Тебя спасло то, что ты решила напоить котенка, и он умер вместо тебя.

— Как? Что значит отравленным? Я не знала… Хамид не сказал мне об этом.

— Он не хотел тебя пугать. Но в тот же день доложил мне, и я едва не сорвался. Я понял, что всем этим кошмаром руководит моя честолюбивая жена. В тот же день Аль-Ануд была заперта в своих покоях. Ее люди схвачены. Жена наместника арестована. Но я не учел одного... мухсинского принца.

Эми слушала, прикрыв рот рукой. Ужас осознания того, насколько близко была смерть, парализовал её.

— Было перехвачено еще одно письмо, к сожалению, слишком поздно. — закончил Фалах, подходя к ней вплотную и опускаясь на колени, чтобы видеть ее лицо. — Этот пес решил использовать тебя как наживку. Он хотел войны. Аль-Ануд хотела убрать со своего пути ту, что стояла у нее поперек горла. Они были в сговоре. Ты стала разменной монетой в их игре.

— А то… письмо... — голос Эми дрогнул, но прозвучал отчетливо в этой предутренней мгле. — Самое первое, перехваченное в пустыне. Оно тоже было от Аль-Ануд к мухсинскому принцу?

Фалах медленно перевел на нее взгляд. Его лицо, осунувшееся от бессонной ночи, казалось высеченным из темного базальта.

— От Аль-Ануд, — подтвердил он. — Но не принцу. Я долго не мог понять, кому оно было адресовано. Это не давало мне покоя. Всё сходилось… и одновременно — нет. Слишком много совпадений. Слишком много чужих следов.

Он на мгновение замолчал, будто вновь переживая тот переломный момент.

— Я понял это только тогда… на лодке. Когда увидел его безумные глаза... я понял все. Письмо было адресовано Стиву.

Он сделал паузу, и его ноздри гневно раздулись.

— Моей бывшей жене было неважно, чьими руками тебя убрать. Главное — результат. Тебя не должно было стать. Она искала любой инструмент. Любую руку, готовую сделать это. И нашла. Она учуяла его, как гиена чует падаль, и решила воспользоваться его одержимостью тобой. Но вот чего я до сих пор не могу понять, — сказал он, — откуда он там взялся. Откуда Стив вообще знал, что тебя надо искать в Джидде? Почему именно там? Почему именно тогда? — Он покачал головой едва заметно, словно спорил сам с собой. — Этот вопрос не даёт мне покоя. До сих пор.

Эми ничего не ответила. Она молча поднялась, чувствуя, как потяжелел край её платья. Подойдя к комоду, она дрожащими пальцами извлекла старый, потрепанный конверт. Бумага была помята, со следами чьих-то пальцев и запахом пыли и пороха. Она протянула его Фалаху.

— Хамид... — её голос прервался на мгновение. — Перед смертью он просил передать это тебе. Сказал, что это важно. Он забрал его у мухсинского принца в ту самую ночь, когда меня похитили.

Фалах взял письмо. Эми завороженно и со страхом наблюдала за ним. Она видела, как в тусклом свете напряглись мышцы на его лице, как нервно сдвинулись густые брови, образуя глубокую складку на лбу. Его глаза быстро скользили по строчкам, и с каждым прочитанным словом воздух в комнате становился всё тяжелее, будто перед грозой.

Это было письмо Стива к мухсинскому принцу. Детальное, педантичное, написанное с той холодной обстоятельностью, которая бывает только у людей, для которых другие люди — статьи дохода, строки в бухгалтерской книге. Там были условия. Там были детали. Там были суммы. И был один-единственный предмет этой сделки, один-единственный лот на этих торгах — Эми.

— Этот пес... — выдохнул он сквозь зубы. — Он решил еще и заработать на тебе...

Фалах задумчиво смотрел на неё, но скорее — сквозь неё, смотрел туда, где мозаика, которую они собирали по осколкам, наконец сложилась в жуткую картину. Туда, где всё наконец встаёт на свои места.

— Теперь ясно, — сказал он медленно, как думают вслух. — Всё ясно. Пазл сложился. Он знал, — глухо произнес Фалах. — Знал, что после Аль-Шамии ты сделаешь всё, чтобы вернуться в Англию. Твои документы были у него. Джидда была твоим единственным шансом — там английское консульство, там порт, там была надежда на спасение от меня. Он ждал тебя там.

Эми сделала шаг к нему, её глаза блестели от непролитых слез. Опустив глаза, она заговорила. Ее голос сначала был тихим, почти безжизненным, но с каждым словом в нем появлялась сила — та, что рождается из пережитого.

— Когда я была в том форте… в руках мухсинского принца… — она на мгновение запнулась, — я знала, что Стив придёт за мной. — Она подняла взгляд. — Это было частью сделки.

Фалах замер.

— Никто не должен был знать, что принц продал меня, — продолжила она. — Особенно ты. Ты должен был думать, что я в его руках. Ты знаешь, почему. — Ее губы дрогнули. — Хамид спас меня от цепких рук Стива... Спас ценой собственной жизни, Фалах. Если бы не он, я бы не дала и гроша за свою жизнь.

Она горько усмехнулась, качнув головой.

— Мне незачем было возвращаться в Аль-Шамию. Так же незачем было оставаться на арабской земле. Меня там ничто не держало. Единственный, кого я любила больше жизни, вышвырнул меня, как ненужную вещь...

Фалах не отвёл взгляда. Он смотрел на неё — и она видела, как каждое её слово входит в него. Не скользит по поверхности — входит. Глубоко. Туда, где не защищают ни власть, ни выдержка, ни годы умения держать лицо.

— У меня был один путь, — продолжала она. — Джидда. Порт. Корабль до Англии. Я это знала. И знала, что Стив это тоже знает. Что он будет там. Что он будет искать. — Эми нервно вдохнула. — Я знала, что Стив не остановится, пока не приберет к рукам мое наследство и меня саму. Поэтому я стала тенью. Мужская одежда, чужое имя, осторожность в каждом шаге, вечный страх в глазах, каждый встречный

Она замолчала, обессиленная этой правдой. Фалах медленно подошел к ней. Напряжение между ними достигло предела — это был тот самый миг, когда слова заканчиваются и остается только чистая, первобытная эмоция. Он обхватил её лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. В этом жесте было столько чувственности и затаенной страсти, что у Эми перехватило дыхание.

— Ты никогда не была для меня вещью, Эми, — прошептал он ей в самые губы. — Ты была моей единственной слабостью, которую я пытался скрыть даже от самого себя.

В этом предрассветном сумраке, среди обломков чужих интриг и писем, пахнущих предательством, они стояли друг против друга — двое выживших в идеальном шторме, наконец-то обретших свою истину. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Напряжение, копившееся годами, начало медленно отпускать, оставляя место лишь для одной истины: они оба прошли через ад, чтобы в это утро просто иметь возможность смотреть друг другу в глаза.

Эпилог

Солнце Хафрака медленно опускалось за горизонт, окрашивая бескрайние пески в цвета расплавленного золота и густого меда. В этот час, когда зной сменялся благодатной прохладой, мир замирал, словно боясь нарушить хрупкую гармонию, воцарившуюся в стенах древнего дворца.

Эми стояла на террасе, опершись о прохладный мрамор перил. Ветер шевелил подол её легкого платья, принося запахи цветущего жасмина и далекого костра. Глядя вниз, на широкое тренировочное поле, она чувствовала, как сердце наполняется такой густой и терпкой радостью, что порой становилось трудно дышать.

Там, внизу, маленькая фигурка в белоснежной тунике уверенно держалась в седле. Шестилетний Фалах-младший, с такими же угольно-черными глазами и волевым разворотом плеч, как у отца, сегодня впервые сам правил конем. И это был не просто конь.

Под мальчиком шел огромный вороной жеребец, мощный и статный, с белым «носком» на передней ноге. Шел ровной горделивой рысью. Фалах потратил почти год, чтобы найти и выкупить коня Хамида. Вернуть его домой было делом чести. Для Фалаха это был способ отдать последний долг человеку, спасшему Эми ценой собственной жизни. Теперь этот черный исполин, некогда носивший на себе верного воина, стал верным спутником его сына.

И каждый раз, когда Эми смотрела на него, в груди поднималось что-то тихое и светлое. Память. Обрывки воспоминаний из далекого прошлого. Аль-Шамия. Жаркий воздух. Тяжелое небо. Хамид. И тот день...

Эми задумалась, вспоминая его — каким он был немногословным, надёжным, сделанным из какого-то особого материала, который не гнётся и не ломается, а если и ломается — то молча, без жалоб, в одиночку. Его голос. Сдержанный… и в то же время непривычно страстный и живой. Признание. Просьба уехать с ним. Она на мгновение замерла.

Ее взгляд потемнел, стал глубже, словно она смотрела не на двор, не на сына, а сквозь годы — туда, где осталась другая жизнь. Знал ли он? Знал ли Хамид, что ее ссылка — лишь игра, временная мера, способ спасти ее, пока ищут того, кто хотел ее смерти? Если бы знал… стал бы он просить ее уехать? Смог бы предать своего эмира? Или остался бы верен до конца, как и должен был?

Она медленно вдохнула. Нет. Возможно, он не знал. Возможно, Фалах не сказал даже ему. И тогда всё становится ещё тяжелее. Он говорил искренне. Рисковал. Чувствовал. Любил. Но ответа уже не будет. Он навсегда унес его с собой. Как и ту правду, которую никто никогда не узнает. О том, что в один короткий момент времени один из самых верных людей эмира был готов пойти против него… ради женщины, которую полюбил.

И так же тихо, как приняла эту мысль, она отпустила её. В этом вечернем Хафраке, согретом любовью и овеянном мудростью, больше не было места для тайн — кроме той одной, которую Эми бережно хранила в своем сердце, глядя на закат.

— Смотри, папа! Смотри, как я могу! — звонкий детский голос взлетел к самому небу.

Эми почувствовала, как на её плечи легли тяжелые, теплые ладони. Она не оборачивалась — она знала каждый изгиб этих пальцев, каждый шрам на этих руках. Фалах притянул её к себе, заставляя откинуться на его грудь. Его присутствие всегда давало ей то чувство абсолютной безопасности, которого она была лишена в те долгие годы одиночества. И это прикосновение было тихим, уверенным, настоящим — таким, каким оно становится только тогда, когда прошло через боль, страх и потери.

— Он упрямый, — мягко сказала она.

Фалах усмехнулся.

— Он наш, — и негромко добавил, и в его голосе прозвучала такая неприкрытая отцовская гордость: — В нем течет кровь правителей и воинов.

Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая их аромат. Прошло пять лет с тех пор, как они вернулись в Хафрак. Пять лет тишины после идеального шторма. Жизнь шла дальше. И в этом было что-то почти священное.

— Знаешь, — прошептала Эми, накрывая его ладони своими. — Когда я бежала из Аль-Шамии, когда страдала в трюме грузового корабля и молила небо забрать меня... я и представить не могла, что счастье может быть таким простым. Что оно может пахнуть конской гривой и теплым ветром пустыни.

Фалах развернул её к себе. Его лицо, смягченное годами мира и отцовства, всё ещё хранило следы былой суровости, но когда он смотрел на неё, в его глазах светилось то самое пламя, которое когда-то спасло их обоих от бездны.

— Счастье — это не отсутствие бурь, Эми. Это гавань, в которую ты возвращаешься после них. Ты — моя гавань. И все, что мы прошли с тобой, стоило этого мгновения.

Внизу маленький Фалах спрыгнул с вороного коня и, звонко смеясь, обхватил его за мощную шею. Жеребец ласково ткнулся бархатным носом в плечо ребенка, словно признавая в нем нового хозяина.

Эми смотрела на них — на своего мужа, на сына, на коня погибшего друга —

Тени заговоров и яд интриг остались в прошлом, развеянные ветрами пустыни, словно прах, и больше их не беспокоили. Фалах проявил мудрость, которая была выше слепого возмездия. Он не стал высылать Аль-Ануд обратно в Рубайдан — позор развода и возвращения в дом отца, шейха Шахбута, стал бы для неё смертным приговором или вечным бесчестием, которое её род никогда бы ей не простил. Вместо этого он позволил ей остаться в Хафраке. Отдельная резиденция. Охрана. Тихая, негромкая жизнь в стороне от всего.

Эми изредка слышала новости о ней. Говорили, что она проводила много времени за чтением книг, погрузившись в изучение теологии и собирая одну из богатейших библиотек в регионе. В тишине книжных страниц она, кажется, нашла то умиротворение, которое не смогли ей дать ни золото, ни титулы.

Судьба Салеха тоже сложилась благополучно — он был искренне счастлив со своей женой, воспитывая двух дочерей, чьи звонкие голоса теперь наполняли его дом светом. На границах с Мухсином после смерти их наследного принца воцарилась долгожданная тишина. Набеги прекратились. Ветер больше не приносил запаха войны. Соседи стали просто соседями.

А во дворце… жила любовь. Тихая. Глубокая. Прошедшая сквозь боль и не утратившая света. Фалах и Эми больше не искали счастья — они жили в нем. В каждом взгляде. В каждом прикосновении. В звонком смехе их сына — маленького Фалаха, который стал их надеждой, их продолжением, их ответом судьбе. И, может быть, именно в этом была самая большая победа — не в том, что они выжили, а в том, что, пройдя через всё, они остались способными любить.

Солнце окончательно скрылось за горизонт, оставив на небе багряный след, похожий на печать вечной верности. Эми закрыла глаза, растворяясь в объятиях Фалаха, и в этой тишине она наконец-то услышала самое главное — спокойное, ровное биение их сердец, бьющихся в унисон с самой пустыней.

И снова над самым ее ухом зазвучал его мягкий, бархатный шепот на незнакомом диалекте, значения которого она не знала, но почему-то чувствовала каждой клеточкой души.

«Джурух аль-гальб ма тибра би-ль-вакт, тибра би-ханан аль-идин алляти джарахатха».

— Шрамы на сердце заживают не от времени, а от нежности рук, которые когда-то нанесли эти раны. — повторил он, крепко обнимая свою Аюни.

Иногда человеку приходится пройти через предательство, боль и одиночество, чтобы однажды понять: даже самые глубокие раны не кровоточат вечно. И теперь, в тишине восточной ночи, эти раны затянулись навсегда.

Конец.