В тени эмира. Шрамы на песке 1

Пролог

Ирэн Блаватская

В тени эмира. Шрамы на песке 1

Шрамы на сердце заживают не от времени,

А от нежности рук, которые когда-то нанесли эти раны.

Небо с раннего утра затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, зависшими над морем черным

непроницаемым полотном, не пропуская ни единого лучика солнца, щедро согревающего

этот благословенный край круглый год... Мрачное и неприветливое — совсем непривычное

для южных широт. Слегка накрапывал мелкий дождь. Прохладный северный ветер, дувший с

моря, с силой бил беспокойные волны о берег, раскачивая десятки кораблей, стоящих на

рейде в ожидании погрузки или разгрузки в грузовом порту Джидды, раскинувшемся на

живописном берегу Красного моря.

Темная вода с шумом ударялась о борт небольшого грузового судна, пришвартованного на

причале под британским флагом, готового с минуты на минуту к отплытию к родным

берегам, накрывала капитанскую рубку и стекала по иллюминатору на палубу, оставляя

на холодном стекле влажные соленые разводы.

Закрыв за собой дверь и наконец оставшись одна, девушка прошлась глазами по

спартанской обстановке каюты, которую ей щедро уступил помощник капитана,

перебравшись на время обратного пути в каюту для моряков. Потухший взгляд равнодушно

скользнул по небольшому рабочему столу со стопкой аккуратно сложенных папок в углу,

по старой газете месячной давности, на первой полосе которой король Георг V

поздравлял своих подданных с наступающим 1929 годом, по железной, гладко

заправленной кровати, по афише на стене с изображением девиц кордебалета во

фривольных позах и остановился на иллюминаторе напротив... И чувствуя, что

задыхается, не обращая внимания на мерно покачивающийся пол под ногами, небрежно

сбросила с плеча мешковатую холщовую сумку и медленно, как сомнамбула, держась рукой

за стену, направилась к нему глотнуть свежего воздуха.

Следом полетел длинный в пол бедуинский плащ, полностью скрывавший ее хрупкую

стройную фигуру, и осталась она в мужской, долгополой, свободной рубашке,

подпоясанной кожаным ремнем, с традиционной арабской саблей на боку, и в мягких

ботинках из дубленой овечьей шкуры — обуви воинов-всадников в пустыне, защищающей

ноги от раскаленного песка и удобной для верховой езды.

Держась одной рукой за спинку кровати, чтобы сохранить равновесие, непослушными,

дрожащими пальцами коснулась запотевшего стекла иллюминатора, осторожно провела по

нему ладонью, ощущая под кожей приятную, освежающую прохладу. Характерный скрип

стекла вывел девушку из состояния оцепенения, взгляд остановился на каплях дождя,

напоминающих слезы, падающих на холодную поверхность и неторопливо стекающих куда-то

вниз, оставляя за собой влажные следы… как будто сама природа грустила вместе с ней,

оплакивая ее разбитое сердце и разрушенную до основания жизнь…

Спустя мгновения мысли опять захватили ее и, вырвав из реальности, унесли назад, в

самые потаенные закоулки памяти… Тяжелое дыхание… застывший взгляд, устремленный

далеко за горизонт… она не замечала ничего вокруг: ни всадников, странным образом

оказавшихся на берегу, ни капитана, стоявшего на палубе и о чем-то негромко

переговаривающегося со своим помощником, с беспокойством поглядывая на небо, ни

снующих по палубе моряков, выполняющих последние приказания боцмана перед отплытием,

ни шквалистого ветра, скорость которого увеличивалась с каждой секундой… ни

приближающегося шторма… шторм, бушевавший в ее душе, был гораздо сильней и

разрушительней… он не прекращался ни на миг, сметал, ломал и крушил все на своем

пути, оставляя внутри лишь хаос, разруху и холодную зияющую пустоту.

Перед глазами рваными обрывками проносились события последних лет и больно, словно

удары тупым ножом, бередили душевные, не заживающие раны… Мысли путались в голове,

не желая сосредоточиться на настоящем, и снова уносили ее в прошлое… далеко… за

сотни верст от этого шумного, беспокойного города, который никогда не спал… на

восток… в самый центр Аравийского полуострова, в сердце бескрайней пустыни, где на

много верст вокруг только безжизненные золотые пески, с мягким шелестом

перекатывающиеся с бархана на бархан, безоблачное голубое небо и безмолвное южное

солнце, нещадно палящее круглый год. В край суровых, немногословных мужчин —

бесстрашных воинов... и знойных, роскошных женщин… в котором она познала любовь и

предательство, слезы и радость, страсть и ненависть… где встретила свою самую

главную в жизни любовь и где навсегда осталось ее трепетное, любящее сердце, в

величественный и гордый Хафрак.

Память услужливо восстанавливала все самое прекрасное, что было в ее недолгой жизни,

и то, что она так отчаянно и безнадежно пыталась забыть… От нахлынувших воспоминаний

грустная улыбка едва заметно коснулась сухих губ, и кровь ударила в бледное лицо,

заставив ее на мгновение смутиться и покраснеть…

Закрыв глаза и прижавшись лицом к холодному безжизненному стеклу, девушка попыталась

остудить разгоряченную кожу, все еще находясь в плену воспоминаний, как вдруг,

спустя секунды, пароход истошно загудел, выпуская из трубы густые черные клубы дыма,

напоминая экипажу о скором отправлении и возвращая ее в реальность. Вздрогнув,

девушка в отчаянии зажала уши руками, словно надеясь отгородиться от звуков,

разрывающих её душу.

Время остановилось, наконец пришло запоздалое понимание того, что больше некуда

спешить, ее уже ничего не ждет впереди, а все лучшее безвозвратно осталось в

прошлом… Осознание неотвратимой потери словно железными тисками сдавило горло и как

будто чем-то острым пронзило грудь, терзая и без того измученное сердце и причиняя

невыносимую боль…

— Мгновения… — беззвучно шептали бледные губы. — Последние мгновения, и судьба

навсегда разбросает нас по разным мирам…

Рука непроизвольно сжала спинку кровати до хруста в суставах, и она, как рыба,

выброшенная на берег, хватая ртом прохладный воздух, попыталась отдышаться и

привести себя в чувство… но сознание, чтобы хоть как-то притупить непрекращающуюся

боль, из последних сил цеплялось за обрывки дорогих сердцу воспоминаний.

— Я так отчаянно пыталась бежать от тебя и твоего, как мне казалось, дикого и

жестокого мира в свой, привычный и понятный с детства, и жить своей жизнью, которой

я была лишена по стечению многих обстоятельств, щедро уготованных мне судьбой… но,

одержимая ненавистью к тебе, была слепа, глуха и бесчувственна и упорно не замечала,

что за твоей бесстрастной брутальной внешностью скрывалось горячее любящее сердце…

отказывалась признавать, что с самого начала ты был единственным, кто любил меня

по-настоящему, бескорыстно, ничего не требуя взамен, прощал все мои выходки, окружил

заботой и любовью, как может только любящий мужчина, и терпеливо ждал… ждал и делал

все для того, чтобы заставить мое упрямое сердце дрогнуть и раскрыться навстречу

чувствам. А я, как птица в клетке, задыхалась и жаждала вырваться на свободу из

плена твоей безумной, всепоглощающей любви… твоих чувственных,

необузданной, сумасшедшей страсти, которые пугали меня, душили и лишали воли.

Свобода — грустная улыбка едва коснулась губ. — Эта глупая, навязчивая идея

заслонила собой все остальные мысли и желания, еще не понимая, что яд твоей любви

капля за каплей уже проник в меня, течет по моим венам и неторопливо

распространяется по всему телу… что я уже больна… больна тобой… и эта болезнь

неизлечима…

Как же я мечтала вернуться в свой дом, на родную землю, но как же поздно я осознала,

что мой дом только там, где ты, рядом с тобой, а другого мне не надо… и только с

тобой я смогу быть по-настоящему счастлива, как, возможно, ни с кем и никогда уже не

буду… но, к сожалению, мое счастье оказалось слишком скоротечным, и в твоей жизни,

как и в твоем сердце, не оказалось места для меня… Это был только твой дом, и он так

и не стал нашим.

Возможно, я сама виновата в этом… как и в том, что потеряла все. Очевидно, что другая

женщина, удачливее и счастливее меня, займет это место возле тебя, руку которой ты

возьмешь в свою сильную руку, назовешь своей любимой… и поведешь по жизни вместе с

собой… — опять что-то больно кольнуло в груди, как будто сердце чем-то острым

пронзили насквозь. — А я… Я навсегда уберусь в свою сырую, дождливую Англию, войду в

свой привычный мир, снова стану светской дамой из общества, буду одеваться по

европейской моде… но как вылечиться от тебя? Как вытравить тебя из сердца? Как

забыть твои руки, ласки, ночи, полные любви и страсти?

Как продолжать жить и делать вид, что ничего этого не было, тщательно скрывая за

бесстрастной оболочкой свою неутихающую боль… И с горечью осознавать, что все самое

лучшее, что могло произойти со мной, — уже произошло, что оно неразрывно связано с

тобой и навсегда осталось в прошлом?

А может, просыпаясь промозглыми, холодными ночами в полном одиночестве, буду внушать

себе, что ты всего лишь мой сон, мираж, что я придумала тебя — все было слишком

хорошо, чтобы быть правдой… Опять это «слишком» — грустно пронеслось в голове. — С

тобой всё «слишком»… Слишком мудр и безрассуден... Слишком холоден и горяч… Слишком

любила и без остатка отдалась своим чувствам… Слишком любил, но твоя любовь

оказалась как смерч — бесконечно яркой, страстной и разрушительной — и оставила во

мне лишь вечную боль в груди и зияющую, страшную пустоту.

Природа разбушевалась не на шутку: огромные черные волны с жутким ревом бились о

берег, накрывая собой все, что встречали на своем пути. Дождь усилился и исступленно

барабанил по крыше, мощный ветер, дико завывая, разгонял капли дождя и с силой

трепал мокрый флаг… Несколько моряков побежали в сторону трапа, чтобы поднять его и

подготовиться к отплытию. Экипаж судна занял свои позиции и был готов к выполнению

поставленных задач. И только она все еще находилась в состоянии прострации и, боясь

окунуться в реальность, напрасно тешила себя призрачными надеждами.

И вдруг, сотрясая воздух, пароход прогудел во второй раз.

Снова острая боль в груди… теперь это ее крест по жизни, и никуда от нее не

деться... Измученное сознание вернулось в суровую реальность, сердце сжалось от

осознания того, что жизнь уже никогда не будет как прежде… как прежде уже не будет

ничего… Ее мир в одночасье

рухнул, и все надежды, что теплились в измученной душе, все, что было дорого сердцу,

осталось там… под его обломками… в руинах... В каюте воцарилась жуткая, гнетущая

тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Кусая губы, отчаявшаяся и усталая, она

сползла по стене на пол, повторяя снова и снова: «Это конец… Конец...»

Ей казалось, что все слезы уже выплаканы… их больше нет… но плечи непроизвольно

содрогнулись от душивших рыданий, и горькие, соленые капли обожгли глаза и

неторопливо потекли по бледному лицу. Медленно стянув с головы куфию (араб.

арафатка), обмотанную чалмой в традиционной арабской манере, уткнулась в нее лицом,

пытаясь заглушить рыдания. Роскошные русые волосы густым каскадом рассыпались по

плечам и спине, как когда-то давно, в прошлой жизни… когда Он распускал их при

каждом удобном случае, как только они оставались одни, и, неторопливо наматывая

локон на палец, пожирал ее возбужденными глазами… когда, как обезумевший, заключал

ее в кольцо своих крепких рук, а горячие, требовательные губы жадно накрывали

поцелуями разгоряченное тело, вознося ее к вершинам наслаждения и заставляя забыть

обо всем на свете…

Когда жаркими восточными ночами без остатка отдавались любви и страсти, не в силах

насладиться друг другом… Когда и часа не могли прожить в разлуке, бесконечно

придумывая поводы, только чтобы встретиться еще раз и незаметно для окружающих хотя

бы коснуться друг друга… а потом, сгорая от нетерпения, ждать новой встречи… Как же

давно это было… и как же безвозвратно ушло...

Целый месяц… одна в бескрайней пустыне… словно слепой котёнок, брошенный в

раскалённое безмолвие песков… каждый шаг — как по лезвию ножа, где ошибка равна

гибели. — Я знала, на что шла, знала, что будет трудно, что в любую секунду могу

погибнуть, сгинув навечно в этой бездушной, проклятой пустыне, знала, чего мне это

будет стоить, но все равно бежала, лишь бы только вырваться на волю... От призраков

прошлого, неотступно преследовавших меня… От твоей нелюбви, горечь которой по капле

отравляла мне жизнь… От своей удушающей несвободы… Но Господь услышал мои молитвы… Я

добилась того, что хотела, теперь я свободна, но почему мне не стало легче? Почему?

Мне удалось уйти от тебя, но как уйти от себя? Как вырваться из ада этих

болезненных, безответных чувств и наконец избавиться от невыносимой, мучительной

боли в груди, которую не смогли излечить ни разлука, ни время, ни расстояния.

— Самовлюбленный эгоист… Ненавижу тебя! — вдруг отчаянно крикнула она, глотая слезы

и мысленно обращаясь к нему. — Ненавижу…

Но в глубине души боялась признаться в этом даже самой себе; отдала бы все на свете

только за то, чтобы открылась эта чертова дверь и он вошел в эту холодную, безликую

каюту… чтобы в последний раз взглянуть в его проникновенные глаза, прижавшись к

крепкому телу, зарыться лицом в грудь, вдохнуть пьянящий запах его смуглой кожи,

ощутить тепло рук и тела… И если бы только он позвал, то простила бы ему все и пошла

за ним хоть на край света… не раздумывая… не оглядываясь… и не жалея ни о чем…

Судно тяжело качнулось

моторов стало медленно отчаливать от берега… Забившись в угол и уткнув лицо в

колени, девушка в отчаянии зажмурила глаза и с силой зажала уши.

Глава 1

Тремя годами ранее...

— Торопитесь! — громко скомандовал молодой всадник, обращаясь к своим людям. — У нас

нет времени. — И, прищурив глаза, чтобы защититься от песка, которым был заполнен

раскаленный воздух, с беспокойством окинул взглядом горизонт. С юга на них

надвигалась темная непроницаемая стена, грозившая в любую минуту настигнуть усталых,

измотанных людей и обрушить на них тонны песка и пыли… В пустыне начиналась песчаная

буря.

Молодой человек рассчитывал уже через пару дней вернуться в столицу, но беженцев из

разоренных деревень приграничной зоны было слишком много: старики, женщины, дети…

среди них раненые и больные… И обдуваемый знойным южным ветром самумом,

свирепствующим в это время года в Аравийской пустыне и на севере Африки, караван

передвигался очень медленно и растянулся на многие сотни метров...

На третий день пути, ближе к полудню, когда солнце уже почти достигло зенита,

неожиданно перестал дуть ветер, стихли все звуки живой природы, и в пустыне

воцарилась зловещая тишина… ни шороха, ни звука… это был дурной знак…

Сотни человеческих жизней ежегодно забирали бури, свирепствующие в этих краях по

нескольку дней, и потому в целях безопасности было принято решение изменить

направление маршрута и сделать крюк в сторону старого оазиса, по счастливой

случайности находившегося совсем недалеко, для того чтобы разбить лагерь и с

минимальными потерями переждать бурю.

Некогда цветущий спасительный оазис оказался небольшим островком жизни в центре

бескрайних песков, с десятком истощенных деревьев и почти обмелевшим родником.

Говорили, что когда-то здесь жили люди, разводили скот, но по неизвестной причине

они покинули его. Вероятно, это было очень давно, потому что уже не осталось никаких

следов их пребывания.

Работы предстояло много: соорудить палатки из подручных материалов, чтобы укрыть

людей (использовали одеяла и бедуинские плащи, которые были в наличии у каждого

араба, странствующего в пустыне), и привязать животных, чтобы испуганные лошади и

верблюды не разбежались по всей пустыне.

Грозного вида мужчина — командир отряда хафракских воинов — притормозил коня возле

него и, пытаясь перекричать адскую какофонию, в которую переплелись вой ветра,

истошный крик верблюдов и дикое ржание лошадей, обратился:

— Салех… Твоя палатка готова.

— Хамид, спасай людей… Сейчас это важнее… — хрипло произнес севшим голосом Салех и,

с трудом преодолевая сопротивление ветра, направил коня вдоль периметра лагеря,

чтобы перед тем как укрыться самому, еще раз обойти вокруг и убедиться, что все

надежно укрыты и никому не угрожает опасность.

Воздух стал непрозрачным и мутным. Несмотря на то что голова и пол-лица замотаны в

арафатку, на зубах захрустел песок, а тело покрылось слоем пыли. Счет уже шел на

минуты…

— Всадник… Там всадник! — услышал он за спиной зычный голос Хамида и резко потянул

за вожжи. Резвый конь громко заржал и встал на дыбы.

— Это разведчик мухсинов, — нервно выпалил мужчина, поравнявшись с ним. — Видно, шел

за нами следом… Сейчас это сучье отродье пожалеет, что на свет родился, — злобно

выругался Хамид, собираясь пуститься в погоню.

— Стой, Хамид… не спеши... — крикнул Салех, внимательно всматриваясь в указанном

направлении.

Сквозь облако пыли и редкие чахлые деревца напряженный взгляд уловил всадника,

который, вероятно, вышел из-за бархана и быстро приближался к оазису с

противоположной стороны от лагеря.

— Ты нужен здесь. Поторопи людей, — крикнул он на ходу. — Я сам возьму этого пса.

— Это может быть засадой… Это опасно… — пришпорил коня Хамид, но тот дал ему знак

рукой «остановиться» и, не оглядываясь, ускакал, преодолевая мощное сопротивление

ветра.

Как только он выскочил из-за деревьев, всадник заметил его и резко остановился, как

будто растерялся, что так глупо подставился (учитывая тот факт, что, вероятно, он

уже несколько дней следил за караваном, оставаясь незамеченным)… Но быстро взял себя

в руки и, развернув свою лошадь, помчался в противоположном направлении. Не сбавляя

скорости, Салех помчался следом за ним.

Ветер дико завывал, сметая все на своем пути и поднимая до самого неба столбы песка

и пыли… горячая обжигающая субстанция проникала повсюду: в лицо, в глаза, под

одежду, но это не мешало всадникам продолжать свою бешеную скачку.

Солнце окончательно скрылось за тучами песка и пыли, стало стремительно темнеть, как

будто на пустыню опускался вечер. Мужчина чувствовал, что еще немного — и видимость

сведется к нулю. Знал, что в любую минуту его может накрыть тонной песка и ему не

избежать неминуемой смерти. Но в эти минуты это мало волновало его. Он не мог себе

позволить упустить врага… заклятого врага… мухсина… воина из соседнего халифата

Мухсин… которые нападали на приграничные земли, разоряли деревни, похищали людей,

угоняли скот…

— Нет… я не дам тебе уйти… пусть даже нас накроет вместе, но ты не уйдешь от меня…

нет...

Злость, кипевшая в груди, придавала силы и подгоняла вперед, несмотря на

противостояние сил природы. Конь тяжело передвигался, беспокойно мотал головой и

громко ржал, а его ноги то и дело застревали в раскаленном песке. Но мужчина не без

злорадства отметил, что дистанция между ними стремительно сокращается… и с каждой

секундой все быстрей и быстрей. При ближайшем рассмотрении стало очевидно, что эта

кляча под седлом противника уже выдохлась и с трудом передвигает ноги.

Салех, не сбавляя скорости, зашел спереди и резко преградил им путь, заставляя

противника притормозить. Лошадь с диким ржанием поднялась на дыбы… От неожиданности

выпустив вожжи из рук и не удержавшись в седле, седок мешком рухнул на землю.

Избавившись от груза на спине, усталое животное, мотая головой и громко фыркая

ноздрями, поскакало дальше, не сбавляя ход.

На скаку спрыгнув с коня и обнажив саблю, мужчина побежал к противнику, но тот, не

дожидаясь его, неуклюже поднялся на ноги и, молча пятясь назад, выставил руку перед

собой, в которой сверкнуло лезвие ножа…

Щуплый, можно сказать даже хилый парень в огромном бедуинском плаще, который нелепо

свисал с его узких плеч и болтался в ногах… под ним виднелась не менее свободная

рубаха и штаны, которые казались как с чужого плеча… вид был довольно плачевный и

вызывал только жалость… Голова и лицо его были надежно закрыты куфией, кроме глаз —

покрасневших от раздражения, огромных испуганных глаз, которые, несмотря на весь

ужас, царивший в воздухе, оставались широко открытыми, даже казались светлыми, и в

них отражался смертельный страх…

Салех хорошо знал этот

приторный вязкий запах страха… как зверь, учуявший добычу...

— Хмм… Ну что? Страшно тебе, пес? — чертыхнулся мужчина и брезгливо сплюнул под

ноги...

Но стоило ему приблизиться, как тот, пятившийся назад, вдруг резко остановился и, не

говоря ни слова, шагнул к нему... обманным движением выбросив руку вперед, полоснул

ножом воздух, едва не коснувшись его груди. Отскочив назад, мужчина, мгновенно

взмахнув саблей, мощным ударом выбил нож из рук противника — тот отлетел далеко в

сторону. Следующее мгновение… еще взмах… и вдруг сгустившийся плотный воздух

разрезал отчаянный женский крик… Сверкающее лезвие, готовое полоснуть по шее

противника, замерло, едва не коснувшись ее… Напряженно сжимая рукоять сабли, Салех

удивленно смотрел на своего визави, не сразу поняв, что это было. Тот стоял

сжавшись, спрятав лицо в дрожащих ладонях... плечи едва заметно подрагивали...

— Открой лицо, — глухо скомандовал он и, не дожидаясь, грубо дернул за руку.

Полные ужаса глаза снова смотрели на него не моргая. Они и правда были светлыми, но

их цвет в этом хаосе было не разобрать. Не отводя заинтересованного взгляда, он

пальцем зацепил край платка и легко потянул… Вскрикнув, она испуганно отшатнулась

назад, ибо перед ним стояла юная девушка. Песок залетал ей в нос, в полуоткрытый

рот; тяжело дыша, она медленно пятилась назад. Впалые щеки, узкий нос, пухлые

потрескавшиеся губы, огромные глаза, белоснежная кожа… хмм… хороша… даже слишком.

Спустя мгновения все покрылось слоем пыли и превратилось в серое безжизненное

полотно, и только необыкновенные глаза, живые и горящие, все еще неотрывно смотрели

на него.

Потрясенный увиденным, мужчина стал с неподдельным интересом ее изучать… Белая

женщина в этом песчаном аду… Одна... Что она тут делает? Невооруженным глазом видно,

что не арабка… Но кто? Зачем она здесь? Не похоже, что шпионка мухсинов, слишком

чужеродна… слишком нереальна… как мираж… как воплощенная эротическая фантазия...

Таинственная незнакомка не сводила с него настороженных глаз, видя в нем главный

источник угрозы и с ужасом оценивая степень опасности. А она была… Девушка кожей

чувствовала ее: крепкий, как бронзовая статуя, сабля как продолжение руки, слишком

силен… ей его не одолеть, да и уйти не получилось… три дня бежала — и все напрасно…

все равно поймали, уроды… Возможно, это конец… Она не раз слышала о том, что бывает

с теми женщинами, которые попадают к ним в руки… мухсины кровожадны — никаких

церемоний, никакой жалости… вначале жестоко насилуют, а потом продают в рабство...

— Ты кто? — крикнул он, заглушая вой ветра, и шагнул к ней.

— Нет… Нет… Не надо… — шептала она одними губами, мотая головой, и снова попятилась

назад.

— Стой! — жестко гаркнул он и рывком сорвал куфию с ее головы.

Захотелось увидеть ее волосы — почему-то казалось, что они должны быть светлыми,

шелковистыми, особенными… как, впрочем, и сама она. Чем привел ее в невообразимый

ужас...

— Нет! — громко взвизгнула девушка и, сорвавшись с места, побежала, но успела

сделать всего несколько шагов. Сильный шквал ветра сбил ее с ног и как пушинку

протащил десятки метров по склону бархана, по пути расцарапав в кровь лицо и руки. С

трудом преодолевая сопротивление ветра, мужчина добежал до нее и накрыл собой. Нужно

срочно прятаться, или их сейчас засыплет песком и пылью и они тупо задохнутся.

— Не трогайте меня… Отпустите! — закричала срывающимся голосом на арабском, с

заметным

акцентом.

— Успокойся и послушай меня! — крикнул ей прямо в губы, но она ничего не слышала…

брыкалась и отбивалась как дикая необузданная лошадь, пытаясь скинуть его с себя.

— Пожалуйста, отпустите… Умоляю, не трогайте меня! — разрыдалась в голос, мотая

головой.

— Я не трону тебя… Не бойся, — попытался он успокоить ее, обхватив руками голову и

заставляя поднять на себя глаза.

Вываленная в пыли, сквозь свежие царапины и ссадины, густо облепленные песком,

сочилась кровь. С каждым вдохом раскаленный песок забивался ей в нос, в глаза,

залетал в рот, обжигая все внутренности и забивая легкие… стало душно, больно, нечем

дышать… она задыхалась и, как рыба, выброшенная на берег, широко открыв рот,

пыталась вдохнуть глоток воздуха, но глотала только песок…

Стянув с головы куфию, он быстро накрыл ею ее лицо, оставив открытыми только глаза,

и громко крикнул:

— Дыши… ты слышишь меня? Дыши глубже… Ну… Давай! — И сразу почувствовал, как,

лишившись преграды, вся муть из воздуха с каждым дыханием проникает в него… дышать и

правда было нечем…

— Уберите руки… Что вам нужно от меня? — голос сорвался на хрип, и, изловчившись,

она расцарапала его лицо…

Размахнувшись, он отвесил пощечину и жестко заговорил:

— Дура… заткнись и слушай меня! — Она была явно не в себе. Отвешивать реверансы уже

не было времени, да и другого способа привести ее в чувство тоже…

Несмотря ни на что, ему было жаль ее. Она не понимала, что, пытаясь сейчас бежать от

него, обрекает себя на верную гибель. Кем бы она ни была, но точно чужачка и ни

черта не смыслит в суровом и переменчивом климате бескрайней Аравийской пустыни… он

не мог отпустить ее и позволить сгинуть в этих песках… Да и к тому же она слишком

хороша… и очень молода… А волосы и правда светлые, нежные, белесые, как пески на

побережье Красного моря…

— Не бойся меня, я тебя не трону. Нам нужно спасаться, или мы погибнем... Оба…

Понимаешь? — он кричал ей прямо в ухо, чтобы перекричать гул ветра. Она как-то сразу

стихла и обмякла и молча кивнула.

— Нам надо укрыться от ветра… Это нужно сделать сейчас… А потом, когда стихнет буря,

ты можешь уйти… Ты слышишь? — она опять молча кивнула. — Я не буду тебя силой

удерживать… Ты не бойся меня…

— Надо обработать твои раны, — прозвучало в полумраке возле самого уха.

— Нет, — едва слышно, но твердо ответила она.

— Да… или они загноятся, — прозвучало настойчиво.

Соорудив из плащей подобие палатки с подветренной стороны большого бархана (которые

обычно очень медленно меняют свои очертания под натиском ветра), они молча сидели в

полумраке, привалившись спинами к песчаному склону, почти касаясь друг друга.

Напряженно обхватив себя руками, девушка всячески старалась отодвинуться от него и

сохранить хотя бы минимальную дистанцию, но все было напрасно: он был слишком

близко, слишком рядом и заполнял все то небольшое пространство вокруг.

— Пусть… Это мои раны... — жестко отрубила она.

Позволить этому мухсину-убийце прикасаться к себе даже под самым благовидным

предлогом после того, как они убили Мустафу и Нуран… НИКОГДА… Пусть не он, а

другой... какая разница… все они

спасать мою шкуру и делать вид, что ничего не произошло… Болезненные воспоминания

разбередили совсем еще свежую душевную рану и острой болью отозвались в груди.

Крепко сжав зубы, чтобы не расплакаться, попыталась взять себя в руки и успокоиться,

но горячие соленые слезы медленно потекли по щекам.

— Пусть? Хмм… — хмыкнул мужчина и удивленно уставился на нее. — Вижу, ты не

догадываешься о том, ЧТО тебя ждет. — Выждал паузу, но она молчала, низко опустив

голову. — Царапины на твоей коже остались от колючих кустарников, шипы которых

содержат смертельный яд. Очень скоро у тебя начнется жар, потом галлюцинации и бред.

Начнут воспаляться ссадины… — он заметил, как она вздрогнула, напряглась и накрыла

уши ладонями, вероятно, чтобы не слышать его. — Всю ночь ты будешь гореть как в аду,

испытывая невыносимые боли, а утром... — он замолчал, нагнетая и без того

напряженную обстановку.

— Что утром? — еле слышно спросила она после некоторой паузы, подняв на него глаза.

— Если сейчас же не дашь обработать свои раны, то утром отправишься к праотцам, —

прозвучало безапелляционно и слишком кощунственно, особенно учитывая то, что они

сделали с близкими ей людьми… Нелюди… Ничего святого… Слезы опять предательски

потекли по щекам...

— Еще скажи, что тебе жаль меня… — срывающимся голосом крикнула она. — Ну… Что ты

молчишь? Скажи… Скажи, как тебе жаль меня.

— Что с тобой? — он мягко положил ей руку на плечо. Вероятно, психика не выдержала.

— Не трогай меня, сволочь! — истерично взвизгнула она и скинула его руку с плеча.

— Нравится тебе это или нет, но я не дам тебе так глупо погибнуть… Понятно? —

рявкнул он, схватив ее за плечи.

— Возомнили себя богами… Уверены, что вправе решать, кому можно жить, а кому нет! —

крикнула она, срывая голос. — Вы еще хуже, чем я думала… Ненавижу вас всех…

— У тебя уже жар. Не думал, что это так скоро начнется… может, потому что кожа

слишком нежная. Ты бредишь, — примирительно произнес он, не обращая внимания на ее

слова.

— Нет… бред — это ты и все, что ты несешь... — захлебываясь слезами, крикнула она. —

Убийца! Одной рукой убиваете, другой как будто спасаете… Я была там… Я все видела…

Ты не заставишь меня поверить в свою бескорыстность! — и стала колотить его кулаками

в грудь.

— Это все действия яда… Галлюцинации… Еще немного — и будет поздно… — обняв ее, он

крепко прижал ее к себе, не давая возможности вырваться, и стал мягко гладить по

голове, плечам. — Успокойся… Сейчас я обработаю раны, и тебе станет легче…

— Не смей говорить со мной как с сумасшедшей... Я еще в своем уме! — голос сорвался

на рыдания, слезы текли по щекам. — Боишься потерять свои кровавые гроши… Пусть

лучше я отправлюсь к праотцам, чем дам тебе заработать на себе… — попыталась

вырваться из захвата, но так и не смогла. — Мухсин проклятый… ты меня не получишь…

Три дня она крепилась, не давая себе расслабиться, пока отчаянно блуждала в пустыне,

а теперь долго сдерживаемые слезы вырвались наружу, превратившись в истерику.

Несколько мгновений он ошалело смотрел на нее, осмысливая услышанное:

— Какой мухсин? Какие гроши? Ты о чем? — громко спросил он, заставив ее поднять на

него глаза. — Ничего не понимаю.

— Все ты понимаешь… Не прикидывайся… Три дня как зверь ты шел по моему следу, а

теперь забыл, зачем шел? — она снова попыталась вырваться, но он был слишком силен.

— Отпусти меня, урод.

Было уже довольно поздно. В непролазной темноте имитированной палатки ее огромные

глаза сверкали праведным гневом, но он не ослаблял захвата, пока она не успокоится и

не перестанет буянить.

— Кажется, я начинаю понимать. Возможно, ты из одной из приграничных деревень,

которые разорили мухсины. К счастью, тебе удалось бежать, и теперь по ошибке ты

приняла меня за одного из них… Я угадал?

Она тяжело дышала, все еще упрямо пытаясь вырваться, не подтверждая и не отрицая его

предположение.

— Угадал… — ответил он сам себе. — Только ты ошиблась. Я не мухсин, я из Хафрака.

Сопровождал караван с отрядом воинов. Мы собирались переждать бурю возле оазиса,

когда я увидел тебя и принял за шпиона мухсинов. Как видишь, мы оба ошиблись, но, к

счастью, все обошлось без жертв.

— Я не верю тебе, — наконец негромко произнесла она.

— Я и не ждал, что ты мне сразу поверишь. К утру, когда буря стихнет, мы вернемся с

тобой в оазис, и ты сама во всем убедишься.

— Я не совсем понимаю, куда и как ты теперь собираешься возвращаться, но благодаря

тебе у меня уже нет лошади… и вообще ничего нет… Ничего…

— Значит, вот почему ты злишься? — улыбнулся он. — Не волнуйся, мой конь привыкший

ко всему и не боится бури. Точно знаю, что он никуда не сбежал и сейчас находится

где-то рядом.

— На твоем месте я не была бы так уверена. А вдруг у него случился инфаркт и он и

правда лежит где-то рядом, только дохлый? — мгновенно отпарировала она.

— Допустим… А как насчет твоей клячи? Ты совсем исключаешь возможность счастливого

воссоединения с ней? — он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Боюсь, что она испустила дух от страха в ту же секунду, когда ты выскочил ей

наперерез, — не сдавалась она.

— Или все-таки естественной смертью? — улыбнулся он. — Например, от старости.

— Теперь неважно. Ничего уже неважно. Пешком, без воды и еды нам никогда не

выбраться отсюда, — сказала она с какой-то грустью и взглянула на него. — Мы умрем,

да?

Глаза неестественно блестели во мраке, возможно, это были слезы. Стало жаль ее и

стыдно за себя. Перестав шутить, он быстро добавил:

— Не бойся, нас найдут мои люди, это совсем несложно. Мы недалеко ушли от лагеря.

Она ему нравилась все больше и больше, даже восхищал ее грамотный разговорный

арабский с каким-то трогательным, ласкающим слух акцентом и приятный приглушенный

голос. Девушка молчала, опустив глаза, а потом отрешенно прошептала:

— Я уже ни в чем не уверена, — как будто наконец осознала весь ужас ситуации, в

которой оказалась. Голос стал слабым, безжизненным, дыхание участилось, страшно

болела голова... начинался жар. Перестав сопротивляться, она притихла и обмякла в

его руках.

Достав из кармана небольшую плоскую фляжку с водой, он приложил ее к ее губам:

— Выпей, тебе станет легче.

Ей, конечно, очень хотелось пить, но все, что было с собой (вернее то, что осталось

— немного воды и еды), хранилось в холщовой сумке, привязанной к седлу лошади,

которая и пропала вместе с лошадью.

неудобно. Отказов он не принимал и уже несколько раз насильно заставлял ее пить. А

потом он промокнул длинный лоскут ткани, предварительно оторванный от подола своей

рубашки, и в кромешной темноте стал очень осторожно, чтобы не причинить ей боль,

тщательно очищать ее лицо и ладони от песка, пыли и крови.

Такая горячая, резкая, безрассудная… он невольно улыбнулся в темноту. Лицо почти

касалось лица… глаза пленили глаза… открытый невинный взгляд, но он по личному

опыту знал, что в глубине его… там… на самом дне... дремлет дикая, необузданная

страсть… А какие соблазнительные губы… Проводя по ним кончиками пальцев, он

задержался на несколько мгновений, ощущая их волнительную, чувственную припухлость…

Было безумно приятно прикасаться к ней, слушать биение ее сердца, ощущать дыхание на

своем лице…

Все его мужское естество отзывалось на нее, тянулось к ней, желая сорвать с нее это

ужасное мужское тряпье и, забыв обо всем на свете, на этом самом месте, в центре

пустыни, в самом сердце беснующейся стихии, ночью, присыпанные песком и пылью,

любить, ласкать, жадно целовать каждый кусочек, каждый миллиметр ее молодого тела.

Мощным рывком войти в ее упругое тесное лоно до упора, заполнить ее всю собой и

чувствовать, как она судорожно сжимается вокруг него... заставить змеей извиваться

под собой, стонать от удовольствия и на самом пике наслаждения, в порыве дикой

страсти, наконец сорвать с ее усталых покусанных губ свое имя…

Привыкший ни в чем себе не отказывать, Салех стоил себе огромных усилий, чтобы

держать себя в руках, но так было надо: он не хотел ее пугать. Почему-то для него

стало важным, чтобы она верила ему. Доверяла. Чувствовала себя с ним защищенной.

Потому что знал, что никуда ее от себя не отпустит. Заберет с собой в Хафрак и

сделает своей женщиной, не допуская и мысли о том, что она может быть чьей-то женой,

дочерью или матерью. И станет тем единственным мужчиной для нее, который будет

обладать ею и разбудит в ней страсть.

— Как тебя зовут? — в голове вертелись сотни вопросов, мучившие его на протяжении

всего вечера и на которые он наконец собирался получить ответы. Еще раз промокнув

лоскут, он уже протирал ей ладони и чувствовал, как она внимательно наблюдает за

ним.

— Шакра, — прозвучало негромко, что стало полной неожиданностью для него.

— Шакра? — переспросил он с недоверием. — То есть блондинка… светловолосая… Кто ты?

Откуда?

— Я не знаю… Я ничего о себе не знаю… — вздохнула она тяжело. — Вернее, не помню.

— Что значит «не помнишь»? Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто ты? — непонимающе

уставился он на нее.

— Меня нашли в Маруре — приграничном рыбацком поселке. Я лежала на берегу и не

подавала признаков жизни, и если бы не добрые люди, то, возможно, так бы и умерла,

не приходя в сознание. Старый рыбак Мустафа и его жена Нуран подобрали меня. Целую

неделю я не приходила в сознание, была в бреду. Нуран не отходила ни на шаг и

выходила меня. А когда пришла в себя, то ничего не вспомнила. Совсем ничего. Ни как

меня зовут, ни откуда я родом, ни кто я такая вообще. В голове был просто чистый

белый холст, на который можно было нанести все что угодно. Впрочем, и сейчас ничего

не изменилось.

Достав из кармана небольшой пузырек из обожженной глины, Салех откупорил его.

— Прости, мне нужно смазать твои ранки. Будет больно...

— Вода… Мазь... все с собой? А ты предусмотрительный, — и, закрыв глаза, она

повернулась к нему лицом. — А я все хранила в сумке, привязав к седлу лошади;

думала, что так и надо, и всего лишилась.

— А если бы догадался еще пару лепешек с сыром запихнуть в карман, то сейчас они нам

точно не повредили бы, — усмехнулся он и очень осторожно, чтобы в темноте не попасть

в глаза, стал тонким слоем наносить ей на лицо. — Что было дальше? Никаких

воспоминаний?

— Нет... Я так ничего и не вспомнила. Возможно, произошло крушение корабля, на

котором я находилась. Меня волной выбросило на берег, и я оказалась по счастливой

случайности единственной выжившей. При мне ничего не нашли, что могло бы пролить

свет на мое происхождение.

— Кажется, я понимаю, почему тебя назвали Шакрой, — подал Салех голос.

— Несложно догадаться, — грустно улыбнулась она. — Из-за цвета моих волос.

— Никто тебя не искал? Никаких новостей о затонувшем корабле? Зная порт отправки

судна, можно попытаться найти кого-то, кто, возможно, видел тебя или знал.

— Марур — это маленький заброшенный поселок. Всего несколько покосившихся старых

лачуг, в которых давно уже никто не жил. Говорили, что в последние годы рыба ушла от

этих берегов и те несколько семей, которые проживали там, уехали кто куда. Только

Мустафа и Нуран отказались покидать свою землю. За полгода, что я там прожила, нас

никто не посетил.

— Ты неплохо владеешь арабским. Откуда ты его знаешь? За полгода невозможно так

выучить язык.

— Я не знаю… Когда я пришла в себя, то понимала их… и свободно говорила с ними…

правда, вначале было немного сложно — разница в диалекте, но очень скоро я подтянула

его.

— Ты не арабка, в этом нет сомнений… но у тебя литературный язык, видно, что ты для

чего-то изучала его… изучала по книгам… Но для чего?

— Ой… Больно… Щиплет! — вдруг завизжала девушка.

— Все верно… это мазь начинает действовать, — спокойно отреагировал он.

— Горит… Лицо горит… Больно… Не могу! — слабо застонала она, кусая губы, и

почувствовала, как большая тяжелая ладонь взяла ее за затылок и мягко повернула к

себе…

Лицо совсем рядом… глаза в глаза... и вдруг легкий прохладный ветерок, как

живительный источник, слегка касаясь разгоряченной кожи, стал ласкать и остужать ее,

помогая бороться с болью… показалось, что боль и правда отступила... Обычно любящие

мамы так дуют на ссадины своего ребенка, чтобы успокоить любимое чадо и унять его

боль… Наверное, так же было и в моем детстве, я совсем не помню, но зато как же было

приятно снова почувствовать себя маленькой и защищенной. Как же это трогало...

Осталось дело за малым — поцеловать рану как заключительный аккорд и объявить, что

она зажила и ее больше нет…

Только успела подумать об этом, как почувствовала прикосновение его губ… легкое,

нежное, воздушное, как взмах крыла бабочки. От неожиданности девушка растерялась и

замерла… Они касались глаз… щек… кончика носа… спустя мгновение коснулись

полуоткрытых губ… еще и еще раз… Чувствуя

невольно поежилась, но не решилась поднять глаза… все было слишком волнительно,

чувственно и нереально… как во сне…

Баловень судьбы, красавец, окруженный любовью и вниманием, он никогда не мог устоять

перед женской красотой, искренне восхищаясь ею и преклоняясь перед ней. Вот и теперь

смотрел в ее глаза и чувствовал, как что-то теплое и волнительное зарождалось в его

душе и неторопливо разливалось по всему телу...

— Ты вся дрожишь… Что с тобой? — спросил он участливо, с теплотой в голосе.

— Мне очень плохо... Холодно… Очень... — прошептала негромко и покорно опустила

голову ему на плечо…

Ее знобило… Крутило… Жар то усиливался, то спадал, но благодаря чудодейственным

свойствам мази, которую придворный врач изготавливал из вытяжки сотен лекарственных

растений с добавлением змеиного яда, была высока вероятность того, что ночь она

проведет более или менее спокойно.

— Будет немного больно… Потерпи... Но я здесь... Я рядом с тобой… — шептал он

успокаивающе и, снова достав фляжку с водой, заставил ее выпить воды, а потом,

стянув с себя рубаху, быстро накрыл ею девушку и, мягко обняв, притянул к себе. Его

голый мускулистый торс, плотно прижатый к ней, невольно смутил ее, заставив

покраснеть до кончиков волос, но спустя мгновения она почувствовала, как жар его

тела плавно переходит к ней и приятно разливается по всему телу… Удобно расположив

голову на его крепкой груди, под мерный стук его сердца, она немного расслабилась и

даже почувствовала себя лучше.

— Лучше? — спросил мужчина через несколько минут, с беспокойством наблюдающий за

ней.

— Да… Спасибо, — едва кивнула она.

— Шакра… — прошептал он одними губами, проведя ладонью по ее волосам. — А как ты

оказалась в пустыне? Да еще одна… Куда ты направлялась? — Салех знал по личному

опыту, что сейчас девушка испытывает страшные боли (иммунитет борется с ядом,

попавшим в организм), и единственное, чем ей можно помочь, — это отвлечь ее,

заставить говорить. — Почему ты покинула Марур?

Несколько долгих минут девушка силилась, пытаясь взять себя в руки, чтобы не

расплакаться.

— Марура больше нет, — выдавила она с трудом.

— Как нет?

— Так — нет… Его нет больше… Нет... Понимаешь? — вспылила она, и как ни старалась,

но слезы ручьями потекли из глаз. Она почувствовала, как напряглось его тело и

сжались кулаки.

— Когда мухсины вошли в поселок, Мустафа отвязал лошадь и выпустил ее. Она хоть и

старая была, но все равно было жалко ее отдавать. Сказал, что она вернется назад,

она приученная. А меня он спрятал под свалкой старых гниющих сетей на берегу. Они

так воняли, что там бы никто не стал ничего искать. Нуран отказалась прятаться,

сказала, что в ее возрасте стыдно кого-то бояться. Они разворошили весь дом и

собирались поджечь, как и все заброшенные лачуги вокруг, но Мустафа мужественно до

последнего отстаивал свой дом и даже набросился на одного из них, за что и был убит.

Я видела, как Нуран достала старую винтовку, тщательно спрятанную в заброшенном

сарае по соседству, и застрелила обидчика… Они убили и ее… — она не боролась со

слезами, они текли и текли, а вместе с ними из нее вытекала вся боль, терзавшая ее:

обиды, страхи, ненависть — все, что накопилось в ней и тяжелым грузом лежало на

душе.

Девушка говорила и говорила, а Салех молча слушал ее, прижимая к себе и не мешая ей

выговориться.

— Они подожгли Марур и ушли. Ночью я похоронила Мустафу и Нуран в песках. Рядом друг

с другом. Они прожили всю жизнь вместе и вместе ушли. Мустафа учил меня, как

ориентироваться по звездам, так, на всякий случай. Говорил, что в пустыне лучше

всего передвигаться ночью по звездам, а днем отсыпаться... А иначе можно заблудиться

и сгинуть в песках. Считал, что знаний лишних не бывает, и кто знает, может, мне

придется их когда-нибудь в жизни применить… Так и вышло… Лошадь, как он и говорил,

вернулась. Я собрала на пепелище все, что можно было употребить в пищу, заполнила

водой старый бурдюк, в котором Мустафа хранил вино, оделась в его одежду и покинула

разоренный поселок. — Она замолчала… а слезы все текли и текли.

— А куда ты направилась?

— На юго-восток. Надеялась встретить караван в Эр-Рияд и

примкнуть к нему. Мне Мустафа и Нуран много рассказывали о нем. Это большой город,

думаю, там я смогла бы заработать себе на пропитание и выжить. А может, ко мне

когда-нибудь память вернется, и я смогу попасть к себе домой… Где бы он ни был, мой

дом, я очень по нему скучаю…

— И память вернется, и все будет хорошо… Как давно ты в пути?

— Уже три дня как блуждаю по пустыне… Днем я пряталась, боялась столкнуться с

мухсинами, а ночью пускалась в путь. Я еще издалека приметила этот оазис и очень

обрадовалась, что смогу набрать воды, а если повезет, то и фиников собрать... с едой

у меня было негусто… и потому, наплевав на осторожность, я быстро направилась к

нему. Тем более что надвигалась буря, и я рассчитывала переждать ее там, — она

тяжело вздохнула и замолчала.

— Но тут ты увидела меня…

— Ты так неожиданно появился… Я очень испугалась, думала, что мухсины меня

выследили, и попыталась бежать… А дальше ты знаешь…

Прекрасная нежная мелодия вылетала из-под тонких изящных пальцев, легко порхавших по

черно-белым клавишам, и заполняла все пространство вокруг. Она звучала повсюду,

наполняя дом атмосферой уюта и спокойствия, и плавно сливалась со звуками природы,

доносившимися из сада сквозь настежь открытое окно. Большие прозрачные капли дождя

звонко стучали по подоконнику, оставляя брызги на влажном стекле. Легкий летний

ветер шуршал листвой огромных старых деревьев, а временами, забравшись за строгую

штору, в такт божественной музыке раскачивал ее…

Проснувшись, Шакра не спешила открыть глаза, а по привычке наслаждалась

божественными звуками музыки, которые продолжали звучать в голове… Каждую ночь один

и тот же сон: чьи-то красивые пальцы порхают по клавишам, и бесконечно нежная,

чарующая, выворачивающая душу наизнанку мелодия заполняет все пространство вокруг.

Было в ней что-то трогательное, успокаивающее, родное... казалось, что она звучит

откуда-то издалека и неразрывно связана с ее прошлым… Но что именно? Чьи это руки?

Что это за мелодия? К чему этот сон? То ли это воспоминания из ее прошлой жизни,

укрывшиеся глубоко в подсознании и напоминающие о себе только во время сна… А то ли

просто уставший мозг дает возможность под волшебные звуки музыки отдохнуть от чужой

— а может быть, и не чужой вовсе,

реальности — хотя бы во сне.

Открыв глаза, перед взором предстала странная картина… незнакомый молодой мужчина

крепко спал, откинувшись на спину и прижимая ее к себе одной рукой, а она лежит

рядом, положив голову на его голый торс… Затаив дыхание, с ужасом уставилась на

него, судорожно вспоминая, как оказалась с ним в одной постели, но взглянув на свои

руки, заботливо перевязанные лоскутками, некогда бывшими частью его рубашки,

вспомнила и облегченно вздохнула. Правда, только начало вечера, а дальше все

смешалось как в тумане… жар, холод и бесконечная боль… потом, наверное, заснула и

проспала до утра.

Надо срочно вставать, или умрет от стыда, если он проснется и увидит эту картину. Он

может неправильно понять…

Судя по абсолютной тишине снаружи, буря уже прошла, и наконец можно смело выйти из

укрытия и сходить за бархан, все-таки вчера она выпила много воды, которая теперь

просилась наружу. Но восхищенный взгляд прошелся по крепкой груди, которая мерно

вздымалась от каждого его вдоха. По широким квадратным плечам, по длинной

мускулистой руке, лежавшей вдоль тела, и крупной ладони с затвердевшими, возможно,

от сабли мозолями на внутренней ее стороне... по шее, как у племенного быка, и

плавно остановился на лице.

Хотелось разглядеть этого таинственного незнакомца, спасшего ее от неминуемой

смерти. Потом, когда он проснется, пялиться на него будет неудобно.

При свете дня, расслабленный и спокойный, он выглядел совсем молодым, возможно,

всего лишь на пару лет старше нее, не больше… А вчера казался взрослым, умудренным

жизненным опытом мужчиной.

Ей было так спокойно рядом с ним, как будто родной, близкий… Как будто знала его всю

жизнь... но только сейчас вспомнила, что даже имени его не знает и вообще не знает о

нем ничего.

Чем дольше смотрела на него, тем труднее было отвести взгляд. Несмотря на то что

выглядел как дикарь, он был слишком хорош собой и ладно скроен, а судя по его

поведению, «начинка» была вполне достойна роскошной обертки. Спутанные, черные как

смоль волосы касались плеч, многодневная густая щетина на смуглой коже была покрыта

пылью, четко очерченные темные брови придавали строгости лицу. Полные чувственные

губы откровенно соблазняли, манили к поцелую…

И вдруг отчетливо вспомнила его губы на своем лице, шее, губах… такие жаркие,

чувственные… на ощупь… на вкус... смущенно опустила глаза и тыльной стороной

перевязанной ладони прикрыла горячие потрескавшиеся губы...

Такое с ней было впервые: от волнительных воспоминаний кровь прилила к лицу, кожа

горела, стало душно… хотелось вырваться на воздух, вдохнуть полной грудью и не

оглядываясь бежать… бежать, не разбирая дороги… как можно дальше… бежать от себя и

от своих пугающих ощущений… бежать от этого незнакомого, но опасного мужчины,

который легко, как по щелчку пальцев, едва коснувшись ее, заставил учащенно биться

сердце и забыть обо всем на свете... бежать…

Подняв край рукотворной палатки, аккуратно разгребла рукой песок, который нанесло за

ночь, и очень осторожно, чтобы не разбудить своего спасителя, вышла наружу... Было

раннее утро, солнце только вставало из-за горизонта, и потому его яркие лучи еще не

успели согреть воздух и раскалить песок… Оглядевшись вокруг, Шакра с наслаждением

прислушалась к девственной тишине, царившей над бескрайними песчаными просторами… Ни

шороха, ни звука… Ни единой живой души...

Природа не спеша пробуждалась ото сна и после разрушительной стихии осторожно

возвращалась к жизни.

Подняв лицо к небу, девушка несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы

вытеснить из памяти, из души, из сердца все дурные воспоминания и открыться

навстречу новой жизни. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, и девушка

облегченно вздохнула, наслаждаясь приятными ощущениями.

Босиком, в старых больших штанах, подвязанных веревкой на

талии, и в огромной выцветшей мужской рубахе, которая почти достигала колен, с

многократно подвернутыми рукавами, она стояла на вершине бархана и задумчиво

смотрела вдаль. Не было прошлого, как, впрочем, и настоящего… и никаких перспектив

на будущее. Как будто ее жизненный путь пришел к своему логическому завершению, и

теперь она стоит у самой крайней черты в ожидании неминуемого конца… но внутренний

голос подсказывал, что все, что было до сих пор, было предисловием к чему-то очень

важному и значимому, предначертанному свыше, что все в ее жизни только начинается, а

самое главное ее ждет впереди.

Глава 2

Принц вернулся… Принц вернулся… Они вернулись…. Наконец-то,

хвала Аллаху… Дворец гудел как растревоженный улей… Обычно новости распространялись

в мгновение ока, и потому уже через несколько минут все знали, что отряд воинов во

главе с наследным принцем вернулся домой… А самое главное — принц жив и здоров…

Большой многолюдный караван не спеша входил через главные ворота, направляясь в

сторону малого двора, где их уже дожидалась толпа слуг, чтобы встретить своего

любимца и помочь.

Спустя совсем немного времени весь двор был заполнен людьми, лошадьми и верблюдами.

Шум стоял как на центральной ярмарке в пятницу во время самых жарких торгов; никто

никого не слышал, но зато каждый знал, что надо делать, и был занят своими

обязанностями. Кто-то помогал людям спуститься с верблюдов, кто-то расселял их там

же, в углу двора, в тени, на матрасах, набитых соломой, кто-то приносил воду в

больших бочках и раздавал ее новоприбывшим…

Салех вдвоем с Хамидом бодрыми шагами шли по коридорам дворца, направляясь в покои

шейха Фалаха — эмира Хафрака, одного из могущественных халифатов на Аравийском

полуострове. Выглядели немного усталыми, но довольными.

Две недели назад, когда было получено сообщение о том, что воины соседнего халифата

Мухсин напали на приграничные деревни Хафрака, Салех вместе с отрядом воинов, во

главе которого стоял Хамид, отправился в военный поход на защиту своих территорий.

Как только они вошли в приемный зал, Фалах подал знак охране, чтобы его не

беспокоили, и, улыбаясь, широко раскрыв объятия, пошел навстречу мужчинам.

По дворцовому этикету никто не имел права появиться перед правителем в неопрятном

виде, но это был особый случай… Поведение мухсинов на границе в последнее время

вызывало опасения, Фалах с нетерпением ждал их возвращения, желая услышать из первых

рук реальное положение вещей на границе. К тому же все знали любовь эмира к своему

младшему брату, ему прощалось многое… да и вообще, он был всеобщим любимцем…

Остановившись за несколько метров, мужчины приложили руки к груди и низко опустили

головы, как того требовали правила.

— Ну здравствуй, брат… С возвращением… — эмир крепко, по-отцовски обнял Салеха и

ободряюще постучал по спине.

— С возвращением, Хамид, — Фалах крепко пожал руку своему военачальнику. Он был его

правой рукой и самым надежным из его людей, который не раз доказывал верность и

преданность Хафраку и своему повелителю.

— Да пребудет Всевышний с Вами, Сайиди (араб. мой господин), — ответил мужчина.

— Мы с дороги... Грязные совсем… Не хотели терять времени, — улыбаясь, оправдывался

Салех.

— Вы правильно сделали, — прервал его Фалах, предлагая сесть и указывая на большой

стол, сервированный фруктами и соком. — Разговор предстоит серьезный… Не может

ждать...

Разговор и правда был серьезным… Они подробно рассказали о том, что мухсины большим

отрядом проникли на приграничную территорию Хафрака, разорили несколько деревень,

угнали скот, молодых людей забрали в рабство, тех, кто отказывался подчиняться,

убивали, но, к счастью, далеко не успели уйти. Удалось выйти на их след и внезапно

напасть. Всех мухсинов

перебили, никому не удалось спастись. К сожалению, не обошлось без жертв и с другой

стороны.

— Но мы захватили бесценный трофей, — широко улыбнулся Салех. — Принц Зияд

возглавлял тот отряд. Теперь этот пес в наших руках, — с гордостью добавил он, видя,

как округлились глаза эмира. Это было, пожалуй, самой главной новостью. Самой

важной.

— На обратном пути нас уже было много: те беженцы, кому было куда возвращаться,

вернулись в свои дома, а те, чьи дома были сожжены и им некуда было вернуться,

присоединились к нам и большим караваном прибыли в город вместе с отрядом, —

завершил свой рассказ Салех, вспоминая о Шакре, которую по его личному приказу

должны были отвести на кухню и накормить, а потом проводить в отдельную комнату и

дать отдохнуть.

— Никто не останется без крова... Всем будет оказана помощь, — строго сказал эмир и

жестко добавил: — А с мухсинами пора кардинально разобраться. Теперь у нас в руках

главный козырь.

Часа через два оба брата стояли у окна, выходящего на задний двор. Там все еще было

шумно и многолюдно, как на ярмарке, но был приказ эмира накормить беженцев и

расселить их всех до захода солнца. Было видно, как людям раздавали еду из больших

котлов, которые установили там же во дворе, а несколько подростков без конца сновали

между ними, раздавая воду.

— Я смотрю, ты весь светишься… Это вид поверженных врагов на тебя так повлиял? Или

есть другая причина? — усмехнулся Фалах, наблюдая за братом, который, о чем-то

задумавшись, счастливо улыбался.

— Радуюсь, что наконец их испытания закончились, — серьезно ответил Салех, из

последних сил стараясь стереть улыбку с лица.

— Давай, колись… кто у тебя там? — засмеялся мужчина, хлопнув брата по плечу.

— От тебя ничего не скроешь… — пробурчал Салех. — Как будто видишь насквозь.

— Зачем насквозь? Ты лицо свое видел? — усмехнулся Фалах.

— Уже две недели как не видел, в походе было как-то совсем не до лица.

— Посмотри… — не унимался Фалах. — Тебе понравится, ты даже его не узнаешь...

— Она там… — после некоторой паузы нехотя ответил он, кивнув головой в сторону

двора.

* * *

Уже второй час как Салех лежал на кровати и все никак не мог заснуть, уже сотый раз

рассматривал стены, углы, потолки, мебель… Ему всегда нравилась эта комната, в ней

прошли его детство и юность… Совсем недавно, когда ему исполнилось двадцать, он

переехал в свою резиденцию, которая располагалась в другой части города, но каждый

раз, когда оставался во дворце на ночь, то с удовольствием ночевал в ней. Только не

сегодня…

Сегодня все его мысли были совсем далеко, там, где в одной из комнат в это самое

время спала Шакра… А может, и не спала вовсе, а точно так же думала о нем,

вспоминала те немногие мгновения той единственной ночи в пустыне, когда они были

вдвоем, когда он прикасался к ней, к ее волосам, лицу, а она, густо покраснев,

смущенно опускала глаза… но ей это нравилось, он видел это, читал в ее глазах.

Каждую минуту, каждую секунду думал о ней… вспоминал... ее губы, которые вспыхнули,

стоило ему коснуться их своими, как чувственно раскрылись навстречу.

Вспомнив ту ночь, невольно улыбнулся — не думал, что способен на такие подвиги...

Всю ночь рядом с ним лежала девушка… такая горячая, живая, красивая, а он, молодой,

здоровый... горел желанием до утра, скрипел зубами и не мог заснуть.

Да-а… две недели воздержания — это все-таки слишком много… «Еще немного, и я начну

бросаться на женщин», — мелькнуло в голове, когда он взглянул на свое достоинство,

стоящее колом.

Салеху не терпелось забрать с собой Шакру и поскорее убраться в свою резиденцию…

чтобы наконец, уединившись вдвоем, забыть обо всем на свете и просто наслаждаться

друг другом, отдаваясь своим чувствам и желаниям… но были правила, которые даже он,

наследный принц, не мог нарушить.

Ближайшие несколько дней у него были полностью расписаны, и он не мог покинуть

дворец.

Предстояли встречи с горожанами, записанными к нему на аудиенцию, на которых он

выслушивал их жалобы, помогал решать проблемы, оказывал им поддержку нужным словом,

а иногда и материально…

Правитель созвал военный совет, на котором он был обязан присутствовать. Собирались

обсуждать вопрос мухсинов, которые в последнее время распоясались, и нужно было

срочно решать, что с этим делать… либо найти мирное решение вопроса… либо объявлять

войну...

А в один из вечеров по случаю возвращения домой из военного похода живым и здоровым

младшего сына — наследного принца — шейха Фатма собиралась устроить званый ужин, на

котором будут присутствовать все представители высшего общества Хафрака. Пропустить,

проигнорировать такое мероприятие Салех не мог… такое возможно только в том случае,

если ты на смертном одре… или если уже покинул его и отправился в мир иной...

Правила и традиции Хафрака были настолько сильны, настолько глубоко вошли в сознание

его жителей и укоренились в них, что стали частью их жизни, частью их самих… а их

несоблюдение жестко порицалось, считалось вероотступничеством и приравнивалось к

измене… Он как представитель этого народа знал это как никто другой… и старался

соблюдать их по мере возможности.

Выйдя из покоев матери, куда отправился сразу после встречи с братом, Салех шел по

длинному коридору дворца, не замечая ничего вокруг, мысли его были заняты Шакрой…

Ему так и не довелось сегодня перекинуться с нею хотя бы парой слов… Как она? О чем

думает? Как чувствует себя?

Нужно срочно что-то с ней решать, ее кожа все еще нуждалась в лечении и очень

тщательном уходе… несколько дней в пустыне

сказаться на ней, и потому, немного подумав, мужчина направился к единственному

человеку, кому мог доверить ее и кто действительно мог бы оказать ей помощь.

— Маха… Эта девушка должна получить самый лучший уход и лечение. Никто не сможет

сделать это во дворе лучше тебя… Ты столько лет являешься главной хранительницей

гарема его величества, что в вопросах женской красоты и здоровья тебе нет равных в

Хафраке.

Маха знала Салеха с рождения и очень любила, при встрече обязательно угощала его

сладостями и баловала как могла… Всегда шутя обещала, что когда он вырастет, у него

будет огромный гарем и она обязательно возьмет его управление в свои руки, на что

мальчик неизменно отвечал, что когда он вырастет, то сделает ее своей наложницей, и

она будет самой любимой и самой красивой женщиной в его гареме… Высокая, крупная,

здоровая женщина лет за пятьдесят, которая, несмотря на свой возраст, обладала

недюжинной силой, могла легко свернуть шею любому мужчине, беззаветно преданная

своему повелителю; услышав лестные слова в свой адрес, была очень тронута и

растрогана.

— Мальчик мой… Я, конечно, рада помочь, — сказала она после некоторых раздумий. — Но

не все так просто.

— Что тебя беспокоит? Я сделаю все, что ты скажешь…

— Боюсь, что нет... Ты не пойдешь на это.

— Я согласен на все… Она нужна мне…

— Речь идет о женской коже, а она — самое нежное, самое важное, самое острое женское

оружие, и чтобы всегда оставаться эффективным, должна быть в идеальной форме, — она

многозначительно посмотрела на мужчину.

— Не уходи от ответа… Что я должен сделать? Говори...

— А знаешь… я видела ее…

— И каков твой вердикт?

— Буду с тобой откровенна… Чтобы никакие шрамы не уродовали ее лицо и руки, она

должна получить все необходимое лечение, а это не только микстуры и мази, но и

ежедневный массаж… и много чего еще, тебе не обязательно это знать... Рабыни из

Северной Африки владеют божественной техникой массажа, благодаря которому наложницы

твоего брата сохраняют свою молодость и свежесть… И вообще, ей потребуется

профессиональный уход.

— Ты моя спасительница, Маха, — наконец вздохнул он облегченно. — Я всегда знал, что

на тебя можно положиться…

— Но для этого она должна находиться здесь, — многозначительно взглянула на него,

сделав паузу. — И дней через десять будет как новая.

— Что значит здесь? — нервно переспросил мужчина.

— Здесь, в гареме, под моим присмотром, — уверенно парировала она.

— Что? В гареме эмира? Ты себя слышишь?

— Да… именно в гареме… Я не вижу другого выхода.

— Это исключено…

— Согласна… это щепетильный вопрос…

— Нет… Это даже не обсуждается, — жестко ответил он.

— А я говорила тебе, что ты не пойдешь на это.

— А как ты себе это представляешь? Объясни мне, идиоту… может, я чего-то не понимаю…

— Как? Выделю ей небольшую комнату, самую дальнюю, куда никто не ходит, и заселю ее

там… Я тоже иду на риск.

— Нет… Это не выход...

— И где, по-твоему, мне ее заселить? — спокойно поинтересовалась она.

— Во дворце куча комнат... да хотя бы моя, в конце концов… Пусть живет в ней.

— Ты понимаешь, о чем говоришь? Кто она тебе? Жена? — женщина вопросительно

посмотрела на него и продолжила: — Нет. Наложница?

— А если и так? — упрямо парировал он.

— Так пусть живет в твоем доме, в твоем гареме, и никому никогда до этого не будет

дела. А приводить с улицы женщин и открыто сожительствовать с ними во дворце на

глазах у всех… шейха Фатма никогда не позволит такой разврат.

— Я поговорю с мамой… она мне не откажет.

— Салех… Ты наследный принц Хафрака и должен служить примером для своего народа, а

не нарушать его вековые традиции и устои… Ты сколько угодно можешь говорить со своей

матерью, но она никогда не пойдет на это.

— Хорошо… Твоя взяла… Я уступлю ей свою комнату, а сам временно переберусь в другую,

— заговорил примирительно, радуясь, что нашлось решение проблемы.

— Это ничего не даст… Сплетни быстро распространяются, уже завтра весь халифат будет

говорить об этом.

— Как ты не понимаешь, я против того, чтобы она жила в гареме эмира! — нервно

выпалил он и, вскочив с кресла, в котором сидел, встал у окна. — Это слишком

рискованно...

— Тогда забери ее в свою резиденцию, и все проблемы сами отпадут.

— Она очень красивая… — примирительно произнес он.

— Пожалуй, в этом я с тобой соглашусь… Но что с того?

— Она необыкновенная…

— Ну… и что ты решил?

— Я не хочу, чтобы остались рубцы на лице, а такого опытного лекаря, как ты, у меня

в резиденции нет. Понимаешь?

— Понимаю… Тогда решайся…

—

Ничего ты не понимаешь… Я боюсь ее потерять… Ты слышишь, боюсь… Мы любим друг друга.

— О Аллах, — тяжело вздохнула женщина. — Это видно и слепому, но чего ты хочешь

услышать от меня?

— Хочу быть уверен, что за эти дни с ней ничего плохого не случится.

— Это я тебе обещаю, — кивнула она.

— Самое главное, — добавил он, впившись в нее взглядом. — Чтобы эмир не увидел ее.

— Не бойся, я велю ей не покидать своей комнаты и ни с кем не общаться. А служанке

прикажу держать язык за зубами.

— Ей можно доверять?

— Послушай меня, мальчик мой. Я единственная, кто в этой ситуации по-настоящему

рискует, причем всем, и если, несмотря ни на что, я соглашаюсь на эту авантюру, то

делаю это исключительно ради тебя... и сама прослежу за всем.

Надо было срочно принимать решение, думать не было времени совсем. Шакра нуждалась в

помощи, и он единственный, кто может помочь ей в этой ситуации… и, скрепя сердце и

закрыв глаза на все риски, он наконец решился.

— Она почти неделю провела в пустыне без каких-либо условий, совсем уже слабенькая…

Проследи, чтобы у нее было все необходимое… Ну... ты знаешь, о чем я…

— Не волнуйся, Салех… Все у нее будет в лучшем виде… И с ней все будет хорошо.

* * *

Когда караван неторопливо передвигался по городу, направляясь ко дворцу эмира, Шакра

внимательно всматривалась в городские пейзажи, разглядывала улицы, дома, деревья в

надежде увидеть хоть что-то знакомое, надеясь, что память может восстановиться,

попав в знакомую среду, но все было тщетно… Все вокруг было чужое и незнакомое, и ни

намека на то, что когда-то бывала здесь.

Стоило ей спуститься с верблюда, как к ней подошел худощавый подросток и предложил

следовать за ним, сказав, что это приказ его господина. В старом мужском одеянии с

чужого плеча и с закутанным в арафатку

подростка, и потому, не привлекая ненужного внимания, через небольшие двери,

возможно для прислуги, попала во дворец и уже очень скоро, оставив позади

незнакомые, полутемные длинные коридоры, оказалась в небольшой, красиво обставленной

и очень уютной комнате. Ничего роскошнее никогда не видела в своей жизни… Широко

открытыми глазами, в полном изумлении рассматривала комнату, когда вошел тот же

подросток и поставил на стол поднос с едой и сказал, что ей нужно поесть, а потом

она может прилечь на кровать и отдохнуть. Это приказ господина.

После старой лачуги Мустафы и Нуран (а другого жилья она не видела) эта комната

казалась пределом совершенства. Но эйфория продолжалась недолго. Немного поев,

прилегла отдохнуть и тут же надолго заснула в чем была. Сказывалась усталость

многодневного пути.

Проснувшись в полутемной комнате, поняла, что проспала весь день. Медленно спустив

ноги с кровати на пол, осмотрелась в комнате; наверное, кто-то должен прийти и

зажечь свечку, скоро будет совсем темно. «Интересно, чья это комната, может быть,

Салеха?» — но тут же усмехнулась своим же собственным мыслям. Комната Салеха во

дворце эмира? Ну конечно же нет… Интересно, где он сейчас?

Она не видела его с той самой минуты, когда караван вошел в главные дворцовые ворота

и его красивая фигура на породистом коне исчезла из виду. Вспомнив его, улыбнулась,

на душе сразу стало тепло и спокойно. Как же она соскучилась по нему, по его жгучим

глазам, по голосу, статной фигуре… а перед глазами снова и снова то утро, от

воспоминаний о котором бросает то в жар, то в холод, то снова в жар... горит лицо, а

пульсирующие волны удовольствия растекаются по всему телу.

Подходит из-за спины… «Шакра... как ты... я скучал по тебе…» — едва уловимый шепот…

под ногами мягкий прохладный песок нежно ласкает ноги… кругом тишина… лишь глухие

удары сердец нарушают безмолвие утра… берет за руку… пленяет глазами… и снова его

губы на ее губах...

Снова целует... сильно, страстно, больно… все как в тумане, его голодные губы

охватывают ее растерянные… то нежно всасывают, то жадно кусают, одной рукой крепко

прижимая к своим бедрам, а другой хватает за затылок и до упора, до боли притягивает

к себе, не давая ни сдвинуться, ни вдохнуть… только жадно глотая ее тихие стоны,

которые сами вырываются из нее… но вот, раздвигая ее губы, его язык уверенно, без

предисловий, проникает ей в рот и ласкает то нежно, то грубо, сплетается с ее языком

и посасывает, доводя ее до безумия… губы, зубы, языки… все смешалось в диком,

чувственном угаре... от его жара она загорается как свечка… это какое-то безумие,

так ее еще никто не целовал… ноги уже не держат, подкашиваются, земля как будто

уходит из-под ног... его пылающие губы повсюду, она уже не успевает за ними, еще

немного — и небо рухнет на плечи… но вдруг девственную тишину утра нарушает дикий

рык, смешанный с глухим стоном…

— Нет… Нет… — стиснув зубы, он крепко, до боли схватив ее бедра, прижимает к своему

паху и впивается зубами ей в плечо.

Вскрикнув от внезапной боли, она пытается вырваться, но не может и сдвинуться, а

что-то огромное, крепкое как камень, упирается ей в живот.

— Нет… это будет не так… ты слышишь? — рычит он, все еще не разжимая зубы… — У нас с

тобой это будет совсем не так и не здесь… В мир чувственных удовольствий ты войдешь

как королева, высоко подняв голову, окруженная роскошью и богатством, не стыдясь

обнажить свое тело…

А через несколько минут, наконец немного расслабившись, мягко обнял ее за плечи и

поцеловал в голову...

Он не звал ее с собой, не уговаривал, не принуждал, не обещал звезд с неба — все

было как само собой разумеющееся: его молчаливое предложение, ее молчаливое

согласие… их глаза, обращенные друг к другу, говорили красноречивее всяких слов...

А потом несколько дней в пути, мучаясь на расстоянии, искали в толпе знакомые

фигуры, упивались взглядами, жадно пожирали друг друга глазами…

* * *

— Я за вами… — в комнату вошла молодая девушка. — Мне приказано проводить вас в вашу

комнату. Пожалуйста, следуйте за мной.

Быстро передвигаясь за девушкой по длинному коридору вдоль ряда больших окон, Шакра

испытывала сильное волнение, которое никак не могла успокоить, как будто что-то

важное должно произойти в ее жизни… В глубине души теплилась надежда, что это Салех

послал за ней эту девушку... и они наконец встретятся. И снова мысли о нем успокоили

ее и разогнали ненужные страхи.

В комнате сидела огромная грузная женщина угрожающего вида, но взглянув в ее глаза,

Шакра не почувствовала страха или беспокойства; скорее в них читались деловитость и

спокойствие.

— Здравствуй, Шакра, проходи, — женщина внимательно наблюдала за ней, подмечая

каждую мелочь: движение, взгляд, вдох. Было интересно, чем же так зацепила принца

эта девушка, одетая в мужские лохмотья и выглядящая как попрошайка на рынке. Она

сидела в кресле и рукой указала на кресло напротив.

— Здравствуйте, — девушка не стала спрашивать, откуда ей известно ее имя: это было

очевидно, значит, это Салех.

— Я Маха, слежу за всем, что творится в этом крыле дворца… Главная его

хранительница. Это женская, особо охраняемая территория, поэтому ты можешь ничего не

бояться. Здесь ты в безопасности.

— Спасибо… А зачем я здесь?

— Считай, что ты в клинике, а это твоя палата, в которой ты будешь временно

проживать… А с завтрашнего дня начнем лечить твою кожу.

Маха прошлась по помещению, притрагиваясь поочередно ко всем комодам, шкафам,

сундукам, показывая, что она может всем этим пользоваться. Голос женщины был ровный

и даже слегка строгий.

— Спасибо, — немного растерялась.

— Только запомни: тебе нельзя выходить из этой комнаты. В твоем распоряжении будет

все необходимое, а если что-то захочешь — обращайся к служанке, она всегда будет

рядом.

— Целыми днями? А почему мне нельзя выходить? — Шакра растерялась: разве Салех не

придет за ней? Но решила пока не спрашивать.

— Твоя кожа очень пострадала, ты ведь и сама это видишь. Любой контакт с внешним

миром — это угроза попадания микробов в открытые ранки, что приведет к нагноению,

после чего останутся рубцы на всю жизнь... Тут уж я ничем не смогу тебе помочь.

Вытянувшееся лицо девушки с застывшим ужасом в глазах говорило красноречивее любых

слов. Ее слова нашли понимание. Женщина облегченно вздохнула и добавила:

— Также тебе нельзя находиться на солнце, от этого зависит эффективность твоего

лечения.

Маха не стала

концов, эта девушка не хуже и не лучше всех остальных женщин эмира, и потому, даже

если он ее и увидит, то вполне возможно, спокойно пройдет мимо и не заметит ее.

— Не волнуйся, Салех тебе потом все объяснит.

— Хорошо…

— Есть еще вопросы?

— А Салех? Я могу с ним увидеться?

— Этот вопрос уже не ко мне. Но если других вопросов нет, то раздевайся и бросай в

кучу все свое тряпье. — Открыв дверцу одного из платяных шкафов, коснулась наряда,

висевшего на вешалке. — Это твоя джалабия (араб. свободное женское платье), оденься.

Тебя проводят в хамам (араб. баня), там тебя уже ждут. Расслабься, получай

удовольствие, тебя отмоют, вычистят, приведут в порядок... А я зайду к тебе завтра

утром.

Шакра не могла скрыть своего восхищения, стоило ей только попасть в хамам. Огромный

зал из белого мрамора, в самом центре которого стоял небольшой фонтан, вода из

которого каскадами падала вниз. В стенах находились неглубокие ниши, в которых,

возможно, иногда сидели девушки после всех процедур, опустив ноги в воду и,

наверное, общаясь друг с другом, пили прохладительные напитки или кофе… В следующем

зале располагались бассейн и джакузи. Дальше в ряд шли парные и массажные комнаты…

В каждом из залов в небольших нишах на стенах стояли дымящиеся серебряные курильницы

с благовониями. Повсюду царил роскошный аромат арабского бахура вперемежку с

ароматами сандалового дерева.

Ее встретили две молодые крепкие марокканки и провели в парную… и вдвоем взялись за

дело. А уже часа через два, чистая, благоухающая, после сеанса потрясающего массажа

с использованием всевозможных заживляющих кремов и ароматических масел, отдохнувшая,

она полулежала в блаженстве на бамбуковом шезлонге, пила тонизирующую кахву (араб.

кофе) и осторожно возвращалась к жизни.

Проснувшись, Шакра не сразу открыла глаза и, как каждое утро, продолжала

наслаждаться нежными звуками невероятно красивой мелодии из сна… где тонкие изящные

пальцы снова и снова бегали по черно-белым клавишам и издавали волшебные звуки… Но

никогда не видела ни лица, ни тела… только руки… быстрые, легкие, красивые женские

руки…

Открыв наконец глаза, сразу повернулась к окну — было еще совсем раннее утро. Первые

солнечные лучи едва пробирались сквозь густые заросли больших ухоженных деревьев в

парке, куда выходило ее окно и куда она с легкой тоской смотрела в любое свободное

время.

Как же хотелось просто выйти наружу и надышаться свежим прохладным воздухом,

побродить по безлюдным аллеям, пройтись ладонью по зеленой поверхности травы,

чувствуя их прохладу, присесть на бортик возле фонтана, опустить руки в воду и

блаженствовать, наслаждаясь приятными ощущениями… Она бы еще долго так сидела и

мечтала, сон пропал совсем… И спустившись с кровати, встала у окна.

Уже бесконечных девять дней она сидит как в заточении в четырех стенах, не общаясь

ни с кем, кроме пары слов, которыми обменивалась с Махой и служанкой, ограничив свой

мир пределами этой комнаты. Хотя, говоря откровенно, совсем не хотелось общаться с

этими ухоженными, холеными, красивыми женщинами, за которыми иногда наблюдала из

своего вынужденного заточения… они ее пугали, впрочем, как и весь внешний мир, с

которым не чувствовала единения.

Единственная радость — свидания с Салехом поздно вечером в самой дальней беседке в

глубине сада. Целыми днями все мысли о нем, время тянулось бесконечно долго в

ожидании этих встреч… Но зато как вознаграждение за долгие ожидания — феерические

встречи с любимым почти до самого утра… не размыкая своих объятий, губы горят от его

поцелуев, а в ушах хриплый шепот, от которого мурашки по телу и замирание сердца…

— Всего несколько дней… потерпи… несколько дней всего осталось, — шептали его губы

ей в губы. — Твои раны уже почти зажили, и шрамов не осталось... и вообще, кожа как

у младенца… Мы уедем отсюда и будем жить в моем доме. Он большой и красивый… Я

уверен, тебе понравится… Наконец нам не придется прятаться и скрываться… Никто не

будет нам мешать… Никто… Мы будем с тобой вдвоем… Только ты и я… Я тебя очень люблю…

— Я тебя тоже… очень… очень люблю...

Уткнувшись лицом в стекло, снова с тоской посмотрела на красоту за окном. Если ей

нужно скрываться от солнечных лучей, то сейчас, в такую рань, ей точно ничего не

угрожает. Да и, судя по отражению в зеркале, кожа уже зажила… Тем более что

оживление в парке наступало ближе к обеду, когда женщины просыпались и выходили

прогуляться. Значит, можно выйти незамеченной никем и наконец немного пройтись.

Все оказалось даже лучше, чем она думала. Воздух в парке среди цветущей зелени, да

еще в такую рань, оказался гораздо теплее, мягче и приятнее, чем по ночам. К ее

удивлению, здесь оказалось огромное количество удивительных экзотических птиц,

которые держались небольшими стайками и время от времени перелетали с одного дерева

на другое. Она слышала их голоса в темноте, но никогда не видела.

Вдоволь нагулявшись босиком по тенистым аллеям, зацепив пальчиком легкие сандалии и

наслушавшись пения и просто криков экзотических птиц, девушка прилегла на влажный

бортик небольшого фонтана. Одной рукой подперев голову, вторую опустила в воду и

стала медленно водить из стороны в сторону. Легкое шелковое платье сразу промокло

насквозь, но это совсем не смущало ее: под мелодичное журчание хрустальных струй,

беспрерывно падающих вниз с небольшого постамента в виде тюльпана, впервые за долгое

время Шакра наслаждалась красотой и спокойствием.

Это было слишком хорошо и как будто знакомо… как будто точно так же она уже лежала у

фонтана в тени больших деревьев, слушала звуки природы и плескалась в воде… Кто

знает, может быть, это действительно уже было когда-то с ней в прежней жизни, но

память никак не хотела приоткрыть завесу своих тайн, и дверь в собственное прошлое

все еще оставалась наглухо закрытой для нее…

Шейха Фатма, как всегда в течение всей своей жизни, встала очень рано, с первыми

звуками утреннего азана, доносившимися из большой мечети, расположенной недалеко от

дворца, и, помолившись, вышла из своих покоев. Она любила пройтись по коридорам

дворца одна, без сопровождения в лице советника или секретаря, наблюдая, все ли в

чистоте и порядке, все ли в должном виде, цепким взглядом отмечая все, что требует

особого внимания со стороны прислуги или охраны, и давая четкие указания мажордому

по устранению недостатков и недочетов. Это была ее многолетняя привычка,

отказываться от которой она не собиралась.

В этой половине дворца располагались покои королевы-матери, окна которых выходили в

беседок, увитых зеленью, лавочками в тенистых аллеях с изящными фонтанами. Это был

закрытый парк, который располагался между двумя крыльями восточной части дворца: с

покоями эмира с одной стороны и его матери — с другой. Вход в него был только из

гарема повелителя и только для его многочисленных наложниц. Для всех остальных

смертных доступ в него был ограничен.

Как обычно, перед тем как выйти из своей спальни, женщина встала у открытого окна,

любуясь красотой парка… Она часто это делала, вид цветущей зелени и пение птиц

благотворно влияли на ее настроение и общее состояние. Как вдруг ее взгляд привлекла

необычная картина. У фонтана, прямо у самой воды, лежала девушка, ее длинные светлые

волосы рассыпались по бортику, подол длинного легкого платья болтался на полу. Было

странным видеть ее там: наложницы обычно спали до обеда и нежились только в согретом

полуденным солнцем фонтане. Что заставило ее подняться в такую рань, да еще выйти в

парк и плескаться в прохладной воде? Раньше ей не доводилось видеть такое.

Девушка медленно поднялась, спустила на пол босые ноги и встала. Платье было

полностью мокрым и плотно облегало стройное тело, но она не замечала этого. Подняв

лицо к небу и закрыв глаза, стала медленно приглаживать растрепанные влажные волосы.

Значит, у девушки была бурная ночь, и теперь ей никак не спится от эмоционального

перевозбуждения… Н-да… Ох, Фалах… Фалах… — улыбнулась женщина и уже собиралась

уходить, но что-то привлекло ее внимание.

Напротив, у окна своей спальни, стоял Фалах и напряженно смотрел в парк. Лицо его

было удивленным и каким-то странным. Он не сводил заинтересованного взгляда с

таинственной девушки, которая как будто наслаждалась свежестью раннего утра и никуда

не спешила. Это-то и показалось странным: он слишком пристально и внимательно

рассматривал ее, свою наложницу, с которой,

возможно, и провел всю ночь… Но, судя по лицу сына, стало очевидным, что не она была

до утра в его постели… Но с чего к ней такой неподдельный интерес? Кто она? Новая

наложница? Никто другой там просто физически не мог оказаться… Не слышала о такой,

женщина была в курсе всего, что происходило во дворце. Но кто тогда? Привлечь

внимание Фалаха мог только племенной породистый скакун или особая редкая порода

соколов для охоты… но женщина? Она хорошо знала своих сыновей…

Но вдруг взгляд ее привлекло движение на первом этаже: у одного из окон стоял Салех

с горящими глазами и, усиленно жестикулируя, пытался привлечь внимание девушки, но

она его не замечала, устремив свой взгляд куда-то далеко, а легкий прохладный

ветерок освежал лицо и мягко развевал ее шелковистые волосы…

В сердце неприятно кольнуло… Оба ее сына не сводили заинтересованных глаз с

загадочной незнакомки… Оба увлечены одной и той же женщиной? Не приведи Аллах... Это

был дурной знак… ни к чему хорошему это не могло привести…

Ладно Салех, он парень влюбчивый, его можно понять… но холодный и бесчувственный

Фалах… в чем-то даже расчетливый и циничный, для которого женщина не больше чем

предмет для снятия стресса... Чем она могла так его заинтересовать?

В сердце что-то резко кольнуло от дурных предчувствий… Неужели Салех увлекся

женщиной Фалаха, да еще той, к которой, судя по его лицу, он и сам неравнодушен…

неужели ему своих женщин мало?

О Аллах, — тяжело вздохнула женщина. — Избавь нас от скандала…

* * *

Уставшая после долгой прогулки, но посвежевшая, с легким румянцем и счастливой

улыбкой на лице, Шакра неторопливо пересекала большой холл гарема, который был

задуман как райский сад: с колоннами, небольшими водопадами вдоль стен, высокими, с

человеческий рост, вазами из оникса, лавочками между колонн у воды и множеством

пестрых благоухающих цветов. Погруженная в свои мысли, она не замечала ничего

вокруг...

Вдруг чья-то высокая фигура вышла из-за колонны и шагнула навстречу к ней. Вздрогнув

от неожиданности, девушка замерла на месте. Черные сверкающие глаза смотрели в упор,

пригвоздили ее к месту, как будто обладали какой-то дьявольской силой, лишающей

способности двигаться и мыслить. Не отводя пронизывающего насквозь взгляда, он

медленно, как в замедленной съемке, достал из ее волос красный цветок, который она

сорвала в парке и воткнула в волосы, и поднес к своим губам. Под его пугающим

взглядом стало холодно и неуютно, спину окатило ледяной волной. Хотелось опустить

глаза, отвернуться, провалиться сквозь землю, но он полностью завладел ее взглядом,

волей, даже разумом… Его взгляд опустился ниже, задержался на губах, в глазах что-то

сверкнуло; неторопливо прошелся по шее, плечам, задержался на груди, почти

просвечивающей сквозь влажную ткань платья, которое не успело обсохнуть и местами

прилегало к телу... Едва заметная улыбка коснулась губ… Скользнул по стройным ногам

— успел заметить, как она нервно отдернула мокрый подол — и поднял глаза…

— Прекрасная гурия спустилась из райского сада... — усмехнулся мужчина.

Девушка молчала, подняв на него глаза.

— Может, небожители не говорят на арабском?

— Говорят… — едва слышно прошептала она.

— И кто же ты, прекрасная гурия? — прозвучал спокойный уверенный голос.

Высокий плечистый мужчина в белоснежной кандуре, на фоне которой его смуглая кожа

казалась еще темнее, подошел совсем близко и встал перед ней, преграждая ей путь.

Отшатнувшись назад, она спиной уперлась в холодный мрамор колонны и осторожно

подняла глаза.

Гордая посадка головы, короткие, небрежно откинутые назад черные волосы, такие же

черные, как его дьявольские глаза, четко очерченные брови, орлиный нос, слегка

тронутые улыбкой полные чувственные губы и аккуратная бородка. Во всем его облике

сквозила уверенность человека, обладающего неограниченной властью и привыкшего к

неукоснительному подчинению. Было в нем что-то пугающее, демоническое — казалось, он

способен одним взглядом остановить беснующуюся толпу и опустить на колени.

«Наверное, про таких говорят "властелин мира"», — пронеслось некстати в голове. А

было в нем еще что-то неуловимое, что-то знакомое, как будто уже видела его или

кого-то похожего…

— Что ты молчишь? — донеслось до нее.

Вжавшись в колонну под его тяжелым взглядом, она напряженно стояла, боясь

пошевелиться или отвернуться… Он держал ее взгляд, ощущал ее страх и чувствовал свою

власть над ней.

Маха говорила, что здесь ей бояться нечего, что это женская часть дворца и мужчинам

сюда вход запрещен. Но как здесь оказался этот «властелин мира»? Кто он? Вор?

Убийца? Кричать бесполезно… Даже если он сейчас убьет ее, никто не услышит... всё

еще раннее утро, и все спят…

— Шакра, — ответила негромко.

— Шакра? — переспросил он удивленно, даже с какой-то иронией. — Какое говорящее

Оно вполне соответствует тебе. — И, пощупав небольшую прядь ее волос, медленно

пропустил между пальцев. — Откуда ты, Шакра? Кто ты?

— Я не знаю. — Способность говорить постепенно возвращалась к ней, но мысли все еще

были парализованы страхом.

— Ты не знаешь, кто ты? — недоверчиво спросил, не давая ей отвести взгляда.

— Я не помню… Я потеряла память.

— Ты потеряла память? — снова переспросил он недоверчиво. — То есть ты ничего не

помнишь о своей жизни?

— Нет…

— А что ты знаешь о себе?

— Почти ничего. Знаю только, что меня нашли на берегу и выходили.

— На берегу? То есть ты попала в Хафрак с караваном беженцев?

— Да.

— А как ты оказалась во дворце? У тебя, наверное, есть всесильный покровитель? Кто

он такой? Что ему нужно?

Оцепенение постепенно проходило, уступая место злости.

— Что ты молчишь? И кто же твой таинственный покровитель? — настойчиво переспросил

он.

— Я устала… Пожалуйста, дайте мне пройти в свою комнату. — Она оттолкнулась спиной,

но тяжелая мужская рука опустилась на плечо и придавила ее к колонне.

— Здесь у тебя даже комната есть своя? — он как будто издевался над ней.

— Что вы хотите? Отпустите меня! — возмутилась она.

— Для человека, потерявшего память, ты держишься слишком уверенно, ты не находишь?

Или все-таки что-то помнишь, но только то, что нужно тебе? — усмехнулся он.

— Уберите свою руку… Я буду кричать! — Она не теряла надежды, что охрана услышит ее

и наконец объявится.

— И твой покровитель прибежит на помощь? Конечно, если не спит, досматривая влажные

эротические сны. — Опять усмешка.

— Кто вы такой? Что вам нужно? Дайте мне уйти! — Опустив голову, быстро пошарила

глазами в поисках пути для спасения.

— Думаю, несложно догадаться, что нужно мужчине, когда перед его взором предстает

прекрасная гурия… — На шею легла крупная ладонь, большой палец потерся о скулу и

неторопливо, слегка надавливая, заскользил по коже, по каждой черточке ее

испуганного лица.

— Не трогайте меня… Я закричу, — прошептала она, впадая в панику от дурных

предчувствий. Палец задержался на ее губах, обвел по контуру, слегка надавил,

наслаждаясь их чувственной припухлостью… и беспрепятственно проник ей в рот.

— Кричи, — сказал негромко, подойдя еще ближе. Жар черных глаз обжигал, проникал под

кожу… хотелось бежать, скрыться… — Кричи… Что ты молчишь? А может, тебе понравилось

и ты передумала? — прошептал ей в самое ухо.

Дыхание стало неровным, рваным... губы бессильно дрожали, но ни крикнуть, ни сбежать

не смогла… Напряженное тело стало чужим, непослушным, как будто ее парализовало, как

будто он имел над ней власть… Только полные ужаса глаза, как два огромных озера,

неотрывно смотрели на него.

— Аюни (араб. глаза мои), — уловил ее напряженный слух, и крепкая рука уверенно

зашла ей за спину, пальцы сжали затылок, притянули к себе, горячие губы прижались к

губам…

Она с трудом вспоминала, что было дальше… Взвизгнув, оттолкнула его — вероятно, он

не ожидал от нее такой прыти, а может, просто не хотел пугать и дал ей возможность

уйти... — и побежала, не разбирая дороги, чувствуя на спине его огненный взгляд, а

на дрожащих губах — жар его губ…

* * *

Через полчаса шейха Фатма уже владела той мизерной информацией о таинственной

девушке, которая была известна о ней.

— Маха… Кому вообще пришла эта идиотская идея в голову? — возмущалась шейха Фатма. —

Ладно Салех… он молодой, не понимает, а ты о чем думала? Это же надо было поселить

ее в гареме эмира…

— Простите, госпожа… Я виновата, это была моя идея… Признаюсь, не самая хорошая.

— А сама… как она отреагировала на это?

— Она не знала об этом. Я ей не сказала…

— Чего не знала? Не знала, что это гарем?

— Нет…

— Что-то в это мало верится… Ты сама-то веришь в это?

— Я поселила ее в самой дальней комнате и велела не выходить из нее…

— И что же? Судя по тому, что я увидела, она не очень старалась следовать твоим

указаниям. — Шейха не скрывала своего недоверия.

— Она ни с кем не общалась и совсем не знала о том, кто проживал в соседних

комнатах.

— Хм… Потеряла память, говоришь? Очень интересно… А может, она шпионка, и эта вся

чушь о потере памяти — лишь хорошо продуманная легенда, чтобы приблизиться к эмиру?

— Служанка все время следила за ней и подслушивала. Я решила перестраховаться, так

как не владела никакой информацией о ней… Да и со слов Салеха, он знал не больше...

— И как? Есть результаты?

— Сегодня утром она впервые покинула пределы своей комнаты. Служанка и я —

единственные, с кем она общалась. — Чтобы избежать гнева королевы-матери, Маха не

стала говорить ей о том, что Салех и незнакомка каждую ночь встречались в саду и

подолгу проводили время вместе.

— О чем она говорила?

— О том, как ее нашли на берегу, и о жизни в Маруре… Эта девушка совсем

немногословна.

— Ничего удивительного. Было бы странным, если бы она трепалась без умолку.

— Но она и не спрашивала ни о чем. Ничего не выведывала.

— Выжидала момент, — безапелляционно заявила шейха. — И что ты о ней думаешь?

— Сложно сказать… На мой взгляд, она не производит впечатление коварной

соблазнительницы.

— Значит, достаточно умна и опытна… Знает, что делать.

— В таком случае она хорошая актриса и блестяще справляется со своей ролью… А может,

и вправду ничего не помнит, — развела руками Маха.

— Не могу сказать ничего определенного.

— Ты же говорила с ней… Кто она? Неужели нет никаких мыслей?

— Явно не из простолюдинок. Ровная спина, прямая шея, плавные движения, манеры,

нежные руки… Даже на ступнях кожа нежная… без мозолей и натоптышей.

— Это ни о чем не говорит. И в высшем обществе встречаются алчные, беспринципные

люди.

— Маловероятно, что обеспеченная девушка из приличной семьи пустится в такую опасную

авантюру... Слишком рискованно, пустыня не прощает ошибок.

— Ей могли хорошо заплатить… В конце концов, все имеет свою цену.

— Думаю, если бы это было так, то ее хотя бы одели поприличней, — со знанием дела

ответила женщина. — Если бы вы только видели, в каких она была лохмотьях.

— Специально оделась, чтобы не вызвать лишних подозрений... Соответственно своей

легенде.

— Но надо быть полной дурой, чтобы планировать соблазнить принца в таком виде.

— Ох… — вздохнула женщина. — Чувствует мое сердце, она не так проста, как хочет

казаться… Не успела появиться, а уже обоих моих мальчиков в оборот взяла.

— Может, все еще обойдется и окажется, что она всего лишь жертва обстоятельств,

которые привели ее сюда, — с надеждой произнесла Маха. — А интерес к ней объясняется

очень просто:

остальное — как и у всех. — Она непроизвольно махнула рукой. — Вполне возможно, что

оба мужчины очень скоро забудут о ней.

— Мне скандалы в семье не нужны, — жестко произнесла шейха, выделяя каждое слово. —

Надо как-то исправлять эту ошибку. Одна надежда на то, что эмир не придал ей

большого значения и уже потерял к ней интерес…

— Я сделаю все, что вы скажете, госпожа.

— Собери ее вещи… Я поговорю с Салехом: если она ему действительно нужна, то пусть

забирает ее отсюда и делает с ней все, что захочет, но в своей резиденции… В любом

случае, чтобы к вечеру ноги ее не было во дворце… Я не хочу больше слышать о ней…

* * *

— Кто эта женщина? — Лицо повелителя было, как всегда, холодным и бесстрастным.

Маха уже тысячу раз пожалела о том, что ввязалась в эту авантюру, а теперь думала

только о том, чтобы выйти из нее с минимальными потерями. Она вкратце рассказала ему

все, что знала, только упустив разговор с шейхой Фатмой и то, что должна выселить

девушку уже сегодня.

— Действительно потеряла память? — Его острый взгляд, казалось, пронзил лицо женщины

насквозь.

— Простите, мой господин, это она так сказала.

— Хм... — хмыкнул он неопределенно.

По правилам, любая женщина, перешагнувшая порог гарема, должна пройти тщательный

медосмотр. Маха старательно проводила его вместе со своими помощницами, а интимные

места всегда проверяла лично сама.

— Ну… и что показал твой осмотр?

— Она девственна, мой господин. Я лично проверяла. Все в порядке.

— Да? — Мужчина не скрывал своего удивления.

— Видимо, они не были близки, — посмела озвучить свое предположение женщина и тут же

осеклась, наткнувшись на его суровый взгляд и поняв, что сказала лишнее.

— Засели ее в большой комнате наверху, отныне она будет жить там.

От неожиданности женщина замерла, предчувствуя, к чему может привести ее

необдуманный поступок. Эта комната находилась на одном этаже с повелителем, рядом с

его спальней, и предназначалась только для главной фаворитки. События принимали

совсем неожиданный оборот. Такого в ее долгой практике еще не было.

Как могло такое случиться? Как на это отреагирует Салех? Чувства девушки ее не

волновали совсем… В любом случае, это было пределом мечтаний для любой женщины —

стать главной фавориткой эмира Хафрака… хотя это был явно не тот случай. Салех с

Шакрой любят друг друга, и Маха даже не представляла, что с ними будет, когда они

узнают об этом.

Но самой сложной задачей для нее был предстоящий разговор с шейхой Фатмой, потому

что она чувствовала свою вину и знала, что шейха обязательно упрекнет ее в этом.

* * *

Случилось то, чего королева-мать боялась больше всего: между ее любимыми сыновьями

встала женщина, и теперь она станет причиной большого конфликта в семье, который

может рассорить их и развести по разные стороны… Сегодня у Хафрака немало врагов, но

никто из них не решится пойти войной на него, потому что он достаточно силен. А если

брат пойдет против брата, начнется междоусобица, то враги не преминут этим

воспользоваться, и некогда могущественный халифат станет для них легкой добычей.

Шакра нервно вышагивала по комнате из угла в угол, вздрагивая от каждого шороха, от

каждого шума, доносящегося из-за двери, в ожидании неизвестного монстра, который

почему-то решил, что имеет право присвоить ее себе и сделать своей сексуальной

игрушкой.

Ей оказана великая честь: она теперь главная наложница эмира и должна ублажать

своего высокородного господина в постели — и не только в постели, но и где только он

пожелает и когда пожелает... то есть в любое время дня и ночи. И будет жить в этой

огромной роскошной комнате по соседству со своим господином… Ей оказана великая

честь, и она должна гордиться этим…

«Ненавижу… Ненавижу…»

Захлебываясь от рыданий, хватала диванные подушки и с силой швыряла их по комнате.

Почему? За что? Как такое возможно? Она не могла этого понять, скорее даже принять.

Неважно, кем она была в прошлой жизни и ЧТО ее память так тщательно от нее скрывает,

но в глубине души чувствовала, что она другая — может быть, из другого мира, может

быть, слеплена из другого теста, потому что мыслит, воспринимает и видит все не так,

как окружающие ее люди, а иначе, по-другому… И никак не может позволить кому бы то

ни было распоряжаться своей судьбой… Но никто ничего толком не объяснил...

— Теперь, Шакра, ты будешь жить в этих роскошных, в одних из самых богато

обставленных покоев во дворце, — сказала Маха, проводив ее в огромную незнакомую

комнату.

— Что это значит? — удивленно выговорила девушка.

— Тебе оказана высокая честь, Шакра: его величество шейх Фалах — эмир Хафрака —

выбрал тебя своей главной наложницей. Ты должна гордиться этим. — Обычно спокойная,

уверенная в себе Маха была явно чем-то взволнована и произносила невпопад какие-то

высокопарные слова. — Далеко не каждой женщине может так повезти.

— Какой шейх? Какая наложница? О чем вы говорите?

— Ты должна благодарить Всевышнего за то, что тебе так повезло.

— Маха… Пожалуйста, объясните мне наконец, что происходит? — взмолилась она, взяв

женщину за руку и со слезами обращаясь к ней.

— Чего ты хочешь услышать? Раны твои зажили, и ты уже совершенно здорова. С

сегодняшнего дня у тебя начинается новая счастливая жизнь.

— Где Салех? Он знает об этом? Помогите мне с ним увидеться… Пожалуйста!

— А вот про Салеха, девочка моя, забудь… И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше

для тебя… Его больше не будет в твоей жизни…

— Что значит «забудь»? Что значит «Салеха не будет в моей жизни»? О чем вы говорите?

Это не вам решать…

— Ну что ты? Я и не пыталась. Это решение повелителя. — Вздохнула тяжело. — Тебе

придется подчиниться. У тебя нет выхода.

— Это вы так думаете! А я все равно найду выход и выберусь отсюда!

Маха задумчиво покачала головой и направилась к выходу, но в дверях обернулась:

— Я не знаю, откуда ты родом, но ясно, что не арабка, и восточный мир чужой для

тебя… Послушай меня и запомни: не пытайся бороться с нашим миром. Он создавался

тысячелетиями, тебе его не изменить и не переделать… Если ты пойдешь против, то он

просто раздавит тебя. А если сумеешь стать умной и подстроиться под него, то, поверь

мне, ты многое выиграешь от этой ситуации и в итоге выйдешь из нее победителем. Но

только если будешь думать головой, помни

судьба в твоих руках, и от тебя зависит ее исход.

Как только за женщиной закрылась дверь, Шакра мгновенно ринулась следом. Нет, она ни

секунды не останется здесь… ни за что… просто сбежит из дворца, найдет возможность

передать весточку Салеху. Никто ей не нужен, кроме него, они обязательно встретятся…

К ее ужасу, дверь оказалась заперта на ключ... и ни крики, ни слезы, ни мольба о

помощи, ни увещевания, ни отчаянные стуки по двери не увенчались успехом… Дверь

оставалась наглухо запертой...

Девушка ни секунды не сомневалась, что это всего лишь случайное недоразумение,

глупая шутка, розыгрыш, и очень скоро все прояснится, и они вдвоем, вместе с

Салехом, еще долго будут смеяться над всем этим. Пока ближе к вечеру за дверями не

появился он сам…

* * *

Салех знал, что Шакру переселили на верхний этаж, в комнату главной фаворитки эмира,

рядом с его покоями. Случилось то, чего он боялся больше всего, но никак не мог

понять, как такое могло произойти. Он знал, чувствовал, что Фалах не прошел бы мимо

такой женщины, как Шакра, обязательно обратил бы внимание… Но как брат узнал о ней?

Как? Значит, кто-то доложил ему о том, что в его гареме находится чужая женщина, сам

он точно не мог ее увидеть… Маха тщательно следила за тем, чтобы никто не узнал о

ней… но кто? Кто это мог быть? Может, сама Маха захотела выслужиться перед своим

повелителем? Нет… Только не Маха… Кто угодно, только не она… никогда она не пошла бы

на это… Но теперь уже неважно.

Теперь Шакра и Фалах вместе… Он не мог думать больше ни о чем другом, только о том,

что его женщина, его Шакра, которая еще вчера говорила, что любит его, теперь с

другим мужчиной. С его же родным братом... С его любимым, единственным братом… Как

же он ненавидел его сейчас… люто ненавидел… и жутко ревновал. Его родной брат и

любимая женщина... Теперь они вместе.

Между ними разница в возрасте восемь лет, и всю жизнь, с самого рождения, Салех

получал всё, что хотел. Он был избалованным мальчиком, но самым главным его

защитником всегда был он — старший брат. Мог сам пострадать, потерять, лишиться, но

последнее отдавал младшему… Фалах заменил ему отца, был самым близким ему по сути

человеком. Но почему же теперь он поступил с ним так, как заклятый враг… почему?

Он не может так поступить с ним… с ними...

Салех пытался держать себя в руках, мысленно анализируя ситуацию и оправдывая брата

тем, что тот не знал, что эта белая женщина не случайно оказалась во дворце и

что она принадлежит ему — наследному принцу... Но у него слабо получалось… Он

поговорит с Фалахом, объяснит ему, что Шакра — его женщина, и он не собирается ее

уступать никому, даже эмиру Хафрака. Сегодня же увезет хабибти из дворца в свою

резиденцию и отгородит ее от всего света, чтобы уже никто и никогда не претендовал

на нее… на его Шакру...

Мужчина и не заметил, как оказался в восточном крыле дворца, где находились покои

эмира. Никто, никакая стража не посмеет остановить наследного принца... и нет двери

в Хафраке, которая не откроется перед ним. Но, как оказалось, самая главная, самая

важная для него дверь, единственная, оказалась запертой.

— Хабибти… милая… Я знаю, что ты здесь… — Он уткнулся лбом в дверь… За ней стояла

тишина. — Шакра… Хабибти… — Мощный удар кулаком… Едва уловимый вздох донесся до его

напряженного слуха. — Шакра… Шакра… Не молчи… Ответь... — Снова сильный удар.

— Салех? Это ты? Салех... Я здесь… Салех…

— Открой, Шакра! — От ее голоса ему стало немного легче.

— Салех… Я знала, что ты придешь… знала...

— Открой... Ты слышишь?

— Но я не могу.

— Не бойся… Я не сделаю тебе ничего плохого… Я только хочу поговорить с тобой…

— Салех… милый… я никогда не сомневалась в тебе... Я знала, что ты придешь за

мной... Знала... Я ждала тебя… — раздался дрожащий голос.

— Я здесь… Я рядом… Открой, хабибти...

— Я не могу ее открыть… У меня нет ключа.

— Тебя заперли?

— Да.

— Против твоей воли? — мужчина мгновенно напрягся.

— Что? Что ты сказал? Как ты мог подумать?

— Прости… Не знаю, что на меня нашло… Я не хотел тебя обидеть… Прости...

— Салех… Что происходит? Ты можешь мне объяснить? Я ничего не понимаю... — голос

дрогнул.

— Хабибти…

— Забери меня отсюда… Прошу тебя… Забери, увези хоть куда, — голос прерывали

рыдания. — Только не оставляй меня здесь… Не бросай...

— Не плачь, Шакра… Я поговорю с ним, он не сможет мне отказать.

— Салех… ты же сильный, я знаю… сделай что-нибудь… Пожалуйста...

— Ты только не плачь… Ты и так уже настрадалась… Я что-нибудь придумаю, ты слышишь,

я обязательно что-нибудь придумаю.

— Салех… Ты меня любишь?

— Да… очень.

— Нет, не так… Скажи, что ты меня любишь… Салех… Скажи... Мне надо это слышать, —

шептала она сквозь слезы.

— Хабибти… Милая… Я очень тебя люблю… Очень… Верь мне... — но, громко рыдая, она уже

не слышала ничего.

* * *

Вечером Салех попытался поговорить с Фалахом, но перед ним уже был не брат, а эмир

Хафрака, и разговора не получилось. Мужчина жестко осадил его, сказав, что не

собирается ни с кем обсуждать свою личную жизнь. А Салеху посоветовал заняться более

важными делами — делами государства, которые входили в круг его обязанностей и

требовали его непосредственного участия, а не терять время на всякие глупости...

К завершению этого бесконечного дня, когда служанка вошла в комнату к Шакре с

подносом, она нашла обед, который приносила девушке еще днем, нетронутым. Поднос так

и стоял на столе, на том же самом месте, где его оставили. Главная фаворитка сидела

на полу в углу, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом. В ее практике такое

было в первый раз: чтобы самая любимая женщина великого эмира сидела в углу и

оплакивала свое положение. Она отлично знала, что для многих женщин в халифате

поселиться в этой комнате было пределом мечтаний.

— Сайидати (араб. госпожа), — обратилась она к Шакре, — нельзя сидеть голодной весь

день. Вам нужно обязательно поесть. Я принесла вам ужин. Попробуйте, вам понравится.

— Спасибо. Оставь на столе. Я потом поем, — несмотря на рыдания, душившие ее,

постаралась ответить спокойно… Это ее личная жизнь; обсуждать ее, откровенничать или

впускать в нее кого-то она не собиралась.

— Я же вижу, что вы не

не останется, а ваша нежная белая кожа потеряет свой блеск, станет тусклой и сухой,

и повелитель разлюбит вас.

Вероятно, честь, которой она удостоилась, переселившись этажом выше, предполагала и

прислугу рангом выше, чем та, что была внизу, — грустно усмехнулась она. Раньше она

не видела ее, но единственное, о чем сейчас мечтала, — только чтобы ее оставили в

покое, одну, и не дергали, хотя бы сегодня… а лучше навсегда… Навсегда… В сердце

больно кольнуло… Наивная, теперь об этом можно и не мечтать: ни покоя, ни

спокойствия, ни уединения… Лишившись всего, у нее оставалось хотя бы тело и надежда,

а теперь не осталось ничего… Но в глубине души каждую минуту, каждую секунду ждала…

верила и ждала… что Салех не бросит ее одну, что он найдет способ вызволить ее из

рук брата.

— Хорошо, я поем… только позже. А ты иди, — произнесла она настойчивее. Ее

раздражало все. Возможно, очень скоро заявится ее господин, будь он неладен… Эта

мысль приводила ее в ступор, от страха дрожали руки, и похолодело в груди. Ей нужно

было мысленно подготовиться к встрече, а сдаваться без боя она не собиралась.

— Я здесь приберу немного, чтобы вам приятно было коротать вечер одной, — вся

комната была усеяна диванными подушками. — А то все на полу валяется, и комната

смотрится совсем неуютной.

— Почему одной? — вырвалось неосознанно.

— Сайидати… Сегодня же четверг, а с четверга на пятницу повелитель ночует только со

своей женой, — удивилась служанка. — Вы не знали об этом?

Нет, она не знала этого. Не знала и того, что у него есть жена. Она вообще ничего не

знала. Ни о правителе. Ни о его семье. Ни о Хафраке вообще. Потому что все долгие

дни своего вынужденного заточения просидела в своей комнате одна и почти ни с кем не

общалась. Только с молчаливой служанкой, скорее присматривающей и наблюдавшей за

ней, чем открытой к общению. И с Махой, которая ежедневно посещала ее и проводила

лечебные процедуры и которая на деле оказалась — о ужас! — главной хранительницей

гарема эмира, о чем она, к своему стыду, и не догадывалась. Даже о Салехе, как

оказалось, девушка не знала практически ничего.

Новость о том, что ее мучитель не придет сегодня, конечно, не могла не радовать, и

стресс немного отпустил ее. Слезы высохли, сразу поднялось настроение, служанка

перестала раздражать, даже появился аппетит и захотелось есть.

— У повелителя есть жена?

— Да, шейха Аль-Ануд, она живет в своих покоях в другом крыле дворца.

— А в другие дни с кем он ночует?

— В его гареме живут самые красивые женщины со всего света.

— И много их? — с сожалением спросила Шакра.

— Да… очень много… — с придыханием ответила служанка.

— И он со всеми с ними спит? — возмутилась она.

— Шейх Фалах — очень горячий мужчина, — зарделась девушка, — иногда даже нескольких

приглашает в свою спальню, — и стыдливо опустила глаза.

— А дети у них есть?

— У кого? У наложниц?

— Нет… у эмира и его жены.

— К сожалению, за три года жизни с ним она не принесла ему наследника… Все об этом

говорят… Даже поговаривают, что, возможно, она бездетная… О Аллах, помоги им… —

подняла к небу глаза словоохотливая девушка.

— А что ты скажешь о наследном принце… какой он? — При воспоминании о нем в сердце

больно кольнуло… Она так скучала по нему, по его заботливым рукам… голосу, который

брал за душу… нежностям, которые он шептал прямо в ухо, мягко целуя мочку…

— О-о… сайидати… принц Салех — всеобщий любимец… Хотя они внешне очень похожи со

своим братом, но характеры у них совершенно разные… — Понизив голос на два тона и

оглядевшись вокруг, добавила: — Шейх Фалах очень строгий, а его брат — мягкий и

добрый… так все люди говорят…

Шакра была готова подписаться под каждым словом: ее любимый Салех действительно

очень мягкий и добрый, а этого кровожадного эмира еще предстоит узнать, хотя и так

ясно, что он не просто строгий — он зверь...

— Как тебя зовут? — Было интересно ее слушать. В последний раз Шакра так свободно и

легко общалась только с Нуран, когда еще жила в Маруре… как же давно это было… как

будто и не было никогда.

— Захва, — ответила просто.

— А меня Шакра, — улыбнулась девушка. — Можешь так и называть.

Ночью девушка вздрагивала от каждого шороха, боялась, что он может ввалиться,

несмотря ни на что… Очень сомнительно, что этого варвара может остановить какой-то

день недели, если он надумает прийти, но ее опасения оказались напрасными: ночью так

никто и не побеспокоил ее.

Утром служанки принесли еды, воды, помогли умыться, переодеться в чистую джалабию,

которую принесли с собой… Шакра находилась в состоянии оцепенения, как будто все

происходило не с ней, и потому безропотно позволяла служанкам делать с собой все,

что они считали нужным. Салеха не было со вчерашнего дня, и вестей от него тоже не

было…

В обед повторилось почти то же самое. Время как будто остановилось. Все замерло.

Никого… Салех так и не появился, но она не переставала его ждать. Даже кровожадный

повелитель куда-то пропал, как будто в воду канул. Наверное, это был какой-то

изощренный метод усмирять непокорных, известный только ему одному… и, судя по ее

состоянию, ему это удалось… Бессонная ночь и неопределенность не прошли даром: нервы

на пределе, голова как будто зажата в тиски, страхи и беспокойство все нарастали.

Бесконечное ожидание, вздрагивания от каждого звука мучили и давили на психику.

Закрытое пространство пугало и душило, как будто чья-то железная рука сдавила горло,

не давая дышать… Силы были на пределе... Возможно, точно так же осужденный на

смертную казнь сходит с ума в своей камере в ожидании последнего часа... Солнце

клонилось к закату, теплый вечер мягко проникал в комнату, медленно погружая ее во

мрак. Гнетущую тишину нарушали только ее рваное дыхание и монотонный стук сердца...

Терпеть больше не было сил… и, подскочив к двери, она стала усиленно по ней

колотить:

— Откройте дверь… Немедленно откройте дверь! — громко кричала она. За дверью

предсказуемо стояла тишина.

— Я требую… Сейчас же откройте дверь… Вы слышите? — снова и снова кричала она, но за

дверью все еще было тихо…

— Пожалуйста… Выпустите меня отсюда! — просила она уже через некоторое время, голос

стал тише, удары глуше… Внешний мир все так же оставался глух к ее мольбам о помощи.

— Умоляю… Кто-нибудь… Услышьте

едва касаясь двери покрасневшими, горящими от боли кулаками… но все было напрасно,

никто не отзывался извне... Никто ее не слышал, а может быть, просто не хотел. Она

уже совсем отчаялась, когда в замке вдруг щелкнул ключ. От неожиданности девушка

мгновенно замерла и затаила дыхание... Дверь распахнулась нараспашку. В проеме

появился высокий мужчина и уверенно шагнул внутрь…

— Аюни… — голос показался знакомым. — Ты сегодня явно не в духе…

В полумраке комнаты она узнала вчерашнего «властелина мира», которого встретила в

холле. На смуглом лице, сливающемся с темнотой, ярко выделялись черные блестящие

глаза… Если он хотел ее удивить, то ему явно это удалось. В дверь негромко

постучали, в комнату вошла служанка с горящей лучиной в небольшом сосуде и умелыми

движениями зажгла все керосиновые лампы, установленные вдоль стен на специальных

подставках, и молча вышла.

Наконец при ярком свете Шакре удалось хорошенько его разглядеть. Теперь понятно,

почему его лицо показалось знакомым: они действительно

очень похожи с Салехом… ну конечно… как она сразу не догадалась... это и есть

легендарный эмир Хафрака — шейх Фалах. Только, в отличие от Салеха, это был не

восторженный юнец, готовый на подвиги ради нее, а сформировавшийся тридцатилетний

мужчина, в полной мере осознающий свою значимость и уверенный в себе. Он явно

наслаждался произведенным эффектом и слишком уж откровенно разглядывал ее. Девушка

не хотела провоцировать мужчину и предусмотрительно отошла подальше, вглубь комнаты.

— Шакра… Так ведь тебя зовут... Мы не успели познакомиться вчера. Ты так

стремительно сбежала, что не оставила мне ни единого шанса догнать тебя, — улыбнулся

он. — Можешь просто называть меня Фалах.

Злобно поджав губы, она молча ненавидела его настолько, насколько была способна ее

юная душа, и если бы взглядом можно было убить, то он бы уже испустил дух. Только бы

не сорваться и не расцарапать лицо… Довел ее до нервного срыва, а теперь

наслаждается своей победой, дикарь…

— Что ты молчишь? Я же вижу, что ты много чего хочешь мне сказать… — усмехнулся он.

— Откуда тебе знать? — зло буркнула она.

— У тебя на лице все написано… Не бойся… Говори. — Он неторопливо приближался.

Пылая праведным гневом, она стояла в центре комнаты и, гордо подняв голову, смотрела

ему прямо в лицо. Большие голубые глаза, в которых отражалось пламя от лампы,

казалось, горели огнем ненависти, направленным к нему. Пухлые чувственные губы,

созданные для страстных поцелуев, были нервно поджаты. Русые волосы собраны в

большой пучок сзади и немного растрепаны. Красная шелковая джалабия с золотыми

вставками смотрелась роскошно, подчеркивала небольшую точеную грудь, мягко струилась

по стройному телу, оставляя простор для фантазии и придавая свежести ее бледной

коже. Девушка выглядела как фурия, готовая защищаться любыми средствами, и была

чертовски сексуальна… а шкура тигра, на которой она стояла, делала ее похожей на

мифический образ девы-воительницы и дополняла всю картину.

Никогда не позволяющий никому даже намека на неподчинение, в глубине души Фалах

всегда любил дерзких, своенравных женщин, умеющих дать отпор. Это возбуждало его,

будило в нем первобытные мужские инстинкты, подогревало желание покорить ее,

подчинить своей воле... Вот и сейчас, провоцируя и наблюдая за ней, он ощущал,

сколько необузданной, дикой страсти скрывается в этом хрупком, стройном теле под

маской высокомерия и недоступности, и отчетливо почувствовал, как его мужское начало

мгновенно реагирует на нее, вызывая в нем самые откровенные, безумные желания. Ему

стоило огромных усилий держать себя в руках, чтобы не сорвать с нее одежду и не

взять ее грубо, жестко, прямо тут же, на тигровой шкуре, на полу… Он едва заметно

улыбнулся своим мыслям.

— Почему ты запер меня здесь? Чего тебе нужно? — ее голос дрожал от напряжения.

— Тебя, — невозмутимо ответил он, как будто покупал в мясной лавке кусок говядины.

— Что значит «тебя»? Ты считаешь, что можешь присвоить все, что захочешь?

— До сегодняшнего дня у меня не было повода усомниться в этом.

— Но я не вещь, чтобы меня присваивали, и не твоя собственность… Отпусти меня… Дай

мне уйти! — потребовала она, хотя знала, что рисковала, позволяя себе говорить с ним

в таком тоне и тем более требуя чего-то.

— Этого я тебе не обещаю, — ответил спокойно. — Привык получать то, что хочу.

— А желания других тебя, конечно, мало волнуют. Зачем? Если непокорных можно ломать

и насиловать… Тебе, наверное, доставляет удовольствие причинять боль… — шла по

острию ножа, но терять все равно было нечего.

— Запомни: я не беру силой то, что и так принадлежит мне. Ты сама все отдашь…

— И не надейся… Ничего ты от меня не получишь. Я не игрушка для твоих плотских утех.

— Неважно… Ты уже моя, и чем быстрее ты поймешь это и смиришься с этим, тем легче

тебе будет жить.

— Ну уж нет… И не рассчитывай, что я буду безропотно тебе подчиняться…

— У тебя нет выхода, — улыбнулся он, подойдя к ней... и тут же взял ее за руку. От

резкой боли она вздрогнула, раздался глухой стон… Он осторожно осмотрел ее ладонь

(она заметно покраснела и слегка припухла от ударов в дверь), девушка попыталась

сжать ее в кулак и выдернуть, но он не дал ей это сделать… и, не сводя с нее цепких

глаз, медленно поднес ее ладонь к губам.

— Выход есть всегда, — отпарировала она, гордо подняв голову.

— Но не в твоем случае… Ты в моих руках, а я не говорил, что собираюсь отпустить

тебя.

— Упиваешься своей властью и вседозволенностью?

— Не без этого… — его самодовольная улыбка раздражала, вызывая непреодолимое желание

стереть ее с его ненавистного лица.

— Сволочь… ненавижу тебя и всегда буду ненавидеть! — прошипела негромко. Мужчина

только хмыкнул, продолжая сверлить ее взглядом. — Тебе не завладеть моей душой.

— Плевать… Я не дьявол, не коллекционирую людские души…

— А чего тебе нужно?

— Всего лишь тело… Твое соблазнительное, сексуальное тело.

— У тебя уже есть целая коллекция роскошных тел. Зачем тебе я?

— Ты будешь главным бриллиантом в моей коллекции. — Резко развернув, он прижал ее

спиной к себе и стал жадно целовать шею, больно сжав ее грудь.

— Ты будешь разочарован… Немного удовольствия от тела, которое не отзовется на твою

похоть.

— Уверена?

— Вполне. Я не доставлю тебе этой радости, — зло прошипела она, пытаясь вырваться.

— Мне? Хм… — хмыкнул он, улыбаясь. — Мы с тобой будем вместе утопать в похоти,

удовлетворяя самые извращенные фантазии друг друга. — Его рука плавно переместилась

на живот и спустилась ниже. — И можешь мне поверить, тебе понравится… Ты даже будешь

просить меня еще и еще... — шептал

промежность, крепко зажал ее, заставив девушку взвизгнуть...

— Дикарь… Варвар… Зверь… — она стала яростно отбиваться.

— Можешь не продолжать… Не утруждай себя, — прошептал он, целуя в ухо, и рукой

накрыл ей рот, заставив замолчать. — Аюни… Я гораздо хуже, чем ты думаешь, но от

этого не становлюсь менее привлекательным для женщин. Поверь мне, и ты меня

полюбишь, когда придет твое время. — И, напоследок еще раз поцеловав ее в шею,

нехотя убрал от нее свои руки и, глубоко вздохнув, добавил: — Все у нас с тобой

будет, но не сегодня… Позже… Не будем торопить события и нарушать традиции.

— И не надейся… Сволочь…

— Девичьи уста созданы Всевышним для страстных поцелуев и чувственных ласк, —

ответил он вполне спокойно. — А не для того, чтобы произносить такие грубые

ругательства…

— А мне все равно, нравится тебе это или нет. Я к тебе не навязывалась.

— Ты женщина, и это тебя совсем не красит.

— Решил почитать нравоучения? Только зря стараешься, тебе меня не приручить.

— Нет... Только предупредить, что привык к беспрекословному подчинению, а за любое

непослушание буду строго наказывать. Надеюсь, я понятно выражаюсь? — И, оставив в

одиночестве девушку с упрямо поджатыми губами и сверкающими гневом глазами,

удовлетворенно кивнув, мужчина вышел из комнаты.

Глава 3

На следующий день в комнате Шакры с самого утра началось оживление. Стоило только

умыться и позавтракать, как ее посетила Маха со швеей и ее помощницами. С девушки

сняли мерки, и началось долгое и нудное обсуждение гардероба для новой пассии

правителя, который предстояло пошить в самые кратчайшие сроки. Обсуждали модели

платьев, цвета, выбор тканей, аксессуаров. Специально приглашенный придворный ювелир

предложил богатый выбор эскизов, по которым девушка могла заказать для себя

ювелирные изделия, и помог ей определиться с выбором. Все были возбуждены до предела

в ожидании чего-то нового; в воздухе витала атмосфера праздника… Сегодня эмир

Хафрака собирался навестить свою новую фаворитку и провести с ней первую ночь. Тем

более что так совпало (а может быть, вовсе и не совпало, а было специально выбрано),

что по исламскому календарю этот день был одним из самых благоприятных дней в году

для заключения союзов между мужчиной и женщиной… Браки, скрепленные в этот день,

считались самыми крепкими и счастливыми.

Шакра пребывала как во сне. Люди приходили, о чем-то говорили, что-то решали и

уходили. Она, как зомби, покорно выполняла все, что от нее требовалось, не отводя

глаз от двери в ожидании Салеха, но его все не было… ни одной весточки, ни одного

слова с того самого дня. Может, он уже разлюбил ее… Может, она ему больше не нужна…

Не хочет видеть ее больше. Может, зря она ждет, и он уже никогда не придет к ней… А

может быть, с ним что-то случилось, и он нуждается в помощи… Если бы только знать,

что с ним все в порядке, она бы мысленно отпустила его и ни в чем бы не упрекнула.

Пусть разлюбил, зато живой… Доведенная до отчаяния, она мечтала только о том, чтобы

проснуться и чтобы ничего этого не было в ее жизни, а весь этот ужас оказался

кошмарным сном...

Во второй половине дня ее повели в хамам, и несколько самых искусных и опытных

рабынь взялись за подготовку Шакры к первой ночи любви с повелителем. Распарили и

очистили кожу девушки скрабами, избавили от всей растительности на теле и после

бодрящего тонизирующего массажа покрыли нежную, гладкую кожу ароматизированными

маслами… сделали маникюр и педикюр. Нанесли рисунки из хны на руки, и

раскрасневшуюся, благоухающую и посвежевшую девушку накрыли простынкой и оставили

перевести дыхание.

— Сайидати… как же вам повезло! — без умолку трещали служанки. — Союз, скрепленный

сегодня, в такой благословенный небесами день, — он самый крепкий, самый надежный,

полный любви и счастья, и никогда не распадется, потому что Всевышний специально

отправляет ангелов на землю, чтобы они оберегали и защищали эти союзы, скрепленные в

этот день. А связать свою судьбу с самим эмиром Хафрака и знать, что союз никогда не

распадется, — что может быть для женщины желаннее, чем это…

Это пугающее «никогда не распадется», с придыханием мусолившееся служанками, рвало

душу и резало слух. Шакре было больно даже слышать об этом. Провести с ненавистным

эмиром всю жизнь — даже мысли об этом ранили сильнее, чем удар ножа… Ее одели в

роскошное кораллового цвета платье с золотой вышивкой и россыпью мельчайших жемчужин

на груди.

Широкие рукава слегка приоткрывали изящные запястья девушки, а развевающийся

воздушный подол мягкими волнами струился до пола и легким шлейфом тянулся следом.

Тонкую талию затянули в вышитый золотом бархатный пояс цвета аквамарин. Для платья

использовали отрез тончайшего шелка изысканного кораллового цвета, аналогов которому

еще не было в халифате; он хранился в сундуке под большим замком в ожидании особого

случая и был завезен из Китая вместе с сотнями метров других тканей специально для

королевской семьи Хафрака.

Весь день главная придворная швея со своими помощницами, не прерываясь ни на минуту,

работали не покладая рук, чтобы к вечеру платье было готово, и, к счастью, им это

удалось. На ноги девушка надела мягкие туфли из овечьей кожи с заостренным носиком

по местной моде, которые ей презентовал придворный обувщик. Украшений не было

совсем, и это было частью традиции. Предполагалось, что ювелирные украшения

повелитель сам преподнесет своей новоявленной избраннице в качестве подарка. В

довершение ко всему волосы, уложенные в высокий пучок, покрыли шелковой шалью цвета

аквамарин и чалмой намотали на голову. По старой традиции Хафрака, которой уже

многие сотни лет, наложница повелителя в свою первую ночь любви должна снять с

головы платок и, склонив голову, опустить его под ноги своего повелителя, а следом и

сама опуститься на пол перед ним в знак покорности и подчинения своему мужчине и

признания его своим господином и хозяином….

Когда все приготовления уже были завершены и любовное гнездышко готово для ночи

любви, оставалось только дождаться приказа и подавать ужин на стол. Все вышли из

комнаты, оставив наконец измученную и отчаявшуюся девушку одну. Шакра сидела в

кресле, прижав к себе ноги и обхватив их руками, не беспокоясь о том, что платье

может помяться, прическа — растрепаться, а шаль — соскользнуть с головы... В

состоянии полной прострации, уже не надеясь ни на что и не ожидая ничего хорошего

впереди. А очень скоро, когда ненавистный эмир войдет к ней, ее

размеров этой комнаты и перестанет иметь для нее хоть какую-то ценность, потому что

она уже не будет принадлежать себе, а всецело будет зависеть от прихотей этого

человека… хорошо бы, если человека…

Когда в открытое окно влетело что-то тяжелое и упало в центре комнаты, она несколько

минут невидящим взглядом смотрела на предмет, пытаясь собраться с мыслями и понять,

что это может быть. Это был небольшой камешек, завернутый в клочок бумаги и,

возможно, не случайно залетевший в окно. Вдруг сердце дрогнуло и громко застучало;

она еще и сама не понимала отчего, но, мгновенно вскочив с кресла и схватив его,

дрожащими, непослушными руками быстро развернула.

«Хабибти (араб. любимая). Выгляни в окно. Люблю тебя. Салех»

Невидящими глазами, полными слез, снова и снова девушка перечитывала записку, не

веря собственным глазам, и, глотая слезы, кинулась к окну. Внизу и правда стоял

Салех, напряженно всматриваясь в ее окна, пока наконец не увидел ее очертания сквозь

тяжелую штору. Спустя мгновение их взгляды встретились. Слезы застилали глаза,

размывая черты дорогого сердцу лица. Неужели это правда? Неужели не мираж, не

видение, не плод больного воображения? Когда казалось, что все кончено, когда уже

смирилась со своей незавидной участью, — и вдруг эта коротенькая записка, всего

несколько незамысловатых слов вернули ее к жизни… Он здесь, он пришел за ней, он все

еще любит ее, он не опустил рук, не испугался гнева правителя, не отказался от

борьбы за нее… за них… за их будущее. Окна выходили в сад, где в это время суток

бывало безлюдно и довольно темно. Стараясь не привлекать случайного внимания, он

молча подавал знак спуститься из окна.

Времени на размышления не оставалось совсем, и, стараясь не потерять ни секунды,

Шакра стала хаотично носиться по комнате в поисках веревки или чего-то еще, чтобы

спуститься со второго этажа. Не придумав ничего лучше, она стянула шелковые простыни

с ложа любви, так тщательно продуманного и подготовленного прислугой под чутким

руководством Махи, и, связав их друг с другом, привязала один конец к ножке кровати,

а второй сбросила в окно… Платье мешало передвигаться, то и дело ноги цеплялись за

шлейф и путались в подоле, заставляя спотыкаться на ровном месте. Как же она мечтала

избавиться от него, но самостоятельно, без чьей-либо помощи, сделать это было

сложно, да и времени уже не оставалось совсем. Задрав подол как можно выше, намотала

его на руку и взобралась на подоконник, но в последнюю секунду остановилась и

оглянулась назад… Скользнула взглядом по роскошному интерьеру огромной комнаты: по

большой кровати с балдахином, немного раскуроченной ею, с кучей мягких подушек,

шелковым бельем и нежнейшим покрывалом из верблюжьей шерсти; по белоснежному ковру

на полу и тигровой шкуре; по мягкому дивану с креслами, по дорогим зеркалам в

золоченых рамах, изящным вазам из оникса — и негромко произнесла:

— Нет, Фалах, я ни за что не смирюсь с участью бесправной рабыни, которую ты мне

уготовил, и никогда не склоню перед тобой головы. Как видишь, не все в этом мире в

твоей власти и зависит от твоих желаний. Я победила, а ты проиграл. — И, стянув с

головы шаль, она без сожаления бросила ее на пол. — Прощай...

Аккуратно, чтобы не зацепиться платьем за подоконник, стала осторожно спускаться, а

внизу, взобравшись на большой пень, вероятно припасенный заранее, Салех поймал ее за

ноги и, крепко удерживая, помог ей справиться с широким платьем и спуститься. Когда

наконец он принял любимую женщину на руки, то, не справившись с чувствами, схватив

ее в охапку, несколько долгих минут мужчина страстно целовал ее.

— Хабибти… — шептал он ей в губы. — Как же я скучал по тебе… Хабибти…

— Я думала, что ты разлюбил меня… что ты уже не придешь! — прижималась к нему

взволнованная девушка.

— Прости… Я не мог раньше… Очень тебя люблю…

— Я тоже тебя люблю… Очень...

Взявшись за руки, молодые побежали в сторону сада, где недалеко от калитки их

дожидались лошади. В спешке он достал из дорожного мешка бедуинский плащ, набросил

на нее и помог взобраться в седло… а потом вскочил на свою лошадь, и вдвоем они

поскакали в сторону дворцовых ворот. Погода стояла теплая, спокойная — ни ветра, ни

пыли. При свете яркой луны, пришпорив лошадей и не сбавляя скорости, они неслись по

безмолвной пустыне, избегая караванных трактов, опасаясь погони и в стремлении уйти

как можно дальше.

Под самое утро, когда все еще было темно и солнце не успело появиться на горизонте,

когда уже чувствовалась утренняя свежесть и едва заметное пробуждение природы,

всадники оказались возле небольшой заброшенной фермы, состоявшей из нескольких

небольших полуразрушенных строений, почти засыпанных песком. Решили остановиться и

передохнуть. Лошади устали от долгой скачки и громко ржали, отказываясь идти.

Привязав их к стволу высохшего дерева, Салех помог девушке спешиться и, не выпуская

из крепких рук, стал покрывать ее лицо поцелуями…

— Хабибти… наконец-то я держу тебя в своих руках…

— Салех… Милый… Я так тебя люблю... Я ждала тебя днем и ночью... тебя не было

столько дней… Я думала, что ты меня больше не любишь, что отказался от меня…

— Мне запретили покидать свою резиденцию, я не мог прийти к тебе. А сегодня мне

удалось тайком бежать. Я так скучал по тебе… Хабибти… — Крепко прижимая ее к себе,

горячими жадными губами он целовал ее губы, глаза, шею... Свободной рукой водил по

ее волосам, плечам, спине… Обняв любимого за шею и всем телом прижимаясь к нему,

девушка стала сама целовать его — неумело, смущенно, но страстно, безоглядно, жарко…

Его рука плавно перешла на бедра; сжав ее упругую ягодицу, он рывком притянул ее к

своему возбужденному члену, который тут же уперся в живот девушки. Из груди ее

вырвался громкий вздох… Запрокинул ее голову назад и с хрипом, в каком-то диком

угаре впился ей в шею, то ли целуя, то ли кусая ее… Горячие губы плавно

переместились на плечи, оставляя за собой влажный след, на упругие груди,

напряженные соски которых соблазнительно выпирали сквозь тонкий шелк… спустились

ниже… Прижался лицом к ее мягкому животу и опустился ниже… Руки крепко обвили

стройные бедра и сомкнулись за спиной... Она почувствовала сквозь нежную ткань жар

его упругих губ на самом сокровенном месте.

— Ты сводишь меня с ума… Хабибти, — шептал он страстно. — Хабибти… хочу тебя… хочу

всю… до последнего вздоха… последней капли…

Закрыв от наслаждения глаза, она полностью отдавалась этим новым и приятным для

ощущениям, захлестнувшим ее с головой… чувствуя, как внизу живота появилось странное

тепло, неторопливо разрастаясь и сладко пульсируя, растекаясь по всему телу.

— Мы с тобой снова одни среди диких песков Аравии… Как будто одни на всем свете…

Наверное, это пустыня оказывает на нас магическое воздействие, — прошептала она,

слушая его хриплое дыхание и учащенный стук сердца…

Чувствуя нарастающее возбуждение, тяжело дыша, из последних сил Салех заставил себя

отстраниться от нее. Если бы только она не была невинна, то взял бы ее, горячую,

прямо здесь, на песке, во всех позах, чтобы стонала, визжала от наслаждения и

удовольствия, но тронуть не посмел… нет никаких условий — ни переодеться, ни

искупаться, да и после секса она не сможет сидеть верхом: нежная, израненная плоть

не выдержит седла и многочасовой изнурительной скачки…

Молча постелив на песке широкий плащ, он опустился на него и сквозь сжатые зубы

процедил:

— Иди ко мне… Нам нужно отдохнуть немного.

Острые сухие колючки цеплялись за подол платья, расцарапав нежный шелк. Задрав его

как можно выше и оголив свои стройные ноги, Шакра решительно шагнула к Салеху, так и

не поняв причину резкой смены его настроения. Вид голых девичьих ног чуть не свел

его с ума. Обняв ее за колени и больно их сжав так, что девушка невольно вскрикнула,

он уткнулся лбом в нежную кожу и едва слышно прохрипел:

— Прикройся. — И грубо дернул за подол… — Ложись, поспи немного, уже почти утро,

через час отправляемся дальше. — Протянув руки, он рывком уложил

ее рядом с собой.

— А куда мы направляемся? — Девушка спиной прижалась к нему, чувствуя жар его тела,

и устроила голову на его руке. Свободную руку он положил на нее и, слегка поглаживая

ее груди, жадными губами впился ей в плечо.

— В Дунияс… Это восточная провинция Хафрака… Там живет мой дядя, мы направляемся к

нему. Я знаю, он не побоится гнева Фалаха и приютит нас… а потом посмотрим… мы можем

с тобой уехать куда-нибудь… в Ирак, например… или в Кувейт…

— А далеко этот Дунияс находится?

— Четыре дня пути. А мы с тобой на лошадях и без груза... думаю, и того быстрей.

— Мне все равно… лишь бы с тобой…

— Главное, чтобы погода не испортилась.

— Я так счастлива… мне даже не верится, что мы смогли сбежать.

— Поспи, отдохни хоть немного, через час я разбужу тебя… — и он внимательно

огляделся вокруг, старательно прислушиваясь к звукам природы, но ничто не

насторожило его чуткий слух. Лошади паслись рядом, обгладывая полусухие кустарники,

кругом стояла девственная тишина…

* * *

Первой тревогу из-за исчезновения главной наложницы эмира подняла Маха. Она не

доверяла ей, считая, что та только создавала видимость, что смирилась со своей

участью, а на деле придумывала планы побега. Ей и так уже досталось от шейхи Фатмы

за то, что поселила ее в гареме, и от Салеха за то, что потерял ее… А если эта

девица, не дай Аллах, еще что-нибудь выкинет, то ей придется отвечать уже перед

самим эмиром, тогда она не даст и гроша за свою голову… Поэтому Маха все время

присматривала за девушкой.

На душе у женщины весь день было неспокойно. Она предчувствовала что-то неладное, и

потому минут через пятнадцать после того как ушла прислуга, оставив ее дожидаться

повелителя, она вошла в комнату… и, мгновенно оценив ситуацию, похолодела от ужаса.

О Аллах, как чувствовала… как чувствовала, что эта хариба (араб. чужестранка)

доставит нам еще немало хлопот. Не теряя самообладания и ни секунды драгоценного

времени, она сразу позвала охрану, и начались поиски беглянки.

Фалах открыл средних размеров коробочку, обитую красным бархатом, с золотой эмблемой

в виде скрещенных сабель в верхнем левом углу... и перед тем как войти к Шакре, еще

раз взглянул на ювелирный комплект, аккуратно уложенный на бархатной подушечке на

дне коробки. Это был его личный выбор; он не сомневался, что элегантное золотое

колье с сережками в виде капель с голубыми сапфирами идеально подойдут к ее

неотразимым глазам, подчеркнув их голубизну и красоту.

Он вертел в руках колье, когда постучали в дверь:

— Мой господин. — Саттам был чем-то обеспокоен, Фалах это сразу заметил: он

чувствовал людей и их эмоциональное состояние, как зверь на охоте. — Шакра бежала.

— Как бежала? — мгновенно отреагировал мужчина, еще не до конца осознав, что

произошло.

— Через окно своей комнаты. Внизу ее уже дожидались, это были мужские следы, —

сказал он напряженно, опустив глаза, зная, что эта новость вызовет страшный гнев его

господина.

Ладони сжались в кулаки. Но он безупречно владел собой — сказывался многолетний опыт

правления Хафраком железной рукой. Холодное, бесстрастное лицо, еще минуту назад

расслабленное и спокойное, уже ничего не выражало, кроме ледяного спокойствия. И

только черные пронзительные глаза, казалось, стали еще темнее и смотрели с угрозой.

Это был уже не Фалах, который собирался провести ночь любви со своей новой пассией и

был в прекрасном расположении духа, а жесткий и властный эмир, привыкший к

покорности и подчинению, не умеющий проигрывать или отступать.

— Скорее всего, поблизости их дожидались лошади, на которых они могли покинуть

дворец, — продолжил помощник… но Саттам слишком долго служил эмиру и знал, что за

кажущимся спокойствием в нем сейчас со страшной силой закипает гнев, превращаясь в

огромный кипящий котел и грозясь в любую секунду вырваться наружу. — Сейчас там

работают люди… Я доложу, как только будет известно.

— Хамида ко мне! — скомандовал жестко и, как только за ним закрылась дверь, раскрыл

ладонь и брезгливо швырнул украшение в дальний угол. Несколько поломанных кусков

драгоценного металла, которые еще совсем недавно были дорогим ювелирным изделием, со

звоном брякнулись об стену.

Он и не сомневался, что это Салеха рук дело, но в данный момент его волновал не брат

— с ним он отдельно разберется… Эта строптивая девица не давала ему покоя, ее нужно

найти, чего бы это ни стоило… Даже если для этого придется перебрать всю пустыню

песчинку за песчинкой, это его не остановит. Он не собирался прощать ей такого

откровенного вызова; ее найдут и вернут. Она отработает за то, что сделала…

отработает сполна и еще тысячу раз пожалеет о том, что сделала...

Салех проснулся от резкого визга и громкого конского ржания... он и не заметил, как

заснул. Хотел вскочить, но не смог: его крепко удерживали за руки и за ноги,

придавив к песку, а группа вооруженных всадников кружилась вокруг. Перед ним стоял

мрачный и хмурый Хамид и молча смотрел

брыкающуюся Шакру и под ее громкий визг грубо оттащили в сторону…

— Салех… Салех… Отпустите меня… Отпустите… Салех! — отчаянно кричала она.

Салех попытался вырваться, схватиться за саблю, висевшую на поясе, но двое крепких

воинов скрутили его и удерживали с двух сторон.

— Что это значит? Уберите от меня руки! — приказал он жестко, перестав

сопротивляться. — Забыли, кто перед вами?

— Салех, это приказ повелителя, — спокойно произнес немногословный Хамид. — Я должен

доставить вас во дворец.

Шакра все еще брыкалась, билась ногами и громко вопила:

— Я туда не вернусь… Отпустите… Салех, помоги мне! — Она не сомневалась в том, что

ее накажут за непослушание, за то, что ослушалась грозного эмира, и не теряла

надежды, что им все-таки удастся спастись.

— Я не стану тебе подчиняться! — грубо рявкнул Салех, впившись глазами в своего

визави. — Забирай своих людей и убирайся отсюда!

— Мои люди здесь ни при чем, и ты это знаешь.

Наследный принц Хафрака хорошо знал, что навряд ли найдется кто-то в халифате, кто

осмелится ослушаться или пойти против решения эмира. Его власть была безграничной, а

авторитет непререкаемым.

— Не трогайте меня… Отпустите… Я все равно не вернусь назад! — отчаянно кричала она

охрипшим, прерывающимся на рыдания голосом. — Я не хочу… не хочу… Нет… Лучше убейте

сразу… Салех… Салех... Отпустите… Пожалуйста…

— Дай нам уйти… Я приказываю… — Его злой взгляд, казалось, мог, как мечом, пронзить

насквозь, но вывести Хамида из себя еще никому не удавалось. Он как мужчина хорошо

понимал Салеха и даже сочувствовал ему, но он воин, привыкший выполнять приказы

своего повелителя и готовый в любую секунду, без раздумий, отдать за него жизнь.

— Это бессмысленно. — Хамид тяжело посмотрел на принца. — Салех... Ты достойный сын

легендарного шейха Фахда и брат шейха Фалаха. В тебе течет кровь твоих знаменитых

предков, которых ты ни разу не осрамил. Я не стану унижать тебя перед своими людьми

и никому не дам это сделать. Соберись. Ты наследный принц Хафрака, сохрани свое

достоинство и сдайся сам… Я тебя не тороплю… — и он повернулся к Шакре. Сидя на

песке, она захлебывалась в рыданиях. Хамид хотел добавить: «Попрощайся со своей

девушкой», — но понял, что в этом случае его слова были бы неуместны, и молча кивнул

своим воинам отпустить принца.

Влюбленных разделяли всего несколько метров, но между ними уже пролегла целая

пропасть, и в слабом свете первых солнечных лучей они жадно смотрели друг на друга,

не отводя взглядов, в отчаянной попытке в последний раз насмотреться, надышаться,

насладиться обществом друг друга, запомнить любимые черты, мгновения счастья и

унести с собой в памяти, прекрасно понимая, что с этой минуты их пути расходятся и

судьба никогда не даст им второго шанса.

Салех добровольно отдал Хамиду свою боевую саблю и позволил себя арестовать. Связав

руки, его посадили на лошадь, поводья которой удерживал в руках один из всадников.

Наброшенный сверху плащ скрывал личность наездника и веревки на его руках, чтобы

избежать ненужных кривотолков и сплетен в народе во время передвижения по городу.

Пытаться успокоить Шакру, взывать к ее благоразумию оказалось бесполезной затеей — у

девушки была истерика. Все еще отчаянно брыкаясь, она не давала посадить себя на

лошадь. Ее быстро завернули в плащ с головой так, что она не могла даже пошевелиться

и издать хотя бы звук, и перекинули через коня Хамида.

Женщина, которая только что появилась в Хафраке, а уже наделала столько шума;

которая заставила говорить о себе, пожалуй, весь народ; которая очаровала двоих

самых влиятельных людей в халифате и, возможно, навсегда рассорила их друг с другом;

женщина, из-за которой брат пошел против брата… Хамид не мог рисковать ею и доверить

кому-нибудь из своих людей. На нем лежала вся ответственность за нее, и потому,

завернутая коконом, она теперь лежала перед ним поперек лошади, привязанная к седлу,

и не издавала ни звука. Перепроверив напоследок веревки и узлы и убедившись, что ее

дыханию ничего не мешает, мужчина вскочил в седло и, еще раз окинув взглядом поле

действий, подал знак своим воинам и пришпорил коня. Солнце медленно поднималось над

горизонтом, неторопливо освещая бескрайние просторы пустыни. Группа всадников

выполнила поставленную перед ними задачу и бодро тронулась в обратный путь.

* * *

Был уже полдень, солнце стояло в зените, когда Хамид со своими людьми проскакали в

малый двор дворца и спешились у входа в здание. Там уже собралась большая

разношерстная толпа, ожидающая возвращения беглянки, которую должны были с позором

вернуть назад, и каждый считал своим долгом плюнуть в нее и заклеймить позором.

Хамид спустил девушку с коня и поставил на ноги. Она неуверенно покачнулась, но он

не дал ей упасть. Почувствовав твердую почву под ногами, она со злостью сорвала с

себя плащ и откинула в сторону. Нервно отбросила с лица растрепанные волосы и, не

обращая ни на что внимания, стала усиленно растирать затекшие руки… Вдруг из-за

спины раздался окрик, заставив ее резко обернуться, и только теперь она заметила

толпу, которая угрожающе обступила ее и громко заверещала…

Все внимание было приковано к белой чужестранке, только поэтому Салеху удалось

остаться незамеченным и в сопровождении нескольких воинов незаметно проникнуть в

здание. А девушке предстояло в начале пройти сквозь строй кровожадной толпы, в

которой преобладали агрессивно настроенные женщины, люто возненавидевшие ее еще с

самого первого упоминания о ней и готовые в любую секунду наброситься и расцарапать

ее красивое лицо.

Хамид не отходил от девушки ни на шаг, чтобы, в случае если придется, встать на

защиту. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, она тронулась

с места. Толпа тут же расступилась перед ней и замолчала. Они разглядывали ее как под

микроскопом, подмечая каждую мелочь, каждую деталь ее изрядно потрепанного вида…

Светлые, непривычного цвета для местных жителей волосы были неприлично растрепаны и

бесстыже выставлены напоказ; платье мало напоминало тот наряд, что был на ней еще

накануне вечером: нежнейший шелк был местами разорван, весь подол в затяжках, в

разрывах и в колючках, жемчужины местами поотпадали, а пояс куда-то пропал —

вероятно, сорвался где-то в дороге.

Приличная женщина никогда не позволит себе выйти на публику в таком виде — так то

приличная, а эта… а эта — грязная шармута, развратница… какая же она женщина...

Кто-то смотрел на нее с неприязнью, кто-то с завистью, кто-то с презрением, но все —

с осуждением… Эта чужестранка посмела ослушаться их великого повелителя и опозорить

его достойное

опустить глаза и горько раскаиваться, она смело встала тут перед добропорядочными

людьми и с вызовом смотрит на них, чем вызвала еще больший гнев у и без того

беснующейся, обозленной толпы.

— Шармута! (Араб. шлюха) — громко раздалось в толпе.

— Нагулялась? — следом отозвался другой голос. — Вы посмотрите на нее, выставила

себя на всеобщее обозрение, бесстыжая, и даже не пытается прикрыться…

— Шлюха! — крикнул кто-то. — Потаскуха… Подстилка… Шармута... — поддержали отовсюду,

и толпа загудела с новой силой.

— Забросать ее камнями! Ей не место в Хафраке! — раздался отчетливый голос среди

общего гула, и, угрожающе приближаясь, толпа поддержала: — Бей ее!

В мгновение ока Хамид шагнул навстречу и, обнажив саблю, злобно зарычал:

— Зарублю каждого, кто тронет ее! — и устрашающе обвел толпу взглядом. Жестом он

остановил своих воинов, почувствовавших угрозу и готовых прийти на помощь.

Еще совсем недавно беснующаяся толпа испуганно притихла и замерла, не решаясь

ослушаться грозного окрика. Все с опаской поглядывали на двухметрового великана с

мрачным лицом и огромными кулаками, сопровождающего беглянку, который вместо того,

чтобы наказать эту чужеродную развратницу и блудницу, так яростно ее защищал. И если

бы не он, то они бы с наслаждением расправились с ней, но под его мрачным взглядом

были вынуждены отступить.

Глава 4

Шакра не знала, сколько дней прошло. Один? Три? Неделя? Время здесь замерло вместе

со свободой — растворилось в этих стенах, в тяжёлом воздухе покоев, куда не долетало

ни звука с улицы, ни дуновения ветра, ни человеческого голоса, который говорил бы с

ней по-доброму. Эмир не пришел ни разу. Ни взгляда, ни слова. Это было страшнее

любого наказания. Страшнее гнева, страшнее криков — эта тишина, плотная и зловещая,

как предгрозовой воздух, в котором уже чувствуется запах молнии, но самой грозы ещё

нет. Она ждала. Она всё время ждала — и не знала чего: прощения или приговора.

А прислуга… Прислуга не молчала. Они приходили, склонялись, будто с сочувствием — и

травили душу. Слово за словом, как яд, медленно, с наслаждением. Сообщали, что казнь

уже решена.

— Говорят, его казнят первым. Обезглавят на рассвете...

— А её — на главной площади. При всём народе. Так велит закон Хафрака за

прелюбодеяние...

— Камнями. Говорят — камнями...

Шакра сидела у стены, обхватив колени руками, и эти слова падали в неё, как капли

кислоты, прожигая насквозь. Она пыталась не слушать — затыкала уши, зажмуривалась,

но слова находили её. Они умели просачиваться сквозь ладони. Камнями. Обезглавят.

Салех. Каждое их слово впивалось в нее, как удар. Каждое оставляло синяк на сердце.

— Таковы законы Хафрака… — шептали они. — Так было всегда.

И она верила. Потому что страх не оставляет места сомнениям. Шакра перестала есть.

Пища застревала в горле, словно сама жизнь отказывалась в ней держаться. Сон не

приходил — только беспокойные, обрывочные видения, в которых она слышала гул толпы,

чувствовала на коже удары, видела, как падает Салех… и просыпалась с криком,

задыхаясь, хватаясь за грудь, будто сердце вот-вот разорвется.

Шаги в коридоре — она вздрагивала и замирала, вся превращаясь в слух: «Это за мной?»

Звон ключей — сердце останавливалось на полуударе. Голоса за дверью — она поджимала

ноги, вжималась в угол, как будто стены могли защитить её, спрятать, поглотить. Она

боялась. До дрожи. До потери разума. Но не столько за себя. Самое страшное было

представить его смерть. Салех. Его глаза. Его голос. Его руки, в которых она однажды

почувствовала себя живой. Он умрет из-за нее. Эта мысль не просто пугала — она

разрывала. Сжигала изнутри, превращая страх в невыносимую вину.

— Нет… — шептала она в пустоту. — Нет, только не он…

И однажды, когда страх стал невыносимым, когда казалось, что еще мгновение — и она

просто сойдет с ума, Маха сказала ей это. Спокойно. Почти буднично.

— Ты можешь спасти его.

Эми даже не сразу поняла смысл этих слов. Они прозвучали как нечто невозможное, как

слабый луч в кромешной тьме.

— Попроси эмира, — продолжила Маха. — Попроси встречи. Умоляй. Торгуйся. Унижайся,

валяйся в ногах, если придется. Нет гарантии, что он согласится… но если ты хочешь

сохранить жизнь любимому — ты обязана попытаться.

Шакра молчала. Внутри нее боролось все — страх перед эмиром, гордость, остатки

достоинства… и любовь. Любовь победила. Она подняла голову. В ее глазах еще была

боль, но сквозь нее уже пробивалось решение — острое, как клинок.

— Передай эмиру... — голос Шакры сорвался, но она сглотнула слезы и закончила: —

Передай, что я молю о встрече. Я приму любой суд, лишь бы он выслушал меня.

Это было сказано тихо. Но в этом шепоте было больше силы, чем в любом крике. И она

ждала. Каждое мгновение ожидания было пыткой, такой же мучительной, как мысли о

казни. Она не знала, что страшнее: отказ… или согласие. И когда ей сказали, что эмир

примет ее, она на мгновение перестала дышать. Надежда вспыхнула в груди —

болезненно, ярко, почти невыносимо. Впереди был разговор, от которого зависела

жизнь. Его жизнь. И, возможно, ее душа.

* * *

Стоя перед ненавистной дверью, Шакра мысленно готовила себя к встрече с эмиром,

своим заклятым врагом. Она была готова пожертвовать всем на свете, только чтобы не

входить в нее, избежать этой проклятой встречи и никогда не видеть его больше, но

выбора у нее не было. Их с Салехом жизни сейчас находятся в его руках и зависят от

его решения. Он единственный, кто сможет спасти ее и любимого от неминуемой смерти…

Пытаясь унять дрожь во всем теле, Шакра глубоко вдохнула и выдохнула, сжала в

кулачки трясущиеся руки и неуверенно шагнула вглубь. Ей впервые с того самого дня,

когда она пришла в себя в хижине старого Мустафы и Нуран, стало по-настоящему

страшно… Леденящий душу страх разлился по всему телу и парализовал рассудок, и лишь

одна мысль пульсировала в воспаленном сознании: «Он должен жить… Он не может

умереть». Страх за жизнь любимого оказался гораздо сильней, чем страх за собственную

жизнь… и заставил ее, забыв о гордости и самолюбии, прийти на поклон к ненавистному

тирану... Опустив глаза, она стояла перед ним, забыв, что еще несколько дней назад

смело смотрела ему в лицо и бесстрашно дерзила, наивно полагая, что это сойдет ей с

рук… а теперь покорно ждала, когда он позволит ей говорить… конечно, если

позволит...

Несколько минут… мучительно долгих минут… а он молчал,

своих черных глаз… И, вальяжно откинувшись на диване, в свободных широких штанах и в

расстегнутой на все пуговицы рубашке, открывающей взору крепкую грудь в черных

завитках волос, он внимательно наблюдал… Он даже не сомневался в том, что она

попросит о встрече… Знал, что сама придет... и ждал. Шесть долгих дней, немного

терпения — и вот она стоит перед ним: бледная, опустив голову, пытаясь справиться с

дрожью в теле… Злость, кипевшая в нем, понемногу остывала, но все еще не давала

покоя. К счастью, он был занят важными делами, иначе обрушил бы на нее весь свой

гнев или еще хуже — свернул бы шею… Но стоило ему увидеть ее, как все в нем

забурлило с новой силой, как будто и не было этих дней, когда он усиленно боролся с

собой, отгоняя от себя мысли о ней… Она волновала его, будила в нем все его мужские

инстинкты, ломала внутренние установки, а желание обладать ею заслонило собой все

остальные чувства и желания... Но наконец его ожидания увенчались успехом… и он ее

уже точно от себя никуда не отпустит...

— Ты просила о встрече, — раздался наконец его обманчиво спокойный голос. — Говори.

Ресницы дрогнули, полный отчаяния взгляд устремился на него… В голове мужчины

промелькнула идиотская мысль, что можно бесконечно смотреть на огонь, воду и в ее

пленяющие красотой глаза… Аюни... Выглядела она безупречно, не без удовольствия

отметил он. Изящное голубое шелковое платье, отражаясь в глазах, подчеркивало их

синеву, от чего они казались глубокими и томными. «Знает, сука, что смотрится

выигрышно в этом цвете… специально подбирала… готовилась… Ну-ну...»

— Салех… Он… Он ни в чем не виноват… Это была моя идея… Это я уговорила его бежать,

— эмоционально заговорила она, но голос дрогнул, и, не сводя с него испуганных глаз,

она замолчала.

— А от меня чего ты хочешь?

— Не трогай его… Прошу тебя… Он не знал, на что шел… просто поддался моим уговорам,

— голос заметно дрожал…

Что? Он не ослышался? Она пришла просить за Салеха? Ее жизни угрожает опасность, а

она просит за кого-то, наплевав на себя? Глаза потемнели от гнева, кисти рук

непроизвольно сжались в кулаки, и, чувствуя, как злость закипает в нем с новой

силой, он встал и медленно направился к ней. Его бронзовая кожа казалась темней на

фоне белой рубашки, борта которой свободно свисали, демонстрируя широкую крепкую

грудь и плоский живот. Она с отчаянием смотрела в его холодное лицо и ждала… ждала с

замиранием сердца… хотя бы слова, хотя бы одобрительного взгляда… Гнетущее молчание

затянулось.

— Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь, пожалуйста… — взмолилась она.

— Он уже взрослый мужчина и должен сам отвечать за свои поступки, — хладнокровно

выдавил он из себя.

— Ты

же тоже был когда-то моложе и тоже, наверное, ошибался… Неужели у тебя нет ни капли

жалости к нему?

— Жалости? Хмм… Жалость разрушает мужчину, делает его трусливым, слабым и

бесхребетным… Поверь мне, это не самые лучшие качества для мужчины.

— Это ты так говоришь… Откуда тебе знать, что думает он? Может, это именно то, что

ему сейчас необходимо.

— Салех — молодой, самодостаточный мужчина со здоровыми амбициями. Как ты не можешь

понять, что, прося за него, ты унижаешь его, принижаешь его достоинство… Он скорее

умрет, чем примет это от тебя.

— Но в чем его вина? Он всего лишь хотел защитить свою любовь, что плохого в этом? —

ком стоял в горле и мешал говорить. — Любой уважающий себя мужчина, окажись на его

месте, поступил бы так же.

— Он пошел против своего повелителя, а это самое тяжкое преступление, равносильно

измене.

— Неужели в угоду своим амбициям и гордыне ты готов пожертвовать братом? Ты же

можешь поступиться ими… хотя бы раз… ради спасения его жизни… Это же твой брат...

— Салех знал, на что шел… и хватит об этом! — жестко отпарировал он, давая понять,

что разговор окончен…

Нет… не разговоры ему были нужны, тем более о другом мужчине… даже если этот мужчина

родной брат… тем более, что брат. Ему была нужна она… вся… из плоти и крови...

Слегка раскрасневшаяся от эмоций, бурливших в ней, полная негодования и гнева,

отчего ее пронзительные глаза наполнялись страстью, а чувственное тело излучало жар

и, подобно магниту, тянуло к себе, вызывая в нем плотские желания. Все внутри

фонтанировало и клокотало, реагировало на каждый ее вздох, взгляд, движение… Рука

тянулась к шейле, которая была аккуратно повязана вокруг головы и под которой

отчетливо просматривался высокий пучок собранных на затылке волос, чтобы сорвать ее

к черту, вытянуть из тугого пучка все шпильки и распустить их... Но он не спешил. Он

не собирался довольствоваться крохами, которые придется насильно отбирать… нет...

ему нужна Шакра, готовая покориться и по собственной воле отдать себя... Напрасно

она искала в его лице хоть каплю сострадания — оно оставалось холодным и глухим к ее

мольбам… Салех не может умереть… Он не должен умереть… За что? Что-то соленое

защипало в глазах и потекло по лицу, дышать становилось все трудней, хотелось

кричать, громко кричать, чтобы этот бесчувственный дикарь, который сейчас стоял

перед ней и цинично разглядывал, наконец услышал ее, но слова обрывались от душивших

ее рыданий.

— Пощади его… умоляю тебя… Пощади… — взмолилась девушка сквозь слезы, но мужчина

молчал, всем своим видом показывая, что не намерен продолжать разговор… Снова

гнетущая тишина, в которой слышны только ее всхлипывания и прерывистое дыхание…

Снова он пугающе молчал, разрывая в клочья ее душу… Бесчувственная скотина, в глазах

которого не было даже проблеска человечности… но она не собиралась сдаваться.

— Возьми мою жизнь и утоли наконец свою жажду крови! — не выдержала она. — Слышишь,

меня казни, только его не трогай… — он отчетливо почувствовал, как в сердце воткнули

тупой нож и повернули несколько раз. Мужчине никогда не проникнуть в потаенные

глубины женской души, не осознать всю силу ее любви, не понять ее готовности к

самопожертвованию ради спасения любимого.

— Шармута… Считаешь себя ровней наследному принцу Хафрака? Думаешь, что достойна

заменить его собой? — зло усмехнулся он и пригвоздил ее своим тяжелым взглядом. —

Неужели ты могла подумать, что твоя жизнь так дорого стоит? Мне казалось, что ты

умнее.

Каждое его слово гвоздем вонзалось в воспаленный мозг… Он умел сделать больно.

«Лучше бы ударил», — пронеслось в голове, — или убил, чтобы уже никогда не слышать и

не видеть его…

— Всякая жизнь бесценна… И цена моей жизни ничуть не меньше, чем любая

— возмущенно бросила она ему в лицо.

— Забросать камнями за прелюбодеяние на главной площади столицы... вот цена твоей

жизни.

Он специально делал больно, унижал, ломал ее, хотел видеть ее страдания… но

облегчения ему это не принесло, ее боль была ничто в сравнении с тем, что испытывал

он... Страх ломает людей, снимает кожу, оголяя их истинную сущность... Еще недавно с

гордо поднятой головой она пыталась ему противостоять… а сегодня он был уверен, что

в страхе перед неминуемым наказанием, которое обязательно последует за неподчинение

его воле, она будет согласна на все, только чтобы избежать его. Но все пошло совсем

не так, как он ожидал… Шакра была готова любой ценой спасти любимого, даже ценой

собственной жизни…

— Пусть забросают… Даже если и так, я все равно не перестану любить Салеха!

— Прекрати унижаться, Шакра, противно слушать! — грубо рявкнул он. — Приносить себя

в жертву — это удел мужчины… А ты — женщина, если еще не забыла об этом, и твой долг

— нести себя с гордо поднятой головой.

Похоже, что забивание камнями для нее уже началось, и было это не на главной площади

Хафрака, а в покоях эмира... Только его слова били гораздо больнее любых камней и

оставляли в ее душе глубокие незримые раны…

— Да, я женщина, и помню об этом… но я другая. Я не знаю, из какого я мира, но

думаю, что точно из того, где людей не забивают камнями за любовь, и я не боюсь

выглядеть уродливой в твоих глазах… мне все равно, что ты думаешь обо мне, твое

мнение ничто для меня! — морально опустошенная, раздавленная, уже не надеясь ни на

что, она из последних сил пыталась противостоять ему...

— Если тебе нечего добавить, уходи, я занят, — холодно сказал он, выждав паузу, и,

развернувшись, медленно пошел прочь.

«Как же должно быть Фалах ненавидит ее, что даже слушать не захотел…» Паника

охватила разум, полные ужаса глаза застыли на его широкой спине, медленно

отдалявшейся от нее. Последнее слово было за ним, и властный эмир уже озвучил его, и

уходил, оставив ее в полной растерянности… Его спина… Его широкая спина… Нет… Он не

может вот так вот уйти… Она не даст ему уйти, или всю жизнь будет жалеть об этом...

— Не уходи… пожалуйста… — голос сорвался, дрогнул от отчаяния. Почти не помня себя,

Эми бросилась следом. Судорожно вцепилась пальцами в его рубашку, пытаясь

остановить, удержать. Все произошло слишком быстро. Она резко потянула ткань на себя

— и в следующую секунду Фалах уже стоял лицом к ней, а сорванная рубашка скользнула

на пол.

Эми замерла. Перед ней был обнаженный мужской торс — крепкий, мускулистый, но

изуродованный глубокими шрамами. Старые грубые рубцы пересекали бронзовую кожу,

словно следы давней беспощадной войны, которую его тело когда-то пережило и навсегда

запомнило. Дыхание перехватило. Широко распахнутыми глазами она смотрела на эти

страшные отметины, и в груди медленно поднималась тяжелая волна потрясения. Она

словно впервые увидела не всесильного эмира, не человека, внушающего трепет одним

взглядом, а мужчину, через которого когда-то прошла боль. Испуганно отведя взгляд,

Эми почувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Фалах медленно посмотрел

сначала на рубашку на полу, затем на девушку. Он заметил ее растерянность, заметил

ужас, мелькнувший в глазах при виде его шрамов. Но лицо эмира осталось

непроницаемым.

— Я слушаю, — произнес он ровно. И от этого холодного, безучастного тона по ее коже

пробежал озноб.

Опустив глаза, она порывалась сказать, но язык не слушался, как будто прилип к нёбу.

Оказалось, что просить убить себя вместо Салеха было гораздо легче, чем произнести

эти ужасные слова, но, видя недовольство на его лице, она с трудом заставила себя:

— Ты говорил, что хочешь мое тело… — раздался ее безжизненный голос.

— Хмм… — хмыкнул он, заметив, с каким трудом ей далось это решение. — И ты готова

пожертвовать им?

— Да… — шепнула еле слышно, не поднимая головы, и потому не видела, как его смуглое

лицо потемнело от злости и в глазах блеснул недобрый огонь.

Лучше бы он никогда не слышал этого «да». Она отказалась от него, от всего того, что

он мог ей дать; она могла потребовать все что угодно, и он бы бросил все к ее ногам,

но, отказавшись от него, она беззастенчиво, без капли сожаления, добровольно

продавала себя — неважно за что… важен сам факт... «Шармута… лживая, фальшивая

шармута… как же ему хотелось задушить ее… чтобы уже ничто не напоминало о ней, и

забыть как дурный сон… но если это то, чего хотела она, то она его получит...»

— Хорошо… Покажи, на что ты готова пойти, чтобы спасти любимого? — с металлом в

голосе произнес он, все еще надеясь, что она передумает. Девушка стояла в

нерешительности. — Ну… Что ты стоишь? Покажи, насколько ты его любишь…

Лицо ее горело, сердце громко стучало, мысли путались — сделать оказалось сложнее,

чем сказать. Шакра была уверена, что он сам возьмет ее и сделает все, что нужно, но

он молча ждал от нее действий. Самое страшное — она не знала, что именно ей нужно

делать. И трясущимися от волнения руками она стала расстегивать пуговицы на груди,

которые поддавались с трудом. Ее охватила паника при мысли о том, что она должна

оголиться перед мужчиной и он увидит ее самые сокровенные места, но отступать было

некуда… Осторожно размотала шейлу (араб. шарф на голове) и отбросила в сторону.

Взявшись кончиками пальцев за вырез платья, оголила плечи и слегка потянула вниз —

нежный шелк легко скользнул по телу и опустился к ногам, оставив ее в тонкой,

просвечивающей сорочке… Прошли несколько долгих секунд, но он не тронулся с места и

все еще ждал. Сорочка опустилась следом, оголив ее юное тело. Вскрикнув, девушка

попыталась прикрыть себя дрожащими руками, но это было бессмысленно.

— Подними глаза. — Сжавшись всем телом, она не отреагировала. — Посмотри на меня! —

потребовал он настойчивей. Она была согласна отправиться хоть в ад, лишь бы только

убраться отсюда, подальше от него…

— Опусти руки… Хочу видеть тебя всю… — Он беззастенчиво, с особым упоением стал

разглядывать ее почти совершенное тело: длинная шея, аккуратные плечи, небольшая

точеная грудь, как у статуэтки, острые розовые соски, стройные ноги… Кожа горела под

его откровенным взглядом.

— Я предлагал тебе достойную жизнь в качестве своей главной женщины, но ты отвергла

ее и предпочла роль

шлюхи, — грубо произнес он. — Видимо, эта роль тебе нравится больше... На колени!

Девушка в растерянности, не

испугалась. Глаза сверкали зловещим огнем, на лице — едва заметная недобрая улыбка.

От дурного предчувствия по спине прошел холодок.

— Я сказал: на колени! — скомандовал он. — Думаю, ты знаешь, как относятся к

шлюхам... Не рассчитывай на большее… Это был твой осознанный выбор…

Под его надменным взглядом девушка опустилась на колени.

— Подойди ко мне, — он ждал, поглядывая на нее сверху вниз... Она молча поползла к

нему, осознавая, что ее унижения только начинаются. — А теперь сделай так, чтобы мне

понравилось, — и расстегнул ширинку.

Увидев его колом стоящее достоинство, девушка вскрикнула и испуганно отпрянула: вид

огромного члена напугал ее. Но он зажал в кулак пучок ее волос и грубо прижал лицом

к своему паху. Отступать уже было некуда — он бы и сам уже не выпустил ее из своих

лап. Сжав сильнее волосы, оттянул ее голову назад и заставил поднять глаза.

— Давай, девочка… работай… теперь это твоя святая обязанность, — и, слегка

надавливая, потерся членом о ее пухлые губы. — Языком… работай языком.

Взяв член дрожащими руками, она стала неуверенно облизывать его, снова и снова

проводя влажным языком по всей длине… Громко зарычав от удовольствия, он стал

подсказывать ей, что и как она должна делать и в какой последовательности… Девушка

послушно выполняла его приказы: вначале неумело, неуверенно, но с каждым разом все

увереннее и увереннее.

— Возьми в рот, — наконец прохрипел он.

Нежная плоть мгновенно отзывалась на ласки и наливалась кровью. От прикосновения ее

губ, влажного языка, нежных пальцев мощные волны удовольствия раз за разом

обрушивались на него и растекались по всему телу. Но вдруг, сжав сильнее затылок,

мужчина, не церемонясь, грубо протолкнул свой член до упора и, с шумом втянув в себя

воздух, замычал от удовольствия… Девушка вскрикнула, чувствуя, как глубоко в ее

гортани пульсирует его достоинство, и, задыхаясь, попыталась вырваться… вытолкнуть

его твердую плоть изо рта… Напрасные усилия… она была как в тисках… Шпильки вылетели

из прически и попадали по мягкому ковру... волосы рассыпались на плечи и грудь.

— В глаза… смотри мне в глаза! — прорычал он и, поймав ее полный ужаса взгляд,

слегка ослабил хватку и дал назад, пожирая ее помутневшими от удовольствия глазами…

Обнаженная… слишком откровенная… чувственность, граничащая с похотью… Покорный

взгляд снизу вверх, способный свести с ума любого, даже самого черствого мужчину…

она была прекрасна, как будто создана для чувственных удовольствий. Каждое ее

движение отдавалось ноющей, сладкой тяжестью в паху и отправляло импульсы в его

затуманенный мозг. Медленно стекающие капли пота на раскрасневшемся лице… частое,

шумное дыхание через полуоткрытый рот… И вся в его власти... Не сдержавшись, провел

тяжелой ладонью по ее лицу. Мокрым членом похлопал по ее влажным пухлым губам, и

волна возбуждения снова накрыла его.

Не дав отдышаться девушке, снова вонзился в нее, пытаясь войти на всю длину… В

тишине вечера раздался сдавленный девичий стон... Задыхаясь, судорожно пытаясь

вдохнуть, она вцепилась пальцами в его бедра и попыталась оттолкнуть от себя… Но он

легко сломил ее сопротивление и, надавив сильнее на затылок, стал мощными толчками

вбиваться в нее… как будто наказывал за побег, за непокорность, за своенравие, и

хотел сломать, приручить и сделать безвольной рабыней...

Слезы текли по напряженному лицу. Горло сводилось в спазмах. Рвотные рефлексы

подступили к горлу, а экзекуция не прекращалась — наоборот, ее темп ускорился.

Терпеть это больше не было сил… Единственное, о чем она мечтала, — чтобы скорее все

это закончилось, чтобы этот зверь оставил ее в покое и все забылось как страшный

сон. Хотя умом понимала, что это только начало, что самое главное наказание ее ждет

впереди…

А дальше все было как в тумане… Лихорадочный блеск в глазах. Запрокинутая назад

голова. Хриплый стон вперемешку с грязными ругательствами. Его пульсирующая плоть,

бьющаяся в конвульсиях от оргазма… И как кульминация — что-то горячее и густое

разлилось во рту, брызнуло в лицо, потекло по щекам, подбородку, по груди… Наконец

долгожданный миг — его руки отпустили ее.

Еще не успела осознать в полной мере, что произошло, но поняла, что только что он

унизил ее, смешал с грязью, оскорбил ее чувства, ее порыв спасти любимого… не

оставив от самолюбия даже мокрого места… Дикарь, бесчувственное похотливое животное,

для которого нет ничего святого… Лучше бы уж забросали камнями, чем сохранили такую

жизнь, которая хуже смерти... Хотя бы не чувствовала себя такой грязной и

развратной… «Ненавижу…»

Не в силах подняться на ноги, она бессильно опустилась на пол, уткнув свое

измазанное спермой лицо в мягкий ворс ковра, уже не испытывая ни страха, ни

смущения, ни стыда за свое совершенно обнаженное, грязное тело… не испытывая совсем

ничего... ни чувств… ни эмоций… ни боли… как будто выжгли все, оставив в душе

пустоту…

Ополоснувшись, он медленно выпрямился и неторопливо обмотал бедра полотенцем. В

памяти все еще стояли ее дрожащие губы, сбивчивое дыхание, неловкие движения. То,

что произошло между ними, оставило в душе Фалаха странный, противоречивый осадок.

Тело помнило острое, почти болезненное наслаждение. Несмотря на ее неопытность, на

робость и растерянность, с которыми она впервые пыталась угодить ему, желание

вспыхнуло в нем с такой силой, что стоило лишь вспомнить о ней — и горячая волна

снова прокатывалась по всему телу. Возможно, именно эта неискушенность и сводила его

с ума сильнее всего.

Он видел ее страх. Видел, как своим напором почти довел ее до слез, как она едва

сдерживала дрожь. Но жалость не тронула его сердце. Напротив — в нем только крепла

жесткая уверенность: Эми должна понять и принять правила его мира. Любое

неповиновение, попытка спорить, проявить характер или ускользнуть из-под его власти

будут иметь последствия. И пока она не усвоит этот урок до конца, он не собирался

дарить ей ни нежности, ни ласки, ни той пьянящей страсти, на которую был способен.

Он хотел сломить ее сопротивление. Медленно, терпеливо, шаг за шагом подчинить себе

этот дикий нрав, заставить склонить голову перед его волей. И от одной только мысли

о том, как однажды ее гордый взгляд сменится покорностью, внутри него разгоралось

мрачное, почти опасное удовлетворение.

Вернувшись в комнату, увидел, что она неподвижно лежит на полу, на том же самом

месте, где оставил... голая, вызывающая, красивая, в то же время хрупкая, создающая

впечатление незащищенности, ранимости, как будто что-то сломалось внутри, что-то

важное, что давало жизненные силы. Как заводная игрушка, у которой механизм вышел из

строя

укрыть, защитить от всего мира боролось в нем с желанием взять ее тут же на ковре,

не теряя ни секунды, измазанную спермой, сексуальную, соблазнительную, навалиться на

нее всей массой и долбить, чтобы стонала и извивалась под ним, как змея… а потом еще

и еще… и так много раз, пока не стала бы молить, чтобы оставил ее в покое...

— Иди ко мне, — нагнулся, чтобы поднять ее на руки, но она вскочила как ужаленная и

отстранилась.

— Не трогай меня, дикарь… зверь!.. — истерично крикнула она и, не отрывая глаз от

него, отползла в угол комнаты и, держась за стену, медленно поднялась на слегка

дрожащие ноги.

В гневе она была еще соблазнительней: чувственные губы слегка приоткрыты, глаза

злобно сверкают, словно прожигают насквозь. Обнаженная… казалась живым воплощением

порока… Он неторопливо приближался к ней… на губах играла едва заметная улыбка.

— Не подходи ко мне… Сволочь бездушная… Извращенец! — зашипела она и забилась в

угол.

— Я тебя не звал… Ты сама пришла и, как заправская шлюха, предложила себя… — он

издевательски усмехнулся. — Тебе не понравилось?

— Отпусти меня!

— Что?

— Ты ведь получил, что хотел… Выпусти Салеха… и дай мне уйти.

— Я еще и не начинал даже, а ты уже хочешь уйти? — и, надавив на шею, пригвоздил ее

в угол. Взвизгнув, она обеими руками схватилась за его руку, пытаясь убрать ее от

себя.

— Отпусти, — прохрипела она, но он только сильнее стиснул пальцы, пережимая горло,

заставив ее прекратить сопротивляться.

Шакра уже и сама поняла, что своим поведением ничего не добьется, а может его только

разозлить… и, призвав в помощь все силы небесные, заставила себя абстрагироваться от

всепоглощающей ненависти к нему и всему, что с ним связано… и, до боли прикусив

губу, покорно опустила руки и прикрыла глаза.

Встав перед девушкой, Фалах внимательно, не торопясь, изучил ее глазами от макушки

до самых кончиков пальцев ног. Не упустив ничего, ни одной даже крохотной родинки…

— Я именно такой тебя и представлял, — прошептал одними губами. Тяжелой ладонью

пригладил спутавшиеся светлые волосы и заправил ей за ухо. Всей пятерней провел по

лицу девушки сверху вниз, заставил разжать зубы и освободить губу, на которой

отчетливо проступали следы от зубов, поиграл губами, сминая и надавливая на них,

отмечая откровенную чувственность. Рука плавно прошлась по шее и, лаская бархатистую

кожу, спустилась к груди.

— Посмотри на меня, — хрипло скомандовал он. Она не заставила его дважды повторять.

Не позволяя ей отвести взгляда, накрыл ладонью грудь, слегка сжимая и поглаживая ее,

и, раскатывая между пальцев затвердевший сосок, с удовольствием наблюдал, как

меняются ее глаза…

Не в силах бороться с волнующими ощущениями, нахлынувшими на нее, Шакра

непроизвольно лизнула губу и отвернулась.

— Я сказал: на меня смотреть! — ее затуманенные от возбуждения глаза, казалось,

слегка изменились в цвете и выглядели посеревшими... Он почувствовал, как быстро его

тело реагирует на нее: каждое прикосновение к ней отдавалось сладкой тяжестью в

паху… Рука уже поглаживала гладкий живот и, слегка надавливая, спустилась ниже.

Светлые волосики девушки приятно щекотали кожу; игриво прошелся по ним кончиками

пальцев и горячей рукой накрыл ее лоно.

«Нет, Салех… ничего тебе тут не светит… Она моя... Моя женщина… Моя вся, и душой и

телом… Каждый изгиб, каждая выпуклость, каждая впадинка, черточка, складочка… все

мое… Никому ее не отдам...» Он страстно хотел любить ее, целовать, пить из нее,

наслаждаясь вкусом ее возбуждения, но вдруг ужасная мысль острой иглой вонзилась в

мозг и стала отравлять его изнутри… Салех уже был в ней…

Салех сделал ее женщиной… с ним она испытала первый в своей жизни оргазм… Салех…

Салех… Салех… С трудом затухающий гнев закипел в нем с новой силой, рискуя взять

верх над разумом… И снова бешеное желание сделать ей больно затмило собой все

остальные эмоции.

Горячая рука, жадно ласкающая тело еще секунду назад, вдруг стала грубой и жестко

зажала пульсирующую девичью плоть… Испуганно, порывисто вдохнув, девушка крепче

вжалась спиной в стену. Резко притянув ее к себе, он схватился за упругие ягодицы и,

не обращая внимания на ее сопротивление, стал с нажимом поглаживать средним пальцем

ложбинку между напряженных полушарий.

— Думаю, здесь его не было, — цинично усмехнулся Фалах… Девушка визжала, била его по

груди, брыкалась, но мужчина только сильнее тискал тугие формы и прижимал ее к

своему возбужденному члену.

— Что ты делаешь? Не надо… Пожалуйста! — громко закричала она, отчаянно

сопротивляясь.

— Как что? Буду трахать твою такую аппетитную заднюю дырочку… Она уже горячая и

сладко пульсирует.

— Нет… Нет... Прошу тебя… Не надо… Нет… Нет… Нет!.. — змеей извивалась, не теряя

надежды вырваться, не сомневаясь в том, что он способен на все, и боясь представить,

что ей предстоит пережить, чем еще больше распаляла его…

— Почему нет? Может, ты передумала спасать Салеха? — деланно ласково спросил он,

разводя ягодицы в стороны и пальцем надавливая на анус.

— Я… Я не думала, что мне придется…

— Ты знала, на что шла… — прервал он ее на полуслове. Напряженный голос, в котором

не было и намека на жалость, звучал зловеще. — Давай, расслабься, или тебе будет

больно… Разорву все к черту...

Заставив ее изрядно понервничать, он наконец ослабил захват, позволив доведенной до

отчаяния девушке вырваться из своих рук. Бежать ей было некуда — он горой стоял

перед ней, заслоняя собой все пространство… Она просто сползла по стене на пол и

забилась в угол.

— Ты еще ужаснее, чем я думала… — зашипела она, испепеляя его взглядом снизу вверх.

— Разочарована? — усмехнулся он, разглядывая ее. — А ведь могло быть хуже… Но если

этого не случилось, возможно, не такой уж я ужасный. Значит, ты опять ошиблась по

поводу меня.

— Хуже? Хуже? Нет… Хуже быть не могло!.. — нервно вскрикнула она.

— Думаешь? Хмм… — хмыкнул он и, схватив ее за плечи, грубо поставил на ноги. —

Теперь послушай меня, девочка, и запоминай… Салеху ничего не угрожало. Я не знаю,

где ты всего этого набралась, и мне неважно… но ты поставила под сомнение мое

решение, пошла против моей воли и должна заплатить за это… Так что ты сегодня

спасала свою задницу, — смотрел в глаза и грубо чеканил каждое слово, как будто

забивал в нее гвозди (она его еще не видела таким). — И будешь ее спасать ежедневно,

каждый раз, когда я захочу, сколько раз захочу и как захочу… пока мне это не

надоест…

— Что? — она как-то сразу сникла, притихла, не совсем

слов.

— Да-да… Тебе придется очень постараться, чтобы мне не надоело… Потому что тогда я

отдам тебя своим воинам, пусть тоже поразвлекаются, — сказал — как ножом полоснул. —

Вот тогда ты узнаешь, что может быть действительно хуже… А теперь иди и хорошенько

подумай о том, что я тебе сказал, — и молча отошел в сторону, понимая, что для

первого раза достаточно, и дав ей возможность уйти.

Глава 5

Шейха Фатма уверенно шла по длинным коридорам дворца. Ночь была темная, безлунная,

мрачная... Хафрак тихо спал или, как часто говорила шейха, только искусно создавал

видимость сна, потому что за каждой калиткой, за каждой дверью, за каждым окном с

приходом ночи жизнь не только не останавливалась, она продолжалась и переходила уже

в другую фазу, более насыщенную и откровенную… когда срывались все маски, все тайное

становилось явным и вершились решающие, ключевые, а порой и жизненно важные дела.

Пляшущие тени от свечи, которую несла служанка, быстро семенившая и едва поспевавшая

за своей госпожой, ложились на ее сосредоточенное лицо. Мысли вихрем кружились в

голове, каждую из которых она тщательно обдумывала и аккуратно складывала на свое

определенное место. По своей многолетней привычке она никогда не разбрасывалась по

мелочам, не принимала поспешных, необдуманных решений и, оставаясь в тени, как серый

кардинал, всегда держала все под своим неусыпным контролем и вмешивалась только

тогда, когда ее вмешательство было жизненно необходимым.

История, начавшаяся с появлением белой чужестранки в Хафраке, в которую по злой

иронии судьбы оказались вовлечены оба ее сына (младший из которых все еще сидел под

домашним арестом), почти за месяц успела разлететься далеко за пределы халифата,

превратившись в серьезную проблему для правящей семьи и ложась темным пятном на ее

репутацию. Продолжать замалчивать, игнорировать или делать вид, что ничего не

происходит, уже было недопустимым. Надо было срочно что-то решать.

Волнений не было, было только небольшое беспокойство, что в какой-то момент что-то

может пойти не так. «Дай Аллах, — мысленно взмолилась она, бесшумно ступая по темным

коридорам дворца, — наконец разрешить сегодня эту позорную ситуацию». Все это время,

напряженно наблюдая со стороны за бурно развивающимися событиями в семье, женщина

терпеливо ждала сообщений от Фейсала, который должен был выяснить происхождение этой

девицы и причины ее появления в Хафраке.

«— До меня дошли слухи, сайидати, что шейх Шахбут — отец высокочтимой нами Аль-Ануд

— нелестно высказывался о последних событиях в Хафраке.

— Шахбут? — удивленно поднялись брови. — Что на этот раз?

— Он очень возмущен этой неприличной историей с чужестранкой, которая бросает тень

на его дочь, — прокручивала шейха Фатма в памяти разговор, который состоялся с

Фейсалом еще накануне днем. — Эмир Хафрака — муж его дочери — не может поделить

какую-то наложницу со своим братом — наследным принцем. Он считает, что этот грязный

скандал позорит не только эмира, но и его любимую дочь — приличную женщину, которая

заслуживает к себе большего уважения и внимания.

— Старый ворчун… Что ж ему все никак неймется-то? — брезгливо скривила губы.

— Вы же знаете, сайидати, что род Шахбута очень большой и влиятельный, и все

разговоры сейчас у них крутятся вокруг этой истории… — произнес, опустив глаза.

— Его дочь не смогла родить наследника своему мужу, хотя это и есть ее главное

предназначение, я уже не говорю о том, что она не смогла даже привлечь к себе его

внимание и удержать в своей постели, а у женщин для этих целей есть тысячи способов,

— жестко ответила шейха. — Так чего он возмущается?

— Вся проблема именно в этом, сайидати… Бесплодная жена повелителя недолго будет

иметь положение и влияние в стране. Шейх Шахбут переживает, что, женившись еще раз,

эмир получит долгожданных наследников, а его дочь просто вытеснят на задний план…

— Давно пора было сделать это… Она вообще ни на что не способна.

— Но боюсь, что угроза войны тогда снова замаячит на нашем горизонте… а нам война не

нужна, во всяком случае — не сейчас. Нам бы с мухсинами вначале разобраться.

— Разберемся… и очень скоро, — заявила тоном, не допускающим возражения. — Есть

новости об этой девице, будь она неладна? Сейчас это и есть самая главная проблема.

— Хвала Всевышнему, сайидати, у меня хорошие новости. Я только что получил секретную

телефонограмму от нашего человека в Эр-Рияде, — он знал, что эта новость — бомба, и

потому специально оттягивал момент.

— Так что ты молчишь? Говори скорей! — острый взгляд пригвоздил советника на месте.

— Эта девушка — Эмилия Адамсон, дочь богатого промышленника из Великобритании. Она с

матерью гостила у своего жениха в Эр-Рияде. Он торговый атташе в Торгпредстве

Соединенного Королевства. Около восьми месяцев назад корабль, на котором они

возвращались на родину, потерпел крушение в водах Красного моря. Видимо, волнами ее

выбросило на берег, ее нашли на берегу Марура, и она чудом осталась жива. Вот почему

история ее появления в Хафраке начинается с приграничной с мухсинами зоны, —

закончил он свой рассказ, который произвел эффект разорвавшейся бомбы.

— А что жених? Где он сейчас? Он не пытался ее найти? Почему?

— Нет. Он уверен, что она погибла вместе со всеми. А девушка, судя по всему,

действительно потеряла память и не могла сообщить о своем чудесном спасении».

Женщина была настроена как никогда решительно. Она предусмотрела все, тщательно

подготовилась к этому вечеру и молила Всевышнего, чтобы никакие непредвиденные

обстоятельства не встали на пути и не помешали осуществиться ее плану. К счастью (а

это было самым главным), сегодня Фалах весь день был на охоте и вернется домой

только завтра к вечеру — а это значило, что у нее для подготовки плана был весь

вечер, а теперь еще и целые сутки впереди для его осуществления.

Как отреагирует Фалах, когда узнает обо всем, она старалась сейчас не думать… Знала,

что последствия будут катастрофическими — может, даже он запрет ее, свою мать, под

домашний арест до конца ее жизни. Допускала и такое, но была готова ко всему, потому

что знала: это было единственно правильным решением… и никто этого не сделает, кроме

нее... У охраны был строгий приказ никого не пропускать в комнату Шакры и не

выпускать из нее, но никто не посмел преградить путь королеве-матери, и потому она

беспрепятственно прошла к девушке вместе со своей служанкой, освещавшей ей путь.

Шейха Фатма внимательно наблюдала за девушкой, которая сейчас сидела напротив нее и

из-за которой чуть не случился разрыв между ее сыновьями. Конечно, чертовски

красива,

не лучше сотен других женщин, которые ежедневно ублажали ее сыновей… Больше всего в

этой истории ее удивил Фалах, которого как будто приворожили… он даже имен своих

женщин знал не всегда, а тут — сорвало крышу… Хотя кто знает… А Маха была права,

глаз у нее и правда наметан: сразу раскусила незнакомку. По ней видно, что девушка

не из простолюдинок. Манеры, плавность движений, умение держаться, осанка… память

тела оказалась сильнее, чем ее собственная память…

Шейха Фатма смотрела на нее, и

никакие чувства не трогали сердце. Она не вызывала в ней ни гнева, ни ненависти, ни

антипатии, ни симпатии… просто ей было ее по-женски жаль… Судьба швырнула ее в

пучину, как слепого котенка, лишив всего. Девушка была вынуждена выживать, и она

выживала… как могла… как умела... падала, набивала синяки, вставала и шла...

— Ну... Давай знакомиться, — женщина обратилась к девушке, удивленно поглядывающую

на нее. — Я Фатма — мать обоих мужчин, которых каким-то непонятным образом,

известным только тебе одной, ты сумела одновременно очаровать.

— Шейха Фатма? Это Вы? — девушка вскочила с дивана и, как того требовал этикет,

низко опустила голову. — Не ожидала увидеть Вас здесь.

От внимательного взгляда женщины не укрылось то, что девушка заметно волновалась.

— Почему? Что тебя так удивило?

— Королева-мать — самая известная и уважаемая женщина в Хафраке, насколько я

наслышана.

— Правда? — вполне искренне удивилась женщина и, широко улыбнувшись, продолжила: —

Не надо так волноваться. Давай присядем и поговорим спокойно… Мы же женщины, мы

всегда найдем что обсудить.

— Да, конечно… Спасибо, — прошептала Шакра и, дождавшись, пока гостья опустится в

кресло напротив, осторожно присела на краюшек дивана.

— И чем же я так известна, кроме того что являюсь матерью своих сыновей? — она в

упор посмотрела на девушку в ожидании дешевой лести, которую ненавидела.

Внутренний голос ей твердил, что эта девушка не может быть безнадежной глупышкой или

алчной, продуманной охотницей за лучшей долей, иначе оба ее сына не запали бы на

нее. Но другой голос тут же парировал: ни один мужчина не устоит при виде молодой

обольстительной самочки, что, вероятно, и случилось с ее сыновьями.

— О Вашей мудрости ходят легенды. Говорят, что благодаря Вам прежний эмир Хафрака,

Ваш покойный супруг, был успешным правителем. Говорят, что и нынешний правитель

многим обязан Вашим мудрым советам.

— В этом нет моей заслуги, это все женская мудрость, которая есть в каждой женщине,

но не каждая может ею правильно воспользоваться. — Она взглянула на Шакру. — Ты

понимаешь, о чем я говорю?

— Если честно, то не совсем, — девушка густо покраснела и опустила голову. —

Простите мое невежество.

— Не надо извиняться... Ты еще слишком молода. У нас на Востоке говорят: «Мудрая

женщина добавляет сахар во все, что она говорит мужчине, и убирает соль из всего,

что мужчина говорит ей».

— Зачем? Чтобы заранее оправдать мужчину, даже если он неправ?

— Дело в том, что мужчина по своей природе прямолинеен и упрям, для него имеют

значение только его личные амбиции и собственное эго. Очень часто он совершает

необдуманные и не всегда правильные поступки под влиянием эмоций, которым часто

подвержен. К сожалению, не все ошибки можно исправить, и за это порой приходится

дорого платить. А если рядом с мужчиной находится женщина, которая сумеет сгладить

острые углы его характера, не задев при этом его самолюбия и эго, и сумеет направить

всю его энергию в нужное русло, но при этом отдав всю власть над собой мужчине и

оставаясь слабой женщиной в его тени... то этот мужчина добьется самых больших

высот.

— А почему нельзя открыто об этом сказать?

— Это может задеть его самолюбие… Мужчина никогда не должен знать, что его рукой в

нужный момент управляет женщина…

— И при этом оставаться слабой и бесправной? Вы требуете от женщин слишком многого.

— Это очень тонкий вопрос, все не совсем так, как ты себе представляешь. Запомни,

Шакра: сила женщины — в ее слабости. Умная женщина никогда не вступает в

противостояние с мужчиной, наоборот, безропотно отдает себя ему, позволяя мужчине

почувствовать себя властелином мира, а он в знак благодарности возвысит ее и бросит

к ее ногам весь мир и свое сердце в придачу. И чем больше власти над собой женщина

отдает мужчине, тем больше власти над ним получает сама.

— Судя по Вашей теории, мудрость женщины заключается в том, чтобы приносить себя в

жертву мужчине в надежде на эфемерные блага.

— Отношения между мужчиной и женщиной испокон веков держатся на женской мудрости, на

ее умении создавать атмосферу, в которой мужчине уготована главная роль, где было бы

приятно находиться и которую он ни за что не хотел бы покинуть, несмотря ни на какие

соблазны.

— Мне сложно принять это мироустройство, где женщина должна раствориться в мужчине.

Она тоже должна иметь право на самореализацию. Даже повелитель однажды сказал, что

это удел мужчин — приносить себя в жертву, а удел женщины — гордиться собой.

— Да... Это слова моего сына, — улыбнулась женщина. — Он прекрасный сын и идеальный

мужчина. Но, к сожалению, рядом с ним нет такой женщины.

— А его жена?

— Его жена — хитрая и амбициозная стерва, и она очень далека от идеала... А если бы

в тебе была хоть капля мудрости и жизненного опыта, то ты ни за что бы не упустила

такого мужчину, как Фалах.

— Зачем Вы говорите мне это? Вы же прекрасно знаете, что я люблю Салеха, и Салех

меня любит. Я же не кукла, в конце концов, чтобы по щелчку пальцев включать или

выключать свои чувства… Я живой человек… Я и так достаточно настрадалась.

— Нельзя планировать жизнь, опираясь только на любовь. Чувства очень скоро пройдут,

а реальность останется с тобой. Выбирать надо такого мужчину, который может дать

тебе уверенность в завтрашнем дне.

— Уверенность? — удивленно произнесла Шакра. — Вероятно, мы с Вами говорим о разных

людях.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что я до последнего дня не была уверена, что эмир не казнит нас с Салехом за

побег. Если он такой идеальный, как Вы утверждаете, почему он с такой легкостью был

готов лишить жизни собственного брата? То, что он хотел забить меня камнями на

площади, еще можно понять — я для него ничто… Но Салех?

— Что? Я ничего не понимаю, о чем ты говоришь?

— О том, что жизнь человека в Хафраке целиком зависит от настроения правителя, и

том, что я провела не самые лучшие минуты жизни в ожидании казни.

— Где ты нахваталась этих глупостей? Кто тебе об этом сказал? — резко спросила

женщина.

— Почему глупостей? Хотя Вам видней, это же ваши законы. Мне служанка рассказала,

Захва.

Услышав об этом, шейха смягчилась.

— Захва — эта служанка Махи для особых поручений. Маха все еще чувствует вину перед

эмиром за твой побег с Салехом. И, очевидно, делала все, чтобы хоть как-то

реабилитировать себя.

— Я не понимаю Вас.

— Нет ничего удивительного в том, что она через служанку довела до тебя реальное

положение, в котором ты оказалась, чтобы ты наконец осознала: это не игра, ты на

волосок от смертной казни. Как она и предполагала, страх перед смертью заставил тебя

смириться со своей участью и искать правильные пути для своего спасения.

— Своего? Нет, тогда мне было совсем не до себя... Я чуть с ума не сошла, когда

узнала, что Салех мог пострадать из-за меня, и вымаливала у повелителя спасение для

Салеха.

— Ему ничего не угрожало. Всего лишь домашний арест, чтобы успокоился, остыл и

одумался. Фалах никогда бы не позволил, чтобы с головы его брата упал хоть один

волос… Никогда…

— А что Вы скажете о казни женщин? По-вашему, лучше, если от рук палача будут

гибнуть женщины, лишь бы только не Ваш сын?

— Девочка моя, — вздохнула женщина, — такой казни у нас даже нет. Многие сотни лет

назад гордая дочь нашего народа, которую приговорили к казни за прелюбодеяние,

сумела поднять весь народ против несправедливости и отстоять право женщин на любовь.

С тех пор законами Хафрака эта казнь отменена. Женщин не забивают камнями, мы вполне

свободны, вправе любить и быть любимыми, и нам совсем не чужд мир чувственных

наслаждений.

— А чем же я не пришлась ко двору? Я ведь тоже отстаивала свое право на любовь,

почему же меня не защитил ваш закон? А может, это касается только своих женщин, а

жизнь чужестранки не имеет для вас никакой ценности? — с горечью в голосе

воскликнула Шакра, всмотревшись в непроницаемое, властное лицо женщины.

Несколько долгих минут шейха молчала, вероятно, сомневаясь, стоит ли говорить об

этом, а потом решилась:

— Ты не просто отстаивала любовь, ты пошла против воли повелителя, а это равносильно

измене. Своим побегом, слух о котором мгновенно разлетелся по всему арабскому миру,

ты ударила по его репутации, поставила под сомнение его авторитет и вызвала

неоднозначную реакцию как среди сильных мира сего, так и среди простого народа.

Такие вольности не позволительны никому и должны быть подвергнуты суровому

наказанию. Все его советники и многие подданные — причем из влиятельных, известных

семей — убеждали его казнить тебя, забить камнями на главной площади, устроив таким

образом показательную казнь и восстановив свою репутацию. — Шейха заметила, как от

ужаса округлились глаза девушки, и, не отрывая взгляда, продолжала: — Скажу

откровенно: это было бы самым правильным решением с его стороны, которым он поставил

бы жирную точку во всей этой ужасной истории. Любой монарх поступил бы так на его

месте. Но, как видишь, ты все еще жива. Этим ты обязана эмиру и должна быть ему

благодарна. Поверь мне, ему стоило немалых усилий, чтобы сохранить тебе жизнь.

* * *

Еще одна женщина во дворце не спала в эту безлунную, темную ночь и тоже собиралась

изменить свою жизнь. Красавица Аль-Ануд — жена шейха Фалаха, эмира Хафрака —

облачившись в длинный широкий плащ и спрятав лицо под глубоким капюшоном, быстро

передвигалась по темным коридорам дворца вместе со своей служанкой. Много раз она

представляла себе эту встречу, готовилась, собиралась, но в какой-то момент

останавливала себя… не решалась...

Три года назад, когда она выходила замуж за легендарного шейха Фалаха, первого

красавца Аравии, она не строила особых иллюзий по поводу их семейной жизни. Слышала

много раз, что ни одной женщине еще не удалось завоевать его сердце, но она и не

собиралась. Это был брак по расчету для установления мира в регионе между халифатами

Хафрак и Рубайдан. Брак между эмиром Хафрака и дочерью шейха Шахбута — эмира

Рубайдана, принцессой Аль-Ануд.

Выйти замуж в богатый и процветающий Хафрак было престижно и выгодно — мечта любой

девушки всего Арабского Востока. Потому, получив такое предложение, она была готова

плясать от счастья. Самолюбивая, меркантильная Аль-Ануд всю жизнь рвалась к власти.

Ни о чем она не мечтала больше, чем обосноваться в Хафраке и прибрать его к рукам. А

за ней стоял весь ее многочисленный, влиятельный род и ждал, чтобы в нужный момент

оказать ей поддержку.

Рождение наследника — первенца Фалаха — открывало перед ней неограниченные

возможности. Ребенок получил бы титул наследного принца, а она стала бы

королевой-матерью. Это бы укрепило ее позиции в стране, придало бы политического

веса и сделало ее сильной фигурой. И тогда она стала бы править халифатом наравне со

своим мужем.

Шли месяцы… прошел год… потом второй… прошло уже три года, но она так и не смогла

зачать. Это была ее личная трагедия. Она предпринимала все попытки, чтобы почаще

завлекать супруга в свою спальню, но все было тщетно: он приходил к ней раз в

неделю, без фанатизма выполнял свои супружеские обязанности и опять терялся на

неделю. Она не интересовала его как женщина… и вообще не интересовала его...

Для народа она все еще оставалась чужой… всего лишь женой эмира, а вернее — его

жалкой тенью, которая не могла даже родить… Никто… Без веса и авторитета, которую не

уважал даже собственный муж, от чего страдало ее болезненное, гипертрофированное

самолюбие. Женщина всерьез задумывалась о том, чтобы попробовать зачать от другого

мужчины в надежде на то, что смена партнера может дать ей ожидаемый результат, но

всякий раз страх останавливал ее…

Искать мужчину, которому могла бы довериться, в чужой для нее стране было слишком

рискованной затеей — она могла потерять всё… вплоть до собственной жизни… Измена

супругу во все века жестоко каралась на Востоке… а если супруг являлся главным,

высшим лицом в стране? Она молча терпела и выжидала...

Когда у эмира появилась новая фаворитка, бейда (араб. «белокожая женщина»),

Аль-Ануд, как всегда, не придала этому значения — ее меньше всего волновали его

наложницы. Но когда счастливая избранница вместо того, чтобы нежиться в постели со

своим господином и наслаждаться всеми благами и щедротами, которые могла получить от

него, сбежала с наследным принцем, она заставила всех обратить на себя внимание и

говорить о

жены...

Но ее хладнокровный и бесстрастный супруг вместо того, чтобы казнить беглянку,

посмевшую пойти наперекор своему правителю, забросав камнями на центральной площади

перед всем народом, снова вернул ее в свою постель… и снова в том же ранге — в

качестве своей главной женщины...

Эта история получила широкую огласку и вышла далеко за пределы Хафрака… и этим, как

считала Аль-Ануд, эмир на глазах у всего мира унизил ее, свою законную жену, втоптав

ее самолюбие в грязь. Она была далеко не глупой женщиной и понимала, что это не что

иное, как любовь… ее знаменитый супруг влюбился и не считал необходимым скрывать

своих чувств, не избавившись, хотя бы ради приличия, от фаворитки, опозорившей его и

себя… Она чувствовала это, видела на его лице, читала в глазах.

Холод медленно пробирался ей в душу, больно стучало в висках, ей впервые стало

по-настоящему страшно… Его женитьба на скандальной бейде и признание ее главной и

любимой женой эмира Хафрака совсем не за горами… Риск остаться на обочине жизни

отчетливо замаячил перед глазами женщины… Нельзя сидеть сложа руки, надо было срочно

что-то делать… действовать…

Женщина шла по темным коридорам дворца и молила Всевышнего, чтобы никто не

встретился на пути и не узнал ее. Ее личная служанка — единственный человек,

которому она могла довериться, — верой и правдой служила ей уже много лет, и потому,

когда Аль-Ануд выходила замуж и встал вопрос о переезде, та забрала ее с собой.

Служанка продолжала выполнять для своей госпожи некоторые важные поручения. Вот и

сегодня она познакомилась со стражником, чтобы беспрепятственно проникнуть в нужную

ей дверь.

Аль-Ануд стояла за одной из колонн и наблюдала, как служанка подошла к нему и, обняв

за шею, стала страстно целовать, а через несколько минут, крепко прижимаясь к нему,

что-то зашептала ему в ухо, отчего он замлел от удовольствия и, судя по его

плотоядной улыбке, был готов

на все. Стражник внимательно осмотрелся вокруг… прислушался... и, жадно зажимая

аппетитную ягодицу служанки в огромной ладони, шагнул за колонну и утащил ее за

собой.

Дождавшись, когда служанка, опустившись перед ним на колени и расстегнув ширинку,

уткнулась лицом в его пах, Аль-Ануд нервно передернула плечами, услышав его

приглушенный стон, и быстро подошла к искомой двери. Ключ оказался тут же в замке,

женщина бесшумно повернула его и тенью проскользнула внутрь.

* * *

Спать совсем не хотелось. Салех сидел за шахматной доской, как и каждый день с утра

до вечера с того самого дня, как их с Шакрой поймали и вернули назад. Теперь это

было единственное развлечение, которое у него осталось — запертого в собственных

покоях и сидящего под арестом. Хотя есть еще одно… он мог, как идиот, ходить по

полдня из угла в угол и думать о Шакре.

Как долго это будет продолжаться, он не знал, но знал точно, что долго он не

протянет — зачахнет от тоски и скуки. С того памятного дня он не видел Шакру и не

слышал о ней ничего, а чувство беспокойства и страх за девушку не покидали его ни на

секунду. Пойти наперекор повелителю, ослушаться его приказа жестоко каралось в его

стране, и не только в ней, но и на всем арабском Востоке… За это мужчин могли

обезглавить, устроив публичную казнь, а женщин ожидала участь пострашнее… Законы

Хафрака по отношению к женщинам были более чем лояльными, защищали их от жестокости

и насилия, но этот случай был особенным: он касался непосредственно эмира и его

сердечных струн, и к тому же получил слишком широкую огласку. Салех боялся, что

советники эмира сумеют уговорить его публично казнить Шакру, чтобы утешить его

уязвленное самолюбие и показать народу, что перед законом все равны…

Много раз он требовал сообщить правителю, что просит о встрече с ним. Салеху

хотелось объяснить брату, что Шакра тут ни при чем, что идея побега принадлежит ему

и ответственность за него целиком и полностью лежит на его совести… И если кто-то и

должен понести наказание, то только он один. Но то ли брат проигнорировал его

просьбу, то ли не захотел его видеть… а может быть, ему и не передали ее вовсе, но

он так и не дождался аудиенции.

Правда, была еще одна мысль, которая мучила его больше всего, не давая покоя ни

днем, ни ночью… мысль о том, что Шакра уже с ним… добровольно… сама… и теперь может

быть даже любит его… Жаркие картины их страстных ночей снова и снова отчетливо

вставали перед глазами... Шакра… его женщина… его любимая женщина была теперь в

руках другого мужчины… И, возможно, она уже поменяла свое мнение об эмире и получала

удовольствие от встреч с ним... Это сводило его с ума, срывало крышу, приводило в

бешенство… И он снова начинал колотить по двери, требуя, чтобы его выпустили… Как

всегда, это не приносило никакого результата… И, с трудом взяв себя в руки, он

заставлял себя сесть за шахматы и думать… думать… думать… только чтобы отвлечься от

мыслей о ней...

Щелкнул замок входной двери. Странно, кто это мог быть так поздно… Слуги посещали

его только три раза в день, приносили еду и воду, убирались в покоях… Он уже

поужинал… Но дверь отворилась, и на пороге появилась женщина. Салех уставился на нее

как на привидение… никакая женщина не могла его посетить, он под арестом, ее просто

не пропустили бы... тем более так поздно. Сделав несколько шагов, она откинула

капюшон. Салех так и застыл, впившись в нее глазами.

— Здравствуй, Салех, — улыбнулась женщина и шагнула к нему. Фиолетовая шейла (араб.

шарф для головы) была изящно повязана вокруг головы, полностью скрывала волосы и

была в тон помаде на ее пухлых губах. На ухоженном красивом лице — небольшой слой

декоративной косметики, но достаточный, чтобы скрыть бледность на смуглом лице и

придать ей немного свежести.

— Аль-Ануд? — мужчина резко встал, не веря в происходящее и не скрывая своего

удивления.

— Да, это я… Не удивляйся… Мы так редко виделись с тобой, так ни разу и не

поговорили по-человечески.

За три года ему ни разу не довелось с ней нормально пообщаться… Только обмен

любезностями и дежурными приветствиями при редких встречах на званых ужинах или

благотворительных обедах.

— Что привело тебя ко мне?

— Ты не рад меня видеть? Даже присесть не предложишь? — Никогда раньше он не обращал

— Да, конечно… Присядь, — и он кивнул головой на кресло.

Она медленно прошлась возле него, грациозно повела плечами так, что длинный широкий

плащ соскользнул с плеч и мягко упал к ногам. Давая Салеху возможность себя

разглядеть, прошла к концу стола и опустилась в кресло напротив. Он не мог не

заметить, что выглядела она безупречно, но слишком вызывающе для приличной,

уважающей себя женщины… а она была не просто женщина, она была женой эмира. Нежный

шелк сиреневого цвета резко контрастировал со смуглой гладкой кожей, облегал большую

грудь и плавно спускался вниз, подчеркивая округлые бедра; узкая талия была затянута

широким ремнем. Все вполне целомудренно и закрыто, но в то же время подчеркнуты все

достоинства. Даже сказал бы — выглядела слишком сексуально. Что это могло значить?

Ни один мужчина не должен видеть чужую женщину в таком виде. А если она — жена

правителя, да еще ночью, в покоях постороннего мужчины...

— Не смотри на меня так. Я давно хотела увидеть тебя. Нам есть о чем поговорить.

— Значит, Он не захотел меня видеть и решил послать тебя ко мне? — зло сверкнул он

глазами.

— Это была моя идея — прийти к тебе. Не злись...

— И не самая лучшая! — буркнул он, не дав ей договорить. — Передай ему, что я буду

говорить только с ним… Можешь идти… — кивнул головой в сторону двери и опустился в

кресло.

— Фалах не знает, что я здесь… Я повторяю: это было моей идеей, и мне давно нужно

было сделать это.

— А если он узнает? Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?

— Я потеряю голову...

— И что же такое важное привело тебя ко мне, даже несмотря на такой риск? — он криво

усмехнулся.

— Ты очень изменился, Салех. Стал дерганым, злым… Неважно выглядишь... Я вижу, как

тебе тяжело дается пребывание здесь, — произнесла она сочувственно, нежно заглядывая

в глаза.

— Ты не ответила на вопрос: почему ты здесь? — жестко спросил он.

— Нам нужно поговорить с тобой.

— О чем мне с тобой говорить? — процедил он сквозь зубы, чувствуя, что Аль-Ануд

будет рассказывать о Шакре. — Я не собираюсь выслушивать твои бабские сплетни.

— Я знаю, почему ты злишься, и очень хорошо понимаю тебя… Знаю как никто другой, что

ты сейчас чувствуешь.

— Что ты можешь понимать? Откуда тебе знать, что я чувствую? И вообще, это тебя не

касается.

— Потому что я чувствую то же самое…

— Что это за разговоры? Ты зачем ко мне пришла?

— Не смотри на меня так, поверь мне, я не враг тебе, — с болью в голосе проговорила

она. — Я сама пострадавшая в этой истории.

— И в чем это заключается? — криво усмехнулся он. — Муж не дает денег на очередной

наряд или золотую кольчугу?

— Я осталась совсем одна, точно так же как и ты… Ему ведь теперь никто не нужен… У

него теперь есть она.

— Что ты сказала? Следи за языком, женщина! — вскочил он с места и смерил ее долгим

ледяным взглядом. — Шакра никогда не станет его женщиной.

— Да… Хочешь ударить меня? Ударь… — она подняла на него полные слез глаза. — Но от

этого ничего не изменится. Ты ей больше не нужен, у нее теперь есть он.

— Она с ним? — с трудом выдавил он из себя после некоторой паузы. Он был готов

отдать все на свете, только чтобы услышать, что это не так, но Аль-Ануд

утвердительно кивнула головой. — Я не верю, что по своей воле… Это он… Он заставил

ее… — И, сжав кулаки, он со всей дури стукнул по столу. Все, что было на нем,

подскочило, а фигуры покатились по шахматной доской и попадали на пол.

— Видишь ли, Салех, я не могу утверждать наверняка… Может быть, она с ним и не по

доброй воле, но что это меняет? Фалах умеет подчинять себе женщин как никто другой…

Одной проведенной ночи с ним достаточно, чтобы навсегда потерять голову… А он каждую

ночь проводит с ней. — Эти слова, как стрелы, пропитанные ядом, глубоко вонзались в

его сердце, отдавались адской болью и отравляли в нем все живое...

— Неважно… Я все равно выйду отсюда… Я не отдам ее никому!

— О Аллах! — расплакалась она, встала с кресла и шагнула к нему. — Салех...

родной... о чем ты говоришь? Он никогда не выпустит тебя, а может быть, даже

попытается избавиться от тебя…

— Нет... он не пойдет на это! — жестко вставил он.

— Да… Даже не сомневайся: очень скоро избавится от тебя, — тут же парировала она. —

И от меня тоже… Чтобы мы с тобой не мешали ему наслаждаться жизнью… — И она припала

к его груди.

Несколько мгновений он стоял не двигаясь — ни один мужчина не имел права

прикоснуться к женщине эмира. Но ее было очень жаль, она задыхалась от слез, и он,

приобняв ее за плечи, мягко прижал к себе.

— Не плачь… Тебе ничего не угрожает, — стал он успокаивающе гладить ее по спине. —

Хоть ты и законная жена эмира, ты ничем не сможешь ему помешать… По Исламу он вправе

жениться еще три раза…

— Я все равно боюсь... Все время боюсь… Вздрагиваю от страха по ночам... Моя жизнь

превратилась в ад… Я в чужой стране, одна, никому не нужная… Я не знаю, что мне

делать.

— Он не тронет тебя… Не бойся… Никого не бойся… Все образуется… Все успокоится и

станет со временем на свои места, — он все продолжал поглаживать ее плечо.

— Ты сам-то веришь в то, что образуется? — схватив его за плечи, она стала усиленно

его трясти. — Салех, очнись! Ничего не образуется… ничего и никогда уже не будет как

прежде… Все изменилось… и мы тоже изменились… неужели ты совсем ничего не видишь?

— Сложно что-то увидеть, сидя взаперти, отрезанным от всего мира… — отрешенно

произнес он, смотря куда-то вдаль над ее головой.

— О Аллах... Что он с нами сделал… Он нам обоим сломал жизни и втоптал в грязь… —

мужчина молчал. — Он лишил нас всего… Что нам делать теперь? Скажи… Как жить дальше?

— Ты слишком драматизируешь, Аль-Ануд… Для тебя ничего не изменилось. Ты по-прежнему

жена Фалаха, и он по-прежнему твой муж… А женщины у него были всегда…

В тебе говорит ревность… слепая бабская ревность.

— Но при этом раньше он хотя бы раз в неделю посещал меня, а сейчас я просто

перестала для него существовать.

— Мне нечего тебе сказать, Аль-Ануд… Тебе лучше уйти… — И, оставив ее, он снова

В отличие от властного и жесткого Фалаха, Салех был мягким, добрым и великодушным

парнем и ее единственным шансом не остаться однажды у разбитого корыта. И потому в

глубине души она не теряла надежды уговорить его и перетянуть на свою сторону.

— А ты? Салех, как же ты? Он тебя никогда не выпустит… Мне так жаль… — она снова

расплакалась.

— Я сам решу свои проблемы...

— Я так хочу тебе помочь… Ты ведь мне совсем не чужой человек, поверь мне... Мы с

тобой друзья по несчастью.

— Чем ты можешь мне помочь? Иди… поздно уже…

— Салех... Мой род самый могущественный и всесильный у меня в стране. Ты всегда

можешь положиться на мою родню. Они тебя во всем поддержат. — Она опустилась перед

ним на пол, положив ладони ему на колено и призывно заглядывая в глаза.

— Как ты себе это представляешь?

— Я не знаю, — всхлипнула она. — Но если ты захочешь защищаться и вернуть себе свою

женщину, которую у тебя жестоко отобрали, то они всегда тебе помогут.

— Ты предлагаешь мне пойти против брата? Совсем с ума сошла от горя?

— Не знаю, Салех, не злись... Что я понимаю в таких вопросах? Я всего лишь глупая

женщина, но ты заслужил быть счастливым… Ты лучший, весь народ Хафрака тебя любит и

встанет на твою сторону, если тебе будет нужна помощь или поддержка.

— Горе совсем лишило тебя рассудка… Я никогда не позволю третьим силам встать между

мной и братом и расколоть Хафрак, — он с сочувствием посмотрел в глаза девушки. — И

хватит об этом, не женское это дело...

Салех был последним и единственным шансом в достижении ее цели, но, будучи неглупой

женщиной, она уже поняла, что настроить его против брата оказалось довольно сложной

задачей… Также нельзя было списывать со счетов и шейху Фатму, которая имела огромное

влияние на своих сыновей, являясь для них непререкаемым авторитетом, и на народ в

целом. Даже если Салех и надумает сделать что-то, она быстро вправит ему мозги…

Значит, надеяться на него и бездействовать тоже бессмысленно… Остается одно —

затащить его в постель и попытаться забеременеть, тогда у нее будет хоть какая-то

поддержка.

— Да… ты прав. Горе и одиночество совсем лишили меня рассудка. — Не отрывая от него

глаз, она сорвала с головы шейлу и отбросила в сторону. Черные волосы тяжелым

каскадом упали на плечи. Глаза Салеха непонимающе расширились... Она мотнула

головой, демонстрируя крупные блестящие локоны, достигающие талии. Следом полетел

пояс от платья. В следующее мгновение — резкий рывок, характерный звук, и мелкие

пуговички сорвались с груди и рассыпались по мягкому ворсу ковра, а нежный шелк

платья легко заструился по телу и опустился у ног, оставив ее совершенно обнаженной

перед растерянным мужчиной.

— Что ты делаешь? Совсем с ума сошла? — гневно крикнул Салех, стараясь не смотреть

на нее, хотя его цепкий глаз уловил роскошные формы, большую грудь с

темно-коричневыми стоячими сосками и ареолы вокруг, узкую талию, широкие бедра. —

Прикрой наготу!

Женщина стояла, опустив голову, даже не пытаясь прикрыться руками. Черные волосы

спадали на плечи и грудь… Она глубоко дышала... ее пышный бюст вздымался от каждого

вдоха.

— Я не хочу, чтобы ты плохо думал обо мне, осуждал меня… Не хочу… Но я всего лишь

женщина… одинокая, несчастная женщина… Пожалуйста, не отталкивай меня, — зашептала

она, приближаясь к нему.

— Что ты делаешь, Аль-Ануд? Сейчас же оденься! — жестко произнес он, чеканя каждое

слово, и резко встал с кресла.

— Пожалей меня, Салех, прошу тебя… Пожалей... Может, кого-то и унижает жалость, но я

рада и ей… Вокруг меня только пустота и холод…. А я так нуждаюсь в любви и в тепле.

— Перед Аллахом и людьми ты замужняя женщина, у тебя есть достойный муж, и ты

позоришь его непристойным поведением… Ты не должна себя так вести!

Оказавшись рядом, женщина крепко обняла его за шею и прижалась к нему всем телом. С

мольбой устремила на него полные слез глаза и отчаянно заговорила:

— Я не нужна своему мужу, совсем не нужна… Понимаешь, он не только не любит меня, он

пренебрегает мной как женщиной. Наложницы в гареме получают от него больше тепла и

внимания, чем я — его жена… — Мужчина с силой попытался разжать ее руки и

освободиться от ее захвата, но, еще крепче цепляясь за него, она продолжала: — А я

ведь еще совсем молодая, я хочу любви, внимания. Мое тело жаждет мужских ласк и

поцелуев. Неужели я обречена на вечное одиночество при живом муже? Умоляю тебя,

Салех, не отталкивай… не убивай и ты меня… Дай мне поверить, что я все еще живая и

желанная.

Наконец, схватив ее за запястья, он снял ее руки с себя. Она отчаянно

сопротивлялась, снова и снова цепляясь за него. Изловчившись, он развернул ее спиной

к себе и оттолкнул. Закрыв лицо ладонями и беззвучно рыдая, она опустилась на ковер.

— Оденься. — Подобрав с пола ее одежду, он бросил её ей. — И убирайся отсюда.

— Посмотри на меня, Салех… — Она предприняла последнюю попытку. Терять уже было

нечего — на кону стояла ее голова: жену эмира за неверность лишили бы жизни без суда

и следствия. А судя по всему, Салех не спешил слиться с ней в любовном экстазе. —

Нам обоим с тобой по двадцать два года, мы оба молоды и полны сил, а я чувствую себя

старой медузой горгоной, которую боятся и избегают мужчины, хотя мое тело способно

свести с ума кого угодно. Скажи мне, что со мной не так?

— Нет… Ты не медуза горгона. Ты гораздо хуже. Ты похотливая, грязная шармута...

Фалах — мой брат, единственный любимый брат, а тебя даже это не остановило. Для тебя

нет ничего святого. Возможно, поэтому Фалах и держит тебя на расстоянии, не

подпуская близко к себе, потому что слишком хорошо тебя знает… знает, что ты можешь

в любую минуту ударить его в спину.

Быстро одевшись, женщина направилась к двери. Несколько секунд она молча стояла, а

потом медленно обернулась.

— Что теперь со мной будет? — едва слышно спросила она, не поднимая глаз, зная, что

своим поступком подписала себе смертный приговор...

— Я забуду обо всем, что здесь происходило сегодня. И чтоб я тебя больше не видел! —

Он не сводил с нее тяжелого взгляда. — И запомни: один твой неверный шаг, и твой муж

узнает обо всем…

* * *

Фалах с детства любил бескрайние просторы пустыни — еще с тех

отец, прежний эмир Хафрака, шейх Фахд, бывший заядлым охотником. Отец часто забирал

маленького сына с собой на соколиную охоту, которая могла продолжажаться по два, а

то и по три дня, приучал его к трудностям жизни вне стен дворца, без каких-либо

условий, без присмотра нянек и опеки со стороны матери, и выживать в сложных

условиях. Суровая природа пустыни, когда днем температура зашкаливала за пятьдесят

градусов по Цельсию, а ночью опускалась ниже нуля, была серьезным испытанием не

только для ребенка, но и для взрослого мужчины. Но постепенно она способствовала

укреплению его морального духа, становлению его как личности и со временем заставила

его полюбить дикую природу и бескрайние просторы родного края.

Шейха Фатма всегда была против этих походов, на что отец неизменно отвечал, что

делает из единственного сына настоящего мужчину, способного противостоять всем

жизненным невзгодам, обстоятельствам и проблемам, которые могут возникнуть на его

жизненном пути. Незаметно для себя Фалах и сам полюбил такие недолгие вылазки на

природу, и со временем соколиная охота также стала любимым увлечением и для него

самого.

Уже во взрослой жизни всякий раз, когда он испытывал потребность вырваться из стен

дворца и вдохнуть полной грудью воздух свободы или перед принятием важного решения,

он неизменно отправлялся на охоту. Убравшись подальше от назойливых советников,

которые порой доставали его бесконечными советами и предложениями, оставшись наедине

со своими мыслями, отдохнув и душой и телом и получив колоссальное удовольствие от

любимого увлечения, он возвращался во дворец полным сил и энергии и морально

подготовленным к решению серьезных вопросов.

Всю ночь он не смыкал глаз, смотрел на ночное небо, мириады звезд и думал… Его

личная жизнь уже давно вышла из-под контроля и зашла в тупик. Так больше не могло

продолжаться, этот разрозненный треугольник, уже казалось, был в тягость всем

вовлеченным в него. Салех мучился под замком, Шакра мучилась в страхе перед его

неконтролируемым гневом, в любую минуту ожидая боли и не совсем понимая за что. Да и

сам уже устал от собственной удушающей ревности, от неопределенности, от

запутанности ситуации, в которую сам себя вогнал, и от своих безответных чувств.

Злился на себя, что не может разрубить этот гордиев узел и принять волевое решение,

потому что у этой проблемы нет решения, от которого все трое были бы счастливы.

Он слишком долго молчал: ревность, гордость, самолюбие не давали ему возможности

спуститься на землю и спокойно поговорить с девушкой, попытаться помочь ей, может

быть, открыться перед ней. Потому что стоило ему только взглянуть на нее, как

ревность рвала жилы, душила, поднимала со дна души все дурное и темное и бросала его

на бедную девочку, которая была согласна умереть, только чтобы не видеть его...

Как же он хотел поднять ее на руки, прижать к груди, шептать на ушко нежности, целуя

мочку, как она это любит, положить ее на кровать как открытую книгу и изучать ее

губами, языком... всю, от маковки головы до мизинца на ноге... каждую выпуклость,

складочку, дырочку, наслаждаясь вкусом ее страсти, ее желания, ароматом нежной кожи,

волос, войти в ее разгоряченную, возбужденную плоть и любить, жадными губами глотая

ее стоны, вознося ее к вершинам блаженства, чтобы в самый кульминационный момент,

задыхаясь от удовольствия, шептала зацелованными губами его имя…

Но стоило ему взглянуть на нее, как гнев опять переполнял его. Что Салех уже побывал

в ней, в его девочке… Что не он, а Салех довел до ее первого в жизни оргазма. Что не

Фалах, а Салех шептали в этот незабываемый момент ее зацелованные не им, а Салехом

губы. Не он, а Салех открыл для нее мир чувственных удовольствий. Не он, а Салех

стал ее первым мужчиной.

Как и всегда, вырвавшись на природу, надышавшись воздухом свободы и отдохнув, он

смог наконец взглянуть на свою проблему со стороны и разобраться в ней, и уже под

самое утро принял важное для себя решение. Бросив поводья конюху, встречавшему его у

главного входа во дворец, он резво соскочил с коня, оставив своих воинов далеко

позади себя, и быстрым шагом направился к своим покоям.

Он мысленно представлял ее лицо, возможно, немного испуганное, а может быть, сонное

и удивленное, скорее заинтересованное. Им есть о чем поговорить, и это действительно

важно, а все остальное перестало иметь значение. Ему все равно, что у нее было с

Салехом, все равно, что он в ней уже побывал, и вообще все равно, что она при этом

испытывала. То, что с ней было до него, не должно затуманивать ему разум и стать

преградой для их будущего. Они все обсудят вдвоем, объяснятся, оставят обиды в

прошлом и начнут свои отношения с чистого листа. Наконец важное решение было

принято, он сейчас же поговорит с ней, расскажет обо всем, у них все получится, он

сделает для этого все.

Желание видеть ее было настолько сильным, что он не стал заходить к себе, чтобы

привести себя в порядок, а сразу направился к ней. Весь покрытый песком и пылью,

потный, в несвежей рубашке, в штанах, источающих запахи конского пота вперемежку с

запахом кожаного седла, уставший после бессонной ночи и многочасовых скачек по

пустыне... казалось, что самое важное сейчас — это просто увидеть ее, взять в кольцо

своих рук и крепко прижать к себе. И ни о чем не думать...

— Мой господин! — раздался утробный голос, и, как из-под земли, вырос глава отряда

стражников. Его мрачное, бледное лицо было покрыто испариной, глаз нервно

подергивался. Фалах уже стоял возле искомой двери и нетерпеливо обернулся. В этот

миг он был готов снести все, что могло помешать ему увидеть его девочку… его Аюни...

— Я слушаю, — буркнул недовольно.

— Моя вина, повелитель... Недоглядел… Виноват... Не казните… — и низко опустил

голову.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

— Она пропала… Сайидати Шакра… Ее нет в ее покоях… Я виноват, не уследил, —

тревожным голосом произнес мужчина.

— Что? Что значит пропала? — поднял голос эмир, уже почувствовав неладное, и,

схватив за ручку, с силой дернул на себя. Дверь мгновенно распахнулась и с грохотом

ударилась о стену.

Комната была пуста… как будто ее покинули только что. На столе открытая книга, рядом

надкушенное яблоко. На спинке кресла небрежно брошенная шаль… Грубо сдернув ее,

поднес к лицу — она все еще хранила волнующий аромат ее тела… который, не успев

улетучиться, все еще витал в воздухе… Но без нее, ее

глаз… чувственного голоса пространство вокруг было холодным и безжизненным...

— Она бежала… Ее нет во дворце, — раздался за спиной голос стражника.

Волна гнева мгновенно захлестнула Фалаха… Это дежавю… бесконечное дежавю… такое уже

было не так давно… и это снова повторилось… Неугомонная девица… что она с ним

делала? Всегда славившийся своим хладнокровием и выдержкой, он с трудом сдерживался,

чтобы не сорваться и не снести все, что попадется на глаза… всю ее комнату... и не

убить каждого, кто был виновен в ее исчезновении…

— Как сбежала? Когда?

— Прошлой ночью.

— А где в это время был ты? Твои люди? — нервно брякнул… ладони сжались в кулаки.

— Мой господин... — но сразу запнулся от грозного окрика.

— Я приказал сторожить ее денно и нощно, чтобы мышь не проскочила мимо вас! — и

устремил на него полные гневом глаза.

— Следуя Вашему приказу, мы никого, кроме служанки, к ней не пропускали, но… —

мужчина снова запнулся, немного замялся и опустил глаза.

— Что? Говори! — угрожающе шагнул к нему Фалах.

— Накануне… Поздно вечером... Ваша мать — шейха Фатма — посетила ее, — он с опаской

поднял глаза на своего эмира. — Простите, повелитель… Я не посмел ее остановить.

Услышав про свою мать, он крепко сжал зубы… сомнений не было: это ее рук дело.

— И что? Они ушли вдвоем? — терпение и так уже было на пределе, приходилось еще

выдавливать каждое слово из напуганного до смерти стражника. — Ты дал ей уйти?

— Нет, мой господин… Сайидати Шакра не покидала своих покоев.

— И где же она?

— Ее величество была вместе со своей служанкой, они недолго там пробыли… может,

полчаса… Потом так же ушли вдвоем. Ничего подозрительного не было, — он тяжело

глотнул. — А утром, войдя к ней в комнату, прислуга обнаружила там служанку Вашей

матери в наряде сайидати Шакры… а ее самой не было нигде… Видимо, она поменялась

одеждой со служанкой и еще вечером ушла вместе с шейхой Фатмой.

* * *

Рано утром королеве-матери сообщили, что эмир вернулся с охоты и отправился в свои

покои. Так рано? Что заставило его так рано вернуться? Обычно он возвращался поздно

вечером. Как будто почувствовал что-то. Встревоженный взгляд женщины застыл на

больших настенных часах… Значит, сейчас он уже там… Тяжело вздохнув, она мысленно

помолилась, снова и снова прокручивая в голове события прошедшей ночи:

— Значит, ни Салеху, ни мне больше ничего не угрожает? Значит, мы сможем быть

вместе? — Шакра с надеждой посмотрела на женщину, мечтая в глубине души найти в ней

поддержку.

— Послушай меня, девочка, — женщина тяжело вздохнула, оказалось, что не так легко

было начать этот разговор. — Это не может продолжаться вечно. Наш мир крайне сложен

и непонятен для чужаков, слишком закрыт и своенравен, может быть, даже в чем-то

жесток и беспощаден ко всему, что не соответствует нашим нормам и правилам,

традициям и порядкам. Но это наш мир, и мы вполне гармонично существуем в нем, а

тебе пора возвращаться в свой.

— Я не понимаю… Куда? В какой мир? — шепнула Шакра, почувствовав что-то неладное.

— Дело в том, что у тебя есть жених в Эр-Рияде, который все еще любит тебя и глубоко

страдает, считая погибшей. А может быть, твой отец в Англии, откуда ты родом, тоже

переживает, потеряв единственную любимую дочь. Возможно, попав в знакомую среду,

твоя память восстановится, и ты продолжишь жить своей жизнью, которая так внезапно

оборвалась с потерей памяти.

— Вы хотите, чтобы я уехала? — голос ее стал безжизненным, как будто в ней что-то

оборвалось.

— Тебе нужно бежать отсюда, и чем быстрее, тем лучше.

— Но я не хочу покидать Хафрак…

— Поверь мне, так будет правильно и лучше для всех. Ты сейчас проживаешь чужую, не

принадлежащую тебе жизнь, а твоя в это самое время проходит мимо где-то там… далеко…

на твоей родине... Тебе нужно вернуться домой и жить своей жизнью, или ты потеряешь

все, но тогда уже будет слишком поздно что-то менять… Решайся...

— Когда? — раздалось в полной тишине после некоторого молчания.

— Мои люди уже готовы тронуться в путь.

— Сейчас? — растерянно спросила девушка, поняв, что у нее нет шанса даже попрощаться

с Салехом.

— Да… Все готово для отъезда. Ничего не бойся. Тебя сопроводят до самого дома твоего

жениха в Эр-Рияде и передадут ему лично в руки. Он уже знает об этом и с нетерпением

ждет тебя.

— Но я не помню никакого жениха и ничего не чувствую к нему... Умоляю Вас, будьте

снисходительны, не отправляйте меня к чужому человеку.

— Девочка моя, Ты зря так волнуешься. Тебе ничего не угрожает. Это не чужой тебе

человек.

— Я боюсь уйти в никуда и обмануться. Пожалуйста, не гоните меня, не заставляйте

меня сделать то, о чем я буду жалеть всю жизнь…

— Ну что ты… Ты меня еще будешь благодарить за это, и не раз...

— Я очень люблю Салеха… Вы же тоже женщина и,

наверное, тоже любили когда-то. Прошу Вас, не разлучайте нас… Мы любим друг друга и

хотим быть вместе.

Шейха понимала, что сейчас самое главное — не поддаваться эмоциям. Либо она разрубит

этот узел и наконец привнесет мир и покой в свою семью, либо неизвестно чем в итоге

это все закончится, но другого такого удобного случая может уже не быть.

— Хорошо… Давай поговорим как женщина с женщиной, — внимательный пронзительный

взгляд застыл на лице девушки. — Несмотря ни на что, я не испытываю к тебе

неприязни. Больше всего я не хочу, чтобы ты сейчас совершила ошибку, о которой

будешь сожалеть всю жизнь, и хочу предостеречь тебя от этого. Салех — очень молодой

и любвеобильный парень. Это мой сын, и я знаю его как никто другой. С раннего

детства его влюбчивость была предметом постоянных шуток среди нянек. Он влюблялся

чуть ли не каждую неделю и успел перелюбить почти всех представительниц женского

пола во дворце и в его окрестностях, — она тепло улыбнулась, вспомнив его в детстве.

— Каждый раз влюблялся по-настоящему, ревновал, страдал, если ему не отвечали

взаимностью… но все очень скоро проходило, освобождая сердце для новой любви. И так

было всегда. Поверь мне, для Салеха ты не что иное, как очередное увлечение. Я знаю,

это больно слышать, но это правда. Очень скоро он пресытится тобой и увлечется

другой, а ты останешься одна, с разбитым сердцем, неприкаянная, в чужой стране, и

ничего уже не сможешь изменить... Сейчас у тебя есть шанс бежать отсюда и вместе со

своим женихом — по-настоящему

восстановить свою память и жить своей жизнью… или наш мир сломает тебя… Подумай об

этом и решай…

Шейха снова посмотрела на часы... Минут через десять, может, чуть больше, и Фалах

придет к ней… Несложно догадаться, что сейчас творится в его душе. Это ее сын, она

знала его лучше, чем кто-либо другой, но даже она не могла предсказать с точностью,

как он себя поведет. Женщина чувствовала, что это не просто увлечение или спор с

братом… нет… это было что-то большее… Видела материнским взглядом, что Шакра —

единственная, кого он впустил в свое сердце как женщину… при виде которой у него

загорались глаза, а крепкое молодое тело наполнялось жизнью…

Сердце больно сжалось… Мой мальчик… ему сейчас тяжело, но она еще раз мысленно

повторила себе, что все сделала правильно… Это лучший выход из тупика, заложниками

которого они все оказались по вине этой девушки...

Дверь отворилась, весь проем заняла высокая, статная, напряженная фигура… Лицо

потемнело, брови сдвинуты, в бездонных глазах злость, смешанная с усталостью, сжатые

кулаки. Крепко сжав ладонями подлокотники кресла, она, как всегда перед своими

подданными, выпрямила спину, величественно подняла голову и уверенно посмотрела на

сына… но это не был безликий подданный... Это был ее сын, ее любимый мальчик,

которого обожала и чувство вины перед которым испытывала всю сознательную жизнь…

Вину за то, что ему пришлось слишком рано стать взрослым и взвалить на свои хрупкие

плечи все бремя семьи и всего большого халифата… что не смогла помочь ему, взяв на

себя хотя бы часть тех забот и трудностей, которые выпали на его долю... что не

смогла укрыть его собой от вражеских пуль и клинков, шрамами от которых испещрено

его молодое тело, что не сумела дать ему достаточно материнского тепла и любви. А

теперь до конца своих дней будет мучиться от мысли, что лишила его единственной

любви, сделала это исключительно из лучших побуждений, но зная, что он будет

страдать...

— Где она? — в комнате повисло напряжение, воздух стал заметно густым и холодным…

женщина видела, чего ему стоило держать себя в руках. — Я спрашиваю: где она?

— Аллах вайакум (араб. Да пребудет Аллах с тобой), сынок. Ты уже вернулся с охоты?

Рада тебя видеть, — поприветствовала его женщина.

— Мама, я тебя спрашиваю: где она?

— Ее нет во дворце.

— Я знаю, что нет… Где ты ее спрятала?

— Я помогла ей бежать, Фалах…

— Я это уже понял… И где она?

— Сынок… Присядь, успокойся, ты устал с дороги… Тебе нужно отдохнуть, а потом мы с

тобой спокойно обо всем поговорим.

— Хватит играть со мной… Говори!

— Не подобает правителю Хафрака вести себя подобным образом из-за какой-то женщины,

— она брезгливо скривилась. — Поверь мне, ни одна женщина в мире не стоит этого,

даже если это — любимая игрушка.

— Не испытывай мое терпение, мама…

— Это надо было сделать еще давно, до того, как она свела с ума вас обоих. Но ты был

слишком увлечен ею и сам никогда бы не избавился от нее… и потому мне пришлось это

взять в свои руки.

— Спрашиваю в последний раз… Где она?

— Думаю, она уже покинула пределы Хафрака.

— Что? Что ты сказала? Куда ты ее отправила? — глаза метали молнии, а руки чесались

разнести все кругом. Но это были покои матери, а она для него была почти святой.

Перед ней он никогда не позволял себе даже громкого слова… а сегодня впервые говорил

с ней на повышенных тонах, но ничего не мог с собой сделать. — Куда?

— Сынок… Пожалуйста… Не спрашивай… Так было надо…

— Куда?! — грубо рявкнул он.

— В Эр-Рияд, — выдохнула она.

— В Эр-Рияд? — резко переспросил он. — Что? Зачем ты это сделала? Мама…

— Сынок… Пожалуйста, выслушай меня, не пойми превратно, так было нужно… нужно… из

этой ситуации не было другого выхода… только так… радикально, чтобы уже навсегда.

— Нужно кому?

— Мальчик мой… эта женщина не любила тебя… ты ей был не нужен… она ведь не скрывала

этого…

— А ты… Ты зачем в это влезла? Тебе-то чем она помешала?

— Я всего лишь хотела освободить тебя от нее…

— Освободила? Добилась своего? Ну что, стало легче?

— Сынок...

— Зачем ты это сделала? Это моя личная жизнь, мама, и она никак тебя не касалась…

Она резко встала и быстро подошла к сыну, желая обнять его, но он холодно отстранил

ее от себя.

— Я ведь не сразу догадалась, что здесь, во дворце, это была не первая ваша встреча.

Что вы уже когда-то встречались и знакомы друг с другом. Просто ты это тщательно

скрывал, а девушка, лишившись памяти, не помнила об этом… Признайся в этом хотя бы

сейчас…

Женщина внимательно всмотрелась в лицо сына, но ни один мускул не дрогнул на его

лице.

— Я знаю тебя слишком хорошо, сынок: ты никогда не уделял женщинам должного

внимания, только откупался от них деньгами и золотыми безделушками… а в то утро ты

был шокирован, увидев ее возле фонтана, как будто появление женщины в парке гарема —

это невероятное событие. Что в ней могло тебя заинтересовать настолько, что ты не

мог отвести потрясенного взгляда от нее? Как будто увидел привидение, а не

собственную наложницу. Это не ускользнуло от моего внимания, и тогда я решила

выяснить, кто эта женщина, — она подняла на него глаза, полные сожаления. Он молчал,

на напряженном лице проступала усталость, но внутри него бушевала буря.

— Я помню, когда ты в последний раз был в Эр-Рияде, то вернулся оттуда каким-то

странным, мрачным и задумчивым. Много раз я пыталась понять причину изменений в

тебе, но ты как всегда отмахивался от меня, говоря, что это глупости, которые я

придумала себе… Теперь-то я понимаю, что виной всему была она — Шакра, или, вернее,

Эмилия, которая находилась на том корабле и, как ты считал, погибла вместе со всеми.

— Я не понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь? Если ты знала обо всем, зачем

отняла ее у меня?

— С самого детства ты был очень похож на своего отца, сынок: такой же выдержанный,

серьезный, даже жесткий. Твой отец был однолюбом и всю жизнь любил только меня. Я

никогда не сомневалась в нем, верила ему как себе самой, даже больше. Знала, что

никогда не обманет, не разменяет меня на других женщин, и до самой своей смерти он

оставался верен мне. Это очень ценное качество мужчины, но только если его любовь

взаимна.

его… до одури, до боли в груди, благодарила Всевышнего за каждый день, каждый миг,

прожитый с ним, и наслаждалась своим счастьем.

— А причем здесь я и моя женщина? Какое к нам это имеет отношение?

— Я всегда боялась того дня, когда ты полюбишь, сынок, полюбишь по-настоящему.

Боялась и ждала, потому что ты тоже такой же однолюб, как и твой отец… одни чувства

на всю жизнь. Молила Всевышнего, чтобы твоя избранница тоже любила тебя так же, как

и ты ее, но, к сожалению, мои молитвы остались неуслышанными. Ее сердце уже было

занято, сынок, занято другим мужчиной. Ты был бессилен что-то изменить, смирись

наконец с этим. Она не любила тебя и никогда бы не полюбила, потому что ты для нее

навсегда остался бы тем, кто разрушил ее хрупкое счастье и обрек на страдания, а

единственное чувство, которое она стала бы испытывать к тебе, — это ненависть. Я же

видела, как ты сгорал от ревности, мучился от безответных чувств, но заставить

полюбить себя невозможно... Я мать… скажи мне, мальчик мой, неужели я могла

бесконечно смотреть на твои страдания и бездействовать? Это не могло продолжаться

вечно. Только поэтому я пошла на этот шаг. Я верю, что пройдет время, ты забудешь ее

и обязательно встретишь свою настоящую любовь — ту единственную и на всю жизнь.

— Тебе не надо было вмешиваться в это. Это моя жизнь, мама… и я сам в ней разберусь.

* * *

Эмир Хафрака, уставший и злой, тяжело ступая по каменному полу, шел по длинным

коридорам дворца. На его напряженном лице не отражалась ни одна эмоция. За много лет

правления он привык контролировать свои эмоции, скрывая их от всех. Редкие

придворные, встречавшиеся ему на пути, останавливались и благоговейно опускали

головы, приветствуя своего повелителя: «Аллах вайакум» (араб. «Пусть Аллах пребудет

с Вами»).

Мыслями он находился совсем далеко, за сотни и сотни верст от Хафрака, снова

перебирая в памяти тот далекий день, когда находился со своей делегацией в торговом

представительстве Великобритании в величественном Эр-Рияде.

Глава 6

После нескольких дней духоты с утра установилась прекрасная погода, даже подул

легкий свежий ветер. На радостях во многих кабинетах были открыты форточки, чтобы,

пользуясь случаем, вытеснить спертый и душный

воздух и наконец освежить помещения. Делегация Хафрака во главе со своим эмиром

прибыла на деловую встречу с главой Ближневосточного торгового представительства

Великобритании в Эр-Рияде для установления торговых отношений между двумя странами.

Офис располагался в довольно обширном двухэтажном здании с красивым фасадом и

большим ухоженным парком вокруг. Было решено непосредственно перед самой встречей

устроиться в комнате для гостей и отдохнуть с дороги.

Пока его министры и Саттам, расслабившись, пили кофе с финиками, Фалах медленно

прошелся по просторной, со вкусом обставленной комнате и подошел к открытому окну,

выходящему в парк. С наслаждением вдохнув прохладный воздух, он стал рассматривать

великолепный вид, открывшийся его взору: ухоженные красивые аллеи между извилистых

рядов многолетних деревьев, ровный ковер газона, лавки с изящными спинками и тишина,

нарушаемая только пением птиц и шуршанием листвы деревьев.

Вдруг его внимание привлекли приглушенные голоса, раздаваемые откуда-то совсем

рядом. Прямо под окном, в тени деревьев, стояла пара в обнимку и мило шепталась.

— Поцелуй меня, — прошептала юная симпатичная девушка, закрыв глаза и немного

вытянув губы. Парень лет тридцати, приблизительно такого же возраста, что и Фалах,

чмокнул ее в губы.

— Не так, Стиви… — сморщила девушка лицо. — Поцелуй по-настоящему… по-взрослому! —

и, блаженно улыбаясь, снова закрыла глаза в предвкушении новых приятных ощущений.

— Нет, Эми, — твердо ответил парень. — Я же сказал, что у нас все будет только после

свадьбы.

— Всего один поцелуй… Ну пожалуйста! — не унималась девушка. — Ну давай, Стиви… Мне

так не терпится испытать эти прекрасные ощущения! — и прильнула к нему всем телом.

— Я повторяю: только после свадьбы, — нудно повторил парень.

— Какая разница когда, если мы все равно очень скоро поженимся? — разочарованно

произнесла она, тяжело вздохнув.

— Я вынужден сделать тебе замечание, Эми. Ты ведешь себя вызывающе, — нравоучительно

произнес парень. — Не подобает так вести себя девушке из приличного общества.

— Но ведь нас никто не видит! — возмутилась она.

— Господь всегда смотрит на нас и все видит, а прелюбодеяние — это грех, запомни. —

Занудный менторский тон вызывал раздражение.

Тень от шляпки девушки ложилась на ее глаза и не давала Фалаху нормально их

разглядеть, но все остальное притягивало заинтересованный мужской взгляд. Ее легкое

розовое платье с заниженной талией и с прямыми, слегка укороченными рукавами

позволяло разглядеть нежные кисти девушки с тонкими длинными пальцами и почти

белоснежную гладкую кожу, а открытые сандалии с застежкой подчеркивали красоту

щиколотки и демонстрировали изящную стопу…

— Ой… смотри, кто это? — подняла глаза девушка. Парень тут же отпрянул от нее и

взглянул в том же направлении.

— Это очень важный человек, дорогая, — и, подобострастно улыбаясь, положив руку на

грудь, медленно кивнул головой. — От него зависят результаты наших переговоров с их

делегацией.

Фалах изобразил в ответ подобие улыбки.

— Тише… — шепнула девушка. — Он может услышать.

— Не волнуйся, он не понимает английского, — заверил он. — А все переговоры проходят

через личного переводчика.

— Он так смотрит странно... — девушка замерла под немигающим взглядом незнакомца.

— Улыбнись ему, дорогая, он смотрит на нас.

— У него такой взгляд... — потупилась девушка.

— Какой взгляд?

— Я не знаю... Пугающий какой-то... — девушка поежилась, чувствуя, как он насквозь

пробирает ее. — Как у дикого зверя. Я однажды видела такой во время верховой

прогулки, когда мне навстречу из леса вышел волк.

— А он и есть дикий зверь, беспощадный и властный, — сказал парень, все еще

подобострастно улыбаясь Фалаху. — Но от него и таких, как он, зависит моя карьера,

дорогая, а значит, и наше с тобой будущее, так что улыбнись ему и как можно

приветливей.

С удовольствием отметив про себя, что девушка не стала фальшиво улыбаться по приказу

жениха, Фалах отошел от окна. Во время переговоров взгляд эмира часто задерживался

на парне из парка, которого звали Стив Райан, он работал в представительстве

торговым атташе. Гладко прилизанные назад волосы неопределенного цвета, строгий

костюм, застегнутый на все пуговицы, неприятный голос, подобострастная улыбка...

почему-то все в нем вызывало отвращение, заставляя Фалаха брезгливо морщиться при

каждом взгляде на него.

Через несколько часов первый раунд переговоров был завершен. Назначив на следующий

день второй раунд и обсудив время его начала, делегация

Торгового представительства и отправилась в свою резиденцию, которую временно

арендовали для проживания в Эр-Рияде. Девушка из парка все никак не выходила у

Фалаха из головы, и каждый раз, когда он думал о ней, не мог сдержать улыбки. Было в

ней что-то неуловимое, притягательное, кроме юности и красоты.

На следующий день, после пары часов переговоров, было решено сделать перерыв на час,

чтобы дать себе возможность еще раз все обдумать перед подписанием договоров и

отдохнуть. Фалах прогуливался по парку в сопровождении троих министров и Саттама,

которые обсуждали с ним некоторые спорные вопросы и делились своими впечатлениями о

результатах переговоров. Погода снова выдалась прекрасная, с легким ветерком, и

мужчины неторопливо бродили по аллеям, наслаждаясь красотой и спокойствием под

убаюкивающий шелест листвы и безмятежное пение птиц.

Они уже собирались покидать территорию парка, чтобы снова вернуться в зал

переговоров, когда увидели девушку, управляющую каким-то непонятным средством

передвижения на двух колесах, но в следующее мгновение она не справилась с

управлением... ее неустойчивый и причудливый транспорт врезался в дерево, девушка

вскрикнула и, слетев с него, рухнула на газон.

Мужчины тут же переглянулись друг с другом, не думая ни секунды, Фалах сорвался с

места и ринулся к ней. Девушка лежала на боку и, прижимая к себе колено, которое

было расцарапано и немного кровоточило, тихо, едва слышно скулила. Недалеко на траве

валялась шляпа. Каково же было его удивление, когда, подойдя к девушке, мужчина

узнал в ней ту, которую видел накануне в парке из окна комнаты для гостей и которая

с той минуты очень часто посещала его мысли. Бегло осмотрел девушку, чтобы

убедиться, что все кости целы, расправил задранный подол платья и попутно заметил,

что вблизи она гораздо красивее, чем казалось вчера... Следом подоспели его люди,

желая помочь занести девушку в здание, но Фалах не дал им прикоснуться к ней и

бережно поднял ее на руки.

Несколько секунд она пристально смотрела на него, сердце мужчины вздрогнуло — он

никогда не видел таких чарующих, пленительных глаз... потом она нежно обняла его за

шею и уткнулась лицом ему в грудь. Она была такой трогательной и беззащитной, что он

прижал ее к себе как самое ценное и дорогое и быстрым шагом направился в сторону

здания. Он ощущал, как стучит ее сердце, как ее горячее дыхание обжигает кожу груди

сквозь ткань, как едва слышный стон касается его слуха... как капли крови... ее

крови... медленно стекают по ноге и падают на его белоснежную кандуру... и

чувствовал, что готов идти бесконечно вот так, прижимая ее к сердцу и не выпуская из

своих рук.

* * *

Наутро в резиденцию было доставлено письмо для шейха Фалаха от Джудит Адамсон, в

котором она благодарила мужчину за своевременно оказанную помощь по спасению ее

дочери Эмилии и приглашала его на званый ужин. В указанное время Фалах уже был по

адресу. Оказалось, что это большой, просторный двухэтажный дом с красивыми коваными

воротами и колоннами у главного входа. Стоило ему войти в дом, как его сразу

окружили гости, желающие познакомиться с таинственным героем. Были приглашены все

работники торгового представительства и несколько личных знакомых. В городе

оказалось совсем немного развлечений для иностранцев, поэтому всем было за счастье

посетить званый ужин и немного развлечься.

В какой-то момент все расступились, и к нему подошла элегантная, вполне еще молодая

женщина с короткой стрижкой по последней европейской моде... она была в прямом сером

платье в пол с открытой спиной и с несколькими нитками белого жемчуга на шее.

Мужчина сразу догадался, что это и есть мать его прекрасной незнакомки... они были

очень похожи.

— Я Джудит... Мать Эмилии, — женщина протянула руку Фалаху и с нескрываемым

восхищением смотрела на высокого смуглого красавца с черными жгучими глазами. Белая

куфия (мужской платок) на голове скрывала его волосы, но несложно было догадаться,

что они были такие же черные, как четко очерченные брови и немного заросшая бородка.

А белоснежная кандура незнакомца не скрывала, а, наоборот, подчеркивала его широкие

плечи и мускулистый торс... Небольшая изогнутая сабля висела на боку на кожаном

ремне и дополняла весь его брутальный образ. — Еще раз благодарю Вас за дочь.

— Не стоит... Это долг любого мужчины — прийти на помощь к женщине, — сказал он на

английском с сильным восточным акцентом и улыбнулся.

— Простите... Вы говорите на английском? — удивилась женщина. — Я не знала.

— В детстве изучал немного, видно, не все еще забыл.

— Мне сказали, что Вы его не знаете, и потому я попросила свою дочь помочь нам с

переводом.

— Ваша дочь говорит на арабском? — теперь пришла очередь удивляться мужчине.

— Вы сами сможете в этом убедиться. Пойдемте. Она ждет нас в комнате, там тихо, мы

сможем спокойно поговорить, — у нее была очень приятная улыбка.

Войдя в комнату, эмир застыл как завороженный. Она была прекрасна... Изящно сидела

на диване, слегка склонив голову и облокотившись на мягкий изогнутый подлокотник.

Светлые волосы, собранные сзади, позволяли увидеть красивую шею; небольшая прядь,

выбившись из прически, спадала на бледное лицо. Голубое платье такого же цвета, как

и ее чарующие глаза, под тонкой тканью которого отчетливо угадывались

соблазнительные очертания небольшой упругой груди с едва заметными сосками, было

легким и свободным. Оно не облегало и не подчеркивало женственных изгибов фигуры,

но, казалось, кричало о сексуальности ее обладательницы, оставляя безграничный

простор для мужской фантазии.

— Здравствуйте, — она подняла глаза... их взгляды встретились... и он как будто

окунулся в бескрайнюю небесную синеву... она смотрела открыто, без кокетства и

жеманства, совсем не так, как он привык. Это могло означать одно из двух: либо

неумение подстраиваться под реальный мир, где доминирует мужчина... либо нежелание

подстраиваться под него... Хотя может быть еще одно объяснение: она достаточно умна

и умело баланрирует между ними. Женщина-загадка, но тем интереснее будет разгадывать

ее. — Я так рада, что Вы пришли... Я Вам очень благодарна, — нежный голос коснулся

слуха, а он, очарованный ее чувственностью, уже откровенно раздевал ее взглядом, не

особо вникая в ее слова.

— Я рад, что Вам уже лучше, — ему стоило немалых усилий, чтобы взять себя в руки и

не нарушать дистанцию между ними, но она была слишком близко и не давала ему шанса

мысленно дистанцироваться.

— Признаюсь, я, наверное, смотрелась очень глупо и вульгарно, — вздохнула она

тяжело. — Но когда увидела этот двухколесный аппарат, принадлежащий курьеру,

доставляющему почту, то не сдержалась и рискнула сесть на него... А дальше Вы

— Я бы сказал наоборот... Вы были очаровательны, — широко улыбнулся эмир. — Не

каждый день выпадает такая возможность прийти на помощь женщине.

— Вы очень тактичны... Хоть кто-то меня поддержал... Спасибо.

— Я к Вашим услугам... Можете и впредь рассчитывать на меня.

— Мы ведь даже не познакомились... Я Эмилия, — протянула девушка руку... ее тонкая

кисть утонула в его крепкой ладони... он почувствовал, как горячая волна возбуждения

прошлась по его телу. — Можно Эми.

— Фалах, — выдавил он из себя и несколько долгих секунд удерживал ее ладонь, узкую,

с длинными тонкими пальцами. — Очень приятно.

— И мне очень приятно. Присаживайтесь, — девушка указала на диван рядом с собой, но

об этом не могло быть и речи — ему и так с трудом удавалось контролировать себя.

Джудит, стоявшая рядом и не понимавшая арабского, могла только догадываться, о чем

они говорят.

— И правда, что мы стоим? Присаживайтесь, пожалуйста, — обратилась женщина к нему и

мягко опустилась в кресло. Фалах тоже предпочел кресло прямо напротив девушки и

уселся в него.

— Вы так хорошо владеете арабским, — перешел он на английский, восхищаясь ее хорошим

литературным языком.

— Спасибо, мне приятно услышать это из уст носителя языка, но, к сожалению, только

литературным, — улыбнулась девушка. — Я специально изучала его с преподавателями из

университета, так же как и культуру Востока, правда, практики разговорного у меня

почти нет.

В это время в комнату вошел Стив. Увидев Фалаха, он сразу изменился в лице. Было

видно, что он не рассчитывал увидеть его здесь, но вовремя сумел совладать с

эмоциями и, изобразив вымученную улыбку, поздоровался. Затем подошел к девушке и,

поцеловав ей руку, важно прошел за диван. Не спуская глаз с араба, которого в

последнее время стало слишком много в их жизни, он встал у нее за спиной и

демонстративно, по-хозяйски положил ей руку на плечо.

Фалах ощутил, как в нем закипает гнев. Джудит, будучи умной женщиной, сразу

почувствовала, как накалилась обстановка, и, чтобы как-то снять напряжение, сказала

первое, что пришло на ум:

— Думаю, очень скоро у Эми появится возможность использовать на практике свои

языковые познания.

— Эмилия... — обратился Фалах к девушке.

— Можно Эми, — тут же отозвалась она.

— Эмилия... — сквозь зубы процедил Стив. — Ты ведешь себя слишком фривольно и

непозволительно для девушки из приличного общества.

— Почему? Что я сделала не так? — упрямо спросила Эми.

У Стива тут же перекосилось лицо, и его ладонь на ее плече сжалась.

— Мистер Фалах — посторонний человек для нашей семьи, и он не может называть тебя

просто Эми. Это неприлично. Надеюсь, этого больше не повторится, и мне не придется

за тебя краснеть.

Этот чертов жених уже настолько раздражал, что у Фалаха заметно чесались кулаки,

чтобы разбить ему его лощеную морду. Джудит мгновенно бросила взгляд на араба, затем

на Стива... она хорошо владела собой, но ее губы заметно сжались — было видно, что и

ее раздражал занудный жених.

— Мистер Фалах, — обратилась она как можно мягче. — Прошу Вас, не обижайтесь. Стиви

не хотел Вас обидеть... просто он не так выразился... он не имел ничего плохого в

виду. Я приношу извинения, если Вас что-то обидело в его словах.

— Ну что Вы, миссис Джудит... Все хорошо... Не надо извиняться. Стив выразил только

свое личное мнение и ничего более.

Из-за двери раздавались звуки безудержного веселья. Кто-то играл на пианино быстрые

и задорные мелодии, а остальные, вероятно, танцевали.

— Так о чем Вы хотели меня спросить? — обратилась Эми, чтобы как-то разрядить

обстановку.

— Почему Ваш выбор пал именно на арабский? — Фалах принципиально не обращал внимания

на недовольные взгляды парня, которые тот бросал на свою невесту.

— Потому что мой жених, — подняв голову, девушка улыбнулась Стиву и положила свою

руку на его ладонь, лежавшую на ее плече, — собирался строить карьеру на Ближнем

Востоке, а я готовилась стать ему хорошей женой и помогать во всем, и потому бросила

все усилия на изучение арабского, их культуры и традиций.

Чертов жених торжествующе посмотрел на мужчину напротив и криво улыбнулся.

— Через полгода Стив и Эми поженятся... Эми к этому времени уже будет

девятнадцать... и будут жить здесь, в Эр-Рияде. Молодые так скучали друг по другу и

мечтали увидеться, — заговорила Джудит и с грустной улыбкой посмотрела на свою дочь.

— Вот мы и решили приехать, навестить Стива. А наши друзья помогли нам снять этот

дом на время нашего пребывания в этом городе.

— Как долго вы еще планируете пробыть в Эр-Рияде?

— Все когда-то заканчивается. Через неделю нам уже трогаться в обратный путь. С

караваном доберемся до Джидды, а оттуда на корабле по Красному морю.

— К сожалению, я уезжаю раньше вас, послезавтра, на рассвете. — От этих слов чертов

жених заметно оживился. Не обращая на него внимания, взгляд Фалаха остановился на

Эми — она тоже не сводила с него глаз. — У меня еще есть кое-какие дела, которые мне

нужно завершить, а уже потом я возвращаюсь домой в Хафрак.

— Очень жаль, что Вы так скоро уезжаете, и мы с Вами больше не увидимся, — вздохнула

Джудит. — С Вами приятно общаться.

— Мистер Фалах — занятый деловой человек, и он не может себе позволить бесцельно

разбрасываться своим временем, — мгновенно отозвался Стив. — Вам доброго пути,

мистер Фалах. Кто знает, может быть, мы встретимся еще когда-нибудь.

— Да... и мне очень жаль, — отозвалась Эми и тут же поймала на себе ядовитый взгляд

жениха.

— Простите, мистер Фалах, что наскучили Вам своими разговорами, — обратилась

женщина. — Может, лучше пройти в зал и присоединиться ко всеобщему веселью?

— Господа... Прошу прощения, но вынужден вас покинуть. — Фалах встал. Джудит тоже

поднялась с кресла:

— Почему Вы так рано уходите? Вы ведь даже не поужинали еще. — Этот молодой мужчина

нравился ей все больше и больше. Мысленно вздохнув, она даже подумала, что хотела бы

именно такого супруга для своей единственной дочери... но, к сожалению, у девушки

было другое мнение, а сердцу, как известно, не прикажешь.

— Простите, мне правда нужно идти, но, пользуясь случаем, хочу вас пригласить к себе

завтра на прощальный обед. — Он посмотрел на мать и дочь, а жениха просто

проигнорировал. — Вы принимаете мое приглашение?

Жених и две женщины переглянулись. Стив и так слишком театрально суетился весь

вечер, говорил невпопад, вел себя как хозяин и всем своим видом демонстрировал, что

эта девушка принадлежит ему. Вдобавок и теперь собирался встрять, но Джудит, желая

предотвратить неприятную сцену, вовремя остановила его:

— Благодарю, мистер Фалах... С удовольствием... Почтем за честь принять Ваше

приглашение.

— Вы не хотите

забыв, что у нее болит нога, но тут же громко вскрикнула от боли и стала падать, не

удержавшись. Фалах, стоявший совсем близко, мгновенно отреагировал и поймал девушку

на руки.

— Эми, что с Вами? — встревоженно спросил он, прижимая ее к себе.

— Нога... Моя нога... — застонала девушка и, кусая губы, снова уткнулась лицом ему в

грудь.

Опять ее пухлые губы касались его груди сквозь ткань кандуры... Опять ее трепетное

тело прижималось к его жаждущему телу, и опять этот едва уловимый стон отдавался

эхом прямо в душу... Она возбуждала его, заставляла кипеть его горячую кровь.

— Дочь моя, что с тобой? — вскрикнула в ту же секунду мама, взяв ее руку в свою.

В то же самое мгновение из-за дивана выскочил жених:

— По-моему, Вы слишком часто хватаетесь за мою невесту, это уже становится

неприличным. А ну отдайте ее мне! — и попытался взять Эми из рук араба.

— Мистер Фалах, опустите ее, пожалуйста, на диван, там ей будет удобней, — попросила

мать девушки.

Эми приподняла голову и взглянула на него... В ее глазах были страсть и нежность,

чувственность и холод, невинность... Сама того не зная, она вызывала в нем сильное

желание обладать ею... сделать своей женщиной... отобрать у всего света и запереть у

себя в Хафраке.

— Спасибо Вам, Фалах... Вы опять спасли меня... Вы как мой ангел-хранитель.

— И правда как ангел... Спасибо Вам... — тепло поблагодарила мать.

Осторожно, чтобы не повредить ноге, Фалах опустил девушку на диван и под бурные

протесты жениха, слегка задрав подол платья, осмотрел ее колено. Бинты на ране не

были смещены, и кровь не просочилась сквозь них.

— Как Вы себя чувствуете? Можете двигать ногой? Не больно?

— Боль была от того, что я резко вскочила на ногу... Теперь все хорошо... Спасибо. —

Она взглянула на его грудь и почему-то сразу покраснела. Это не ускользнуло от его

внимания.

— Значит, к завтрашнему обеду заживет, — заверил он. — А я пойду.

Судя по звукам за дверью, веселье было в полном разгаре.

— Вы много потеряете, если не послушаете, как играет моя мама... Особенно про дождь,

— уже окончательно ожила Эми. — Мама, сыграй, пожалуйста.

— Ну что... Вы не передумали? — спросила Джудит.

Жених был зол как черт и совсем не разделял восторгов обеих женщин по отношению к

этому арабу, но, чтобы не довести дело до скандала, старался молчать.

— С удовольствием... Почту за честь. — Он был готов хоть всю жизнь слушать музыку за

одну ее улыбку, которая сейчас была обращена только к нему.

* * *

— А знаете... Я очень благодарна судьбе за то, что оказалась здесь, в Аравии, —

вздохнула Джудит. — В краю суровых, но в то же время добрых и отзывчивых людей. В

этом удивительном городе, расположенном в самом сердце безбрежной пустыни... Как

будто попала в восточную сказку.

После званого обеда в резиденции эмира Хафрака, на котором присутствовали Эми со

своей матерью и женихом, министры и Саттам, всей компанией плавно переместились на

просторную стильную террасу с видом на живописный цветущий парк с фонтанами,

павлинами, газелями и всякой живностью и, спокойно беседуя, пили арабский кофе. Эми

и Стив сидели рядом на диванчике. Стив по-хозяйски обнимал девушку за талию и

прижимал к себе. Они мило о чем-то щебетали, не обращая ни на кого внимания.

Чувствуя, как в нем закипает злость, и стараясь, чтобы это не бросалось в глаза,

Фалах между тем ни на секунду не оставлял без внимания сладкую парочку.

— Жаль только, нет Тома вместе с нами, это мой муж — отец Эмилии, — продолжала

женщина. — Я уверена, ему бы тоже здесь понравилось. Тем более что он большой

любитель лошадей, у вас бы было много общих тем для разговоров.

— А почему он не приехал вместе с вами? — перевел переводчик вопрос Саттама.

— К сожалению, он как всегда был занят... Так и не смог найти время для поездки.

— А чем он занимается?

— Производством бумаги. У него целлюлозный завод в Бристоле, еще его отец этим

занимался, но Том сумел поднять это производство на более высокий уровень и теперь

сотрудничает с крупными английскими издательствами, поставляет им свою продукцию.

— Но все свободное время папа уделяет лошадям, — включилась в разговор Эми. — У нас

большая конюшня.

— Лошадей не так много, но каждой из них Том умудряется уделить свое внимание,

подкармливает иногда, разговаривает с ними.

— Вы знаете, дома мы часто выбираемся на конную прогулку, даже можно сказать, что

это наше любимое развлечение, — мечтательно произнесла Эми.

Заметив странные взгляды мужчин, Джудит улыбнулась.

— Не удивляйтесь: для вас это естественное, обыденное дело, а мы сейчас в Англии

перемещаемся на автомобилях, а прогулка верхом — это всегда что-то волшебное,

прекрасное, впечатления на весь день.

— Да-да... Особенно выбраться за город и через лес, по лугам, подставив лицо

ветру... одежда развевается... все дурные мысли разлетаются, остается только

ощущение полета, — Эми была немного возбуждена, Фалах заметил, как загорелись ее

глаза и лицо осветила красивая улыбка. — М-м-м... незабываемые ощущения.

— А как вы отнесетесь к прогулке верхом за городской стеной? — как бы вскользь

предложил эмир, а в глазах заплясали черти. — Мы можем отправиться прямо сейчас.

На секунду воцарилась тишина. Мать с дочерью и жених одновременно посмотрели

на эмира и переглянулись.

— Вы предлагаете нам конную прогулку? — почти вскрикнула девушка. — Какая прелесть,

я с удовольствием!

— Я бы тоже не отказалась, — сдержанно высказалась Джудит. — Думаю, мне навряд ли

еще раз выпадет такая возможность.

— Значит, решено, мы сейчас же отправляемся, — эмир подал знак слуге подготовить

лошадей. — Только я совсем не знаю окрестностей этого города, как и мои люди... но

не беспокойтесь, найдем проводника, чтобы не просто блуждать возле городских стен, а

еще увидеть местные красоты.

— Думаю, нет необходимости в проводнике, — Джудит повернулась к жениху дочери. —

Стив, Вы же почти местный житель и наверняка знаете все достопримечательности в

ближайшей округе. Может, Вы согласитесь стать нашим гидом?

— Да... конечно, — сразу отозвался парень. Изначально ему не очень нравилась идея

конной прогулки, но, видя, как воодушевились женщины, он с радостью согласился...

Тем более что это был для него хороший шанс отличиться.

— Значит, мы можем рассчитывать на Вас? — обратился к нему Фалах.

— Вполне... — он светился от чувства собственной значимости, даже немного напоминал

павлина. — Мы можем отправиться к Голубым камням — это известный оазис недалеко от

города, получивший свое название из-за камней на дне водоема, которые приобретают

голубой окрас от преломления

крепость Масмак.

— Боже... я так рада! — воскликнула Эми и бросилась на шею к жениху.

— Думаю, это будет незабываемо, — не скрывала своих эмоций Джудит.

Проблемы начались, как только они спустились к главному входу, где их дожидались

лошади. Поврежденная нога девушки, которая все еще болела и даже немного припухла,

давала о себе знать. Она не могла удержаться в седле, а тем более управлять лошадью,

не говоря уже о том, что предстоял нелегкий путь по барханам.

— Отправляйтесь без меня, — наконец произнесла Эми, видя, что ей действительно не

справиться.

— Нет, моя девочка, я не оставлю тебя одну... Тогда я тоже остаюсь, — решительно

произнесла ее мать.

— Ну что Вы, миссис Джудит, — тут же вмешался Стив. — Думаю, и правда у Вас не будет

больше такой возможности насладиться местными красотами. Отправляйтесь без нас, а мы

с Эмилией останемся в доме.

— Простите, но я совсем не знаю местности, — выдавил из себя Фалах. — Навряд ли я

смогу быть интересным гидом и доставить Вам удовольствие от прогулки.

— Решено, тогда все остаемся, — разочарованно произнесла Джудит. — Ну что тут

поделать, значит, не судьба.

— Вы отправляйтесь вместе со Стивом, а я останусь дома и постараюсь скрасить

одиночество Эмилии в ожидании своего жениха, — твердо сказал эмир тоном, не

допускающим возражения.

Оставить свою невесту вдвоем с этим самовлюбленным аборигеном было для Стива как

удар ножом в сердце. Он чувствовал, что араб не равнодушен к его девушке... Но

отказаться от прогулки не смог бы даже при огромном желании. Парень остерегался

обидеть будущую тещу — ему казалось, что она и так к нему не очень благосклонна

из-за его невысокого происхождения…

...потому, скрепя сердце, согласился сопровождать ее… Прощаясь, обнял Эми и, мысленно

ненавидя Фалаха за его идиотскую идею прокатиться верхом, наконец вскочил на лошадь.

Группа из десяти опытных всадников, вооруженных до зубов, уже нетерпеливо ожидала у

ворот, готовая сопровождать их во время прогулки и защищать в случае непредвиденных

ситуаций. Погода стояла прекрасная, и Эми категорически отказалась сидеть в доме и

чахнуть, только чтобы не давать нагрузку ноге.

— Я сойду с ума, если в такую великолепную погоду вместо того, чтобы наслаждаться

красотой парка, буду сидеть в доме и думать о больной ноге.

— Вы предлагаете пешую прогулку взамен упущенной конной? — подколол ее Фалах.

— Боитесь, что я и с пешей не справлюсь и Вам придется нести меня на руках? —

отпарировала девушка.

— Если Вас не пугает такая перспектива, то я к Вашим услугам.

Он предложил ей руку, она с удовольствием взяла его под руку, и они неторопливо

пошли по дорожке, покрытой каменными плитками, между рядов многолетних деревьев

вглубь парка…

— Ой... газели… — девушка восхищенно разглядывала пару газелей, пасущихся под

деревом. — Смотрите… они присматриваются, прикасаются друг к другу, призывно

заглядывают в глаза… совсем как люди.

— В этом отношении люди ничем не отличаются от зверей: самцы в поисках самок, а

самки — своих самцов для удовлетворения своих древних как мир инстинктов… Так и

люди...

— Думаю, тут Вы ошибаетесь. Это в вашем допотопном мире мужчины живут примитивными

инстинктами, как далекие предки... А в современном обществе у мужчин совершенно

другие интересы.

— Хмм… Еще со времен Адама в этом отношении ничего не изменилось, и неважно, на чем

мужчина перемещается — на машине или на лошади, — в душе он остался все таким же,

как и его далекий пещерный предок.

— Я хорошо изучила традиции арабского Востока и нисколько не сомневаюсь, что дома у

Вас целый гарем женщин... Хотите сказать, что это тоже зов предков?

— Мужчины полигамны, это изначально заложено в них, — усмехнулся он. — Так же как и

в их собратьях в дикой природе, которые, как правило, владеют целой стаей самок.

— А Вы очень удобно устроились, — прозвучало с упреком.

— И в чем Вы меня обвиняете?

— Вы позаимствовали у природы только то, что нравится Вам… Что отвечает Вашим

интересам. А как насчет всего остального?

— Даже любопытно, что же такого важного я упустил.

— А то, что не все в природе подчиняется голым инстинктам, как утверждаете Вы, и

преследует одну-единственную цель — размножаться.

— Я? Хмм… Скорее, так устроен мир дикой природы.

— Не все так однозначно. Есть в природе особи, наделенные чувствами и умеющие

хранить верность друг другу. Это птицы — белые, величественные, гордые,

необыкновенной красоты. Они выбирают себе пару по великой любви один раз и на всю

жизнь, а если погибает один из них, то второй, не задумываясь, складывая крылья,

камнем падает на землю и тоже погибает, потому что не мыслит своего существования

друг без друга. Не уверена, что Вам знакомо это чувство.

— Умереть за любовь несложно, сложно найти любовь, за которую стоит умереть. Но

можете даже не сомневаться: как только я встречу такую женщину, то, не задумываясь,

лягу рядом с ней в могилу, если придется, только чтобы не расставаться с ней, — он

мило улыбнулся.

— То есть Вы хотите сказать, что, имея целый гарем женщин, Вы не испытываете ни к

одной из них нежных чувств?

— Скажем так: мое сердце все еще свободно.

— Бедные, несчастные женщины, которые томятся в неволе и ищут Вашей любви.

— Несчастные? Томятся? — он громко рассмеялся. — Вы что, кошмаров насмотрелись?

— Да… Несчастные… Что Вы смеетесь? Вы же их совсем не любите, просто издеваетесь над

ними. Вам их даже не жаль...

— Эти несчастные женщины, как Вы выразились, живут купаясь в роскоши и в достатке и

по собственной воле ни за что не покинут мой дворец. У них есть все, о чем только

может мечтать женщина, — голос звучал спокойно, лицо оставалось серьезным, но в

уголках глаз заплясали черти.

— Откуда Вам знать, о чем мечтает женщина? Думаю, для Вас важны только Ваши

собственные интересы и желания.

— Не только, — улыбка коснулась его губ.

— Вы решили, что женщину можно купить роскошью и достатком, но на самом деле это не

так, и я могу в этом с Вами поспорить.

— Здесь Вы ошибаетесь… Скорее, женщины сами приняли это решение и вполне довольны

своим выбором.

— А может быть, их заставили обстоятельства и они были вынуждены принять его, а в

душе жаждали совсем о другом?

— Так просветите меня, темного, дикого бедуина, чего так страстно желают женщины, о

чем я даже не догадываюсь, — с иронией спросил он.

— Каждая женщина мечтает о любви… а Вы лишили их этого права.

Его пронзительный взгляд, казалось, видел ее насквозь… страстную, раскрасневшуюся от

наплыва эмоций, смело отстаивающую свою

женщину, которая могла открыто смотреть ему в лицо и высказываться. Эми была своего

рода диковинкой для него, и с каждой минутой, сама того не замечая, все больше и

больше притягивала к себе его заинтересованный взгляд.

Они расслабленно бродили по парку, она о чем-то увлеченно рассказывала, смеялась.

Увидев красивый цветок, подносила к носу, подмечала необычный аромат… а в следующую

минуту громко восторгалась, разглядывая бабочку, сидевшую на цветке... Она и сама

была похожа на бабочку в тоненьком развевающемся белом платье в горошек, свободный

подол которого раскачивал легкий ветерок, иногда слегка приподнимал его, открывая

взору красивые стройные лодыжки. Фалах едва заметно улыбался, наблюдая, как она

смущалась, стараясь распрямить непослушный подол…

Узкие поля ее шляпки оставляли открытой нежную, тонкую шею девушки, которая не раз

притягивала взгляд и вызывала желание попробовать на ощупь губами шелковистую

гладкую кожу и оставить на ней алый след от поцелуя, как метку, как предупреждение

всем остальным самцам, что эта самка занята...

С удовольствием наблюдал, как под его горячим взглядом она терялась и смущенно

отводила глаза. Упругая грудь соблазнительно вздымалась от каждого вздоха, стоило ей

только поймать на себе его жаркий взгляд… Удовлетворенно отметил, с трудом скрывая

довольную улыбку, когда сквозь тонкую ткань отчетливо проступили затвердевшие соски…

и, как красное на быка, не отпускали его откровенно раздевающего взгляда… А аромат

ее тела, смешанный с запахом мыла, дразнил обоняние и дурманил голову, вызывая

сильное желание взять ее в кольцо своих рук, зарыться в волосы лицом и просто

наслаждаться ее близостью…

Видя, что девушка теряет всякую способность сопротивляться ему, дразнил ее,

провоцировал и получал от этого удовольствие. Прикасаясь к ладони, чувствовал, как

сквозь них проходит огненная струя, а она, покраснев до кончиков волос и борясь с

учащенным дыханием, мгновенно одергивала руку.

Желание обладать ею нарастало с каждой минутой, с каждым взглядом на нее, с каждым

словом, ласкающим напряженный слух... он и сам уже был напряжен до предела и, как

зверь на охоте, чувствовал ее пробуждающуюся страсть… почти физически ощущал

возбуждение, витающее в воздухе… и снисходительно улыбался, видя ее замешательство и

растерянность.

Он всегда обращался с женщинами снисходительно-лениво, не принимая их всерьез.

Властный правитель, он всегда оставался требовательным и жестким к своим подданным и

жестоким по отношению к врагам, а к женщинам всегда относился лояльно, с легкой

долей иронии, сквозившей в каждом слове, обращенном к ним, и многое им позволял.

Звук рвущейся ткани женского платья не возбуждал его: он был уверен в том, что при

правильном обращении она сама все отдаст без остатка, да и вообще был убежден, что

женщина не создана для насилия, а только для того, чтобы доставлять удовольствие

мужчине…

Проходя мимо небольшого фонтанчика, струя воды из которого вырывалась за бортик, Эми

быстро подошла поближе. Чувствуя, как вся горит от каких-то новых, неизвестных ей

доселе ощущений, она протянула ладони к воде, чтобы освежить лицо, смыть с себя

откровенные взгляды и мысли этого загадочного и привлекательного во всех отношениях

мужчины, излучающего какую-то опасную силу и притяжение, перед которым было сложно

устоять… и привести себя в чувство.

Неожиданно оказавшись под каскадом брызг, девушка взвизгнула, чувствуя, как под

прохладными освежающими каплями промокает насквозь… Фалах обернулся на шум и застыл

от увиденного, а разум утратил на мгновение способность мыслить… Мокрое платье Эми

прилипло к ее телу и нескромно облегало ее соблазнительные формы… Жаждущий порочный

взгляд впился в грудь девушки, в соски, обтянутые мокрой тканью, сквозь которую

просвечивали темные ареолы вокруг… Это стало во сто крат сильнее, чем красное для

быка…

Перед внутренним взором замелькали картины: девушка, стоящая под окном с закрытыми

глазами, и откуда-то изнутри звучал ее нежный шепот: «Поцелуй меня... Всего один

поцелуй… По-взрослому… По-настоящему... Мне так не терпится испытать эти прекрасные

ощущения… Поцелуй...» Она как будто звала в свой мир, манила, срывала крышу.

Крепкие руки сомкнулись за девичьей спиной, но ей казалось, что они были повсюду,

касались каждого кусочка ее возбужденного тела. Горячими губами в каком-то безумном

порыве он впился в ее порочные и такие желанные губы, вобрал в себя и, почти кусая,

зверел от их вкуса… Задыхаясь, она отчаянно отбивалась, брыкалась, била его по

сильным рукам, чтобы вырваться, прекратить эту сладкую экзекуцию, но все было

напрасно...

Чувствуя, как от удовольствия теряет рассудок, она остатками разума из последних сил

цеплялась за сознание, не давая волнам удовольствия, накрывшим ее с головой,

заслонить собой Стива, и напоминала себе, что любит только его… А этот страшный

человек, дикарь из далекой страны, затерявшейся где-то в бескрайних просторах

Аравийской пустыни, который ведет себя с ней как с уличной девкой, пытается

воспользоваться ее неопытностью и беспомощностью и лишить чести…

Его напряженный слух уловил ее отчаянный крик:

— Что Вы делаете? Не смейте… Сейчас же отпустите

меня...

Обхватив ее затылок и крепко прижав к себе, он голодными губами пил ее отчаянные

вопли и крики о помощи… Напористо раздвинув губы, проник языком ей в рот и

по-хозяйски изучал, лаская и дразня ее…

Промокшие насквозь, до последней ниточки, они стояли как безумные под прохладными

освежающими брызгами, монотонно, бесстрастно падавшими на них, и с его черных волос,

спутавшихся с ее светлыми, капали на разгоряченные тела... и неторопливо стекали

вниз. В диком порыве крепкие руки любили, ласкали, изучали ее тело, а ненасытные

губы покрывали поцелуями каждый кусочек, каждую черточку, оставляя горячие следы за

собой.

Сквозь смутное, отключенное сознание слух уловил слабый стон, и только сейчас до

него дошло, что она уже не кричит, не взывает о помощи, не пытается вырваться из

жесткого плена его рук… а позволяет себя любить и наслаждается приятными ощущениями.

Прильнув к ее спине, стал дразнить, слегка покусывая и целуя мочку уха, вызвав из

полураскрытых истерзанных губ сдавленный стон… Мужчина торжествующе зарычал,

прижавшись губами к ее напряженной шее, сжал в ладонях упругую грудь и сквозь тонкую

влажную ткань стал мучить и ласкать затвердевшие соски. Тонкие струи воды стекали по

ним и большими тяжелыми каплями падали на землю… Руки продолжали сладкую экзекуцию,

не оставляя без внимания ни кусочка чувственного тела… Поглаживая плоский живот,

плавно спустились ниже и наконец накрыли горячее лоно девушки…

Все перед глазами кружилось и плыло, земля уходила из-под ног. Она чувствовала, что

плавно улетает в другое измерение, где были только его сильные руки, ненасытные

страстные губы, жар, обжигающий ее кожу, ставшую в одночасье необыкновенно

расходились по всему телу... Она не понимала, что он с ней делает, почему ее тело

так реагирует на это, не понимала, что с ней происходит и почему ей так хорошо… но

остатки затуманенного разума напоминали о том, что Стив — единственный, кто любит ее

по-настоящему и беспокоится о ее чести и достоинстве, строго соблюдая все правила,

принятые в приличном обществе… а этот дикарь даже представления не имеет о том, что

такое приличное общество и по каким правилам оно живет… Все, что он с ней делает

сейчас, — это стыдно и грязно, и если она его не остановит, то он опорочит ее

честное имя.

Вдруг она ощутила, как тяжелая рука сквозь мокрую ткань платья, слегка надавливая,

опустилась ниже живота, накрыв самое сокровенное место, которого никогда не касались

ничьи руки и которое почему-то стало необыкновенно чувствительным и восприимчивым…

Мгновенно горячие волны удовольствия стали растекаться по всему телу, а последние

остатки разума настойчиво предупреждали, что пора остановиться, или будет поздно…

Собрав в кулак всю свою волю, она с силой вонзилась ногтями в его руки и истошно

закричала:

— Нет… Нет… Не надо… Не трогайте меня… Отпустите... Нет...

Ее резкий крик вернул его в чувство. Шумно вдохнув и сжав кулаки, он с трудом

заставил себя остановиться и замер на миг... затем грубым рывком расправил

задравшееся платье на бедрах девушки. Она пыталась высвободиться из его рук, но,

сломив ее слабое сопротивление, он только крепче сжал кольцо рук вокруг девушки… и,

задрав голову вверх, подставил пылающее лицо под прохладные сверкающие брызги в

надежде остудить свой пыл и немного прийти в себя.

Через несколько минут он все-таки нехотя разжал руки, позволив ей вырваться и отойти

на безопасное расстояние.

— Сволочь… Дикарь… Зверь…. Что Вы себе позволяете? — закричала Эми срывающимся

голосом, смахнув с лица то ли каплю воды, то ли слезу.

Они стояли друг против друга и тяжело дышали, пытаясь осмыслить то, что произошло

только что. С мокрых растрепанных волос все еще стекали капли воды, глаза гневно

сверкали, чувственные порочные губы были полураскрыты, а мокрое платье все еще

облегало ее разгоряченное тело и откровенно дразнило его возбужденную плоть. Он с

трудом переносил эту изощренную пытку и, сжав кулаки до боли, из последних сил

держал себя в руках, мысленно молясь, чтобы это чертово платье уже высохло поскорей.

— Кто дал Вам право вести себя со мной как с уличной девкой?

— Вы ошибаетесь, юная леди… Уличную девку грубо дерут в подворотне, а я готов Вас

нежно любить.

— Что? Вы смеетесь? — девушка чуть не задохнулась от гнева, но больше злясь на себя

за то, что позволила выставить себя посмешищем перед этим дикарем. — Лицемер…

Бесчувственное животное…

— Ну что Вы? Я с Вами вполне искренен.

— Но я не давала Вам повода надеяться на что-то…

— Вы себя недооцениваете. Для любви не нужен повод. Было бы очень странным, если бы

я никак не отреагировал на такой очаровательный цветок, как Вы.

— У меня есть жених, и мы любим друг друга… Вы слышите? Я все ему расскажу, все, что

Вы тут вытворяли со мной...

— Обязательно расскажите, и не забудьте добавить, что этому слюнтяю ничего не

светит. Ему никогда не заполучить Вас.

— Почему Вы так думаете? Потому что ВЫ так решили?

— Да. Потому что Я так решил.

— А с чего Вы взяли, что кого-то интересует Ваше мнение? Это Вы живете по каким-то

известным только Вам диким, допотопным законам, а я, в отличие от Вас, — современная

девушка из цивилизованного мира и вправе сама решать свою судьбу.

Но в глубине души знала, что ничего и никому она не расскажет, потому что

чувствовала: это может привести к неприятным последствиям, разбирательствам,

выяснениям отношений… Но больше всего ее беспокоило то, что это может оскорбить

Стива, задеть его самолюбие и ранить его чувства. Она забудет этого необузданного

дикаря... В памяти тут же всплыли крепкие руки, страстно терзавшие ее тело, горячие

губы, как казалось, обжигавшие ее, и теперь вся ее кожа сладко ныла от ожогов,

оставшихся от их прикосновений… Нет… не надо думать об этом... она забудет это

навсегда… как страшный сон... и никогда больше не будет возвращаться к нему.

— Я что-то не слышу уверенности в Вашем голосе, наоборот — сплошные сомнения, — он

не выдержал и снова подошел к ней... и, несмотря на ее сопротивление, приподняв

ладонью ее лицо, заставил смотреть на себя. Девушка мгновенно смутилась, покраснела,

попыталась отвести взгляд, но он не дал. — Что бы это значило?

— Зато Вашей уверенности больше чем надо, только мне кажется, она тут совсем

неуместна. Не тот случай.

— Все равно Вы меня не убедили, — он усмехнулся. — А я Вам скажу почему… Потому что

этот слизняк никогда не сможет Вам доставить даже сотой доли того удовольствия,

которое Вы испытали только что... И мы оба об этом знаем…

— Семейная жизнь состоит не только из физических удовольствий, и это, поверьте мне,

не самое главное в отношениях между мужем и женой… хотя откуда Вам это знать... — с

достоинством ответила девушка, стараясь казаться убедительной.

— А вот тут позвольте с Вами не согласиться. Что, как не горячий, страстный секс,

привносит остроту в отношения между супругами и укрепляет их?

— Не надо всех судить по себе… Только духовная близость между супругами может

по-настоящему укрепить семью, а все, о чем Вы тут говорите, — это всего лишь блуд и

потакание своим низменным желаниям.

— Но Вы же не станете отрицать, что Вам это понравилось? И Вы не прочь повторить

подобное в будущем, но уже насладиться всеми прелестями чувственных удовольствий. Ну

же… будьте честны хотя бы с собой.

— Хватит манипулировать мной. Я не собираюсь продолжать этот глупый, ничего не

значащий треп и тешить Ваше гипертрофированное самолюбие.

— Обычно так говорят, когда нечего ответить или когда собеседник прав, а Вы никак не

хотите с этим смириться… — он широко улыбнулся своей белозубой улыбкой. — Я угадал?

— Какая самоуверенность…

— Значит, угадал, — он как будто издевался… дикарь…

— Хмм… — хмыкнула высокомерно. — Всё… С меня достаточно… Не могу больше слышать это.

Высоко подняв голову, шагнула назад и мгновенно прикусила губу, почувствовав острую

боль в ноге, что не укрылось от его внимательного взгляда.

— Вы уже уходите? — он подставил руку, давая ей возможность опереться. — Позвольте

Вас проводить.

— Не смейте больше прикасаться ко мне! Я совсем не та, за кого Вы меня принимаете, —

отчеканила

И, развернувшись, быстро зашагала по тропинке в сторону дома, не обращая внимания на

боли в ноге... и ощущая спиной его долгий пристальный взгляд.

* * *

Вечером того же дня Фалах вызвал своего военачальника Абдалу — командира отряда

воинов, сопровождавших его в поездке, и личного секретаря и советника Саттама.

В глубине души он был рад, что все так получилось: он разберется со Стивом и наконец

избавится от него. Эми — его женщина, это было ясно с самого начала, а в том, что

сумеет очаровать ее и влюбить в себя, даже не сомневался. Там, у фонтана, он все для

себя решил. Она была вся в его власти, во власти ощущений, которые сумел ей подарить

он, разбудив в ней чувственность, спящую где-то глубоко внутри, заставив забыть обо

всем на свете, даже о своем женихе, и просто отдаться незабываемым ощущениям.

Воспоминания вызвали в нем теплую волну, мгновенно разлившуюся по телу.

Перестав сопротивляться, расслабившись и сама того не замечая, девушка льнула к нему

возбужденным телом, выгибалась от удовольствия, со всей страстью отдавалась его

рукам и губам, наслаждаясь каждым мгновением, проведенным с ним. А этот сухарь, судя

по его наблюдениям, не испытывал к ней никаких чувств, а скорее возбудился деньгами

ее отца и рассчитывал с ее помощью наложить на них лапу.

Что касается матери девушки, то в Джудит он видел умную, проницательную женщину,

которая смотрела без особого энтузиазма на отношения своей дочери с ее молодым

человеком и уступала ей только потому, что видела: единственная дочь потеряла голову

из-за Стива и не видела никакой возможности привести ее в чувство. Раскрыть ее глаза

на истинное лицо жениха. Фалах почему-то был уверен, что Джудит поддержит его и,

более того, даже поговорит со своей дочерью, чтобы отговорить от нежелательного

брака, и, если надо,

обратит ее внимание на него.

Каково же было его удивление, когда после возвращения с конной прогулки матери с

женихом Эми повела себя как ни в чем не бывало. Девушка, готовая его убить, вдруг

стала мило улыбаться и рассказывать о том, как она с удовольствием провела время,

сидя на террасе, чтобы не давать нагрузку больной ноге, и как милейшей души Фалах не

давал ей скучать, рассказывая много интересных легенд о Востоке, которые ей

непременно пригодятся в будущей жизни со Стивом в Эр-Рияде.

Тянуть дольше с решением этого вопроса или отказываться от Эми, которую уже жаждал

получить в свои руки, он не собирался. Времени на решение вопроса путем переговоров

уже не оставалось, и эмир решил действовать силовым путем.

— Абдала, — обратился он к военачальнику. — Планы на завтра меняются. Половина

воинов отправляется утром вместе со мной в Джидду. Вторая половина остается с тобой.

Ты должен этой ночью выкрасть юную харибу (араб. чужестранка) и сразу отправиться в

Хафрак.

Увидев ошалевшие лица своих собеседников, эмир добавил:

— Я хочу эту девочку… Сразу предупреждаю: не пытайтесь меня отговорить, не тратьте

зря время.

Саттам и Абдала от неожиданности переглянулись друг с другом и тут же с тревогой

посмотрели на эмира, шокированные такой новостью. Обычно их повелитель был более

осмотрительным и благоразумным и не делал необдуманных, опасных шагов, которые могли

привести к серьезным последствиям.

— Все понятно?

— Да… мой господин, — ответил мужчина через некоторое время, немного оправившись от

шока.

— Есть вопросы?

— Я воин и привык выполнять приказы, но мой долг и святая обязанность — защищать

Вас, повелитель.

— Мне ничего не угрожает.

— Ослабить Вашу охрану — значит подвергнуть риску Вашу жизнь… Вы ведь и сами

понимаете, насколько это опасно.

— Не опаснее, чем любому другому путнику в пустыне.

— Но...

— Если вопросов нет — иди, Абдала… — прервал его эмир, не дав договорить. — Готовь

своих людей.

— Как скажете, мой господин.

— Ты тоже иди, Саттам, — произнес он, обращаясь к своему секретарю. — Завтра рано

вставать.

Мужчины молча смотрели друг на друга, никто не спешил уходить.

— Могу я высказать свое мнение? — обратился наконец глава охраны к эмиру через

несколько секунд раздумий. Тот кивнул головой.

— Мой господин… Дерзкое похищение иностранной подданной в центре Эр-Рияда означает

плевок в лицо монаршей семье и грозит международным скандалом. После обращения

родственников в канцелярию правителя с жалобой о похищении девушки начнутся

разбирательства. Выяснить, чьих рук это дело и где искать похищенную, не составит

большого труда, и очень скоро на стол короля ляжет отчет о результатах

разбирательства. Главным виновником похищения будет фигурировать ваше имя. Эр-Рияд

никому и никогда не простит такого оскорбления, да еще у себя дома, и пойдет на нас

войной.

Скрестив руки на груди, Фалах молча стоял у окна и задумчиво смотрел на ночной

город. Он и сам это все хорошо понимал, но ему нужно было услышать это со стороны,

чтобы остудить свою разгоряченную голову и, может быть, найти разумный, более

безопасный и менее кровопролитный путь.

— Сегодня Хафрак достаточно силен, — продолжал Абдала. — Мы в состоянии воевать с

кем угодно, но Королевство может объединиться с нашими врагами, да хотя бы с

Мухсином, и еще…

...найдется парочка халифатов, жаждущих урвать кусок пожирней от Хафрака и коалицией

объявить нам войну. Нам не выстоять против них.

— Что ты предлагаешь? Наверняка у тебя есть другой план… Говори...

— Завтра утром Вы отправитесь в путь, а мы останемся здесь. Никто ведь не знает

точное число вашей охраны, значит, будет официально объявлено о том, что эмир

Хафрака вместе со своими людьми покинул территорию королевства. Через неделю, когда

эта девушка вместе с матерью тронется в обратный путь, мы выкрадем ее за пределами

города.

— А охрана каравана? — подал взволнованный голос Саттам, которому изначально не

нравилась эта затея. — Не забывай, что караван охраняют вооруженные отряды.

— Для охраны караванов никогда не набирают опытных воинов, это слишком дорого

обходится, а необстрелянный отряд новобранцев, обычно сопровождающий их, не сможет

нам помешать.

— Что, если ее будут искать? Поднимется шум... Она все-таки подданная Великобритании

и дочь богатого промышленника, — нагнетал напряжение Саттам.

— Никто ее не будет искать… В пустыне ежедневно теряются сотни людей, всякое бывает,

и никто их не ищет, потому что найти практически невозможно… кругом пески на сотни

дней пути... А самое главное, никто и никогда не свяжет это похищение с Вашим

именем, мой господин… По официальной информации, Вы со своими людьми уже давно

покинули пределы королевства.

Конечно, это было далеко не самым привлекательным решением такого щепетильного

вопроса. Неделя — слишком долгий срок, за это время могло

Он не был готов уехать, оставив вопрос открытым… не привык оставлять дела

незавершенными, но также понимал, что начальник его охраны прав.

— Хорошо, Абдала… Сложно упрекнуть тебя в трусости… Ты мыслишь правильно и вполне

логично. Действуй согласно своему плану, но смотри: ты лично отвечаешь за нее. Не

дай Аллах, с ней что-то случится в пути — спрошу с тебя лично.

— Аллах милостив, мой господин… Все будет как надо.

— Если нечего добавить, можете идти. Завтра рано выдвигаемся.

Низко поклонившись повелителю и пожелав ему крепкого сна, мужчины покинули покои.

Еще долго эмир стоял в задумчивости и обдумывал планы похищения девушки, и в

тысячный раз пожалел о том, что в этой поездке с ним нет Хамида, главы его охраны,

его правой руки, человека, которому Фалах доверял как самому себе, и просто

бесстрашного мужчины. Хамид всегда сопровождал его во всех походах, но в этот раз

был направлен со спецзаданием на побережье. Будь он сейчас здесь, несмотря ни на

какие трудности, просто похитил бы девушку, и никто никогда не нашел бы ее следов и

не узнал бы, чьих рук это дело…

Другого выхода не было, и эмир был вынужден смириться с обстоятельствами и

надеяться, что фортуна на их стороне.

* * *

Утром следующего дня Фалах вместе со своими людьми отправился в Джидду по деловым

вопросам, чтобы уже после их завершения прямо из Джидды отправиться домой в Хафрак.

Небольшая группа всадников налегке, с минимумом сопровождающего груза, была довольно

мобильной и динамичной; она легко передвигалась по пустыне, ежедневно преодолевая

максимальные расстояния, которые способны пройти животные с всадниками на спине.

Фалах не любил долгих многонедельных переходов с караваном верблюдов, с огромным

количеством багажа и людей, обслуживающих его. Поэтому не брал с собой в дорогу

своих женщин, а отправлялся налегке, только на лошадях, имея с собой все самое

необходимое.

Путь был неблизкий и нелегкий. Эмир спешил, не желая тратить много времени на отдых,

и мысленно молился, чтобы никакие катаклизмы не случились с ними и не задержали их в

дороге. Ему не терпелось покончить со всеми делами и наконец попасть в Хафрак. По

его расчетам, дома его уже должна была дожидаться Аюни… вполне возможно, злая как

черт, готовая вцепиться в него и расцарапать глаза… Он часто думал о ней, не мог не

думать, и был готов к любому проявлению агрессии и неподчинения с ее стороны. Эта

девушка, так внезапно ворвавшаяся в его жизнь, очень скоро заняла все его мысли, и

воспоминания о ней неизменно вызывали улыбку. Она была какой-то солнечной, светлой,

легкой, не такой, как его женщины… Все в ней было другим, необычным и непривычным

для него, и этой своей непохожестью на других она и привлекла его, притягивала к

себе, заставляя снова и снова думать о себе.

Через десять дней пути группа всадников наконец достигла Джидды. Большая двухэтажная

вилла в тихом районе города, снятая его доверенным человеком, уже дожидалась своих

постояльцев. Занятый своими делами, эмир провел неделю в Джидде. В последний день,

перед тем как покинуть город, выяснилось, что почти все это время шейха Фалаха

дожидалась телефонограмма.

Абдала коротко сообщал: «Объект покинул город раньше срока. Возможно, попал в Джидду

в один день с Вами и сейчас находится там».

Ничего не понятно. Что это значит? Как она могла войти в Джидду в тот же день, что и

они? В таком случае она должна была покинуть Эр-Рияд в один день с ними, но это было

невозможно. Джудит обязательно сказала бы об этом… И потом, чтобы преодолеть такие

расстояния в такой короткий срок, мать с дочерью должны были передвигаться налегке,

без сопровождающих грузов и других пассажиров. Значит, в частном порядке наняли

боевой отряд для сопровождения… Но к чему была такая спешка?

Первым делом предстояло выяснить, когда пароход отправляется в Англию, если,

конечно, он уже не отправился… но об этом Фалах даже думать не хотел. Но вскоре

получили депешу, и подтвердилось самое ужасное: пароход Соединенного Королевства,

следующий в порт назначения Саутгемптон, отправился из порта Джидда два дня назад.

Это было как гром среди ясного неба.

Фалах не мог понять, почему Эми с матерью покинули Эр-Рияд на неделю раньше

планируемой даты. Как так получилось? Может быть, что-то произошло с ними и им

пришлось срочно покинуть Эр-Рияд, но что? И вообще, что, черт возьми, происходит?

Оставались еще сомнения, скорее слабая надежда, что, возможно, они все еще находятся

в городе… Не успели на пароход… или какие-то важные, незапланированные дела

заставили их раньше времени прибыть в Джидду, и они все еще решают их, пребывая в

городе… а может, есть еще какие причины...

Отправившийся в пароходство Саттам, заплатив кругленькую сумму, сумел получить

список пассажиров этого судна… но, к сожалению, он вернулся с плохими новостями. В

списке значились обе женщины, мать и дочь — Джудит Адамсон и Эмилия Адамсон.

Какая злая насмешка судьбы, неожиданно разрушившая все планы молодого человека,

удар, принять который он никак не мог. Фалах и Эми десять изнурительных дней

одновременно находились в пути, возможно, совсем рядом друг с другом, но, к

сожалению, их пути нигде не сошлись и не пересеклись. А потом несколько долгих дней

оба жили в одном городе, возможно, совсем рядом друг с другом, даже, может быть, на

одной улице по соседству, и передвигались по одним и тем же дорогам…

Фалах много раз бывал в порту в течение этих дней — получается, что и она тоже…

Вполне возможно, что они проходили совсем рядом друг с другом, но судьбе так было

угодно, что они так и не встретились, так и не увиделись перед расставанием. Просто

прошли мимо друг друга, не оборачиваясь и не оглядываясь по сторонам, и навсегда

разошлись в совершенно разные стороны.

К сожалению, так бывает в жизни: как бы тщательно мы ни планировали и ни готовились

к достижению какой-то цели, и как бы ни было велико наше желание и стремление к ней,

мы не можем получить желаемого, потому что у судьбы свои планы на все, и она

беззастенчиво преподносит нам порой неожиданные и не всегда приятные сюрпризы.

Эмир Хафрака как никто другой понимал это и, несмотря на то, что не привык

проигрывать или отступать перед трудностями, был вынужден признать, что бессилен

что-либо изменить в этой ситуации или как-то повлиять на нее. Дольше оставаться в

Джидде не было необходимости и смысла.

закончилось, не успев начаться… Мужчина криво усмехнулся своим мыслям: он уже

представлял ее на своей большой роскошной кровати и ночи, полные дикого, страстного

секса… К сожалению, птичка выпорхнула из рук, не успев попасть в его клетку, и уже

на пути домой, в свой современный западный мир, в котором люди перемещаются по

дорогам в автомобилях. Вполне возможно, что они уже никогда не встретятся вновь…

хотя кто знает, что нам уготовано свыше…

Было принято решение утром следующего дня возвращаться назад в Хафрак, но судьба

разбушевалась не на шутку... Как оказалось, ей все было мало, и вскоре она обрушила

на голову Фалаха новый сокрушительный удар. Поздно ночью постояльцев дома разбудил

настойчивый стук в парадную дверь… Худощавый подросток-курьер доставил записку от

своего человека в порту. В ней сообщалось, что пароход, на котором находились Эми с

матерью, потерпел крушение в водах Красного моря и, не дождавшись помощи, очень

скоро затонул. Рыбаки с небольшого рыболовецкого судна, промышлявшего в этих водах,

видели, что на пассажирском судне полыхал пожар, люди кричали, просили о помощи и,

как будто живые факелы, прыгали в воду, но оказать хоть какую-то реальную помощь

пострадавшим им не удалось… не успели… Пароход пошел ко дну менее чем через час.

Первыми прибывшие на место катастрофы рыбаки обнаружили несколько пустых тлеющих

шлюпок, десятки полуобгоревших тел и все еще горящие обломки судна, но ни одного

подающего признаки жизни человека обнаружено не было. По-видимому, спастись не

удалось никому.

Глава 7

Через тринадцать дней после своего вынужденного отъезда из Хафрака Шакра наконец

попала в Эр-Рияд. Ее сопровождал небольшой отряд хорошо вооруженных всадников, лиц

которых она так ни разу и не увидела. Головы и лица их были обмотаны куфией (араб.

арафатка), оставляя открытыми только темные пронзительные глаза… Как, впрочем, и она

сама, одетая в мужскую одежду. За все время пути никто из них не обмолвился с ней и

словом, кроме их главного… Только молча угощали едой и водой и по ночам

устанавливали небольшой шатер, чтобы девушка могла

спокойно переночевать в безопасном месте.

Почти две недели, предоставленная себе, она напряженно подготавливала себя к встрече

со своим неизвестным женихом, которого даже при всем усилии не могла вспомнить и о

существовании которого узнала только совсем недавно. В душе она ликовала даже от

одной мысли, что, возможно, очень скоро узнает, кто она на самом деле и кто ее

родители, по которым очень скучала… Мысленно искала у них защиты, особенно когда

опасность, исходившая от жестокого и ужасного Фалаха, была совсем близка. Но не все

так было радужно и спокойно на душе. Тревожные мысли никак не покидали ее… Кто такой

этот жених, и правда ли, что он действительно ее жених? А если да, то кто он за

человек? Почему не искал ее так долго? А вдруг он гораздо хуже Фалаха и в прошлом

она каким-то образом сбежала от него и оказалась на корабле, который, возможно,

потерпел крушение... А теперь она снова возвращается назад в логово к зверю… А вдруг

у нее нет родителей и ее просто некому защитить? И так изо дня в день, снова и

снова, пока наконец ей не сообщили, что они почти добрались.

Группа всадников быстро и уверенно передвигалась по городу, следуя за своим

предводителем, который, казалось, неплохо ориентировался на местности и знал, куда

идти. Так ни разу не заблудившись и не сойдя с пути, они остановились возле

небольшого одноэтажного домика и спешились. Сердце девушки бешено колотилось,

казалось, что все вокруг слышали, как оно громко стучит. Руки похолодели и тряслись,

ее бросало то в жар, то в холод…

Главный постучал молоточком, свисающим рядом на веревочке, в дверь... и пока они

вдвоем стояли в ожидании, вдруг паника охватила Эми… бежать... бежать хоть куда,

лишь бы подальше отсюда… хоть сквозь землю, но бежать... Она все еще любила Салеха и

не могла представить себя в объятиях кого-то другого, ей было безумно страшно...

воспоминания о Фалахе все еще преследовали ее и все больше пугали, нагнетая ужас в

душе от неизбежной встречи с неизвестным женихом…

За дверью послышались голоса, раздался щелчок замка, и дверь отворилась. На пороге

стоял довольно высокий молодой мужчина около тридцати лет, одетый в легкие песочного

цвета брюки и рубашку. Светлые волосы гладко зачесаны назад, серые глаза были

настолько невыразительными, что казались размытыми или обесцвеченными и смотрели с

опаской. Узкие губы сжаты в строгую линию. Единственное, что обладало цветом на его

лице, — это тонкие черные блестящие усики, которые, вероятно, были покрашены и

делали его похожим на артиста цирка.

— Добрый вечер, — раздался до боли знакомый голос на английском, обращаясь к

главному… затем мужчина повернулся к ней… Их взгляды встретились, и они, как

завороженные, молча уставились друг на друга. Лица обоих выражали то ли удивление,

то ли изумление, то ли непонимание, граничащее со страхом…

— Эми? — удивленно спросил мужчина, слегка прочистив горло. — Эмилия… Это и вправду

ты?

— Стив… — воскликнула девушка, широко открыв глаза от изумления. — Стиви…

Стив был проинформирован о том, что его невеста жива и здорова, находится в Хафраке

и в самое ближайшее время ее доставят к нему… Однажды один известный торговец

тканями, сотрудничающий со многими халифатами на полуострове, увидел фотографию

Эмилии в рамке, стоявшую в его рабочем кабинете на столе, и заинтересовался ею.

Расхваливая красоту девушки и расспрашивая о ней, он узнал, что эта девушка — его

невеста и она погибла во время кораблекрушения на море. В тот же день он собрал всю

информацию о девушке и отправил телефонограмму в Хафрак. А через несколько дней Стив

получил сообщение. Он ждал ее с нетерпением, но до последнего не верил, что это

правда, что Эми удалось каким-то чудом спастись, полагая, что произошла какая-то

чудовищная ошибка и это может быть не его Эми, а совершенно чужой человек.

— Эми… неужели это ты? Я не верю своим глазам, — проговорил мужчина и шагнул к ней.

— Стиви, я узнала тебя… Стиви… Это ты... ты… я узнала… узнала тебя... — и, не в

силах сдвинуться с места, замерла от неожиданности, от нахлынувших эмоций, от

внезапно восстановившейся памяти. Еще не до конца осознавая, все ли восстановилось

или только какая-то ее часть, Эми смотрела на него во все глаза, пытаясь осмыслить

происходящее… Как будто и не было этих долгих месяцев амнезии, когда она не помнила

корней и связи с прошлым, и бросили медленно умирать на раскаленном песке.

— Не могу поверить… Эми… я думал, что ты погибла, — повторял он, наконец обняв ее и

прижав к себе. — Милая… столько времени прошло, столько долгих месяцев… Я так

страдал... Так мучился… Не хотел, не мог поверить, что тебя больше нет… Это был ад…

Бесконечный кромешный ад… Где ты была? Как ты там оказалась? Как ты могла молчать

так долго, зная, что я тут схожу с ума…

— Стиви… родной… Я сама не знаю… Я ничего не помнила… Мне столько всего нужно тебе

рассказать, — шептала она, прижимаясь к нему и искренне радуясь, что встретила хоть

одного близкого человека.

— Что же мы тут стоим? Пойдем в дом, — он обнял ее за талию и повернулся к главному.

— Войдите в дом, вы вернули меня к жизни… Я так счастлив…

— Очень рад, что сумел Вам помочь, — сказал мужчина на английском с сильным

акцентом. — Но нам нужно идти… Аллах вайакум (араб. Пусть Аллах пребудет с Вами), —

приложив руку к груди и слегка опустив голову в знак уважения, он развернулся и ушел

к своим воинам, дожидавшимся его поодаль.

Не обращая внимания на Стива, Эми с замиранием сердца медленно вошла в гостиную, не

торопясь стала осматривать ее, пока еще не совсем понимая, куда попала и была ли

здесь раньше. Но вдруг ее взгляд остановился на пианино… мама… Боже мой, мама… не

может этого быть… мама играла на нем… это ее пальцы, бегущие по клавишам, она видела

каждую ночь… тонкие, изящные мамины ладони… она вспомнила эту божественную мелодию

из сна… это мамина любимая мелодия… мама… Слезы ручьями текли из глаз… Задыхаясь от

слез, девушка трогала, гладила и ласкала старый инструмент, на котором каждый раз,

когда они заглядывали в гости к Стиву, пока жили в Эр-Рияде, играла ее мама. И

одними губами шептала: — Мама… мамочка моя... мама… Мне так жаль. Почему ты? Почему

не я... мама? Почему?

Столько долгих месяцев, как нет ее любимой мамы, а она даже не помнила о ней, о

самом близком и любимом человеке… О маме. Как можно было не помнить ее? Как можно

было ее забыть? Как? Может быть, ее память, просто желая помочь пережить это горе,

стерла все воспоминания о ней… Боже, как же больно... как жить дальше? А отец? Как

он? Наверное, страдает, думая, что потерял их обеих… Надо срочно ему сообщить о

себе…

Стив стоял в сторонке и молча наблюдал, не желая мешать девушке, которая только

сейчас узнала о смерти матери, да и о многом другом, что было надолго скрыто в

закоулках памяти... Эми медленно ходила по дому, восстанавливая в памяти некоторые

особенно дорогие сердцу воспоминания… Здесь на диване они часто сидели с мамой и

говорили о жизни… А за этим маленьким столиком сидели втроем за чашкой чая и

говорили о предстоящей женитьбе, мечтали, представляли свое будущее...

— Стиви… А как мой отец? Наверное, очень переживал, получив такое страшное известие.

Ты говорил с ним? Как он? — выдавила из себя девушка, вытирая слезы.

— Эми… Я не хотел тебе говорить, — ответил мужчина, скрывая глаза.

— Что с ним? Говори… Что ты молчишь? — почти выкрикнула она, почувствовав недоброе.

— Слишком много для тебя в один день… Может, мы завтра поговорим об этом, а сегодня

ты отдохнешь, придешь в себя… — миролюбиво предложил он.

— Стив… Говори… Что с отцом?

— Прости, Эми… Прости, милая, но его сердце не выдержало такой новости… Он умер

через несколько дней после кораблекрушения.

— Что? Что ты сказал? Как такое могло случиться? — разрыдалась в голос девушка. — Он

никогда в жизни не жаловался на сердце… Как? Как?

— Это для всех стало страшной новостью, ведь мистер Том был физически крепким,

здоровым мужчиной… — он обнял девушку за плечи и прижал к себе. — Прости, что я

вынужден говорить тебе о таких страшных вещах… Я… Я правда не хотел говорить об

этом.

— Господи… за что? За что ты так с нами? Господи! — громко рыдала девушка,

уткнувшись лицом ему в грудь. — Как жить дальше? Как? Зная о том, что двое самых

близких тебе людей ушли из жизни… Такими молодыми и красивыми… Им бы жить да жить.

— Не плачь… Зато им сейчас очень хорошо, они сейчас вместе, они вдвоем… Смотрят на

тебя с неба и переживают за тебя… Не плачь, не заставляй их еще больше страдать.

— Мама… Папа… Я вас так люблю… — голос срывался на рыдания. — Мама… Папа… Мне будет

так не хватать вас… Я всегда буду помнить вас… Я вас так люблю … Мама… Мама…

— Пойдем, я уложу тебя спать. Я думал, мы посидим с тобой, поговорим, но теперь

вижу, что лучше тебе сегодня отдохнуть. Мы завтра с тобой обо всем поговорим.

Как же она боялась этой правды, хотела ее, рвалась к ней, но до ужаса боялась… Но

правда оказалась слишком жестокой… беспощадной для ее хрупкой, не совсем окрепшей

психики и расшатанной нервной системы. Гораздо страшнее, даже чем она могла ее себе

представить... Сил не осталось ни на что, даже на то, чтобы умыться и раздеться.

Сказывались все потрясения, произошедшие с ней в последнее время, и недели скачек

верхом.

Этот дом был совсем небольшим, но вполне уютным, с беседкой в маленьком дворике,

предоставлен Стиву торговым представительством, в котором он работал. Большего ему

не полагалось по статусу, поэтому он и довольствовался им. В нем было три спальни, и

Стив решил заселить Эми в самой дальней из них. Обняв ее за талию, он направился к

ней. Проводив девушку в ее спальню, Стив откинул одеяло на кровати.

— Теперь ты будешь спать здесь, — проговорил он, окинув взглядом комнату. Достал из

платяного шкафа что-то светлое и положил на угол кровати: — Это ночная сорочка для

тебя. Ложись, отдохни. Тебе помочь раздеться?

— Спасибо, Стив… Не надо, я сама, — с трудом выговорила она, захлебываясь от

рыданий.

Только за женихом закрылась дверь, как она рухнула на кровать в чем была, едва

стянула с ног мягкие кожаные ботинки и провалилась в какой-то болезненный, тревожный

сон…

* * *

Проснувшись утром, Эми долго лежала в постели, пытаясь отойти ото сна и прийти в

себя… Впервые за долгое время она не слышала звуков музыки. А может быть, мама

приходила во сне, чтобы помочь ей вспомнить себя? Восстановить память? Видела, как

она

от привычной жизни, от дома, от семьи… Вынужденная подстраиваться под чужие реалии и

выживать…

Теперь, когда память восстановилась и она наконец вырвалась из чуждого ей мира, всю

ночь ее преследовал Фалах… Ненавистный, ужасный Фалах звал ее, приближался, тянул к

ней свои руки, но она бежала от него… бежала, пока хватало сил… И с удовлетворением

отметила, что это был всего лишь сон, а ей удалось наяву сбежать от него. Жестокий,

безжалостный зверь… ведь он узнал ее с самого начала, как только она оказалась в

Хафраке, знал и молчал… Мучил ее и молчал… Это жестоко, это слишком жестоко, не

по-человечески, чтобы можно было его понять и простить. Он не должен был с ней так

поступить. Преследующий свои личные интересы... Он и не скрывал того, что ему было

нужно только ее тело… Еще тогда, у фонтана, она поняла это… И шел к своей цели, не

задумываясь ни о чем: ни о ее чувствах, ни о душе. Нет, Фалах… не все в этом мире

пляшет под твою дудку и подчиняется тебе… Я уже здесь, в Эр-Рияде, далеко от тебя,

со Стивом, и какими бы всемогущими и длинными ни были твои руки, тебе никогда меня

не достать… Ты проиграл, смирись наконец с этим и забудь обо мне…

Со Стивом? Со Стивом ли? Эта мысль неприятно кольнула в груди, и она вдруг с

сожалением осознала, что бывший жених не вызывает в ней никаких эмоций. Совсем

никаких. Ни положительных, ни отрицательных... Ну разве что самую малость, как к

старому приятелю, с которым когда-то было приятно общаться, интересно проводить

время, писать длинные, слезливые, полные грусти и отчаяния письма из Англии и

получать его сухие, скучные, нудные, как отчет о проделанной работе, письма, которым

она была безумно рада. А сейчас в ее истерзанной душе был только Салех, только о нем

хотела думать, только о нем мечтать и строить планы на жизнь… На глаза навернулись

слезы: им не удалось даже попрощаться…

Эми медленно встала, походила по комнате, подошла к окну. Вдруг воспоминания о

событиях вчерашнего вечера острой болью отозвались в сердце и с новой силой

захлестнули ее… Мама… Папа… Господи, за что? Теперь эта невыносимая, неотступная

боль навсегда останется в ее сердце… будет вечным ее спутником и напоминанием о

самом близком и дорогом... С самого детства ее жизнь была легкой и радужной, она

имела все, что желала, о чем миллионы других детей не могли даже мечтать... И

казалось, что так будет всегда, но, к сожалению, жизнь показала ей свои острые

страшные зубы — скорее даже звериные клыки, готовые в любую секунду впиться ей в

горло и безжалостно растерзать... А ее горячо любимые родители, которые всегда

защищали ее, уже никогда не придут на помощь, как было всегда… Теперь ей придется

рассчитывать только на свои силы... но она уже не та глупая наивная девчонка,

уверенная в том, что всё, что пожелает, получит сразу на золотом подносе. Жизнь

многому научила ее, и в том числе — смотреть на вещи реально, широко открытыми

глазами... без розовых очков.

Глубоко вдохнув и выдохнув, она попыталась хоть немного успокоиться и собраться с

мыслями. Расслабляться некогда, надо думать о том, как жить дальше. Ни о каком

замужестве, тем более с нелюбимым человеком, не могло быть и речи. А о любимом, как

ни больно это осознавать, тоже придется забыть: он навсегда для нее потерян и

останется в прошлом. Надо возвращаться назад в Англию, домой, и начинать учиться

жить заново... без родителей… без Стива… без Салеха… без прошлого… Она сильная. Она

справится. И всё у нее получится…

— Доброе утро, Эмили, — Стив встал из-за стола, как только она вошла в небольшую

комнату с единственным окном на противоположной стене с видом на уютный маленький

дворик, служившую столовой для обитателей дома. Девушка хорошо помнила ее и по

негромким голосам, раздававшимся из-за двери, поняла, что Стив сейчас там и,

возможно, завтракает, не дождавшись ее. — Как спалось? Надеюсь, тебе сегодня лучше,

— и он застыл на полуслове: девушка все еще была одета в то же самое, в чем была

вчера.

— Доброе утро, — ответила она, силясь улыбнуться, но так и не смогла.

— Ты даже не раздевалась перед сном? — он с удивлением разглядывал ее: мужская

широкая арабская рубашка и штаны на веревке были ей заметно великоваты, но в них

удобно скакать верхом; волосы небрежно собраны сзади в пучок, босые ноги.

— Не успела… Как-то заснула сразу, — с трудом выдавила из себя. Ни с кем не хотелось

говорить, а тем более кого-то видеть. Возможно, за все время пути, когда в течение

дня она могла не услышать ни единого звука, кроме ржания лошадей, она совсем отвыкла

от общения, а может быть, просто устала...

— А мы тут завтракаем, вот надеялись, что и ты к нам присоединишься, — он протянул к

ней руку, приглашая присесть.

— Я бы хотела вначале искупаться и привести себя в порядок.

— Ну да… Наверное, так будет лучше… — он поискал глазами служанку, которая выполняла

всю работу в его небольшом доме. — Сейчас распоряжусь, чтобы в чан для купания

залили теплую воду.

— Стиви, не волнуйся, я все организую сама, — из-за стола встала незнакомая девушка

(Эми только сейчас ее заметила) и подошла к ним. — А потом подберу для нашей гостьи

что-нибудь из своей одежды, у нас почти один размер, думаю, ей все подойдет. А после

мы сядем вдвоем и угостимся чем-нибудь вкусненьким… заодно и пообщаемся, чтобы лучше

узнать друг друга.

— Да… Да… конечно… — отозвался мужчина.

— Ты не познакомишь нас? — девушка широко улыбалась и внимательно разглядывала Эми.

Рассеянный взгляд Эми скользнул по незнакомке. Она была довольно высокой, средних

размеров, но не толстой девушкой лет под тридцать: светлые волосы, серые глаза и

широкая, не очень искренняя улыбка…

— Эми, познакомься… это моя кузина Синди, — мужчина жестом указал на незнакомку. —

Синди… это Эмилия — моя невеста… Надеюсь, вы подружитесь и найдете общий язык, — он

по очереди улыбнулся обеим девушкам.

— Очень приятно, — Эми почувствовала, как внутри что-то неприятно царапнуло от слова

«невеста». — Не знала, что у тебя есть кузина… Ты никогда не говорил о ней.

— Ты много чего не знала обо мне, милая, — улыбаясь и заглядывая в глаза, он

поцеловал ее ладонь. — Мы ведь с тобой всегда были заняты только друг другом и

нашими чувствами. Тебя никогда

нас с тобой вся жизнь впереди, ты все узнаешь, — он все еще держал ее ладонь в своей

и гладил.

Только сейчас она заметила, какие у него рыхлые руки. Ей были неприятны его

прикосновения, но она понимала, что ничего удивительного в этом нет… просто прошла

любовь… такое бывает, а вместе с ней ушли и волшебные ощущения от касания некогда

любимых рук... Они поговорят со Стивом, она ему все объяснит. Он очень хороший

человек, он поймет ее и не будет настаивать на продолжении отношений, которые уже

изжили себя и не вызывают никаких эмоций... И, возможно, они останутся добрыми

друзьями.

— И мне очень приятно… — отозвалась Синди. — А я все про тебя знала, Стив много

рассказывал о тебе. Ничего, что я на «ты»?

— Да, конечно.

— Вот и хорошо, теперь мы всегда будем вместе, а то я все время была одна и очень

скучала... Я уверена, что мы подружимся…

К вечеру Эми немного освоилась и пришла в себя… Тщательно искупавшись и смыв с себя

насыщенный воздух Хафрака, бурные воспоминания, связанные с ним, всю дорожную пыль и

песок бескрайней пустыни, она почувствовала, что ей стало гораздо легче. Служанка

предложила свою помощь, но девушка отказалась… Ей нужно было остаться одной и,

мысленно вернувшись в Хафрак, навсегда проститься с ним, чтобы память не возвращала

ее снова назад, и тени прошлого уже никогда не беспокоили и не омрачали ее

настоящего и будущего…

Какой бы ни была ее жизнь после кораблекрушения — счастливой ли, или заполненной

трагическими событиями, — но она была частью ее самой, частью ее жизни и навсегда

останется в душе. Она закрыла эту страницу и с сегодняшнего дня начнет новую жизнь.

Синди одолжила ей одно из своих платьев, которое неплохо сидело на ней, а на

следующий день пригласили швею и заказали несколько платьев для Эми, и необходимые

предметы нижнего белья.

— Завтра придет врач и осмотрит тебя, Эми, я уже поговорил с ним, — обратился Стив к

невесте.

Они сидели втроем в гостиной через неделю после возвращения девушки и пили чай.

— Зачем? Я чувствую себя хорошо.

— Как зачем? У тебя была тяжелая форма амнезии. Конечно, слава Богу, память

восстановилась, но все равно врач должен осмотреть тебя.

— Но ведь она восстановилась, — возразила девушка. Она не могла позволить кому бы то

ни было копаться в ее памяти и в душе… Прошлое было еще слишком близко, слишком

болезненно и глубоко, и слишком свое, личное... чтобы делиться им с кем-то и

обсуждать его...

— Эмилия, не спорь… Врач лучше знает, что делать в этом случае… А вдруг твоя память

снова даст сбой? Что мы тогда будем делать?

— Тогда и будем думать…

— Хватит… это не обсуждается… Будь добра, веди себя с ним корректно и не спорь… —

жестко произнес мужчина… Раньше она не замечала за ним такого…

Хорошо… — нехотя согласилась она и притихла. Синди тоже молчала, наблюдая за ними.

— О чем ты задумалась? Тебя что-то беспокоит? — через некоторое время Стив обратился

к Эми.

— Нам нужно восстановить мой паспорт, старый я потеряла во время кораблекрушения.

— Да? А к чему такая спешка? Это можно сделать и позже, — удивился Стив.

— Но у меня нет никакого документа, удостоверяющего мою личность.

— Но ведь ты моя невеста, и пока ты здесь, со мной, я могу при необходимости

удостоверить твою личность.

Раньше она мечтала остаться наедине со Стивом, радовалась каждой возможности побыть

с ним вдвоем, чувствовала себя счастливой от каждого его взгляда, прикосновения, но

сейчас ей было неуютно… неспокойно… Она задыхалась рядом с ним, как будто он душил

ее, не хватало воздуха… Хотелось сбежать подальше от него и просто отдышаться…

Вероятно, это все от того, что чувства прошли и больше ничего не екает в груди… а

каждое его прикосновение только усугубляет чувство беспокойства.

— Стиви, как раз об этом нам с тобой и нужно поговорить, — с трудом выговорила

девушка, глубоко вдохнув и выдохнув. Она давно хотела начать этот сложный во всех

отношениях разговор, но все откладывала его, не зная как начать и будучи уверенной,

что он будет против.

— Да, я слушаю тебя, говори. О чем ты хотела поговорить? — Он повернулся к Эми, она

указала глазами на Синди. — Можешь говорить при Синди. У нас не должно быть секретов

от нее.

— Но… Это о нас с тобой, — растерялась девушка, не совсем желая обсуждать личные

отношения при постороннем человеке.

— Говори, не бойся… Синди знает все о нас.

— Понимаешь, Стиви… Ты хороший парень, — помолчав несколько минут и собравшись с

силами, выговорила Эми наконец. — Я очень тебя любила, очень… мечтала прожить с

тобой всю жизнь и делала для этого все, но понимаешь, любовь оказалась не вечной.

Она выдержала испытания временем, расстоянием, но не выдержала трудностей, которые

выпали на мою долю.

— Не понимаю, о чем ты… Ты как будто читаешь некролог, — напряженно произнес

мужчина.

— Можешь назвать это некрологом нашей любви.

— Что это значит, Эми? О чем ты говоришь? — грубо спросил мужчина, уставившись на

девушку.

— Понимаешь, Стиви, я тебя больше не люблю и не хочу выходить за тебя замуж. Прости,

но я ничего не могу с собой поделать.

— Зато я тебя люблю! — жестко произнес он, подскочив к девушке. Схватив за руки,

грубо дернул ее вверх и поставил на ноги: — Ты слышишь меня? Ты не можешь решать за

нас двоих.

— Стив, что ты делаешь? Мне больно! — Она была серьезно напугана его

неконтролируемой агрессией. — Отпусти меня.

— Я повторяю: ты не будешь решать за нас двоих. Я тебя люблю и никуда не собираюсь

тебя отпускать! — Больно сжимая ее за плечи, он придвинул свое перекошенное злобой

лицо к ее лицу.

— Прекрати, мне больно! — вскрикнула девушка. — Отпусти сейчас же! Ты совсем меня не

слышишь?

Ее крик привел его в чувство, и он расслабил руки.

— Прости… Прости, любимая… Ты же знаешь, как я тебя люблю, — быстро заговорил он,

обнимая ее за плечи и прижимая к себе. — Я как услышал, сразу перестал соображать...

меня как заклинило… Прости… Прости…

— Я понимаю, Стив, я все понимаю, и ты меня прости, — искренне ответила она,

понимая, что сделала ему больно. — Но сердцу не прикажешь, я не люблю тебя больше и

не хочу обманывать.

— У тебя появился другой мужчина? Ты хочешь уйти к нему?

— Нет, ну конечно же нет. У меня никого нет, можешь мне поверить. Просто я больше не

испытываю к тебе

мучить тебя и себя…

— Может, ты подумаешь еще, зачем спешить? Я не буду тебя торопить и давить на тебя.

— Нет, Стив, я уже обо всем подумала… Я хочу уехать домой и научиться жить без мамы

и папы. Просто жить. Жить своей жизнью. Правда, пока не знаю как, но я справлюсь.

Это моя жизнь, и я сама хочу в ней разобраться.

— Хорошо, Эми… Я слишком сильно тебя люблю и уважаю твое решение. Не волнуйся,

дорогая, я приму его как должное.

— Спасибо тебе, Стиви. Я знала, что ты меня поймешь… Я не могла ошибиться в тебе, ты

очень хороший. Мы останемся с тобой друзьями…

— Прости меня за грубость. Я виноват… Просто это было так неожиданно, я не смог себя

сдержать и сорвался…

— Все хорошо, не волнуйся… Забудь.

— Ты же правда не обижаешься на меня? Скажи мне об этом, я должен это услышать, или

я сойду с ума.

— Я правда не держу на тебя зла и не обижаюсь, — мягко произнесла она, обняв его, и

снова опустилась в свое кресло.

— Впредь, если тебе что-то будет нужно, не молчи, не держи в себе, сразу обращайся

ко мне. Договорились? — Мужчина повернулся к ней с самой обворожительной улыбкой.

— Спасибо тебе. Сейчас, как я и говорила, мне нужно восстановить паспорт. Ты же

понимаешь, мне это необходимо, чтобы вернуться домой.

— Хорошо, милая. — Взяв ее ладонь в свою, он призывно взглянул ей в глаза и

поцеловал ее. — Как скажешь… Чем я могу тебе помочь?

— Единственное официальное заведение Великобритании в Эр-Рияде — это торговое

представительство. Я хочу поговорить с его главой, он может выдать мне временный

документ.

— Эми, дорогая, не надо так волноваться. Это же мой босс, я сам поговорю с ним, мне

он не откажет. — И снова прикоснулся губами к ее ладони. — Это все, что тебя

беспокоило?

— Да… — растерянно произнесла она.

— Ну все… считай, что проблема решена. Можешь теперь расслабиться и забыть об этом.

— Да, Эми, ты и правда какая-то раздраженная весь вечер, — наконец вступила в

разговор Синди. — Можешь и ко мне обращаться, если что-то будет нужно. Мы же теперь

подруги с тобой, я всегда тебя пойму и помогу тебе.

— Спасибо, Синди… Я благодарна тебе, — с облегчением пробормотала Эми, радуясь тому,

что неприятный разговор наконец произошел, Стив понял ее и все обошлось почти без

скандала.

* * *

На следующий день, как и ожидалось, местный доктор посетил Эми. Стив все время был

рядом и всячески старался поддерживать девушку. Доктор поговорил с ней, проверил

физическое состояние пациентки, задал несколько вопросов, получил на них ответы, а

потом вынес свой вердикт… Сказал, что поводов для беспокойства нет, физически

девушка совершенно здорова, а что касается амнезии, то сложно что-то сказать — сфера

эта еще не изучена. Но вполне возможно, что потеря памяти — это реакция организма на

стресс во время кораблекрушения. Главное, что память вернулась, и вернулась не

частично, а целиком. Ей нужно обеспечить полный покой, отдых и исключить любые

стрессы. Уходя, он оставил упаковку с успокоительными, посоветовав принимать

ежедневно по одной таблетке перед сном, и добавил, что после начала приема этих

таблеток, во избежание побочных эффектов, ей нужно держаться в тени, подальше от

прямого попадания солнечных лучей, а еще лучше совсем не выходить из дома.

К счастью для Эми, доктор не копался в ее памяти, пытаясь выудить из ее закоулков

какие-нибудь интересные моменты недавнего прошлого. Как он и рекомендовал, каждую

ночь перед сном она принимала по таблетке успокоительных, после которых засыпала как

младенец и крепко спала до самого утра. Правда, пробуждение было сложным,

чувствовалась тяжесть в голове — возможно, это был один из побочных эффектов, но в

общем состояние было нормальное.

Вопрос паспорта, который был для нее самым главным, со слов Стива, должен был

решиться со дня на день. Он поговорил с главой представительства, и тот пообещал в

самые кратчайшие сроки выдать временный документ, удостоверяющий ее личность.

Правда, прошла уже неделя, но результата все еще не было. Ей не терпелось получить

его скорее, потому что, имея на руках документ, сразу же, при первой возможности,

она собиралась вернуться назад в Англию, домой.

После завтрака, поцеловав Эми в щеку и пожелав обеим девушкам хорошего дня, Стив

собрался на работу. Эми пошла проводить его.

— Стиви… нет новостей о моем паспорте?

— Эми… Ты такая грустная, мне больно на тебя смотреть... Не надо так беспокоиться, я

думаю, он очень скоро будет готов.

— Ты бы не мог еще раз поговорить, напомнить своему боссу? Может, он просто забыл?

Почему это отнимает так много времени?

— Я только вчера с ним снова говорил об этом. Он меня твердо заверил, что очень

скоро ты получишь свой документ.

— Думашь, получу?

— Ну конечно. Можешь даже не сомневаться.

— Спасибо тебе, Стиви… Что бы я без тебя делала…

— Не волнуйся… Все будет хорошо... Увидимся. — Он чмокнул ее в голову и вышел из

дома.

Утро было свежим, погода стояла прекрасная, не жаркая, солнце было скрыто за

облаками. Эми помнила, что ей не рекомендовано находиться на солнце. Прихватила с

собой книжку и вышла во двор. Иногда она любила посидеть в маленькой беседке во

дворе, когда позволяла погода, и почитать… Чтение было

ее единственным развлечением. На ее просьбы пойти куда-нибудь прогуляться или сходить

к кому-нибудь в гости Стив неизменно отвечал, что не видит смысла сейчас рисковать

ее здоровьем и вопреки предостережениям доктора выходить из дома. Клятвенно обещал

показать ей все красоты города и его окрестностей, как только она закончит принимать

таблетки, окончательно окрепнет и ее здоровью не будет ничего угрожать. А пока

советовал общаться с Синди, утверждая, что она очень интересный собеседник и вообще

хороший человек.

Вопреки советам Стива, Эми старалась избегать долгих разговоров по душам с Синди.

Она была крайне любопытной девушкой и все разговоры умело сводила к теме ее

пребывания в Хафраке. Ей было интересно все: начиная с первой минуты, как девушка

пришла в себя, и до той минуты, как слезла с лошади у дома Стива. Но Эми не

собиралась делиться своими воспоминаниями ни с кем и тщательно скрывала все,

рассказав лишь о том, что семья рыбаков приютила ее и потом они же помогли ей

перебраться в Эр-Рияд к жениху, и ничего интересного в ее жизни не происходило, о

чем можно рассказывать.

Когда к воротам подкатил

которого девушка хорошо помнила еще по прежней жизни, она поприветствовала его и,

пока тот успел постучать в калитку, улыбаясь, подошла к нему. Он стоял как вкопанный

и, выпучив глаза, испуганно смотрел на Эми.

— Тони… Доброе утро! — воскликнула девушка и отворила калитку. — Что с вами? Почему

вы так смотрите, как будто увидели привидение? Не узнали меня?

— Вы? Вы? — пробубнил он испуганно, не сводя с нее глаз и не двигаясь с места. — А

разве вы не погибли? На корабле… во время крушения... Мисс Эмилия...

— Тони… не пугайтесь вы так, — усмехнулась Эми. — Я не привидение… Правда... Я не

погибла… Мне повезло, я спаслась.

— Хвала небесам, мисс Эмили, что защитили вас в трудную минуту! А мы все думали, что

вы погибли, очень переживали. — Парень перекрестился и все еще странно смотрел на

девушку, как будто не верил собственным глазам. — Мистер Стив тоже очень переживал,

надеюсь, теперь он счастлив.

— А разве Стив не говорил, что я вернулась?

— Нет… он все еще ходит как в воду опущенный… как будто оплакивает вас. — Он слегка

задумался. — Странно… Он никогда не говорил, что вы спаслись.

— Не обращайте внимания, он сам узнал не так давно. — Эми хотела скорее успокоить

себя, но тень сомнения закралась в душу.

Даже сегодня утром Стив подтвердил, что говорил с главой торгпредства, и заверил ее,

что со дня на день ее документ будет готов. Как так получается, что все по-прежнему

думают, что она погибла? Ведь достаточно двух минут, чтобы такая новость

распространилась по всему торгпредству. Что происходит? Значит, Стив ей врал?

— Я очень рад, мисс Эмилия, что встретил вас, но, к сожалению, мне нужно спешить, у

меня еще много дел.

— А вы зачем приходили?

— Ах да… совсем забыл, как только увидел вас, — стукнул он себя по голове. — Тут

книги, мистер Стив сказал отвезти их к нему домой. Примите, пожалуйста. — Курьер

протянул пакет, в котором были аккуратно завернуты две книги.

Он еще о чем-то говорил, но ее мысли были заняты уже совсем другим. Почему все еще

никто не знает, что она выжила? Это ведь нормально, когда мужчина узнает о том, что

его любимая жива, он делится этой радостью со своими коллегами, знакомыми… Почему

Стив скрывает это? Значит, он не говорил ни с кем о ее документах. Значит, он все

это время ей врал. Но почему? Почему Стив врал? Что он задумал? Это ведь не просто

так...

— Спасибо, Тони… А куда вы сейчас направляетесь? — В ее голове мгновенно созрел

план.

— Вернусь назад, в офис.

— А можно я с вами вместе поеду? Мне так хочется еще раз покататься на вашем

велосипеде, заодно и со Стивом увижусь... — Она умоляюще взглянула на парня. — Я уже

успела соскучиться по нему… Вы же понимаете, мы ведь так долго с ним были в разлуке.

— Вам сложно отказать, мисс Эмили, можете устраиваться сзади, — улыбнулся парень и,

удерживая велосипед, помог девушке взобраться на него.

— Мистер Беккет... Разве Стив ничего не говорил вам обо мне? — напряженно спросила

Эми главу торгпредства после того, как он с трудом пришел в себя, увидев перед собой

живую Эми.

Она не хотела, чтобы кто-то видел ее, пока не поговорит с ним, потому вошла в здание

не с центрального входа, а со стороны парка и, стараясь оставаться незамеченной,

мышкой прошмыгнула мимо секретаря, пока тот был занят приемом телефонограммы.

— Нет… Я даже не знал, что вам удалось спастись в той ужасной катастрофе.

— Да, к счастью, я выжила и вернулась в Эр-Рияд, к Стиву.

— Странно, почему Стив умолчал об этом? Это такая замечательная новость — и не

поделиться ею со своими коллегами, с которыми находишься бок о бок ежедневно с утра

и до вечера.

— Наверное, не успел еще… — скривила душой девушка. — Мистер Беккет, у меня к вам

просьба.

— Я слушаю вас, говорите.

— Вы — единственный официальный представитель Великобритании в Эр-Рияде, мне больше

не к кому обратиться. Помогите мне получить временный паспорт, чтобы попасть на

родину. К сожалению, все мои вещи утонули на том корабле, и теперь без документов я

не смогу вернуться назад, домой. Прошу вас… помогите мне.

— Мисс Эмилия, не переживайте, я сегодня же распоряжусь об этом. Завтра к полудню он

уже будет готов.

— Завтра? Уже? Так быстро? — воскликнула девушка от неожиданности, прервав его на

полуслове.

— Да, завтра… Не удивляйтесь, просто я знаю вас очень хорошо и не сомневаюсь в том,

что вы — это вы, и потому нет необходимости отправлять запрос в Лондон.

— Боже мой… Мне сложно поверить.

— Только необходимо соблюсти кое-какие формальности. Простите, но таковы правила,

которых я не могу нарушить. Мне нужен свидетель, который подтвердит, что вы

действительно являетесь Эмилией Адамсон.

— Свидетель?

— Я должностное лицо, милая леди, и в данном случае не имею права

свидетельствовать... Но не волнуйтесь вы так, — быстро поспешил он успокоить

девушку, видя, как внезапно изменилось ее лицо. — Я повторяю: это всего лишь

формальность, с этим как раз и не будет проблем. Естественно, Стив подтвердит это… Я

сегодня же с ним поговорю.

— Неужели это и правда возможно к завтрашнему дню? — растерянно произнесла Эми. — Я

вам так благодарна…

— Не стоит, мисс Эмилия… Это в память о вашей матери, миссис Джудит… Удивительная

была женщина, мы были знакомы много лет… Я всегда боготворил ее и завидовал вашему

отцу за то, что она выбрала его…

— Правда? Я не знала об этом… — Эми впервые внимательно посмотрела на него, но не

как на должностное лицо, а как на мужчину — он был хорош собой. — А вы любили мою

мать?

— Очень. — Он тяжело вздохнул. — Но не будем ворошить прошлое, пусть все останется

как есть. А вы можете прийти завтра и получить свой документ. Было очень приятно

увидеться с вами и пообщаться.

* * *

— Ты зачем туда поперлась?! — Стив орал чужим голосом, лицо его было перекошено

злобой… Эми никогда раньше не видела его таким.

Вернувшись вечером с работы, не говоря никому ни слова, он набросился на Эми.

Схватил за плечи, поднял рывком и, уставившись на нее бешеными глазами, стал трясти

как тряпичную куклу.

— Я тебя спрашиваю! Твое дело дома сидеть и меня слушать! Что ты ему наговорила?!

Говори!

Обычно его гладко прилизанные назад волосы были растрепаны и казались жирными.

Наглухо застегнутый пиджак был полностью расстегнут, рубашка торчала поверх брюк…

Галстук болтался на руке.

— Что с тобой, Стив?

— Ты зачем к нему пошла?! Говори! Я же сказал тебе дома сидеть!

— Отпусти меня… Не смей на меня орать!

— Тебя убить мало… но ничего, я сделаю из тебя человека…

— Что? Хватит строить из себя оскорбленную добродетель… Все это время ты мне врал!

Зачем? Зачем ты делал это? Изворачивался, юлил, врал… Зачем?

— Значит, так было надо! Заткнись!

— Кому надо? Тебе? Зачем тебе это надо? Речь идет о моих документах и моей жизни!

— Я сказал: заткнись! — Выпучил на нее бешеные глаза.

— Не смей так говорить со мной...

— Все... Проехали…

— Стив… что происходит? Какую игру ты затеял?

— С сегодняшнего дня ноги твоей не будет на улице… Ты поняла? Ты наказана! Будешь

сидеть дома как мышь, и моли Бога, чтобы я не запер тебя в подвале… Но смотри: один

твой неверный шаг, и я сделаю это!

— Ты не имеешь права держать меня насильно! Я свободная женщина и вправе сама решать

за себя!

— Я сказал! Один твой неверный шаг… Хочешь попробовать? Ну… Хочешь попробовать? — Он

мерзко улыбнулся, почувствовав свою неограниченную власть над ней и ее пряный,

неповторимый, ни с чем не сравнимый вкус, который ему очень понравился... и давая

понять ей, что теперь она навсегда в его власти...

Эми не стала с ним спорить — это было бессмысленно. Одна надежда грела ее душу: что

завтра, возможно, будут готовы ее документы и она сможет уехать навсегда. Но вдруг

неприятная мысль острой иглой вонзилась в мозг. Если она не сможет выбраться из

дома, то как ей получить свои бумаги? А то что теперь она под круглосуточным

надзором, даже не сомневалась… Синди стояла в дверях и торжествующе наблюдала за

этой ужасной сценой, уже уверенная в том, что это она будет главной

надзирательницей. И, судя по всему, ей эта роль даже нравилась…

А если Беккет отдаст их Стиву? Ведь официально она его невеста, у него нет повода

сомневаться в этом, и все об этом знают… Тогда она их никогда не получит и может

навсегда забыть о них… Оставалась одна слабая надежда: что Беккет, не дождавшись ее

и почувствовав что-то неладное, сам лично навестит ее, чтобы передать документы в

руки…

Эми не позволила себе раскиснуть и из последних сил держалась, чтобы скрыть свое

отчаяние. Чтобы Стив со своей стервозной кузиной не думали, что сломали ее. Что

смогут управлять ею. Нет, она им не доставит такой радости. Она гораздо сильнее, чем

они могут себе представить. Даже там, в Хафраке, когда была в руках Фалаха, она не

позволила себе раскиснуть, не сломалась и выжила, а здесь и подавно выживет и не

даст никому себя сломать.

Весь следующий день прошел в бесконечном, томительном ожидании… Каждую минуту,

каждую секунду Эми ждала… Ждала, что откроется дверь и на пороге появится мистер

Беккет. Стив не посмеет удерживать ее при нем — он трус, он испугается, потому что

по законам Великобритании (а они оба ее подданные) лишать свободы человека против

его воли — противозаконно… У нее будут документы, она вырвется на свободу, уедет

домой на родину и навсегда забудет эти ужасы, которые бесконечно преследовали ее на

этой чужой, непонятной земле.

Прождала до самой ночи, но так никто и не пришел. Под неусыпным контролем Синди она

могла свободно передвигаться в пределах дома, но покинуть его не могла. Два

охранника, которых никогда раньше не было, но которые внезапно появились (один из

них стоял за дверью, а второй обитал во дворе), тщательно охраняли все входы и

выходы из дома. Она как сомнамбула бродила по дому. Постепенно ее убивала эта

болезненная тишина, бесконечное ожидание, тревога, неизвестность… Наглухо закрытое

пространство со спертым, отравленным ненавистью воздухом, сквозь которое не

просачивался в дом даже глоток свежего воздуха… Она задыхалась, мечтая вырваться на

свободу и вдохнуть полной грудью...

Наконец через долгих три дня в дом постучали. Эми сидела в своей комнате, пытаясь

сосредоточиться на чтении. Нервы были на пределе, и она просто сидела, уставившись в

одну точку, и тупо ждала… Напряженный до предела слух уловил этот долгожданный стук.

Девушка как за последнюю соломинку зацепилась за этот едва уловимый звук и кинулась

к двери, но она оказалась запертой. Этого не могло быть, они не имели права, это

жестоко — лишать ее последней надежды! Она стучала, колотила по двери, ругалась,

рыдала, просила выпустить, но все было напрасно…

Такое с ней уже было однажды, не так давно, когда ее точно так же жестоко заперли,

когда она точно так же мечтала вырваться на свободу, колотила в дверь, просила,

умоляла ее выпустить... Но если тогда на кону стояла ее любовь… то сегодня ставки

гораздо выше… На кону стоит ее жизнь… и она точно так же, как и тогда, совершенно

бессильна...

Спустя какое-то время (Эми уже перестала за ним следить) послышался щелчок замка, и

дверь отворилась.

— Милая… Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, тебе сегодня лучше, — деланно ласково

спросил вошедший в комнату Стив и, захлопнув дверь, встал напротив.

— Ты зачем меня запер, урод?! — Тут же вскочила она и бросилась к нему.

— Для твоей же безопасности. Ты иногда ведешь себя неадекватно и совершаешь

поступки, непозволительные для женщины из приличного общества.

— Кто дал тебе право решать за меня, что мне позволительно, а что нет? Я сама могу

решать за себя!

— Вот тут ты ошибаешься, милая. Ты ничего не можешь решать, потому что совсем не в

состоянии… Заключение врача у меня на руках. Я получил его сегодня.

— Что? Что ты сказал? Какое заключение? Какое заключение, я тебя спрашиваю?!

Отвечай!

— О твоей недееспособности…

— Сволочь… Что ты еще придумал?!

— Дорогая, не надо так нервничать… Ничего я не придумал, там так и написано черным

по белому, что ты психически нездорова, что это результат тяжелой формы амнезии в

которой ты так долго пребывала… И потом, регулярные нервные срывы, вспышки гнева,

вот как сейчас, видишь, ты же совсем не способна себя контролировать.

— Что ты несешь… Это ты меня специально провоцируешь…

— Ну, это ты скажешь доктору, которого стоит мне теперь только позвать, и тебя сразу

упекут в клинику для душевнобольных и уже не выпустят.

— Это тебе так хочется… но ни черта у тебя не выйдет, я совершенно здорова, даже

доктор, который меня обследовал, это подтвердил, и ты это видел.

— Видишь ли, дорогая, это тот самый доктор, который и выдал мне заключение

недееспособности, правда, не бесплатно, но оно того стоило.

— Какой же ты урод. Улыбался мне в лицо, а сам в это время вынашивал свои дикие

планы, только рано ты радуешься… Я знаю, что мистер Беккет не оставит это дело без

внимания, он разберется во всем, докопается до истины, и тебе придется ответить за

все.

— Бедный мистер Беккет, он очень расстроился, узнав, что ты того… свихнулась.

Вначале он отказывался мне верить, утверждал, что сам говорил с тобой и ты была

вполне адекватна, но мне удалось внушить ему, что это только видимость, а в

реальности ты даже не понимаешь, о чем говоришь… Заключение врача было последним

аргументом в этом споре. Этим я и объяснил свое нежелание сообщать коллегам о твоем

счастливом спасении, и он мне поверил.

— Я не верю тебе… Ни одному твоему слову… Ты все врешь… Врешь... Чтобы запугать

меня...

— Как скажешь, милая… У тебя все равно нет выбора…

— Тебе меня не запугать… Я тебя не боюсь… Ты слышишь, не боюсь...

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь...

— Ненавижу тебя… Сволочь… Где мой паспорт? Мистер Беккет должен был передать его

мне… Я тебя спрашиваю... Где?

— Милая, не надо так нервничать, он у меня. Теперь он тебе не понадобится.

— Что значит «не понадобится»? Чего тебе нужно от меня? Отдай мой паспорт… Выпусти

меня отсюда…

— Эмилия… Ты уже взрослая девочка, поэтому тебе лучше успокоиться и подумать над

моими словами. Завтра к нам прибудет представитель закона, который зарегистрирует

наши с тобой отношения… даже свидетели будут. Всем уже заплачено, нас распишут вне

зависимости от твоего желания. Даже если ты будешь против, это ничего не изменит.

Поэтому будь хорошей девочкой и избавь нас от ненужных истерик и скандалов… или я

обещаю закрыть тебя в дурке на всю оставшуюся жизнь. Можешь даже не сомневаться, я

сделаю это с превеликим удовольствием.

* * *

В первые дни девушка очень боялась, что Стив начнет приставать к ней с требованиями

спать вместе, как муж с женой, объясняя это тем, что они все равно скоро поженятся и

нет необходимости ждать официальной церемонии. К счастью для Эми, он не стал

претендовать на ее тело или целомудренность. Пусть это было кратковременной

передышкой перед неизбежным, но она всячески старалась отдалить, оттянуть этот

ужасный день, потому что с каждым днем любое его прикосновение, даже самое легкое,

вызывало в ней чувство омерзения, и даже мысль о том, чтобы вступить с ним в

интимные отношения, была крайне невыносимой.

Странно, и как она раньше не замечала, какой он неприятный и отталкивающий тип:

человеконенавистник, зануда, вечно жалующийся на все и ненавидящий все и вся вокруг.

По вечерам она развлекала себя чтением книг, а потом, проглотив таблетку и запив

стаканом воды, которые Синди по доброте душевной оставляла для нее возле

прикроватного столика, ложилась спать.

А сейчас, когда за Стивом захлопнулась дверь, на дрожащих, непослушных ногах Эми с

огромным трудом добрела до кровати. Трясущимися руками взяла с прикроватного столика

фото в рамке, где они стояли вдвоем с мамой, и, прижав его к груди, упала на

кровать… Тело трясло от холода, с трудом хватило сил укрыться одеялом, но холод

только наступал, а ноющая боль в груди, не отпускавшая ее с того самого дня, как

вернулась назад, нарастала и постепенно захватывала все тело. Зубы отбивали громкую

дробь. Тело трясло мелкой дрожью. Она держалась до последнего, считая, что не даст

Стиву запугать себя, заставить плакать, но внезапно в уголках глаз появились слезы,

потекли ручьями по бледному лицу и стали крупными каплями падать на фото… В глухой

тишине вечера вдруг раздался протяжный душераздирающий вой. Прижав к лицу

изображение матери и целуя его, Эми громко разрыдалась:

— Мама… мамочка… милая моя… где ты? Мне так тебя не хватает… Я скучаю по тебе... Я

больше не вижу твоих рук, не слышу твоей музыки... Мама… если ты видишь меня, помоги

мне, подскажи, как жить дальше… я так больше не могу… мама...

Незаметно для себя она заснула… Мама как всегда играла на рояле в просторной,

светлой гостиной их родного дома в Бристоле. Рядом с ней стоял незнакомый мужчина,

лица которого Эми не видела — он стоял к ней спиной, но он совсем не волновал ее...

Заслушавшись прекрасной мелодией и улыбаясь, девушка медленно кружилась в танце.

Мамины руки изящно носились по черно-белым клавишам, издавая волшебные звуки.

Знакомая с детства мелодия брала за душу и приятно кружила голову… Наконец, подойдя

к матери сзади, Эми протянула руки, чтобы обнять ее, но в эту секунду мужчина

повернулся к ней… Это был Фалах… Громко вскрикнув от ужаса, девушка проснулась…

Была уже глубокая ночь, ее тело все еще била мелкая дрожь, но скорее это было от

испуга… Где-то глубоко в подсознании мелькнула мысль, что она не пила перед сном

лекарства, может быть, потому он и приснился ей снова… Находясь под неоднозначным

впечатлением от сна, в котором мама и Фалах почему-то были вместе, девушка

машинально протянула руку к прикроватному столику, уронила на ладонь таблетку из

стеклянного пузырька и потянулась за водой… Дрожащие пальцы задели край стакана, он

слетел со стола и грохнулся о деревянный пол, расплескав содержимое вокруг себя.

Пытаясь отогнать остатки сна и избавиться от неприятных ощущений, она медленно

спустилась с кровати и молча уставилась на небольшую лужицу на полу.

Идти на кухню ночью в полной темноте стало страшновато… А не выпить эту чертову

таблетку — значит опять спасаться от Фалаха, который снова будет преследовать ее в

кошмарах. Страх перед ним все еще не отпускал ее… и, решив выбрать из двух зол

меньшее, она расправила платье, в котором заснула, и осторожно вышла из своей

комнаты. По ночам ее дверь не запирали: знали, что выбраться из дома невозможно.

Стражники дежурили у порога.

Взять с собой свечку не решилась, чтобы случайно не разбудить никого. После

разговора со Стивом кого-то видеть, а тем более говорить, совсем не хотелось.

Дождавшись, пока глаза привыкнут к темноте, осторожно ступая босыми ногами,

неторопливо направилась в сторону кухни, ориентируясь на слабый свет луны,

проникающий сквозь окно.

Проходя мимо спальни Синди, девушка услышала ее невнятный голос и мгновенно замерла

на месте… Следом раздался отчетливый голос Стива.

Ощущая себя преступницей, которую поймали на месте преступления, она быстро

попятилась назад, чтобы вернуться в свою комнату, но вдруг в полной растерянности

остановилась, почувствовав, что

раздавались какие-то подозрительные звуки и стоны. Это было очень странным, учитывая

то, что Стив и Синди — кузены, как они сами неоднократно говорили. Но что тогда они

делают в одной спальне, да еще так поздно… и что это за звуки?

Эми не решалась подойти, но все-таки через несколько секунд на цыпочках приблизилась

к двери. Оказалось, что она не плотно закрыта и между дверью и рамой есть большая

щель.

Обнаженный Стив стоял в центре комнаты, широко расставив ноги и подавшись бедрами

вперед. Обнаженная Синди — перед ним на коленях… бесстыдно улыбалась, призывно

заглядывая ему в глаза. Она страстно ласкала его член, обхватив обеими руками.

Застыв от неожиданности, Эми крепко зажала рот, чтобы не крикнуть и не выдать себя.

Что это? Что здесь происходит? Почему они вдвоем? Что это значит?

Женщина соблазнительно водила по нему языком. В каждом её движении, уверенном и

умелом, чувствовался искушенный опыт. Он приглушенно мычал и дрожащими руками держал

ее за затылок, крепче прижимая лицом к своему паху…

Томно облизывая свои губы, она водила по ним его вялым членом. Она то обволакивала

его мягким теплом своего рта, то отстранялась, чтобы нанести серию коротких,

дразнящих мазков языком. Её руки вторили движениям губ: она то сжимала пальцы,

задавая властный ритм, то едва касалась его кончиками ногтей, доводя напряжение до

предела. Сопровождая все свои телодвижения пошлыми вздохами и стонами.

— Что-то ты сегодня долго возишься, — недовольно пробурчал он.

— Ты слишком торопишься, милый… — промурлыкала она, продолжая настойчиво его

ласкать. — Скоро твой дружок встанет как бравый солдат и смело пойдет в атаку.

Через некоторое время ее усилия наконец увенчались успехом. Его эрегированный член

напрягся, а на лице появилась удовлетворенная ухмылка.

Не успела она подняться, как он нетерпеливо толкнул ее на кровать, на живот, и,

схватившись за широкие бедра, рывком поднял их вверх, поставив ее на четвереньки…

Плотоядно улыбаясь, приблизил к ней лицо и стал разглядывать ее промежность,

бесстыже раскрывшуюся перед ним во всей красе.

— Похотливая ненасытная дрянь… — смачно выругался он… и под ее страстные вопли

крепко отшлепал ее попку до покраснения, прислушиваясь к звонким шлепкам и все

больше распаляясь… Наблюдая за тем, как Синди откровенно зазывала его, виляя

аппетитной пятой точкой, стал отпускать похабные шутки и с силой разминать ее

раскрасневшиеся ягодицы и нижние губки…

Ощущая, как все сильнее нарастает желание, он грубо развел ее ноги в стороны и

жестко погрузил свою руку в лоно женщины, вызвав долгий протяжный стон…

С удовольствием отметив, как она быстро завелась и изнывает от нетерпения, влажная и

пылающая жаром в предвкушении близости с ним, он повторил ладонью грубые, жесткие,

проникающие движения в ее промежность… Испуская хриплые вопли, она выгнулась всем

телом и подалась к нему навстречу, от чего он снова замычал от удовольствия.

— Зато у тебя всегда стоит, течешь уже как сучка, — порочная

улыбка заиграла на его губах.

Издавая непонятные мычащие звуки и вцепившись пальцами в ее бедра, мужчина с

наслаждением потерся возбужденным достоинством о влажную промежность женщины, рывком

вошел в нее до самого упора и, хрипло зарычав, замер на миг, заставив ее выгнуться

всем телом… А спустя мгновения стал яростно долбить ее, крепко удерживая за широкие

бедра, с каждым разом погружаясь все глубже и глубже, как будто хотел проткнуть

насквозь…

По комнате разносились громкие шлепки от удара тел друг об друга. Каждый шлепок,

каждое касание тел, каждое проникновение доводили ее до безумия и вырывали из ее

груди страстные стоны... голос ее менялся, становясь постепенно низким и хриплым...

Временами отпуская грязные ругательства, Стив бил ее ремнем по ягодицам (ремень

оказался тут же на кровати), оставляя на женской коже глубокие багровые следы… от

чего женщина хрипела и корчилась от боли и наслаждения… ее ягодицы уже казались

кроваво-красными, но она просила еще и еще... А иногда он шикал на нее, чтобы Синди

сбавила голос, но та как будто и не слышала, всецело отдаваясь своим ощущениям.

Через несколько секунд, сжимая в ладонях простыни, женщина закатила глаза и

крикнула, сотрясаясь всем телом от накатывающего оргазма... Оба тяжело дышали. Войдя

в нее в последний раз и содрогаясь всем телом от наступившей разрядки, он упал на

нее без сил… она обмякла и распласталась на кровати под тяжестью его тела.

— Тише ты… — шикнул Стив, пытаясь отдышаться. — Эми разбудишь.

Отбросив обессиленные тела на мятые простыни, они шумно и часто глотали воздух,

пытаясь отдышаться.

— Не волнуйся, не проснется твоя шлюшка, — уверенно отозвалась женщина. — Будет

спать до утра как сурок.

— Откуда ты знаешь? — грубо брякнул мужчина. — Ты кричишь как дура, даже мертвого

разбудишь.

— Мне ли не знать… Такая доза снотворного коня свалит, не то что эту, малахольную.

— Что за бред ты несешь, дура? Какое снотворное?

— Я ее таблетки подменила. Пусть спит… Меньше знает и нам не мешает.

— Ты что, с ума сошла, что ли? А если она того… не проснется?

— Ну и пусть не проснется… Значит, туда ей и дорога… Зачем она вернулась? Пусть бы

оставалась среди своих дикарей, здоровее б была.

— Совсем мозги на жаре отсохли? Идиотка… она мне живая нужна.

— А я тебе какая нужна? Может, и не нужна вовсе… Ведь у тебя теперь есть эта

подстилка арабская.

— А ты что же… ревнуешь? Хмм..

— И правда… А чего ты ее не затащишь в постель? Бедуины здорово ее поднатаскали,

разработали все ее дырочки… Бери и трахай...

— Зачем? У меня ты есть…

— Неужели не интересно узнать, какой экзотики она там набралась?

— Хватит кудахтать… Ты же знаешь, тебя никто не сможет заменить, в постели тебе нет

равных.

— Значит, я нужна тебе только в постели? Только чтобы ублажать твой полудохлый член?

Ни на что большее не способна?

— Что ты сказала? За языком следи, пока не вырвал… совсем разболталась уже…

— Стив… ты так и не ответил мне: что она тут делает? Почему ты не отправишь ее

домой?

— Так надо…

— А для кого надо?

— Для меня…

— Трахать ты ее не хочешь… Домой отправить тоже… Пользы в хозяйстве от нее никакой…

Я все никак не пойму, зачем она тебе?

— Сказал же, что так надо… Значит надо...

— Может, продадим ее? — он тут же зыркнул взглядом на женщину. — Какому-нибудь

заезжему, богатому бедуину… она молодая, белая, столько денег заработаем…

— Совсем с ума сошла? Какой бедуин? Я на ней жениться собираюсь.

— Жениться? На ней? — она мгновенно поднялась с постели и села,

мужчину. — Стив… А я? Как же я?

— А что ты? Ты всегда будешь рядом со мной. Что тебя не устраивает?

— Я все для тебя делаю, все, что скажешь, все, что хочешь, а ты, сволочь, на ней

жениться собрался?

— Да, собрался… И всегда собирался… Наконец завтра уже все состоится...

— Завтра? Ты на ней женишься завтра? Не дам… Ты мой... Только мой!

— Ты что мелешь... дура? А жить мы на что будем? Долго мне еще нищенствовать?

— Ты же обещал жениться на мне. Забыл уже?

— Может, у тебя еще и приданое имеется? Так покажи мне его... Где оно?

— Пока эта тварь не объявилась здесь, это тебя не сильно волновало. Еще скажи, что у

этой голодранки мешок с деньгами за душой.

— Хмм… — глаза лихорадочно заблестели. — Сотни мешков… Нет, тысяча мешков ее отца...

и скоро все они будут моими… Только моими… Все...

— А я? Кем буду я? Вечной кузиной? Ты же мне обещал красивую жизнь.

— А чего ты хотела? Не нравится — выметайся… Я сказал: пошла вон...

— Попользовался и решил от меня избавиться? Сволочь... Не получится…

— Может, ТЫ мне помешаешь? Ну давай, покажи, на что ты способна… Что замолчала?

— Думаешь, дам вам наслаждаться жизнью, а сама в стороне останусь?

— Курица драная… что ты можете мне сделать?

— Я не буду молчать. Я всем расскажу, что ты за человек... Пусть и она узнает...

— Сука похотливая… Заткнись... Я всю жизнь карабкался вверх из нищеты, из грязи.

Меня пинали, снова кидали в грязь и смеялись, но я снова карабкался. Об меня

вытирали ноги и смотрели свысока, а я улыбался им и снова карабкался… А теперь,

когда мне осталось сделать последний шаг до своей цели, ты хочешь меня остановить?

Ты правда думаешь, что меня можно остановить? — он мгновенно развернулся и схватил

ее за шею, всей своей массой нависая над ней и впившись в нее озверевшими глазами,

процедил сквозь зубы: — Не дай Бог ты попытаешься мне помешать, я тебя своими руками

убью... Ты поняла? Я тебя спрашиваю, ты поняла? — она кивнула, не сводя с него

испуганных глаз…

— И помни об этом: я ни перед чем не остановлюсь...

Огромный ушат грязи, который обрушился на Эми, подмял под собой все светлое, все

чистое, все святое, что было в ней и во что она искренне верила всю сознательную

жизнь... и теперь стекал с нее черной вонючей жижей, большими кусками грязи и

дерьма. Стекал по лицу, по телу, по душе, по пути расцарапав в ней все живое,

оставляя за собой глубокие болезненные шрамы… и обнажив всю ложь, грязь, фальшь,

которые ее окружали и в которые ее пытались втоптать единственные близкие, как ей

казалось, люди.

Разум отказывался воспринимать увиденное, но одна ясная мысль, вонзившаяся в голову,

не давала расслабиться и опустить руки: поскорее смыть с себя всю эту нечисть, грязь

и сломя голову бежать… бежать... подальше от этого места... подальше от этих гнусных

людей...

В это было трудно поверить… как будто смотрелась в кривое зеркало и видела какую-то

искаженную, извращенную реальность с размытыми очертаниями. Реальность, в которой

истина и ложь, искренность и лицемерие, верность и предательство смешались и

переплелись друг с другом настолько сильно, что уже невозможно было определить, что

есть что. И где место для души и сердца даже не было предусмотрено. А балом правил

холодный и голый расчет...

Что происходит в ее жизни? Где тот мир, привычный и знакомый с детства? Где тот

Стив, которого знала не первый год? Даже несмотря на его грубое поведение в

последние дни, Эми продолжала верить, что это все тот же старый добрый Стив,

которого обстоятельства сделали таким, но он обязательно станет как прежде...

Неужели это чудовище и есть тот, кого она когда-то полюбила? Неужели это за него так

страстно желала выйти замуж и быть рядом всю жизнь? Господи… Где были мои глаза? Где

они были? Как я могла так жутко ошибиться?

Эми осторожно развернулась на цыпочках: никаких таблеток… никакой воды… только бы

скорее оказаться в своей комнате. Но деревянный пол предательски скрипнул под

ногами.

Она уже была почти у своей двери, когда кто-то сзади грубо схватил ее за руку и с

силой развернул. Успела лишь заметить голого Стива и его перекошенное злобой лицо.

— Ах ты тварь! — и получила страшный удар по лицу… Отлетев в сторону, рухнула на

пол, больно ударившись головой... Все закружилось, поплыло, в глазах потемнело,

накатила тошнота. Не успела опомниться, как он схватил ее за предплечье и грубо,

рывком поставил на ноги.

— Сука… Подглядывала? — заорал он, больно прижимая к стене и бешеными глазами сверля

насквозь: — Все слышала... тварь? Ну что, довольна теперь? Нравится правда?

Она смотрела в сторону, чтобы не встречаться с ним взглядом… Нет, страха не было…

Теперь он вызывал в ней только чувства отвращения, омерзения и брезгливости... Он

прав… Да, карабкался, только никуда он не вскарабкался, он все еще там, на дне, в

грязи… и ему никогда оттуда не выбраться, потому что у него и внутри вся та же самая

грязь…

Грубо схватив ее за волосы, жестко повернул к себе лицом, заставив поднять глаза.

— Что смотришь… шлюха… думала, ТЫ мне нужна? — он смачно плюнул ей под ноги. — Мне

противно даже прикасаться к тебе… Думаешь, я не видел тогда, как ты текла при виде

этого арабского самца? Или думаешь, что я поверил в твою легенду о чудесном

спасении? Черта с два! — он еще раз сплюнул ей под ноги. — Шлюха хафракская… Ни на

каком корабле ты не была. Ты была с ним все это время, я знаю… Как он тебя называл?

Шармутой? — брезгливо сморщив лицо, он вопросительно взглянул на нее. — Оттрахал во

все дыры и щели, и не только он, но и все его окружение… а потом, когда надоела,

выкинул обратно…

Эми с трудом держалась на ногах, голова кружилась, он все еще грубо вдавливал ее в

стену...

— Можешь говорить все, что хочешь… мне все равно, — выдавила она из себя и снова

получила затрещину.

Закрыв глаза и стиснув зубы, она пыталась абстрагироваться от всего. Говорить с ним

было бесполезно, а возражать — себе дороже. Он все равно ничего не слышал и не видел

за своими застарелыми комплексами и обидами на весь белый свет… Жалкий неудачник…

Ничего он ей не сделает… Все равно она сбежит. Она не позволит ему сломать себя и

одержать над

— Сука… Хочешь легко отделаться? Не получится… Ты мне за все заплатишь...

Аристократы хреновы, смотрели на меня свысока, с трудом меня терпели… что твоя мама,

что отец воротили от меня нос… даже ты, тварь… потому что я был беден… Я долго

терпел, но ничего, осталось совсем немного. Завтра все деньги твоего папеньки станут

моими, а ты станешь

грязной попрошайкой, и никто не подаст тебе и гроша… Потому что без влиятельного

папеньки и его денег ты — никто и никому не нужна…

Еще раз смерив ее презрительным взглядом, он наконец отпустил девушку и, гордый,

довольный собой, уверенной походкой вернулся назад в спальню Синди.

Собрав последние остатки сил, Эми медленно, держась за стену, вошла в свою комнату и

без сил рухнула на кровать.

Глава 8

Военный совет, на котором присутствовали наследный принц Салех, все высшее

руководство армии Хафрака и советники эмира, был в полном разгаре. Ожидалось

прибытие делегации из Мухсина, чтобы обсудить неспокойную ситуацию между двумя

халифатами на приграничной территории и, самое главное, обсудить условия вызволения

из хафракского плена принца Зияда, наследного принца Мухсина.

Вопросы, стоявшие на повестке дня, были серьезными: два халифата все еще находились

в состоянии затяжной необъявленной войны, которая была финансово затратной,

кровопролитной и изматывала обе стороны. Фалах хотел услышать мнение каждого, потому

по очереди давал слово каждому, внимательно выслушивал, а стóящие идеи ставил на

обсуждение.

— Учитывая проблемы Мухсина на приграничных с нами землях, думаю, нет смысла с ними

разговаривать… Это ничего не даст.

— Какие у них проблемы?

— Сейчас они испытывают серьезные экономические трудности. Продолжительная засуха,

свирепствовавшая на приграничных территориях, уничтожила все и без того скудные

посевы крестьян и довела до тревожной отметки уровень запасов питьевой воды. В этом

году даже море не радует: рыбный промысел не способен прокормить прибрежные

территории, не то чтобы весь халифат или приграничные земли… Им там не на что жить.

Столице придется их содержать до следующего урожая, или люди будут вынуждены

перебиваться грабежами с нашей территории. Думаю, разговаривать с ними бесполезно:

навряд ли шейх Мусаэд — эмир Мухсина — захочет кормить целый регион из денег казны.

А граница у нас с ними очень долгая.

— Хорошо. А что вы советуете?

— Зачем нам отдавать его сына? Пусть принц Зияд остается в Хафраке, в наших руках.

Нужно только известить шейха Мусаэда, что его сын жив ровно до тех пор, пока

сохраняется мир между нашими народами.

— Угрожать убийством сына и ставить условия для сохранения его жизни — это плевок в

лицо любого монарха и не только. Эмир Мухсина не станет терпеть такого унижения, и

нам придется вечно жить в подвешенном состоянии, в ожидании войны, не зная, с какой

стороны ее ждать.

— И правда, это не выход.

— Какие мнения по этому поводу?

— Поставим войска по периметру всей долгой границы с Мухсином в боевую готовность, и

пусть они охраняют нашу территорию.

— Держать там армию нецелесообразно и слишком затратно, потому что все необходимое

на ее содержание придется возить из центра.

— И не только… Есть еще одна проблема... пока мы будем держать на границе нашу

армию, Мухсин может сговориться с другими халифатами и напасть на нас с совершенно

неожиданной стороны, которая в это время останется почти неприкрытой.

— А почему нельзя равномерно распределить войска по периметру всей границы?

— Потому что у нас слишком протяженные границы, проходящие по безжизненной пустыне,

где на многие сотни и сотни километров нет ни одной живой души и никакой

инфраструктуры. Держать там регулярные войска, обеспечивая всем необходимым, — это

финансово затратно и неэффективно.

— Есть у кого-нибудь дельные идеи?

— Судя по обрисовавшейся картине, там выход один: держать у себя сына правителя

Мухсина.

— Но это не выход.

— Почему нет? Все равно другого выхода нет. Продержим его у нас до следующего

урожая, а там, глядишь, и у наших соседей улучшится экономическое положение, и

вернем мы им их ненаглядного принца в лучшем виде.

— Это мнение сугубо гражданского лица, но не военного.

Техническая корректура выполнена. Устранена избыточность пробелов и разрывов строк,

исправлена пунктуация (особенно в прямой речи и при деепричастных оборотах),

проверена орфография и согласование слов. Содержание, структура и авторский стиль

оставлены без изменений.

— Ну не войной же нам сегодня идти на Мухсин? У нас есть и другие враги, которые с

удовольствием присоединятся к Мухсину против нас, и весь регион накроет войной.

Зачем нам это нужно?

В зал вошел один из стражников и объявил о том, что прибыла делегация Мухсина и

ожидает высокой аудиенции с эмиром Хафрака.

Эмир отпустил участников военного совета, объявив им, что обсуждение повестки дня

еще остается открытым. О точном времени проведения следующего заседания совета будет

сообщено дополнительно. В зале остались только наследный принц Салех и личный

советник Саттам.

Делегация Мухсина оказалась довольно большой и представительной, состоящей из первых

лиц страны и членов самых богатых и могущественных родов.

Глава делегации на правах старшего подошел к эмиру Хафрака и поприветствовал его,

низко наклонив голову и приложив руку к груди:

— Аллах вайакум, Ваше величество. Тавел аль омар (араб. «Долгих лет»).

— Шукран (араб. «Спасибо»).

— Шейх Салех, — повернулся к принцу, наклонив голову. — Аллах вайакум. Тавел аль

омар.

— Шукран… Аллах вайакум.

— Я шейх Султан, доверенное лицо Его величества шейха Мусаеда — эмира Мухсина,

уполномочен вести переговоры по обсуждению условий освобождения его сына —

наследного принца Зияда из плена. Я обладаю неограниченными полномочиями, вправе

принимать решения, имеющие реальную силу, и заключать договоры, способствующие

положительному решению нашего вопроса.

— Я очень рад вашему визиту, — ответил Фалах и обратился к представителям делегации:

— Мне приятно видеть в своем доме таких уважаемых и дорогих гостей. Располагайтесь,

пожалуйста, чувствуйте себя как у самых близких и добрых соседей, коими мы с вами и

являемся, и, надеюсь, никогда не перестанем быть.

— Ваше величество очень добры к нам… Всегда приятно оказаться в доме великодушного

хозяина, готового раскрыть свои гостеприимные объятия любому страждущему, вне

зависимости от того, есть ли у того камень за пазухой или нет.

— Благодарю вас за добрые слова, но тут нет моей заслуги… Я искренне верю, что любой

камень окажется сладкой халвой в руках доброго соседа и никому не причинит зла.

— Ваше величество, о Вашей мудрости ходят легенды по всей Аравии. Несмотря на ваш

молодой возраст, теперь мы видим, что эти легенды имеют под собой почву.

После его теплых

улетучилось, уступив место легкой, дружественной атмосфере. Отбросив скованность и

зажатость, гости расслабились, заулыбались, приложив ладони к груди, опустили

головы, как того требует этикет в знак признательности, а потом разбрелись по

огромному залу и устроились поудобнее в низких широких креслах, расположенных вдоль

стен. Несколько молодых людей ходили по залу и угощали гостей традиционной кахвой

(араб. «Кофе»), разливая горячий ароматный напиток в маленькие расписные пиалы.

— Надеюсь, ваше путешествие в Хафрак было легким и быстрым и не было омрачено

никакими трудностями в пути, — спросил Фалах главу делегации, сидевшего рядом с ним.

— Аллах милостив, Ваше величество, все прошло легко и гладко, в пути нас не накрыло

ни ветром, ни бурей… Вашими молитвами…

— Я рад это слышать. Значит, ваш путь в мой дом был благословлен Всевышним, и

решение вопроса, который привел вас сюда, тоже в его руках… а это значит, что он

должен решиться самым лучшим образом для всех нас, — обратился Фалах к собеседнику,

внимательно наблюдая за ним.

— Ваше величество, только поэтому мы здесь. Называйте Ваши условия. Мы заранее

согласны исполнить все, что Вы потребуете. Надеюсь, Вы понимаете, что для

освобождения своего сына эмир Мухсина не остановится ни перед чем. Я повторяю: я

наделен достаточной властью, чтобы принимать решения и заключать договоры, имеющие

силу закона Мухсина, и скреплять их печатью, данной мне его величеством шейхом

Мусаэдом. — Он заметно нервничал, потому что это был вопрос жизни и смерти. Дороги

назад без наследного принца для него не было.

В зале установилась угнетающая тишина, била по ушным перепонкам, давила на психику.

Никто не издал ни звука и не сдвинулся с места… Нервно стиснув зубы, все внимательно

следили за Фалахом. Напряжение в воздухе накалилось до предела. Их делегация была

самой представительной, когда-либо покидавшей пределы своего халифата, и они все

здесь только для того, чтобы вызволить своего принца из плена. Они не могли

вернуться назад без него. Если бы эмир Хафрака потребовал достать звезду с неба в

обмен на него, то они бы это сделали не задумываясь, только чтобы не подпасть под

гнев своего повелителя.

— Какие могут быть условия? Мы всегда были с вами добрыми соседями и, несмотря ни на

что, должны оставаться такими. — Тон Фалаха оставался вполне дружелюбным, что давало

надежду его гостям на положительное решение важного вопроса. — Что может быть важнее

теплых, крепких отношений между близкими людьми? Можете забрать вашего принца. Я

буду только рад узнать, что после долгой разлуки отец наконец сможет обнять своего

сына.

По залу пронесся напряженный шепот, кто-то вздохнул, кто-то переглянулся.

— А какие будут условия, Ваше величество? — неуверенно произнес мужчина, слегка

растерявшись.

— Не переживайте… нет никаких условий… Принц Зияд покинет Хафрак вместе с вашей

делегацией, когда вы только пожелаете.

— Вы наверняка хотите что-то получить взамен… Говорите, Ваше величество, все, что Вы

скажете, будет услышано…

— У меня и правда нет условий, но есть хорошее предложение, которое наверняка

устроит обе наши стороны, — бодро заговорил Фалах. — Я наслышан о том, что у эмира

Мухсина есть красавица дочь, а наследный принц Хафрака — шейх Салех — как раз сейчас

в поисках жены. — Он повернулся к брату и рукой указал гостям на него, заметив, как

от злости потемнело и перекосилось его лицо. — Что может сильнее укрепить отношения

между нашими народами, чем заключение брака между молодыми людьми и возможность

породниться друг с другом? — Теперь уже Фалах внимательно наблюдал за настроением,

витающим в делегации соседнего халифата.

— Признаться, мы не думали об этом, — растерялся шейх Султан. — Она еще такая юная.

— Насколько мне известно, ей уже есть семнадцать, и она уже достаточно взрослая,

чтобы создать семью, — отпарировал Фалах.

— Да… конечно, Ваше величество… Вы правы, — постарался взять себя в руки глава

делегации, обдумывая в голове это предложение и все больше склоняясь к мнению, что

лучшего решения этого вопроса даже сложно придумать.

— Я понимаю, что вам нужно время для обдумывания моего предложения. Не волнуйтесь,

оно у вас есть. Я вас не тороплю. — Эмир Хафрака дружелюбно улыбнулся собеседнику.

— Ваше предложение вполне заманчивое и, главное, своевременное для укрепления наших

отношений, которые, к сожалению, в последнее время оставляли желать лучшего. — «Из

двух зол выбирают меньшее», — подумал шейх Султан. Пусть лучше принцесса окажется в

недружественных руках, чем наследный принц… И он ничуть не сомневался, что и шейх

Мусаэд принял бы такое же решение. Ни для кого не было секретом реальное значение

этого брака. Принцесса будет заложницей в руках Хафрака, для того чтобы склонить

Мухсин к миру, заставить его выполнять свои мирные обязательства. А любой неверный

шаг или недружественный выпад с их стороны будет прямой угрозой ее жизни.

— Означает ли это, что вы принимаете мое предложение?

— Да, Ваше величество. Вы правильно поняли. Мы почтим за честь породниться с одним

из самых достойнейших родов на всем континенте и готовы приступить к обсуждению

брачного договора.

Напряжение сразу спало, в зале стоял оживленный гул… Гости облегченно вздохнули и

стали переговариваться друг с другом, обсуждая предложение о женитьбе, еще не совсем

веря в то, что им удалось разрешить мирным путем сложнейшую проблему, державшую их в

напряжении все последнее время, и вернуться назад вместе со своим принцем. Все были

заняты разговорами, и только один Салех сидел молча, мрачнее тучи, не поддерживая

всеобщего веселья и не говоря ни с кем, мысленно ненавидя всех на свете, а больше

всего своего брата, и изо всех сил старался контролировать свой гнев, который

бушевал в его душе и мечтал вырваться наружу.

Глава 9

Новости во дворце распространялись со скоростью ветра, но эта новость была

ошеломляющей, она подняла всех обитателей дворца на уши… Каждый, кто слышал об этом,

обязательно переспрашивал: «Та самая, что бежала от эмира? Не может этого быть!» — и

тут же спешил передать дальше эту невероятную весть.

Была уже глубокая ночь, когда небольшая группа вооруженных до зубов всадников прошла

в малый двор дворца и спешилась. Открылись небольшие двери, которыми пользовались

крайне редко, только в особых случаях, о существовании которых мало кто знал, и двое

всадников вошли в них. Один из них, крупный мускулистый мужчина, держал на руках

какую-то ношу: то ли мешок, а то ли ковер, свернутый в рулон, но что конкретно, было

сложно определить.

Не мешкая и не блуждая, они направились прямо в западное крыло дворца, где

находились покои эмира, а этажом

его главная хранительница Маха со стражниками и прислугой. Встретив воинов, Маха

кивнула им следовать за ней. Пройдя через внутренние коридоры, они попали на верхний

этаж и вошли в просторную шикарно обставленную комнату, расположенную сразу за

покоями эмира.

Отпустив всех, Маха тяжело вздохнула, покачала головой и, мысленно распрощавшись со

спокойной жизнью, откинула широкую полу бедуинского плаща. Освободив связанную

зареванную девушку с кляпом во рту, она отошла в сторонку. Не стала устраивать

никаких осмотров и обследований, какие проводила со всеми вновь прибывшими

представительницами женского пола в гарем повелителя. Эмир строго-настрого запретил

ей прикасаться к

Шакре, сказав, что сам знает все, что необходимо знать о ней, а других это не

касается.

— Здравствуй, Шакра. Рада тебя видеть снова. Добро пожаловать в гарем его

величества, — поприветствовала девушку главная хранительница гарема, чтобы соблюсти

приличия и завести разговор.

— Не подходите ко мне… Что вам всем нужно от меня? — нервно выкрикнула она, разминая

затекшие руки, на светлой коже которых отчетливо выделялись следы от веревок, и

отошла в дальний угол.

Маха еще раз покачала головой, мысленно молясь о том, чтобы Всевышний избавил ее от

проблем, которые эта девушка способна создавать. Но в то же время ей стало ее жаль.

Изможденное, усталое, заплаканное лицо, растрепанные волосы, небрежно собранные на

затылке, помятое потрепанное платье. Выглядела она заметно похудевшей — вполне

возможно, в знак протеста отказывалась есть во время долгого пути. «О Аллах, у эмира

столько женщин, готовых ради него на все… Чего ему не хватает? Почему он не оставит

ее в покое? Мужчины, они все такие… пока не заставит ее смириться и признать за ним

право хозяина, он не оставит ее в покое… О Аллах… а чего не хватает ей? Такой

мужчина, как наш эмир, добивается ее, а она, дура, нос воротит…»

— Шакра, послушай меня… — Маха хотела успокоить девушку.

— Я не Шакра! — зло выговорила девушка. — Меня зовут Эмилия!

— Хорошо… Я распоряжусь, чтобы рабыни в хамаме привели тебя в порядок, и найду

что-нибудь посимпатичнее, чтобы приодеть тебя, — мягко произнесла женщина, чтобы

уговорить девушку, зная, что получит жесткий отказ. — Все-таки почти полмесяца ты

провела в дороге и очень устала.

— Если кто-нибудь прикоснется ко мне, то я убью себя, — твердо сказала Эми.

Маха поняла, что говорить с ней сейчас бесполезно, даже может быть опасно: она

слишком расстроена и может действительно что-нибудь сделать с собой. Мысленно она

обрадовалась, что сама проследила за тем, чтобы в комнате не осталось ни одного

острого предмета.

— Хорошо… как скажешь… — быстро согласилась женщина. — Только тебе нужно поесть.

— Оставьте меня в покое!

— Я же вижу, что ты не собираешься сдаваться без боя, что будешь бороться с ним,

пока есть силы. — Женщина многозначительно посмотрела на девушку, та только зло

сверкнула глазами и упрямо сжала губы. — Как ты думаешь, надолго тебе хватит сил,

если ты не будешь есть? Завтра ты уже не сможешь стоять на ногах и, как полудохлая

курица, станешь с трудом ворочать свое обессилевшее тело.

Маха наблюдала за девушкой. Та даже не реагировала на ее слова, а только отрешенно

стояла, как будто находилась совсем далеко.

— Ты даже не сможешь ему достойно ответить… У тебя просто не хватит сил на это, я

уже не говорю о том, чтобы сопротивляться физически… а эмир очень сильный мужчина...

Ты этого хочешь? Сомневаюсь.

Нет, она не этого хотела. Она хотела расцарапать его глаза, заставить страдать,

мучиться так же, как и она, но сейчас мечтала только об одном: чтобы ее оставили в

покое, одну, чтобы никого не видеть и не слышать, никого… никогда…

* * *

Эми думала, что уже выплакала все слезы, что их уже нет, но стоило только

захлопнуться двери и услышать, как щелкнул ключ в замке, все воспоминания сразу

потоком нахлынули на нее, накрыли с головой, унесли в прошлое, а слезы снова потекли

по бледным щекам. Как в детстве собирала с няней цветы в саду... Как танцевала в

большой уютной гостиной под аккомпанемент мамы… Как с папой пропадала в конюшне,

любила ухаживать за лошадями, разговаривать с ними, кататься верхом… Как же сильно

она мечтала попасть домой, в родные стены, пройтись по просторным комнатам, касаясь

руками всех предметов, знакомых с детства, прочувствовать тепло родного дома,

вдохнуть любимые, знакомые с детства запахи.

Казалось, что стоит только оказаться дома, и все в жизни встанет на свои места,

сразу станет легче, она будет ближе к маме и папе, все будет как прежде, как было в

ее недолгой жизни, но судьба раз за разом безжалостно преподносила ей свои

чудовищные сюрпризы. Вначале Стив прокрался к ней в душу своими грязными руками,

врал, изворачивался, прикидываясь близким человеком… А сам, как мерзкий паук, плел

вокруг нее свою мерзкую паутину, намереваясь лишить всего. И уже жадно потирал свои

потные рыхлые руки, празднуя победу, но она знала, что все равно сбежит, что не даст

ему разрушить свою жизнь… Знала, что ей помогут те немногие, кто был знаком с ее

родителями, обязательно помогут... Но Фалах лишил ее возможности защититься, отнял

все то, что у нее осталось, разрушил ее хрупкий и такой душевный мир, обрубил все

связи с прошлым, убил в ней все чувства, а теперь собрался забрать и жизнь…

— Я не человек… не женщина… Я вещь… Я всего лишь трофей, переходящий из рук в руки,

который каждый может использовать в своих целях как захочет, как посчитает нужным… —

всхлипывая, зашептала она. — Фалах… ты сволочь… дикарь… варвар… зверь… привыкший

жить по своим диким звериным законам, отрицающий законы людей… Ненавижу тебя… Я

сделаю все, чтобы превратить твою жизнь в ад… каждый день, каждое мгновение в

бесконечный ад…

Дверь была заперта, на окнах — пусть изящная, позолоченная, но решетка. Глаза с

тоской скользили по обстановке в комнате. Дорогие шелковые шторы, большая деревянная

кровать, экзотические с изогнутыми спинками и подлокотниками кресла и диваны,

столики с резными изогнутыми ножками, платяные шкафчики, как во французском дворце,

картины и зеркала — все в золоченых рамах, белоснежный ворсистый ковер на полу… Все

так прилизанно, сложено, прибрано, без единой пылинки, как будто ничего не

происходит, как будто все в порядке… когда ее вырвали из привычного мира, лишили ее

жизни, а здесь все тишь да гладь. Когда у нее в душе хаос, все горит синим пламенем,

а здесь ничего, все прилизано. Когда от тоски хочется

когда вообще не хочется жить… Слезы опять потекли по щекам.

Ей казалось, что душа очерствела, что она ничего не чувствует, что ей уже все равно,

но почему же так больно… Как будто железные тиски сжимают грудь, причиняя адские

боли, и с каждым мгновением сжимают все сильней и сильней, так что с каждым вдохом

становится труднее дышать… Почему? Как же больно! Если когда-то у нее было все, то

теперь ничего не осталось и ничего уже не ждет впереди… Забравшись в кресло, обвила

колени руками и, уткнувшись лицом в колени, разрыдалась от безысходности, чувства

бесконечного одиночества, собственной ненужности, удушающей несвободы. Она

чувствовала, как постепенно проваливается в отчаяние, в уныние, безвольно опускаются

руки — бороться уже не было ни сил, ни желания, ни смысла… Надеяться не на кого,

хотя где-то в глубине души теплилась спасительная мысль, что Салех уже знает, что

она здесь, и обязательно что-нибудь придумает, не даст ей пропасть… Это было

единственное, что придавало ей силы и давало хоть малую, но надежду на спасение.

Как же она радовалась тогда, когда ее вырвали из цепких лап Стива! Думала, что это

ее спасение, что все мучения остались позади, и она наконец попадет в свой дом, в

свой мир и заживет своей жизнью, которую чуть не потеряла… И как же ее ожидания были

жестоко обмануты! Эми хорошо помнила события того вечера, рваными обрывками они

проносились перед глазами, возвращая ее назад в недавнее прошлое.

После того как Стив обрушил на нее потоки грязи, распуская при этом свои руки… с

трудом добралась до своей кровати и без сил рухнула на нее. Через несколько минут (а

может, больше — она не следила за временем), отчетливо почувствовала чье-то

присутствие рядом. Хотела уже вскочить, будучи уверенная в том, что это Стив

все-таки решил по совету Синди проверить ее сексуальные навыки, но не успела… Что-то

мягкое прижали к ее лицу, и волнующий мускусный аромат проник в нее, заполнил

легкие, разлился по всему телу и приятно закружил голову, создавая ощущение полета…

Но оказалось, что это был и не полет вовсе: какой-то мужчина, лица которого она не

видела, поднял ее на руки и перебросил через плечо…

Это были непередаваемые ощущения безграничного счастья. Хотелось громко кричать от

радости, визжать от удовольствия, просить его никогда не опускать ее на землю… но не

смогла раскрыть рта — он был как заклеенный, и не только. Тело не подчинялось ей, а

безвольно повисло на чьем-то широком плече... Он молча вышел из комнаты и пошел

вдоль по коридору. Когда проходил мимо спальни Синди, Эми с трудом, но удалось

слегка повернуть голову… Стив и Синди все еще голые лежали на кровати и улыбались,

но не двигались… Повсюду витал мускусный приятный аромат. Успела заметить во дворе

на лавочке двух мордоворотов, а потом как будто провалилась во мрак…

Очнулась на следующий день в пустыне со страшной головной болью, в сопровождении

десятерых вооруженных всадников, лиц которых она не видела — все было обмотано

куфией, кроме глаз. Хотела разговорить их, но было бесполезно: они никак не

реагировали и не стали с ней говорить — и так всю дорогу. Почему-то была уверена,

что это Беккет хочет ей помочь. Не сумев пробиться через кордоны, установленные

Стивом, решил ее выкрасть и переправить в Джидду, где находилось посольство

Великобритании, в котором ей смогли бы помочь с оформлением документов и спокойно,

без происшествий, вернуться на родину. Все долгие дни в дороге, не сопротивляясь,

Эми переправлялась по пустыне со своими спасителями в предвкушении счастливого

избавления, но провидение оказалось не так благосклонно к ней, как она рассчитывала,

и на тринадцатый день пути, вечером, прямо в ослепительных лучах заходящего солнца,

перед глазами как из-под земли возник Хафрак… Ни сопротивление, ни слезы и мольбы,

ни попытка побега не увенчались успехом... Все было напрасно и слишком поздно.

Капкан захлопнулся… А лучшим способом доставить ее во дворец, не привлекая к себе

излишнего внимания, оказался до гениальности простой и надежный: веревки на руках и

ногах, кляп во рту и просторный плащ, обмотанный вокруг тела. И этот кокон,

переброшенный через седло, был доставлен во дворец без лишних вопросов.

* * *

— Мама… Ты это слышала? — в покои королевы-матери ворвался взъерошенный Салех. — Он

ее вернул назад… Ты слышишь меня? Он вернул Шакру в Хафрак…

Женщина молчала… По выражению ее лица он догадался о том, что она уже в курсе.

— Что ты молчишь, мама?

Она молчала потому, что все еще не могла отойти от шока, вызванного этой новостью,

не могла поверить, когда ей донесли об этом. Что происходит в ее доме? Мир

перевернулся и похоронил под собой спокойную, нормальную, достойную жизнь. Как же

она радовалась, когда наконец смогла избавиться от Шакры! Думала, что покой наконец

воцарится в ее доме и сплетники всех мастей оставят ее семью в покое и найдут себе

для промывания костей какой-нибудь другой, более подходящий объект. Но как же она

жестоко ошибалась… Что происходит с ее мальчиком? Что он, в конце концов, вытворяет?

Неужели эта женщина имеет над ним такую власть, что он готов поступиться всем,

только чтобы заполучить ее в свои руки? Кажется, оба ее сына сошли с ума...

— А чего ты хочешь услышать от меня, сынок?

— Мама, мы любили друг друга… Когда она покинула Хафрак, то я думал, что сойду с

ума... Я ведь так и не смог ее забыть… Я просто смирился, но до сих пор ее люблю. А

теперь она здесь, а я вынужден жениться на мухсинской принцессе…

— Жениться на ней — это твой долг, сынок… и это не обсуждается.

— Я знаю, мама, я и не отказываюсь.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Шакра — человек, не вещь, не кукла бездушная. Сколько же можно рвать ее из рук в

руки? Почему ты молчишь? Почему не прекратишь этот произвол?

— Потому что Фалах тоже человек и тоже имеет право на счастье.

— Что? О каком счастье ты говоришь? Мама…

— Ты знаешь, о каком…

— Не там он ищет… Она ненавидит его!

— Пройдет время, и она его полюбит, обязательно полюбит… Я знаю, сынок… Я чувствую

это.

— Это невозможно… Он слишком много горя ей принес.

— Ты молод и не знаешь жизни… как не знаешь и женщин, мой мальчик. Любовь и

ненависть всегда рядом, ходят бок о бок друг с другом и

Сегодня она может ненавидеть его, а завтра — умереть от любви к нему…

— А если все не так и ты ошибаешься?

— Я много чего повидала в жизни и пережила и редко ошибаюсь, когда речь заходит о

жизненных вопросах.

— Боюсь, что это не тот случай...

— Даже не сомневайся… Все именно так и будет…

— Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь… — произнес он спустя некоторое время.

— Фалах все правильно сделал, со временем ты убедишься в верности моих слов.

— Почему ты так защищаешь его? Я же вижу, что ты не одобряешь его решения вернуть

Шакру назад, даже, может быть, мысленно осуждаешь… Почему не скажешь об этом вслух?

— Ничего удивительного в этом нет. Он мой сын, и я во всем его поддержу...

— Нет, мама… не поэтому… Что бы он ни сделал, не важно что, ты как будто стараешься

оправдать его, даже если не согласна с этим.

— Тебе показалось…

— Я и раньше это замечал. Почему? Ответь мне… Я имею право знать...

— Потому что не смогла дать ему всего в свое время, а теперь пытаюсь наверстать

упущенное, — вымученно произнесла она после некоторой паузы.

— Я не понимаю тебя, мама… О чем ты говоришь?

— Салех, вспомни свое детство… Ты рос избалованным мальчиком, окруженным любовью и

заботой. У тебя было все, что только ты мог пожелать, ты не знал, что такое «нет».

— Почему ты заговорила об этом?

— Посмотри на своего брата. А что ОН видел в детстве? Оно так быстро закончилось для

него, что он и увидеть толком ничего не успел. Никогда себе этого не прощу… С самого

раннего детства отец возил его с собой во все походы, желая приучить к взрослой

жизни, а потом... — Женщина тяжело вздохнула. — Ему было четырнадцать лет, когда не

стало вашего отца. Ты был тогда еще маленьким, когда он заменил его и взвалил на

свои хрупкие плечи всю ответственность за целую страну. Это сейчас он несгибаемый

как скала, а тогда был худеньким долговязым подростком, и ему сразу пришлось встать

во главе армии и идти на войну, которую развязали наши соседи, пользуясь тем, что во

главе Хафрака встал неопытный подросток.

Ниже представлен текст, прошедший техническую корректуру. В соответствии с вашим

запросом, содержание, структура и авторский стиль сохранены без изменений.

Исправлены: пунктуация (оформление прямой речи, деепричастных оборотов, обращений),

орфография и опечатки, а также устранена избыточность или нехватка пробелов.

— Фалах — недоласканный, недолюбленный ребенок. Как же я хотела согреть его,

приласкать, но он не позволял мне этого, утверждая, что уже достаточно взрослый,

чтобы прятаться за маминой юбкой, и что этим я только унижаю его в глазах подданных.

А что я испытала, когда его принесли на руках с поля битвы... Весь израненный,

изрезанный, истекающий кровью, на нем живого места не было — все его шрамы на теле

остались после той битвы. Никто не верил, что он выживет… А я верила… верила... Я

круглыми сутками молилась, просила Аллаха спасти его… Просила забрать мою жизнь, но

сохранить его… Еще не успели затянуться его раны, когда он снова собрался в поход.

Этого нельзя было допустить, он был еще слишком слаб, но никакие слова и уговоры не

действовали на него, и тогда я легла на порог и сказала: «Сынок, ты можешь уйти,

только перешагнув через меня. Я согласна отдать себя в жертву, чтобы остановить

тебя», а он поднял меня на руки и ответил: «Зачем мне через тебя перешагивать, мама?

Ты женщина и должна нести это гордое звание с высоко поднятой головой, а жертвовать

собой — это удел мужчин, и не мешай нам заниматься своим мужским делом». Его раны

все еще кровоточили, он с трудом держался в седле, но все равно ушел. Несмотря на

свой юный возраст, он сумел отвоевать и вернуть назад все наши земли и укрепить

позиции нашей страны. Сегодня Хафрак — сильный, богатый халифат, с которым считаются

и который уважают, и это все во многом благодаря Фалаху. Думаешь, он хотел жениться

на Аль-Ануд? Это тоже был политический брак, на который ему пришлось пойти, чтобы

принудить соседний Рубайдан к миру и заставить его эмира — шейха Шахбута, отца

принцессы Аль-Ануд, соблюдать мирный договор между нашими странами. В отличие от

тебя, он сам пошел на это.

— Я все понял, мама, но у меня к тебе есть просьба. Это очень важно для меня.

— Какая просьба? Говори, я тебя слушаю.

— Помоги мне встретиться с Шакрой…

— Что? Ты опять за старое?

— Пожалуйста...

— Совсем с ума сошел? Даже не думай…

— Мне нужно увидеть ее… Очень нужно…

— Нет, сынок… даже не проси...

— В последний раз. Фалах к ней никого не подпускает.

— Сколько можно? Хватит уже, думай о своей женитьбе и забудь наконец о ней.

— Мама, мне надо с ней проститься. Это действительно важно… Помоги мне.

— Я сказала: нет... Я не собираюсь больше вмешиваться в его личную жизнь и тебе не

советую.

— Но я же мужчина и должен с ней как мужчина проститься. Еще вчера говорил ей, что

люблю, а сегодня собрался жениться на другой. Что она должна чувствовать при этом?

Что я врал ей? А что она должна думать обо мне после этого?

Шейха Фатма понимала, что Салех прав, но встретиться с ней после всего того, что

было… Она боялась даже заикаться об этом Фалаху.

— Пожалуйста, дай мне расстаться с ней как мужчина, не унизив своего достоинства и

не разбив ей сердца. Она этого не заслужила.

— Хорошо, сынок, я поговорю с Фалахом, но ничего не обещаю… — наконец выдавила она

из себя после долгих раздумий, зная, что ей предстоит совсем нелегкий разговор со

старшим сыном.

* * *

Эми просидела в кресле до самого утра, устремив отрешенный взгляд в пустоту. Слез

уже не было, только бесконечная, неизбывная тоска в душе. Мыслями она была далеко —

там, где все еще были живы, а она была счастлива и полна желания жить… Иногда,

уставшая и отчаявшаяся, она ненадолго проваливалась в сон, в котором неизменно ей

являлся Фалах, и снова просыпалась в испуге.

Утром ее посетила Маха с прислугой, чтобы помочь девушке умыться и позавтракать, и

поручиться ее согласием на проведение всех необходимых процедур красоты в хамаме,

чтобы привести ее в порядок и подготовить к встрече с повелителем.

— Не подходите ко мне! — нервно выкрикнула Эми.

— Шакра… девочка моя, — мягко заговорила Маха. — Позволь служанкам помочь тебе, хотя

бы умыться.

— Оставьте меня…

снова разрыдалась и, отвернувшись, заткнула уши. Шакра, Эмилия — ей было совершенно

все равно, лишь бы никого не видеть.

Позже, когда осталась одна, умылась и позавтракала. Несмотря на то, что аппетита не

было совсем, она заставила себя есть… Ей нужны силы, она не должна опускать руки…

Слабая надежда все еще грела ее душу: что, может быть, Салех все еще помнит о ней и

что-нибудь придумает, чтобы вызволить ее отсюда... В течение дня к ней приходили

служанки, приносили поесть, предлагали помочь причесаться, пытались заговорить, но

девушка отказалась разговаривать с ними и никого не подпускала к себе.

Эми даже не сомневалась в том, что вечером обязательно заявится Фалах, будет как

всегда благоухать роскошными ароматами… выглядеть с иголочки, как будто собрался на

прием к королеве… Волосы обязательно будут влажными — похоже, что влажные волосы это

его «фишка»… Или он так часто принимает душ, что волосы просто не успевают

обсохнуть… И, абсолютно уверенный в своей неотразимости, он будет в привычной для

себя вальяжно-ленивой манере окутывать ее облаком своего обаяния… Ну уж нет, не

будет она для него прихорашиваться, не доставит ему этой радости. Пусть идет к своим

наложницам... или довольствуется ею такой — неухоженной и растрепанной.

Весь вечер девушка напряженно ждала, вздрагивая при каждом звуке, каждом шорохе, но

никого не было… И вдруг, поздно вечером, в замке защелкнул ключ. Этот звук эхом

разнесся по всей огромной комнате и ударил по ушным перепонкам, заставив ее сжаться

от дурного предчувствия… Сердце как будто остановилось, дыхание сперло, ладони

сжались в кулаки, больно впившись ногтями в кожу, а глаза замерли на дверях… Когда

через несколько бесконечно долгих секунд распахнулась дверь и напряжение уже было на

пределе, в дверях появился Салех…

Вжавшись в кресло, она впилась в него удивленными глазами. Это было невероятно: они

так давно не виделись — еще с того самого дня, когда их поймали, вернули назад и

жестоко разлучили друг с другом… Заполнив собой весь проем, он стоял и с любовью

смотрел на нее, не двигаясь, не дыша, как будто боялся, что видение исчезнет, стоит

ему пошевелиться или моргнуть… Только сейчас она поняла, как же скучала по нему… ее

добрый, нежный, ласковый рыцарь… Сколько раз представляла себе их встречу... если,

конечно, она состоится… Хотя никогда не была уверена, что снова увидит его, и сейчас

не была уверена, что он не видение, не мираж, не плод ее больного воображения, а

настоящий, из плоти и крови, любимый Салех...

— Хабибти… — раздался едва слышный, до боли любимый полушепот. — Хабибти… девочка

моя.

— Салех… Неужели это ты? — прошептала, не веря в то, что это действительно Салех,

пока не услышала родной голос, и, вскочив с кресла, кинулась к нему…

Они стояли, крепко прижавшись друг к другу, а две пары рук страстно блуждали по

истосковавшимся телам, скользя по знакомым изгибам, восстанавливая в памяти те

немногие прекрасные минуты и мгновения, проведенные вместе… Крепкие горячие губы

жадно целовали любимое лицо, снова и снова касаясь нежной кожи и возбуждаясь от ее

аромата и вкуса, и шептали нежности в полуоткрытые, мягкие, податливые губы… Закрыв

глаза и забывшись на миг, девушка отдавалась во власть волшебных ощущений, слегка

подзабытых и, как казалось, ушедших навсегда, чувствуя на себе его сильные руки,

жаркие губы и бесконечно нежные слова, выдыхаемые горячим шепотом, смысл которых не

могла разобрать, но они согревали ее замерзшую отчаявшуюся душу.

— Шакра… Хабибти… как же я скучал по тебе.

— Салех… милый… не могу поверить, что это ты… Ты все еще любишь меня?

— Я не мог тебя забыть, я все время думал о тебе… Ты занимаешь самое главное место в

моем сердце.

— А я, наоборот, старалась не думать, хотела забыть, чтобы не бередить душу… Была

уверена, что никогда не увижу тебя вновь, но пути Господни неисповедимы.

— Они и правда неисповедимы… Не думал, что ты снова окажешься в Хафраке… Не мог

поверить, когда узнал.

— Салех… милый… почему я снова здесь? Ответь мне… пожалуйста… почему?

— Хабибти… Не спрашивай, это и для меня было полной неожиданностью… скорее даже

ударом. Я ничего не знаю.

— Но теперь… теперь ведь все будет хорошо? Правда? — Крепко обняв ее и зарывшись

лицом ей в волосы, он молчал. — Что ты молчишь? Разве ты пришел не за мной?

— Шакра…

— Я не Шакра… Я Эми… Салех, милый, моя память восстановилась…

— Правда?

— Да… Я все вспомнила… Я Эми… не Шакра...

— Я так рад за тебя… Эми… Эми… Хмм… Эми… Совсем непривычно звучит, но тоже очень

красиво... Мне нравится...

— Ты же не оставишь меня здесь? Салех… Ты же вызволишь меня отсюда? Правда?

— Хабибти… понимаешь? — тяжело произнес мужчина и запнулся.

— Нет… Не говори ничего… Я подданная Его Величества короля Великобритании… Никто не

имеет права лишать меня свободы и удерживать против моей воли, — нервно произнесла

она, еле сдерживая слезы. — Ты же не отдашь меня ему? — и замерла, тщетно пытаясь

отыскать в его глазах подтверждение своим словам… Тишина была ей ответом…

— Салех… скажи хоть слово… Что ты молчишь?

— Хабибти… прости, но я ничего не могу сделать… Фалах — эмир Хафрака, я не могу

пойти против его воли.

— Женись на мне, Салех… Я знаю, что если ты официально объявишь, что женишься на

мне, что возьмешь меня в законные жены, то он не откажет тебе… не сможет отказать,

потому что религия всегда на стороне семьи… Ни один правитель не пойдет против

религии, даже всесильный эмир Хафрака. — Мужчина молчал, она слышала его тяжелое

дыхание и сквозь ткань кандуры — громкий стук сердца.

— Почему ты молчишь? Это единственный выход для нас.

— Я не знаю, как тебе сказать об этом… — с трудом выдавил он из себя, пряча глаза.

— Ты не любишь меня больше? Нет? Это правда? Салех?

— Шакра…

— Ты разлюбил меня… Да… Я поняла… Я все поняла... Да… Ты меня больше не

любишь…

— Хабибти… Все не так… поверь мне... Там другое...

— ЧТО еще? О чем ты хочешь сказать? Говори наконец! — прошептала девушка с болью в

голосе, но мужчина снова замолчал — он не знал, как вообще об этом можно сказать

любимой женщине.

— Ты будешь говорить или нет? — крикнула она в отчаянии, тряхнув его за плечи и

лихорадочно разглядывая лицо.

— Я пришел проститься с тобой... — наконец произнес он.

— Проститься? Что значит проститься? — раздался взволнованный голос… Наконец он

поднял на

торжествующий блеск победителя… И она ощутила, как что-то ледяное накрыло ее, обдало

холодом, постепенно забирая тепло… и невольно вздрогнула.

— У меня есть невеста… Я должен жениться на ней. — Ему было легче встретиться с

сотней врагов на поле битвы, чем произнести эти ужасные слова. — Прости меня, если

сможешь.

— Что? Ты женишься? — Холод стал проникать под кожу, постепенно распространяясь по

всему телу, и вскоре она почувствовала, как все внутри нее заледенело… его тепло не

грело ее, как было прежде, и уже не могло растопить этот лед...

— Я должен, — мрачно ответил он. Эми попыталась высвободиться из кольца его рук, но

он только крепче сжимал их.

— Ты никогда не говорил, что у тебя есть невеста… Почему ты скрывал это от меня?

— Раньше я не знал о ней и никогда не видел... Это политический союз… союз между

Хафраком и Мухсином... для сохранения мира между нашими народами.

— Салех… вам ведь религия позволяет иметь четыре жены… женись на нас обеих... В чем

проблема?

— Между нашими народами наконец установился мир после долгих лет разногласий. А этот

вынужденный брак между мной и мухсинской принцессой является залогом этого мира и

мирным договором, который был совсем недавно заключен. Сразу после этого было

официально объявлено о нашей помолвке, и оба наших халифата стали готовиться к

свадьбе.

— Ты не ответил на мой вопрос… Так ты женишься на мне или нет?

— Если сейчас я объявлю о том, что собираюсь брать еще одну жену, то этот хрупкий

мир, достигнутый ценой стольких жертв и кровопролития и который Хафраку жизненно

необходим, просто рухнет, и снова прольется кровь… Прости, Хабибти, я не имею права

пойти на такое.

— Салех… умоляю тебя, не оставляй меня с ним… Я не знаю что именно, но прошу тебя,

сделай что-нибудь! — она зарыдала в голос. — Я убью себя… Я не буду жить… но с ним я

не останусь!

— Девочка моя, никогда не говори такое… Ты слышишь меня? — он страстно целовал ее

заплаканное лицо, пил губами соленые слезы и крепко прижимал к себе. — Ты устала

после долгого пути, твои нервы на пределе, тебе нужно отдохнуть, привести свои мысли

в порядок... и верить, что там, впереди, тебя ждет что-то очень хорошее и светлое…

— Меня уже ничего не ждет впереди… он все у меня забрал… все, что было… как будто я

вещь, игрушка, с которой можно делать все, что угодно, — рыдания душили, заглушали

слова.

— Не плачь… Не могу видеть, как ты плачешь...

— Так нельзя… Салех… Так нельзя с людьми, я ведь живой человек… живой... мне больно…

мне очень больно… я не хочу такой жизни… я не буду жить…

— Хабибти… Мне очень жаль... правда. Но прошу тебя, успокойся… Каждый новый день

приносит в жизнь что-то новое. Я уверен, что завтра все будет по-другому, лучше, чем

сегодня... ты ведь не можешь этого знать наверняка...

— Мне все равно, что будет завтра, меня там уже не будет… А теперь уходи… Я не хочу

никого видеть! — обливаясь слезами, она стала вырываться, бить его по рукам. —

Уходи… отпусти меня...

— Шакра… послушай меня… если ты с собой что-то сделаешь, я никогда себе не прощу…

пожалуйста, не делай этого...

— Умоляю тебя… Уходи... не могу тебя больше видеть… не могу… оставь меня… — рыдания

душили, слезы застилали глаза, а руки продолжали бить его по груди.

Он пытался достучаться, докричаться до нее, но все было тщетно… она была не в себе.

Удерживая за плечи, мужчина сильно тряхнул ее, заставив поднять глаза.

— Дай мне слово, что ты ничего с собой не сделаешь… что будешь жить... Ты слышишь?

— Ненавижу… Я вас всех ненавижу… Вам всем что-то нужно от меня… кому-то мое тело…

кому-то деньги… А тебе? Что тебе нужно? Ты зачем пришел? Говори, что нужно, и уходи…

— она все отбивалась, мечтая наконец вырваться из его рук, но была как в железных

тисках.

— Дай мне слово, что не сделаешь с собой ничего, и я уйду… Я сразу уйду… Обещаю. —

Он снова тряхнул ее… Спустя мгновения девушка подняла на него полные отчаяния глаза,

а потом, обняв его за торс, уткнулась лицом ему в грудь и приглушенно зарыдала… Ее

хрупкие плечи тряслись от рыданий, а стройное тело сильнее прижималось к нему,

непроизвольно ища защиты. Прижимая к себе одной рукой, второй он молча гладил ее по

плечам, по спине, пока она не успокоилась и не пришла в себя.

— Только сначала ты дай мне слово, что поможешь вырваться отсюда… не важно когда —

через год… через пять… десять... но поможешь мне вернуться домой… Дай мне слово,

Салех… Ты же сможешь, я знаю…

— Хорошо, Хабибти… Я обещаю… Я сделаю все, что в моих силах, чтобы при первой же

возможности ты попала домой, — выдавил он из себя, вытирая крупной ладонью ее слезы

и мягко приглаживая растрепавшиеся волосы.

— Теперь иди… Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, Салех… Надеюсь, твоя невеста

сумеет тебе дать все то, о чем я мечтала, но не смогла.

— Шакра… милая…

— Не надо… Не говори ничего… Пожалуйста… Просто уходи… Я устала… правда… Я хочу

побыть одна...

Он понимающе кивнул, мягко поцеловав ее в голову, быстро развернулся и, не

оборачиваясь, вышел из комнаты, оставив ее, растерянную и подавленную, в полном

одиночестве.

Глаза неотрывно смотрели вслед до последней секунды, последнего мига, пока его спина

не скрылась из виду. Она все еще верила, что он развернется и протянет ей свою

сильную руку, но чуда не случилось… он так и не обернулся, а спустя мгновения за ним

закрылась дверь, навсегда оставив его в прошлом, как и все хорошее, что было связано

с ним… Слез уже не было... наверное, выплакала все... Если до этой минуты ее

сознание цеплялось за Салеха, как за спасительную соломинку, в надежде, что он не

оставит ее, протянет руку помощи, что не все еще потеряно, спасение где-то очень

близко, рядом… то теперь с ужасом осознала, что между ней и Фалахом никого и ничего

уже нет — как будто стоит в открытом поле, обдуваемая ветрами со всех сторон,

незащищенная, бесправная, обессиленная, одна на всем свете, и надеяться ей больше не

на кого, только на себя и свои собственные силы… а их как раз и не было… ни

физических, ни моральных, ни душевных… Жизнь, не жалея, била наотмашь, снова и

снова, не

лучшее, что могло произойти в ее жизни, уже произошло и, к сожалению, осталось в

прошлом: любимый дом, в котором прошло счастливое детство, родители, которых

боготворила, друзья, любовь… А впереди только безысходность, отчаяние и тоска,

которые очень скоро поглотят ее, выпив вначале всю душу, а потом уже и тело… Осознав

всю безысходность своего положения, усталая и разочаровавшаяся во всем, девушка

просидела всю ночь с каменным лицом, обреченно уставившись в одну точку, и только

под самое утро заснула незаметно для себя, когда первые солнечные лучи коснулись

верхушек деревьев большого сада, раскинувшегося прямо перед ее окнами, и осторожно

пробивались в ее комнату.

* * *

Проспав до обеда и немного отдохнув, она почувствовала себя совсем другим человеком

— с неистребимым желанием жить. Готовой на все, даже на унижения, только чтобы

выжить в этом чужом и непонятном для нее мире и когда-нибудь вернуться на родину, в

свой мир, в свой дом, чтобы жить своей жизнью, а не той, в которую ее насильно

поместили против ее воли… Правда, еще не знала, как и что для этого ей придется

делать, но обязательно придумает, чего бы это ни стоило…

Фалах не допускал и мысли о том, что в его жизни больше не будет Эми. Однажды он уже

потерял ее, когда думал, что она погибла во время крушения на том корабле, но он не

собирался снова ее терять, тем более что теперь она была живая и ее жизни ничего не

угрожало. Она была его женщиной — он чувствовал это: его вся, душой и телом, и не

сомневался в том, что сумеет и ее убедить в этом. Шейха Фатма могла не сказать ему

всей правды, и потому его люди в Эр-Рияде и Джидде были оповещены о ее возможном

приезде и внимательно наблюдали за всеми новоприбывшими в город в надежде вычислить

ее. Когда пришло сообщение из Эр-Рияда, что девушка, очень похожая по описаниям,

посетила торгпредство Великобритании, он ни секунды не сомневался в том, что это

Эми, и в тот же день отправил за ней отряд во главе с Хамидом — единственным, кому

мог доверить ее, а заодно распорядился, чтобы за домом жениха (вполне вероятно, что

она проживала у него) установили круглосуточное наблюдение. Его сердце сжималось

всякий раз, когда ему сообщали о том, что девушка все время плачет, отказывается от

еды и грозится убить себя… Уже вечером он хотел пойти к ней, успокоить, высушить ее

слезы, дать ей наконец возможность понять, что он не то бездушное животное, каким

она его себе представляет, но вынужден был уступить просьбам матери и позволить

Салеху увидеться с ней… и потому отложил свой визит. Как мужчина мужчину, Фалах

понимал брата, но позволить им снова встретиться означало освежить в ее памяти едва

угасающие чувства к нему и снова бросить ее в его объятия. Ревность разъедала его

изнутри, но, переборов себя, он принял нелегкое решение и позволил им напоследок

встретиться...

Он без стука вошел в ее комнату и, сделав несколько шагов, остановился. Эми стояла у

окна в роскошном шелковом платье бирюзового цвета и в лучах заходящего солнца

смотрелась как богиня… Большой тонкий платок такого же цвета, в тон ее изумительных

глаз, обмотанный тюрбаном вокруг головы в традиционном арабском стиле, скрывал

роскошные волосы от любопытных глаз… От его внимательного взгляда не ускользнуло то,

как она вздрогнула, почувствовав его присутствие, и напряглась…

Ему регулярно докладывали

обо всем, что происходило с ней. Зная о том, что она не хотела никого видеть,

отказывалась от еды и воды и даже перестала говорить с кем бы то ни было, он был

немало удивлен и заинтригован, когда ему сообщили, что девушка изъявила желание

подготовиться к встрече с повелителем. С интересом присмотревшись к ней, он пытался

понять: что она задумала? Какую месть приготовила? Может быть, усыпив таким образом

его бдительность, даже попытается его убить. Но что бы она ни собиралась

предпринять… эта новая, спокойная и уверенная в себе Эмилия нравилась Фалаху гораздо

больше прежней… и вызывала к себе неподдельный интерес… Поэтому он зачарованно

наблюдал за ней в ожидании сюрприза, скорее опасного — в чем даже не сомневался — за

то, что опять лишил ее свободы и вернул назад, в так ненавистную ей золотую клетку…

Сделав над собой усилие, она повернулась… Мужчина стоял в центре комнаты в

белоснежной кандуре. Его влажные, черные волнистые волосы блестели в лучах

заходящего солнца, проникающих в комнату сквозь открытое окно. Стоял как всегда

уверенно, слегка расставив ноги, с гордо поднятой головой, и заинтересованно

разглядывал ее… Зверь… Эгоистичный, безжалостный зверь… Как же она ненавидела его,

как никого и никогда в своей недолгой жизни… Сколько раз молилась и призывала на его

голову все Божьи кары… Сколько раз мечтала о его смерти, но то ли ее девичьи молитвы

оставались неуслышанными, то ли его оберегали высшие силы, а то ли они были не

властны над ним — но он оставался неуязвимым, уверенным в себе мужчиной, и,

казалось, ничто не могло сломить его... Их взгляды встретились. Тяжелый, властный и

слегка ироничный скрестился с напряженным и сосредоточенным… Несколько долгих минут

продолжалась молчаливая дуэль, во время которой каждый из них отвоевывал себе партию

в этом дуэте, но когда девушка прервала зрительный контакт и опустила взгляд, это

совсем не походило на то, что она наконец смирилась со своей участью и решила

покориться ему…

— Рад тебя видеть, Эми… Добро пожаловать в Хафрак, — произнес он, откровенно

разглядывая ее.

— Мир твоему дому, — склонила она голову.

Он молча восхищался, наблюдая за изменениями, произошедшими в ней за те несколько

месяцев, что они не виделись. В движениях появилась женственность и элегантность, а

в глазах — нежность, отчетливо сквозившая сквозь бурю кипевших в ней эмоций. Он все

еще не мог поверить, что она снова здесь, рядом с ним, ибо страх, что потерял ее

навсегда, ни на секунду не отпускал его, пока наконец не получил сообщение от

Хамида, что вернули беглянку… Это действительно она, Аюни, его любимая девочка, а не

плод воображения, навеянный его сумасшествием… она здесь… в его руках… капкан

захлопнулся, и обратной дороги нет.

— Ты прекрасно выглядишь… Впрочем, как и всегда...

— Я ждала тебя, Фалах, — сказала она спокойно, обращаясь к нему.

— Ждала? — произнес он, усмехнувшись. — Странно… Ты так мечтала избавиться от меня,

бежала, рискуя жизнью… Что же

Не обращая внимания на его ироничный тон, она сделала к нему несколько шагов и

встала перед ним… Нежное бирюзовое платье в пол (она умела подбирать цвет,

подчеркивающий ее достоинства) было прямого кроя, без каких-либо изысков, не

подчеркивало фигуру и не акцентировало внимания на отдельных частях тела, и только

роскошная брошь на груди в форме бабочки являлась единственным украшением, отчего

девушка выглядела изысканной и элегантной.

Фалах дал ей достаточно времени, чтобы отдохнуть от долгого изнурительного пути и

прийти в себя. Вышли все сроки... она нисколько не сомневалась в том, что он

обязательно придет к ней этой ночью, но сдаваться не собиралась… и решила

действовать.

Маха была немало удивлена и сбита с толку после сообщения о том, что беглянка

изъявила желание подготовиться к встрече с повелителем. И это после всех демаршей и

истерик… О Аллах, наконец-то одумалась девка.

Через несколько часов, после всех омолаживающих, успокаивающих, освежающих процедур

она прекрасно выглядела: посвежевшей и отдохнувшей, со здоровым румянцем на щеках и

вполне ясными мыслями… Надев на себя самое красивое платье из тех десятков, что

висели в ее гардеробной комнате, сшитых для нее на заказ еще с прошлого раза, она с

особой тщательностью подошла к выбору аксессуаров, соответствующих ее образу, и

подготовилась к встрече со своим главным врагом.

Не опуская головы, она неторопливо сняла платок… и по традиции, протянув к нему

руку, молча опустила к его ногам в знак смиренности и признания его власти над

собой… а потом низко склонила голову. Волосы, собранные в высокий пучок на затылке,

украшала такая же ювелирная бабочка, что и грудь девушки, и смотрелась она изысканно

и тонко. «Она действительно подготовилась к встрече», — отметил он.

— Я склоняюсь перед тобой, Фалах… отныне ты мой господин и повелитель… Признаю твою

власть над собой и отдаю себя в твои руки, — негромко, но уверенно произнесла она,

не поднимая головы. Это была традиция, которой были обязаны следовать все женщины,

перед тем как связать свою жизнь с повелителем Хафрака.

Едва заметная ироничная улыбка коснулась его губ. Следом она должна была опуститься

ему в ноги, чего Эми не стала делать. Сцена, разыгравшаяся перед ним, противоречила

всем ее жизненным принципам и убеждениям, которые она не скрывала и высказывала ему

до своего побега. Он был удивлен и заинтригован.

— Ты не ответила на мой вопрос… Что же заставило тебя так кардинально поменять

взгляды на жизнь и изменить своим принципам? — он не скрывал своей иронии.

— Не ищи во всем подвоха, все просто… Потеряв память и совсем ничего не зная о себе,

я была вынуждена выживать инстинктами, как дикий зверь… К счастью, моя память

вернулась… я сумела оценить новую реальность и многое переосмыслила, — ответила она

спокойно, не поднимая головы.

— И что же? — сверкнул он своей белозубой ослепительной улыбкой. — Ты наконец

воспылала ко мне неземной любовью? Или поняла, сколько выгод сулят смиренность и

покорность, так ненавистные тебе? — Казалось, он наслаждался ее унижением и

провоцировал ее.

— Любовью? — от его взгляда не укрылось, как упрямо дернулись ее плечи. — Не

обольщайся, Фалах, не будет этого…

— Да? И…?

— Все гораздо проще. Я всего лишь хочу выжить… выжить в этом чужом для меня мире,

где нет места жалости и состраданию, — выпалила она.

— Раньше перед тобой не стоял вопрос выживания, наоборот, ты отчаянно не хотела

жить. — Коснувшись кончиками пальцев подбородка, он слегка приподнял ее лицо,

заставив посмотреть себе в глаза. — Интересно, какой сюрприз ты выкинешь на этот

раз?

Ей было сложно выдержать его тяжелый взгляд, особенно теперь, в ее нынешнем

положении; казалось, он видел ее насквозь и читал ее мысли… Но терять было нечего,

все и так уже потеряно…

— У меня было время подумать и понять, что это противостояние бессмысленно… Пустая

трата времени и сил...

— И ты так легко говоришь об этом? — недоверчиво усмехнулся он.

— Почему ты мне не веришь?

— Потому что воздух в этой комнате насквозь пропитан твоей ненавистью ко мне… Я

почти физически ее ощущаю… О какой покорности ты говоришь?

— После всего того, что ты сделал со мной, думаю, было бы странным рассчитывать на

что-то большее. Но я исправлюсь… Только дай мне время… Совсем немного времени… —

голос стал тише. — Нам ведь некуда спешить, — едва уловимый полушепот коснулся его

слуха.

— Нам? — его заинтересованные глаза неторопливо разглядывали ее лицо, наблюдали за

мимикой, подмечая любые изменения. — Ты сказала «нам»?

— Разве не для этого ты вернул меня назад… в Хафрак? Может, я ошибаюсь, и ты все еще

хочешь отдать меня своим воинам на растерзание… чтобы другим послужило уроком...

— А ты решила опередить события и спасти свою аппетитную задницу? — он усмехнулся.

— Я всего лишь слабая женщина и просто хочу жить… — бросила она, устремив на него

горящие глаза… Его рука непроизвольно потянулась к ней, тяжелая ладонь легла на

нежную шею, большой палец потерся о скулу и неторопливо, слегка надавливая,

заскользил по коже… Вздрогнув, она закрыла глаза: его прикосновения вызвали бурю

неприятных воспоминаний. Перед мысленным взором проносились картины того ужасного

дня, когда она просила за Салеха, а он так грубо обошелся с ней. Она помнила каждую

секунду своего позора и каждое прикосновение его требовательных рук к себе…

Это не укрылось от его взгляда.

— Открой глаза… тебе неприятны мои прикосновения?

— Скорее, еще не совсем привычны, — прошептала еле слышно.

— Продолжай, — шепнул он и провел ладонью по плечу, зашел ей за спину, скользнул

вниз вдоль плавных изгибов и слегка сжал ягодицы, отчего она мгновенно напряглась.

Он тут же развернул ее и, обхватив рукой затылок, притянул к себе. Его лицо, такое

бездушное, ненавистное, было сейчас так угрожающе близко, всего в нескольких

сантиметрах от нее. И как бы она ни готовилась, ни настраивала себя на эту встречу,

но, снова оказавшись с ним лицом к лицу, заметно нервничала: слишком сильны были

воспоминания того дня, и слишком хорошо она знала, каким он может быть грубым и

безжалостным.

А его глубокие, пронзительные глаза, от которых не укрылось ее состояние,

внимательно наблюдали за ней.

— Что ты замолчала? Я слушаю тебя.

— Я устала бесконечно бояться… Хочу просто жить, не вздрагивая по ночам от страха, и

знать, что у меня есть завтра… — ее чувственные губы почти касались его лица.

— Ты сама себе главный враг, и пока не поймешь этого, не найдешь покоя… — его

горячее дыхание ласкало кожу.

— Потому отдаю себя в твои руки, Фалах… Не отталкивай меня... — каждой клеточкой

своего

горячий шепот, и впервые она по своей воле обняла его за шею и прильнула всем телом

к нему…

Холодные дрожащие губы несмело коснулись его упругих губ, слегка прижались, как

будто искали тепла… Неуверенно провела языком, едва касаясь, по четко очерченному

контуру, втянула в рот его губу, зажала зубами, слегка посасывая, попробовала на

вкус и продолжила неумелые ласки.

Нетерпеливым рывком он прижал девушку к себе, ощущая своим телом ее плавные

выпуклости и изгибы и вызвав едва уловимый девичий стон… Несмотря ни на что, она

была как натянутая струна: лицо сосредоточено, чувства отключены, холодные руки,

обнимавшие его шею, казались деревянными и лишенными всякой гибкости, а мыслями она

как будто находилась совсем в другом измерении…

— Почему ты такая напряженная? Что с тобой, Аюни? Ты боишься меня?

— Не спрашивай ни о чем… пожалуйста… просто люби меня… такой, какая я есть… без

вопросов… без сомнений, — ее страстный шепот кружил голову, заставляя забыть обо

всем на свете.

Чтобы помочь девушке преодолеть смущение, а может быть, даже страх перед ним,

который он отчетливо ощущал каждый раз, оставаясь с ней вдвоем, он перехватил

инициативу в свои руки и стал умело целовать ее — вначале трепетно и нежно, лаская

горячими губами ее напряженные губы и согревая их своим теплом… постепенно становясь

страстным и напористым. Он проник языком к ней в рот и стал медленно, не торопясь,

исследовать его изнутри, то проводя вдоль десен, лаская кончиком внутреннюю

поверхность, то уверенно сплетаясь с ее языком, вызывая хриплые женские стоны и

неуверенные ответные действия.

Закатив глаза, она часто и громко задышала, в порыве страсти выгнулась всем телом,

как дикая кошка, крепко прижалась упругой грудью к его мускулистому телу и, откинув

голову, подставила тонкую шею под его жаркие поцелуи… Издав приглушенный стон,

девушка томно потянулась рукой вверх, коснулась его кисти на своем затылке, накрыла

ее горячей ладонью и сжала, сильнее прижимая к себе... затем, призывно взглянув на

него, чувственно пропустила пальцы между его пальцами и жадно с ними сплелась.

Он был восхищен ее робкими, неумелыми движениями, которые постепенно становились

раскованнее и смелее... Эми впервые не противилась его поцелуям, не отталкивала его,

не зажималась и не строила психологических барьеров между ними… наоборот, закрыв

глаза, всем своим напряженным телом отдавалась его ласкам… Ее чувственность,

необычная податливость, раскрепощенность, так несвойственные ей, наталкивали его на

определенные мысли, но он старался не думать об этом, списывая все на удачное

стечение обстоятельств… и желание девушки прекратить бессмысленное противостояние.

Вдруг краем глаза он заметил, как ее рука проделала какое-то движение и резко

дернулась... Звериным чутьем почувствовал, что она летит к его голове; за доли

секунды до удара, у самого уха, он успел перехватить ее руку и, крепко сжав,

развернул ее. Эми непроизвольно отшатнулась и, взвизгнув, раскрыла ладонь.

На пол упала большая металлическая шпилька-стержень для волос с ювелирной бабочкой

на основании. Фалах поднял ее с пола и повертел в руках: стержень был действительно

острый и длинный, похожий на стилет, который запросто мог проткнуть его ухо — а она

метила именно в него — и мгновенно его убить. Убийственный аксессуар красовался в

волосах у Эми, а ведь она действительно подготовилась к встрече с ним, причем самым

тщательным образом, и это ей почти удалось. Если бы не его мгновенная реакция, еще

неизвестно, чем бы все это закончилось. Он наконец осознал всю степень ее ненависти

к нему и с тяжелым взглядом повернулся к ней.

Борясь с дрожью в руках, девушка стояла в стороне и не сводила с него растерянных

глаз. Проследив за ее взглядом, мужчина коснулся кожи возле самого уха; пальцы

окрасились кровью. Он почувствовал, как она медленно стекает по скуле и капает на

кандуру.

— Ты с ума сошла? Как тебе такое могло прийти в голову? — жестко спросил мужчина.

Девушка молчала. — Эми, посмотри на меня! — Она не шелохнулась. — Эми! — он быстро

приблизился

к ней, нетерпеливо поднял ее лицо за подбородок, их взгляды скрестились в немом

поединке. — О чем ты вообще думала, когда решилась на это? Ты хоть понимаешь, что

если бы со мной хоть что-то случилось, живой бы ты не вышла из этой комнаты. Ты

слышишь меня? Тебя бы сразу искромсали на куски…

— Ну и пусть...

— Ты этого хотела? Дура… Тебе что, жить надоело?

— А если и так, то что? Себя стало жалко или боишься потерять новую игрушку?

— Речь идет о твоей жизни.

— Ты это называешь жизнью? Лучше совсем не жить, чем с тобой… — зло прошипела она.

В комнате воцарилась тишина. Его черные жгучие глаза, еще каких-то несколько минут

назад излучавшие страсть и желание, теперь как будто потемнели, стали еще черней,

остекленели и уже не выражали ничего... Под их тяжелым взглядом ей стало холодно и

неуютно, и она сразу съежилась и сникла.

— А что это за цирк тут был только что? — грубо спросил он через несколько секунд,

пригвоздив ее взглядом. — Неужели только чтобы усыпить мою бдительность?

— На что ты рассчитывал? Что я брошусь тебе в объятия после всего того, что ты

сделал со мной?

— А эти чертовы страсти, стоны, шепот... тоже игра?

Она хотела ответить, но, встретившись с его диким взглядом, вздрогнула и молча

отвела глаза.

— Сука… Я тебя спрашиваю: что это было?

— Я только защищалась, — прошептала она.

— Что?

— Ты не оставил мне выбора… Я была вынуждена защищаться. — Но спустя мгновения она

как будто увидела себя со стороны и ужаснулась, с запозданием осознав все то, что

натворила только что... Он ведь заставит ее платить, в этом не было сомнений...

платить за все... и за каждое смелое, брошенное в сердцах слово...

Вероятно, рана и не была глубокой, но кровь тоненькой струйкой стекала по скуле и

падала на белую ткань. Казалось, что мужчина совсем этого не замечал. С

окровавленным лицом, потемневшим от злости, и в кандуре с кровавыми пятнами Фалах

смотрелся зловеще, пугая и без того уже напуганную девушку.

— Шлюха… Лживая шлюха… Как ты говорила? Не спрашивай ни о чем? Просто люби меня? Ну

хорошо… ты добилась своего. — Схватив за руку, он грубо швырнул ее к кровати.

Взвизгнув, она с трудом удержалась на ногах и с ужасом уставилась на него. — Буду

драть тебя как шлюху… без вопросов и сомнений… Ты же этого хотела. — Он стал

приближаться.

Дрожа от страха, Эми стала

весь ужас содеянного ею… Одержимая одной-единственной мыслью убить Фалаха, она

хладнокровно готовилась к этому, совсем не думая ни о чем: ни о последствиях, ни о

том, как смогла бы жить после этого, зная о том, что убила человека. Как будто

кто-то отключил ее мозг и уверенно водил ее рукой. Вдруг в памяти стали всплывать

ужасные воспоминания: как перебирала аксессуары и как, заметив острую шпильку,

тщательно распланировала свои действия, готовясь к встрече с ним… Но все

происходящее было как будто не с ней, как будто она смотрела на все со стороны… и не

понимала, что происходит...

Фалах приближался молча, неторопливо, пригвоздив ее диким взглядом, отчего казался

еще зловещее, и страх все больше и больше охватывал ее. Ей казалось, что он хочет ее

убить… Ему и правда ничего не стоило сделать это… Он мог легко задушить ее или

просто свернуть, как цыпленку, шею, и никто и никогда не узнал бы об этом… А она так

бы и сгинула безвестно, забытая всеми в чужом краю… А если не убьет, то просто

превратит ее жизнь в ад… Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год будет

жестоко издеваться над ней… а когда надоест, то бросит своим воинам, как и обещал,

или еще кому-нибудь для забавы, так что даже смерть покажется счастливым

избавлением.

Вдруг в парализованном от страха сознании проснулось исступленное желание жить и

железными когтями впилось в горло. Оно взяло верх над всеми чувствами и эмоциями.

Заставило забыть про гордость и самолюбие. Только чтобы жить. Неважно, какой ценой,

пусть даже ценой унижений. Но только жить. Чтобы когда-нибудь, пусть через годы, но

вырваться из этого дикого, чуждого ей мира. И вернуть себе свою жизнь… До Эми

наконец дошло, что Фалах — ее самый главный и непримиримый враг, виновник всех ее

бед и несчастий — и есть тот единственный, кто может помочь ей вернуться на родину,

конечно, если захочет… но он не захочет... уже слишком поздно...

В памяти всплыли слова, сказанные шейхой Фатмой, смысл которых ее бунтарская натура

отказывалась понимать, но теперь он наконец дошел до нее: «Сила женщины в ее

слабости, и потому, чем больше власти над собой женщина отдает мужчине, тем больше

власти над ним получает сама».

Почувствовав спиной стену, она дрожащими руками зажала рот, чтобы не вскрикнуть, и

под леденящим душу взглядом всем телом вжалась в нее.

— Фалах… пожалуйста… выслушай меня! — взмолилась Эми, протягивая к нему руки.

— Заткнись… тебя достаточно на сегодня. — Измазанной кровью рукой он грубо схватил

ее за шею и прижал к стене; дьявольский блеск в глазах говорил красноречивее любых

слов.

— Я не знаю, как это случилось… Прости... Я совершила глупость. — Кровь на ее шее

бросалась в глаза, не давая забыть о ее поступке.

— Глупость? Лживая дрянь… Ты получишь, что хотела. — Схватив за вырез, он разорвал

на ней платье. Вскрикнув от неожиданности, Эми отпрянула и прикрылась руками…

Капли крови все еще неторопливо стекали по шее и растекались по плечу, но мужчину

совсем не волновало это… Даже неумелое покушение на свою жизнь, казалось, не слишком

беспокоило его, но эта ее ложь, ее фальшивая страсть, то, с какой легкостью она

посмела играть его чувствами, вывели его из себя, и он не собирался прощать ей это.

Покраснев до корней волос и смущенно опустив голову, она попыталась прикрыться

руками.

— Опусти руки! — скомандовал он жестко. Она только сжалась сильнее. — Опусти, или я

оторву их! — грубо рявкнул он, напугав ее еще больше. — Все равно ты не умеешь ими

пользоваться. Ты это наглядно показала только что.

Вздрогнув, она выпрямилась: сомнений не было, в том состоянии, в котором находился

Фалах, он мог без капли сожаления сделать все что угодно, причинить любую боль. Под

ее испуганным взглядом он молча вытянул шпильки из высокого элегантного пучка на ее

затылке, и волосы каскадом упали на плечи и грудь. Взяв в руки небольшую прядь,

поднес к своему носу и с удовольствием вдохнул...

— Фалах... — шепнула девушка.

— Я сказал: заткнись! — не дал он ей договорить.

— Умоляю тебя… Выслушай меня….

— Опять торговаться будешь? Продавать себя — единственное, что ты умеешь… шлюха.

— Говори все что хочешь, называй кем угодно, я все выдержу, слова не скажу поперек.

— Хмм…

— Я буду всем для тебя… всем, кем только ты захочешь и когда захочешь… Буду покорной

и податливой. Ты не услышишь слова «нет».

— Что на этот раз? — пренебрежительно скривил он губы. — Очередной спектакль?

— Я хочу попасть к себе домой, в свой мир и жить своей жизнью, — в отчаянии

выговорила она, не обращая внимания на его колкости.

— Что?! — рявкнул он и, подняв ее лицо, заставил смотреть на себя.

— Я ведь когда-нибудь надоем тебе точно так же, как и все наложницы из твоего

гарема… Как и твоя жена, которую ты даже близко не подпускаешь к себе… А ведь

когда-то, наверное, любил и наслаждался близостью с ней.

— Ты забыла, с кем говоришь... — спокойно произнес он.

— Но я ведь не просто так прошу… — судорожно вцепившись пальцами в его плечи и с

мольбой заглядывая ему в глаза, быстро заговорила она. — Я буду твоей рабыней, делай

со мной все что хочешь… но прошу тебя: помоги мне вернуться на родину… пожалуйста… Я

достаточно богата, мне осталось наследство от родителей… Я заплачу тебе любые

деньги… Сколько ты скажешь… Хочешь — бери всё… только помоги…

— А ты и так моя. Моя вещь… собственность… моя рабыня… Я и без твоих условий могу с

тобой делать все что захочу, и никто меня не остановит, — нервно выговорил он,

вцепившись острым взглядом в ее полные мольбы глаза…

— Ты ведь когда-нибудь пресытишься мной, и тебе будет плевать на меня... Пожалуйста…

Я готова ждать столько, сколько ты скажешь... — прошептала она, осознав наконец, что

ее слова для него ничего не значили… пустой звук. Ее бесконечное противостояние не

прошло бесследно, а теперь давало свои ядовитые плоды…

Не отводя от него полный отчаяния взгляд, она молча опустилась на пол к его ногам.

— Я у твоих ног, Фалах, это все, что у меня осталось… больше нет ничего… Никаких

камней за пазухой… и если в тебе есть хоть что-то человеческое, ты не сможешь мне

отказать. — И она опустила голову.

Она чувствовала его высокомерный, снисходительный взгляд на себе, прожигающий

насквозь, превративший в пыль ее самолюбие и гордость и заставивший презирать

за свою слабость, толкнувшую ее на этот шаг… Он даже не пытался помочь ей и

прекратить эту экзекуцию, граничащую с самоуничижением… позволяя ей испить эту чашу

унижения до дна… Пресыщенный, самовлюбленный дикарь. Как же она ненавидела его, как

никого и никогда в своей жизни, но отчетливо понимала, что он — это единственный

ключ на свободу… других вариантов нет.

— Слишком много слов… Пора переходить к делу. — Его тон не оставлял ей никакой

надежды. — Хотела любви без вопросов? Хмм… Не вопрос… Ты получишь ее... — Рывком за

плечо он поднял ее с пола, схватил на руки, быстро пересек всю комнату и грубо

бросил на кровать. Вскрикнув, она упала на спину... мгновенно поднявшись, села,

подобрав к себе ноги, и с ужасом уставилась на него.

Нетерпеливо стянув через голову окровавленную кандуру, он отбросил ее в сторону.

Следом полетел вузар (араб. белая ткань, обмотанная вокруг бедер, служит нижним

бельем). Обнаженный мужчина встал у кровати, как будто давая ей возможность

разглядеть себя, полюбоваться его крепким красивым телом, длинными глубокими

шрамами, отчетливо выделяющимися на гладкой смуглой коже и наводящими ужас… он

казался огромной непробиваемой скалой… Кровь все еще капала на его обнаженную грудь.

Глаза лихорадочно блестели… казалось, сам дьявол вселился в него.

Впившись в нее горящим взглядом, мужчина коленом встал на кровать, потянувшись,

поймал

ее за щиколотку и жестко дернул к себе. Девушка оказалась рядом с ним, и, видя, что

она собирается вскочить, он резко нажал ей на плечо и придавил к кровати.

— Куда? Ты же этого хотела… — его жесткий голос еще больше напугал ее. — Буду драть

тебя, как ты и просила, не спрашивая ни о чем, — зловеще произнес он, нависая над

ней.

Страх стремительно овладел ею, заполнил ее изнутри, парализовал и душил, сжимая

горло в железные тиски. Крупные капли холодного пота выступали на коже и стекали с

ее напряженного тела на гладкие шелковые простыни. А сверху на нежную белую кожу

падали капли крови…

— Раздвинь ноги! — Казалось, она ничего не соображала, только широко раскрыв полные

ужаса глаза, смотрела на него.

Резко схватив ее ноги, он согнул их в коленях и широко раздвинул, открывая взору

соблазнительное лоно девушки, напоминающее полураскрытый бутон, и довольно

улыбнулся... Оказавшись перед ним неприкрытой, покраснев до корней волос, она с

ужасом попыталась свести ноги вместе, но он крепко удерживал их... Большего стыда,

чем тот, который она испытывала в эти минуты, ей еще никогда не доводилось

переживать… даже в тот жуткий день, когда она пришла просить за Салеха. Тогда все

было по-другому: Фалах больше демонстрировал себя, унижая ее — тешил свое эго.

Сегодня же он наслаждался ее унижением, грубо удерживая ноги и откровенно

разглядывая все ее потаенное, девичье. Это было невыносимо, и, сгорая от смущения,

она предприняла попытку прикрыться руками, но он и этого ей не позволил…

— За все в этой жизни надо платить, а за ложь — вдвойне... — Изловчившись, девушка

вырвалась из его рук и стала отползать на другой край кровати.

— Пожалуйста… не надо, — испуганно шептала она едва слышно.

— Вернись на место! — рявкнул он, но, не сводя с него полные ужаса глаза, она мотала

головой и медленно отползала. Резко выбросив руку вперед, он успел схватить ее за

ногу и притянул к себе. Сжавшись всем телом и сцепив ноги друг с другом, Эми слабо

пыталась сопротивляться:

— Нет… пожалуйста, нет… — шептала она одними губами.

— Запомни: ты будешь наказана за каждую ложь, — угрожающе навис он над ней, упираясь

руками по обе стороны от ее головы. — И чем она изощренней — тем жестче… Все ясно? —

Ледяной взгляд пригвоздил ее на месте, она смогла лишь едва заметно кивнуть.

Кровь медленно капала ей на лицо, на грудь, на плечи... Два обнаженных тела,

измазанные кровью… одержимые пороками: она — своей ненавистью к нему, он — своей

одержимостью ею… Что это? Что с ними происходит? Как будто оба на грани помутнения

рассудка… Чувствуя, как впадает в панику, она попыталась вскочить, чтобы бежать —

бежать как можно дальше от него, его рук, его тела, его гнева, даже от его крови,

запах которой заполнил все пространство вокруг... Она не была готова к этому, но

знала, что бесполезно говорить с ним, его не остановить, он просто ее не услышит…

Винить в этом было некого: сама его спровоцировала, а теперь ей придется

расплачиваться за это… Но он, резко надавив на плечо, прижал девушку к кровати,

коленом грубо развел ее ноги в стороны и нетерпеливо опустился на нее, ощущая под

собой ее тонкое, напряженное тело…

Эми с ужасом вздрогнула, когда что-то твердое, пульсирующее уткнулось в живот,

коснулось ее промежности, готовое в любую секунду войти в нее. Их взгляды

встретились. Его смуглое лицо, нависающее над ней, казалось, стало еще темнее; в

глазах был пугающий блеск, черные взлохмаченные волосы… его вид не предвещал ничего

хорошего. Он не говорил — молча, взглядом вбивал в нее новую реальность, от которой

невозможно отвернуться. С этой самой минуты перед ней распахивалась пропасть ее

новой жизни, без права на сомнение, без права на протест. Он показывал ей, холодно и

безжалостно, что у нее больше нет ни воли, ни голоса, ни имени, ни прошлого. Отныне

она никто. Все, чем она была, рассыпалось прахом у его ног. У ног господина, там,

где заканчивается достоинство и начинается подчинение. Это не просто наказание. Это

приговор.

В то же мгновение она наконец с горечью осознала всю бессмысленность своих жалких

потуг и усилий оттянуть неизбежное и, перестав брыкаться, крепко сжала зубы,

зажмурила глаза и обреченно замерла под ним. А в следующее мгновение, чувствуя

сопротивление ее тела, ее внутренних мышц, он грубо, жестко вошел в нее — без толики

нежности и сожаления, как будто исполнял приговор…

Благостную тишину вечера внезапно разорвал резкий, полный ужаса женский вскрик. Он

вспыхнул в воздухе — и тут же оборвался, оставив после себя леденящую душу тишину.

Глава 10

Яркие солнечные лучи мягко ложились на лицо и пробивались сквозь полуоткрытые

ресницы. Звонкие голоса экзотических птиц, отчетливо доносившиеся из парка,

разбавляли тишину комнаты и приятно ласкали слух. Эми медленно просыпалась, все еще

пребывая в легкой дреме, чувствуя, что уже вышла из сна, но не совсем окунулась в

реальность. Казалось, что проспала целую вечность, незаметно провалившись ночью в

бездну, где не было ни снов, ни красок, ни звуков, ни жизни… и ничего…

служанками, они все-таки выполняли свою работу — и быстро выпила содержимое чашки.

После купания ей стало значительно лучше, хотя, кто знает, может, это результат

волшебного чая. Эми сидела, расслабившись, а служанки ухаживали за ее кожей и

волосами, они рассказывали о последних событиях и свежих сплетнях во дворце.

— Ой… сайидати… это подарок эмира? Можно мне посмотреть? — воскликнула одна из них,

заметив коробочку на прикроватном столике, и тут же взяла в руки. — А здесь ничего

нет. Коробка пустая, — и разочарованно повернулась к Эми.

— А-а… да… там был браслет… я его в шкаф убрала, — придумала Эми на ходу. Ей не

хотелось никого впускать в свое личное пространство. Ей не нужны всякие сплетни, тем

более когда это касается ее и Фалаха.

— Подарок эмира своей наложнице после ночи любви — это знак особого отношения к ней

с его стороны, — с придыханием выдохнула служанка, закатив глаза от возбуждения. —

Вы же наденете его сегодня, сайидати?

— Сегодня? А-а-а… — девушка растерянно запнулась, наконец осознав, что теперь он

будет приходить к ней каждую ночь, но больше — от того, что совершенно посторонние

люди с легкостью обсуждают ее интимную жизнь.

— Не удивляйтесь… — быстро добавила вторая девушка, неправильно восприняв

растерянность главной фаворитки. — Несмотря на то, что сегодня четверг, ни у кого

нет сомнений, что этой ночью он посетит именно Вас, а не жену, как было принято

всегда, — давая тем самым понять, что отношения эмира со своей фавориткой являются

главной и самой захватывающей темой среди придворных.

— Да-да… Все только об этом и говорят… Вы же наденете его подарок? — все не

унималась девушка.

— Н-не… Н-не знаю… Зачем? — растерянно произнесла она.

— Как зачем? — девушки удивленно переглянулись. — Это же традиция.

— Какая традиция?

— Выйти к эмиру в его подарке… Это как знак уважения к своему господину и

благодарность за его щедрость. Так было всегда, это старая традиция Хафрака, — обе

девушки удивленно уставились на нее. — Вы что же… совсем не знали об этом?

Нет, она этого не знала и стала заметно нервничать: что с подарком могло что-то

случиться, когда он шлепнулся об стену… и если окажется, что это так, то ей за это

может влететь от эмира. После вчерашнего дня она уже боялась снова его разозолить.

Аккуратно сложив на дно коробки браслет, у которого от сильного удара оказался

сломан замочек, рядышком положила большой голубой сапфир, который при ближайшем

рассмотрении оказался почти одного цвета с ее глазами — он вылетел из своего

гнездышка, и она с трудом нашла его, обойдя всю комнату на коленях по пятнадцатому

кругу. Коробочку убрала в шкаф для драгоценностей, мысленно молясь Богу, чтобы эмир

забыл о подарке, будучи занятым множеством других, действительно серьезных дел

государственной важности.

* * *

Как всегда, Фалах проснулся с первыми звуками азана (призыв муэдзина к молитве с

минарета). Воздух в спальне казался густым, пропитанным запахом гари несбывшихся

мечтаний и горьким привкусом меди. Она лежала на краю огромной кровати — хрупкий,

изломанный силуэт под скомканной простыней. Ее дыхание было прерывистым, тяжелым,

словно даже во сне она пыталась убежать от того, что произошло прошлой ночью.

Несколько долгих минут он молча смотрел на нее.

События, происходившие накануне, и ночь, последовавшая за ними — их первая

совместная ночь, — не давали ему покоя. Глядя на ее бледное лицо и плотно сжатые

губы, он осознавал масштабы катастрофы. Он разрушил то, что еще даже не успело

взрасти. Нет… не такой он представлял их первую ночь. Совсем не такой. Не хотел

делать ей больно… Не хотел ломать ее. Просто в какой-то момент все вышло из-под

контроля. Даже сам пришел в себя, когда менять что-то было уже поздно… Когда понял,

что она невинна, чиста, нетронута, как роса на рассвете; что зря ревновал ее,

унижал, ненавидел... Ни Салех, ни жених, и никто другой не прикасались к ней, не

было там никого — он был первый и единственный…

«Я исправлю это... Исправлю... Я сделаю для этого все... У нас впереди будут тысячи

ночей. Других. Живых. Полных безумной, взаимной страсти. Тех, где страсть не душит,

а освобождает. Тех, где ты сама будешь тянуться ко мне, сгорая от жажды, а не от

страха».

Вечером, разобравшись со своими делами, приняв душ и переодевшись, эмир собирался

отправиться в покои своей жены, шейхи Аль-Ануд. Сегодня был четверг. Он сам когда-то

отвел этот день для посещения жены и выполнения супружеского долга и строго следовал

этому правилу… Ему были нужны наследники, но их как раз и не было. Прошли уже три

года с того дня, как он привел во дворец дочь своего злейшего врага, шейха Шахбута,

и объявил своей женой, но — то ли его время еще не пришло, то ли и правда Аль-Ануд

бесплодна, как многие поговаривали во дворце, особенно в последнее время, — он не

терял надежду… А сегодня, собираясь к ней, хорошо понимал, что после этой ночи она

еще не скоро увидит его.

Эмир стоял перед дверью, которая объединяла его покои с комнатой главной наложницы.

За ней была ОНА… его Аюни... Та… что прочно поселилась в его мыслях и весь день не

давала сосредоточиться ни на чем другом. Было очевидным, что стоит ему войти к ней,

то уже никакая сила не заставит его покинуть ее… И, решив не искушать судьбу, он

взял себя в руки и быстро вышел из своих покоев…

Шагнув в покои жены, Фалах остановился и заинтересованно огляделся вокруг. Все здесь

сегодня было необычно, по-другому, не так, как он привык видеть всегда… свет был

приглушенным, мягким. Большое количество керосиновых ламп, обычно освещающих

комнату, стояли на своих привычных местах, но едва излучали свет, создавая интимную,

расслабляющую обстановку.

Едва заметно улыбаясь и томно поглядывая, к нему навстречу вышла Аль-Ануд. Увидев

ее, у мужчины округлились глаза, и на мгновенье пропал дар речи. Длинные черные

волосы большими локонами спадали на плечи и грудь и покрывали спину… Совершенно

обнаженное тело женщины, без нижнего белья, едва прикрывала полупрозрачная широкая

джалабия (араб. платье свободного кроя), которая то ли выставляла напоказ роскошные

формы, то ли дразнила, создавая только видимость доступности и оставляя простор для

фантазии… Яркий макияж позволял увидеть в приглушенном свете ее красивые черты… а

завораживающий голос ласкал слух…

— Аллах вайакум… мой господин, — прошептала она, не сводя с него взгляда, подошла

близко, прижалась своим соблазнительным телом и положила голову ему на грудь…

Фалах

тепла, их ничего не объединяло, даже поговорить — никаких общих тем… а то, что

происходило в постели, он с трудом мог назвать сексом… скорее служба, или

определенные ее обязанности, или даже служебный долг, но точно не супружеский…

— У тебя сегодня праздник? — спокойно спросил он, как будто видел такую картину

каждый раз, когда приходил к своей жене, но не двинулся с места, не оттолкнул ее...

— Что может быть бо́льшим праздником для меня, чем визит моего господина? — она

снова смотрела на него призывным взглядом и ждала от него встречного шага. — В моей

нынешней жизни других поводов для праздника нет.

— А что все это значит? — он обвел глазами комнату и остановился на ее пышной

стоячей груди с выразительными сосками, беззастенчиво просвечивающей сквозь тонкую

прозрачную ткань…

— Это значит, что с сегодняшнего дня я хочу изменить наши с тобой отношения.

— Очень интересно… Продолжай.

— Для начала я хочу соблазнить тебя, мой повелитель, — прошептала с придыханием и,

взяв его за руку, потянула за собой через всю огромную комнату в сторону кровати,

медленно двигаясь и давая ему возможность разглядеть себя… Она была ему совершенно

безразлична, и потому ей казалось, что он никогда не интересовался ее телом даже во

время близости…

— Ты никогда не обращал внимания на мое тело, не говорил, что я красивая, а мне так

хочется хоть раз услышать это от тебя. — Встав перед ним, она потянула за тесемки на

вырезе джалабии и пикантно повела плечами; тонкая ткань плавно соскользнула с плеч,

обнажая роскошное тело, и опустилась у ног.

— Неужели мое тело не вызывает у тебя никаких эмоций? — прошептала она и, взяв его

ладони в свои, плотно прижала к своей груди. — Оно жаждет ощутить всю силу твоей

страсти, мой повелитель… жар твоего тела… ласки крепких рук…

Да-а… Это было совсем не похоже на нее… Столько эмоций... телодвижений... антураж...

как будто попал на представление какого-то заезжего третьесортного театра.

Интересно, что ей так сильно понадобилось от него… должно быть, что-то очень

серьезное и важное, ради которого она была согласна на все… без личной выгоды она и

пальцем не пошевелила бы... и он решил подыграть…

Резко развернув ее спиной к себе, он стал грубо мять ее груди, чередуя это с нежными

ласками, целуя шею и плечо… поиграл с ее затвердевшими сосками, зажимая и

перекатывая их между подушечками пальцев, чувствуя, как отзывается ее тело. Она

мгновенно возбудилась от умелых рук мужа, хрипло застонав, прижалась полными

ягодицами к его паху и стала гибкими движениями тереться о его уже заметно набухший

орган.

Ее тело и правда было роскошным: никаких плавных и легких линий, все изгибы крутые,

вызывающие, порочные… лоснящаяся гладкая смуглая кожа, большие упругие стоячие груди

с вечно торчащими сосками, широкие округлые бедра, вызывающе виляющие при каждом

шаге, крепкие ноги и слишком узкая талия для всего этого великолепия… только эмира

давно уже это не трогало и не вызывало никаких эмоций… весь гарем имел почти то же

самое, классическая фигура восточной женщины… Все его мысли были заняты тонкими,

хрупкими формами, которые держали его в напряжении весь день. Эми и внутренне была

какой-то хрупкой, тонкой, изящной, но в то же время сильной и самолюбивой,

совершенно отличавшейся от всех его женщин; даже когда пыталась противостоять ему,

напоминала дикую кошку на охоте. Своего рода экзотика для него — может, поэтому и

обратила на себя внимание, зацепила своей непохожестью и притягивала, заставляя

думать о себе и кипеть кровь от каждого воспоминания...

— Хочу видеть твое тело… трогать его… ласкать, — зашептала едва слышно, взялась за

подол его кандуры, но он опередил ее и, стянув через голову, отбросил в сторону.

Обняв его за шею, она крепко прижалась к его голому торсу и, потянувшись вверх на

носочках и закатив помутневшие глаза, накрыла его губы своими. Взяв за плечи, он

притянул ее к себе, слившись в глубоком, долгом поцелуе… Издав глухой стон, она

слегка отпрянула от него, стала жадно покрывать поцелуями его крепкую грудь,

медленно опускаясь к животу, оставляя влажную дорожку на его смуглой коже. Жар,

охвативший ее лоно, приятно разливался по всему телу, заполняя его изнутри… волны

наслаждения накрывали с головой, разгоняя по венам кровь и затуманивая рассудок...

Его рука лежала на ее затылке и расслабленно гладила по волосам, непроизвольно

наматывая прядь на палец… Ее губы коснулись вузара (араб. ткань, обмотанная вокруг

бедер), и на мгновение замерли, проводя языком по разгоряченной коже вдоль его края;

и, целуя ее, она расслабила белоснежную ткань и страстно обняла его за крепкие

бедра, чувствуя кожей импульсы возбуждения и похоти, исходившие от него…

Стоя перед ним на коленях, женщина лицом прижалась к его паху и сладострастно

потерлась, ощущая сквозь легкую ткань мощную эрекцию, и в ту же секунду

почувствовала, как его рука на ее затылке напряглась и импульсивно прижала ее к

себе… жар ее дыхания и влажного языка проникал сквозь промокшую ткань... но очень

скоро она избавилась от ненужной детали его гардероба… зацепив зубами и опустив к

его ногам, она устремила на мужчину откровенный взгляд снизу вверх, взяла его

возбужденный, пульсирующий член в горячие ладони и стала ласкать языком и губами…

Подняв женщину на ноги, мужчина впился ей в губы, грубо лаская горячее, податливое

тело так, как она любила… она всегда предпочитала грубые ласки, чтобы чувствовать

всю мужскую силу, силу его крепких рук на себе, чем вызвал ее хриплые, утробные

стоны и заставил ее сильнее вцепиться в него… Она пылала жаром желания и дикой

страсти и была готова принять его… Сорвав с себя ее руки, быстро развернул и, согнув

пополам, подтолкнул лицом на кровать… Схватив за бедра, придвинул к себе, готовый

войти в ее лоснящееся, пышущее жаром лоно… Тяжело и шумно дыша, сверкая

возбужденными глазами, она резко развернулась, вытянулась на спине и, отодвигаясь

вглубь кровати, хрипло зашептала:

— Иди ко мне… я хочу видеть тебя, трогать тебя, целовать... смотреть на тебя, когда

ты будешь входить в меня, — и призывно раздвинула ноги. — Хочу тебя... хочу… ну...

бери меня… не могу больше ждать...

Уже очень давно Фалах не видел жену такой возбужденной и голодной и даже забыл, что

она может быть такой. Обычно у них бывало минимум прикосновений и ласк, и он брал ее

автоматически — совершенно равнодушную и отстраненную — только потому, что так было

надо… а потом,

оргазм), расставались без особых сожалений, пожелав друг другу доброй ночи… Никому

из них не приносило это радости или удовольствия и уже давно превратилось в

необходимую рутину, главной целью которой оставалось зачатие наследника… а сразу

после этого

он никогда не оставался с ней на ночь… предавался полноценному сексу в своей спальне

с несколькими наложницами сразу...

— Фалах... неужели тебе совсем нечего сказать? — жеманно спросила женщина,

удовлетворенно вытянувшись на кровати, как кошка, съевшая всю припрятанную сметану,

когда мужчина похлопал ее по бедру и направился в ванную комнату, ступая босыми

ногами по мягкому ковру… Взгляд задержался на его крепкой красивой фигуре… широкие

плечи, мускулистая спина, узкие бедра… а ведь будь она чуть поумнее, все могло бы

быть по-другому; возможно, у них сейчас была бы настоящая семья, а не просто

формальность… И если не любовь, то хотя бы тепло и привязанность в отношениях друг к

другу и уверенность для нее в завтрашнем дне… Тщательно обдумав свое нынешнее,

незавидное и слишком шаткое положение, в котором риск потерять всё и остаться на

обочине жизни отчетливо замаячил перед глазами, она решила действовать, чтобы

отыграть все назад и вернуть его расположение...

— Да нет… мне интересно знать: что ты затеяла? К чему этот маскарад? — раздался

голос мужа сквозь плеск воды. — Я с удовольствием послушаю…

Дождавшись его из ванной, женщина продолжила:

— Хочу, чтобы у нас с тобой были настоящие отношения… не мертвые, как были всегда, а

живые — с чувствами, с эмоциями, со страстями...

— Зачем? — спросил он, небрежно вытирая полотенцем мокрые волосы; капли воды

медленно стекали по смуглой коже.

— Чтобы тебе со мной было хорошо… Чтобы мы стали ближе друг к другу.

— Потому что вспомнила, что ты моя жена?

— Нет… потому что мы ведем себя как звери… Ни любви… Ни ласки… Ни тепла… Ты

приходишь ко мне раз в неделю, как самец к самке на случку с целью получения

потомства, при этом ничего не чувствуя и не испытывая ко мне.

— Тебя всегда это устраивало… Что изменилось теперь? — неторопливо обматывая вузар

вокруг своих бедер, он поймал ее отражение в зеркале.

— Я изменилась и не хочу так больше жить… Мне нужно, чтобы ты был рядом, видеть

тебя, чувствовать твое тепло.

— Зачем мелочиться? Скажи еще, что любишь меня… — он криво усмехнулся. — Если,

конечно, ты, кроме денег и власти, можешь еще что-то любить. — Набросил на себя

кандуру и, стоя перед зеркалом, стал небрежно приглаживать влажные волосы.

— Ты, наверное, ждешь, что я скажу: «Нет. Что ты? Это не так». А я не скажу... Да, я

люблю власть и деньги… но это не значит, что я ущербная и не умею любить… что у меня

нет сердца и оно совсем не болит от твоего равнодушия и безразличия.

— Что с тобой сегодня? Почему это тебя вдруг потянуло на лирику?

— Я женщина… Слабая, несчастная женщина, отвергнутая собственным мужем… потому что

не нужна ему… никому не нужна...

— А почему ты об этом вспомнила только сейчас? Становишься сентиментальной, дорогая.

А может, стало скучно и ты решила сыграть на публику?

— Зря ты иронизируешь, Фалах… Ты даже не представляешь, как мне плохо. Вокруг меня

вакуум… холодный и безмолвный... Рядом нет человека, которому я небезразлична. Никто

не обнимает по ночам, не будит поцелуем по утрам. Я совсем одинока…

— Что там дальше по сценарию? Я должен тебя пожалеть или у меня есть варианты?

— Жестокий ты человек… В тебе нет ни тепла, ни жалости… Я ведь не многого прошу —

просто чтобы ты обнял меня, прижал к себе, заставил поверить, что все у меня будет

хорошо…

— Хорошо у тебя никогда не будет, пока ты не успокоишься… Вспомнила, что ты женщина?

Только ты поздно вспомнила. Я предлагал тебе нормальную жизнь, только тебе этого

было мало, тебе все было мало... Теперь не жалуйся.

— Мы все живые… Все ошибаемся… Я молодой была, ничего не понимала.

— Никак из роли не выйдешь? Решила доиграть до конца? Ты же знаешь, Аль-Ануд, что я

не любитель женских драм и истерик…

— Мой отец был прав, когда говорил, что ты меня совсем не уважаешь… А ведь это

правда. Ты даже не хочешь соврать, что это не так.

— Давай начистоту… Чего ты хочешь? И закончим на этом… Я уже устал...

— А ты сделаешь то, чего я хочу? — спросила она после недолгой паузы.

— Смотря что…

— Эта хурма байда… (араб. белая женщина). Кто она тебе? — на языке вертелось

«шармута», но она с трудом заставила себя назвать ее женщиной… боялась, что он ей

этого не простит, и впилась в него внимательным взглядом.

— Наложница…

— Я хочу, чтобы ты избавился от нее…

— Зачем?

— Какая разница, если она для тебя всего лишь наложница и больше никто?

— А с каких пор тебя стали интересовать мои наложницы?

— С тех самых пор, как ты потерял из-за одной из них свою голову.

— Чего ты добиваешься, Аль-Ануд? Смотри, не перегни палку…

— Все знают, что ты запал на хади байда (араб. эту белую). Что готов на все ради

нее… Избавься от нее, докажи моему отцу, что он не прав. Докажи всем, что ты

уважаешь меня. Пусть все знают, что Я главная женщина эмира Хафрака...

— Значит, вот в чем причина этого цирка… Твое честолюбие все еще не дает тебе спать

по ночам? Слушай и запоминай… ОНА моя женщина, и пока я жив, она будет со мной...

— Я твоя жена, Фалах… Законная жена… А кто она? Никто… Наложница… Одна из сотен...

Ты же унижаешь меня перед всем Хафраком своим отношением к ней… Ты не смеешь так со

мной поступать… Что с тобой? Очнись... Ты весь в ее власти…

— Ты забыла, что по законам Ислама я могу иметь четыре жены... И мне ничто не

помешает жениться на ней...

— Но пока Я все еще твоя единственная жена, Фалах… Я тебя умоляю, не отворачивайся

от меня… Не сейчас… Прояви ко мне хоть каплю уважения...

— Да? Вспомнила наконец, что жена… Похвально… А что тебе мешало раньше ею стать?

— Я виновата, прости меня… Все получилось так быстро, я оказалась в чужой стране,

среди чужих для меня людей, совершенно одна… Я растерялась... Мне было нужно время…

— Время? Сколько тебе было нужно? Год? Два? Три?

— Дело не в этом…

— А в чем?

— Дело в том, что наш брак… он ведь был по расчету… Никаких чувств, никаких иллюзий,

никаких

вести.

— Мы оба знали об этом... но я хотя бы попробовал сделать его настоящим. Старался,

видел на примере своих родителей крепкую семью и хотел иметь такую же… А что было на

деле? Тебе льстило мое внимание к себе, ты только брала, ничего не отдавая взамен и

принимая все как должное. Уже примеряла корону королевы Хафрака, — он усмехнулся.

— Давай забудем обо всем и начнем наши отношения с начала…

— У нас и старых-то не было… Что ты хочешь начать с начала? Ты даже не потрудилась

стать мне настоящей женой... потому что тебе было нужно не это…

— Прошу тебя, не отталкивай меня… Дай мне шанс все исправить… Я сделаю все, как ты

скажешь.

— Поздно что-то менять, да и незачем…

— Я ведь чувствую, Фалах, что очень скоро ты избавишься от меня. Могу я хотя бы

узнать, к чему мне готовиться? Что меня ждет?

— Не волнуйся, твоему положению ничего не угрожает… Все останется как прежде, но на

большее не рассчитывай.

Пожелав ей доброй ночи, мужчина направился к выходу, но ее голос, внезапно

раздавшийся за спиной, заставил его обернуться:

— Скажи мне честно, Фалах… А если бы я смогла родить, ты бы так же вел себя со мной,

или у матери наследника было бы привилегированное положение, не зависящее от прошлых

ошибок и обид? — пожалуй, это был самый больной и мучительный вопрос для нее,

который давно хотела задать, но боялась, не хватало духа, потому что заранее знала

ответ на него…

— Все еще торгуешься, Аль-Ануд? Ты так ничего и не поняла… — и молча вышел.

Глава 11

Солнце плавно садилось за горизонт, окрашивая город в кроваво-красные цвета

восточного заката. Последние лучи, пробиваясь сквозь густые кроны деревьев,

проникали в комнату, делясь остатками тепла и света, и как будто прощались с ее

обитателями. Вечер медленно опускался на большой шумный город, постепенно погружая

его в тишину и спокойствие. Неторопливо пустели рынки, кое-где на улицах и на

некоторых домах уже зажигались уличные фонари. Бесшумно вошла служанка и ловкими

движениями зажгла все лампочки, стоявшие на своих специальных подставках,

расположенных вдоль стен, осветив огромную комнату и привнеся в нее уют.

Только на душе у девушки пребывала глубокая ночь, беспросветная и мрачная, холодная

и безжизненная, и казалось, что нет такого рассвета, что в состоянии рассеять эту

мглу и снова зажечь свет в ее душе и беспросветной жизни... но бесконечно впадать в

отчаяние, страдать, жалеть себя, отравляя изнутри, рыдать, уткнувшись в подушку, не

позволяя душевной боли утихнуть, а снова и снова теребить ее — это не может

продолжаться вечно, это истощает жизненные силы и в конце концов может привести ее к

печальному финалу…

Она окончательно убедилась в том, что не в силах изменить эту ненормальную ситуацию,

она всего лишь пленница, от которой не зависит ничего, и чем больше пытается

противостоять и идти против течения, тем только хуже делает для себя… И тогда она

запретила себе думать: думать о прошлом, думать о настоящем, даже о будущем,

по-девичьи, как обычно бывает, представляя себе принца на белом коне, который

постучит в твою дверь, отдаст тебе свое сердце и заберет тебя с собой… От таких

мыслей становилось только больнее: никакой принц не придет за ней и не вырвет ее из

лап этого ужасного черного демона… Она обречена... и запретила себе думать вообще...

Отключить мозг и плыть по течению, иначе можно сойти с ума… Иначе конец…

Стараясь абстрагироваться от всего и чем-то себя занять, садилась на подоконник и

подолгу читала, но много раз ловила себя на том, что сидит как китайский болванчик,

слегка покачиваясь, отрешенно уставившись в одну точку… временами ходила по комнате

как сомнамбула, из угла в угол, с ужасом ожидая приближения вечера, но вечером Фалах

не пришел к ней, как не пришел и во второй вечер. На третий день она уже была

взвинчена до предела, ее пугала тишина, окружающая ее, пугали служанки, которые

молча приносили еду и так же молча уходили, пугало отсутствие каких-либо новостей,

хотя умом понимала, что никто не должен был приходить к ней каждый день с ворохом

новостей и выкладывать их перед ней… а больше всего пугал Фалах… вернее, его долгое

отсутствие...

Теперь она понимала, что ожидание — это и есть самая страшная пытка. Эми вспомнила,

что однажды, еще в прошлой жизни, читала про одного преступника, сидевшего в

заточении в Тауэре, которого приговорили к смертной казни. Шесть долгих лет он

провел в мучительном ожидании своей казни, каждую секунду, каждую минуту вздрагивая

от любого звука, любого шороха, любой тени, считая, что это пришли за ним... И так

изо дня в день, из года в год, целых шесть лет, а потом нервы не выдержали, и он

наложил на себя руки… Только теперь она поняла, почему он сделал это… Потому что

ожидание казни гораздо страшнее и ужаснее самой казни…

Если бы знать, что Фалах не придет, она бы и не переживала, может быть, смогла

просто расслабиться и плыть по течению... Но зная, что он точно придет, и не зная

когда, она точно так же, как тот преступник, в ужасе ожидала его, вздрагивая от

любого звука и шороха… и, как ей казалось, постепенно сходила с ума...

Да уж, Фалах умел усмирять непокорных, почти не прилагая к этому усилий.

Физически она чувствовала себя неплохо, почти не испытывала боли в промежности, а

психологическое состояние оставляло желать лучшего… Когда наконец к концу третьего

дня раздался негромкий звук поворачивающегося в замке ключа, то нервы были уже на

пределе...

— Рад тебя видеть, Аюни, — как всегда с иголочки, в белоснежной кандуре, влажные

волосы блестят в свете огней, очевидно, что только что из ванной… благоухает

головокружительными ароматами, на лице, возле самого уха, небольшой красный след от

пореза, как упоминание о том ужасном дне…

Ей казалось, что ураган в душе после событий того вечера немного успокоился и утих,

воспоминания, бурлившие в подсознании, улеглись, осели, как чаинки в чае на дне

стакана, и если их не тревожить, то, возможно, боль постепенно притупится и

перестанет ее беспокоить и пугать… Наивная… Стоило ей только увидеть его, как сразу

внутри все закипело, чаинки сразу встали со дна и поднялись на самую поверхность и

закружились с новой силой…

Воспоминания красочными картинками стали стремительно проноситься перед мысленным

и ужасные слова, которые, как тяжелые камни, он бросал ей в лицо… «Хотела любви без

вопросов? Ты получишь ее». «Буду драть тебя как шлюху… Как ты просила». По телу

пробежала неприятная дрожь, стало как-то холодно и неуютно, и страх, от которого так

тщательно старалась освободиться, стал почти осязаемым, заполняя все пространство

вокруг…

— Мир твоему дому, мой господин, — произнесла безжизненным голосом, опустив голову,

лишь бы только не видеть его.

— Как прошел твой день? — он беззастенчиво, откровенно разглядывал ее… лицо, немного

бледное, на котором не было ни одной эмоции, глаза опущены... манящее, соблазняющее

тело, о котором думал каждую минуту, было надежно упрятано в широкую, бесформенную

джалабию, от которой оно не становилось менее притягательным, как будто ее

сексуальность можно было спрятать под жалкими кусками ткани… Нет… с сегодняшнего дня

он не желает больше видеть ее в мешковатых нарядах, предназначенных скрывать ее

красоту от всех… Она его женщина, и он желает, чтобы она не зажималась стыдливо,

закрывшись в платье как в броню, а уверенно и открыто демонстрировала ему свою

чувственность, сексуальность и красоту...

Он мягко провел рукой по ее голове, волосам, которые были собраны в хвост и

подвязаны лентой, не спеша потянул за ее край, и волосы рассыпались по плечам. Ему

нравились ее волосы: светлые, шелковистые, нежные — перебирать их, накручивать на

палец, зарываться в них лицом… дышать знакомым ароматом, который прочно вонзился в

его память еще с того далекого дня у фонтана, когда сумел заставить ее забыть обо

всем на свете и отдаться в его порочные руки, сумел разбудить в ней страсть и

откровенное желание и наслаждаться новыми, непонятными для себя, головокружительными

ощущениями… Возможно, это и стало ее самой большой ошибкой, а может быть, наоборот,

достижением… потому что понял тогда, в те волнительные минуты, что она именно его

женщина, что хочет обладать ею, и не только ее телом, но и душой, мыслями,

желаниями, ею целиком… что судьба не просто свела их вместе и между ними не

банальное сексуальное влечение, а что-то большее, сильное, значимое, где-то там,

глубоко внутри, в подсознании… и это что-то всегда будет напоминать

о себе и неминуемо притягивать их друг к другу...

— Спасибо… Хорошо, — ответила негромко, ровным, ничего не выражающим голосом.

Чувствовала, как обжигает взглядом лицо, шею, грудь… он был повсюду и снова впивался

в лицо, но не спешила поднимать глаза, знала, что снова завладеет ее взглядом, будет

подавлять ее волю, желания, мысли… уже научена горьким опытом… но это все уже давно

не принадлежало ей, это все было в его руках, в его крепких сильных руках, и она

никак не могла понять, что еще ему было нужно от нее? У нее уже ничего не осталось…

совсем ничего… ну разве что только самая малость — ее душа… какая мелочь, на что она

ему… ведь когда-то сам сказал, что он не дьявол и не коллекционирует людские души…

нет… конечно, он не дьявол, но если есть на свете что-то хуже дьявола… гораздо хуже…

то это он — Фалах…

Она чувствовала, как его рука мягко водила по спине, по всем изгибам и выпуклостям,

а вторая, наигравшись волосами, обхватила ее скулу, и теперь его большой палец

теребил ее губы: нагло, уверенно, по-хозяйски — то надавливал, то растягивал,

проникал ей в рот, проводил по деснам, зубам, поглаживал язык… но она сумела

заставить себя отключить все чувства и эмоции и теперь стояла перед ним

бесстрастная, как мумия, опустив глаза, позволяя ему быть Богом и делать с собой

все, что захочет…

— Не скучала по мне? — вопрос прозвучал как издевательство, как будто по нему можно

было скучать… Пусть… ему не удастся вывести ее из себя...

— Нет, — раздался безжизненный голос, не поднимая глаз.

— Это большая ошибка, надо срочно ее исправлять, — горячие губы коснулись уха. —

Надо, чтобы ты скучала по мне, ждала меня, думала обо мне… Жаждала встречи...

Рука, ласкающая ягодицы, резко прижала ее к своему паху… возбужденное достоинство

уперлось в ее мягкое тело, но она никак не отреагировала, даже мускул на лице не

дрогнул…

Зря она пыталась казаться ледяной статуэткой… зря… он слишком сильно хотел ее и

слишком долго ждал. Он заставит оттаять эту ледяную глыбу, растопит лед в ее сердце

и глазах… Ей не устоять перед соблазном окунуться в мир чувственных наслаждений,

который он раскроет перед ней… У нее просто нет шансов.

Жадно целовал ее волосы, лицо, глаза, губы, проникал языком ей в рот, хотел видеть

ее эмоции, блеск в глазах, слышать дыхание, шумное и рваное, ощущать реакцию ее

тела, но оно молчало…

Конечно, после той ночи он и не рассчитывал на ее бурную страсть, наоборот, ожидал,

что будет сопротивляться, ненавидеть его, отталкивать, может быть, даже истерить —

был готов ко всему, но совсем не ожидал увидеть ее такой безвольной и отрешенной…

Приподнял ее лицо, заставил смотреть на себя. Ее чарующие, ведьмовские глаза,

однажды пленившие его, стоило ему только взглянуть в них, теперь смотрели холодно и

бесстрастно и не выражали ничего.

Она была как фарфоровая кукла — красивая, но бездушная и чужая, совсем не та Эми,

которую он знал… не его Аюни... как будто перегорела, погасла как свеча на ветру и

совсем не излучала света...

Неужели перегнул палку? Неужели сломал?

Взял ее ладонь в свою, поднес к губам, даже ладонь оставалась холодной…

— Почему ты не надела мой подарок? — раздалось в полной тишине. — Не понравился?

— Он… Он был сломан, — после некоторой паузы произнесла она. Знала, что он все равно

не оставит в покое, не отстанет, захочет, чтобы напялила его.

— Да? — Фалах тут же изменился в лице. — Что значит сломан?

— Там… там замок… сломан… и камень выпал… Я не смогла его надеть…

— Покажи.

Эми достала из комода коробочку и протянула ему, и отчетливо почувствовала, как все

похолодело внутри, а руки предательски затряслись, которые тут же сцепила друг с

другом, чтобы скрыть дрожь.

— Прикажу отрубить ювелиру руки, — спокойно сказал он, наблюдая за ней после того,

как повертел в руках браслет.

— За что? — мгновенно спросила она, рвано вдохнув воздух, которого сразу стало мало,

и что-то ожило в глазах… Хвала Аллаху, наконец хоть какие-то эмоции… пусть страх за

ювелира, но лучше, чем полное безразличие…

— Как за что? Зачем ему руки, если он не умеет пользоваться ими? — в его голосе не

было и

свои извинения за халатность ювелира и за свою невнимательность. Не волнуйся,

хабибти, ты получишь другой, гораздо лучше…

Тело обдало ледяной волной, и все внутри сжалось от боли, от страха, от

воспоминаний. Фалах никогда не называл ее «хабибти», только Салех, и они оба это

знали… а в ушах все еще грубо звучало: «Буду наказывать за каждую ложь. И чем она

извращеннее — тем беспощаднее».

— Не трогай ювелира, — наконец она подняла на него глаза. — Пожалуйста. Это моя

вина. Меня накажи…

— В чем твоя вина? — он не сводил с нее глаз, ей даже показалось, что он напрягся.

Хотела ли продолжать открытую конфронтацию с ним? Скорее «нет»… бессмысленные

жертвы... она напугана, нервы на пределе, он сильнее нее, скорее даже всесилен, и в

этой партии ОН играет главную скрипку, да и слишком свежо в памяти, каким он может

быть жестоким и безжалостным… ей его не одолеть... может быть потом, в будущем, но

не сейчас...

На память пришли слова Махи, сказанные ей когда-то: «Не пытайся бороться с нашим

миром, он создавался тысячелетиями, тебе его не переделать и не одолеть, он легко

раздавит тебя без сожаления и забудет, как будто и не было никогда… А если ты

сумеешь стать умной и подстроиться под него, то поверь мне, ты многое выиграешь в

этом поединке и выйдешь из него победителем...»

— Я уронила его... — прошептала еле слышно. — Случайно уронила на пол.

— Уронила? — его проникновенный взгляд и едва заметная ироничная улыбка говорили

красноречивее любых слов… Капитулировала. Хороший знак. Значит одумалась, смирилась.

Мужчина был доволен внезапными переменами в ее поведении и уже мягче добавил: —

Бывает… Забудь, ты получишь лучше…

Зная, какой она порой бывала эмоциональной, взрывной, страстной, как первозданная

стихия, он отчаянно пытался высечь хотя бы искру из этого внезапно обратившегося в

гранит сердца. Мечтал растормошить, вскрыть её чувства, вернуть из небытия... Но всё

было напрасно. В его руках, под его раскаленным телом, девушка оставалась пугающе

безмолвной. В постели она превратилась в покорную тень, в бесстрастный мрамор,

который невозможно было согреть ни лаской, ни силой.

Он жаждал её до боли в суставах, до помутнения рассудка. Его мужское естество рычало

от одного запаха её кожи, от осознания её доступности, и эту жажду невозможно было

утолить. Всю ночь напролет, не зная пощады, он изнурял её своим вожделением, не

позволяя забыться даже на миг. Ему было мало, катастрофически мало — он хотел

обладать ею целиком, выпить до дна. Фалах жадно впивался в её кожу, терзал поцелуями

сокровенные точки удовольствия, стремясь пробудить в ней порочную, дикую страсть,

которая затаилась в самых темных глубинах её души.

Он был мастером чувственных пыток, умел доводить женщин до безумного экстаза,

вознося их на те вершины, где задыхаются от блаженства... Но она лишь лежала перед

ним, отрешенная от всего земного. Её губы, искусанные и опухшие от его неистовства,

кривились в беззвучном безразличии, а взгляд, устремленный в пустоту, казался

бесконечным колодцем холода. И он снова брал её — сломленную, но непокоренную в

своем ледяном безмолвии.

Как и обещала, Эми не сопротивлялась. Она не уклонялась от его звериной хватки,

полностью отдав себя во власть победителя. Ни слова, ни жеста наперекор —

абсолютная, пугающая податливость куклы. Идеальная сексуальная игрушка, предмет

темных фантазий, безвольная рабыня для постельных забав... Почти... Почти идеальная.

Она умела убивать без оружия и делала это с изяществом палача. Смотрела на него

своими невероятными глазами и вонзала в него иглы равнодушия — ненависти, едва

прикрытой вуалью ледяного спокойствия. Эми не отводила взора. Её прямой, режущий

взгляд кромсал его мужское эго тупым ножом, заживо сдирая кожу с его гордости,

превращая его силу в ничтожное бессилие. Она наслаждалась каждой секундой его пытки,

празднуя свою победу над тем, кто владел её телом, но не душой.

А он брал её снова, наперекор здравому смыслу и собственной ярости. Он ненавидел её

за это ледяное спокойствие, ненавидел себя за рабскую зависимость от неё, но не мог

заставить себя отстраниться. Фалах сжимал её в объятиях до хруста в костях, впиваясь

голодными губами в податливую плоть, но так и не мог ощутить её близость. Она была

нужна ему живой, вибрирующей от желания, порочной — а оставалась призраком,

неосязаемым и бесконечно чужим. В исступлении он менял ритм и позиции, стремясь

вырвать из неё хоть стон, и кончал бурно, сокрушительно, получая лишь краткое, почти

примитивное освобождение.

Так продолжалось до рассвета, пока он, окончательно вымотанный этой войной, не

оставил её в покое. Но даже засыпая, Фалах не позволил ей ускользнуть: навалился

своим удовлетворенным тяжелым телом, сковал в стальных объятиях и провалился в сон.

Его триумф был горьким и эфемерным. Он не принес того исцеления, которого он ждал,

потому что Эми не кончала... Она принципиально лишила его этой чести. Ни одного

оргазма за всю бесконечную ночь.

И он прекрасно понимал, что это значило.

Это была ее победа. Пусть маленькая. Пусть горькая. Пусть жалкая… Но победа… И

личная месть.

Всё, что происходило между ними в эту ночь, не имело ничего общего с любовью. Это

была битва титанов на поле из смятых простыней, жестокая схватка, где каждый

стремился вырвать кусок живой плоти, причинить боль, унизить, подчинить. И в этой

кровавой битве душ каждый из них получил своё.

* * *

Проснувшись на следующий день, судя по солнцу, вовсю светившему в окно, это был уже

действительно день.

Как и в прошлый раз, Эми спала, когда уходил Фалах, и даже не проснулась, когда

высвобождал ее из своих железных объятий, в которых держал во время сна и ни на

секунду не расслабил. Вспоминать весь ужас прошедшей ночи не было ни сил, ни

желания. Если после первой ночи с ним чувствовала только ноющую боль в промежности,

то сегодня горело

и саднило уже все тело, как будто на нем пахали всю ночь, и страшно болела голова.

Глаза случайно упали на прикроватный столик, на котором стояла коробка, но уже

большего размера, обитая красным бархатом, со знакомыми саблями в верхнем левом

углу. Несколько секунд молча смотрела на нее, но выражать какие-то эмоции не было

сил… Медленно спустившись с кровати на пол, с трудом встала на ноги и осмотрела

себя. Неудивительно, что все болит: везде на теле следы от поцелуев, особенно ярко

они выделялись на белой груди, покусанные соски припухли, рука тут же потянулась

губам, которые тоже претерпели изменения… и повсюду на коже высохшая сперма. Может

быть, в любое другое время она бы давно уже мысленно набросилась на него с самыми

последними ругательствами, но не сейчас… Сейчас ей хотелось только одного: принять

ванну и позавтракать, ни на что большее уже была не в состоянии. Надо позвать

служанок. Взгляд снова упал на красную коробку… опять начнутся ненужные разговоры,

фальшивые восторги, восклицания — и, взяв её, направилась к комоду, чувствуя, как

гнев начинает постепенно закипать… урод… он все еще уверен, что все на свете

продается и покупается, и может купить ее всякими побрякушками… но не дала волю

своим эмоциям и, не открывая коробки, спешно опустила ее в верхний ящик комода, где

хранились драгоценности, и быстро захлопнула его.

— Ой… сайидати… повелитель Вас очень любит, — сказала одна из служанок, когда Эми

принимала ванну с настойкой из целебных трав. Как и в прошлый раз, но в этот раз она

не стала спорить и заранее была согласна на все, и потому сразу выпила чертов

«магический» напиток и быстро опустилась в прохладную освежающую воду, только чтобы

скорее прийти в себя.

— Да? — машинально спросила Эми, которая даже и не расслышала толком, о чем говорила

служанка.

— Конечно, сайидати… это трудно не заметить, — с придыханием произнесла девушка,

смущенно отводя глаза.

— Что это трудно не заметить? — не поняла она, о чем идет речь.

— У вас все тело в его поцелуях, — снова смутилась служанка.

— А какие новости во дворце? — только чтобы поменять тему, спросила Эми. Ей было

неприятно, что все кому не лень обсуждают ее…

— У меня приятельница прибирается у придворной швеи, — заговорила быстро вторая

служанка, пользуясь случаем. — Она рассказывала, что швея и все ее помощницы сейчас

настолько заняты, что работают даже по ночам.

— Да? И чем они так заняты? — только чтобы поддержать разговор, спросила Эми. Ей

совсем не хотелось говорить, а тем более выслушивать чьи-то сплетни.

— Как? Вы не знаете, сайидати? — округлила глаза девушка. — Сейчас это самая главная

тема. Скоро свадьба Салеха с мухсинской принцессой. Шьют платья к свадьбе для

придворных.

Что-то очень больно кольнуло в груди, как будто в нее воткнули тупой ржавый нож, а

потом еще и повернули. А тяжелый и большой ком подкатил к горлу и стал душить.

Предательские мысли больно теребили и без того раненое сердце: «Я могла бы оказаться

на ее месте, если бы не этот зверь… Меня бы Салех назвал своей женой… Это я пошла бы

с ним рука об руку по жизни и стала бы самой счастливой женщиной на свете, если бы

не этот… ненавижу... ненавижу...» Ей стоило больших трудов удержать слезы, которые

уже блестели в глазах.

— Говорят, что самое красивое платье будет у шейхи Аль-Ануд.

— Это и неудивительно, она жена эмира, первая женщина Хафрака.

— Да… Она умеет одеться и всегда выглядит безупречно…

— А в чем она будет на этот раз? — спросила первая служанка.

— Это держится в тайне… Даже цвет будущего платья не разглашается.

— Несмотря на всю занятость, повелитель приказал пошить для Вас несколько платьев, —

обратилась к Эми первая служанка. — Сайидати, я же говорю, что повелитель выделяет

Вас среди всех своих наложниц.

— Конечно выделяет, и все об этом знают… Ведь сайидати Эмилия его главная фаворитка.

— Ну… думаю, заказом платья сложно удивить кого-то, — небрежно бросила Эми, молча

слушавшая разговор служанок (она заперта в комнате как в клетке, и ей все равно

некому демонстрировать свои наряды). — Все остальные наложницы тоже ведь не голые

ходят…

— Но он приказал оставить все дела и заняться ими, чтобы за два дня были готовы.

— Это ни о чем не говорит. После моего возвращения в Хафрак у меня еще не было

обновок... вот он и решил слегка обновить мой гардероб.

— Сайидати… — понизив голос до шепота, произнесла девушка, закатив глаза. — Но таких

платьев еще никому не шили. Так мне сказала моя приятельница.

— Каких таких? — сразу уставилась Эми на нее.

— Ну… они такие… такие… Я даже не знаю, как сказать, — смущенно опустила глаза.

— Какие такие? — резко спросила Эми, чувствуя что-то неладное.

— Простите, сайидати… я не должна была говорить об этом, — пробубнила девушка еле

слышно, не поднимая головы. — Я случайно проболталась… простите меня, если кто-то

узнает, что я слишком много говорю, то останусь без языка…

Эми и самой совсем не хотелось говорить. В голове вертелась новость о свадьбе

Салеха. Она знала об этом, была готова, настраивала себя к этому, но все равно было

больно… И потому попросила оставить ее одну. Глубоко вдохнув и выдохнув, закрыла

глаза и, наслаждаясь теплой приятной водой и ароматом трав, исходивших от нее,

постаралась успокоиться.

Устроившись удобно в кресле и нежась в тепле последних лучей солнца, пробивающихся в

комнату сквозь тонкие шторки, Эми читала книгу, когда в комнату вошла Маха вместе со

служанками, которые несли ее наряды.

— Эми… Это подарок правителя для тебя… Четыре роскошных платья, пошитых специально

по его приказу. Ты должна быть благодарна ему за то, что оказывает тебе столько

внимания, — обратилась к ней главная смотрительница гарема.

— Думаю, он точно так же относится и ко всем своим женщинам, — спокойно

отреагировала Эми.

— Конечно... он никогда не забывает ни об одной из них, но не зря ты живешь именно в

этой комнате, в комнате главной фаворитки, — сделав акцент на «главной» и

внимательно наблюдая за девушкой. — И у него к тебе особое отношение…

— Я знаю… и очень ценю это... — ей хотелось нагрубить этой женщине, которая все

время напоминала ей о том, что она должна быть благодарной эмиру…

Но почему-то никому не интересно, что она сама при этом чувствует? Что не она ему

навязывалась. Что ей не нужен ни их эмир, ни эта комната, ни его подарки… ей вообще

ничего не нужно от него… Но это никого не волновало, и Эми всеми силами старалась

держать себя в руках.

— Тебе, наверное, будет интересно посмотреть на них, примерить — я не знаю ни одной

женщины, кто не любит наряжаться, — а потом прислуга уберет их в шкаф.

— Конечно… С удовольствием, — натянуто улыбнулась девушка, чтобы не казаться грубой

и неблагодарной. На самом деле ей не хотелось даже видеть их, решив сразу же убрать

их в шкаф, как только все выйдут из комнаты и наконец оставят ее одну.

Она совсем не обольщалась по поводу этого подарка и того, кому он был предназначен…

кому угодно, только не ей… Фалах сделал этот

Никто, кроме него, не увидит ее в этих нарядах, будь они неладны... значит, это то,

в чем ОН хочет ее видеть… иначе хотя бы поинтересовался ее мнением, ее вкусом, ее

взглядами…

— Эмир изъявил желание, чтобы ты ожидала его сегодня в этом платье, Эмилия. — Маха

сделала знак служанкам, чтобы те разложили его на кровати, остальные временно

переместились на спинку дивана.

— Я обязательно буду в нем, — заверила ее девушка.

— Прислуга останется здесь, чтобы помочь тебе, — она уже собиралась уходить.

— Мне не нужна помощь, я сама справлюсь, — быстро ответила она. — Они могут идти…

— Тебе точно не нужна помощь? — женщина повернула голову к окну, за которым

стремительно темнело. — У тебя совсем немного времени.

— Не волнуйтесь, я успею…

Подойдя ближе к зеркалу и разглядывая себя, Эми не могла поверить своим глазам: на

нее смотрела легкомысленная девица из подворотни в красном полупрозрачном платье с

открытой спиной, тоненькими бретельками и с грудью, вываливающейся из лифа… И это в

нем она должна его встречать? И вот этот ужас он называет платьем?

В памяти всплыл вечер, когда Эми с родителями были в гостях у компаньона ее отца на

званом ужине, присутствовали и другие гости. После ужина все переместились в большую

гостиную. Оставив взрослых обсуждать политические вопросы, молодежь во главе с Мэри

— дочерью компаньона и близкой подругой Эми — отправились в ее комнату смотреть

журнал с парижскими модницами, который совсем недавно был привезен из Франции.

— Эта известная парижская куртизанка, — полушепотом произнесла Мэри, чтобы никто из

взрослых не услышал ее, показывая в журнале фотографию женщины в неприлично открытом

наряде, с ярко-красными крашеными губами.

Девочки с интересом разглядывали ее, но всем было ясно, что уважающим себя девушкам

смотреть на таких женщин, а тем более говорить о них было неприлично и могло влететь

от родителей в случае, если бы об этом стало известно.

— Фу… какой позор... она почти раздета.

— Никакого уважения к себе.

— О каком уважении может идти речь, если женщина продает себя за деньги?

— Более того, я даже слышала, что эти куртизанки не просто отдаются греховной

страсти, но и позволяют трогать себя даже в самых интимных местах… — охнула девушка

и, опустив глаза, стыдливо прикрыла рот.

— Правда? Какой ужас… — закатила глаза одна из девушек. — И с придыханием: — Мне моя

гувернантка говорила, что приличным девушкам трогать себя там или, еще хуже,

позволять себя трогать — это смертный грех и порицается церковью.

— Боже мой…

— Она даже не стыдится своего положения и не скрывается от общества… Наоборот,

появилась в журнале и, наверное, гордится собой.

В глубине души, где-то совсем глубоко, в ее самых потаенных уголочках, Эми

сознавалась, что ей нравится эта элегантная, красивая и уверенная в себе женщина,

которая не постыдилась встать перед всем миром и открыто противопоставить себя

чопорному, чванливому и лицемерному обществу. Но она стыдилась своих мыслей,

боялась, упаси Боже, что кто-то узнает о них и ее заклеймят позором, считая, что

приличная девушка не должна оправдывать ее, наоборот — порицать… и молча кивала

головой, соглашаясь со своими приятельницами.

Эми хорошо помнила, как они клеймили ее позором, а теперь она сама выглядит точно

так же, как та куртизанка, почти в таком же полуголом наряде — и это то, в чем Фалах

хочет ее видеть? Каждую ночь он приходит к ней и вытворяет такое, о чем даже

вспоминать стыдно. Он не просто имеет ее во всех позах, но даже прикасается к ее

самым интимным местам губами, руками, входит в нее пальцами, трогает и гладит ее

там… она уверена, что ни один мужчина не ведет себя так с приличной женщиной —

только с проститутками, продажными девицами или с такими, как та куртизанка из

журнала, какой бы она ни казалась ей красивой, но все равно падшей, доступной и

презираемой в приличном обществе.

Теперь она постоянно жила с этим чувством, которое тяготило ее, причиняло боль от

бессилия избавиться от нее, потому что знала, что эта грязь уже впиталась в нее,

запачкала всю ее изнутри, и ей уже никогда от этого не отмыться... Но ему и этого

показалось мало, решил добить… слезы брызнули из глаз, боль в душе была настолько

сильной, что почти физически ощущала ее… Возможно, он специально унижал ее, ломал,

чтобы знала свое место, чтобы смирилась со своим положением грязной шлюхи…

Три других платья оказались почти такими же… как же она ненавидела его и мысленно

насылала проклятья на его голову… Пылая гневом, с горящими от злости глазами,

бросила все платья на пол в кучу… Животное… похотливое, ненасытное животное… пусть

делает с ней все, что захочет, хуже, чем есть, уже не будет... но она не даст ему

больше издеваться над собой… Прошлась глазами вокруг в поисках чего-нибудь острого…

ни ножа, ни ножниц в ее комнате не было, их там просто не оставляли по личному

приказу эмира… может, он боялся, что Эми опять на него нападет, или, может быть,

сделает с собой что-нибудь. Глаза упали на миниатюрную изящную вилку для фруктов,

лежавшую на подносе возле чашки с мелко нарезанными фруктами.

* * *

Когда через некоторое время Фалах вошел в ее комнату, она сидела на полу, а перед

ней лежал целый ворох разорванного тряпья...

— И что все это значит? — мужчина подошел к ней, с удивлением пнул носком ноги

лоскутки на полу, которые еще совсем недавно были роскошными платьями из

натурального шифона.

— Ничего особенного… только то, что я должна была сделать, и то, что сделала бы на

моем месте любая другая уважающая себя женщина…

— Я спрашиваю: что это значит?

— А то и значит, что я не дам тебе больше издеваться над собой. — Уже второй раз она

расправлялась с его подарками, это был уже явный перегиб, а этого не позволялось

никому.

Фалах видел, что Эми мучается, страдает, нервничает всякий раз, когда они оставались

вдвоем, но также понимал, что это не только от безграничной ненависти к нему, была

еще какая-то причина, которую он всячески пытался выяснить, но для этого им нужно

было откровенно поговорить друг с другом, раскрыться, дать собеседнику узнать и

понять себя... но разговора не получалось, и так всякий раз, когда он пытался

заговорить с ней.

Он чувствовал, видел, понимал, что это не диалог, не разговор двух взрослых разумных

людей, нет… они находились на разных полюсах, за многие и многие тысячи километров

друг от друга, и

собеседника… Она была наглухо закрытой для внешнего мира.

Никакие попытки разговорить, нащупать тему, интересную для них обоих, чтобы он смог

лучше узнать ее, понять, выяснить, что ее беспокоит, что тревожит, что интересует, о

чем мечтает, вывести на откровения, не увенчались успехом… Она все еще оставалась

недоступной для него… Он мог только догадываться, что творилось в ее душе, но

получалось это не всегда… чаще всего он просто не понимал ее...

— Встань! — рявкнул он, чувствуя, как в нем закипает гнев, и, взяв за плечи,

поставил ее на ноги. — Это ты сейчас о чем?

— Я не шлюха, Фалах… Ты слышишь меня? Не шлюха... — чеканя каждое слово, произнесла

Эми. — Перестань вести себя со мной как с девкой из подворотни…

— Я бы и рад, но это твой выбор, твое желание… а я привык исполнять желания своих

женщин.

— Хватит прикрываться словами, их уже достаточно сказано… просто ответь мне на

вопрос.

— Спрашивай...

— Почему каждый раз, когда ты возникаешь в моей жизни, то пытаешься задеть, уязвить

мое самолюбие, ведешь себя со мной как с продажной девкой?

— Может быть, потому что каждый раз, когда судьба сталкивает нас с тобой, ты

пытаешься спасти очередного мужчину вместо того, чтобы заставить уважать себя и

ждать, пока мужчины сами разберутся между собой.

— Ты упрекаешь меня в том, что я умею любить? В том, что, когда близкий мне человек

нуждается в помощи, не хочу быть расчетливой стервой?

— Ты женщина… ты не должна встревать в мужские дела и пытаться в них что-то решить.

Неси себя достойно и не уподобляйся шлюхам, предлагая себя на откуп...

— Это ты меня сделал шлюхой, провоцируя и принуждая к таким действиям… Разве не так?

Но тебе и этого показалось мало, ты хотел, чтобы я и выглядела соответственно… —

Лицо ее раскраснелось, из глаз летели искры, она смотрела прямо, не отводя взгляда.

— Почему же сейчас, когда между мной и тобой нет никого и тебе больше не в чем меня

упрекнуть, ты решил одеть меня как шлюху? Чтобы совесть не мучила?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, и какое это все имеет отношение к моему подарку

тебе… По-моему, я ясно дал понять, в каком платье ты должна была меня ждать сегодня.

Ты ослушалась моего приказа, Эми… Мало того, варварским методом расправилась с ним.

Объясни мне наконец, что все это значит?

— Платье? Лоскуток ткани, едва прикрывающий тело, о котором даже служанки не

решаются говорить вслух и стыдливо отводят глаза… ЭТО ты называешь платьем?

— Называй это как хочешь, но это то, в чем Я хочу тебя видеть.

— Делай со мной что хочешь, но я не стану одеваться и выглядеть как куртизанка, о

которой все шепчутся за спиной и осуждают...

— Хмм… Что еще придумала? Решила нащупать, как далеко я позволю тебе зайти? Эми… не

стоит испытывать мое терпение, оно и так уже на пределе.

— А мне не нравится...

— Мне плевать, нравится тебе это или нет, — грубо прервал он ее на полуслове, не дав

договорить... — Но ты будешь делать то, что я скажу.

— Конечно плевать, разве тебя могут волновать мои чувства или желания? Какая мелочь,

чушь… даже не стоит твоего внимания.

— Эми, не провоцируй меня... Не вынуждай идти на крайние меры.

— Наши отношения, если ты еще не заметил, с первого дня держатся исключительно на

крайних мерах. Боюсь, Фалах, что здесь тебе нечем меня удивить.

— Ну хорошо… Пусть так и будет…

— Что… Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что ты добилась своего, все будет как ты хочешь… — он был спокоен, и

казалось, ничто не могло вывести его из себя. — Разденься, — коротко приказал он.

Эми хотела возмутиться, возразить, закричать — он опять, не договорив, не дослушав

ее до конца, не пытаясь вникнуть в суть ее требований, сводит все к одному… Его

интересует только секс, и это единственное, что ему нужно от нее, и ничего больше…

Конечно, она должна радоваться тому, что он был честен с ней с самого начала, и, как

и обещал, имеет только ее тело, каждую ночь, с вечера и до утра, не встречая ни

отказов, ни сопротивления… только тело… и, к счастью для нее, не лезет ей в душу, не

теребит, не пытается вытащить наружу все, что бережно спрятано глубоко внутри… все

хорошо… все просто замечательно… но при этом почему-то ей совсем не радостно... Она

не могла объяснить себе самой: что ее беспокоит? Что не так? Почему это стало ее

тяготить? А может, причина в чем-то другом?

Но бунтовать девушка не стала, знала, что это бесполезно. Раз ему приспичило, то он

сам, неважно как, сорвет, разорвет, спалит, но разденет ее… Злость, кипевшая в ней,

не позволяла сразу подчиниться его приказу.

— Я сказал: разденься… Не хочешь платьев — значит, не будет… Слово женщины — закон.

— Встал с дивана и уставился, грозно возвышаясь над ней.

Хотя он и казался на вид спокойным, но она знала это его состояние, знала этот

тяжелый взгляд, знала и боялась его таким... он был на пределе... боялась, когда он

нервничает, злится на нее, может сделать больно, но ведь в этом есть и ее вина, это

ведь она его довела до этого состояния. Всесильный эмир влиятельного халифата делает

ей подарки, а она вместо того, чтобы выказать элементарное уважение и поблагодарить,

уже который раз отвечает ему черной неблагодарностью… может быть, он вовсе и не

собирался оскорбить ее этими нарядами, просто хотел как лучше… но опять все пошло не

так…

Прежде чем пойти на такой дикий, необдуманный шаг, ей нужно было поговорить с ним,

объяснить, что в том чопорном английском обществе, где она жила, где родилась и

воспитывалась, носить такое было неприлично… что, заставляя надеть такое, он делает

ей больно, унижает, оскорбляет ее… ей сложно сразу измениться, поменять себя,

заставить забыть все то, чему ее учили с самого рождения… просто нужно время и

немного терпения, и, как она и обещала, никакой конфронтации… ни слова «нет»... в

обмен на пусть призрачную, но свободу в будущем… А как с ним говорить, она не знала.

Как, если он ее не слышал? Или не хотел…

Баловень судьбы, рожденный с серебряной ложкой во рту, первый наследник повелителя

могущественного Хафрака, получивший в совсем еще юном возрасте неограниченную власть

в свои руки и привыкший брать от жизни все, что только пожелает… Эгоистичный

бесчувственный сухарь, ему плевать на нее и ее чувства, и все равно, что испытывает

она, имеет значение только он, его прихоти и желания, и он не раз ей об этом

говорил… а границы его терпения обозначились ровно в тот момент, когда наиграется ею

и она ему банально надоест...

Внутренне холодея от страха и мысленно ругая себя за то, что не умеет вовремя

остановиться, смолчать, прикусить язык и не доводить любой пустяк до конфликта, она

попыталась отвести глаза, отвернуться, но не могла — жестко впившись в нее, он

держал ее взгляд. Медленно потянула за тесемки на вороте джалабии и развязала

узелок, спустя мгновение легкая ткань облаком опустилась на пол. Все еще не сводя

глаз, она стояла перед ним голая, пытаясь определить по его лицу, что он задумал.

— Хмм… Так мне даже больше нравится… — он криво усмехнулся, разглядывая ее, и

опустил ладонь на ее плечо, погладил большим пальцем прохладную кожу, заставив ее

вздрогнуть. — С сегодняшнего дня никаких платьев… Будешь ждать меня голой… Ясно?

— Что значит голой?

— А то и значит… уже готовая, открытая, горячая… И раздевать не придется, можно

сразу брать. — Рука быстро опустилась ниже, жадно накрыв ладонью ее грудь, больно

сжал ее, чувствуя под пальцами приятную упругость и ее зажатость...

— Забыл добавить: лежа на спине и с разведенными в стороны ногами, чтобы уж

наверняка… — съязвила девушка, гневно сверкая глазами, которой страх развязал язык.

— Не дождешься… Я и так уже максимально облегчила тебе жизнь, отдаваясь безропотно и

покорно и позволяя делать с собой все, что тебе вздумается…

— Бунт на корабле? Ты зря возмущаешься, — невозмутимо и как-то расслабленно произнес

он, но вдруг молниеносно развернул ее и, согнув пополам, повалил на стол. Это было

так внезапно, что она не успела даже опомниться, и, ахнув, попыталась подняться, но,

надавив тяжелой рукой ей на спину, жестко пригвоздил ее к столу и с легкой издевкой

добавил: — Не обязательно лежа на спине… Так даже лучше... сексуальнее...

Мгновенно возбудившись от ее прелестей, разом представших перед глазами, мужчина под

ее визг звонко отшлепал аппетитную попку, с легким нажимом провел всей пятерней по

раскрасневшимся ягодицам и вниз, по нижним губам. Проникая пальцами между складок,

задел средним пальцем клитор, заставив ее вздрогнуть, сладко потеребил его.

— Видишь, как удобно… Зашел и сразу вставил… — прохрипел он, чувствуя, как

повлажнели его пальцы в ней.

— Сволочь! — раздалось негромко, но он уже ничего не слышал. Дикая волна возбуждения

накрыла его, и, нетерпеливо задрав кандуру, он мощно толкнулся в нее…

* * *

Утром проснувшись, сладко потянулась, неторопливо разгоняя сон, и открыла глаза. Она

уже привыкла к тому, что Фалах уходит рано, и, к счастью для нее, к моменту

пробуждения его не бывает рядом… Спустившись с кровати, встала на ноги, как всегда

голая, насквозь пропитанная им: запахом его страсти, его желания, его оргазма, его

тела, его мыслей… ничего не меняется, ничего нового, все как обычно… у нее уже давно

не осталось ничего своего… но пройдясь глазами по комнате, показалось, что все-таки

что-то изменилось… что-то неуловимое, на уровне подсознания… как будто не так, как

всегда…

Пошарила глазами в поисках джалабии, которую скинула с себя вечером, но нигде не

обнаружила. Кроме вороха тряпья, которые не так давно были нарядами и со вчерашнего

дня лежали на том же самом месте, больше ничего не отвлекало взгляд... неторопливо

потянулась к двери платяного шкафа и так и застыла как вкопанная… Огромный шкаф,

переполненный всевозможными нарядами, был заперт на ключ... Кинулась к другому

шкафу, поменьше, в котором хранилось нательное белье и сорочки — ее ожидало

разочарование, он был тоже заперт… Стала панически носиться по всей комнате в

поисках чего-нибудь, чтобы набросить на себя, но ничего не обнаружила… может, в

ванной, хотя бы полотенце, хоть что-то, чем можно прикрыть наготу, но, к ее

сожалению, ничего не обнаружилось и там, кроме небольшого полотенчика, которого было

не обернуть даже вокруг бедер…

Попытки найти хоть что-то, чем можно было укрыть себя… хоть лоскуток,

хоть плед, хоть одеяльце — не увенчались успехом. Только огромное покрывало на

кровати из верблюжьей шерсти, но это был не выход, оно было слишком большим… Злясь

на весь белый свет и ненавидя Фалаха, с тоской посмотрела на шторы, но даже срезать

с них кусок было нечем…

Зверь… дикарь… сволочь… все как сам решил, как сам хотел, как сам задумал…. а ее

мнение — ничто… ничего не значило, не бралось в расчет… Ее жизнь, ее тело, даже

каждый ее вдох находились в его железных руках под его неусыпным, беспристрастным

контролем... Он не оставил ей ничего: никакого личного пространства, даже

маленького, даже микроскопического... чтобы обмануться, чтобы тешить себя мыслью о

том, что теперь она не только постельная принадлежность эмира, но и что-то

представляет из себя... может пожелать что-то или требовать, ну или хотя бы просить…

но ничего… ничего, чем могла бы успокоить свою душу... А может и

душа уже принадлежала ему... сволочь… ненависть снова накрыла с головой, сердце

громко стучало, а огромный ком застрял в горле, не давая дышать…

Совершенно обнаженная, открытая для всех, незащищенная… хотя умом понимала, что

надежно отгорожена от всего мира, за плотно закрытой дверью, но кто отгородит ее от

себя самой, от своих мыслей, от уязвленного самолюбия, от навязчивого ощущения

бессилия, от чувства собственного достоинства, которое грызло ее изнутри, причиняя

адскую боль и не давая расслабиться, потому что положение бесправной рабыни, вещи,

предмета, который можно как угодно передвигать и где угодно ставить не спросясь

разрешения, в котором она оказалась, было унизительным и бесконечно угнетало ее…

Отчаянный взгляд снова упал на ворох тряпья на полу. Не зря они все еще валяются там

же, являясь своего рода наглядным напоминанием о том, чего не следует делать...

Фалах дрессировал ее как домашнюю, ручную зверушку… как кошку, которую тыкают мордой

в то место, где она нашкодила, так и он ее, прямо в эти лоскуты… Он знал, что делал.

Он ее просто ломал и снова собирал, но уже другую — податливую, покорную,

бессловесную, по своему вкусу и желанию… Пигмалион чертов... и надо отдать должное —

у него это хорошо получалось, очевидно, сказывался многолетний богатый опыт по

укрощению непокорных...

Злость, копившаяся в душе, с каждой секундой становилась все сильней и яростней.

Впервые с того самого дня, как увидела Фалаха в первый раз, Эми мечтала, чтобы он к

ней пришел,

отомстить — хотя не совсем понимала, что с ним сделает, но знала точно, что живым и

здоровым не выпустит его.

Зря она прождала его весь день… Фалах в тот вечер так и не объявился… как не

появился и в последующие два дня, когда Эми была предоставлена самой себе…

Совершенно обнаженная, но избавленная от его общества...

На третий день бессильная злость постепенно улеглась, она уже даже привыкла к своей

наготе, но на душе все также было больно, тоскливо и одиноко, не хотелось ни есть,

ни пить, ни жить…

Даже чтение книг, которые всегда приносили ей ни с чем не сравнимое удовольствие,

перестало радовать... в голову не лезло ничего. Уселась на подоконнике, подставив

под горячие солнечные лучи обнаженное тело, глаза смотрели вдаль — туда, где высоко

в небе летали птицы, гордые, свободные, прекрасные… как же хотелось вот так же, как

они, разбежаться, широко расправить крылья и взлететь… взлететь над тоской,

несвободой, отчаянием, безысходностью, оставить это все где-то там, далеко внизу и

вырваться на свободу… «Наверное, мне уже никогда не взлететь», — проносилось в

усталом сознании, — «не почувствовать себя счастливой, не вдохнуть полной грудью, не

познать настоящей любви…»

Далеко за полночь в состоянии безграничного отчаяния она наконец растянулась на

кровати, зарывшись под большим мягким покрывалом. В комнате было достаточно тепло,

как и каждую ночь, можно было спать не укрываясь, но Эми чувствовала, как ее

знобило, трясло — холод медленно проникал в тело и заставлял ее мерзнуть… Она была

почти в полубредовом состоянии и не совсем понимала: то ли это мерзло ее тело, а то

ли душа…

Девушка вдруг ощутила себя маленькой хрупкой девочкой, которой хотелось прижаться к

маме, уткнуться ей в грудь, расслабиться, позволить себя пожалеть, поплакать… Ей так

хотелось тепла, душевного, простого человеческого тепла, которого не ощущала уже

очень давно — с того самого ужасного дня, когда чудовищное кораблекрушение отняло у

нее маму и навсегда разделило ее жизнь на «до» и «после». Как будто в тот проклятый

день в том беспокойном южном море ушло ко дну не судно с людьми, а ее истерзанная,

измученная, отчаявшаяся душа, и лежит теперь на самом его дне, и мерзнет в

одиночестве, из последних сил цепляясь за жизнь и взывая о помощи, умоляя согреть ее

и спасти...

Она вдруг отчетливо почувствовала, как вселенская, безысходная усталость навалилась

ей на плечи, сжала грудь, сдавила виски... от вечного напряжения, бесконечного

противостояния с Фалахом, всепоглощающего желания выжить, убивающей

неопределенности, от страха, который порой брал за горло и душил до полусмерти…

Единственное, чего сейчас ей хотелось, — это просто заснуть и уже никогда не

просыпаться… Все стало абсолютно безразличным, плоским, ненужным, не имеющим

значения, серым, безмолвным и невзрачным… и перестало ее волновать…

Мама опять играла во сне на рояле, ее изящные длинные пальцы легко порхали по

клавишам, издавая волшебные звуки, которые согревали душу Эми до самого утра… Она

просила маму сказать что-нибудь, хоть слово, но та только улыбалась своей легкой

элегантной улыбкой и молча играла… А утром, проснувшись, Эми вспомнила, что сегодня

день рождения ее мамы… Как же хотелось вернуться в прошлое и как было всегда, с

самого раннего детства: нарвать цветочков в саду и первой ворваться в спальню к маме

с утра пораньше, когда весь дом еще спал, поцеловать полусонную маму, поздравить ее

и улечься рядом, прижавшись к ней… как страшно осознавать, что это все безвозвратно

ушло и, к сожалению, уже никогда не повторится…

Конец первой книги.