Илона Якимова

В Сибирь с любовью

Татьяна Павловна пила. Потом снова пила и смотрела на звезды. Одна прямо на глазах через весь небосклон сорвалась так ярко и явно, что она сперва загадала желание и только потом понадеялась, что это не самолет.

Потом случились куранты, речь первого и единственного, потом мандарины и оливье, потом, выключив унылый концерт, Таня полезла в огроменный пакет из доставки и выудила оттуда нечто странное, судя по упаковке состоящее из мяса кабана, сдобренного коньяком и можжевеловыми ягодами, и опознала в нем колбасу. Колбасу ту нарезала тоненько, закусила ею игристое. И налила себе снова. Женщина в сорок плюс не только обязана уметь открывать шампанское без пены на потолке, но и Новый год имеет право встречать так, как ей заблагорассудится — то есть, одна.

Надо просто принять всё как есть, думала Татьяна Павловна, и то, что у природы нет плохой погоды, и дату своего ухода, не скорбя, благословить — и криво ухмылялась. Сколько раз за детство и юность попадалась на слух эта песнь унылая в исполнении народной артистки — и уже тогда звериным чутьем ребенка в интонации и словах чуялась лютая ложь. Невозможно благословить дату своего ухода, не будучи христианской мученицей. Невозможно считать любую пору жизни равно прекрасной, не будучи христианской святой, особенно в сорок пять лет. Невозможно, но уже, кажется, таки надо.

Она умела на сегодняшний день всё: быть гладкой, ловкой, цепкой, неубиваемой на скаку никаким конем и никакой избой, она умела брак и развод, и свидания по сети, и секс на одну ночь — но больше не испытывала от своих умений ровно никакой радости. Видимо, да, это возраст, ничего не поделаешь.

Смирись, говорила себе Татьяна, неспешно дегустируя колбасу из кабанятины. Пора уже прекратить бесполезный поиск мужчины, признать, что мужчины как идеи не существует, в быту встречаются только китайские подделки с алиэкспресс. Выглядит как мужчина, но наплывы силикона у него не на тех местах — и потому не радует. Рассудок твердил об этом давно, но тело слушаться не желало. Кстати, секс на одну ночь случался чаще всего именно потому, что кавалеры наивно принимали свои иллюзии о себе любимом, желаемое в фантазиях — за действительное, а Татьяна Павловна мириться с попытками неквалифицированного проникновения в свой организм дольше одного раза никак не желала. Ибо если это не любовь, то зачем? А если любовь — то зачем, тем более?

Подгон с мешком раритетной жратвы случился как раз от ее последней попытки найти себе хороший секс через сайт знакомств. Кавалера она тактично выставила, пояснив, что химии не случилось, а еду взяла. Потому что кавалеры приходят и уходят, а кушать хочется всегда. Кавалер попался культурный, драться не лез за свое ущемленное мужское эго, а, напротив, уговаривал Татьяну и дальше походить с ним по ресторанам — просто потому, что человек она интересный, и всегда находит, про что поговорить за едой. Ну, может, и правда, составить ему компанию… когда-нибудь. Тут поблизости рвануло петардами, и Татьяна решила, что подумает об этом послезавтра, уже в самолете.

Надо сказать, возраст женщины с точностью можно определить по пожеланиям на праздник, личный или общественный. Первыми исчезают из эфира пожелания хорошего секса, вторыми — пожелания хорошего мужа, а после тех самых сорока пяти и любви-то желают крайне редко. Причем, если оно и случается, пожелание любви приобретает такую интонацию, что тут же хочется прибавить к нему — к внукам. Любви к внукам Татьяне Павловне не светило, у нее и детей-то не было. И вообще Новый год она, не имея детей, не любила даже опосредованно, она была из тех, кто готов убить Санта-Клауса, ибо всё понимала про природу дикого лесного духа. Жизнь ее в последние десять лет складывалась так, что была она не прочь глянуть лесному духу в глаза с вопросом, а чо он такой борзый, что всё это на нее вываливается, несмотря на то, что она год за годом старается быть, а не казаться хорошей девочкой. Вот и теперь под бой курантов и падающую звезду — хорошо, что не дрон и не самолет — загадала она себе приключение, которого вернуло бы ей радость жизни и ощущение тела, потому что и дальше жить мертвой было ровным счетом не для чего. Удивительно даже, сколько времени человек может прожить мертвым, притворяясь при том живым. Вон, у нее на одиннадцатый годок потянуло уже. Оловянно-розовая свадьба с безразличием к жизни. Это время, думала Татьяна Павловна, перекатывая глоток игристого на языке, было очень долгое, очень больное, но оно, хвала небесам, всё же закончилось. Больше я ни от кого не жду любви, не ищу любви. Я невидима и свободна. Я сама теперь та любовь, и кто не спрятался, я не виноват.

Сорок пять она шумно отметила в феврале, почти год назад — шумно большей частью от несогласия с возрастом, чем по воле души. Казалось бы, она пока не начала разрушаться, и зеркало отражало Татьяну Павловну все еще с благосклонностью. Выглядела она много лучше большинства своих ровесниц — как по фигуре, так и по морде лица. Но эти два определения — «лучше многих» и «все так живут» — никогда не являлись для Татьяны руководствами к устройству собственной жизни, к ощущению довольства от самой себя. Она не все. Да и «лучше многих» — что это за знак качества от противного? Нет, в общей массе жизнь Татьяну устраивала: непыльная работа, умеренной сучности коллектив, свое жилье, спортзал, танцкласс, практически никакой готовки, романчики к потреблению в самиздате, свидания по выходным. Или не только по выходным, если собеседник попадался настолько интересный, чтоб она была готова в будни навести красоту и вытащить себя в соседний город. Вот еще собаку можно завести, но крупную, не мелочь пучеглазую. И пусть воняет псиной, храпит, спит рядом, всё бы ей простила, чего не терпела от мужчин рядом — потому что собака, она, сука, верная. Она не бросит, пока жива. И от ощущения этого — что сколь ни суетись в самопродаже, нету в ней никакого толку, одна суета сует и томление духа — подкатывало временами, что уж. Тогда Татьяна шла свершать совершения, делать откровенные глупости, встревать… Вот вроде того караоке в «Грин Холле», когда подруга Лина внезапно

Безумные сограждане взрывали под окном петарды — вот неприятность окон квартиры, выходящих на дикий парк — зато и смотреть салют можно было совершенно бесплатно и с хорошей точки обзора, не из толпы. В прошлом году они с Линой и Колей ходили на новогодние гуляния на Соборную, но в этом Татьяне пришлось заценить праздничное убранство главной пешеходной зоны Красногвардейска без подруги и ее сына, подруга сделала финт и, вместо того, чтобы честно пожинать зрелые плоды внебрачной связи, стремительно развелась и укатила замуж на другую, по ощущению, половину глобуса в отдельную страну Сибирь. Так себе это было, с точки зрения Татьяны Павловны, мероприятие, ну да, не ей гулять в чужих кирзовых сапогах. Если раз в жизни мироздание выдало Лине внешне нормального мужика, даром, что летчик, так пусть успеет урвать свои полминуты счастья прежде, чем оно всё станет, как обычно. А что оно всё станет, как обычно, Татьяна ни разу не сомневалась. Оно всегда становится, как обычно.

Сограждане маялись часов до трех, расстреливая боезапас — когда порознь, когда дуэтом, а иногда и составе трио взмывали вверх, в чернильное ночное небо яркие хвосты, рассыпающиеся на разноцветные искры — а потом зазвонил телефон. В новогоднюю ночь принято оставлять мобильный включенным, чтоб друзья и родственники могли обрушить на тебя часть своего календарного ликования. Друзей у Татьяны было считанное количество женщин, с родней и семьей не задалось: в живых оставался только отец, мать погибла в автокатастрофе, когда Тане было около десяти. То время она вспоминать не любила, как и скорость, с которой отец повторно женился после вдовства. С его новой семьей у Тани не сложилось, вырастила ее тетя Валя, мамина сестра, живущая в Твери. Тетю Валю и двоюродного братца Петьку Таня еще до полуночи отпоздравляла, подругам кинула по чатикам и мессенджерам поцелуйчики и тем считала свой социальный долг исполненным. Поэтому сигналу смартфона слегка удивилась.

— Медоед слушает! — так она отвечала на звонки почти всегда.

Что ж поделаешь с тем, что папенька наградил звучной фамилией, которую она не постеснялась вернуть после развода, наплевав на то, сколько документов пришлось переделывать заново. От бывшего мужа не хотелось оставить на себе ни буквы, так передергивало брезгливостью.

— Тань, дорогая, с новым годом!

— И тебя, и тебя… — сложила время в уме, удивилась, — а ты что не спишь? У вас же утро раннее?

Но приятно было, что Лина вспомнила ее на своем краю света.

— Утро, да. Но я-то рано легла, это остальные гудели. Столетов народ на улицу увел, шарахались там, пока к воздуху не примерзли… Как ты? Собралась?

Склеив мужика, Лина на достигнутом не остановилась и теперь звала Таню в Сибирь — свидетельницей на свадьбу. Вообще полтинник в новогодние праздники можно было потратить и как-нибудь более позитивно, чем лететь в Иркутск. Татьяна очень спокойно относилась к Иркутску: живут там люди — и пусть себе, зачем их попусту собой обременять. Холодно, опять же. Лина слала в телеграм картины хрустальной русской зимы на Ангаре, но теплолюбивая Таня только ежилась в пледе, глядя на это. Слово «Ангара» выглядело привлекательно только на карте.

— Лин, честно говоря…

— Так. И слышать не хочу ничего. Ты понимаешь, что у меня тут нет никаких подруг? Да и вообще, я хочу, чтоб это ты была, потому что с тебя всё и началось. Как подумаю, что могла к тебе на юбилей не пойти, так…

— Так до сих пор и жила бы себе замужем за Федотовым! — злорадно заметила Татьяна.

Подругу на том конце эфира аж ощутимо передернуло:

— Вот умеешь ты!.. От Леши тебе привет, кстати.

— Ага, — отозвалась без энтузиазма. — И ему того же, его туда же.

С подругиным женихом Таня познакомилась шапочно, когда секси-летчик приезжал в Красногвардейск помогать с переездом, и восторга он у Тани не вызывал. Нет, он был лучше, куда лучше Вовы Федотова, первого мужа Лины, но, правду сказать, быть лучше Вовы Федотова совсем нетрудно. Таня не любила красавчиков, по ее личному опыту, из красавчиков говно перло со временем куда шибче, чем из обычных, потому что были они, гады, уверены, что за красоту и секс баба прощает всё, что угодно, достаточно вынырнуть из накосяченного с повлажневшими глазками и удачно подобранной фразой про «все эти годы я очень скучал именно по тебе». Но, ладно, ладно, не ее выбор, не ее жизнь. Выдавила сквозь внутреннее сопротивление, исключительно на чувстве долга:

— Лин, я собралась. Я приеду, не переживай.

— Отлично. Костик Акимов тебя встретит, Лешин свидетель.

— То есть, ты хочешь сказать, такси в Иркутске не водится?

— Да всё тут водится. Но если встречают — зачем страдать?

Таня только вздохнула. Страдать она начинала уже сейчас, едва представляла себе программу новогодних каникул. Вылет второго, третьего января свадьба — и весь шабаш надо уложить в новогодние праздники, ибо и жених, и свидетели, и гости большей частью из военных, график у них жесткий. А после свадьбы они еще узким кругом планировали свалить куда-то из города… вероятно, гонять пьяных белых медведей по снежной целине, но это не точно. К тому же, военные ан масс ассоциировались у Татьяны Павловны с лютой тоской и запахом пыли от мундира, не говоря уже о расхожей шуточке про извилины от фуражки. И то, что товарищ жених своей персоной опровергал все мыслимые штампы, еще ни о чем ровным счетом не говорило. Свадьбу Таня считала делом явно лишним с юридической точки зрения, а с практической — просто приготовилась вытерпеть скукоту. Иногда приходится тупо идти на жертвы ради дружбы. Вот она и шла, как есть — в лыжных штанах. Собираться в Сибирь, перемещаясь из зимы в зиму, удобнейшее дело — напяливаешь всё, вообще всё тёплое, имеющееся в доме, на себя. О русская зима, кто тебя выдумал? Упаковалась в дорогу и осмотрела себя в зеркало с невыразимым недовольством. Лыжные штаны, куртка на минус сорок, ушанка из чебурашки с мембраной, из-под чебурашки топорщилась сама хмурая Таня со всей своей рыжей гривой… Эх, раз уж назвалась груздем, то есть, свидетельницей… В чемодан кинула только чулки-платье-туфли для собственно церемонии и подарочки: лего-дракона Кольке, рукавицы с

И полетела.

Шесть часов в одну сторону с пересадкой, да по легкому морозцу, проклиная момент, когда под лыжные штаны надела термобелье. До Москвы летела «Россия», из Москвы — «Аэрофлот». И, когда выяснилось, что на рейсе в Иркутск наливают не только чай, действительность заиграла для Татьяны Павловны чуть более приятными красками. Обо всем остальном, кроме сухого белого в бумажном стаканчике, думала она без энтузиазма. Немного поспала, но спится в самолете плохо — скорей, это вынужденная бессильная дремота животного, запертого в клетку. Немного повтыкала в игру в телефоне, немного почитала в том же телефоне про очередных властных драконов, подивилась, что авторша впаяла их несчастной героине аж пять штук в очередь безо всякой жалости к слизистым оболочкам попаданки, потом поклевала несъедобной еды из принесенного стюардессой бокса — тоже больше от скуки, чем от голода, только чтоб время занять. По местному времени с учетом разницы в нем она должна была прибыть в половину двенадцатого ночи, получалось полсуток в пути. Что ж, пожалуй, незнакомый Костик ночью в незнакомом городе ей действительно пригодится, если он хотя бы вполовину такой же хваткий, как его товарищ жених. Груды облаков за иллюминатором скрывали от нее землю, на поверхности которой потрескивало минус тридцать, и оттого не хотелось думать, сколько же за окном… Сибирь, Сибирь, ведь и тебя кто-то выдумал…

Сели, выгрузились, с трапа Татьяна ошалело глотнула ночного морозного воздуха и аж задохнулась — Сибирь действительно есть! И благословила момент, когда надела термобелье под лыжные штаны, и так оказалась поглощена ощущением своего здесь присутствия, что, проволакивая чемодан к выходу из здания аэропорта мимо толпы встречающих, совсем об имеющейся договоренности и забыла, и тут цапнули ее за рукав:

— Поезд, стой! Раз-два! Я ведь вас жду, между прочим…

И довольно уверенно мужская рука ее из толпы выцепила и увлекла на сторону. К руке оказался приделан невысокий кареглазый брюнет.

— Татьяна? — полуутвердительно произнес.

Таня окинула его взглядом с головы до ног, мгновенного отторжения не вызвал — и ладно:

— Медоед! — и руку встречающего прочувствованно потрясла.

— А ты всегда фамилию называешь, знакомясь с мужчинами?

— А ты не мужчина, ты свидетель грядущего безобразия. И мы что, на ты уже?

— Давай обратно на вы перейдем. Как скажешь. Константин Александрович!

— Татьяна Павловна, будем знакомы. Нам куда?

— Туда, — указал головой лаконично на выход и ручку чемодана из рук-то и вынул.

Семеня за не по времени бодро шагающим провожатым, высказалась в том духе, что могла бы, в принципе, и сама доставить себя до арендованного на пару суток жилья:

— Не стоило беспокоиться.

— Я и не беспокоился, — и плечами пожал, на нее не глядя.

Был, вдобавок к прочему, за рулём и, греясь на сидении, пока обметал машину от снега, благодарно думала Таня: как он, сволочь, не мерзнет на этом самом снегу в полпервого ночи? Тридцатник на улице, не меньше, а у него дубленочка нараспашку, жарко молодцу. Потом тронулись, и водил он внимательно и аккуратно в той мере, что она сразу опознала в нем автомобилиста-первогодка, не иначе, уж больно был законопослушен. Дорогой от скуки рассматривала водителя — и не преуспела. В полосу света от встречных фар иногда попадал профиль, иногда освещались глаза, совсем темные в ночи, иногда кисть руки, лежащая на руле, без кольца на безымянном — отметила почти профессионально, глаз-то насмотренный, хотя ей-то что с того. Не ей его окольцовывать. И оба дорогой молчали.

Довез на Академ, подхватил ее чемодан, возражений тупо не услышав, донес до двери квартиры, проследил, что ключи на месте, что дверь открылась, что внутри всё прилично, чисто, никакого притона не обнаружено. Таня даже раздражаться начала: чего ему надо-то? — когда лаконично пояснил, что Элине обещал приглядеть. Проинспектировал жилье и вернулся к входной двери.

— До завтра, Татьяна Пална, — козырнул с неожиданно веселой ухмылкой и отвалил.

Наконец можно было достать зубную щетку из косметички, сунуть лицо под кран, упасть и спать, но не спалось с перелета. Полночи промаялась, вперяясь в потолок, и ни одной овцы, чтоб посчитать, вообразить себе на нем не смогла. Решила: раз в Сибири, надо считать медведей. Вообразить медведей, прыгающих через заборчик, потребовало определенных усилий от уставшего организма — прыгали твари неуклюже и медленно, заснула примерно на пятом. Перед сном успела подумать, что у свидетеля Акимова, оказывается, улыбка симпатичная. Больше-то ничего разглядеть не успела. Да и ну его, завтра разглядим, если потребуется, конечно.

Был озабочен очень

Воздушный наш народ…

А назавтра свадьба пела и плясала. Жених был неотразим, и в ЗАГСе Татьяна вместо свидетеля рассматривала майора в отставке Столетова почти с ненавистью: потому что нельзя быть на свете красивым таким. Чем краше мужик, чем лучше притворяется — тем больше от него со временем проблем, ей ли не знать. Свадьба получилась камерная — человек на тридцать гостей, не больше — но в каком-то смысле разом и теплая, и стильная, и пафосная. Столетовские дружбаны и бывшие сослуживцы явились при мундирах все — приклеенные они к ним, что ли? Вроде нет, вчера ее Акимов в штатском встречал. Но сейчас прямо видно было — каста, они это всем видом своим демонстрировали. Один, свой, из касты женится, клан берет себе новую женщину, ассимилирует. Таня аж поежилась от ощущения, странноватое оно было очень, не то чтобы приятное. Прямо рельефно выпирало это их откровенно демонстрируемое мужское братство — и братство по оружию. То ли впрямь так ощущали себя, то ли понтовались — фиг поймешь, но ясно, что, да, каста, куда женщина может войти только через брак. И женщина в таких стадах всегда на втором месте после приведшего ее туда мужчины. И кто его знает, что там ощущали обе две первые жены Столетова, что им под конец оно не понравилось. Свадебным генералом выступил генерал-майор совершенно настоящий — Звягинцев, сияющий и круглый, как начищенный медный таз, будто всё происходящее, в первую очередь, его рук дело. За редким исключением офицеры были все при офицерских женах. Долговязый Терентьев пришел без спутницы, как и без спутницы — тот самый Акимов, с кем они расписывались вслед за молодыми в книге регистрации браков. Таня охотиться на выезде

Ираида Васильевна честно сказала, что благословляет молодых на расстоянии, знакомиться со сватьей приедет летом, а по минус тридцать третьего января пусть уж они сами женятся, без ее участия. Поэтому собственно с родней невесты на свадьбе было немноголюдно, из всей родни присутствовал только невестин сын, и тусил он с дочерью жениха. От жениха были представлены, соответственно, дочь и мать оного. Дочь — ну, дочь как дочь, что там видно в подростке пятнадцати всё отрицающих лет? Красивая девка, что при таком отце неудивительно. А вот, увидав мать жениха, Татьяна развеселилась. Любовь Валентиновна Столетова внешне до крайности напоминала Лину, но только ту Лину, которой та станет лет так через двадцать пять… Неуловимое что-то в манере, повадке, взгляде, постановке головы. Интересно, сама Элина об этом в курсе? И смотрела свекровь на невестушку правильно так — без фанатизма, но с усталой обреченностью, мол, тебя-то насколько хватит, голубка, раз предыдущие две на жеребце не усидели? Не агрессивная, и ладно, а вот про похожесть их с Линой прямо свербело у подруги уточнить. Но спросить не успела, потому что за наблюдениями чуть не пропустила танец новобрачных.

Свадьбу гуляли там, где и жил Столетов, на Академе, ресторан выбрали не шибко пафосный, но и недешевый. Таня прямо зауважала организаторов, ибо баланс между разумно, дорого, качественно был весьма грамотно соблюден. Но и над саундтреком мероприятия поработал кто-то вдумчиво и серьезно, не исключено, что сам молодожен. Потому что никакой попсы не лилось в уши, верней, была та попса выпуском от тридцатых до шестидесятых годов прошлого века примерно. Если и было что помоложе — типа того же Брайана Сетцера — так и оно талантливая стилизация под великую эпоху. И свет в зале приглушили, и софиты направили на них, когда Столетов вывел жену в центр зала — ослепительно красивая пара, он в мундире, она в серебристом атласе, и Луи Армстронг в своем характерном прононсе и в кавере на Эдит Пиаф, «Жизнь в розовом цвете». И тут первый раз Татьяне, до сентиментальных моментов не падкой совершенно, захотелось всплакнуть, и она шумно шмыгнула носом, потому что — ну нельзя же с таким чутьем жить, так точно попасть в момент… Да, он обещал ей тем самым жизнь в розовом свете, черт летучий, возможно, что и впрямь постарается, так хотелось верить в это, пока Столетов бережно, очень бережно вел Лину по залу, и вспоминать не хотелось, что он разве что месяц без малого более-менее уверенно стоит на ногах. И когда в финале прильнула Лина к мужу, прислонясь лбом к его плечу, что-то очень знакомое показалось в позе и в паре. Они же косплеят самих себя, дошло тут до Татьяны, их первую встречу в Красногвардейске почти год назад, даже платье на невесте то самое, только без портупеи, и потому нет в ней сейчас никакого вызова, нет провокации, на которую сибирский котик повелся тогда, а есть нежность одна, но рыло у котика даже сейчас подозрительно счастливое. Как будто обрел то, что искал, и отступать не намерен.

А после танца молодоженов на танцпол рванули и прочие желающие движа. Татьяну переприглашали, кажется, все мужчины в зале, включая Звягинцева. Кроме, собственно, свидетеля жениха.

Серебристый атлас сидел на Лине, прямо скажем, немного тесновато, раздобрела слегка на сибирских харчах. Собственно, на одно это Таня бы внимания не обратила, когда бы не всякое отсутствие спиртного в бокале Лины в день свадьбы. Столетов за их столом что-то пил, пил Акимов, оба весьма умеренно, скорей, символически, но у Лины — сплошь минералка, и даже для Лины это было как-то очень странно.

— А что это ты, подруга, не пьешь? Не, ты вообще не пьешь, помню, но чтоб не питьвообще?

— Не надо мне сейчас, Тань.

— Ты здорова ли? — мало ли, хрень какую подцепила в этой их Сибири, лечится теперь, а на фармакологию спиртное заходит боком.

— Здорова… слишком даже.

— В смысле⁈ — до Татьяны начало доходить. — Это то, что я думаю? Ой! Скажи мне, что нет…

— Да, — пожала плечами, улыбнулась беспомощно, в глазах — тревога. — Ну, так получилось…

— И срок когда?

— В апреле.

— Ну, ты даешь, мать… и как решилась? Летчик настоял⁈ Небось, сына из тебя выдавить надеется?

— Да нет, он сказал: без разницы, что за зверушка, главное, мы с тобой всё правильно сделали, значит, раз оно так. Это я сама хочу. У меня никогда такого не было, чтоб так хотеть ребенка именно от этого человека, даже с Колькой так не было, там я просто хотела ребенка для себя… Ну, я ничего для этого не делала, правда. Оно само. И не смогла ничего потом с этим сделать, пусть будет, как будет.

— Как всегда, ясно. Коля знает?

Фоновая музыка, шум чужой болтовни перекрывали их собственную вполголоса речь, и получалось почти втайне.

— Знает. Сказали.

— И что он?

— Как мне кажется, пока не очень понял. Ну, и я не нагнетала, понятно. Ему и так тяжело будет: и характер, и возраст такой.

— Ты раньше-то времени про тяжело не думай, заранее не предскажешь. А свекровь рада, поди, без памяти?

— А свекрови не сказали пока. И не знаем еще и кто, первый скрининг после праздников.

Таня только вздохнула. С ее точки зрения, рожать на сорок третьем году было немножечко безумием, учитывая, что с репродуктивными моментами у Лины и первый-то раз просто не было… И на первом скрининге еще и не только пол можно увидеть, а кое-что похуже, молодожены отнюдь не молоды. Ладно, будем думать про хорошее. Но пока не нашла в себе сил изобразить большое ликование.

— Ну… Поздравляю,

— Ты громко не поздравляй пока, — усмехнулась подруга, — это еще закрытая информация, не на весь зал. Тебе-то сказала — уж ты прости — только потому, что спросила ты…

— Да понятно.

Но ничего, ровным счетом ничего Татьяне Павловне понятно не было. И первым делом: на что и как товарищ Столетов собирается кормить семью, с учетом того, что поднимать ему придется в перспективе троих детей, не считая поддержки-то возрастной матери. Двух возрастных матерей, если Лина уйдет в декрет. Интересно, выя не треснет у сокола, не надломится? Вряд ли, когда валил в койку Лину в прошлом году, рассчитывал на такой поворот сюжета. И это всё вместе как-то беспокоило.

Что-то с полученной от подруги информацией надо было делать, но Таня пока не вполне поняла, что именно. Поэтому сделала самое простое. Улучила момент, когда Лина вышла из-за стола, да и Акимов тоже шарился где-то в зале вне пределов видимости. Подобралась, прошипела вполголоса молодожену:

— Столетов, если ты Элинку в положении огорчишь, я тебя урою, имей в виду.

Глянул, как на идиотку:

— А если не в положении, то можно? Я, что, похож на мудака?

— Да, очень! — призналась чистосердечно. — Я тебе больше скажу: не могу дождаться, пока из тебя то скрытое мудачество на волю попрет. Ведь попрет же…

— Медоед, я вот не пойму: это ты Элину ревнуешь или ей завидуешь? Так это дело поправимое. Из моих в ближнем кругу неженатых двое, Терентьев и Акимов. Терентьев — подпол, Акимов, как я, майор, но, в отличие от меня, перспективный. И с чувством юмора у него полегче, чем у Терентия. Тебе как — чтоб поржать или чтоб надежный как сосновая табуретка?

— Мне никак, я замуж негодяща. И неходяща. Ни ты мне не нравишься, чтоб ты знал, ни дружки твои.

— А я тебе нравиться и не собирался. Так вот, Терентий хозяйственный. Дачка, огурцы, помидоры, да в нашем поясе круглогодичного земледелия — сама понимаешь уровень упорства и несгибаемость характера, зато… — и тут лицо молодожена сделалось откровенно глумливым, — зато Акимова девочки хвалят. Попробуй!

— Да иди ты!

— Плохого не посоветую. Ты мне подруга жены — практически, как родная.

— А ты мне — нет.

— Ничо, привыкнешь.

Тут вернулась Элина, они разом перестали собачиться и как по команде сделали праздничные лица. В чем-то даже получилось Лину обмануть, но ненадолго.

— Вы что? — так и спросила. — Поцапались, дорогие?

— Больно надо, — великодушно призналась Татьяна, — так, перспективы на жизнь обсуждаем.

— На твою замужнюю жизнь, — мстительно ухмыльнулся Столетов. — Эль, тебе подруга тут, в Иркутске, нужна? Пристроить в хорошие руки?

Та посмотрела на мужа, на подругу:

— Таня? Чего я не знаю?

— Да типун тебе на язык! — окрысилась та на Алексея. — Тварь ты злобная, летучая, совести не имеющая!

— Как есть не имеющая! — жизнерадостно подтвердил тот, ухмыляясь шире. — А ты в чем идейно против брака?

— В том, что хорошее дело браком не назовут.

— На! — сказала Элина, протянув что-то, и Таня автоматом взяла. — Вот, кстати, спасибо, родные, напомнили вовремя. Я это тебе лучше так отдам, чем бросать. Еще попадешь в кого-то не того, поймут не так, регби устроят нетрезвые орлы… Люсов грозился уже ловить. Оно мне надо, чтоб он башкой в колонну в прыжке въехал?

— Геныч может, — согласился Столетов. — Он азартный.

Таня автоматом взяла, а потом зашипела яростно и засунула предмет обратно в вазочку на столе — это оказался букет невесты. Букет Элины, надо сказать, вполне соответствовал этой чумовой паре: кедровая ветка и вереск, кожаным шнурком перевязанные аккуратно.

А потом и засаду из офицерских жен подвезли.

Офицерские жены, каковых успела увидеть в зале, в целом, как подвид фауны, Татьяну Павловну не порадовали. Понятно, генеральша Звягинцева, та нормальная, и на Лину смотрит, как мать родная, посаженая, то есть, но вот остальные… Если жена майора Арсаланова Даша была великовозрастная кудрявая феечка, кажется, просто неспособная понять, что можно и чего нельзя говорить вслух живым людям, то Саша, супружница подпола Гены Люсова, казалась той еще крысицей, хотя собой хороша была, как свет небесный. И всю свадьбу претерпевала с таким выражением лица, будто лимонов откушать изволила. Поперек ей чем-то была свадьба Столетова. Надо бы эту сову разъяснить, да жаль, времени маловато. Или, как Тане в голову и вошло сразу, пока мужики тут кичатся кастовостью военного сословия, бабы их жрут друг дружку за спиной мужей? Вот очень может быть.

Но жрали, как выяснилось, вовсе даже и мужика.

Выяснилось это, когда Таня сбежала с танцев от надежного Терентьева, ездившего ей по ушам пресловутой дачкой. Жаль, думала Таня, со вниманием глядя на того Терентьева, делая вид, что вслушивается, искренне жаль, что нет в ней никакой тяги к надежности, вечно ей харизматичного хулигана подавай… Выслушала и слилась попудрить носик. И вот по дороге до сортира в темном коридоре и наткнулась на Сашу с Дашей, которые немножечко доедали Костю Акимова. Точней, Акимов, который Тане за недолгое время поверхностного знакомства представлялся спокойным, как бетонная стенка, стоял, руки в карманы, недобро щурил темные глаза и огрызался на обеих. Незлобно так, как на своих, но достаточно ядовито. И это было так интересно, что подавила Татьяна в себе позывы организма и утаилась в сумраке фикуса.

Как известно, тот, кто подслушивает, всегда это делает не с самого интересного места, а как повезёт. Говорила Саша Люсова:

— Ну, а что ты хотел-то? Сам виноват.

— В смысле?

— В смысле, если у бабы проблемы с головой были до беременности, почему ты решил, что, родив, она резко поздоровеет?

— Да как бы не я решал, рожать ей или нет. Но за сына спасибо, он-то нормальный. И Катя нормальная, не гони, просто… характер у нее просто такой.

— Чего ж развелся, раз нормальная?

— А это уж мое дело, зачем развелся, — на этом моменте Акимов так на Сашу глянул, что едва дыру не прожег.

— Так хочешь-то чего теперь? Всё сам сделал.

— Ничего сложного не хочу, просто чтоб с сыном быть не мешала. Сейчас-то могла бы его отдать на каникулы, я б его в Аршан с нами забрал. Но нет. Разосрались только опять…

—

— Из-за Столетника и не дала. Я ей сказал, что баба у него новая, что женится, а потом все вместе туда едем… Катя и обозлилась, что нечего Ваньке смотреть на пьянку и нашу беспорядочную половую жизнь.

— Ага, а когда она была за тобой замужем, так и половая жизнь была порядочней, — справедливо удивилась простодушная Даша Арсаланова. — Во дает!

Вообще по второму пригляду показалось Татьяне, что Даша та вовсе не так простодушна, как желала казаться. Вот не простодушна ни разу, просто такта человеку не доложили, душевной тонкости, вот и ломит в лицо, наотмашь, что придет в голову — но мозги какие-никакие есть, в остальном-то она просто прикидывается.

Но Саша, при всей царевниной красе своей, уж лучше б молчала, чем говорила:

— Положим, где Столетов эту откопал, я бы тоже глянула. А то больно быстро пожилая красотка развелась да на шею ему повесилась… Только он хату купил, так и нарисовалась интересантка на всё готовое.

Это снести молча было уже никак невозможно, и Татьяна Медоед вышла из сумрака к той честной компании.

— Систерс, — сказала. — Языки придержали бы про Элину, счастливей будете. А то ведь я тоже могу кого-нибудь подобным образом огорчить до невозможности. Вас, дорогая… Или вас.

— Вы… Ты… — Сашенька аж пошла зеленцой в лице, значит, наметанный глаз Таню не подвел, и Люсов не то от нее впрямь погуливает, не то не прочь бы.

— Можно просто — «богиня», — милостиво разрешила Татьяна Павловна, — и счастье ваше, дамы, что я пролётом, а то могла бы выйти замуж тут, в Иркутске, портить вам кровь на ежедневной основе, мне вон товарищ Терентьев уже все уши про дачу свою прожужжал… превентивно. А то и сменить ведь легко кого-нибудь на боевом посту…

Пока царевна Сашенька думала, в рожу вцепиться или в обморок грянуться — разглядела-таки, значит, как супруг ее Гена ненавязчиво норовил в танце Татьяну подержать не за талию — Даша неожиданно хмыкнула, блеснула темным сорочьим глазом:

— Зачем сразу менять-то? Вон и Акимов у нас неженатым ходит… Костенька, не хочешь ли заново приобщиться к семейному счастью?

А мужика-то они задергали, подумала Таня, пожалев того минутно, и что он их трепотню терпел тут так долго? Понятно, варятся вместе, никуда не денешься друг от друга в тесной компании, все со всеми спят, все со всеми любятся мозг в мозг, но… Но долго себя жалеть Акимов не дал возможности. Всё так же, руки в карманы, бросил, не глядя на Таньку, той самой Арсалановой:

— Не, это не ко мне. Рыжих не люблю.

— Почему это?

— Ничего личного, просто сучки. И души у них нет.

Вот и приехали, называется. Надо было мимо ушей пропустить, но отчего-то Таня вступила:

— Почему это⁈

— По опыту.

— Опыт у тебя кривой какой-то.

— У тебя попрямее, видать. Ягодка опять, а ни семьи, ни детей?

Ой, зря он это сказал. Непонятно, почему так это в Таню воткнулось, дурацкие слова эти, острей острого вошли. Точней, понятно ей было всё, просто вспоминать не хотелось… Развернулась тоже к Арсалановой, как наиболее разумной, сформулировала в лицо:

— Дарья, вы за госпожой Люсовой в смысле манеры выражаться приглядели бы — если ей и дальше полковницей желательно оставаться. Я-то не Элина, я за Элину, как пожилая интересантка, легко кого угодно сожру и костей не сплюну. Андестенд? Вот и океюшки.

И покинула поле боя. Типа с достоинством — потому что слезы хлынули, едва она выскочила вместо туалета в придверный тамбур ресторана, чтоб разрыдаться уже под тепловой пушкой, периодически высовывая лицо на вольный ветер иркутского января.

С первым мужем Таню развела свекровь. Баба была из благородных, прям по рылу видать, что не из простых свиней, и всё намекала, что Танька ее сокровищу не пара по генетике, и на замершей беременности так и сказала, что бесплодная им не нужна. Рюриковичи из Гадюкино в чистом виде. В общем, брак был студенческий, больно было по юности очень, но тогда она оставалась еще человеком, то есть, ранимой. Со вторым мужем разницы родословий не наблюдалось — обе стороны из простых. Красавец, умница, он с благосклонностью принимал то, как она восхищалась и им самим, и его талантом. А то, что талант всегда, всегда сопряжен у мужика с нарциссизмом и психопатией — это ей позже выдали комплектом. Снова замершая, потом снова не смогла зачать, потом квота на ЭКО — денег на платное она бы никогда в жизни сама не собрала, а муж, удовлетворенный перспективой и дальше ни с кем не делить жену, мягко уговаривал оставить всё, как есть, мол, божьим промыслом… Божьим промыслом Таня и получила выкидыш на третьем месяце после ЭКО, чуть сама не умерла от отчаяния, казалось, жить больше незачем, не женщина она, так, бесполезный кусок мяса, пустоцвет. Вот только гинеколог ее в громадном недоумении перепроверяла анализы и осторожно спрашивала у Тани, как же так, откуда взяла она подобного рода инфекцию, ежели до процедуры ничего подобного не было, и быть не могло, она же не из таких.

Таня обиделась предположению очень. Муж Павлик обиделся еще больше и уверял, что, конечно же, чист, что в анализы закралась ошибка, что халтурщики эти сами пропустили какой-то дефект ее натуры, отчего Татьяна органически не может ни при каких обстоятельствах выносить и родить.

Что ж, она смирилась почти. Почти. Тем паче, что муж так трогательно за ней ухаживал в те черные дни, с такой лаской оберегал от тягот. Так и жили дальше, тем самым промыслом. Промысел, видать, и подгадил. Когда Павлика через полгода увезли по скорой с приступом почечной колики, на время обследования в стационаре навещавшая его встревоженная супруга принесла мужу свой ноут для связи с внешним миром — потому что Павлушин комп внезапно приказал долго жить. Из стационара Павлик выписался благополучно, все обошлось. Но на следующий день после выписки Таня, получившая ноут обратно, открыла мейл и по рассеянности не поняла сперва, что читает чужие письма — муж забыл выйти из почтового аккаунта. Так она узнала, что супруг, параллельно ее ЭКО, обычным способом строго из сострадания помогал сделать ребенка давней знакомой, прямо сказать, здоровой не вполне. От той самой бабы ей инфекцию и принес…

— Павел, — спросила, прямо предъявив скрины

Подбородок Павлика дрогнул, вздернутый с достоинством:

— Минуточку… Ты читала мои письма? Как ты могла⁈

Смеялась как ненормальная. Потом голосом тихим и злым пообещала вот сейчас зарезать его вот этим кухонным ножом — грубо и грязно — если он сей же час, в чем есть, не выйдет из этой квартиры и ее жизни навсегда.

Хорошо сказала — поверил. Больше его до самого развода и не видела. Год горевала по себе, по утраченному ребенку, по возможности вообще иметь детей, а потом уж стала такой, как стала — мужчин ни в чем не считающей за людей. Юзать и выбрасывать, как ни в чем не бывало, большего не достойны.

Радисты скребли в эфире,

Волну ловя едва…

В тамбуре было холодно даже под тепловой пушкой, ведь минус тридцать снаружи. Но лучше дрожать здесь, чем перед всеми позориться в зале. Слезы лились и лились, и глаз нарочно не вытирала, чтоб не размазать тушь еще больше, и думала: вот хорошо, что Золушка она пожилая и запасливая. Не придется бежать с бала, чтоб в порядок себя привести. И салфетки для снятия макияжа с собой, и тушь… Надо лишь выждать, пока всё выльется, а там в туалет вернуться, накраситься заново. Не трёшь — и красноты не будет. Надо только переждать… Но дернулась на сторону, услышав, как открывается дверь, не хватало еще, чтоб спрашивали, что случилось, чтоб Лину позвали. Но голос, раздавшийся за плечом, удивил ее непомерно, как и летный китель, легший на плечи:

— Татьян Пална, ты прости, сам не знаю, чего меня занесло… То есть, знаю, но тебя-то это никак не касается. Не мое это дело, что почем у тебя в жизни.

Обернулась — Акимов. Снова руки в карманы, но лицо уже нормального человека, не мудака. От того, как сказал — по-человечески так, разумно, тепло — внезапно заныло еще сильней. Поняла, что лицо-то она держит, не кривится, а слезы по нему так и бегут. Подло бегут и в декольте капают. Отворачивалась и на Константина спецом не смотрела.

— Сказал — и сказал. Пришел извиняться — молодец, зачет. А теперь проваливай, нет у меня настроения сейчас великодушной быть.

— Ну, хочешь, по морде дай, чтоб отошло…

— Да не сдалась мне морда твоя, не хочу тебя руками трогать.

— Ну, что сделать-то, чтоб ты простила?

И видно было, что искренне спрашивает, дошло до него, что неправ, и это бы в другое время подкупило, но не сейчас. Сейчас было неожиданно больно.

— Ничего не нужно, в покое оставь.

Руку занес было, чтоб аккуратно ее по плечу погладить, сочувственно, но напоролся на взгляд весьма красноречивый и опустил ту руку, отступил, вздохнул с досадой, ушел. Стояла, прислонившись к стене, замерев лицом, смотрела в пустоту, сохли слезы… Сжимала в руках полы кителя, переставала дрожать.

Танцы стали спасением.

Танцы стали спасением и в тот черный год после утраты ребенка, брака, веры в мужчин, в людей, в себя. Танцы стали практикумом, возможностью вспомнить она не до конца мертва, напротив, она телесна, она может двигаться, ощущать, получать радость хотя бы в малом… Она может смеяться. Смеялся и красавец-кубинец Йоандри, учивший ее и остальных дам полусреднего возраста, да что смеялся — ржал впокатуху, орал над ухом: «не сама, не сама!!!» — и огромной лапой своей силком разворачивал ее в нужную сторону, противоположную от того, куда она пыталась повернуть двухметрового кубинца. Танцы были про то, чтоб снова довериться мужчине, чтоб просто не вступать в дело первой, не вести самой. И она научилась — блестяще, но только в танцах. Потому что в жизни если доверяешься, тебя непременно кинут, проверено. Не жизнь такая, они такие.

Латину соло, «женский стиль» и прочую ересь она танцевала тоже, не только расслабленную бачату, если не выдавали партнера. А в танцах, как и любви, партнера чаще не выдавали, чем да. И подо что импровизировать ей, с ее стажем латины и личного отчаяния, было решительно всё равно. Вот и теперь, по дороге аккуратно скинув на спинку стула акимовский китель, прошла на танцпол и именно что отдалась музыке, даже глаза прикрыла. А тело — оно само уже понимало, как войти в поток, как выплеснуть адреналин красиво. И адреналин, и ярость свою, и свое одиночество, и женский путь самурая. Не вполне обращала внимание на то, что происходило вокруг, не обращала внимание и на партнеров, иногда пытавшихся подвернуться ей под руку. Ну их. Не сейчас. Не для того ей эти пять минут выверенной пластики тела. Просто отключить голову, просто дать выход тому, о чем хотелось забыть.

Остановилась, когда и музыка исчезла, композиция сошла на нет. Можно замереть, выдохнуть, отдышаться, двинуться на место.

И в сумраке зала ярко вдруг увидела лицо сидящего за столом молодоженов Кости Акимова, и взгляд его, мгновеньем очень выразительный, правильный — если бы хотела тогда думать о мужчинах вообще — остро, неотрывно на нее нацеленный взгляд.

Наутро выгрузились в Аршан.

За четверть часа до приезда Акимова Таня обшарила всю квартиру, собирая вещи, а после повторилась уже знакомая картина: пришел, подхватил ее чемодан, выгрузил вниз. Вчера погуляли от души, Таня упала спать около двух, и то, что ее забирали от дома сегодня, было немалым благодеянием. За которое она и высказалась от души, получив в ответ уже знакомую отмашку про «обещал Элине». Вот что Татьяне безусловно нравилось, так то, что мужская половина столетовской компании Лину, кажется, приняла безо всяких вопросов, разве что не с восторгом — но это и таило в себе определенные трудности в части получения принятия от женской части хорошего общества. И это в дополнение к тому, что кое-кто считает ее корыстной интересанткой, приехавшей на готовенькое… Об этом и еще кое о чем, подслушанном вчера в коридоре от офицерских жен, думала госпожа Медоед, пока везли ее к мосту, на ту сторону Ангары, немного вдоль реки — водителю хотелось показать красивое — и дальше, в окрестности рынка, где Косте следовало выцепить остальных пассажиров.

Спросила в итоге про то, что казалось наиболее интересным именно сейчас:

— Костя, ты прости, я подслушала слегка вчера… У тебя сын есть?

Не смотрел на нее, смотрел на дорогу, отвлекаться не был намерен, но и вопрос его не раздражил:

— Есть, Ванька.

— А лет сколько?

— Шесть.

Последнее сказал как бы про себя, когда спохватился — отметила по лицу — что вслух, уже поздно было обратно те слова брать. И Таня поняла, что лучше делать вид, что не слышала.

— А на кого похож? На тебя похож?

— Нет. На Катю, на жену бывшую. Да мне-то это неважно, он все равно мой и классный. На меня он похож, когда спит, так же, как я в детстве, калачиком сворачивается…

Тут Акимов, по-прежнему на дорогу глядя, как-то так улыбнулся, что небывалым теплом от него повеяло.

— Хотел вот забрать его на несколько дней на новогодние, и с нами в Аршан, да не… Не получилось, короче.

— Жаль.

Зажило, почти не болело. И на чужих детей смотрела, бывало, Таня с интересом и без надрыва, уже позабыв, что когда-то надеялась и сама. Время лечит, особенно когда понемногу внутри себя умираешь.

— А мне-то как жаль, — хмыкнул Костя и в лоб спросил вдруг. — Тань, а ты на кого нацелилась-то, я не понял вчера? На Люсова или на Арсаланова?

Таня воззрилась на водителя с недоумением, потом гнусно прихихикнула. Еще б ты понял, голуба, когда я сама не в курсе…

— А ты, что, мне помочь готов и сам свечечку в нужном месте подержать? — переспросила коварно. И, выдержав паузу. — Да нафиг мне они оба два! Нет… Ну, не в этом смысле. Мерген — красавчик, Гена — вообще огонь. Но это я так сказала, чтоб их баб припугнуть, малость спесь посбить. Не нужны они мне. Да и с женатыми мутить — себя не уважать.

Сказала — и аж праведной себя ощутила. Почти. Она и впрямь старалась не иметь связей с женатыми: лично ей статус любовника был пофиг, не за тем она встречалась, чтоб общее будущее иметь, но чисто для кармы неполезно. И для микрофлоры интимной такое себе. Но проблема состояла в том, что в одиннадцати случаях из десяти кавалеры с сайта знакомств честно врали про брачные узы. Когда ловила, становилось гаденько — и за себя, и за того парня. А секс ни разу не оказался столь хорош, чтоб сохранять ее, ту связь с женатым, после обнаружения обмана.

— В общем, я так просто сказала. Мне надо было, чтоб они заткнулись.

— А ты как, за Элину вступалась или за меня? — с искренним интересом, дошло до него.

— А за обоих. Не люблю, когда курицы разные людям впустую по ушам ездят.

— Это ты зря, не курицы они. Так совпало просто, что не с лучшей стороны обеих увидела.

— А ты спокойный, уважаю.

— Тань, я не Столетов, я ж бомбер.

— Так и он спокойный же…

— Столетов? Столетов спокойный⁈ — и оторвался от дороги взглядом, глянул весело. — Что, правда? Ты скажешь тоже. Он у нас, гхм, легок и молниеносен. А если я, например, психану и уронюсь, то там живых не останется на много километров вокруг. И на много лет.

— Умеешь ты обнадежить, что ни говори.

— Я и вообще надежный.

— Как сосновая табуретка? — не сдержалась, просто не сдержалась.

— Лучше. Нельзя… нервничать, неспокойным быть, всё такое. Поэтому мне что ездить по ушам, что не ездить — один фиг, поровну. За меня не переживай. А к Элине они привыкнут, как мне кажется…

Вел он, и правда, очень спокойно. Ехали в тот Аршан в две машины: на массивном внедорожнике Арсалановы и Столетовы с Колей, а Костя, помимо Татьяны, должен был еще чету Люсовых подхватить. Чем думал Столетов, пристраивая в машину Акимова, кроме Тани, еще и красотку Сашу Люсову, Таня в душе не вкуривала, но потом поняла: ничем не думал, наверняка был не в курсе, как они поцапались на свадьбе. Ну и правильно, что до него не дошло, не хватало еще им с Линой вечер портить. Но Саша вела себя стоически, просто молчала, умница, все три с половиной часа до Аршана. Сразу видать, в хорошем была настроении, дай ей богинюшка всяческого здоровьичка. Геннадий с Константином, напротив, разговор негромко вели, но Таня не поддерживала, а подумала-подумала, да и заснула, умостив голову на дорожную подушку, пристроенную к подголовнику. Свидетель спит, служба идет. И спалось ей до самого Аршана просто прекрасно.

Аршан вторгся в Татьяну Медоед сразу по нескольким направлениям, и самое острое было — воздух. Дышалось здесь совсем по-другому. Во-первых, сразу понятно стало, зачем Столетов повлек сюда народ откиснуть после свадьбы и праздников в городе, во-вторых, как-то крайне ярко ощутила она, что находится за тридевять земель от дома, в заповедном краю, в настоящей зиме, в предгорьях… Аршан был весь — серый камень, вылизанное ветром дерево, зелень хвойников, непостижимо синее небо. Горы вздымались над домами, меж тех домов шипела по камням речка с непроизносимым названием Кынгырга. Ездили сюда лазать в горы, пить минеральную воду — очень полезную и очень вонюченькую, расслабленно бродить с чебуреками в зубах по поселку туда и обратно… Так, примерно, Столетов пояснил жене и ее подруге, что за культурный отдых для них приготовлен.

— А что, тут Пик Любви есть? — заинтересовалась Лина, ухватив глазом указатель про «начало восхождения».

— Пик Любви я тебе, не отходя от дома, покажу, — пообещал Столетов жене, глядя на нее не то с состраданием, не то со значением. — Сейчас тебе в горы не надо, да и по зиме туда все равно только лютые скайраннеры скочут…

В Аршане было забронировано два домика в одной ограде плюс баня. В один дом закинули Столетовых с Колей, Арсалановых плюс гражданку Медоед, в другой — Акимова с Люсовыми. Тусили все равно все вместе либо во дворе, либо в том доме, что побольше. Выпивки господа офицеры понавезли с собой — вероятно, со свадьбы еще оставалось, не иначе. Вообще, Татьяне нравилось, как они пьют — раз уж не могут не пить вообще — не приобретая свинского образа. Без единого скандала обошлись, как прямо и не свадьба вовсе. Акимов с Люсовым двинулись на разведку в баню, Столетов с Арсалановым перетаскали вещи по домам, принялись метать продовольствие по кухням. Неведомо откуда нарисовалось ведро маринованного мяса на шашлыки, пакет разных мяс на… пельмени⁈ Да, пояснили Татьяне, традиция у нас такая — пельмени

Собственно, с общепитом в Аршане было все в порядке, и местную кухню Таня планировала разъяснить, раз уж здесь оказалась, а готовили окружающие, как поняла она, именно что для отдыха и по приколу, готовка являлась вариантом общения. Коля носился между баней, где ему доверили частично наколоть дров, и домом, где Лина с Таней, не глядя, на голос, вкидывали еду в молодой, обильно питающийся организм. Поспевшее на жаровне мясо было внесено в дом и тут же расхищено с восторгом и прибаутками, а после стали запасать еду на вечер.

Таня, Саша, Даша раскатывали тесто, вырезали кружочки, кружочки расходились по рукам, лепили все, кто сидел вокруг стола, независимо от пола и возраста. Заодно Татьяна получила мастер-класс по лепке с разъяснением, чем сибирские пельмени отличаются от уральских, да как правильно скреплять кончики пельменя, чтоб получилось то самое ухо, которому пельмень и обязан названием. Даша посетовала, что правильно было б еще колотого льда в фарш намешать — тут же ей принесли с мороза жизнерадостной формы харизматичную сосульку… И трепались за работой, не переставая, раскладывая те пельмени на припыленных мукой тарелках, выставляя их на мороз. В частности, рассказывали, кто откуда оказался в этих дивных местах, каким ветром занесло, откуда у кого предки. Татьяна вынесла на край стола остывать шарлотку, встреченную гулом одобрения, как раз когда солировал Костя Акимов:

— Прадед был контрабандистом на Амуре, гонял из Китая в Китай разное… И так всю гражданскую войну. А когда пришли за ним, заместо документов извлек из широких штанин шашку наградную, да с дарственной надписью от товарища Буденного лично товарищу Акимову. Откуда он ее взял, мне неведомо, дед не раскололся, когда я расспрашивал. Прадед еще тем отличился, что, кроме развода буденновцев, цыганку из табора свёл.

— Это в Забайкалье-то? — усомнился Столетов.

— Да хрен знает, где наш Лаврентий его нашел, тот табор. Поездил он по империи-то. Короче, прокляли обоих, с двух семей получили по подарочку предки. Из пятерых детей выжил только младший, мой дед. Но того уж, сколько помню, было и ломом не перешибить. А некоторые наивные пробовали…

Не утерпела, спросила Акимова:

— Это от прабабки у тебя глаза такие?

— Какие такие? Темные?

— И… вязкие, что ли. Посмотришь — не оторваться. Ты еще не сказал ничего, а сразу хочется ответить «ловэ нанэ».

— А ты не отрывайся. Ну, а когда ловэ нанэ, так и жизни нанэ. От прабабки у меня то еще, что кобылу и девку любую сведу, коли захочу.

— Правда?

— Проверим? — и так посмотрел, опять темно и густо по ощущениям, что аж отодвинуться от него захотелось, потом улыбнулся. — Ладно, шучу я, что ты. Какие кони, я ж летчик… Я в седле-то ни разу не сидел.

— Ты еще скажи, что и девок в глаза не видел, — не спустил ему Геныч, — я поверю!

— Не, ну зачем же так-то палить меня, Геннадьич… — и глаза потупил под общий хохот.

Шарлотка отлично зашла под выставленные на стол термосы с чаем — черный крупнолистовой, мороженая мятая ягода, местная трава, из которой внятен Татьяне был только чабрец. Вообще свадьба, размышляла она вскользь, событие, будящее в организме совершенно ненужную витальность: как-то оглянешься и сразу понятно, что вокруг несколько весьма привлекательных мужиков… Но проблем с местными женатыми ей сто лет в обед не надо, потому безо всякого умысла случайно сидела за столом возле Акимова. И делала вид, что не понимает, как пристально через тот стол рассматривает ее Арсаланов.

— А кто, Костя, у тебя еще в родне, кроме цыган? — спросила, просто чтобы спросить.

Тот плечами пожал:

— Да казаки же. И местные, и южные — Дон, Астрахань. Монголоидов в родне не имею, это у нас Столетов — личность сложная… на нем расписались. Вон, видишь, скулы характерные и глаза с косовиной.

Герой трепа никак не реагировал, вел ухом, что тот кот, но не вступал с сольной партией.

Костя лишь кивнул на него:

— Про шаманскую кровь рассказывал?

— Не мне, Лине, — и Таня еще подумала, куда бы Алексей пешим пошел, попытайся ей впарить такое. — Про какую-то шестую часть себя.

— Врал. Как у него шестая получилась, если всем от прабабки восьмая положена? Ничего личного, онли арифметика.

— Трепло, — согласился с ним Мерген.

— Язык зигзагом, — кивнул Геныч.

Столетов сыграл лицом в простачка:

— Ша, мужики! Ну, восьмая… шестнадцатая, какая, к черту, разница⁈ Бабка была? Была! Чего не скажешь-то, чтоб даму завлечь? — и сам быстро посматривал на Лину искоса, из-под ресниц, но та только улыбалась.

Таня потеребила Акимова:

— И ты в это веришь?

— Во что, в шаманку? А что тут не верить-то? Он правда нереально удачно упал, как не бывает.

— А у вас тут в Сибири вообще просто русские есть?

— Вообще есть, — отвечал Геныч невозмутимо. — Я, например, но это не точно. Недорасследовал я.

— А тебе русские зачем? — прямо спросил Столетов. — У нас лучше, у нас — сибирские…

Зачем, действительно. Не отвечать же ему — я это чисто так сказала, разговор поддержать? Но за ту пару дней, проведенных в Сибири, поняла Татьяна, что сибиряки бывают шовинистичны по отношению к тем, кто в России, будь здоров — если их поскрести вопросиком, а то и так покажутся. Не то чтоб они права не имели на определенное превосходство — оглядывалась и думала: хороши, черти, вот прямо хоть каждого бери погонять — но смешно, ей-богу, как дети малые, когда на типично мужское соперничество за первенство еще и

Время шло, Костя с Генычем по очереди отлучались проведать баню, наконец вернулись с вестью, что дам можно закладывать на полки. И Таня про себя выдохнула, что не будет необходимости демонстрировать себя чужим мужикам — не стеснялась, но не любила. Она не Лина, посмотреть можно только на сухое поджарое тело танцорки, это на любителя, что уж. Да и любителям предпочитала демонстрировать себя приватно. А Лина встала с дивана, подхватила банное…

— А тебе сейчас можно? — спросила Таня тихонько подругу, которая и раньше баней увлекалась вполне умеренно.

— А кто его знает, что мне сейчас можно, что нет. Я так, на нижней полочке чуть-чуть посижу, погреюсь просто. Долго не стану… на всякий случай.

Столетов влез в разговор тут как тут, без мыла, заботливый:

— Элька, если через четверть часа не выйдешь, имей в виду, я за тобой сам приду…

— Только заходи по форме одетый, Леш, — вступила Даша с ехидной ухмылкой, — для бани, ок? Чисто чтоб мы посмотрели на красивое…

Он кивнул, совершенно согласный:

— А то у Мергена некрасивый, да? Так я и поверил.

И опять ржут всем кланом. Позитивная в целом компашка у Столетова… за некоторыми исключениями, конечно. С исключениями Тане и предстояло идти в баню. Она и пошла.

Лина вовремя вышла сама, Столетову не пришлось светить фаберже.

А Таня сидела в бане в компании Даши с Сашей и думала: ужасно неудобный она собеседник для особ женского рода. Не замужем, детей нет, рукоделием не увлекается, домашних животных не имеет, к тряпкам равнодушна до бессердечия, готовит от случая к случаю. Говорить, вот буквально, не о чем! Вот интересно, дружелюбно думала Таня, шайкой огреют, кипяточком окатят? Всё может быть с местными-то страстями. Сама она тех страстей по Столетову не понимала вот вообще — мужик как мужик, мало ли их на белом свете. Женился, по их мнению, на ком-то не на том — так что? Земля, что ли, налетела на небесную ось? Зато ей очень комфортно было молчать — она и молчала. И сидя помолчала, и лежа. И на нижней полочке, и на верхней.

Потом с верхней и с нижней сползла, улыбнулась во всю ширь себя, поблагодарила за приятный разговор да и вышла, весьма собой довольная. А веничком ее еще Лина отхлестала до того, как покинуть. Нырнуть ли в снег во дворе? Но от одной только мысли поежилась и плотней закуталась в полотенце. Не всякая мысль самурая есть подлинно путь самурая.

— Дура ты, Сашка, — донеслось ей в спину, когда Татьяна уже притворяла дверь в парилку, и фраза эта, что ни говори, а наводила на подозрения. — Теперь уж оно как есть, что ты тут сделаешь?

Мужики себя не щадили и оторвались, ныряя в снег, а, вваливаясь сперва из бани на мороз, потом с мороза в дом, принимались сладострастно постанывать, обоняя исходящий от пельменных кастрюль дух да при виде уставленного закусками стола. Совместный труд по завету Матроскина объединяет, думала Таня, наблюдая за ними, кастовый дух сплачивается на добыче еды, а потом при ее совместном поглощении, логично. У них вот на рожах оргазмические переживания написаны совершенно… Вкусно пили водку, закусывали, чем бог в лице женщин послал — и горячим. И розовый жирок малосольной рыбы, и тонкие, почти прозрачные пластики сала только оттеняли вышесредние переживания момента здесь и сейчас. Выпили за здоровье молодых, затем разлили по кругу снова.

— Ну… — и Татьяна услыхала самый странный тост из возможных. — Где начинается авиация, заканчивается дисциплина! Вздрогнули!

Когда вздрогнули и закинулись пельменем в жерло каждого, Таня переспросила Акимова, не утерпела:

— В смысле⁈

— Ну, в смысле, если бы у Столетника дисциплина вовремя не закончилась, и он бы по приказу пошел, я бы с тобой, возможно, не разговаривал.

— А, возможно, и я, — кивнул Геныч, налегая на горячее.

— Да там половину базы заруинило бы… Короче, Тань, это про то, что у нас решение надо за секунду принять порой, и командир тут тебе не всегда высшая инстанция.

— А кто вам высшая инстанция?

— Это ты сейчас православных спрашиваешь, буддистов или шаманистов?

— А у вас что, разные в дивизии есть?

— Ой, очень разные! — и Геныч взоржал. — Атеисты и агностики тож!

Кони летучие, думала Таня с легкой досадой.

— А с причиной-то разобрались?

Про историю с подстроенной аварией и последующим судом ни Лина, ни муж ее не особо распространялись, Лина только и упомянула, что, да, разобрались, что да как, с самого Алексея все подозрения сняты, начальство представило к награде за героизм в критической ситуации. Значит, можно сейчас перехватить слухов у местных, раз местные в лице Акимова расположены трындеть:

— Ага. Причина присела плотно. Гондон этот, с кем Леха закусился, так и не раскололся, нахрена это ему понадобилось, а техники божились, что ронять не думал никто, но что-то пошло не так. Хотели неполадочку, чтоб денег побольше освоить по-новой. Так что личного в составе преступления не нашли, сел за финансовое. Но тоже от души.

Беседу их разорвал гриф гитары, всунутый меж них через стол Мергеном:

— Наш Константин берет гитару… Берет-берет, не отмазывается.

Так вот для кого гитарка грелась всю дорогу до Аршана в салоне! Акимов, бровью проведя, гитару взял, пальцы уверенно на гриф уставил, словно не просто набрать на мелодию аккордов способен, а импровизировать, обустраивать, украшать. И глянул, как уже было, темно и вязко на нее, и тут же глаза отвел, и в самом деле запел. И тут она поняла, что про цыганку в роду, видимо, не наврал. Интересные особенности породы, конечно, у летчиков на базе «Белая», вот буквально в кого ни плюнь. У Геныча, небось, в роду тоже кто-нибудь завалялся, как поскрести подольше, кислотой капнуть.

А Костю Акимова делал голос. Внешность у него была в целом ничем не примечательная, неброская, кроме ярких глаз, а голос увлекательный очень, моментами бархатный, такой, что аж потрогать хотелось — не певца, а ноты, им извлекаемые. Теплый был у него голос, мягко ложился в слух, как тот китель, им ей на плечи брошенный… Даже поежилась, как некстати вспомнилось, ибо обстоятельства вспоминать не хотелось. Песня про «еще один день в раю — и я буду с тобой» окончилась до обидного

— А что, — Татьяна спросила, когда слегка отдышались, — а лирики больше не будет?

И запоздало спохватилась, что Митяеву, к примеру, нимало не обрадуется. Но хмельная искра в глазу у Столетова легкого разрешения ситуации не обещала:

— Девочки, я ж помню, ваш коронный репертуар — Аллегрова, но если душа просит, то мы потерпим…

И кони летучие так и грохнули, скоты — видать, из мужиков кому-то Столетов все-таки рассказал обстоятельства знакомства с любовью всей своей жизни. Но и Лина с Таней ржали, как ненормальные, под недоуменными взглядами ничего не понимающих офицерских жен.

Если утром пожарить пельменей, которые были сварены, но не съедены вчера вечером, то с точки зрения высокой кухни оно будет преступление, конечно, однако с точки зрения положительных эмоций от завтрака питание окажется самым правильным. Так подумала Таня и вальнула в сковороду еще порцию, сохранившуюся от вчерашнего… Эх, сметаны бы на них сверху потом и меленько резаного укропчика! Ну, и позы с чебуреками, определенно, ее сегодня дождутся, ибо иначе зачем это всё?

Лина с Колей ушли вчера спать раньше всех, понятное дело, а последними расползались Геныч и Столетов, который Геныча и довел со соседнего дома и до постели. И сейчас Лина варила себе и Коле кашу, а Столетов морщился на яркий дневной свет и тянул черный кофе. Похмелья у него не было, но еда в него пока не помещалась, и некая мутность-заторможенность в персоне присутствовала. Вошел Акимов, помятый умеренно, приветствовал компанию, от кофе с кашей отказался, с интересом нырнул рыльцем в миску с жареными пельменями — Татьяна подосадовала внутри себя, но отжалела болезному. Болезный заправился едой, но спиртным против ожидания поправляться не стал, а, иуда, тут же загремел чем-то Столетову и компании по мозгам… Пивные банки от вчерашнего были аккуратно сложены в мешок в углу кухни, но, как внезапно поняла сейчас Татьяна, стояли они там вовсе не на выброс. И вот Акимов цапнул мешок, потащил, бренча, в неизвестном направлении на двор. Зачем ему с Генычем понадобилось вторсырье, разъяснил всем Коля, примчавшийся, напротив, со двора — господа офицеры решили пойти в лес пострелять из пневматики, и Коля теперь просительно приплясывал вокруг отчима:

— Дядь Леш, можно я с дядей Костей⁈

— Можно. С дядей Костей можно куда угодно, но сперва доложиться мне, когда, зачем и куда. Ясно? Вольно, свободен!

Колю тут же и унесло наружу, едва одеться и успел.

— Леша…

— Эль, расслабься. Костик нормальный, и по сыну скучает, а Коле самое время тусить в правильной мужской компании. Костик и Геныч плохому не научат. Ну, или не научат ничему плохому, чему бы и я не научил…

Ну, ясно, думала Таня, для Кольки здесь всё — одно сплошное нескончаемое приключение и сказка. Подчинение в него Вова вбить пытался, а воли вообще не давал. А тут козленочку воля настала, но станет ли он слушаться Столетова еще через год? Теперь всё пока в новинку, а там мать будет полностью на младенце завязана, и как-то еще Коля это переживет, который до того дня был для нее единственным котиком и пупом земли? И не только младенец, но и молодой, активный мужчина у матери, который тоже захочет свою долю внимания. Да еще и всё это на площади столетовской однушки, пусть и большой. Ой-вей…

Лину, впрочем, ответ мужа не успокоил:

— Леш, там же оружие у них.

— И что? Они не хуже меня с ним обращаются, эти двое, всё нормально будет, — но посмотрел на жену внимательней, вздохнул. — Если я с ними пойду, психовать перестанешь?

Еще раз глянул и, отставив чашку, не дожидаясь ответа, просто принялся одеваться вдогонку Коле, уже выскочившему из домика. Таня не утерпела:

— Ты что с жильем-то придумал делать, молодожен?

— Вот не привык отчитываться кому-то, кроме жены, — ухмыльнулся. — Ее спроси. Всё уже придумано, кое-что сделано. В однушке вчетвером щемиться не будем.

Лина, теперь лишенная необходимости отслеживать гипер-активного подростка, честно продремала все время отсутствия Коли со Столетовым. Вернулись через час примерно, основательно замерзшие, а Таня смотрела на них и думала, что, во-первых, Столетов опять оказался прав, а, во-вторых, редко она видела Колю таким счастливым.

Вошедшие с мороза мужики прицельно вкинули в дам взятые навынос чебуреки и хушууры — и Таня поняла, за что в здешних краях можно немножечко продать душу. Так, самую малость, а все-таки продать. Тонкая хрусткость прожаренного во фритюре теста обнимала собой пласт бараньего фарша с луком и травами, плавающего в ароматном бульоне… Хорошо, хоть подостыть успели слегка, пока их несли, а то пришлось бы есть, обжигаясь от жадности изливающимся в глотку кипящим мясным соком. И привычные термосы и чайники с чаем по-таежному неизменно шли вдогон еде.

Лина сидела за книгой в обнимку с сыном, офицерские жены замкнулись сами на себя, Мерген безыдейно высыпался наверху, Акимов тоже слился к себе. А Столетов запустил на ноуте «Святых из Бундока», упорото разыскав версию в гнусавой одноголосой озвучке начала двухтысячных, и они с Генычем соревновались в опережении реплик персонажей, радуясь, как дети, ленте, знаемой наизусть. Тане оставалось пять минут до того, как извлечь противень с новой шарлоткой из духовки, когда вся милота тихонечко принакрылась тазиком.

Первым делом она поняла, что краем уха больше не слышит реплик Столетова, комментирует фильм уже только один Геныч. Потом и тот подкис и придремал. А Столетов… А очень интересно вел он себя сей момент, даже ноут не успев выключить. В смартфон посмотрел, забыл про кино, заходил вдоль-поперек по домику с видом слегка рассеянным, что-то сказал Элине тихонько, чмокнул в щечку и от компании слился. Слился! И совершенно точно надо было разъяснить, куда именно. Потому что — что уж! — не давала Тане покоя фраза Даши, слышанная вчера в парилке.

Те пять минут, в которые Столетов уже слился, а противень с шарлоткой еще нельзя было вытащить из духовки, продолжались вечность. Но когда кончились, Татьяна быстренько выметала

Дорогой гражданка Медоед успела задуматься, а так ли необходимо затеянное ею расследование, может, ну его нафиг? А главное, что она будет делать с его результатами? Положим, молодожен себе и напозволял себе чего-то недозволенного. Так и что она? В клювике эту новость беременной подруге понесет? По-честному — ведь нет? Потому что здоровье Элины и ее будущий ребенок сильно важней любого козлячества ее супруга. Супруги приходят и уходят, а дети и подруги остаются, и…

Додумать она не успела, потому что объект слежения остановился. Остановилась и она тоже, и стала нервно озираться, поспешно выбирая себе элемент прикрытия, тщась немедленно слиться с местностью. Ежели отступить вот к этому дому, заваленному снегом буквально по верхние края окон, да притереться за дровником, за забраться на тот самый дровник, возле которого, притулясь к нему, торчал ствол старой кривой лиственницы — то очень даже можно жить и наблюдать! И обзор отсюда шикарный, прямо сказать, как с галерки Мариинского театра. И гражданка Медоед, войдя во вкус жизни, азартно влезла по стволу лиственницы на поленницу за дровник, там присела и затаилась.

А Столетов стоял себе возле небольшого отельчика — такой же деревянный дом, что и у них, но большей вместимости — и посматривал то на дверь, то на окно второго этажа, то в телефон. Спокойно стоял, виноватым себя явно не чувствовал, скотина, воровато не оглядывался. Но и на лицо ни счастливым, ни вдохновенным не выглядел — так, обычный, даже скучающий покерфейс. Время шло. Столетов стоял. Медоед сидела на дровнике, примерзая к лиственничному стволу. И вот когда уже им обоим — и Столетову, и Тане — явно надоело ждать, дверь того барака с оригинальным названием «Аршан» вдруг отворилась, и к Столетову оттуда выпорхнула — какая неожиданность! — девка. Девка была ничего такая, эффектная. Возможно, она бы Тане даже понравилась, не войди тут же Медоед в боевой режим «порвать всех на лоскуты». Но, прежде, чем рвать молодожена на лоскуты, надо было взять его с поличным, а то потом пойди докажи, «тебе все показалось, ты поняла все не так»… плавали, знаем! Ладно, бдим, тепленьким возьмем.

Чтоб бдеть получше, Таня слегка свесилась с края поленницы, уповая на то, что бдить придется недолго. Скорей бы он уже изменял, что ли, а то так и простыть недолго.

Так вот. Девка была совершенно другого стандарта, нежели Лина, и хорошо так моложе — ну, или на расстоянии показалось. Но типаж совершенно другой: высокая, тощая, длинноногая, манифестно длинноволосая. С такими рядом в метро в час пик ездить решительно невозможно — со всех сторон окружают тебя их взвихрившиеся патлы, налипающие тебе на одежду, на лицо, на глаза и губы. Лина женственная, но эта, пожалуй, ухоженная. Из тех, кто, не являясь красивой, могут ею казаться услугами макияжа, стилиста, косметолога… И где он такую фрю подцепил, интересно? Точно не на вечеринке в военчасти. И чего еще, интересно, мы не знаем про бравого летчика? Смотрела Таня, смотрела и понемногу начинала внутренне подкипать. А девка, вылетев из двери, порхнула, сучка в ботах, прямо к чужому мужу и уже почти отцу. Потянулась, привстала на цыпочки, клюнула его в щечку… О, как! А сокол что? А сокол как бы ненарочно двинул рылом на сторону, и только потому поцелуй пришелся в него вполне невинно. И даму никак на себе не придержал. Как всё интересно складывается-то! Догадаться, кто это, труда не составило — наверняка прежняя любовь. Что молодожен нашел себе какую-то пассию спецом в Аршане, привезя сюда и жену, Таня не верила: не та у Столетова душевная комплекция, да и не мальчик уже — козлить так бодро. Но это что за явление и нахрена оно снова на Лининого летчика вешается? Ладно, сову мы разъясним. А что он? А он стоял, руки в карманы, с кривой ухмылочкой на лице, одновременно сочувствующей и раздраженной, кивал изредка, пожимал плечами. А больше стоял, как под душем, под льющейся на него тирадой, и нимало она его не трогала. А та и улыбалась ему, и извивалась тельцем… аскарида такая! Но чем больше его визави подпрыгивала, изливая душу и жестикулируя, тем ограниченней становились реакции товарища Столетова. Выждал, пока дама закончит излияния, что-то коротко спросил — жаль, что слышимость на дровнике была вовсе не как на галерке Мариинки! — дама смешалась — что-то коротко и резко ответил — и не было уже никакого сочувствия у него на челе — развернулся, не прощаясь, и зашагал прочь.

А та — длинноволосая, патлы вьются по ветру, ножки тоненькие, иксиком, прям от ушей — так и осталась стоять, глядя ему вслед. Картина маслом…

И так бодро двинул обратно майор Столетов, явно нигде не собираясь задерживаться, что Таня поняла: хана, такими темпами он ее на дровнике быстро срисует, пора отступать, шухариться, валить в подполье. И, подумав так, Таня естественным образом шагнула назад, чтоб спуститься с небес на землю — и нога ее ушла в пустоту. Понимая, что воплем привлечет к себе совершенно сейчас ненужное внимание жертвы, агент Медоед молча и героически обрушилась с дровника в сугроб и издала злобное шипение уже только из глубин того самого сугроба. Да и то, пошипела в половину мощности, чисто чтоб душу отвести.

И тут сзади и раздалось внезапно:

— Медоед, ты там что делаешь, позволь спросить?

И вовсе, заметим, не тем голосом, услышать который она опасалась. Да и не преодолел бы Столетов так

Выпростав голову, выплюнув снег, обернулась. Руки в карманы, сзади нее и позади дровника стоял исключительно во всех случаях спокойный бомбер майор Акимов, надежный, как сосновая табуретка, и даже лучше. И совершенно непонятно, сколько времени он тут уже находился, что именно видел, и что успел понять. Ну да, подсматривать за подсматривающим — отдельное развлечение.

— Дружка твоего выслеживаю, не поверишь, — отозвалась, окончательно вылезая из сугроба, отряхиваясь с отвращением. — Ыыы, за шиворот завалилась белая гадость!

— Ну и как? Много наследила? Есть результат?

— Нет… а жаль. Прикинь, не мудак!

— А должен быть?

— Ну, красивый мужик — мудак по определению.

Вместо ответа он вдруг засунул руку к ней за шиворот и принялся там безо всякой деликатности шуровать. Вырвалась, отскочила:

— Ты что⁈

— Шишка, — протягивал к ней на ладони что-то продолговатое, коричневое, топорщащееся чешуйками. — На! Трофей…

— И что мне с ней делать?

— Не знаю. На память сохрани об удачной охоте, о Багира! — и ржет.

Но ржал так беззлобно и весело, что и шишку взяла у него из рук, и сама засмеялась.

Акимов только головой покачал:

— Тань, жжешь напалмом… Замерзла? Пошли, отогреемся где-нибудь. Да понял я, понял, что ты Столетнику на глаза попадаться не планируешь…

Известными Акимову обиняками и огородами собрались пробраться в другую часть Аршана, но не тут-то было. Только форсировали главную улицу — сзади раздался топоток и потом запыхавшееся:

— Костя, привет.

Синхронно обернулись… Мда. Стояла перед ними та самая, патлатая, длинноногая — бывшая пассия Столетова. И смотрела на Акимова большими телячьими глазками, и ресничками нарощенными помавала, на Таню не глядя, видимо, принципиально:

— Костя, а Костя… А ты можешь Столетова вызвать на минутку, мне очень надо?

Лицо у бомбера Акимова сделалось очень сложное. И бегущей строкой на нем в глазах шло нечто не вполне цензурное, но не доходило до рта.

— Может, — ответила за Акимова Татьяна, мгновеньем переглянувшись с ним, — но не будет. Так, Костя?

А тот кивнул ей, не глянув даже на говорившую.

Говорившая вызверилась на Таню:

— А ты кто такая ему указывать⁈

— А я смерть твоя, если вовремя отсюда не свалишь… смерть от зеленого поноса и алопеции. Еще целлюлит насылаю адресно — на жопу целиком и на рожу точечно. Вай, везде бугристая будешь!

Дрыщеватая дико взглянула и отступила на шаг:

— Акимов, это кто вообще⁈ Что у вас тут происходит?

— Это, Ната, гражданка Медоед, подруга жены Лехи Столетова, особа не то чтобы полностью безопасная для мирного населения. Навык ковровой бомбардировки у нее покруче, чем у меня. Причем, у меня-то боезапас ядерный, а у нее — фекальный… Ты извини за прямой вопрос, тебе никто не сказал, хоть та же Саша, что приехать сюда было не лучшим решением?

— А что, у вас Аршан весь купленный? Хотела — и приехала.

— Ну-ну, — Костик только плечами пожал, — дело твое, а я сказал. Пошли, Тань, тут умом делу не поможешь.

Слились с главной улицы — а ну как курица эта и дальше за ними увяжется — шли нога за ногу, потому что Акимов не мерз, а Таня согрелась от злости. Нет, какова! Впрямую достать не удалось, так через приятеля зацепить и еще разок мозг довынести мужику! Не то чтобы Татьяна сильно жалела мужиков ан масс или полагала, что вынос мозга им неполезен даже профилактически, но это какое-то из ряда вон выходящее гуано, а не женщина. Вблизи, кстати, Таня поняла, что молодость дамы сильно преувеличила. Не сильно свежа та была, хоть и ухоженна. Наконец, на ход ноги размышления ее более-менее притормозились, мысль оформилась, и она тронула Акимова за рукав дубленочки:

— Я, это… говорить ей не буду. И ты не говори.

Не переспросил, понял, о чем речь.

— Мне-то зачем? Их дела, сами решат. Она Леху на ноги подняла, фактически, он бы в той ситуации скис один. Не, Лина хорошая, зачем ее огорчать.

— Правда считаешь, что хорошая, или придуриваешься? — посмотрела придирчиво.

— Правда считаю. Я, что, нормальную от… не очень не отличу?

— А ты, я смотрю, бабу его бывшую недолюбливал?

— Да мне-то что ее… долюбливать. Баба — и баба, я ее видел-то пару раз, подружка какая-то Генычевой жены. Леха ее для секса завел, особо с ней нигде не светился. Ему нравилась — и ладно. Но сейчас-то зачем она лезет?

— Нипаверишь… Потому что каждая женщина, и не очень умная тоже, жаждет быть принятой близко к сердцу, взятой на ручки. Да, даже если сказал, что всё кончено, но было же, было, а? И любовная любовь именно у нее настоящей к Столетову была, а не вот это вот, что приезжая с прицепом понавезла… Ну, как-то так это работает.

— Стоп, — Акимов даже остановился, глянул просветленно, — а то, что мужик уже не хочет, не роляет?

— Вот ващще нет, отвечаю. Если хорошенько подергать за ниточки, да подсуетиться, да жена не стена, можно и подвинуть… Короче, огромен и широк тут простор для самообмана. Ни одна тетка по доброй воле не признает, что ее кинули, потрахавшись с ней, а женившись на другой.

— Ну, почему кинули-то⁈ Он же замуж ее не звал… наверное.

— Вот. Ты ж не знаешь. Да, может, и не звал. Но она намечтала. Поэтому в ее понимании — кинул. И, чует мое сердце, на достигнутом эта фря нипочем не остановится. Если не мужика заиметь, так жене его настроение испортить рискнет.

Костя только головой покачал и вздохнул. Думал он о женщинах ан масс сейчас явно что-то нелестное.

К дому они шли очень неторопливо. А, может, и вообще не к дому — Таня этих дворов не узнавала, да и торопиться обратно никому из них резона не было. Нашли киоск с кофе на вынос, Костя взял к нему пакет с хушуурами, пили, обжигаясь, черный до дегтярности кофе, выйдя на Кынгыргу, глядя, как прыгает по серым камням серый бурный поток, грызли маленькие, упруго пахнущие фритюром и бараниной райского вкуса пирожки. Хорошо-то как, думала Татьяна, притворяться ни

Мужчина ее вмиг замерший на нем взор расценил однозначно:

— Ты что, Тань? Постучать?

По мозгам бы мне постучать, мрачно подумала Таня, глядя в темные лукавые глаза напротив, что ж я делаю-то, коли завлечь напрямую не хочу? А и не напрямую — куда он мне? Потому что очень по-человечески смотрел на нее Костя, а не тем взглядом, что сайтовые проходимцы обычно, оценивающие к покупке: что вот тут сантиметров в бюсте недодали, и тут морщина на жопе лишняя. А человеческого Таня давно уже — после развода — старалась избегать и прямо побаивалась. Но долго эту мысль думать не смогла, потому что с лиственницы к ним пришла белка, возмущенная тем, что люди жрут без нее, и Косте пришлось, поцокав, улещивать серую бестию полудюжиной кедровых орешков.

В этом закуте Аршана попалось какое-то нездоровое количество сувенирниц: тут тебе и монгольское серебро, и мощной термоустойчивости носки из шерсти яка. Пока рылась в развалах сокровищ, так ничего и не приглядев себе, но купив варежки Кольке, Акимов отошел куда-то, вернулся, окликнул… Протянул что-то на ладони — она сначала подумала, что опять шишку где-то мелкую раздобыл и троллит, потом пригляделась, что не шишка, а бусина на шнурке, коричневая, с переливами в темный янтарь, травленая белыми какими-то рисунками. Ее и протягивал.

— Это что?

— Подарок. Новый год ведь, и всё такое…

— Спасибо, а подробней? — но в руки взяла, рассматривала белые черточки и глазки, складывающиеся в геометрический узор.

— Бусина дзи. Их много всяких есть, вот эта конкретная называется «девять глаз». Что-то вроде талисмана для тех, кто верит. Буддисты говорят, вообще от всего помогает. И с ней, мол, во всём везёт.

— Вот прям от всего? И во всём?

— Ага. По мне, так она просто красивая. А, вот еще: от несчастных случаев хороша. То есть, на деревья, на дровники теперь… можешь лазить куда угодно, я за тебя спокоен.

Стоит, руки в карманы, ухмыляется, искра играет в темном глазу. Смеясь, сама шагнула к нему, мазнула губами по щеке, губы обожгла щетиной, сказала почти безо всякого подтекста, просто по-дружески:

— Спасибо, Костя, ты классный!

— Ну, а раз классный, двинулись, — под руку ее подхватил, — пошли, красивое покажу. В дацане бывала когда-нибудь? Пошли, посмотрим.

Дацан Бодхихарма более чем соответствовал собой местности, где был расположен — насквозь проеденный ветром с гор, совершенно не пафосный. Вообще, думала Татьяна, вот в таких местах отдельно понятно, как религия растет из почвы, на которой зародилась и процвела. Ветер, снег, серые стволы лиственниц, серые камни, серая река, слепяще-синее небо, темно-зеленый, вползающий в гору лес… Здесь могут быть либо вот эти контуры крыш, эти ступы, сами напоминающие какие-то природные образования, не рукотворные стены, либо летящие по ветру ленточки коновязей, пирамидки сложенных окатышей из реки. Ничего, ничего лишнего ни в коем случае. Добавлять не надо. Питерский дацан от этого отличался как небо и земля, и оттуда, из глубины сибирских руд, совершенно точно именно питерский виделся помпезным раскрашенным муляжом. В питерский Таня заходила очень давно, шесть лет назад, с самым больным своим увлечением, которое было очень похоже на любовь для нее, а для него оказалось удобным сексом — и только. Воспоминание было из тех, которое не хотела бы она извлекать на поверхность, но с изумлением, оглянувшись на Костю, ощутила, что теней вокруг больше нет, а есть только он — с этими темными глазами, ленивой ухмылочкой.

— А делать-то тут что? — спросила.

— Ничего, если не буддистка. Можно вон по кругу обойти, денег у ступы оставить, попросить мудрой мысли какой, барабаны повертеть… А можно просто посмотреть на всё это и дальше пойти.

В общем, они так и сделали. Проходя по двору, Таня прокручивала барабан за барабаном, рука сквозь перчатку леденела на металле, а она всё думала о том, что мудрую мысль уже получила от случайного знакомого: надо посмотреть на всё и пойти дальше. И не оставляло ее ощущение, что она, и правда, в жизни своей зависла на бесконечном повторе бессмыслицы, не дающей не опыта, ни пользы, ни удовольствия. Суета сует и томление духа сайты эти ваши, еще же дома об этом думала, пора завязывать с мужиками. За редким, очень редким исключением не идешь дальше первого свидания, а со второго сбегаешь, чтобы помыться всей целиком, даже если и секса не было — просто от взглядов отмыть себя, от чужого запаха, слов сальных, прикосновений хозяйских. Казалось бы, не девочка ни разу, и знает, зачем на это идет, но контакта раз за разом нет как нет, а перетерпеть не получается. Татьяна была уже настолько взрослая, что честная. Продаваться ей было не стыдно, и она готова была честно обеспечивать условия сделки, но толкового покупателя на нее не было — повымерли Васи, раскулачили Мокия Парменыча, так только, приказчики захудалой скобяной лавки попадались, у кого требований к женщине сильно больше, чем умения те требования обеспечивать и вознаграждать, даже если — в особенности когда — речь только о постели. Да Карандышевы… Карандышевы — мерзость отдельная. Ну, и на кой это всё? Паузу, паузу надо в сайтах и мужиках.

— Медоед, у тебя такое лицо, словно ты вышла на тропу войны… — прозвучало сзади с усмешкой.

Обернулась:

— Честно? Да не, я с нее как раз сошла, Костя, вот прямо сейчас. Надоело.

— Мудрая мысль детектед?

— Да, вполне.

— Ну, всё, можно выходить, — и улыбнулся, и насыпал мелочи в пожертвования возле ступы. — Не знаю, как ты, я уже греться хочу. Пошли глянем, что там тетки нам на обед сварганили, Дашка плов обещала.

Теперь уже они бодро трусили по морозцу к дому, подначивая друг

Столетов фланировал под руку с Линой, когда знакомая Тане длинная патлатая фигурочка выдвинулась на них из-за угла. Вот как в плохом кино, ёлки-палки! И видишь, а сделать ничего не можешь. Медоед аж сама на руке у Акимова повисла и дыхание затаила. А Столетов шел себе и шел, в упор подлетающую ядерную голубку не видя, и мирно трепался с женой — как всегда, с усмешечкой этой своей обаятельной, с головой, к Лине склоненной, к ней одной полный внимания. Богически прекрасный мужик! И ведь умелым маневром он как бы между делом приятельницу свою бы и обогнул. Но та, чтоб точно не обрулил, шагнула паре навстречу, чуть не под ноги истребителю, глядя, по обыкновению, только на мужчину, не на обоих:

— Привет!

Остановился, покерфейсом сыграл:

— Привет.

Вот сучка. Она ж сейчас что угодно Лине ляпнуть может, и правду, и неправду, неважно, а если ту заклинит опять? Лину запросто может заклинить. Нет, Таня не верила, что тут каким-то жареным пахнет, но наврать-то от злобы что угодно можно… И верно, та с издевкой глянула на Элину, пока еще не понимавшую ничего:

— Познакомишь?

— Тебе это точно надо? — и Таня прямо увидела, как нехорошим огоньком блеснули глаза Столетова. — Ну ок. Эля, моя любовь и жена. Ната, мои полгода хорошего секса до встречи с Элей.

Я бы провалилась на месте, думала Таня, глядя, как дрыщеватая обтекает, я бы провалилась на месте, а лучше всего урыла бы его в асфальт заживо. Но асфальта тут нет, и в этой тощей мощи не хватит в асфальт урывать, эта разве что визжать маточкой и способна, но сейчас только воздух верхним ртом хватает, не дышится ей, болезной. Кабы не лезла она к подругиному мужу, впору было б и пожалеть. Больновато приложил, прямо скажем.

Замерли все. Вот буквально все.

— Коля, — выходя из паузы, внезапно изрек немногословный Мерген. — Пошли, что покажу…

— Пошли-пошли, — поддержала его жена, и втроем с Колей Арсалановы тут же и слились с линии боевых действий куда-то в сторону гор.

Гена Люсов тем временем взял за плечи Сашу, сверкавшую глазами на Столетова и не имевшую к употреблению цензурных слов, развернул ее в сторону дома и придал ускорение всей своей квадратной персоной. И пару раз останавливал от того, чтоб вернуться. Алексей Столетов выдержал небольшую, но эффектную паузу, кивнул бывшей и аккуратно обогнул ее, прикрыв на всякий случай собой жену. И двинулся к месту постоянного базирования. А за ними рысцой поспешила и Таня, приволакивая за собой Акимова.

Когда Таня доскакала по сугробам до домика, Элины уже внизу не было, поднялась к себе, а герой дня, разоблачась от уличного, стоял в кухне у стола, наливая себе вторую стопку. Жахнул без закуски, пустым взглядом уставясь в окно, сыграл желваками. Только приглядевшись, можно было понять, что зол как черт. Но вспышка эта в нем мелькнула и погасла. Уравновешенный!

— Столетов…

Зыркнул на нее, отозвался хмуро:

— Ну?

— Я всё ждала, когда из тебя мудак полезет.

— Дождалась, да?

— Ващще! Ты крут! Надо ж таким говнищем быть, «полгода хорошего секса» прямо в лицо…

— Не, ну, а чо она? Так непонятно, что всё закончено? Один раз объяснил в марте, что не так, один раз летом…

И отметила про себя: промолчал ведь, что виделись и здесь.

— Недообъяснил, похоже.

Но чело у сокола было страдающее, скучное, как будто лимона без текилы куснул:

— Погоди, — сказал, — мне от Элины прилетит еще за то, что не был достаточно корректен с бывшей. Ну, вот почему у вас так всё сложно, у теток…

— Ничего, — великодушно возгласила Татьяна, — зато я существо жестокосердное, от меня не прилетит, одобряю и поддерживаю.

— Мир, Медоед?

— Так я с тобой и не ссорилась, — ощерилась хищнецки. — Мир, Столетов.

Акимов, тем временем, уши грея на их беседу, в миску хозяйственно плова отгреб и в полотенчико завернул, собираясь тащить добычу в логово. И Таню, проходя мимо, к дверям подтолкнул:

— Медоед, пойдем выпьем…

— Вот умеешь ты завлечь.

— А то. Я ж вижу, что если коньяку в тебя не влить, по поселку будут куски женских трупов раскиданы.

И прибавил вполголоса:

— Охолони. Она скандала хотела, а Столетов и скандал… где сядешь, там слезешь, да и себе дороже. Не терпит он бабских скандалов, скользкий, как сволочь. Пошли, пошли, им явно без нас поговорить надо.

И на двор-то и утянул. Таня, впрочем, не сопротивлялась.

Почва после землетрясения и почва над поверхностью вулкана. Когда вошли в домик, где обитал Костя вместе с Люсовыми, застали Сашу впихивающей кипу вещей — своих и Геныча — в рюкзак, и так она воззрилась на Таню — дыру бы прожгла, но в ее адрес промолчала. Зато шипела вполголоса про третье лицо мужского рода такое, что сразу становилось понятно: видела в том лице исключительно рыло. Сам Геннадий возвышался над бурей, аки скала, и то, что изрек он, когда вошли Таня с Акимовым, вообще никак не вязалось с картинкой, которую они наблюдали:

— Мы, того… поедем, Кость, у Саши… гхм… голова болит.

И Ген Геныч кривовато улыбнулся, от чего Саша взвилась и махнула косой. Была бы то коса нормальная, не из волос — живых бы не осталось, чисто женщина-смерть. Ничего, оно подходяще, ей сейчас как раз подружкины ментальные кости и руины ее надежд вывозить из Аршана и хоронить. Злорадства у Тани не было на всю эту Санта-Барбару, скорей, досада и раздражение. Вот зачем это устраивать-то было? Ничего, перемелется. А про себя вздохнула с облегчением, что обратно поедет с Акимовым без Люсовых, потому что вдруг ей

Плацдарм Люсовы оставили молниеносно, шок и трепет унесли с собой. Ну да, наверное, думала Таня, доведись такое до нее — и она бы метнулась вывозить подругу домой. С другой стороны, скажи мне, кто твой друг… Лина потому и Лина, что сейчас на месте той Наты, а не наоборот.

Ну, дела! Ночь была…

Сначала они с Костей съели плов под травяной чай. После половины дня на морозе есть хотелось нестерпимо. И Таня поставила Даше Арсалановой второй плюсик в карму — и за то, что Колю увела вовремя, и за плов. Потом перешли на треп и коньяк. Коньяк у Акимова оказался самаркандский, и не коньяк то был, а чистое живое золото. Падал в глотку сгустком света, расширяясь и клубясь по мере продвижения по пищеводу, и до желудка доходил уже сгустком тепла. Первый раз пила такое диво. И пах виноградом, и солнцем, и несказанной красы и прозрачности Востоком. Слезы джинна, а не коньяк. И у Татьяны он хорошо шел под шоколадку, хотя собутыльник и уверял, что это читерство и пошлость — так портить напиток вкусовым сочетанием. Столетов не наврал, Костик впрямь трепался и шутил — и шутил славно, не чета терентьевским дачам. У иных мужчин есть редкий талант — соблюдать границу близости, на которой тепло не переходит в липкость, вот и Акимов был из таких. И есть большая удача — когда с мужчиной интересно еще и говорить, а не только слушать его, смотреть на него, восхищаться им, далее по списку. Всё это Татьяна по жизненному опыту умела и исполняла при случае исправно, но вот засада, с Акимовым хотелось не исполнять, а расслабиться. Как с живым, удивилась своему этому ощущению, как с настоящим. А не как обычно. Господи, да что ж такое творится с нею!

А оно творилось, творилось, творилось…

От коньяка стало жарко, Акимов стянул с себя через голову водолазку, остался в футболке, повел плечами, потягиваясь. Ростом не сильно выше Тани, был он хорошо сложен, плотно, компактно, так, что хотелось ладонью ощутить ту несомненную плотность, прикоснуться к добротности творения. И не оставляла ее назойливая глупая мысль, сдобренная алкоголем и трепом: а не наврал ли Столетов и об остальных умениях дружбана, помимо шуточек? Ладно, решила, оттаяв на коньяке, ежели подкатит — проверим. Тем более, что Геныч с супругой так вовремя свинтили домой. Ох, и проест Саша плешь своему мужу дорогой…

— Сашка нормальная, — сказал, считав ее раздумья, — но за подругу переживает очень. А подруга… ну, ты видела… не из сообразительных. Но теперь вряд ли полезет к Лине, когда Леха ее так отшил на глазах у всех.

— Ну, не скажи. Есть особо одаренные особы, которых и такое не остановит. Причем, не потому бы, чтоб она обратно Столетова теперь захотела — ну, я бы не захотела после такого — а чисто чтоб подгадить обоим. А Лине нервничать нельзя.

— А, вот что Столетник больно радостный ходит последнее время, я что-то подобное и подозревал.

— Так, только не трепаться.

— Тань, могила!

— Слушай, ты давно его знаешь?

— Года три-четыре. А что?

— Да любопытно просто… что это он так часто баб меняет, если яхонтовый такой.

— А… ну, так сама его и спроси прямо, — ухмыльнулся. — А тебе это за каким интересом знать надо?

— Линке с одним мужиком уже очень в жизни не повезло, не хочу, чтоб второй такой же завелся.

— И что, ты ее силком из-под него выдергивать станешь, даже если?

— Гм. Ну, не буду, верно.

— Ну, так и оставь всё, как есть, сами разберутся. Как по мне, Столетов нормальный, но я за ним замужем не был — а у женщин, известно, другой спрос. А как ты думаешь, я тебя подпаиваю, чтоб про Столетова с тобой разговаривать?

— А зачем еще?

— На тебя посмотреть. Чтоб ты спокойно посидела. Ты ж… шебутная, носишься, встреваешь везде, чужие дела решаешь. Заканчивай, Тань, пора собой заниматься.

— И как ты это предлагаешь? Собой?

— Да как пойдет, — улыбается. — Я, конечно, не такой красивый, как Столетов…

— Ты лучше, — приглядевшись, сказала совершенно искренне. — Он, как по мне, чересчур смазливый… даже не будь муж подруги. Я красавчиков не усваиваю вообще.

— Это почему, интересно?

— Опыт есть. Муж был красавчик, — и верно, как ей показалось, считав взгляд. — Ну, что ты на меня так смотришь? Да, в нашей паре я была умная, он — красивый.

— Так ты красивая…

С искренним недоумением от ее слов. И уточнил:

— С такими ногами, Тань, ты можешь себе позволить быть сколь угодно… умной. Если захочешь, конечно. Кофе, коньяк, потанцуем? Как ты танцевала у них на свадьбе… я такого не видел никогда!

— Там я со злости. Надо было как-то переключиться.

— Я б тебя с удовольствием разозлил еще разок, чисто чтоб посмотреть…

Коньяк был впрямь хорош, но становилось тепло и лениво от него:

— Танцевать я сейчас не… И коньяка хватит уже. Просто посидим.

Просто сидели рядом уже, не напротив, как прежде. И Костя беззастенчиво пялился в упор этим темным своим взглядом, бархатным и вязким одновременно, и жгло, когда прикасался коленом или плечом, отставив чашку чая на стол. Поняла вдруг, что очень давно не была с мужчиной вот так — и рядом, и по-человечески, и чтоб самой не продаваться, и чтоб заранее деловито не выспрашивать ТТХ табельного оружия. Неприятненько всплыло скептическое соображение, что и тут, при всех его бархатных взглядах, улыбках, интонациях, при годном торсе легко может она напороться на сущее недоразумение, расстегнув ширинку… Или на обычное «вошел-вышел» за минуту, чего ни в малой степени не хотелось. Лучше никак, лучше просто посидели-потрепались, чем опять разочароваться. И она почти расстроилась было заранее, но тут он отвлек от размышлений:

— Тань, а Тань…

— Что?

— А если я тебя поцелую, ты отбиваться будешь? Если что, лучше в челюсть, чем в глаз.

— А это смотря как поцелуешь… Почему

— Так мне за руль послезавтра. Лучше ж с двумя глазами.

— Логично. Ну, ты попробуй, а там как пойдёт.

Долго упрашивать попробовать не пришлось. Прильнул, прижал, и дело пошло — целоваться и впрямь умел:

— А если так…

Дальнейший разговор шел с паузами, в которые Акимов внедрял воздействие — и внимательно отслеживал его результат.

— Или так… И вот так тоже могу…

— Можешь отлично, Костя, но еще никто меня так долго не раздевал.

— Скажи честно, просто еще никому не приходилось извлекать тебя из лыжных штанов. Какое эротичное термобелье, ммм… Слушай, а как у тебя с этим у самой?

— С чем?

— Ну, чтобы на ручки взяли. Есть такой запрос у населения твоей головы?

— Семьдесят.

— Что семьдесят?

— Килограммов, Костя. У меня мозг тяжелый и кость широкая. И население в голове.

— И что? Я в зале больше твоего веса поднимаю…

И поднял. А потом не только поднял, но и уложил. И, когда добралась снять с него брюки, несколько нервно расстегнула ширинку, проверила… Костя в моменте, как ни был процессом увлечен, аж всхрюкнул и заржал, взглянув на ее лицо:

— Что⁈ Что ты там такое нашла неведомое?

Кажется, ее в краску кинуло. Это её-то! Кинуло от какой-то честности происходящего, от настоящести мужчины рядом, от того, что ведет себя, как впервые дорвавшаяся — в свои несгораемые бронированные сорок пять.

— Ничего!

— Не гожусь? — уточнил с весельем в глазах.

— Полный порядок у тебя с табельным оружием, товарищ майор. Прямо очень полный… порядок!

Что сказать, Столетов нигде не наврал, рекомендуя приятеля. Ржали вдвоем всю дорогу, было с ним легко и весело, азартно и увлекательно. Авиация начинается, заканчивается дисциплина. Целовал и там, где взрослая уже, и делал это высокопрофессионально, что уж. Оружием не только владел, но умел пользоваться, аж всплыло в голове столетовское «с оружием они не хуже меня обращаются», хотя и сказал истребитель не про то — но в точку как. И в ту самую точку на практике Костя и попадал, про которую все слышали, но никто не знает, где она расположена… буквально, в десяточку. Скучный, правильный? Только не в горизонтали. Нет, конечно, оно было правильно, безусловно правильно с точки зрения ее удовольствия, но вовсе не скучно. На такое скучно она согласилась бы и на подольше, дайте два. Сколько там у нее времени до вылета? Пара дней? Надо использовать с толком.

С мужчиной в постели должно быть тепло. И не потому, что оба — под одеялом. Если кровь не разогревается, не бежит быстрей, если всё остается на уровне голых телодвижений, то зачем оно? Ни кайфа, ни расслабления. Расслабься, сказал, отключи голову. Таня запротестовала было, мол, она и так расслабилась, но только смеялся в ответ:

— Да брось. Сейчас поймешь, про что я, рыжая…

И она поняла, причем, два раза подряд.

С мужчиной должно быть тепло…

С этим тепло. Удивительное дело, как с ним тепло.

Баню Мерген все-таки протопил напару со Столетовым, заглянул в домик позвать отстающих к столу. Отстающие приплелись нога за ногу, плюхнулись рядышком на диван. Весь дом умопомрачительно пах разогретым пловом и жареным позами, взятыми навынос, вываленными в кастрюлю, укутанную махровым полотенцем. Полотенце с приходом отстающих отправилось прочь, а позы — по тарелкам. И это было божественно, потому что после Акимова Тане есть хотелось зверски, как в последний раз.

— Татьяна? — спросила Лина с пониманием, едва ее довольную морду увидав.

Спросила, понятно, не при всех, а когда отошли в кухню чай заваривать, чашками тот стол обносить.

— Что Татьяна? Ну да, завалил, пока вы отвлеклись. Или я его — не поняла пока. Но, в целом, без разницы.

— Понятно.

— А что, парень славен пикапом?

— Да вроде нет. Лешка, напротив, посмеивался, что Костенька очень уж явно поплыл, давно, мол, такого не видел.

— И как давно? Что вообще про него знаешь?

— Да ничего почти. Толковый, в дивизии на хорошем счету, командование хвалит.

— Говоришь уже солидно так, как типичная госпожа маеорша…

— Могу короче. Разведен, сорок лет.

— Ой, маленький какой!

— Ну да, ты-то у нас Баба Яга пожилая, искушенная. Съешь — и не заметишь.

— Сразу не съем, может быть… Хотя попробую. Всего-то съесть не успею, времени маловато.

И от мысли, как она будет пробовать на вкус Костю Акимова, на лицо ее вернулось крайне, крайне довольное выражение. А тот, поймав взгляд Татьяны Павловны, подмигнул от стола и ляпнул ей в тарелку еще парочку поз.

— Что, решила все-таки портить нам кровь на постоянной основе?

Когда человек голый, его легче спросить о разном. Таня и раньше это знала, но вот сейчас ощутила на себе. Жаль, а так всё хорошо начиналось… Столетов уже вынул Лину из парилки, в пару сидели они в Дашей вдвоем. И та была расположена спрашивать. Но Таня и сразу подумала про нее, что не дура, просто прикидывается, потому что ей так удобней, а теперь догадка в очередной раз подтвердилась. Ну да, компашка мелкая, все про всех всё знают и понимают. Да еще тут, в тесноте-то, два домика на двор — что скроешь?

— Что сразу на постоянной? — отвечала уклончиво. — Как пойдет.

Но Даша со своим обычным прямодушием барана продолжила:

— Костя хороший. Но имей в виду, жена его бывшая — сучка.

— Типа как у Столетова?

— Что у Столетова? А, бывшие. Ну, у него они одинаковые обычно, как по ГОСТу выбирал. А твоя подруга совсем из другой категории, что странно… Да и я всего трех видела.

— Жен⁈

— Теток его. Жену одну, и она того же типа, как все тетки.

— Аскаридного?

Даша всхохотнула:

— Ну, ты язва… Да. Глистоподобного. И остальные такие же длинные, типа милые, условно интересные. Некоторые даже со следами интеллекта на лице. Ну, окромя последней, с ней что-то не задалось.

— Да уж, видела… ее интеллект.

— Художница, что с нее взять… Нет, у Акимова просто сучка молоденькая. Видеться с сыном не дает.

— Почему не дает?

— А из вредности бабской, как по мне. Она ему сцены устраивала без конца, просто чтоб побегал за ней, то купил, сюда свозил, поревновал… Ну, и заигралась, надоело ему однажды очень

— Рыжая? — спросила с пониманием Таня.

— Ага. Но не как ты, а крашеная. Но для него рыжая — это больше про характер, чем про цвет.

— Где он взял-то такое счастье, сам вроде не дурак…

— Все они не дураки, и кому от этого легче? Думают в этом деле нижним мозгом, всякую дичь в постель тащат… Пацаны, что тут сделать.

Таня чудом придержала язык спросить про Мергена — так ли его в этом плане расценивает жена, как прочих.

— Слепят из говна и палок идеал себе и… имеют его, — мрачно заключила Даша, глядя в одну точку, и Тане совсем расхотелось спрашивать про Мергена.

— Мы, можно подумать, в этом от них чем отличаемся.

— Ничем, твоя правда, — Даша встряхнулась и завершила. — А вот Костя не из говна и палок, Костя хороший, и ты его нам не обижай, неважно, временно или постоянно.

В пустом доме стояла тишина, непривычная городскому слуху — снаружи только скрип снега, если пройдет кто, издалека, лай собак, которых всполошил случайный прохожий. И где-то в ночи дышали горы, с укором молчал дацан, в котором всерьез планировала Таня отказаться от мужиков. Но что-то пошло не так… И всё было в этом мире, за полземли от забытого напрочь Красногвардейска, чужим, новым, незнакомым. И вещи лежали кучей, не поймешь в темноте, чьи где, поверх бомберской куртки непристойно развалились лыжные штаны и эротичное розовенькое термобелье — поутру разбегутся, как их хозяева. То, что было сексом на одну ночь, упорно начинало напоминать что-то совсем от него отличное. Из приоткрытого в январь окна холодно и остро пахло зимой. Поежилась, пожаловалась:

— А дома у меня простыночка есть электрическая, ложишься — а уже в постели тепло…

— То есть, я для тебя недостаточно горяч… Засчитано, — усмехнулся, лицом окунувшись в гриву ее, разложенную на подушке.

— Да не об этом я…

— Иди ко мне, согрею без простыни.

Обнимает так, что даже ее очень опытная голова кругом идет. Уговаривала себя, что это эффект длительного целибата, перемежаемого дурным сексом, да не тут-то было. Не билось что-то в глубине души. Билось сердце. Тепло, тепло, еще теплее, вот… горячо! Как в детской игре, всякий раз увлекательной. Игра в прятки сердца. И что, если найдет?

— Я всё думаю, как будет, когда ты уедешь…

— Ну, будет как-нибудь, — отвечала, пристроясь головой летчику на плечо. — Не хочешь, чтоб уезжала?

— Нет.

— Это потому, что ты меня не знаешь совсем. А то бы радовался… Да и завтра еще день целый. Успеем надоесть друг другу.

— Ой, вряд ли. Дальше — больше. Я очень хочу, чтобы ты осталась.

Надо было как-то сбить его с этой романтики в интонации, от которой у бравой Тани Медоед все нутро переворачивало до больного. Потому что нельзя такой интонации допускать, если с человеком остаться не планируешь. А она не планировала. А вот он уже там, и что теперь делать?

— Ты почему развелся, Костя? Сына ведь любишь…

— Что за манера — в постели о бывших спрашивать. И при чем тут сын? Сын — отдельно. А Катя была… красивая. Но нечестная, — помолчал. — А ты?

— Оба раза? Первого мужа я очень сильно любила. А он меня — нет. А второго… я очень сильно любила. А он меня — тоже нет. Совпадение? Нет, не думаю.

— А ты что?

— А я любить перестала.

Всё понял. Ничего не сказал, только обнял крепче. И тут спросил то, что боялась услышать, потому что оно требовало ответа:

— А со мной осталась бы? Даже не любя?

Ох, как говорить не хотелось! Зачем только он затеял… Лучше бы просто секс! А еще говорят, что это женщины не умеют молчать в постели.

— А с тобой я и остаюсь, Костя, на целый завтрашний день.

Помолчал, потом черту подвел:

— Не так уж мало, ты права. Спать давай, завтра еще в горы сходим. Лучше выспаться.

Но прежде, чем спать, еще пару раз устали друг об друга, потому что зачем же зря время терять из того, одного на жизнь остающегося дня.

Бак пробит, хвост горит, и машина летит

На честном слове и на одном крыле…

Парня в горы тяни — рискни. Вот Акимов и рискнул, только вместо парня привлек к тому мероприятию Таню Медоед. И штаны ее лыжные, и ушанку мембранную на чебурашке, и термобелье тоже. Столетов Элину согласился только на водопад прогулять, Мерген поднял брови и в виде универсального ответа на всё пошел топить баню, мол, им пригодится по возвращении. А Даша сказала, что пусть сами лезут куда хотят, мало на ее голову было одной пары влюбленных идиотов, так теперь вторая поблизости завелась, видать, этот вирус воздушно-капельным путем передается.

— Почему влюбленных-то? — возмутилась Татьяна.

Давненько ее так не оскорбляли.

— Потому что он же на Пик Любви тебя влечет, — судя по рылу Столетова, пик любви было у него выражение идиоматическое. — Чуйства проверить, ленточку повязать…

— Акимов! — рыкнула Таня, повернувшись к кавалеру. — Это правда? Какой еще Пик Любви⁈

— Какой-какой… который на Тункинских гольцах, другого тут нет. Да ты не парься, Тань, мы все равно не дойдем до верха чуйства проверить по такой погоде. Оттеплило-то не слишком… Погуляем просто, пошли! Там тропа нормальная для читеров есть, посмотришь на долину сверху…

В общем, заманил, буквально, подвесив перед носом на веревочке воображаемый хушуур. Потому что когда она последний раз была на пике в горах? Последний раз — никогда. Сердобольная Даша, глядючи на Таню на сей раз почти сочувственно, набодяжила им два термоса чая на дорогу — и пошли. Шли и шли, понемногу возносясь в горы, упираясь в небо, с опорой взором на стволы лиственниц. Очень красиво и очень холодно, думала Таня, которая — после вчерашнего ночного разговорчика — этой прогулки чуть побаивалась. Как бы не испортил кавалер прекрасно сложившегося «здесь и сейчас» какой-то новой, неуместной романтикой. Потому что где Таня Медоед — и где романтика? Но Акимова, слава всем богам, заклинило. Или очень крепко понял то, о чем она промолчала — Таня предпочитала не вдумываться. Неудобных вопросов больше не задает — и молодец.

— Хлебни, — под нос ей протянули термос, от того термоса валил на холоде пар. — Нам еще обратно спускаться, и лучше, если ты живая дойдешь.

— Ты ж на тренировке мой вес поднимаешь?

— Поднимаю. Но, Тань, тут рядом, прости, нет кровати, куда тот твой вес сразу уронить. Поэтому пей.

Обжигала горло брусника с чабрецом и курильским чаем, но слезы на глаза наворачивались не только от боли. Что она пропускает, отказываясь? А согласиться боялась. Оглянулась на перила тропы, облепленные выцветшими ленточками:

— Где здесь что повязывают?

— А не надо подвязывать, если… не хочешь, — смотрел очень с пониманием. — А то еще сбудется, а зачем тебе? Просто подыши да и пошли вниз. Красиво тут. И свободно. Я просто показать хотел.

И впрямь, показал. Красота и свобода. Подарил на два дня и две ночи, думала Таня, я это сохраню на память, как ту самую коричневую бусину со смешным названием — дзи. Главное, не испортить всё бессмысленным ожиданием большего. И ему не подать бесполезной надежды. Он-то явно заслуживает лучшего, просто не понимает пока.

Мир, особенно засыпанный снегом, сейчас казался плоским, как ладонь Господа. Впрочем, ни в какого Господа Таня особо не верила, был бы он — мама бы осталась жива. А так есть что есть, просто поверхность земли, заваленная снегом так, что местами на разобрать границ дороги. Всю-то ее, дорогу в Аршан, Таня проспала, поэтому теперь заинтересованно рассматривала обратную — ну, когда это позволял снег. И рука ее лежала на колене у Кости, смотревшего тоже на ту дорогу — просто подержаться напоследок, ощутить, безо всякого намерения и намека.

Дорогой они больше молчали. И молчать — не только зубоскалить и ржать — было с ним спокойно и приятно. Иногда только указывал, куда смотреть на красивое, да говорил, что проезжали, но в основном молчал и рулил, не отвлекался. Но всем собой ее не отпускал, она это прямо чуяла кожей, безо всяких слов… И что тут сделаешь? Ехали к Столетовым — посидеть до ее выезда в аэропорт, джип Мергена с остальными шел впереди, а Костя спросил только, когда самолет, сказал — проводит. И ни слова больше, никакой попытки уговоров, никаких сожалений, кремень-мужик, очень она его за то уважала. Так и надо идти, не страшась пути, и далее по тексту. Было же что-то хорошее? Вот на этом и остановимся. Главное — уметь вовремя остановиться.

За Култуком повалил снег, красная подсветка Арсалановского джипа смутно светила сквозь белесую мглу, в которую тут же укуталась трасса. Обе машины шли медленно, водители предусмотрительно не гнали, миновали мост над железкой, вползли на трассу. До Иркутска оставалось меньше трети пути. И близ поворота на Андриановскую снег стал гуще некуда, а Таня снова провалилась в дремоту — развезло в теплой кабине, в сумерки, в метель… Мир тихонько качал ее, и уплывал, уплывал куда-то в белесое, сизое, серое, сиреневое, синее…

Она потому и не поняла, что и когда произошло, но очнулась, как бывает в таком дорожном сне, мгновенным ударом сердца — будто толкнул кто — от ужаса. Старый джип Акимова вильнул и пошел юзом, а Костя выкручивал руль, стараясь уйти от встречки. И то, как вертелся джип, и что делал водитель оцепеневшая Таня видела очень остро — и почему-то медленно-медленно. И то, как пронеслись мимо фары встречной, и то, как их развернуло на свою полосу, и то, как проломили они заграждение на полосе — и тут она поняла, что машина летит…

Как мама — успела подумать она — и закрыла глаза. Это было трусливо, но ничего поделать с собой не могла. Видеть свою смерть до самого крайнего предела, до последнего мгновения не хотелось.

— Тань, прости…

Кажется, он что-то такое успел сказать. Она слышала, но это не точно. И, правда ведь, как спокойно он это говорит. И какой он сейчас спокойный! Мозг во тьме страха отмечал механически какие-то глупости. У нее-то просто от ужаса сил нет орать, а у него⁈ Потом белая мгла за лобовым стеклом обрела жесткие контуры, а машина нырнула носом, пошла в оборот.

Потом был удар и мрак.

* * *

Голова болела. Очень болела голова. И еще правое плечо. И вдобавок какая-то хрень металась в спутанном, мутном сознании: кузнечики, притворяющиеся кентаврами, и нетопыри, выдающие себя за вампиров, и хромые ящерицы, утверждающие, что они драконы… привидится же такое! Не надо было столько самиздата читать.

И первое, что увидела она, вынырнув из беспамятства, было темное пятно, заслонявшее собой рассеянный свет зимнего дня, и пятно это постепенно сфокусировалось в фигуру и лицо, в хмурое и небритое рыло Кости Акимова, с беспокойством вглядывавшегося в нее. Увидел, что Таня смотрит на него, и сам ощутимо просветлел, выдохнул.

— Ой, ты живой! — восхитилась совершенно искренне.

Вообще аварию хотелось воспринимать дурным сном. Не было — и не было. Но боль в плече, не вполне живая правая рука, зачем-то прибинтованная к телу, этому впечатлению резко противоречили.

— Живой, живой, что мне сделается…

— Скажешь тоже!

— Тань, ты прости.

— Да проехали, — не очень звучало в контексте, но сложновато было сейчас выбирать слова. — Ты правда целый?

— Вообще ни царапины, пара синяков.

— А у меня тогда что?

— А у тебя перелом ключицы, Татьян Пална.

— Как⁈

— Ну, так… ремнем безопасности. Спасибо ему — в

— Мать-мать-мать…

— Так. Лежи и не дергайся. Сейчас уже бегать некуда и незачем.

— Какое незачем⁈ Мне десятого на работу, у меня самолет… завтра? Сегодня? Когда⁈

— Да забудь ты про самолет, куда тебе сейчас в самолет, пусть летит. Деньги вернем. Да и работа никуда не денется, у тебя больничный минимум месяц с такой-то травмой. Придешь в себя, поживешь пока здесь…

— Здесь — это где? — подвисла Татьяна.

Соображалось плохо. Кажется, еще головой ударилась… Вместе с сознанием вернулась и боль в плече, и рука в фиксаторе ощущалась огромным камнем, оттягивающим половину тела, и досада, и глупость всего случившегося — до слез на глаза… За что ей такое счастье-то выпало, слишком была довольная, позавидовали вы, там, на небесах? Что за жизнь-то такая? Три раза потрахалась нормально — и всё, сразу чуть не убили⁈ Патриархалы чертовы вы небесные…

— Да у меня же. Я, правда, на службу вернусь с десятого, но в Усолье офицерская хата, и там никого, кроме меня. И больница в Усолье норм, там Столетова собирали после того, как рухнул. И это… Я сразу скажу, не забыл пока. Давай поженимся.

— Что⁈ — переспросила, думая, что отходняк от аварии творит злую шутку. Всего вместе: ощущения того, что выжила, перелома, поживи у меня и поженимся — было за раз как-то многовато. — Костя… Я именно то слышу, что ты сказал?

— Ну да. А что такого? Выходи за меня, — как ни в чем не бывало.

Смотрела и не понимала: он что, серьезно? Они с неделю знакомы, ну переспали удачно, но какое замуж, это что вообще такое? Она — и замуж⁈ Но рыло у него такое спокойное и серьезное, что стебать в ответ казалось нетактичным даже ей.

— Акимов, ты меня не дефлорировал, ты мне ключицу сломал. Жениться по этому поводу на мне не обязан. И вообще это не ты, а ограждение это поганое и занос. Что у вас за страна такая Сибирь, то ноги кто-нибудь ломает, то руки…

— Ну, не все же. Вот не сломанную и предлагаю. Цельную!

— Так сучка же. Рыжая. И души нет.

— Ну, что-то такое в тебе есть, хотя и рыжая… я пока не определился, что именно.

— Когда определишься, поздно будет.

— Так я всё про тебя понял уже, — и перечислил, загибая пальцы. — Ты честная, смелая, добрая и верная. Чего еще-то? А! Целуешь так, что башню сносит.

— Костик, детей я тебе не рожу. И старая, и… не смогла уже. Не получится. Никак.

— А тебе точно надо? Из детдома возьмем, если захочешь.

И тут она зарыдала.

— Танька! Медоед! Бесстрашная ты моя, ты что⁈ Ну, не хочешь замуж за меня — не надо, рыдать-то зачем? Я ж просто сразу сказал, чтоб ты поняла…

Она поняла. Она вообще поняла больше, чем ей хотелось бы. Она ведь загадала быть живой… Быть живой — это больно, оказывается. И совсем не только из-за перелома, в груди гораздо больней.

— Останешься со мной? Ну, хотя бы попробуешь?

— В Усолье?

— Везде!

— И надолго?

— Насовсем.

— Костя, а так бывает?

— Тань, я не знаю, как бывает, — признался честно, — бывает оно по-разному. Но, честно скажу, больше мне так ржать просто не с кем! В том числе, и в коечке. Когда женщина с тобой в коечке смеется, у нее такая волна по телу идет, ммм…

— Ну, я-то вместе с гипсом теперь колебаться буду, ты ж понимаешь?

— Тем увлекательней!

— Ох, Акимов…

— Не называй меня по фамилии. От своей женщины — бесит… Мне этого на службе хватает.

О, как. Она уже «своя женщина». Еще не сказала ничего, не согласилась, а уже присвоил. Хваткий же… Может, надо было Терентьева выбрать с той дачкой, чем теперь думать, как из этого захвата выбраться невредимой? А, невредимой не получилось уже — охнула от боли в плече.

— В Сибирь, — сказала, — я не поеду!

— Дык ты уже в Сибири. А на Камчатку? Так-то я в Дальней авиации, рванем?

Но «рванем» в ее голове вызвало совсем другую картину:

— Костя… А машина же — всё, да?

Вопрос был дурацкий по обстоятельствам, сама понимала, при условии того, что оба живые и целые почти, да и что там могло остаться после той аварии, но…

— Своевременно. А это тебя прям сейчас серьезно интересует?

— Честно? Моя ключица меня интересует больше. Но давай ты просто расскажешь мне, что было.

— Что было, что было… Занесло, хотя скорость всего семьдесят была. Вошли в ограждение, встали в свечку, потом сальто через крышу… Вот-вот, ты опять очень вовремя глаза закрыла, мне дальше рассказывать, нет? Потом проехались на крыше, докрутились и на колеса встали. Я только в фильмах американских такое видел, повторять не рискну. Хорошо, что вдвоем в машине, те, кто сзади, могли бы не выжить.

— Ой, маааать…

— Знаешь, что самое интересное… Стойки кузова погнуты, крышу помяло, продавило почти. Но она заводится и едет. Холодно, правда, без стекол-то. Но летом покатаемся. Кабриолет на миллион!

И, очень чутко, внимательно глядя, ловя каждое движение ее лица:

— Так что, останешься? Покататься? Это ведь предложение, от которого не отказываются?

— Костя, а, может, как-нибудь… так? Без свадьбы обойдемся?

— Так не получится. Я уже медсестрам сказал, что ты моя жена, иначе б не пустили в палату… Ты очень долго не хотела приходить в себя, Тань, ужасно страшно было.

Смотрела в лицо его, в излом брови, в глаза темные, цыганские, и не могла вместить — то есть, ему, боевому летчику-бомбардировщику было… страшно? За нее? За нее давно уже никто не боялся, наверное, как раз после смерти мамы.

— Страшно, что убил?

— И это тоже. Но больше страшно было — того, что сказать тебе не успел.

— Это же как звучать будет, — произнесла задумчиво, — Медоед-Акимова?

— Как-как, как в «Мире животных», — и легко продолжил голосом Николая Дроздова. — Медоед Акимова водится на бескрайних просторах Сибири, шерстка этого зверька рыжая, характер бесстрашный, временами агрессивный. Зимой он не линяет, сохраняя на протяжении года один и тот же яркий наряд… Медоед Акимова всеяден, но в условиях естественной среды обитания склонен к хищничеству.

Уткнулась лицом в подушку, подвыла

— Пе-ре-стань-не-мед-лен-но, мне же смеяться больно, ааааа…

Обнял очень аккуратно, стараясь в малом боли не причинить:

— Не бойся, — сказал, — если что, отпущу на волю… ты же в неволе не размножаешься. Киснешь ты в неволе, я понял уже.

Медоед-Акимовой хватило двух встреч с Акимовой-бывшей, чтобы та согласилась отпускать Ваньку на каникулы и выходные к отцу. Отчасти для Ваньки и завели они огромного лохматого пса породы кабыздох, взяв того из приюта. Но спать Татьяна все же предпочитала с мужем, когда выяснила, что верными бывают не только собаки.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге